Игорь Зарубин

Государственный обвинитель

Часть 1. Первое дело

К врачу

Ванечка схватился за живот и застонал.

За столом затихли, хотя только что хохотали до слез. Нет, Ванечка не дурил. У него действительно болел живот. Но все знали, что Юм терпеть не может, когда люди жалуются, что у них что-нибудь болит, и тем более, когда они стонут.

Ванечка, конечно, не виноват. Но разве Юму объяснишь… Поэтому Ванечка стонал и испуганно поглядывал на Юма.

Все пятеро — Грузин, Мент, Склифосовский, Ванечка и Целков — Юма уважали по жизни. Как он скажет, так и выйдет. Вот теперь смотрели на него испуганно и ждали, что он скажет.

Юм медленно дожевал кусок мяса, запил пивом, оскалился несколько раз, очищая зубы от остатков мяса, поцокал и сказал:

— К врачу надо, а, Ванечка?

И в ту же секунду все снова заржали.

Во-первых, потому, что Юм не рассердился, а во-вторых — все поняли сразу, о каком враче сказал Юм. О Венцеле.

Нет, в городке были еще врачи, но тех как-то не замечали, а если говорили «врач», чеховцы сразу понимали — Венцель.

— А, ништяк! — подмигивал бледному Ванечке Грузин. На самом деле он был никакой не грузин, а хохол. Почему его так прозвали — черт знает.

Целков задвигался. Он был непоседа — мелькал, как мультик. Вот он здесь, и раз — уже там. Юм однажды попробовал в шутку с Целковым подраться. И ничего не получилось, хотя Юм ведь был кандидат в мастера по карате. Целков мелькал-мелькал, не ухватишь. Ну, одно слово — Целка.

Склифосовский хихикал. У него и вправду была такая фамилия. И за это он своих родителей ненавидел. Удумали, придурки, в честь больницы фамилию взять! Из-за этой фамилии, может быть, вся жизнь Склифа наперекосяк пошла.

Мент засопел. Он был здесь самый старый. И действительно был милиционером когда-то. Даже в звании капитана. Потом надавал от души одному водиле, а тот оказался следователем Генпрокуратуры. Нет бы сразу сказал. Молчал, гад, только зубы выплевывал. Потом, сука, отомстил — турнули Мента из органов.

И вот теперь он засопел:

— Не, Юм, кончай, несолидно.

— Что, Ванечка, надо к врачу? — даже не повернулся к Менту Юм.

— Надо, — слабо улыбнулся Ванечка.

— Понял, Мент, к врачу. Или ты не хочешь помочь товарищу?

Мент всегда сопел, когда злился или был чем-то не доволен. Но все знали: как Юм скажет, так и будет, сопи там Мент или не сопи.

Так и сейчас. Мент сопел, а Юм хохмил на всю катушку. Даже Ванечка чуть порозовел, уже улыбался.

— Мы что, не в Советском Союзе живем? У нас медицина бесплатная, нет? Мы сейчас Ванечку к врачу заведем, пусть лечит нашего друга.

Ну покатывались все, животики надрывали.

— Юм, несолидно, — сопел Мент.

— Заткнись, Ментяра, — добродушно улыбнулся Юм. — Мы тебе кто — дети?

Мент махнул рукой. Он там, в своих органах, привык все по плану, по уму строить. А здесь веселые люди собрались. Разве можно веселиться по плану?

Официанты боялись подходить к этому веселому столу. Юм не любил, когда мешают отдыхать. Но расплачивался всегда сполна. Поэтому, как только он поднял палец, к столу бросился юркий паренек и, заранее виновато улыбаясь, положил на стол счет.

— Ну что, орел? — улыбнулся ему Юм. — Как думаешь, другана надо лечить?

Официант как-то неопределенно, но очень убедительно замотал головой — пойди пойми, надо или нет.

Ну, все просто покатились!..

Вольная

— Толмача! Толмача!!! — послышались несколько хриплых голосов.

Наташа выглянула из раскопа и увидела Андрея, который торжественно нес к палатке Графа мраморный список.

Наташа подпрыгнула от радости и тоже включилась в общий гам:

— Тол-ма-ча! Тол-ма-ча!

Толмачом, переводчиком с древнегреческого, здесь, на острове, мог быть каждый. Наташа тоже отлично знала язык. Да все знали по нескольку — древнегреческий, арамейский, латинский, не говоря уж о современных английском, немецком, итальянском, французском… Но каждый раз, когда в раскопах Ольвии находили хоть что-нибудь, на чем проглядывали буквы, все кричали дурными голосами: «Толмача!» — имея в виду Графа.

Потому что Граф не только знал языки, он мог с точностью в один-два десятка лет определить, в какой год до рождества Христова была сделана запись, в каком полисе, даже каким семейством или ведомством.

Но детский энтузиазм бородатых мужчин и одной красивой девушки имел еще одну немаловажную подоплеку. Дело в том, что Граф обычно спал до обеда.

Тому были веские причины. По вечерам, когда в раскопах уже нельзя было разглядеть собственную руку, все отправлялись в катакомбы, именуемые археологами «балбесниками». Собственно, название вполне определяло круг вечерней деятельности археологов. То есть они балбесничали. Костер можно было разводить только здесь, в подземелье. Остров находился в пограничной зоне — любой источник света расценивался бдительными стражами границы как попытка связаться с враждебной державой в шпионских или диверсионных целях.

Так вот, в «балбеснике» пили банальный портвешок, который, впрочем, здесь, на краю Ойкумены, чудесным образом превращался в благородное эллинское вино. Пели песни под гитару. Говорили о том о сем, спорили. Скажем, новомодная теория о хронологии исторических событий была здесь с некоторых пор настоящим камнем преткновения. Орали так, что, наверное, долетало до Турции. Потом решили наложить на тему мораторий. Граф, Наташа, Андрей, Федор Томов-Сигаев считали себя консерваторами и ни о какой передатировке слышать не хотели. У Графа как-то раз даже сердце прихватило.

Но, думается, причина была не только в научных спорах. Дело в том, что Граф — руководитель археологической экспедиции — это самое благородное эллинское вино уважал до крайности. Поутру все вставали свежими как огурчики, а Графа трогать было нельзя. Он становился зверем. Мог заставить передвигать землю от раскопов или склеивать битую керамику.

Но один повод, чтобы разбудить Графа, все же был: «Толмача!»

Процессия приблизилась к польской палатке Графа, размахивая руками и горланя во все горло.

Граф вылез на четвереньках. Сощурился от яркого солнца, покрутил головой, глянул на мраморную табличку и сказал:

— Вольная. Отпускается на волю раб Павсисий, прослуживший у гражданина Катия двадцать два года. Двести восьмидесятый год, Коринф, кажется.

Собравшиеся весело заулыбались. Приятно было находить такие таблицы. Приятно было сознавать, что тысячелетия назад какой-то человек обрел свободу.

— Здорово! — сказала Наташа.

И все закивали, дескать, да, действительно здорово.

— Бедный Павсисий, — не в тон общей благости сказал вдруг Виктор.

Вся толпа повернулась к нему. Смотрели на молодого, длинноволосого и язвительно улыбающегося юношу, словно он сейчас совершил величайшую бестактность.

— И почему же он бедный? — с юношеским задором принял вызов Граф. — Наверное, молодой человек начитался школьных учебников о рабстве и считает, что рабы жили ужасно. Он не знает, что рабы становились даже членами семей.

— Замечательно, — неестественно засмеялся Виктор. Какое великодушие! Хочу — приласкаю, хочу — убью.

— Между прочим, за убийство раба… — язвительно начал Граф.

— Наказывали штрафом! — перебил Виктор. — Как за убийство животного. Вот и все ваше великодушие! А Павсисий бедный потому, что за двадцать лет он рабство впитал в собственную кровь, наверняка он должен был уходить от жены и детей. В этой табличке что-то не сказано, что Павсисия отпускают со всей семьей. И куда же ему податься? Да он и останется у гражданина Катия. Будет побираться, а то и снова в рабство попросится.

Именно Виктор был инициатором всех споров по поводу передатировки исторических событий. Этот Нарушитель покоя не разделял искренних симпатий ольвийцев к древнегреческой истории. Наташа видела, что парня просто начинают ненавидеть. Хотя многое из того, что он торопился сказать, было истинной правдой. Но они, если честно, собирались сюда вовсе не за тем, чтобы открыть кусочки пусть и очень древней, но обычной жизни. Это был остров их души, это было убежище в суетном мире. Романтично, конечно, но кто сказал, что романтика — зло?

Граф надулся, тяжелым взглядом обвел собравшихся и произнес:

— Все. За работу. Двигаем землю от северного раскопа.

Ну скажите, можно после этого полюбить Виктора?..

Язва

Дом Венцеля был самым заметным в городке. И не потому, что самый большой, — у предгорисполкома куда больше. Дом Венцеля был самым ухоженным, а еще его отличало то, что чеховцы видели только в кино, — европейская аккуратность: подстриженные газоны, кусты роз, клумбы и невысокий белый заборчик.

Юм птицей перелетел через этот заборчик и открыл калитку изнутри.

— Заходим, заходим, — командовал он.

Ребята шумно и весело вкатились во двор, но тут как-то подрастерялись. Из дома доносилась музыка. Вернее, это была не совсем музыка. Кто-то неумело пытался играть гаммы. Окна светились розовым, двигались внутри смутные тени. Словом, ребята засмотрелись. Но Юм уже подошел к двери и стукнул кулаком.

— А ну, отвалите все пока, — приказал он. — Ванечка, иди сюда.

Ванечка все еще держался за живот, но пытался улыбаться.

Целков спрятался за колонной, Грузин просто прижался к стене, а Склиф попятился и упал на клумбу. Только Мент остался рядом с Юмом.

Дверь открыла сухая седая дама в мохеровой кофте. Улыбнулась и поздоровалась:

— Слушаю вас.

— Доктор дома? — выступил вперед Юм. — У моего друга живот болит.

Дама не открывала дверь. Она покачала головой;

— Мой муж гинеколог. Это немного другая область, — мягко улыбнулась она. — Извините. Вам бы в поликлинику…

— Ага, друг пусть помирает, — загрустил Юм.

И тут за спиной дамы показалась лысая голова Венцеля.

— Что там? В чем дело, товарищи?

Дама слегка отступила, и Мент тут же шагнул в дом.

— Друг у меня заболел, — сказал Юм, втаскивая в дом Ванечку.

— Но я же вам сказала… — развела руками дама.

— Подожди, Ниночка, сейчас разберемся, — заулыбался Венцель. — Ну-ка ведите молодого человека сюда. Вот, на диван прилягте. Вас как зовут?

— Ну, начинается! Анкету тебе составить? — сузил глаза Юм.

У него глаза и так были — корейские щелочки, но, когда он злился, они превращались в еле заметные черные черточки.

— Ничего-ничего! Простите. — Венцель помог уложить Ванечку на диван.

Мент закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Венцель попросил Ванечку поднять рубашку. Тот поднял, а там иконостас прямо: церкви, змеи, звезды, ножи и красотки.

Венцель все еще улыбался. Он стал теплыми, мягкими пальцами прощупывать Ванечкин живот.

Видно, Юму это уже надоело. Он сел за стол, потянулся за пепельницей — такая большая хрустальная пепельница, и как бы случайно смахнул се на пол. Пепельница не разбилась. Только громко брякнула. Музыка наверху смолкла.

— Ох, блин, — наклонился за пепельницей Юм. — Железная, что ли?

И он со всего размаху запустил пепельницу в дверь — Мент еле успел уклоняться. Отпрыгнул в сторону, осыпанный осколками.

— Нет, не железная, — сказал Юм. — Стеклянная.

Ванечка застонал. Видно, Венцель с перепугу слишком сильно надавил на живот.

— Не надо, пожалуйста, — попросил врач. — Дайте мне осмотреть вашего товарища.

Юм медленно повернул к нему голову. Глаз нет.

— Ты что мне сказал, жидяра? Я тебя что-то спрашивал?

— Нет, вы ничего не спрашивали.

— А что ты всю дорогу залупаешься? Ты че, самый главный?

Пока он выяснял отношения с Венцелем, жена врача тихонько придвинулась к двери.

Мент этого не заметил.

— Нет-нет, что вы, простите, если что не так, — улыбался Венцель.

— Не, ты понял? Он, сука, залупается! — к потолку обратился Юм. — Ты, жидяра, радоваться должен, что к тебе такие люди пришли. Что, я тебя обидел как-то? Я что, нахал какой? Что ты всю дорогу, понимаешь?!

Венцелю бы лучше молчать. Но он не мог молчать, он пытался успокоить Юма. Тот заводился на глазах.

— Нет-нет, все в порядке…

В этот момент жена врача наконец подобралась к двери и, распахнув ее, закричала:

— Помогите!!!

Грузин двинул ее ногой в живот, она влетела обратно в комнату. Теперь уже Целков и Грузин тоже вошли в дом.

Женщина попыталась встать. Мент воткнул ей в бедро нож. Она упала.

— Я вас прошу! — взмолился Венцель. — Не надо! Скажите, что вы хотите от нас?

— А ты, врач, лечи, лечи, — махнул на него рукой Юм.

— Я не могу лечить. Я могу только поставить диагноз, — дрожащими губами проговорил Венцель. — У вашего друга язва в очень тяжелой форме. Ему сейчас же надо в больницу. Может быть очень опасно… Ниночка, что ты?..

Венцель качнулся было к жене, но Юм вдруг совершил невероятный пируэт и в прыжке ударил врача ногой в грудь. Тот ударился спиной о стол и свалился к ногам Целкова.

Но Юм запрыгнул на него и ребром ладони стал бить по шее.

— Что, жидяра, нахапал народных денег? В жиру тут катаешься? А остальные подыхай?!

Врач только стонал, хотя улыбка, теперь уже неуместная, все еще бродила по лицу.

Целков замелькал по комнате, роняя вазы, статуэтки, книги…

— Музыку включи! — засопел Мент. — С улицы услышат…

— Вам нужны деньги? — хрипел Венцель. — Возьмите… Это все… У меня больше нет…

Он вытащил из кармана портмоне, но отдать Юму у него уже не было сил. Просто уронил на пол.

— Что-о-о?!! — заревел Юм. — Ты меня подкупить хочешь?!! Ты еще не понял, кто к тебе пришел, гад?!! Ты мне свои поганые бабки суешь? Я тебя, падла, с говном съем.

— Музыку включи! Радио! — сопел Мент.

Грузин подхватил портмоне и стал считать деньги.

Ванечка не стонал уже. Он приподнялся на локте, увидев на лестнице мальчика лет десяти, который с ужасом смотрел на своих окровавленных родителей. Рядом с ним стояла девушка и сжимала руками лицо. Видно, учительница музыки.

Женщина снова доползла до двери. Но на этот раз Мент не позволил ей позвать на помощь — воткнул ей нож в спину. Женщина захрипела.

Мальчик закричал. Учительница закрыла глаза ладонями.

— Я кому сказал — радио включи! — процедил Мент.

— Нет тут никакого радио! — мелькнул Целков. — Юм, тут полторы штуки, — наконец закончил счет Грузин. Он подошел к учительнице и стал поднимать ей юбку. Она не шевелилась.

Жена врача затихла. Судороги прекратились.

Юм склонился к Венцелю:

— Где бабки, козел?

Венцель помотал головой.

— Давай сюда пацана, — приказал Юм Целкову.

— Я вам клянусь, у меня больше нет денег! — завыл Венцель.

Юм придавил каблуком его руку к полу и ножом стал отрезать мизинец. Венцель потерял сознание.

Целков бросился к мальчику, который прятался теперь за учительницу.

Ванечку стошнило.

Юм плюнул в него.

— Дерьмо! Пошел отсюда! Принеси воды! Этот гад вырубился…

Третья реальность

Черный кружок в руках Наташи словно бы ожил от прикосновения. Отшелушилась вековая корочка, и появился профиль Артемиды. Наташа перевернула казавшийся поначалу никчемным осколок и увидела орла, схватившего когтями дельфина, а под рисунком подпись — Ольвия.

Это была монетка в один асе. Довольно ординарная находка. Таких здесь выкопали уже сотни. Но разве речь идет о приоритетах? Ты держишь в руках монету, которую когда-то носил в мешочке или за щекой древний грек. Это была мелкая монета, значит, она побывала в руках у многих. Эти руки отшлифовали ее, а вот даже зазубрина как раз на том месте, куда простерлось крыло орла. Наташа представила себе эту монетку в руках ремесленника или гетеры, а может быть, актера или архонта, странника или гражданина полиса. Как давно это было! Нет, она не верит, что вся древнегреческая история — миф и случилась в пятнадцатом веке нашей эры, как говорят новомодные историки, которых так любит цитировать Виктор. Он просто дилетант…

День уходил за море. Археологи, измученные дневной работой, а сегодня они, по милости того же Виктора, двигали землю от раскопов, потихоньку собирались у палаток, сдавали дневные находки, шли купаться на море, собирались на ночные посиделки.

У Наташи сегодня был банный день. Раз в две недели все мужчины отказывались от своей пресной воды, чтобы Наташа могла вымыть волосы. С водой, здесь было туго. Завозили ее на остров редко и помалу. Еле хватало на чай, на суп или макароны. Но Наташа была среди археологов единственной женщиной, поэтому джентльмены предпочитали поесть два раза в месяц из консервных банок, чтобы преподнести такой милый подарок своей богине.

Воды этой было всего полведра. По-настоящему волосы все равно не промывались, но Наташа не могла не проникнуться благодарностью к мужчинам острова, грела воду и мыла свои пшеничные непослушные волосы, экономя каждую каплю.

Мукой потом было их причесать. Они ложились каждый раз иначе, непредсказуемо и дерзко. Правда, ничуть не умаляя при этом красоты своей обладательницы.

Пока Наташа шла от палатки к «балбеснику», ветер несколько раз изменил ее прическу.

— А! Ждем-ждем! — почти стройным хором закричали джентльмены, завидев стройную Наташину фигуру.

Костер уже горел ровным пламенем, не столько грея холодные казематы, сколько окрашивая стены в уютный розовый свет.

— И что мы сегодня пьем? — весело спросила Наташа.

— Портвейн «777», — неловко брякнул землекоп Веня. Он единственный из всех не имел не то что научного звания, кажется, он даже среднюю школу и ту не закончил. Впрочем, копал отлично, за что и нанимался на раскопки регулярно.

— Веня, вы ошибаетесь, — сказал Граф. — Это благородный напиток, почти амброзия. Ну-ка подайте чашу моей даме.

Граф усадил Натащу рядом и даже приобнял ее за плечи.

Наташе дали алюминиевую кружку, Граф плеснул в нее вина, и Наташа спросила:

— За что пьем?

— Пьем за мою любимую! — сказал Федор.

— За Франческу? — уточнила на всякий случай Наташа, потому что любимые у Федора менялись ежегодно, если не ежемесячно.

— Да! За Франческу!

Портвейн выпили. Граф осоловело поглядел вокруг и сказал:

— Мы скоро найдем театр.

Это была вечная тема. Театр искали уже давно. Наташа приезжала сюда с двенадцати лет, с тех пор искать театр не переставали, впрочем, безуспешно. Каждый год Граф твердил, что теперь-то уж он точно знает, где искать, но каждый год оказывалось, что место выбрано неправильно.

— А я вовсе и не уверен, что здесь был театр.

Это, конечно, ляпнул Виктор.

Да, возможно, никакого театра на Ольвии не было, хотя каждый, даже самый маленький, полис в Греции имел театр, но дело не в этом. Виктор опять посягал на что-то куда более существенное, чем историческая правда.

— И из чего же вы это заключили, молодой человек? — снова вступил в бой Граф.

— Очень просто! — небрежно ответил Виктор, упрямо мотнув головой. — Это был пограничный городок. Какие уж тут театры!

— А я, знаете, по темноте своей об этом как-то не подумал, — язвительно улыбнулся Граф. — Мало того, я даже уверен, что театр здесь должен быть, как в любом полисе. И я даже знаю, что театр этот украшала скульптура Праксителя.

Последнее сообщение было новостью для всех собравшихся.

— Граф, откуда дровишки? — спросила Наташа.

— Да так, есть кое-какие косвенные свидетельства, — скромно потупился Граф.

Что тут началось!

— Ах ты, чертяка, — налетел на Графа Федор, — что ж ты молчал, конспиратор хренов!

Он начал в шутку мутузить Графовы бока, а ему помогала Наташа. Остальные тоже устроили Графу кучу малу. Граф хоть и был руководителем экспедиции, но права скрывать от своих друзей столь важное открытие не имел. За это и получал сейчас довольно увесистые тумаки.

— Пустите, уроды! Не троньте меня! — ныл Граф.

— Нет, вы поняли? — возмущался Андрей. — Он тут, понимаешь, в высшую мудрость играет, а мы у него пешки!

— Ну-ка, выкладывай, откуда сведения?

— Не скажу! — верещал Граф из-под кучи тел.

— Ну вот, — хохотал вместе со всеми Виктор, — явное влияние античности. Он рабовладелец, а мы тупые исполнители!

Эта шутка почему-то сразу всем не понравилась.

Кучу малу тут же прекратили и угрюмо расселись по местам.

— Ну, Граф, колись! — попыталась спасти положение Наташа.

Граф набычился, молчал. А Виктор словно и не заметил собственной бестактности.

— Да ничего он не знает. Просто так трепанулся.

Это было уже верхом бестактности. Граф неприязненно сверкнул глазами в сторону Виктора:

— Простите, молодой человек, а вы, собственно, кто такой?

— Вас интересует профессия? Я художник. Если имя — Виктор Клюев.

— Художники… Вторая реальность, мир грез, фантазии, — съязвил Граф. — Правда, что-то ваше имя не звучало для меня в этом контексте.

— Ваше имя, честно сказать, тоже было для меня новостью.

Наташа отметила, что оба спорщика были предельно бестактны. Но Виктор вынужден был защищаться.

— Эдуард Владимирович, — тем не менее вступилась за Графа Наташа, — член Академии наук, у него сотни исторических открытий…

— В области третьей реальности, — тут же подхватил Виктор, — которая в простонародье называется — вранье.

— Ты что, парень? — надвинулся на Виктора могучий Федор Томов-Сигаев.

— А что? Вы тут боретесь исключительно за правду? — Виктор ничуть не испугался. — Вся ваша выдуманная античность — это истина в последней инстанции? Да вы же сами не замечаете, как подменяете реальность собственными фантазиями — «золотой век», «детство человечества», благородство эллинизма… Мрак, дикость, рабство, войны, антисанитария… Да, я создаю вторую реальность, но при этом, заметьте, я ни от кого не скрываю, что это мои фантазии. А вы свои выдаете за первую.

Наташа заметила, что Виктору, в общем, глубоко наплевать, как к нему относятся окружающие: он сейчас враждовал со всеми. И никак не могла понять, зачем он это делает.

— Я не собираюсь спорить с человеком, который к истории имеет, мягко говоря, косвенное отношение, — презрительно фыркнул Граф.

— А проще говоря, крыть нечем, — уставился на Графа Виктор.

— Друзья, у нас как портвешок называется? А ля гер ком а ля гер? Или все же миру мир? — улыбнулась Наташа.

— Ин вина веритас! — тут же ответил Виктор. — Мы выясняем истину.

Граф вскочил:

— Все, всем спать. Завтра двигаем землю от крийского раскопа.

И тяжело зашагал к выходу.

За ним стали медленно подниматься остальные. Наташа бросилась догонять Графа, потому что только она могла хоть как-то смягчить его гнев.

— Кто это такой? — бурчал Граф. — Кто его сюда привел?

— Веня, — ответил Федор.

— Чтоб завтра же его ноги тут не было!

— Граф, ты не прав, — мягко сказала Наташа.

— А тебя никто не спрашивал! — по-бабьи взвизгнул Граф.

Наташа остановилась как вкопанная. Что-то страшное и неотвратимое вдруг нависло над многолетней дружбой этих замечательных людей…

Когда она уже забралась в спальный мешок, чтобы попытаться уснуть, когда уже мысли стали путаться в голове, Наташа вдруг услышала какие-то сдавленные крики и топот ног.

Из палатки она выскочила вовремя.

Мужики дрались. Граф и Виктор сцепились и пыхтели, пытаясь свалить друг друга на землю. Правда, кулаки в ход не пускали. Все-таки интеллигентные люди.

— Прекратите сейчас же! — закричала Наташа. — Вы что, с ума посходили?! Граф! Но ты-то?!

— Это все он! Это он все! — тут же оставил борьбу Граф. — Чтоб завтра твоей ноги здесь не было! Понял, псевдохудожник?!

— И не подумаю, псевдоисторик! — с тем же запалом выкрикнул Виктор.

— Я не допускаю тебя к раскопкам!

— Я плевать хотел на твои раскопки!

— И что же тебе тогда от нас нужно?! — почти взмолился Граф.

— От вас — ничего!

— Так и убирайся!

— Ни за что!

— Да, что ж это за наказание! — чуть не завыл Граф.

— Тебе что здесь надо, милок? — пробасил Федор.

— Что? А вот ее! — И Виктор повернулся вдруг к Наташе: — Вот ее мне надо! А на вас наплевать! Ясно?

Граф, открывший было рот, не произнес ни слова. Но и рот закрыть он забыл…

Музыка

Юм отрезал Венцелю четыре пальца. Только после этого врач умер. Грузин разрезал на учительнице платье, и оно теперь болталось на одних плечах. Та не шевелилась, только сжимала руками бледное лицо.

Самое противное, что мальчика так и не удавалось поймать. Он знал дом, он знал здесь каждый закуток. И кроме того, он боролся за свою жизнь. Целков уже несколько раз почти хватал его за одежду, но мальчик вырывался.

— Хорош, Юм, — сопел Мент, — нечего здесь ловить.

Он перерыл весь дом — никаких тайников, сейфов и кубышек не было. На сберкнижке было всего двести рублей.

— Молчи, Мент, пацана поймайте! — устало отмахнулся Юм. — Пацан знает.

Ванечка спрятался в туалете. Только дикие стоны доносились оттуда.

— Радио включи! — уже в который раз крикнул Мент.

Юм опустил со всего размаха на мертвую голову Венцеля ножку стула. Брызнули мозги. И в тот же миг Юму показалось, что Венцель закричал. Дико и страшно.

Но это кричал Грузин.

Он сидел на полу, держась руками за пах, шипел:

— Сука, по яйцам, сука, умираю…

Учительницы не было.

Мальчик перепрыгнул через корчившегося Грузина и взлетел по лестнице наверх.

— Уйдут!!! — заорал Юм. — Лови их!

Все бросились на лестницу, и в этот момент громкая бравурная музыка взорвала дом. Играли на пианино.

Когда Юм вбежал, он увидел учительницу. Она играла одной рукой. Просто колотила по клавишам, выбивая дикие звуки.

Другой рукой она держала за шиворот мальчика. И улыбалась…

Юм осторожно подошел к ней, забрал мальчика из ее рук. Спросил:

— Ты кто?

— Я — Женя, Евгения, учительница музыки, — прохрипела в ответ девушка.

— Ты что? — склонился к ней Юм.

— Я — с вами, — не отшатнулась Женя.

Юм одним движением свернул мальчику шею и бросил тело на пол.

Женя перестала колотить по клавишам. Но улыбаться не перестала.

С этого дня она жила с Юмом.

Все считали их мужем и женой…

Дурак

— Может, останешься? — спросил Граф, засовывая голову в палатку.

— Нет. Я поеду.

Наташа укладывала в рюкзак вещи.

— Почему? Ты на меня в обиде? Прости старого дурака…

— Прощаю. Но все равно уеду. Сезон докопаете без меня.

Граф почесал затылок.

— Наверное, ты права.

— Да. Я не хочу, чтобы все тут развалилось.

— А на будущий год?

— Ask! И на будущий, и на послебудущий…

— Наташка, я тебя уважаю! — заулыбался Граф.

— А как я сама себя уважаю! — рассмеялась Наташа.

Граф пришел последним. Все археологи по очереди приходили к ней с одними словами — останься. Но все понимали, что лучше ей сейчас уехать. Нарушитель спокойствия Виктор Клюев согласился убраться при одном условии — вместе с Наташей.

— А может, ты его довезешь до Одессы, а там скроешься в толпе? — предлагал Федор.

— И ты думаешь, он не вернется?

— Да-а…

Виктор оказался настырным. Всю вчерашнюю ночь они выясняли отношения, несколько раз чуть снова не доходило до драки.

— Не-а, без нее не поеду! — стоял на своем художник.

И Наташа решила — так тому и быть.

Дел у нее в Москве особых не было. Стажировка закончилась. Работа начнется в конце сентября. А сегодня только двадцать восьмое августа. Но оставаться на острове в такой сумасшедшей обстановке не было никаких сил.

«Ну погоди, — думала она, — останемся мы наедине, я тебе покажу! Ты у меня узнаешь, кто тебе нужен! Абрек чертов! Завоевывать он меня приехал!»

До прибытия катера оставалось полчаса, и Наташа решила не сидеть в палатке, а спуститься на берег.

Там уже сидел, нахохлившись, Виктор со своим нехитрым скарбом. Только сейчас Наташа увидела, что рюкзак у Виктора тощенький и старенький.

— Я передумал, — сказал он, когда Наташа подошла. — Ты можешь оставаться. Я уеду один.

Как же Наташе хотелось сейчас запустить в художника каким-нибудь тяжелым предметом! Отхлестать его розгой, отлупить палкой. Но тяжелыми предметами на острове были только огромные камни, а растительности и вовсе никакой.

— Ты дурак, — сказала она.

— Конечно дурак, — быстро согласился Виктор. — Я и не знал…

— Что? Что ты не знал?! — взбеленилась Наташа.

— Не знал, что когда влюбляешься, таким дураком становишься.

Наташа хотела что-то сказать, но почему-то забыла, что именно.

— А ты влюбился? — как-то на выдохе спросила она.

— Да. В тебя. — Виктор опустил голову. — Прости.

— Действительно, дурак, — сказала Наташа, с трудом сдерживая растягивающую губы улыбку. — Господи, какой же ты дурак!

Через две недели Наташа и Виктор поженились…

Гетера

— О Амфитея, рожденная в Лесбосе, острове славном,

Лучшая ты средь волчиц златокудрых ольвийских.

Даришь любовь свою всем за вина только чашу.

Слаще вина твои ласки, что ты расточаешь.

Если бы семя собрать, что в тебя извергали из чресел

Скифские странники дикие, с ними фракийцы и греки,

Славные полчища воинов храбрых и силой прекрасных

Свет бы увидел, когда б проросло это семя.

Нет, лучше не так. — Тифон вздохнул и покачал головой, перепрыгнув через коровью лепешку. — Трудно сочинять стихи. Интересно, а что делал Гомер для того, чтобы муза никогда не покидала его светлую голову? Может, он уподоблялся скифам и пил вино неразбавленным? Интересно, как будет звучать лучше, «средь волчиц» или «средь гетер»? И может, Лесбос назвать не славным, а пышным? Нет, жаль, что я не поэт, а всего лишь актер.

Так, рассуждая вслух, Тифон медленно брел по дороге, ведущей в город. В животе у него урчало от голода, но в мошне звенело несколько ассов. Значит, можно будет что-нибудь перекусить перед репетицией.

Хоть Тифон был мужчиной уже немолодым, тридцать два года как-никак, и попутешествовать ему пришлось довольно много, но на острове он был впервые. Редкая труппа захочет давать представления в таких отдаленных местах Эллады, как эти колонии. Лучше, конечно, выступать где-нибудь в Микенах или во Флиде, не говоря уже об Афинах. Там и платят больше, и лучше кормят. Но в тех краях много гораздо более искусных трупп, чем труппа, в которой был Тифон. Поэтому и приходится странствовать по отдаленным местам.

И здесь, на этом маленьком острове, Тифон вдруг встретил ее. Даже не думал, даже представить себе не мог, что до такой степени можно влюбиться в обыкновенную жрицу любви, которую можно купить всего за буханку хлеба.

Нет, он не был похож на юнца, готового жертвовать жизнью ради первой женщины, одарившей его своими ласками. А уж к женщинам, зарабатывающим на жизнь собственным телом, он вообще относился как к вещам. Не будешь же ты воспевать в стихах кусок бараньей ноги только за то, что он утолил твой голод.

Но Амфитея… Если бы сам Парис увидел ее в свое время, то она бы затмила все прелести Елены Прекрасной, которую он похитил у Менелая, царя Спарты. Елена бы преспокойно сидела в своем Аргосе, Троя осталась бы целой, а слепому Гомеру просто-напросто не о чем было бы сочинять свою знаменитую поэму. Но Зевс распорядился по-другому, и теперь прекрасноланитая Амфитея продает свою любовь скифским торговцам всего за четверть асса, а он, Тифон, вынужден лишь довольствоваться тем же, что и все остальные.

— О Амфитея, рожденная в Лесбосе, острове… пышном,

Славишься ты средь… гетер златокудрых ольвийских.

Даришь любовь свою всем за вина только чашу.

Слаще вина твои ласки, что ты расточаешь.

Если бы семя собрать, что в тебя извергали из чресел

Скифские странники дикие, с ними фракийцы и греки,

Славные полчища воинов храбрых и силой прекрасных

Свет бы увидел, когда бы плоды принесло это семя.

Да, так, пожалуй, лучше. Нужно будет записать на чем-нибудь, пока не забыл. — Тифон рассмеялся и ускорил шаг.

Что ни говори, а голодный желудок заставляет тебя двигаться намного лучше, чем самый жестокий сборщик податей, и поэтому совсем скоро Тифон был уже в городе. Город пробудился ото сна, на всех улочках, возле каждого дома уже кипела жизнь. Торговцы выставляли свои товары перед приезжими купцами с диких скифских земель, искусные ремесленники уже вовсю занимались работой, туда-сюда сновали проворные рабы, спеша исполнить поручения своих господ.

Тифон зашел в первую попавшуюся харчевню и там долго не мог решить, на чем ему остановить свой выбор — на бараньей ноге или на боке кабана. Наконец купил кабаний бок, амфору вина и два ржаных хлеба. Половину съел прямо там, а вторую сложил в торбу и быстрым шагом направился в театр. Нельзя было, конечно, есть до репетиции, потому что сытый актер гораздо хуже играет, чем голодный, но когда от голода трясутся руки и все мысли только о еде, из этого тоже ничего хорошего не получится. И потом, голодный мужчина только время потеряет, если вздумает вкушать ласки женщины.

Размышляя таким образом, Тифон вальяжной походкой двигался к центру города, когда его вдруг окликнули.

— Эй, Тифон! Куда это ты направляешься в такой ранний час? Неужели опять к своей возлюбленной?

Тифон остановился и посмотрел на окликнувшего его человека. Им оказался Намис, торговец фруктами. Два дня назад Тифон выиграл у него спор, кто дальше швырнет яблоко, и теперь мог каждый день брать одно яблоко бесплатно.

— Как твой сын? — Тифон приветливо улыбнулся. — Все еще мечтает стать актером или ты уже выбил из его непокорной головы эти глупые мысли?

— Ох… — Намис вздохнул и махнул рукой. — Поговорил бы ты с ним, а то у меня уже нет слов, чтоб его переубедить. Если у тебя получится, то каждый день будешь брать не одно яблоко, а ровно столько, сколько сможешь съесть.

— Тогда ты станешь нищим. — Тифон рассмеялся. — И тебе придется самому наниматься в актеры, чтобы не умереть с голоду. Ну хорошо, я поговорю с ним.

— Правда? Ну тогда не уходи, постой минуту. — Намис убежал в лавку.

Через минуту он вернулся с сыном, высоким стройным юношей семнадцати лет.

— Вот. — Намис поставил ему на плечи корзину с виноградом: — Отнесешь это в театр. Тифон тебя проводит. И сразу домой. Ты все понял, Гелен?

— Да, понял, — вздохнул юноша. — А разреши мне…

— Нет, не разрешаю! — сразу отрезал Намис, не дав сыну даже договорить. — Иди.

Юноша вздохнул и двинулся вперед.

Тифон шел немного позади и любовался красотой этого молодого парня. У него было стройное тело, бронзовая кожа и одновременно мягкие, как у девушки, черты лица. Наверно, если бы Тифон любил не женщин, а мальчиков, он бы вожделел Гелена.

— Скажи, Тифон, — обратился вдруг к нему юноша. — А как давно ты стал бродячим актером?

— Очень давно. — Тифон вздохнул и улыбнулся: — Мне тогда было меньше лет, чем тебе сейчас.

— Здорово! — мечтательно воскликнул юноша. — И все это время ты путешествуешь по разным городам?

— Приходится. — Тифон пожал плечами, щурясь от солнца.

— Как это — приходится? — удивился Гелен. — Разве не об этом ты мечтал, когда встал на этот путь?

— Да, именно об этом. По глупости. — Тифон ускорил шаг и поравнялся с юношей. — А теперь сам жалею, но уже поздно.

— Но почему? Ты же столько видел, столько знаешь!

— Видишь ли, Гелен, — тяжело вздохнул Тифон, — это кажется, что все города — разные. Только первых три города отличаются друг от друга. А потом они все становятся одинаковыми. Где-то платят больше, где-то меньше — вот и вся разница между ними. И ни в одном у тебя нет постоянного крова, каждый готов дать тебе ночлег только на время сессии. Что же в этом хорошего? Разве ты не знаешь закона? Актер не должен иметь никакого имуществу, не должен иметь семьи — ничего. Их даже хоронят отдельно ото всех остальных. Путешествовать хорошо, когда тебе есть куда вернуться, а так это не путешествия, а скитания. Даже у птицы есть свое гнездо, даже лесной зверь может спрятаться в нору во время грозы. Только бездомные собаки рыщут по улицам в поисках места, откуда их не погонят палкой.

— Но разве это так важно? — задумался Гелен. — Разве такое уж большое счастье — повесить себе на ноги оковы семьи, дома, имущества? Не лучше ли быть свободным? Если у тебя ничего нет, у тебя нельзя ничего отнять, кроме жизни.

— Именно так я и думал, — усмехнулся Тифон. — Именно так и должен жить актер. Тогда его нельзя будет заставить говорить людям неправду о том, что творится на земле. Но к старости начинаешь понимать, что жизнь твоя прошла даром, что ты ничего не оставил после себя, что никто не придет к тебе на могилу принести жертву богам. Если и есть у меня дети, то я об этом никогда не узнаю, а они вырастут на ступенях храма любви, где я предавался плотским утехам о гетерами. А правда? Она никому не нужна. Что же в этом хорошего, скажи на милость.

Гелен не ответил.

— А ты кем хочешь быть? — спросил Тифон после короткого молчания.

— Не знаю. — Юноша вздохнул и пожал плечами: — Теперь не знаю. Может быть, попробую стать мореходом, как Одиссей. Но для этого…

— Для этого тебе надо было родиться Одиссеем! — засмеялся Тифон. — И не забивай себе голову глупыми мыслями. Что начертано тебе великой мойрой Антропос, тому и быть.

— Да, наверно, — согласился юноша. — Вот только знать бы, что ею начертано…

Когда Гелен оставил корзину и грустно поплелся обратно, к лавке своего отца, к Тифону тихонько подошел бородатый человек. Остановился и вместе с ним долго наблюдал за удаляющимся юношей, пока тот не скрылся за поворотом.

— Кто он? — спросил бородач, взяв из корзины гроздь винограда. — Почему я раньше его не видел?

— Это Гелен. — Тифон пожал плечами. — Сын Намиса, торговца фруктами. А почему ты спрашиваешь? Ты что, интересуешься мальчиками?

— Я скульптор, — тихо ответил бородач, — и интересуюсь всем прекрасным, в отличие от тебя, старого развратника, которого интересует только собственный живот и собственный фаллос. Познакомь меня с ним.

— С фаллосом? — Тифон рассмеялся.

— С Геленом, дурак. — Скульптор бросил виноградную кисть на землю и вытер руки о фартук. — Я буду делать с него статую Аполлона. Скажи ему, что меня зовут Пракситель.

— Нет, не познакомлю, — хитро улыбнулся Тифон.

— Я тебе заплачу.

— Сколько? — насторожился актер.

— Две драхмы.

— Согласен, за такие деньги я познакомлю тебя с ним целых три раза.

— Мне хватит и одного, — ответил Пракситель без тени улыбки и пошел прочь.

На репетиции Тифон никак не мог попасть в такт хору. Все время вступал то раньше, то позже, чем нужно. Все время думают о куске кабана, лежащем в торбе, и о двух драхмах, которые заработает с такой легкостью.

Потом он долго бродил по саду, смакуя виноград, пока не решился наконец идти к своей возлюбленной Амфитее.

Она только что вернулась с купания. Сидела в своей комнате и втирала в кожу недорогие благовония.

— Я пришел к тебе, милая, — сказал он тихо, остановившись у двери. — Ты впустишь меня сейчас?

— Конечно, входи! — засмеялась женщина. — Дом мой для всех открыт, ты же знаешь.

— Да, знаю… — Тифон вздохнул. — И это ранит мне сердце.

— Как красиво ты говоришь! — весело засмеялась она. — Ты говоришь это всем волчицам или только я удостоилась такой чести?

— Только ты. — Тифон откашлялся и принял позу чтеца.

— О Амфитея, рожденная в Лесбосе, острове пышном,

Славишься ты средь гетер златокудрых ольвийских.

Даришь любовь свою всем за вина только чашу.

Слаще вина твои ласки, что ты расточаешь.

Если бы семя собрать, что в тебя извергали из чресел

Скифские странники дикие, с ними фракийцы и греки,

Славные полчища воинов храбрых и силой прекрасных

Свет бы увидел, когда бы…

— Хватит, довольно! — Она не могла удержаться от смеха. — Лучше не сочиняй больше стихов, а то я буду брать с тебя большую плату, чем с остальных.

— Хорошо, не буду. — Актер покраснел. — Скажи, а ты подумала над тем, что я тебе сказал в прошлый раз?

— Над твоим предложением бросить ремесло и стать твоей женой? — Лицо женщины стало серьезным. — Подумала.

— И что ты скажешь в ответ? — Тифон опустил голову.

— Ничего. — Она пожала плечами. — Ты же сам прекрасно понимаешь, что не можешь этого сделать. Тебе нельзя иметь ни жены, ни детей, ни…

— Но я готов бросить актерство! — перебил ее Тифон. — Я накоплю денег и увезу тебя туда, где нас никто не знает. Мы купим землю, построим дом и…

— Ты уже накопил эти деньги? — тихо спросила она.

— Нет, но…

— Приходи ко мне, когда накопишь. — Она поднялась с подушек, подошла к нему и нежно поцеловала. — И я с радостью стану твоей женой. А пока… Что ты хочешь, чтобы я сделала сегодня?

Тифон достал из мошны монетку, положил в протянутую ладонь и сказал, улыбнувшись:

— Я хочу, чтобы ты выпила мое семя.

— Но тогда из него не выйдет войска, которое будет меня защищать! — засмеялась женщина и подняла его хитон…

Первое дело

— Нет, ну ты же сам понимаешь, — бросил бычок на пол Самойлов и раздавил его ногой, — не в жилу мне сейчас это дело.

— А кому в жилу? — Дробышев засмеялся. — Издержки профессии! Но надо же кому-нибудь и этим заниматься, не все же в белом фраке…

— Может, Чижу отфутболишь? Он все подряд берет… — Они вышли из курилки и зашагали по длинному коридору районной прокуратуры, изредка натыкаясь на подавленных посетителей и будто не замечая их.

— Берет-то он все, но только запорет, потом отдувайся перед конторой. Он же алкаш… Такое сляпает, что никакой суд не проглотит.

— Наш суд — самый всеядный суд в мире. Все проглотит.

Мужчины переглянулись и вдруг так расхохотались, что в коридоре наступила тишина. Дробышев вытер веселую слезинку, помотал головой и вздохнул:

— Но ему все равно нельзя. На тебя была последняя надежда.

— Не, Дим, даже не проси.

Дробышев взялся за ручку двери с самой важной по рангу табличкой, посмотрел на Самойлова задумчиво и спросил, скорее себя, чем его:

— Если не ты, то кто?..

Наташа почему-то испугалась. Нет, даже не испугалась, а просто мурашки забегали по спине, когда она шагнула на первую ступеньку маленького крыльца небольшого грязно-желтого здания. Здания, в котором ей придется проводить восемь часов в день, пять дней в неделю, одиннадцать месяцев в году, ну и плюс сверхурочные. Районная прокуратура Москвы. Даже старомодная массивная дверь не сразу захотела открыться и впустить ее внутрь, только с третьей попытки поддалась.

— Простите, пожалуйста, а где я могу найти?.. Извините, а вы не подскажете, как мне?.. Скажите, вы не знаете, где находится кабинет?..

Она шла по коридору и пыталась хоть у кого-то узнать, где ей найти главного. Но на нее никто не обращал внимания. Какая-то бабка дико покосилась, старик вообще не поднял глаз, когда она тронула его за локоть, двое мужчин прошли мимо, чуть не сбив ее с ног, и разразились смехом, после которого в коридоре наступила минутная тишина.

Наконец эти двое остановились у одного из кабинетов, продолжая болтать. Значит, тут работают, значит, нужно спросить у них. Наташа набрала побольше воздуху, одернула юбочку и решительно двинулась вперед.

— Если не ты, то кто? — спросил тот, что поменьше, открывая дверь.

— Здравствуйте! — Она сказала это как можно громче и уверенней, чтобы на нее обратили внимание. Но мужчина, похоже, даже не сразу ее заметил. Долго смотрел удивленно на ее косички и только потом ответил:

— Ну здравствуй… те.

— Простите, вы не подскажете, где мне найти товарища Дробищева? Он тут самый главный.

— Да, самый главный. — Уголки губ у мужчины дрогнули. — Только он Дробышев, а не Дробищев. А зачем он вам нужен?

— Нужен. Я к нему по делу.

Второй мужчина не уходил, с интересом рассматривая Наташу, как будто она какое-то диковинное животное.

— Ну тогда проходи, если по делу. Дробышев — это я. А ты кто?

— Ладно, Дим, я ухожу. — Второй отвернулся и зашагал по коридору, сдерживая улыбку.

— Ну так что у тебя за дело? — спросил Дробышев, когда Наташа вошла в кабинет и тихонько притворила за собой дверь.

— Я… Вы… Я к вам по направлению. Вот. — Наташа полезла в «дипломат», долго рылась там и наконец протянула бумажку.

— Что, опять стажерка?! — взорвался вдруг начальник. — Ну я этой Жданкиной покажу! Сколько раз, твою матрешку, просил не присылать никого, а она опять…

— Я не на стажировку. — Наташа покраснела. — Я на работу.

— Ты? На работу? — Он смерил ее взглядом с ног до головы. — Так ты не студентка?

— Нет. — Наташа обиделась. — Я уже закончила.

Дробышев взял бумажку, пробежал глазами и бросил на стол.

— Угу, значит, прокурор. Ты смотри. Ну и как тебя зовут, прокурор?

— Наташа. Девушка улыбнулась. — Клюева.

— А по батюшке? — Дробышев прищурился, как будто разговаривал с пятилетним ребенком: — Как нашего папку зовут, Наташенька?

— Миша.

— Ми-иша. Как интересно. — Дробышев вдруг перестал улыбаться и покачал головой. — Значит, так, Наташа Клюева, на первый раз прощается, второй раз запрещается. С завтрашнего дня ты у нас не Наташа, а Наталья Михайловна, и на голове у тебя не хвостики и косички, а нормальная прическа, и юбка у нас ниже колен. Ну и, конечно, ты у нас не «ты», а «вы». Все понятно?

— Понятно. — Наташа покраснела. Весь вчерашний вечер и все сегодняшнее утро Наташа с Виктором пытались придумать, что надеть, как причесаться. Волосы были самой большой проблемой. Выбрали вариант, естественно, консервативный. А про прическу Виктор вообще пропел:

— Ну, старуха!

Оказалось, вот такой пассаж.

— Понятно, — повторила Наташа, опуская глаза.

— Вот и хорошо. Пока можешь походить тут, посмотреть, в кабинет свой зайди, я тебя в седьмой, с Гуляевой посажу. Только не говори никому, что ты прокурор, а то меня на смех поднимут, любой воришка бояться перестанет. Все поняла?

— Да, простите.

— Ну и дуй. Меня Дмитрием Семеновичем зовут.

Наташа уже открыла дверь, буркнув что-то неопределенное, не то «очень приятно», не то «большое спасибо», но Дробышев вдруг сказал:

— Да, вот тебе и дело, чтобы без толку не болталась. Покажешь, какой ты на самом деле прокурор…

Она сначала вымыла руки, зачем-то привела в порядок прическу, потом тщательно протерла стол и только затем аккуратно, как будто это какой-то ужасно дорогостоящий фолиант, положила на стол обшарпанную картонную папку, на которой небрежным почерком было выведено: «Дело № 2847. По обвинению Дрыгова В. С.».

Положила и просидела над ним минут десять, не решаясь потянуть за тесемочку, чтобы открыть.

Кто такой этот Дрыгов? Виктор Степанович? Или Владислав Сергеевич? Фамилия знакомая. Наверно, какой-нибудь опасный преступник. Может, аферист, может, вор или, хуже того, убийца. И вот тут, перед ней, на нескольких десятках машинописных и рукописных страниц лежала вся его душа. Вся его страшная, черная душа, которую Наташа, нет, пардон, Наталья Михайловна Клюева, должна будет вытащить на свет Божий, разложить по полочкам и решить, сколько эта душа стоит.

Наконец она аккуратно развязала тесемочку и раскрыла папку.

Но тут зазвонил телефон…

… — …Покажешь, какой ты на самом деле прокурор, — сказал он и протянул ей картонную папку с делом Дрыгова. — И смотри мне, не облажайся, а то до самой пенсии бланки заполнять будешь.

Девчонка покраснела, потом побледнела и взяла папку в руки.

— Это мне? — спросила неуверенно.

— Нет, папе Мише отнесешь. — Дробышев улыбнулся. — А что ты думала? Тут времени на раскачку не дают. Ну давай шагай, а то у меня у самого дел по самый кадык.

Как только эта новенькая выскользнула из кабинета, он плюхнулся в кресло и облегченно вздохнул. И когда зазвонил телефон, трубку взял уже безо всякой опаски:

— Алло, районная живодерня, Дробышев слушает.

— Все шутишь? — спросил холодный мужской голос. — Раз шутишь, значит, сплавил наконец. Ну давай рассказывай, либерал хренов. Чижову отдал?

— Нет, Клюевой. — Дробышев дотянулся до пачки сигарет, достал одну и принялся разминать, посыпая табаком документы. Никак не получалось отделаться от этой идиотской привычки, хотя уже мог себе позволить перейти с «Явы» на «Монте-Карло».

— А кто это — Клюева?

— Новенькая одна. Только сегодня притопала по распределению.

— Новенькая? — Голос проявил какие-то человеческие интонации. — А ты хорошо подумал?

От сигареты осталась ровно половина, и Дмитрий Семенович швырнул ее в корзину.

— Нормально. Не бога горшки обжигают.

— Она ведь зеленая, а там обвинение, сам знаешь, на сопле висит. Подумай хорошенько, — увещевательным тоном произнесла трубка.

— В том-то и дело. Раз новенькая, значит, наизнанку вывернется, чтобы начальству угодить. И вообще, я тебя хоть раз подставил?

Некоторое время трубка молчала, а потом спросила:

— Как, ты говоришь, ее зовут?

— Клюева Наталья Михайловна. Адреса пока не знаю, еще в кадрах.

— Обижаешь. — Трубка захихикала. — Я тебе сам адрес могу сказать. Значит, так, Клюева… Клюева Наталья Михайловна…

— …Клюева Наталья Михайловна, правильно?

— Да, правильно, — удивленно ответила Наташа.

— Ну тогда здравствуйте. Это вас, так сказать, из смежного ведомства беспокоят. Хотим поздравить со вступлением в должность. Дробышев, надо сказать, мужик хороший, вы его слушайтесь. Он вас многому научить может, о чем в книжках не прочтешь.

— Спасибо. — Наташа почему-то покраснела. Приятно, когда тебя кто-то с чем-то поздравляет, тем более если событие важное, а человек, казалось бы, незнакомый.

— Да не за что. — Голос в трубке был уверенный и очень приятный. Обладатели такого приятного голоса обычно быстро располагают к себе собеседников. — Слышал, что вы уже даже и новое дело получили? Дрыгова на место ставить будете? Непростой он экземпляр, ох непростой. И ужасно противный. Ну да вы уже, наверно, и сами знаете. Материалы просмотрели?

— Нет, пока знакомлюсь.

— Вот и отлично, знакомьтесь. Если что будет неясно или помощь какая-нибудь потребуется, вы звоните, не стесняйтесь.

— Куда звонить? — не поняла Наташа.

— А прямо нам и звоните. Вам Дмитрий Семенович скажет, как меня найти. Ну, желаю удачи. Всего хорошего.

— Спасибо. До свиданья… Ой, простите, а как вас…

Но на том конце линии уже повесили трубку.

Наташа еще минут пять сидела неподвижно, а потом наконец решилась. Открыла папку с делом этого загадочного Дрыгова, которым интересуется даже «смежное ведомство».

Что же он такого натворил, что так о нем пекутся? Она вдруг почувствовала на себе огромную ответственность, как будто тебе доверили вести огромный корабль, когда капитан заболел и больше некому встать за штурвал. И ни в коем случае нельзя подвести. И она не подведет.

Он смотрел на нее с первой страницы, с протокольной черно-белой фотографии. Вадим Станиславович. Тридцать пять лет. Маленькие противные глазки, короткая стрижка, узкий лоб и широкие скулы. Вылитый бандит.

— Я тебя, Клюева, не понимаю. — Самойлов покачал головой. — Ежу понятно. Этот Дрыгов — тот еще фрукт. И вообще, что ты так долго возишься с этим делом. Давно бы уже засудила его, и всех делов.

Наташа пожала плечами и не ответила.

— Слушай, я что-то никак не врубаюсь. — Самойлов панибратски приобнял ее, и они двинулись по коридору. — Ты тут всего ничего, а уже какие-то проблемы людям создаешь. Так ведь нельзя, ей-богу.

— Кому? — тихо спросила Наташа.

— Что — кому? — не понял мужчина.

— Проблемы кому?

— А ты не понимаешь? — искренне удивился Самойлов.

— Нет. И вообще, простите, но мне работать пора. — Наташа выскользнула из-под его руки и быстро зашагала, к своему кабинету.

— Ну что? — спросил у него Дробышев, когда он вошел в кабинет. — Как она?

— Говорил я, лучше Чижу отдай. — Самойлов криво ухмыльнулся.

— Что такое? — насторожился Дробышев.

— Да ничего, работает.

— Ну так это же хорошо, что работает, — улыбнулся начальник. — Или не так?

— Ты не понял. Она серьезно работает. На полную катушку, понимаешь? Это, конечно, не мои проблемы, тебе отвечать, но передал бы ты это дело кому-нибудь, пока не поздно, а то она что-то там копает по поводу Тыквиной.

— По поводу Тыквиной? — Дробышев достал из пачки сигарету и начал ее потрошить. — Ей что, показаний мало? Что она лезет?

— Это ты у нее спроси. — Самойлов встал. — А мне уже пора.

Как только он вышел, Дробышев схватил трубку телефона и набрал номер:

— Алло, Клюева? Это правда, что ты там бурную деятельность развила?

— Ну, Дмитрий Семенович…

— А ты точно знаешь, что делаешь? И зачем тебе анализы его мочи потребовались?

— Ну как же? — спокойно ответила она. — Все по правилам. Или я что-то нарушила?

— Наташа, что ты делаешь? — тихо, каким-то не то просящим, не то примирительным тоном спросил он.

— Ничего, — ответила она после короткой паузы. — Только свою работу.

— Наташ, я…

— Наталья Михайловна, — поправила она. — Вы же сами просили. Разве не так?

— Да-да, конечно. — Дробышев вздохнул и повесил трубку.

Сразу же после звонка Дробышева раздался еще один телефонный звонок. Голос Наташа узнала сразу.

— Здравствуйте. Наталья Михайловна?

— Здравствуйте.

— Как ваши делишки? — вежливо поинтересовалась трубка.

— Делишки у простых смертных, а у меня дела, — не к месту пошутила она.

— Да-да, конечно. — Трубка захихикала. — И все же, серьезно. Я слышал, что у вас там какие-то проблемы возникли с этим Дрыговым.

— Да нет, никаких проблем, если честно. — Наташу начало раздражать все это. Уже третий день ей все подряд стараются намекнуть, что она что-то делает не так, хотя она прекрасно поняла, что надо делать.

— Ну смотрите. А то в случае чего мы с удовольствием поможем. Если какая-нибудь дополнительная информация понадобится, то…

— Большое спасибо, — перебила она как можно вежливей. Но трубка совершенно не обиделась и продолжала болтать:

— Если что, то вы только скажите, и мы передадим это дело более опытному прокурору. Трудно ведь так прямо сразу начинать с подобного рода случаев. Да и если провалите, очень будет обидно, правда?.. Очень обидно. Доказывай потом, что ты настоящий прокурор и можешь нормально делать свою работу.

— Да-да, я понимаю.

— Вот и хорошо, что понимаете. — Постепенно голос в трубке начинал меняться. Теперь он не казался Наташе таким уж приятным. — А раз понимаете, то не буду вам мешать. Всего хорошего.

Голос в трубке сменился короткими гудками.

Это было больше чем неприятно. До суда осталась всего неделя, а обвинение держится просто на волоске. Любой адвокат, знающий немного больше, чем азбука и таблица умножения, сотрет ее в порошок. Но как только она начинает серьезно работать, ей сразу начинают со всех сторон намекать, что она делает совсем не то, что нужно. Но не может же она надеяться на то, что судьям тоже позвонят из «смежного ведомства» и объяснят, как надо судить. На это, в конце концов, есть Конституция и Уголовный кодекс. Их пока еще никто не отменял. Если они изменят законы, то она будет действовать по ним, а пока…

Она сняла трубку и набрала номер.

— Алло. Вадим Станиславович Дрыгов? Здравствуйте, из Краснопресненской прокуратуры вас беспокоят. Не могли бы вы со мной встретиться?..

Он был точь-в-точь как на фотографии. Только волосы не короткие, а длинные, до плеч, патлы, пучковатая бородка и желтый прыщ на самом кончике носа. Открыл дверь и, нисколько не удивившись, сказал:

— Ну входи, чего застряла. Не стой на сквозняке.

Наташа вошла, и он закрыл за ней обшарпанную дверь.

— Не разувайся, а то испачкаешься. У меня такой срач после вчерашнего, что хоть дом сноси.

Сам он был в носках. В каких-то болотных синтетических носках, которые начинают издавать запах через час после того, как их надевают. Наташа сняла плащ, повесила его на вешалку и вошла в комнату, куда, не став ее дожидаться, удалился Дрыгов.

Он сидел на диване и чистил воблу. Кивнул ей на табуретку у журнального столика и спросил:

— Пиво будешь?

— Нет, спасибо. — Наташа села, оглядываясь по сторонам.

— А что будешь? — Дрыгов выудил из нутра рыбины воздушный пузырь и стал его обжигать спичкой. — Кроме пива нет ни хрена. Ну еще чай. Степан через час только приползет, да и то много не притащит.

— А кто это — Степан? — спросила она.

— Как это — кто? — Он сунул обеленный пузырь в рот и покосился на нее. — Ты что, разве не позировать к нему пришла?

— Нет, не позировать. Я к вам.

— Ко мне? — Глазки у Дрыгова забегали, на физиономии появилась блудливая улыбочка. — Ирка, да как я тебя сразу не узнал! Богатой будешь.

— Я не Ира. Наташа почувствовала себя неловко. — Я же вам…

— Ага, Светка, купилась! — Он засмеялся, вдруг схватил ее за шею, притянул к себе и попытался поцеловать.

— Эй, вы что?! Пустите немедленно! — Наташа оттолкнула его и вскочила. — Да что вы себе позволяете, в конце-концов?!

— А что? А что я себе позволяю? — Дрыгов недоуменно посмотрел на нее, стараясь хоть что-то понять.

— Вы что, ничего не помните? — спросила Наташа.

— А что я должен помнить?

— Ну как? Я же звонила вам вчера. Договорилась, что встречусь.

— Вчера? — Видно, для Дрыгова это был слишком большой срок для запоминания, потому что он так наморщил и без того узенький лоб, что тот вообще пропал. — И я с вами договаривался?

— Ну да, да. Я из прокуратуры.

— Отку… — Вадим вытаращил глаза и стал лихорадочно отряхивать колени от рыбьей чешуи. — Так это что, был не прикол? Это на самом деле было?

— Да. Меня зовут Наташ… Клюева Наталья Михайловна. Вот. — Наташа протянула ему удостоверение. — Я пришла, чтобы поговорить с вами по поводу…

— Вы пришли, чтобы унизить меня! — вдруг воскликнул он и вскочил. Мало вам того, что я уволился с работы, мало того, что я живу в этой конуре и еле свожу концы с концами, так вы еще пришли сами полюбоваться на мое падение! Ну, конечно, что еще можно ждать от насквозь прогнившей системы?! — Голос у него вдруг стал какой-то металлический, официальный, как у чтеца. — И как, нравится вам то, что вы видите?

— Не очень, — спокойно ответила Наташа. — А если честно, то вообще не нравится. Может, мне лучше вас по повестке вызвать?

— Нет, не надо. — Он сразу успокоился и сел на место. — По повестке не надо.

— Вот и отлично. — Наташа тоже села. — Я пришла, чтобы уточнить у вас кое-какие детали вашего дела.

— ВАШЕГО дела, — ехидно поправил он. — Я к этому делу не имею ни малейшего отношения, и вы это прекрасно знаете. Там все ложь от первой буквы до последней.

— Ну коне-ечно. — Наташа вздохнула. — Я и не сомневалась. И все же. Если вас не затруднит, расскажите мне про ваши отношения с гражданкой Тыквиной, а то в деле все очень напутано. Я сама хочу разобраться, как все было.

— Ничего рассказывать не буду. Не было у меня с ней ничего. Не было, и все тут…

— Но все же что-то было. Вы, сказано в обвинении, распространяли через нее порнографическую продукцию.

— Плебеи! — криво усмехнулся Дрыгов. — Это мои стихи они считают порнографией?!

— А вы позволите?

— Что позволите? — не понял Дрыгов.

— Стихи ваши почитать. Знаете, я в магазинах не нашла. Нет ваших сборников. А изъятое у вас хранится в КГБ. Так что я просто не в курсе.

Дрыгов пожал плечами, сунул руку под себя и вытащил на свет Божий потрепанную тетрадь.

— Читайте!

Наташа брезгливо взяла засаленную тетрадь и углубилась в чтение. Стихов было немного, Наташа даже делала, с позволения поэта, кое-какие выписки. Но того, что она искала, в них не было.

— И это все? — удивленно спросила она, положив потрепанную общую тетрадку на рыбью кожуру.

— Да, все. — Дрыгов покраснел и самодовольно выпятил пузико. — Вам этого, конечно, не понять, вы больше с сухими предписаниями общаться привыкли.

Наташа не ответила. Могла бы процитировать наизусть две-три главы из «Илиады» или «Одиссеи» по-гречески, но не стала, конечно. Просто улыбнулась скептически и сказала:

— Ну что ж, суд разберется. Честно говоря, я могла бы вам позавидовать. При таких, прямо скажем, скромных способностях — и такая популярность.

— Что? — не понял он.

— Скажите, Вадим Станиславович, вы чувствуете себя знаменем?

— А?.. Да! — Он гордо закинул патлы за уши. — Я — чувствую. Без ложной скромности. И что бы вы там ни делали со своими палачами, меня надолго запомнят, а ваше имя будут произносить только так, в связи… Как Понтия Пилата, как…

Но его гневную тираду прервал телефонный звонок.

— Как… Как… — Дрыгов махнул рукой и схватил трубку: — Алло, Вадим Дрыгов внимательно слушает.

А потом произошло что-то странное. Глазки у него забегали, на носу проступили капельки пота, руки начали дрожать.

— Да-да, конечно. — Он резко протянул трубку Наташе и, выпучив глаза, прошептал: — Это вас.

— Меня? — удивилась, она и взяла трубку: — Алло.

— Вы меня удивляете, — сказала трубка холодным, официальным голосом, в котором теперь еле угадывались прежние нотки. — Что вы делаете у Дрыгова? Разве вам не известно, что не надо к нему ходить?

— Я делаю свою работу, — спокойно ответила Наташа, хотя почувствовала, что коленки у нее начинают дрожать.

— Ваша работа, Клюева, заключается совсем не в этом. Ваша работа заключается в том, чтобы представлять в суде обвинение, а не защиту. Или вы забыли, кто вам деньги платит? Смотрите, а то вылетите из прокуратуры после первого же дела.

— Деньги мне платит государство! — не выдержала Наташа. — И оно будет решать, вылечу я из прокуратуры или нет! Всего хорошего.

— Ну что? — испуганно спросил Дрыгов, заискивающе заглядывая ей в глаза, как только она повесила трубку. — Что они сказали?

Наташа посмотрела на него, улыбнулась и ответила:

— Ничего, что касалось бы вас. Не забудьте — через три дня слушание. И постарайтесь вымыть голову перед тем, как являться в суд…

Первое, второе, третье

«Ну, может быть, я ничего действительно не понимаю в современной поэзии, — думала Наташа, возвращаясь домой. — Да, я в этой жизни вообще многого не понимаю и даже не знаю. Например, я никогда не была на танцах. Это же ужас какой-то! Стыдно признаться! Как-то сказала подружке по университету — та обхохоталась. Как, дескать, ты мужика найти собираешься?»

Наташа решила показать выписки из стихов Виктору. Потому что теперь по праву экспертом по искусству в семье стал Виктор.

Наташе казалось, что со дня свадьбы прошло уже целое столетие. Так давно это было. Пронеслось, как во сне… Свадьбу они сыграли скромную, были только мама с братом и еще двое друзей Виктора — тоже художники.

Наташиных друзей не было. Да Наташа и боялась кому-нибудь из ольвийской братвы даже признаться, что нарушитель спокойствия Витька Клюев стал ее мужем.

Как-нибудь потом.

И друзей по университету тоже не позвала. Хотя сама побывала на свадьбах у всех, даже у Светки… Почему-то не решилась, сама не знала — почему.

С Виктором вообще все стало непросто и очень необычно. Он был художник-авангардист. Свои работы называл не полотнами, не скульптурами, а концептами. И в жизни все было для него с каким-то вывертом. Это очень увлекало, но делало привычное течение самой жизни как бы незаконным. Пока что Наташа пыталась понять суть этих вывертов. Пока что она боялась к этому допускать посторонних, даже если это были близкие друзья.

Виктора дома не оказалось.

Мать выглянула из своей комнаты и сказала:

— Он в мастерской, кажется.

Вот матери Наташа завидовала. Та как-то очень быстро смирилась с Витькиными взглядами, даже моментами Наташе казалось — восхищалась ими. Это было странно — мать всегда признавала только реализм в искусстве. Социалистический реализм. Правда, сейчас этот реализм высмеивался на каждом шагу, но чтоб так быстро изменить свои взгляды… Этому можно позавидовать.

Наташа снова пробежала глазами дело Дрыгова, попила чаю, почитала Катулла, глянула на часы — половина первого. И тогда решила позвонить.

«Это крайний случай, — подумала она, как бы наперед оправдываясь за свой звонок. — Я просто волнуюсь. Он мог заработаться и не заметить, что уже ночь».

Когда-то Витька ей строго-настрого запретил звонить в мастерскую.

«Ты мне мешаешь работать! — жестко сказал он. — Представь себе, что ты произносишь обвинительную речь, а тут я звоню тебе — привет, как дела? Словом, телефон этот забудь».

В трубке были короткие гудки. Занято.

Наташа вздохнула с облегчением. Наверное, Витька звонит домой. Хорошо, что она не нарушила запрет.

Но звонка не было полчаса, час.

Наташа снова набрала номер — короткие гудки.

В три часа ночи она решила — надо ехать. Не может человек разговаривать по телефону два часа подряд. Что-то случилось.

К этому уже просто приучала профессия. Так, наверное, врач думает, что все люди больны, а прокурор считает, что преступление обходит его стороной только по чистой случайности.

В мастерской Виктора Наташа была один раз. Он повел ее туда через два дня после свадьбы. И то только потому, что Наташа очень просила.

Это был подвал двенадцатиэтажки. Обшарпанные стены, ржавые трубы, разбитые телевизоры, пластмассовые ящики, куски пластика… Наташа решила поначалу, что Витьке дали какой-то заброшенный склад, подумала, что придется весь этот мусор уносить. Оказалось, что это вовсе даже не мусор, а материал для будущих концептов и даже уже вполне законченные произведения искусства.

Центром комнаты и композиции мастерской была ванна, установленная на высоких строительных козлах и даже с подведенными трубами.

Витька тут же продемонстрировал, что ванна вполне функционирует, забравшись на козлы и включив душ.

— Иди сюда! — позвал он.

Наташа замялась.

Виктор спрыгнул и где-то в глубине мастерской щелкнул рубильником. Загорелось несколько цветных фонарей, и ванна оказалась как бы на сцене.

— Искупаемся? — подмигнул Витька и стал снимать брюки.

Наташа отказалась. Ей даже страшно было подумать, что она сможет раздеться и оказаться на этой сцене.

Виктор не обиделся, он просто пожал плечами, но так презрительно…

Машину в этот час выбирать надо было осторожно. Но Наташа слишком торопилась, чтобы быть предусмотрительной. Слава Богу, все обошлось, мужик, правда, пытался неумело клеиться, но Наташа так на него глянула тот сразу влюбился в дорогу.

Из подвала доносились музыка и голоса.

И Наташа словно налетела на стену. Она готовилась к самому худшему, хотя гнала страшные мысли прочь. А теперь чувствовала себя как-то мелко обдуренной. Нет, не потому, что желала несчастья, а потому, что все оказалось так примитивно. И она вроде бы прибежала уличить неверного супруга.

От этой мысли Наташу даже бросило в жар. Хорошо, что в коридоре было пусто и никто ее не видел.

Бежать быстрее домой…

Но только она повернулась к выходу, как дверь мастерской распахнулась и двое бородатых мужчин вывалились из гама и света.

— …закодированное изображение, — непонятно закончил свой комментарий один и увидел Наташу. — Опа! Какие люди. Проходим, проходим, девушка. Вас заждались…

Самое удивительное, что Наташа потом так и не смогла вспомнить лица этого человека. Потому что смотрела вовсе не на него. Там, в проеме двери, за спинами людей, в сигаретном дыму она увидела ванну. А в ванне стоял Виктор. Он был голым. Душем поливал себя и девушку, которая тоже была в чем мать родила. Капли попадали и на зрителей, от чего те визжали и хлопали в ладоши.

Наташа смотрела на это всего лишь секунду. Во всяком случае, ей так показалось. А потом снова повернулась к выходу. Но тут шум в мастерской смолк.

— Знакомьтесь, господа! — с ужасом услышала Наташа голос мужа. — Моя жена. Прокурор районного масштаба. Зовут Наталья Михайловна. Что же ты, Татка, не заходишь?

Зрители повернулись к Наташе. И она вошла в мастерскую.

— А знаете, зачем она пришла? — продолжал громогласничать Виктор. Он, правда, успел обернуться простыней, а девушка выпрыгнула из ванны на чьи-то руки. — Она, господа, пришла по очень простой причине. Она решила меня поймать! Она решила меня уличить в безобразиях. Согласитесь, сцена, которую застала моя благоверная, не вполне в духе мещанского представления о морали. Теперь, господа, начнутся обвинения. Как вы помните, моя жена профессиональный обвинитель.

Наташа готова была провалиться сквозь землю. Но между ней и дверью уже собралась небольшая толпа. Бежать было невозможно.

— Я просто волновалась, — тихо сказала Наташа. — Уже поздно… Я волновалась.

И от этих слов людям в мастерской стало немного неловко. Во всяком случае, они расступились и позволили Наташе спокойно уйти.

Виктор явился утром. Явился воевать. Но Наташа встретила его спокойно, даже обыденно.

— Есть хочешь? — спросила она.

— Хочу, — буркнул Витька, не расслабляясь.

— Рассольник будешь? На второе — жаркое.

— Рассольник? — Виктор немного опешил. — Давай рассольник. И жаркое. — Он сел за стол, упер локти в столешницу и сказал: — Чтоб больше таких сцен не было. Ты меня поняла? Я свободный человек и буду жить так, как хочу.

— Понятно. — Наташа наливала суп в тарелку. — Мы все свободные люди.

— Да, мы все свободны. И поступаем по нашей воле.

— Согласна, — смиренно сказала Наташа. — По нашей воле.

С этими словами она повернулась от плиты и медленно вылила первое на голову Витьки.

— Это рассольник, — констатировала она. — Сейчас будет жаркое.

Витька вскочил и забился в угол.

— А теперь — пошел вон. И чтобы я тебя больше не видела, — сказала Наташа, поднимая кастрюлю с жарким.

— Ты с ума сошла! Ты… Ты что себе позволяешь?!

На крик в кухню влетела мать.

— Наташа, прекрати! — с порога закричала она, даже не разобравшись, что, собственно, происходит. — Ты что делаешь?!

— Выражаю свободную волю свободного человека, — прошипела Наташа, надвигаясь на мужа. Тот уклониться не успел. Жаркое разлилось по его голове аппетитным пятном.

— Ну ты!.. Ты еще!.. Ты пожалеешь!.. — прокричал Виктор, выбегая из кухни.

— Уходи, — устало проговорила Наташа, опускаясь на стул.

Мать бросилась успокаивать зятя. Он что-то возмущенно кричал из коридора, а потом заглянул и сказал:

— Даже если ты будешь стоять на коленях…

— У меня еще есть третье, — предупредила Наташа. — Кисель…

«Афганец»

Как только вышли из электрички, сразу начался мерзкий, противный дождь.

Юм поежился, втянул шею в воротник куртки и огляделся. Кроме них, на платформе никого, не было.

— Ну и куда теперь? — спросил у Склифосовского.

— Только он просто так не отдаст, — затараторил тот. — У него покупать придется. Это не какой-нибудь там… Венцель.

— Куда идти, я спрашиваю?

— Туда. — Склифосовский зашагал по платформе. — Ой, нет, туда. Точно туда.

Шли молча, то и дело с ненавистью поглядывая на низкое свинцово-серое небо. Мент начал потирать заболевшую поясницу — радикулит.

После Венцеля Склифосовского били долго и со смаком. За то, что остался на улице, за то, что пытался потом удрать. За то, что Склифосовский.

Склиф решил, что его вообще убьют. Нет, не сейчас, потом. А жить очень хотелось. Поэтому, когда Юм сказал, что нужно добывать пушки, Склиф сразу заявил:

— Я знаю одно место.

Конечно, ему никто сначала не поверил, но он поведал, как оказался в КПЗ с одним «афганцем», который измутузил рэкетира на рынке, как этот «афганец», почему-то проникнувшись к Склифу, шепнул ему:

— Откроешь свое дело — дам тебе пушку. Чтоб этим упырям так сладко не жилось. — Он очень зол был на рэкетиров.

И Склифосовскому поверили. Вот теперь шли к дому «афганца».

— Большого дождя не будет, — сказал Юм.

— Почему? — удивился Ванечка.

— По кочану. Раз маленький пошел, значит, большого уже не будет.

— Нет, я правду говорю. Вы мне что, не верите? — опять начал свой рассказ Склифосовский, забегая вперед и стараясь заглянуть Юму в глаза. — Он вообще оторванный, никого не боится.

