Сью Графтон

«З» — ЗНАЧИТ ЗЛОБА

Глава 1

Роберт Диц вернулся в мою жизнь в среду, 8 января. Я запомнила дату потому что это был день рождения Элвиса Пресли, и одна из местных радиостанций объявила, что следующие двадцать четыре часа будет транслировать все песни, которые он когда-либо пел.

В шесть утра мое радио вострубило, исполняя на полной громкости «Heartbreak Hotel». Я прихлопнула ладошкой кнопку выключения и, как обычно, выкатилась из кровати. Натянула спортивный костюм, готовясь к пробежке. Почистила зубы, плеснула водой в лицо и потрусила вниз по винтовой лесенке. Заперла за собой дверь и вышла на улицу, где сделала положенную растяжку, опершись о столб калитки.

День обещал быть странным, включая пугающий обед с Ташей Ховард, одной из моих недавно обнаруженных двоюродных сестер. Пробежка была единственным способом хоть как-то успокоиться. Я направилась к велосипедной дорожке, которая шла параллельно пляжу.

Ох уж этот январь. Праздники оставили чувство усталости, а наступление нового года вызвало многословную внутреннюю дискуссию о смысле жизни. Я обычно не особенно обращаю внимание на течение времени, но в этом году, по какой-то причине, хорошенько посмотрела на себя. Кто я, собственно, такая в системе вещей, и какой от меня прок?

Для справки, меня зовут Кинси Миллоун, пол женский, не замужем, тридцать пять лет, единственная владелица и сотрудница частного бюро расследований Кинси Миллоун, которое находится в южной Калифорнии, в городе Санта- Тереза.

Я училась в полицейской академии и отработала два года в отделении полиции Санта- Терезы, пока не вмешалась жизнь, что уже совсем другая история, которую я не собираюсь рассказывать (пока). Последние десять лет я зарабатываю на жизнь как частный детектив.

Иногда я вижу себя благородным борцом со злом, во имя закона и порядка. В другие дни я допускаю возможность того, что темные силы захватывают территорию.

Не то чтобы это все происходило сознательно. Большая часть размышлений варилась на уровне, который я едва различала. Я не проводила каждый день в состоянии непрерывного отчаяния, заламывая руки и разрывая одежды. Я думаю, что испытывала легкую форму депрессии, вызванную (возможно) тем фактом, что была зима, и запасы солнечного света в Калифорнии были ограничены.

Я начинала свою карьеру, расследуя поджоги и несчастные случаи для страховой компании «Калифорния Фиделити». Год назад мои отношения с КФ пришли к внезапному и постыдному концу, и сейчас я разделяю площадь с юридической фирмой Кингмана и Ивса, берясь почти за любую работу, чтобы свести концы с концами. У меня есть лицензия и полная страховка. У меня есть двадцать пять тысяч в банке, что позволяет мне роскошь отвергнуть неподходящего клиента. Я еще никогда никому не отказывала, но серьезно об этом подумывала.

Таша Ховард, вышеупомянутая двоюродная сестра, позвонила, чтобы предложить мне работу, хотя детали этой работы еще не были обозначены. Таша — юрист, занимается завещаниями и собственностью, работает на юридическую фирму с офисами в Сан- Франциско и Ломпоке, который находится в часе езды к северу от Санта- Терезы. Я так поняла, что она делит свое время поровну между ними двумя.

Работа меня обычно интересует, но мы с Ташей совершенно не близки, и я подозревала, что она использует бизнес как приманку, чтобы потихоньку втереться в мою жизнь.

Случилось так, что ее первый звонок пришелся на день после Нового года. Это позволило мне уклониться, заявив, что я еще на каникулах. Когда она позвонила снова, 7 января, это застало меня врасплох. Я была в офисе, посередине серьезного процесса раскладывания пасьянса, когда телефон зазвонил.

— Привет, Кинси. Это Таша. Я решила позвонить тебе еще раз. Я не вовремя?

— Все в порядке.

Я скосила глаза к переносице и представила, что затыкаю себе глотку пальцем. Конечно, она не могла этого видеть. Положила красную восьмерку на черную девятку и перевернула последние три карты. Ничего не получалось.

— Как дела? — спросила я, наверное, спустя микросекунду.

— Все хорошо, спасибо. А у тебя?

— Нормально. Господи, ты прочла мои мысли. Я как раз сняла трубку. Делала звонки все утро, и ты была следующей в списке.

Я часто использую слово «господи», когда вру без зазрения совести.

— Приятно слышать, — сказала она. — А я думала, что ты меня избегаешь.

Я засмеялась. Ха. Ха. Ха. — Вовсе нет.

Я собиралась отвертеться, но она взяла быка за рога. Оставшись без убедительных отмазок, я отодвинула карты и начала черкать в блокноте. Написала слово БЛЕВОТА и придала каждой букве объем.

Таша спросила: — Какое у тебя расписание на завтра? Сможем мы встретиться на час? Я все равно буду в Санта- Терезе, и мы можем пообедать вместе.

— Наверно смогу, — сказала я с осторожностью. — О какой работе идет речь?

— Лучше обсудим это при встрече. В двенадцать тебе подойдет?

— Звучит нормально.

— Прекрасно. Я закажу столик. «У Эмили на пляже». Увидимся там, — сказала она и со щелчком исчезла.

Я повесила трубку, отложила ручку и положила голову на стол. Какая я идиотка. Таша должна была знать, что я не хочу ее видеть, но у меня не хватило смелости это сказать.

Она меня выручила пару месяцев назад и, хотя я вернула деньги, я до сих пор чувствовала, что должна ей.

Может быть, я ее вежливо выслушаю, прежде чем отвергнуть ее предложение. У меня действительно есть другая работа в процессе. Я должна обеспечить две явки в суд для показаний под присягой в гражданском деле для адвоката со второго этажа в нашем здании.

Днем я вышла и потратила тридцать пять баксов (плюс чаевые) на приличную салонную стрижку. Обычно я использую маникюрные ножницы для своей непослушной шевелюры каждые шесть недель. Моя техника состоит в отстригании любой пряди волос, которая торчит. Должно быть, я чувствовала себя неуверенно, потому что обычно мне не приходит в голову платить деньги за то, что я прекрасно делаю сама. Конечно, мне говорили, что моя прическа выглядит как щенячья задница, но что в этом плохого?

Утро 8 января неизбежно наступило, и я нарезала по велосипедной дорожке, как будто за мной неслась стая собак. Обычно я использую пробежку, чтобы окончательно проснуться, обращаю внимание на погоду и на встречные формы жизни на берегу.

В это утро я была деловой, суровой, почти злобной в энергии, которую вкладывала в бег.

После пробежки, проделав утренние процедуры, я не пошла в офис, а осталась дома. Оплатила несколько счетов, навела порядок на столе, сунула белье в стиральную машину и поговорила немного со своим домохозяином Генри Питтсом, пока поедала его три свежеиспеченные булочки. Не то чтобы я нервничала.

Как обычно, когда вы ждете чего-то неприятного, кажется что стрелки часов прыгают сразу на десять минут. В следующий момент я стояла у зеркала в ванной, накладывая уцененную косметику, переживая вместе с Элвисом, который пел «It's now or never». Песня напомнила мне мои дни в старших классах, не самое приятное воспоминание, но все же забавное.

В те дни я знала о макияже не больше, чем сейчас.

Пришли мысли о новом наряде, но тут я провела черту, натянув обычные джинсы, водолазку, твидовый пиджак и ботинки. У меня есть платье, но я не хотела трепать его ради подобного события. Посмотрела на часы. 11.55. «У Эмили» недалеко, пять минут пешком.

Если повезет, меня собьет грузовик при переходе улицы.

Когда я пришла, почти все столики были заняты. В Санта — Терезе пляжные рестораны, в основном, зарабатывают в летний туристский сезон, когда мотели и дешевые гостиницы на берегу заполнены до отказа. После Дня Труда (первый понедельник сентября, прим. перев.) толпы уменьшаются до тех пор, пока город снова не принадлежит его жителям.

Но «У Эмили на пляже» — самый популярный из местных ресторанов, и непохоже, чтобы он страдал от приливов и отливов посторонней публики.

Таша, должно быть, приехала из Ломпока, потому что шикарный красный «понтиак», с тщеславным номером ТАША Х был припаркован у тротуара. В детективных делах это называется уликой. Кроме того, лететь из Ломпока — это больше неудобств, чем оно стоит.

Я вошла в ресторан и обозрела столики. У меня не было настроения для стычки, и я старалась держаться открытой для возможностей. Каких — понятия не имею.

Я увидела Ташу через арку, до того, как она заметила меня. Она сидела в небольшом помещении, отделенном от главного зала. Эмили посадила ее у окна, за столик на двоих.

Она смотрела в окно, на детскую площадку в маленьком парке через улицу.

Бассейн был закрыт, осушенный на зиму, голубой круг, который выглядел сейчас как посадочная площадка для летающей тарелки. Двое ребятишек карабкались на горку, их мать сидела на низкой бетонной ограде с сигаретой в руке. Позади нее виднелись голые мачты яхт, стоявших в заливе. День был солнечный и холодный, облака неслись по голубому небу, оставленные штормом, который прошел к югу от нас.

К Таше подошел официант, они кратко посовещались, и она взяла у него меню. Я видела, что она сообщила, что ждет кого-то еще. Он отошел, и она начала внимательно изучать обеденные возможности.

Вообще-то, я никогда раньше не видела Ташу, но встречалась с ее сестрой Лизой позапрошлым летом. Я была поражена, что мы с Лизой так похожи. Таша была сделана из того же генетического материала, хотя она была на три года старше и выглядела более внушительно. На ней был серый шерстяной костюм с белой шелковой подкладкой, которая виднелась в глубоком V-образном вырезе жакета.

Ее темные волосы, со светлым мелированием, были зачесаны назад и закреплены на затылке стильным черным шифоновым бантом. Единственным украшением была пара крупных золотых серег, которые поблескивали, когда она двигалась. Поскольку она занималась делами собственности, у нее, наверное, нечасто были возможности для страстных речей в суде, но она все равно выглядела достаточно устрашающе. Я уже решила привести свои дела в порядок.

Таша заметила меня, и я увидела, как ее лицо оживилось, когда она отметила наше сходство.

Может быть, у всех двоюродных сестер Кинси одинаковые черты лица.

Я подняла руку в приветствии и направилась к ее столику. Уселась напротив нее и поставила сумку на пол.

— Привет, Таша.

Какое-то время мы изучали друг друга. В школе, на уроках биологии, я изучала Менделевы фиолетовые и белые цветы горошка, скрещивание и полученное «потомство».

Вблизи я заметила, что у Таши темные глаза, в то время как мои — зеленоватые, а ее нос выглядит как мой, до того, как был дважды сломан. Видеть ее было, как будто неожиданно поймать в зеркале собственное отражение, образ и странный и знакомый. Я и не я.

Таша прервала молчание.

— Как странно. Лиза говорила, что мы похожи, но я и не думала, что настолько.

— Думаю, нет сомнений, что мы родственники. А другие сестры? Они тоже похожи на нас?

— Вариации на тему. Когда мы с Пэм росли, нас часто путали.

Пэм была сестрой между Ташей и Лизой.

— Пэм уже родила?

— Несколько месяцев назад. Девочку. Какая неожиданность! — сказала она сухо.

Ее тон был ироническим, но я не поняла шутку. Она почувствовала незаданный вопрос и мимолетно улыбнулась в ответ.

— Все женщины Кинси рожают девочек. Я думала, ты знаешь.

Я помотала головой.

— Пэм назвала ее Корнелией, чтобы подлизаться к Бабушке. Боюсь, что большинство из нас этим грешит, время от времени.

Корнелия Ла Гранд — девичья фамилия моей бабушки Бертон Кинси. Судя по тому, что мне говорили, она управляла семьей, как деспот. Она была щедра в отношении денег, но только если ты пляшешь под ее дудку — причина, по которой семья так демонстративно игнорировала меня и мою тетю Джин в течение двадцати девяти лет.

Тетя Джин, которая растила меня с пятилетнего возраста, работала машинисткой в страховой компании Калифорния Фиделити, компании, которая в конце концов наняла (и уволила) меня. У нее была скромная зарплата, и у нас никогда не было много денег.

Мы всегда жили в передвижных домах, трейлерах, как их потом стали называть — бастионах маленького пространства, которое я до сих пор предпочитаю. В то же время, даже тогда, я поняла, что другие люди считают трейлеры чем-то низкого пошиба. Не знаю, почему.

Тетя Джин учила меня никогда ни к кому не подлизываться. Чего она не сказала, так это, что у нас имеются родственники, к которым стоит подлизаться.

Таша, должно быть, поняв, в какую чащу завели меня ее ремарки, сменила тему.

— Давай, разберемся с обедом, а потом я объясню тебе ситуацию.

Мы прошли процедуру заказывания и поедания обеда, разговаривая только о несущественных вещах. Когда наши тарелки убрали, Таша перешла к делу, сразу сменив тон.

— У нас есть клиенты в Санта — Терезе. Они оказались в ситуации, которая может заинтересовать тебя. Ты знаешь Малеков? Они владельцы Малек Констракшн.

— Я не знаю их лично, но имя мне знакомо.

Я видела в разных местах города логотип их компании, белый восьмиугольник, с красным контуром бетономешалки в середине. Все их грузовики были ярко-красного цвета и бросались в глаза.

Таша продолжала.

— Эта компания занимается песком и гравием. Мистер Малек недавно умер, и наша фирма представляет его наследство.

Подошел официант и налил нам кофе. Таша взяла пакетик сахара, надавив на край со всех сторон, прежде, чем оторвать уголок.

— Бадер Малек купил карьер гравия в 1943. Не знаю, сколько он заплатил тогда, но сейчас он стоит целое состояние. Ты знаешь что-нибудь про гравий?

— Ничегошеньки.

— Я тоже не знала, до этого дела. Гравийный карьер обычно не приносит большого дохода из года в год, но вышло так, что за последние тридцать лет природоохранные и землепользовательные законы сделали очень трудным открытие новых карьеров.

В этой части Калифорнии их просто очень мало. Если ты владеешь гравийным карьером в своем районе, и строительство на подъеме — как в настоящий момент- его цена поднимается от скромной в сороковых до настоящего сокровища в 1980-х. Зависит, конечно от того, как велики запасы гравия и каково качество этих запасов. Получилось, что этот находится в идеальной зоне, и запасов хватит, наверное, еще на сто пятьдесят лет. Поскольку никто другой сейчас не может получить разрешение… ну, ты поняла, я уверена.

— Кто бы мог подумать?

— Вот именно, — ответила она и продолжила. — С гравием, ты хочешь быть ближе к месту, где идет строительство, потому что главные затраты — на транспортировку. Это одно из подводных течений состояния, о котором ты сам точно не знаешь, даже если оно твое.

В любом случае, Бадер Малек был настоящее динамо и умножал прибыть, развивая свой бизнес во всех направлениях. Малек Констракшн сейчас на третьем месте в штате. И она до сих пор находится во владении семьи. Одна из немногих, должна сказать.

— Так в чем проблема?

— Скоро я до этого дойду, но должна рассказать еще немного. У Бадера и его жены Роны — четверо сыновей, как серия, все с промежутком два года. Донован, Гай, Беннет и Джек.

Доновану сейчас лет сорок пять, а Джеку, наверное, тридцать девять.

Донован — самый лучший, типичный первенец, спокойный, ответственный, достиг больше всех. Его жена, Кристина, училась вместе со мной в колледже, поэтому я и оказалась вовлечена в это дело. Второй сын, Гай, оказался позором семьи. Остальные двое — ни то, ни се. Ни рыба, ни мясо, по крайней мере, по словам Кристи.

— Они работают в компании?

— Нет, но Донован все равно оплачивает все их счета. Беннет называет себя «антрепренером», что означает, он тратит кучу денег каждый год на неудачные бизнес-проекты. Сейчас он пытается заняться ресторанным делом. Они с парой партнеров открывают что-то в Грантии. Вот как теряют деньги. Нужно быть чокнутым.

Джек занят игрой в гольф. Я думаю, что у него хватит способностей, чтобы стать профессионалом, но недостаточно, чтобы жить на это.

В любом случае, возвращаясь в шестидесятые, это был Гай, кто курил травку и вызывал скандалы. Он считал, что его отец — капиталистический сукин сын, и говорил это ему при любой возможности. Предполагаю, что Гай попал в довольно неприятную переделку — мы говорим об уголовщине- и Бадер, в конце концов, выгнал его. Как утверждает Донован, его отец выдал Гаю кучу денег, десять тысяч наличными, его долю, тогда еще скромного, семейного состояния. Бадер велел парню убираться и не приходить назад. Гай Малек исчез, и с тех пор его никто не видел.

Это было в марте 1968. Ему было тогда двадцать шесть, значит сейчас должно быть сорок три. Мне кажется, его уход никого не опечалил. Возможно, это было облегчением, после того, через что он заставил пройти семью. Рона умерла на два месяца раньше, в январе того же года, и Бадер отправился к своему адвокату с намерением переписать завещание.

Ты знаешь, как это делается: «Причина того, что я ничего не оставляю в этом завещании моему сыну Гаю заключается не в недостатке любви и привязанности с моей стороны, а просто в том, что я содержал его всю свою жизнь и чувствую, что этого содержания более, чем достаточно и т. д и т. п». Правда в том, что Гай стоил ему много денег, и ему это надоело.

Итак, занавес закрывается, занавес открывается. В 1981 году адвокат Бадера умирает от сердечного приступа, и все документы Бадера возвращаются к нему.

Я вмешалась:

— Извини. Это всегда так делается? Я думала, что документы остаются в собственности адвоката.

— Зависит от адвоката. Может быть, Бадер настоял. Я точно не знаю. Предполагаю, что он был силой, с которой считались. Тогда он уже был болен раком, от которого и умер. Еще у него был инсульт, вызванный всей этой химеотерапией. В таком состоянии он, наверное, не хотел возиться с поисками нового адвоката. Видимо, с его точки зрения, его дела пребывали в порядке, а что он делал со своими деньгами, никого не касалось.

— Ой-е-ей. — Я не знала, чем кончится дело, но чувствовала, что ничем хорошим.

— Вот именно, ой-е-ей. Когда Бадер умер две недели назад, Донован просмотрел его бумаги.

Единственное завещание, которое он нашал, Бадер и Рона подписали в 1965 году.

— Что случилось с позднейшим завещанием?

— Никто не знает. Может быть, адвокат написал черновик, и Бадер взял его домой просмотреть. Он мог передумать. Или подписал и решил уничтожить его позже. Факт в том, что его нет.

— Так он умер без завещания?

— Нет, нет. У нас есть его раннее завещание, которое было подписано в 1965 году, до того, как Гай растворился во тьме.

Оно подписано и оформлено как положено, что значит, если никто не опротестует, Гай Малек является наследником, и ему причитается четвертая часть состояния его отца.

— Донован будет протестовать?

— Не он меня беспокоит. Завещание 1965 года дает ему контроль над семейным бизнесом, так что в любом случае он будет в шоколаде.

Это Беннет поднимает шум насчет опротестования завещания, но у него нет никаких доказательств того, что позднейшее завещание существовало. В любом случае, это все может быть зря. Если Гая Малека сбил грузовик, или он умер от передозировки много лет назад, тогда нет никаких проблем, если только он не обзавелся собственными детьми.

— Все усложняется, — сказала я. — О какой сумме мы говорим?

— Мы все еще над этим работаем. Собственность сейчас оценивается примерно в сорок миллионов долларов. Конечно, большой кусок достанется государству. Налоги от пятидесяти до пятидесяти пяти процентов. К счастью, спасибо Бадеру, у компании очень мало долгов, поэтому у Донована будет возможность брать кредиты.

Кроме того, выплата налогов может быть отсрочена, согласно секции 6166 Налогового кодекса, так как Малек Констракшн составляет больше 35 % от общего состояния.

Возможно, мы найдем оценщиков, которые оценят собственность пониже, а потом будем надеяться, что налоговая служба не будет возражать, если на аудите появится более высокая цена.

Отвечая на твой вопрос, скажу, что мальчики, наверное, получат по пять миллионов баксов каждый. Гаю очень повезло.

— Только никто не знает, где он.

— Это точно.

Я немного подумала.

— Это должно было быть шоком для братьев — узнать, что Гаю причитается такая же доля наследства.

Таша пожала плечами.

— У меня была возможность поговорить только с Донованом, и он кажется вполне благодушным на этот счет. Он будет действовать как администратор. В пятницу я отдаю завещание в суд на утверждение. Донован просил меня не торопиться из-за Беннета, который все еще убежден, что позднейшее завещание обнаружится.

Пока что имеет смысл попробовать найти Гая Малека. Я подумала, что мы можем нанять для поисков тебя, если захочешь.

— Конечно, — быстро ответила я. Ломаться не было смысла. Дело в том, что я люблю разыскивать пропавших людей, да и обстоятельства были интригующими. В этом деле реальность пяти миллионов должна облегчить мою работу.

— Какая информация у нас есть о Гае? — спросила я.

— Тебе нужно поговорить с Малеками. Они тебе все расскажут.

Она нацарапала что-то на обороте визитной карточки, которую передала мне.

— Это рабочий телефон Донована. Я написала домашний адрес и домашний телефон на обороте. Конечно, все «мальчики», кроме Гая, до сих пор живут вместе в доме Малеков.

Я изучила записи и не узнала адрес.

— Это в городе, или нет? Никогда не слышала.

— Это в пределах города. Наверху, на холмах.

— Я позвоню им сегодня днем.

Глава 2

Я шла домой вдоль бульвара Кабана. Небо прояснилось, и температура поднялась выше +10 градусов. Вообще-то, был конец зимы, и нахальное калифорнийское солнце было не таким теплым, как казалось. Загорающие покрывали песок, как обломки кораблекрушения, оставленные высоким приливом. Их полосатые зонтики говорили о лете, хотя новому году исполнилась всего неделя.

Вода должна была быть ледяной, соленая, щиплющая глаза вода, где дети плескались в волнах и погружались в взбаламученную глубину.

Я слышала их тоненькие крики, возвышавшиеся над рокотом прибоя, как у любителей адреналина на американских горках, ныряющих в ледяной ужас. На пляже мокрая собака лаяла на них и отряхивалась. Даже на расстоянии я видела, как ее грубая шерсть разделялась на слои.

Я свернула налево на Бэй стрит. На фоне задника из вечнозеленых растений роскошная ярко-розовая и оранжевая герань плохо сочеталась с анилиново-красными бугенвиллиями, свисавшими с оград.

Я лениво размышляла, с чего начать поиски Гая Малека. Он исчез восемнадцать лет назад, и перспектива разыскать его не казалась такой уж розовой. Такая работа требует изобретательности, терпения и систематизации, но успех иногда зависит от чистой удачи и небольшого волшебства. Попробуй выставить за это счет клиенту.

Вернувшись домой, я смыла косметику, переобулась в кроссовки и заменила пиджак на красную толстовку. Внизу, на кухне, я включила радио и нашла канал с марафоном Элвиса, который продолжался. Подпевала «Jailhouse Rock», пританцовывая вокруг гостиной.

Достала карту города и разложила на кухонном столе. Я опиралась на локти, все еще танцуя задней частью, когда нашла улицу, на которой жили Малеки. Вердуго был узким переулком, зажатым между двумя параллельными улицами, спускавшимися с гор. Это не было районом, который я хорошо знала.

Я положила визитку Донована на стол рядом с картой, дотянулась до телефонной трубки и набрала номер, напечатанный с лицевой стороны. Меня перенаправили от секретаря компании к личной секретарше, которая сказала, что Малека нет, но он скоро вернется.