— Хорошо, хорошо. — Юм сплюнул. — Посмотрим.

— К нему один на базаре подкатывал, чтобы он цену на мясо поднял. Лосина такой — смотреть страшно. Колька по дешевке торговал. Так он этого мужика чуть топором не зарубил. Когда в ментовку забрали, я с ним и познакомился.

— Ну не зарубил же, — ухмыльнулся Грузин.

— А зачем рубить? Зачем рубить? — не унимался Склифосовский. — Тот мужик плакал, как баба, на карачках от него по всему рынку бегал. Колька ведь контуженый, у него справка есть. Так что ему все по фигу. Его даже в тюрьму не посадят, если что.

— Посмотрим, — опять повторил Юм и снова посмотрел на небо. — А у него точно есть?

— А то? Сам мне намекнул. Сказал, что, если дело открою, мне может понадобиться. Обещал помочь. Точно есть, он оттуда притащил.

— Долго еще? — Мент поморщился от боли. — До вечера хоть дотопаем?

Деревню обошли стороной, по картофельному полю. На обувь налипала вязкая мокрая земля, и ее все время приходилось стряхивать.

— Он мужик свой, — мечтательно говорил Склифосовский, стараясь не замечать раздраженных взглядов остальных. — Когда в КПЗ сидели, все время меня защищал. Прицепился было один, так он его… Вот сами увидите. Я вас с ним познакомлю.

— Лучше бы сразу полило, — вздохнул Ванечка. — На станции под козырьком переждали бы, чтоб не волочиться по этой мерзости.

— «А я родился в яме под забором!» — завыл вдруг Грузин, и у всех по коже побежали мурашки. Может, от сырости, а может, от холодного, промозглого напряжения.

Дом стоял от деревни километрах в двух. Даже не дом, а целых три. Аккуратненький двухэтажный коттедж, сарай для техники и длинный, вросший в землю свинарник.

— Пусть Женька с ним идет, — сказал Юму Мент. — Ты не ходи, не надо.

— Ну что вы? — Склифосовский удивленно посмотрел на остальных. — Он мужик свойский. Посидим, выпьем, закусим. Сами увидите, что он…

— Да, пусть Женька идет, — согласился Юм.

Перед дверью Склифосовский долго отряхивался, прилизывал волосы, все никак не решаясь постучать. Оглянулся было назад, но там стояла Женя, загораживая путь к отступлению.

— Ну что, менжуешься? — спросила она со злой ухмылкой.

— Нет, почему? Ничего я не менжуюсь. — Он захихикал и наконец постучал.

Коля открыл сразу. Он оказался маленьким, щуплым пареньком. Только холодные, сосредоточенные глаза говорили о том, что Склифосовский совсем не врал.

— Что стоите под дождем? — спросил он, секунду посмотрев на Женю и заставив ее отвести взгляд. — Я как раз обедать собрался.

— Привет, Коля! — Склифосовский полез обниматься. — Как дела? Как жизнь, здоровье, успехи?

— Ты бы хоть представил. — Коля виновато улыбнулся, глядя на гостью.

— Ой, да, прости, прости. — Склифосовский никак не мог сдержать нервный смех и все время глупо хихикал. — Это Евгения, моя… Ну, так сказать…

— Евгения, — шагнула вперед Женя и протянула Николаю руку, ласково улыбаясь и стараясь на этот раз не отводить взгляд. — Мы работаем вместе. Много про вас слышала. Приятно познакомиться.

— И мне очень приятно. — Хозяин дома густо покраснел. — Да вы не стесняйтесь, проходите. Я вас сейчас обедом накормлю. Борщечку деревенского, а? Я такой борщ готовлю — объеденье, а не борщ.

Борщ действительно был отменный. Жирный, наваристый, со свежими овощами и сметаной. И вообще, стол был не по-холостяцки обильный. Ароматные копчености, салаты, разносолы и дорогой коньяк.

— Вот только лимонов к коньяку нет, — извинился Николай. — Так что придется огурчиками закусывать. Вы уж извините, Евгения. Знал бы, что гости будут…

— Ну что вы? Так все вкусно, так все… И это вы сами готовили? — Женя жеманно заулыбалась: — Вот что значит фермер! И это все свое? И как вы управляетесь?

Они долго сидели за столом, болтая обо всем сразу и одновременно ни о чем. Склифосовский, казалось, совсем забыл о цели визита и наслаждался едой. Так приятно было после сырой улицы оказаться в тепле, поболтать с хорошим человеком, выпить, пожрать от пуза.

— Скажите, Николай, — начала издалека Женя. — И не страшно вам тут одному?

— А чего бояться? — удивился тот. — Да и не один я. У меня вон сорок пять подчиненных в свинарнике. Почти рота, так сказать.

— И все же. — Женя под столом толкнула Склифосовского, который никак не мог оторваться от огромной, на всю тарелку, свиной отбивной. — А если, не дай бог, залезет кто-нибудь? Сейчас ведь времена сами знаете какие. А вокруг никого нет.

— Ну я же говорил, — вмешался Склифосовский. — Никого он не боится. Скажи, Колян.

— Это правда. — Коля пожал плечами: — Да и кто сюда полезет? Денег у меня немного, разве что свиней воровать. Так уже лазили пару раз, больше не полезут. Мне тут одному даже спокойнее, чем в городе.

— Это точно! — закивал Склифосовский. — Люди сейчас озверели просто. Страшно даже по улицам ходить.

Николай улыбнулся, разлил по рюмкам остатки коньяка, а когда все выпили, вдруг сказал:

— Ну вот что, ребята, оружия я вам не дам.

Склифосовский чуть не поперхнулся и вытаращил на него удивленные глаза.

— Ты ведь за этим пришел, правда? — продолжал парень, убирая со стола. — Ну и зря.

— Да, Николай, мы пришли за этим, — вмешалась Женя, стараясь сохранять спокойствие. — А как вы догадались?

— И бросай ты ее. — Николай вздохнул: — Она тебя до добра не доведет.

— Коля, вы меня обижаете, — сказала Женя как можно спокойнее. — Нельзя же так. Только познакомились, и так сразу. Вы же меня совсем не знаете.

— А мне и не надо совсем. — Николай пожал плечами. — Некоторых людей не нужно хорошо знать. С первого раза все насквозь видно.

— И что же вам такое видно? — процедила Женя сквозь зубы.

— Вам не очень приятно будет услышать, — ответил он спокойно.

— Коль, ну ты же сам говорил, что… — подал наконец голос Склифосовский.

— Что я говорил? Говорил, что помогу, если дело откроешь. Ты что, тоже дело открыл?

— Тоже, я…

— Руки покажи, — вздохнул Николай.

— Зачем? — Склифосовский испуганно спрятал руки под стол, как будто на них было что-то написано.

— Вот видишь.

— Вы не правы, — опять вмешалась Женя, все еще пытаясь поправить положение. — Мы открыли пошивочную мастерскую. Он коммерческий директор, а я…

— А вы белошвейка. — Николай ухмыльнулся. — Сказал не дам. И кончен разговор. Есть еще хотите?

— Нет, спасибо. — Женя встала.

— Ну тогда простите, но мне работать пора. Мог бы еще посидеть с удовольствием/ но я человек занятой. Сам себе и директор, и подчиненный. И охранник. Всего хорошего.

Когда выходили из дома, Николай схватил Склифосовского за рукав, отвел в сторону и сказал тихо:

— Ты меня прости, конечно, но больше ко мне не приходи, ладно? Морду набью.

— Коля, ты что? — Склифосовский испуганно заулыбался.

— И никто пусть не приходит. Так и передай, — спокойно добавил он.

— В каком смысле?

— Ты меня понял. — Николай похлопал его по плечу: — Ну все, пока. Не могу сказать, что очень рад был тебя видеть. И послушай моего совета, займись делом. Тебе же лучше будет. Если хочешь, оставайся со мной тут. Много не обещаю, но годика через три свое хозяйство точно завести сможешь.

— Коля, ну ты же меня знаешь, — залепетал Склифосовский. — Я же…

— Все, пока…

— Ну что? — спросил Юм, когда Женя со Склифосовским вернулись.

— Пушки у него есть, — сказала она. Это точно. Но он не даст. Даже за бабки.

Юм долго молчал, ковыряя землю носком ботинка, а потом пожал плечами и сказал:

— Ну ладно. Нет так нет. Поехали обратно.

И опять посмотрел на небо.

Пока шли обратно, он подбегал то к Менту, то к Грузину и подолгу о чем-то с ними шептался. Склифу стало страшно. Вернее, даже не сейчас стало страшно, а еще там, у дома, когда Юм посмотрел на небо.

Когда вернулись на станцию, Юм сказал:

— Вы нас тут ждите, а мы с Ментом и Грузином скоро вернемся.

— Вы куда? — неуверенно поинтересовался Склифосовский, до которого только теперь начало доходить. — Он мне сразу сказал, чтоб никто не приходил. Он морду набьет…

Судебные прения

Больше всего раздражало то, что Наташа никак не могла определить, кто ей все время звонит. Наверняка ведь сидит тут, среди толпы горластых поэтов и писателей. Пришел посмотреть, как она будет вести это дело. Может, вон тот, в сером плаще и темных очках? Или тот, с газетой. Все время смотрит на нее, когда она задает вопросы свидетелям и обвиняемому. Да любой мог бы быть. Это жутко сбивало и не давало сосредоточиться.

Накануне Наташа не спала всю ночь, разрабатывая систему обвинения, как будто в зале суда будут сидеть не три заседателя, которые сделают все, что им прикажут, а двенадцать присяжных. Поэтому все должно быть убедительно и точно. Как в аптеке.

Дрыгов вел себя нагло, даже вызывающе. Все время бравировал, дерзил, поддерживаемый аплодисментами зала, как будто это не заседание суда, а какое-то шоу. Но Наташа знала, что коронный номер в этом шоу будет у нее. Он хочет дешевой популярности — он ее получит. Только потом сам пожалеет об этом. Но потом, не сейчас.

— Что так вяло? — спросил у нее Дробышев во время перерыва, когда она пила кофе прямо из термоса. — Давай дави его, не бойся. Я сам боялся, когда первое дело вел. Чуть не провалил от страха.

— Я не провалю, — тихо, но очень уверенно сказала она.

— Хорошо бы. — Дмитрий Семенович вздохнул. — Ты, главное, скачи с пункта на пункт, не давай им копаться, а то работаешь в свои ворота. Ты же сама знаешь, что тут все зыбко. А где зыбко, там и рвется, еще классик какой-то сказал.

— Он сказал: «где тонко». — Наташа завинтила термос и положила его в сумку. — Но это не важно. Простите, мне нужно к прениям готовиться.

— А-а, ну давай, давай. — Дробышев закивал. — Сколько для него просить будешь?

— Все, что заслужил…

— …Поэтому я прошу снять с него обвинение за отсутствием состава преступления.

Когда она сказала это, в зале наступила такая тишина, что было слышно, как у адвоката очки соскользнули с носа. А потом зал взорвался аплодисментами. Растерянный Дрыгов смотрел на нее и не мог поверить своим ушам, судья отчаянно стучал по столу карандашом, а Дробышев так сверлил ее глазами, что чуть не просверлил дырку во лбу.

Но Наташе было все равно. Она набрала в легкие побольше воздуха и крикнула:

— Па-апрошу тишины! Я еще не закончила!

Тишина нехотя установилась минуты через две.

— Мною проведен анализ мочи в подворотне. Сверив его результаты с анализами мочи гражданина Дрыгова, которые он сдавал три месяца назад, комиссия пришла к выводу, что это не его работа. Что же касается гражданки Тыквиной, через которую он якобы распространял порнографическую продукцию, которую сам же и изготавливал, то по этому поводу я хочу высказаться отдельно. Стихи Вадима Станиславовича нельзя квалифицировать как порнографические, поскольку в них нет даже намека на описание половых сношений. Выражения же «красный, как дерьмо» и «в Политбюро сидят члены с красными головками, как у моего дружка» заставляют задуматься скорее о дефектах цветовосприятия подсудимого. Адвокат на протяжении сегодняшнего заседания несколько раз пытался обвинить меня в том, что этот суд преследует цель наказать диссидента Дрыгова за его нежелание мириться со всем тем, что происходит в государстве. Вполне может быть. Но хотелось бы спросить у всех присутствующих, почему государство не обвинило, например, Войновича в том, что он изготавливал порнографию? Разве можно считать себя поэтом только потому, что умеешь писать в рифму о том, что государством правят одни дураки? В связи со всем вышесказанным мне кажется, что суд этот стремился не наказать диссидента Дрыгова, а сделать из Дрыгова диссидента. А вот я не хочу делать борца за справедливость из бездарного и не очень чистоплотного рифмоплета. Я закончила.

Адвокат от своей заключительной речи отказался.

Но самое удивительное началось потом, когда Наташа выходила из здания суда. К ней подскочило сразу несколько членов Союза писателей, ей долго трясли руку и горячо благодарили за то, что она не дала усадить за решетку выдающегося поэта современности.

— Он же… Он же… — Какая-то коротко стриженная экзальтированная девица никак не могла подобрать слов, теребя Наташу за рукав.

— Отпустите меня, пожалуйста, — сказала Наташа как можно спокойнее.

— Что? — не расслышала поклонница Дрыгова. — Я говорю, что он ведь такой… талантливый.

— Отпустите, а то я позову милицию. — Наташа зло дернула руку.

Девица вытаращила на нее глаза, но отпустила. Наташа сжала под мышкой сумку с документами и быстро зашагала по улице, стараясь не оглядываться.

В прокуратуре она была через сорок минут. Быстро проскользнула в свой кабинет, стараясь ни с кем не встречаться в коридоре, и сидела там до конца рабочего дня. Все тело время от времени била нервная дрожь. Наташа вздрагивала от каждого стука в дверь, от каждого телефонного звонка.

Гуляева пропадала где-то и вернулась только часов в шесть, когда Наташа уже надела плащ и искала ключи от кабинета, которые сунула куда-то.

— Ну как? — спросила она. — Можно с первым делом поздравить? Сколько ему впаяли?.. А что такая перепуганная? Адвокат крутой попался?

— Я его оправдала, — тихо сказала Наташа, теребя пуговицу на плаще.

— Как это? — Женщина непонимающе улыбнулась. — Как это — оправдала?

— Так. — Наташа попыталась улыбнуться, но не получилось. — Я сняла с него обвинение.

Гуляева перестала улыбаться, посмотрела на нее пристально и вдруг сказала:

— Ну и дура…

— Поз-драв-ля-ем! — рявкнуло сразу несколько голосов, как только она открыла дверь в квартиру.

В потолок полетела пробка от шампанского, и перед носом зашелестели целлофаном цветы. Мама сразу кинулась целоваться, брат Ленька начал стаскивать с нее плащ, а Витька почему-то хлопал в ладоши.

— Ну как? Таточка, как все прошло? Тебя хвалили. Вопросы сыпались со всех сторон. — Что начальник твой сказал?

— Все нормально, — ответила Наташа и наконец смогла выдавить из себя улыбку.

Никогда еще ей не было так противно, как сейчас…

Свинопас

— А какого ты нас взял, а этих нет? — сопел Мент, вышагивая по грязи и держась за поясницу.

— Да! — вставил и Грузин. — Если он такой крутой, надо было всех взять.

— Они бы испугались, — заговорил Юм, заглядывая в глаза то Менту, то Грузину. — А ты не испугаешься, я знаю. И ты. А я точно не испугаюсь. Я смерти еще в детстве не боялся, все говорили, что я бешеный.

Ни Грузин, ни Мент ничего не поняли, но спрашивать больше не стали, они видели, что Юм в каком-то исступлении. Сейчас его лучше не трогать. Он в таком состоянии с десятком мужиков справится.

«Афганец» был в свинарнике, выгребал вилами навоз из загонов. Когда Юм выдернул из деревянной перегородки топор, он оглянулся, расправил плечи, улыбнулся и спокойно сказал:

— Предупреждал ведь его, дурачка. Что ж вы, ребята, до ночи не могли подождать?

Юм сузил глаза и с ненавистью смотрел на Николая.

— Мужики, может, не надо, а? — Николай запер загон. — Я не хочу.

— Ты чего, сука, пугать нас вздумал? — прошипел Юм. — Ты, падла, меня пугать вздумал? Ты думаешь, ты такой крутой?

— Дурачок.

Юм без размаха метнул топор в Николая. Прямо в голову. Тот в последний момент как-то ухитрился увернуться, и топор, гулко зазвенев, застрял в бревенчатой перегородке.

— Ну я же просил, — все еще пытался увещевать Николай, но Юм уже принял бойцовскую позу и медленно двинулся навстречу противнику.

Дрался Николай как-то неуклюже, скупо, почти не двигаясь. Но, как ни странно, ухитрялся отбивать все удары Юма, который прыгал вокруг него, размахивая руками и ногами, и все больше распаляясь.

— Ох, дождетесь вы у меня, дурачки, — все время уговаривал Николай, сосредоточенно парируя жалящие выпады корейца. — Оружия вы все равно не получите, только покалечитесь.

У Юма вообще не было глаз. Он готов был разорвать этого пропахшего навозом фермера, растерзать на куски. Но не удавалось даже элементарно влепить ему по морде.

Зато у Юма уже в кровь была разбита губа, опухло ухо и нос свернут набок.

— Ну какого ты стоишь?!! — заревел он наконец, оглянувшись на Мента. И в тот же момент получил оглушительный удар в диафрагму. Потерял равновесие и полетел прямо в кучу навоза. Хотел вскочить, но тут Николай схватил остро заточенные вилы и заорал:

— Лежать, дурачок!

Вилы свистнули в воздухе и вонзились в пол, зажав ногу зубьями, как тисками, и пригвоздив корейца к земле.

— Спецназ, говнюк, слышал? Я вообще драться не умею. Я только убивать умею.

— А-а-а-а!!! — заревел Мент. — Да я тебя…

Но больше ничего он сказать, да и сделать, не успел. Потому что Николай увернулся от его кулачищ, как-то легко подсек его ногу, и Мент, по инерции пролетев пару метров, со всей дури шарахнулся головой о стену.

— Сука, убью! — хрипел Юм и теребил шнурок ботинка, который никак не хотел развязываться. — Загрызу, гад! Зубами загрызу!

— Сначала подрасти маленько, — пробормотал Николай и двинулся в сторону Грузина. — Силенок у вас, ребята, маловато. Я ж говорю, таких, как вы, в свое время голыми руками давил, патроны экономил.

Нога никак не вылезала. Юм сцепил зубы, чтобы не закричать от боли.

— Ну что? — Николай подошел к Грузину и остановился в нескольких метрах: — Тоже драться хочешь?

— Нет, не хочу. — Тот попятился и прижался спиной к стене. — Честно, не хочу.

— Вот и молодец. — Николай криво ухмыльнулся: — Умный мальчик. Там, во дворе, тележка стоит. Грузи туда своих приятелей и вывози отсюда. У меня своего дерьма в хозяйстве хватает. Тележку на станции оставишь. Хорошо понял?

— Хорошо, — закивал Грузин. — Можно идти?

Но вместо ответа «афганец» вдруг как-то дернулся, икнул и стал медленно опускаться на колени. А за его спиной стоял кореец. Он выдернул из спины Николая окровавленный топор. И снова замахнулся.

А Николай все еще стоял на коленях. Свалился только тогда, когда Юм разрубил его голову на две ровные половины и на пол брызнули мозги.

— С-су-ука! С-су-ука! — закричал Юм, продолжая методично наносить удар за ударом. — Убью! Убью!

Грузин с ужасом смотрел, как он отрубил сначала голову, потом руки, ноги, потом начал рубить на куски тело. Когда от трупа осталась только груда мяса и Юм поднял обезумевшие глаза, Грузин решил, что теперь все, пришла его очередь.

— Убью! — заревел тот. — Всех убью!

Грузин бросился к Менту, а Юм посмотрел мутными глазами и вдруг начал швырять мясо в кормушки.

— Ешьте, свиньи, жрите, — приговаривал он с безумной улыбкой.

Мент пришел в себя и теперь сидел на полу, мыча от боли и держась обеими руками за голову. Лоб у него был разбит, все лицо в крови.

Это было какое-то непрекращающееся безумие. Грузин вдруг заметил, что одна нога у Юма босая и он как-то неестественно волочит ее за собой.

— Что расселись, твари?! Забыли, за каким хером мы сюда притащились?

Грузин кое-как поднял Мента на ноги, и они быстро заковыляли в дом.

Оружие они нашли в подвале. Один автомат «узи» и два пистолета — увесистый короткоствольный «бульдог» и маленький дамский «браунинг». Когда вышли во двор, из свинарника уже вовсю валил дым, а по двору метались свиньи.

— Ну давай, давай поджигай, — бормотал Юм, ковыляя по двору и колотя свиней ногами, при каждом ударе вскрикивая от боли. — Мотать пора, на электричку не успеем.

Быстро стемнело, и зарево от пожара было видно на всю округу. Поэтому приходилось почти бежать, делая огромный крюк по полю, чтобы не нарваться на людей, бегущих тушить пожар.

Юм скакал на одной ноге, вторую волоча за собой и падая каждые три-четыре шага. А Мента рвало каждые сто метров — сотрясение мозга…

— А что это там? — взволнованно бормотал Склифосовский, глядя на огромное рыжее пятно на горизонте. — Нет, вы посмотрите, что это там? Кажется, что-то горит.

Он старался не смотреть на Юма и не слушать рассказ Грузина про то, как все было. Не хотелось верить в то, что произошло.

Через десять минут пришла электричка. Все погрузились в пустой вагон, и поезд тронулся. Когда проезжали мимо горящих домов, вокруг которых скопился народ, поливая пламя водой из ведер, Склифосовский опустил голову и зажмурился. Как в детстве, когда стоит только крепко закрыть глаза, и тут же исчезают все кошмары…

Скиф

— Это правда? — Намис никак не мог поверить своему счастью. — Сам Пракситель попросил тебя подыскать ему модель для статуи Аполлона?

— Да. — Тифон зевнул и надкусил пятое яблоко. — Он доверяет моему чувству гармонии.

— А ты еще никого не подыскал? — поинтересовался торговец.

— Нет пока. Трудно подыскать юношу для столь важной миссии.

— Скажи, Тифон, — спросил Намис, заискивающе заглядывая ему в глаза, — а разве мой Гелен не подойдет для этого? Он строен и красив лицом. Вылитый Аполлон. Даже жены богатых купцов сами приходят сюда покупать фрукты, чтобы только посмотреть на него.

— Не знаю. — Тифон пожал плечами и швырнул огрызок в корзину. — Он, наверное, больше подошел бы для статуи Эрота, чем для…

— Я заплачу тебе, — шепотом сказал Намис. — Я заплачу тебе драхму.

Тифон задумался.

— Ну хорошо, две.

— Знаешь, Намис, — вздохнул актер, — не все можно купить за деньги. И потом, зачем мне столько? Ты же знаешь, что нам запрещено иметь какое бы то ни было имущество.

— Три. И ни ассом больше! — Намис хлопнул ладонью по столу.

— Согласен.

Пракситель лежал на лавке и спал, разгоняя своим звучным храпом мух, норовивших усесться на его жирные губы.

— Это что, он? — шепотом спросил Гелен, когда они с Тифоном подошли достаточно близко.

— Ну да, он самый. — Тифон улыбнулся и сел на землю. — Знаменитый скульптор Пракситель, радующий своим мастерством всех, кто хоть раз видел его творения. Можешь рассмотреть его хорошенько, пока он спит.

Гелен тихонько сел рядом с Тифоном, благоговейно глядя на спящего мужчину в грязной хламиде и с короткими мощными ручищами.

— Скажи, — шепотом спросил он у Тифона, а это правда, что Пракситель резал людей, чтобы понять, как они устроены внутри, а потом лучше делать свои статуи? Я слышал об этом от одного моряка.

— Не знаю. — Актер улыбнулся и зевнул: — Вполне возможно. Но лучше ты сам это у него спроси, когда он проснется.

Проснулся Пракситель часа через два. Долго смотрел на Тифона с юношей ничего не понимающими глаза-ми, потом сказал:

— Хочу пить.

— Да, сейчас! — Гелен тут же вскочил и бросился к источнику за водой.

— Кто это? — спросил скульптор, проводив его недовольным взглядом.

— Это Гелен, сын лавочника. — Лифон улыбнулся, щурясь от лучей полуденного солнца. — Ты же сам просил подыскать тебе кого-нибудь для статуи Аполлона. Вот я и…

— Так что ж ты… — Пракситель вдруг вскочил и толкнул Тифона в грудь: — Почему он побежал за водой, а не ты? Я уже десятый день места себе не нахожу от безделья, а ты… Да я тебя…

— Вот, я принес вам воды.

Пракситель тут же успокоился. Взял из рук юноши кувшин, сделал несколько глотков и спросил вежливо:

— Так это ты тот, кто согласился быть моделью для моей статуи?

Гелен не мог ничего ответить. Только покраснел и часто закивал, опустив глаза.

— Ну так беги скорее в мою мастерскую, что ты стоишь? — засмеялся скульптор.

— Так он тебе понравился? — тихо спросил Тифон, когда юноша умчался.

— Ну конечно! — Пракситель мечтательно вздохнул. — Он же просто вылитый Аполлон. Я изображу его… Я изображу его… Он будет…

— Тогда, может, ты заплатишь мне обещанные деньги? — вежливо поинтересовался актер.

— Что? — Скульптор недовольно поморщился: — Ах да, деньги… Сколько я тебе обещал?

— Две драхмы…

Уже через полчаса Тифон был в лупанарии. Примчался туда, разгоряченный от бега, и сразу бросился в комнату Амфитеи с радостными возгласами:

— О моя возлюбленная, ты не представляешь, какую новость я тебе принес! Я примчался сюда для того, чтобы сказать тебе, что…

Но тут он заметил, что вещает пустым стенам — женщины в комнате нет. Актер заглянул в умывальню, выглянул на улицу, но так никого и не нашел.

— Ладно, — вздохнул он слегка огорченно, — подожду ее здесь.

Но женщина не пришла ни через час, ни через два, ни к вечеру.

Когда уже стемнело, Тифон вышел от нее и побрел к театру, грустный оттого, что не увидел ее сегодня.

— Эй, Тифон! — вдруг окликнул его женский голос.

Актер вздрогнул, остановился и огляделся.

— Здравствуй, Тифон, как дела? — Это была Зоя, одна из подруг Амфитеи. — Что, ищешь свою возлюбленную?

— Уже нет. — Тифон грустно улыбнулся.

— Может, тогда зайдешь ко мне? — засмеялась женщина. — Я нисколько не хуже ее. Вчера ко мне заходил один торговец из Александрии и научил меня такому, что теперь ни один мужчина не сможет обойти мое ложе стороной, стоит ему только попробовать.

— Нет, спасибо, не хочу. — Тифон отвернулся. — Я устал и хочу спать.

— Ну как знаешь! — крикнула ему вслед Зоя. — А Амфитею ты теперь долго не сможешь увидеть! Ее взял в свой дом какой-то богатый скифский купец. Сказал, что до конца месяца ее не отпустит.

— Откуда ты знаешь? — Тифон подскочил к Зое и схватил ее за руку.

— Как откуда? — Женщина пожала плечами. — Амфитея мне сама сказала. Просила, чтобы я присмотрела за комнатой, пока ее не будет.

— Где живет этот купец? — спросил Тифон, не отпуская женщину.

— За городом, — сказала она, удивленно глядя на него. — У пристани. Его дом стоит на холме. Только тебя туда не пустят.

Но Тифон уже шагал в сторону порта.

Это был большой и очень богатый дом. Странно, что простой скиф мог себе позволить жить в нем, даже если он и купец. Еще издали Тифон услышал музыку и громкий мужской смех. А когда подошел ближе, потянуло запахом жарящегося на вертеле мяса.

— Эй, ты кто? — окликнули его, как только он приблизился к дому. — Что ты тут шатаешься ночью?

Тифон оглянулся, но никого не увидел среди придорожного кустарника.

— Я сын своих родителей, — ответил он спокойно, — а шатаюсь здесь ночью потому, что день уже кончился. И если ты хочешь спросить меня еще о чем-нибудь, то выйди прежде из своего убежища, а то…

Но закончить свою мысль он не успел, потому что над ухом у него вдруг просвистела стрела и вонзилась в дерево за спиной.

— Сразу видно, что ты хороший стрелок, — как можно непринужденнее сказал актер. — Среди ночи, да еще умудриться попасть в дерево — для этого нужно мастерство Аполлона, не меньше. Будь я на твоем месте — точно угодил бы в человека.

— Сейчас я так и сделаю, — грозно сказал мужчина в кустах, — если только ты не уберешься отсюда как можно быстрее и как можно дальше.

— Ну что ж… — Тифон пожал плечами, обращаясь в пустоту. — Значит, так предначертано мне богами — быть убитым только потому, что кому-то вздумалось удивлять прохожих своим мастерством стрельбы из лука. А позволь узнать, почему тебе не нравится, что здесь кто-то ходит? И ты что, настолько страшен, что боишься показать свой лик тому, к кому обращаешься?

В ответ захрустели ветки, и да кустов вышел мужчина с луком в руке. Подошел к Тифону вплотную, схватил его вдруг за горло и тихо прошептал в самое ухо:

— Я ничего не имею против тебя, эллин, просто охраняю этот дом. Так что иди отсюда, если у тебя нет к хозяину никакого дела.

— Может, и есть дело, — прохрипел Тифон, стараясь высвободиться, — ты только скажи, как звать твоего хозяина.

— Его зовут Руслан. Он купец и не имеет дел с такими оборванцами, как ты. — Охранник разжал пальцы, дав Тифону свободно вздохнуть. — Попрошаек он терпеть не может, так что лучше тебе…

— Я не попрошайка! — воскликнул Тифон обиженно. — Пусть моя одежда и не блещет богатством, но на жизнь себе зарабатываю я сам. Я актер.

— Кто? — переспросил охранник.

— Актер, — повторил Тифон удивленно. — Ты что, ни разу не был в театре?

— Нет. — Мужчина смутился: — А что это такое?

— Видно, твой господин не такой уж богатый человек, если ты даже не знаешь, что такое театр. Это такое место, где людям рассказывают всякие поучительные и забавные истории, разыгрывая их по ролям.

— А зачем? — недоуменно спросил мужчина.

— Ну как зачем… — Тифон вдруг понял, что и сам не знает ответа на этот вопрос. — Ну… для развлечения. И для того, чтобы люди больше знали о героях, чтобы не повторяли ошибок…

— Для развлечения? — обрадовался вдруг охранник. — А ну, расскажи что-нибудь.

— Что, прямо здесь? — Тифон огляделся. — А зачем тебе это нужно?

— Расскажи, расскажи. — Мужчина зевнул. — Если это действительно так забавно, как ты говоришь, то я отведу тебя к Руслану и ты будешь развлекать его. Сможешь заработать неплохие деньги.

— Ну хорошо. — Тифон задумался, что бы ему такое рассказать. — Жила когда-то женщина по имени Медея. Она сбежала из дому с одним юношей, Ясоном. Они поженились, у них родилось двое сыновей. А потом этот Ясон решил ее бросить и жениться на другой. Тогда Медея убила невесту Ясона, ее отца, а потом еще и своих детей, чтоб Ясон сильнее страдал. Пока все бегали, кричали, плакали, села быстренько в колесницу и уехала в Афины.

Тифон замолчал.

— И это все? — неуверенно переспросил охранник, поняв, что продолжения не будет.

— Да.

— И это что, всем нравится?

— В общем, да. — Тифон растерянно улыбнулся.

— Ну и народ! — Мужчина пожал плечами. — Я бы эту твою Медею за такие вещи просто своими руками удушил. Ты-то сам ее знал, эту стерву?

— Нет, что ты!

— И что ж этот Ясон, так просто все оставил? Да если бы моя жена такое учудила, я бы ее за ноги к двум жеребцам привязал — и пополам. Просто пополам. Это ж надо, собственных детей…

Мужчина еще некоторое время стоял, тупо глядя в землю и качая головой, пока Тифон тихо не спросил:

— Ну так как, ты отведешь меня к своему хозяину?

— Что? — Тот вздрогнул. — Да, пошли, конечно. Нужно обязательно рассказать ему, что за нравы в вашей дикой стране. Тоже мне, нашли развлечения…

Они быстро зашагали вверх по тропинке к дому.

— И ее так и не поймали?.. Почему он ушами хлопал, этот Ясон? — все время расспрашивал охранник, пока шли. — А детей-то зачем? Ну убила бы его, и дело с концом. Не-ет, у нас, если бы такое случилось, она бы просто так не сбежала… И что, у вас платят деньги за то, что ты рассказываешь людям такие вещи? И дети У вас тоже это слушают?

Во дворе Амфитеи не было, Тифон тщетно искал ее взглядом между пьяными мужчинами и женщинами, которые шатались по двору, пили неразбавленное вино, занимались любовью прямо на траве, нисколько не стесняясь посторонних.

— Стой тут и никуда не уходи, — сказал охранник и быстро убежал в дом.

Тифон кивнул удаляющейся спине и облокотился на ограду, с интересом наблюдая за происходящим.

Раньше он никогда не имел дела со скифами. Разве что на рынке приходилось сталкиваться пару раз. Он очень много слышал про этих диких людей, про их жестокие нравы. Говорили, что они в голод поедают стариков и грудных младенцев, что у них вообще не бывает женщин, торгующих своим телом, что лошадей они не запрягают в колесницы, а садятся на них верхом и вино они пьют неразбавленным. Если все это так, то хорошо, конечно, родиться в Греции, в цивилизованной стране, где нет проблемы с едой и плотскими утехами.

— Эй, ты кто? — услышал вдруг Тифон голос за спиной и вздрогнул. — Мне кажется, что я тебя знаю.

Обернувшись, он увидел перед собой молодую, довольно привлекательную женщину. Судя по одежде, она была эллинкой.

— Я Тифон, актер, — вежливо ответил он и поклонился. — А ты кто? Хотя нет, не отвечай! Мне кажется, что я знаю тебя.

— Правда? — Женщина удивленно повела бровью: — Откуда ты можешь меня знать?

— Ну, конечно, знаю! — воскликнул он, воздев руки к ночному небу. — Не иначе как сама Афродита спустилась с Олимпа для того, чтобы поразить своей божественной красотой презреннейшего из всех смертных. Земная женщина просто не может обладать такими утонченными чертами.

— Ладно тебе, перестань! — Женщина захохотала, стараясь скрыть краску смущения, залившую ее лицо. — К небожителям я не имею ни малейшего отношения. Я Лидия, жена местного торговца оружием.

— И что же ты делаешь в этом странном доме? — поинтересовался актер. — Разве твой муж не против того, чтобы ты по ночам…

— Мой муж по ночам спит так крепко, что, даже если все эти люди переберутся из этого двора в нашу спальню, он все равно не проснется до утра, — резко перебила она, поморщившись.

— Эх, будь я на месте твоего мужа, — притворно вздохнул Тифон, — я не спал бы всю ночь. И тебе не давал бы уснуть вместе со мной.

— Ты можешь оказаться на его месте в любой момент, — игриво улыбнулась Лидия. — Хотелось бы посмотреть, на самом деле ты такой сильный и нежный мужчина или только на словах.

— Эй, где там тот эллин, который рассказывал про Медею?! — вдруг закричали из дома. — Хозяин хочет его видеть!

— Ой, это меня. — Тифон вздрогнул и виновато улыбнулся: — Не забудь о тех словах, которые только что сказала. Я найду тебя, как только освобожусь.

— Ладно, иди. — Лидия махнула рукой и лениво побрела прочь, к компании молодых юношей, крепко спящих у костра.

В доме творился еще больший беспорядок, чем во дворе. Повсюду валялись битая посуда и объедки. Из разных комнат то и дело доносился веселый смех вперемежку со страстными стонами.

Амфитея, совершенно голая, лежала на ложе и спала, улыбаясь чему-то во сне. Ее Тифон увидел сразу. И только потом заметил, что в комнате есть еще кто-то, кроме нее. В углу на леопардовой шкуре лежал немолодой бородатый мужчина с серьгой в ухе и ел виноград, выплевывая косточки с кожурой прямо на пол.

— Так это ты актер? — спросил он, когда охранники ушли.

— Да, я. — Тифон никак не мог оторвать взгляда от спящей возлюбленной.

— Что, нравится? — улыбнулся хозяин дома, бросив виноград на пол. — Красивая, правда?

— Да, красивая. — Тифон нервно сглотнул.

— Я Руслан. — Мужчина кряхтя поднялся и накинул на Амфитею шелковую простыню. — А тебя как зовут?

— Тифон.

— Вот и отлично, Тифон. Прости моего невежественного стража, он ничего не смыслит в театре. А мне очень нравятся ваши трагедии. Есть в них что-то… — Он задумался, присев на край ложа. — Что-то в них есть очень справедливое. Да не смотри ты так на эту женщину, она всего лишь волчица. Таких, как она, полно в вашем городе. Скажи лучше, какие трагедии ты знаешь? «Орестею» Софокла доводилось тебе играть когда-нибудь?

— Да, конечно. — Тифон закивал головой. И «Ифигению в Авлиде», и «Медею», и про царя Эдипа много, и про Антигону…

Руслан задумчиво уставился в пол:

— Скажи, а Гомера ты знаешь?

— Ну кто же не знает Гомера?! — засмеялся Тифон. — Его знает наизусть каждый ребенок в Греции.

— Хорошо-о! — Руслан почесал пузо. — Я тоже немного знаю. Правда, не все, конечно, список кораблей только наполовину смог одолеть. Но как этот ваш Одиссей головы троянцам сносил, мне очень даже понравилось. Хотел бы я быть там вместе с ним. Есть хочешь? — Он кивнул на поднос с кусками жареной телятины: — Угощайся. Для гостей мне ничего не жалко.

— Нет, спасибо, я сыт. — Тифон опустил глаза. На самом деле он не прочь был бы подкрепиться, но решил пока воздержаться. Не стоит принимать пищу от человека, не зная его намерений.

— Послушай, Тифон, — сладко зевнул мужчина, — я пробуду здесь еще около десяти дней. И я был бы рад, если бы ты по вечерам согласился развлекать меня своими рассказами. Я хорошо заплачу тебе за это. За каждый вечер, который ты проведешь у меня, я заплачу тебе по пять драхм. Вряд ли когда-нибудь ты сможешь заработать больше, чем теперь. Ну как, ты согласен?

— Ты хочешь, чтобы я разыгрывал перед тобой театральные представления? — удивился актер. — Один?

— Не обязательно разыгрывать. Ты можешь просто читать Их наизусть, а я буду слушать, пока мне не надоест. Ну как, договорились?

Да, ответил Тифон без малейшего колебания.

— Ну вот и отлично, — улыбнулся Руслан. — Тогда прочти мне ту песню из «Илиады», где Гектор убивает Патрокла. Только не с самого начала, а уже после того, как Патрокл убил царя… Как его? Сарпедона.

Тифон закрыл глаза и принялся читать:

— Долго, доколе светило средину небес протекало,

Стрелы летали с обеих сторон и народ поражали.

Но лишь достигнуло солнце годины распряжки воловой,

Храбрость ахеян, судьбе вопреки, одолела противных:

Труп Кебриона они увлекли из-под стрел, из-под криков

Ярых троян и оружия пышные сорвали с персей.

Тифон читал нараспев, плавно покачиваясь в такт ритму. Одна за другой оживали картины того сражения. Вот Патрокл, облаченный в доспехи Ахилла, раз за разом врывается на крепостную стену Илиона, сокрушая ратоборных троянцев, как свирепый вепрь, сокрушает псов, натравленных на него охотниками. И только сам Аполлон в силах остановить этого копьеборного воина. Троянцы в страхе разбегаются перед несокрушимым юношей. Вот, подкравшись сзади, бессмертный Феб срывает с Патрокла доспехи, оставив его беззащитным перед пикой славного Эвфорба.

— Он, о Патрокл, на тебя устремил оружие первый,

Но не сразил; а, исторгнув из язвы огромную пику,

Вспять побежал и укрылся в толпе; не отважился явно

Против Патрокла, уже безоружного, стать на сраженья.

— Что он здесь делает?

Этот женский голос заставил Тифона вздрогнуть и замолчать. Актер открыл глаза и увидел, что Амфитея проснулась и удивленно смотрит на него.

— Не останавливайся. — Руслан недовольно поморщился и грозно посмотрел на женщину: — А ты молчи, раз ничего не понимаешь в поэзии.

— Может, мне лучше уйти? — спросила она покорно, бросив на Тифона недоуменный взгляд и кротко опустив глаза.

— Нет, не нужно. — Мужчина, не обращая никакого внимания на Тифона, вдруг схватил женщину и принялся покрывать ее тело поцелуями. — А ты продолжай, продолжай, не останавливайся.

Тифон продолжил читать и опять закрыл глаза. Только на этот раз для того, чтобы не видеть, что сейчас произойдет…

Такая игра

— И запомни, больше я тебя вытаскивать не буду, — со злостью прошептала Наташа, как только они вышли из отделения милиции. — В следующий раз сам выпутывайся.

— Да ла-адно. — Леня накинул куртку и тряхнул головой. — Подумаешь, тоже мне армия спасения. Сестричка, называется.

— Мать бы пожалел. Если нажрался, как свинья, нечего звонить среди ночи и просить, чтобы тебя отсюда вытащили.

Они быстро шли по переулку к станции метро. Наташа опаздывала на работу, а брат никак не поспевал за ней. Хмель из его головы еще не успел окончательно выветриться, и поэтому он постоянно спотыкался, каждый раз тихонько ругаясь.

— Ты мне лучше скажи, откуда у тебя деньги? — спросила она, когда брат в очередной раз споткнулся и чуть не сшиб ее с ног. — Еще позавчера на сигареты стрелял, а вчера его уже из кабака выводили. В спортлото, что ли, выиграл? Или бумажник на дороге нашел?

— Ой, смотрите, какой прокурор, все ей надо знать, — буркнул брат. — Не твое дело. Думаешь, ты одна у нас такая умная? Мы тоже кое-что понимаем.

— Ну смотри, это точно не мое дело, а твое. — Она пожала плечами. — Только запомни: если будет что-то посерьезнее, чем пьяный дебош, то я тебя вытащить уже не смогу. Все, пока, я на такси. На работу опаздываю. — Наташа протянула руку, и перед ней затормозили сразу три легковушки.

— А меня до дому не подкинешь? — Ленька невинно улыбнулся и шмыгнул носом.

— Обойдешься. Тебе и пешочком полезно. — Наташа открыла дверцу и села.

— Ну хоть денег дай, — попросил брат. А то у меня только на метро.

— Я сказала: обойдешься.

Машина сорвалась с места.

— Эй, друг, тебе куда? — спросил у Лени второй водитель.

— Да пошел ты… — Парень сплюнул и двинулся по тротуару, пошатываясь и бубня под нос какие-то ругательства…

Теперь Наташа, вернее, Наталья Михайловна Клюева, старалась попасть в свой кабинет как можно раньше. Нет, совсем не потому, что дел у нее было по горло. Уже вторую неделю она занималась только тем, что с утра до вечера заполняла кроссворды. Занятие, конечно, интересное, но начинает утомлять, когда посвящаешь этому восемь часов в день.

На следующий день после того суда она шла на работу, как на бой. Думала, что ей вкатят выговор, что будет скандал, увольнение или еще что-нибудь в этом роде. Но не случилось ничего. В прямом смысле — ничего. Настолько ничего, будто ее вообще никогда не существовало в этом заведении. С ней не здоровались, не разговаривали, не замечали, когда она хотела о чем-то спросить. И это было хуже всяких нагоняев. Так ее мама наказывала в детстве, и это было для маленькой Наталии самым страшным наказанием. Но, с другой стороны, был и опыт. Поэтому Наташа решила для себя, что ни в коем случае не начнет действовать первой. Пусть все идет, как идет. Не может же Дробышев не замечать ее вечно. Наступит время, когда он сам не выдержит. Или наконец решит с ней поговорить, или просто уволить попробует, без всяких разговоров. Вот тогда и начнется драка, самая настоящая драка, а пока просто так, игра. Кто кого перемолчит.

— Вы сегодня опоздали, — констатировала Гуляева, когда Наташа вошла в кабинет.

— Да, я знаю.

— Вас Дробышев спрашивал. Просил зайти, как только появитесь.

— Спасибо. — Наташа сказала это как можно спокойнее, но сердце у нее так и подскочило в груди. — Давно спрашивал?

— Минут пять назад, — ответила женщина, не отрываясь от документов.

«А что, разве я поступила незаконно? Не было состава преступления, и вы это сами прекрасно знаете! Я не виновата, что контора… Нет, лучше так: я не виновата, что это ваше смежное ведомство так заинтересовано в этом алкаше. Нехорошо заставлять людей копаться в дерьме, если сам не хочешь этим заниматься. Да, так я ему и скажу», — размышляла Наташа, шагая по коридору. Пусть не думает, что она его боится. Уж кто-кто, а она-то законы знает, и уволить ее просто так он не сможет.

— Разрешите? — Она распахнула дверь и уверенно вошла в кабинет.

Дробышев кивнул, прикурил сигарету и указал ей на стул.

— Вы хотели меня видеть, Дмитрий Семенович? — спросила Наташа спокойным деловым тоном.

— Нет, не хотел, — честно признался он. — Но должен. Значит, так, Клюева, давайте сразу начистоту. Я тут неделю все сидел и ждал, может, вы сами додумаетесь. Но придется объяснить.

— Я слушаю. — Наташа старалась говорить как можно вежливей.

— Ну так слушайте внимательно. — Он посмотрел ей прямо в глаза: — Я советую вам подыскать себе другое место работы. Я понимаю, что вы еще молодая, зеленая, характер свой прятать не научились, и поэтому не хочу увольнять вас сам. Даю вам месяц на то, чтоб вы нашли, где пристроиться. Я думаю, что это достаточный срок. Сейчас открывается много кооперативов, все нуждаются в профессиональных юристах, поэтому, надеюсь, с этим у вас не будет проблем. А через месяц я жду вашего заявления об уходе. Все понятно?

— Понятно, Дмитрий Семенович. Но я не буду этого делать, — спокойно сказала Наташа.

— Дело ваше. — Дробышев улыбнулся. — Можете и не делать. Только вам же хуже будет. Я ведь сам могу вас уволить, и с такой характеристикой, что вас даже в дворники не возьмут. Ни вам это не нужно, ни мне, правильно?.. Так что давайте расстанемся по-хорошему, не будем друг другу нервы портить.

— По-хорошему не получится, Дмитрий Семенович, — сказала Наташа. — Я не…

— Да-да, — перебил ее Дробышев. — Вы не нарушали закон, вы не виноваты, что кое-кто так заинтересован в Дрыгове, и вы не собирались разгребать чужое дерьмо. Ведь именно это вы хотели сказать?

Наташа не ответила. Она хотела сказать именно это.

— Вот видите. — Начальник улыбнулся: — Я заранее все знаю, что вы за неделю напридумывали. Но совсем не в этом дело. А дело в том, что я не могу себе позволить держать на работе человека, который бы не слушал моих указаний. Это как болезнь, как вирус. Через год я уже никем руководить не смогу. Поэтому выживу я вас отсюда любой ценой. Подумайте об этом хорошенько, лады?.. Все, можете идти.

Наташа встала и двинулась к двери. Потом вдруг повернулась и тихо спросила:

— Что, сильно вас прижали?

— Кто? — Он улыбнулся. — Да нет, совсем не прижали. Это они вас прижмут, если вы тут подольше задержитесь. Так что послушайте моего совета, не становитесь в позу. Они вас в такую позу поставят, если будете сопротивляться… Да, и передайте брату, что в следующий раз он так легко не отделается, как сегодня.

— Я тебе говорила?! — влетая в квартиру и нависая над братом, закричала Наташа. Ну я ведь тебя предупреждала, бестолочь ты такая. Вот, теперь себе самому скажи спасибо. Ты знаешь, что это за люди?!

Леня сидел посреди комнаты на табуретке и молчал, внимательно рассматривая ногти на руках.

— Ты понимаешь, что ты меня подставил?! Нет, ну ты хоть это понимаешь?! — Наташа чуть не ревела. — Ну почему я должна все на себе тащить? Ну почему я не единственный ребенок в семье? Да пойми же ты, придурок, что ты не только себе, ты еще и мне жизнь портишь своими выходками! И не надо говорить, что я могла выбрать другую работу. Это ты лучше займись чем-нибудь серьезным, а то жизнь в зоне закончишь.

Леня не отвечал. Сидел молча, даже не удосуживаясь поднять голову. И это злило Наташу больше всего.

— Ты посмотри, во что ты мать превратил! Она же уже совсем не спит по ночам, плачет все время! Ну что ты молчишь? Что ты молчишь, я тебя спрашиваю!

Леня поднял голову, посмотрел на мать, стоявшую лицом к окну, и тихо сказал:

— Папа умер.

Наташа не поняла.

Мать не оборачиваясь протянула Наташе бланк:

— Вот…

Это была телеграмма. Маленькое пресное известие о том, что вчера вечером Вадимов Михаил Борисович скончался от инфаркта. Похороны состоятся через два дня. Сухо, строго информативно, без всяких присущих подобным событиям излишеств. Как заявление об уходе.

Мама… сказала Наташа, когда до нее дошла суть телеграммы.

— Ужас какой! Господи, ужас-то какой! — затараторила мать как заведенная. — Всего-то шестьдесят два. Кто бы мог подумать? Ай-ай-ай, ужас какой! А я ему говорила, чтобы в больницу ложился, а он меня не послушался. Ужас-то какой!

— Ты поедешь? — перебила ее Наташа.

— Куца? — не поняла сначала мать. — А, нет, не поеду. Передай его второй мои соболезнования.

— Если она там будет.

— Да-да-да, если будет, конечно. — Мамин голос казался Наташе каким-то наигранным, театральным. — Да будет наверняка. Да, и вот что, Леньке там делать нечего. Поняла?

— Как это — нечего? Почему? — удивилась Наташа. — Это же отец.

— Ну и что, что отец?! — взорвалась вдруг мать. — Да он на поминках так назюзюкается, что его потом месяц из Одэссы не вытащишь. — Она почему-то говорила «Одэсса» вместо «Одесса». — И потом, там его дружки бывшие. Ты разве не помнишь, что в последний раз было? И думать забудь…

— Пусть он сам решает, — перебила Наташа. Попробуй ты ему запретить. — Она обернулась к брату и увидела, что тот глядит в пол.

— Наташ, — сказал он еле слышно, — я не поеду… И правда, еще напьюсь…

Ловушка

На следующей станции пришлось выйти, потому что Мент заблевал весь вагон и потерял сознание.

— Брось его, — нашептывала Юму Женя. — Он нам теперь не нужен. Нам теперь никто не нужен.

Но Юм сказал коротко и ясно:

— В больницу.

И никто не посмел возразить. Целков побежал к телефону и вызвал «скорую».

— Я тоже поеду, — сказал Юм, повиснув на Женином плече. — Кажется, ногу сломал. Остальные пускай ждут на станции. И пусть никто не подходит, когда «скорая» приедет. Только Женька…

Женя поехала в больницу вместе с ними. У Юма оказался вывих стопы с растяжением сухожилий. А Мент получил грандиозное сотрясение мозга. Даже нашатырем пришлось откачивать, чтобы мог сам выйти из машины.

— А вы кто будете? — спросила медсестра-регистраторша у Жени, когда та попыталась пройти с Юмом на перевязку. — Вы вместе с ними?

— Да, я вместе с ними.

— Жена? Сестра? Родственница?

— Нет. Мы даже не знакомы, — соврала Женя.

— Как это? — удивилась женщина. — А что ж вы тогда?..

— Как это — что? Как это — что? — Женя отчаянно забегала глазами по полу. — Они же меня защищали.

— В смысле? — не поняла сестра.

— В электричке. — Женя устало опустилась на кушетку. — Хулиганы.

— Подростковая преступность, — понимающе закивала женщина.

— Вот именно, — вздохнула Женя. — Целых пять человек.

— Куда смотрит милиция?

— Да-да. А они вступились.

— Беспокойные сердца, — выплюнула тут же регистраторша вычитанную где-то газетную фразу.

— И ведь не испугались, что тех пятеро, в драку полезли.

— Дали достойный отпор наглецам!

— И никто больше не вступился. Ни одна живая душа.

— Обывательское равнодушие.

— А они вот вступились. И вон что получилось.

Регистраторша уже открыла рот, чтобы высказать очередную крылатую фразу, но, видно, не нашла подходящей. Поэтому просто спросила:

— Может, чаю хотите?

— Ой, если можно. — Женя благодарно улыбнулась. — А долго их тут продержат?

— Не знаю. — Медсестра пожала плечами и пошла за стаканами. — В милицию надо сообщить.

— Да не надо! — встрепенулась Женя. Эти хулиганы уехали уже. Где их теперь искать?!

— Да, теперь уже не найти, — вздохнула женщина и протянула Жене стакан обжигающе горячего чаю.

Нужно было идти обратно на станцию, но Жене вдруг ужасно не захотелось выходить на улицу. Тут тепло, светло и приятно пахнет лекарствами. Как в кабинете у того гинеколога. С Венцелем они как раз и познакомились, когда он делал ей аборт. Классно сделал — ничего не скажешь. Действительно, золотые руки врач. Потом вот их сына обучала музыке…

Женя решила дождаться, пока Юм вернется из перевязочной и скажет, что делать дальше.

Сняла туфли, поджала под себя ноги, устроилась поудобнее, прислонившись спиной к теплой стене, и закрыла глаза.

Всего на минуточку, чтобы расслабиться.

А когда открыла снова, уже вовсю светило солнце. И первое, что увидела, — серую милицейскую форму.

— Здравия желаю, с добрым утречком.

Это был пожилой милиционер, кажется, капитан. В знаках различия она, как и всякая женщина, разбиралась довольно плохо.

— Доброе утро. — Женя быстро встала с кушетки и сунула ноги в сырые, не успевшие просохнуть за ночь туфли.

— Капитан Анисимов. — Милиционер козырнул и приветливо улыбнулся: — А вы и есть та самая пострадавшая?

— В каком смысле? — не сразу поняла Женя. — Ах да… Да, та самая.

— Слышал, слышал. — Анисимов покачал головой. Ну дела-а. Меня Василием Петровичем зовут.

— Очень приятно. Женя. — Женя нащупала через толстую крокодиловую кожу сумочки «браунинг» и нервно сглотнула.

Но Анисимов галантно помог ей надеть плащ и сказал:

— Надо будет вам, Женечка, со мной в отделение пройти. Экскурсия не из приятных, я понимаю. Вот ведь несправедливость. Эти негодники сейчас небось еще дрыхнут после вчерашних похождений, а вам в милицию. Но вы не волнуйтесь, тут недалеко. Да и времени это много не займет. Только заявление напишите, и мы вас больше задерживать не станем.

— А с этими ребятами что? — спросила Женя, с тоской глядя на входную дверь, через которую она могла вчера спокойно уйти, но поленилась. — Ну с теми, которые за меня заступились.

— А что с ними? — Капитан пожал плечами. — Спят они еще, в палате. Я к ним первым делом зашел, но будить пожалел. Уж больно крепко спят, молодцы. Так как, пойдем?

— Да, конечно… Только мне в туалет надо. Можно?

— Ну, конечно, можно! — засмеялся он. — Что спрашивать, вы же не задержанная.

В туалете не оказалось даже самого маленького окошка. Женя лихорадочно металась по кабинкам, пока вдруг не сообразила, что нужно выбросить пистолет. Хотела сунуть его в сливной бачок, но тут хлопнула входная дверь. Женя быстро вышла из кабинки и чуть не столкнулась со вчерашней регистраторшей.

— Ой, доброе утро, — приветливо улыбнулась та. — А я думала, вы ушли уже. Вас только что защитник ваш спрашивал. Чернявый такой, на китайца похож.

— Как он? — Женя за спиной лихорадочно пыталась всунуть «браунинг» в бумажник, который вчера отдал ей на хранение Мент перед тем, какого погрузили в «скорую». — Что-нибудь серьезное?

— Да нет, ерунда. — Медсестра махнула рукой: — До свадьбы заживет.

Пистолет наконец влез достаточно глубоко.

— Вы передайте ему, что я к нему зайду попозже. В участок сейчас схожу, заявление на этих подонков напишу и потом загляну.

— А-а, так это вас Петрович дожидается? Хорошо, передам. — Регистраторша двинулась было к кабинке, но Женя вдруг воскликнула:

— Ой, я и забыла совсем! Он вчера выронил в драке. — Она Протянула медсестре бумажник: — Не могли бы отдать? А то он волнуется небось, думает, что потерял.

— Конечно передам. — Женщина сунула бумажник в карман и нырнула в кабинку, пока ее не задержали снова.

— Спасибо большое! — крикнула Женя через дверь, облегченно вздохнула и открыла кран с холодной водой.

Анисимов сидел на кушетке и, казалось, спал. Женя уже хотела проскользнуть мимо него и убежать, но в последний момент он вдруг открыл глаза. Посмотрел на нее, зевнул сладко и встал:

— Ну что, пошли?.. Вот, ёксель-моксель, старость не радость. По ночам бессонница мучает, а как утро, так в сон клонит. Ну прямо хоть в ночные сторожа иди работать.

От вчерашнего дождя на улице не осталось и следа. Даже лужи куда-то подевались. Ярко светило солнце, и неистово чирикали воробьи.

— Вот тут недалеко, через улочку. — Капитан семенил рядом, щурясь от яркого света. — Придем, я вас чайком напою с ватрушками. У меня жена в пекарне работает, каждый вечер с работы полную торбу ватрушек домой приносит, горячих еще. Прямо уже не знаю, кого ими угощать, ватрушками этими.

Больше вокруг милиционеров видно не было, и Женя немного успокоилась. Значит, он про вчерашние дела еще ничего не знает. А даже если и знает, на Женю и Юма никак не думает. Хорошо, что хоть удалось сбагрить пушку и одновременно не потерять ее насовсем.

— Ну вот, уже пришли. — Капитан отпер дверь ключом. — Один я тут. Молодые, они все в столицы сбежать норовят, никто тут оставаться не хочет. Не знаю, что будет, когда я на пенсию уйду. Вы, Женечка, проходите пока в ту комнату, а я чайку заварю, липового. Вам с сахаром или, может, с медом хотите? Мед у нас свой, гречишный. Запах от него — помереть не жалко.

— Лучше с медом. — Женя улыбнулась. — И покрепче, если можно.

— Конечно, можно, почему нельзя? — Василий Петрович прикрыл за собой дверь, оставив Женю одну.

Жене вдруг захотелось в туалет. Надо же, так перепугалась с самого утра, что в больнице забыла сходить. Она выглянула в окно и увидела во дворе кабинку. Хотела уже выйти, но тут за дверью зазвонил телефон. Женя инстинктивно оглянулась и увидела, что в этой комнате телефона нет. Здесь вообще ничего не было. Только стол, два стула и кушетка, точно такая же, как в больнице. Наверняка списали оттуда пару лет назад. И на окнах, вдобавок ко всему, были решетки. Правда, была еще одна дверь. Женя метнулась к ней и подергала ручку. Так и есть — заперта.

— …Да, у меня, — тихо говорил по телефону капитан, не замечая, что Женя подслушивает его, немного приоткрыв дверь. — Те двое пока в больнице. Да куда они денутся? У одного растяжение, а другой вообще плохой, сотрясение мозга. К тому же они еще не знают.

Вот и все. Это значило, что Женя в ловушке и эта ловушка уже захлопнулась. А она попалась в нее, как маленький глупый мышонок…

Антиквариат

Наташа не настаивала. Честно говоря, ей стало легче, когда она поняла, что ни мать, ни даже брат на похороны отца не поедут. Почему-то хотелось быть там одной.

Еще с детства Наташа помнила вечные ссоры отца с матерью. Мать тогда была завучем школы, уважаемым человеком в городе, он же был инженером. А в отпуск отправлялся на Ольвию простым землекопом. Это именно он пристрастил дочь к археологии. Любил по вечерам ходить с ней к морю и там часами рассказывал ей о Древней Греции, о поселении на Ольвии. Для Наташи это постепенно стало чем-то не менее реальным, чем ее теперешняя жизнь. Только еще интереснее, еще насыщеннее.

А мать тащила семью. Зарабатывала деньги, пробивала квартиру, льготную очередь на машину, ежегодные путевки в Нальчик для Леньки, у которого в детстве были проблемы со здоровьем. Короче, выполняла в доме роль мужчины, главы семьи.

Уже потом, когда выросла, Наташа никак не могла понять, как отцу и матери удалось прожить вместе так долго, как мать могла терпеть отца в своем доме. Наверно, любила. Но когда позвали в Москву, не задумывалась ни минуты. А отец остался. Со своими камешками и черепками, как говорила мать. Через три года женился второй раз на какой-то библиотекарше, но она оказалась менее терпеливой, чем мать, и сбежала от него через год. Отец поменял квартиру на маленький домик у моря, жил в нем один. Наташа навещала его каждое лето. На раскопки он ездить уже не мог, сердце не позволяло, поэтому каждый раз, когда она наведывалась к нему после месяца копания в песке под палящим солнцем, не отставал от нее, пока она не расскажет ему все. Что нашли, где, как, кто нашел.

Просил нарисовать план. Долго сверял его со своим, потом не спал ночами, роясь в каких-то справочниках, а наутро советовал ей, где искать в следующий раз. И почти всегда там что-нибудь находили.

Поезд прибыл в Одессу рано утром, часов в пять. Сезон уже закончился, поэтому такси поймать было трудно. Наташа почему-то очень боялась ехать домой. Просто не могла представить, как она войдет в пустой дом, где на столе будет стоять гроб. И этот шум прибоя… Обязательно должен быть шум прибоя. Наташа была уверена, что на море сегодня будет шторм.

Но все оказалось совсем не так. На море был полный штиль, а в доме — полно народу. Бывшая жена отца, Татьяна Ивановна, ее сестры с мужьями, еще какие-то люди, которых она помнила смутно. Но ее узнали все. Сразу подвели к гробу и оставили одну.

Наташа долго стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь подойти. А когда наконец решилась, то увидела, что в гробу лежит какой-то чужой человек. Она уже хотела даже крикнуть, что тут какая-то ошибка… Только потом увидела родинку на правой щеке и маленький шрамик на подбородке. Надо же, она и не думала, что смерть может так сильно изменить человека…

На следующий день были похороны. Зачем-то притащили священника, хотя отец никогда не был верующим. Тот долго и неразборчиво читал молитвы, строго погладывая на окружающих.

Потом Гроб заколотили, погрузили в маленький автобус и долго тряслись по разбитой дороге на кладбище. Зарыли быстро, как будто украли и хотели спрятать. Суетливо побросали на могилу жиденькие букеты и потянулись обратно к автобусу.

— Ты идешь? — спросила Татьяна Ивановна, заметив, что Наташа не двигается с места.

— Да-да, я сейчас, — ответила она. — Вы подождите, я быстро.

— Конечно, конечно… Хороший был человек. — Женщина постояла еще немного и тоже ушла.

Наташа осталась одна. Не хотелось, чтобы другие видели, как она плачет…

Когда все съели и выпили, когда почти все разошлись, предварительно чмокнув Наташу в лоб и сокрушенно покачав головами, Татьяна Ивановна, убирая со стола, сказала:

— Завтра зайди к нотариусу, он приходил еще вчера. Отец завещание какое-то оставил. Дом, книги, ну и все такое.

— Хорошо.

Заснуть Наташа так и не смогла. Перемыла всю посуду, убрала в комнате, постирала скатерть, которую сильно залили вином на поминках, потом пошла в отцовский кабинет и долго копалась в его записях. С самого детства она была уверена, что есть у отца тайный, секретный дневник, в котором точно указано, где искать на Ольвии храм и театр. И это важное открытие докажет матери, что не зря он всю жизнь прокопался в песке и в старых пожелтевших справочниках, не зря возился со своими камешками и черепками.

Но никакого дневника она так и не нашла. И только тогда окончательно поверила, что ее отец умер…

— «…дом и все мое имущество я завещаю детям Вадимовой Наталье Михайловне и Вадимову Леониду Михайловичу в совместное владение. Вадимов Михаил Борисович. Двадцать девятое августа тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года». Подпись. — Нотариус, молодой полненький мужчина, положил бумагу на стол.

— Это все? — удивленно поинтересовалась Татьяна Ивановна. — А про меня там ничего не написано?

— Да, все. Можете сами ознакомиться. — Нотариус протянул ей бумаги.

— Спасибо, не надо. — Она резко встала и вышла из кабинета.

Двадцать девятое августа. Это ведь как раз на следующий день после того, как они с Витькой уехали с острова в Москву.

Наташа хотела заехать к отцу. Так и не заехала. Получилось, что последний раз она его видела только в прошлом году.

И что я теперь должна делать? — спросила Наташа.

— Владеть. — Нотариус грустно улыбнулся и пожал плечами. Пошлину он сам заплатил.

— Спасибо. Она встала. — Я могу идти?

— Ну конечно, — ответил нотариус. — Всего хорошего.

В Одессе была хорошая погода. Летняя жара уже спала, а осенних ветров еще нет. Какое-то дивное умиротворяющее время, точнее, безвременье.

Наташа бродила по городу до самого вечера. Поезд в Москву у нее был только на завтра, а делать было совершенно нечего. Домой возвращаться не хотелось, поэтому она побродила по набережной, зашла на рынок, потолкалась немного между крикливыми торговками и редкими вежливыми отдыхающими, погуляла по парку. Часов в пять вдруг с удивлением обнаружила, что проголодалась. И это, такое приземленное, чувство вдруг обрадовало Наташу, как будто напомнило, что жизнь еще не кончилась, что она продолжается. Она зашла в кафе и с аппетитом съела четыре пирожка с повидлом, запивая их горячим чаем. А потом отправилась домой, потому что сразу жутко захотелось спать.

В этом переулке всегда, сколько она себя помнила, торговали антиквариатом. Часто она приходила сюда с отцом, который часами простаивал у книжных развалов, увлеченно листая какие-то разрозненные тома, совершенно забыв про дочь, а она за это время успевала обежать все вокруг. Наташа свернула сюда.

Хоть и был конец дня, но народ в переулке еще толпился. Старушки трясущимися руками протягивали прохожим дешевые советские украшения, выдавая их за фамильные драгоценности, жужжащими кучками толпились филателисты, громко спорили о чем-то библиофилы, сновали какие-то людишки. Это был свой, непонятный и завораживающий, мирок. Мирок увлеченных людей.

Наташа прошлась между рядами книг и двинулась к нумизматам. Там всегда было интереснее всего. Благообразные старички с огромными лупами в руках предлагали монеты всех стран и эпох, долго и подробно рассказывали про достоинство тех или иных знаков, про правительства тех времен и еще много интересного…

Увидев монету со щербинкой у левого крыла орла, Наташа аж похолодела. Даже огляделась, ища глазами знакомые лица, но никого не увидела. Парень с кляссером в руках заметил, что ее что-то заинтересовало, и вежливо спросил:

— Ищете что-нибудь определенное или просто любуетесь?

— Ну-у… Можно вот эту монетку посмотреть? — попросила она.

— Конечно. — Парень улыбнулся и протянул ей лупу. — Пожалуйста. Это…

— Я знаю, — перебила она. — Один асе. Греция, третий-четвертый век до нашей эры. Правильно?

Это была именно та монета. Наташа узнала ее сразу даже без увеличительного стекла. Как можно не узнать то, что откопал сам. Долго чистил щеточкой, любовно сдувал песчинки, бережно передавал коллегам, ревниво следя, чтобы кто-нибудь случайно не украл или не потерял…

— Заметьте, очень хорошо сохранилась, — прошептал парнишка, воровато оглядываясь. — Совсем не пострадала. И совсем недорого.

— И давно она у вас? — спросила Наташа. — Я в прошлом году искала, но никак не могла найти.

— Нет, недавно. Такие вещи у нас долго не задерживаются. — Парень еще больше понизил голос: — Большая редкость, очень большая. Ну и цена, соответственно… Но эту недорого отдам.

И теперь то, что ты откопала, что передала в руки приемщика, который должен сдать все находки в музей, теперь это тебе же предлагают на улице купить за сравнительно небольшую цену.

Наташа ни разу в жизни не хотела привезти с раскопок ничего, ни одного сувенира, потому что существовала примета — вещь, попавшая оттуда в дом, приносит несчастья. Поэтому ее мало интересовала судьба находок. Но чтобы тем, что они так кропотливо собирали, просеивая землю метр за метром, тем, что должно выставляться в музеях, тем, изучению чего посвятил всю свою жизнь отец, торговали на улицах…

— Так будете брать или нет? — Парень вдруг начал немного нервничать.

— Нет, — спокойно ответила Наташа.

— Ну тогда…

Он уже хотел отвернуться, но она вдруг добавила.

— По мелочам не беру. Вот если оптом…

— Что? — сразу спросил он. — Что вас интересует?

— Античность, — ответила она.

— Это я уже понял. В каких размерах?

— А что у вас есть?

Парень взял ее под ручку и повел по переулку, как бы прогуливаясь, и тихо перечислял:

— Монеты, амфоры, статуэтки, украшения из бронзы, есть серебро, оружие могу достать. Если берете много, можем помочь с переправкой за бугор.

— С этим я сама могу помочь, — начала блефовать Наташа. — Из золота есть что-нибудь?

— Нет, золота пока нет. Была на прошлой неделе пряжка, но уже забрали.

— Можно посмотреть?

— Да. — Парень кивнул.

— Куда мне прийти? — спросила Наташа, одновременно соображая, что нужно будет позвонить на работу, что задержится, потом сбегать в милицию, потом еще отыскать Графа, потом…

— Вам никуда ходить не нужно. Дайте адрес, и мы сами придем.

— Хорошо. — Наташа полезла в сумочку, достала блокнот и написала свой адрес. — Вот. Когда вас ждать?

— Завтра, часов в пять.

— Нет, завтра я уже уезжаю.

— Тогда сегодня. — Парень сунул бумажку в карман. Сегодня вечером, часов в десять.

— Но у меня таких денег сегодня не будет, — сказала она.

— Ясное дело. — Парень улыбнулся: — Сначала нужно договориться, правда?.. А когда посмотрите, тогда и решим. Лады?

— Лады, — кивнула Наташа.

— Вот и отлично. Пока. — Парень подмигнул ей и быстро растворился в толпе.

И только тут ей вдруг пришло в голову, что она даже не спросила, как его зовут.

В милицию она пока решила не звонить — мало времени, да и сказать ей пока нечего. Вот потом, если договорится, то при продаже их всех накроют. А пока главное — их не спугнуть.

Но спугнуть их она уже не могла. Потому что они не пришли ни вечером, ни на утро следующего дня, ни в обед. За час до отправления поезда Наташа закрыла дом на замок, отнесла ключи соседке и поехала на вокзал.

И только в поезде она поняла свою ошибку. Адрес. В таком небольшом городе, как Одесса, никакого труда не составляет вычислить человека по адресу. Наверняка уже через час этот парнишка знал, что она работает в прокуратуре…

Доля

Проснулся Тифон только утром, когда солнце уже выползло из-за гор. Поднял голову, огляделся и увидел, что лежит на траве возле потухшего костра в объятиях женщины. Рядом спали еще какие-то люди. Долго не мог сообразить, как он тут оказался и кто эта женщина, сладко спящая на его плече. Память возвращалась постепенно, какими-то обрывками. Вот Амфитея лежит на кровати и спит, а он читает стихи. Вот он слышит, почему-то только слышит, ее смех. Вот он огромными глотками пьет неразбавленное вино прямо из кувшина. Потом пляшет с голыми юношами вокруг костра, ест жареное мясо с зеленью, хохочет почему-то. Потом его тошнит под каким-то деревом. И вот наконец эта женщина. Кажется, ее зовут Лидия. Странно, но с ней у него ничего не получилось…

Тифон попытался незаметно встать, но женщина проснулась, когда он захотел высвободить руку. Взглянула на небо и вдруг резко вскочила.

— Почему ты меня не разбудил? — спросила со злостью.

— А я что, должен был? — Тифон тоже встал, протирая глаза.

— Ладно, — махнула она рукой. — Ты, наверно, ничего уже и не помнишь. Проводи меня в город.

Когда быстро шагали по каменистой дороге, Тифон тихо спросил у Лидии:

— А кто он такой, этот Руслан?

— Какой Руслан? — Она удивленно посмотрела на него, но вспомнила что-то и сказала холодно: — Он торговец. Приезжает сюда за товаром и снимает этот дом у моего мужа.

— Странно. — Актер задумался. — Я слышал, что скифские торговцы обычно очень бедны. А этот Руслан тратит большие деньги на то, чтобы устраивать такие праздники. Да и не очень похож он на торговца.

— Почему ты так решил? — настороженно спросила Лидия. — Торговец как торговец.

— Но у него в ухе была серьга. А я слышал, что серьги у скифов носят только очень знатные люди. Разве простой торговец…

— Не выдумывай! — перебила его женщина. — И вообще, какое тебе дело до того, кто этот человек? Он платит тебе огромные деньги за то, чтобы ты услаждал его слух стихами. Что тебе еще нужно?

— Да, в общем, ничего, — пожал плечами Тифон.

— Ну вот и держи язык за зубами. — Она вдруг посмотрела на него с такой подозрительностью, что Тифон даже испугался. — И не вздумай никому болтать про эти твои домыслы насчет знати и тому подобного, а то…

— А то что?

— Ничего. — Она осеклась. Потом вдруг улыбнулась и сказала: — Да, кстати, вчера ты был на высоте. Смог доказать, что ты не только на словах такой пылкий любовник.

— Правда? — Тифон пожал плечами: — Как жаль, что я этого не помню.

В городе они разошлись. Лидия убежала домой, пока не проснулся муж, а Тифон направился в театр. Как-никак, нужно не забывать, что, кроме всего прочего, ты еще и актер.

Намис сидел на лавке и уныло смотрел себе под нош. Когда Тифон проходил мимо, даже не заметил его.

— Эй, что грустишь? — удивился актер и хлопнул торговца по плечу. Радоваться нужно, что твой сын удостоился такой чести, а ты сидишь и чуть не плачешь.

— А-а, это ты, Тифон. — Намис покачал головой в знак приветствия. — Да я уже и сам не рад, что ввязался в эту авантюру.

— Что так? — Тифон присел рядышком.

— Да вот… — Торговец тяжело вздохнул: — Теперь он хочет стать скульптором, как мастер Пракситель. Все набивается к нему в ученики. Тот, правда, пока не дал согласия, но по всему видно, что скоро расстанусь я со своим Геленом.

— Почему ты так решил? — удивился Тифон. — Может, еще Пракситель не даст своего согласия.

— Он не даст, так другой согласится. Найдется какой-нибудь мореход, или воин, или просто какой-нибудь бродяга. Поманит Гелена сладкими рассказами про дальние страны, и тот пойдет за ним, как на веревочке. И останусь я один на старости лет.

— Ну зачем пугать себя самого?

— Я не пугаю. — Лавочник развел руками. — Я вчера вечером видел двух стрижей высоко в небе. Плохой знак. Что мне делать? Может, ты еще раз поговоришь с ним?

— Поговорю, — пообещал Тифон. — Но только не могу ручаться, что из этого разговора получится что-нибудь путное. Ну ладно, мне пора. Прости, что оставляю тебя одного.

Пракситель вовсю трудился над своей статуей. Трудился так упорно, что не замечал, никого вокруг, кроме Гелена. Уже были высечены контуры, и теперь скульптор трудился над головой.

— Ну как, много тебе еще осталось? — поинтересовался Тифон, заглянув в мастерскую. — Успеешь к сессии?

Пракситель не ответил, как будто не услышал вопроса.

— Через три дня должен закончить, — пробормотал юноша, стараясь не шевелиться.

— А перерывы у вас бывают? — спросил Тифон.

— Только что закончился. Теперь только вечером.

— Ну ладно, тогда зайду вечером. Мне нужно с тобой поговорить.

Но вечером после репетиции Тифон Гелена не застал. Юноша уже ушел домой. А Пракситель спал, лежа прямо на полу. Как ни пытался Тифон его разбудить, но так и не смог. Скульптор только ругался во сне и размахивал руками.

А вот Амфитея, когда Тифон пришел к ней, уже проснулась. Лежала на кушетке и с аппетитом поедала рыбу.

— Здравствуй, милая, — сказал Тифон, остановившись на пороге.

— А-а, это ты. Рада тебя видеть. — Женщина устало улыбнулась и указала ему на место напротив. — Заходи, садись.

Он послушно сел. Долго смотрел на ее загорелые стройные ноги, а потом спросил:

— Скажи, ты все еще согласна стать моей женой? Скоро у меня будет достаточно денег, чтобы купить участок земли. Или небольшую питейную где-нибудь на Крите. Ты поедешь туда со мной?

Вместо ответа она встала, достала что-то из шкатулки и протянула Тифону:

— Это, конечно, маленькие деньги, но скоро будет больше, намного больше.

Это был один асе. Тифон повертел монетку в руке и удивленно спросил:

— Что это?

— Это моя доля, — ответила Амфитея и легла на место, улыбнувшись. — Это ведь будет наша земля, значит, и я тоже должна внести часть денег.

Обычная монетка. Немного потертая, чуть погнутая. Но сейчас она была дороже Тифону, чем все серебро, которое звенело в его кошельке.

— Это пока задаток. — Амфитея нежно поцеловала Тифона в губы. — Потом он обещал заплатить мне две драхмы, если я хорошо буду ласкать его по ночам.

— Кто — он? — спросил Тифон. — Тот купец, у которого я видел тебя вчера?

— Он не купец, он… — Она вдруг замолчала и закрыла рот рукой, оглядевшись.

— Что? — насторожился мужчина. — А кто же он тогда?

— Неважно. — Она опустила глаза. — Какое это имеет значение, если он платит мне деньги?

— Знаешь, Амфитея, — вдруг решительно сказал Тифон, — я не хочу, чтобы ты больше занималась этим… с другими мужчинами. Если хочешь, я один буду содержать тебя, пока не накоплю денег.

— Хочу. Она вздохнула. — Очень хочу. Но это не получится. Если кто-нибудь узнает, что ты хочешь завести семью, у тебя отнимут все и накажут. Разве ты сам этого не знаешь?

— Знаю, — хмуро ответил он.

— Тогда лучше все оставить как есть… Пока.

Он прекрасно понимал, что она права, что лучше поступиться малым, чем потерять все. Но после того, что он видел вчера, одна только мысль о том, что его возлюбленной будет обладать другой, приводила его в бешенство. Перед глазами темнело, кровь ударяла в голову, и злость переполняла нутро.

— Ты опять пойдешь туда сегодня? — спросила она.

— Да… Нет… Не знаю. — Тифон пожал плечами. — Он готов платить мне по пять драхм за один вечер. Это большие деньги, огромные. Но я не могу видеть, как ты с ним…

— Я очень прошу тебя, приходи, — перебила его Амфитея. — Мне будет спокойней, если я буду знать, что ты где-то рядом.

— Он что, бьет тебя в порыве страсти? — насторожился мужчина. — Ты только скажи мне, и я…

— Нет, не бьет. — Она нежно улыбнулась. — Просто… Нет, пустяки.

— Не пустяки! — настаивал актер. — Совсем не пустяки. Пусть я бесправный человек, пусть я даже не гражданин, но все равно не дам тебя в обиду. Что он делает такого, что тебе не нравится?

— Ничего. — Она пожала плечами и отвела взгляд. — Просто… Просто он иногда в порыве страсти говорит мне вещи, о которых потом может пожалеть. И я…

— Что такого он говорит?

— Ты же понимаешь, — улыбнулась Амфитея, — что знает волчица, того не узнает больше никто. Я не могу тебе сказать.

— Ну ладно, как знаешь. — Он грустно вздохнул: — Но только смотри не пожалей об этом, когда будет уже слишком поздно…

Героиня дня

Она увидела его еще из окна вагона. Он стоял на платформе, сжимая в руках букетик цветов. Такой несчастный, потерянный, что у Наташи от жалости сжалось сердце.

После похорон отца все обрело для Наташи какой-то иной, новый смысл. То, что раньше казалось важным, обернулось пустотой, а незаметное выросло до смысла жизни. Безобразное расставание с мужем теперь выглядело смешным. Она как-то сразу забыла ванну, обличительную речь Витьки, обед из трех блюд и почти месяц жизни врозь.

А вспомнила берег Ольвии и Витькино признание в любви. Его драку с Графом из-за нее. Их дорогу в Москву, безоглядный порыв, толкнувший их навстречу друг другу. Скоропалительную свадьбу, короткую неделю счастья, в течение которой они почти не вылезали из постели, а потом не было ничего. Только так, маленькое недоразумение.

Виктор, пожалуй, меньше удивился, если бы Наташа просто не заметила его, если бы устроила скандал прямо на вокзале. Но она подошла, обняла мужа и прижалась к его груди:

— Я знала, что ты придешь.

Потом они ехали домой на такси. Он держал ее за руки, боялся посмотреть в глаза. Только иногда шептал горячечно:

— Прости меня, дурака, прости…

Мать тоже удивилась. Она, видно, готовила Виктора к длительной осаде, к бесконечному ползанию на коленях и вымаливанию пощады. А супруги Клюевы вошли в дом обнявшись, улыбающиеся, близкие.

Наташа думала, что, как только приедет в Москву, тут же позвонит Графу и начнет собственное расследование пропажи археологических находок. Но сразу забыла об этом, закрутилась в теплых разговорах, клятвах в вечной любви и ласках, ласках, ласках…

Но на третий день проснулась с тяжелым чувством — надо идти на работу. Лежала, глядя в потолок, слушала тихое посапывание мужа и думала. Теперь ей и эта проблема казалась мелкой. Ну и что? Они хотят, чтобы она ушла? Она уйдет. Нет, она не станет воевать. Это так глупо. Из-за чего, собственно? Из-за теплого местечка? Тоже мне теплое местечко! Горячее местечко! И грязное. Вот отец никогда не искал этих самых теплых местечек. Жил какой-то своей жизнью. Пусть ничего не достиг, но остался чистым. Да почему же так тяжело?

Все как раз легко! Она пойдет и сегодня же положит на стол заявление. Ну конечно! Все просто! И не надо будет каждое утро до изнеможения приглаживать свои непослушные вихры, не надо будет прятать ноги под длинными юбками, никто не станет называть ее Натальей Михайловной, а главное — она будет свободна!

Наташа растормошила сонного Витьку, обцеловала его, ничего не понимающего, собралась быстро — самое вызывающее надела — и помчалась в прокуратуру.

Тяжелая дверь поддалась с первого раза. Она пролетела по коридору и, не спрашивая позволения, вошла в кабинет к Дробышеву.

— Вот, вы просили, я решила — вы правы, — выпалила она, не поздоровавшись даже, и шлепнула на стол заявление об уходе.

Дробышев вскинул глаза от бумаг, секундное замешательство, а потом… улыбка.

— Кто к нам пришел! Героиня дня! Наталья Михайловна Клюева собственной персоной!

Наташа в этом приветствии почему-то не уловила и капли иронии. Наоборот, все это было произнесено с искренним восхищением.

— Ну, дайте я вас поздравлю, дорогая! — широко разведя руки, двинулся к Наташе начальник. — Искренне рад! Искренне!

Наташа вдруг подумала, что тут совершается какой-то грандиозный розыгрыш. Очень смешной и очень жестокий.

Но Дробышев от всей души приобнял ее, заглянул в глаза:

— Вы бы хоть сказали, что у вас наверху есть информаторы. Мы бы дуростей не совершали. Впрочем, если информаторов даже нет, это еще одно очко в пользу вашей прозорливости.

— Я принесла заявление об уходе, — смятенно выговорила Наташа.

Дробышев схватил со стола бумажку и разорвал ее на мелкие кусочки. Снег обрывков осыпал его с головы до ног.

— Какой там уход?! Вы так даже не шутите. Мы вас никуда не отпустим. Вы теперь наше знамя. Вы теперь наша гордость!

Дверь кабинета приоткрылась, и Наташа увидела улыбающиеся лица своих коллег.

«Это все мне снится, — подумала она банально. — Это сейчас пройдет».

Но ничего не проходило. Как в самых дурных фильмах, коллеги стали жать ей руки, поздравлять неизвестно с чем и улыбались, улыбались.

Наташа решила до поры до времени сохранять спокойствие. Возможно, вся прокуратура подверглась воздействию веселящего газа или гипнозу — словом, свихнулась.

Но оказалось, что прокуратура не свихнулась. Оказалось, что свихнулось время, а Наташа успела в этом свихе оказаться по нужную сторону баррикад — так думали коллеги. С самого верха, оказывается, пришло какое-то письмо, в котором процесс над Дрыговым ставился в пример, как торжество советской законности над происками спецслужб в лице КГБ.

Перестройка! Что тут еще скажешь! Почти все центральные газеты напечатали развороты о суде и о честном поступке молодого прокурора Натальи Михайловны Клюевой. Дробышеву оборвали все телефоны с требованием выдать на любование общественности свою помощницу. Очень удивлялись, что она всего-навсего помощница, хотя это было как раз в порядке вещей.

Ребята из «Взгляда» просто дневали и ночевали в прокуратуре. Как это они пропустили Наташу и не взяли у нее интервью?

Наташе показывали газеты, заговорщицки подмигивали, у нее сразу оказалось много друзей, и даже очень близких друзей. Первым был, разумеется, Дробышев.

— А мы вас с повышением поздравляем! — сказал он в общем гаме. — Вы теперь государственный обвинитель. Советник юстиции … ранга.

Это была очень высокая и очень ответственная должность. И тяжелая, если честно. Государственные обвинители занимались только особо опасными преступлениями. Только банды, убийства, оргпреступность — словом, самое-самое. А звание в иерархии правоохранительных органов почти генеральское.

Наташа немного обалдела от такого поворота событий. Она, конечно, тут же забыла, что еще полчаса назад была полна решимости послать все это к черту. Нет, ничего она никуда не пошлет. Она юрист. Она любит свою работу. Даже если кому-то это может показаться странным. Да, с одной стороны, приходится разбираться в чужих, мягко говоря, неблаговидных поступках, выносить свое суждение о жизни и смерти, хотя до этого пока не дошло, но, возможно, дойдет.

Но ведь есть и другая сторона медали, самая главная сторона, — закон. И она его представитель во плоти. Ответственность? Да, страшная ответственность! Тяжесть? Да, почти невыносимая. Но она вынесет. Она сможет. Она это знает точно.

Стало вдруг снова неловко за дикую прическу, за юбчонку короткую, за пеструю кофту и туфли на огромном каблуке. Поскромнее — это теперь станет девизом жизни.

Ребята из «Взгляда» оказались не первыми. Первыми оказались ребята из Би-Би-Си. Наташа отвечала по-английски. Даже острила. Корреспондентка, берущая интервью, — Наташа это учуяла женским чутьем, — завидовала Наташиной красоте и обаянию.

А вторыми оказались ребята из «Взгляда».

В пятницу Наташа была гостем студии в Останкино. Там же увидела Дрыгова. Причесанного, трезвого, вымытого. Он читал свои вирши. Наташа мило улыбалась и чувствовала себя препогано. Впрочем, не удержалась. Отругала стихи поэта и сказала, что ничего героического не совершила — просто выполнила свою работу.

— Вы за перестройку? — спросил ее очкастый ведущий.

— Я за закон, — не разделила энтузиазма ведущего Наташа.

— За демократический закон? — настаивал очкарик.

— Честно говоря, я не знаю, что это такое. Демократия, в переводе с греческого, — власть народа. Если законом будет управлять большинство — я против. Законом вообще нельзя управлять. Его можно только исполнять. Я — исполнитель.

Так шло изо дня в день. Газеты, журналы, снова телевидение. На работе Наташа появлялась для того, чтобы получить зарплату. Дробышев никаких дел ей не давал. Говорил:

— Вы сейчас и так заняты важным делом. Все правильно говорите. Я рад за вас.

Виктор каждый вечер встречал ее с кипой вырезок и зачитывал наиболее понравившиеся ему места.

Была у этой популярности, правда, другая, менее приятная, сторона. Звонили какие-то придурки и просили засудить их до смерти, потому что без нее жить не могут. Или вдруг на улице останавливались люди и глазели, как она покупает, скажем, морковку.

Мать тоже была счастлива. Только Ленька, кажется, был недоволен. Теперь слово сестры становилось слишком весомым.

Он попытался держаться, не пил почти целый месяц, но потом его повело, и как-то раз он вернулся домой, что называется, на бровях. Еще хорошо, что не попал в милицию. Но, к несчастью, первым на глаза попался не матери и даже не Витьке, а именно Наташе.

— О! Гособвинитель… — пролепетал Ленька, глядя на сестру снизу вверх, потому что стоял на четвереньках. Открывание двери отняло у бедняги все силы.

— Копеечку потерял? — язвительно полюбопытствовала Наташа.

— Ну выпил человек, ну и что?

— На какие шиши?! Ты же тунеядец! У матери на шее сидишь! Ты что, с нее на выпивку тянешь, негодник? Или воруешь?

Если бы Наташа знала, что оба ее предположения были весьма близки к истине…

— Это не твое дело! Пошла на …! — озлобился брат.

Наташа живо подняла его с четверенек и влепила такую оплеуху, что тот, похоже, мигом протрезвел.

Наташа размахнулась еще для одного крепкого воспитательного действия, но тут случилось непонятное — ее вдруг забило в судорогах, началась рвота.

Такая реакция на алкоголь повергла Леньку в настоящий шок, а Наташа бросилась в туалет, где рвота продолжалась мучительно долго.

На шум, естественно, сбежались мать и муж.

Наташа вышла из туалета бледная и слабая.

Тут же спряталась у себя в комнате. А когда Виктор робко вошел, вдруг улыбнулась и сказала.

— Ты кого больше хочешь — мальчика или девочку?

— Наташка! — аж задохнулся муж. — Милая моя!..

Светка

Дело было необычное, по крайней мере, для Наташи. Мало того, что сейчас для нее все дела необычны, а тут еще и убийство на сексуальной почве. Больше она ничего не знала. Только Самойлов сказал, что это круто. Как на развале видеокассет, где про фильм, который покупаешь, можно прочесть только, что это «ломовейшая комедия» или «боевик-ураган», «суперхит сезона». Ну еще продавец закатит глаза, покачает головой и таинственным голосом скажет, что это надо смотреть. А дальше — кот в мешке.

Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Поэтому Наташа набрала в легкие побольше воздуха, как перед прыжком в ледяную воду, и потянула за тесемочку.

Когда первый раз открываешь книгу, быстро пролистываешь ее, останавливаясь только на картинках. Как будто картинки могут сжато рассказать содержание. Наташа начала с фотографий.

Нежнова Лидия Васильевна, сорокового года рождения. Профиль и анфас. Обычная тетка с немного опухшим лицом, каких полно на рынке или в гастрономе в обеденный перерыв. Работает паспортисткой в ЖЭКе. Обвиняемая номер один.

Ростокина Алла Семеновна, тридцать восьмой год рождения. Тоже профиль и анфас. И тоже довольно обычная тетка. Немножко похожа на учительницу, которая Преподавала географию Наташе в Одессе. Короткая стрижка, нос картошкой, два массивных подбородка. Уборщица в заводской столовой. У таких обычно грубые руки с пальцами, как сосиски, от постоянной работы с мокрой тряпкой. Обвиняемая номер два.

И наконец жертва. Никакого профиля, никакого анфаса. Что называется, сюжетные снимки. Мужчина лежит в ванне, до половины заполненной мутной, темной от крови водой. Горло перерезано, и всю грудь залила черная кровь. Лица не разобрать, потому что оно тоже залито кровью — выколоты глаза. Лобов Антон, шестьдесят пятый год рождения, студент института культуры. Прилагается паспортная фотография. Симпатичный парень с веснушками на все лицо.

И заключение судмедэкспертизы. Глаза выколоты острым предметом, горло перерезано острым предметом. Смерть наступила от болевого шока и потери крови. Половые органы отрезаны уже после смерти острым предметом.

— Острым предметом… — повторила Наташа, как во сне.

— Что? — не расслышала Гуляева. — Что вы говорите?

— Нет-нет, ничего. — Наташа вскочила и выбежала из кабинета.

В туалете ее долго тошнило. Может, токсикоз, а Может, оттого, что за последнее время она отвыкла от подобного рода зрелищ. В университете, когда проходили убийства, частенько видела фотографии трупов, но тогда они почему-то воспринимались скорее как наглядная агитация, чем как фиксирование страшных злодеяний. А теперь…

В кабинет она вернулась минут через пять, вся бледная, с трясущимися руками. Бухнулась в кресло и уставилась в окно, не в силах заставить себя заняться работой.

— Такие дела лучше проскакивать на полном ходу, — тихо сказала Нина Петровна.

— Что? — Наташа вздрогнула.

— Я говорю, не надо вникать, а то по ночам спать не сможешь. Быстро просмотрела, криминал подсчитала и по полной катушке. — Женщина не отрывала взгляда от документов и что-то быстро писала. — Если убийство, да к тому же с отягчающими обстоятельствами, лучше глубоко не копать.

— Но как же?.. — удивилась Наташа.

— А так. — Гуляева бросила ручку и грустно посмотрела на коллегу. — Я когда второе дело получила, потом месяц от психиатра не вылезала — никак в себя прийти не могла. А дома муж, мама старенькая. Если начинаешь копаться в этом подробно, то поневоле втягиваешься. И тогда просто туши свет. На людей спокойно смотреть не можешь. Так что не советую. Если второе дело переживешь, то дальше все как по маслу. У нас ведь каждому новичку первое дело дают полегче, чтобы освоился, а второе — примерно такого рода. На выносливость щупают. Пару человек сломались, в юрисконсульты ушли по собственному. Трудно такое пережить.

Сказав это, Нина Петровна тихо вздохнула и опять принялась писать. А Наташа еще час не решалась дотронуться до папки, как будто боялась испачкаться в человеческой крови…

Соседи постоянно жаловались… Постоянные ссоры с убитым… Неоднократно угрожали физической расправой… В гомосексуальной связи… После распития спиртных напитков… Возникла очередная ссора… С особой циничностью… Кухонным ножом… Отрезанные половые органы спустили в унитаз… Продолжили распивать…

Все эти детали вспыхивали в ее мозгу, пока она ехала с работы домой. Наслаивались одна на другую, складываясь в какую-то страшную бесформенную глыбу. На протокольном языке это называется отягчающими обстоятельствами. Отягчающими вину. Отягчающими жизнь тем, кто будет в этих обстоятельствах разбираться. И действительно, отягчали. Отягчали настолько, что Наташа чувствовала себя так, как будто это она убила. Или как будто это ее зарезали в ванне. Теперь она понимала, о чем говорила Гуляева. Если попытаться еще и копаться во всех этих подробностях, можно просто сойти с ума, взять ножичек и самой кого-нибудь убить.

— Привет, как у нас дела? — встретил ее на пороге Витя радостной улыбкой. — Как здоровье? Как мы себя чувствуем?

— Отстань, — буркнула Наташа, скидывая туфли.

Но муж не отстал и полез целоваться.

— Отстань, я сказала! — крикнула Наташа и грубо оттолкнула его от себя.

— Ты что? — обиделся он.

— Ничего…

— Я ужин приготовил, — пробормотал он, удивленно глядя на нее. — Отбивные, с кровью, твои люби…

Но не успел он договорить, как Наташа ринулась в туалет, судорожно зажав рот ладонью.

— Приготовь мне чаю крепкого, хорошо? — попросила она. — Ты меня прости, но я есть не буду. Я спать пойду.

А на следующее утро все было уже нормально. Наташа спокойно позавтракала, приготовила обед и пошла на работу. Как будто что-то порвалось, сломалось, умерло за эту ночь, во время которой она раз пять просыпалась в холодном поту. Но теперь все кончилось. Теперь она могла уже спокойно думать об этом деле. Даже немножко жутковато было смотреть на собственное спокойствие со стороны.

Эти две немолодые женщины были лесбиянками. Жили в коммунальной квартире, почти не скрывая от посторонних своей связи. Больше всего им почему-то не нравился сосед-студент. Наверно, потому, что девчонок в дом таскал. Оно и понятно, дело молодое. Да и какой нормальный человек сможет терпимо относиться к тому, что происходит за тоненькой стенкой. И они его в один «прекрасный» день просто укокошили. Сначала долго накачивали себя дешевым вином для храбрости, потом позвали его к себе. Он парень еще глупенький был, ничего не заподозрил. Вот только спрашивается, за что. На сексуальной почве? А какая тут может быть сексуальная почва, если их мужчины вообще не интересовали? Может, они просто возненавидели его за то, что он натурал? Так этих натуралов девяносто процентов, если не больше. Почему тогда именно он, а не кто-нибудь другой? Был же там еще один сосед, водитель троллейбуса, Нефёдов.

А Гуляева говорит, что не надо углубляться. Как же не углубляться? Для того, чтобы судить человека, нужно его как минимум понять.

Наташа даже представить себе не могла, что такие вот тетки, как эти Нежнова и Ростокина, вообще оказались в сексуальном меньшинстве. Паспортистка ЖЭКа и уборщица столовой. Обоим уже под пятьдесят. Даже подумать противно, не то что представить.

Нет, Наташа не была ханжой и к людям с ненормативной сексуальной ориентацией относилась довольно спокойно, если, конечно, это впрямую не касалось ее. В университете у них про Светку ходили слухи подобного рода. Она была просто красавица, на которую не только парни, но и девушки заглядывались. Стройные длинные ноги, упругая грудь, роскошные рыжие волосы. Вокруг нее всегда была какая-то сексуальная аура, попадая в которую уже переставал задумываться над тем, что хорошо, а что плохо.

Наташа помнила, как однажды в походе ей пришлось ночевать в одной палатке со Светой. Потянули жребий — и выпало. Наташа уже слышала про то, что Светка занималась этим с какой-то студенткой с филфака, но отказаться не смогла. Почему-то думала, что если откажется, то этим выкажет свое презрение, обидит Светку. Глупо, конечно, но так и не решилась попросить, чтобы ее поселили с другой сокурсницей.

Вечером, у костра, конечно, выпили, а когда легли, Наташу всю просто колотило от напряжения. Весь хмель куда-то моментально улетучился, и она уже начала жалеть, что оказалась такой тряпкой и не попросилась в другую палатку.

Светка улеглась, чмокнула подругу в щеку, от чего Наташа чуть не закричала и прямо голышом не выскочила из палатки, перевернулась на другой бок и сразу уснула.

А Наташа не смогла заснуть еще часа два. Прислушивалась к каждому шороху, вздрагивала при каждом движении подруги. Но самое жуткое во всей этой ситуации было то, что если бы Светка все-таки решила ее совратить, то Наташа не смогла бы сопротивляться…

— Ну что, Наташенька Михайловна, как у вас? — радостно спросил Дробышев, с которым она столкнулась на пороге прокуратуры. — Дельце-то я вам приберег, а?.. Прямо как на заказ.

— Да, прямо как на заказ. — Наташа нервно улыбнулась.

— Ну так за работу. — Он засмеялся: — Что называется, засучив рукава. Когда суд?

— Через восемь дней.

— Успе-ете, — протянул он и похлопал ее по плечу. — Там ведь все ясно, как Божий день. Укокошили бедного паренька по пьяни, старые извращенки, а потом еще и надругались.

— Постараюсь. — Наташа кивнула и уже хотела пройти мимо, но Дробышев вдруг взял ее за руку, отвел в сторону и тихонько сказал:

— Только ты в этот раз того, без выкрутасов. Лады?.. Чуда больше не случится, перестройка и сексуальная революция одновременно не бывают. Так что давай без либеральщины.

«…Он постоянно издевался над нами с Лидой, подбрасывал всякие грязные картинки, вот я его и убила. И правильно сделала, я не жалею.

— То есть все это произошло по предварительному сговору?

— Нет, не по предварительному. Я сама его убила, Лида тут ни при чем.

— Но она ведь с вами в тот момент находилась. Почему тогда не остановила?

— Не знаю, почему не остановила. Пьяная была, спала на диване.

— Она не знала, что вы собирались зарезать Лобова?

— Я не собиралась. Как это — в состоянии аффекта. Да, в состоянии аффекта».

Наташа отложила стенограмму допроса Ростокиной и принялась за Нежнову.

«Я, Нежнова Лидия Васильевна, хочу сделать чистосердечное признание. Это я сама убила Лобова, моя соседка Ростокина тут совсем ни при чем. Это все я. Сама.

— То есть вы берете всю вину на себя?

— Всю вину беру.

— А по показанием вашего соседа Нефедова выходит, что вы это сделали вдвоем. Вы ведь в тот вечер собрались с Лобовым и Ростокиной в вашей комнате для распития спиртных напитков. Как же могло так получиться, что вы убивали, а она нет? Почему же она вас не остановила?

— Вот не смогла. Она была в нетрезвом состоянии и легла спать.

— А за что вы его убили?

— Он ко мне начал приставать. Домогаться начал, поэтому и убила.

— То есть вы категорически отрицаете наличие какого бы то ни было преступного сговора между вами и гражданкой Ростокиной?

— Отрицаю. Категорически. Я же говорю, что сама.

— Понятно. А что вы можете сказать по поводу показаний вашего соседа Нефедова, что вы с вашей соседкой находились в продолжительной гомосексуальной связи? И видеозаписи, найденные в комнате убитого, подтверждают эти показания.

— Больше ни на какие вопросы отвечать не буду».

А он еще говорил, что тут все понятно. Нет, понятно, конечно, что это они убили, но не больше. Ведь любой нормальный человек будет всю вину валить на другого, пытаясь выгородить себя, это ей вдалбливали пять лет в университете. А тут все С точностью до наоборот. Почему? Никакой логики.

Наташа опять достала фотографии и принялась внимательно всматриваться, как будто пыталась прочесть по этим глянцевым бумажкам, что же произошло на самом деле. Но ничего прочесть так и не смогла…

— Наташка?.. Привет, какими судьбами?! Ну заходи, заходи. Сколько лет, сколько зим! — Светка схватила ее за рукав и втащила в квартиру. — Как я рада, ты не представляешь, как я рада! Сижу тут одна целыми днями, пока Толька на работе, ни выбраться никуда, ничего. Раздевайся пока, а я сейчас в ресторан позвоню, пир закатим горой!

Наташа сняла плащ и принялась разуваться, стараясь придумать, как бы поделикатнее приступить. Уже начала жалеть, что затеяла все это.

— Ты что будешь?! — закричала Света из комнаты. — Шампанское или рислинг?

— Ой, Света, ничего, ничего. Мне нельзя. — Наташа уселась в кресло и виновато улыбнулась.

— Как это — нельзя? Обижаешь. Или?.. Подруга хитро прищурилась.

— Или… — Наташа улыбнулась и опустила глаза.

— Ну-у, тогда поздравляю. — Света налила себе бокал. — За тебя!

— Свет, а я к тебе по делу, — наконец решилась Наташа.

— Интересно, по какому же? — удивилась подруга. И удивилась неприятно, как показалось Наташе. — Знаешь, если по поводу загранпаспорта, то Толька сейчас не сможет. Разве что через…

— Да нет, — улыбнулась Наташа. — Я не к Толику, я к тебе.

— Прости, — облегченно вздохнула Светка. — А то как узнает кто-нибудь из друзей, что у меня муж в ОВИРе работает, так сразу… Даже противно становится. Что за дело?

— Свет… — Наташа почувствовала, что краснеет. — Только ты не обидишься? Если не хочешь говорить, так сразу и скажи, я пойму.

— Опа-опа-опа, что-то интересное. — Света поставила бокал на стол. — Давай, не тяни.

— Мне тут дело дали на разбор, — издалека начала Наташа. — И мне… И я…

— Да что ты все жмешься? Выкладывай давай, — не выдержала подруга.

— Две тетки парня убили, соседа. Зарезали в ванне.

— Так, а я чем могу помочь?

Дальше тянуть было некуда. Или сказать сейчас, или свести все к пустым разговорам про дом-семью.

— Они… Эти тетки… жили… вместе. Понимаешь?.. Вот я и подумала, что… — Наташа посмотрела на подругу.

Света сначала не поняла, ждала продолжения рассказа. А потом вдруг как-то в один момент вся залилась краской. Наташа сразу вскочила и ринулась в прихожую, бормоча по дороге:

— Прости, Свет, это я не подумала. Глупо получилось, и вообще… Не хотела тебя обидеть. Фу, как стыдно. Прости меня, я…

— Постой! — Света остановила ее уже на пороге. — Не уходи. Все нормально…

— Знаешь, — сказала Света, когда они шли по темной ночной улице, — я ведь уже со всем этим покончила. Так, баловалась по молодости, острых ощущений хотела. Сапфо, Лесбос, страсти-мордасти, ну и все такое. В Греции ведь вообще разницы не было, с кем спать, лишь бы приятно было. Да не мне тебе рассказывать, ты сама знаешь.

— Да, знаю. — Наташа кивнула, перескочив через лужу.

— А таких, как я, знаешь как называют? — вздохнула подруга.

— Как? — Наташу не покидало чувство неловкости.

— Двустволки. — Света улыбнулась. — Ни натуралы, ни розовые в свою компанию принимать не хотят. И всем всегда жутко интересно, как это происходит.

— А как это происходит? — не выдержала Наташа.

— Ну вот видишь. — Подруга засмеялась: — И тебе тоже. Честно?

— Честно.

— Класс! — Света вздохнула и посмотрела на подругу: — Это совсем по другому, чем с мужчиной. Женщина, она намного нежнее, ласковей, никогда не отвернется после ЭТОГО и не захрапит через минуту. Мужчина, он ведь только о себе в постели заботится. Сделал свое дело, и хорошо еще, если в щечку поцелует перед сном.

Наташа ухмыльнулась, вспомнив Витьку.

— Ну а почему же ты тогда?..

— Влюбилась. — Света пожала плечами, — В мужчину. Если бы влюбилась в женщину, то, может быть, у меня была бы другая семья.

— А что, такое возможно? — удивилась Наташа.

— Конечно. Многие пары так живут, сейчас сама увидишь. На Западе, в некоторых странах, даже браком можно оформить. Зачем скрывать, какой ты есть на самом деле?.. Ну вот, уже пришли.

Это был обыкновенный подвал, на первый взгляд ничем не выделяющийся из всех остальных. В таких подвалах еще играли разные театры-студии. Какие-то парни сидели на корточках и шептались между собой, то и дело разражаясь диким хохотом.

— А что, голубые тоже тут собираются? — удивилась Наташа.

— Да, тоже. Но это не голубые. — Света напряглась. — Не обращай на них внимания.

Когда они входили, один из парней крикнул:

— Эй, мальчики, куда идете?!

Света не ответила и потащила Наташу в холл.

— Постойте, девочки, может, я вам подойду?! — Один из парней подскочил к ним под гогот товарищей и высунул дергающийся язык.

Наташа готова была провалиться сквозь землю. Или так заехать ему в нижнюю челюсть, чтобы он этот язык откусил.

— Они что, все время тут тусуются? — спросила она у Светы, когда парень остался за дверью.

— Не они, так другие, какая разница. — Подруга зло оглянулась в сторону входа. — Забавляются, бычки хреновы. Пару раз в милицию звонили, чтобы их отсюда прогнали, так менты тоже хороши… — Дальше она рассказывать не стала, да это было и не нужно.

Когда спустились, все оказалось совсем не так, как Наташа себе представляла. Не было оглушающего рока, не было, или почти не было, девиц в кожаных лифчиках и с цепями, и уж точно никто не занимался этим прямо на столах. Все оказалось на удивление спокойно и прилично. Здесь было тихо, играл джаз, за столиками сидели мужчины и женщины, тихо о чем-то разговаривая, на пятачке кружилось несколько пар. Принадлежность заведения к разряду особых угадывалась только по тому, что пары танцующих были в основном однополыми.

Когда Света с Наташей вошли, все замолчали и настороженно посмотрели в их сторону. Но через секунду уже не обращали на них никакого внимания. Подруги устроились за свободным столиком, и к ним сразу подошел вежливый официант, молодой парень в белой рубашке и костюмных брюках, безо всякого там выреза на заднице.

— Здравствуйте, что будете заказывать?

Света заказала два молочных коктейля.

— Странно, — сказала Наташа, когда парень удалился. — Все так… Так спокойно.

— А ты думала, что тут оргии будут прямо на полу? — Света засмеялась.

— Если честно, то да.

— Ну как же. Да тут менты по три раза в неделю проверки устраивают. За обычный «Плейбой» на столике порнуху могут припаять. Повышенный интерес проявляют.

— Скажи, — шепотом спросила Наташа, наклонившись к самому уху Светы, — а если ко мне кто-нибудь приставать начнет, что мне делать? Я ведь натуралка, нехорошо как-то получится.

Света вдруг рассмеялась.

— Что ты? — обиделась Наташа.

— Совок. — Подруга вздохнула: — Как же он глубоко в нас засел! Стоило тебе попасть в общество гомосексуалистов, как ты уже начинаешь стесняться того, что ты натурал. Почему всегда нужно стыдиться, что ты не такой, как все?.. Успокойся, приставать не начнут, мы же вдвоем. Может, и начали бы, если бы ты одна сидела. А так только пригласить потанцевать могут. Скажешь тогда, что ты не хочешь, и все. И потом, они ведь тоже люди, не с каждым в постель прыгнут, кто одного пола. У них тоже симпатия должна быть к партнеру.

— Да, глупо. — Наташа виновато улыбнулась. — Скажи, а почему они на нас так посмотрели, когда мы вошли?

— Боятся. — Света пожала плечами. — Тех пареньков боятся с улицы. Тут ведь вход для всех свободный, закрытые клубы только на Западе. А они им ничего противопоставить не могут. Эти ведь все натуры тонкие, ранимые, все на полуслове держится, на полувзгляде. А те — натуральное быдло. Что их, убивать, что ли, за их хамство?

Вот оно. Наташа почувствовала, что разгадка где-то рядом.

— Вон ту старушку видишь, которая стаканы со столиков собирает? — продолжала рассказывать Света. — Она тут самая почетная сексуальная меньшевичка, если можно так выразиться. Ее тетя Даша зовут.

— Она что, тоже?.. — удивилась Наташа.

— Ну да. Ты что думаешь, что гомосексуалистами только в молодости бывают, а потом резко нормальными становятся? Нет, это на всю жизнь. А она в пятидесятых по этой статье на полную катушку отмотала. Потом ее в психушку заперли, при Хрущеве, при Брежневе квартиру отобрали и за сто первый километр выпихнули, только два года назад домой смогла вернуться, когда жена умерла.

— Кто? — переспросила Наташа.

— Жена, — улыбнулась Света. — Они с одной женщиной жили, еще с молодости. И в лагерях переписывались, и потом. Та к ней в психушку чуть ли не каждый день ходила. Когда тетю Дашу из Москвы турнули, квартиру свою продала, дом купили, жили вместе в деревне. А два года назад та женщина умерла, и тетя Даша обратно вернулась. Дворничихой работала за комнату. Как открылось это заведение, сразу ее сюда позвали работать. Ее тут любят, не обижают. Живет в комнатушке возле кухни…

…Домой они возвращались часа через два. Никто к Наташе так и не пристал. Когда она выходила из такси, Света вдруг выскочила на улицу, попросив водителя подождать.

— Наташ, скажи, — пристально посмотрела она ей в глаза, — а ты помнишь тот раз? Ну, когда мы в одной палатке ночевали.

— Помню. — Наташа отвела взгляд.

— Знаешь, я ведь тогда всю ночь заснуть не могла, пошевелиться боялась. Так хотела попробовать…

— Я тоже не спала, — тихо сказала Наташа. — А почему не решилась?

— Не знаю. — Света пожала плечами. — Боялась, что ты обидишься. А ты уже знала, что я?..

Наташа кивнула.

— А почему легла со мной? — удивилась подруга.

— Не знаю. — Наташа вдруг засмеялась: — Тоже боялась, что ты обидишься.

— Эх, жаль, что я тогда не попробовала… — Света улыбнулась и поцеловала подругу. В щечку…

Основной

Ловушка захлопнулась. Женя попалась, как маленькая.

— Где остальные, не знаю, — продолжал говорить участковый Анисимов, но ей это было уже малоинтересно. — А откуда вчера «скорая» эту троицу привезла?.. Ну так и дуйте на станцию…

Женя опустилась на кушетку и безразлично уставилась на пожелтевшую стенгазету с кривым заголовком «Пьянству — бой!». Сразу одолела слабость, наступила полная апатия. «Вот и все — подумала она отрешенно, — приехали. Интересно, а что мне теперь будет?»

Услышала, как в дверь кто-то постучал и загремели сапоги Анисимова, который пошел открывать. А потом наступила тишина.

Очнулась Женя, только когда над самым ее ухом кто-то закричал:

— Ну что расселась?! Вставай, дура! Бегом, бегом!

Это был Юм. Сжимал в руке ее пистолет и зыркал по сторонам.

— Да проснись ты, времени нет!

Анисимов сидел в предбаннике со связанными руками и с кляпом во рту.

— Встать! — заорал Юм и саданул его по ребрам. — Поднимайся, падла! Бегом в машину, а то застрелю.

Женя никак не могла завести мотор. Старый милицейский «уазик» чихал, вздрагивая всем корпусом, и все.

— Газ нажми, дура! — крикнул Юм, затолкав капитана под заднее сиденье.

Наконец машина завелась, обдав Юма клубом едкого белого дыма. Юм приволакивал ногу. Но двигался достаточно шустро. Он вскарабкался на переднее сиденье и приказал:

— На вокзал, быстро!

«Уазик» сорвался с места.

— Куда ехать? — Женя отчаянно вертела головой. — Я дороги не помню.

— Вон туда!.. Теперь направо. Быстрей, быстрей!

Братва, мирно дремавшая на скамейке, бросилась было врассыпную, но Юм закричал, что это они, и все остановились.

— Это что за тачка? — удивленно спросил Целков.

— Ныряйте, быстро! Сюда сейчас приедут! — закричала Женя.

— Кто? — не понял Ванечка.

— X… в пальто! Менты приедут!

Все мигом оказались в кабине, и машина сорвалась с места.

— Да не пихайся ты, — доносились возгласы с заднего сиденья. — Ой, смотрите, а Склифосовский сзади. А это чьи копыта на полу?

— Братва, а чё тут этот мент делает? — удивленно воскликнул Ванечка. — Эй, друг, ты что, заблудился?

Только тут все заметили, что под ногами у них лежит связанный капитан милиции.

— Это Василий Петрович Анисимов, познакомьтесь, — сквозь зубы процедила Женя.

— Ребята, хватит шутки шутить, — забормотал капитан, у которого Целков вынул изо рта кляп. — Что же вы делаете, ребята?

— Молчи, плесень! — рявкнул Грузин и ударил его каблуком по зубам.

— Перестаньте, вы же не знаете, что творите. — Анисимов сплюнул кровью и выбитыми зубами! — Лучше остановитесь.

— Заткните его! — закричал Ванечка. — А то я эту падаль своими руками придавлю!

— Что же вы творите, что же вы творите? — сокрушался капитан. — Это ведь уже не шуточки. Что вы теперь со мной делать-то будете?

— Грохнем мы тебя, батя, грохнем, — тихо пробормотал Целков, глядя на дорогу.

Все весело засмеялись, кроме Склифосовского, который лежал за сиденьями, рядом с запаской, и старался не двигаться.

— Ребята, да вы что? — Анисимов никак не хотел замолчать, несмотря на то, что Ванечка несколько раз двинул ему каблуком по печени. — Да вы знаете, что вам за это будет? Вам же всем «вышка» светит, всем. Вы меня лучше свяжите покрепче и в лесу оставьте.

— Правда, а зачем он нам? — спросил Грузин. — И тачку бросать надо, пока не поздно. Далеко мы на ней не уедем.

— Заложник, — отчетливо произнес Юм, глядя вперед. — И тачка нужна. Я на одной ноге далеко не упрыгаю.

— А что с Ментом? — тихо спросил Склифосовский, стараясь не высовываться.

— Ой, правда. А что с Ментом? А где он? — затараторили все.

— Хрен с Ментом, — спокойно сказал Юм. — Сам выберется, я ему не нянька.

— Вот правильно, — опять заговорил капитан. — Зачем на себя мертвого милиционера вешать? Это вы правильно рассудили.

Он никак не мог понять, почему все так смеются. По щекам у него текли слезы, растворяясь в морщинах, как дождевая вода просачивается в трещины высохшей под лучами солнца земли.

— Сворачивай! — вдруг рявкнул Юм и резко вывернул руль из Жениных рук. Машина слетела с дороги на обочину, подпрыгнула два раза, с хрустом ворвалась в высокий кустарник и заглохла.

— Ты что, совсем рехнулся? — Женя потёрла ушибленное колено. — Мы же все чуть не…

Но тут мимо них за кустами пронеслись одна за другой две милицейские машины.

— Это что, за нами? — шепотом спросил Целков.

— За вами, сынки, конечно, за вами, — опять подал голос капитан. — Так что вы лучше уходите. Бросьте меня тут вместе с машиной и уходите. И вам спокойнее будет, и мне за жизни ваши бестолковые.

— Вытаскивай его, — вдруг скомандовал Юм и вылез из кабины.

Капитана вытащили за ноги и поволокли в лес. Он не дергался, не сопротивлялся, только бормотал все время:

— Вот и правильно, ребятки, вот и молодцы.

— Целка, давай его вон к той березе прикручивай, — приказал кореец, оглядевшись по сторонам. — И машину сюда подгоните.

— Вот-вот, так меня, — облегченно пробормотал капитан и сам встал у дерева.

Грузин привязал Анисимова к стволу старой высокой березы и начал бить. Василий Петрович только охал при каждом ударе и молчал, с надеждой глядя то на Юма, то на Женю. Видно, понимал, что они тут главные и от них все зависит.

— Ну что, ментяра? — Юм подошел к нему и злобно посмотрел в глаза, сморщив лицо. — Ну теперь посчитаемся. Целка, возьми трос, полезай вон на ту березу и привяжи к стволу как можно выше. Только чтоб второй конец сюда можно было опустить.

— Зачем? — удивился Целков.

— Делай, раз ведено!

— Вы, ребятки, не волнуйтесь, — продолжал радостно бормотать капитан, — меня здесь не скоро найдут. Вы мне только кляп в рот засуньте, чтобы я кричать громко не смог. Может, только с телеги с какой услышат, а так…

— Никто тебя не услышит. — Юм подошел к Анисимову и стал медленно давить пальцем на глаза, закрыв ему рот. Капитан замычал от боли и замотал головой. Юм перестал давить только тогда, когда палец на целую фалангу утонул в глазном яблоке.

— У-у, мамочки, — тихо завыл капитан. За чем ты так?.. Но это ничего, это ничего. Вы, главное, меня не убивайте, вам потом за это скостится.

— Трос привяжи к бамперу и сдай назад, сколько сможешь, — приказал Юм, вытерев палец о китель Анисимова.

Капитан завертел головой, но так и не смог разглядеть березу, которая постепенно выгнулась дугой.

— Что, мент, за мою жизнь беспокоишься? — спросил Юм, смастерив петлю из тоненького кожаного ремешка милицейской портупеи. — Ты думаешь, ты тут основной? — Крепко привязав удавку к туго натянутому тросу, он накинул ее на шею капитану. — Нет, дружок, это я тут основной.

Капитан молчал. Только теперь до него дошло, что с ним собирается сделать этот человек… вернее, это существо. Молчали все, в ужасе глядя на корейца. Женя сидела в кабине, закрыв глаза, и, казалось, спала.

— Запомни, ментяра! — закричал Юм, взведя курок пистолета и приставив дуло к тросу. — Меня звать Юм! И я тут основной! Никто, слышите, никто не сможет меня остановить!

Щелкнул выстрел, и лопнувший трос со свистом метнулся ввысь, захлестнув удавку. Хрустнули шейные позвонки, и голова капитана, обдав всех густой бурой кровью, взлетела в солнечное небо, а оттуда упала и покатилась в кусты.

С березы медленно посыпалась пожелтевшая листва, падая на плечи людей, в каком-то благоговейном, диком, первобытном ужасе глядящих на привязанное к дереву обезглавленное тело…

Пешка

Они сидели на скамье подсудимых, за решеткой, как два затравленных животных. На людей не смотрели и не разговаривали. Адвокат вел дело хуже некуда. Все время пытался давить на их невменяемость, хотя обе прошли уже по два освидетельствования и были здоровы. Было ясно, что адвокат махнул рукой на это дело. Только иногда он задавал Нефёдову вопросы, не был ли Лобов наркоманом и как часто он употреблял спиртные напитки.

А Наташа просто не знала, как ей вести дело. Женщины отвечали на вопросы односложно, всю вину брали на себя. Под конец даже признались в том, что убивали вместе. Только в сговоре их уличить не удавалось, поскольку пьянку закатил сам Лобов.

— Но почему он решил распивать с вами спиртное, если вы с ним постоянно ругались? — все допытывалась Наташа.

Но женщины наотрез отказывались отвечать. Вернее, не отказывались, а просто замыкались, уходили в себя. Не знают, и все.

Во время перерыва, когда Наташа пыталась заставить себя съесть хоть что-нибудь, к ней подошел адвокат, мужчина лет сорока, — и спросил:

— Можно?

— Нельзя, — отрубила Наташа.

Прокурору встречаться с адвокатом во внесудебной обстановке было строжайше запрещено. Прав Да, запрет был негласный, но от этого еще более строгий. Если кто-нибудь замечал подобную встречу, сразу же ползли слухи о взятках. А если кому-нибудь казалось, что прокурор просил для подсудимых слишком мало, могли и оргвыводы появиться. Потом просто вытуривали с работы.

— Да вы не бойтесь, — виновато улыбнулся адвокат. — Тут народу много, все увидят, что я никаких взяток вам не даю.

— Сядьте напротив, — приказала Наташа.

Адвокат присел. Посмотрел на нее грустными глазами и тихо сказал:

— Завидую вам. Вы еще есть что-то можете.

— Да вот не могу. — Наташа улыбнулась и вздохнула: — Просто надо, а то свалюсь. С утра только чай пила.

— Да, терпеть не могу вести расстрельные дела, — сказал он, опустив глаза. — Знаешь, что сделать ничего не можешь, а они на тебя смотрят, как дети.

— Расстрельные? — переспросила Наташа испуганно.

— Вы же меньше не попросите. — Мужчина вздохнул: — И я бы тоже, наверно, не попросил на вашем месте. Прокуроры всегда по максимуму просят, потому что судья скидывает. Но этот судья даст с удовольствием.

— Почему же он все-таки их поил? — спросила Наташа. — Нелогично как-то получается. Они постоянно ругались, а он их поил.

— Этого они не скажут, — пробормотал адвокат, глядя в пол. — Я думаю, что из-за кассет. Видео. Он же их заснял, когда они в ванной вместе мылись. Залез, гаденыш такой, в туалет и заснял. Наверняка ведь шантажировал. Вот они и не выдержали. Я из них это признание как только не выбивал. И объяснял, что смягчающее, и уговаривал. Ни в какую. Уперлись и Нежнова, и Ростокина. Как будто сами хотят «вышку» получить.

Ну, конечно, кассеты. Теперь все стало ясно окончательно. Наташа представила двух пожилых людей, которым не дают спокойно жить. Жить и любить друг друга. Не дают потому, что это не принято, потому, что это не так, как должно быть. Перед глазами даже мелькнула физиономия того паренька, который показывал ей язык, дико, развязно гогоча. Даже вспомнила, что в тот момент еле сдержалась от того, чтобы не ударить его по наглой роже.

А они вынуждены были терпеть это много лет, день за днем. Наверно, для них было бы лучше, если бы их тоже выселили за сто первый километр, как ту старушку. Но не выселили. И они не выдержали, в один прекрасный момент решили покончить со всем сразу. Бывают у людей такие моменты в жизни, когда больше не можешь себя сдерживать. Или бросаешься из окна, или лезешь в петлю. Наверняка для них это был своеобразный прыжок в окно, только они решили с собой утащить того, кто их в это окно толкал. И ведь не только убили, но еще и изуродовали. Чтоб наверняка, чтоб без пути назад…

Раньше Наташа думала, что это трудно судить людей, выносить им приговор. А теперь вдруг поняла, что она тоже является просто пешкой. Она только справочник, в который напиханы статьи наказания за те или иные действия. А главный всегда — закон. Закон, который не делит людей на плохих и хороших, умных и дураков, несчастных и остальных. Страшно…

Когда она закончила обвинительную речь и назвала меру наказания, обе женщины как-то разом вздрогнули, подняли головы и удивленно посмотрели на нее. Наташа не выдержала этого взгляда и опустила глаза.

Адвокат говорил сбивчиво, все время путался, а под конец вообще махнул рукой и сел на место. А потом судьи удалились на совещание.

На зачтение приговора Наташа не пошла. Стояла в коридоре и нервно грызла ногти. Потом поймала главного заседателя, пожилую высохшую женщину, и спросила, сколько им дали.

— Восемь лет, как и просили, — фыркнула та, с ненавистью глядя на Наташу. — Больше не имели права.

— А я меньше не имела права. — Наташа облегченно вздохнула. — Спасибо вам.

— Не за что. — Старуха поморщилась и вдруг прошипела: — Терпеть не могу вас, ковырялок вонючих. — Развернулась и быстро зашагала по коридору…

Мегера

Вечером они пошли в дом Руслана вместе. Всю дорогу весело болтали, стараясь представить будущий дом, хозяйство, сколько у них будет детей. Тифон хотел купить питейную, а Амфитея — участок земли.

Там, где питейная, говорила она, — там и волчицы должны быть, иначе ты разоришься. А я не очень хочу, чтобы ты шастал от меня по ночам в объятия какой-нибудь смазливой женщины. Так что лучше купить участок земли. За день ты так намотаешься в поле, что и думать не сможешь о всяких глупостях.

На этот раз Тифона никто не остановил. Они с Амфитеей беспрепятственно вошли во двор. Солнце уже село, и на небе появились первые звезды.

Во дворе опять было полно народу. Двое стражников нанизывали на вертел только что освежеванного барашка, музыканты играли на флейтах и арфах, вокруг костра кружились в хороводе танцовщицы.

— Интересно, а зачем он кормит и поит столько праздного люда? — тихо спросил Тифон у Амфитеи. — Ведь убери отсюда человек десять или прибавь, ничего не изменится.

— Скифы. — Она пожала плечами и улыбнулась: — Дикий народ. Скучно веселиться в одиночку. Нужно, чтобы все вокруг тоже стояли на голове.

— Нам надо подняться к нему самим или ждать, Пока он нас позовет? — спросил он.

Но к ним уже подошел стражник, тот самый, который остановил Тифона вчера.

— Хозяин уже давно ждет вас обоих, — сказал он, улыбнувшись одними губами. — И просил проводить к себе, как только вы появитесь. Если вы голодны, вас накормят.

Тифон отказался, и их обоих сразу повели в дом. Скиф был в обществе Лидии. Она сидела на ложе и поправляла прическу, когда они вошли.

— А-а, вот и мой сказитель! — обрадовался Руслан. — Друг мой, только ты на этом острове можешь доставить мне истинное наслаждение. Что такое удовольствие для тела, если ум твой бездействует?

— Тогда ты превращаешься в животное, — ответил Тифон, поклонившись.

— Вот именно! — засмеялся торговец. — Ведь именно так поступила со спутниками Одиссея волшебница Кирка, когда они попали к ней на остров.

— Зачем с ним пришла эта волчица? — вдруг спросила Лидия, со злостью глядя на Амфитею. — Ты же обещал мне, что она больше не появится в доме.

Руслан посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:

— Ну как ты можешь ревновать меня к ней? Она ведь только выполняет свою работу. Таких, как она, много, а ты одна.

Амфитея опустила голову и молчала.

— Да, я одна. — Лидия встала. — Но ночь вчера ты провел не со мной, а с ней.

— Но ты ведь тоже не скучала. — Руслан покосился на Тифона. — И перестань командовать мной, женщина. Может, у вас в Элладе и принято, чтобы женщина была главной над мужчиной, но я не эллин! — Он начал краснеть от раздражения: — И я не простой скиф, а… — Но тут Руслан осекся. Посмотрел на Тифона и тихо добавил: — Ты знаешь, кто я. И хватит об этом.

Но Лидия так не считала. Она схватила тунику и выскочила из комнаты.

— Ужасная женщина. — Руслан вздохнул и вдруг улыбнулся: — Как у вас называют таких? — Мегера, — ответил Тифон.

— А у нас кикимора! — засмеялся скиф. — Но, как ни странно, именно к таким женщинам больше всего мужчин и тянет. Ты так не считаешь?

Тифон покосился на Амфитею и не ответил.

— Ну ладно. Что ты приготовил для меня сегодня? — спросил торговец.

— Все, что пожелаешь.

— Тогда прочти мне про Прометея. — Руслан улегся на ложе и приготовился слушать. — А ты, волчица, помассируй мне ноги. Я немного устал сегодня.

Тифон начал читать. Амфитея уселась в ногах у мужчины, взяла со столика несколько баночек с маслами и принялась нежно втирать их в его ноги.

Закончил Тифон через час. За все это время Руслан не проронил ни слова, внимательно слушая.

— Да, странные у вас боги, — сказал он, когда актер замолчал. — Если даже на небе сын поднимает руку на родного отца и женится на собственной дочери, то что уж говорить о простых смертных. Вот ты скажи: на чьей ты стороне? На стороне Зевса или на стороне Прометея?

— Не знаю. — Тифон пожал плечами. — Прометей дал нам огонь, дал знания…

— Значит, за титана. — Руслан покачал головой. — А мне кажется, что он достоин той участи, которая его постигла. Он ведь предал Крона и встал на сторону его наглеца сынишки. А если ты предатель, то уж не обессудь, если в один прекрасный день предадут и тебя самого. — Он оттолкнул Амфитею ногой: — Все, хватит массировать мне ноги. Иди в умывальню и прими ванну. Я буду ждать тебя здесь. А ты можешь быть свободен. Во дворе найдешь много еды, вина и красивых женщин.

Тифон уже повернулся, чтобы идти, но Руслан вдруг спрыгнул с ложа, подошел к нему вплотную и тихо сказал:

— И кстати, я не буду против, если ты проведешь эту ночь в обществе Лидии. Но старайся не дать ей сесть тебе на шею, как она пытается сделать это со мной.

Лидия подошла к нему, как только он вышел из дома. Схватила за руку и потащила в самый дальний угол двора, не говоря ни слова.

— Куда ты меня тянешь? — сердито спросил он. — Отпусти. Я хочу поесть и лечь спать.

— Она опять осталась у него? — спросила Лидия, глядя ему прямо в глаза. — Отвечай.

— Да, осталась. — Тифон кивнул. — А тебе что за дело? И зачем было тащить меня сюда?

— Сделай так, чтобы она больше не появлялась в этом доме, — резко сказала она.

Тифон посмотрел на нее недоуменно.

— Не смотри на меня так. — Лидия огляделась, проверяя, не подслушивает ли их кто-нибудь. — Я ведь видела, как ты смотрел на нее, когда вы пришли. Вы, мужчины, думаете, что очень хорошо умеете скрывать свои чувства. Но от женского глаза не утаишь ничего.

Тифон покраснел и отвел взгляд.

— Не бойся, — улыбнулась она снисходительно. — Я никому не скажу… если ты сделаешь то, о чем я прошу.

— Но как? — вздохнул он. — Как я могу это сделать?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Только если ты не сделаешь этого, обоим нам будет плохо.

— Почему? — Тифон насторожился.

— Потому, что… — Лидия некоторое время смотрела на него, прикидывая что-то. — Потому, что оба мы потеряем самое дорогое. Ты меня понял?.. Он уже не первый раз на этом острове. И второй раз приглашает ее в дом. Она нравится ему, а то, что нравится Руслану, должно ему принадлежать.

— Но она не может ему принадлежать, испуганно пробормотал Тифон. — Она ведь свободная Женщина, а не какая-нибудь рабыня, которую можно купить.

— О-о, ты не знаешь этого человека, — вздохнула Лидия. — Он ни перед чем не остановится, если захочет чего-нибудь. И уж тем более перед таким пустяком, как похитить волчицу и увезти ее с собой.

Тифон задумался.

— Ну хорошо, а зачем тебе это нужно? — спросил он наконец.

Лидия вздохнула, улыбнулась грустно и сказала:

— Ну и глупый ты, если так ничего и не понял.

Отвернулась и медленно побрела прочь…

Человек без возраста

Следующий день был выходной. Наташа отсыпалась до полудня, потом долго лежала в постели и смотрела телевизор, стараясь не думать о вчерашнем суде. Хотя настроение у нее было отличное. Витька с самого утра убежал на вернисаж, повез продавать свои концепты, появиться должен только вечером, поэтому можно не думать про обед и ужин, а спокойно повалять дурака.

Около часа дня Наташа все-таки выбралась из-под теплого одеяла, отправилась в ванную и долго стояла под душем. Наскоро позавтракала сырниками и опять уселась за ящик. Странно, когда-то она его терпеть не могла, а теперь стала проводить перед ним все больше и больше времени. Такой тебе заменитель ощущений. Не нужно ехать к черту на кулички, чтобы посмотреть, как люди ловят экзотических животных, не нужно читать газеты, чтобы узнать, как еще Ельцин приложил Горбачева, не нужно идти в кино, чтобы посмотреть фильм, или на концерт, чтобы послушать музыку. Убивает в человеке всякую инициативу. Но… интересно.

— Наш следующий сюжет о людях, профессия которых весьма необычна, — елейным голосом сказал диктор, — это работники монетного двора…

Вскочив с кресла, Наташа мигом сбросила с себя халат и кинулась к шкафу. Оделась за минуты три. Даже краситься не стала.

— Эти люди работают на самом, может быть, ответственном участке… — Но закончить диктор не успел, потому что Наташа нажала на тумблер, и экран телевизора погас. А через минуту она уже запирала за собой входную дверь.

Ну как же она могла забыть? Когда приехала из Одессы, хотела заняться этим в первую очередь. Но потом все как-то закрутилось, завертелось, и тот случай в переулке отступил на второй, на третий план. Но теперь наконец можно, даже нужно во всем разобраться.

Граф открыл не сразу. Долго бормотал что-то за дверью, тыча в замок то одним, то другим ключом, потом возился со щеколдами и, только открыв дверь, Удосужился спросить, кто там.

— Здравствуй, это я, — улыбнулась Наташа.

— А-а, это ты, — улыбнулся Граф. — Ну давай заходи, разувайся. Тапочки твои на своем месте стоят, ждут. Вовремя ты, я как раз чаек приготовил, теперь не скучно пить будет. Давай разбирайся тут и проходи. — Он повернулся и побрел в комнату, шаркая ногами.

Одно никогда нс переставало удивлять Наташу в этом человеке. Она никогда не могла точно определить его возраст, потому что здесь, в Москве, он выглядел совсем развалиной. Руки у него тряслись, ноги еле передвигались. Но там, на Ольвии, куда он ездил каждый год, Граф выглядел совсем по-другому, как будто все свои ревматизмы, атеросклерозы, полиартриты оставлял здесь, в Москве, в своей огромной, заваленной книгами квартире, в которой Наташа даже не знала, сколько комнат. Там он пил наравне со всеми, спорил, как мальчишка, а если попадался интересный пласт, работал не покладая рук целыми днями. По вечерам успевал готовить для всей компании свой фирменный пунш из дешевого виноградного вина, а потом еще долго пел романсы под гитару. И опять становился развалиной, как только возвращался в столицу.

— Ну, рассказывай, какие у тебя дела? — спросил он, налив ей крепкого душистого чаю из трав. — Как Михаил Борисович поживает?

— Как, ты не знаешь? — Наташа опустила глаза: — Папа умер… два месяца назад.

— Да? — Граф испуганно посмотрел на нее: — А я и не знал даже. Ты посмотри, несчастье-то какое. Он ведь даже младше меня был. Выходит, не ты ему от меня, а я от тебя привет скоро передам.

— Да перестань ты, — махнула рукой Наташа. — Тоже — в гроб собрался. Мы тебя не отпустим, пока ты нам театр не откопаешь.

Граф очень хорошо знал Наташиного отца. Когда отец еще ездил на Ольвию, они с ним даже дружили.

— Жаль, жаль. Ужас, как годы летят, — пробормотал Граф, смахнув со щеки слезу. — А как с мужем дела?

Наташа опустила голову.

— Тоже мне тайны мадридского двора. — фыркнул Граф. — Да я еще там, на острове, сказал — вот это пара.

— Я на свадьбу не позвала, потому что…

— Понимаю. Я на Виктора твоего обиду не держу. Пусть приезжает на остров вместе с тобой… Если захочет, конечно.

— Граф, я тебя люблю, — улыбнулась Наташа и, приобняв старика за шею, чмокнула в щеку.

Он снова прослезился. Да, в Москве он старик.

— Граф, а я к тебе по делу пришла, — сказала Наташа, чтобы сменить тему. — По очень важному делу.

— Что такое? — Он сразу насторожился. — Давай выкладывай.

— Я, когда на похороны ездила в Одессу, зашла на толкучку у набережной. Знаешь ее?

— А как же! — Граф улыбнулся и кивнул на старинный самовар на гардеробе: — Оттуда.

— И знаешь, что я там увидела?

— Что? — Он вежливо улыбнулся.

— Монетку с острова. Один асе.

— Ай-ай-ай. — Граф покачал головой: — Что делают, негодники, что делают. Сколько раз писал, чтобы объявили закрытой зоной, так нет, не хотят. А эти все шастают и шастают.

— Ты не дослушал, — сказала Наташа, подождав, пока Граф закончит причитать. — Это была как раз та монетка, которую я нашла. Помнишь, тогда, в овраге?

— Не может быть, — махнул рукой профессор. — Ты что-то напутала. Как она могла там оказаться?

— Вот и мне интересно, как она могла там оказаться, — согласилась Наташа. — Но я точно не напутала. Я что, свою находку не узнаю? Да любой узнает. Ты ведь тоже все помнишь, что откапывал.

— Да, конечно, помню. — Он закивал. — Тут недавно в Британском музее был — глядь, мои черепки…

— Но и это еще не все, — перебила Наташа, чтобы не дать ему углубиться в долгие воспоминания о своих археологических находках. — Я с этим парнем разговорилась, спросила, что у него еще есть, так он мне чего только не предлагал. И статуэтки, и амфоры, и оружие даже. Наверно, то, которое французы в начале сезона в могильнике нашли. Даже про какую-то золотую пряжку говорил.

— Да-да, — подтвердил Граф. — Нашли золотую пряжку, в колодце возле площади. Это было уже после того, как вы с Виктором уехали.

— Вот видишь! — воскликнула Наташа. — А как это все на толкучку попало?

— Ой, правда, а как это все туда попало? — Профессор наконец понял, о чем идет речь. — Это что же получается, мы копали-копали, а кто-то у нас все из-под носа утащил?

— Да, примерно так. — Наташа старалась сдержать улыбку. — Вот только кто?

— Это ты меня спрашиваешь? — обиделся Граф. — Ты что, думаешь, что это я?..

— Да нет, что ты?! — воскликнула она. — Мне такое даже и в голову не пришло. Я просто хотела… Скажи, а ты хорошо Степана знаешь, приемщика нашего?

— Степана-то? — Граф задумался: — Неплохо. Он же у меня еще в музее работал, лет пять назад.

— А тогда там ничего не пропадало? — спросила она.

— Нет, тогда — ничего. И вообще, Степан — честнейший молодой человек. Он никогда бы не смог заниматься такими грязными делишками, как…

Дальше шла долгая тирада о том, что Степан просто ангел во плоти, который муху не обидит и кусок хлеба не стащит, если будет от голода помирать.

Все это было, конечно, очень хорошо, но Наташа прекрасно знала профессора. У него все люди были честнейшими и благороднейшими, кроме молдаван, которых он почему-то на дух не переносил и от которых, по его мнению, все несчастья в нашей стране.

— Да, да, хорошо, он не мог этого сделать, сказала Наташа, как только Граф замолчал. — Но тогда кто? На острове только он находки принимал, больше никого. Он, ну и еще Веня, рабочий. Но тот, когда находки ему отдавали, с острова ни разу не отлучался, все Степану сдавал, по описи.

— Ну и что?! — Граф начал злиться оттого, что с ним не соглашались. — И все равно я еще раз повторяю, Степан — честнейший молодой человек.

— Да пойми же ты! — не выдержала Наташа. — Я могу доверять фактам, и только фактам. Если я отдала честнейшему человеку что-то, а потом это что-то пропало, то на кого я еще могу подумать? Я прокурор, у меня работа такая.

— Не знаю, не знаю. — Профессор покачал головой: — И вообще, меня это как-то мало интересует. Главное, что откопали, а куда это дальше пойдет — уже не мое дело.

Это было действительно так. Граф, как и Наташин отец, принадлежал к той категории людей, про которых принято говорить: «Не от мира сего». Обладая огромными знаниями в той области, которой занимался, он в то же время был абсолютно неприспособлен к реальной жизни. Наверняка и сейчас, сидя тут, за обеденным столом, он в то же время мысленно витал где-нибудь в Древней Греции, которой посвятил всю свою сознательную жизнь.

— Ну ладно, забудем об этом, — сказала Наташа. — Расскажи мне лучше, что там дальше было, после того, как мы уехали. Примчалась Попа к Федору или нет?

— Нет, так и не примчалась. — Граф засмеялся. — Но зато мы, кажется, на еще один фундамент набрели.

— Где?! — воскликнула Наташа.

— А-а! — хитро погрозил он ей пальцем. — Все тебе знать надо. Ну ладно, пойдем покажу.

Из гостиной они переместились в кабинет, где Граф достал из бюро огромный рулон — карту острова. Несмотря на то, что островок сам по себе был небольшим, за день его можно было облазить вдоль и поперек, карта не уместилась даже на столе, и ее пришлось постелить на ковер. Но зато это была настолько подробная карта, как будто Граф рисовал ее, поднявшись над Ольвией на вертолете. И вся она была усыпана мелким узором пометок, каждая из которых означала какую-нибудь находку, не важно, мелкая это монетка, вроде той, которую нашла Наташа, груда осколков и прочего мусора или фундамент жилища.

Они оба опустились на колени, и Граф начал подробно описывать все, что нашли после того, как Наташа с Витей уехали. Где нашли фундамент, где остатки мощеной дороги, куда эта дорога предположительно вела и откуда. Потом Граф достал планы нескольких похожих поселений и они начали сравнивать. Время летело быстро, и Наташа опомнилась только тогда, когда пометки на карте стало уже трудно различать и пришлось включить свет. И оказалось, что они провели за этим занятием часа четыре, не меньше.

— Ой, а мне домой уже пора, — сказала она, с грустью посмотрев на часы.

— Да? — удивился профессор. — А я и не заметил, как время пролетело. Надо же…

Кролики

Потом опять пошел дождь. Но на этот раз не мелкий, как вчера, а настоящий ливень. По лобовому стеклу текли потоки воды. Дороги почти не было видно, и поэтому Ванечка остановил машину, заглушив мотор.

— Чего стал? — глухо спросила Женя.

— Я дальше не поеду, — тихо ответил он, потупив глаза.

— Почему?

— По кочану, — огрызнулся Грузин с заднего сиденья. — Хочешь нас всех угробить?

Женя резко обернулась, но натолкнулась на его полные злости глаза. И поняла, что с ним сейчас лучше не спорить. Сейчас он ее уже не боится. И никто больше не боится. Вернее, боятся, но намного меньше, чем этого хотелось бы. Они сейчас как загнанные в угол собаки, которые от страха в любой момент готовы вцепиться в глотку. И Грузин, и Ванечка, и даже Целков. Только Склифосовский не вцепится. Уже час, как лежит и скулит.

Юм сидел на переднем сиденье, рядом с Ванечкой, и, казалось, спал, запрокинув голову на спинку сиденья. На шее острым бугром выделялся кадык.

Вдруг Женя заметила, что и Ванечка, и Грузин смотрят на этот кадык. Смотрят с каким-то даже вожделением. Даже уголки губ начали подрагивать у обоих.

Она хотела крикнуть что-то, толкнуть Юма, чтобы он проснулся, но почувствовала, что просто не может этого сделать. Просто не хватает сил. И еще…

И еще ей очень хотелось посмотреть, что же будет дальше. Наверное, то же самое происходит с кроликом и удавом. Нет, кролики не такие глупые, как про них говорят. Они всегда чувствуют опасность. Просто удав такой медлительный, такой неуклюжий. И им каждый раз интересно, что будет дальше, как далеко они могут зайти. И заходят слишком далеко.

Но Юм ведь не кролик. Поэтому в последний момент, когда Грузин уже начал покрываться испариной, стараясь подавить дрожь в руках, он вдруг, не открывая глаз, тихо сказал:

— Правильно, зачем гнать? Лучше постоим, переждем. Тише едешь — дальше будешь. А, Грузин?

— А? — Грузин вздрогнул и отпрянул. — Вот и я говорю — разобьемся.

Юм улыбнулся и кивнул, зевнув. Женя облегченно вздохнула.

— Склифосовский! Прекрати! — закричал вдруг Ванечка, у которого сдали нервы. — Прибью, паскуда!

— Умира-аю… — тихонько заскулил Склифосовский, у которого перед глазами все еще стояло обезглавленное тело милиционера, и от этой картины его беспрестанно выворачивало на запаску. Не могу больше…

Ему очень хотелось выйти из машины. Просто выйти и пойти куда-нибудь подальше. Может, до мой, к сестре, которая опять будет каждый день пилить его за то, что он алкаш и пропивает родительскую пенсию, а может, к Зинке. У Зинки хорошо, она никогда ни о чем не спрашивает, сама покупает водку и кормит от пуза — боится, что он уйдет и она опять останется одна в свои сорок восемь лет. Тогда ей уже ничего не светит.

Как ни странно, но эти размышления преспокойно уживались в голове Склифосовского рядышком с воспоминаниями об убийстве милиционера. Одно другому абсолютно не мешало. Но встать и выйти из машины он все равно не мог.

— Юм, а Юм, — спросил Грузин, чтобы отогнать от себя ужас, — а что нам теперь делать?

— Ничего не делать. — Юм пожал плечами, так и не открыв глаза. — За Ментом надо вернуться.

— За кем?! — взвизгнул Ванечка. — Нас же всех…

— Не повяжут, — спокойно сказал Юм. — Или не возвращаться… Не знаю, не решил пока. Я устал. Дайте поспать. И заткните Склифосовского — воняет.

Все мигом накинулись на Склифосовского, как будто от этого зависело, решит Юм возвращаться в больницу или согласится не делать этого. Его выволокли и выбросили на дорогу, под дождь. Он некоторое время стоял на четвереньках, пока не промок насквозь, а потом медленно пополз в лес.

Целков сидел и смотрел на него через окно. Ему почему-то стало жалко Склифосовского. Кто же виноват, что он такой впечатлительный? Теперь промокнет, может простудиться, подхватить грипп или, еще хуже, воспаление легких.

— Мне тоже нужно, — сказала Женя, когда Склифосовский скрылся за деревьями, и открыла дверцу.

— Зачем? — испуганно вскрикнул Целков и судорожно сжал рукоятку автомата.

Женя посмотрела на него удивленно, потом ухмыльнулась криво и сказала:

— Да не дергайся ты, не трону я его. Больно охота руки марать.

— Пистолет оставь.

— Еще чего! — Она вышла и направилась в лес.

Все замерли, напряженно вслушиваясь в шум дождя. Ждали выстрела.

Но выстрела не последовало. А вместо этого вдруг раздался крик. Юм открыл глаза, подпрыгнул на сиденье и заорал, толкая Ванечку в бок:

— Поехали! Быстрее поехали! Трогай!

— Что? А они как? — Ванечка никак не мог попасть ключом в замок зажигания.

— Трогай! Заводи давай! — кричал Юм.

Но было уже поздно. Потому что из пелены дождя неожиданно вынырнул патрульный милицейский «жигуленок» и, визжа тормозами, перегородил «уазику» путь. Из него тут же выскочили милиционеры с автоматами и по громкоговорителю закричали:

— Из машины! Быстро! Выходить по одному. Руки поднять над головой! И без балды всех перекосим до одного!

— Спокойно, — зашипел Юм, судорожно запихивая «бульдог» под резиновый коврик. — Автомат прикройте чем-нибудь. И не дергаться.

Их было трое. У каждого автомат. И еще один за рулем. Всех сразу повалили на землю и стали обыскивать.

Юм лежал, прижатый щекой к холодному мокрому асфальту, и лихорадочно соображал. Одного он может повалить сразу. Садануть ногой по коленям, и брякнется на землю затылком. Грузин с Ванечкой должны взять на себя второго, повалить на землю, выбить автомат. Это при условии, что вовремя включатся. Тот, за рулем, не в счет. Пока он вылезет из машины, пока пушку из кобуры достанет… Но все равно остается еще третий. Стоит, сволочь, в стороне, не подходит. Сразу всех поливать начнет, за пять секунд перестреляет. Неужели все, неужели приехали?..

— Ну, мужики, что скажем? — спросил один из милиционеров, маленький рыжий сержантик, очень похожий на Ванечку.

— А чё такое? Чё мы такого сделали? — Юм медленно поднялся.

— Вить, чё они сделали? — Рыжий засмеялся. — Объясни, а то им непонятно.

— Да вот тачка у вас какого-то цвета странного, — сказал Витя, открыв дверцу «уазика» и заглянув в салон. — Прямо как ментовская.

— Так это и есть милицейская, — искренне сказал Юм, пожав плечами и глядя, как Витя, закинув автомат за спину, роется в бардачке.

— И что вы в ней делали? — спросил рыжий. — От дождя прятались?

— Нет, не от дождя. — Юм следил за Витей. Есть минуты две, пока он не заглянул за заднее сиденье и не приподнял старую промасленную телогрейку. — Мы в Орехово ехали за стройматериалами. Строители мы, шабашники. Мы в Куминово участковому дачу строим, это он нам машину дал.

Витя тем временем шарил под передними сиденьями. Только бы не додумался полезть под коврики.

— Слышь, Вить, они участковому дачу строят! — крикнул рыжий, поправляя капюшон. — Интересно, а откуда у него деньги на дачу?

Все втроем засмеялись. Очевидно, эта шутка показалась им чрезвычайно остроумной.

Грузин, Ванечка и Целков затравленно молчали, глядя на Юма с какой-то смесью ненависти и надежды.

— Слышь, Костик! — крикнул из машины Витя. — А у него тут рация новая, прикинь! Патрулям не могут поставить, а какому-то участковому дали. На хрен она ему нужна, спрашивается?

— Мужики, может, отпустите?! — жалобно попросил Юм. — Мы ж ничего такого не сделали. Трезвые все, как стеклышки. И вообще, нам к вечеру вернуться надо.

— Орехово в другой стороне, — подал голос третий, лейтенант. — Вы заблудились маленько.