Я оставила свое имя и телефон, вместе с кратким описанием своего дела к нему. Она обещала попросить его перезвонить.

Только я положила трубку, как услышала стук в дверь. Посмотрела в глазок и увидела себя лицом к лицу с Робертом Дицем. Открыла дверь.

— Смотрите, кто пришел. Прошло всего два года, четыре месяца и десять дней.

— Это действительно было так долго? — спросил он мягко. — Я сейчас приехал из Лос-Анджелеса. Можно войти?

Я отступила, и он вошел. Элвис перешел к «Always on my mind», что, если честно, мне не хотелось слышать именно сейчас. Я потянулась и выключила радио.

Диц был одет в те же самые джинсы, ковбойские сапоги и твидовую спортивную куртку.

Я впервые увидела его в этой одежде, облокотившегося о стену, в больнице, где меня обследовали после того, как наемный убийца столкнул мою машину с дороги.

Теперь он был на два года старше, наверно, ему стукнуло пятьдесят, неплохой возраст для мужчины. Его день рождения был в ноябре, тройной Скорпион, для тех, кто разбирается в этих вещах.

Мы провели три последних месяца нашего знакомства в постели, когда мы бы не поднялись даже оказавшись посреди перестрелки в Мозамбике.

Роман между частными детективами — это странная и удивительная штука. Кажется, он немного прибавил в весе, но это потому, что бросил курить — считая, что он не курит до сих пор.

— Хочешь кофе? — спросила я.

— Хочу. Как ты? Выглядишь хорошо. Мне нравится стрижка.

— Сорок баксов. Выброшенные деньги. Лучше самой.

Я поставила кофейник, используя привычные действия, чтобы оценить свое эмоциональное состояние.

По большому счету, я ничего особенного не чувствовала. Я была рада его видеть, точно так же, как была бы рада видеть любого друга после долгого отсутствия. Но, кроме умеренного любопытства, я не испытывала такого уж наплыва сексуального влечения.

Не чувствовала сильной радости от его появления и не сердилась от того, что он явился без предупреждения.

Диц был импульсивным человеком: нетерпеливый, беспокойный, резкий, скрытный. Он выглядел усталым, и его волосы казались сильно поседевшими, почти пепельными вокруг ушей. Он уселся на табуретку и положил руки на стол.

— Как там в Германии?

Диц был частным детективом из Карсон Сити, штат Невада, и специализировался на личной охране. Он уехал в Германию, чтобы руководить антитеррористической подготовкой на военных базах.

— Сначала было хорошо. Потом фонды закончились. В наше время дядя Сэм не хочет тратить деньги таким образом. Мне это надоело, в любом случае; в моем возрасте ползать по кустам. Я не должен был уезжать со всеми, но не выдержал.

— И что ты делаешь здесь? Расследуешь дело?

— Я еду на север, повидать мальчиков в Санта Круз.

У Дица было двое сыновей от неофициальной жены, женщины по имени Наоми, которая стойко отказывалась выйти за него замуж. Его старшему сыну, Нику, было сейчас, наверное, около двадцати. Не уверена, сколько младшему.

— А. И как они?

— Прекрасно. Им нужно сдавать зачеты на этой неделе, так что я сказал, что подожду до субботы и приеду. Если они смогут освободиться на несколько дней, я думаю, мы сможем съездить куда-нибудь.

— Я заметила, ты хромаешь. Что случилось?

Он погладил левое бедро.

— Повредил колено. Порвал мениск на ночных маневрах, споткнулся на выбоине. Это уже второй раз, и доктор сказал, что нужна операция. Я не хочу операции, но согласен, что колену нужен отдых. К тому же, мне это все осточертело.

— Тебе все осточертело еще до отъезда.

— Не осточертело. Мне было скучно. Думаю, никто не излечится, делая одно и то же.

Серые глаза Дица были ясными. Он был хорош собой, по очень нестандартному критерию.

— Я подумал, что могу пожить четыре дня на твоем диване, если не возражаешь. Мне нужно лежать и прикладывать лед к колену.

— Ой, правда? Это мило. Ты исчезаешь из моей жизни на два года и появляешься, потому что тебе нужна сиделка? Забудь об этом.

— Я не прошу тебя за мной ухаживать. Я вижу, что ты занята и будешь весь день на работе. Я буду здесь читать или смотреть телевизор, заниматься своим делом. Я даже привез свои пакеты для льда, чтобы положить в морозилку. Я не хочу никого беспокоить. Тебе не надо будет и пальцем пошевелить.

— Тебе не кажется, что ты хочешь просто меня использовать?

— Не кажется, потому что у тебя есть возможность сказать нет.

— Ага. И чувствовать себя виноватой. Я так не думаю.

— Почему чувствовать себя виноватой? Выгони меня, если это тебе не подходит. Что такое с тобой? Если мы не можем говорить правду, какой тогда смысл в отношениях?

Делай, как тебе нравится. Я могу найти мотель, или уехать прямо сегодня. Я думал, было бы хорошо провести немного времени вместе, но это необязательно.

Я осторожно поглядела на него.

— Ладно, я подумаю.

Не было смысла говорить ему — потому что я едва хотела признаться в этом сама себе — каким тусклым казался свет в те дни, после его отъезда, как тоска наваливалась каждый раз, когда я возвращалась в пустую квартиру, как музыка, казалось, шептала мне секретные послания. Танцуй или откажись. Какая теперь разница. Я представляла себе его возвращение сотни раз, но никогда таким. Теперь все мои прошлые чувства изменились от страстной привязанности к легкому интересу, в лучшем случае.

Диц наблюдал за мной, и было видно, что он в недоумении.

— Ты злишься из-за чего-то?

— Вовсе нет.

— Да, злишься.

— Нет.

— Из-за чего ты злишься?

— Перестань. Я не злюсь.

Он изучал меня какое-то время, потом лицо его разгладилось.

— О, я понял. Ты злишься, потому что я уехал.

Я почувствовала, что мои щеки краснеют. Отвела глаза. Выровняла солонку и перечницу.

— Я не сержусь, что ты уехал. Я сержусь, потому что ты вернулся. Я наконец привыкла быть одна, и вот ты снова. И что же мне делать?

— Ты говорила, что любишь быть одна.

— Это правда. Чего я не люблю, это когда меня берут, а потом бросают. Я не собачка, которую можно посадить в конуру и уйти, когда захочешь.

Его улыбка погасла.

— Бросают? Никто тебя не бросал. Что это значит?

Зазвонил телефон, спасая нас от дальнейших дебатов. Секретарша Донована Малека сказала:

— Мисс Миллоун? Я могу соединить вас с мистером Малеком. Можете подождать?

— Конечно.

Диц сказал одними губами — Нет.

Я показала ему язык.

Донован Малек появился и представился.

— Добрый день, мисс Миллоун…

— Зовите меня Кинси, если хотите.

— Спасибо. Это Донован Малек. Я только что говорил с Ташей Ховард и она сказала, что вы встречались за обедом. Я так понял, что она объяснила вам ситуацию.

— В основном. Можем мы с вами встретиться? Таша хочет, чтобы дело продвигалось как можно быстрее.

— Я тоже этого хочу. Слушайте, у меня есть около часа, до того, как ехать в другое место. Я смогу дать вам базовую информацию — дату рождения Гая, его номер социального страхования и фотографию, если это поможет. Хотите приехать сюда?

— Конечно. Как насчет ваших братьев? Могу я поговорить с ними тоже?

— Разумеется. Беннет сказал, что будет дома часам к четырем. Я позвоню Мирне, это домработница, и она передаст, что вы хотите с ним поговорить. Насчет Джека я не уверен. Его труднее поймать, но мы что-нибудь придумаем. Что вы не получите от меня, сможете узнать у них.

Знаете, как меня найти? На Долорес, в Колгейте. Сверните на Петерсон и развернитесь. Вторая улица направо.

— Понятно. До скорой встречи.

Когда я положила трубку, Диц смотрел на часы.

— Ты убегаешь. Мне нужно повидаться со старым другом, так что уйду на время. Потом ты свободна?

— Не раньше шести. Зависит от моей встречи. Я пытаюсь найти парня, который исчез восемнадцать лет назад, и надеюсь получить сведения от его семьи.

— Я угощу тебя обедом, если ты не поешь, или мы можем сходить куда-нибудь выпить. Я правда не хочу быть обузой.

— Поговорим об этом позже. Сейчас тебе нужен ключ.

— Это было бы здорово. Я смогу принять душ и запереть дверь, когда буду уходить.

Я открыла ящик стола, нашал запасной ключ и подвинула его через стол.

— Ты точно не возражаешь? Я могу найти мотель на Кабана, если ты предпочитаешь мир и тишину.

— Пока что нет. Если мне надоест, я скажу. Пусть все идет, как идет. Надеюсь, тебе нравится черный кофе, потому что ни сахара ни молока нет. Чашки там, наверху.

Он положил ключ в карман.

— Я знаю, где чашки. Пока.

Малек Констракшн состояла из ряда соединенных трейлеров, составленных как домино, и располагалась в тупике, в промышленной зоне. За офисами обширный асфальтированный двор был уставлен красными грузовиками, бетономешалками, погрузчиками и бетоноукладчиками. На всех красовался бело-красный логотип компании. Двухэтажный гараж из гофрированного металла протянулся вдоль задней части территории и, видимо, был наполнен оборудованием для обслуживания бесчисленных транспортных средств.

Бензозаправки стояли наготове.

С одной стороны, напротив зарослей кустов, я заметила шесть ярко-желтых экскаваторов и парочку бульдозеров. Мужчины в касках и красных комбинезонах шли по своим делам.

Тишина прерывалась грохотом приближающихся грузовиков, редкими свистками и постоянным «пиканьем» транспорта, дающего задний ход.

Я припарковалась сбоку, на стоянке, обозначенной «Для посетителей», за линией «джипов», «чероки ренджеров» и пикапов. По дороге к входу я слышала шум движения на близком шоссе и гудение маленьких самолетов, направлявшихся к аэродрому на западе.

Интерьер офиса свидетельствовал о разумном сочетании хорошего вкуса и практичности: блестящие ореховые панели, серо-голубое ковровое покрытие, синие шкафы и много подходящей по цвету темно-красной твидовой мебели.

Среди работников-мужчин стандартной одеждой служили галстук, рубашка и слаксы, без пиджака или спортивного жакета. Туфли выглядели подходящими для ходьбы по песку и гравию. Дресс-код для женщин казался менее определенным.

Царила атмосфера сердечной продуктивности. В отделениях полиции бывает такая же атмосфера, каждый увлечен своей работой.

В приемной, где я ждала, все журналы были связаны с работой, «Карьер», «Горная продукция», «Бетон» и «Асфальт».

Короткого взгляда было достаточно, что речь идет о вещах, которые мне и не снились.

Я быстро прочла об овальных вакуумных формах, свойствах примесей, телескопических желобах и портативных системах по утилизации бетона.

Елки-палки. Иногда меня изумляет глубина собственного невежества.

— Кинси? Я — Донован Малек.

Я подняла голову, отложила журнал и встала, чтобы обменяться рукопожатием.

— Дон или Донован?

— Я предпочитаю Донован, если не возражаете. Моя жена иногда сокращает до Дона, но я делаю для нее редкое исключение. Спасибо, что так быстро приехали. Пойдемте в мой офис и сможем поговорить.

Малек был светловолос и чисто выбрит, с квадратным лицом и шоколадно-коричневыми глазами за очками в черепаховой оправе. Я прикинула, что в нем немного больше метра восьмидесяти роста и килограммов сто веса. На нем были легкие узкие брюки и рубашка с короткими рукавами, цвета кофе лате.

Он распустил узел галстука и расстегнул пуговицу на воротнике, с видом человека, который не любит ограничений и всегда страдает от жары.

Я проследовала за ним через заднюю дверь. Кондиционер в его офисе равномерно гудел, когда мы вошли. Трейлер, который он занимал, был разделен на три помещения одинакового размера. Флуоресцентные лампы заливали холодным светом белые поверхности столов. Белые полки были завалены папками, техническими документами и чертежами.

Поблизости не было видно личной секретарши и я предположила, что одна из женщин в передней комнате отвечала на звонки и помогала ему с бумагами.

Донован пригласил меня сесть и сам уселся в кожаное кресло с высокой спинкой. Он потянулся к полке и достал школьный альбом, который открыл на заложенной странице и передал через стол мне.

— Гай, в шестнадцать лет. Кто знает, как он выглядит сейчас. — Он откинулся назад и наблюдал за моей реакцией.

Парнишка, смотревший с фотографии, мог быть одним из моих одноклассников, хотя он был на несколько лет старше. Черно-белый снимок, пять на пять сантиметров. Длинные, светлые, вьющиеся волосы. Скобы на зубах поблескивали из-за полуоткрытых губ. У него была неровная кожа, растрепанные брови и длинные светлые баки. Рубашка в цветочек. Я бы поспорила на крупную сумму, что на нем еще были брюки-клеш и широкий кожаный ремень, хотя на снимке их не было видно.

По моему мнению, школьные альбомы нужно изъять и сжечь. Неудивительно, что мы все страдаем от неуверенности в себе и низкой самооценки. Каким сборищем придурков мы были.

— Он выглядит почти как я в его возрасте. В каком году он закончил школу?

— Он не закончил. Его отстраняли от занятий шесть раз, и в конце концов исключили. Насколько я знаю, он так и не получил аттестат. Он проводил больше времени под арестом, чем дома.

— Таша упоминала проблемы с законом. Можете рассказать об этом?

— Конечно, если соображу, с чего начать. Помните слух, что можно заторчать от аспирина с кока-колой? Гай сразу же попробовал. Он был очень разочарован, что это не сработало. Он был тогда в восьмом классе. Не считая всех «безобидных шалостей», которые он вытворял тогда, я бы сказал, что первое серьезное дело было уже в старших классах, когда его дважды поймали с марихуаной. Он очень увлекался всем этим — травка, спид, туда-сюда. Как их тогда называли? Красные и желтые жакеты и что-то связанное с мылом. ЛСД и галлюциногены появились в то же время. В те дни подростки не употребляли героин и кокаин и никто не слышал о крэке. По-моему, это что-то относительно новенькое.

Какое-то время он нюхал клей, но сказал, что ему не нравится эффект. Парень был знатоком, — сказал Донован насмешливо.

— Чтобы за это платить, он тащил все, что не было прибито гвоздями. Воровал машины. Воровал оборудование в компании отца. Вам понятна картина, я уверен.

— Вопрос может показаться странным, но был ли он популярен у сверстников?

— Вообще-то, да. По фотографии трудно сказать, но он был симпатичный парень. Он был неисправим, но в нем была какая-то дурашливая привлекательность, которая нравится людям, особенно девушкам.

— Почему? Потому что он был опасен?

— Я не могу объяснить. Он был этакой застенчивой, трагической фигурой, как будто не мог помочь сам себе. У него был только один приятель, по имени Пол Трасатти.

— Он до сих пор где-то здесь?

— Конечно. Они с Джеком вместе играют в гольф. Беннет тоже с ним общается. Можете спросить, когда будете с ним разговаривать. Я не могу сразу припомнить никаких других приятелей.

— Вы сами не проводили время вместе с Гаем?

— Нет, если мог уклониться. Я старался выдерживать максимальную дистанцию. Дошло до того, что мне пришлось запирать дверь в свою комнату, иначе он бы вынес все подряд.

Что-то он продавал, а остальное тащил просто назло.

После того, как ему исполнилось восемнадцать, он стал осторожнее, потому что ставки возросли. Отец в конце концов обещал выставить его за дверь, если он еще раз попадется.

— Это тогда он ушел?

— Это было тогда, когда он сменил тактику. С виду, взялся за ум, начал работать здесь, в ремонтном гараже. Он был не дурак, должен признать. У него руки были на месте и голова на плечах. Наверное, он видел это место, как ответ на свои молитвы. Он подделывал чеки на отцовских счетах. Использовал кредитную карточку компании, чтобы покупать вещи, и продавал их. Отец, благослови его боже, все еще его покрывал. Я умолял его принять меры, но он никак не мог заставить себя это сделать. Гай морочил ему голову, громоздя одно вранье на другое.

Что вам сказать? Отец хотел ему верить. Он разговаривал сурово, он вел себя так, будто на этот раз его терпенье кончилось, но когда доходило до дела, он всегда отступал и давал Гаю «еще один шанс».

Боже, я не выносил, когда он так говорил. Я пытался перекрыть Гаю лазейки, это все, что я мог сделать.

Донован постучал по виску.

— Что-то было не так с этим парнем. У него действительно чего-то не хватало, по части морали. Последний фокус, который он выкинул — и это выяснилось только месяца через два после того, как он ушел — это афера, когда он отобрал последние деньги у бедной вдовы.

Это стало последней каплей. Отец его уже выставил, но мы все еще должны были разбираться с его делишками.

— А чем вы занимались в это время? Я так поняла, что вы работали в компании отца.

— О, да. Я к тому времени уже закончил колледж. Я побывал во Вьетнаме и работал здесь горным инженером. Я закончил Горную школу в Колорадо. У отца был диплом инженера-строителя. Он основал Малек Констракшн в 1940, в год, когда я родился, и купил первый гравийный карьер в 1943. Мы начинали со строительного оборудования и закончили владением всего комплекса. Мы построили бизнес таким образом, чтобы обойти конкурентов. Сейчас много строительных компаний, но они не владеют ресурсами и вынуждены покупать у нас. Я единственный из детей, кто занимается семейным бизнесом.

Я даже не женился до тридцати пяти.

— Я так поняла, что ваша мама умерла в тот год, когда ушел Гай.

— Верно. У нее обнаружили рак легких лет за десять до этого. Она отчаянно боролась, но болезнь победила. Отец больше не женился. Это его не интересовало. Его интересовала только компания, вот почему я так удивился, когда увидел завещание. Я не мог поверить, что даже в 1965 году он хотел дать Гаю хотя бы копейку из своего состояния.

— Может быть, еще появится второе завещание.

— Я бы хотел надеяться, но пока что я перевернул вверх дном весь дом. Ничего похожего. Боюсь представить, что будет, если Гай опять объявится.

— В смысле?

— Будут неприятности Могу гарантировать.

Я пожала плечами.

— Он мог измениться. Люди иногда исправляются.

Донован нетерпеливо отмахнулся.

— Ага, иногда можно выиграть в лотерею, когда рак на горе свистнет. Так уж устроено, и нам приходится с этим жить.

— Вы предполагаете, где он может быть?

— Нет. И я не лежу бессонными ночами, пытаясь это выяснить. Если честно, меня просто бесит мысль о его возвращении домой. Я понимаю, что по закону ему полагается его доля наследства, но думаю, что он должен быть паинькой и держать свои ручонки при себе.

Он взял лист бумаги и подтолкнул в моем направлении.

— Дата рождения и номер социального страхования. Его второе имя — Дэвид. Что еще я могу сообщить?

— Как насчет девичьей фамилии вашей матери?

— Паттон. Это для его идентификации?

— Да. Если я его найду, мне бы хотелось иметь возможность подтвердить, что это действительно Гай.

— Думаете, что может быть самозванец? Трудно себе представить. Кто бы захотел подделываться под такого лузера?

Я улыбнулась.

— Это не так уж невозможно. Шансы невелики, но такие случаи бывали. Вы же не захотите отдавать деньги постороннему человеку.

— Это точно. Я не в восторге даже от того, чтобы отдать деньги ему самому. К сожалению, это от меня не зависит. Закон есть закон. В любом случае, я оставляю это вам. До двадцати одного года это был сильно пьющий вороватый парень. Что с ним сейчас, я знаю не больше вашего. Вам нужно что-нибудь еще?

— Пока достаточно. Я поговорю с вашими братьями, а потом посмотрим, что делать дальше.

Я встала, и мы обменялись рукопожатием через стол.

— Спасибо за ваше время.

Донован обошел вокруг стола и проводил меня до двери.

— Уверена, что Таша опубликует необходимую информацию в местной газате. Гай может об этом узнать, если еще не узнал.

— Каким образом?

— Он до сих пор может общаться с кем-то из местных.

— Да, наверное это возможно. Не знаю, что мы еще должны сделать. Если он не объявится, думаю, его доля будет положена на специальный счет, на какое-то время. А потом, кто знает? Таша настаивает, чтобы дело было сделано, а она шутить не любит.

— Я думаю. Кроме того, покончить с делом всегда хорошо.

— Смотря с каким, и как.

Глава 3

Я заехала в офис и завела папку по делу, занеся туда данные, которые сообщил Донован.

Это было немного, крошечная крупинка информации, но дата рождения и номер социального страхования будут полезны для идентификации. Если будет нужно, я всегда смогу встретитьтся с бывшими одноклассниками Гая Малека и проверить, не слышал ли кто-нибудь о нем, с тех пор, как он уехал. Судя по его хулиганской репутации, непохоже, чтобы другие его хорошо знали, или вообще хотели бы знать, но он мог иметь своих сторонников.

Я записала имя, которое дал Донован. Пол Трасатти мог дать ниточку.

Возможно, что за последние полтора десятилетия Гай стал респектабельным, и мог время от времени появляться на встречах выпускников. Часто самые большие «лузеры» в школе больше всех хотят пощеголять своими недавними успехами.

Если бы мне нужно было аргументированно предположить, куда именно отправился Гай по дороге в изгнание, я бы выбрала Сан-Франциско, до которого всего шесть часов на машине, или один час самолетом.

Парень уехал из Санта-Терезы, когда Хэйт Эшбури (район хиппи в Сан-Франциско, прим. перев.) была на самом взлете. Любое дитя цветов, чьи мозги еще не омертвели от наркотиков, в те дни оказывалось в Хэйт. Это был праздник из праздников, и с десятью тысячами в кармане, его приглашение было высечено на камне.

В три тридцать я заперла свой офис и спустилась на второй этаж, чтобы получить инструкции по привлечению клиентов для дачи показаний в суде. Потом села в машину и поехала к Малекам.

Дом находился в конце узкого переулка, участок в шесть гектаров, окруженный стеной в два с половиной метра. Я выросла в этом городе и думала, что знаю каждый его уголок, но это место было новым для меня, расцвет городской недвижимости, датированный тридцатыми годами.

Малекам, наверное, достался последний кусок плоской земли на мили. Задняя часть участка, должно быть, примыкала вплотную к горному склону, потому что горы Санта Инез громоздились прямо надо мной и казались так близко, что их можно потрогать. С дороги я могла различить отдельные пятна шалфея и чапарраля.

Металлические ворота во владение стояли открытыми. Я проехала по длинной и извилистой подъездной дорожке, мимо потрескавшегося и заброшенного теннисного корта, до вымощенного булыжником разворота у главной резиденции, имевшей форму буквы L.

И дом и стена были покрыты темной терракотовой штукатуркой, странный оттенок, между кирпичом и пыльной розой. Массивные вечнозеленые растения возвышались над землей, а справа от дома, насколько хватало взгляда, протянулся дубовый лес. Солнечный свет едва проникал сквозь переплетение ветвей. Возле входа в дом лиственницы уронили ковер из игл, которые должны были превратить почву в кислоту. Травы почти не было, и сильно пахло влажной голой землей. Там и сям лохматые пальмы заявляли о своем присутствии.

Я заметила справа несколько построек — бунгало, сарай садовника, парник, а слева — длинную линию гаражей. Подъездная дорожка, видимо, продолжалась за домом. Харлей-Дэвидсон стоял на гравиевой площадке сбоку. Там были и клумбы, но даже случайный намек на цвет не мог смягчить мрачность дома и глубокую тень, окружавшую его.

Архитектурный стиль дома был средиземноморский. Все окна были защищены ставнями.