— Да мы поняли уже. — Юм пожал плечами. — Только дождь пошел, дороги ни х… не видно. Отпустите, а?

— Щас пряма отпустили! — засмеялся рыжий. — Поймали и отпустим?

Витя с переднего сиденья перелез на заднее.

— Ну мы заплатим. — Юм ждал, когда он найдет автомат. Наверняка ведь что-нибудь удивленно воскликнет. Все повернутся к нему, и будет доля секунды броситься в лес, сбив одного с ног. Шанс добежать один из тысячи, но это лучше, чем ничего.

— Во-от, это другой разговор. Вить, слышь, они нам заплатят.

— Да? Ну и сколько они нам заплатят? — спросил из машины Витя. — И где у них бабки, если мы их обыскали?

— Там сумка в машине! — вдруг подал голос Ванечка. — Под задним сиденьем, справа!

Витя полез под заднее сиденье и вытянул оттуда грязную болоньевую спортивную сумку.

— Здесь, что ли?

— Ребята, ну двести рублей вам хватит? — спросил Грузин.

— Сколько? — Витя засмеялся, положив сумку на капот. — Это по полтиннику за голову? Меньше, чем по два пузыря получается.

— Но у нас своих только двести. — Ванечка двинулся в сторону рыжего. — Остальные — на стройматериалы.

— Ну-у, что же вы. — Витя опять полез в салон. Это если за одного по двести, тогда мы еще подумаем. А так какой может быть разговор…

Юм не мигая смотрел, как он залез на заднее сиденье ногами и перегнулся. Ну вот, сейчас. Сейчас он поднимет телогрейку, под которой в блевотине Склифосовского лежит автомат.

Юм весь напрягся, готовый в любой момент прыгнуть.

И тут из леса донесся истошный женский вопль:

— По-омо-огите!!!

Попа

Домой Наташа ехала уставшая и довольная, как будто весь день провела на раскопках, под теплым южным солнцем, недалеко от Черного моря и рядом с друзьями. С друзьями, которых не видишь целый год, а потом проводишь с ними один месяц, всего один месяц. Но такое чувство, как будто и не расставались.

Почему-то вспомнился тот вечер, в пещерах. Тогда отмечали день рождения Федора, известного сердцееда. Только Наташа могла устоять перед его чарами. Наверное, потому, что она знала Томова-Сигаева уже много лет. А тут на острове вдруг оказались другие девушки, кроме Наташи. Приехала из Палермо Франческа. Для нее все ужимки Федора были внове. Вот она и втюрилась. Впрочем, Федор, Кажется, тоже. Они провели все три недели, лежа на берегу и поочередно объясняясь друг другу в любви.

А потом она уехала, и он места себе не находил. На день рождения так напился, что пришлось его тащить купаться, чтобы хоть немного пришел в себя к ужину. А в самый разгар веселья вдруг заявил, что хочет послать любимой телеграмму. Долго искали, на чем переправиться на материк. И решили отправиться вплавь. Конечно, будь это другой повод — никто бы и не подумал плыть километра три до Большой земли. Но тут была любовь. И поплыли. И что самое удивительное — доплыли. Потом долго искали почту. На небе светили звезды, вся компания, изрядно хмельная, горланила бардовские песни и романсы и колобродила по пустынным улицам.

Почту нашли около двух часов ночи. Не до конца проснувшаяся телеграфистка сначала долго вчитывалась в текст на английском языке, а потом попросила перевести почему-то на немецкий, а потом на французский. Наконец, когда перевели на русский и телеграфистка прочла «Поца, я тебя люблю, приезжай, Федор», в глазах ее загорелся бдительный огонек, и она куда-то ушла, как потом оказалось, вызывать пограничников.

Приехал человек в фуражке с зеленым околышем, долго расспрашивал хмельную полуголую компанию, недоверчиво сличал фамилии со списком, а потом задал, на его взгляд, самый убийственный вопрос:

— А что вы зашифровали под словом… обозначающим то место, где кончается спина?

Дружный хохот компании чуть не вывел пограничника из себя. Только Андрей сумел ему объяснить, что Попа по-итальянски ласкательно значит — Франческа. Можно сказать, что Андрей всех их и спас…

Улыбка с лица Наташи слетела в один момент. Ну, конечно, Степан в то время на неделю уехал в Москву и все отдавали Андрею. И он несколько раз ездил на остров за провизией. То хлеб забывал купить, то еще что-то…

Андрей…

Молочные братья

— По-о-мо-огите-е!!! — дико кричала из лесу женщина.

Лица патрульных мгновенно окаменели. Витя бросил телогрейку и выскочил из салона, передергивая затвор своего автомата.

— Кто там? — грозно спросил рыжий у Юма.

— Не знаю, — ответил тот, нервно сглотнув. — Баба, кажется, какая-то.

— Всем на землю, быстро! — закричал третий, и всех опять повалили на асфальт. — Ну, конец вам, если что.

Витя и третий побежали в лес, откуда продолжали доноситься крики, а рыжий остался. И еще один за рулем.

— Эй, начальник! — позвал Юм. — Это не мы. Ты что, в натуре? Мокро ведь.

Но рыжий не отвечал. Стоял и напряженно смотрел в сторону леса, повернувшись к нему спиной. Всего в двух метрах.

Юм так ждал этих выстрелов, что они прозвучали для него совсем неожиданно. Три пистолетных и длинная автоматная очередь. Рыжий даже быстрее среагировал. Метнулся было в лес, но Юм сумел его нагнать. Подсек ногу, и милиционер полетел на землю.

— Водилу! Водилу мочи! — закричал Юм, прыгнув на спину рыжего. — Быстрее!

Грузин с Ванечкой метнулись к «жигуленку», но перепуганный водитель уже заблокировал все двери и отчаянно пытался завести мотор.

— Открой, по-хорошему прошу! — кричал Грузин, лупя по дверце ногами.

В это время взревел мотор, и Грузин еле успел отскочить.

Схватив автомат, Юм выскочил на дорогу и, даже не целясь, стал поливать очередями уходящую машину:

— На, сука, хавай!

«Жигуленок» вдруг вильнул два раза и съехал в кювет.

— В лес! — закричал Юм, бросившись к подбитой машине. — С Женькой что?!

Но Женя уже вышла из леса. Плащ на ней был разорван, руки в крови. Она поднялась на дорогу и устало присела.

Заднее стекло «жигуленка» мелкой крошкой рассыпалось по асфальту. Юм подбежал и увидел, что попал водителю прямо в затылок. Пуля прошла навылет, водитель ткнулся лицом в руль.

— Готов… — Кореец облегченно вздохнул и медленно побрел обратно.

Мертвых милиционеров перетащили подальше в лес, раздели догола и закидали валежником. Если все будет нормально, найдут не скоро. Расстрелянный «жигуленок» тоже спрятали. Столкнули в какой-то старый котлован, наполненный водой. Машина ушла под воду почти полностью. Если дождь не прекратится до утра, то ее затопит совсем.

Милицейская форма оказалась всем как раз впору. Ванечка, когда переоделся, стал как две капли воды похож на того рыжего сержанта, которому Юм сломал позвоночник.

— Слушай, а вы не братья? — спросил Целков.

— Ага, молочные братья, — ответил Ванечка. Он был бледен, видно, снова схватило живот.

Самым старшим по званию, как ни странно, оказался Грузин. Долго смеялся, то и дело заглядывая в зеркальце и поправляя портупею.

— Ну что, козлы, теперь я вас построю.

— А где Склифосовский?! — вдруг воскликнул Юм. — Куда он, козел, подевался?

Все тут же высыпали из машины и кинулись искать Склифосовского.

Он сидел в лесу под кустиком и тихо скулил, как кутенок.

— Ты что, сука, а? — закричал Целков, который первым его нашел, и стал лупить Склифосовского тяжелыми милицейскими сапогами. Прятаться, да? Слинять от нас хотел?! Не получится…

«Розовая пантера»

Наташу укачало в троллейбусе, снова подступила тошнота. Поскорей бы добраться до дома и прилечь. Отключить телефон и сомкнуть глаза на часок-другой. Только бы Витька был дома.

— Простите, вы Клюева?

Этот нежный голосок она услышала за своей спиной, когда уже открыла дверь подъезда и готова была шагнуть в темное парадное.

Наташа обернулась в полной уверенности, что голосок принадлежит женщине, но, к ее удивлению, со скамеечки поднялся незнакомый мужчинка в вызывающем блестящем плаще и смешном берете с арбузным хвостиком на макушке.

— Да-да, я узнал вас, — елейно затянул мужчинка. — Вы и есть та самая Клюева… — мельком заглянул он в блокнот, — …Наталья Михайловна.

— Та самая? — удивленно вскинула брови Наташа.

В первый момент незнакомец показался ей каким-то неприятным, странным, искусственным типом. И что это за томные жесты тонких, ухоженных рук? Что за кокетливые ужимки? Что за туманная поволока в глазах? А голос? И губы будто напомажены…

Всем своим видом он напомнил ей собирательный образ посетителя того самого клуба для секс-меньшинств. Хм, а уж не встречались ли они там?

— Да-да, встречались, в «Голубом таракане», — закивал мужчинка, будто прочитал ее мысли. — А я еще тогда ничего не знал о вас. Ох, если б я знал!..

— Простите, но я… — Наташа забеспокоилась. Еще не хватало, чтобы за ней начал ухлестывать какой-то гей. А может, и он этот самый… как там Светка говорила?.. Кажется, «двустволка»…

— Вы не подумайте, я к вам по делу, — заметив, что Наташа забеспокоилась, уверил ее мужчинка в блестящем плаще. Я корреспондент газеты и мечтаю взять у вас интервью. Это не преувеличение и не красивые слова. Я действительно мечтаю!..

Интервью в газете!

И беспокойство в одно мгновение сменилось давно забытым восторгом. После дрыговской публичной эйфории прошло уже столько времени. Ее, наверное, совсем забыли, думала Наташа. Но, оказывается, нет. И пусть корреспондент не вызывает большой симпатии — наплевать! Ее снова вспомнили! Ее оценили!

Черт побери, как это все-таки приятно… Слава — вещь прилипчивая.

— Я уже и забыла, когда давала интервью, — рассеянно произнесла Наташа.

— А я вам напомню, — блаженно заворковал мужчинка, вынимая из женской кожаной сумочки, болтавшейся у него на плече, фотокамеру.

— А если я угощу вас чашечкой кофе? — предложила Наташа. — На улице холодно.

— Это будет очень мило с вашей стороны. Корреспондент сосредоточенно смотрел в видоискатель. — Вот только парочку снимочков сделаем… А как насчет улыбочки?

Наташа попыталась улыбнуться, но от волнения мышцы ее лица вдруг зажили собственной жизнью и судорожно задергались.

— Я сегодня что-то не в форме…

— Ничего, пленочка-то черно-белая. Доверьтесь мне, я опытный. Чуток подретушируем, и вы будете выглядеть, как Мэрлин Монро. Приготовились, сейчас отсюда вылетит птичка!

Наташа представила, что эта птичка не какой-нибудь кроха-воробей, а огромный длинноногий страус. Представила, как этот страус вываливается из объектива фотокамеры, после чего, распугивая прохожих, бежит через двор, и невольно улыбнулась. И в то же мгновение ее озарила вспышка.

— Прелесть и прелесть!.. — удовлетворенно крякнул корреспондент, облизывая язычком свои пухленькие яркие губки.

Они ехали в лифте, стоя друг против друга. Мужчинка смотрел на Наташу с нескрываемым восторгом и обожанием. Нет, ничего пошлого в его взгляде не было. Просто — искренние эмоции.

И Наташе опять стало чертовски приятно. Ну никуда не деться от этого сладкого чувства! А вдруг это первые признаки звездной болезни?..

Открывая квартирную дверь, она спохватилась:

— А как газета-то называется?

— «Розовая пантера», — выпалил корреспондент. — А меня Сашей зовут.

Ключ замер в замочной скважине.

— Как вы сказали, простите?

— Сашей.

— Да нет, про газету!

— Что, никогда не слышали? — разочарованно протянул корреспондент.

— Никогда, — призналась Наташа.

— Странно… Мне казалось, что наше ежемесячное издание достаточно известно. — И он добавил: — Разумеется, в определенных кругах.

— Никогда не читала. — Наташа все не торопилась открывать дверь.

— А у меня есть последний выпуск, августовский. — Корреспондент вытащил из-за пазухи газету: — Вот, можете ознакомиться.

И Наташа ознакомилась, быстро пролистав страницы. Первый же заголовок сразу бросился ей в глаза: «Брежнев и Громыко были любовниками! «Розовая пантера» проводит расследование! Интервью с очевидцами!» Остальные статьи были в том же духе: «Ловкий язычок Софии Ротару», «Что у Валерия Леонтьева в штанах?», «Трансвестит — человек двадцать первого века».

— Ладно уж… Проходите… — Теперь ей стало интересно.

Виктор все еще торчал в своей мастерской. И слава Богу, потому что вскоре выяснилось, что под плащом у Саши была очаровательная кофточка с рюшечками и с широким вырезом на выбритой до синевы груди, а когда корреспондент стянул с ног туфли, Наташа не могла не обратить внимание на то, как пикантно поблескивали лайковые чулки на его лодыжках.

Ей не стало смешно, ей не сделалось противно. Человек болен — что с него возьмешь? Его надо принимать таким, какой он есть. А вот Витьку наверняка бы передернуло. А уж что он, окажись с глазу на глаз с этим расфуфыренным корреспондентишкой, обязательно закатил бы скандал — в этом Наташа ничуть не сомневалась. Но вспомнила ванну с голой девицей, и мстительный огонек загорелся у нее в глазах.

— …Прошу вас, только без патетики! — взмолилась она на десятой минуте интервью. — И сексуальная ориентация тут совершенно ни при чем! Я просто разобралась во всем, и передо мной выстроилась вся картина преступления. Я Поняла, что жертва сама спровоцировала двух несчастных пожилых женщин на совершение такого страшного шага… Но меньшего наказания потребовать не могла, закон не позволяет.

— Вот-вот, в этом-то и заключается гражданский подвиг! — по-женски заламывая руки, убеждал ее Саша. — В нашем несправедливом, ханжеском обществе каждое такое действие должно расцениваться как гражданский поступок! Да будь на вашем месте любой другой прокурор, дело кончилось бы расстрелом! Вы спасли две человеческие жизни от чудовищного по своей жестокости наказания! Неужели вы сами не понимаете, что создали прецедент?

— Какой еще прецедент?

— Моральный!

— Моральный? — Наташа пожала плечиками: — Нет, не понимаю.

— Очень жаль, — вздохнул корреспондент. — А может, это и хорошо, что не понимаете. Может, это замечательно, а? Эх, побольше было бы таких непонимающих людей, как вы!..

Крышка чайника возбужденно запрыгала. Наташа заварила Саше крепкий кофе, насыпала в вазочку душистого печенья. Сама она от кофе отказалась, по крайней мере на девять месяцев — кто-то сказал, что он вреден для будущего ребеночка.

— А теперь, если не возражаете, поговорим о вашей семейной жизни, — перевернув кассету, корреспондент «Розовой пантеры» снова включил диктофон.

— Не возражаю.

— Вы, как я понимаю, живете одна?

— С мужем.

— Значит, это все-таки был муж?

— А где это вы могли видеть моего мужа? — насторожилась Наташа.

— Как — где? — удивился Саша. — В клубе!

— В каком клубе?

— В том самом! Да что с вами, Наталья Михайловна?

— Я не была с мужем ни в каком клубе, — твердо заявила Наташу. — Мы с ним клубимся в разных местах. Вы что-то путаете.

— Но как же! Я его прекрасно помню! — На напудренном лбу корреспондента появились задумчивые складочки. — Он такой стройный блондин с прекрасной фигурой…

— Мой муж — брюнет!

— Значит, в «Голубом таракане» вы были не с мужем?

— Я была там с подругой.

— С подругой? — Саша залился пунцовой краской. — Простите меня, Наталья Михайловна… Я вероломно вторгся в вашу личную жизнь… Клянусь, что это останется только между вами. Ваш муж ничего не узнает.

— Да не переживайте вы так! — улыбнулась Наташа. — Что страшного в том, если Витя узнает, что я со Светкой была в «Голубом таракане»?

— Витя? — поморщившись, переспросил корреспондент.

— Витя.

— «Витя» в каком смысле?

— А какой тут может быть смысл? Витя — он и в Африке Витя.

— Наталья Михайловна, я что-то не улавливаю… — И тут его осенило. — Так, значит, вы… Значит, вы натуралка?!

Последнее слово он произнес с таким омерзением, словно речь шла о запущенном пациенте лепрозория.

— Да! Я — натуралка! — гордо выпятила грудь Наташа. — Более того, я беременна, у нас скоро появится ребенок.

Только сейчас Саша обратил внимание на небольшой Наташин животик, скрадываемый свободным платьем-балахоном.

— Вы разочарованы? — Наташа перехватила его потухший взгляд.

— Да нет… Что ж в этом такого?.. — замялся корреспондент, но весь его вид красноречиво говорил об одном — да, он разочарован, он ожидал, что разговор с героем нашего времени будет иметь другой, скажем так, цветовой оттенок.

И все же Саша сумел довести интервью до логического завершения. Они проговорили еще около часа о том, о сем, и корреспондент, извинившись на прощание тысячу раз за свою назойливость, побежал в редакцию готовить к выходу свеженький материал…

Везение

Настроение у всех было приподнятое. Даже по-детски радостное, наверное, оттого, что теперь назад пути нет. Теперь они намертво повязаны этими убитыми милиционерами. Теперь они — команда.

— Как ты их почувствовал? Как ты просек, что они сейчас накатят? — не переставал удивляться Ванечка.

Юм молчал. Улыбался хмуро и молчал.

— Братва, да мы теперь в этой форме, с этими пушками все можем, — веселился Грузин. А потом вдруг запел: — «А я родился в яме под забором! Урки окрестили меня вором…» Эй, Склифосовский, Чего ноешь? Все нормально уже, радоваться надо.

— А может, правда, за Ментом в больницу вернуться? — предложил вдруг Цел ков.

— Не, давайте лучше сберкассу ломанем. Грузин посмотрел на часы: — Еще час до закрытия, как раз к инкассации успеем.

Все смотрели на Юма с ожиданием. Хотелось чего-нибудь еще покруче, чего-нибудь уж совсем сумасшедшего.

Но Юм молчал. Смотрел на дорогу и молчал, думая о чем-то своем.

На одном из поворотов к машине выскочила какая-то девчонка и замахала руками. Ванечка затормозил.

— Товарищи милиционеры, помогите! — Она подскочила к машине и забарабанила кулачком в стекло.

— А что случилось? — спросил Грузин.

— Там папка с дядей Борей дерутся. Убьют друг друга.

Все молча переглянулись.

— Ладно, садись. — Грузин открыл дверцу. — Разберемся. Дорогу показывай.

Она была лет четырнадцати, не больше. Длинноногая, угловатая девочка с конопатым носом и каким-то смешным южнорусским акцентом. Сидела у Грузина на коленях и тыкала пальцем:

— Туда. Теперь туда. Вон там, возле трактора.

— Тебя как зовут-то? — спросил Грузин.

— Лида.

— Не местная, что ли, Лида?

— Не-е. — Она заулыбалась. — Из Полтавы мы, недавно сюда переехали.

— Из Полта-авы. Бывал я там. У меня там дружок армейский живет.

Возле трактора действительно дрались двое подвыпивших мужиков. Дрались жестоко, смертным боем. Но как только загудела милицейская сирена, бросились врассыпную.

— Оставаться на своих местах! — командным голосом закричал в громкоговоритель Ванечка, и мужики остановились как вкопанные.

Грузин долго проверял у них документы, на полном серьезе осматривал место происшествия, потом даже хотел заполнить какой-то бланк, которых было полно в бардачке, но Юм ему не дал. Мужики, которые минуту назад готовы были убить друг друга, теперь оправдывались, выгораживали один другого, извинялись и клялись, что это они просто разминались, чтобы не замерзнуть. Под конец с них взяли сто рублей штрафу и отпустили. Когда отъезжали, настроение у всех было веселое.

— Смешная девка, — сказал Грузин, ухмыляясь. — Шустрая такая.

— Хочешь, трахнем ее? — предложил Ванечка.

Ему не ответили. Но настроение у всех сразу испортилось.

Когда въехали в поселок, Грузин спросил:

— Ну что, кассу брать будем?

— Не надо. Два раза свезти не может, — тихо сказал Целков.

— Да, не может, — согласился Юм. — Теперь вообще разбегаемся.

— Как это? — опешил Ванечка. — Как разбегаемся?

— Каком кверху, — огрызнулся Юм. — Все по своим норам. Когда нужно будет, я вас соберу. А сейчас — стремно.

Какое-то время все молчали. Юм был прав. Этот праздник везения вот-вот кончится, тогда держись.

— А у меня бабок нету, — пробурчал Грузин.

— А у кого они есть? — вызверилась Женя. — Доставайте, как хотите. Нам сейчас нельзя вместе.

— А ты куда, Юм? — спросил Ванечка.

Юм не ответил. Только взглянул на него щелками.

— Ясно, — вздохнул Ванечка. — Ну, разбегаться так разбегаться.

Он стал снимать форму. Остальные тоже. Настроение стало вовсе похоронным.

Кажется, один Склиф радовался. Он поедет к Зинке. Ох, как он ее приласкает…

Скилур

— Как ты не понимаешь, я не могу отказаться от его приглашения, — бормотала Амфитея, чуть не плача. — Просто не могу. Я должна пойти туда. Ты даже не представляешь, как мне противны ласки этого человека. Но если я не приду к нему сегодня…

— Что будет? — перебил ее Тифон. — Что может сделать тебе этот торговец?

— Он не простой торговец! — выкрикнула она, разразившись рыданиями. — Ну как ты этого не понимаешь?! Он царь!

— Тифон обнял ее за плечи и прижал к своей груди: — Ну что ты такое говоришь, ты только послушай. Успокойся, не плачь. Я не дам тебя в обиду.

— Да, он царь скифов, Скилур! — Женщина никак не могла успокоиться. — Он сознался мне в этом однажды ночью. И он сказал, что хочет увезти меня с собой и жениться на мне.

— Как это? — испугался актер. — Что царь этих диких племен делает здесь?

— Ему нравится проводить здесь несколько дней в году. — Она немного успокоилась. — Их обычаи не позволяют ему делать то, что позволено у нас, даже если он и царь. Поэтому он и устраивает здесь такие оргии каждую ночь.

— А он не боится, что его просто убьют? — спросил Тифон, задумавшись. — Любой с радостью сделает это, чтобы прекратить набеги этих варваров на наши селения и увековечить свою память в героических сказаниях.

— Конечно, боится. — Амфитея вздохнула. — Но о том, кто он такой, не знает ни один человек на острове, кроме меня. Он, наверное, уже и сам жалеет о том, что рассказал мне, кто он. Поэтому и зовет меня ехать с ним. Но если я не поеду, он увезет меня силой или просто убьет, чтобы я никому не проболталась.

— И ты что, хочешь поехать вместе с ним? — насторожился Тифон.

— Нет! — воскликнула Амфитея. — Не хочу. Но он не станет считаться с моими желаниями. Этого человека вообще мало волнует мнение других. Что мне делать?

— Не ходи к нему, — сказал он твердо. — Просто не ходи, и все. А если он будет тебя искать, я попрошу одного человека, чтобы он спрятал тебя в своем доме, пока этот дикарь не уедет. Не может же он торчать здесь вечно.

— У кого ты можешь меня спрятать? — вздохнула Амфитея. — Разве кто-нибудь захочет принять в своем доме такую женщину, как я?

— Есть такой человек. — Тифон задумчиво улыбнулся. — И ты его знаешь…

Лидия долго с ненавистью смотрела на Амфитею, а потом повернулась к Тифону и холодно спросила:

— Зачем ты привел эту женщину в мой дом?

— Когда ты узнаешь зачем, — сказал Тифон, — ты с радостью согласишься принять ее у себя.

Амфитея стояла за спиной Тифона и боялась посмотреть в глаза этой женщине. Ее всю трясло от страха.

— В самом деле? — удивилась Лидия. — Ну и зачем?

— Пусть она сама тебе все расскажет. А я подожду на улице.

Лидия пристально посмотрела на свою соперницу и наконец сказала:

— Ну что же, входи. Муж как раз ушел на симпосию и вернется только к вечеру.

Дверь за ними закрылась, и Тифон остался один.

Он нисколько не сомневался в том, что Лидия ему поможет. Да и Скилур, если станет искать Амфитею, не догадается, что она может прятаться именно в этом доме. Тифон же будет прилежно ходить к нему каждый вечер, пока тот не уедет, и таким образом узнает все, что на уме у этого скифа.

А может, выдать его? Эта мысль была такой простой и одновременно такой неожиданной, что актер даже остановился. Ну конечно! Стража тут же схватит его вместе со всеми охранниками, и на этом все кончится. А он, Тифон, наверняка получит неплохую награду за то, что помог схватить самого вождя варваров, своими набегами приносящих немало убытка приграничным поселениям.

Думая обо всем этом, Тифон бродил вокруг дома. Он так погрузился в свои мысли, что несколько раз наталкивался на прохожих. Обходил их и брел дальше, сосредоточенно глядя себе под ноги.

С одной стороны, конечно, неплохо было бы избавиться от Скилура, даже если он и царь. Но с другой стороны… Никаких денег ему никто не заплатит, потому что он актер. А вот скиф, напротив, положил ему неплохое жалованье. Этих денег вполне хватит на несколько первых взносов за дом и землю. И потом…

Ведь можно будет как-нибудь намекнуть скифу, что Тифон знает, кто он такой. Наверняка Скилур захочет купить у него его молчание. Тогда уже можно будет поторговаться. Только нужно сделать это Поосторожнее, а то кто станет долго искать какого-то жалкого актера? Поищут немного и забудут.

— Эй, Тифон, — окликнули его вдруг.

Тифон остановился и огляделся. И даже не сразу узнал Намиса, так тот изменился в лице. Торговец весь как-то осунулся, под глазами у него появились мешки, губы тряслись.

— А, это ты, Намис. Я даже не узнал тебя. Что-нибудь случилось?

— Гелен, — выдавил из себя лавочник, еле сдерживая слезы.

— Гелен? Что с ним случилось? — испугался Тифон.

— Все, как я и говорил, как я и говорил… — Намис опустился на тумбу, сокрушенно качая головой.

— Что, он пропал? — догадался Тифон.

— Вчера. — Намис наконец не выдержал, и по щекам его покатились слезы. — Не вернулся вечером домой.

— А Пракситель? — Тифон присел рядышком. Сразу вспомнились слова Гелена о том, что скульптор убивает своих натурщиков, чтобы лучше передать их облик в камне. — Он что, уже закончил статую Аполлона?

— Нет, в том-то и дело, что не закончил. Я пришел к нему сегодня утром, а он сидит в своей мастерской и ждет его. Тоже очень переживает, что Гелен пропал. Сказал, что теперь придется заканчивать работу по памяти, Хорошо, что осталось высечь только щит и складки одежды. Ну куда же он мог подеваться, несносный мальчишка, куда?

— Успокойся. — Тифон облегченно вздохнул. — И скажи мне лучше, не пропало ли из дома что-нибудь из его вещей? Теплые одеяла, зимние одежды или еще что-нибудь?

— Нет, ничего не пропало, — ответил Намис, вытирая слезы.

— Ну так и нечего беспокоиться. — Тифон хлопнул его по плечу. — Значит, твой сын просто решил провести ночь, а может, и две, в обществе какой-нибудь смазливой волчицы. Наверняка сейчас он уже сидит дома и с аппетитом уплетает твой товар. После ночи, проведенной с женщиной, мужчина так нуждается в восстановлении сил — не мне тебе рассказывать.

— Но этого никогда раньше не было. — Намис посмотрел на него с надеждой: — Никогда раньше мой Гелен не проводил ночь вне дома.

— Но и солнце когда-то взошло первый раз. — Тифон улыбнулся: — Так что не стоит отчаиваться из-за такого пустяка.

— Правда? — Намис встал и вытер слезы. — Как хотелось бы, чтобы ты оказался прав. Тогда я…

— Не стоит, — перебил его Тифон, поклонившись. — Если бы я был предсказателем, ты мог бы меня благодарить. Но не исключено, что твоему сыну попалась не самая неуклюжая гетера и он сможет вырваться из ее объятий только к вечеру, а то и к завтрашнему утру.

Но Намис уже не слушал. Махнул рукой на прощанье и бегом бросился вверх по улице, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих.

Лидия вышла из дома через час. Она была бледна, как мертвец, руки у нее дрожали, а глаза бегали по сторонам, стараясь не смотреть на Тифона.

— С кем это ты разговаривал? — спросила она дрожащим голосом.

— С одним знакомым. — Он пожал плечами: — Встретил его случайно. У него пропал сын, и теперь он…

— Ты не сказал ему, что Амфитея приходила в мой дом? — перебила она его.

— Нет, конечно. — Тифону показалось странным поведение женщины. — А почему «приходила»? Разве она уже ушла?

— Нет, почему? — встрепенулась Лидия. — Я просто оговорилась. Никуда она не ушла. Я сказала мужу, что это моя новая служанка. Нечего тебе волноваться.

— Спасибо тебе. — Тифон облегченно вздохнул. — Если у нас родится дочь, я непременно назову ее Лидией, в твою честь.

— Ну что ты, не стоит. В конце концов, я делаю это не для тебя и уж тем более не для твоей возлюбленной, а для себя самой.

— Могу я поговорить с ней? — спросил актер.

— Нет! — воскликнула она и даже попыталась перегородить Тифону путь, хотя он вовсе и не собирался врываться в дом. — Нет, не можешь!

— Но почему? — Он пристально посмотрел ей в глаза.

— Не нужно тебе этого делать. — Она отвела взгляд. — Моему мужу не нравится, когда к моим служанкам приходят их возлюбленные.

— Ну хорошо, как скажешь. — Тифон пожал плечами. — Мне, пожалуй, пора. Нужно выспаться, а то опять придется вею ночь читать стихи этому скифу. — Он поклонился и зашагал к театру, где можно будет спокойно выспаться в полной тишине…

Катамаран

Виктор объявился в начале одиннадцатого. И объявился не один…

На пороге стояли две миловидные девицы с совершенно одинаковыми лицами и прическами, не иначе как близняшки. Своими щечками они прижимались к плечам Клюева (одна к правому, другая к левому) и пьяненько улыбались. Наташа подумала сразу о двух вещах — хорошо, что успели разъехаться с мамой и братом (те очень «порадовались» бы за Наташу). И жаль, что корреспондент «Розовой пантеры» ушел (был бы и Витьке сюрприз).

— Татка, поздравь меня, — торжественно произнес муж. — Я кончил.

Девицы прыснули.

Наташа стояла в дверном проеме, загораживая собой вход в квартиру. От неожиданности она как-то растерялась, смутилась своего домашнего вида (ведь, кроме ночнушки, на ней больше ничего не было) и словно дар речи потеряла.

— Ах, я совсем забыл представить… — вспомнил Клюев. — Моя жена, — указал он на Наташу. — Это Катя, — чмокнул он в щечку девицу слева, — а это Марина, — такой же поцелуй получила правая близняшка. — Для тебя, Татка, можно сокращенно — Катамаран. Ну, почему остолбенела? На стол собирай!.. Мы «исть» хотим!

Виктор был пьян. Сильно пьян, еле на ногах держался.

Наверное, было бы правильней сказать что-нибудь такое резкое и обидное, затем захлопнуть дверь перед этой милой компанией и отправиться спать, но Наташа решила поступить «неправильно».

— Так что ты там кончил? — спросила она, делая шаг в сторону.

Девицы опять прыснули. Они тоже были в порядочном подпитии и готовы были смеяться хоть над пальцем.

— Концепт кончил! — не снимая ботинок, Витька засеменил в туалет, оставляя за собой грязные следы. И, уже хлопнув унитазной крышкой, капризно запричитал: — Давай-давай, Татка!.. Жрать охота, мечи на стол!

К Наташе еще не пришли злоба и гневное возмущение — обычный гость в таких ситуациях. Наоборот, происходящее в какой-то степени забавляло ее. Собственный муж приводит в дом каких-то… даже слово подходящее сразу не подберешь., и, будто ни в чем не бывало, будто это само собой разумеется, начинает хозяйничать, отдавать приказы! Да, теперь ванна казалась просто детской шалостью. С такой наглостью Наташе еще не приходилось встречаться. Впрочем, в жизни надо испытать все.

— Может, разденетесь? — предложила она.

— У нас под польтами нет ни хрена, — с вызовом сказала Катя. Или Марина, не разберешь. — Мы ж прямо с работы.

— Вот как? Ну-ну… Наташа многозначительно покачала головой и пошла на кухню разогревать ужин.

Она зажгла конфорки под сковородами с картошкой и котлетами, нарезала хлеб, поставила на стол коробочку плавленого сыра.

Она была холодна, как собачий нос. Ей нельзя волноваться самой, нельзя волновать крохотный комочек, который вот уже несколько месяцев живет под ее сердцем. Еще чего!.. Пусть кто другой волнуется.

Спиртного в доме не было ни капли, но оказалось, что запасливый Виктор притащил с собой бутылочку. Он тут же распечатал ее, отпил из горла и передал девицам, уютно устроившимся на мягком уголке.

— Тебе, Татка, нельзя, — извиняющимся тоном проговорил он.

— Заботливый ты мой… — улыбнулась ему в ответ Наташа. Улыбнулась так «мило», что благоверный чуть не поперхнулся.

— Ты что? — тихо спросил он.

— Ничего, — улыбка Наташи стала еще «милее». — Вы пока тут хозяйничайте, а я прилягу. Смотрите на часы, до закрытия метро осталось меньше трех часов.

— А мы поедем на такси!.. — в один голос сказали Катя и Марина.

— Посуду не забудьте за собой помыть, — вежливо напомнила Наташа.

— Татка, ты куда? — моргал осоловелыми глазенками Витя.

— Спать, дружок, спать. Так что вы не очень громко, хорошо?

— Татка, ты обиделась, что ли? — Клюев попридержал ее за локоть: — Татка, погоди!.. Ты плохое про меня не думай, Татка! Это мои натурщицы, понимаешь?

— Понимаю, — вяло кивнула Наташа.

— Я ж концепт закончил, обмыть это дело надо по-человечески, а иначе удачи не будет. А они просто натурщицы, и больше ничего! У нас исключительно деловые отношения.

— Я вижу.

— Что ты видишь? Что ты там такое видишь?

У Виктора, когда он был пьян, настроение менялось через каждую секунду. Вот и сейчас ему вдруг показалось, что Наташа позволила себе пренебрежительно посмотреть в сторону его «коллег», и кулаки его сами собой сжались…

— Вижу, что они голые.

— А какими они, по-твоему, должны быть? — с угрожающей интонацией поинтересовался Виктор. — Да, голые!.. Так вошли в образ, что забыли одеться! Вот какой силищей обладает искусство!.. — И он снова смягчился: — Ну, Татка, посиди с нами. Оч-чень тебя прошу!..

И Наташа посидела с ними минут пять, с умилением полюбовалась на эту идиллическую картину, когда одна из близняшек все норовила залезть Виктору на колени и лизнуть его в ухо, а другая, позабыв обо всем на свете, уминала котлеты с картошкой. Изголодалась на работе, бедняжка…

— Исключительно деловые отношения, — повторял, как заевшая пластинка, Виктор. — Исключительно деловые…

Наташа не слышала хлопка входной двери, проснувшись лишь тогда, когда благоверный повалился на другой край кровати и попытался отвоевать у супруги свою законную часть одеяла. Но остался ни с чем, потому что Наташа укуталась, словно тутовый шелкопряд.

Электронный будильник показывал половину третьего.

Сон как рукой сняло. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку и покусывая нижнюю губу. Главное — сдержать себя, перетерпеть до утра, дождаться, пока хмель выветрится из бестолковой Витьки — ной башки, а иначе разговор по душам (увы, от него Никуда не деться) будет пустой тратой времени.

Через несколько минут Виктор захрапел. Наташа стиснула зубы. Вскоре храп усилился. Плавно переходя из тональности в тональность, он теперь был украшен высокохудожественными руладами, хрипами и причмокиваниями.

«Витька никогда так не храпел, — подумалось Наташе. — Он обычно тихонечко: «хырк-хырк, хырк-хырк», такой храп даже убаюкивает, если к нему привыкнуть, а тут вдруг… Нет, это терпеть невозможно…»

— Заткнись, — громко сказала она.

Рулады оборвались.

— Вот так-то лучше. Перевернись на другой бок.

Виктор послушно перевернулся и запустил по новой, еще громче и изысканней, нежели прежде.

— Витюша, замолчи, пожалуйста! Витя-а-а-а, умолкни! Спать не даешь! Вить, ты слышишь меня? — Наташа приподнялась на локте, тронула мужа за плечо и…

Удивительно, как от ее крика не проснулся весь дом. Наташа вскочила с кровати, подлетела к двери, щелкнула выключателем. Так и есть!..

Судьба будто испытывала Наташу в последнее время, будто проверяла ее на правильность выбранной ею сексуальной ориентации! Да что ж это такое, в конце-то концов?

На кровати раскинулась голая девица, и, судя по выражению ее заспанной физиономии, срочное изменение места ночлега в ее планы не входило.

— Потуши свет, дура, — невозмутимо потребовала она.

— Что ты сказала? — Наташа чуть не задохнулась от возмущения. — Как ты меня назвала?

— Да кто ты ва-аще такая? — нахохлилась гостья. — Отстань от меня, ненормальная…

И через секунду, укрывшись с головой, она уже опять храпела, как бульдозер. И откуда только у этой нежной грации взялось столько голосовой мощи? Шаляпин бы позавидовал…

Наташа обнаружила Виктора на кухне. Он лежал на диванчике в обнимку со второй близняшкой. Вернее, не лежал, а ерзал. А еще вернее, ерзали они оба, издавая при этом сладострастные стоны и всхлипы.

Наташа прошла в ванную и, пока медный тазик наполнялся холодной водой, вгляделась в свое отражение. Из зеркала на нее смотрела всклокоченная фурия с округлившимися от бешенства глазами. Нет, так нельзя… Взять себя в руки! Выглядеть достойно!

Так обычно окатывают горланящих под окнами мартовских котов, одним движением — «вжик!», и страстное свидание прервано.

— У-у-у!!! — заорал Виктор, захлебываясь в холодной воде и жмурясь от внезапно вспыхнувшего света.

— А ну вон отсюда, ублюдки, — холодно процедила Наташа…

Мистика

О том, что будет, когда Виктор вернется, Наташа старалась не думать…

Во всяком случае, муж теперь не вызывал у нее Других эмоций, кроме брезгливости и презрения* Тьфу, гадость!..

Наташа решила прилечь, но, оказывается, она совсем забыла про Марину, а та, как ни в чем не бывало, продолжала спать на ее кровати. Только уже не храпела, а сладостно похрюкивала…

Ну и ночка выдалась, врагу не пожелаешь.

За окном проступали предрассветные сумерки.

Наташа перемыла всю посуду, насухо вытерла, поставила в шкафчик. Чем же еще отвлечься?

И, будто ей в помощь, в прихожей затрезвонил телефон. Кто это в такую рань?

— Наташка, меня осенило! — встревоженно клокотал Граф. — И если мои предположения окажутся истиной!.. Ну, тогда я не знаю!.. Тогда в мире не останется ничего святого!..

— Что-что-что? — испугалась Наташа. — Граф, что стряслось?

— Как ты думаешь, сколько получает инженер-строитель?

— Даже не знаю… А что?

— Мало получает! Уж во всяком случае автомобиль на зарплату не купишь, это точно! А он купил, да еще какой!

— Ты про кого?

— Про Андрея, про кого же еще?

— Ах, да-да…

— Вот так, Наташка. Думай, прикидывай, сопоставляй факты, у тебя это, наверное, по роду занятий неплохо должно получаться.

Только сейчас Наташа поняла, почему так рано звонил Граф. Да ведь она совсем забыла — сама же встревожила его с этой монетой. И сама же тогда подумала про Андрея… Закрутилась совсем.

— Спасибо, Граф…

— Мне-то за что? Просто очень хочется, чтобы ты выловила поганца. Впрочем, я так доверял всем нашим ребятам…

Наташа позвонила Андрею в начале восьмого, и оказалось, что тот уже буквально стоял в дверях. Уговорились встретиться, когда у него будет обеденный перерыв, прямо на стройке.

Андрей возводил двенадцатиэтажную коробку, был главным в бригаде и держался соответствующе — важно, с чувством собственного достоинства.

— Ну, выкладывай, — сказал он, устраиваясь на бетонной плите и выдавливая зеленую кефирную крышечку. — Я не стал тебя по телефону спрашивать… Но по голосу понял — что-то важное. Я прав?

И Наташа действительно все ему выложила, без утайки, мол, так и так, с острова похитили много ценностей, находки уже выплыли в Одессе. Их открыто продают и оптом, и в розницу. При этом она внимательно следила за Андреем, за его реакцией. Но тот оставался невозмутим.

— Ну? — Он снял с головы каску, разгладил ладонью слипшиеся волосы. — Значит, я вхожу в число подозреваемых?

— Пойми, Андрюш… Так уж выходит, что я обязана подозревать всех, каждого из вас.

— Но только не себя, — вскользь заметил Андрей.

— В смысле?

— Нет-нет, ничего, — улыбнулся парень. — Спрашивайте, госпожа прокурор.

— Андрюш, мне на самом деле очень неловко…

— Я все понимаю.

— У меня к тебе один-единственный вопрос.

— Не тяни.

— Где ты взял деньги на покупку машины?

— Ах, вот оно что… В чужом кармане купюры пересчитываем, а в своем…

— Не обижайся, Андрюш.

— Тачке двенадцать лет, ее знакомые ребята из Германии пригнали. И стоит она всего штуку долларов. Эту штуку я одолжил под проценты на год. Поэтому приходится подрабатывать на стороне.

— Я не знала, что ты подрабатываешь…

— Теперь знаешь.

— А почему так дешево?

— Тебе купчую показать?

«В купчей можно указать любую цену, хоть пять рублей. Филькина грамота», — подумала Наташа.

— Не надо.

— А что, дело открыли или ты по собственной инициативе?

— По собственной…

— Чувствуется, что подозрения с меня не сняты, — как-то нехорошо ухмыльнулся Андрей.

— Не сняты, — честно призналась Наташа.

— Ну, тогда флаг тебе в руки, крути-верти, Шерлок Холмс. Я оправдываться не собираюсь. Унизительно это.

— Андрюш, ты помнишь, когда Степан уехал, ты заведовал находками, еще когда мы ездили телеграмму давать Попе…

Андрей даже бровью не повел.

— Совет хочешь? — Он запрокинул голову и вылил остатки кефира себе в рот. — Так вот… Выжди немного, и примета подействует.

— Какая примета?

— Та самая. Со старинными побрякушками шутки плохи, сама ведь знаешь…

— Это всего лишь мистика, — вздохнула Наташа.

— А ты не веришь в нее?

— Наверное, верю…

— Наве-ерное… — передразнил ее Андрей. — Уверяю тебя, скоро все сокрытое станет явным, Ольвия не простит. И вору придется очень худо… К примеру, руки отсохнут или выкидыш…

— Что?!

— Прости-прости-прости! Я ж забыл совсем, что ты… — Он театрально замахал руками. — Неудобно-то как получилось… Типун мне на язык…

Но Наташа вдруг с удивлением поняла, что Андрей сказал это не по глупой случайности, а… намеренно.

Зачем? От обиды? От испуга? Этого Наташа пока не знала… Она лишь начала ощущать какое-то внутреннее неудобство.

— Если что услышишь, сразу сообщи мне, попросила она, поднимаясь с плиты и отряхивая юбку.

— Всенепременненько, — улыбнулся Андрей.

И опять… Наташе почудилось, что в этой улыбке был заложен какой-то тайный смысл, какой-то намек…

Это — Москва

— Нет, в натуре, что мы сюда приперлись? — тихо спросил Грузин, наблюдая из окна, как по улице Горького медленно движется поток машин. — Что тут ловить, только разве в наперстки на углу подрядиться.

— Не твое дело. — Юм с аппетитом уплетал лазанью, запивая ее красным вином прямо из бутылки. — Что ты дергаешься, что у тебя, шило в заднице? Отдохни, возьми девочек, в кино сходи, закажи себе что-нибудь.

— Да отдыхать не сюда надо было ехать. — Грузин наконец оторвался от окна и сел в кресло. — В Сочи надо было или в Кисловодск. Там у меня ребята знакомые есть…

— Закрой хлебальник, а! — не выдержал Юм. — Дай поесть спокойно. Что ты заладил — Сочи, Сочи! Три дня только, как тут торчим, а ты уже по ушам наездил…

— А я тебе говорю — надо когти рвать отсюда. Тут еще лет десять назад все поделено, никто нас к своему корыту не подпустит. У них свои законы, ты же…

— Какие законы?! — взорвался Юм. — Дожил я на их законы с прибором. Да что ты понимаешь, хохол?! Тут уже одни деды остались, песок сыпется. А сейчас другое время, другие законы. Ты что, думаешь, что я шашлычную грабить пойду или в сберкассу полезу?

— А что? Может, Госбанк?

— Может, Госбанк, — ответил Юм неожиданно спокойно и Ухмыльнулся.

Грузин сплюнул и вышел из номера, хлопнув дверью.

— Достал, блин! — Юм швырнул вилку на пол и встал из-за стола. Включил телевизор и грузно плюхнулся в кресло.

— «Вы хотите купить? Вы хотите продать? Вы работаете только с крупными партиями? Звоните к нам круглосуточно. Товарная биржа «Лариса» предлагает вам самые выгодные…»

На самом деле он не знал, зачем притащил всех в Москву. Просто чувствовал, что здесь, именно здесь, именно сейчас все и начнется. Только пока не мог понять, уловить, как начнется и с чего.

Три месяца прятались по своим дырам. Кто где. Юм знал про всех. Когда поутихло с милиционерами, решил собрать всех снова. Женя была против.

— На кой они нам? Дерьмо, трусы. Я б только Ванечку позвала и Мента.

Мент сам сбежал из больницы, как только пришел в себя. Понял, что дело пахнет керосином. И вовремя — через полчаса за ним уже пришли, а он — тю-тю. Юм через знакомых успел передать ему, чтобы зарылся поглубже, пока утихнет.

— А с остальными что? — спросил Юм Женю. — Языки им не отрежешь — растреплются по всем углам.

— Языки-то не отрежешь… — многозначительно проговорила Женя.

Юм понял, что она имела в виду. Он и сам об этом подумывал. Но сначала раскрутиться надо. А уж потом — смена команды.

И он сказал:

— Молчи, курва, не выступай. Мы в Москву рванем. Там — все бабки…

И вот они в столице. А бабок нет как нет. Нигде на дороге они не валяются. А если и валяются, там уже такие команды стоят — на кривой козе не объедешь.

Женя долго не открывала. Юм уже хотел идти в свой номер, чтобы позвонить ей по телефону, когда услышал ее заспанный голос:

— Ну кто там?

— Это я.

Замок щелкнул, и дверь открылась. Она, как ни странно, была уже одета и держала в руке пистолет.

— Ты что? — удивился Юм.

— Ничего, звонить надо, предупреждать. — Она улыбнулась и нежно поцеловала его в губы, уперев дуло пистолета в пах. — Руки вверх, ты арестован.

Потом, после всего, они долю лежали в постели и поедали апельсины, бросая кожуру прямо на ковер.

— Ну, что дальше? — спросила она, вынырнув из-под одеяла и накинув на голое тело халат.

— Дальше надо другое место искать. — Юм сладко потянулся. — Тут слишком долго сидеть нельзя, сразу спалят.

— А потом?

— Потом ты знаешь что! — Юм вдруг рванулся и попытался схватить Женю за ногу, но она вовремя увернулась. Взобралась на кресло и уселась по-турецки.

— А потом?

— В смысле? — Юм почувствовал, что опять начинает злиться.

— Ну что мы потом будем делать? — спокойно спросила женщина. — Заведем семью, ты слесарем устроишься на завод, я в школу пойду работать, детишек с тобой нарожаем. А Грузин со Склифосовским их нянчить будут. Так, что ли?

Юм не ответил, только вдруг посмотрел на нее с такой ненавистью, что любая другая женщина сразу замолчала бы. Но Женя только рассмеялась:

— Какой ты страшный, как обезьяна! Нет, ну ты скажи, чего ради мы тут сидим? Они же сопьются, наваляют по пузу кому-нибудь, и нас всех тут тепленькими…

— Рот закрой! — закричал он, не вытерпев.

Ты что, сучка, забыла, кто тут главный? Думаешь, если я с тобой сплю, ты мне можешь советы давать? Да я с тобой знаешь что сделаю! — Он вскочил схватил ее за руку и с силой швырнул на кровать.

Женя совсем не кричала, только изредка рыкала, как тигрица, и больно впивалась в его спину ногтями, придавая еще большую остроту ощущениям…

— …Все поняли? — спросил он.

Остальные некоторое время молчали. Только Ванечка шелестел упаковкой от таблеток.

— Понятно, — засопел Мент недовольно. — Только…

— Что? — Юм пристально посмотрел ему в глаза.

— Блин, снова на шару. Нас за такие дела…

— По заднице ремешком, — зло хмыкнула Женя. — Если не хочешь, собирай манатки и дуй отсюда, больше воздуху будет.

— Ты скажи своей… — набычился Мент.

— Хорош, не залупайся, — оборвал его Юм.

— А что она? — отступил Мент.

— А ты что? — вызверилась Женя.

— А ну вас на фиг, — махнул рукой Мент.

— И ладушки, — сказал Юм. — Завтра утречком выгружаемся отсюда и валим в гостиницу подешевле, а пока гуляйте.

Все встали и быстро вышли из номера, кроме Мента и Жени.

— Ну, что тебе? — спросил Юм.

— Побазарить надо. — Мент покосился на женщину, которая сидела в кресле, вжикая по ногтям пилочкой.

— Говори.

Мент молчал.

— Женя, — повернулся к ней Юм, — сходи, прогуляйся маленько.

— Вот еще, — криво ухмыльнулась она.

— Бегом, твою мать! — закричал он и вытолкал ее из номера.

— Значит, так, — сказал Мент, когда он сел на свое место. — Ты только меня внимательно выслушай. Тут тебе не чисто поле, не колхоз. Это — Москва. И КГБ, и МВД — все тут. Так что с топориком, как на большой дороге, уже не получится. По крайней мере, я на такое дело не подписываюсь. Или мы все готовим заранее, или погорим, как дешевые воришки.

— Да ла-адно! — махнул рукой Юм.

— Нет, не ладно. Тут не через час приезжают, как в Чехове, а через три минуты, и не один человек, а кодла. Так что послушай моего совета хоть раз, давай все посчитаем.

— Ну давай. — Юм пожал плечами: — А что считать? Все просто. Заваливаемся ночью, крошим всех в капусту, бабки по карманам и — деру.

— Ага, а вот это ты видел. — Мент протянул ему газету с рекламными объявлениями.

— Что это? — Юм взял ее и повертел в руках.

— Ты вот тут почитай, вот это объявление. Мент ткнул пальцем.

— «Обучаем частных охранников. Приемы рукопашного боя, владение огнестрельным оружием». Ну и что? Новую работу подыскиваешь?

— Ты не понял? — Мент вздохнул: — А то, что есть уже частная охрана. И не старушки с трехлинейками. Это же не ювелирторг, это частное заведение. А раз там такие бабки крутят, значит, про свой зад подумали обязательно. Сигнализация, охрана и тому подобное. И это они нас скорее в капусту покрошат, если мы к ним такими «Ваньками» явимся.

Юм задумался.

— Ну хорошо, а что ты предлагаешь? — спросил он.

— А вот что. — Мент достал из-за пазухи карту города и расстелил ее на полу. — Это у нас вот тут находится…

Интрига

В деле с самого начала была какая-то неприятная загадочная интрига. Наташа поняла это по той простой причине, что в качестве следственного органа здесь снова выступало КГБ.

— Почему я? — спросила она у Дробышева. — Кажется, я этому ведомству не очень приглянулась еще со времен Дрыгова.

— Ну, Наталья Михайловна, не все же там негодяи работают. Есть и честные люди, — как-то неумело оправдывался Дробышев.

— Они что, сами просили? Ну, чтобы я?..

— Да.

Вот с этого и начиналась интрига.

А дальше — больше. Дело было о взятках в особо крупных размерах, ни больше ни меньше — начальника ХОЗУ Московской Патриархии гражданина Погостина Андрея Олеговича.

Наташа, конечно, с полным недоверием стала переворачивать многостраничное обвинительное заключение, но чем дальше читала, тем больше становилось ей не по себе. Обвиниловка была настолько ладно и добротно сложена, что сомнений не оставалось — Погостин действительно взяточник.

«Ну и фамилия, — подумала Наташа мрачно. — Что ж ты, гражданин Погостин? Как ты мог?»

Нет, дело не в том, что Наташа слишком трепетно относилась к Московской Патриархии. Наоборот, она и Православную Церковь не очень-то жаловала. Да и вообще христианство.

Ей ближе и милей были греческие языческие боги, каждый из которых отвечал за что-нибудь одно. Как в жизни: моряк, пахарь, актер, историк, винодел. Это казалось Наташе естественнее. А Христос был слишком уж большим начальником. К нему не сунешься со своим мелким, людским, с ним только о вечном и можно говорить.

А сама Церковь Наташу раздражала. И не только вечными старушками, которые постоянно замечали, что не так одета, не там стоишь, не так смотришь, не так крестишься…

Тонкий Наташин вкус просто коробило от самоварного золота русских храмов. Этот тяжелый купеческий ампир, удручающе однообразные завитушки и листики-цветочки, вычурность и показная сытость, опереточность… Нет, не радовало все это ни глаз ни сердце.

А уж о священниках и вспоминать не хотелось. Как-то свела судьба с двумя-тремя еще в университете. Ограниченные, недобрые люди.

Один с какой-то чуть ли не садистской радостью говорил: «Все, кто не причащается, — это мясо. Сразу в ад».

Наташе жутко стало от мысли, что такой человек будет стоять у врат загробной жизни.

Возможно, в КГБ знали о Наташиной неприязни. Но что-то тут не сходилось. Их ведомство Наташе несравненно противнее.

Не знали самое главное — Наташины религиозные убеждения никакого отношения к работе не имели. Вернее, имели, но с обратным знаком. Какого-нибудь греческого историка она бы судила куда строже. С близкого и спросится.

Священника, а Погостин имел сан, Наташа будет судить строго. Все-таки пастырь духовный должен быть кристальным.

Дело снова оказалось громким. Еще задолго до суда в газетах и на телевидении поднялся страшный шум. Как же! Компартия теперь была позором и грязью, а Церковь — умом, честью и совестью. Ну, перестроились журналисты, в ногу со временем пошли.

Наташе стали снова звонить какие-то типы, угрожать. Пытались поймать телевизионщики, газетчики. — А она от них пряталась.

Погостин заключал со строительными организациями договоры на ремонт и строительство храмов. Строители ему и давали — кто две тысячи, кто пять, кто даже десять. В общей сложности набежало тридцать шесть тысяч с копейками. Все очевидно — Патриархия платила строителям живые деньги, без всяких там перечислений. Платила исправно, щедро. И строительные конторы впивались в такие заказы, как странник в пустыне в бутылку с холодной водой.

Дело о взятках для следствия — смертельный номер. Доказать взятку почти невозможно. Статья закона наказывает того, кто дает, наравне с тем, кто берет. Не станет же человек подставлять самого себя. Но даже если такой альтруист найдется, взяточник всегда может отпереться — ничего не знаю, оклеветали. Нужны свидетели. А взятки при свидетелях никто не дает.

Свидетелей навалом. Все доказано, как дважды два. Постаралось ведомство. К делу приложены даже аудио- и видеоматериалы. С санкциями не подкопаешься.

И все же какая-то тайна была.

— Ты не посмеешь взять это дело, заявил Виктор, когда вычитал в газетах, что прокурором на суде будет Клюева Н. М.

— Я уже взялась, — сказала Наташа. — будем об этом.

С Виктором она теперь стала говорить ровно и холодно. Когда он вернулся, она вдруг увидела, что перед ней совершенно чужой человек. Никаких чувств вообще не вызывающий. Как фотография в газете. Поэтому и не ссорилась, не выясняла, просто сказала — ищи себе другое жилье. Попросту берегла себя. Ребенок уже бился внутри, нечего было его волновать.

— Нет, будем! — хлопнул по столу Виктор. — Ты хоть понимаешь, во что тебя втравливают?

— Интересно, — безо всякого интересы сказала Наташа.

— Ладно, я тебе объясню, — волновался муж. — КГБ подыхает. Но умирающий зверь страшен своими последними судорогами. Я не знаю всей подоплеки — ты наверняка лучше знаешь, но если ты сейчас будешь судить… как его?.. Погостина, завтра они будут судить всю Церковь.

Наташа молчала. Она знала, что в словах Виктора, к сожалению, слишком много правды. Она и сама не знала подоплеки, но, видно, действительно умирающий зверь выбрал ее в качестве своего убивающего когтя.

— Ты вообще понимаешь, во что тебя втравили? Римские цезари так преследовали первых христиан. Ты же прокуратор Иудеи Понтий Пилат! — распалялся муж.

— Я — прокурор, — напомнила Наташа. — Я поддерживаю обвинение.

— Ты не посмеешь!

— Давай не будем, — снова повторила Наташа.

Из «смежного ведомства» теперь никто не звонил.

Тяжелый разговор, тяжелое дело, тяжелое время…

Три поросенка

— Дежурный по району сержант Шпынько! — устало рявкнул сержант в трубку телефона.

— Алло, милиция? Это из третьего продуктового. Нас грабят!

— Кто грабит?! Сколько человек?! — Милиционер вскочил и нажал кнопку тревоги. — Алло, кто это говорит?!

— Быстрее, их трое. В масках… такие детские маски поросят! Они… — Дальше пошли короткие гудки.

— Быстро, в третьем продуктовом ограбление! — закричал сержант. — Лысько, давай дуй туда!

Через минуту машина, плотно набитая дюжими парнями в милицейской форме, с воем выкатилась из ворот районного отделения…

— Алло, я готов, — коротко отрапортовал Целков и повесил трубку. Посмотрел на часы и лег на мостовую прямо возле подворотни. Из-под пиджачка У него выкатилась пустая бутылка от дешевого портвейна и, звякнув об асфальт, замерла возле ноги.

— Ложный вызов. — Лысько швырнул на стол фуражку и устало побрел в комнату отдыха.

— Как ложный? — удивился сержант. — А я уже дежурному по городу сообщил.

— Так дай отбой.

Но только сержант успел сообщить наверх, что вызов ложный, только успел записать в кроссворд, что бесцветный газ, составной элемент всех окисей, — это кислород, как опять зазвонил телефон.

— Дежурный по части сержант Шпынько.

— Грабят! Грабят! — истошным голосом завопила в трубку какая-то женщина, и палец сержанта инстинктивно нажал на кнопку тревоги.

— Откуда вы звоните?! — закричал он не менее истошно. — Адрес! Адрес назовите!

— Помогите, грабят! Милиция!

— Адрес говори, дура! Сколько их человек?!

— Трое! У них автоматы!

— Что там? — Лысько с ребятами уже стоял перед стеклом.

— Скажите, где это?! — Сержант начал покрываться потом.

— Кафе «Медок»! Они в масках!

— В каких масках? — переспросил он.

— Ну свиньи или поросята, не знаю…

— Повторите! — прокричал Шпынько, но уже разъединили.

— Где? — Лысько был уже готов.

— «Медок». — Шпынько пожал плечами. — Это тут, три квартала. И опять поросята.

— Твою мать! — Лысько рванулся к выходу.

— Валя! — крикнул ему в спину сержант. — Она сказала, что у них автоматы!

Когда машина укатила, он опустился в кресло и долго смотрел на пульт связи. Наконец снял трубку и нерешительно нажал несколько кнопок.

— Алло, город? Это тридцать пятое, дежурный Шпынько. У нас тут опять сигнал ограбления. Кафе «Медок». Поехали проверять.

— Высылаем группу, — коротко ответил дежурный и повесил трубку…

— Так нормально? — спросила Женя, выйдя из туалета.

Юм повернулся и посмотрел на нее оценивающим взглядом. Она была одета в короткую юбочку, из-под которой выглядывали кружева чулок, и обтягивающую блузку с огромным декольте. На плече у нее красовалась миниатюрная сумочка.

— Ну что ты молчишь? — спросила она, обиженно надув губки. — Как я выгляжу?

— Как дешевка. — Кореец ухмыльнулся: — Я бы на тебя не купился.

— А я не тебя покупаю! — засмеялась она. — Все, я поскакала.

— Постой. — Он посмотрел на часы: — Еще рано. Можешь пока отдохнуть.

— Наотдыхалась уже, — вздохнула Женя и села на стул, нервно поправляя прическу.

Как только зазвонил телефон, Юм тут же схватил трубку:

— Алло.

— Это я, Склифосовский. Они вернулись.

— Лады. Будь там. — Кореец нажал на рычаг и повернулся к любовнице: — Вот теперь можешь идти…

— Алло, это Шпынько. Опять ложный вызов, — сказал сержант.

— Да что там у вас такое? — закричал дежурный. — Вы что, издеваетесь?!

— Ну, товарищ капитан, я…

— Кто там у вас такой шутник?

— Не знаю, — виноватым тоном ответил Шпынько. — Звонят уже второй раз и говорят, что трое в масках поросят.

— В каких масках?! — зло переспросил дежурный.

— Поросят… — ответил Шпынько уже совсем тихо.

— Поймаешь этих поросят, засунь им шампуры в одно место по самую рукоятку! Все понял?

— Есть, товарищ капитан! — Сержант повесил трубку, но облегченно вздохнуть не успел, потому что опять зазвонил телефон…

— Нет, так нечестно. — Молодой рыжеволосый парень выключил компьютер и поправил кобуру под мышкой. — Какого хрена я с тобой буду играть, если ты заранее ходы знаешь.

— Как хочешь. — Второй парень, немного постарше, потянулся и сладко зевнул. — Все равно больше делать нечего.

— А когда папа домой пойдет? — Рыжеволосый посмотрел на часы: — Уже половина одиннадцатого, а он все тут сидит. У него что, жены дома нет?

— Женя, ты его жену видел? — Второй засмеялся.

Рыжеволосый пожал плечами и уставился в большое тонированное окно.

На улице было уже темно, и включили фонари. Прохожих совсем не было, только какой-то алкаш с сигаретой в зубах сидел на той стороне и рыскал трясущимися руками по одежде в поисках спичек.

— Илья, а ты бы к своей сейчас махнул, а? — мечтательно спросил Женя, глядя, как из-за поворота вынырнула накрашенная девица в короткой юбке и быстрым шагом направилась вдоль по тротуару. — В теплую постельку, под мягкую сисю.

— Мне есть к кому поехать, — вздохнул Илья.

Девица тем временем поравнялась с алкашом.

Он что-то спросил у нее, и она остановилась.

— Ты посмотри, какие ноги, ты только посмотри! — Женя даже присвистнул.

— Где? — Илья подскочил к окну. — Да ну, ноги. Шлюха — и все. Кофе хочешь?

— Ага. — Женя кивнул, не отрываясь от окна.

— Тогда я быстро. — Илья вышел в другую комнату.

Девица тем временем оттолкнула алкаша и быстро зашагала по улице. Но тот не упал и погнался за ней. Догнал и со всей силы толкнул в спину, она Упала. А он вдруг начал бить ее ногами в живот.

— Что, сука, спичек у нас нет?! — кричал он, роясь в ее сумочке. — Трахаешься за деньги, а спичек нет?! Да я тебя…

Но договорить он не успел, потому что Женя коротким ударом сшиб его с ног. Алкаш больно стукнулся головой о бордюр, вскрикнул и замолчал.

— Гад! Гад! — Девица сразу схватилась за сумочку, вытирая слезы. — Спасибо вам. Он же меня убить мог, гад такой.

— С вами все нормально? — вежливо поинтересовался Женя. — Ничего не сломал?

— Нога болит, — застонала девица, попытавшись встать.

— Пойдемте в контору, «скорую» вызовем. — Женя помог ей подняться.

— Ой, не надо «скорую», я спешу, — сказала она, но сделала два шага и закричала от боли.

— Пойдемте, я говорю. — Женя поднял ее на руки и понес.

— Вы такой сильный, — прошептала она, глядя, как пьяница поднимается с земли и достает из-за пазухи пистолет.

Закрыв дверь на замок, Женя усадил девицу в кресло и сказал:

— Не волнуйтесь, все будет хорошо. Дайте ногу, я посмотрю.

— У вас курить можно? — спросила она, открыв сумочку и протянув ему ногу.

— Курите. — Женя встал на колени и аккуратно потрогал голень: — Здесь болит?

— Нет. Как вас зовут? — Ноги у нее были длинные и стройные, к тому же в чулках. И такая короткая юбка.

— Женя. Он нервно сглотнул, скользя ладонью нее выше и выше к границе чулка.

— Правда? — томно удивилась она. — Меня тоже Женя.

— Как интересно! — Он поднял глаза и увидел глядящий ему прямо в переносицу черный зрачок пистолетного дула.

— Прощай, тезка…

Илья сразу узнал этот звук, похожий на хлопок. Быстро поставил чашки на стол и отскочил к стене. Первым желанием было выхватить из кобуры пистолет и ворваться туда, но он сдержался. Тихо отстегнул застежку кобуры и медленно вытащил оружие. Когда щелкнул затвору Илье показалось, что у него лопнули перепонки.

За дверью послышались какие-то голоса. Он быстро упал на пол и подполз к замочной скважине.

Их было трое, в масках. Двое вязали шефа, а третий стоял у входа. В руках у него был «узи», дуло которого смотрело как раз в сторону Ильи.

— Мама… — прошептал он одними губами и метнулся к телефону…

— Алло, — начал шептать он, когда какой-то Шпынько доложил, что он дежурит по отделению. — У нас ограбление.

— Ограбление? — недоверчиво переспросил сержант.

— Биржа «Лариса». — Илья залез под стол. Трое человек в масках поросят. У них автоматы.

— Трое поросят, говоришь?

— Да, у них…

— Ну так прикинься серым волком, и они разбегутся! — Шпынько со злостью бросил трубку. — Тоже мне игрушку нашли.

— Что на этот раз грабят? — поинтересовался Лысько.

— «Ларису». — Сержант взял со стола кроссворд и ручку. — Опять наши три поросенка.

— Дурак! — Лысько постучал кулаком по лбу. — Надо было их подержать на линии подольше, а я бы засек через центральный.

— В следующий раз. — Шпынько углубился в чтение. — Столица Дании.

— Копенгаген, лопух! — крикнул Лысько уже из комнаты отдыха.

— Ко-пен-га-ген, — пробормотал сержант, одновременно занося буквы в клеточки. Потом бросил карандаш и долго смотрел на городской телефон. — А какой номер у «Ларисы»?! — крикнул он.

— Это что, тоже в кроссворде? — удивился Лысько из другой комнаты.

— Нет, проверить хочу! А вдруг не ложный…

— Да ладно тебе, не ложный! — Лысько засмеялся. — Сам этих поросят поедешь ловить!.. В справочнике посмотри, должен быть.

Сержант долго листал страницы справочника и наконец нашел то, что искал. Снял трубку и начал крутить диск.

Ответили сразу. Приятный женский голос сказал:

— Здравствуйте, товарная биржа «Лариса», секретарь Невинная. Что вас интересует?

— Это из милиции вас беспокоят, — сказал сержант. — Интересуемся, у вас все спокойно?

— Да, все спокойно, а что? — ответила секретарь.

— Да тут звонят хулиганы всякие.

— Нет, все спокойно. Может, вы хотите продать или приобрести крупную партию товара? С завтрашнего дня и до конца недели у нас скидка три процента.

— Нет, спасибо, не хочу. — Шпынько засмеялся. — Спокойной ночи…

— Всего хорошего. — Женя положила трубку. — И всех делов.

— Ну что? — Юм повернулся к мужчине, лежащему на полу со связанными руками. — Говорить будем, где денежки зарыли, или будем глазки выкалывать тупым ножичком?

— Можно, я? — попросил Ванечка, достав из кармана ржавый гвоздь. — У меня лучше получится.

— Нет денег, правда, — тихо заскулил мужчина, глядя на кусок кожи с рыжими волосами, лежащий неподалеку. — Все, что в сейфе, а больше нет.

— Артем Тарасович, ну зачем вы так? — покачал головой Мент и посмотрел на Илью, который сидел в углу, весь в крови, и тихо стонал. — От вас ведь зависит не только ваша жизнь, но и жизнь вашего подчиненного… Ну хорошо, только ваша.

Он вдруг схватил со стола тяжеленный дырокол и с размаху опустил его на затылок охранника. Тот как-то странно чихнул, по лбу у него побежала густая бурая кровь, а глаза начали постепенно мертветь.

— Вот видите. — Мент протяжно вздохнул. — Его жизнь от вас уже не зависит.

— Короче, бабки давай, сволочь! — не выдержал вдруг Грузин и со всей силы саданул Артема Тарасовича ногой в пах. — Гнида жирная! Наворовал, натаскал, гад, а делиться не хочешь.

— А-а! — Мужчина громко заревел, катаясь по полу. — Не надо, не бейте!

Тут в комнату ввалился Целков и, со злостью швырнул на стол кипу бумаг.

— Что это? — тихо спросил Юм, взяв один листок. — Это из сейфа?

— Ага. — Целков сплюнул и сел прямо на пол. — И больше ничего.

— Так, все, хватит. — Кореец подошел к Артему Тарасовичу, присел на корточки и достал из кармана финку. — Я буду считать только до трех. Нет, я и дальше умею, но просто не хочу. А потом я отрежу тебе ухо и затолкаю в анальное отверстие. Честно. Ты мне веришь?

— Да, да, — закивал головой тот, морщась от боли. — Но вы только меня выслушайте, я…

— Раз.

— Нет, вы поймите. — Артем Тарасович старался говорить как можно быстрее и убедительнее: — Специфика нашей работы такова, что деньги нам перечисляют исключительно в банк, а здесь мы…

— Два…

— А здесь у нас просто офис, чтобы людям было куда звонить. — Он говорил уже скороговоркой, с ужасом косясь на лезвие ножа: — Неужели вы думаете, что я не заплатил бы вам, только бы вы оставили меня в покое? Да я готов вам все отдать, но…

— Три, — сказал Юм и вздохнул.

— Не-е-ет! — вдруг завизжал Артем Тарасович так громко, что Юм даже испуганно вздрогнул. — Получите! Все получите! Сто тысяч! Долларов! Не надо ухо!

— Смотри, Юм, у него штаны мокрые, — засмеялся Грузин.

— Двести, — сказал Юм тихо.

— Что? — переспросил Артем Тарасович, вежливо заглядывая ему в глаза.

— Двести тысяч.

— Как? — Мужчина нервно сглотнул. — Но вы поймите, есть же какие-то реальные возможности, и мне просто негде взять такие деньги. Даже если я…

— Смотри, какой он говорун! — засмеялся Мент. — Ладно, кончай его, Юм, и пора сматываться отсюда.

— Ой, посмотрите, что я нашла! — В комнату влетела Женя, держа в руках стопку компакт-дисков: — Тут такая коллекция! Вагнер, Шнитке, Рахманинов. — Она подскочила к владельцу биржи и встала перед ним на колени: — Артем Тарасович, а можно я это себе возьму?

— Берите, конечно, конечно, — часто закивал тот. — Мне совсем не жалко, и…

Но его тираду прервал дружный смех.

— Ладно, кончай его и пошли, — вздохнул Мент. — Прокололись, блин. Хоть Женьке на пластинки наработали.

— Это никакие не пластинки, темнота! — закричала она. — Это…

— Триста! — вдруг ясно и четко произнес Артем Тарасович. — Даже триста пятьдесят… Если только все получится.

— Что он сказал? — удивленно спросил Юм у Грузина.

— А кто его знает? — Тот пожал плечами. — Я не слышал. Кажется, четыреста тысяч дает.

— Нет-нет, триста пятьдесят, — поправил биржевик под общий смех.

— Кончай его, — не унимался Мент. — Юм, ты на часы посмотри.

— Молчи. — Юм подошел к биржевику: — Ну и?.. Давай доставай.

— Нет, вы не поняли. — Артем Тарасович попытался улыбнуться. — Я вас нанимаю.

— Повтори, — попросил Юм, удивленно рассматривая этого человека, как будто увидел его только секунду назад.

— Я хочу предложить вам работу, — повторил мужчина и улыбнулся, пожав плечами…

От звонка Шпынько проснулся, поднял отяжелевшую голову и долго блуждал по дежурке мутными глазами. Наконец догадался, что он все еще находится на работе, и взял трубку.

— Дежурный по отделению сержант Шпынько.

— Алло! — закричал в трубку перепуганный мужской голос. — Ограбление! Их убили, убили!

Сон мигом улетучился, а палец со всей силы надавил на кнопку тревоги.

— Где ограбление?! Адрес! Сколько их? — Шпынько даже вскочил, от чего фуражка слетела с головы и укатилась под стол.

— Не знаю, тут никого нет! Сейф сломали! Разбито все, кровь везде! Ну что вы сидите, что вы сидите?!

— Адрес ты можешь сказать?!

— Биржа «Лариса»!

Шпынько почувствовал, что у него начинают трястись руки…

Схимник

Такой толпы Наташа не видела даже тогда, когда судили Дрыгова. Теперь это была куда более организованная толпа. Мальчики в черных руках, с хоругвями, с огромными крестами поверх одежды преградили Наташе дорогу, и один из выскочив вперед, брызнул слюной:

— Жидовка!

Кучка строгих околоцерковных старушек крестила Наташу неистово, словно она была сатаной. Поодаль она увидела клобуки высоких церковных чинов. Те держались как бы индифферентно.

Журналисты тыкали в лицо микрофонами, торопились задать свои вопросы. Наташа с трудом продралась сквозь толпу. Руки и ноги противно дрожали. У самого входа увидела несколько человек с незапоминающимися лицами, и сердце сжалось. Эти тоже слетелись. Загнали ее в угол и радуются.

Пота зачитывалось обвинительное заключение, Наташа сидела. Судья разрешила ей. Живот был у нее уже огромный. А Наташа рассматривала подсудимого. И рассмотреть не могла. Погостин — седой, плотный, с жилистыми рабочими руками — низко опустил голову. Глаз Наташа не смогла рассмотреть.

Судья несколько раз прерывал чтение обвинительного заключения, потому что в зале поднимался невероятный шум.

— Судите веру! — все вскрикивала такая-то женщина. — Вам зачтется!

Судья терялся, не стучал грозно по столу карандашом, а, виновато улыбаясь, просил:

— Тише, пожалуйста. Мне трудно кричать.

Зал чувствовал эту слабость. Становилось все шумнее. У Наташи вдруг поплыло все перед глазами, она оперлась о стол, потянулась за водой.

— Дьявол из нее выходит! — прошипел кто-то, заметив Наташину бледность.

Она справилась, не вышла. Ребенок успокоился.

Начался опрос свидетелей, все подтверждалось. Наташа видела, что люди это вполне приличные. Никого из них подкупать не пришлось. Они говорили правду. Погостин брал у них крупные суммы денег за то, что они получали заказы от Патриархии.

Сам Андрей Олегович все подтверждал.

Адвокат, конечно, небезуспешно развивал тему гонений на христианство. Очень душещипательно рассказал историю самого Погостина, который мальчишкой был в церкви служкой. Как за это его сначала исключили из пионеров, а потом и вовсе выгнали из школы. Несколько раз милиция задерживала за тунеядство, хотя Андрей работал на стройке, а учился в вечерней школе.

Наташа тоже задавала вопросы свидетелям, чувствуя, как из зала катится на нее волна черной ненависти.

В первый день она еще-раз убедилась: никаких в деле белых ниток нет. От этого легче не стало.

Вечером Виктор снова попытался устроить скандал. Наташа заперлась в своей комнате, легла, прислушиваясь к себе, к своему ребенку. Что ж за работу она такую выбрала — тяжелую? Что ж за мучения приняла? Зачем? Ради чего? Ради справедливости? Но это же чистой воды романтика. Не было этой справедливости на свете и не будет. Это только в американских фильмах — добро торжествует при жизни. Христиане считают, что воздается на том свете. Один из отцов Церкви так и говорил — этот свет для подвигов и деяний, а для наград и хвалы — тот. Так что же она хочет? Раздать всем сестрам по серьгам?

Года четыре назад, еще студенткой университета, ездила она вместе с шумной толпой в Печоры. Конечно, зашли в монастырь. Смотрели на храмы, видели монахов — экзотика!

Потом Наташа отошла в сторонку, а там сидит человек. Весь в черном, капюшон на самые глаза надвинут, на груди что-то написано. Не поняла, спросила. Монах не ответил.

— Молчальник, — вдруг пояснила неизвестно откуда взявшаяся рядом старушка в платке. — Схиму принял — молчать всю жизнь.

Наташа была не просто поражена. Она была шокирована, выбита из колеи, оглушена. В наше время?! В нашей стране?! Среди людей?! Молчать?!

Это и представить себе было трудно. А оно вот здесь — во плоти.

Потом оказалось, что в монастыре есть и другие схимники — пещерники. Они замуровывают себя в каменных нишах. Им подают только хлеб и воду, и они молятся.

— О чем они молятся? — изумленно спросила Наташа у старушки.

— Да о чем… Богу молятся. Чтобы все осталось как есть.

— О чем?! — не поверила своим ушам Наташа.

— Так это… — наморщила лобик старуха. Видно, объяснить не могла. — Они, если молитву прекратят, мир упадет. Или как-то так…

Последний день перед пенсией

— Кончать его надо было, кончать, — бормотал Мент, сидя на кровати и вертя в руках трубку от радиотелефона. — Сколько раз убеждался: если бабок нет, то никаких «потом». Еще ни разу эта волынка со всякими там выкупами гладко не проходила.

— Надо же когда-нибудь начинать. — Юм улыбнулся и откупорил бутылку водки. — И потом, зря мы, что Ли, потели? Из-за трех телефонов и какого-то компьютера?

— Ничего, и на старуху бывает проруха. — Мент выхватил бутылку и сделал несколько глотков прямо из горла. — Вот увидишь, кинет он нас. Как пить дать кинет.

— Ну что ты каркаешь? Что ты каркаешь, спрашивается? — разозлился кореец. — Да не может он нас кинуть, не может. И я это понимаю, и ты, и он сам прекрасно понимает. Это же триста пятьдесят косых, ты только представь! Года два можно не работать. За бугор махнуть, купить там домик и жить в свое удовольствие.

— Ты его сначала получи, этот домик за бугром. — Мент ухмыльнулся.

— Запросто. Послезавтра все и сделаем. А потом быстренько разбежимся и…

— И нас всех сцапают по одному. Он же нас и заложит, как ты не понимаешь?

— Не заложит. — Юм достал из кармана пистолет. — Зачем? Зачем закладывать человека, которому заказал убийство? Ты же сам понимаешь, что…

— Я понимаю, — заревел Мент, грозно глядя на Юма, — что его прижмут к стеночке, тряхнут хорошенько, и он нас заложит, как миленький, как сегодня этого своего другана-партнера заложил.

— Не заложит. — Юм открыл барабан и высыпал патроны на стол.

— Почему?

— А потому. — Он прицелился и спустил курок. — Так что давай спать. Завтра работка предстоит. Как-никак последний день перед пенсией…

Машина с охранниками подъехала в половине десятого, как и договаривались. Виктор Ильич быстро, пока жена доводила до ума раскраску на лице, сунул в кейс маленький бархатный футляр — кольцо с бриллиантом, которое он сегодня подарит Лидочке, своей секретарше. А то она в последнее время что-то стала охладевать к своему начальнику. А когда женская любовь охладевает, ее нужно немножко подогреть дорогой безделушкой.

— Вовка, ты готов? — Он еще раз посмотрел в зеркало и поморщился: что, ни говори, а не все можно купить за деньги. Пузико вон появилось, а волос на голове, наоборот, стало значительно меньше, чем лет эдак пять назад.

— Готов. — Сын нехотя выполз из своей комнаты. — Опять с нянькой ночевать?

— А компьютер хочешь? — Любовь чада тоже довольно легко было купить.

— Хочу.

— Вот и лады. — Виктор Ильич потрепал его но макушке и подумал, что уже пора подыскивать сыну приличный колледж где-нибудь в Англии. — Спускайтесь, я жду вас в машине. Только побыстрей — опаздываем.

Как только он закрыл за собой дверь, из спальни выглянула его жена и сказала сыну:

— Вова, ты иди с папой, а я спущусь через минуту.

— Да ла-адно. Я подожду.

— Иди-иди. Возьми там в шкатулке, сколько нужно, купишь себе что-нибудь.

Получив подачку, сын выскочил из квартиры, а женщина сразу схватилась за телефон:

— Алло, Эдик, это Света. Мой сегодня опять к этой шалаве поедет, так что вечером я к тебе. Лады? Вот и хорошо, часиков в шесть. — Она повесила трубку и достала из ящика туалетного столика продолговатый бархатный футляр — золотые швейцарские часы. А то в последнее время ее молоденький массажист как-то стал охладевать к своей пациентке.

Потом она накинула на плечи плащ, позвонила в милицию, чтобы включили сигнализацию, закрыла за собой дверь и направилась к лифту. А там…

Она кричала так, что повыскакивали все соседи. Ее попытались оттащить от сына, у которого вместо глаза зияло пулевое отверстие, но Света споткнулась о тело мужа и упала прямо в лужу крови. И продолжала кричать, все стараясь почему-то пнуть ногой мертвого охранника, сидящего в углу, который, конечно же, во всем виноват…

Воинство Христово

В этот день должны были проходить судебные прения. В этот день все решалось. Поэтому толпа у входа стала еще гуще, чернорубашечные мальчики теперь смотрели озлобленнее, а их предводитель закричал:

— Что, масонка, христианской крови захотела?! Так мы ее твоей жидовской смоем!

Старушек теперь оттеснили на задворки, но они тоже не унимались, брызгали на Наташу из майонезных баночек святой водой. Она вошла в зал совершенно мокрая, словно попала под настоящий ливень.

Погостин все так же сидел, опустив голову. Наташа до сих пор не видела его глаз. А ей очень надо было в них заглянуть.

— Прошу вас, Наталья Михайловна, — сказал судья и так жалобно на нее посмотрел, что Наташа чуть не рассмеялась. Этот крепкий мужчина как бы просил ее — помягче, милая, поосторожнее.

— Андрей Олегович, — встала Наташа, — я скоро рожу ребенка.

И только в этот момент Погостин поднял глаза. Они были виноватые и темные.

— Наверное, ребенка надо крестить. Это значит, что он станет членом воинства Христова. Так, Андрей Олегович?

— Обращайтесь к подсудимому по правилам, — взмолился судья.

— Так, — кивнул Погостин.

— Меня сегодня снова встретили у суда мальчики в черных рубашках. Я их не боюсь, Андрей Олегович, но я боюсь, что мой ребенок может стать таким воином. Я видела у входа старушек. Они обливали меня святой водой, наверное, ждали, что я задымлюсь. Они тоже члены воинства Христова, Андрей Олегович. Посмотрите, в зале сидят люди, которые изначально знают, что это неправый суд. Что ведет их сейчас? Ненависть, Андрей Олегович. Вы этого хотели?

Погостин снова опустил глаза и покачал головой.

— Судят священника! — повернулась к залу Наташа. — Судят веру! Судят христианство! Один очень близкий человек даже сравнил меня с Понтием Пилатом. Все как бы сходится. Это дело затеяло КГБ. На скамье подсудимых пастырь духовный. А я должна обвинять. У адвоката уже заготовлена обличительная речь по поводу гонений на Церковь. Наверное, он будет прав. Только здесь не судят ни священника, ни религию, ни веру. Здесь разбираются в уголовных деяниях вполне мирского человека Погостина Андрея Олеговича.

Наташа вернулась к столу, взяла бумаги с записями, быстро пролистала их и отложила.

— И я считаю, что факт получения денег начальником ХОЗУ Московской Патриархии гражданином Погостиным Андреем Олеговичем в сумме тридцати шести тысяч двухсот двадцати рублей следствием и судебным разбирательством полностью доказан.

Зал охнул.

Судья заломил руки и постарался, стать невидимым.

— Действительно, деньги Погостиным были получены. Тому множество свидетелей, показания самого подсудимого, аудио- и видеоматериалы.

Наташа вздохнула глубоко — зал затаил дыхание.

— Но именно это и отменяет обвинительное заключение. Подсудимый не занимал государственных должностей, а соответствующая статья закона трактует взятку как получение должностным лицом денег, подарков за исполнение неких незаконных операций. У нас Церковь отделена от государства. Поэтому получение им денег никак не может быть расценено как получение взятки. Наверное, это понимал и сам подсудимый, который вовсе не прятался, беря деньги. Более того, он словно специально собирал вокруг людей. Он — частное лицо. Он вступает с подрядчиками в договорные отношения. Это его личное дело — брать деньги или не брать. Это, если хотите, рыночные отношения, о которых столько сейчас говорят.

Зал стал потихоньку приходить в себя.

Адвокат судорожно листал Уголовный кодекс. Эту закорючку в законе он как раз и пропустил.

— Но — тридцать шесть тысяч! — подняла палец Наташа. — Большие деньги. А по тем временам — просто огромные. И здесь я бы хотела высказать несколько соображений. Священник, берущий деньги, — что может быть кощунственнее? Впрочем, это дело совести таких служителей Церкви. К счастью, к Погостину это не относится. У меня на руках несколько почтовых переводов от гражданина Погостина на имя разных детских домов и школ-интернатов на общую сумму тридцать восемь тысяч четыреста пятьдесят рублей…

Зал всколыхнулся.

— Что же вы молчали?! — не выдержал адвокат. — Андрей Олегович, что же вы сразу не сказали?

— Странно, — тут же подхватила слова защитника Наташа, — что вы, берясь за дело священника, собираясь обличать гонителей веры, даже не удосужились заглянуть в Библию. Добро должно совершаться втайне, сказано там. Кто совершает добро явно, тот уже награжден, а кто тайно, тому воздается. Я не ручаюсь за точность цитаты, но ручаюсь за ее смысл. А после этого я хотела обратиться к иерархам церкви, которые сидят в этом зале.

Высокие клобуки встревоженно задвигались.

— Знают ли эти уважаемые люди, что Погостин с больной женой и четырьмя детьми живет в двух комнатах коммунальной квартиры? Что жене его необходимо лечение на юге, но у Погостина на это нет средств. Знают ли они, что те две тысячи с лишним, которые пошли в детские дома, Погостин оторвал от своей зарплаты?

Отхлынувшая было волна ненависти из зала теперь вернулась глухой неприязнью.

— Я думаю, на скамье подсудимых должны быть как раз те, кто давал деньги Погостину. Хотя и их по-человечески можно понять. Поэтому не прошу суд выносить в их адрес частного определения. Я думаю, что в зале собрались действительно верующие люди. К сожалению, я не принадлежу к их числу. И истиной в последней инстанции не обладаю. Я только прошу вас — будьте терпимее. Спасибо. Я закончила.

После Наташиной речи пришлось объявлять перерыв.

Судья что-то лепетал про свое сердце, которое чуть не разорвалось, адвокат подобострастно заглядывал Наташе в глаза, а Погостин снова сидел, опустив голову.

После перерыва в зале не осталось ни одного клобука.

Адвокат смял свою речь, как ненужную бумажку. Правда, делал много реверансов в адрес честного обвинения.

А потом слово получил подсудимый.

Погостин встал. Пальцами вцепился в перила барьера так, что костяшки побелели. Молчал долго, а потом дрожащими губами проговорил:

— Простите, люди добрые.

У Наташи к горлу подступили слезы. Но это было еще не все. Погостин посмотрел Наташе прямо в глаза и снова повторил:

— Простите. И я вас очень прошу, Наталья Михайловна, покрестите своего ребенка…

Москва слезам не верит

— «Сегодня еще одно заказное убийство потрясло нашу столицу, — монотонно читала по бумажке диктор. — Рано утром в подъезде своего дома был убит исполнительный директор акционерного общества «Московский биржевой фонд» Виктор Шувалов, а также его тринадцатилетний сын и один из охранников. Чудом осталась в живых супруга убитого, Шувалова Светлана. Трагедия разыгралась…»

Дальше Артем Тарасович смотреть не стал. Выключил телевизор и продолжил паковать чемоданы.

— Артемка, а зачем такая спешка? — Жена никак не могла засунуть в сумку норковую шубу. — Поехали бы завтра или, еще лучше, в воскресенье.

— Галя, я умоляю, только сегодня не спорь со мной. Хорошо? И зачем тебе эта шуба, мы же на море едем, в Грецию.

— А вдруг там холода?

Он уже открыл рот, чтобы разразиться ругательствами, но тут зазвонил телефон.

— Алло!

— Артем Тарасович? — это был голос того узкоглазого, он сразу узнал.

— Да, это я. Видел-видел вашу работу по телевизору, — ответил он, одновременно показывая жене, чтобы выматывалась из комнаты. Очень даже Профессионально сделано.

— Короче! — оборвал его тираду кореец.

— Да-да, конечно. Мелкими партиями, семь частей, в разных местах. В камерах хранения.

— Что?! Ты что, играть со мной решил? Да я тебя за такие дела…

— Нет, что вы, ни в коем случае. — Артем Тарасович посмотрел на часы. Три часа до регистрации. — Я просто не мог по-другому. В силу разных причин. Вы поймите, мне ведь себя обезопасить тоже нужно, я…

— Ну хорошо. Называй номера ячеек. — Юм сплюнул на пол телефонной будки и достал блокнот с ручкой. — Только медленно, а то я не успеваю.

Он долго строчил по бумажке, а потом сказал:

— Теперь так. Слушай меня внимательно, гнида, и запоминай. Если ты вздумаешь со мной играть, то я тебя живым в землю закопаю. И это не образное высказывание, это правда.

— Ну что вы, как вы могли такое подумать? Я ведь деловой человек, а не какой-то там…

Дальше Юм слушать не стал и повесил трубку.

— Говорил я, что надо его кончать, — вздохнул Мент, когда Юм рассказал все по порядку. — Говорил тебе, лопух? Накрылся теперь твой домик с бассейном в солнечной загранице!

— Ничего еще не накрылось. — Юм улыбнулся: — Ты что, не понял?

— А что я должен понимать?

— Да он же просто время затянуть хочет, боится. — Юм засмеялся: — Бабки точно там. Ты только представь, сколько времени нужно, чтобы семь вокзалов объехать. За это время он смыться рассчитывает.

— Ну и что? — Мент наморщил лоб, стараясь активизировать умственный процесс.

А то, что у нас на это в семь раз меньше времени уйдет. Как раз успеем на его похороны.

— Каким это образом? — не понял Мент.

— Слушай! — Юм засмеялся: — Почему ты до генерала не дослужился с твоей сообразительностью? Сколько нас человек? Ты поедешь на Павелецкий, я — на Казанский, Женька — на Курский, на Белорусский Целка поедет, Грузин — на Савеловский, Склиф — на Рижский, а Ванечка куда?

— На Киевский? — неуверенно сказал Мент.

— Ну вот! — Юм хлопнул его по плечу. — Можешь ведь, когда захочешь! Записывай свою ячейку…

Все разъехались по своим точкам через десять минут. Юм выбрал себе Казанский вокзал не случайно. Там обычно толчется больше всего народу, в основном казахи, узбеки и таджики. Легко будет затеряться среди них.

— Подождешь меня? — спросил он у водителя* — Я только в камеру хранения сбегаю и быстро обратно.

— Запросто. — Тот пожал плечами. Только ты за то, что проехал, заплати. А то, может, ты на Дачу собрался, кто тебя знает?

В зале автоматических камер хранения, как всегда, была куча народу. Как только Юм вошел, к нему сразу же подскочил какой-то мужичок с чемоданчиком и спросил:

— Забирать или класть?

— Твое какое дело? — зло спросил кореец.

— Если забирать, то я твою ячейку занимаю. А то тут пустых нет, стой в очереди по три часа. А мне еще в ГУМ смотаться за шмотками.

— Тогда пошли. — Юм ухмыльнулся. Знал бы этот мужичок, ЧТО он будет забирать из этой ячейки, наверняка инсульт бы схватил.

Ячейка нашлась сразу. Юм набрал комбинацию и уже хотел открыть дверцу, но мужичок сзади вдруг вежливо поинтересовался:

— А вас, простите, как зовут? Не Юм, случайно?

Не успел кореец дернуться, чтобы бежать, как уже был прижат лицом к холодному полу, к виску его был приставлен пистолет, а руки до хруста вывернуты за спину.

— Все, Вася, мы его взяли! — кричал в рацию мужичок, сильно придавливая его коленом к полу. — Да, все обошлось…

— Суки! Волки позорные! — ревел Юм, брызжа слюной, но на него никто не обращал внимания. Вокруг суетились опера, фотографировали, выворачивали карманы, совали в полиэтиленовый пакет пистолет, вынутый из-за пазухи.

— А кто на него донес, выяснили?

— Не знаю, мужик какой-то по ориентировке узнал и позвонил полчаса назад! Что там в кейсе?

— Да ерунда. Газеты старые.

Юма подняли на ноги и поволокли в «воронок».

— Это не я! — рычал он, упираясь ногами в пол. — Я ни при чем!

— Да? А это что? — Мужичок ткнул ему под нос пакет с пистолетом; — Это ты в мусорнике у метро нашел и нес сдавать? Юм, да тебя весь Советский Союз ищет, на всех вокзалах ориентировки поразвешаны. Тебя минут двадцать назад мужик какой-то узнал и нам позвонил. Так что молчи и не дергайся. Москва слезам не верит…

Полчаса назад его никакой мужик видеть не мог. Поэтому Юм был уверен, что в это же время с других московских вокзалов в каталажку тянут и всех остальных…

О, Амфитея!

Но заснуть Тифон так и не смог до самого вечера. Что-то тревожило его в поведении Лидии, что-то было не так. Почему она была так возбуждена, почему старалась не смотреть ему в глаза, как будто скрывала от него что-то, почему, наконец, не захотела, чтобы Тифон увиделся с Амфитеей? Все это было странно, очень странно.

Затем мысли Тифона невольно перескочили к тому, что будет потом. Он пытался представить себе, как будет выглядеть их дом, сколько у них будет Детей, как они будут жить.

Мечтать намного приятнее, чем бояться, поэтому Тифон постепенно забыл о Лидии. Ну что, в Конце концов, такого уж странного в ее поведении?

Просто переволновалась, когда узнала, что этот предводитель дикарей не ее зовет с собой, а какую-то волчицу. Любая женщина на ее месте вела бы себя точно так же.

А вот Амфитея… Неужели она действительно любит Тифона? До последнего времени он старался не думать об этом. Старался не думать потому, что не был уверен. Мало ли что скажет продажная женщина для того, чтобы доставить удовольствие мужчине, — он ведь платит ей за это деньги.

Но она отказалась от притязаний самого царя скифов ради него, жалкого бездомного актера. Разве это ни о чем не говорит? Вряд ли ей настолько нравится жизнь волчицы, что она хочет надуть сразу двух влюбленных в нее мужчин и остаться в лупанарии.

И еще Тифона, конечно, просто распирала гордость. Огромная гордость за то, что он победил такого сильного и знатного соперника. Актер пытался вспомнить хоть один похожий сюжет из всех трагедий, комедий и драм, которые ему довелось сыграть на своем веку, но так и не смог. Воистину случай, достойный того, чтобы ему посвятили достойный сюжет. Скорее всего, это будет комедия — ведь у нее хороший конец.

Тифон отвязал от пояса кошелек и высыпал перед собой все деньги. Довольно внушительная куча серебряных и медных монет. Маловато, конечно, для того, чтобы начать новую жизнь, но ведь это еще не все. Еще семь бессонных ночей, проведенных в логове дикого зверя. Они тоже чего-нибудь стоят.

Полюбовавшись богатством, актер стал складывать деньги обратно в кошелек. И туг ему в руки попалась самая мелкая монетка из всех. Тот самый асе. Обычная монетка. Немного потертая, чуть погнутая. Самая дорогая. Ее доля.

— Вот загадка, — улыбнулся он. — Когда один асе может равняться пяти драхмам. Ни один мудрец не сможет найти ответа.

Так он просидел до самого заката под равномерный стук молотка Праксителя, мастерская которого была неподалеку. А когда на небе появились первые звезды, актер встал и бодро зашагал по дороге, ведущей к окраине города. Настроение у него было отличное. Поэтому хотелось смеяться, танцевать, декламировать прямо на улице. Тифон даже чувствовал во рту вкус неразбавленного вина, которого допьяна напьется сегодня в доме этого знатного скифа.

— Вон он! Это он был у нее последний! — закричал кто-то, когда Тифон быстрым шагом проходил мимо городской площади. Две пары крепких рук схватили его за плеч» и прижали к стене.

— Что случилось? — Тифон удивленно посмотрел на хмурые лица двух дюжих стражников.

— Это он, это точно он! — бесновался какой-то старик неподалеку.

— Как тебя зовут? — спросил один из стражников.

— Тифон. Я актер. — Тифон никак не мог понять, почему его остановили и что кричит этот бесноватый старик.

— Ты был сегодня перед полуднем у волчицы по имени Амфитея? — Стражник крепко держал его, не собираясь отпускать.

— Да, был. — Тифон испугался: — А что, вышел закон, запрещающий посещать гетер до полудня? Что-то я не слышал, чтобы глашатай пел об этом на улицах.

— Ты пойдешь вместе с нами. — Стражники подхватили Тифона под локти и поволокли за собой, не обращая никакого внимания на его сопротивление.

— Но почему?! — Он старался вырваться из их цепких рук. — Что я такого сделал? Имею я право знать, в чем меня обвиняют?

— Эту самую Амфитею нашли убитой сегодня после полудня, — холодно ответил один из стражников. — Она была заколота. И мы думаем, что это был ты.

— Что?! — Тифон вырвался, порвав тогу, и остановился как вкопанный. — Она убита?

Стражники хотели опять схватить его, но взглянули в его глаза и невольно отступили.

Тифон стоял посреди улицы, как столб, не в силах пошевелиться. Зеваки, обступившие его плотным кольцом, смотрели на него во все глаза, открыв рты от любопытства. Так они обычно смотрели, когда он был на сцене и читал им бессмертные трагедии великого Софокла, Еврипида и Эсхила. Он и сейчас для них актер, они и сейчас ждут от него каких-то откровений.

И вдруг Тифон упал на колени, воздел руки к черному, усыпанному звездами небу и начал читать громко, нараспев:

— О Амфитея, рожденная в Лесбосе, острове пышном,

Славишься ты средь гетер златокудрых ольвийских.

Даришь любовь свою всем за вина только чашу.

Слаще вина твои ласки, что ты расточаешь.

Если все семя собрать, что в тебя извергали из чресел

Скифские странники дикие, с ними фракийцы и греки,

Славные полчища воинов храбрых и силой прекрасных

Свет бы увидел, когда бы плоды принесло это семя.

Многим дарила ты ласки свои, но они уж забыли

Облик твой дивный, богами даримый тебе, о волчица.

Только лишь я по ночам от бессонницы лютой, страдаю,

Имя твое и черты не в силах забыть и богов умоляя

Память отнять у меня или дарствовать мне тебя в жены.

По щекам его катились слезы, голос дрожал. Стражники стояли рядом, не смея остановить этого сумасшедшего. А Тифон продолжал читать.

Когда он умолк, наступила пронзительная тишина. А потом раздались аплодисменты…

Дурачок

Она была такая маленькая, что даже страшно было дотрагиваться до нее. И в то же время постоянно хотелось целовать ее, тискать, гладить. И все время почему-то на глазах появлялись слезы. Тогда Наташа просто брала ее на руки, прижимала к груди и тихонько, чтобы было слышно только им двоим, бормотала:

— Инночка, доченька моя, все у тебя будет хорошо. Ты вырастешь большая-большая. И будешь такая красавица, такая умница.

Дочка чмокала губками и удивленно смотрела на маму своими карими глазами.

А потом возвращался Виктор. Сразу с порога кричал:

— Как моя дочь? Все нормально? Она не заболела?

Наташа смеялась над этой неумелой мужской заботой, и почему-то опять появлялись слезы. Никогда раньше в своей жизни она так часто не плакала. И никогда не была так счастлива, как сейчас.

Когда родилась дочка, Виктор так волновался, так суетился и заботился, таким виноватым ходил вокруг Наташи и Инночки, что она отодвинула на задний план все свои обиды на мужа. Да, он явно не ангел во плоти, но он отец ее ребенка. Он кажется. Может быть, это его исправит наконец. Она потерпит. Все-таки семья. Так продолжалось до самого лета. Только дочь и муж, муж и дочь. Странно, но раньше Наташа думала, что это просто несчастье для женщины — посвятить всю свою жизнь семье. А теперь вдруг поняла, что большего для нее и не нужно. Совсем не хотелось думать о работе, о том, что через несколько месяцев придется возвращаться из дебета и опять брать какое-нибудь дело, опять заниматься допросами, проверками и перепроверками показаний, копаться в уликах, прямых и косвенных, и выносить приговор. Тем более что за последние месяцы все, что она пережила в прокуратуре, все эти грязные и страшные дела стали казаться ей какой-то глупой и неинтересной игрой. А жизнь, настоящая, реальная жизнь, начиналась здесь, возле маленького веревочного манежика, в котором истошно орет, требуя к себе постоянного внимания, самое дорогое существо на свете.

Поэтому, когда пришло письмо, что она прошла конкурс и может сдавать экзамены в аспирантуру, Наташа даже немного огорчилась. Даже хотела плюнуть, пусть все остается так есть. Но вмешалась мама.

— Ты что, сдурела? — металась она по кухне, одновременно успевая варить ташку и тереть на терке свежие яблоки. — Опомнись, Натка! Ребенок — это, конечно, хорошо, это счастье, но ведь нельзя же таза этого пускать всю жизнь коту под хвост. Пойми, что рано или поздно ты об этом пожалеешь. Так что не дури, готовься к экзаменам, пока есть время. Сейчас она еще в коляске лежит, а так бегать начнет по парням, так не до учебы будет.

— Мама! — счастливо смеялась Наташа. Канне парни? Это когда еще будет?

— А ты не помнишь, когда в первый раз замуж собралась? — Мать грозно посмотрела на дочь.

— Ну лет в семнадцать, кажется. — Наташа пожала плечами.

— Как бы не так! В четыре года! С Олежкой из соседнего дома в электричку села и укатила в синие дали. Искали вас потом три дня. Не помнишь?

— Не-а! — Наташа захохотала.

— А вот я помню! — Мать не то злилась, не то сама готова была разразиться смехом. — Я все помню. И как ты в пять лет соседа по детскому саду в дом привела, заявила, что это твой муж и он будет с нами жить, и как ты во втором классе с соседом по парте в загс ходила заявление подавать, и как в пятом белугой ревела по ночам, что какой-то Игорек из «Б» класса на тебя не смотрит. Так что давай поступай в свою аспирантуру, а то опомниться не успеешь, как бабушкой станешь. И потом, если честно, — вдруг понизила голос мама, и лицо ее стало серьезным, — ты подумай хорошенько. Твой гений сможет семью прокормить?

— Подожди, мам, но ты сама говорила, что он талант… — Этот разговор возникал между дочерью и матерью примерно раз в месяц и был Наташе очень неприятен. — Он работает. Не все же сразу.

— А когда? После смерти? Ты меня прости, конечно, милая, но те малюнки, которые он мне на каждый день рождения дарит, у меня все за шкафом стоят. Людям показать стыдно, что он там накалякал. Нет, я-то ничего не понимаю. Да, я считаю — он гений. Но пока непризнанный. Только пожрать он горазд, как будто уже популярность всемирную снискал. Хоть бы постыдился, ей-богу.

И решила поступать. Витька как раз в это время укатил на Ольвию, и поэтому маме пришлось снова перебраться жить к Наташе. По вечерам, пока дочь сидела на кухне за учебниками, мама стирала, готовила, убирала в квартире.

Экзамены Наташа сдала, как ни странно, легко. То ли все хорошо помнила, то ли преподаватели жалели эту миниатюрную молодую маму, которая просила пропустить ее первой, потому что нужно бежать домой кормить грудного ребенка. Только при зачислении ректор посоветовал хорошенько подумать, стоит ли браться за учебу, заранее зная, что со временем будет большая напряженка.

— Поступила! — Наташа влетела домой, как на крыльях. — Все, отстрелялась.

И я отстрелялась, слава Богу, — вздохнула мать облегченно. — Интересно, наступит когда-нибудь такой момент, когда я смогу уже с тобой не возиться? Завтра еду домой.

И действительно, уехала. Странно, но Наташе стало легче, хотя и прибавилось работы по дому. Что ни говори, а две хозяйки в доме — это всегда плохо.

Через три дня неожиданно позвонил Граф. Позвонил рано утром, часов в шесть, когда Наташа еще спала.

— Привет! Как дела? — закричал он в трубку и, нс дожидаясь ответа, сразу начал возбужденно рас сказывать: — Наташка, ты не представляешь, мы еще один могильник отрыли! И знаешь где?

— Где? — Наташа сразу окончательно проснулась.

— Под фундаментом! Под тем, который три года назад расчистили. И такой богатый могильник! Мужчина, три женщины и пятеро детей. И все знатного рода! Так что украшений одних сто двадцать единиц. И это еще не все, там наши дальше работают!

Наташа сразу представила Витю, копающегося там с кисточкой и скребком. На душе стало тепло.

— А ты почему же вернулся? — удивилась она.

— А я в музей прикатил, нам еще люди нужны! — кричал Граф так, как будто телефон еще не изобрели. — Группу набрали, через два дня уезжаем.

— А как там?.. — Наташа хотела спросить про мужа, но профессор не слушал.

— Зря, зря ты не поехала! — продолжал кричать он. — Хотя я, конечно, понимаю, ничего не поделаешь! А Виктор твой, если захочет, может смотаться на пару деньков!

— Что?.. — Наташу как будто окатили ледяной водой.

— Я говорю, пусть мне вечерком звякнет! У меня два свободных места еще есть, смогу устроить, если захочет. Лады?

— Хорошо, я передам. До свиданья, — сказала Наташа и повесила трубку.

И как будто весь мир полетел к чертовой матери. Перед глазами все поплыло, в голове зазвенело, даже показалось, что комната вместе с кроватью заваливается набок и летит в какую-то бездонную пропасть. Чтобы не закричать от боли и обиды, Наташа уткнулась лицом в простыню и накрыла голову подушкой…

Он приехал через три дня. Ворвался в квартиру радостный, загорелый, прижал Наташу к себе на секунду и сразу побежал в ванную.

— Как Инна? — крикнул оттуда, включив душ. — А у нас пожрать есть что-нибудь? Не представляешь, какой я голодный!

Наташа пошла на кухню и достала из холодильника вчерашний суп. Поставила на плиту и зажгла огонь. Все делала механически, так робот.

Выскочив из ванной, муж побежал в комнату посмотреть на дочь, и оттуда послышался его радостный возглас:

— Какие мы большие стали!.. Наташа, а где мой халат?.. Ладно, не надо, я спортивки надену.

Потом он долго с аппетитом ел. Наташа сидела напротив и старалась не смотреть в его сторону. Ей было почему-то очень стыдно.

— Я две амфоры нашел, — сказал он, поставив тарелку в раковину и налив себе чаю. — Так, дешевка. Но все равно.

— Поздравляю, — холодно сказала Наташа.

— Неважный сезон. — Он наконец заметил, что с женой что-то не так, и спросил. — А почему такая кислая? Случилось что-нибудь?

— Ничего, — спокойно ответила Наташа.

— Вот и отлично. — Витя чмокнул ее в щеку. — Ты не представляешь, как я по тебе соскучился. Жаль, что ты со мной не смогла поехать. Граф так переживал, что ты…

— Я знаю, — спокойно сказала она и посмотрела ему прямо в глаза.

— Что? — Витя улыбнулся.

— Он мне звонил. Приезжал три дня назад людей набирать. Они там могильник раскопали, он в музей приезжал. Предлагал тебе с ним поехать на недельку.

— В каком смысле? — спросил муж, все еще продолжая глупо улыбаться.

Наташа опустила голову и тихо сказала:

— Теперь уже все. Теперь уже совсем все. Я твои вещи упаковала.

— Зачем? — Виктор начал бледнеть.

— Чай допивай и можешь катиться на все четыре стороны. Если захочешь развестись, я препятствовать не буду.

— Что ты говоришь? — опомнился муж. — Какой развод, зачем? Наташа, ты думаешь, что говоришь?

— Да. У меня было время, чтобы подумать. — Она просто силой заставляла себя не вцепиться ему в волосы и не выцарапать глаза. — Больше ждать, пока ты найдешь жилье, я не стану. Если хочешь, я сама могу на первое время к маме перебраться. Но я пока не хочу, чтобы она знала.

— Но уже поздно, — вдруг тихо сказал он. — Мне некуда идти.

Наташа посмотрела на часы. Была уже половина одиннадцатого.

— Хорошо, можешь переночевать на кухне.

Он пришел к ней, когда она уже лежала в постели и пыталась заснуть. Сел на краешек кровати и тихо сказал:

— Ее зовут Лариса.

Наташа ничего не сказала. Только напряглась, как пружина, готовая в любой момент распрямиться.

— Мы с ней лет пять назад познакомились, еще до тебя.

— Мне это не интересно, — ответила она.

— Да-да, я понимаю. — Витя вздохнул: — Но ты все поймешь. Должна понять… Она калека.

Наташа подняла голову и посмотрела на мужа. Улыбнулась и тихо сказала:

— Это бесполезно. Лучше не говори ничего, а то только хуже будет. Нам обоим. Случайно, твою Ларису не Катя зовут?..

— В аварию попала три года назад, — продолжал он, не обратив внимания на ее слова. — Ампутировали обе ноги. Живет теперь в Химках с родителями. Мы с ней жениться должны были через месяц, а тут… — Голос его дрогнул. — А тут эта авария…

— Почему же ты раньше не рассказал? — спросила Наташа, все еще не веря его словам.

— Она так хотела с тобой познакомиться! Вик тор вдруг разрыдался и упал на подушку. — Я к ней езжу раза два в месяц. А когда она узнала, что у нас дочка родилась, даже распашонку связала. Какой я гад, какой я гад! Как мне стыдно перед ней…

Наташа повернулась к мужу. Лицо его было в слезах. Нет, он не врал. Он в самом деле страдал. И его было очень жалко.

— У меня есть ты, есть Инна. А у нее никого нет. И не будет никогда. Ну не могу я ее вот так взять и бросить, пойми ты! — Он вдруг обнял Наташу и крепко прижал к себе. И она не стала сопротивляться. — Верь мне, верь, Наташенька! Никто мне, кроме вас с Инной, не нужен. Но так ведь нельзя, правда? Взять и оставить человека в беде. Ведь нельзя же…

— Я тебе верю. — Наташа вдруг почувствовала, что и сама уже плачет. — Только почему ты молчал все это время? Почему раньше не сказал?

— Я боялся, что ты не поймешь. — Он посмотрел ей в глаза: — А когда тебя лучше узнал, подумал, что поздно говорить. Хотел пару раз, но так и не решился. А потом — сама знаешь, я столько наворотил…

— Дурачок. — Наташа тихо засмеялась. — Какой же ты все-таки у меня дурачок.

И нежно поцеловала его в губы…

— А на острове, помнишь, ты сказала, что я дурак…

— Ты сильно изменился, — улыбнулась Наташа.

Часть 2. Погоня

Пересечение

Они никогда не должны были встретиться. Бывший тренер по карате, детдомовец Юм — и женщина, увлекающаяся античностью, молодая мать.

Но они не могли не встретиться, потому что он был убийцей, а она — государственным обвинителем.

Потом Наташа часто думала о том, что послужило причиной именно такого стечения обстоятельств, почему судьба или, если хотите, рок пересек ее, Наташи, линию жизни с линией жизни Юма. Тогда ли все началось, когда отец читал ей отрывки из римского права, тогда ли, когда она уже сама забросила девчоночьи развлечения и уселась за книги, быстро проскочила обязательное детское Майна Рида, Роберта Стивенсона, Александра Дюма — и зачитывалась Достоевским, Толстым, Тургеневым… А потом сама стала читать Плевако, Кони, Кодекс Наполеона… Или когда, увлекшись историей, решила было идти на истфак, но в последний момент почему-то подала на юридический.

Нет, к этому времени все уже решилось. А вот раньше… О первом в истории человечества судебном процессе снова узнала от отца.

Это, конечно, был миф. Судили Ореста за убийство матери, Клитемнестры. Которая сама убила мужа и детей. А защищал Ореста Аполлон. Голоса судей разделились поровну. Поэтому за подсудимого вступилась Афина, и он был оправдан.

Отсюда и пошла презумпция невиновности. Все сомнения трактуются в пользу подсудимого. И этот тонкий пассаж тогда особенно волновал Наташу.

Перед государственным обвинителем лежало многотомное дело. Это была первая в ее практике банда, страшная, безжалостная.

Дело вела давняя знакомая Наташи Клавдия Васильевна Дежкина. Они познакомились еще тогда, когда Наташа стажировалась в Генпрокуратуре. Эта домашняя женщина совершенно не вписывалась в суровые интерьеры главной обвиниловки страны. Но дела раскручивала — дай Бог каждому «важняку». Наташа читала составленное Дежкиной обвинительное заключение и понимала, что добавить к нему почти нечего. Так, некоторые детали…

Когда вошла в зал, то вдруг увидела оскаленную розовую пасть и остолбенела. Огромный пес неведомой Наташе породы не лаял и не рычал, он только чуть оскалился. Но пристально смотрел именно на Наташу. И она поняла, стоит ей сделать шаг, как его здоровенные клыки вопьются в нее и безжалостно разорвут.

— Матвей, фу, — негромко сказал конвоир, и брыли сомкнулись, а пес улегся и полузакрыл глаза.

На негнущихся ногах Наташа добрела до своего стола. От стремительной, деловой походки осталось жалкое подобие. А сколько времени и силы воли потратила Наташа на то, чтобы выработать именно эту строгую походку, в которой отсутствовал даже намек на движение бедер, даже признак хоть какой-то женственности. Процесс начинался вот так нелепо и смешно.

Хорошо еще, что ее не видели подсудимые.

Их ввели в зал перед самым выходом суда. Они расселись каким-то своим порядком, который Наташе сразу стал ясен. В центре оказался Юм. Узкие щелочки глаз оценили все вокруг, остановились на Наташе только на мгновенье, но тут же двинулись дальше — Наташа не показалась Юму достойной внимания. Видно, с ее лица еще не ушло выражение испуга.

Рядом с Юмом вальяжно расселся здоровый Панков. По другую сторону — Костенко. Один человек по фамилии Целков никак не мог устроиться и все двигался и двигался. Наташе даже трудно было рассмотреть его лицо. Фотография в деле была тоже какой-то смазанной.

Вслед за Юмом тяжело опустился на скамью бледный рыжий парень. Это был Иван Стукалин. Наташа подумала, что ему единственному хоть чуть-чуть страшно, Пока не увидела худого, испуганного Склифосовского. Тот прижимался к Стукалину и старался выглядеть как можно менее заметным.

Но самым важным и загадочным лицом стало для Наташи лицо миловидной женщины, которая как бы отсоединилась от всей компании и сидела в самом углу. Евгения Полока.

— Прошу всех встать, суд идет.

Наташа как раз поднималась с места, когда женщина вдруг впилась в нее взглядом. Черные глубокие глаза, недвижные ресницы, тонкий рот, прямой точеный нос и короткая стрижка. Этот довольно обычный набор внешних данных складывался на лице Полоки в странную маску.

«Она тоже боится, — подумала Наташа неуверенно. — Впрочем, ей ничего особенно не грозит. Заложница…»

Чтение обвинительного заключения заняло почти весь день. Но он не пропал для Наташи впустую. В обед она сбегала в столовку и купила самых лучших котлет.

— Можно ему дать? — с жалкой улыбкой спросила Наташа конвоира, показывая на Матвея, который снова поднял голову и оскалился на Наташу — чем-то она ему не нравилась.

— Попробуйте, — ухмыльнулся конвоир.

Наташа развернула салфетку и протянула на ладони котлету.

Пес даже ухом не повел. Наоборот, снова улегся и полузакрыл глаза.

— Он не берет, — жалобно сказала Наташа.

— Матвей, поешь, — лениво полуобернулся конвоир.

То, что произошло дальше, Наташа вспоминала со смешанным чувством страха и восхищения.

Матвей, словно выпущенная стрела, молниеносно потянулся к Наташиной руке, слизнул котлету, а в следующее мгновение уже лежал в той же расслабленной позе. Честно говоря, Наташа даже не успела заметить, как котлета пропала с ее руки.

После заседания суда она повторила эту процедуру и снова не успела проследить за котлетой.

И только третью Матвей слизнул несколько медленнее.

— А ничего, вы ему приглянулись, — почему-то заключил из всего этого конвоир.

Было в этот день и еще кое-что примечательное. На вопрос судьи к подсудимым, признают ли они себя виновными, все ответили — нет.

Кроме Склифосовского и Евгении Полоки…

Низкий старт

Первое время Юм был просто ушиблен. Нет, его никто не бил на следствии. Ему не повезло. Если бы били, он быстрее пришел бы в себя. Тетка, которая только по недоразумению была следователем прокуратуры, даже поила его чаем и кормила пирожками. Впрочем, дело свое она знала туго. Уже через две недели стало все становиться на свои места. Всплыло все. Даже эпизод с девчонкой и двумя дерущимися мужиками. Не говоря уж про Венцеля, «афганца», милиционеров, охранников и банкира с ребенком…

Но даже не это ошарашило Юма. Он когда-то, учась в институте физкультуры, занимался легкой атлетикой. Бегал на короткие дистанции. Однажды что-то там не понял тренер, что ли, но Юм с низкого старта вдруг ткнулся лицом прямо в его грудь и — бабах! — упал. Не столько ушибся, сколько ошалел. Он вложил в этот старт всю свою энергию. Он вылетел, как из пушки, и — на тебе. Он тогда чуть этого тренера не прибил.

То же было и теперь, почти то же. Но только налетел он с пушечного старта не на грудь тренера, а на бетонную стену. Вот так — бабах! — и он сидит. Он не должен был налетать на эту стену, он должен был мчаться сейчас вперед, он только-только раскручивался, только распрямлялась пружина внутри его…

Юм все не мог поверить в такой оглушительный провал. Такой дурацкий, такой нелепый, поэтому первые дни ему было на все абсолютно плевать. Он подтверждал все, о чем его спрашивали, он сам вдруг начинал с увлечением рассказывать подробности. Он пытался понять: когда же произошла ошибка? Когда же наступило начало конца? И не видел ошибки. Ошибки не было. Он никогда не был жалостлив, не оставлял свидетелей, ни с кем не связывался, ни с кем не договаривался. Он пёр и пёр, как танк. Танк нельзя остановить.

Да, одна ошибка была — этот гребаный биржевик! Но и здесь Юм ничего не понимал. Паскуда, сам же заказал убийство! Значит, был своим, значит, из их команды… И вдруг заложил?! Так не бывает.

Теперь понял — бывает все. Нет своих. Все — чужие.

Адвокат говорил одно — сотрудничайте со следствием. Это единственное ваше спасение. У них столько материала — даже помилования просить не стоит.

Но Юм и не собирался просить помилования. Потому что вовсе не собирался умирать. Он просто приходил в себя. Он потихоньку стал различать землю под ногами, человеческие слова, лица, стены, решетки, двери… И что, кто-то сможет его теперь здесь удержать? Пусть бетонная стена. Он кулаком прошибал глыбу льда. Надо только собраться для этого удара.

На суде он был впервые. Даже не до конца осознавал, что судят его. Слова обвиниловки звучали странно. Вроде все о нем и вроде о каком-то другом человеке. Да, все это сделал он. Только тут почему-то все пытаются объяснить какими-то целями, мотивами, расчетами. Ерунда. Хотя ему-то какое дело до их игр?

Он искал выход. Он искал то утоньшение в бетоне, которое проломится от удара…

Это — плохо

Наташа проигрывала процесс. Нет, не в том смысле, что у адвокатов были веские аргументы все эпизоды преступлений были доказаны сполна, и не потому, что судья не давала ей слово.

Нет, внешне все было в ажуре.

Но Наташа никогда еще не судила некое абстрактное зло. Она судила человека. И сейчас она особенно остро начинала понимать, что для кого-то из этих семерых, сидящих на скамье подсудимых, придется просить высшей меры (при мысли об этом ее охватывал панический страх). Но это значило, что человек умрет и не поймет, почему его убили. Эти семеро только злятся, что попались. И ненавидят.

— Подсудимый Ченов, расскажите, пожалуйста, почему вы решили пойди в дом к Венцелю?

— А он врач… — лениво цедит Юм.

— Подсудимый, встаньте, когда отвечаете на вопрос, — перебивает судья.

Юм, кряхтя, поднимается:

— Вот, блин, задолбали — встань, сядь… О чем базар?

— Отвечайте на поставленный вопрос.

— Мы пошли к Венцелю, потому что он врач. Чтобы лечить Ванечку.

— Почему вы решили потребовать у Венцеля денег? — спрашивает Наташа и понимает, что вопрос плоский, по поверхности.

— А он нахапал народных денег. Пусть с людьми поделится. — Юм смотрит на остальных, и те ухмыляются.

— То есть вы считали, что Венцель заработал свои деньги нечестным путем? Так?

— Нет, он ямы копал, — хмыкает Юм.

Остальные улыбаются.

— Значит, вы считаете, что честно зарабатывают только те, кто копает ямы?

— Почему же? Ты тоже честно зарабатываешь… — смотрит на Наташу в упор Юм. И она вдруг видит, как он одними губами добавляет: — …На гроб.

Эту его артикуляцию видят остальные и теперь уже смеются открыто.

— Подсудимый, — не улавливает причины смеха судья, — обращайтесь к обвинителю на «вы».

— Вы-вы-вы, — выпаливает Юм.

Скамья подсудимых хохочет.

Даже адвокаты прячут улыбки.

Нет, Наташа проигрывает процесс. Она проигрывает его Юму…

— Клавдия Васильевна, это Клюева Наташа. — На третий или четвертый день Наташа позвонила Дежкиной. — Не оторвала вас от дела?

— Наташенька! Здравствуй, милая. Что ты! Дома у меня дел нет — сплошное развлечение. (Лен, руки помой!) Я уже давно твоего звонка ждала. Ты же обвинителем на процессе Юма? (Федь, засыпь макароны, будь добр.)

— Да. Вот как раз хотела с вами…

— А что? — встревоженно перебила Клавдия. Какие-то проблемы? Что-то неясно? (Федь, ну куда столько? Теперь воды добавь! О Господи! Погоди, я сейчас.) Так что там?

— Это у меня проблемы, Клавдия Васильевна. Они смеются.

— (Лен, руки помыла? Помоги отцу.) Прости, Наташа, что?

— Клавдия Васильевна, они смеются.

В трубке пауза. Наташа слышала, как муж Дежкиной что-то говорит, как дочь ее что-то просит, но сама Дежкина молчит.

— Это плохо, Наташенька, — наконец произнесла Дежкина. — Это очень плохо. Они ведь, знаешь, у меня тоже постоянно робин гудами прикидывались. Они так ничего и не поняли.

— Вот и я об этом…

— (Да отстаньте вы от меня! Ешьте, что хотите!) Что тут сказать, Наташа? Держись. Читай дело, там все, кажется, точно.

Легко сказать!

Наташа перечитала дело уже раз двадцать. Действительно, все ясно и просто. А процесс она проигрывала.

— Подсудимый Стукалин, расскажите нам: что с вами случилось в тот день, когда вы решили отправиться к пострадавшему Венцелю?

Ванечка встал. Но тоже весьма вальяжно.

— Да так, съел чего-то. Пузо заболело.

— Чья была идея повести вас к Венцелю?

— Юм предложил.

— Стукалин, а вы знаете, чем занимался Венцель? Я имею в виду его медицинскую специальность.

— Гинеколог, что ли.

— А чем занимается гинеколог?

Ванечка шутовски почесал затылок:

— Чё, так и говорить?

— Да, пожалуйста.

— Протестую, — встал адвокат. — Это не имеет отношения к делу.

— Протест отклонен, — сказала судья. — Очевидно, у обвинителя есть причины уточнить именно это обстоятельство. Продолжайте.

— Так мы слушаем, Стукалин, чем занимается гинеколог? — чуть поклонилась судье Наташа.

— Ну бабами занимается, — покраснел Ванечка. — То есть женскими делами.

— Правильно, он лечит женские болезни. У вас была женская болезнь? Нет. Вы знали, что Венцель вам помочь не сможет? Да. Почему же вы пошли к нему?

Ванечка пожал плечами.

— Хорошо. Теперь скажите, осматривал, ли вас врач Венцель?

— Да.

— Что он вам сказал?

— Что надо лечиться.

— Он вам выписал какие-то лекарства?

— Не-а.

— Почему?

— Не успел, — выпалил Ванечка и осекся.

— Почему не успел? — вцепилась Наташа.

— Ну, Юм его… Мы его…

— Вы или Юм?

— Вы — тоже?

— Ну… Да то есть.

— Значит, вы чувствовали себя хорошо?

— Нет… То есть ну как сказать?

— А вы знаете, что у вас за болезнь?

— Не-а…

Наташа взяла со стола справки и отнесла к столу судей:

— Это заключение тюремной больницы. Подсудимому Стукалину необходимо стационарное лечение. Болезнь серьезно запущена.

— Какая еще болезнь? — презрительно скривился Юм.

Ванечка с надеждой посмотрел на Юма.

— Это врачебная тайна, — сказала Наташа. — Но я думаю, вы знали, Ченов, что Стукалин болен.

Ванечка теперь обернулся к Наташе:

— Ну и что?

— А то, что Венцель осматривал Стукалина, он даже поставил ему диагноз. Он даже сказал, что больного нужно срочно госпитализировать… — Этого Наташа не знала, в деле этого не было. Но она видела, что попала в «десятку».

— Ничего он не говорил, — махнул рукой Юм.

— Нет, он говорил! — вдруг выкрикнул Ванечка. — Он сказал, что язва. А ты…

Юм сузил глаза, и Ванечка осекся.

— А вы, Ченов, не дали Венцелю помочь вашему другу. Вы убили его, — сказала Наташа раздельно. А чтобы Юм не успел ничего сказать, тут же переключилась на Склифосовского: — Скажите, подсудимый, за что вас избили тридцатого августа?

— Когда?

— После разбойного нападения на дом Венцеля.

— А я… Они пошли, а я споткнулся и упал…

— Очнулся — гипс, — вставил Юм.

Компания улыбнулась.

— Продолжайте, Склифосовский.

— Они все были в доме, а я не пошел…

— Вы испугались?

— Нет… Я просто не знал…

— Что вы не знали? Вы не знали, зачем вся компания пошла к врачу?

— Да.

— Тогда почему вы испугались?

Склифосовский опустил голову.

— Отвечайте. Вы догадывались о предстоящем ограблении? Вы этого испугались?

— Да… — еле слышно произнес Склиф.

— С-сука, — прошипел Юм.

— А дальше?

— А потом я ждал, когда они выйдут. В доме громко кричали, и я стал смотреть, чтобы никто не пришел с улицы…

— А что, криков никто не услышал?

— Ну, началась музыка…

Наташа уловила этот момент, потому что как раз смотрела на Юма. Он быстро глянул в сторону Евгении. У той тоже передернулась губа.

— Музыка? — уточнила Наташа. — По радио?

— По радио! — обрадованно уцепился Склифосовский. Ведь он чуть-чуть не выдал Женю.

— Погодите, в доме Венцеля не было радиоприемника и даже телевизора. Зато у него было пианино. Играли на пианино?

— А я понимаю? — зажался Склифосовский.

«Что такое? — мелькало в голове Наташи. — Кто играл? Никто из этих шестерых наверняка даже не знает, с какой стороны подойти к пианино. Полока?!»

— Хорошо, а что было дальше?

— А потом они вышли.

— Кто?

— Ну, все…

— Вы помните, в каком порядке?

Склифосовский пожал плечами:

— Помню. Первый — Ванечка… Стукалин. Потом Панков, — кивнул он на Мента, — потом вот он, — показал Склиф на Грузина, — Костенко. Потом Юм, потом Целков, а потом Женя.

— Значит, Стукалин шел первым, а Полока замыкала? — перехватила последние слова Наташа.

— Да.

— Как, разве она не была ранена? Ее никто не поддерживал?

Склиф попался в эту нехитрую ловушку.

— Сама. Никто ее не держал…

Женя вызверилась на Наташу.

— Я прошу суд занести в протокол слова подсудимого Склифосовского. Из его показаний вытекает, что место преступления в доме Венцеля подсудимая Полока покидала без принуждения. Это отменяет версию о том, что она была заложницей.

Наташа говорила это машинально. А мысли в бешеном темпе крутились в голове: «Она сама?! Она играла, чтобы не было слышно криков?! Вот эта утонченная девушка?! Учительница музыки?!»

— Я протестую! — вскочил адвокат Жени. — Ее могли заставить под угрозой оружия.

— Какого оружия? — спросила Наташа быстро.

— Пистолета!

— В это время у подсудимых не было огнестрельного оружия. Это — во-первых. Во-вторых, она должна была бы в таком случае идти в начале, хотя бы в середине, но уж никак не последней…

И тут Наташа наткнулась на взгляд черных щелок Юма.

Это был удивленный взгляд…

К высшей мере наказания

Матвей был индифферентен. Наташа решила, что скармливает псу котлеты совершенно напрасно. Он, правда, теперь не скалил на нее зубы, равнодушно смотрел, когда Наташа проходила мимо, но когда она попыталась его погладить, снова угрожающе оскалился.

Процесс начал ломаться. Наташе все чаще удавалось перехватить инициативу в свои руки.

— Скажите, Панков, а сколько денег вы взяли в доме фермера?

Мент тяжело поднялся, наморщил лоб, засопел но так и не смог выдавить ответа.

— Значит, вы ничего не взяли? — настаивала Наташа.

— Ничего.

— А вы, Костенко, сколько взяли?

Грузин встал быстро.

— Не было у него денег.

— Это не так, — сказала Наташа. — Вот справка из сберкассы. Как раз накануне смерти пострадавший снял со своей книжки двадцать тысяч рублей. Он собирался купить подержанный трактор и еще кое-какое оборудование. Деньги эти в доме не обнаружены…

— Так дом сгорел! — выкрикнул Юм.

— Дом-то как раз и не сгорел, — сказала Наташа. — Его достаточно быстро удалось потушить. Очень сильно обгорел свинарник. Но там даже не все свиньи погибли. Так вот — денег в доме не было. Они пропали. Странно, не правда ли?

— Ничего не знаю, — сказал Грузин.

— Хорошо. Склифосовский, скажите, сколько денег было у вас, когда вы решили на время скрыться? После убийства фермера.

— Ни копейки у меня не было. Зинка меня приютила.

— Стукалин, сколько денег было у вас в тот момент?

Ванечка с трудом встал.

— Не было денег ни у кого.

— Целков, у вас были наличные деньги?

— Не было, не было, не было…

Они уже поняли, к чему ведет Наташа. Они искоса поглядывали на Юма, но тот был совершенно спокоен.

— Скажите, Панков, Ченов не рассказывал вам, откуда взялись деньги на проживание в гостинице, когда вы переехали в Москву?

Мент даже вставать не стал. Засопел только и опустил голову.

— Теперь вы, Костенко, скажите, откуда у Ченова взялись деньги?

— Не знаю я.

— Тогда я вам объясню. Изъятые при задержании у Ченова пятнадцать тысяч рублей имели номерные знаки и записаны в той самой сберкассе, в которой снял деньги фермер. Знали ли вы о том, что Ченов взял у фермера его сбережения?

— Нет, — буркнул Грузин.

— А вы, Панков?

— Не знал.

— Вы, Стукалин?

— Нет.

— Полока.

— Он со мной не делился.

— Деньгами? — переспросила Наташа. — Или планами?

— Ничем не делился.

— Хорошо, по поводу планов мы поговорим позже, а вот по поводу денег… Тысяча двести рублей, изъятых при аресте у вас, Полока, тоже имели определенные номерные знаки.

Наташа видела, что хотя никто из подсудимых не двинулся с места, но вокруг Юма как бы образовалась пустота.

— А вот теперь по поводу планов, — не отставала Наташа. — Скажите, Панков, почему Ченов в дом к фермеру взял только вас с Костенко?

— Он сказал, что остальные испугаются, — буркнул Мент.

— Значит, вы были самые смелые?

— Значит.

— И именно вас он подвергал наибольшему риску. Зачем?

— Не знаю.

— А как вы думаете, Костенко?

— Я протестую, — вскочил адвокат Юма. — Прокурор строит свои версии на догадках.

— Вопрос обвинения снимается, — сказала судья.

— Хорошо, я буду оперировать только фактами. Подсудимый Панков остался в больнице с травмой головы. Ченов сбежал из больницы. Так?

— Так, — кивнул Грузин.

— Он устроил показательную казнь милиционера. Скажите, Костенко, была необходимость убивать участкового?

Костенко пожал плечами.

— Подсудимый Целков, ваши прежние судимости были за мошенничество?

— Да-да-да, я только…

— Знаете ли вы, — перебила Наташа, — чем грозит убийство милиционера при исполнении им своих служебных обязанностей?

— Знаю…

— Почему же вы тогда казнили Анисимова?

— Я не… Я только… Я не казнил… — замелькал Целков.

— А вот показания Ченова, который прямо говорит! «Целков накинул на шею Анисимова трос и привязал другой конец к бамперу машины». Так было?

— Я не думал… не думал… не хотел…

Конвоирам пришлось уводить Целкова из зала, потому что началась истерика.

— Я продолжаю. Знаете ли вы, подсудимый Панков, что у Ченова и Полоки уже были взяты билеты на самолет до Риги?

— Какие билеты?

— В тот день, когда вы должны были получить деньги за заказное убийство, Ченов и Полока собирались бежать в Ригу.

Наташа наступала. Не только словами. Она подходила к скамье подсудимых все ближе, даже не замечая этого. Она уже видела только пустоту вокруг Юма и Жени. Они каким-то образом вдруг оказались в самом центре, а остальные жались по углам.

— Вы им больше были не нужны, Панков. И вы, Костенко! Стукалин, вас они тоже собирались бросить. Я уж не говорю о Склифосовском. Этот благородный человек, которого вы тут так упорно защищали, хотел собрать вас в Воронцовском парке в десять часов вечера. Не правда ли, странное место для дележа денег? Темно, ни души. Кроме того, он собрал все ваше оружие. Оставил только себе и Полоке… А самолет вылетал в одиннадцать сорок вечера… Так это догадки или нет?

Наташа даже не заметила, как оказалась совсем рядом с барьером. Как напружинился Юм, как щелочки его глаз чуть приоткрылись, а кулаки сжались, словно для удара…

Адвокат Юма встал, заслонив от Наташи своего подзащитного:

— Я настаиваю, что это косвенные улики, которые могут трактоваться…

Юм нашел это утоньшение в бетонной стене. Прокурорша. Испуг ее в первый день его не обманул, конечно, она испугалась не Юма. Но это неважно. Она женщина, человек, адвокат сказал, что у нее родился ребенок. И еще она честолюбива. В эту точку надо давить. Что из этого может выйти, он еще не придумал. Но всегда надо давить на самое больное.

Он специально стал подставляться, чтобы расслабить прокуроршу. Пусть себе тешится, что переломила процесс. Пусть эта мелочевка — Ванечка, Грузин, Мент и остальные отвернутся от него. Он своего часа дождется. Он снова стоит на низком старте.

Нужен только сигнал. И тогда все пойдет как по маслу. Он же видит, как смотрят в рот этой прокурорше. Видно, она у них важная птица. Если вовремя эту птичку подловить…

— Подсудимая Полока, скажите, что заставило вас участвовать в преступлениях?

— Меня заставили, — слабо отозвалась Женя.

— Как? Мы уже установили, что физического принуждения не было.

— А разве это самое главное? Мне пригрозили, если я откажусь, пострадают мои родные. Вы ведь тоже бы подумали о своем ребенке, если бы вам угрожали, правда? — прямо в глаза Наташе посмотрела Женя.

У Наташи внутри все похолодело.

— Знаете, когда угрожают родным, тут не до собственных амбиций… — хитро улыбнулась Женя.

— Насколько мне известно, у вас нет близких родных, — сдерживая дрожь, сказала Наташа.

— У меня даже мужа нет, — снова улыбнулась Женя.

— Но если бы вы заявили в милицию…

— На свободе всегда остаются друзья, — многозначительно произнесла Полока.

Хорошо, что судья объявила перерыв до завтрашнего дня. Наташа почувствовала, что больше не сможет сказать ни слова.

Следующий день начался с плохого известия.

С Ванечкой ночью произошел приступ, его срочно госпитализировали, но спасти не смогли. Он умер от прободения язвы.

Подсудимые смотрели на Наташу с мрачной ненавистью. Наташа и сама считала себя виноватой, хотя не раз обращалась к тюремному начальству с просьбой положить Стукалина в больницу. Но ведь дело не в этом. Наташе так хотелось пробудить в этих подонках хоть немного совести, а получилось, что она спровоцировала смерть.

Судебное разбирательство приближалось к концу. Были исследованы все эпизоды, опрошены свидетели, эксперты, зачитаны все документы и даны показания. Уточнялись кое-какие детали. И приближался для Наташи самый страшный миг, когда она должна будет потребовать у суда…

Нет, Наташа даже думать об этом не могла. Панический страх теперь перерос в постоянную тревогу. Она приходила домой, смотрела на свою дочь, на мужа, она разговаривала с людьми и все время думала: «Мне придется просить смерть…»

Так сложилось, что где-то в ноосфере или в Божьих промыслах пересеклись линии жизни Натальи Клюевой и семерых подсудимых. И это пересечение должно было стать роковым.

Он сидел в комнате, которая была по всем признакам похожа на обыкновенный начальственный кабинет, если бы не иконы в углу и светящаяся лампада под ними.

Увидел Наташу и встал.

— Здравствуйте, Наталья Михайловна.

— Здравствуйте…

— Если по делу — Андрей Олегович, если по душе — батюшка.

— Я попробую, — смутилась Наташа. — Батюшка…

Погостин был в рясе. Черное, облегающее фигуру одеяние, скромный крест на груди, волосы гладко зачесаны назад, очки в металлической оправе.

— Тогда пойдемте на улицу.

И Наташа послушно пошла за ним. Еще когда входила в кабинет, еще когда здоровалась, да даже и сейчас, можно было все перевести в дежурную беседу, дескать, как вы, что вы, погода, политика…

Наташа и шла сюда, уверенная, что не застанет Погостина, а если застанет, то о самом главном не спросит. Но все-таки шла, и все-таки к православному священнику. И все ее сомнения и ироничное отношение к христианству вдруг почудились ей эстетской брюзгливостью. Почему-то не к Графу пошла, почему-то забыла о богах на все случаи жизни, а почему-то об одном подумала…

— Я так и не покрестила дочь.

— Так у вас дочь родилась? — искренне обрадовался Погостин.

— Да, Инной назвали…

— Но вы ведь не за этим пришли, — тихо сказал священник.

— Почему… И за этим тоже.

Они присели на скамью во дворе. Людей не было. Уже вечерело, становилось прохладно.

— Ну так давайте покрестим. Погостин вдруг коснулся ее руки: — У вас горе?

— Не знаю, — зябко повела плечами Наташа.

— Я не знаю… Я просто не знаю, что делать, батюшка…

— А что делать… Горем поделишься — оно меньше станет. Радостью поделишься — больше станет.

— Это не горе, Андрей Олегович. Это ужас какой-то… Вот вы мне скажите: как христианство относится к смерти?

— Вы ведь говорите не о смерти как таковой, — с легкой укоризной сказал Погостин. — Вы ведь о другом?

— Ну да! Да! Я же прокурор, вы знаете… И вот у меня сидят люди… И я должна просить для них смерти…

— Они грешники?

— Грешники? Да они подонки! Они убийцы… Они убивали детей даже!

— И что?

— Но они же люди.

— Вот вы и сами ответили. Они жили среди людей и людские законы нарушили, стало быть, судить их должен суд людской, по всей строгости.

— Это я понимаю! Это все верно… Но это же должна сделать я!

— Ох, милая вы моя Наталья Михайловна… Прелесть. Это называется «прелесть» в христианской иерархии искушений. Что вы сможете сделать? Если не будет на то воли Господней, ни один волос с их головы не упадет…

— Значит, когда они убивали мальчика, на то была воля Господня?

— Нет, сатаны. А Господь допустил, может быть, за грехи предков его, а может быть, прибрал дитя по святости… Младенец теперь в вечном блаженстве…

— Так же можно все оправдать! — ужаснулась Наташа.

— А вы все хотите обвинить? — мягко улыбнулся Погостин. — Мир разумен. Только разве все нам открыто? Вот Ему открыто…

— А мы, выходит, пешки?

— Что вы? Какая ж вы пешка? Вы судьбу людей решаете. И они свою судьбу выбрали. Нет, мы не пешки. Мы выбираем. По совести выбираем. Или по подлости — это уж каждому свое…

— Значит, христианство за смертную казнь?

— Против. Господь человеку жизнь дал, Он единственный ее и отнять может.

— Но как же тогда?..

— А я уже говорил — ни единый волос с головы не упадет… Но знаете, Наталья Михайловна, может быть, суд для грешников этих страшных — последняя возможность покаяться. Не отнимайте у них этого. Дайте им расплатиться за земные грехи сполна.

И Наташа вдруг поняла, что именно этого она и добивалась на процессе — покаяния. И оно уже начинало светиться в глазах Склифосовского, Панкова, Костенко, Целкова, кажется, с ним ушел из Жизни Ванечка Стукалин.

— А я буду за них молиться, — вдруг прибавил Погостин. — И за вас.

И что-то произошло в душе Наташи. Она вдруг порывисто склонилась к руке священника и поцеловала ее.

— Я обязательно покрещу свою дочь, — прошептала она.

— И слава Богу…

Когда вернулась домой, Виктор сказал:

— Звонили тебе. Кто-то там покончил жизнь самоубийством из подсудимых… Повесился, что ли…

— Кто?!

— Целиков… Целкин…

— Целков… — выдохнула Наташа опустошенно.

Этот маленький суетливый человек оказался самым слабым. Или самым сильным?

Наташа почувствовала, что черная дыра, разверзшаяся перед ней, подступила к самым ногам.

Она бросилась к кроватке Инночки, схватила ее, сонную, и прижала к себе, осыпая поцелуями и обливая слезами.

Господи, как страшно жить на этом свете…

— …руководствуясь статьей сто второй пунктом «а», «г», «и» Уголовного кодекса РСФСР, приговорить Костенко Виктора Евгеньевича к высшей мере наказания — расстрелу. За тяжкие преступления, совершенные при отягчающих вину обстоятельствах, руководствуясь статьей сто второй пунктом «а», «в», «е» Уголовного кодекса РСФСР, Панкова Михаила Семеновича приговорить к высшей мере наказания — расстрелу. За тяжкие преступления, совершенные при отягчающих обстоятельствах, руководствуясь статьями семнадцатой и сто второй Уголовного кодекса РСФСР, Полоку Евгению Леонидовну приговорить к высшей мере наказания — расстрелу. За тяжкие преступления приговорить Склифосовского Владимира Петровича к высшей мере наказания — расстрелу…

Склифосовский по-щенячьи заскулил.

Теперь оставалось самое важное. Наташа смотрела Юму прямо в глаза. Она не побоится именно ему сказать:

— За тяжкие преступления, совершенные при отягчающих вину обстоятельствах, с особым цинизмом, представляющие особую опасность для общества, руководствуясь статьей сто второй пунктами «а», «в», «г», «е», «и» Уголовного кодекса РСФСР, приговорить Ченова Юма Кимовича к высшей мере наказания — расстрелу…

Юм смотрел на нее не отрываясь. В этих глазах уже был не просто страх — паника.

— Ну погоди, сука, мы твою дочь…

— Что? — хлестанула вопросом Наташа. — Что вы сказали?!

У Юма сузились глаза и забегали желваки под натянутой кожей.

— Что слышала, — прошептал он одними губами.

Наташа повернулась к судье:

— Моя речь окончена, но если вы позволите несколько слов не по протоколу.

Судья кивнула.

— У меня были сомнения по поводу всех остальных, — почти в упор сказала Юму Наташа. — Очень большие сомнения. Если суд высшей инстанции решит смягчить им приговор, я не буду упорствовать, но по поводу тебя, мразь, — ткнула пальцем чуть не в лицо Юму Наташа, — никаких сомнений. Тебе не надо жить, ты не достоин жизни. Ты…

Удар в грудь — и Наташа оказалась на полу. Подняла голову, еще не соображая, что же произошло…

И только тут увидела, что на руке Юма висит Матвей, кровь стекает по его огромным клыкам, он рычит с захлебывающейся злобой.

Юм воет от дикой боли:

— Не на-адо!!! Не на-адо!!! Пусти-и-и!!!

Охранники защелкивают на руках подсудимых стальные браслеты, поспешно уводят их, а Наташа поднимается на ноги и только теперь осознает, что одной ногой уже побывала в черной дыре.

Испуганные адвокаты жмутся к противоположной стене и говорят возбужденно:

— Надо же, как эта псина успела. Вы не ушиблись, Наталья Михайловна? Это же пес вас ногами оттолкнул. Вы видели, у Юма была заточка?..

Нет, кажется, в черной дыре она побывала уже двумя ногами…

Месть Медеи

— Ты опоздал сегодня. — Скилур хмуро посмотрел на вошедшего актера. — Я уже давно жду тебя.

— Прости меня. — Тифон взглянул на Лидию.

Она лежала на ложе и пристально смотрела в его глаза, стараясь прочесть его мысли. Интересно, действительно мужчина не может ничего скрыть от женщины? А вдруг это так? Лучше не искушать судьбу. Тифон отвел взгляд.

— Ты, случайно, не встречал по дороге женщину, которая приходила ко мне вчера вместе с тобой? — поинтересовался скиф. — Сегодня она тоже опаздывает.

— Нет, не встречал, — глухо ответил Тифон.

— Ну ладно. Что ты будешь читать мне сегодня? Выберешь сам или предпочитаешь, чтобы это сделал я?

— Я хочу прочесть тебе «Медею», — ответил Тифон.

— Ту самую, которой ты так напугал моего стражника? — Скилур рассмеялся. — Да ты садись, не стой на пороге, как идол.

Тифон сел и еще раз посмотрел на Лидию. Она не отрывала от него своего взгляда, смотрела как завороженная, как смотрели на него уличные зеваки два часа назад.

— Знаешь, — вздохнул Скилур, — мне не очень нравится эта трагедия. Наверное, потому, что я ее не совсем понимаю. Почему, к примеру, эта Медея не убила Ясона, а убила всех вокруг него? Ведь это он предал ее. И тем не менее он остался жив.

— А разве нужно обязательно убить человека, чтобы отомстить ему? — Тифон хмуро улыбнулся: — Чтобы причинить человеку боль, нужно отнять у него самое дорогое, то, ради чего он готов пожертвовать жизнью. Это наказание будет для него гораздо страшнее самой мучительной смерти. Разве не так? Ясон остался жив, но он ведь до конца дней своих проклинал себя за то, что не смог уберечь ни свою возлюбленную, ни своих детей.

— Пожалуй, так. — Скилур задумался. — Раньше эта мысль не приходила мне в голову.

Теперь Лидия начала догадываться. Это Тифон понял по ее сузившимся зрачкам. Но только начала. Смотрела на него, как удав на кролика. Но теперь он не кролик. Теперь он сам удав.

— Прости меня, Руслан, — сказал он как можно спокойнее. — Но я зашел к тебе только для того, чтобы отказаться от твоего общества.

— Почему? — удивился скиф. — Или ты считаешь, что я мало плачу тебе? Ну хорошо, я готов платить в два раза больше.

— Дело не в деньгах. — Тифон улыбнулся: — Просто завтра рано утром я должен покинуть этот остров и плыть на Крит. Поэтому я вынужден проститься с тобой.

— Видно, сегодня не самый счастливый для меня день. — Скилур тяжело вздохнул. — Сначала не пришла Амфитея, а теперь и ты решил лишить меня своего общества. Неужели ты не можешь задержаться хотя бы на три дня?

— Нет, не могу. — Тифон повернулся и направился к двери.

— Стой! — закричала вдруг Лидия. — Не отпускай его!.

Она вскочила и бросилась вслед за Тифоном.

Догнала она его уже во дворе, у костра, из которого Тифон выдернул горящую головню.

— Что все это значит, Тифон?! — воскликнула, схватив его за рукав. — Ты лжешь. Тебе не нужно никуда ехать завтра утром! Скажи, что ты затеял?

Тифон повернулся, холодно посмотрел ей в глаза и тихо сказал:

— У тебя еще есть время, чтобы уйти отсюда. Так что лучше поспеши.

— Что?! Что ты сказал?! — Женщина побледнела.

— Не нужно было тебе убивать Амфитею, — ответил он, глядя на Лидию уже даже без всякой ненависти. — Ты сама виновата в том, что случится здесь этой ночью.

Сказав это, он размахнулся и подбросил головню в воздух. Огонь метнулся высоко в ночное небо, оставляя за собой шлейф сизого едкого дыма. Эту пылающую комету было видно далеко вокруг…

Фокус

— Руки за спину! Лицом к стене! Не поворачиваться! Вперед — шагай!

Охранник выкрикивал команды четко и отрывисто, как пулеметные очереди.

— Стоять! Лицом к стене! Вперед! Стоять! Вперед!

Юм послушно шел, останавливался, опять шел. Перед глазами маячила широкая спина конвоира, а в затылок слышалось дыхание второго.

Странно, но его теперь абсолютно не волновал приговор. Он знал — как просила прокурорша, так и будет. «Все когда-нибудь сдохнем, — думал он, — кто-то раньше, кто-то позже. Какая разница?» Гораздо больше волновало происходящее сейчас, в этот момент. Если заднему ногой в пах, а переднего по затылку, то… Нет, все равно не получится — там еще охрана, сразу пулю влепят между лопаток.

— Всем стоять! Лицом к стене! Первый пошел, второй пошел, третий, четвертый, пятый…

Решетка закрылась, и машина медленно тронулась с места.

— Я не хочу-у, — вдруг снова заскулил Склифосовский и стал методично биться затылком о железную стенку фургона. — Мамочки, я не хочу.

— Не разговаривать! — рявкнул караульный, молодой рыжий парнишка, и поставил автомат на пол. — Не положено.

— Да ладно тебе, не положено, — ругнул его второй, постарше. — Им жить осталось… Слышал, что прокурорша сказала?