Серия балюстрад подчеркивала застывшие линии фасада, а винтовая лесенка вела на веранду второго этажа. Вся отделка была темно-зеленого цвета, краска выцвела от возраста. Крыша была покрыта старой красной черепицей, испещренной светло-зеленым мхом.

В цементных урнах, по сторонам входной двери, росли многолетники, превратившиеся в сухие палочки. Сама дверь выглядела так, как будто ее стащили из одной из старых калифорнийских миссий. Когда я нажала на звонок, то услышала одну сильно резонирующую ноту, благовест о моем присутствии для обитателей.

Через некоторое время дверь открыла белая женщина неопределенного возраста в серой хлопчатобумажной униформе. Она была среднего роста, массивная посередине, ее плечи и грудь тяжело опускались на талию, которая расширилась, чтобы принять последовательное накопление веса. Я определила, что ей немного за сорок, но не была уверена.

— Да?

Ее брови нуждались в выщипывании, а в светлых волосах видны были темные корни, вперемешку с сединой. Эта женщина, видимо, издевалась над своими волосами с помощью тупого инструмента, не такая уж незнакомая тема. Ее челка была подстрижена слишком коротко, неприлично завиваясь на лбу. Может быть, сорок долларов за стрижку — не очень много.

Я протянула ей свою визитку.

— Вы — Мирна?

— Правильно.

— Я — Кинси Миллоун. Донован должен был позвонить и сказать, что я приеду. Беннет дома?

Ее выражение лица не изменилось, но, казалось, она знает, о чем я говорю.

Она была некрасива, ее нос был раза в два больше, чем следовало. На губах остались следы темной помады, которая была либо съедена за обедом, либо отпечаталась на краешке кофейной чашки. Теперь, когда я стала адептом продающейся в аптеках дешевой косметики, я могла выступать как эксперт. Смехота!

— Он только что пришел. Он велел поместить вас в библиотеку, если вы придете раньше, чем он спустится. Желаете пройти за мной?

— Конечно.

Мне понравилась идея быть «помещенной» в библиотеку, как цветок в горшке.

Я прошла за ней через фойе, к комнате справа. Я оглядывала окружающее исподтишка, стараясь не разевать рот. В богатых домах это не принято. На полу был темный паркет, со сложным узором елочкой, с полированными деревянными шевронами, подогнанными друг к другу без швов. Холл был высотой в два этажа, но сверху проникало мало света, если проникало вообще. На стенах были развешаны гобелены, побледневшие изображения женщин с высокими талиями и лицами в форме крутых яиц. Джентльмены скакали на конях, сопровождаемые охотничьими собаками. На заднем плане веселая банда дровосеков тащила мертвого оленя, утыканного копьями, как святой Себастьян. Я могла сразу сказать, что их мир был лишен борцов за права животных.

Библиотека напоминала частный мужской клуб, или то, как я воображала себе такой клуб, если бы туда пускали женщин. Несколько больших красных восточных ковров были уложены вплотную друг к другу. Одна стена была выложена темными ореховыми панелями, другие три занимали книжные полки, от пола до потолка. Окна были высокие и узкие, ромбы освинцованного стекла, которые пропускали больше прохладного воздуха, чем дневного света. Там были три группы красных кожаных кресел и огромный камин из серого камня с газовой горелкой, внутренняя часть почернела от копоти.

В комнате пахло горелым дубом и книжной плесенью. Запах также свидетельствовал о некой влажности, которая ассоциировалась с плохо уложенным фундаментом. Семья, владеющая таким состоянием в строительном бизнесе, должна была задуматься о том, чтобы вложить деньги в собственное жилище.

Наверное, впервые в жизни, оказавшись в одиночестве, я не стала всюду совать свой нос. Гая Малека здесь не было восемнадцать лет. Я не собиралась искать его автобусное расписание или ящик с личными дневниками, которые он вел подростком.

Я слышала, как кто-то ходит на втором этаже, потолок скрипел, когда шаги переходили от одной стороны комнаты наверху до другой. Я обошла библиотеку, выглядывая в каждое окно. Комната была хороших десять метров в длину. В дальнем конце солярий выходил на задний газон, большой участок мертвой травы, с мрачно выглядящим прудиком посередине.

Водная поверхность была покрыта листьями лилий.

Я вернулась к двери и услышала, как кто-то спустился и пересек холл. Дверь открылась, и вошел Беннет Малек. Он был на четыре года моложе Донована, с такими же светлыми волосами. Только у Донована они были блестящими, а у Беннета — жесткими, и он стриг их коротко, чтобы не поощрять их тенденцию виться. Он видимо, проиграл битву за возможность оставаться чисто выбритым, и светлые бородка и усы определяли нижнюю часть его лица.

Он был крупным, с мясистыми плечами и широкой грудью. На нем были джинсы и синяя толстовка с засученными рукавами, открывавшими волосатые руки.

Таша описала его как человека, который вкладывает и теряет суммы денег в различных неудачных коммерческих предприятиях. Интересно, как бы я реагировала на него, если бы меня не предупредили заранее о его плохом деловом чутье. Но сейчас я не обращала внимания на сердечную уверенность, которую он пытался изобразить.

С опозданием я заметила, что он держит бокал с остатками напитка, джин или водка со льдом. Он поставил бокал на край стола. Протянул руку и пожал мою, с неуместной силой.

Его пальцы были ледяными и слегка влажными.

— Беннет Малек, мисс Миллоун. Приятно познакомиться. Дон говорил, что вы придете. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

У него был глубокий сильный голос, и он смотрел прямо в глаза. Очень мужественно.

— Спасибо, не надо. Я не хочу отнимать больше времени, чем нужно. Я знаю, что вы заняты.

— Хорошо. Почему бы вам не присесть?

Его заботливость казалась притворной, уловка торговца, чтобы расположить клиента к себе.

Я находилась в обществе этого человека не больше тридцати секунд, и у меня уже развилось отвращение к нему.

Я пристроилась на краешке кресла с глубоким, поглощающим сиденьем. Кожаная поверхность была скользкой, и мне приходилось стараться, чтобы не скатиться назад, в глубину. В детстве я полировала горку в трейлер-парке до световой скорости, с помощью листов вощеной бумаги. Блестящая кожаная поверхность казалась такой же скользкой.

Чтобы не потерять равновесие, я перенесла свой вес вперед, держала ноги вместе и упиралась ими в пол.

Беннет со скрипом устроился в кресле слева от меня.

— Я слышал, что вы частный детектив.

— Это правда. Я получила лицензию десять лет назад. До этого работала в полиции. А вы? Где вы работаете?

— Я занимаюсь вложением капиталов. Ищу перспективные небольшие компании с денежными проблемами.

И, вне сомнения, обираешь их до нитки.

— Звучит увлекательно.

— Скажем так, это приносит удовлетворение.

Его голос понизился до конфиденциального тона.

— Значит, вы встречались с Доном?

— Да, я с ним говорила сегодня.

Он помотал головой, почти незаметно.

— Он говорил о пропавшем завещании?

— Таша говорила мне об этом, когда вводила в курс дела.

Интересно, зачем он об этом заговорил. Существование второго завещания совершенно меня не касается.

— Думаю, вашему брату повезло.

Он хрюкнул.

— Я скажу вам, что меня задевает. Я помню, как отец подписывал второе завещание. Я помню этот день так же ясно, как то, что я здесь сижу. Папин адвокат и два свидетеля пришли в дом.

— Это интересно. Вы помните, кто это был?

— Свидетели? Две женщины. Это я помню. Наверное, они работали с адвокатом, но я не уверен. Насколько я знаю, они не были друзьями отца. Они вчетвером зашли сюда и вышли примерно через полчаса.

— Вы говорили об этом Таше?

— Я упоминал о том, что был здесь, когда второе завещание было подписано. Не помню, говорил ли я о свидетелях.

— Я бы на вашем месте ей сказала. Она может найти способ узнать, кто они были. Из того, что я слышала, никто не оспаривает факт, что второе завещание было написано, но было ли оно подписано в вашем присутствии? Знали ли вы о его содержании?

— Ну, я не был с ними в комнате, если вы к этому ведете. Отец ссылался на него позднее, но никогда не вдавался в детали. Вопрос в том, что с ним случилось?

Я пожала плечами.

— Ваш отец мог передумать. Он мог порвать его и выбросить.

Беннет беспокойно заворочался.

— Это все говорят, но я не убежден. Это интересная штука, если подумать. Посмотрите на факты. Завещание пропадает, а паршивая овца в семье доказывает свою бандитскую сущность. Папа подписал его в марте, и Гай исчез через несколько дней.

— Вы говорите, что ваш брат его украл?

— Говорю, почему нет? Меня бы это не удивило. Он воровал все остальное.

— Но какой в этом смысл? Даже если бы он стащил копию, у адвоката должен был остаться оригинал. Если Гай уехал, он не мог быть уверен, что ваш отец не напишет другое, такое же завещание. Или третье завещание. Донован мне говорил, что ваш отец был крут на словах, но не когда доходило до дела.

Беннет покачал головой с покровительственным выражением.

— Достаточно справедливо. Вот почему я просматриваю все отцовские личные бумаги. Не то чтобы мы хотели отказать Гаю в деньгах, которые ему, возможно, полагаются, но, по моему мнению, это нелепо. Он уже получил однажды свою долю. Отец написал второе завещание с намерением лишить Гая всего. Вот почему он дал ему наличные — чтобы полностью рассчитаться. Он упоминал об этом много раз, многие годы. Те десять тысяч, что он дал моему брату, были последними.

— Ну, я была бы рада помочь, но это вне моей компетенции. Таша — эксперт. Я бы посоветовала вам поговорить с ней.

— А как насчет соглашения моего отца с Гаем? Это было устное соглашение, но разве оно не считается?

— Эй, вы спрашиваете не того человека. Я понятия не имею. Никто не знает, ни куда делся Гай, ни о чем он договаривался в последний день.

Его улыбка дрогнула, и я заметила, как он борется с желанием продолжать спор.

— Конечно, вы правы. Итак, что я могу вам рассказать о Гае?

— Давайте начнем с очевидного. Он вам говорил что-нибудь о своих планах перед отъездом?

— Боюсь, у Гая не было привычки обсуждать что-либо со мной.

Я слегка сменила тему.

— Мог он отправиться в Сан-Франциско? Донован говорил, что Гай тогда употреблял наркотики, и Хэйт мог привлечь его.

— Это возможно. Если он и отправился туда, то мне ничего не сказал. Я, наверное, должен предупредить, что мы с Гаем не были близки. Я хочу вам помочь, но не могу многого предложить в плане информации.

— Вы никогда не слышали, чтобы он упоминал о возможной карьере? Были ли у него личные увлечения?

Беннет ехидно улыбнулся.

— Он сделал карьеру, работая так мало, как только возможно. Его увлечением было попадать в неприятности, делая несчастными всех окружающих.

— Как насчет его рабочих мест? Где он работал?

— Ничего конкретного. Еще подростком он подрабатывал в пиццерии, пока его не поймали на краже. Еще он получил работу по продажам по телефону. Это продлилось два дня. Я даже не помню, чтобы он делал что-то еще, пока не начал работать у отца. Он работал немного на бензоколонке, так что, может быть, сделал карьеру в этой области.

— Какую машину он водил?

— Он ездил на семейном «шеви», пока не угодил в аварию, и у него не отобрали права. После этого отец не давал ему никаких семейных машин.

— Вы не знаете, он восстановил свои права?

— Если нет, он, наверное, ездит без них. Его никогда особенно не беспокоили правила и законы.

— У него были какие-нибудь хобби?

— Нет, если не считать курения травки и забав с девчонками.

— Как насчет его личных интересов? Он занимался охотой, рыбалкой? Прыжками с парашютом?

Беннет помотал головой.

— Он был вегетарианцем. Он говорил, что ничего не должно умирать, чтобы он мог поесть.

Еще он боялся высоты, так что я сомневаюсь, чтобы он стал прыгать с самолетов, или взбираться на высокие горы.

— Ну, по крайней мере, мы можем это исключть. У него были медицинские проблемы?

— Медицинские проблемы? Какие?

— Я не знаю. Я просто пытаюсь узнать, как можно выйти на его след. Он не был диабетиком? Была у него аллергия или хронические заболевания?

— О, я понял. Нет. Насколько мне известно, у него было хорошее здоровье, для того, кто так пил и употреблял наркотики.

— Донован сказал, что у него был друг. Некто, по имени Пол.

— Вы говорите о Поле Трасатти. Я могу дать вам его телефон. Он никуда не делся.

— Спасибо.

Он помнил номер наизусть, и я записала его в маленький спиральный блокнот, который ношу с собой.

Я попыталась вспомнить темы, которые еще не затрагивала.

— Он уклонялся от призыва в армию? Протестовал против войны во Вьетнаме?

— Ему не надо было. Его не брали в армию. Ему повезло, у него было плоскостопие. Ему было плевать на политику. Насколько я знаю, он даже никогда не голосовал.

— Как насчет религии? Он занимался йогой? Медитировал? Ходил по горячим углям?

Он опять помотал головой.

— Ничего такого.

— Как насчет счетов в банке?

— Нет. По крайней мере, тогда не было.

— Какие-нибудь акции или боны?

Беннет снова помотал головой. Казалось, его начинала забавлять моя настойчивость, что меня раздражало.

— Его должно было интересовать хоть что-то.

— Он был подонком, чистым и простым. Он никогда пальцем не пошевелил для кого-нибудь, кроме себя. Типичный нарциссист. Девчонки от него с ума сходили. Вы об этом узнаете.

— Послушайте, Беннет. Мне понятна ваша враждебность, но я могу обойтись без обобщений.

Гай должен был для вас что-то значить, хоть когда-нибудь.

— Конечно, — сказал он мягко, отводя взгляд. — Но это было до того, как он стал головной болью для всех нас. Кроме того, я его не видел долгие годы. Наверное, на каком-то уровне, у меня есть братские чувства, но их трудно сохранить при столь долгом отсутствии.

— С тех пор, как он ушел, никто из вас ничего о нем не слышал?

Его глаза снова встретились с моими.

— Я могу говорить только за себя. Он никогда мне не звонил и не писал. Если он связывался с кем-нибудь другим, мне об этом не говорили. Может быть, Пол что-нибудь знает.

— Чем он занимается?

— Он торгует редкими книгами. Покупает и продает афтографы, письма, манускрипты. Что-то такое.

Он закрыл рот и мимолетно улыбнулся, не предлагая ничего, пока я не спрошу прямо.

Толку от этого было мало, и, наверное, настало время двигаться дальше.

— Как насчет Джека? Мог Гай откровенничать с ним?

— Вы сами можете у него спросить. Вон он.

Беннет показал на окно, и я проследила его взгляд. Я увидела Джека, который пересекал газон, направляясь от дома, в сторону холма слева.

Солнца, попадавшего на заднюю половину участка, хватало только на то, чтобы выросла жесткая, неровная трава, часть из которой в это время года была сухой.

Подмышкой Джек небрежно держал пару клюшек для гольфа, а в другой руке — ведро и сетку в голубой пластиковой раме.

К тому времени, когда мы подошли к нему, и Беннет нас представил, Джек использовал клюшку с наконечником для песка, чтобы швырять мячики в сетку, которую он установил в семи метрах. Беннет удалился, оставив меня смотреть, как Джек практикуется в своих бросках. Он размахивался, и я слышала тонкий свист, с которым клюшка рассекала воздух.

Потом следовал удар мячика о сетку, с безошибочной точностью. Иногда мяч задевал траву и подскакивал, но в большинстве случаев попадал прямо в цель.

На Джеке был козырек от солнца с надписью PEBBLE BEACH. У него были светло- русые волосы, торчавшие из-под застежки козырька сзади. Он был одет в легкие узкие брюки и рубашку-поло. Джек был стройнее своих братьев, его руки и лицо покрывал загар. Я заметила, что он на глаз измеряет траекторию полета мяча. Он сказал:

— Надеюсь, это не кажется невежливым, но у меня скоро соревнования.

Я пробормотала что-то, не желая его отвлекать.

Свист. Удар. — Вас пригласили, чтобы найти Гая, — сказал Джек, когда мячик приземлился.

Он нахмурился и слегка изменил положение. — Как успехи?

Я улыбнулась. — Пока что у меня есть только дата его рождения и номер социального страхования.

— Почему Донован сказал вам поговорить со мной?

— А почему бы нет?

На время он забыл обо мне. Я наблюдала, как он подошел к сетке и наклонился, собирая бесчисленные мячики, которые складывал в пластмассовое ведерко. Потом вернулся к месту, где я стояла, и начал все сначала. Его удары выглядели точно такими же, без вариаций.

Замах, удар, сетка. Кладет следующий мячик. Замах, удар, сетка. На одном ударе он покачал головой, запоздало отвечая на мой вопрос.

— Я не особенно уважаю Донована. Он пуританин. Для него есть только работа, работа и работа. Ты должен быть продуктивным — выполняй работу. Давай-давай. Как он считает — гольф не стоит серьезного внимания, если не дает тебе ежегодную прибыль в пол-миллиона баксов.

Он замолчал, чтобы взглянуть на меня, слегка опираясь на свою клюшку, как на трость.

— Я понятия не имею, куда отправился Гай, если вы это хотите узнать. Это был мой последний год в колледже, так что я узнал обо всем по телефону. Позвонил отец и сказал, что велел Гаю убираться. Они серьезно поссорились из-за чего-то, и дело кончилось этим.

— Когда вы его видели последний раз?

— Когда я приезжал на похороны мамы, в январе. Когда я снова приехал, на весенние каникулы, его не было, наверное, дня три. Я надеялся, что все обойдется, но нет. Когда я закончил учебу и вернулся домой в июне, никто никогда об этом не говорил. Не то, чтобы нам не разрешалось упоминать Гая, но мы просто этого не делали. Наверное, ради отца.

— И вы больше ничего не слышали о Гае? Ни звонка, ни открытки за все эти годы?

Джек помотал головой.

— Это вас не огорчает?

— Конечно, огорчает. Я им восхищался. Я видел в нем бунтаря, настоящую личность. Я ненавидел школу и был несчастлив. Я плохо учился по большинству предметов. Все, что я хотел — играть в гольф, и не понимал, зачем мне нужно заканчивать колледж. Я бы не задумываясь ушел вместе с Гаем, если бы он сказал мне, что происходит. Что вам сказать?

Он никогда не позвонил мне. Никогда не написал. Никогда ничем не показал, что я для него что-то значу. Вот такая жизнь.

— И никто из посторонних никогда не рассказывал, что встретил его?

— Где, на встрече выпускников? Вы действительно хватаетесь за соломинку.

— Вы думаете, что услышали бы об этом?

— Почему? В смысле, что за проблема? Люди, наверное, делают это постоянно. Уходят, и никто больше о них не слышит. Нет таких законов, что вы должны общаться с людьми только потому, что вы родственники.

— Ну да, — сказала я, думая о том, как сама избегаю своих родственников.

— Вы не знаете еще кого-нибудь, кто мог бы помочь? У него была девушка?

Джек издевательски усмехнулся.

— Гай был таким парнем, о которых мамаши предупреждают своих маленьких девочек.

— Донован говорил, что женщины находили его привлекательным, но я не поняла. Что они в нем находили?

— Это были не женщины. Это были девчонки. Мелодрама соблазнительна, когда тебе семнадцать.

Я подумала немного, но это казалось очередным тупиком.

— Хорошо. Если у вас появится какая-нибудь идея, можете со мной связаться?

Я вытащила из сумки визитку и передала ему.

Джек взглянул на мое имя.

— Как произносится ваша фамилия?

— Милл-оун. Ударение на первый слог.

Он кивнул.

— Ладно. Конечно, я не позвоню, но, по крайней мере, вы можете сказать, что пытались.

Он улыбнулся.

— Уверен, Дон был слишком благородным, чтобы упомянуть это, но мы все надеемся, что вы его не найдете. Тогда мы напишем прошение в суд, чтобы его объявили мертвым, и его доля будет разделена между нами троими.

— Для этого «тщательный поиск» и затевался, точно? Передайте Доновану, что я позвоню через день или два.

Я шла назад, через газон, к дому. Ну и семейка! Сзади слышался свист размаха и удар клюшки. Я могла снова постучать в переднюю дверь и спросить у домработницы, дома ли жена Донована, Кристи. Как сокурсница Таши, она могла, по крайней мере, быть вежливой.

С другой стороны, она еще не была женой Донована в то время, как ушел Гай, и я не верила, что она сможет добавить что-нибудь существенное. Итак, где же это меня оставило?

Я села в машину, включила зажигание, переключилась на первую скорость и поехала к выходу. У ворот я остановилась, переключилась на нейтралку и задумалась о своих возможностях.

Насколько можно сказать, Гай Малек не был владельцем недвижимости в округе Санта-Тереза, так что нет смысла проверять записи налоговых выплат. Судя по тому, что рассказали его братья, он даже никогда не снимал квартиру, что значит, я не смогу поговорить с последним домовладельцем или попытаться выяснить его последующий адрес в водяных, газовых, электрических или телефонных компаниях. Большинство из этих записей все равно не хранятся восемнадцать лет. Что еще? Когда Гай покинул Санта-Терезу, у него не было ни работы, ни значительной работы в прошлом, так что нет смысла искать его в рабочих профсоюзах. Он не голосовал, не владел машиной или оружием, не охотился и не ловил рыбу, что значило, у него не было никаких разрешений и лицензий.

Возможно, он получил водительские права, и сейчас у него есть машина. Еще, используя его прежнее поведение как индикатор, можно предположить, что он нарушал закон, и это зафиксировано где-то в системе, разумеется, в Национальном Центре Информации Криминалистики. К сожалению, у меня не было доступа к этой информации, и мне не приходило в голову, кто бы мог согласиться проверить данные на компьютере. Офицеру полиции доступны все базы данных, куда мне, частному детективу с лицензией, хода нет.

Я поставила «фольксваген» на первую передачу, свернула налево и поехала в Управление автомобильного транспорта. Управление уже закрывалось. Я заполнила форму — запрос на архивный поиск. Часто архивные данные управления были устаревшими. Люди переезжали, но новый адрес не появлялся в компьютере до тех пор, пока не обновлялись водительские права. В данном случае, если Гай Малек покинул штат, информация могла быть просроченной на годы, если вообще существовала. Но сейчас, однако, это казалось быстрейшим путем хоть как-то прояснить ситуацию. Так как у меня не было номера его водительского удостоверения, я выбрала общую форму и внесла его полное имя и дату рождения. Автоматическая система или не покажет ничего, или выдаст все случаи совпадения по фамилии, имени и дате рождения. Как только я вернусь в офис, положу форму в конверт и отправлю в Сакраменто. Если повезет, я смогу получить его почтовый адрес.

В настоящее время, когда офис почти опустел, я попросила одну из служащих проверить имя на компьютере.

Она обернулась и внимательно посмотрела на меня.

— Вы с ума сошли? Меня могут за такое уволить.

Она развернула монитор, чтобы я не могла видеть экран.

— Я частный детектив.

— Вы можете быть хоть Папой римским. Нужно ждать ответа из Сакраменто. От меня вы ничего не получите.

— Стоило попробовать.

Я попыталась изобразить обаятельную улыбку, но это не помогло.

— А вы нахалка.

Она отвернулась, неодобрительно покачав головой, и начала собирать вещи со стола.

Вот такие у меня способности к убеждению.

Глава 4

Я вернулась в свой офис, напечатала адрес на конверте, выписала чек штату, положила его в конверт вместе с заполненной формой, наклеила марку и вложила пакет в ящик для отправляемой почты. Потом сняла трубку и позвонила Дарси Паско, секретарше из страховой компании Калифорния Фиделити. Мы немного поболтали о прежних днях, прежде чем я озвучила ту же просьбу, с которой обращалась к служащей из Управления автомобильного транспорта. Страховые компании всегда пользуются их данными. Воообще-то, у Дарси не было официального допуска, но она знала, как это обойти. Я сказала:

— Все, что мне нужно — это адрес.