— Так то прокурорша, а суд еще не приговорил…

— Приговорит, будь спок. — Старший смачно плюнул на пол.

— Сука, я тебя сам придушу, я тебя своими руками придушу, — тихо бормотал Мент, с ненавистью глядя Юму прямо в глаза. — Скажи спасибо, что у меня наручники, а то бы я… Правильно тебя пес цапнул!

— Спасибо. — Юм ухмыльнулся.

Грузин вообще молчал.

А Женя сидела в углу, под зарешеченным окошком, и смотрела на него во все глаза, как будто ждала чего-то, как будто что-то хотела сказать. Даже губами шевелила неслышно.

— Скажите, а как это — убить человека? — вдруг спросил рыжий охранник. — Страшно?

Юм зевнул и пожал плечами:

— Попробуй — узнаешь.

Глаза его слипались от усталости. Но руки, скованные наручниками за спиной, отчаянно боролись со стальными кольцами. Главное, чтобы незаметно. Тогда получится, должно получиться…

— Нет, ну правда.

— Петь, замолчи. — Второй охранник толкнул рыжего в плечо. — Не положено.

— Да нет, совсем не страшно, — сказал вдруг Юм. — Ты сам откуда? Из деревни?

— Ну да, а что? — Парнишка заинтересованно придвинулся поближе, оставив автомат возле двери.

Но решетка, эта проклятая решетка.

— Ну как — что? — засмеялся кореец. — Разве никогда свинью не резал? Или курицу?

— Так это другое. — Петя смотрел на него с какой-то смесью ужаса и восхищения. — Это ж курица.

— Никакой разницы! — Юм вдруг захохотал. Но захохотал не потому, что смешно, а чтобы не закричать от боли — большой палец левой руки, той самой руки, в которую вцепился сторожевой пес, наконец выскочил из наручника. Боль была дикая. — Никакой разницы.

— Скажешь тоже… — Парнишка покачал головой. — А вот вы это… детей убивали…

— Замолчи. — Второй караульный начал нервничать. — С заключенными разговаривать не положено.

— А ты поросенка ел запеченного? — спросил Юм. — Вкусно, правда? Молодое мясо намного нежнее старого… Шутка, не убивали мы никаких детей. Врет прокурорша. Правда, Мент? — Он посмотрел на Мента и подмигнул ему незаметно. Но тот ничего не понял и отвернулся, засопев еще злее.

Рука пролезала сквозь стальное кольцо невыносимо медленно. Незажившие раны сдирались заново.

— А скажите, вам теперь не страшно? — не унимался Петя.

— Ой, мама! — очнулся опять Склифосовский. — Я не хочу. Не надо меня убивать.

— Страшно, конечно. — Юм поморщился от боли, но это было больше похоже на улыбку. — Но… — Рука наконец выскользнула из стального обруча. — Но время еще есть, правильно? — И он опять посмотрел на Мента. Тот сидел, уставившись взглядом в свой плевок, и молчал. — Эй, Мент, скажи парню, тебе страшно умирать? — Юм вдруг вынул из-за спины свободную руку и толкнул его в плечо.

И это движение было настолько нормальным, настолько естественным, что никто даже не обратил на него внимания. Ни один человек. Ни Петя, ни тот, второй, ни даже Мент. Никто! Смотрели прямо на него, в упор, все видели. И не заметили. Это было как фокус, который иллюзионист проделывает прямо перед твоими глазами, а ты ничего не замечаешь. Ни двойного дна в котелке, ни колоды карт в рукаве — ни-че-го. Стоишь и хлопаешь глазами, как идиот.

— Пошел ты! — Мент дернулся.

Юм был готов закричать от злости, вцепиться этому идиоту в рожу, оторвать уши, выдавить пальцами глаза. Но только засмеялся от нелепости ситуации.

— Юм, — раздался вдруг хриплый голос Жени, — я тебя хочу.

Он вздрогнул и посмотрел на нее. И все понял по ее взгляду. И сразу принял правила игры. Он не такой идиот, как все остальные, он с самого детства умел быстро соображать.

— Прямо здесь? — спросил он после короткой паузы.

— Да! — закричала она, вдруг разразившись рыданиями. — Прямо здесь! Сейчас приедем, и все! Больше ты меня не увидишь! Ты что, не понял еще, идиот?! И все! Прямо здесь, сейчас! Пусть эти козлы отвернутся.

— Эй, молчать! Не положено! — Второй охранник встал, потянувшись за автоматом. Всем сидеть на местах, я сказал!

— Ну что тебе стоит?! — Юм вдруг упал перед ним на колени. — Ну будь человеком. Мне же жить осталось с гулькин нос!

Сейчас он был к конвоиру лицом, и его руки были не видны. Поэтому он сжимал их в кулаки, показывал дули, вертел вовсю пальцами, стараясь обратить на себя внимание.

— Пять штук плачу! Вам всем четверым полгода нас возить за такие бабки. Ну что тебе стоит? Ну на пять минут! Останови машину!

Все зашевелились. Во-первых, услышав снова про деньги. А во-вторых… Склифосовский и Грузин аж глаза вылупили. Заметили наконец.

— По своим местам! — закричал охранник. — Не положено, я сказал.

— Семь штук! — Юм уже ревел вовсю. — Все, что есть. Ну чего вы боитесь, никто же не узнает!

— Я сказал — сядь на лавку! — приказал караульный уже менее уверенно.

— Да ладно тебе! — подал вдруг голос Мент. — Дай братве с бабой побаловаться в последний раз. Ты же не зверь какой-то.

Машина тихо урчала мотором. Они едут уже минут двадцать, значит, времени осталось в обрез.

— Ну хочешь, я и тебе дам?! — взмолилась Женя. — Да я всем тут дам. Помирать, так с музыкой.

— Нет, я сказал. — Он неуверенно оглянулся на Петю. — И откуда у вас семь тысяч?

— У меня в заднице пять! — закричал Юм.

— И у меня две! — вмешалась Женя. — В гондоне в одном месте, Тебе показать?!

Повисла пауза. Охранник стоял за решеткой с автоматом наперевес, глядя то на Юма, то на Женю, то на Мента.

— Ну хорошо, как в Бутырку заедем… — сказал он наконец.

— Ты что, Васин, не положено ведь… — удивился Петя.

— Молчи, дурак! — ругнул его Васин. — И деньги вперед, а то ничего не будет.

— Вот спасибо! — засмеялся Юм. — Конечно, вперед. Там на вас всех хватит, и на тюремных тоже!

— А при чем тут они? — Васин поморщился. — Вы только с нами договаривались.

— Так они же нас сразу по камерам должны разводить, — очень искренне удивился Мент. — Ты же знаешь. Но раз такое дело, и вы решили делиться…

Васин задумался. Наверное, очень не хотел ни с кем делиться. Толкнул Петю в бок и сказал:

— Держи их на мушке. Если что — лупи прямо между глаз. Все понял? А я пока с водителем поговорю.

— Как же? Это же нельзя. — Петя схватил автомат и передернул затвор. — А если узнает кто-нибудь?

Но Васин уже жал на кнопку вызова кабины.

Машина остановилась, и лязгнул замок. Дверь открылась, и в фургон заглянуло дуло автомата.

— Что случилось? Васин, Подобрый, вы где?

— Тут мы. — Васин выглянул наружу. — дело есть.

Он выпрыгнул на улицу, и они долго о чем-то спорили. Петя направил автомат на заключенных, стараясь услышать, что происходит снаружи.

— Ты только осторожно с этой штукой, хлопец, — улыбнулся Грузин. — Она стреляет трошки, знаешь?

— Ничего-ничего, не волнуйтесь. — Голос у Пети дрожал.

Васин заглянул в кузов через пять минут и крикнул:

— Башли доставайте!

— Ага, уже-уже. — Юм подскочил к Грузину: — Расстегни мне штаны, а то я не могу.

— Эй, друг, отвернись! — попросила Женя. — Или хочешь посмотреть?

— Нет, что вы? — Петя залился краской. — Конечно, конечно, не волнуйтесь.

И отвернулся. К стене.

Все сразу зыркнули на Юма, но он только развел руками — не получится дотянуться до него через решетку.

— Ну что там? — послышался голос Васина. — Или вы бесплатно решили?

— На, подавись! — На пол перед ногами Юма упало два презерватива, наполненные рулонами из сотенных купюр.

— Ногой протолкни за решетку, — скомандовал охранник. — И без фокусов. А то искрошим вас тут в капусту, и нам всем по отгулу дадут! — Они с водителем дружно засмеялись.

Юм протолкнул деньги между прутьями и сел на лавку.

— Ну что же вы? — Васин высыпал купюры себе на колени и стал быстро считать, слюнявя пальцы. — Или уже расхотелось?

Все смотрели на Юма, ждали, что он теперь будет делать. Но он сделать ничего не мог. Их тут двое с автоматами, плюс на улице. Перестреляют, как в дешевом тире.

— Спусти трусы, — прошипел он Жене, глядя на нее сузившимися глазами.

Когда он вошел в нее, она завыла от боли. Все завороженно смотрели на это зрелище. Женя стонала, ревела, не обращая внимания на присутствующих, и по щекам у нее катились слезы. А лицо Юма было совершенно непроницаемо, только глаза сверлили толстую шею Васина, бугор его кадыка, который лихорадочно дергался вверх-вниз.

— Купи водки, — вдруг попросил Мент. — Еще штуку дам.

— Давай, — машинально пробормотал Васин.

— Нет, теперь бутылку вперед. — Мент зло оскалился. — С бабой ты нас не нагреешь, а бутылку можешь не купить.

Юм тем временем отвалился от Жени и упал на пол, тяжело дыша.

— Давай, Грузин, — выдохнула она, сдув с кончика носа каплю пота.

— Я? — Тот огляделся.

— А тут что, все грузины?

— Ага, я водку куплю, а ты бабок не дашь, — сказал Васин, глядя, как Грузин стягивает штаны.

— А зачем мне деньги на том свете? Мне в аду место и так забронировано.

Васин задумался на секунду, а потом протянул Пете сотню:

— На, сбегай. Тут через дорогу. Только автомат оставь. Три бутылки, не больше.

— Ну держись, Евгения! — Грузин упал на колени и закатил глаза.

Петя выскочил из фургона и убежал.

— Эй, вертухай, — позвал Юм, расслабленно улыбаясь, — а сигарета у тебя сколько будет стоить?

— Что? — Васин на секунду оторвал глаза от девушки и Грузина. — Да ладно, угощаю. — И дрожащей рукой полез в карман за сигаретой. Сунул ее в рот и прикурил. — На, держи.

Он подошел к решетке и просунул руку между прутьями.

— Вот спасибо. — Юм приподнялся и взял дымящуюся сигарету зубами.

Васин был так близко, что Юм отчетливо слышал, как свистят при каждом вздохе его прокуренные легкие.

В это время Женя начала истошно кричать…

Крещение

Инночку крестили на следующий день..

Отец Андрей, в миру Погостин, сам окунал в купель ревущую малышку. Наташе даже неловко было. Инночка орала громче всех. Но когда крестный отец, а это был Федор Иванович Дежкин, понес ее к алтарю, Инночка вдруг смолкла и теперь уже сосредоточенно и внимательно смотрела на священника.

— Это дело надо обмыть, — сказала Клавдия Васильевна, когда вышли из церкви. — А поехали ко мне. У меня обед — чудо.

— Ой, спасибо, Клавдия Васильевна, у нас столько дел дома! — замахал руками Виктор. — Давайте как-нибудь в другой раз.

Дежкины проглотили обиду. Наташе тоже стало неловко. Но она знала: сегодня Виктор действительно не может.

— Ты опять к ней? — спросила Наташа у мужа, когда вернулись домой.

— Да. — Он вздохнул: — Прости, ладно?

— Нет-нет, что ты. — Она робко улыбнулась. — Я все понимаю, все понимаю… Когда вернешься?

— Постараюсь пораньше. — Витя крепко прижал ее к себе и поцеловал в макушку. — А хочешь, поедем вместе. Я тебя с ней познакомлю. Вот увидишь, вы с ней подружитесь.

— Нет, не надо. — Наташа покраснела. — Да и как я с Инной в электричке?

— Ну смотри сама. — Он поглядел через ее плечо на будильник: — Ладно, мне пора. — Открыв Дверь, он вдруг остановился и тихо спросил: Ты не обижаешься? Скажи честно. Если ты не хочешь, я не поеду.

— Ну что ты, езжай, конечно! — Она замахала руками. — И перестань ерунду говорить.

— Тогда пока. — Радостный муж выскочил на лестничную площадку и захлопнул дверь.

Наташа хотела поехать с ним, очень хотела. Просто еще не была к этому готова. Как она приедет к женщине, у которой украла мужа, да еще к калеке? Нет, пока она не могла решиться на такое. Потом, когда-нибудь. Но не сейчас.

Но сидеть одной дома, зная, что ее муж сейчас с другой женщиной, Наташа тоже не могла. Понимала, что ревновать к ней глупо, стыдно, даже низко, но все равно чувствовала себя ужасно. И почему, в конце концов, нужно ездить к этой Ларисе, когда Наташа дома? Он же и так не работает, мог бы и в другой день смотаться, когда ее нет дома. Теперь сиди тут одна, как дура, и кукуй до самого вечера, пока муж совершает благородные поступки.

— Ну и ладно! — Она вскочила, быстро оделась, сунула дочку в коляску и пошла гулять в парк.

На улице приятно пригревало солнце. Наташа села на лавочку и, покачивая коляску ногой, старалась сосредоточить свое внимание на журнальной статье про борьбу со СПИДом в Латинской Америке. Думала об обряде крещения, о том, как суд кончится, какой будет приговор… Но все время в голову лезла эта Лариса. Номер ее телефона демонстративно был оставлен Виктором на телевизоре, чтобы Наташа могла в любое время позвонить и все проверить. Она уже несколько раз собиралась сделать это, один раз даже набрала шесть цифр из семи, но так и не решилась. Что она ей скажет? Здравствуйте, я жена Виктора? А это правда, что у вас нет ног? Ну и как вы поживаете? Абсурд какой-то. Витя между тем несколько раз звонил по этому номеру прямо при Наташе, давая ей понять, что он ничего от нее не скрывает. Прямо иезуитство какое-то.

Пролистав журнал до конца, Наташа швырнула его в мусорную корзину и пошла домой…

Убивать не страшно

Женя кричала, словно ее не трахали, а убивали.

— Ух, как они ее… — ухмыльнулся водитель, выглянув из-под капота и посмотрев на Петю. — Отрываются мальчики в последний раз.

— А если кто узнает? — Петя огляделся. — Нам же всем крышка.

— Дурак ты. — Водитель засмеялся. — Кто узнает? А бабки эти они бы и так и так потратили. Чифиря бы накупили у вертухаев. Ну что встал, беги за водкой, у нас времени в обрез.

— Ага, уже бегу. — Петя бросился к гастроному, лавируя между машинами. В голове у него лихорадочно проносились мысли, что на эти деньги он сможет себе кожаную куртку купить, мамке новый холодильник в деревню и еще маленький цветной телевизор в казарму, если добавить немножко Из получки.

…Водитель как-то смешно висел на капоте. Туловище уронил в мотор, а ноги болтались снаружи. Петя хотел подкрасться незаметно и с размаху шлепнуть его по заднице, но передумал — нет времени.

— Вот, принес. — Он распахнул дверцу и поставил бутылки на порог фургона.

— Спасибо, хлопец. — Сразу две пары цепких мужских рук схватили его за шиворот и втащили внутрь. Дверца захлопнулась, и машина, заревев мотором, сорвалась с места.

Васин лежал на полу посреди фургона, голый. Язык у него вывалился изо рта, а глаза были красные. Второй конвоир уткнулся в угол фургона безжизненной горкой.

— Вот видишь, — сказал тихо Юм, расстегивая на Пете китель, — убивать совсем не страшно. Это даже интересно немного. Жаль, что ты так и не попробуешь. Давай, сам раздевайся, не маленький уже.

— А? Да, конечно. — Петя стал лихорадочно стягивать с себя китель, но дрожащие пальцы никак не могли справиться с ремнем. — Вы ведь меня не убьете? Скажите, пожалуйста, вы меня не убьете?

— Конечно, убьем. — Юм засмеялся и бросил форму Склифосовскому: — Надень.

— Ну зачем вам меня убивать? Вы меня просто стукните по голове, чтоб я сознание потерял, и все… А еще у меня дома мама старенькая. Она знаете какие пирожки печет с трибами! — Петя с ужасом смотрел на Женю, которая отстегнула от автомата плоский штык и вынула его из ножен.

— А братья у тебя есть? — с участием поинтересовался Юм. — Ну или сестра, может быть.

— Да, есть, Дашенька. Но она еще маленькая, в первый класс ходит. — Ноги подкосились, и Петя упал на пол.

— В первый класс? — Юм покачал головой. — Совсем еще ребенок. Жень, а сколько тому было, которого мы тогда, на даче?

— Не помню.

— Ну, видишь, парень, сестра есть, значит, род не прервется, — ухмыльнулся Юм.

— Ладно, хватит издеваться, — холодно сказала Женя, подошла к Пете и деловито засунула ему штык в живот. И вертела его, наматывая на лезвие кишки, до тех пор, пока рукоятка не стала скользкой от крови…

Весёлый голос

Телефон просто разрывался. Она услышала его еще из лифта. Еле успела открыть дверь и снять трубку.

— Алло, Витя? Это ты?..

— Наташа, это Дежкина.

— Здравствуйте еще раз, Клавдия Васильевна. Она разочарованно вздохнула: — Вы уж на нас не обижайтесь, но у Виктора, правда, дела…

— Наташа, — резко перебила Клавдия, быстро собирай вещи, хватай дочку с мужем и мотай из города.

— Почему? Что случилось?

— Вся компания сбежала.

Наташа почувствовала, что у нее начинают холодеть руки. Испуганно посмотрела на Инну и тихо переспросила:

— Что? Что вы сказали?

— Юм сбежал. — Голос у Дежкиной был какой-то деловой и резкий. — И все остальные. Четверых конвоиров убили, забрали автоматы и скрылись еще вчера, после суда. Я только сейчас узнала, мне начальник тюрьмы позвонил. Не знаю, но надеюсь, пара часов у тебя есть, чтобы упаковаться. Все, пока, я сама со своими к родителям мужа еду. Пока.

Наташа положила трубку и медленно опустилась на стул. Никак не могла унять дрожь в ногах и все бессмысленно оглядывалась, как будто искала поддержки у окружающей ее мебели.

И вдруг заплакала Инна. Проснулась, наверное, и испугалась чего-то. Но этот звук просто подбросил Наташу вверх, заставил вскочить и начать действовать. Мысли были только очень конкретные, как приказы.

Деньги и паспорта… Маме позвонить… Пеленок побольше… Почему Дробышев не позвонил? И не забыть детский крем для кожи…

Витя!!!

Трубку долго никто не поднимал. Наташа ухе хотела бросить ее и бежать паковать сумки, когда наконец раздался старческий голос:

— Алло, вам кого?

— Можно Виктора к телефону? — радостно крикнула она.

— Виктора? А их нет с Ларисой. А кто его спрашивает?

— Это Наташа, его жена. А где он, вы не…

— Жена?! — В трубке захихикали. — А они с Лариской в лес поехали шашлыки жарить.

— Простите, а это пять пять три ноль два десять? — неуверенно переспросила она, прочитав номер на бумажке.

— Да, правильно, — все веселился голос. — Так он что, женат?.. Что вы молчите? Алло!

— Простите, я не туда попала, — холодно ответила Наташа и положила трубку…

Дело вкуса

Машину они бросили в каком-то дворе. Быстро влетели в подъезд и взломали дверь первой попавшейся квартиры. Квартира оказалась пустой.

Хватали все, что попало. Только Женя долго возилась, никак не могла подобрать себе одежду.

— Нет, ну вы посмотрите, — все переживала она. — Эта юбка и эта кофта! Никакого вкуса. Я в ней как доярка какая-то выгляжу.

— Две минуты тебе, сука, а то в этой хате и останешься, — спокойно сказал Мент.

— А что теперь делать? — спросил вдруг Склифосовский. — Я больше убивать никого не хочу.

— А ты через «не хочу»! — Грузив нервно захохотал. И вдруг запел во весь голос: «А я родился в яме под заборо-ом! Урки окрестили меня во-ором!»

— Вот так нормально? — Женя наконец подобрала себе одежду. — Грузин, лучше не пой, у тебя слуха нет никакого.

— Вот, нашел. — Юм вывалил из кладовки кипу старых газет и вынул две бутылки ацетона. Стал разбрасывать бумагу по полу, совать в шкафы. — Теперь разбегаемся. Вместе нас быстрее вычислят.

— Куда разбегаться? — спросил Мент. — Ни паспортов, ничего.

— Страна большая. — Юм зубами откупорил обе бутылки и стал поливать мебель. — Кто как, а я за Урал мотаю. Года три нужно в Сибири отсидеться, не меньше.

— А на Украину можно? — спросил Грузин.

— Да хоть на Памир. Только в Москве оставаться нельзя. — Юм побежал на кухню и ногой выбил из плиты трубу. Зашипел газ, распространяя по квартире тошнотворный запах сероводорода. — Все, сматываемся. После поговорим.

Когда они перебежали на другую сторону улицы, квартира уже пылала вовсю.

— Черт побери, жмут, — вздохнула Женя, глядя, как от жара лопаются стекла в окнах. — Надо было кроссовки надеть…

— Дело вкуса, — сказал Юм…

В темноте

Виктор остановился во дворе, глядя на темные окна своей квартиры.

— Что за дела? Я же ключи дома оставил.

Было уже одиннадцать вечера, но Наташа почти никогда не ложится спать в это время.

На этаже света тоже не оказалось. Витя матернулся тихонько и на ощупь двинулся к двери.

— Виктор? — вдруг услышал он шепот за спиной.

— Да, — ответил он тоже почему-то шепотом. — Ты, что ли, Татка? Что ты тут делаешь?

— А вот что, — ответила она, и в глазах у него ярко сверкнула вспышка. И в следующий момент он уже лежал на полу, стараясь закрыться руками от ее ударов.

— Вот что я здесь делаю! — приговаривала она, отчаянно лупя его кулаками. — Вот что я здесь делаю, сволочь ты такая! Ножек, говоришь, у нее нет? А шашлычок жарить у нее ноги есть, кобель поганый? Ты у меня сейчас сам без ног останешься.

— Наташа, да что случилось? — Виктор все еще пытался сохранить шутливый, непринужденный тон, хотя из носа у него уже текла кровь. — Да что с тобой, не понимаю?

— Ах ты не понимаешь? — Она уже устала бить, поэтому просто вцепилась ему в волосы. — А как врать, что ты у нас холостой, ты понимаешь, концептуалист вонючий! Да я ей домой звонила! Наташа упала на колени и вдруг разрыдалась: — Какая же ты сволочь! Господи, какая же ты сволочь! У тебя же ребенок!

— Наташенька, я… — попытался он было что-то сказать.

— Сумки в прихожей, — перебила Наташа. — Бери быстро и спускайся вниз. Там все, что нужно.

— Прости меня, Таточка! Я больше никогда так не буду, я был дурак, я…

— Знаю, не рассказывай. На, держи. — Она сунула ему в руку ключи. — Я с Инной буду ждать тебя в подворотне напротив булочной.

— Как? Зачем? — Виктор решительно ничего не мог понять. — Так ты меня не выгоняешь?

— Надо бы, да ты мне пригодишься. — Она спустилась на один пролет и выглянула в окно. — Там никого нет во дворе? Ты не заметил?

— Да что случилось?! — взорвался он. — Куда ты собралась среди ночи? И где дочь?

— Вспомнил наконец, сволочь. Она в надежном месте. Не здесь.

— Что?! В каком еще месте?

Наташа подошла к нему, прижала его к стене и тихо сказала:

— Витя, пожалуйста, только не паникуй. Нам с тобой необходимо на какое-то время уехать из города.

— Но я не могу. И потом, зачем?

— Витя! — прошипела она сквозь зубы. — Я очень тебя прошу, сделай все, как я говорю. Помнишь, я тебе рассказывала — я пять человек под высшую меру подвела?

— Ну и что?

— Они сбежали…

Свободный человек

Потом они сидели в лесу, в Лосиноостровском, и пили водку. Те три бутылки, которые купил Петя.

— А можно я дальше как-нибудь один? — жалобно попросил Склифосовский. — Я, честное слово, не попадусь, честное слово, и денег мне не нужно.

— А кто тебе даст? — засмеялся Грузин. Встал, расстегнул ширинку и начал мочиться прямо на костер.

Юм молчал. Ковырял палочкой землю и молчал, изредка бросая короткие, как молния, взгляды то на Мента, то на Грузина.

— Так я пойду? — Склифосовский встал и отряхнул штаны, глядя на Женю.

— А тебя отпускали? — спросил Юм. — Сиди и не рыпайся.

— Слушай, Грузин, — вдруг сказала Женя. — А что это ты там, в фургоне, так старался?

— В каком смысле? — не понял он.

— Ты знаешь, в каком. — Она встала и двинулась прямо на него. — Ты что же, паскуда вонючая, думаешь, что можешь вот просто так при всех меня оттрахать?

Грузин побледнел и попятился от нее, на ходу застегивая ширинку, но споткнулся о какой-то корень и растянулся на траве..

— Ты что же это, гад? — Она нависла над ним, сжимая кинжал в руке. — Ты думал, что я все забыла? Ты думал, что тебе это с рук сойдет?

— Нет, я… Ты же сама просила. Я не…

Она вдруг размахнулась и кинжалом полоснула ему по груди.

Грузин вскрикнул и хотел вскочить, но Женя наступила ему ногой на горло.

— Что я тебе, блядь какая-то?! — рассвирепела она и вдруг начала пинать его ногами. — Сволочь, хохол поганый! Да я тебя за это убью!

Мент не обращал внимания на происходящее, а Юм наблюдал за всем с каким-то даже удовольствием. Не останавливал, не помогал, вообще не вмешивался. Просто сидел и смотрел, как его женщина избивает здорового мужика, а он даже не смеет дать ей сдачи.

— Что, хочешь уйти? — спросил он вдруг у Склифосовского, и все замерли.

— Я? — Тот оглянулся, как будто тут мог находиться кто-то еще с такой же фамилией. — Да нет, почему? Я и остаться могу. Зачем мне уходить? Куда? Я с вами, как все.

Юм довольно улыбнулся.

— Пусть идет, — сказал вдруг Мент и грозно посмотрел на корейца.

— Что? — Юм будто не расслышал. — Ты, кажется, что-то сказал?

— Я сказал — пусть идет, — повторил Мент и встал. — Если хочет, пусть идет. И никто ему не запретит.

— Это ты так решил? — Юм тоже поднялся на ноги. Глаза его судились и в упор смотрели на Мента.

— Нет, это он так решил. — Мент не двинулся с места. — Пусть идет, куда хочет. Он теперь свободный человек.

Юм медленно двинулся к Менту, Никто не смел даже шевельнуться в этот момент, все понимали — сейчас произойдет что-то страшное. Никто еще не осмеливался вставать на пути корейца, не рискуя поплатиться за это жизнью.

Они приблизились почти вплотную. Почти касались друг друга носами. И оба молчали, сверля друг друга взглядом. Кажется, даже птицы перестали петь в этот момент.

И тут все заметили, что Юм намного ниже ростом. По сравнению с Ментом — почти мальчик. А Мент возле него выглядит богатырем рядом с ребенком. Но это еще ничего не значило, ничего.

— Ладно, пусть идет. — Юм вдруг улыбнулся и пожал плечами. — Правда, раз решил, что его держать.

— Слышь, Юм? — так же спокойно сказал Мент.

— А?

— X… на, — сказал он и засмеялся.

Но никто даже не улыбнулся этой веселой шутке.

— Может, еще кто-нибудь хочет уйти? — спросил Юм.

— Я. — Мент расслабился и сел на траву. — Я хочу уйти. Может, попробуешь остановить?

— Нет, зачем? — Кореец заулыбался. — Я же понимаю, надо шкуру спасать. А мы и втроем как-ни будь…

— А можно, я тоже уйду? — подал вдруг голос Грузин. — Вам без меня легче будет, да и я один…

— Что — все? — Юм взглянул на Женю. — Может, ты тоже? Так давай, держать не буду.

— Я остаюсь, — тихо сказала она. — Пусть они сваливают, куда хотят. Сами потом пожалеют.

Мент достал из сумки три автомата.

— Тут каждому по одному. Женька с Юмом остается, значит, ей не положено. — Он сунул автомат в руки Грузину, а второй бросил на землю перед корейцем. — Склифосовский возьмет пистолет.

— Извини, а можно спросить, почему ты тут командуешь? — Юм спокойно поднял автомат и передернул затвор. — Теперь что, ты главный?

— Теперь главного нет. — Мент безразлично посмотрел на направленное ему прямо в переносицу дуло. — Просто я так решил. А если захочешь в меня пальнуть, то тебя услышат. Так что лучше побереги патроны. Семь на пять разделить, сколько будет?

— Одна целая четыре десятых, — быстро подсчитал Склифосовский.

— Значит, по штуке четыреста. — Мент подошел к Жене и протянул руку: — Давай.

— Что? — Она с ненавистью смотрела на него.

— Давай, а то хуже будет. — Мент начал сопеть носом. — Всем поровну. Если не дашь, сам возьму.

— На, подавись! — Она выгребла деньги из кармана куртки и швырнула их на землю. — Я вас, козлов, с «вышки» сняла, а вы тут кипеш закатываете?

— Скажи спасибо, что не я тебе вдул, а Грузин. — Мент деловито отсчитал свою долю и спрятал в карман. — А то бы до старости, как кавалерист, ходила. Склифосовский, Грузин, чего вылупились? Берите свои башли. Я вам бухгалтером не нанимался.

— Ты что, их просто так отпустить? — тихо спросила Женя, когда вся троица скрылась за кустами. — С бабками, с пушками, да?

Юм молчал, уставившись на потухший костер.

— Ну не сиди, они же сейчас уйдут! — заныла она.

— Не уйдут, — вдруг уверенно сказал он и встал. — Никуда они не уйдут… Кроме разве что Мента. Спрячь пушку в сумку. И не ной. Пошли.

Через несколько минут они выбрались по тропинке на дорогу. Мимо, прогуливаясь по парку, шли мамаши с колясками, парочки, старички с детишками.

— Интересно, а кого наша родила? — вдруг спросил он и как-то странно посмотрел на Женю.

— Не сейчас. — Она сразу поняла, что он задумал. — Там наверняка засада. Ее небось человек двадцать пасут. Вот если бы сразу…

Погоня

До булочной Виктор почти бежал. И все время оглядывался. Никак не мог отделаться от навязчивой мысли, что за ним следят. Даже то, что улицы были пусты, нисколько не успокаивало.

— Эй, вы где? — тихо позвал он, нырнув в подворотню. — Я уже тут.

Наташа вышла из темного угла и облегченно вздохнула.

— А теперь давай меняться, — сказала она тихо. — Ты бери коляску и шагай к метро. А я с сумками за тобой пойду.

— А дальше?

— А дальше попробуем поймать машину.

У метро она заперлась в телефонной будке и долго, один за другим, набирала номера телефонов. Самойлова не оказалось дома, Дробышев укатил с женой куда-то на дачу, Дежкина тоже уже уехала. И только Гуляева подняла трубку после минуты молчания.

— Алло? — раздался ее заспанный голос. — Кого вам?

— Ниночка Петровна, это я! — воскликнула Наташа. — Это Клюева вас беспокоит.

— Наташа? — удивилась женщина. — А который час?

— Ниночка Петровна, помогите мне.

— А что случилось? — В трубке было слышно, как Гуляева громко зевнула.

— Юм сбежал. И все остальные вместе с ним…

Муж Гуляевой приехал к метро через сорок минут. Это оказался маленький лысый дядька лет пятидесяти. Затормозил машину возле Наташи и спросил, опустив стекло:

— Вы Клюева?

Наташа посмотрела на номера машины и только потом ответила:

— Да, это я.

— Куда вас везти? — спросил он, когда погрузили коляску и вещи.

— На дачу. Это сорок километров. — Наташа посмотрела на него умоляющими глазами: — Юрий Вадимович, я понимаю, что это далеко, но…

— Не стоит. — Он улыбнулся. — Мне жена все рассказала. По какой дороге?

— По Ленинградке.

— Значит, по Ленинградке. — Он завел мотор, и машина, взвизгнув тормозами, сорвалась с места.

— Да, кстати, — повернулся мужчина к Наташе, — Нина звонила дежурному по городу. Одного уже взяли.

— Кого? — Наташа даже подпрыгнула, чуть не стукнувшись затылком о потолок.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Но не главного. Скажите, Наталья Михайловна, а вы уверены, что на даче вам безопасно будет?

— Не знаю. — Она вздохнула: — Только нам пока больше некуда.

— Наташ, а за нами кто-то едет, — вдруг подал голос муж, до сих пор сидевший молча и смотревший назад. — И уже давно едет.

— Где? — Юрий Вадимович завертел головой.

— Вон та серая «Волга».

— Да ну-у! — Гуляев улыбнулся. Вряд ли. Вот увидите, что через пару кварталов отстанут.

Но машина не отстала. Ни через пару кварталов, ни даже тогда, когда выехали за город.

— Они точно за нами. Нет, они точно за нами. — Витя начал тихонько поскуливать, как маленький ребенок. — Что же нам делать?

— Да не за нами они, — сказал Гуляев уже менее уверенно. Даже не сказал, а как будто попросил кого-то.

А Наташа ничего не сказала. Все это время она молчала, напряженно глядя в зеркало заднего вида и стараясь разглядеть водителя за рулем'. Но «Волга» не приближалась.

— Через триста метров пост ГАИ, — сказал Гуляев. — Ребенка выньте из коляски и возьмите на руки.

— Зачем? — удивился муж.

— Делай, что говорят!

Не успела Наташа вынуть Инночку и прижать ее к груди, так Юрий Вадимович резко дал по тормозам и машина замерла, так вкопанная, прямо перед носом у обалдевшего милиционера. «Волга» на полной скорости пронеслась мимо.

— Та-ак. — Гаишник подошел к машине: — Совсем уже страх потеряли? Попрошу документы.

— Начальник, тут такое дело… — попытался было заговорить Виктор, но Наташа быстро вынула из сумочки свое удостоверение и протянула его милиционеру.

— Вот. Простите ради Бога, но мы просто вынуждены были затормозить, — холодно сказала она. — Где тут у вас можно развернуться?

— Что? — не понял тот. — Ах, да-да, развернуться. Да прямо тут разворачивайтесь, я вам помогу. Он схватил жезл и побежал на другую сторону дороги.

— Куда теперь? — поинтересовался Гуляев.

— На Ярославский. Наташа посмотрела на часы. — Если постараемся, то успеем. В Вологду поедем. — Она чмокнула дочку в носик: — Инночка, хочешь в Вологду? Там такая красотища…

Песня

— Ну чё, мы теперь куда? Куда мы теперь? — Грузин еле поспевал за Ментом, семенил по тропинке и все время оглядывался, одергивая полу куцей куртки, чтобы не торчало дуло автомата.

— Я направо, ты налево, — ответил Мент. — Можно наоборот. И не дергайся ты так, а то уже все смотрят.

— Как это — направо? — не понял Грузин. — Мы что, разбегаемся?

— Да, разбегаемся. — Мент вздохнул. — Задолбали вы меня. Я уж теперь сам как-нибудь.

— Как сам, как сам? А я как же?

— Каком кверху. Вали, я сказал! — Мент вдруг развернулся и всем своим телом пихнул Грузина в ГРУДЬ. Тот потерял равновесие и полетел в кусты. Чмо поганое! На хер ты мне сдался, если баба его лупит при всех, а он сдачи дать не может!

— Да я… Да ты… — начал было бормотать Грузин, но Мент уже отвернулся и быстро шагал прочь, — Да я… Да ты… — Грузин никак не мог подняться — запутался в траве.

Мент же молча брел по тропинке.

— Ну подожди, я с тобой хочу! — Грузин наконец вскочил на ноги и бросился за ним вдогонку. Когда выскочил на улицу, увидел, что от остановки, шипя дверями, медленно отходит троллейбус.

— Эй! Стойте! — Он замахал руками и бросился наперерез. Водитель еле успел затормозить. — Открой, я тоже ехать хочу.

Дверь насилу открылась, и Грузин втиснулся в салон, наступив кому-то на ногу и кого-то вытолкав наружу.

— Мент! Ты где? — закричал на весь троллейбус, отчаянно вертя головой.

Но Мента нигде не было, только пассажиры смотрели на него с нескрываемым раздражением. Троллейбус плавно поплыл по дороге.

— Мент, ну хватит, завязывай! — Грузин двинулся по салону, безжалостно расталкивая людей. — Ты где?

Когда он пробрался с передней площадки на заднюю и понял, что Мента в троллейбусе нет, разразился таким матом, что все замолчали.

— …Ну я тебя поймаю, падла! Где тут остановка?

Грузину, естественно, никто не ответил. Только какой-то шестилетний мальчик дернул за рукав женщину и сказал, ткнув в него пальцем:

— Мама, смотри, а у него автомат.

Женщины подняли такой визг, что у Грузина заложило уши. Все повскакивали со своих мест и ринулись к кабине водителя. Троллейбус, который только что был набит битком, оказался пустым ровно наполовину.

— Остановите! — кричал кто-то. — Он нас убьет! У него автомат!

Мужчины тщетно пытались спрятаться за женщин, только какой-то пенсионер в хрущевской шляпе-решете стоял посреди салона, между Грузином и остальными, и безмолвно потрясал в воздухе своей палкой, будто хотел напугать ей Грузина.

— Останови машину! — закричал Грузин и передернул затвор. — Останови машину, падла, а то всех замочу!

Но его никто не слышал из-за визга. И тогда он дал короткую очередь поверх голов. Все тут же повалились на пол. Только старик продолжал стоять.

— Дед, отвали, я тебя не трогаю! — испуганно закричал Грузин.

— Ах ты сопляк! — Старик, сверкая полными ненависти глазами, двинулся прямо на него. — Да я таких, как ты, своими руками…

— Отойди, дед, не надо! — Грузин попятился и уперся спиной в двери. — Остановите троллейбус!

— Да я тебя сейчас, обезьяна черножопая! Дед размахнулся палкой и уже хотел ударить, но наткнулся грудью на автоматную очередь. И все еще продолжал стоять. Упал только тогда, когда троллейбус резко затормозил, чуть не перевернувшись набок.

— Всем лежать! — уже даже не кричал, а ревел Грузин. — Двери откройте! Откройте двери, я сказал!

— Уже открыты… — тихо сказал кто-то, и только тут Грузин заметил, что двери действительно уже открыты.

— Молчать, козлы! Не шевелиться! — Он выпустил еще одну очередь по потолку и выскочил на улицу.

Двери тут же закрылись, и троллейбус, загудев мотором, сорвался с места.

— А, гады! Не возьмете! — Грузин выскочил на дорогу, стараясь остановить машину. Но водители, издали завидев человека с автоматом, на полной скорости проносились мимо, выскакивая или на встречную полосу, или на тротуар. Только один «жигуленок» занесло при повороте, и он забуксовал.

Грузин сразу бросился к нему:

— Из машины, сука! Быстро из машины!

Дверца открылась, и на дорогу вывалилась женщина, судорожно бормоча:

— Не стреляйте, не надо. Берите машину и делайте, что хотите. Только не стреляйте…

Он отпихнул ее ногой и вскочил за руль. Мотор глох и никак не заводился. Грузин отчаянно вертел ключом и жал на газ, пока не сообразил, что нужно перевести на «нейтралку». А где-то позади уже визжали сирены.

Наконец мотор взревел, и машина сорвалась с места, чуть не сбив с ног ту самую женщину.

— Ну что, взяли?! — кричал Грузин, истерически смеясь. — Попробуй, зубами порву!

Он несся по шоссе, а сзади, метр за метром, его настигали сразу шесть милицейских машин.

И тут Грузин опять запел. Запел во весь голос, с переливами, как поют в кавказских селениях;

— «А я родился в яме под забо-ором! А урки окрестили меня воро-ом!..

Потом схватил автомат и начал стрелять прямо через заднее стекло, которое тут же брызнуло под колеса преследователей. Автомат прыгал и бесновался в руке, пока не затих, выплюнув в чистое голубое небо последний патрон.

Но Грузин, не заметив этого, продолжал судорожно дергать спусковой крючок. Даже не заметил, как проехал по колючей полосе заграждения, только почувствовал, что машина не слушается руля, и, оглянувшись, увидел, как из-под «Жигулей» вылетели две покрышки и вмазались в бампер передней патрульной машины.

И тут машину резко занесло и она перевернулась. Пронеслась еще метров сто, искря жестью по асфальту, и замерла посреди пустой дороги.

Тут же со всех сторон ее окружили «уазики» и «Волги» желто-голубой окраски.

— Костенко, выходи с поднятыми руками! — кричали по громкоговорителю. — Если не выйдешь, мы будем стрелять…

А Грузин лежал в кабине, задрав ноги к приборной доске, и, царапая ногтями дерматиновую обивку крыши, громко выл:

— «Ой, вот какая до-оля-а воровская-а!..

Дальше

«Посадка на поезд «Москва — Вологда» заканчивается. Просьба провожающим освободить вагоны!» — передал гнусавый голос по репродуктору.

— Ну быстрее, быстрее! — Наташа бежала с коляской по перрону. Виктор с сумками был далеко сзади.

— Есть свободные? — спрашивала она у каждого проводника и тут же бежала дальше. — В каком начальник поезда?

Начальник оказался в девятом. И долго не хотел пускать.

— Ну и что, что вы из прокуратуры! Нету местов, я говорю! — кричал он, выталкивая Наташу из тамбура.

— Ну хорошо, сколько вы хотите? Я заплачу.

— Ага, заплатит она! А потом меня же за взятку и посадит. Видали мы таких. В кассу, в кассу!

— Ну я очень прошу! — Клюева уже чуть не плакала. — Ну нам можно на подсадке. Ну мы в тамбуре постоим.

— В тамбуре они постоят! Отойдите от края, а то под колеса попадете. Ребенка пожалейте!

Виктор стоял сзади и не вмешивался.

— Ну я очень вас прошу! Ну я вас просто умоляю!

— Ладно. — Мужчина отодвинул свое пузо, давая пройти. — Что с вами сделаешь? Но отдельного купе я вам не обещаю. И быстрее, а то уже отправляемся.

Сумки загружали на ходу.

С гостиницей в Вологде оказалось гораздо проще. Как только администраторша увидела Наташино удостоверение, жутко перепугалась. Сразу нашелся двухместный номер со всеми удобствами.

— Тата, это же постель! — воскликнул муж, как только они вошли в номер, повалился на кровать и сразу уснул.

А Наташа заснуть так и не смогла. Глаза слипались, голова была тяжелая, как чугунное ядро, но все равно не смогла. Потому что при каждом шорохе готова была задичать от страха.

Наутро она кое-как дозвонилась до работы. Дробышев уже все знал от Гуляевой и сказал, что Наташа может не появляться, пока их всех не переловят.

— А кого вчера поймали? — спросила она.

— Поймали двоих, — ответил Дмитрий Семенович. — Одного вчера, а другого сегодня утром. Но Юм пока гуляет. Так что даже не суйся в Москву. Ну все, пока, приятно отдохнуть.

— Как? — спросил Витя, когда она положила трубку.

— Завтра уезжаем, — сказала Наташа.

— Что, их поймали? — обрадовался муж.

— Нет. Дальше поедем. — Она легла на кровать и накрылась одеялом. — Вить, посторожи пока, а я посплю.

Ты что, не спала? — удивился он.

Вас сторожила, — сказала она сквозь зевоту. Теперь твоя очередь. Разбуди в пять, Инну кормить надо.

Уже засыпая, она опять услышала голос мужа:

— Наташ… Прости меня. — За Лариску.

— Да пошел ты, кобель…

Товарищ капитан

Выйдя на дорогу, Мент бросился было к остановке, от которой через минуту отчалит полный народу троллейбус, но передумал. Огляделся и быстро направился в сторону магазина «Галантерея». Долго бродил у прилавка, стараясь не смотреть в сторону двух милиционеров, которые никак не могли выбрать себе одеколон. Наконец купил сумку, болоньевый спортивный костюм яркой раскраски, кеды и несколько пар нижнего белья. Хотел еще купить станок и лезвия, но решил, что пусть лучше отрастает борода.

Потом он быстро переоделся в каком-то подвале, украденную одежду скомкал и сунул в сумку, прикрыв ею автомат. Когда вышел, был похож скорее на какого-нибудь тренера, чем на беглого преступника. Теперь еще неплохо было бы достать велосипед и выбираться поскорее из города, пока фотографии не вывесили на каждом столбе. Одно Юм сказал правильно — нужно подаваться к Волге, а там и за Урал. До Тольятти можно попробовать на велосипеде. На это уйдет недели две. Да и денег должно хватить. А там подрядиться на какую-нибудь баржу, спуститься к Астрахани и дальше в степи, к татарам, там на сто миль по полтора милиционера. Если справить документы, то можно будет даже по специальности устроиться.

Велосипед он смог купить возле магазина «Зенит». Хороший дорожный велосипед, и не очень дорогой. Осталось еще около восьмисот рублей. В гастрономе прикупил тушенки, сгущенного молока, сухарей, погрузил это все на багажник и двинулся в путь. Часов в шесть вечера был уже возле окружной. Самое опасное место — патрули на каждом шагу. Поэтому Мент слез с велосипеда и не спеша двинулся вдоль шоссе. Так шел, пока не наткнулся на маленькую тропинку, которая уходила в поле.

С велосипеда слез, когда уже совсем стемнело. Судя по всему, он отмахал от города километров тридцать, не меньше. С непривычки жутко болели ноги. Свернул с тропинки в лес и долго шел, пока не наткнулся на небольшую поляну, на краю которой стояла палатка. Несколько парней и девиц весело смеялись, звеня и булькая бутылками с водкой и вином.

Мент уже хотел быстренько пройти мимо, но его окликнули:

— Эй, дядя, почему один в такой темноте бродишь? Не страшно? Иди к нам, посидим, выпьем!

— Да он не пьет ничего, кроме кефиру! — засмеялась какая-то девица.

— Я заблудился! — весело сказал Мент. — До Куминово далеко, не подскажете?

— Куминово? — Компания дружно засмеялась. — Так тебе кэмэ двадцать до него пилить, не меньше! Так что оставайся с нами.

— Ну ладно, если приглашаете… — Мент аккуратно прислонил велосипед к дереву и присел на бревно.

Их было семь человек, пять парней и две девушки. И еще кто-то ушел в лес, потому что кружек возле бутылки стояло восемь.

— А вы сами откуда? — поинтересовался Мент. — Из Москвы?

— Ага, выехали на природу сексом позаниматься! — Одна из девиц, в дупель пьяная, закатилась смехом.

Ему сунули в руки кружку и плеснули водки.

— За знакомство! — Мент выпил, крякнул, бросил кружку в траву.

И тут кто-то тихо сказал:

— С ментами не знакомимся.

И все как-то напряглись. Мент оглянулся и увидел за своей спиной чей-то силуэт.

— Ну что, товарищ капитан, а я тебя сразу узнал, — тихо сказал мужчина. — Зря ты по лесу так поздно бродишь. Толян, знаешь, кто это? Это тот капитан, который меня в зону определил. Капитан Панков.

— Не, ребята, вы ошиблись. — Мент доброжелательно улыбнулся, оглядываясь на ребят.

Но парни начали медленно подниматься с мест, в упор глядя на него.

— Зачем тебе, интересно, в Куминово, товарищ мусор? — зло спросил один из них. — Дачку небось нажил?

— Да я не мент никакой, ребята, я их вообще не… — Но он не успел договорить, потому что его чем-то ударили по голове.

— Не надо! — завизжала девица и бросилась в кусты.

— Вали его, братва! — заревел кто-то, и пятеро молодых парней набросились на Мента.

Он отбивался, как мог. Одного отправил в кусты сразу, коротким ударом по корпусу. Но кто-то повис у него на шее, а кто-то засадил ногой в пах с такой силой, что Мент упал на колени.

А когда в драке ты упал на колени, это все. Через минуту он уже лежал в траве, окровавленный, с поломанными ребрами, а четверо парней молотили его ногами.

— Хватит, сматываемся! — плакала девица. — Светка в деревню побежала за участковым!

— На, сука, получи! — Один из парней саданул Менту каблуком по виску, и он потерял сознание…

А когда очнулся, увидел склоненное над ним женское лицо в белой медицинской шапочке. В нос ударил запах нашатыря.

— Он пришел в себя, — тихо сказала женщина и облегченно вздохнула.

Мент огляделся и понял, что он в больнице. Лежит на кушетке с перебинтованной рукой. За окном темно, значит, еще ночь. Нужно выбираться отсюда поскорее, пока не приехала милиция. Обязательно ведь приедут, медики наверняка уже участковому сообщили.

— Доктор, можно, я пойду? Мне уже лучше, — сказал он и попытался встать.

— Никуда ты не пойдешь! — ответил металлический голос за спиной.

И только теперь Мент почувствовал, что руки у него в наручниках…

Куда бежать?

Из Вологды прямых поездов было несколько. Наташа решила, что поедет в Ленинград. В большом городе можно затеряться. Там никто не найдет.

Она уже послала Виктора за билетами. Сама то и дело подходила к окну, прислушивалась к шагам за дверью. И все время думала, думала, думала. Впрочем, мысли эти были обрывочны, нестройны, лихорадочны. Трезвым умом Наташа понимала, что Юму сейчас не до погони. Ему бы самому спрятаться подальше.

Он знал про ребенка и про мужа… Кто же сболтнул? Адвокат, конечно. Какая пословица была у Достоевского? «Аблакат — продажная совесть».

Денег до Ленинграда им хватит, а там придется искать. Где искать? На улице кошелек? Нет, глупость. Она и на улицу не выйдет. Она может позвонить в прокуратуру, пусть Дробышев ей вышлет.

Да, на улицу выходить нельзя. Можно случайно столкнуться…

Наташа застыла. Господи, как же она не подумала! Юм-то ведь тоже будет искать людные места, чтобы затеряться. Где такие есть по Союзу? Москва и Ленинград!

Из Москвы он, конечно, уже уехал.

Тоже с каким-нибудь промежуточным пунктом. А потом? А потом поедет в Ленинград! И они как раз встретятся на вокзале!

Наташа заметалась по номеру. Инночка внимательно следила за матерью, которая то бросалась к окну, то приникала к двери.

Как только Виктор вернется, послать его снова на вокзал! Пусть меняет билеты. Нет, в другое место!

В такое, Наташа и сама не знала, но сердце чуяло, что в Ленинграде ее как раз и ждет страшная встреча.

Это уже было вне логики и разумных объяснений. Она просто знала — в Ленинград нельзя.

— Ты с ума сошла! — закричал Виктор. — Ты знаешь, с каким трудом мне достались эти билеты?

— Их надо поменять! Мы едем в Архангельск!

— Но почему? Почему?!

— Ничего не спрашивай! Я и сама не знаю! Просто в Ленинград я не поеду!

— Все, мне это надоело! Иди и сама покупай, если ты такая шустрая!

Наташа выхватила у него билеты и бросилась к двери.

— Стой! — схватил он ее за руку. — Татка! Я Умоляю, не паникуй! Твои бандюги сейчас попрятались по самым темным дырам! Они и не собираются за тобой гоняться. Им бы свою шкуру спасти!

— Да? Что-то ты так не думал там, на шоссе, когда за нами ехала машина!

— Знаешь, с тобой и сам шизиком станешь! — Он устало опустился на кровать. — Татка! Ты и сама боишься, и меня пугаешь!

— Я сказала — сама схожу за билетами!

— Ну ладно, куда? В Архангельск?

— Да. Отсюда есть прямой поезд.

— Давай билеты. Я понимаю, что страшно перед тобой провинился, но чтоб такое наказание…

Виктор сунул билеты в карман и вышел из номера.

Ну вот, теперь она спокойна. Маленький городок на Севере. Говорят, там чудная деревянная архитектура. Говорят, там люди еще даже здороваются на улицах. Если там и появится Юм, его сразу же поймают. Он и шага сделать не успеет.

А вот интересно, кого уже изловили? Склифосовского, наверное. И Костенко. Эти самые мелкие. Их и жалко даже. А Панков…

Наташа чуть не разбила окно, когда рванула створку на себя, видно, до нее этого вообще никогда не делали.

— Виктор! Витя! — закричала она.

Муж обернулся. Он как раз перебегал площадь, чтобы успеть на трамвай до вокзала.

— Вернись! Сейчас же вернись!

Как она забыла? Как она вспомнила? Ведь именно Панков был из Архангельска родом. Он-то как раз и мог отсиживаться в подполе у родных.

Когда Виктор, тяжело дыша, ворвался в номер, Наташа истерично хохотала, сидя на кровати.

— Что ты, Татка? Что ты?! — испугался муж.

— Я сошла с ума, — весело отрапортовала Наташа. — Я просто сбрендила от страха…

Колобок

Склифосовский бежал по лесу, не разбирая пути. Несколько раз падал, вскакивал и бежал снова. Ветки больно хлестали по лицу, царапали руки, трава цеплялась за ботинки. Но он продолжал бежать, сам не понимая куда. Главное — подальше от этих людей. Подальше от Юма, его бабы и всех остальных. Только тогда можно будет почувствовать себя в безопасности, только тогда можно будет не бояться за свою жизнь.

Если другие поняли, что спасены, как только вышли из горящей квартиры, то Склифосовский так отнюдь не думал. Почему-то даже уверен был, что для него хрен редьки не слаще. Какая разница, пристрелят ли в Бутырках или прикончат свои за ненадобностью. Он ведь для них лишний груз, балласт.

Но все решила эта ссора между Ментом и Юмом. Не всегда, оказывается, у холопов чубы трещат, когда паны дерутся.

И вот теперь Склифосовский несся по лесу подальше от бывших приятелей, которых ненавидел и которых боялся. Быстрее, пока не передумали, пока не решили, что уж очень сильно его облагодетельствовали.

Так он бежал, может, минут пять, а может, и три часа. Просто, когда споткнулся в очередной раз, понял, что дальше бежать уже не может. Заполз за какой-то куст и притаился, стараясь не дышать и угомонить бешено бьющееся сердце. Лежал тихо-тихо, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому дуновению ветерка. Наверняка ведь они тоже затаились где-нибудь неподалеку и ждут, когда он сделает неверное движение, выдаст себя.

А потом он вдруг заснул. Даже не заснул, а словно провалился в какой-то темный, глухой колодец, без звуков и красок.

Проснулся он оттого, что кто-то дышит ему прямо в лицо. Открыл глаза и увидел перед собой собачью морду с высунутым розовым мокрым языком.

— Уйди! Уйди, я сказал! — шикнул на нее Склифосовский, и собака отскочила в сторону. Остановилась, глядя на него хитрыми глазами, и завиляла хвостом. Видно, хотела, чтоб он с ней поиграл. — Иди отсюда, я сказал! — Он вскочил и уже схватил камень, чтобы швырнуть, но тут же вынужден был свалиться опять, потому что чуть ли не над самым ухом раздался мужской голос:

— Кайзер, ты где?! Ко мне, Кайзер!

Собака вильнула хвостом и медленно затрусила прочь.

На небе уже показались первые звезды. Наверное, часов десять, не меньше. Полежав еще немного, пока не затихли шаги, Склифосовский поднялся и побрел туда, где между деревьями виднелся просвет. Что-то неприятно оттягивало карман, мешая идти. Он сунул руку в карман и тут же замер как вкопанный.

Пистолет.

И сразу перед глазами возникло испуганное лицо того паренька, охранника, который никак не мог справиться с пуговицами на кителе. Господи, а ведь на нем до сих пор его ботинки.

Шнурки долго не хотели слушаться трясущихся пальцев. А потом больно было идти по тропинке — все время какие-то камушки попадались, веточки.

Минут через пять набрел на лужайку, посреди которой стояло несколько деревянных домиков. Даже странно, как это они тут стоят, посреди Москвы. Где-то залаяла собака, где-то радио орет. Как в деревне.

И кеды. Висят, надетые на забор. Даже со шнурками. Сушатся.

Пистолет Склифосовский зашвырнул в какой-то колодец, схватил кеды и бросился бежать по тропинке. Минут через двадцать вышел на станцию. Дождался первого поезда и вошел в вагон. Куда едет — неважно. В Москву так в Москву, в пригород так в пригород.

Приехал в Москву, на Ярославский вокзал. Вышел из вагона и растворился в толпе. Среди людей сразу стало легче — тут уж Юм его не достанет.

— Эй, гражданин! — кто-то взял его за рукав, когда он уже хотел спуститься в метро. Ваши документы.

— Я? — Склифосовский оцепенел.

— Да, вы. Ваши документы. — В лицо ему Заглянул молодой парень в милицейской форме. Попрошу предъявить.

— Ага, да, сейчас-сейчас. — Он начал отчаянно хлопать по карманам, чтобы выиграть время.

Милиционер потянулся к рации.

— У меня есть, есть. — Склифосовский попытался выдавить непринужденную улыбку. — Вот только куда-то они…

И тут он буквально выскочил из пиджака и бросился наутек.

— Стой, стрелять буду! — закричал милиционер, и от этого крика началась паника. Люди подняли крик, заметались по площади, сбили Склифосовского с ног. Но он вскочил, как ни в чем не бывало, и побежал дальше.

Опомнился только на какой-то стройке, в огромной трубе. Прислушался — погони нет.

— Ушел… — Он засмеялся и заплакал одновременно. — И от бабушки ушел, и от дедушки ушел.

Успокоившись, начал шарить по карманам. И вдруг вспомнил, что деньги остались в пиджаке. Вот только три четвертака в заднем кармане штанов, но это, наверное, еще от старого хозяина…

«Марш коммунистических бригад»

В этом сумасшедшем беге вдруг открылась своя прелесть.

Наташа была в семье. Она за все время супружества ни разу не пробыла вместе с мужем дольше трех дней. Медовый месяц у них не состоялся — началась работа в прокуратуре. Потом тоже все врозь. Потом… Да, про потом и вспоминать страшно. Наташа уже в тот день, когда звонила «безногой» Ларисе, решила твердо — все. Теперь уже точно все. Вспомнился Катамаран, ванна с голой девицей… Все вспомнилось. Но… не резануло почему-то. А только удивило — откуда она так хорошо об этом знает? Словно вычитала в каком-то романе. Не про нее и не про Виктора.

А теперь важно было только то, что они вместе. Едут в неизвестность. Нет, не пугающую, а безопасную, спокойную неизвестность.

Она проснулась утром и выглянула в окно — море.

Даже ахнула про себя — откуда? Ведь билеты взяли до Горького. И только потом сообразила: это же — Волга.

По-настоящему больших рек Наташа не видела. Ее обычный маршрут — Москва — Одесса.

А тут — вся страна на ладони. Неужели она будет ныть и пугать сама себя? Нет, она будет наслаждаться жизнью. Вот сейчас откроет окно и вдохнет воздух полной грудью.

Пахнуло рекой и рыбой.

Виктор открыл глаза, посмотрел на Наташу и сказал:

— Какая ты красивая!

Горький Наташа выбрала не случайно. Закрытый город, туда не въедешь так просто. Там милиционеров и кагэбэшников столько на каждом шагу неизвестно, кого больше простых жителей или блюстителей порядка.

Ее ожидания оправдались. Проверку пришлось пройти самую тщательную. Связались с Московской прокуратурой, нашли Дробышева, только после этого, разулыбавшись, отвезли в гостиницу.

Наташа воспользовалась бесплатной официальной связью и попросила Дробышева прислать денег.

— Сделаем, — сказал он.

— И какие там новости?

— Ищут, — мрачно ответил Дробышев. — Так что пока — гуляй. Это ты мудро придумала. В Горький они не сунутся.

— Они? — спросила Наташа.

— Да. Поймали только двоих. Панкова и Костенко. Ченов, Склифосовский и Полюса на свободе. Но, я думаю, недолго им осталось…

А Наташа как раз поняла, что это теперь затянется. Если не поймали в первые три дня — остается надеяться только на случай.

Номер оказался отменный. С огромным балконом, на который они по утрам выходили загорать. А если становилось слишком жарко, плескались под душем. Инночку тоже вывозили на балкон, и она спала в тенечке. Наташа только сейчас поняла, какой у нее тихий ребенок. Девочка словно понимала, что капризам не время. Тихонько лепетала что-то свое, улыбалась, когда видела маму или папу. Даже что-то пыталась сказать.

— А ничего у нас девка растет! — смеялся Витька, бережно держа дочь на весу и разглядывая ее со всех сторон. — Знаешь, Татка, всегда с презрением относился к семейным радостям. А теперь самого проняло.

Наташа неожиданно для себя прижалась к плечу мужа. Оказывается, он чувствует то же самое.

— А кем мы будем, когда вырастем? — сюсюкал Витя, тычась лбом в смеющееся лицо дочери. — А? Прокуроршей будем?

— Ни за что! — пугалась Наташа. — Лучше художницей! Лучше даже натурщицей, как твой Катамаран.

— Татка, ну хватит уже! Всю совесть мне изъела! Я гад такой, что самому на себя смотреть противно.

— А так тебе и надо! — почему-то счастливо смеялась Наташа. — Кому изменять вздумал?

— Действительно… — понуро отвечал Витя. — Я ж тебя одну всегда любил, люблю и любить буду.

— Ты меня любишь? — лукаво спросила Наташа.

— Люблю, — виновато ответил муж.

— А как ты меня любишь?

— Сильно люблю.

— А докажи!

Наташа вскочила с одеяла и бросилась в комнату.

— Что? — не поверил самому себе Витя. — Доказать? Тебе?

Он быстро уложил дочь в коляску и бросился за Наташей.

Она уже лежала в кровати обнаженная, красивая, ласковая…

— Наташка! Девочка моя, — застыл на пороге Витя. — Прости меня за все…

— Иди сюда, глупыш, — тихо сказала Наташа.

— А когда-то я был дурачок, — напомнил Витя, целуя жену.

— Все мы меняемся, — рассмеялась Наташа.

Счастье делает беспечным. Поэтому на третий день Наташа и Виктор решили — хватит сидеть в номере. Можно и по городу пройтись. Ну хотя бы немного.

Первая прогулка была короткой. Наташа все-таки волновалась. Все время оглядывалась по сторонам, искала в каждом встречном опасность.

Вечером зареклась — больше из номера ни ногой.

Но на следующий день, когда пришли деньги от Дробышева, сама же предложила:

— А давай сходим в ресторан.

И до Горького докатилась волна кооператорства. Открыли в самом центре города китайский ресторанчик. Все говорили — ужасно дорогой, но очень приличный.

Инночку оставили на горничную. Все гостиничные обожали тихую девчушку, просто так приходили потетешкаться.

К сожалению, у Наташи с собой не было ничего подходящего для ресторана, но Виктор, раскидав на кровати ее скромные джинсики, майки, платки, вдруг соорудил нечто экстравагантное. Получилось в меру вызывающе и в меру нарядно.

— Татка, ты их всех уложишь на обе лопатки!

— Витя, я не борец! Я загнанный заяц! — весело ответила Наташа.

Огромный зал ресторана был пуст. Вернее, официанты были. Но и все.

Сразу трое из них подскочили к Наташе с Виктором. Наташа выбрала самого видного. Тот был счастлив.

Стол накрыл мгновенно.

— Что будем пить?

— Алкоголь! — стукнул пальцем по столу Витя. — У вас есть алкоголь?

— Сколько угодно! — обрадовался официант.

И пошел метать на стол. Он сразу понял, что перед ним столичные штучки. Этим нечего скупиться: Москва — город богатый.

После третьего бокала шампанского Виктор поднял руку и поманил красавца к себе.

— Скажи-ка, любезный, — перешел он почему-то на купеческий тон, — а есть ли у вас музыка?

— Извиняюсь, — в тон ему ответил официант, — не держим-с.

— Жаль. Но танцевать мы все равно будем, да?

— А как же! — нетрезво кивнула Наташа. — В ресторан ходят для того, чтобы танцевать. Она пригубила шампанского. — Только знаешь, Витя, я Ведь никогда в жизни не танцевала.

— Лжешь!

— Не лгу…

— Тогда пошли, научу!

Они встали, вышли на середину зала и под Витино пение начали топтаться, нежно обнимая друг друга.

— Что ты поешь? — шепнула Наташа.

— Сам не понимаю. Кажется, «Марш коммунистических бригад»…

Наташа согнулась от хохота:

— Витя… я не могу! Витя… ты… ой, я сейчас уписаюсь…

И Наташа бросилась к двери, где, по ее разумению, должен был находиться туалет.

Там оказалась кладовая.

За другой дверью был буфет, где за стойкой дремала толстая тетка.

— Где у вас туалет? — взмолилась Наташа.

Та со сна махнула рукой неопределенно.

И Наташа метнулась к следующей двери.

И смех ее распирал, и неудержимое желание побыстрее запереться в кабинке…

Юм сидел на скамейке в темном углу комнаты и испуганно смотрел на Наташу.

В первую секунду, как только она осознала, кого видит перед собой, Наташа себе не поверила. А потом закричала так дико, так громко хлопнула дверью, что огромная люстра в центре потолка зазвенела.

— Что! Татка, что?! — уже летел к ней, сшибая на своем пути столы и стулья, Витя.

Наташа бросилась к нему, они столкнулись, чуть не упали.

— Что случилось? — бежали со всех сторон официанты.

— Там! Там! — кричала Наташа, тыча пальцем в дверь.

— Кто там?! — заревел на официантов Виктор Официанты бросились к двери, распахнули ее, а оттуда вышел не менее испуганный китаец:

— Сито слусилось? Кито кирисял?

— Это повар наш! Это наш повар! — наперебой говорили официанты. — Это наш повар…

— Витя, увези меня отсюда! — выла Наташа. — Спрячь меня!!!

Портреты

Юм всегда удивлялся, почему люди проходят мимо и чаще всего даже не обращают на него внимания. Им, вероятно, кажется, что он просто человек, такой же, как они.

Юма это не только удивляло, его это злило. Впрочем, он находил утешение. Когда те же мужчины и женщины ползали перед ним на коленях и просили оставить им жизнь. Вот тогда он сразу становился для них главным. Они заглядывали в глаза, со страхом следили за его жестами.

Ах, как они его просили! Каждый старался привести самую, по его разумению, важную причину, из-за которой именно этого мужчину или эту женщину нельзя убивать. Но как же они были однообразны! Почему-то все вспоминали детей, жену и мать. Никто не вспоминал о любовницах, машинах или дачах. Почему-то всем казалось, что если убийца поймет, насколько они нравственны, то он устыдится и пощадит их. Глупо! Как глупо! Может быть, если бы они как раз говорили о любовницах, гулянках и собственной нечистоплотности, Юм бы их пощадил. Ведь вот пощадил же он Женю. Но они сами выбирали свой путь. Они были скучные и мелкие. Юм никого из них не жалел.

С Женей они расстались в Москве. Договорились, что встретятся на прежнем месте. Там, где отсиживались три месяца после убийства милиционеров. Но не скоро, месяца через два-три. А потом решат, куда ехать дальше.

Конечно, ни о какой погоне за прокуроршей Юм и не думал. Хотя ему было очень интересно, о чем бы стала просить его эта женщина. Кого бы вспомнила. Дочь, наверное, мужа.

Из Москвы он добирался на электричке до Рязани, а там, просидев неделю у старой знакомой, добыл документы, отпустил волосы подлиннее, усики, решил, что надо отправляться дальше. В Сибирь он не поедет. Сибирь — это сказочка для дураков. Там маленькие городки, все наперечет и затеряться трудно. Ехать надо в большой город. А их в стране всего два — Москва и Ленинград. Юм знал, что в Ленинграде он сможет легко затеряться.

Но он знал, что там же опасность случайной встречи возрастает в миллионы раз. Нет, в Ленинград он не поедет. Но и в Сибирь — тоже.

Сейчас бы, правда, отсидеться где-нибудь в подполе, но на одном месте сидеть — себе дороже. Надо все время двигаться. И он вспомнил Мента.

Тот когда-то рассказывал ему про Архангельск, поскольку родом был оттуда. Говорил, там много бывших зеков. Всегда помогут беглому.

А помощь Юму сейчас была нужна.

Прокурорша, сука, сильно его с деньгами подвела. Если бы она знала, что он взял у «афганца» сорок тысяч! Но где эти деньги? Туда сейчас не полезешь. Ладно, пусть подождут до лучших дней. А ему надо осторожненько, на цырлочках. Ничего, поколготятся и забудут. Через три дня искать уже перестают. Только бы не случай, только бы не случай.

В Архангельске он действительно смог укрыться довольно надежно, сначала у одного старика, бывшего бандеровца, снимал угол. А потом один крепкий мужик, какая-то дальняя родня, отправил его на лесозаготовки, в документы почти не смотрел. Понял все сразу.

— Только ты, паря, не балуй. Там парни деловые, враз голову скрутят.

Юм поработал два дня на рубке сучьев, поразмялся слегка. Тихим был, спокойным. А на третий день приехал тот самый мужик и сказал:

— Вали отсюда, падла. Еще раз встречу, даже в ментовку сдавать не, буду. Сам пришибу.

Юм не стал задираться. Кодла за мужиком стояла внушительная.

Собрал манатки и подался снова в город.

А там на вокзале ему все сразу стало ясно портретик его висел на доске «Их разыскивает милиция».

Теперь такие портретики висели по всей стране.

Теперь ему или идти сдаваться, или уматывать с этой поганой родины.

Пока жил у бандеровца, тот ему напел про «Захидну Вкраину». Дескать, там и люди что надо, и до границы рукой подать. До сих пор ненавидят тамошние русских. А уж милиционеров на дух не переносят.

Юм подумал, что другого пути у него теперь нет. И взял билет…

Лисий мех

Да, она все понимала… Но оставаться в Горьком уже не могла. Это был какой-то животный страх, необъяснимый, жуткий.

— А там, говорят, так красиво, — старалась она улыбаться, собирая вещи. — Ты ведь сам слышал.

Решено было ехать во Львов. Почему именно туда, Наташа не знала. Но, во-первых, был прямой поезд Горький — Львов, а во-вторых, в этом старинном названии чудилось настоящее убежище. Словно старинного города не могла коснуться современная жизнь с ее современными страхами и вообще все самое противное.

Ехали через всю страну. В дороге Наташа немного успокоилась. Снова смотрела в окно и снова открывала для себя мир. Теперь она опять думала о семье, смогла даже вспомнить Графа и остальных археологов. На минуту нахмурилась, когда вспомнила про монетку. Но тут же отогнала эту мысль. Нет, никто из своих это сделать не мог.

Во Львове старины действительно было много.

Но какой разнобой! Тут и готика, и барокко, и рококо, и даже модерн. Но очень красиво.

Виктор все время ахал.

— Это надо писать! Это надо срочно писать! — то и дело вертел он головой. — Нет, завтра же на этюды. Только вот я уже забыл, наверное, как кисть держать! — сам над собой смеялся он. — Все концепты, концепты…

Поселились в гостинице «Интурист» в самом центре города в старом здании.

— Все, я больше в номере сидеть не собираюсь, — заявил муж, когда распаковали вещи. — Ты как хочешь…

— Я тоже хочу гулять, — сказала Наташа. — Только ведь у нас дочь, если ты не забыл…

— Знаешь что, это я по твоей милости мотаюсь из города в город, — сказал Виктор. — Это ты придумала. В Горьком мы могли гулять, сколько хотели.

— Мне казалось, ты меня понял…

— Я никогда не пойму твоего сумасшествия. Нам уже давно пора вернуться в Москву.

— Виктор!

— И ты не сиди! Сходи погуляй. Здесь, говорят, рынки знатные…

«Наверное, он действительно умотался, подумала Наташа, — наверное, я действительно невыносима».

Виктор хлопнул дверью и пошел в магазин за этюдником, холстами и красками, а Наташа покормила Инночку, приняла душ и вдруг решила, что и ей сидеть в номере совершенно незачем. Почему она не сможет гулять вместе с дочерью? Пусть девочка увидит местные красоты. И сходить на рынок не мешало бы.

И все-таки это был провинциальный город. В Москве люди друг на друга почти не смотрят. Бегут мимо. А здесь — остановятся даже, даже вслед поглядят. Наташа чувствовала себя очень неловко от этих взглядов. И как только местные понимают, что перед ними москвичка?

Наташа вдруг стала обращать внимание на свою походку. О, Господи, та же прокурорская бесполая. Нет, так не годится. И она чуть отпустила бедро. А так намного легче идти. И приятнее. Теперь еще немного. В меру, в меру, со вкусом.

Коляска катилась впереди словно сама собой. Теперь не только мужчины, но и юноши смотрели на Наташу. Чисто эстетически, разумеется.

— Простите, — осчастливила она одного местного эстета, — а где в вашем городе рынок?

— Позвольте, пани, я вас провожу, — с мягким акцентом сказал эстет.

Оказалось, что обращение «пани» здесь вполне в порядке вещей. На рынке к ней только так и обращались.

— Пани, купить сливок! Грушки, пани, солодки!

Да, рынок здесь был знатный. Конечно, в Москве тоже рынки дай Бог. Но тут он был какой-то излишне изобильный. Что уж говорить об овощах и фруктах… Это само собой. Но тут были еще — шерстяная пряжа, пестрые толстые ковры, целые ряды деревянной резьбы, иконы, свечи всех расцветок и калибров, самые невероятные торты, мясо всех видов, искусственные цветы…

Наташа чувствовала себя богачкой. Она даже остановилась возле продавца мехов и приложила к себе пушистую рыжую лису.

— Ой, как пани это идет! — всплеснул руками продавец.

Какая женщина устоит после этого!

Наташа вертела огромную шкуру лисы и так и этак. Продавец подносил зеркало то слева, то справа.

— Сколько стоит? — спросила она сразу.

— Триста карбованцев… рублей про пани.

Пока Наташа примеряла этот шикарный воротник, цена упала до ста пятидесяти.

И все равно это было много.

— Нет, простите, это очень дорого.

— Та вы, пани, меня разорите. Ну хорошо. Сто сорок.

Наташа закусила губу. Если он скажет: сто двадцать — надо брать.

— А можно еще раз зеркало? — попросила она.

— Та, конечно, пани, сколько хотите.

Наташа в который раз накинула лису на плечи и взглянула на себя в овал зеркала.

— Ну, смотрите, пани, какой мех! Чистое золото! Сам бы носил, та есть надо. Ну хорошо, сто тридцать… Вы меня грабите, но вы такая красивая… Пани… Куда вы, пани! Давайте за сто двадцать! Отдаю! Пани, стойте, сто десять!.. От и сумку забыла.

— А я ей передам.

— Вы шо, ее знаете, пан?

— Конечно. Ее вся Москва знает. Она прокурор…

Украинская речь

Наташа летела, словно под ногами у нее вмиг раскалилась добела земля, словно остановись она хоть на мгновение — сгорит заживо…

Только у выхода Наташа сообразила, что у нее в руке нет сумочки. Один бумажник с деньгами и документами валяется в коляске.

— Дрижжи-пэрэць-амонек-дрижжи-пэрэць-амонек… — монотонно жужжала какая-то баба над самым ухом.

Баба говорила это быстро-быстро, как пулемет. Но еще быстрее колотилось Наташино сердце.

— Дрижжи-пэрэць-амонек…

Как он ее нашел? Она же петляла по стране так, что ее и с милицией можно было бы разыскать только через год. А он вот так, прямо на рынке, нос к носу.