— Сколько у тебя времени?

— Не знаю. Сможешь сделать завтра утром?

— Наверное, но это будет тебе стоить… Повтори еще раз, как зовут парня?

Когда я вернулась домой, в квартире горел свет, но Дица не было. Он принес мягкий чемодан, который поставил за диван. В шкафу висел чехол для костюмов. В нижнй ванной на туалетном бачке стоял его несессер. Пахло мылом, а на штанге для душа висело влажное полотенце.

Я вернулась в кухню и включила радио. Элвис пел последние строчки из «Can't help falling in love».

— Поговори у меня! — буркнула я и выключила его.

Я поднялась по винтовой лесенке в спальню, где сняла кроссовки, растянулась на кровати и уставилась в окошко на крыше. Уже было гораздо позже пяти, и темнота опускалась, как шерстяное одеяло, плотное, свинцово-серое. Из-за сплошной облачности я даже не могла видеть вечернее небо через плексигласовый купол.

Я была усталая, голодная, и немного не в себе. Одиночество — странная вещь.

С одной стороны, иногда хочется компании просто для комфорта, кого-то, чтобы обсудить, как прошел день, кого-то, с кем можно отпраздновать повышение по службе, кого-то, кто поможет, когда ты заболеешь.

С другой стороны, когда привыкнешь быть одной (другими словами, когда все делается по-твоему), ты удивляешься, как можно принимать на себя тяжесть отношений.

У других человеческих особей имеются собственные, горячо защищаемые, мнения, привычки и манеры, плохой вкус в искусстве и музыке, не говоря о плохом настроении, предпочтениях в еде, страстях, хобби, аллергиях, эмоциональной фиксации, которые совершенно не соответствуют правильным, то-есть вашим. Не то, чтобы я размышляла в таком ключе о Роберте Дице, но, входя в квартиру, я отметила раздражающее напоминание о присутствии «другого». Он вовсе не был назойливым, неприятным или неаккуратным. Он просто был здесь, и его присутствие действовало на меня как раздражитель. Я имею в виду, куда это вело? Никуда, насколько можно сказать. Только я к нему привыкну, он удерет снова. Так зачем утруждаться и приспосабливаться, если его компания не постоянна? Лично я не нахожу гибкость желательной чертой.

Я услышала, как ключ поворачивается в замке, и поняла, что заснула. Села, поморгала. Внизу Диц включил свет. Слышно было шуршание бумаги. Я встала, подошла к перилам и помотрела вниз, на него. Он включил радио. Я заткнула уши пальцами, чтобы не слышать, как Элвис душевно поет о любви. Кому нужна эта фигня? Диц был большим любителем музыки-кантри, и я надеялась, что он переключит канал, чтобы найти что-нибудь более бренчащее и менее подходящее моменту. Он почувствовал мое присутствие и поднял голову.

— Хорошо. Ты дома. Не видел твоей машины на улице. Я купил еды. Хочешь помочь распаковать?

— Сейчас спущусь.

Я быстренько завернула в ванную, где провела расческой по волосам, почистила зубы и воспользовалась удобствами.

Я забыла, каким домашним может быть Диц. Когда я о нем думала, первым в голову приходил его опыт в деле личной охраны.

— Откуда ты знал, что нам нужно?

— Я проверил. Сюрприз, сюрприз. На полках было пусто.

Холодильник был открыт, он складывал туда яйца, бекон, масло, ветчину и всякие другие предметы с высоким содержанием жира и холестерина. На столе стояли упаковка пива, две бутылки «Шардонне», арахисовое масло, консервы и разные приправы, вместе с буханкой хлеба. Он даже не забыл о бумажных салфетках и полотенцах, туалетной бумаге и стиральном порошке. Я положила консервы в шкафчик и выключила радио. Если Диц заметил, он ничего не сказал. Он спросил, через плечо:

— Как прошла встреча?

— Нормально. Я не продвинулась ни капли, но надо было с чего-то начать.

— Что будешь делать дальше?

— Я попросила Дарси поискать в Управлении автотранспорта, через страховую компанию, где я работала. Она надеется найти что-нибудь к завтрашнему утру. У меня есть другие ниточки, но на Дарси самая большая надежда.

— Ты больше не работаешь в Калифорния Фиделити?

— Вообще-то нет. Меня уволили, потому что я не хотела целовать чью-то задницу. Я снимаю офис в юридической фирме. Так лучше.

Я видела, что он хотел задать другие вопросы, но, наверное, решил что, чем меньше сказано, тем лучше. Он сменил тему.

— Сходим куда-нибудь поесть?

— Что ты предлагаешь?

— Что-нибудь, куда можно дойти пешком и не нужно специально одеваться.

Я посмотрела на него, со странным чувством протеста.

— Как поживает старый друг?

Диц подавил улыбку.

— Нормально. Так вот что тебя раздражает?

— Нет. Не знаю. Кажется, я была в депрессии неделями и только что это поняла. Еще я нервничаю из-за работы. Я работаю на мою двоюродную сестру Ташу, чего, наверное, не надо было делать.

— Двоюродная сестра? Это что-то новенькое. Откуда она взялась?

— Боже, как ты отстал.

— Бери куртку и пошли. Расскажешь мне все за ужином.

Мы прошли пешком от дома до ресторана на волнорезе, три длинных квартала, почти не разговаривая. Вечер был очень холодным, и огни вдоль залива были похожи на остатки рождественских декораций. Через мягкий шум прибоя слышалось позвякивание буйка, крошечный звук, смешивающийся с мягким похлопыванием воды о катера и яхты в затоне.

Многие суда были освещены, и случайные промельки жизни на борту напомнили мне о трейлер-парке, сообществе маленьких пространств, казавшихся снаружи такими уютными.

Походка Дица была стремительной. Голова опущена, руки в карманах, каблуки стучат по тротуару. Я поспевала за ним, вспоминая все, что знала о нем.

Его детство было странным. Он рассказывал, что родился в фургоне, на дороге, недалеко от Детройта. Его мать рожала, а отец был слишком нетерпелив, чтобы искать больницу. Его отец был забиякой и скандалистом, который работал на нефтяных вышках и перевозил свою семью из города в город, когда стукнет в голову. Бабушка Дица, мать его матери, путешествовала вместе с ними, в любых транспортных средствах — грузовике, фургоне, легковушке. Все, уже бывшие в употреблении, и готовые к тому, чтобы сломаться, или быть проданными, если не хватало денег. Диц учился по старым учебникам, пока его мать с бабушкой пили пиво и выбрасывали в окно пустые банки. Мы с ним разделяли нелюбовь к официальному обучению. Из-за ничтожного опыта общения с официальными институтами, Диц мало подчинялся дисциплине. Он не столько выступал против правил и законов, сколько их игнорировал, считая, что они к нему не относятся. Мне нравилось его бунтарство.

Но, в то же время, я была осторожной. Я была за осторожность и контроль. Диц был за анархию.

Мы дошли до ресторана «Пароход-бродяга», тесное душное помещение, в которое надо было подняться по узкой деревянной лесенке. Кто-то пытался придать месту морской колорит, но публику привлекали, главным образом, свежевыловленные сырые устрицы, жареные креветки, похлебка из моллюсков и домашний хлеб.

У входа был бар, полный напитков, но большинство клиентов предпочитали пиво. Воздух был насыщен запахом хмеля и сигаретного дыма. Среди громкой музыки, взрывов смеха и разговоров, шум, казалось, можно было потрогать. Диц обвел глазами комнату в поисках места, потом открыл боковую дверь и нашел нам столик на веранде, с видом на бухту. Снаружи было тише, и холодный воздух компенсировался красным сиянием прикрепленных к стене пропановых обогревателей. Соленый запах океана казался здесь сильнее, чем внизу. Я сделала глубокий вдох, втягивая его в легкие, как эфир. У него был такой же успокаивающий эффект, и я расслабилась.

— Будешь шардонне?

— С удовольствием.

Я сидела за столом, пока Диц пошел назад, в бар. Наблюдала через окно, как он разговаривает с барменом. Ожидая заказа, он нетерпеливо оглядывался вокруг. Подошел к музыкальному автомату и изучил список пластинок. Диц был из тех людей, которые ходят туда-сюда и барабанят пальцами, внутренняя энергия постоянно вырывается пузырями на поверхность. Я редко видела его читающим книгу, потому что он не мог сидеть спокойно так долго. Когда он все-таки читал, он был недосягаем, полностью поглощен, пока не закончит.

Он любил состязания. Он любил оружие. Он любил машины. Он любил инструменты. Он любил взбираться на скалы. Его основной позицией было: «Для чего себя беречь?»

Моей основной позицией было: «Давайте не будем принимать поспешных решений».

Диц побрел обратно к стойке и стоял там, звеня мелочью в кармане. Бармен поставил на стойку кружку пива и бокал вина. Диц расплатился и вернулся на веранду, принеся за собой запах сигаретного дыма. Он сказал:

— Обслуживание медленное. Надеюсь, хотя бы, еда будет хорошая.

Мы чокнулись, хотя я не была уверена, за что мы пьем.

Я открыла меню. Есть не очень хотелось. Может быть, салат или суп. Я обычно по вечерам много не ем.

— Я звонил мальчикам.

— И как они?

Я никогда не видела его сыновей, но он говорил о них с любовью.

— Хорошо. У мальчиков все прекрасно. Четырнадцатого Нику исполняется двадцать один. Он на последнем курсе в Санта Круз, но он только что поменял специальность, так что, наверное, проучится еще год. Грэму девятнадцать, он на втором курсе. Они снимают квартиру вместе с другими ребятами. Они умницы. Им нравится учиться, и они знают, чего хотят. Больше, чем я когда-либо. Наоми сделала прекрасную работу, без особенной моей помощи. Я их поддерживал, но проводил с ними не так уж много времени. Меня мучает совесть, но ты же знаешь, какой я. Я катящийся камень. Ничего не могу с этим поделать. Я никогда не смогу остепениться, купить дом и работать с девяти до пяти.

— Где Наоми?

— В Сан-Франциско. Она выучилась на юриста. Я оплатил обучение — это у меня хорошо получается — но всю тяжелую работу сделала она. Мальчики сказали, что она выходит замуж за какого-то адвоката.

— Хорошо для нее.

— Как насчет тебя? Чем ты занималась?

— Ничем особенным. В основном, работой. Я не беру отпусков, так что не была в местах, не связанных с подтверждением земельного права или с проверкой биографии. Со мной просто обхохочешься.

— Тебе надо научиться играть.

— Мне надо научиться многим вещам.

Из-за столика в углу веранды подошла официантка.

— Вы готовы сделать заказ?

Ей было около тридцати, золотистая блондинка, коротко остриженная, со скобками на зубах. На ней были шорты и майка, как будто был август, а не 8 января.

— Дайте нам минутку, — попросил Диц.

В конце концов мы разделили большую миску мидий на пару в остром томатном бульоне.

На второе Диц ел слабоподжаренный стейк, а я — салат «цезарь». Мы оба ели, как будто наперегонки. Когда-то мы так же занимались любовью, словно это состязание, чтобы увидеть, кто придет первым.

— Рассажи мне про депрессию, — попросил Диц, отодвинув тарелку.

Я отмахнулась, — Забудь об этом. Не люблю сидеть и жалеть себя.

— Давай. Тебе можно.

— Я знаю, что можно, но зачем? Я даже не смогу тебе объяснить, в чем дело. Может, у меня упал уровень серотонина.

— Несомненно, а что еще?

— Думаю, все как обычно. То-есть, иногда я не понимаю, что мы делаем на этой планете. Читаю газеты, и все безнадежно. Бедность и болезни, вся лапша, которую тебе вешают на уши политики, чтобы их избрали. Потом появляется озоновая дыра и исчезают тропические леса. И что мне со всем этим делать? Я понимаю, что не в моей власти решать мировые проблемы, но хочется верить, что где-то существует скрытый порядок.

— Удачи.

— Ага, удачи. В любом случае, я ищу ответы. Большую часть времени я воспринимаю жизнь, как она есть. Делаю то, что делаю и, кажется, что это имеет смысл. Но иногда я теряю направление. Знаю, что звучит глупо, но это правда.

— Почему ты думаешь, что существуют какие-то ответы? Ты стараешься, как можешь.

— Из чего бы это ни состояло.

— В этом и загвоздка. — Он улыбнулся. — Как насчет работы? Что тебя беспокоит?

— Я всегда психую перед началом дела. Когда-нибудь я его провалю, и мне не нравятся такие мысли. Это вроде боязни публичных выступлений.

— Откуда взялась двоюродная сестра? Я думал, у тебя никого нет.

— Я сама думала. Выяснилось, что у меня в Ломпоке куча двоюродных сестер. Я бы предпочла не иметь с ними дела, но они все время объявляются. Я слишком стара, чтобы иметь дело с какими-либо «узами».

— Врунишка, — сказал Диц ласково, но продолжать тему не стал.

Подошла официантка. Мы отказались от десерта и кофе. Диц попросил счет, который она достала из пачки, прикрепленной к пояснице. Несколько секунд у нее ушло на подсчет.

Желтые носки и высокие черные кроссовки придавали ее одежде некоторый класс. Она положила счет на стол, лицом вниз, немножко ближе к Дицу, чем ко мне. Возможно, это была ее тактика, на случай, если бы мы были парой, которая поменялась ролями.

Она сказала: — Я могу забрать это, когда захотите, — и повернулась, чтобы отнести кетчуп на другой столик. Должно быть, она обладала метаболизмом, как у птички — у нее даже не появились мурашки от холода.

Диц мельком взглянул на чек, моментально проверив сумму. Достал кошелек, вытащил пару купюр и засунул под свою тарелку.

— Готова?

— Как только скажешь.

Домой мы шли долго. Кажется, легче разговаривать в темноте, не глядя друг на друга. Разговор был поверхностным. Я мастер подбирать слова так, чтобы держать людей на расстоянии. Когда мы пришли домой, я позаботилась, чтобы у Дица было все необходимое — простыни, две подушки, запасное одеяло, маленький будильник и свежее полотенце — все жизненные удовольствия, кроме меня.

Я оставила его внизу и поднялась по винтовой лесенке. Добравшись до верха, я наклонилась через перила.

— Если у тебя болит колено, я не думаю, что ты будешь бегать со мной утром.

— Боюсь, что нет, извини. Придется пропустить.

— Постараюсь тебя не разбудить. Спасибо за обед.

— На здоровье. Спокойной ночи.

— Не забудь приложить лед.

— Слушаюсь, мэм.

Получилось, что я заснула намного раньше него. Диц был совой. Не знаю, чем он занимался. Может, чистил свои сапоги, или свой пистолет. Может быть, смотрел телевизор с выключенным звуком. Я точно его не слышала. Иногда, переворачиваясь на другой бок, я осознавала, что свет в гостиной еще горит. В его присутствии было что-то очень успокаивающее. Когда ты одинок, то редко чувствуешь себя защищенным. Обычно ты спишь, готовый вскочить и вооружиться при малейшем шуме. Под охраной Дица я прошла через пару фаз быстрого сна, проснувшись за долю секунды до включения будильника. Открыла глаза, протянула руку и поймала, до того, как он вострубил.

Я совершила утреннее омовение за закрытой дверью, чтобы не распространился звук текущей воды. С кроссовками в руках я на цыпочках спустилась вниз и подошла к входной двери, не разбудив Дица. Обулась, наскоро сделала растяжку и зашагала быстрым шагом, чтобы разогреться.

Цвет ночи переходил от черного, как смоль, к угольно-серому, и к тому моменту, когда я достигла бульвара Кабана, тьма начала подниматься. Рассвет окрасил раннее утреннее небо бледными акварельными красками. Океан был серебристо-голубым, небо прояснилось от дымно-лилового до мягкого персикового. Нефтяные буровые вышки усыпали горизонт, как гроздья радужных блесток. Мне нравится звук прибоя в этот час, крики чаек, мягкое воркованье голубей, уже выхаживающих вдоль дорожки. Платиновая блондинка с черным пуделем шли навстречу, пара, которую я встречаю почти каждое утро.

Пробежка была хорошей. Иногда пять километров даются тяжело, что-то, что я делаю, потому что должна. Сейчас я радовалась, что нахожусь в хорошей форме. Не знаю, что бы я делала с такой тавмой, как у Дица, которая исключала бег. Я никогда не стану чемпионом, но для снятия депрессии нет ничего лучше.

Я развернулась на Ист Бич и побежала назад, слегка прибавив скорость. У меня за спиной всходило солнце, окатывая небо ручейками желтого света.

Возвращаясь домой, запыхавшаяся и вспотевшая, в приподнятом настроении, я чувствовала себя прекрасно.

Когда я вошла, Диц был в душе. Он принес газету и положил ее на стол. Сложил диван и убрал куда-то подушки. Я поставила кофейник и поднялась наверх, ожидая, когда он выключит душ, чтобы включить свой.

В 8.35 я была одета, позавтракала и забирала свою куртку и ключи от машины. Диц еще сидел за столом, со второй чашкой кофе и газетой, разложенной перед собой.

— Пока, — сказала я.

— Счастливо.

По дороге в центр города я остановилась у кондоминимума неподалеку, с двумя повестками в суд в руках. Я доставила обе без инцидентов, хотя парень и его подружка вряд ли были рады меня видеть. Иногда кто-то делает абсурдные вещи, чтобы избежать появления в суде, но большинство людей кажутся покорными судьбе. Если кто-то протестует или безобразничает, я обычно говорю одно и то же:

— Извини, приятель, но я — как официантка. Я не готовлю неприятности, я только их подаю.

Хорошего дня.

Для разнообразия я оставила машину на общей парковке напротив здания суда и прошла два квартала до работы. Мой нынешний офис представляет собой бывший конференц-зал юридической фирмы Кингмана и Ивса, находящейся в центре Санта-Терезы. Десять минут езды от дома. Здание выглядит трехэтажным, но первый этаж — иллюзия. За каменным фасадом с зарешеченными и закрытыми окнами находится маленькая автостоянка, на двенадцать закрепленных мест. Большая часть служащих в здании и меньшая часть квартиросъемщиков вынуждены искать парковку в другом месте. В близлежащих кварталах нет счетчиков, но стоянка ограничена девяноста минутами, и большинство из нас получает минимум один штраф в месяц. Иногда по утрам бывает смешно смотреть, как мы стараемся объехать друг друга, чтобы занять свободные места.

Я поднялась по лестнице, игнорируя удобства лифта, маленького, едущего целую вечность и создающего впечатление, что он вот-вот застрянет.

Зайдя в офис, я обменялась приветствиями с секретаршей Лонни Кингмана, Идой Рут. Я редко вижу Лонни, который либо находится в суде, либо упорно трудится за закрытой дверью.

Я зашла в свою комнату, где записала дату, время и сделала краткое описание пары, которой вручила повестки. Быстренько напечатала счет за проделанную работу и вложила все в коробку для отправляемых бумаг. Сняла трубку и откинулась в своем вертящемся кресле.

Калифорния Фиделити открывается в девять, но Дарси обычно приходит раньше.

— Привет, Дарси, это я.

— Ой, привет, Кинси. Погоди минутку, я не за своим столом.

Она поставила меня на режим ожидания, и я слушала остатки рождественских песен, испытывая умеренный оптимизм. Я решила, что если бы Дарси ничего не нашла, то так бы и сказала. Через полминуты я услышала ее голос.

— Так. У Гая Дэвида Малека нет действующих водительских прав в штате Калифорния. Он был лишен их в 1968 и не получал новых.

— Вот черт.

Дарси засмеялась.

— Да подожди ты. Вечно ты спешишь. Я только сказала, что он не водит машину. У него есть удостоверение личности, выданное штатом Калифорния, оттуда я и почерпнула информацию. Его адрес: шоссе № 1, почтовый ящик 600, Марселла, Калифорния, 93456. Наверное, он там и живет. Похоже на ранчо или ферму. Хочешь увидеть фотографию?

— У тебя есть его нынешняя фотография? Это прекрасно. Просто не верится. Ты волшебница.

— Эй, ты имеешь дело с профессионалом. Какой у тебя номер факса?

Я дала ей номер факса Лонни и потянулась за телефонной книгой.

— Ты уверена, что он в Марселле? Это всего в ста пятидесяти километрах.

— Согласно данным Управления автомобильного транспорта. Теперь тебе легче будет работать.

— Точно. Сколько я тебе должна?

— Не волнуйся. Мне пришлось подделать пару форм, чтобы запрос выглядел официальным, но никто не будет проверять. Заняло меньше минуты.

— Ты прелесть. Спасибо огромное. Нам надо встретиться и пообедать. Я угощаю.

Дарси засмеялась.

— Я тебе напомню.

Я положила трубку и принялась искать в телефонной книге код Марселлы. Он оказался таким же, как в Санта-Терезе, 805. Я позвонила в справочную и дала оператору имя Гая Малека. По адресу, который дала мне Дарси, телефона не числилось.

— У вас есть в списке Гай Малек в этом районе? Г. Малек? Какой-нибудь Малек?

— Нет, мэм.

— Ладно. Спасибо.

Я прошла по коридору к факсу, как раз вовремя, чтобы увидеть, как появилась копия документа Гая Малека. Черно-белая копия имела смазанный вид, но можно было разглядеть данные: Пол — М, цвет волос — БЛНД, цвет глаз — ЗЕЛ, рост 173, вес 70, дата рождения 02.03.42. Он выглядел намного лучше, чем в школьном альбоме.

Ура! Должна признаться, я ощущала самодовольство, усаживаясь за стол. Выглянула моя истинная натура и погладила себя по головке.

Я позвонила Таше и представилась ее секретарше, когда она взяла трубку.

— Таша на собрании, но я ей скажу, что это вы. Может быть она сможет ответить, если это важно.

— Поверьте мне, важно.

— Можете подождать?

— Конечно.

Ожидая, я разложила часть пасьянса. Одна карта вверху и шесть внизу. В глубине души, мне даже было жалко, что все выяснилось так быстро. Мне не хотелось, чтобы Донован подумал, что платит мне за то, что он мог бы сделать сам. Хотя, по правде, так оно и было. Очень много информации хранится в общедоступных архивах. У большинства людей просто нет времени или желания делать нудную работу. Они рады спихнуть ее на частного детектива, так что в конце концов все выигрывают. Но это было слишком легко, тем более, я не была уверена, что семья сочтет, что мое открытие послужит их истинным интересам. Я перевернула следующую карту во втором ряду и выложила ниже еще пять.

Проявилась Таша, ее голос звучал нетерпеливо и озабоченно.

— Привет, Кинси. Что случилось? Надеюсь, это важно, потому что я по уши в работе.

— У меня есть адрес Гая Малека. Я подумала, что лучше сразу сообщить тебе.

Последовало секундное молчание, пока она переваривала информацию.

— Быстро. Как ты умудрилась?

Я улыбнулась ее тону, который являлся идеальной смесью удивления и уважения.

— У меня есть свои пути.

О, как заманчиво удовлетворение, когда мы думаем, что впечатлили других своим умом.

Это одно из извращений человеческой натуры, когда мы больше заинтересованы в восхищении наших врагов, чем в одобрении друзей.

— У тебя есть карандаш?

— Конечно. Где он живет?

— Недалеко. — Я продиктовала ей адрес.

— Там нет телефона. Или его вообще нет, или он на чьем-то другом имени.

— Чудесно. Я передам это Доновану, и посмотрим, что он захочет делать дальше. Он будет рад, я уверена.

— Сомневаюсь. У меня сложилось впечатление, что они все были бы счастливы, если бы Гай умер.

— Ерунда. Это семья. Я уверена, что все будет хорошо. Я попрошу Донована перезвонить тебе.

Через пятнадцать минут телефон зазвонил. Это был Донован Малек.

— Хорошая работа. Я удивлен, как все быстро получилось. Я думал, поиски займут недели.

— Это не всегда так просто. Нам повезло. Вам нужно что-нибудь еще?

— Мы с Ташей только что об этом говорили. Я предложил, чтобы мы попросили вас съездить туда лично. Таша может послать ему письмо, но люди иногда странно реагируют на письма от юристов. Вы ощущаете угрозу, даже не вскрыв конверт. Мы не хотим задать неверный тон.

— Конечно, я могу с ним поговорить, — сказала я, раздумывая, каким должен быть верный тон.

— Мне хотелось бы услышать из первых рук о теперешних обстоятельствах Гая. У вас найдется время в течение следующих двух дней?

Я проверила свой календарь.

— Могу поехать сегодня днем, если хотите.

— Чем раньше, тем лучше. Я прошу вас быть, по возможности, тактичной. Понятия не имею, слышал ли он о папиной смерти, но даже после столь долгого отсутствия он может огорчиться. Кроме того, деньги — тоже деликатная тема. Кто знает, как он отреагирует.

— Вы хотите, чтобы я рассказала ему о завещании?

— Не вижу, почему нет. Все равно он узнает, рано или поздно.

Глава 5

Я посмотрела на часы. Поскольку в моем расписании ничего не значилось, я могла отправиться прямо сейчас. Было всего 9.30. Поездка в Марселлу займет немного больше часа в одну сторону. Если дать себе час на поиски Гая Малека, у меня будет полно времени, чтобы пообедать и вернуться назад еще до вечера. Я открыла нижний ящик и достала карту Калифорнии. Марселла находилась примерно в 130 километрах к северу и обладала населением в полторы тысячи душ. Поиски Гая не должны занять и часа, если только он до сих пор там. Сам разговор с ним займет не больше тридцати минут, что значит, я могу закончить всю работу к концу дня.

Я позвонила Дицу и рассказала, что происходит. Мне был слышан звук телевизора, канал непрерывных новостей, разбавленных рекламой. Через час вы знаете больше о собачьем корме, чем о мировых событиях. Диц сказал, что у него нет определенных планов. Я не знала, ждет ли он приглашения сопровождать меня, но, поскольку он ничего не спросил, я ничего не ответила. В любом случае, я не обязана его развлекать. Я сказала, что вернусь часам к трем и приеду прямо домой. Тогда и решим насчет ужина.

Я заправила свой «фольксваген» и отправилась на север по шоссе 101. Солнечная погода не продлилась долго, спустился туман и небо стало молочно-белым, с уплотняющимися облаками. Вдоль дороги стояли темные вечнозеленые деревья. Движение было ровным, в основном легковушки, иногда попадались фургоны для лошадей, которые, должно быть, направлялись в долину Санта Инес. Дождей прошло мало, и холмы выглядели как унылые курганы цвета сена, с немногочисленными буровыми вышками, застывшими в раболепных поклонах.

Дорога свернула от берега и, в течение часа, облака снова рассеялись, небо стало бледно-голубым, исчерченным остатками тумана, тонкими, как гусиные перья.

Около Санта Марии я свернула на восток по 166 дороге и проехала 15 километров вдоль реки Гуйама. Здесь, наверху, тепло январского солнца почти не ощущалось. Пахло сухой землей, и череда лысых коричневых холмов возвышалась передо мной.

Обещали дождь, но погода дразнила нас высокими облаками и намеком на ветер.

Городок Марселла располагался в тени горы Лос Кочес. По дороге я чувствовала незримое присутствие большого разлома Сан Андреас, трещины в 1200 километров, которая пересекает побережье Калифорнии от границы с Мексикой до тройного пересечения около Мендосино. Тихоокеанская и Северо-Американская плиты трутся друг о друга с начала времен. Под тонкими слоями гранита и осадочных пород земная кора растрескана, как череп.

В этом районе разлом Сан Андреас пересекается с разломом Санта Инес, с Белым Волком и Гарлоком неподалеку. Говорят, что горы в этой части штата когда-то протягивались с севера на юг, как другие горы вдоль побережья. Согласно теории, южный конец горной цепи был зацеплен Тихоокеанской платформой много миллионов лет назад, утащен в сторону, и развернут таким образом в направлении с востока на запад.

Однажды я оказалась за рулем во время небольшого землетрясения и чувствовала себя так, будто мимо на большой скорости проехала восемнадцатиколесная фура. Машину наклонило вправо, как будто ее засасывало в неожиданный вакуум. В Калифорнии, где погода меняется так незначительно, мы рассматриваем землетрясения как драму, которую в других местах предоставляют торнадо и ураганы.

На перекрестке я заметила скромный указатель и свернула к Марселле. Улицы были широкими и почти пустыми. Вдоль дороги росли редкие пальмы и можжевеловые деревья.

Домов выше двух этажей не было. Несколько магазинов с окнами, забранными железными решетками, отель, три мотеля, контора по недвижимости и большой дом в викторианском стиле, окруженный строительными лесами.

Единственный бар располагался в здании, похожем на почтовое, лишенном сейчас всех официальных функций, в окне была видна реклама «будвайзера».

Чем жители Марселлы зарабатывают на жизнь и почему решили осесть здесь? Других городов не было на километры, и все занятия здесь, похоже, сводились к питью пива и отправлению в койку после этого. Если вам понадобится быстрая еда, или автодетали, или вам нужно выписать лекарство, посмотреть кино, позаниматься в фитнес-центре или купить свадебное платье, придется ехать в Санта Марию или дальше на север, в Атаскадеро и Пасо Роблес.

Земля вокруг городка казалась бесплодной. Я не заметила ничего, что бы хоть наполовину напоминало цитрусовую рощу или вспаханное поле. Может, земля была предназначена под ранчо, или шахты, или автомобильные гонки.

Я нашла бензоколонку на боковой улице и остановилась навести справки. Появившемуся парнишке было лет семнадцать. Он был худой, с бледными глазами и разнокалиберными зубми, напоминая кого-то из первых эпизодов «Сумеречной зоны». Я сказала:

— Здравствуйте. Я ищу своего друга, его зовут Гай Малек. По-моему, он живет где-то на дороге № 1, но он не объяснил мне, как доехать.

Ну да, я сочиняла, но все же не совсем врала. Мы с Гаем станем друзьями, когда он услышит новость о пяти миллионах баксов.

Парень ничего не сказал, но указал куда-то дрожащим пальцем, как привидение. Я оглянулась через плечо.

— По этой дороге?

— Вот этот дом.

Я повернулась и уставилась в изумлении. Участок был окружен сетчатой оградой. За воротами был виден маленький домик, сарай, большой амбар, обитый ржавым металлом, отстающим на швах, старый школьный автобус, одинокая бензиновая помпа и вывеска, слишком выцветшая, чтобы ее прочесть с любого расстояния. Ворота были открыты.

— О. Спасибо. Вы не знаете, он дома?

— Нет.

— Его нет?

— Нет, я не знаю. Не видел его сегодня.

— А. Ну, наверное, можно постучать.

— Можете попробовать.

Я отъехала от заправки и переехала через дорогу. Заехала в ворота и припарковалась на полосе земли, которую расценила как подъездную дорожку. Вышла из машины. Двор был покрыт белым песком, обрамленным бурой травой. Дом был одноэтажным, когда-то выкрашенным белой краской, с деревянным крылечком. Решетчатые ставни на окнах с левой стороны щеголяли только одной голой поперечиной, которая извивалась, как удав. Решетки с правой стороны обвалились под грузом сухой коричневой растительности. Разнообразные провода свисали с крыши, соединяя жителей с телефоном и давая электричество.

Я поднялась по деревянным ступенькам и постучала в ветхую дверь. Дверь была закрыта, и не наблюдалось никаких признаков жизни. Все было покрыто слоем копоти, как будто рядом находился сталелитейный завод. Пол на крыльце начал дрожать, что свидетельствовало о том, что кто-то двигался по деревянному полу внутри дома. Дверь отворилась, и я оказалась лицом к лицу с мужчиной, который, очевидно, был Гаем Малеком. Если не обращать внимание на трехдневную щетину, он не выглядел на свой возраст. Его волосы были темнее и прямее, чем на школьной фотографии, но черты до сих пор были мальчишескими: зеленые глаза, опушенные темными ресницами, маленький прямой нос и крупный рот. Кожа была чистой, хорошего цвета. Годы оставили пару морщинок у глаз и пару складок у губ, но я бы не дала ему больше тридцати пяти. В пятьдесят и шестьдесят он, без сомнения, будет выглядеть так же, годы придадут лишь небольшую корректировку его приятной внешности.

Он был в джинсовом комбинезоне, надетом поверх того, что выглядело как рабочий костюм.

Он надевал джинсовую куртку и остановился, чтобы поправить воротник, прежде чем сказал: — Здравствуйте.

Подростком Гай выглядел по-дурацки, как и все мы. Он был плохим мальчишкой, нарушал законы и разрушал свою жизнь, одна из потерянных душ. Он, должно быть, был привлекательным, потому что так нуждался в спасении. Женщины не могут сопротивляться мужчине, которого нужно спасать.

Сейчас, видимо, его взял под покровительство добрый ангел, придавший его лицу выражение безмятежности. Казалось странным, что он и его братья повзрослели так по-разному. Мне он уже нравился больше, чем они. Несмотря на некоторую неухоженность, Гай не выглядел так, будто он хрюкает, сопит или колется наркотиками.

— Вы — Гай Малек?

Его улыбка была нерешительной, будто я могла быть кем-то, кого он встречал раньше, и чье имя хотел бы вспомнить.

— Да.

— Меня зовут Кинси Миллоун. Я частный детектив из Санта-Терезы.

Я протянула ему свою визитку. Он изучил карточку, но не протянул руку для рукопожатия. Его рука была замаслена, как у автомеханика. Я видела, как перекатываются мускулы его челюсти.

Его глаза встретились с моими, и все его тело замерло. Улыбка исчезла.

— Вас наняла моя семья?

— Ну да.

Я приготовилась завести дипломатический разговор о смерти его отца, когда увидела слезы в его глазах, замутняющие ясную зелень его взгляда. Он поморгал и глубоко вздохнул, прежде чем вернуть свое внимание ко мне. Хлопнул себя по щекам, смущенно рассмеявшись.

Сказал: — Ух, — вытирая глаза пальцами, помотал головой, стараясь успокоиться.

— Извините. Вы застали меня врасплох. Никогда не думал, что это будет что-то значить, но, видимо, да. Я всегда хотел, чтобы они послали кого-то, но почти потерял надежду. Как вы меня нашли?

— Это было не так уж сложно. Я проверила в Управлении автотранспорта и вышла на ваше удостоверение. Пыталась найти в телефонном справочнике, но вас там нет. Наверное, у вас нет телефона.

— Не могу себе позволить. Хотите зайти?

Его манеры были неуклюжими, и он казался неуверенным в себе. Он отвел взгляд, потом посмотрел на меня снова.

— Да, спасибо.

Он отступил, давая мне пройти, и я зашла в комнату, которая выглядела так, как можно было ожидать. Интерьер был грубым — необработанные деревянные полы и окна, которые толком не закрывались. Предметы старой мебели, возможно, были принесены с городской свалки… если таковая имелась. Все поверхности были завалены грязной одеждой, книгами, журналами, инструментами, посудой и консервными банками. Там еще было что-то, напоминавшее сельскохозяйственный инвентарь непонятного назначения. В углу высилась башня из старых шин и унитаз, который не был ни к чему присоединен. Гай заметил мою озадаченность.

— Я его держу для одного приятеля. У меня здесь есть настоящий туалет, — сказал он, застенчиво улыбаясь.

— Рада это слышать, — сказала я, улыбаясь в ответ.

— Хотите чашку кофе? Он растворимый, но неплохой.

— Нет, спасибо. Вы собирались уходить?

— Что? О, да, но не волнуйтесь об этом. Я должен скоро быть в одном месте. Садитесь.

Он достал носовой платок и остановился, чтобы высморкаться. Я почувствовала в груди тревогу. Было что-то трогательное в его открытости. Он показал в сторону потертого комковатого дивана с торчащими пружинами. Я пристроилась с краю, надеясь не нанести серьезного ущерба своим приватным частям. Мой дискомфорт был связан с фактом, что Гай Малек, видимо, решил, что его семья наняла меня для поисков из сентиментальных побуждений. Я знала их настоящее отношение, которое было враждебным. Провела сама с собой быстрые дебаты и решила сказать ему всю правду. Чем бы ни кончился наш разговор, для Гая было бы слишком унизительно, если бы я позволила ему лелеять напрасную надежду.

Он выдвинул деревянный стул и сел напротив меня, изредка вытирая глаза. Он не извинялся за свои слезы, которые продолжали течь по щекам.

— Вы не знаете, как много я молился об этом, — сказал он дрожащими губами.

Он посмотрел вниз, на свои руки, и стал складывать в несколько раз носовой платок.

— Пастор из моей церкви… он много раз клялся, что это случится, если ему предназначено случиться. Нет смысла молиться, если на это нет божьей воли, говорил он. А я говорил: «Если бы они хотели, они бы уже нашли меня.»

Меня поразило, что его обстоятельства странно напоминали мои, мы оба пытались приспособиться к оборванным семейным связям. По крайней мере, он хотел восстановления этих связей, хотя неправильно понял причину моего визита. Я чувствовала себя скотиной, потому что должна была сказать правду.

— Гай, вообще-то, все более сложно. У меня для вас плохие новости.

— Мой отец умер?

— Две недели назад. Я не знаю точной даты. Насколько я знаю, у него был инсульт, и еще он боролся с раком. Ему пришлось многое перенести, и, наверное, тело просто отказало.

Гай какое-то время молчал, уставившись в пространство.

— Ну, наверное, я не удивлен. Он… вы знаете, это он хотел найти меня?

— Понятия не имею. Меня наняли только вчера. Адвокат занимается завещанием. По закону вас должны официально известить, потому что вы являетесь одним из наследников.

Он повернулся ко мне, до него вдруг дошло.

— О. Вы здесь с официальным визитом, и это все, так?

— Более-менее.

Я заметила, как краска медленно залила его щеки.

— Какой я дурак. А я-то подумал, что вас послал кто-то, кому есть до меня дело.

— Извините.

— Вы не виноваты. Что еще?

— Что еще?

— Мне интересно, есть ли у вас другие новости.

— Вообще-то, нет.

Если он обратил внимание на факт, что он наследует деньги, это было незаметно.

— Я не думаю, что есть какой-то шанс, что мой отец хотел меня найти.

— Я бы хотела помочь, но мне не сообщили детали. Уверена, что это возможно, но вы можете никогда не узнать. Вы можете спросить у адвоката, когда будете с ней говорить. Она знает об обстоятельствах его смерти намного больше меня.

Гай мимолетно улыбнулся.

— Папа нанял женщину? На него непохоже.

— Ее нанял Донован. Она училась вместе с его женой.

— А Беннет и Джек? Они женаты? — Он произнес их имена так, как будто эти звуки не выговаривались много лет.

— Нет. Только Донован. Я не думаю, что у него с Кристи уже есть дети. Он руководит компанией, которая, как я понимаю, сейчас третья по величине в штате.

— Хорошо для него. Донни всегда был помешан на бизнесе. Вы говорили с остальными двумя?

— Немного.

Его выражение лица полностью изменилось в течение разговора. То, что началось со счастья, теперь перешло в болезненное возбуждение.

— Поправьте, если я ошибаюсь, но у меня такое впечатление, что, на самом деле, я их не интересую. Адвокат сказал, что это нужно сделать, вот они и делают. Правильно? То-есть, эти трое не испытывают глупых теплых чувств, когда речь идет обо мне.

— Правильно, но это, возможно, вытекает из ситуации вашего отъезда. Мне сказали, что у вас были большие неприятности, так что их воспоминания о вас не слишком лестные.

— Думаю, что нет. Мои о них тоже, если уж говорить.

— Кроме того, никто особенно не верил, что я найду вас. Сколько лет прошло, восемнадцать?

— Около того. Видимо, недостаточно долго, с их точки зрения.

— Куда вы отправились, когда ушли? Не возражаете, что я спрашиваю?

— Почему я должен возражать? В этом нет ничего особенного. Я пошел на шоссе голосовать.

Собирался в Сан-Франциско, был почти в отключке от кислоты. Человек, который меня подобрал, был проповедником, которого пригласили в церковь, в миле оттуда. Он взял меня с собой. Я был в таком состоянии, что даже не понимал, где нахожусь.

— И вы были здесь все это время?

— Не совсем. Это не было так, что я сразу завязал и все. Я все портил, больше, чем один раз.

Я брался за старое… ну, знаете, напивался и убегал… но Пит и его жена всегда меня находили и забирали обратно. В конце концов, я понял, что они не отступятся. Что бы я ни делал. Они ко мне приклеились, как клеем. И тогда я нашел Иисуса в своем сердце. Это действительно перевернуло мою жизнь.

— И вы никогда не связывались со своей семьей?

Он покачал головой, с горькой улыбкой.

— Они тоже не слишком обо мне скучали.

— Может быть, это изменится, когда я с ними погворю. Что еще я могу рассказать? Вы работаете?

— Конечно, работаю. Я поддерживаю порядок в церкви и делаю всякую работу в городе. Покрасить, починить, сантехника, электрика. Почти все, что угодно. Платят немного, но я единственный, кто это делает, так что без работы не сижу.

— Звучит так, что у вас все хорошо.

Он огляделся.

— Ну, я не имею много, но мне много и не нужно. Дом не мой. Церковь предоставляет мне жилье, но на остальное я зарабатываю. Еда и коммунальные услуги, такие вещи. Я не вожу машину, но у меня есть велосипед, и я могу доехать в любое место в городе такого размера.

— Вы сильно изменились.

— Иначе я бы умер. — Он посмотрел на часы.

— Послушайте, я не хочу вас торопить, но мне нужно быть в церкви.

— Тогда не буду вас задерживать. Спасибо за ваше время. Вас подвезти?

— Конечно. Мы можем поговорить по дороге.

В машине Гай поросил меня вернуться на шоссе. Мы опять повернули на восток. Проехали немного в дружелюбном молчании. Он взглянул на меня.

— Так в чем состоит ваше задание? Найти меня и доложить?

— Вроде этого. Теперь, когда у нас есть ваш адрес, Таша Ховард, адвокат, пришлет вам извещение о завещании.

— О, точно. Я и забыл. Я теперь наследник, как вы говорите.

Его тон стал легким и почти насмешливым.

— Вас это не интересует?

— Не особенно. Я думал, что мне что-то нужно от этих людей, но, выходит, что нет.

Он указал на приближающийся перекресток, и я свернула направо, на маленькую проселочную дорогу. Она была покрыта гравием, и я видела в заднем окне поднимающиеся за нами струйки белой пыли. Церковь находилась в конце луга, вывеска гласила: «Юбилейная Евангельская Церковь».

— Можете остановиться здесь. Хотите зайти и посмотреть? Если у вас почасовая оплата, я вам устрою полную экскурсию. Уверен, что Донни может это себе позволить.

Я немного поколебалась.

— Хорошо.

Гай поднял голову.

— Не волнуйтесь. Я не буду пытаться обратить вас.

Я остановилась, и мы вышли из машины. Гай ничего не сказал, но по его манере было видно, что он гордится этим местом. Он достал ключи и открыл дверь.

Церковь была небольшой, каркасное здание, немногим больше одной комнаты. Было что-то в ее скромном облике, что говорило о достоинстве. Витражные окна были совсем простыми.

Каждое было разделено на шесть бледно-золотистых частей с цитатами из Библии, написанными внизу. Впереди слева на приподнятой, покрытой ковром платформе, стояла простая деревянная кафедра. Справа располагался орган и три ряда складных стульев для хора. С прошлого воскресенья остались цветы, ветки белых гладиолусов..

— Церковь полностью сгорела лет десять назад. Приход восстановил ее с нуля.

— Как же вы изменили свою жизнь? Это, наверное, было тяжело.

Он присел на одну из передних скамей и огляделся по сторонам, возможно, увидев церковь такой, как увидела я.

— Я благодарю за это Бога, хотя Пит говорит, что я все сделал сам. Я рос без направления, без каких-либо ценностей. Я никого не виню, просто так было. Мои родители были хорошими людьми. Они не пьянствовали, не били меня, ничего такого, но они никогда не говорили о Боге, или о вере, или о своих религиозных верованиях, если у них были таковые.

Мы с братьями… даже маленькими детьми… никогда не ходили в воскресную школу или церковь.

Мои родители не любили «организованную религию». Не знаю, что это определение значило для них, но они гордились тем, что никто из нас не имеет к этому отношения. Как будто это болезнь. Я помню, у них была книга этого парня, по имени Филип Вайли. «Поколение змей».

Он приравнивал методы церкви к интеллектуальному разложению, замедлению развития юных умов.

— Некоторые люди так думают.

— Да, я знаю. Не понимаю этого, но сталкивался. Это как люди думают, что, если ты ходишь в церковь, ты не блещешь умом. Но то, что я — «рожденный вновь», еще не значит, что мой IQ понизился.

— Уверена, что нет.

— Дело в том, что я рос без морального компаса. Я не мог почувствовать, в чем состоят правила, так что я просто метался. Пересекал черту и ждал, что кто-нибудь скажет, где проходит граница.

— Но у вас были неприятности с законом, как я слышала. Вы должны были знать правила, потому что каждый раз, когда их нарушали, оказывались в суде. Донован говорит, что вы проводили больше времени в суде, чем дома.

Его улыбка была застенчивой.

— Это правда, но вот что странно. Я не слишком возражал, чтобы побыть в суде. По крайней мере, я был с такими же испорченными ребятами. Ох, я был совсем неуправляем. Я был бешеным. Я был маньяком, который не признавал ничего. Сейчас тяжело об этом думать. Мне трудно связать себя с тогдашним собой. Я знаю, что происходило. Я знаю, что я делал, но не могу представить себя, делающим это. Я много об этом думал, и вот лучшее объяснение, к которому я пришел. Мне было плохо, и я хотел, чтобы стало лучше. Мне казалось, что травка — самый быстрый путь этого достичь. Я не притрагивался к наркотикам и крепкому алкоголю больше пятнадцати лет. Могу иногда выпить пива, но я не курю, не играю в карты и не танцую. Не употребляю Божье имя всуе и не сквернословлю… слишком много.

— Ну, это хорошо.

— Для меня, да. Тогда я качался на краю пропасти. Думаю, я надеялся, что мои родители наконец проведут черту и будут стоять на этом. Как если бы они сказали: «Это все. На этот раз ты пошел и сделал это.» Но знаете что? Мой отец был слишком мягким. Он только болтал попусту. Даже когда он выгонял меня до следующего вторника, даже когда он выкинул меня из дома совсем, он говорил: «Подумай об этом, сынок. Можешь вернуться, когда поймешь.» Но как? Понять что? Я понятия не имел. Я был совсем без руля. Я был как катер, идущий на полной скорости, но без направления, с рычанием наворачивающий круги.

Понимаете, о чем я?

— Конечно, понимаю. В старших классах я сама была такая. В конце концов стала полицейской.

Он улыбнулся.

— Вы шутите? Вы пили и курили травку?

— Кроме всего прочего, — скромно ответила я.

— Да ладно. А что еще?

— Не знаю. В моем классе все дети были паиньками, кроме меня. Я была хулиганкой. Прогуливала занятия. Тусовалась со всякой шпаной, и мне это нравилось. Мне нравились они. Думаю, потому, что я была странной и они тоже.

— Где вы учились?

— В Санта-Терезе.

Он засмеялся.