Быстро лететь в гостиницу, паковать вещи и мотать из города.

— Дрижжи-пэрэць-амонек-дрижжи-пэрэць-амонек…

Наташа огляделась, выбирая кратчайший путь к отступлению. Что ни говори, а с коляской в такой толпе далеко не убежишь, и поэтому…

Сумка!

— Дрижжи-пэрэць-амонек…

Наташе даже показалось, что ее сердце сейчас остановится от страха. Ну, конечно, сумка. Там же редиски пучок, петрушка, слив два килограмма и… и пропуск в гостиницу.

— Дрижжи-пэрэць-амонек-дрижжи-пэрэць… пани будэтэ щось браты?

— А? — Наташа вздрогнула и чуть не закричала, когда тетка тронула ее за плечо. — Нет, не буду ничего.

— Ну то нэ стийтэ тута.

— Да-да, конечно. — Она уже хотела идти, но вдруг резко развернула коляску и двинулась обратно.

— Нет, не будет он меня там ждать. Он что, ненормальный? Конечно, он уже ушел, — бормотала она себе под нос, лавируя между овощными рядами.

Но, чем больше старалась себя убедить, тем страшнее ей становилось.

А если действительно там? Если решил подождать, пока она вернется за сумкой? А у нее ребенок. А у него наверняка оружие. А вокруг куча людей…

— Обэрэжно, нэ пыхайтэсь! — Кто-то больно толкнул ее в спину, и Наташа чуть не упала.

И сразу запаниковала, засуетилась, разворачивая коляску в тесном проходе. Ну, конечно, она туда не пойдет, конечно, она не такая дура, чтобы лезть ему прямо в лапы. Может быть, если бы была одна…

Их было трое. Потрошили ту самую жужжащую бабу, вываливая из авоськи прямо на мостовую брикетики дрожжей и сыпя вокруг перцем под ее истошные вопли.

— Мы тэбэ вжэ мынулого тыжня раз лапалы, Пэтривна, а ты знову. — Сержант качал головой, пытаясь запихнуть бабу в обезьянник. — Тэпэр пойихалы з намы, хватыть.

— Ой, хлопци, видпустыть мэнэ, я ж хвора людына! — ревела она, размазывая слезы.

— Милиция! Милиция! — закричала Наташа еще издали, заставив людей шарахнуться от нее, как от зачумленной.

Милиционеры сразу отпустили тетку, она шлепнулась на брусчатку и принялась шустро подбирать товар, запихивая его себе под кофту.

— Шо сталося? — Милиционер посмотрел иронически на подбежавшую к нему девушку с коляской. — Дытыну загубыла?

— Нет, с ребенком все нормально. — Наташа никак не могла отдышаться. — Нужно срочно оцепить весь рынок, только незаметно. И никого отсюда не выпускать.

Парни переглянулись, ничего не понимая.

— А шо такое?

— Вот. — Она протянула им свое удостоверение. — Я из Московской прокуратуры.

— Ну то шо, хлопци, я пийду? — вежливо спросила тетка, пытаясь вырвать у одного из милиционеров сумку.

— Иды. — Старшина взял пропуск и принялся его внимательно изучать: — Ну и шо, пани Клюева? Шо вы у нас на базари такого побачылы, шо мы мусымо людэй хапаты?

— Там. — Она ткнула пальцем: — Там преступник один груши покупал. Я его судила недавно. Ну что вы стоите, что вы стоите? Он же уйдет!

— Та хто? Вы скажить толком, кого вы такого побачылы? — Старшина протянул ей книжечку. — А можэ, вы помылылыся?

— Нет, не помылы… тьфу, не ошиблась. — Наташу всю трясло от возбуждения. — Он сюда за мной приехал, меня ищет.

— Чого? — обстоятельно спрашивал милиционер, не собираясь никуда идти.

— Потому, что я ему «вышку» дала! Расстрел! А они сбежали! — Она не выдержала и начала кричать: — Убили четверых охранников и сбежали на следующий день после суда.

Милиционеры переменились в лице. Как будто их холодной водой окатили.

— Дэ вы його бачылы? — Старшина прыгнул за руль и выдернул из гнезда микрофон рации. — Як выглядит?

— Ну там! — Наташа схватила второго за рукав стараясь потащить его за собой, — В третьем ряду. Там мехом торгует мужчина.

Старшина уже что-то гундосил в переговорное устройство.

— Он кореец, тридцать лет, немного повыше вас. Ченов Юм Кимович.

— Членов Юм…

— Ченов!

— Ченов Юм Кимович, — повторил старшина по рации. — Говорить, шо бачыла його в третьему ради.

— Ну что вы стоите? Я там свою сумку оставила, в ней пропуск в гостиницу, он меня сразу найдет!

— Сумку забула, там в готэль пропуск… Чэкаемо. — Старшина выключил рацию, посмотрел на нее и лучезарно улыбнулся: — Ось и вез. Зараз наши прыйидуть, и мы його злапаемо, вашего Ченова.

— Но он же уйдет, как вы не понимаете. Он же ждать не будет. — Наташа все пыталась потянуть их за собой. — Вы его сами взять можете.

— Чем? — Старшина вдруг не выдержал и посмотрел на нее с откровенной злостью: — Чем мы його браты будэмо, цього корэйця, этим? — Он оттолкнул Наташу, повисшую у него на рукаве, расстегнул кобуру и тряхнул ее хорошенько. Из кобуры маленьким черным фонтанчиком брызнули семечки. — Та вин нас всих разом пэрэстриляе, и хлопчыка вашего до купы.

— У меня девочка, — пробормотала Наташа, опустив голову…

Никого они, конечно, не поймали. Примчалось через десять минут еще пять машин, доверху набитых милицией. Сирены стало слышно, когда они еще за три квартала были, и с базара сразу толпами ринулись спекулянтки, на ходу выбрасывая из сумок бутылки водки, дрожжи, какие-то приправы и тому подобный дефицит.

Продавец мехами долго ничего не мог сказать с перепугу, когда к нему подскочило сразу четыре человека с автоматами, распугивая покупателей. Только потом, когда увидел Наташу, заулыбался и сказал:

— Ой, это ж вы, пани, у меня сумку забыли?

— Да, это я. — Наташа облегченно вздохнула. — А она у вас?

— Та ни! — Торговец махнул рукой. — Ваш знакомый ее забрал.

Наташа побледнела:

— Это такой, на корейца похожий?

Милиционеры топтались рядом, отпугивая покупателей своим воинственным видом.

— А я в них понимаю, кореец он или не кореец… — Дядька пожал плечами. — Такой черный, глазки маленькие… Так вы лисицу брать будете, пани?..

Потом она сидела в управлении МВД Львова, в приемной начальника, и нервно теребила край блузки.

— Та-ак. — Он перебирал ориентировки всесоюзного розыска. — Цэй?

— Нет, — покачала головой она, посмотрев на фотографию какого-то армянина, — Я же сказала — Ченов, кореец. Тридцать лет, рост метр шестьдесят два, над правой бровью маленький…

— Так нэма корэйцив. — Он развел руками и захлопнул папку. — Тильки два грузыны и цэй ось Ованэсян.

— Ну и что же мне делать? — тихо спросила Наташа.

— Та ничого. — Начальник пожал плечами. — Виддыхайтэ соби спокийно и нэ бэрить в голову.

— Как не брать, как не брать?! — воскликнула она возмущенно. — Да я в гостиницу вернуться боюсь, а вы говорите, чтобы я отдыхала спокойно. Он же знает, где я живу, он может запросто…

— Ну а шо вы хочэтэ, щобы я сделав? — перебил ее мужчина. — Я ж нэ знаю, як вин выглядае, хто вин такый, що вин такого наробыв. А вы хочэтэ, щоб я тут около вас дэсять хлопцив з автоматамы поставыв?

— Ну я же говорила, что тридцать лет, рост метр шестьдесят два, усики… — начала было Наташа заново, но мужчина даже не стал слушать. Только рукой махнул.

— У мэнэ на нього данных покы немае. Ось видправлю запроса до Москвы, чэрэз пару днив получимо його фото, и тоди… А вам я можу посоветую, — это он сказал намного тише, перегнувшись через стол и заглядывая ей в глаза, — збырайтэ вещи и тикайтэ отсюда. Если он вас тут найшов, то вже не остановится.

— Что, и это все, что вы мне можете посоветовать? — удивилась она. — Чтобы я собирала вещи и бежала из города? Вы, наверно, что-то делать начнете только тогда, когда мой труп найдете где-нибудь на пустыре, а заодно труп моего ребенка и мужа. Правильно?

— Щэ раз вам кажу, ничего нэ можу для вас зробыты.

Потом он долго объяснял ей, что у него мало людей, у него и так дел по горло, что каждый человек Прежде всего сам должен позаботиться о своей безопасности. Но из его уст это звучало как-то комично. Вероятно, потому, что говорил он это на украинском языке. А может, из-за того, что и сам понимал, что несет полную чушь. Но не бывает ведь так, чтобы начальник — и дурак…

Самое печальное

Юм уходил медленно, пока хватило выдержки. Но как только издали послышались милицейские сирены, бросился бежать со всех ног.

Он сейчас не думал ни о чем. Он искал безопасности.

Нырнул в одну подворотню, выскочил на другой улице, перебежал двор, перемахнул через забор, вскочил в трамвай, пересел в автобус и только тут сказал сам себе:

— Я ее должен убить.

Так выходило, что теперь ему надо было именно прокуроршу убить. Она стояла на его пути везде, всегда, во всем. Она вынюхивала его в самых дальних медвежьих углах, доставала в самых неожиданных местах, за ним охотилась и его настигала.

Но так быть не может. Теперь он будет охотником. А она будет от него бежать, пока он ее не настигнет.

Зачем он взял ее сумку? Ах да! Он теперь охотник, охотничий пес. Он теперь будет искать ее по запаху.

Юм раскрыл сумку и вывалил себе на колени овощи и фрукты. Это ни к чему. Это еще ею не пахнет. А вот сумка…

— Ваш билетик, прошу пана.

Он и забыл, что едет в общественном транспорте. Он вообще обо всем позабыл.

— Ваш билетик, — напомнил контролер, суровый дядька с седыми бровями.

— А, да, сейчас… Куда я его подевал…

И Юм, как школьник, стал сосредоточенно рыться по карманам.

— Уронил, что ли…

— Так поднимите.

Эту дурацкую игру надо было играть до конца. Конечно, он выйдет со стариком на остановке, двинет его в пах и уйдет. Но здесь он доиграет роль придурка.

Юм наклонился и увидел под ногами какую-то бумажку, похожую на проездной.

Но это был вовсе не проездной — это была гостиничная карточка на имя Клюевой Натальи Михайловны.

Через полчаса Юм постучался в номер. Он даже не проверял, есть ли за гостиницей слежка, он вообще потерял всякую бдительность. Охотнику нечего бояться.

— Хатка, ты? Я сейчас, я в ванной! — ответил мужской голос.

Юм отступил в сторону, а как только дверь открылась, ударил ногой мужчину в грудь, вошел и запер дверь за собой.

— Говори, сука, где твоя жена?! — зашипел он в самое ухо Виктору.

Тот помотал головой, приходя в себя.

— Кто вы?.. — сказал было он и осекся.

— Понял, сученыш, кто я? Ты все понял?

— Я-я не знаю…

— Твоя паскуда меня к «вышке» приговорила… А я сам ее к «вышке»… — Юм зло усмехнулся: — Понял теперь?

— Наташи здесь нет, — сказал Виктор. — Она уехала. Вы зря ее…

— Нет?

Юм метнулся к шкафу и распахнул его. Там висели Наташины вещи.

От удара в живот Виктор, который только успел подняться на ноги, снова упал.

— Где она?! Где, я тебя убью! Ты ведь знаешь, что убью!

— Она уехала, уехала, я клянусь!

— Ладно, подождем. Никуда она не денется, приползет. А я уже тут!

— А вы не подумали, что если она и придет, то не одна?

— Подумал, подумал… Ее я всегда успею грохнуть, а там…

В этот момент зазвонил телефон.

Это было как удар током.

Даже Юм вздрогнул.

— Сидеть, — рявкнул он на Виктора, который попытался подняться с пола. — Сидеть!

— Нет-нет, что вы, я ничего…

Но Юм уже переменил решение. Он схватил трубку и сунул Виктору.

— Зови ее сюда, понял? — прошипел он.

— Да-да…

Виктор прижал к уху трубку и сказал:

— Наташа, это ты? Да, это я, Виктор, твой муж. Наташа, беги, беги, Наташа! — закричал он вдруг.

Удар в голову свалил его снова на пол.

Самое печальное, подумал Виктор, теряя сознание, что я разговаривал с длинным гудком. Наташа уже положила трубку, если это была она…

Амонек

В гостиницу Наташа не пошла. Перекусила в какой-то столовке, потом покормила Инну в сквере и пошла искать Витьку. В номере трубку никто не поднимал, значит, он еще не вернулся с этюдов… если он только жив. Хотя Юм не знает его в лицо. Самое страшное было в том, что Наташа боялась ходить по улице. Ей все время казалось, что Юм где-то рядом, что идет за ней по пятам. То и дело в потоке лиц мелькали его зловеще прищуренные глазки.

Так продолжалось до позднего вечера. Наташа наматывала круги вокруг гостиницы, каждые полчаса звоня в номер. Инна все время плакала. Пришлось заскочить в какой-то магазин, купить там простыню и прямо у прилавка разорвать ее на пеленки. Но подняться к себе в номер Наташа не решалась.

— Что же он делает, гад? — бормотала она, не зная сама, к кому больше относятся эти слова — к Юму или к Виктору. — Уже начало десятого, все пейзажи давно закончились. Ну почему он не возвращается?

В десять она решила попробовать в последний раз. И опять никто не поднял трубку.

— Ну ладно, ну ладно, — доказывала она сама себе, шагая к трамвайной остановке. — Он ведь знает, где меня искать, мы ведь с ним об этом говорили, и не раз. Так что все нормально, все нормально. Инночка, ты не волнуйся, наш папа нас обязательно найдет. Он у нас хороший, он у нас знаешь какой умный?.. Да он ни за что не даст нас в обиду.

А Инна и не думала волноваться, спала себе спокойно — как-никак, целый день на свежем воздухе.

Билеты были только в СВ и в общий. И то только потому, что за час до отправления сняли последнюю броню. Денег было мало, но Наташа решила ехать в СВ. Там хоть, по крайней мере, можно будет запереть купе, забаррикадироваться и не волноваться, что среди ночи тебя прирежут.

— А что, в купе больше никто не сядет? — спросила она у проводницы, когда поезд тронулся.

— Не, вряд ли. — Та пожала плечами. — Если тут не сели, то теперь до самой Одессы одна поедете. Чаю хотите?

— С удовольствием. — Наташа протянула ей свой билет.

Напившись жидкого вагонного чаю, она заперла дверь на замок, на всякий случай привязала ручку полотенцем и только потом улеглась спать, перепеленав на ночь Инну. Как ни странно, но уснула почти сразу, будто провалилась в колодец. Приятно стучали колеса, напоминая ей какой-то звук, который она слышала совсем недавно. Вот только какой — Наташа никак не могла вспомнить. Только потом она вспомнила и улыбнулась:

— Дрижжи-пэрэць-амонек-дрижжи-пэрэць-амонек…

Что за амонек такой?..

Территория

Ой, а ты ж сказала, что позвонишь, — оправдывалась соседка, краснея и бегая глазками по сторонам. А я подумала, что вы уже и не приедете. Ну и что же теперь делать?

Этого Наташа не ожидала — соседка Полина, которой она отдала ключи от дома отца, просто взяла и сдала его на все три месяца каким-то туристам. Причем насовала их туда, как сельдей в бочку. В каждой комнате жила или семья, или по двое-трое однополых одиночек. Даже на веранде поселила парочку каких-то бедных студентиков из Днепропетровска.

— Ну хорошо, а где мне теперь прикажешь жить? — Наташа была вне себя от возмущения. — Может, тоже снимать, как они?

— А чё ты разобиделась? — вдруг закричала Полина, полезла в шкаф и достала из-под простыней пачку денег. — На тебе, подавись! Она меня стыдить будет, тоже мне нашлась какая!

— Никто тебя стыдить не собирается. — Наташа повертела пачку в руках и положила на стол. — У тебя молоко есть дочку покормить?

— Нет у меня молока… Сейчас посмотрю. — Полина обиженно встала и ушла на кухню.

Наташа взяла деньги, выдернула из пачки, перетянутой резинкой для волос, половину, и сунула в карман куртки.

— Вот. — Она положила деньги перед Полиной, которая кипятила на плите молоко. Половина тебе. Приберешься там, когда они съедут, может, что-нибудь починить надо будет… Сама разберешься.

— Ой, конечно, конечно, Наташенька. — затараторила та радостно. — Какой разговор? Я и сама хотела. И ты не подумай, что я эти деньги думала себе в карман положить, я бы обязательно тебе отдала.

— И в следующий раз перед тем, как сдавать, сначала узнай у меня. Половину денег можешь себе брать, но чтобы в доме был порядок. И чтобы никто не жил в отцовском кабинете. Если книги пропадут, то потом таких не достанешь. Там сейчас кто живет?

— Ой! — Полина испугалась. — Сталевар из Тольятти с женой, запросто спереть могут! Надо было того профессора поселить с внуками.

— Как раз профессора и не надо. — Наташа улыбнулась: — Сталевару они — до лампочки, а профессор сразу парочку прикарманит.

— Ой, а ты-то как же? — хлопнула в ладоши Полина. — Может, тебе раскладушку у нас в летней кухне поставить? Вчера оттуда как раз съехали. А через пару деньков из вашей детской должны… Муж-то твой когда появится? Или ты одна?

— Не знаю когда. — Наташа пожала плечами. — Но ты не волнуйся, я на остров поеду завтра. Только переночую одну ночь.

— Вот. — Полина протянула Наташе бутылочку с молоком. — Пусть остынет, и можешь кормить…

Утром, стараясь загладить свою вину, Полина сбегала на Привоз, накупила детского питания, запекла курицу и только после этого отпустила Наташу на Ольвию. И целый час клялась-божилась, что в доме будет чистота и порядок, будто и не было никого.

А вечером, когда «Радуга» пришвартовалась к причалу и Наташа ступила на высохшую, пропитанную мифами землю острова, ее чуть не задушили в объятиях.

Все сбежались, Граф на радостях отменил все работы, приказал очистить его палатку, в которой «отныне поселится прекраснейшая из нимф со своим маленьким амурчиком», а через час все уже собрались в «балбеснике».

— Ну как там твой концептуалист? Не боится тебя одну сюда отпускать? — спрашивали наперебой мужчины. — Что же он с тобой не приехал?

— Ну не смог, не смог! — счастливо смеялась Наташа, потягивая горячий грог из алюминиевой кружки. — Приедет на днях, надеюсь.

— Лучше пусть пораньше, — сверкнул глазом Граф, — а то останется без жены.

— Это что, его произведение? — Федор нянчил на руках Инну.

— Конечно!

— Ну тогда передай, что лучше ему не создать! — смеялся Граф. — Ну, без твоей помощи, разумеется!

— Смотрите, какая смена нам растет! Федор смеялся, не замечая, что Инна уже поставила свой «автограф» на его штаны. — Представляете, может быть, именно она и найдет того самого Аполлона, Которого мы все так хотим откопать.

— Да мы раньше откопаем, раньше! — засмеялись все. — Она сюда только в музей приезжать будет!

Странно, но здесь, на этом пустом клочке песчаника, где нет ни телефона, ни замков, даже ни одного милиционера, где убить человека и спрятать концы в воду не составляет никакого труда, именно здесь Наташа чувствовала себя в полной безопасности. Это ее территория, здесь ее законы. И абсолютно неважно, что этому ублюдку глубоко наплевать, что она больше его знает о том, где в полисе должен располагаться театр и как должны быть расположены комнаты в жилище античного рабовладельца. И неважно даже то, что из всех этих мужчин, которые влюблены в нее по уши, ни один не сможет поднять на человека руку, чтобы ее защитить. Просто он сюда не пойдет. Этого просто не может быть.

— Ну ладно, хватит вам мелким бисером рассыпаться, — сказала она наконец. — Лучше расскажите мне, что еще откопали.

Все с гордостью посмотрели на Графа. Повисла короткая торжественная пауза.

— Я опять что-то пропустила? — разочарованно спросила Наташа.

— Пока не знаем, — скорчил Граф загадочную физиономию, — но вполне возможно, что… Хотя таким благовоспитанным женщинам, как ты, этого знать не обязательно.

— Ну давай, не тяни. — Наташа с огромным любопытством смотрела на него.

— Мы, кажется, нашли дорогу от порта в лупанарий!

Дело в том, что в каждом портовом городе Древней Греции из порта в дом, где моряк мог за несколько ассов отдохнуть в женском обществе, вела отдельная дорожка. И на каком бы языке ни говорил этот моряк, он всегда мог отличить ее от всех остальных. Нет, по обочинам не было никаких табличек с соответствующими надписями, даже не нужно было спрашивать о ней местных жителей. Дело было в самой дороге, в кладке. На каждом булыжнике был изображен фаллический символ, указывающий, в каком направлении двигаться. Неграмотный и тот не ошибется.

— Жаль, что сезон заканчивается, — вздохнул Граф, сворачивая карту, на которой они часа два чертили примерные маршруты. — А то, может быть, и в этом году смогли бы открыть театр. Погода портится, дней через пять нужно будет сматывать, как говорится, удочки. Ладно, пора спать. Федор, пустишь меня к себе в палатку?

Через час все разбрелись по своим спальникам, и Наташа осталась у костра одна. Сидела и смотрела на огоньки догорающих поленьев. Рядышком мирно посапывала дочь.

Именно сейчас она почувствовала острое, безысходное одиночество. Как будто от тебя прямо к звездам разлетается огромный конус, вершиной которого являешься ты. И так неуютно на этой перевернутой и пригвоздившей тебя к земле вершине, так странно.

Где-то сейчас мечется Виктор, не находя себе места оттого, что ее нет рядом, что она вдруг пропала, испарилась, где-то в дикой злобе прячется Юм, желая только одного — прекратить Наташино существование на земле, где-то распекает подчиненных Дробышев, где-то похабничает Дрыгов, где-то молится Погостин…

Но все это неважно, потому что в этот момент ты одна. Ты одна в этом мире. Ты и есть этот мир. Это даже немножко похоже на смерть. Но только совсем немножко…

Проснулась она рано утром. Инночка еще спала. Наташе захотелось искупаться. Она пошла к морю. К берегу приставала лодка…

Любовь и хлеб

Тифон медленно брел по дороге в город. Он не замечал воинов, пробегавших мимо него к дому, не слышал холодящих душу предсмертных криков за своей спиной. Перед глазами у него стояло залитое кровью молодое тело возлюбленной, которое он увидел в ее доме. И ее лицо. Бледное, как у статуи, и слегка удивленное. Глаза смотрели на него с ласковой умиротворенностью, с любовью.

Еще днем, когда его взяла стража, он решился. Он знал, что теперь ему терять нечего. Как Ясону. Ничего не осталось на этой земле. Ничего.

Он пошел со стражниками и рассказал о Скилуре. Ему предлагали какую-то награду, его хвалили, но он не слушал. Он вообще мало что слышал и видел вокруг.

— Я дам вам сигнал, — сказал он. — Подброшу вверх горящую головню: В этот дом идите. Там вы найдете царя скифов. Убейте его! Убейте его! Всех убейте!..

Нет, Тифон не плакал. Больше того, он был как-то странно равнодушен к смерти своей любимой. Наверное, потому, что до конца не осознал случившегося. А может, потому, что уже перешел тот предел страданий, за которым такие чувства, как любовь, страх, ненависть, могли иметь для человека значение. За этим пределом все становится безразлично и человек превращается в холодный, бесчувственный камень. Вероятно, в этом он подобен богам, которые хладнокровно взирают с Олимпа на человеческие страдания.

Тифон не помнил, сколько он брел по этой дороге. Время потеряло свою власть над ним. Просто он вдруг заметил, что дорога закончилась и он стоит на краю обрыва, а внизу с шумом разбиваются о скалы морские волны.

Тифон опустился на камень и развязал кошелек. Высыпав в руку, все монеты, он начал по одной швырять их в море, глядя, как красиво они блестят в лучах солнца. Бросил равнодушный взгляд на женщину, которая подошла к нему и остановилась в Двух шагах. В руке у нее был нож. Нож тоже очень красиво блестел.

Где-то он видел ее раньше, эту женщину. Но Какое это теперь может иметь значение?

Наконец все монеты кончились. В руке осталась только одна, самая мелкая. Один асе. За него можно купить кувшин вина и буханку хлеба. Или просто четыре буханки хлеба. Кувшин вина и ночь с волчицей. Женщина, торгующая своим телом, стоит всего четверть этой монетки, как буханка хлеба. Наверное, потому, что любовь — это хлеб, а не вино. Амфитея тоже была волчицей. Но теперь это неважно, потому что сейчас она плывет по холодным водам Стикса в мрачные подземные замки Тартара, где ее встретит сам покровитель мертвых Аид. Пройдет еще какое-то время, и память о ней поглотят волны реки забвения — Леты…

Приговор

Это оказалось вдруг совсем не страшно. Освобождение — и все. Сейчас она умрет. Сейчас наступит темнота, и она наконец сможет отдохнуть. Быстрее бы…

Наташа смотрела на Юма чуть ли не умоляющими глазами. А он ждал. Он хотел услышать, о чем она будет его просить.

И в этот момент проснулась и заплакала Инна.

Наташа провела рукой по глазам, словно снимая остатки летаргического сна.

И пошла на Юма.

— Ты приехал меня убить, подонок? — ровным голосом сказала она. — Ты приехал сюда? На мою территорию? На мой остров? Ты, мелкий и пакостный ублюдок, ты обмишулился, сел в лужу, облажался. Потому что здесь меня никто не может убить! Здесь я хозяйка!

Наташа пригнулась к земле, словно взяла низкий старт, и бросилась на Юма, головой вперед.

Он, конечно, успел отпрыгнуть в сторону. И это была его ошибка, потому что Наташа именно на то и рассчитывала. Он не станет ловить ее, он захочет поиграть. Только игра теперь в ее руках.

Она добежала до самой лодки и вдруг подняла с земли огромный валун. В другое время такой валун не подняли бы и трое здоровых мужиков. Но Наташа даже и не силилась особенно. В такие секунды человек становится богом.

Юм с интересом наблюдал, что же она сделает с камнем. Не собирается же она всерьез его этим камнем убить…

А Наташа именно это собиралась сделать. Но швырнула она камень не в Юма, а ударила им со всего размаху в дно лодки.

Юм опомнился поздно, лодка была уже безнадежно пробита, вода хлынула в дыру, и борта накренились.

— Сука! — заорал Юм. — Убью!

Он метнулся к Наташе, но она успела ударить в дно еще раз, а после этого бросилась вверх по утесу.

Он действительно сглупил, кореец. Наташа знала этот остров как свои пять пальцев. Знала каждую расселину, знала каждый камень, каждый овраг. Она вела игру на своей земле.

— За мной! За мной, мразь! — кричала она с валуна. — Тебе все равно теперь не уйти с этого острова. Ты здесь сдохнешь! — смеялась она с утеса. Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики Ченов Юм Кимович приговаривается по статье сто второй пунктам «а» «в», «г», «с», «и» к высшей мере наказания — смерти. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! — выкрикивала она, перелетая с одного выступа на другой.

Юм отставал. У него не было сноровки, он путался и спотыкался. Но самое главное — у него не было воли. Он понимал, что попался, попался глупо и смешно в эту ловушку. Что эта женщина убьет его. Нет, он не охотник, он заяц, ему страшно, ему хочется жить.

— Приговор привести в исполнение немедленно! — кричала Наташа.

Юм уже видел, что на вершине утеса собираются бородатые мужчины. Это был конец.

С одной стороны — чужая земля, а с другой — море. До земли километра три.

— Держите его! Это убийца! — кричала Наташа.

Юм остановился. За что? За что они хотят его убить? У него есть мать… У него есть брат… Он хочет жить…

— Не надо! — закричал Юм и прыгнул.

Море раздалось, покрывая его с головой…

Владимир Семенович Высоцкий

— Ну чё ты жмешься, чё ты жмешься? Ну давай сбегай еще за одной! — Маленький обтрепанный мужичок с опухшим от алкоголя лицом толкнул Склифосовского в бок:

— Эй, доктор, не спи — замерзнешь!

Склифосовский с трудом оторвал отяжелевшую голову от лавки и огляделся. И понял, что до сих пор сидит на скамейке в парке в обществе трех человек, с которыми познакомился часа четыре назад, выпил с ними бутылки три водки, потом еще какого-то дешевого портвейна, но так и не может запомнить, как их зовут.

— Ну ты чё, пойдешь или нет? — Мужик кинул ему на колени две смятые пятерки. — Доктор, не томи, трубы горят, спасай.

— Я вам не доктор! — почти по слогам произнес Склифосовский и залился краской гнева.

— Как не доктор? — Мужички переглянулись и захохотали: — Ты же у нас Склифосовский!

— Сам сходи, — Он обиженно стряхнул деньги на землю и демонстративно отвернулся. — Я тебе чё, в шестые нанимался — за пузырями бегать?

— Ну ла-адно, — плюгавый встал и, пошатываясь, побрел в сторону гастронома.

— Слушай, Федюн, а чё он к нам вообще прицепился? — Двое оставшихся алкашей переглянулись. — Не, ты посмотри на него, какой хрен с бугра. За напитками ходить не желает, когда его Доктором зовут, ему ваще не нравится. Эй, Склифосовский! Нехорошо.

Склифосовский не ответил. Только смачно сплюнул на асфальт и поскреб всей пятерней небритую физиономию. Хотел встать и уйти от них, но вспомнил, что вчера пропил последние деньги, что опять придется ночевать где-нибудь на чердаке, а до вечера далеко и он успеет протрезветь. Так что лучше остаться и не выкобениваться. Не очень хочется всю ночь трястись от страха и прятаться под груду старых ящиков при каждом шорохе.

— Да ладно, Серега, оставь его, он свой пацан. — Федюн хлопнул Склифосовского по плечу. — Слушай, брат, а чё я тебя тут раньше не видел? Ты, случайно, не с Дорогомиловской? Не в восьмой дом вселился?

— Нет. — Склифосовский все еще продолжал дуться. — Я вообще не из этого района.

— Приезжий, что ли? — Федюн заинтересовался.

— Да, приезжий. Я из Чехова.

— А-а! — Федюн почему-то погрозил пальцем: — А то я тут весь район знаю. Всех, кто где живет, как зовут, где работает. Вон, Серега не даст соврать. Скажи, Серега.

Серега в подтверждение кивнул и звучно рыгнул.

— Ты не смотри, что Серега кивает. Он все понимает.

— Соображает, — поправил Склифосовский и засмеялся. — «А что молчит, так это от сомненья. От осознанья, так сказать, и просветленья».

— Во-о! — Федя довольно заулыбался: — Тоже Владимира Семеныча уважаешь?

— Само собой! — К Склифосовскому опять вернулось хорошее настроение. — Очень уважаю.

— Слышь, Коля! — закричал Федюн замаячившей между деревьями фигуре плюгавого. — А Склифосовский тоже Владимир Семеныча уважает!

Следующий тост, как и полагается, был за Высоцкого. Потом нестройным квартетом затянули про Канатчикову дачу, но песня зачахла на втором куплете — никто не мог вспомнить слов.

— Да, а я с ним квасил один раз! — со значением в голосе вдруг сказал Федюн, когда хлобыстнули по второй.

— С Высоцким? — Склифосовский недоверчиво взглянул на него из-под то и дело сонно опускавшихся век.

— С ним самым. — Федя закурил, точно выдержав паузу. — В семьдесят девятом, в августе. Он тогда как раз с гор спустился.

— С каких гор? — удивился Коля.

— Ясное дело — с Памира. Он же альпинистом был. Ты его песни вообще слышал?

— А как же? — Коля на секунду задумался и вдруг запел: — «Заходите к нам на огонек! Пела скрипка ласковая так не-ежно!»

— Не, это не Высоцкий! — замахал руками Алик. — Это этот, как его, Розенбаум.

— Ну а что дальше было-то? — Склифосовский толкнул Федю в бок: — С Высоцким.

— А, ну да… — Федя опять немного помолчал, концентрируя на себе внимание приятелей. Сижу я, значит, на этом самом месте… Нет, вон на той лавке. — Он огляделся и ткнул пальцем. — Смотрю, он идет. В бутсах, рюкзачок за спиной, альпеншток в руке. Это кайло такое, по горам лазить. Ну вот. А у меня тогда как раз с собой было. Ну я и, говорю: «Володь, не желаете со мной по стекляшечке? Чисто из уважения». «А почему бы и нет?» — говорит он. Сел, мы с ним, значит, опорожнили по стаканчику. Он мужик свой, пить умеет. То да се, за жизнь поговорили, еще по стакашке выпили. Тут он гитару достает, у него с собой гитара была, и говорит: «Федя, друг, послушай, какую я недавно песню сочинил». И давай: «Если друг оказался вдруг…»

— А у него что, гитара была? — удивился Склифосовский. — В горах?

— Ну ты даешь! — Федя покачал головой. — Он же ее всегда с собой носил. Скажи, Серега.

Серега кивнул.

— Это же я ему про Серегу рассказал, что он кивает все время. — Федя толкнул другана в бок. — Слышь, Серый, это он про тебя сочинил.

Склифосовский в этот момент готов был плакать и смеяться от счастья. Впрочем, он и так уже плакал, размазывая по щекам обильные сивушные слезы. Это ж надо, сидеть вот так просто с такими людьми… Да ему сам Высоцкий пел под гитару свои песни. На какое-то мгновение даже показалось, что он видит, как там, вдалеке, лавируя между прохожими, своей пружинящей походочкой идет сам бард. Загорелый, веселый, с гитарой за спиной и умной улыбкой на лице. Идет и смотрит прямо на него, Склифосовского, как будто хочет сказать: «Ну, чего же ты, Склифосовский? Будь мужчиной. Хватит тебе прятаться по чердакам, как крыса. Разве ты хочешь прожить крысой всю оставшуюся жизнь? Или ты не помнишь мою песню про баобаб?»

— Помню! — Склифосовский хлопнул себя по колену и даже попытался встать — правда, не получилось. — Не хочу, как крыса!

— Эй, ты чё? — Федя заглянул ему в глаза: — Тебе налить?

Склифосовский посмотрел на этих людей, которые приняли его, как родного, и понял, что больше молчать он не может. Он сейчас же признается им во всем. И пусть его казнят, и пусть им пугают маленьких детей, но он больше так не может. Поэтому он набрал в легкие побольше воздуху, гордо запрокинул голову и громко, чтобы слышали все, сказал:

— Налей!

Ему налили, он послушно ткнулся своим стаканом в три других и вылил водку себе в горло.

— А я один раз Олегу Табакову кран чинил на кухне! — заявил во всеуслышание Коля. — Года два назад, после Майских. Я тогда в ЖЭКе…

— Ребята, — вдруг тихо, съежившись, сказал Склифосовский, — а я — убийца. Мне «вышку» дали, а я сбежал. Грохнул четырех охранников и сбежал.

— Давно? — спросил Федя, понимающе заглянув ему в глаза.

— Две недели назад. Я, правда, не один, а с дружками.

— Ну и чё теперь делать будешь? — поинтересовался Коля.

— Вы мне не верите? — Склифосовский поднял глаза и посмотрел на собутыльников.

— Ну почему? — Алик пожал плечами. — Верим.

— Нет, вы мне не верите! — Склифосовский вдруг вскочил. — Вы думаете, что я лгу?

Слово «лгу», по его мнению, больше подходило к торжественности момента, чем пошлое «вру», или, еще хуже, «брешу».

— Да ладно тебе, сядь. — Алик ухватил его за ругав, но Склифосовский дернул рукой, пытаясь освободиться.

— Нет, я не сяду! — разошелся он. — И не смейте мне говорить, что я лгун!

— Тебе никто и не говорит. — Мужики переглянулись.

— Именно говорите! А если и не говорите, то думаете! — Склифосовский огляделся, стараясь при этом не грохнуться на землю от головокружения. — И я всем тут заявляю: я — подлый убийца!

Две парочки, сидящие напротив, засмеялись, встали и не спеша направились к выходу из парка.

— И не смейте надо мной смеяться! — уже вовсю бушевал он. — Пусть я убийца, пусть я преступник, но не клоун! И смеяться над собой я не позволю.

Сказав это, он гордо развернулся и зашагал прочь.

— Эй, ты куда?! — крикнул ему вдогонку Федя.

— Я иду сдаваться! — заявил Склифосовский. — А вы можете оставаться в своем неверии!

Потом он долго колотил в железные ворота отделения милиции. Колотил остервенело и методично, пока не открылось маленькое окошко и грозный голос не спросил:

— Тебе чего?

— Открывайте! — крикнул Склифосовский. — Ведите меня на эшафот! Вот он я!

— Сейчас я тебя отведу! Сейчас я тебя отведу! — пригрозил милиционер. — А ну вали отсюда, алкаш, а то в камере ночевать будешь.

— Я не алкаш! — крикнул Склифосовский и упал на землю. — Я убийца! Открывай свои ворота, служивый!

— Я тебе покажу — убийца! — Милиционер загремел замком и выскочил в калитку. Схватил Склифосовского за шиворот, тряхнул хорошенько и опять отпустил. — Вали, я сказал! Если еще постучишь, шею сверну и скажу, что так было.

Сказав это, он ушел, закрыв дверь.

— Ах так? — Склифосовский долго боролся с земным притяжением и наконец встал на ноги. — Ах, вы мне не верите? Ну так вот вам!

Он схватил с земли обломок кирпича и запустил его в окно. Послышался звон разбитого стекла.

— Если вы меня не арестуете, то я…

Но его уже волокли в отделение несколько человек. Кто-то сзади больно пинал сапогом по копчику. При каждом ударе Склифосовский вскрикивал:

— Так меня, так! Сильнее бей! Я еще не то заслужил. Веди меня к самому главному начальнику!

— Ну, козел, ты у нас попляшешь! Ты у нас, гад такой, еще пожалеешь. Шпынько, оформляй его за злостную хулиганку! — Склифосовского прижали к стене и стали выворачивать карманы.

— Фамилия, имя, отчество? — Шпынько достал чистый бланк протокола.

— Склифосовский.

— Нет, он еще издевается! — Патрульный больно саданул его по почкам. — Я тебе покажу Склифосовского! Фамилия!

— Только запишите там, — проскулил он, — что я сам явился. Явка с повинной и чистосердечное признание. Склифосовский.

— Не, ты чё, вообще страх потерял? — Патрульный удивленно развел руками и вдруг так засадил в солнечное сплетение, что у Склифосовского потемнело в глазах.

— Подожди, Эдик, хватит, — сказал Шпынько, покачав головой. — Ты что, не видишь, он так нагрузился, что ему все по фигу. Даже боли не чувствует.

— Ничего не по фигу! — прохрипел Склифосовский. — Я к вам с повинной явился, а вы… Это я из-под «вышки» неделю назад сбежал.

Милиционеры переглянулись.

— А ну тащи сюда ориентировку, — пробормотал Шпынько. — В комнате допросов. Я ее под фикус поставил, чтобы на подоконник не протекало… Как, ты говоришь, твоя фамилия?..

Через двадцать минут за ним приехало сразу три машины. Теперь Склифосовского никто не бил. С ним были обходительны и вежливы.

— Руки за спину, пожалуйста. Пройдите в машину. Осторожно, наклоните голову.

Он послушно выполнял все просьбы, бессмысленно улыбаясь и заглядывая в глаза людям в зеленой военной форме. Немного тревожила тень разочарования, что они тут же не заключили его в свои объятия и не разрыдались вместе с ним над его горькой участью и поздним раскаянием. Но он решил держаться с достоинством. Нельзя сейчас раскисать, нельзя пускать сопли. Раз уж решил быть человеком, а не крысой, надо идти до конца.

В машине напротив него сидело аж трое охранников. И все с автоматами. Смотрели на него холодно и молчали. А Склифосовскому очень хотелось поговорить, очень хотелось. Хотелось излить перед ними всю душу, рассказать, как ему надоело всего бояться, как он рад, что теперь некуда бежать. А они сидят и смотрят на него, как на зверя. Они же не знают, что теперь он другой. Совсем другой.

Склифосовский улыбнулся и тихо сказал:

— Не бойтесь меня. Я же сам пришел.

Они били его так, как не бил в свое время даже Юм. Расчетливо, жестоко, молча, делая акцент на каждом ударе. А он летал по фургону, как тряпичная кукла, и бормотал, продолжая улыбаться окровавленным ртом:

— Я сам пришел. Не бойтесь меня, я сам…

Следователь долго отпаивал его водой, прежде чем Склифосовский смог ориентироваться в пространстве. Когда он наконец посмотрел осмысленно, следователь сел за стол и открыл папку:

— Фамилия, имя, отчество.

— Склифосовский Владимир Петрович.

— Год рождения. Адрес.

Склифосовский назвал. Следователь долго писал что-то, а потом поднял на него глаза и сказал:

— Я слышал, что вы явились с повинной.

— Да, я сам. — Склифосовский проглотил кровавую слюну. — Я готов во всем признаться. И понести наказание.

— Ну хорошо. Вот вам ручка, бумага. Пишите все как было.

Руки не хотели слушаться. Ручка плясала и никак не хотела делать строки ровными. Два листа бумаги пришлось выбросить в корзину.

— Да вы не волнуйтесь. — Следователь улыбнулся одними губами. — Пишите спокойно.

— Да-да, конечно. — Склифосовский тоже хотел улыбнуться в ответ, но не смог из-за распухших, потрескавшихся губ. — Только вы простите, если будет с ошибками.

— Это ничего. Я уточню, если будет непонятно.

Через час он протянул следователю несколько исписанных листов. Тот долго читал, изредка задавая вопросы.

— Кто открыл Юму наручники?

— Не знаю. Он сам, наверно.

— У кого были деньги?

— У Юма и у Жени…

— Понятно. А кто убил водителя и сопровождающего?

— Мент или Грузин. Они вдвоем выходили. Точнее сказать не могу.

— Ченов не говорил подробнее, куда направится?

— Нет. Куда-то за Урал.

— Вот вы написали, что по дороге из Лосиноостровского выбросили пистолет в колодец. Почему?

— Не знаю. Испугался. Зачем он мне?

— А место описать сможете?

— Да. Там еще скульптуры были из дерева. И сарай недостроенный.

— Хорошо, распишитесь вот тут и поставьте число. — Следователь протянул бумагу и показал где.

Когда Склифосовский расписался, вызвали охранника и его повели в камеру.

Когда дверь за ним закрылась, люди, спящие на нарах, зашевелились, и на Склифосовского уставилось пять пар любопытных глаз.

— Здравствуйте, — неуверенно поздоровался он, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну здравствуй, здравствуй, хрен мордастый! — сказал кто-то, и пятеро мужиков засмеялись, разбудив шестого, который громко храпел на верхних нарах.

— Ну чего встал? — спросил длинный худой парень в одних плавках. — Проходи, ищи место. Правда, только под нарами осталось…

Все опять дружно загоготали. Склифосовский наконец оторвался от двери и сел на край нар.

— Курить есть? — послышалось откуда-то сверху.

— Не курю.

— Как зовут?

— Скли… — Склифосовский запнулся. — Володя, как Высоцкого.

— За что замели?

— Я сам пришел.

— Что?! — Все аж поспрыгивали с нар, кроме одного, которого разбудили, и он теперь снова пытался заснуть, отвернувшись к стене. — Ты чё, братан, шутишь?

— Нет, не шучу. — Склифосовский пожал плечами. — Бегать надоело. Это я недавно из-под «вышки» ломанулся.

Все замолчали и почему-то посмотрели наверх. А оттуда вдруг раздался до боли знакомый голос:

— Ну привет, Склиф. — Мент спрыгнул с нар, и ему сразу же уступили место. — Это правда, что ты сказал?

— Мент? Ты здесь? А как же… — Склифосовский весь как-то съежился под взглядом старого знакомого и опять почувствовал себя маленькой трусливой крысой.

— Что ты телишься? — Мент грозно засопел. — Это правда?

Склифосовский сжал пальцы в кулаки, поднял голову, как тогда, на бульваре, и, сцепив зубы, процедил:

— Да, правда.

И сразу полетел к двери через всю камеру. Больно ударился головой о дверь, но тут же вскочил под задорный свист и улюлюканье заключенных. Еще успел небольно ткнуть Мента кулаком в зубы, но тут же опять оказался на полу.

— Атас, братва, по нарам! — закричал кто-то, и все бросились врассыпную.

Дверь с лязгом открылась, и на пороге показался с парашей в руках Грузин.

— А-а, привет, хлопцы! — радостно воскликнул он.

— Теперь можешь спать на нарах, — тихо сказал Мент. — Теперь это тело будет парашу носить.

— Я не буду, — простонал Склифосовский, выплюнув два зуба.

— Нет, вы слышали? — засмеялся Грузин. — Он не хочет.

Потом Склифосовского били опять. Он отбивался, пока мог, а потом только лежал в углу, закрываясь руками от ударов, и повторял:

— Я не буду. Я не буду.

А на нарах, это он видел точно, сидел Владимир Семенович Высоцкий и настраивал свою гитару, изредка поглядывая на Склифосовского и одобрительно кивая…

Белочка

Наташа была уверена, что кореец выплыл. Юм относился к той категории людей, кто, с легкостью лишая жизни других, за свою собственную будет цепляться до последнего. Такие люди никогда не совершат самоубийство. Наоборот, смерти приходится охотиться за ними, сбиваться со следа и вновь бросаться в погоню. И зачастую смерть бывает бессильна…

Конечно же, надеяться на то, что Юма и Женю возьмут в ближайшее время, — отчаянная глупость. Не возьмут, нечего и надеяться. А вот что кореец предпримет в скором будущем, заляжет на дно или же попытается вновь перейти в наступление — это вопрос.

Они нырнули от Киевского вокзала в метро и сразу метнулись к таксофону. Стоит отметить, что всю дорогу из Одессы в Москву Виктор вел себя как побитая собака. Ему было невыносимо стыдно, он несколько раз порывался оправдаться за свое слабодушие… Но как тут оправдаешься? Такой позор разве что кровью смывается в книжках и в кино. А в жизни?..

— Дмитрий Семенович, я приехала.

— Не рановато? — обеспокоенно произнес Дробышев. — Вы где сейчас?

— На вокзале. — И Наташа бахнула, как из гаубицы: — Я встречалась с Юмом.

Дробышев долго молчал, сдабривая это молчание тяжелым сопением в трубку.

— Не понял, — наконец изрек он.

— Я встречалась с Юмом, — повторила Наташа, — имела с ним долгую и продолжительную беседу.

— Где он?

— Не знаю.

— Черт побери… Вы серьезно?.. Как-то это все непостижимо, в голове не укладывается. С вами все в порядке?

— Да.

— Быстро в мой кабинет. Жду. Нет, погодите! Высылаю за вами машину!..

Дробышев отложил свои дела. Очереди, выстроившейся у его кабинета, было сказано, что начальник до такой степени загружен, что все приемы откладываются на неопределенное время. В числе отверженных оказался и Самойлов.

— Ну и дела… — пробормотал он, как только за Клюевыми захлопнулась массивная дверь. — Ну, Наталья Михайловна… Ну, дает девка… — И, обернувшись к следователю по особо важным делам Кузякову, который сидел с объемистой папкой в руках на соседнем стуле, с гордостью выпалил: — А я ведь прогнозировал. Как только в первый раз ее увидел, так сразу понял — далеко пойдет. Характер у нее!..

— Так это она пятерых головорезов под высшую меру подвела? Тех, которые потом сбежали? — оживился Кузяков, который был лично не знаком с Наташей. Как-то судьба не сводила.

— Она самая, — подтвердил Самойлов.

— Ой-ой-ой!.. — запричитал Кузяков. — Бедная Девочка… Ведь ей жить и жить…

— Типун тебе на язык!

— И ребеночек совсем маленький…

Те прокурорские работники, которые знали об этом деле (а не знали разве что уборщицы и буфетчицы), поневоле прикидывали — каковы же шансы Клюевой? Смогут ли ее защитить? Настигнет ли ее месть корейца или нет? А если настигнет, то когда?

Наташу жалели, сопереживали. Но в принципе уже давно поставили на ней крест… Юм не прощает своих заклятых врагов, а убить человека ему — что плюнуть.

Она рассказала Дробышеву все — и о своем приезде во Львов, и о неожиданном столкновении нос к носу с корейцем на базаре, и о «прекрасной» работе местных органов, и о побеге на Ольвию, и о том, что произошло на острове…

Дробышев слушал не перебивая, подперев подбородок ладонью и время от времени бросая пронзительные взгляды в сторону Виктора, который угрюмо сидел у окна, кормил дочурку из бутылочки и взглядов этих не выдерживал. Если бы у него была возможность разложиться на атомы, он бы не раздумывая воспользовался ей.

— Вот и тема для вашей кандидатской диссертации, — едва Наташа замолчала, иронично произнес Дмитрий Семенович. — «Совпадение как фактор, способствующий поимке преступника». Тут целую теорию можно развить… А если серьезно… Вы свечку в церкви поставили? Я бы на вашем месте поставил… Дайте руку… — И он сжал маленькую Наташину ладонь. — Это ведь чудо, что вы сейчас здесь, живая и невредимая. Чудо…

— Моей семье нужна охрана. Мне, Виктору, матери моей, брату. Серьезная охрана.

— А если Юм не доплыл до берега?

— Если бы да кабы да во рту росли грибы. — резко выдохнула Наташа, но Дробышев взмахом руки прервал ее:

— Людей нет… — Дмитрии Семенович опустил глаза: — И взять их неоткуда…

— Обо мне можете не беспокоиться, — подал робкий голос Виктор. — Я лучше из дома не буду выходить, раз такое дело. Зачем на меня охранников тратить? — И он опять сжался весь под тяжелым взглядом Дмитрия Семеновича.

— Что-нибудь придумаем. — Дробышев нажал кнопку селектора. — Корягин? Срочно зайдите ко мне.

— А может, мы поселимся тут? — на полном серьезе предложила Наташа. — Вы выделите нам какой-нибудь кабинет…

— Абсурд, Клюева, — замотал головой Дробышев.

— Да, абсурд, — согласилась с ним Наташа.

Но другого выхода я не вижу. Если Юм все-таки решится идти до конца…

— Вряд ли. Дорога в Москву ему закрыта.

— Это с точки зрения нормального человека со здоровой психикой. Но поступки Юма уже непредсказуемы, не поддаются никакой логике.

— Думаете? — Дробышев задумчиво покусывал кончик карандаша.

— Я чувствую. Я уверена. Он скоро вернется. У нас теперь какая-то связь…

— Жить в прокуратуре? Ни поесть нормально, ни, пардон, помыться… Вы хоть сознаете, на что себя обрекаете?

У Наташи уже не было сил спорить с Дробышевым, что-то ему объяснять, доказывать. Невероятная усталость вдруг придавила ее многотонной тяжестью, придавила до хруста в суставах. Она закрыла глаза и в следующее мгновение услыхала мягкий шелест морского прибоя.

Явился Корягин и, выслушав не очень настойчивый приказ начальника насчет охраны семьи Натальи Михайловны Клюевой, сразу перешел в контратаку:

— О чем вы говорите, Дмитрий Семенович? У меня ж недокомплект сорок процентов! Нет людей, вы понимаете? Нету! Рожу я их вам, что ли?

Дробышев прикрикнул на него, угрожающе зашевелил бровями и напоследок стукнул кулаком по столу. Подействовало.

— Постараюсь что-нибудь придумать, — обиженно набычился Корягин. — Но не обещаю.

— А где здесь можно пообедать? — спросил голодный Виктор.

— Сидите здесь. — Дробышев подошел к вешалке и выудил из кармана пиджака пухлое портмоне. — Я пока схожу в столовку, принесу что-нибудь пожевать. Наталья Михайловна, ложитесь на диванчик, не стесняйтесь. С дороги-то… Кстати, Склифосовского взяли.

— Когда? Где?

— Верней, сам пришел, вроде как с повинной. Не вынесла душа поэта.

Так, теперь на свободе оставались лишь двое — Юм и Евгения. Разумеется, в том случае, если кореец не отправил учительницу музыки в мир иной, а с него станется.

К вечеру вопрос об охране все еще оставался открытым. И тогда Дмитрий Семенович пошел на такой шаг, на который при любых других обстоятельствах никогда бы не решился.

— Расул Ниязович, здравствуй. Дробышев беспокоит, помнишь такого? Ну да, ну да… По делу, конечно же… К тебе по личному вопросу и не сунешься… Тут такая ситуация вырисовывается… Выручай, Расул Ниязович, при случае сочтемся, я в долгу не останусь…

На другом конце провода был полковник Вагинян, занимавший высокий пост в службе внешней контрразведки. Их знакомство можно было назвать шапочным — давным-давно проводили совместную операцию. И все же Вагинян был той соломинкой, за которую можно было ухватиться.

К концу разговора по лбу Дробышева скатилась тоненькая струйка пота.

— Что не сделаешь для вас, Клюева, облегченно выдохнув, Дмитрий Семенович осторожно опустил трубку на рычаг. — Ребята подъедут к девяти.

Без одной минуты девять в кабинет вошли двое в штатском.

— Майор Дуюн.

— Капитан Липко.

Они крепко пожали руки Дробышеву, Виктору и Наташе (она чуть не вскрикнула от боли) и потребовали, чтобы их быстро ввели в курс дела.

Затем, получив исчерпывающую информацию по всем интересующим их вопросам, мужчины о чем-то тихонечко посовещались, и майор Дуюн объявил:

— Работаем параллельно. Моя команда будет присматривать за вами, Наталья Михайловна, за вашим мужем и дочерью. Капитан Липко переключается на Антонину Федоровну и Леонида. Встали, поехали.

Неизвестно откуда взявшиеся пареньки в замызганных рабочих комбинезонах за каких-то полчаса заменили деревянную входную дверь на бронированную, буквально замуровав ее опорную часть специальным бетонным раствором.

— Шторы у вас плохие, просвечивают. — В это время майор Дуюн осуществлял тщательный осмотр квартиры. — Впрочем, это пустяки — заменим. Так, две комнаты… Окна кухни выходят во двор, ага… Значит, так, слушайте меня внимательно… Мое дело — предотвратить покушение как таковое, я не собираюсь прикрывать вас своим телом. Ничто не будет угрожать вашей жизни при одном условии — если вы будете выполнять все мои инструкции.

— Будем, — заверила его Наташа.

Она только что уложила Инночку спать и теперь приготовилась к долгому обстоятельному разговору. Но Дуюн был краток.

— Во-первых, закурив, он начал медленно вышагивать по комнате. — Ни в коем случае не открывать шторы ни днем, ни ночью. Лучше вообще к окнам не приближаться. Во-вторых, о всех своих планах на день сообщать заблаговременно. В-третьих, никакой самодеятельности вроде «вынести мусорное ведро». Из квартиры не выходить ни на секунду, входную дверь не открывать ни под каким предлогом. В-четвертых, вы будете общаться только со мной. Лично. Если некто позвонит вам и скажет, что он выполняет поручение майора Дуюна, — не кладите трубку и мгновенно свяжитесь со мной по этой рации. — Он положил на стол продолговатый аппарат с длинной антенной. — Если вы хотите срочно передать мне какую-либо информацию — связь также производится по рации. Пароль — «Белочка».

— «Белочка», — повторила Наташа. — Витя, запоминаешь?

— Угу… — кивнул благоверный. Непривычная обстановка, в которой он оказался так неожиданно и которая так напоминала фильмы про шпионов, не то что пугала его, но заставляла кончиками волос ков ощущать всю важность и неповторимость происходящего.

— Белочка — это я, — пояснил Дуюн, а Информация поступит ко мне через секунду, где бы я ни находился. Что еще? Ах да… В том случае, если хотя бы одна инструкция будет нарушена, я снимаю с себя всяческую ответственность.

— Понятно, — деловито подбоченилась Наташа. — Я бы тоже хотела вас кое о чем предупредить…

Майор выжидающе вскинул брови: мол, давай, девчоночка, удиви дядьку.

— Видите ли… Человек, который хочет меня убрать… он очень смелый… он очень хитрый…

— Я ознакомился с его биографией, — помрачнел Дуюн. — Но мы тоже не гимназистки.

Вскоре привезли черную фольгу, какой обычно пользуются профессиональные фотографы, и плотно закупорили ею окна.

В половине одиннадцатого Клюевы наконец остались одни. И тут же затрезвонил телефон.

— Представляешь, доча, нам новую дверь поставили! — возбужденно дышала в трубку Антонина Федоровна.

— Нам тоже.

— А это бесплатно?

— Бесплатно.

— Ну-у-у, слава Богу!.. А то я подумала — это какие ж деньжищи, вовек не расплатиться! Доча, а вам тоже из квартиры выходить нельзя?

— Тоже, мам…

— И долго этот тюремный режим продолжаться будет?

— Не знаю…

— А кто знает?

В голосе Антонины Федоровны появились укоризненные нотки. А ведь прекрасно знает, что ее дочери угрожает смертельная опасность… Наташа не удивилась бы, если бы мать через минуту начала открыто винить ее во всех неудобствах, которые теперь будет причинять строгая охрана. Поэтому она решила побыстрей свернуть этот бестолковый разговор.

— Потерпи немножко. Его поймают. Его обязательно поймают…

Инночка будто чувствовала, что ее родители безмерно устали, что они нуждаются в покое и отдыхе. За всю ночь кроха не проронила ни звука, спала тихо-тихо.

Витя уснул мгновенно. Она тоже было задремала, но сквозь нежную дымку надвигающегося сна увидела вдруг обезображенное злобой лицо корейца. Это желтоватое лицо было так натурально, так осязаемо… Протяни руку — и дотронешься до приплюснутого носа.

«Он где-то рядом… — теперь уже твердо знала Наташа. — Где-то совсем близко…»

— Разбудил? Простите, что так поздно. По тону Дробышева было понятно, что случилось что-то важное.

— Нет-нет, Дмитрий Семенович, еще не ложилась.

— У тебя все нормально?

— Да вроде бы…

— Просто у меня беспокойство какое-то… — Было слышно, как Дробышев глубоко затянулся сигаретой. — Сам не понимаю, откуда взялось? Главное — ты ничего не бойся. У Вагиняна ребята что надо, в обиду не дадут.

— Дмитрий Семенович, а если связаться с Одессой?

— Зачем?

— Ну, я подумала… Не вечно же эти прятки могут продолжаться. А вдруг он действительно утонул? Может, водолазы исследуют дно? Я показала бы им направление, я запомнила.

— Глупости, Клюева. Забудьте об этом. Это ж сколько водолазов нужно? И потом… Мне минуту назад сообщили… Слышите меня?

«Конечно же, Дробышев не просто так позвонил. И беспокойство его охватило тоже не на ровном месте…»

— Слышу.

— В подмосковном Воскресенске был замечен мужчина, схожий по приметам с вашим дружком…

— Замечен? — У Наташи аж дыхание перехватило. — Кем замечен? Когда?

— В районе двадцати двух. Милицейский патруль потребовал у него документы. Вот…

— Они живы?

— Живы. Лежат в местной больнице. Один в реанимации, состояние его критическое. Другой в сознании, он-то и рассказал про приметы. Только не паникуйте, это может быть обыкновенное совпадение…

— Да-да, еще одно. Но опять не в мою пользу. Это он. Он теперь раненый зверь…

— Не торопите события, Клюева, — как-то неуверенно сказал Дробышев. — Я вам утречком перезвоню, лады?

Наташа лежала на спине и думала: почему целая система не может справиться с одним человеком? И вдобавок ко всему эта система еще и боится его! Да где это видано?

— Сообщение для «Белочки».

— Соединяю.

И через мгновение:

— Майор Дуюн на проводе.

— Наталья Клюева вас беспокоит.

— Знаю. Что у вас?

— Мне необходимо поехать в Лефортово.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— В три часа ночи?

— Да…

Авария

Все произошло так неожиданно, что Федор даже не успел ничего сообразить. Не доезжая до светофора, «мерседес», ахавший впереди, вдруг резко затормозил и остановился. Ну и его «восьмерка», конечно, «поцеловала» иностранца в задницу. Не сильно, правда, только бампер немного помяла, но все равно приятного мало.

— Что ты вытворяешь, чайник, что же ты вытворяешь? — прошептал Федор и, заглушив мотор, выскочил на дорогу.

А дверца «мерседеса» открылась, и из него вылез высокий широкоплечий паренек в кожаной куртке. Присел пару раз, чтобы размять затекшие конечности, небрежно выплюнул на асфальт жвачку и медленно двинулся посмотреть, что там произошло.

— Ну разве так можно? — Томов-Сигаев покачал головой, стараясь сложить вместе расколовшуюся пополам переднюю левую фару. — Вы что, светофор не видели?

Паренек тоже присел, снял темные очки, аккуратно спрятал их в карман и потрогал бампер «мерседеса» своей увесистой пятерней.

А сзади уже вовсю гудели машины. Старались объехать, обдавали Федора клубами выхлопов и поливали неприличными выражениями из открытых окон.

— Что же это вы так тормозите, молодой человек? — сказал Томов-Сигаев, пытаясь сдержать злость. — Вы посмотрите, ведь только недавно фару поменял, совсем новая была, а вы…

— Короткий! — вдруг крикнул паренек зычным басом. — Поди посмотри, что у нас с жопой!

Из кабины медленно вылез мускулистый коротышка. Подошел, долго тупо глазел на помятое железо и вдруг со всей силы саданул по багажнику кулаком. Посмотрел на Федора Ивановича пустыми поросячьими глазками и сказал:

— Ты чё, мужик, глаза дома оставил? Не видишь, куда прешь?

— Как это? — Томов-Сигаев даже раскрыл рот от возмущения. — Да я… Да вы… Нет, постойте, это же вы виноваты. Посмотрите, сколько до светофора, а вы тормозите, как будто…

— Ну чё ты мне баки забиваешь? — Короткий мотнул головой. Не, Юр, ты на него посмотри, всю жопу нам разворотил, а сам еще чё-то вякает.

— Но позвольте… — Федору Ивановичу стало немного не по себе от этих поросячьих глазок, буравящих его переносицу. — Давайте дождемся ГАИ, они сами разберутся, кто виноват.

— Да ты знаешь, сколько стоит этот бампер выправить, козел? — Короткий опять сжал кулаки и опять с размаху саданул по багажнику.

И тут в Федоре взыграло чувство собственного достоинства. Он выпятил грудь, выкатил глаза и отчетливо произнес, делая ударение на каждом слоге:

— Попрошу не оскорблять, молодой человек! Я вас в два раза старше!

— А ты не выступай! — Короткий двинул ногой по правой фаре «жигуленка», и она отвалилась. — Ты чё меня пугаешь, козел? Ты чё меня пугаешь, я спрашиваю?

— Вас пока никто не пугает! — Томов-Сигаев готов был аж взорваться от возмущения. Я хотел решить этот казус полюбовно, но раз такое дело…

Он развернулся и двинулся в сторону ближайшего таксофона, бормоча себе под нос.

— Вот наглецы какие. Они у меня еще попляшут. Они у меня еще пожалеют, что связались. Нет это просто бандиты, это же просто бандиты.

Гаишники приехали минут через пятнадцать. Все это время ребятки спокойно сидели на капоте Федоровой «восьмерки» и курили, изредка перекидываясь парой фраз. А Федор сидел за рулем и то и дело поглядывал на часы. С одной стороны, Бог с ней, с фарой этой, хоть она и новая, но с другой стороны…

Нет, нельзя давать спуску этим проходимцам, у которых нет чувства элементарного уважения к старшим. Да они вообще ничего не боятся, как будто нет у нас ни законов, ни милиции — ничего. Сколько можно терпеть хамство в транспорте, очередях, на улице, на работе, в конце концов? Нет, уж он-то спуску им не даст, уж они-то жестоко поплатятся за этого «козла».

— Попрошу документы! — Молодой милиционер козырнул и заглянул в салон: — Что у вас тут случилось?

— Да вот, вы понимаете… — Томов-Сигаев бодро протянул милиционеру права и техпаспорт. — Эти молодые люди неожиданно затормозили. И свет-то был зеленый, можно было ехать спокойно. Я не успел затормозить и слегка их задел. И вы знаете, что мне от них пришлось выслушать за то время, пока вы…

Но что пришлось выслушать Федору, милиционера не волновало. Посмотрев документы, он медленно пошел к парням, по дороге оглядывая повреждения.

— Здравия желаю, начальник! — Короткий протянул ему свои права. — Вот, блин, козел, жопу разворотил, а платить не хочет.

— Кто разворотил? Я разворотил? — Томов-Сигаев весь пошел пятнами. — Да как вам не стыдно?

— Разберемся, — безразлично констатировал гаишник, прервав спор.

Потом долго заполняли протокол с обеих сторон, Томов-Сигаев пять раз подряд рассказал, как все было на самом деле. Милиционер пять раз подряд выслушал, глядя куда-то мимо, и наконец сказал:

— А чё ж ты к самой жопе притулился, дистанцию не соблюдаешь?

— Я… — Федор Иванович проглотил это «ты». — Я соблюдал… начальник. Это они встали вдруг посреди дороги. Ты посмотри, где мы стоим, а где светофор.

Милиционер посмотрел, но это не дало никакого результата.

— Да чё ты его слушаешь?! — крикнул Короткий. — Он небось еще не проспался после вчерашнего, вот и не видит вокруг ни хрена.

При этом его рука вынырнула из кармана и что-то сунула милиционеру в ладонь. И тот как-то сразу оживился, встрепенулся, начал проявлять интерес. Попросил Томова-Сигаева дыхнуть, долго зачем-то стоял на четвереньках, заглядывая то под одну, то под другую машину, а потом сказал.

— Ну вот что, ребята. Повреждения у вас незначительные, разбирайтесь сами.

— Как это — сами? — возмутился Томов-Сигаев. — Как это — сами? Да я вас потому и вызвал что…

— А ты вообще не выступай. — Милиционер махнул рукой. — Если не хочешь, чтобы я тебя прав лишил, сиди и не вякай. Все понял?

Это уже перешло все границы. Томов-Сигаев уже даже знал, что он сейчас скажет этому наглецу в милицейский форме, даже рот открыл, набрал побольше воздуху, ножку эдак по-обиженному отставил, но милиционер просто сел в машину, хлопнул дверцей и укатил.

— Вот так, — сказал Короткий, широко улыбаясь. — А ты говоришь — ГАИ. Что будем делать? За ремонт-то надо платить.

Второй тем временем полез в бардачок «восьмерки» и достал оттуда пачку визиток. Одну вынул, а остальные швырнул в салон, рассыпав по сиденьям.

— Это вы мне должны заплатить, наглецы! — Федор решил перейти в наступление. — Да я вам сейчас такое могу устроить — света белого не увидите! Стоит мне только набрать один номер, и вы… И вы…

— Ладно, ладно, товарищ Томов-Сигаев Эф И, — перебил его Короткий. — Не разоряйся. Слышал, что мент сказал? Велел самим разбираться. А мы так считаем, что ты виноват, значит, и платить придется тебе.

— Я… Ну ладно, вы у меня попляшете. — Федор суетливо вынул из кармана блокнот с ручкой и стал переписывать номера машины. — Вы у меня еще получите за свое хамство.

— Пиши-пиши. — Ребята засмеялись. — Только не ошибись, профессор.

— Уж я не ошибусь, будьте спокойны. — Он спрятал блокнот в карман. — Вы думаете, что я на вас управы не найду?

— Ну поищи. — Короткий хмыкнул, открыл дверцу «мерседеса» и сел за руль. — Ты нас найдешь, мы тебя найдем. Как-то разберемся.

— Да как вы смеете уезжать, даже не извинившись за разбитую… — начал было возмущаться он, но «мерседес» фыркнул и укатил прочь.

— Ну, сволочи, ну, негодяи, ну, подлецы какие… — ругался Томов-Сигаев всю дорогу до института. — Это же надо, как только таких земля носит? Но они у меня пожалеют. Они у меня еще слезами умоются…

Тряпка

Склифосовский выглядел, прямо скажем, неважнецки. На физиономии места живого не было.

Он хмуро поглядел на Наташу и опустился на привинченный к полу табурет. По тому, как он при этом страдальчески прикусил нижнюю губу, можно было сделать вывод, что его задница представляла собой один сплошной синяк.

— Где мой адвокат? — с вызовом гаркнул Склифосовский. — Я не скажу ни слова, пока не явится мой адвокат!

— Я хочу, чтобы наш разговор был не для протокола, — интимно произнесла Наташа.

— С чего это вдруг?

— Совсем не вдруг… — Она вывалила на стол объемистую пачку ксерокопий. — У меня сегодня было достаточно времени, чтобы еще раз внимательно просмотреть ваше дело. Внимательно и спокойно, не захлебываясь эмоциями, как это было на процессе.

Склифосовский уперся в Наташу своими распухшими глазенками, по выражению ее лица стараясь уловить какой-то подвох.

— Раньше я думала, что вы такой же, как и они. Безжалостный убийца, выродок без капли совести и сострадания. Но теперь… Я сопоставила все факты, выстроила цепочку происходивших событий день за днем, час за часом и пришла к выводу, что…

— Что? — Склифосовский встрепенулся.

— Мне стал ясен ваш психологический портрет. Еще несколько часов назад не хватало чего-то существенного, важного… Или же, наоборот, что-то мешало, что-то было лишнее. Уж очень противоречивой и загадочной личностью вы мне казались. И тут я поняла. Случайность! Все дело именно в ней! Про Маугли читали? Маленький мальчик случайно, я подчеркиваю — случайно! — оказался в джунглях, в волчьей стае. И сам стал волком.

— А можно попроще? — Склиф нервно заерзал на табурете. — Без этих ваших заумностей?

— Попробую… Есть люди, способные управлять обстоятельствами. Но есть и другие люди, не обладающие достаточно сильным характером. Я понятно выражаюсь?

— Допустим… — угрюмо пробурчал Склифосовский.

— Так уж получилось, что обстоятельства управляли вами на протяжении всей вашей жизни, а вы были их невольным рабом, послушным исполнителем. Подует ветер вправо — и вы вправо. А подует влево… Никакой вы не злодей, Склифосовский. Вы просто безвольный человек, тряпка, тюфяк. И трус. Да-да, пора бы уж признаться самому себе. Трус!..

— Вы правы… — тихо сказал Склифосовский. — Я боялся их… Сколько раз хотел сбежать, а боялся…

— Вы самого себя боялись, — с сочувствием смотрела на него Наташа. — Боялись совершить поступок. Вы привыкли, что за вас думают и решают другие.

— Короче! — будто опомнившись, закричал Склифосовский. — Я тряпка, да?!

— Ничего-то вы не поняли, — вздохнула Наташа. — И напрасно сердитесь. Я же прощения у вас хотела попросить…

— Прощения?..

— За ошибку… Страшную ошибку… Не заслуживали вы такого наказания. Сами-то вы никого не убивали, ведь так?

Склифосовский кивнул.

— Вам грозили расправой?

— Да…

— Вас заставляли под страхом смерти присутствовать при убийствах?

— Заставляли…

— Вы не сказали на суде всей правды? Вы оговаривали себя, очерняли?

— Оговаривал…

— Вы прощаете меня? — Наташа подалась всем телом вперед. — Прощаете?

— Ну, если вы так хотите… — после небольшой паузы потрясенно выдохнул Склифосовский. Он ожидал чего угодно, но только не подобного поворота событий. Ненавистная прокурорша просит у него прощения! Такое и в самом сладком сне не привидится!

— Вы даже представить себе не можете, как я рада, что вы не ударились в бега!.. — счастливо улыбалась Наташа. — Прямо гора, с плеч!.. Постойте, а что у вас с лицом? Кто вас так изукрасил?

— Да так… — неопределенно махнул рукой Склифосовский. — Упал неудачно. На лестнице поскользнулся, знаете ли…

— Ну-ка, расстегните рубашку, — сурово потребовала Наташа.

— Я стесняюсь…

— Да ладно вам!.. Живо раздевайтесь!..

И Склифосовский нехотя оголил свою впалую грудь, исчерченную вдоль и поперек уродливыми ссадинами.

— Это что ж за лестница такая?

— Обыкновенная… — шмыгнул носом Склифосовский. — Не спрашивайте меня больше ни о чем, пожалуйста… Пусть я трус, но стукачом никогда не стану…

— Я не знал, — потрясенно качал головой Дробышев. — Честное пионерское, не знал!

— Они же убить его могли!

— Могли… Но не убили же…

Охранник, дюжий парень под два метра ростом, повсюду сопровождавший Наташу и не отходивший от нее ни на шаг, скучающе смотрел в окно.

— Хорошо, я распоряжусь, чтобы Склифосовского перевели в одиночку. — Дробышев потянулся к селектору.

— Подождите!.. — Наташа схватила его за руку. — Не так, не так!..

— А как? — удивленно уставился на нее Дмитрий Семенович.

— Мы сейчас же выпустим его!.. Немедленно!..

— Да вы соображаете, что говорите? — Тут Дробышев осекся. Он понял, к чему клонила Наталья. — На живца?

— На живца…

Мужчина

Самым противным было то, что Томов-Сигаев знал, что ни о чем эти хамы не пожалеют и никакими слезами умываться не станут. Не такой он человек просто-напросто, чтобы звонить куда-то, требовать возмездия и тому подобное. Самому же хуже будет. Вот и теперь он поерепенится, повыступает перед самим собой и все проглотит, как миленький.

На работе он обругал секретаршу Лидочку за то что она не подготовила черновики для расшифровки, и от этого стало немного легче. Но все равно до конца дня ему было неприятно от мысли, что он такой уважаемый человек, а не может перебороть в себе жалкого трусишку, готового пойти на попятную каждый раз, когда какой-нибудь грубиян обольет его грязью. Это засело настолько глубоко, что до сих пор по ночам Федору снились юношеские сны: он — высокий и мускулистый, обкладывает трехэтажным матом выскочку-начальника, перед которым на работе вынужден привставать с кресла, когда тот без стука входит к нему в кабинет.

— Ну что, Томик, как у нас дела? — спросила жена Элла, когда он вернулся с работы домой.

— Все нормально. — Он чмокнул ее в пухлую напудренную щеку. — Вот только…

— Что еще? — выдохнула она. — Опять Эльгин тебя с докладом обошел?

— Да нет. Врезался. И представляешь… — Он уже хотел рассказать жене про то, что с ним случилось, но напоролся на ее скептический взгляд и решил не делать этого. Просто махнул рукой и сказал: — Фара…

Потом ели суп и жаркое с томатами. Эллочка всю дорогу трещала про Жанну, свою приятельницу, которая умудрилась выдать дочь замуж в ФРГ и теперь каждый год ездит к ней в гости навещать внуков и тащит оттуда всяких шмоток чемоданами, ну просто чемоданами.

Томов-Сигаев тщательно прожевывал мясо не переставая кивать, а сам думал о том, что зря он конечно, вызвал ГАИ. Нужно было просто состроить великодушную мину и сказать что-то вроде: «Ну ладно, прощаю. У меня этих фар…» и нахалы были бы посрамлены, и самому не было бы так противно.

Когда позвонили, он сидел в кресле и читал газеты.

— Томик, там к тебе какие-то молодые люди! — закричала жена из прихожей.

— Кто это, любопытно. — Он встал.