— Вы были из сидящих на стенке?

— Точно.

Так называли ребят, которые любили сидеть на низкой ограде позади школы, много курили, носили странную одежду и обесцвечивали волосы.

Гай смеялся. — Ну, это здорово!

— Не знаю, насколько это было здорово, но это то, что я делала.

— Как же вы изменили свою жизнь?

— Кто сказал, что я изменила?

Он поднялся, как будто принял решение.

— Идемте, я вас познакомлю с Питером и Винни. Они должны быть на кухне, готовить ужин для вечерних занятий по Библии.

Я прошла за ним через центральный придел и через заднюю дверь. Я чувствовала первые признаки сопротивления. Мне не хотелось, чтобы кто-то пытался меня обращать. Избыток добродетели так же настораживает меня, как и греховности.

Глава 6

Резиденция пастора находилась на участке, примыкающем к церкви, и представляла собой шаткий белый каркасный фермерский дом, в два этажа, с зелеными ставнями и с крышей, покрытой ветхой зеленой черепицей. Вдоль одной стороны шла широкая крытая веранда, заметно наклоненная, как будто землетрясение оттащило в сторону цементный фундамент. За домом виднелся большой красный сарай с присоединенным полуразрушенным гаражом на одну машину. И дом и сарай нуждались в свежей краске, и я заметила солнечные лучи, проникающие в дырки крыши сарая. Складные стулья стояли полукругом во дворе, под большим дубом. Стол для пикников со скамейками по бокам стоял неподалеку, и я представила сидящих за ним в летнее время учеников воскресной школы.

Я проследовала за Гаем через двор. Мы поднялись по ступенькам и зашли в кухню. В воздухе пахло жареным луком и сельдереем. Питер был мужчиной за шестьдесят, лысеющим, с завитками белых волос, которые росли вдоль щек и переходили в аккуратную бородку, подчеркнутую такими же усами. Бледные лучи солнца, проникающие сквозь окно, подсвечивали белый пушок на его макушке. На нем была красная водолазка и рубчатый вязаный жакет поверх нее. Он раскатывал тесто для булочек. Противни справа от него были заполнены рядами идеальных дисков из теста, готовых к выпечке. Он с удовольствием посмотрел на нас.

— О, Гай. Хорошо, что ты пришел. Я как раз думал, здесь ли ты уже. Обогреватель в церкви опять барахлит. Сначала включается, потом выключается. Включается и выключается.

— Наверное, это электрическое зажигание. Я посмотрю.

Вид у Гая был неуверенный. Он потер нос и засунул руки в карманы комбинезона, как будто они замерзли.

— Это Кинси Миллоун. Она — частный детектив из Санта-Терезы.

Он повернулся и посмотрел на меня, наклонив голову в сторону пастора и его жены, представляя нас друг другу.

— Это Питер Энтл и его жена, Винни.

У Питера было румяное лицо. Его голубые глаза улыбались мне из-под лохматых белых бровей.

— Приятно познакомиться. Я бы пожал вам руку, но не думаю, что вам это понравится. Как у вас с домашними булочками? Могу я привлечь вас к работе?

— Лучше бы нет. Мои кулинарные способности далеки от совершенства.

Он, похоже, собирался настаивать, когда жена сказала: — Пит… — и послала ему взгляд.

Винни Энтл было под пятьдесят, у нее были короткие русые волосы, зачесанные назад. Она была кареглазая, немного полноватая, с широкой улыбкой и очень белыми зубами. На ней была мужская рубашка, джинсы и длинный вязаный жилет, который прикрывал ее широкие бедра и обильную заднюю часть.

Она резала овощи для супа, гора морковки высилась рядом с ней на столе. Я видела две связки сельдерея и перцы, ожидающие ее блестящего ножа. Она одновременно наблюдала за кастрюлей, в которой весело кипели кусочки овощей.

— Здравствуйте, Кинси. Не обращайте на него внимания. Он всегда пытается переложить работу на ничего не подозревающих людей, — сказала она, улыбнувшись. — Что привело вас сюда?

Питер посмотрел на Гая. — Надеюсь, у тебя нет неприятностей. За этим парнем нужно присматривать.

Его улыбка была поддразнивающей, и было ясно, что он не ждет никаких неприятностей, касающихся Гая.

Гай пробормотал объяснения, кажется, стыдясь быть получателем таких плохих новостей.

— Мой отец умер. Адвокт по завещанию попросила ее найти меня.

Питер и Винни, оба, переключили все внимание на Гая, который уже хорошо контролировал свои эмоции. Питер сказал:

— Это правда? Что ж, мне очень жаль это слышать. — Он взглянул на меня. — Мы часто говорили о его попытках примирения. Прошло много лет с тех пор, как он общался с отцом.

Гай перенес свой вес, опершись о стол, скрестив руки на груди. Казалось, он адресует свои слова мне, задумчивым тоном.

— Не знаю. Сколько я написал писем, но ни одного не отправил. Каждый раз, когда я пытался объяснить, это выходило… ну, вы знаете, неправильным или глупым. В конце концов, я решил оставить это, пока не решу, что именно хочу сказать. Я думал, у меня есть время. Он не был таким уж старым.

— Значит, пришло его время. Ты не можешь спорить с этим, — сказал Питер.

Заговорила Винни.

— Если не хочешь, можешь не работать сегодня. Мы вполне справимся без тебя.

— Со мной все в порядке, — ответил Гай, вновь испытывая неудобство из-за того, что стал центром внимания.

Мы провели несколько минут, обмениваясь информацией; как мне удалось найти Гая и что мне известно о его семье.

Питер качал головой, явно сожалея о новостях, принесенных мной.

— Мы думаем о Гае, как о собственном сыне. Когда я впервые увидел этого мальчика, он являл собой печальное зрелище. Его глаза были ярко-красными, как будто вываливались из орбит. Нас с Винни позвали в эту церковь, и мы проделали весь путь до Калифорнии из Форт Скотта в Канзасе. Мы слышали разные вещи о хиппи и наркоманах, курильщиках травы и потребителей кислоты, как их называют. Дети, у которых выжжены глаза оттого, что они смотрят на солнце, будучи в полной отключке. И вот Гай стоял на обочине дороги, с плакатиком «Сан-Франциско». Он пытался быть «крутым», но, по мне, выглядел просто жалким. Винни не хотела, чтобы я останавливался. У нас было двое детей на заднем сиденье, и она была уверена, что мы попадем в статистику убийств.

— С тех пор прошло много лет, — сказала Винни.

Пит посмотрел на Гая.

— Что ты думаешь делать дальше, Гай, поехать в Санта-Терезу? Это может быть время, чтобы сесть вместе с твоими братьями и поговорить о прошлом, может быть, прояснить старые дела.

— Не знаю. Наверное. Если они захотят сесть со мной. Думаю, я еще не готов принять решение об этом.

Он взглянул на меня.

— Я знаю, что они не посылали вас сюда, чтобы умолять меня вернуться, но, кажется, у меня есть что сказать. Ничего, если я позвоню вам через день-два?

— Без проблем. А сейчас мне нужно ехать домой. У вас есть моя визитка. Если меня не будет в офисе, наберите второй номер, и звонок будет переведен автоматически.

Я достала вторую визитку и написала имя Таши Ховард.

— Это адвокат. Я не помню ее телефон. У нее есть офис в Ломпоке. Вы можете позвонить в справочную и узнать. Если что, можно записаться на прием и поговорить с ней. Вам понадобится совет от вашего собственного адвоката. Надеюсь, все получится хорошо.

— Я тоже. Спасибо, что приехали.

Я пожала Гаю руку, издала вежливые звуки по направлению Питера и Винни, и удалилась.

Я снова ехала по главной улице Марселлы, пытаясь проникнуться ощущением этого места.

Маленькое и тихое. Без претензий. Я объехала квартал, проезжая вдоль жилых улиц. Дома были маленькие, построенные по одинаковому плану, одноэтажные оштукатуренные здания с плоскими крышами. Они были окрашены в пастельные тона, бледные пасхальные яйца, помещенные в гнезда из зимней травы, сухой, как нарезанная бумага. Большинство домов казались ветхими и унылыми. Я видела только случайных обитателей.

Проежая мимо магазина, я заметила в окне рекламу свежих сэндвичей. Повинуясь импульсу, я остановилась, зашла и заказала салат из тунца на ржаном хлебе. Мы немного поболтали с продавщицей, пока она готовила сэндвич, завернув отдельно в вощеную бумагу маринованный огурчик, чтобы хлеб не промок. За моей спиной два или три покупателя перемещались по своим делам с маленькими тележками. Никто не обернулся, чтобы посмотреть на меня, никто не обратил ни малейшего внимания.

Я упомянула, что только что побывала в церкви. Продавщица не проявила особенного любопытства по поводу того, кто я такая, или зачем посещала пастора с женой. Упоминание Гая Малека не вызвало ни неудобного молчания, ни откровений о его прошлом или о его характере.

— Симпатичный городок, — сказала я, когда она передавала мой обед через прилавок. Я дала ей десятку, и она пробила мою покупку через кассу.

— Слишком тихий на мой вкус, но мой муж здесь родился и настоял, чтобы мы сюда вернулись. Я люблю развлечься, но лучшее, что мы можем себе позволить — купить что-то в секонд хэнд. Уф-ф.

Она комически обмахнулась рукой, как будто удовольствие от покупки подержанных вещей было больше, чем она могла вынести.

— Вам нужен чек? — спросила она, отсчитывая сдачу.

— Да, пожалуйста.

Она оторвала чек и протянула мне.

— Всего вам доброго.

— Спасибо. Вам тоже.

Я ела по дороге, руля одной рукой и откусывая поочередно от сэндвича и от огурца. В стоимость еще входил пакет картофельных чипсов, которые я тоже жевала, решив, что это охватывает все необходимые группы продуктов.

Я забыла спросить у Гая девичью фамилию его матери, но, по правде, я не сомневалась, что он тот, за кого себя выдает. Он напоминал Джека, чьи черты и цвет волос и глаз были очень похожи. Донован и Беннет, должно быть, походили на одного из родителей, в то время как Гай и Джек — на другого.

При всем своем цинизме, я верила и в реформацию Гая Малека и в его связь с Евангелистской церковью. Наверно, есть возможность, что он и пастор были изобретательными жуликами, сочинившими историю для любого незнакомца, который придет на поиски, но я в это не верила и не заметила ничего зловещего вокруг. Если буколическая Марселла была центром неонацистского культа, сатанистов, или мотоциклистов-правонарушителей, это ускользнуло от моих глаз.

Только проехав Санта-Марию и свернув на юг по шоссе 101, я вспомнила, что Гай так и не спросил, какую сумму он унаследовал. Наверное, я сама должна была сказать. По крайней мере, приблизительную сумму, но вопрос не возникал, и я была слишком занята, пытаясь оценить статус Гая для доклада Доновану. Эмоционально Гай сосредоточился на смерти отца и на потере возможности что-то изменить в их отношениях. Ни о какой выгоде он не думал. Ну, ладно. Таша с ним свяжется и введет в курс дела.

Я доехала до Санта-Терезы, без приключений, к двум часам. Поскольку это было раньше, чем я рассчитывала, зашла в офис, напечатала свои заметки и положила в папку. Оставила два телефонных сообщения, одно для Таши в ее офисе, другое — на автоответчике Малеков.

Подсчитала свои часы, проделанный путь, мелкие расходы и напечатала счет за свои услуги, прикрепив к нему чек за сэндвич с тунцом.

Завтра я присоединю его к напечатанному отчету о своих находках, пошлю один экземпляр Таше, другой — Доновану. Конец истории.

Я забрала свою машину с запрещенного для стоянки места, уведомления о штрафе не было.

Поехала домой, в целом, довольная жизнью.

В этот вечер Диц приготовил ужин, полную сковородку жареной картошки с луком и сосисками, со щедрой дозой чеснока и красного перца, в сопровождении коричневой зернистой горчицы, воспламеняющей язык. Только два утвержденных холостяка могли есть такую еду и воображать, что она является каким-то образом питательной.

Я взяла на себя процесс уборки, вымыла тарелки, стаканы, отскребла сковородку, пока Диц читал вечернюю газету. Это то, что делает каждый вечер каждая пара? Из моих двух браков я наиболее четко помню только драму и страдания, а не каждодневную рутину. Это было слишком по-домашнему… не неприятно, но странно для кого-то, кто не привык к компании.

В восемь часов мы пошли к Рози и устроились в кабинке в задней части зала. Ресторанчик «У Рози» плохо освещен, скромное заведение по соседству, существующее двадцать пять лет, зажатое между прачечной и ремонтной мастерской. Столики куплены в магазине дешевых товаров, стенки кабинок сделаны из простой фанеры, потемневшие от пятен, покрытые грубыми надписями и отколовшимися щепками. Очень безответственно пытаться проскользнуть вдоль сидения, если вы не привиты от столбняка. С годами количество курильщиков в Калифорнии заметно уменьшилось, так что качество воздуха улучшилось, в то время, как клиентура — не особенно. Раньше «У Рози» был прибежищем местных пьяниц, которые любили начать пораньше и оставались до закрытия. Сейчас таверна стала популярна у разных любительских спортивных команд, которые собирались после каждой большой игры, наполняя воздух громкими разговорами, резким смехом и топотом.

Бывшие завсегдатаи, мутноглазые алконавты, переместились в другие места. Я даже немного скучаю по их невнятным разговорам, которые никогда не мешали.

Рози в этот вечер, видимо, отсутствовала, и бармена я видела впервые. Диц выпил пару кружек пива, а я — пару стаканов лучшего у Рози шардонне, невероятной кислятины, которую она, наверное, закупала бочками. Я добровольно признаюсь, что это алкоголь навлек на меня неприятности в тот вечер. Я чувствовала себя расслабленно и мягко, менее подавленно, чем обычно, что значит — готова раскрыть свой рот. Роберт Диц начинал выглядеть хорошо для меня, и я не была уверена, что чувствую по этому поводу. В тени его лицо казалось высеченным из камня, его взгляд неутомимо пересекал помещение, пока мы болтали ни о чем. Между делом, я рассказала ему о свадьбе Вильяма и Рози и о моих приключениях в дороге, а он мне поведал о своей жизни в Германии. Вместе с удовольствием я испытывала легкую тоску, так похожую на лихорадку, что я подумала, не подхватила ли грипп. Меня зазнобило, и Диц это заметил.

— С тобой все в порядке?

Я протянула руку через стол и он накрыл ее своей, переплетя наши пальцы.

— Что мы делаем? — спросила я.

— Хороший вопрос. Почему бы нам не поговорить об этом? Ты первая.

Я засмеялась, но предмет, на самом деле, не был смешным, и мы оба знали это.

— Зачем тебе было нужно вернуться и все взбудоражить? Мне прекрасно жилось.

— Что я взбудоражил? Мы ничего не делали. Поужинали. Выпили. Я спал внизу. Ты спала наверху. У меня так болит колено, что ты находишься в полной безопасности от нежелательных приставаний. Я бы не смог подняться по лестнице, даже если бы моя жизнь зависела от этого.

— Это хорошие новости или плохие?

— Не знаю. Ты мне скажи.

— Я не хочу привыкать к тебе.

— Множество женщин не могли привыкнуть ко мне. Ты одна из немногих, кто кажется отдаленно заинтересованной, — сказал он, слегка улыбаясь.

Вот слово мудрости: в середине нежного разговора с одной женщиной не упоминай другую, тем более, во множественном числе. Это плохая тактика. Когда он это сказал, я вдруг представила себя в очереди из женщин, причем я стояла довольно далеко от ее начала. Почувствовала, как моя улыбка растаяла, и я отступила в молчание, как черепаха при виде собаки.

Его взгляд стал осторожным.

— Что не так?

— Ничего. Все в порядке. Почему ты думаешь, что что-то не так?

— Давай не будем пререкаться. Тебе определенно есть, что сказать, так почему бы не сказать это.

— Я не хочу. Это не имеет значения.

— Кинси.

— Что?

— Давай. Просто скажи это. За честность никто не наказывает.

— Я не знаю, как сказать. Ты здесь на четыре дня, и что я должна с этим делать? Мне не нравится, когда от меня уходят. Это история моей жизни. Зачем запутываться, если это значит, что я останусь с вырванным сердцем?

Он поднял брови.

— Не знаю, что тебе сказать. Я не могу обещать остаться. Я никогда не оставался в одном месте дольше, чем на шесть месяцев. Почему мы не можем жить настоящим? Почему ко всему должна быть прикреплена гарантия?

— Я не говорю о гарантиях.

— Думаю, что говоришь. Ты хочешь залог на будущее, когда знаешь не больше моего, что случится в дальнейшем.

— Ну, это правда, я с этим не спорю. Я только говорю, что не хочу быть в отношениях, которые то начинаются, то заканчиваются.

— Не буду врать. Я не могу притворяться, что останусь, когда знаю, что нет. Чего в этом может быть хорошего?

Я чувствовала, как мое отчаяние растет.

— Я не хочу, чтобы ты притворялся, и я не прошу ничего обещать. Я просто пытаюсь быть честной.

— Насчет чего?

— Насчет всего. Люди отвергали меня всю мою жизнь. Иногда это была смерть, иногда меня бросали, лгали, предавали. Все, что хочешь. Я испытала каждую форму эмоционального предательства. Подумаешь, большое дело. Каждый страдает от чего-то в жизни, ну и что?

Я не сижу и не жалуюсь, но надо быть дурой, чтобы снова вляпаться в это дерьмо.

— Я понимаю. Я слышу тебя и, поверь, не хочу причинять тебе боль. Это не из-за тебя, а из-за меня. Я — беспокойный по натуре. Я ненавижу чувствовать себя в западне. Такой я есть.

Запри меня, и я разнесу все в клочки, чтобы освободиться. Мои родители были номадами. Мы были всегда в движении, всегда в дороге. Для меня находиться в одном месте — угнетающе.

Это хуже смерти. Когда я рос, если мы задерживались в одном городе, это всегда кончалось плохо для моего старика. Он оказывался в тюрьме, или в больнице, или в вытрезвителе.

В любой школе, где я учился, я был новичком, и мне приходилось драться, только для того, чтобы выжить. Для меня было счастливейшим днем, когда мы снова пускались в путь.

— Наконец-то на свободе.

— Правильно. Это не значит, что я не хотел бы остаться. Я просто на это не способен.

— Ну да. «Неспособен». Это все объясняет. Ты прощен.

— Не надо обижаться. Ты знаешь, что я имел в виду. Боже милосердный, я вовсе не горжусь собой. Мне не доставляет удовольствия факт, что я — катящийся камень. Я просто не хочу обманывать себя и тебя — тоже.

— Спасибо. Замечательно. А сейчас, я уверена, ты найдешь, как развлечься.

Он нахмурился.

— А это к чему?

— Это безнадежно. Не знаю, зачем мы тратим время. Ты обречен бродяжничать, я пустила корни на месте. Ты не можешь остаться, я не могу уехать, потому что мне здесь нравится.

Это для тебя непродолжительный эпизод, раз в два года, и я участвую только на это время, и это означает, что я, наверное, проклята на всю жизнь связываться с такими мужиками, как ты.

— С мужиками, как я? Мило. Что это значит?

— То и значит. С эмоциональной клаустрофобией. Ты — типичный случай. Пока меня привлекают такие мужики, я могу обходить свои… — Я остановилась, чувствуя себя, как пес из мультика, которого занесло на полу.

— Твои что?

— Не твое дело. Давай закончим разговор. Не надо было мне открывать рот. Получается, что я хнычу, а мне совсем этого не хотелось.

— Ты всегда переживаешь, что кто-то подумает, что ты хнычешь. Кому какое дело? Хнычь на здоровье.

— О, теперь ты так заговорил.

— Как? — спросил он, раздраженно.

Я изобразила терпение, которое вряд ли испытывала.

— Одна из первых вещей, которые ты мне сказал, была, что ты хочешь, как ты сформулировал, «подчинения без нытья». Ты сказал, что очень мало женщин сумели этого достичь.

— Я так сказал?

— Да, сказал. С тех пор я очень старалась не ныть в твоем присутствии.

— Не будь смешной. Я не имел это в виду. Я даже не помню, чтобы такое сказал, но, наверное, говорил о чем-то другом. В любом случае, не меняй тему. Я не хочу уезжать на такой ноте. Пока проблема существует, давай ее решать.

— Что решать? Мы не можем ничего решить. Это решить невозможно, поэтому оставим тему.

Мне жаль, что я начала это. У меня и так эта семейная ерунда. Может быть, я расстроилась из-за нее.

— Что за ерунда? Ты в родстве с этими людьми, так в чем проблема?

— Не хочу об этом говорить. Кроме нытья, я не хочу чувствовать, что повторяюсь.

— Как ты можешь повторяться, когда ты с самого начала ничего мне не говорила?

Я провела рукой по волосам и уставилась на стол. Я надеялась избежать этой темы, но она выглядела безопасней, чем обсуждение наших взаимоотношений, из чего бы оно ни состояло. Мне не приходило в голову ни одно рациональное объяснение моего нежелания общаться с вновь приобретенными родственниками. Мне просто этого не хотелось. В конце концов я сказала:

— Не люблю, когда на меня давят. Они так стараются наверстать потерянное время. Почему бы им не заняться своими делами? Я чувствую себя неуютно со всем их показным дружелюбием. Ты знаешь, какой я становлюсь упрямой, когда меня подталкивают.

— Почему ты тогда согласилась работать на этого адвоката? Она же твоя двоюродная сестра.

— Ну, да, только я не хотела соглашаться. Я собиралась отказаться, но жадность и любопытство победили. Мне нужно зарабатывать на жизнь и не хотелось отказываться просто из вредности. Я знаю, что пожалею, но я уже занимаюсь этим делом, так что нет смысла грызть себя.

— Кажется довольно безобидным, если разобраться.

— Это не безобидно. Это раздражает. И вообще, дело не в этом. Дело в том, что я бы хотела, чтобы они уважали мои границы.

— Какие границы? Она наняла тебя, чтобы выполнить работу. Пока тебе платят, это все.

— Будем надеяться. Кроме того, это не столько она, сколько другие две. Лиза и Пэм. Если я уступлю на дюйм, они вторгнутся в мое пространство.

— Ой, чушь собачья. Калифорнийский психоз.

— Откуда ты знаешь? Я что-то не замечала, чтобы ты был в идеальных отношениях с собственной семьей.

Я увидела, как он вздрогнул. Выражение лица резко стало обиженным и раздраженным.

— Удар ниже пояса. Я не хочу, чтобы ты использовала против меня то, что я говорил о своих детях.

— Ты прав. Извини. Беру свои слова обратно.

— Убери нож, а рана останется. Что с тобой такое? Ты все время такая колючая. Ты делаешь все, что можешь, чтобы держать меня на расстоянии вытянутой руки.

— Вовсе нет, — ответила я и потом взглянула на него. — Это правда?

— Ну, посмотри на свое поведение. Я еще двух дней тут не пробыл, и мы уже ругаемся. Из-за чего? Я не для того проделал весь путь, чтобы ругаться с тобой. Я хотел тебя увидеть. Я был так рад, что мы можем провести время вместе. Черт. Если б я хотел ругаться, то мог бы остаться с Наоми.

— Почему же не остался? Я не со зла спрашиваю, просто любопытно. Что случилось?

— Ох, кто знает? У меня своя версия, у нее — своя. Иногда я думаю, что у отношений есть свой жизненный срок. Наш подошел к концу. Вот и все. Объяснения приходят позже, когда ты пытаешься придать всему смысл. Давай вернемся к тебе. Что происходит в твоей голове?

— По мне, лучше ругаться, чем ничего не чувствовать.

— Для тебя существуют только эти два варианта?