Это оказался Короткий. С ним был тот долговязый, кажется, Юрик, и еще четверо. Ввалились в прихожую, не сказав ни слова, и поперлись прямо в гостиную.

— Простите. — Томов-Сигаев растерялся: — Как вы, собственно, меня нашли? И потом, вас ведь не приглашали, кажется…

Эллочка, ничего не понимая, таращилась на шестерых здоровенных парней, которые, даже не разувшись, топчут палас и нагло рассматривают картины на стенах.

— Томи, а это кто? — спросила она наконец.

— Это, Эллочка, те молодые люди, с которыми я…

— Ну что, профессор, — подал голос Короткий, — давай разбираться. Мы же сказали, что тебя найдем.

При этом он так посмотрел на Федора, что у того по спине побежали мурашки и с ноги слетел тапок.

— А в чем, позвольте узнать, вы хотите разбираться? — выдавил он из себя с неким подобием заискивающей улыбки.

— Не, вы слышали? — Короткий окинул взглядом дружков. Те понимающе закивали.

— Ну если вы по поводу того инцидента на дороге, — залепетал Федор Иванович, — то я вынужден вам заявить…

— Кто это, Томик? — Эллочка готова была заплакать. — Может, мне позвать милицию?

— Короче! — рявкнул Короткий, не обратив на нее никакого внимания.

— Нет, согласен, — Томов-Сигаев изо всех сил пытался выглядеть достойно, — вполне может быть, что и была какая-то толика моей вины, но согласитесь, есть же какие-то пределы… Или я не прав?

— Тридцать тысяч, — сказал Короткий, зевнув от скуки.

— Простите, что? — вежливо переспросил Федор Иванович.

— То-оли-ик. — Жена закрыла рот рукой.

— Это не моя тачка, понимаешь. — Короткий вздохнул и ткнул коротким пальцем с печаткой в одного из спутников. — Это вот его тачка. А он мне за бампер тридцать тысяч вломил, не меньше. Вот я к тебе и пришел разбираться.

— Ну ладно. Хорошо, я готов, — сказал он как можно серьезнее. — Я приношу вам свои извинения. Этого вам достаточно?

Парни переглянулись и вдруг захохотали во весь голос.

— Не, а ты прикольный мужик, профессор — сказал Короткий сквозь слезы радости и даже похлопал его по плечу. — Ему говорят — тридцать штук, а он прощения просит.

Сразу после этой фразы последовал сильный удар в живот, и Федор Иванович под визг жены согнулся пополам.

— Теперь понял? — Лицо Короткого стало злым, даже свирепым. — И не надо мне тут дурака валять. Или гони тридцать штук, козел, или мы тебя по стенке размажем.

— Но за что? — простонал Томов-Сигаев. — И потом, у меня нет таких денег.

— Во-о, это уже другой разговор. — Короткий опять похлопал его по плечу и сел.

Элла старалась не шевелиться, чтобы все просто забыли о ее существовании. Вот только зубы у нее стучали слишком громко.

— Не, ну ты пойми, мужик, — сказал Короткий примирительным тоном. — Я тебя бить не хотел, так, разнервничался. Ну ты сам прикинь взял у товарища машину на пару дней, совсем еще новую. Ты же видел эту машину? Просто ляля.

— Да-да, конечно. — Томов-Сигаев вытер слезы.

— Ну вот, — продолжал рассуждать Короткий. — Еду себе по улице, собираюсь на светофоре остановиться, а тут какой-то козел сзади мне в жопу как шарахнет. Ну что, разве не так было, профессор.

— Ну, почти так, но только…

— Что? — Коротышка привстал.

— Так, так! — закричал Томов-Сигаев, только чтобы его опять не били.

— Вот, хорошо. — Парень осклабился. — Бампер разворотило, как я машину отдам? Пригоняю ее Вове, а он говорит, чтоб я тридцать штук платил. Почему, интересно, я должен платить тридцать штук, если я не виноват? Скажи, профессор, разве я виноват?

— Не виноваты, — проскулил Федор Иванович.

— Вот видишь. — Парень развел руками. — Нет, я тебя понимаю, это большие бабки. Но ты попробуй с Вовой поторговаться, может, он и скостит маленько.

Томов-Сигаев только разок взглянул на Вову и сразу понял, что тот не скостит. Но все равно заплакал:

— Нет у меня таких денег, вы поймите. У меня от силы рублей восемьсот наберется, и то на книжке. Ну давайте я вам ваш бампер сам починю.

— Понимаешь, какое дело, — опять вмешался Короткий, — он не хочет рихтованную тачку, он хочет целую, как была. Значит, придется новую покупать.

— Но ведь новая тоже столько не стоит. Тысяч двадцать, не больше.

— Пра-авильно. — Короткий улыбнулся. — Только вот какое дело, эта машина ему в наследство от одного хорошего друга досталась. Память, можно сказать. Поэтому и выходит дороже.

— Ну и что же мне делать? — промямлил Федор Иванович.

— Не знаю. — Короткий пожал плечами. — Выкручивайся как-нибудь. Развалюху свою толкни, ну хам обстановочку. Вон у тебя какой антиквариат. Прямо как в Древнем Риме. Туда-сюда подсуетись. Наберешь как-нибудь. Недели тебе хватит на все про все?

— Какой антиквариат? — вмешалась вдруг Элла. — Какая машина? Да тут ему ничего не принадлежит. Тут все на мое имя записано, если хотите знать. Так что…

— Мамаша, — перебил ее Короткий, засмеявшись, — мы же не из ОБХСС, чтоб нам таким макаром лапшу вешать. Это вы ментовке рассказывать будете. Мне до лампочки, что тут его, а что твое. Через неделю чтоб было тридцать штук.

— А вы не боитесь, что мы…

— Нет, — покачал головой парень. — Не боимся. Вам же хуже будет. Спроси у своего героя. Так что, профессор, будут бабки? — Он подошел к Томову-Сигаеву вплотную и заглянул в его перепуганные заплаканные глаза.

— Я постараюсь, — еле слышно прошептал тот.

— Громче!

— Я постараюсь! — Федор Иванович отвел взгляд.

— Все слышали?! — Короткий оглянулся на приятелей. Те закивали. — Ну смотри, профессор, тебя никто за язык не тянул. И не вздумай на самом Деле ментам ябедничать, а то… — Он взял его пятерней за горло и слегка сдавил. Томов-Сигаев начал хрипеть.

— Не смей им ничего платить! — закричала жена, как только парни выкатились из квартиры. — Слизняк чертов, зачем ты им обещал?

— Я не обещал, — оправдывался Томов-Сигаев. — Я сказал, что постараюсь.

— Постара-аюсь… — передразнила она его. — Да как ты вообще мог вляпаться в такую историю? И не смей ни копейки брать с моей книжки, понял? Сам вляпался, сам и выкручивайся, мокрица!

— Замолчи! — вдруг закричал он. — Замолчи, блядь усатая, а то все зубы на хрен повышибаю!

Не успела она раскрыть рот от изумления, как Томов-Сигаев подскочил к ней и со всей силы вкатил такую оплеуху, что она повалилась на бок.

— Хватит! — продолжал кричать он ей прямо в лицо, брызжа слюной. — Хватит, натерпелся! Всю жизнь кровь из меня сосала, прорва! Если ты сейчас не заткнешься, если ты свою пасть не закроешь, то я тебя прибью, скотина! Заткнись, я сказал! Ты слышишь меня — заткнись, сука! Заткнись, последний раз повторяю!

Он совсем не замечал, что она не проронила ни звука, с ужасом глядя на мужа, и все продолжал кричать, потрясая кулаками перед ее носом:

— Замолчи, а то убью! Заткнись! Заглохни!..

Потом он лежал на кушетке с ледяной грелкой на лбу, а Эллочка метеором носилась по квартире, принося ему все новые и новые таблетки.

— Вот это выпей, Томичек… И вот это, от головной боли… от напряжения, успокоительная. Ничего-ничего, как-нибудь выкрутимся — Дай мне записную книжку, — сказал он скинув со лба ее мокрую ладонь. — Там, на журнальном столике.

— Да-да, сейчас-сейчас, уже-уже.

— И телефон принеси! — крикнул ей в спину.

— Конечно-конечно, сейчас-сейчас.

— Алло, Леня?.. Это Томов-Сигаев тебя беспокоит, добрый вечер. — Ой грозно посмотрел на жену, и та послушно вышла на кухню впервые за двадцать лет их супружеской жизни. — Леня, у меня к тебе большая просьба. Ту партию, последнюю, ты еще не продал?.. Ага, ну тогда снижай цены. Только чтобы взяли за три дня. Ну так надо, потом рассчитаемся. Понимаешь, тут у меня обстоятельства… Долго рассказывать. И еще просьба, поспрашивай там, может, кто-нибудь захочет мою машину купить тысяч за восемь. Она у меня почти новая, ты же знаешь, всего полтинник пробега… Да нет, долго рассказывать. Ну, если серьезно, то задолжал тут кое-кому. Очень серьезные люди, шутить не станут… Тридцать тысяч, представляешь. Нет, ты не волнуйся, в следующей партии я с тобой полностью рассчитаюсь, ты же меня знаешь. Только мне деньги через неделю нужны… Ага, постарайся, милый, очень тебя прошу. Я в долгу не останусь… Ну все, пока, спасибо тебе большое.

Повесив трубку, Федор Томов-Сигаев посмотрел на жену, сидящую в самом дальнем углу кухни и глядящую на него с испугом, и вдруг впервые за всю жизнь почувствовал себя мужчиной…

Два врача

— Алло, Наталья Михайловна, здравствуйте. — Склифосовский прижал трубку к уху и огляделся. — Это Склифосовский вас беспокоит.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Нет, пока ничего, — но… — Он запнулся. — Я просто вас спросить хотел.

— Спрашивайте.

— Вот скажите, Наталья Михайловна, а если Юм ко мне придет, что мне делать? Вам сразу позвонить или по ноль два?

— Он что, появлялся? — испуганно воскликнула она.

— Нет, я же сказал: «если». Если появится, что мне тогда делать?

— Ну если он появится, то можете не волноваться, — ответила она. — Наши люди его сразу же возьмут. Всего хорошего.

— А откуда они узнают?! — закричал он, пока прокурорша не успела повесить трубку.

— Что? Вы что-то еще хотели спросить?

— Да-да, я хотел спросить, а как же они узнают?

— Как это?.. А разве у вашего дома никто не дежурит? — удивилась она.

— Не-ет. — Склифосовский на всякий случай выглянул в окошко. — Нет, тут нет никого.

— Как это нет? Как нет? Да что вы такое говорите? — закричала на него она. — Не может такого быть!

— Извините, — испугался он. — Но я правду говорю. Тут нет никого. Я вот сейчас в гастроном ходил, за пивом, и меня даже никто…

Но в трубке уже были короткие гудки.

Они приехали через час, две машины. В дом ворвалось человек пять с автоматами, Склифосовского повалили на пол и долго обыскивали.

— Все нормально, — наконец сказал кто-то, и ему позволили подняться.

— Здравствуйте, — тихо сказал Склифосовский, отряхивая штаны.

— Я лейтенант Семашко, — холодно представился старший, сухощавый брюнет с маленьким шрамом на лбу. — Нам велено тебя, паскудника, охранять, чтобы с тобой ничего не случилось. Хотя, если честно, если тебя грохнет кто-нибудь, особо переживать не стану. Так что не вздумай фокусничать. Все понял?

— Чего же не понять? — Склифосовский пожал плечами и виновато улыбнулся.

— Вот и хорошо. — Семашко положил автомат на стол и плюхнулся на диван. — Два врача — Склифосовский и Семашко, понял юмор? А теперь можешь заниматься своими делами. Попить у тебя есть что-нибудь?

Остальные четверо разбрелись по дому. Один Устроился в передней, другой ушел в спальню, а двое полезли на чердак.

— Хотите пива? — спросил Склифосовский. — у меня свежее, «Ячменный колос». Или вы на службе?

— А что, если на службе, так сдохнуть надо от жажды? — Семашко неожиданно подмигнул и засмеялся: — Ку давай тащи свое пиво.

Через два часа они уже сидели за столом и вовсю резались в подкидного дурака. Склифосовскому не везло, потому что милиционеры всю дорогу бессовестно жульничали, а он никак не мог их поймать…

Эта электричка была последней, в вагоне ехало всего три человека. Сначала Юм думал, что так будет безопасней, но, когда сел в поезд, понял, что все-таки надо было ехать днем, когда полно народу.

Когда приехал, была уже половина первого. Людей на улицах не было, все, наверное, спят крепким сном. В деревнях рано спать ложатся, часов в десять. Ну оно и лучше.

Про то, что Склифа отпустили, Юм получил весточку из Бутырок. Так просто из-под «вышака» не отпускают. Значит, Склиф заложил его. Значит, Склиф знал, где они с Женькой встретиться собирались. Юма-то не возьмут, а вот Женьку…

Дом кореец нашел почти сразу, даже в темноте. Неслышно перемахнул через ограду и метнулся к сараю. Но сарай оказался заперт на огромный амбарный замок.

— Твою мать, куркуль хренов, — тихо ругнулся Юм и осмотрелся. Нужно куда-то спрятаться и подождать немного. Если у Склифосовского менты, то в дом пока соваться нельзя. Хотя не своими же ногами они сюда притопали, а машины во дворе никакой нет.

Подумав немного, Юм опять перемахнул через ограду и быстро побежал по улице, прячась в тени домов и деревьев. Если они не глупые, то отогнали машину от дома, чтобы не светиться. Но далеко ее поставить тоже не могли — а вдруг понадобятся колеса.

Машины нигде не было. Он сделал два больших круга вокруг дома, но наткнулся только на парочку влюбленных, которые тискались у колодца. Оба были настолько возбуждены, что его не заметили.

Но даже если Склиф никого не заложил, жить ему незачем. Юм знал, что за ним погоня. Знал, что рано или поздно его возьмут. А ему очень не хотелось помирать так просто. Ему хотелось поквитаться на этом свете со всеми. Со всеми подряд…

— Нет, ты уж давай не выкручивайся, — смеялся Семашко, потягивая пиво прямо из горла. Проиграл — лезь под стол.

— Но так же нечестно, — пытался возразить Склифосовский. — Вам Жора подсказывал.

— А что ж ты в дурака садишься играть, если сам дурак? — Семашко смеялся еще больше. — Ну давай лезь быстрей, а то я отжить хочу, боюсь про пустить.

Склифосовский вздохнул и полез под стол.

…Хоть ментов не было, но в дом Юм решил пока нс ходить. Спрятался за сараем, в старой телеге. Нужно подождать во дворе часов до шести. В шесть двадцать семь идет первая электричка. Как раз успеет засадить ему пулю в лоб и уехать. Даже если он там не один, все равно можно успеть. Вот если его из дома выманить, то можно было бы прямо сейчас…

— Кукареку, кукареку, — тоскливо вздыхал под столом Склифосовский под смех милиционеров. — Ну что, может, хватит? Кукареку.

— Ладно, вылезай. — Семашко зевнул: — Время уже без четверти час, спать пора. Жора первый сторожит, потом я, потом Бабаев. Смена через два часа.

Склифосовский облегченно вздохнул и выбрался из-под стола.

— Давай тащи сюда подушки, одеяла, — сказал Семашко. — Или нам на досках спать?

— Да-да, сейчас принесу. — Склифосовский пошел в спальню.

— И где тут у тебя гальюн? — спросил лейтенант. — А то у меня сейчас пузырь разорвется.

— Там, во дворе, возле ворот.

— Чур, я первый! Нет, я! — сразу трое бросилось к двери.

— Отставить! — приказал Семашко. — Что, молокососы, страх потеряли? Старших надо пропускать. Всем стелить постель.

…Когда скрипнула дверь, Юм весь собрался. Тихонько поднял голову и выглянул, пытаясь рассмотреть, кто вышел на улицу.

Это был мужчина. Пошатываясь, побрел в сторону нужника. Лица Юм рассмотреть не мог, но рост был как у Склифосовского, телосложение тоже, да и походка похожа. Конечно он, не мент же. Если бы мент, то не вышел бы без автомата. Да и не может быть мент пьяный.

Мужчина распахнул дверь, расстегнул ширинку и стал громко мочиться. Совсем не слышал, как от телеги в его сторону метнулась чья-то тень.

— Ну что, привет, врачок-стукачок, — тихо сказал Юм и вогнал ему штык между лопаток, закрыв ладонью рот, чтобы тот не смог вскрикнуть. И только тут увидел прямо перед глазами милицейские погоны.

— Ну что ты так долго, Симыч? — позвали из дома. — Давай быстрей.

Юм швырнул мента в туалет и уже хотел бежать, но тот вдруг громко застонал.

Стрелять начали почти сразу. Несколько пуль просвистело у Юма над ухом, и он упал на землю.

— Лежать и не двигаться! — закричали из дома. — Эй, Симыч, ты жив?! Симыч!

— Суки, твари поганые, — шипел Юм сквозь зубы, стараясь поймать на прицел кого-нибудь. — Ну возьмите, попробуйте.

В соседних домах начали зажигать свет.

— Всем оставаться в домах, не выходить на улицу! Позвоните в милицию' — закричал кто-то испуганным голосом. — А тебе встать, руки за голову!

Юм выпустил короткую очередь туда, откуда, как ему показалось, кричали, и быстро откатился в сторону.

— Сука! — заорал кто-то, и стали лупить сразу из трех автоматов. — Он Бабаева достал!

Пули жужжали прямо над головой и жалили землю в нескольких сантиметрах от лица. «Их трое осталось, — пронеслось в голове Юма. — Если побегу, пристрелят».

— Мочи его, гада! Там он, там! — кричал кто-то в истерике и поливал двор из автомата.

Где-то рядом продолжал стонать Семашко.

Юм вскочил и в три прыжка оказался рядом с ним. Упал, прижавшись лицом к его груди ж стараясь спрятаться за ним от выстрелов.

— Гад, да я тебя своими руками… — хрипел лейтенант, выплевывая кровавые сгустки.

— Хорошо, в следующей жизни! — Юм вдруг засмеялся, вскинул автомат ему на грудь и выпустил очередь в окно.

И сразу начали палить в ответ. Очередь прошила лейтенанту живот, он согнулся пополам и затих.

— Кажется, я в него попал! — крикнул кто-то через минуту. — Свет дайте кто-нибудь. Есть в доме фонарик?

— Нет! — ответили ему.

Юм сразу узнал этот голос. Склифосовский, сука. Таки продался.

— Эй, ты, встать! — закричали из дома. Юм не пошевельнулся. — Встать, а то всю обойму в тебя выпущу! Или хотя бы голос подай!

— Шмальни в него еще раз!

— Прикройте меня, ребята, я пойду посмотрю. Жора со мной.

Юм только этого и ждал. Тихо, стараясь не шуметь, поднял автомат и прицелился. Они вышли через минуту, друг за другом. Аккуратненько двинулись в его сторону, держа автоматы наготове. Не видят, дурачки, что у него есть прикрытие, на него тень от туалета падает.

— Ну как там? — спросили из дома.

— Да пока…

Но голос прервала длинная автоматная очередь.

— На, суки, хавай! — заревел Юм, выпуская последние патроны. — Что, не нравится?

Оба милиционера повалились на землю как подкошенные. Первый сразу, а второй по инерции пробежал еще несколько шагов и свалился в двух метрах. Как раз, чтобы достать автомат.

— Па-ца-ны! — закричал последний милиционер, стреляя по мертвому лейтенанту. Пацаны, вы чего?!

— Эй, мент! — Юм быстро спрятался за туалет и проверил рожок. — Отдай мне Склифосовского, и я тебя отпущу!

— На тебе Склифосовского, падла! — Пули оторвали от сарая дверь и вышибли две доски. — Получи Склифосовского, гадина!

Времени уже не оставалось. Если соседи позвонили, то менты будут здесь минут через десять, а то и раньше. Поэтому, как только милиционер перестал стрелять, Юм выскочил из-за гальюна и, лупя по дому длинными очередями, бросился к сараю. Кажется, в кого-то попал, потому что услышал крик. Хорошо, если в Склифосовского. Но в любом случае лучше мотать, пока не поздно.

За сараем, где его уже не могли достать, перемахнул через забор и бросился бежать к шоссе…

Спросонья Наташа никак не могла нащупать телефонную трубку. Наконец просто потянула за провод, и весь аппарат упал на кровать.

— Алло, Клюева слушает.

— Наталья Михайловна, простите, что так поздно. Это опять Склифосовский.

— Что такое? — Она сладко зевнула: — Я послала к вам людей. Они что, не приехали?

— Приехали.

— Так в чем дело?

— Их всех убили, — тихо ответил он.

— Как? — Она вскочила с кровати. — Что ты мелешь?

— Наталья Михайловна, я пойду, — сказал Склифосовский. — Вдруг он опять вернется.

— Как, Юм там был? — закричала она, не обращая внимания на то, что проснутся муж и ребенок. — Его что, не взяли? Не смейте никуда уходить, оставайтесь на месте, к вам сейчас…

Но в трубке уже были короткие гудки…

Соответствие занимаемой должности

Федор Томов-Сигаев продал машину, пару картин, да Ленька Клюев подкинул. В итоге вышло около десяти тысяч. Всего лишь треть требуемой суммы…

Поначалу, оправившись от шока, как болевого, так и морального, Федор рассудил так: «Что я им, мальчик для битья? Да кто они вообще такие? Сосунки! Не буду платить! С какой стати?» При этом он уже позабыл, как некоторое время назад ползал на карачках перед этими «сосунками», с мольбой заглядывал им в глаза и глотал сопли.

В назначенный срок ему позвонили, и он не задумываясь послал абонента куда подальше. И в следующее мгновение из другой комнаты донесся характерный звон разбиваемого окна. Как выяснилось, это молодчики-беспредельщики закинули в квартиру Томова-Сигаева «коктейль Молотова» или, Другими словами, бутылочку с зажигательной смесью, пытаясь таким образом намекнуть хозяину, что он не совсем прав.

С невероятным трудом Федор затушил полыхающую бензиновую лужицу, но идеальный паркет сберечь не удалось — в нем зияла отвратительная черная дыра.

— Отдай им все! — верещала насмерть перепуганная супруга. — Они еще не на то способны!

— Заткнись! — в который уже раз за последние несколько дней спустил на нее собак Томов-Сигаев. — Рот свой закрой, а иначе я тебя!.. Я тебя!..

Но так как все его угрозы были достаточно однообразны и никогда не приводились в исполнение, Эллочка уже не боялась мужа и резко переходила в контратаку:

— Слюнтяй! Куриная душонка! Жалкая ничтожность! Если ты немедленно не разберешься с этими подонками, то я!.. То я!.. — Но ей тоже не хватало фантазии, чтобы придумать какое-нибудь эдакое наказание нерадивому супругу.

О том, чтобы обратиться в милицию, речи не было. Томовым-Сигаевым еще раз намекнули, что этого делать, мягко говоря, не стоит…

Братки забили стрелку на пустыре. Они ждали его, оседлав капот того самого «мерседеса». И лыбились. От этих сладеньких улыбочек, способных напугать самого Майка Тайсона, Томову-Сигаеву стало нехорошо. Он как-то сразу заподозрил, что десятью тысячами не отделается… И подозрения его подтвердились.

— Принес, профессор? — спросил Короткий.

— Принес… — Федор протянул ему сверток. — Вот, возьмите… И, прошу вас, оставьте меня в покое.

— «Покой нам только снится», — фальшиво напевал парень, слюнявя татуированные пальчики и пересчитывая купюры. — Девятьсот, девятьсот пятьдесят, штука, штука пятьдесят… — Спустя минуту улыбочка с его физиономии бесследно улетучилась. — И это все?

— Я же ГОВ°РИЛ я же предупреждал, — жалобно заблеял Федор. — Откуда у меня тридцать тысяч?

Закончить фразу Томов-Сигаев не успел.

А когда очнулся, увидел над собой разъяренное лицо Короткого, которое дышало на него перегаром, брызгало слюной и злобно грохотало:

— Доигрался, профессор! Счетчик включен, и ты теперь должен не тридцать, а шестьдесят штук! Сроку тебе — неделя. Если через неделю бабок не будет!..

А вот у Короткого, в отличие от Эллочки, с фантазией все было в порядке. Он так красочно описал картину возмездия, ожидающего в случае неповиновения беднягу Томова-Сигаева, что по сравнению с ним даже самый кассовый фильм ужасов, в котором ожившие трупы вырывают своими костлявыми руками все внутренние органы у несчастных жертв, а потом подвешивают их крюками за ребра и поджаривают на медленном огне, выглядел бы жалко, примитивно и совсем не страшно.

— И запомни, сучёнок, — сказал он напоследок: — Милиция нам по херу. У нас везде есть концы! Заявишь — тебе же хуже будет.

Через неделю денег не было… Последняя надежа оставалась на Леньку, но тот подвел, верней, Покупатели подвели: обещали взять целую партию, но от них ни слуху ни духу.

А квартира Томова-Сигаева уже являла собой зрелище печальное — голые стены, из мебели осталась лишь кровать, а вместо шикарной хрустальной люстры под потолком раскачивалась голая лампочка.

— Ты подготовил бабки? — Телефон протрезвонил минута в минуту.

— У меня только одиннадцать тысяч…

— Ну хорошо… — после тягостного молчания смилостивился Короткий. — Завтра утром.

— Я не успею!..

— Действительно, можешь не успеть… Тогда завтра вечером на том же месте.

Положив трубку на рычаг, Федор понял — все, ему пришел каюк. Эллочка поняла это несколько раньше, при выходе из продуктового магазина, когда чьи-то сильные руки подхватили ее под мышки и затолкали в машину…

Наташа сразу не узнала голос Томова-Сигаева — голос был каким-то нечеловеческим…

— У меня беда!.. — завывал в трубку Федор. — Миленькая, мне больше не от кого ждать помощи!.. Эллочка до сих пор не вернулась домой!..

«Ну вот еще… — с досадой подумала Наташа. — Успокаивать мужика, которому женушка вдруг решила роженьки наставить? А я-то здесь при чем?»

— А она вышла всего на пять минут, за сырковой массой!.. — захлебывался в рыданиях Федор. — Они убили ее!.. Убили!..

«Нет, это не любовная история… Это он про жену, а не про Попу. Это что-то другое…»

— Федя, говори по существу, — вдруг вырвалось у нее прокурорским тоном.

И на Томова-Сигаева этот тон подействовал отрезвляюще. Он вроде как угомонился, сумел собрать разрозненные мысли воедино и пулеметной очередью выложил их Наташе. Вроде как поставил ее перед фактом — выручай!..

Еще раз, когда ты должен принести деньги?

— В двадцать два тридцать!.. — Запас мужества у Федора кончался. Он вновь начал реветь белугой. — Наташенька, я пропал!.. Мы с Эллочкой пропали!..

Томов-Сигаев размышлял, как размышляет каждый обыватель. Раз человек работает в органах, значит, одним нажатием кнопки он сможет решить любую проблему, так или иначе связанную с преступностью. «Органы» — в данном случае понятие всеобъемлющее.

И как его разубедить в этом? Какими словами объяснить, что Наташа всего лишь помощник прокурора, что она не всесильна, что она не имеет никакого отношения к розыску и поимке бандитов?

— Не отходи от телефона, — обнадеживающим голосом произнесла Наташа. — Я что-нибудь попытаюсь…

«Попытаюсь… — повторила про себя она. Тут не пытаться надо, а жизнь человеческую спасать!..»

Несколько минут она неподвижно смотрела в окно, все еще сжимая в ладони трубку.

Томов-Сигаев ждал в условленном месте, у «Детского мира», там-то его и подхватила Наташа. Такая конспирация была необходима — Федора могли «вести», то есть следить за каждым его передвижением, и если бы его заметили у дверей прокуратуры…

Через четверть часа они уже входили в кабинет Дежкиной. Все-таки Клавдия Васильевна — настоящее золотце, чудо-человек…

— Садитесь и пишите заявление. — Она положила перед Федором листок бумаги. — Что, когда, почему. Конкретно, просто и желательно без ошибок.

— И про то, что я машину, мебель и картины продал? — вскинул на нее заплаканные глаза Томов-Сигаев.

— Я же сказала — кратко! — И Дежкина, взяв Наташу за локоть, вывела ее в коридор. — Вот что, милая… Хочу предупредить тебя сразу… Гарантию, что все закончится удачно, никто дать не может. Мы попытаемся устроить облаву, но…

— Я понимаю.

— Не в тебе дело, а в друге твоем. Он должен об этом знать.

— Я уже предупредила. Он согласен, у него нет другого выхода.

— Детали обговорим попозже, а пока спустимся в картотеку.

— Нет, это не они. — Томов-Сигаев перевернул последнюю страницу толстенного альбома с фотопортретами преступников в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Таких альбомов было сорок восемь, и в каждом — сотни лиц. Вероятность, что среди них отыщутся рожи рыжего и его подельников, была катастрофически мала, но все же.

— Смотрите внимательно, — наставляла Федора Клавдия Васильевна. — Вглядывайтесь в лица, не перелистывайте так быстро.

— Не он, не он, повторял Томов-Сигаев. — Этот похож, но не он… Этот тоже похож…

— Ну? — не выдержала Наташа, заметив, как Федор аж задрожал весь от напряжения.

— Он… — наконец выдохнул Томов-Сигаев. — Точно он…

— Ну-ка? — Дежкина склонилась над альбомом. — Ба, знакомые все лица! Ну, здравствуй, Альбертик!..

— Вы его знаете? — спросила Наташа.

— Как же не знать? — Губы Клавдии Васильевны растянулись в ироничной улыбке. — Мы его голыми рученьками возьмем. И никакой облавы не нужно.

В том же альбоме, на соседних страницах, обнаружились и остальные. Вся эта шатия-братия проходила два года назад по одному уголовному делу. Тогда они ограбили табачный ларек, но скрыться с коробками болгарских «Родопи» не смогли, их взяли за первым поворотом. Именно это дело и вела Клавдия Васильевна Дежкина.

Опять совпадение… Впрочем, в последнее время Наташа, относилась к совпадениям как к чему-то само собой разумеющемуся, как к лишнему подтверждению того, что мир тесен. А может, шутка Дробышева насчет диссертации вовсе не была шуткой? «Фактор, способствующий поимке преступника…» Звучит!

— Я тогда не стала требовать изоляции, — вспоминала Дежкина по дороге к заброшенному пустырю. — Пожалела ребят… Надеялась, что несколько дней, проведенных в Бутырке, станут для них хорошим уроком. Видать, ошиблась.

Служебный «жигуленок», задорно подпрыгивая на ухабах, петлял в нескончаемом лабиринте гаражей. Вглядываясь в окружавшую автомобиль темень, Федор старался подсказать водителю нужную дорогу.

— Сейчас, кажется, направо… Нет, налево… Просто я в прошлый раз пешком добирался… Машину-то продал.

— А что за машина? — обернулась к нему Клавдия Васильевна.

— «Восьмерка», — не без гордости ответил Томов-Сигаев.

— Наверное, хорошая?

— Да, ничего себе.

— А мы который год с «москвичонком» мучаемся…

Наташа нервничала. По ее мнению, Дежкина выбрала отнюдь не лучший вариант — в одиночку разбираться с целой бандой молодчиков. Хрупкая женщина против пятерых здоровенных лбов? Как-то сомнительно.

Но Клавдия Васильевна лишь смеялась в ответ на все предостережения:

— Вот увидите, они и пикнуть не посмеют. Они же трусы.

Наконец выскочили на пустырь, и тут же их высветили мощными фарами.

— Значит, так, — сказала Дежкина. — Из машины не выходить. Я хочу поговорить с ними с глазу на глаз.

Она вышла из машины и решительным шагом направилась в сторону коротышки и его братвы.

— Эй, лярва, — окликнули ее, — вали отсюдова, пока цела!

— Здравствуй, Альбертик! — Клавдия Васильевна широко распахнула объятия. — Давненько же мы не встречались! Поди, соскучился? Ай-ай-ай, не признал старушку?

— Тетя Клава?.. — ошалело заморгал глазенками Короткий.

— Я самая! Мальчишки, и вы здесь? Надо же, какая у вас крепкая дружба!

— Здрасьте, теть Клав… — сказали все в один голос.

— А выросли-то все как, возмужали, окрепли! — продолжала искренне восхищаться Дежкина. — А Машинка какая у вас красивенькая! Сколько ж такая стоит? Наверное, копили долго? В мороженом себе отказывали?

— Атас, братва! Разбегаемся! — истерически загорланил Короткий и в следующую секунду со всех ног бросился прочь.

Остальные не тронулись с места, их будто парализовало. А Короткий, не заметив в темноте поваленного деревца, со всей своей прытью налетел на него… Казалось, хруст ломающейся кости был слышен в соседнем микрорайоне.

— Вы немедленно отвезете Альберта в больницу, а затем вернете Томову-Сигаеву его жену и все деньги, какие вы у него забрали. Все до копеечки! — приказала Клавдия Васильевна оторопевшей братве. — Завтра утром я жду вас в своем кабинете, там и продолжим разговор. Все поняли? Повторять не надо?

— Поняли… Не надо…

— И не вздумайте бросаться в бега, — предупредила их Дежкина. — Вас всех схапают через пять минут, как в прошлый раз, вы еще не доросли до серьезных поступков, мальчики…

— Помогите!.. — откуда-то из темноты донесся слабеющий голос Короткого.

— Что же вы стоите, остолопы? — воскликнула Дежкина.

— Только не сажайте нас в тюрьму, теть Клав, — взмолился один из парней.

— Больше не повторится… — заканючил другой. — Мы завяжем… Честно, завяжем…

— Посмотрим на ваше поведение, — строго сказала Клавдия Васильевна и, повернувшись к браткам спиной, осторожно тронула себя за сердце…

Пусть теперь кто-нибудь скажет, что следователь Дежкина не соответствует занимаемой должности, пусть кто-нибудь только заикнется!

Однако было страшно… Сильно страшно…

По правде говоря, Клавдия и сама не ожидала, что ее победа окажется столь легкой и быстрой. Ведь прошло-то всего несколько секунд… А показалось — вечность…

Наследство

Всю дорогу домой Томов-Сигаев прорыдал. Теперь уже от счастья. Впрочем, смутная тревога все же иногда охватывала его, и он, дергая Дежкину за плечо, жалобно вопрошал:

— А они не обманут?

— Не обманут, — успокаивала его Клавдия. — Они только строят из себя крутых, а на самом деле… На самом деле очень многое зависело от вас. Если бы вы с первого момента дали им отпор…

— Но я же не знал, что они такие сопляки!..

— А вас никто ни в чем не обвиняет.

Федор на какое-то время затихал, но потом опять принимался теребить плечо следователя.

— А Эллочка?

— Все в порядке с вашей Эллочкой. Через двадцать… — Дежкина взглянула на часы: — Нет, уже через десять минут ее подвезут к подъезду. Кстати, приготовьтесь — у вас будут просить прощения.

— Как это?

— Увидим…

Все вышло, как Клавдия и предсказывала. Парни долго канючили нескладным хором:

— Мы больше не бу-у-удем!..

Разве что ноги Федору и Эллочке не целовали.

А потом был праздничный ужин. Клавдия Васильевна в нем участия не принимала, укатив на служебной машине домой, а вот Наташе отвертеться не удалось.

Так как стола в доме не было, угощения подавались на стулья (у каждого был свой, отдельный). Кстати сказать, Эллочка отнюдь не выглядела мученицей. Оказалось, что рэкетиры содержали ее в очень даже приличных условиях, в огромной квартире на окраине города, и ей были предоставлены все удобства, вплоть до спутниковой телеантенны. А жрачку ей возили из «Макдональдса».

— Почаще бы меня похищали, — шутила Эллочка.

Но Наташа знала, что все эти хиханьки-хаханьки от нервов, что продолжатся они максимум до следующего утра. А утром придет трезвое осознание случившегося: все могло повернуться по-другому и закончиться более чем плачевно, не вмешайся вовремя в это дело Дежкина…

— Знаешь, Наташка, — подмигнул порядком захмелевший Томов-Сигаев, когда его жена в очередной раз выбежала на кухню, — я сегодня подумал… А может, это и есть — счастье? Может, это сама судьба преподнесла мне такой подарок?

— Ты о чем? — не поняла Наташа.

— Насчет похищения моей любимой Эллусечки. — И Федор разразился громогласным смехом.

— Я еще в машине хотела тебя спросить… — Наташа даже не улыбнулась.

— Спрашивай, детка! Спрашивай, моя конфетка!

— Про картины…

— Про какие картины? — насторожился Томов-Сигаев.

— Ты написал в заявлении, что продал картины.

— Ах, картины!.. — запоздало вспомнил Федор. — Ну-да, ну-да, написал. За бесценок отдал…

— А настоящая цена какая?

— Натулечка, в такой момент говорить о деньгах? — поморщился Томов-Сигаев. — Разве главное в нашей жизни — деньги?

— Ты умудрился за один день собрать больше десяти тысяч…

— И что?

— Да так, странно это… Я и не знала, что в твоей квартире была такая роскошь.

— Почему ты не пьешь? — дрожащая рука Томова-Сигаева потянулась к шампанскому.

— А почему ты раньше не приглашал меня в гости? — в тон ему спросила Наташа.

— В гости?

— Картинки посмотреть, а?

— Как-то повод не подворачивался…

— Теперь подвернулся, а картинки — тю-тю! — засмеялась Наташа.

— Тю-тю! — Федор замахал руками, изображая пташку. — Тю-тю-тю!

— Признайся честно, Федор, наследство получил?

— Ага, наследство…

Наташа пристально посмотрела ему в глаза.

И для Федора этого взгляда оказалось достаточно. Он решил, что Клюева давным-давно все про него знает, что она только того и ждет, пока он сам расколется или, выражаясь судебным языком, явится с повинной.

— Да… Вру…

— Так, уже лучше. — Наташа похлопала его по плечу: — Быстренько рассказывай, пока Эллочка не вошла. Не будем портить ей праздник, договорились? Ну же!

Томов-Сигаев молчал, стыдливо опустив голову.

— Ты был один или с кем-то в паре? — помогла ему Наташа.

— В паре…

— С Андреем?

— Нет… Он здесь ни при чем…

— С Веней?

— Нет…

— А с кем же? — нахмурилась Наташа. — Кто у нас остается? Степан и Граф. Значит, все-таки Степан?

— Он вообще не из нашей компании…

— Вот как? Фамилия, адрес.

— Ты же его сама прекрасно знаешь…

Наташа уже о чем-то начала догадываться, но гнала эти догадки прочь. Она мысленно молила Томова-Сигаева, чтобы он произнес другое имя, но Федор сказал:

— Это Ленька, брат твой…

Теперь все стало ясно. Теперь понятно было, почему так странно разговаривал с ней Андрей. Он знал что-то. Он подумал, что Наташа тоже имеет к этому какое-то отношение.

— У тебя осталось хоть что-нибудь с Ольвии? — спросила она Федора.

— Да…

— Сейчас же отвези в институт. Ты понял, откуда у тебя такие напасти?

Федор побледнел:

— Это же мистика…

Наташа ткнула пальцем в прожженный пал:

— Это тоже мистика?..

И в этот момент в сумке у Наташи громко запикало.

Она выхватила переговорное устройство и нажала кнопку.

— Говорит Дуюн. Белочка. Это вы, Наталья Михайловна?

— Да, это я, простите… Мне пришлось выйти из дому. Я не успела вас предупредить…

— Чего там прощать! Просто хочу вас предупредить: за вашу жизнь я ответственности не несу…

Ничего не страшно

— Ну чего ты маешься, чего ты маешься? — Зина, перезрелая тетка лет под пятьдесят, вышла на кухню, стыдливо запахивая халат. — Ну чего тебе по ночам не спится? Что ты тут сидишь, куришь, как паровоз? Иди ложись, а то мне без тебя страшно.

— Да-да, сейчас иду. — Склифосовский затянулся, обжигая пальцы. — Вот только докурю и…

— Ну ладно, я жду. — Зина зевнула и, развернув свое массивное тело на сто восемьдесят градусов, поплелась в спальню.

Раздавив бычок в пепельнице, Склифосовский тут же достал из пачки следующую сигарету и прикурил. Потом еще одну и еще, и так до тех пор, пока небо за окном не начало бледнеть…

Так он не спал уже несколько ночей подряд. Просто не мог заснуть, не получалось. Как только закрывал глаза, сразу видел того, последнего, самого молодого милиционера. Шальная пуля попала ему в глаз и вылетела с обратной стороны, утащив за собой огромный кусок черепа. А он продолжал стоять, держа в руках автомат, и шептать что-то уже коченеющими губами.

Так и затих стоя, как памятник самому себе. Грохнулся только потом, когда Склифосовский распахнул дверь в спальню…

Зина даже сразу не узнала его, когда он ранним утром, еще почти ночью, тихонько постучался к ней в дом. Долго таращила заспанные глаза и только минуты через три раздраженно вздохнула:

— А-а, это ты… Что, опять на бутылку не хватает? Нет у меня денег, иди отсюда.

Но в дом все-таки впустила, не в силах противостоять истосковавшемуся по мужской ласке женскому естеству. Накормила жирным рассольником, налила стопочку и постелила в коридоре на раскладушке, строго погрозив пальцем, чтобы носа не смел совать в спальню. А сама пришлепала к нему минут через десять…

И чуть не вытолкала Склифосовского на улицу, потому что от страха и усталости у него ничего не получилось. Но пожалела. Только избила подушкой и убежала в спальню вся в слезах.

А он вздохнул облегченно, накрылся одеялом и закрыл глаза.

Вот тогда-то и увидел этого милиционера в первый раз. И просидел на раскладушке до самого утра.

Теперь он спал только днем, когда светило солнце. Спал тревожно, ворочаясь с боку на бок, вскрикивая время от времени.

А по ночам долго крутил с ней любовь в спальне, пока ее не прошибал седьмой пот, а когда она засыпала со счастливой улыбкой, тихонько выныривал из-под пухового одеяла, шлепал босиком на кухню и курил, курил, курил…

Два раза собирался пойти в милицию и попроситься обратно в тюрьму, один раз даже дошел до отделения. Но постоял немного на углу, вспомнил, как его избивали в «воронке», и решил подождать еще немного…

Проснулся он далеко за полдень, часа в два. Зина специально прибежала с работы, чтобы разбудить.

— Вставай, мое солнышко. Вставай, моя лапочка. Петушок пропел давно.

— А?.. Да-да, уже. — Склифосовский разлепил опухшие веки и потянулся. — Что на завтрак?

— Я тебе там пельмешек утречком налепила, сваришь себе сам, хорошо?

— А пива купила? — Он никак не мог попасть ногой в тапочек.

— Купила-купила, моя деточка. — Зина поцеловала его в щеку, густо измазав малиновой помадой. — А я поскакала, мне на работу пора.

— Ну давай-давай, скачи… моя рыбочка.

Постояв немного под ледяным душем, Склифосовский позавтракал пельменями и выпил пива. Потом долго курил, судорожно затягиваясь «Беломором» и пуская клубы дыма. Все время в рот летели крошки табака, и становилось горько.

— Ну все, хватит! — сказал он наконец. Но в полной тишине собственный голос показался ему каким-то хриплым, чужим.

Склифосовский откашлялся, прочистил горло и повторил снова:

— Ну все, хватит!

Теперь голос был свой, родной, но звучал глупо. Как-то наигранно, театрально, как в радиопьесе.

— Нет, лучше не так, — сказал он, чтобы проверить. — Лучше ничего не говорить.

Оглядевшись, как будто он впервые на этой кухне, Склифосовский решительно пошел в комнату. Долго искал там чистую бумагу и ручку. Но, кроме оберточной бумаги и огрызка карандаша для подводки бровей, ничего не нашел.

— Ладно, сойдет и это, — сказал Склифосовский резонно. Забавно, но, когда говоришь вслух в полном одиночестве, собственные слова кажутся очень значительными, очень умными, даже мудрыми словами.

Карандаш писал очень плохо, крошился, буквы получались неровными. Но Склифосовский старательно выводил слово за словом, стараясь сделать как можно меньше ошибок. Неловко как-то будет, если такое письмо — и с ошибками.

«Дорогая Зина, — написал он, — я очень прошу меня простить, но больше остоваться у тебя я не могу. Ты толька не подумай, што мне у тебя было плохо. Нет, это совсем ни так. Я когда пойду на эшафот буду думать толька про тебя и вспоминать толька тебя, твое доброе серце и ласковую душу. Желаю тебе найти хорошево мужика и нарожать детишек. Люблю тебя до последнево вздоха.

Твой Склифосовский!»

Внизу он еще пририсовал сердце, пробитое стрелой и обмотанное колючей проволокой. Получилось очень красиво. Даже слеза немножко прошибла.

— Ну вот, теперь все. — Он осмотрелся, пришпилил записку над зеркалом, чтобы Зина сразу Нашла, и пошел искать штаны.

Но штаны Зинка, как назло, замочила, а других У него не было. Вынув их из мыльной воды, Склифосовский хотел сказать еще что-то, что-нибудь ироничное, с сарказмом. Подумал маленько и сказал:

— Ё… твою мать…

Обыскав всю квартиру, он наконец нашел какие-то старые спортивки без резинки. Когда нырнул в них, спортивки надулись пузырем.

— Ладно, не на бал собираемся, — констатировал и подвязал их шнурком.

На улице шел дождь. Настоящий ливень с градом, прямо, что называется, в масть настроению. Люди бежали к ближайшим подворотням.

— Ух ты-ы! — Склифосовскому стало почему-то весело. — Ну атас…

Он выскочил из подъезда и, накинув пиджак на голову, тоже побежал. Но потом решил, что спешить, собственно, некуда, и медленно побрел прямо по лужам. Голову теперь не прятал, и редкие волосы через несколько секунд уже свисали мокрыми сосульками. Намокшие спортивки отяжелели и все время норовили соскользнуть с бедер.

А Склифосовский шел не торопясь, специально выбирая самые глубокие и широкие лужи, и шаркал по дну промокшими кедами, поднимая волну. Спиной чувствовал, что на него, как на сумасшедшего, из всех подворотен глядят десятки удивленных глаз. Поэтому хотелось сделать что-нибудь еще более странное, дикое, сумасшедшее. Во весь голос почитать какое-нибудь стихотворение, например, или запеть красивую песню. Но стихов он не знал, а из песен помнил только блатные. — Не подходили они для торжественного случая.

И оттого, что не было выхода эмоциям, они постепенно начали переполнять Склифосовского, заставляли прыгать, поднимать еще больше брызг. Он теперь не дышал, а хватал воздух легкими, как будто задыхался, и не шел, а как будто парил над тротуаром. Даже подумал — вот как странно, чего радоваться, не из тюрьмы ведь идет, а как раз наоборот.

А дождь все усиливался. Стрелял гром, и молнии пробегали по сизому небу. И это было хорошо.

Мимо пронеслась какая-то легковушка и окатила Склифосовского водой с ног до головы.

— Эх, е… твою мать! — засмеялся он, глядя, как машина затормозила на повороте и из нее выскочил кто-то, хлопйув раскрывшимся зонтиком. Натянув штаны и придерживая их руками, Склифосовский двинулся дальше, навстречу этому человеку.

Он узнал ее шагов через пять. И даже обрадовался, что это она. Наконец-то. И как раз в такой подходящий момент, когда ему совсем ничего не страшно. Совсем-совсем. Подошел к ней, заглянул в лицо и сказал, весело улыбаясь:

— Привет, Евгения.

Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не намочить дорогие туфли, и холодно смотрела на него. Вот забавно — отчего люди бывают такие злые?

— Пошли со мной, — сказала она холодно и полезла в сумочку.

— Нет, не пойду, — ответил Склифосовский и вдруг рассмеялся.

— Пошли, я сказала! — Она попыталась схватить сто за рукав.

Но Склифосовский вывернулся, вдруг схватил ее, поднял над землей и начал кружить, весело хохоча.

— Женька, дура ты, дура! Никуда я с тобой не пойду! — кричал он, продолжая кружиться. — Я теперь тебя не боюсь, как ты не понимаешь?! Я теперь грома не боюсь, грозы не боюсь, а тебя и подавно!

— Пусти, дурак! — кричала она, пытаясь вырваться и отчаянно колотя его кулачками по плечам. — Придурок, отпусти, убью!

— Что ж ты такая злая, Женька?! — продолжал смеяться Склифосовский. — Какие вы все глупые! И ты, и Юм твой! Я теперь понял, я теперь все понял!

— Гад, предатель! — Она никак не могла вынуть что-то из дамской сумочки. Стукач…

— Ничего ты мне не сделаешь! Мне теперь никто ничего не сделает! — хохотал он и продолжал ее кружить, как маленькую девочку.

И гремел гром, и молнии салютом озаряли сизое небо.

А он даже ничего не почувствовал. Просто потерял равновесие и смешно шлепнулся прямо в лужу, увлекая за собой женщину.

— Пусти, скотина! — визжала Женя, но Склифосовский продолжал сжимать ее в своих объятиях несмотря на то, что она продолжала вгонять в него пулю за пулей. — Пусти, гад, пусти!

Когда она наконец выбралась из-под него все еще продолжал улыбаться.

— Дурак, сумасшедший! Идиот помешанный! — крикнула она, но не смогла, не решилась пнуть неподвижное тело ногой. Быстро схватила зонтик и бросилась бежать.

А из всех подворотен на нее, как на бешеную собаку, смотрели десятки удивленных глаз…

Черные чайки ночи

Женщина подошла к нему, особенно не скрываясь.

Но Тифон совсем не обратил на нее внимания. Он смотрел на море, где шумели волны, светился прибой и носились в ночи черные чайки! Как это хорошо. Как это прекрасно!

Крепко сжав монету в руке, Тифон встал, поднял на женщину свои полные безразличия глада и тихо сказал:

— Ну вот, Лидия, теперь моей возлюбленной будет не так грустно путешествовать по царству мертвых. Сам скифский царь будет сопровождать ее в этом путешествии.

Глаза Лидии были полны ненависти. Любой другой, будь он на месте Тифона, не выдержал бы этого испепеляющего взгляда. Но Тифон только улыбнулся и сказал:

— Сердце твое сейчас полно гнева, я знаю. Ты, наверное, хочешь меня убить. Но поверь мне, это не принесет тебе никакого облегчения. Я и так уже умер.

— Если бы мне выпала возможность убить тебя десять раз, — воскликнула она, — мне бы и этого показалось мало. Но я могу убить тебя только один раз и не упущу этой возможности.

Тифон даже не вскрикнул, когда она по самую рукоять вонзила нож в его грудь, пронзив заодно и прижатую к сердцу руку. Нож заскрежетал о маленькую монетку в один асе, оставив на ней зазубрину возле левого крыла орла.

Улыбка облегчения появилась на лице Тифона. Он шел к своей возлюбленной. Они оба были свободны…

Престо

Бригада экспертов работала под незатихающим дождем, работала быстро и слаженно, не как обычно — вразвалочку, с ленцой. Всегда бы дождь лил после убийств…

Девять пуль. Шесть навылет, остальные застряли в тканях. Ранения, несовместимые с жизнью.

В луже нашли гильзы. Из какого вида оружия были произведены выстрелы — предстоит еще разобраться, тщательней осмотрев труп Склифосовского в морге. Может, отыщутся штранц-марки, стреляли-то в упор…

Дробышев «обрадовал» Наташу этой вестью сразу, как только ему самому доложили.

И первое, о чем она подумала, — бедный, жалкий Склифосовский. Ловля на живца — живца и убили. Пропустили, проморгали!..

— Да нет, на корейца вашего не похоже, — сомневался на другом конце провода Дмитрий Семенович. Если, конечно, он не переоделся в женщину…

— Женщину?

— Да, нашлись свидетели, которые показали, что…

— Евгения?

— Рискованно утверждать, Клюева… Хотя, с другой стороны, как говорится, третьего не дано — либо Юм, либо его сумасшедшая баба.

— А что говорят свидетели?

— Сами знаете, Наталья Михайловна… Сколько людей, столько и мнений…

— И много людей?

— Пятеро. Прятались от ливня в подворотне, и вроде все происходило на их глазах.

— Я подъеду?

— А для чего я вам звоню?

Гуляева суетилась, как курочка-наседка, хлопотала у электрического чайника, пыталась завести с Наташей пространный, ничего не значащий разговор и глядела на нее с сочувствием… Будто видела в последний раз перед вечным расставанием.

— Я тут печеньица купила… Вам с сахаром или без? — хотя прекрасно знала, что с сахаром.

— Скажите… — тихо произнесла Наташа, и хлопоты сами собой оборвались. — Меня что, похоронили уже?

— Вы о чем? — отвела взгляд Гуляева.

— Вы прекрасно знаете о чем… Может, еще тотализатор откроете, ставки будете делать? Кто кого?

— Какие ставки? — не понимала Гуляева. Или притворялась, что не понимала. — Милая, да что с вами?

— Я жива! — взорвалась Наташа. — И нечего на меня смотреть, как на покойницу! Я возьму его! Сама! Собственными руками! Десять к одному! Нет, сто к одному, ставите?

Нина Петровна подавленно молчала, лишь нервно покусывала нижнюю губу.

— Это выгодно, — увещевала ее Наташа. — Ставите рубль на Юма — после моей смерти получаете сто, а?

— Прекратите, Наталья Михайловна! — взмолилась Гуляева.

— Вы подумайте. Разве это деньги — рубль?

Нина Петровна вышла из кабинета. И Наташа тут же успокоилась, вся злость схлынула. А ее место занял стыд… Что это на нее вдруг нашло? Сорвалась на ни в чем не повинной женщине… Надо будет извиниться.

И Наташа открыла папку со свидетельскими показаниями.

«Кацул Виолета Ивановна, 57 лет. — Я обернулась, когда услыхала какие-то хлопки. Их было пять или шесть. Громкие такие. Смотрю, баба с мужиком в луже барахтаются. Я подумала, что пьяные. Или молодожены… Машина какая? Я в них не разбираюсь».

Так, ерунда, ничего ценного.

«Фунтиков Борис Леонидович, 64 года. — Улица была совершенно пустая, а-этот мужчина шлепал по лужам и смеялся. Около него машина остановилась, вышла женщина. Нет, лица ее я не разглядел. Она в чулках была и в плаще — значит, женщина… Кажется, «Жигули» шестой модели… Темно-синие…»

Ничего это не значит.

«Буцаев Мирджалол Касымович, 64 года. — Они целовались. А потом он поднял ее на руки и начал кружить. А женщина эта что-то кричала, но я не разобрал. Да и не прислушивался… Не пристало мне в личные отношения посторонних людей вмешиваться, воспитали меня так. Приметы женщины? Ну, высокая такая, ноги стройные, с зонтиком… И номера не запомнил, машина так быстро уехала. Какая? Иномарка коричневая».

«Фатеева Людмила Сергеевна, 67 лет. — Она росточку-то небольшого была. Черненькая. Мне показалось, что татарочка. Волосы длинные, намокли и свисали шваброй. Зонтик? Не было у ней никакого зонтика».

«Кривошеев Юрий Александрович, 81 год».

Всегородской слет пенсионеров в этой подворотне проходил, что ли?

«Я очень плохо вижу… Выстрелы слышал, а вот что там происходило… Вы уж извините, я за гуманитарной помощью шел, а тут дождь…»

Вот и вся информация необычайной ценности. Мужчина или женщина приехал(а) на иномарке («Жигули») сине-коричневого цвета. Склифосовский с ней (или с ним) целовался, а она (или он) кричал(а). Кто же кричит при поцелуе? Психушка какая-то… Тем более что за поцелуем последовали девять выстрелов.

И все же Наташа на девяносто девять процентов была уверена, что это дело рук не Юма и не нанятого убийцы-инкогнито. Юм, скорее всего, сидел за рулем автомобиля. А вот стреляла — Евгения…

Наташа узнала ее по стилю. Да-да, у бывшей учительницы музыки в последнее время начал просматриваться свой фирменный стиль…

Мент с Грузином подробно описали в своих показаниях, как Евгения убила молоденького солдатика в «воронке». Очень похоже на убийство Склифосовского. По тональности, по ритму, по виртуозности исполнения…

Сначала ларго — она очень медленно выходит из машины, медленно направляется в сторону своей жертвы. Затем анданте — короткий разговор, несколько реплик, за которыми следует престо — кульминация. Импульс, поступающий из мозга в указательный палец правой руки… Спускается курок — и снова ларго. Разрядка, фонтан энергии иссяк, становится скучно и неинтересно. Занавес…

Это она.

Она где-то рядом.

Наташа закрыла папку, окинула взглядом пустой кабинет. Казалось бы, Гуляевой нет, но ее присутствие все равно чувствуется. По слабому аромату духов, по неуклюже лежащим под вешалкой осенним сапогам, по свернувшемуся в пепельнице окурку… Мелочи, на которые совсем не обращаешь внимания. Но стоит лишь обратить, и эти крошечные детали могут рассказать о своем хозяине очень много…

Опись имущества, сделанная во время обыска!..

— Пойдите возьмите, кто запрещает? — Дробышев закрыл телефонную трубку ладонью.

Судя по всему, разговор был важный, с каким-то крупным начальником. Наташа нутром чувствовала, как она мешает Дмитрию Семеновичу…

— Нет, мне нужно посмотреть вещи.

— Какие вещи?

— Конфискованные…

— Это еще зачем?

— Нужно…

Веский аргумент. Но Дробышев не стал спорить, подмахнул какую-то бумаженцию беспрекословно. В последние дни он начал преклоняться перед Наташиным чутьем.

У каждого человека есть свое убежище, нора, берлога, где можно отсидеться, отлежаться, переждать. Наташа это знала по собственному детскому опыту. У нее такое место тоже было — за околицей деревеньки, в которой жила ее двоюродная бабушка. Старая заброшенная голубятня, окруженная со всех сторон осинником.

Когда на душе было тоскливо и одиноко, Наташа могла часами сидеть в этой голубятне. Ни друзья, ни родители, ни даже бабушка об этом убежище не знали и никогда не узнают. Потому что это тайна, маленький личный секретик…

И у Евгении обязательно есть свой секретик. И, быть может, не один… Но как его выведать? Нужно искать зацепочки, детали, которые могли бы рассказать не о привычках, образе жизни, а именно о характере…

Оказалось, что большая часть личных вещей уже была распродана. Из мебели не осталось ничего. Из одежды — ветхие, никому не нужные тряпки — то, что надеть уже просто невозможно.

Зато остались книги. Много книг. Они были свалены в большую кучу у стены. Видимо, очередь до них еще не дошла… Пропыленные, старые, с широкими шершавыми капталами… Впрочем, среди них попадались и новые издания: сборники анекдотов, учебники начальных классов по физике, химии, геометрии (странно, у Евгении не было детей), энциклопедии, всевозможные справочники, целая коллекция альбомов — от Ватто и Боттичелли до Глазунова и Шилова…

Так, что еще имеется в наличии? Стопка виниловых дисков. Самый верхний — Джо Дассен, тридцать три оборота, фирма «Мелодия», три рубля тридцать копеек. Наташа перебрала остальные пластинки — ничего интересного, а главное, ничего такого, ради чего она сюда пришла.

А вот и ноты. Ну, конечно, как же без них? Счастливая молодость, разучивание гамм, попытка поступить в Гнесинку… Это уже ближе. Ближе…

Наташа пролистывала нотные сборники в надежде отыскать на полях какую-нибудь пометочку, которая бы намекнула, подсказала, направила в нужном направлении. Но Евгения оказалась опрятной хозяйкой — страницы были девственно чисты.

«Школа игры на фортепьяно» Т. Николаевой, «Детский альбом» Чайковского, «Хорошо темперированный клавир» Баха, «Песни Владимира Шаинского»… Не то! Не то! «Русский народный фольклор», «Партия рояля в опере Римского-Корсакова «Снегурочка», «Партия рояля в опере…» Сколько ж этих партий? Уйма… Неужели Евгения все это играла?

«Партия рояля в музыкальной драме Рихарда Вагнера…»

Ах да, наш любимый Вагнер… Самое сокровенное… Горячей, горячей…

Наташа быстро перебирала в руках глянцевые книжицы.

«Гибель богов», «Летучий голландец», «Зигфрид», «Лоэнгрин», «Нюрнбергские мейстерзингеры»… О последнем произведении Наташа никогда не слышала, вообще не знала о его существовании. Век живи — век учись. Хоть какая-то польза от этой поездки…

В тот момент она даже не обратила внимания на чернильный, выцветший от времени штампик, который скромно притулился в нижнем углу семнадцатой страницы. А когда обратила, из ее груди непроизвольно вырвалось:

— Есть такая партия!!!

Штампик лаконично сообщал: «Библиотека текстильного комбината им. Урицкого г. Коломна Моск. обл.»…

Остров

Дежкина не поверила, что это может быть так просто.

— Погоди, Наташенька, не торопись. Еще раз по порядку.

— Значит, так, Клавдия Васильевна. Помните эпизод в деле, когда банда после убийства милиционеров три месяца пряталась. Кто где. У каждого была своя нора. Про убежища Юма и Полоки мы не знали ничего. А они прятались именно вместе, это все подтверждают. Вы же перекопали все — родственников у Евгении никаких нет. Обошли всех подруг, так?

— Да. Пусто, — кивнула Клавдия.

— У Юма — старенькая мать, почти слепая, к сожалению, уже мало что понимающая.

— Да он ее с ума и свел. Но и там они не были. Это точно.

— А ведь где-то прятались? Мы с Виктором, когда началось все это, тоже договорились: в крайнем случае встречаемся на острове.

— Кстати, как у тебя с ним?

— Это долгий разговор… Непросто…

— Ты его прости, Наташа, он испугался. Я и не таких крепких мужиков видела. А в тяжелых ситуациях — ломались…

— Не будем об этом, Клавдия Васильевна, ладно?

— Хорошо.

— Так вот, я подумала, эти двое тоже имели какой-то свой остров. Ну, вы понимаете…

— Да-да…

— Знаете, такое местечко, где можно не просто спрятаться.

— Ну, Наташа, ты и сравнила. У тебя это от души идет, а у них…

— Это неважно… Я говорила, что Юм теперь раненый зверь. Он должен был ползти в нору.

— Хорошо, согласна.

— Вы всех подруг проверили, которые рядом здесь, в Подмосковье. Но тех, кто переехал, вы не проверили…

— Проверила, Наташа, обижаешь…

— Вот и нет. Я имею в виду — их квартиры, дома, жилье.

— То есть?

— Ну, короче, у Полоки есть подруга, которая уехала в Нижневартовск. Преподает там в музыкальной школе.

— Да, знаю, мы к ней посылали людей.

— Но дом-то ее в Коломне остался пустым. Дом этот вы проверяли?

Клавдия уставилась в пол.

— Нет, дом только наружно осмотрели… Да я сама там была. Где-то около ткацкой фабрики, что ли.

— Текстильный комбинат имени Урицкого.

— Они там?

— Они — там, — в тон Клавдии ответила Наташа. — Это же остров, понимаете. Они там не просто прятались. Они там жили. Помните, в эпизоде с биржевиком Полока взяла у него компакт-диски. Там был Вагнер. Мрачноватая музыка, но она ее любит. Я среди вещей в ее доме нашла ноты. Как раз из библиотеки этого текстильного комбината.

— Все просто. — Дежкина виновато улыбнулась. — Все слишком просто, чтобы не быть правдой.

— Ну да, Клавдия Васильевна, они же на мелочах сыплются. Обыкновенные библиотечные воришки.

— Надо туда людей посылать.

— Надо, Клавдия Васильевна. Я тоже с вами поеду.

— Даже и думать не смей.

Наташа кротко улыбнулась:

— Ну уж нет. Это мое личное дело теперь. Это даже по закону жанра, если хотите.

— Ну и что? Неужели ты думаешь, я тебя подпушу близко?

— Я сама подойду. Я же знаю, где это.

— Слушай, Наталья! — Развела руками Клавдия. — Что за пионерские игры «Зарница»? — Дежкина уже собиралась. — Это же серьезная операция. Это не с пацанами на пустыре. Он четырех милиционеров положил у Склифосовского.

— Меня он боится, — твердо сказала Наташа.

— Почему это?

— Да потому, что это, — сделала широкий жест руками Наташа, — моя территория.

— Где?

— Да везде. Моя, ваша, наша, не их…

— Я сейчас позвоню Дробышеву, — пригрозила Клавдия.

— Не позвоните, Клавдия Васильевна. Вы ведь знаете, что я права. Вы ведь женщина.

— Это-то здесь при чем? — Клавдия уже набирала номер дежурного.

— А потому, что мы чувствуем. Я его — чувствую. Вы ведь это понимаете.

— Мистика какая-то…

Наташа вдруг засмеялась легко и весело:

— Федор только вчера мне то же самое говорил! Ну, он мужчина!

Коломенские оперативники обещали ничего не предпринимать до приезда московской бригады. Только установить «наружку».

А москвичи собирались долго. Клавдия обзвонила стольких начальников, словно не бандита собиралась брать, а запускать космический корабль на Лупу.

Наташа про себя удивлялась. И как при такой «расторопности» еще удается хоть кого-то арестовывать, накрывать какие-то «малины», даже брать с поличным.

Все дело в том, что это было не в Москве. Согласования, утряска, вентилирование, совещания… Обыкновенный бюрократизм.

— Да он же здесь проходит! — убеждала начальников Клавдия. — До Коломны два часа на электричке. Что же мы будем это области передавать?

Но в конце концов все утряслось, провентилировалось, согласовалось.

В Коломну ехали целым кортежем. Ребята Вагиняна повезли Наташу и Клавдию в своей машине, снисходительно осмотрев транспорт оперативников. Они вообще держались несколько свысока. Милицейские работники казались им полными дилетантами.

Машины гнали весело, распугивая встречный и попутный транспорт сиренами и мигалками.

«Как на свадьбу едем, — почему-то подумала Наташа. — А ведь, по сути дела, едем убивать людей. Что-то во всем этом есть ужасно циничное и жестокое. Вон как у всех глаза горят. Неужели в самом деле разница между нами лишь в том, что один убегает, а другой догоняет?»

Наташа посмотрела на Дежкину. Та угрюмо уставилась в окно. Никакого блеска в глазах, никакой радости.

«Нет все-таки разница есть, — подумала Наташа. — Между мужчинами и женщинами. Им — воевать, нам — мирить. Господи, когда же это кончится?»

На дворе был тысяча девятьсот девяностый год. Ни Наташа, ни Клавдия, да вообще никто тогда не знал, что все только начинается. Что через каких-то пять-шесть лет преступления Юма покажутся вполне заурядными, достойными упоминания разве что в коротких сообщениях «Московского комсомольца». Что такую огромную колонну собрать не удастся и за неделю. Людей не будет хватать катастрофически. Что все чаще преступниками будут сами милиционеры. И наступит день, когда все подумают: все, это не остановить.

Но ни Наташа, ни Клавдия, ни веселые мужчины тогда об этом не думали. Они ехали брать Юма. Они просто выполняли свой долг. И это, может быть, единственное, что дает надежду: нет, все-таки когда-нибудь остановят. Это наша территория…

На круги своя

При подъезде к Коломне разбились на группы, погасили мигалки и выключили сирены. К дому решили пробираться разными дорогами. Была уже почти ночь.

Как будет проходить операция, пока не решили. Коломенские оперативники сообщили, что в доме спокойно. Действительно, там находятся двое. Мужчина и женщина. По описаниям похоже — Юм и Женя.

Наташа волновалась больше всех. Она знала, что сегодня все кончится. А нервничала потому, что боялась — обоих убьют, и она не успеет спросить у девушки, учительницы музыки, любительницы Вагнера, — почему?

Это все еще не укладывалось в Наташиной голове. Это было несовместимо, на ее взгляд, в одном человеке: жестокость и утонченность, зло и музыка, интеллигентность и преступление.

Домик стоял на отшибе. Вокруг уже нарыли котлованов — текстильный комбинат строил дома для ткачих. Это было и хорошо, и плохо одновременно. Если начнется стрельба — никто в соседних домах не пострадает, потому что соседей просто нет. Но, с другой стороны, пустырь вокруг не оставлял оперативникам укрытия. Положение Юма было тактически выгоднее.

Наташа слушала эти рассуждения, похожие скорее на военные сводки, и с ужасом понимала, к чему они клонят. Дом придется брать штурмом. Попросту — уничтожить его обитателей. Будет обыкновенная бойня. Юм и Женя в живых не останутся.

— Погодите, — сказала она Клавдии, — давайте попробуем с ними поговорить.

— Мы все равно попытаемся это сделать, — пожала плечами Дежкина, — но, Наташа, вряд ли…

— Можно, я?

— Ладно.

Машины тихо выкатились на исходные позиции.

Ребята Вагиняна были спокойны.

— Только из машины ни на шаг, — сказал майор Дуюн.

— А как же я буду с ними разговаривать?

— У вас же есть переговорник.

— Вот этот? — Наташа достала из сумки аппарат. — Который «Белочка»?

— Господи, Наталья Михайловна, вы словно не в двадцатом веке живете. Переключим на громкоговоритель.

— А, ясно…

Прожекторы включили одновременно. И в тот же миг в доме погас свет.

— Внимание, Ченов Юм Кимович, Полока Евгения Леонидовна, с вами говорит капитан милиции Трофимов. Вы арестованы. Дом окружен. Выходите с поднятыми руками. Сопротивление бесполезно.

Наташа вцепилась в спинку сиденья. Сквозь синеватые бронированные стекла машины дом казался сказочным мрачным замком с привидениями. Лучи автомобильных прожекторов не осветили его весь, странные зловещие тени лежали на стенах.

Наташа ждала, что сейчас начнется стрельба, что Юм, как и положено загнанному зверю, будет в агонии крушить все и вся.

Но было тихо. Дом словно вымер.

— Ченов Юм Кимович, Полока Евгения Леонидовна… — снова прогремел голос оперативника.

И вдруг из дома донесся ответ. Еле слышный, потому что кричали из-за стен:

— Она здесь?

Наташа вздрогнула. Сразу несколько пар посмотрели на нее.

— Кого вы имеете в виду, Ченов? — сказал громкоговоритель.

— Прокурорша! Она здесь?

В машине запищал переговорник.

— Майор Дуюн, — ответил контрразведчик.

— Он требует Клюеву.

— А Горбачева ему не надо?

— Погодите, — сказала Наташа. — Переключите меня, чтобы он слышал.

Дуюн пожал плечами и нажал на Наташином переговорнике кнопку.

— Юм, я здесь, — прогремел над пустырем Наташин голос. — Я слушаю вас.

И снова наступила тишина.

Наташа слышала быстрое биение собственного сердца. Но никто ей не ответил.

Дверь распахнулась, и из дома вышел с поднятыми руками Юм.

Сразу десятки голосов наперебой стали кричать ему:

— Ложись!.. Стоять!.. Вперед!.. Бегом!..

— Дилетанты! — тихо проговорил Дуюн.

Наташа прерывисто выдохнула.

На Юма налетело человек пять, сбили с ног, нацепили наручники, потащили к машине.

Полока Евгения Леонидовна, выходите с поднятыми руками, снова прогремел голос оперативника.

В доме больше никто не подавал признаков жизни.

Наташа говорила по переговорнику — никаких результатов.

Тогда к дому стали приближаться. Без выстрелов, без шума.

Вошел первый, и вдруг из дома загремела музыка…

Женя сидела у пианино и колотила по клавишам кулаками. Ее взяли совершенно спокойно. Ей завели руки за спину, надели наручники, вывели из дома…

Наташа вылетела ей навстречу, Дуюн не успел и опомниться.

Они стояли друг перед другом — две женщины.

Обе почти одного роста. Одного даже возраста. Только одна смотрела из-под насупленных бровей, а другая умоляюще.

— Евгения Леонидовна, — сказала Наташа, — вы мне только скажите — почему? Это не могли быть вы! Кто угодно другой. Только не вы…

Та подняла голову, криво усмехнулась, дернула головой:

— Тебе не понять.

— Но вы хоть скажите…

— Что тебе сказать, сука? Что я жила это время, жила, а не прозябала. Ты музыку слушаешь, ты хоть знаешь, о чем она? Она о крови, о смерти, о настоящих людях…

Наташа улыбнулась.

— Господи, Женя, как пошло, — сказала она. — Вагнер, да? Сверхчеловек? Женя, он же простой ублюдок. Ему нужны были только деньги.

— Ну и что! А я его любила! Он меня столькому научил. Он научил меня быть свободной! Я любила его! Ты хоть это понимаешь?!

Наташе стало скучно. Никаких особых загадок. Все так банально — настоящий мужик. И так подло.

Она села в машину. Устало улыбнулась Дежкиной.

— Ну что, — спросила та сочувственно, — узнала? Задала свой вопрос.

— Задала, — махнула рукой Наташа.

— Ну и что?

— Как там говорится — все уже было от века. Обыкновенное дело — любовь.

Машины тронулись, теперь снова работали мигалки и сирены.

— Понимаете, Клавдия Васильевна, — вдруг заговорила Наташа, — я почему-то думала, что есть однозначные вещи. Вот человек занимается историей, значит, он честен. Ошибка. Федор, гад, тащил с острова находки. Если человек любит музыку, он не может убивать. Снова ошибка. Женя. И снова банальный вывод — вещи не бывают сами по себе. Они живут только в человеке, а уж каждый выбирает по совести или по подлости.

Наташа вдруг вспомнила, что эти слова говорил ей Погостин.

— Она еще и любила… Она любила… — повторила Наташа, словно, пробуя это слово на вкус.

И вдруг заерзала на сиденье.

— А их как везут? Отдельно?

— Нет, кажется, вместе. — Волнение Наташи передалось и Клавдии.

— Остановите их! — дернула за рукав Дуюна Наташа. — Остановите!

Но этого делать не пришлось.

Идущая впереди машина вдруг вильнула и встала у обочины…

Женя держала пистолет у собственного виска.

Юм с простреленной головой лежал у ее ног.

— Видишь?! — крикнула Женя и показала свободные руки. — Он научил меня свободе!

Оперативники не успели. Выстрел снес Жене половину головы.

— Она его любила, — проговорила Наташа. — В прошедшем времени…

Под утро они были в Москве.

Виктор встретил виноватыми глазами. Инночка не проснулась.

«Все кончилось, — подумала Наташа. — Но все еще будет. Все возвращается на круги своя…»

Content

Игорь Зарубин
Государственный обвинитель

Часть 1. Первое дело

К врачу

Вольная

Язва

Третья реальность

Музыка

Дурак

Гетера

Первое дело

Первое, второе, третье

«Афганец»

Судебные прения

Свинопас

Скиф

Такая игра

Ловушка

Антиквариат

Доля

Героиня дня

Светка

Основной

Пешка

Мегера

Человек без возраста

Кролики

Попа

Молочные братья

«Розовая пантера»

Везение

Скилур

Катамаран

Мистика

Это — Москва

Интрига

Три поросенка

Схимник

Последний день перед пенсией

Воинство Христово

Москва слезам не верит

О, Амфитея!

Дурачок

Часть 2. Погоня

Пересечение

Низкий старт

Это — плохо

К высшей мере наказания

Месть Медеи

Фокус

Крещение

Убивать не страшно

Весёлый голос

Дело вкуса

В темноте

Свободный человек

Погоня

Песня

Дальше

Товарищ капитан

Куда бежать?

Колобок

«Марш коммунистических бригад»

Портреты

Лисий мех

Украинская речь

Самое печальное

Амонек

Территория

Любовь и хлеб

Приговор

Владимир Семенович Высоцкий

Белочка

Авария

Тряпка

Мужчина

Два врача

Соответствие занимаемой должности

Наследство

Ничего не страшно

Черные чайки ночи

Престо

Остров

На круги своя