— Так я чувствую, но не совсем уверена.

Он протянул руку и дернул меня за волосы.

— Что мне с тобой делать?

— Что мне с тобой делать? — ответила я.

Глава 7

Когда мы вернулись домой в четверть одиннадцатого, у Генри на кухне горел свет. Диц сказал, что у него разболелось колено, так что он пошел в дом, с намерением принять пару обезболивающих таблеток, задрать ноги и приложить пакет со льдом. Я сказала, что скоро вернусь. Наш разговор у Рози ни к чему не привел. Я не могла продолжать и не могла вести себя так, как будто ничего не случилось. Я не знала, чего хочу от него, и не знала, как это сказать, так что вышло, будто я в нем нуждаюсь. Мой основной принцип таков: если у тебя в башке ералаш, держи рот закрытым.

Я постучала к Генри и помахала, когда он взглянул на меня в окно. Он сидел в своем кресле-качалке с вечерней газетой и стаканом «Джека Дэниелса». Он улыбнулся и помахал в ответ, отложил газету и впустил меня. У него было включено отопление, и воздух был не только теплым, но аппетитно пах вчерашними рулетами с корицей.

— Как хорошо. На улице очень холодно.

Стол был покрыт старыми черно-белыми фотографиями, разложенными на стопки. Я мельком взглянула на них, взяла кухонный стул и сосредоточила внимание на Генри.

С моей точки зрения, Генри Питтс идеален: умный, с хорошим характером, ответственный, и с самыми красивыми ногами, которые я когда-либо видела. Он был моим домовладельцем пять лет, с того дня, как я увидела объявление о сдаче квартиры. Генри искал жильца на длительный срок, аккуратного и тихого, без детей, шумных вечеринок или маленьких тявкающих собачонок. Я всю жизнь прожила в трейлерах и привыкла к компактным помещениям, но была готова ограничить контакты с близкими, неуправляемыми соседями.

Жизнь в трейлер-парке, при всех ее достоинствах, подразумевает близкое знакомство с личной жизнью других людей. Поскольку я зарабатываю на жизнь, суя нос в чужие дела, то стараюсь собственные дела держать при себе. Переделанный под жилье гараж на одну машину, который предлагал Генри, превосходил мои фантазии и подходил по цене.

С тех пор квартира была взорвана и восстановлена, интерьер был отделан деревом и оформлен как помещение корабля.

С самого начала мы с Генри установили отношения, которые подходили нам обоим. С годами он сумел цивилизовать меня, так что я сейчас более уступчива, чем была раньше.

Постепенно он выковывал узы между нами, так что теперь я считаю его идеальной смесью друга и родственника.

— Хочешь чаю? — спросил он.

— Нет, спасибо. Я просто зашла, перед тем, как лечь спать. Это семейные фотографии?

— Это задание. Их прислала Нелл. Она нашла две коробки семейных фотографий, но ничего не подписано. Ни имен, ни дат. Она не имеет понятия, кто эти люди, и мои братья тоже. Нужно подписывать все фотографии. Ты можешь знать, кто есть кто, но остальные — нет.

— Ты знаешь кого-нибудь?

— Нескольких. — Он взял фотографию, на которую я смотрела, и поднес поближе к свету. Я смотрела через его плечо. Женщине на фотографии, наверное, было двадцать с чем-то. У нее было широкое мягкое лицо и волосы собраны в узел. На ней была белая хлопчатобумажная блузка, юбка до середины икры, темные чулки и темные туфли без каблуков, с бантикми. Рядом стояла восьмилетняя девочка с мрачным лицом, в матроске и высоких шнурованных ботинках.

— По-моему, это фото младшей сестры моей матери, Августы, сделанное в Топеке, штат Канзас, в 1915 году. Девочку звали Ребекка Росс, если память не подводит. Она и ее мать умерли во время эпидемии гриппа в 1918 году.

Он взял другую фотографию.

— Это моя мама с моим дедушкой Тилманном. Удивительно, что Нелл их не узнала, правда, у нее ухудшается зрение. Теперь, когда я подумал, я не уверен, что это имеет значение. Ни у кого из нас нет детей, так что, когда нас не станет, не будет никакой разницы, кто эти люди.

— Это печально. Почему бы тебе не положить их в альбом и не отдать мне? Я притворюсь, что они мои. Как его звали?

— Клаус. А мою маму — Гудрун.

Человеку, уставившемуся прямо в камеру, было, наверное, под восемьдесят, а его дочери, на вид, пятьдесят. Я спросила:

— Что за фамилия — Тилманн? Немецкая? Я почему-то думала, что вы все шведы или финны.

— О, нет, мы не скандинавы. По-моему, они слишком мрачные. Тилманны хорошей немецкой породы. Упрямые, властные, энергичные и требовательные. Кто-то сказал бы невозможные, но это зависит от интерпретации. Долгожительство передается по наследству, и никогда не слушай того, кто против. Я читал эти статьи о людях, которые дожили до ста. Они все заявляют, что это потому, что они курили, или не курили, ели йогурт, принимали витамины или ложку уксуса в день. Это чушь. За исключением войн и несчастных случаев, ты живешь долго, потому что произошел от людей, которые жили долго. Моя мать прожила сто три года, и я думаю, что мы пятеро проживем столько же.

— Ты точно находишься в хорошей форме. Сколько Нелл, девяносто шесть? А тебе исполнится восемьдесят шесть в день святого Валентина.

Генри кивнул, сделав движение, как будто собирался постучать по дереву.

— Мы здоровы, в основном, хотя мы все уменьшаемся, в какой-то степени. Мы говорили об этом и решили, что уменьшение — это естественный путь, чтобы гарантировать, что ты не займешь много места в гробу. Ты также делаешься легче. Как будто набираешь воздух в свои кости. Чтобы твой гроб было легче выносить. И, конечно, твои органы чувств отключаются.

Ты делаешься слеп, как летучая мышь и слух слабеет. Чарли говорит, что последнее время чувствует, как будто его голова накрыта подушкой. Состарившись, ты можешь перестать волноваться о своем достоинстве. Любой, кто говорит о достоинстве для стариков, никогда не имел с ними дела. Ты можешь сохранить мужество, но должен отказаться от тщеславия.

Мы все носим памперсы. Ну, я не ношу, но я самый младший в семье. Все остальные протекают всякий раз, когда кашляют, или хохочут слишком сильно.

Нелл говорит, что одна из причин, по которой ей не хватает Вильяма, с тех пор, как он переехал сюда, это то, что они не могут играть в бридж как раньше. Вынуждены играть втроем, что не доставляет такого удовольствия. Льюис подумывал пригласить пожить с ними двоюродную сестру, но Нелл не будет терпеть присутствия другой женщины в доме. Она говорит, что ее братья принадлежат ей уже шестьдесят лет, и она не намерена этого менять.

Нелл говорит, что когда она «уйдет», они могут делать, что захотят, в зависимости от того, кто останется.

— Не могу поверить, что они до сих пор хотят проводить зимы в Мичигане. Почему бы им всем не переехать сюда? Вы сможете играть в любой бридж, какой захотите.

— Разговор об этом был. Посмотрим. У Нелл есть дамский кулинарный кружок, и она не хочет их бросать.

Генри положил фотографию и уселся.

— А как твои дела? Я тут мило поболтал с твоим другом Дицем. Он сказал, что ты взялась за новую работу.

— Вообще-то я ее уже закончила. Одна из тех быстрых, которые вспоминаешь с удовольствием, когда появляется что-то трудное.

Я рассказала о поисках Гая Малека. Генри покачал головой.

— Что же будет? Ты думаешь, он получит свою долю наследства?

— Кто знает? Я не всегда бываю в курсе, чем все кончается, но Таша думает, что они смогут что-то сделать.

— Сколько Диц пробудет здесь? Я думал пригласить вас на ужин.

— Наверное недолго. Он едет в Санта-Круз повидаться с сыновьями.

— Ладно, скажешь мне, если он еще будет здесь в субботу, и я приготовлю что-нибудь вкусненькое. Мы пригласим Вильяма с Рози и Мозу Ловенштейн, если она свободна.

Когда я вернулась домой, Диц спал, сидя в трусах в кресле, и слегка похрапывал. Телевизор был включен с приглушенным звуком и показывал подводные нападения акул. Больную ногу он положил на край дивана, одеяло накинул на плечи. Полурастаявший пакет со льдом сполз на пол. Я положила его в морозилку, достала другой и осторожно поместила на колено Дицу, не разбудив его. Колено распухло, голая кожа выглядела бледной и уязвимой. Я оставила его как есть, зная, что он проснется задолго до утра. Диц спит урывками, как дикое животное, и я знаю из прошлого опыта, что он редко проводит ночь, не вставая минимум дважды.

Я сняла туфли и поднялась по винтовой лесенке. Посмотрела на Дица сверху. Его лицо во сне казалось незнакомым, как будто вылепленным из глины. Я редко видела его расслабленным. Он был беспокойным по натуре, вечно в движении, его черты оживлены одной только силой нервной энергии. Даже пока я смотрела, он заворочался, просыпаясь, дернулся вправо. Я видела, как он поморщился, потянувшись к пакету со льдом, который балансировал на его больном колене.

Я отошла от перил и отправилась в ванную, где вымыла лицо и почистила зубы. Несомненно, из-за близости всего этого тестостерона, я почувствовала сексуальное мурлыканье где-то в позвоночнике. Взяла футболку большого размера, висевшую на крючке в ванной. Обычно я сплю голышом, но это казалось плохой идеей.

Готовая ко сну, я выключила свет и скользнула под одеяло. Протянула руку и включила будильник, глядя, как часы перескочили с 23.04 на 23.05. Я слышала, как внизу Диц встал и отправился на кухню. Дверца холодильника открылась и закрылась. Он взял стакан и налил себе что-то — вино, апельсиновый сок или молоко, во всяком случае, что-то жидкое. Я слышала, как он подвинул табуретку и зашуршал газетой. Интересно, о чем он думает, интересно, что бы случилось, если б я услышала, как он поднимается по лестнице. Может быть, мне нужно накинуть халат и спуститься к нему, отбросив осторожность, и черт с ними, с последствиями, но это не в моей натуре. Столь долгое пребывание в одиночестве сделало меня осторожной с мужчинами. Я уставилась в плексигласовое окошко над моей кроватью, раздумывая о том, чем я рискую, спустившись к нему. Страсть никогда не длится долго, а что длится? Если вы можете иметь все, но на короткое время, будет ли любовная лихорадка стоить будущей боли? Я чувствовала, как проваливаюсь в сон, как будто меня тянет камнями. Не проснулась до 5.59.

Я натянула спортивный костюм, готовясь к обычной пробежке. Когда я выходила, Диц был в душе, но я заметила, с внезапной болью, что он был в процессе упаковки вещей. Его чемодан стоял раскрытым возле дивана, который Диц сложил. Одеяло было сложено в углу дивана, а простыни он положил около стиральной машины. Может быть, он считал, что его исход уменьшит шансы моего привыкания к нему. Я отметила, что не испытывая никаких чувств при его появлении, теперь страдала от жгучего чувства потери при его отъезде. Он был со мной всего два дня, и я уже мучаюсь, так что я, наверное, поступила правильно, не заходя слишком далеко. Я соблюдала целибат так долго, что мне еще один год без секса? Я издала непроизвольный звук, который мог быть всхлипом, если бы я позволяла себе такие вещи.

Я тихо закрыла за собой дверь и сделала глубокий вдох, как будто влажный утренний воздух мог погасить огонь в моей груди. Проходя через калитку, остановилась для растяжки, сохраняя голову пустой. За последние несколько лет, работая частным детективом, я развила хорошую способность по погашению собственных чувств. Как для всех других, работающих в «помогающих» профессиях — врачей и медсестер, полицейских, социальных работников, отключение эмоций иногда единственный путь функционировать перед лицом смерти, во всех ее гнусных вариациях. Обычно мое отключение требует несколько минут сосредоточенности, но сейчас я и глазом моргнуть не успела. Энтузиасты психического здоровья уверяют нас, что лучше всего находиться в контакте со своими чувствами, но, конечно, они не имеют в виду чувства противные и неприятные.

Сама пробежка была неудовлетворительной. Рассвет был закрыт облаками, небо сплошь серое, без единого проблеска зари. В конце концов, дневной свет пробился сквозь тьму, но все это выглядело как старая выцветшая черно-белая фотография. Я все время сбивалась с шага и так и не достигла нужного темпа. Воздух был таким холодным, что я даже не вспотела как надо. Я старательно отсчитывала километры, гордясь, что делаю это, несмотря ни на что. Иногда только дисциплина помогает справляться с жизненными неурядицами.

Я прошла полквартала до дома, осторожно отгоняя любые неаккуратные сентименты.

Когда я вошла, Диц сидел за столом. Он поставил кофейник и приготовил мою миску для хлопьев. Его миска была уже вымыта и сушилась на подставке. Его чемодан, полностью застегнутый, ждал у двери, вместе с чехлом для костюмов. Через открытую дверь в ванную я видела, что он забрал оттуда все свои вещи. Запах мыла смешался с запахом одеколона, влажный мужской запах, пронизывающий все.

— Я подумал, что будет легче, если я уеду.

— Конечно, нет проблем. Надеюсь, ты не делаешь это из-за меня.

— Нет, нет. Ты меня знаешь. Я не могу оставаться на месте. В любом случае, у тебя, наверное, полно работы.

— О, куча. Ты едешь в Санта-Круз?

— В конце концов, да. Поеду вдоль побережья, может быть, проведу денек в Камбрии. С этим коленом мне нужно делать перерывы в любом случае. Выходить размяться каждый час. Держать его в тепле и покое.

— Во сколько ты уезжаешь?

— Когда ты будешь уходить на работу.

— Прекрасно. Я сейчас приму душ и можешь ехать.

— Не спеши. Я никуда не тороплюсь.

— Вижу, — ответила я и поднялась наверх. В этот раз он не спрашивал, не сержусь ли я. Это было хорошо, потому что, по правде, я была в бешенстве. Под бешенством была старая знакомая боль. Почему все меня бросают? Что я им сделала?

Я прошла через утренние процедуры с возможной эффективностью, оделась и съела свои хлопья, не прерываясь на чтение газеты. Чтобы продемонстрировать свое безразличие к его внезапному отъезду, я достала чистые простыни и попросила Дица помочь снова застелить диван. Я надеялась, что впечатление будет такое, что другой мужчина займет это место как только он уедет. Мы почти не говорили, только то, что относилось к делу.

— Где другая наволочка?

Вроде этого.

Когда диван был застелен, Диц отнес свой чемодан в машину и вернулся за чехлом. Я проводила его до машины, и мы обменялись одним из этих неискренних поцелуев, со звуковым эффектом. Чмок! Он завел свой «Порш», и я старательно помахала, когда он с ревом умчался по улице. Засранец, подумала я.

Я отправилась в офис, игнорируя слабую тенденцию разреветься без причины. День разверзался передо мной, как карстовая воронка на дороге. Я чувствовала то же самое, когда он уезжал раньше. Как такое могло случиться со мной, с моим редкостным мужеством и независимостью? Я разложила несколько кругов пасьянса, оплатила пару счетов и подвела баланс в чековой книжке. Тоска шевелилась у меня внутри, как желудочная боль. Когда перед обедом зазвонил телефон, я схватила трубку с абсурдным чувством благодарности.

— Кинси, это Донован. Как дела?

— Хорошо, а как у вас?

— Нормально. Послушайте, мы получили ваше сообщение и хотели поблагодарить за прекрасно сделанную работу. Таша должна была улететь в Сан-Франциско сегодня утром, но она сказала, что не думает, что вы будете возражать, чтобы предоставить нам информацию лично. Сможете вы заехать к нам выпить сегодня, ближе к вечеру?

— Да, конечно смогу. Я собиралась напечатать свой отчет и отправить по почте, но могу доложить лично, если вы предпочитаете.

— Большое спасибо. Думаю, Беннет и Джек тоже захотят присутствовать. Тогда, если у них будут вопросы, вы сможете все рассказать всем нам одновременно и не тратить время на повторение. В пять тридцать будет удобно?

— Подойдет.

— Хорошо. Ждем вас с нетерпением.

Положив трубку, я пожала плечами. Не имею ничего против личного доклада, если только я не окажусь вовлечена в семейную драму. За исключением Гая, я совсем не была в восторге от братьев Малеков. Я поверила, что Гай изменился в лучшую сторону, так что, возможно, я смогу помочь ему и убедить в этом остальных. Это не мое дело, как распределятся деньги, но если возникнут вопросы «заслуживает» ли Гай чего-то, у меня точно найдется ответ.

Кроме того, после отъезда Дица, мне все равно нечем заняться.

Я не пошла обедать и провела время за уборкой своего офиса. У Лонни Кингмана была команда уборщиков, которые еженедельно, по пятницам, обслуживали все помещения, но уборка оказывала на меня терапевтическое воздействие. Я даже провела двадцать минут, вытирая пыль с искусственного фикуса, который кто-то однажды принял за настоящий.

Пространство, которое я занимала, раньше было конференц-залом, с присоединенным большим туалетом и душем. Я нашла пластмассовое ведро, губки, средства для чистки, щетку для мытья унитаза и швабру и развлекалась, уничтожая воображаемых микробов. Мой метод борьбы с депрессией заключается в занятии чем-нибудь настолько противным и отвратительным, что реальность покажется приятной в сравнении.

К трем часам я пропахла потом и хлоркой и забыла, почему была такой несчастной. Ну, вообще-то, помнила, но мне было наплевать.

Продезинфецировав помещение, я заперла дверь, разделась и приняла душ. Оделась в те же джинсы и чистую водолазку из запаса, который держала на случай неожиданных путешествий. Что за жизнь без зубной щетки и чистых трусов? Напечатала официальную версию своего общения с Гаем Малеком, один экземпляр положила в офисную папку, другой — в сумку. Третий адресовала Таше Ховард в ее офис в Сан-Франциско. Конец. Фенито. Сделано, сделано, сделано. Это последняя работа, которую я делаю для нее.

В 5.25, одетая в свой лучший (и единственный) твидовый блейзер, я въехала в ворота резиденции Малеков. Уже почти стемнело, зима укорачивала дни. Мои фары осветили заброшенную арку в оштукатуренной стене, окружавшей территорию. Вдоль края стены шли три ряда ржавой колючей проволоки, установленной много лет назад, а сейчас порванной во многих местах и выглядевшей совершенно неэффективно. Кто знает, чьего вторжения ожидали тогда? Холодный ветер усилился, темные верхушки деревьев закачались, шепча о невиданных вещах. В доме горел свет, два окна наверху светились бледно-желтым, тогда как первый этаж был темным.

Домработница не озаботилась включить наружный свет. Я припарковала машину и прошла к затененному портику, который скрывал главный вход. Позвонила и стала ждать, скрестив руки для тепла. Наружный свет наконец зажегся, и Мирна приоткрыла дверь.

— Здравствуйте, Мирна. Кинси Миллоун. Я была здесь позавчера. Донован пригласил меня.

Мирна не запела от радости. Видимо, на высших курсах для домохозяек студентов учат не проявлять внезапных положительных эмоций. За прошедшие два дня она обновила краску на волосах, которые теперь все были бело-блондинистыми и выглядели холодными наощупь.

Ее униформа состоояла из серого топа и серых брюк. Я бы поспорила, что брючный пояс под туникой был расстегнут.

— Сюда, — сказала она. Ее туфли на резиновой подошве слегка поскрипывали на полированном паркете.

Откуда-то сверху раздался женский голос.

— Мирна? Звонили в парадную дверь? Мы ждем гостью.

Я посмотрела вверх. Брюнетка около сорока лет опиралась на перила над нашими головами. Она заметила меня и обрадовалась.

— О, здравствуйте. Вы, должно быть, Кинси. Хотите подняться?

Мирна удалилась без единого слова, исчезнув в задней части дома, пока я поднималась по лестнице. Кристи протянула мне руку, когда я достигла верхней площадки.

— Я Кристи Малек. Думаю, вы знакомы с Мирной.

— Более-менее.

Я внимательно ее оглядела. Это была брюнетка с приятными чертами лица и блестящими волосами до плеч. Она была очень тонкая, одета в джинсы и массивный, черный в рубчик, свитер, доходивший ей почти до колен. Рукава были закатаны, и ее запястья были тонкими, а пальцы — длинными и холодными. Глаза — маленькие, пронзительно-синие, под слегка выщипанными бровями. Зубы — идеальные, как в рекламе полоскания для рта. Отсутствие косметики придавало ее взгляду отдаленный, слегка встревоженный вид, хотя ее манера была дружелюбной, а улыбка достаточно теплой.

— Донован звонил сказать, что задержится на несколько минут. Джек едет домой, а Беннет где-то здесь. Я сейчас просматриваю бумаги Бадера и буду рада компании.

Продолжая говорить, она повернулась и направилась в сторону главной спальни, которая была видна через открытую дверь.

— Мы до сих пор ищем пропавшее завещание, кроме всего прочего. Надежда умирает последней, — сказала она, кисло улыбнувшись.

— Я думала, Беннет собирался заняться этим.

— Так действует Беннет. Он любит давать поручения.

Я надеялась, что в ее тоне был намек на иронию, но, поскольку не была уверена, то промолчала.

Помещение, в которое мы вошли, было огромным. Две комнаты, разделенные раздвижными дверями, которые сейчас были убраны в свои стенные пазы. Мы прошли через наружную комнату, которая была меблирована как спальня. Стены, обитые блестящим розоватым шелком, толстый ковер цвета слоновой кости. Палевые тяжелые шторы были раздвинуты, открывая окна, которые выходили на главный вход. В стене слева был мраморный камин. По обе его стороны стояли два дивана, обитые ситцем с бледным цветочным рисунком.

Кровать с балдахином была безупречно застелена, ни складочки, ни морщинки на белоснежном покрывале. Поверхность прикроватного столика казалась ненатурально пустой, как будто чьи-то личные вещи вдруг стали невидимы. Это может быть мое воображение, но комната, казалось, сохраняла неуловимый запах болезни. Я могла представить, что шкафы были опустошены, их содержимое — костюмы и рубашки упакованы в большие картонные коробки.

— Как красиво, — сказала я.

— Правда?

За раздвижными дверями находился кабинет, с большим ореховым столом и старинными деревянными шкафами для бумаг. Потолки в обеих комнатах были по четыре метра высотой, но эта казалась более уютной. Во втором мраморном камине горел огонь, и Кристи остановилась, чтобы добавить полено. Стены были покрыты ореховыми панелями, темными и блестящими. Я увидела копировальную машину, факс, компьютер и принтер, расставленные на полках по обе стороны камина. Измельчитель бумаг стоял на краю стола, горела зеленая лампочка включения. Я заметила отпечатанные, сложенные стопкой и ожидающие отправки открытки с благодарностями тем, кто прислал цветы на похороны.

Кристи вернулась к письменному столу, где она выгрузила содержимое двух ящиков в картонные коробки, надписав их черным маркером. Два больших мешка для мусора были наполнены выброшенными бумагами. Толстые папки с документами лежали на столе, несколько пустых папок валялись на полу. Это занятие мне хорошо знакомо, классификация всякой всячины, оставшейся после смерти.

Снизу донесся звук приближающегося мотоцикла.

Кристи наклонила голову.

— Я слышала «Харлей». Кажется, Джек уже дома.

— Как у вас продвигаются дела?

Ее выражение было кислой смесью скептицизма и безнадежности.

— Бадер был чрезвычайно организованным большей частью, но, наверное, потерял энтузиазм для таких работ. Посмотрите на все это. Клянусь, если меня объявят неизлечимой больной, я очищу свои папки до того, как мне станет уже все равно. А вдруг вы хранили порнографические картинки, или что-то подобное? Ненавижу думать, что кто-то будет копаться в моих личных документах.

— В моей жизни нет ничего настолько интересного. Вам помочь?

— Вообще-то, нет, но моральная поддержка пригодится. Я тут сижу часами. Мне пришлось просмотреть каждую бумажку и выяснить, стоит ли ее сохранять, хотя большую часть и не стоит, насколько я могу судить. Что я вообще знаю? Все, в чем я не уверена, я складываю в кучку. Совсем уж явный мусор выбрасываю в мешок. Я не решаюсь измельчить ни одну бумажку и боюсь выбрасывать слишком много. Я знаю Беннета. Стоит только что-то выбросить, как он врывается сюда и спрашивает, где оно. Он делал это дважды и мне просто повезло, что мусор еще не вывезли. Мне пришлось копаться в темноте в мусорном баке.

В этой третьей стопке все, что выглядит важным. Вот, например, кое-что, что может вам понравиться.

Она взяла папку из стопки на столе и протянула мне.

— Бадер, наверное, собрал это в начале шестидесятых.

Это была коллекция вырезок из газет, связанных со скандальным поведением Гая. Я прочла первую попавшуюся, статью, датированную 1956 годом, описывающую арест двух несовершеннолетних, мальчиков тринадцати и четырнадцати лет, обвиняемых в вандализме. Одного из них отправили в тюрьму для малолетних правонарушителей, другого отпустили к родителям. Таких вырезок было штук двадцать пять. В некоторых случаях имена не назывались, из-за возраста арестованного или арестованных. В других статьях Гай Малек был назван по имени.

— Интересно, зачем Бадер хранил вырезки. Кажется странным, — сказала я.

— Может быть, чтобы напомнить себе, почему он выгнал парня. Думаю, что Беннет захочет иметь их, чтобы вооружиться, на всякий случай. Как утомительно принимать эти решения.

— Да уж, работенка, — сказала я и сменила тему.

— Знаете, что мне пришло в голову. Если два завещания были написаны с промежутком всего в три года, то двое свидетелей первого могли быть свидетелями и для второго. Особенно, если они были сотрудниками адвокатской фирмы.

Кристи посмотрела на меня с интересом.

— Хорошо подмечено. Вы должны рассказать это Доновану. Никто из нас не хочет видеть, как пять миллионов вылетят в окно.

В дверь постучали. Мы повернулись и увидели Мирну.

— Донован дома. Он попросил меня сервировать закуски в гостиной.

— Скажите ему, что мы сейчас спустимся, я только помою руки. О, и попробуйте найти двух остальных.

Мирна пробормотала что-то непонятное и покинула комнату.

Кристи покачала головой и сказала, понизив голос: — Она, может быть, и мрачноватая, но это единственный человек в доме, кто не пререкается со всеми.

Глава 8

Когда мы спустились, Донован был в гостиной. Он переоделся после работы, натянув тяжелый вязаный свитер кремового цвета и домашние брюки. Он сменил туфли на тапочки из овечьей шкуры, которые делали его ноги огромными. В камине горел огонь, и Донован переворачивал поленья. Он взял еще одно полено и положил сверху. Рой искр вылетел в трубу. Он вернул на место каминный экран, вытер руки носовым платком и посмотрел на меня.

— Вижу, вы познакомились с Кристи. Спасибо, что пришли. Это все упрощает. Хотите что-нибудь выпить? У нас есть почти все, что захотите.

— Бокал шардонне, если нетрудно.

— Я налью, — сказала быстро Кристи. Она подошла к буфету, заставленному бутылками с алкоголем. Бутылка шардонне охлаждалась в кулере, рядом с ведерком со льдом и набором бокалов. Она начала снимать фольгу с горлышка, глядя на Донована.

— Ты будешь вино?

— Пожалуй, за обедом. Думаю, сначала выпью мартини. Джин — зимний напиток Беннета, — добавил он для меня.

А, сезонный алкоголик. Какая хорошая идея. Джин зимой, возможно, водка весной. Летом будет текила, и он может закончить осенью бурбоном или скотчем. Пока Кристи открывала бутылку, я быстро огляделась.

Как и спальня наверху, эта комната была огромной. Вокруг четырехметрового потолка шел широкий бордюр, обои были в узкую голубую и кремовую полоску и слегка выцвели за годы. Восточный ковер палевой окраски был примерно пять метров в ширину и метров восемь в длину. Мебель была расставлена двумя группами. В дальнем конце комнаты, около окна, стояли друг против друга четыре кресла. В центре, напротив камина, располагались три больших дивана. Вся остальная мебель — шкаф, секретер и два резных инкрустированных стола, были такими, как я видела в антикварных магазинах, тяжелыми, вычурными, с ценниками, которые заставляют вас скривиться, потому что вы думаете, что не так их прочли.

Кристи вернулась с двумя бокалами вина и протянула один мне. Она села на один из диванов и я уселась напротив, пробормотав «спасибо». Голубой цветочный орнамент выцвел почти до белого, ткань протерлась на подлокотниках и подушках. Там стояла большая бронзовая ваза, полная свежих цветов, и несколько журналов «Архитектурный дайджест» лежали на стеклянном кофейном столике. Там еще лежала неаккуратная стопка того, что выглядело как открытки с соболезнованиями. Вспомнив, я достала свой напечатанный отчет и положила на столик перед собой. Я оставлю его Доновану, чтобы у него была копия.

Послышались шаги и голоса в холле. Джек и Беннет вошли в гостиную вместе. Что бы они ни обсуждали, сейчас выражение их лиц было нейтральным, не отображающим ничего, кроме безобидного интереса при виде меня. Беннет был в спортивном костюме из какой-то шелковистой материи, которая шуршала при ходьбе. Джек выглядел так, будто пришел прямо с поля для гольфа, его волосы еще взъерошены от козырька. На нем был ярко-оранжевый жилет поверх розовой рубашки с короткими рукавами и походка его сохраняла ритм, как будто он был в шипованной обуви.

Джек налил себе скотч с водой, а Беннет приготовил кувшин мартини, которое размешал длинной стекляной палочкой. Я отметила пропорцию вермута и джина — две части на миллион. Он налил себе и Доновану, добавил оливки. Принес кувшин с мартини на кофейный столик, чтобы было под рукой.

Пока наливались напитки, были произнесены разные приятные слова, ни одного искреннего.

Ритуал употребления алкоголя в начале застревает на месте, пока присутствующие психологически не освоятся. У меня в груди было странное ощущение, такое же беспокойство, какое я испытывала на танцевальном выступлении в третьем классе. Я исполняла роль зайчика, в чем не была особенно сильна. Моя тетя Джин болела и не смогла прийти, так что меня заставили делать заячьи прыжки перед неисчислимым количеством незнакомых взрослых, которые, кажется, не находили меня обаятельной. Мои ноги были слишком тощими, а заячьи уши не стояли. Братья Малеки смотрели на меня почти с таким же энтузиазмом. Донован сел на диван рядом с Кристи, напротив меня, а Джек сел лицом к камину, рядом с Беннетом.

Интересно было видеть трех братьев вместе в одной комнате. Несмотря на похожий цвет волос и глаз, их лица были очень разными. Особенно отличался Беннет, из-за усов и бороды.

У Донована и Джека были правильные черты, хотя никто не был таким привлекательным, как их заблудший брат Гай. Джек наклонился вперед и стал машинально перебирать открытки с соболезнованиями.

Я думала, что Донован собирается попросить меня отчитаться, когда вошла Мирна с закусками на подносе. Поднос был размером с крышку люка, без украшений, возможно, серебряный, почерневший по краям.

Закуски, в придачу к тому, что выглядело как сырный соус, намазанный на крекеры, состояли из вазочки арахиса и вазочки с оливками в рассоле. Никто не сказал ни слова, пока Мирна не удалилась, закрыв за собой дверь.

Джек наклонился вперед.

— Какого хрена?

Беннет расхохотался в тот самый момент, когда глотал мартини. Он поперхнулся, и я видела, как джин брызнул из его носа. Он кашлял в носовой платок, когда Джек послал улыбочку в его направлении. Могу поспорить, что детьми они открывали рты во время обеда, чтобы показать друг другу пережеванную пищу.

Кристи послала им сердитый взгляд.

— Энид сегодня выходная. Может, хватит критиковать? Мирна сиделка. Ее наняли ухаживать за папой, а не обслуживать вас двоих. Нам повезло, что она осталась, и вы прекрасно это знаете. Никто другой здесь и пальцем не шевелит, кроме меня.

— Спасибо, что все объяснила, Кристи. Ты просто душка, — сказал Джек.

— Прекрати, — сказал Донован. — Можем мы подождать, пока не услышим про Гая?

Он взял горстку арахиса и жевал один, когда его внимание вернулось ко мне.

— Вы хотите начать?

Мне потребовалось несколько минут, чтобы рассказать, как я сумела найти Гая Малека.

Не упоминая Дарси Паско и Калифорния Фиделити, я описала шаги, которые привели меня к получению информации с его удостоверения личности. Признаюсь, я слегка преувеличила, заставив все звучать более проблематично, чем было на самом деле.

— Насколько я могу судить, ваш брат искупил свои прегрешения. Он работает смотрителем в Юбилейной евангелистской церкви. Еще он выполняет ремонтные работы для разных людей в Марселле. Он говорит, что он единственный в городке делает такую работу, так что зарабатывает приличные деньги, по его стандартам. Его жизнь проста, но он справляется.

— Он женат? — спросил Донован.

— Я не спрашивала, но непохоже. Он не упоминал о жене. Церковь предоставляет ему жилье в обмен на его услуги. Местечко так себе, но он не жалуется. Конечно, это поверхностные суждения, но я еще не прекратила расследование.

Беннет обглодал оливку и положил косточку на бумажную салфетку.

— Почему Марселла? Это грязная дыра.

— Пастор из этой церкви подобрал Гая, когда он голосовал на шоссе, уйдя из дома. С тех пор он оставался в Марселле. Церковь, к которой он присоединился, кажется довольно строгой.

Никаких танцев, игры в карты и тому подобного. Он сказал, что иногда может выпить пива, но никаких наркотиков. Так было уже лет пятнадцать.

— Если ему верить, — сказал Беннет. — Не знаю, много ли можно сказать, за то короткое время, что вы потратили. Сколько вы там провели, час?

— Около того. Вообще-то, я профессионал. Я имела дело с наркоманами и поверьте, он не выглядит как один из них. Я также могу определить лжеца.

— Не обижайтесь. Я скептик по натуре, когда дело касается Гая. Он мастер устраивать представления.

Беннет допил мартини, держа бокал за ножку. Остатки джина сформировали отчетливые фестоны вдоль края. Он потянулся за кувшином и налил себе еще порцию.

— С кем еще вы говорили? — спросил Донован, напоминая о своем присутствии. Он явно руководил всем шоу и хотел убедиться, что Беннет об этом знает. Со своей стороны, Беннет казался более заинтересованным своим мартини, чем разговором. Я заметила, как напряженные морщинки на его лице разгладились. Его вопросы должны были демонстрировать, что он контролирует себя.

Я пожала плечами.

— Я делала остановку в городе и упомянула Гая в разговоре с владелицей магазина. Там не больше пятисот-шестисот жителей и все знают друг друга. Она не моргнула глазом и не сделала комментариев о нем ни в ту, ни в другую сторону. Пастор и его жена кажутся искренне к нему привязанными и говорят с гордостью о том, какой путь он прошел. Они могут лгать, устраивать представление, но я сомневаюсь. Большинство людей не настолько хороши в импровизации.

Джек взял крекер и слизнул с него сырный соус.

— Так в чем дело? Он рожден заново? Его крестили? Вы думаете, он принял нашего Господа Иисуса в свое сердце?

Его сарказм был обидным. Я повернулась и уставилась на него.

— У вас с этим проблемы?

— Почему у меня должны быть проблемы? Это его жизнь.

Донован поерзал на месте.

— У кого-нибудь еще есть вопросы?

Джек засунул крекер в рот и вытер руки салфеткой, пока жевал.

— Я думаю, что это прекрасно. То-есть, может быть, он не захочет денег. Если он такой хороший христианин, может быть, он предпочтет духовное материальному.

Беннет раздраженно хрюкнул.

— То, что он христианин, не имеет никакого значения. У него нет ни пенни. Вы слышали ее. Он гол как сокол.

— Я не знаю, есть ли у него деньги. Я ничего об этом не говорила.

Теперь настала очередь Беннета уставиться на меня.

— Вы серьезно думаете, что он собирается отказаться от такой кучи бабла?

Донован посмотрел на меня.

— Хороший вопрос. Какие у вас ощущения по этому поводу?

— Он ни разу не спросил о деньгах. Сначала, думаю, его больше интересовала идея, что вы наняли кого-то, чтобы его найти. Это его тронуло, а потом он смутился, когда понял, что ошибся.

— Ошибся в чем? — спросила Кристи.

— Он подумал, что меня попросили найти его, потому что семья интересуется или беспокоится. Довольно скоро стало ясно, что цель визита была проинформировать его о смерти отца и о том, что он является возможным наследником, согласно завещанию Бадера.

— Может, если он думает, что мы все чмоки-чмоки, он откажется от денег и выберет любовь, — заметил Джек.

Донован проигнорировал его.

— Он говорил что-нибудь насчет консультации с адвокатом?

— В общем, нет. Я сказала ему связаться с Ташей, но она адвокат по наследству и не будет давать ему советов по поводу его ситуации. Если он позвонит ей, она переадресует его к адвокату, если у него нет своего.

Донован сказал:

— Другими словами, то, что вы говорите, означает, что мы не имеем понятия, что он будет делать.

Беннет вмешался:

— Конечно, мы знаем. Никакой загадки. Он хочет денег. Он не дурак.

— Откуда ты знаешь, чего хочет Гай? — сказала Кристи с раздражением.

Беннет продолжил:

— Кинси должна была дать ему подписать отказ. Сделать дело, пока у него не было возможности слишком много думать.

Донован ответил:

— Я спрашивал об этом Ташу. Я предложил, что мы составим форму отказа от наследства и дадим Кинси с собой. Таша это отвергла. Она сказала, что отказ ничего не стоит, потому что он всегда сможет заявить, что не был должным образом представлен, или на него было оказано незаконное влияние, или эмоции взяли над ним верх в тот момент, всякая такая мура, которая сделает все бесполезным. Думаю, что это правда. Скажите человеку, что его отец умер и достаньте отказ от наследства? Это все равно, что размахивать красным флагом перед быком.

Кристи заговорила снова:

— У Кинси есть хорошая идея. Она предположила, что, если два завещания были написаны с промежутком в три года, то свидетели подписания второго завещания могли быть теми же, что и в первый раз. Если мы сможем их разыскать, то, возможно, кто-то из них знает о содержании завещания.

— Секретарь или помощник адвоката? — спросил Донован.

— Это возможно. Или свидетельницей была машинистка. Кто-то должен был участвовать в составлении этого документа, — сказала я.

— Если он существовал, — вставил Джек.

Уголки рта Донована опустились, как будто он обдумывал эту возможность.

— Стоит попробовать.

— Зачем? — спросил Джек. — Я не говорю, что мы не должны попытаться, но это, наверное, ни к чему не приведет. Можно быть свидетелем, не имея понятия о содержании завещания.

Кроме того, а вдруг второе завещание оставляет все Гаю?

Беннет потерял терпение.

— Да ладно тебе, Джек. На чьей ты стороне? По крайней мере, свидетели могут подтвердить, что второе завещание было подписано. Я полдюжины раз слышал, как папа говорил, что Джек ничего не получит — мы все слышали, как он это говорил — так разве это ничего не меняет?

— Почему это должно что-то менять? У папы было завещание. Он хранил его в папке наверху. Откуда ты знаешь, что он в конце не передумал? Может, он порвал его перед смертью? Он знал, что его дни сочтены.

— Он бы сказал нам.

— Необязательно.

— Господи, Джек. Я говорю тебе, он сказал, что Джек ничего не получит. Мы это обсуждали сто раз, и он был непреклонен.

— Неважно, что он говорил. Ты знаешь, каким он был, когда дело касалось Гая. Он никогда не делал, что грозился. Нас заставляли подчиняться правилам, но не его.

Донован откашлялся и со стуком поставил бокал.

— Ладно. Прекратите, вы двое. Это никуда нас не ведет. Давайте просто посмотрим, что сделает Гай. Может быть, у нас не будет проблем. Сейчас мы ничего не знаем. Таша сказала, что свяжется с ним, если он сам с ней не свяжется. Я могу сам ему написать, и посмотрим, что будет.

Беннет выпрямился.

— Погоди. Кто сделал тебя начальником? Почему мы не можем это обсуждать? Это нас всех беспокоит.

— Хочешь обсуждать? Ладно. Давай. Мы все знаем твое мнение. Ты думаешь, что Гай — подонок. Ты настроен полностью враждебно и с таким настроем и его доведешь до крайности.

— Ты не знаешь о нем столько, сколько знаю я.

— Я не говорю о нем, я говорю о тебе. Почему ты так уверен, что он хочет денег?

— Потому что он нас ненавидел. Поэтому он и ушел, разве нет? Он сделает что угодно, чтобы нам напакостить, а что может быть лучше?

— Ты этого не знаешь, — ответил Донован. — Ты не знаешь, что происходило тогда. Он может совершенно не испытывать к нам плохих чувств. Ты начнешь на него наезжать, а он тогда начнет защищаться.

— Я не делал Гаю ничего плохого. Почему он должен меня ненавидеть? — спросил Джек жизнерадостно. Казалось, его развлекает перепалка братьев, и я подумала, нет ли у него привычки подначивать их.

Беннет снова хрюкнул, и они с Джеком обменялись взглядами. Что-то между ними промелькнуло, но я не была уверена, что именно.

Донован снова вмешался, предупреждающе посмотрев на братьев.

— Можем мы придерживаться темы? У кого-нибудь есть, что сказать?

— Донован глава семьи. Он — король, — сказал Беннет. Он посмотрел на меня слегка затуманенными глазами слишком много выпившего человека. Я видела как он высосал две порции мартини меньше чем за пятнадцать минут, и кто знает, что он употребил до того, как вошел в комнату?

— Парень думает, что я придурок. Он может притворяться, что поддерживает меня, но его слова ничего не значат. Он и мой отец никогда не давали мне достаточно денег, чтобы преуспеть в чем-либо. И потом, когда я терпел неудачу, когда бизнес проваливался, они быстро отмечали, как плохо я вел дело. Папа всегда урезал мои расходы, и теперь, когда объявился Гай и требует свою долю, это продолжение того же самого, как я понимаю. Кто защищает наши интересы? Это не он, — сказал Беннет, указывая пальцем на Донована.

— Подожди минутку. Погоди! Это еще откуда взялось?

— Я никогда не вставал и не требовал того, что мое. Я должен был настоять давным-давно, но я купился на сказочку, которую придумали вы с отцом: «Вот, Беннет, возьми эти жалкие гроши. Сделай все, что сможешь с этой нищенской суммой. Сделай что-нибудь сам и тогда получишь больше. Ты не можешь ожидать, чтобы мы оплатили все предприятие.» И т. д и т. п. Все, что я когда-либо слышал.

Донован поморщился, качая головой.

— Не могу поверить. Папа давал тебе сотни тысяч долларов и ты все профукал. Как ты думаешь, сколько у тебя должно быть шансов? Да в городе не осталось банков, которые ссудили бы тебе хоть цент…

— Враки! Это враки. Я работал, как собака, и ты это знаешь. Черт, у папы было много неудач в бизнесе и у тебя тоже. А теперь вдруг я должен сидеть здесь и оправдываться за каждый шаг, только чтобы получить немного денег.

Донован посмотрел на него, не веря своим ушам.

— Где все деньги, которые внесли твои партнеры? Ты их тоже пустил на ветер. Ты настолько занят, изображая из себя крутого, что тебе некогда заниматься бизнесом. Половина из того, что ты делаешь — явное мошенничество, и тебе это известно. А если неизвестно, то очень жаль, потому что ты кончишь в тюрьме.

Беннет ткнул пальцем в воздух, как будто нажимая кнопку лифта.

— Эй, я здесь один, кто рискует. Я единственный, кто подставляет свою задницу. Ты никогда этого не делаешь, ты играешь в безопасную игру. Ты всегда был папин мальчик, маленький поросенок, который сидел дома и делал все, как папочка велел. А теперь хочешь получить кредит за весь успех. Ну и хрен с тобой. Пошел ты…

— Следи за языком. Здесь присутствуют леди, — сказал Джек певучим тоном.

— Заткнись, засранец. С тобой никто не разговаривает!

Кристи взглянула в мою сторону и подняла руку со словами:

— Эй, ребята. Можем мы отложить это на потом? Кинси не хочет сидеть здесь и все это выслушивать. Мы пригласили ее выпить, а не наблюдать боксерский поединок.

Я приняла эстафету и воспользовалась возможностью встать.

— Я оставлю вас, чтобы все обсудить, но не думаю, что вы должны волноваться насчет Гая. Он производит впечатление хорошего человека. Это итог моих наблюдений. Надеюсь, все будет хорошо.

Последовал акт неудобных объяснений: извинения за резкость, поспешные заявления о том, под каким напряжением они все находились после смерти Бадера.

Лично я думала, что они просто сборище неотесанных грубиянов, и, если бы мой счет был оплачен, я так бы и сказала. А так, они заверили, что не хотели меня обидеть, а я заверила их, что не обиделась. Когда на кону деньги, я могу сказать что угодно. Все пожали мне руку.

Меня поблагодарили за потраченное время. Я поблагодарила их за выпивку и откланялась.

— Я вас провожу, — сказала Кристи.

Был момент молчания, после того, как мы вышли из комнаты. Я не осознавала, что задержала дыхание, пока дверь не закрылась за нами, и я не вдохнула свежий воздух.

— Я только возьму жакет, — сказала Кристи, когда мы пересекали фойе. Она подошла к шкафу, вытащила темный шерстяной жакет и мы вышли в вечерний воздух.

Температура упала, и влага, казалось, поднялсь от выложенной булыжником дорожки. Снаружи горели огни, но освещение было плохим. Я видела смутные очертания своей машины, припаркованной в дальнем конце двора, и мы шли к ней. Свет из окон отбрасывал усеченные желтые панели на дорожку перед нами. В гостиной три братца Малека, вполне вероятно, уже перешли на кулачный бой.

— Спасибо, что увели меня оттуда.

— Мне жаль, что вам пришлось это увидеть, — сказала Кристи. Она засунула руки в карманы.

— Это продолжается все время и сводит меня с ума. Как будто живешь в центре детсадовской кучи-малы. Им всем по три года. Они до сих пор дерутся из-за игрушечного грузовика. Напряжение в этом доме почти все время невероятное.

— И то, что Беннет пьет, вряд ли помогает.

— Не только это. Я выходила замуж, думая, что стану частью любящей семьи. У меня никогда не было братьев, и мне нравилась эта идея. Поначалу они казались близкими. Они меня обманули. Наверное, я должна была понять, что когда трое взрослых мужчин до сих пор живут вместе под папочкиной крышей, это не свидетельствует о психическом здоровье, но что я знала? Моя семья была такой неблагополучной, что я бы не распознала здоровую семью, даже если бы она прыгнула и укусила меня. Я хотела детей. Кажется, я их получила, — заметила она с сарказмом.

— Ненавижу сидеть и смотреть на перебранки этих «мальчиков». Я ничего не могу поделать. Вы еще не видели их в деле. Они ругаются абсолютно из-за всего. По любому вопросу они моментально занимают в корне различные позиции. Потом формируют временные коалиции.

Один день это Донован и Джек против Беннета. На следующий день Беннет и Джек организуют команду против Донована. Лояльность меняется в зависимости от темы, но согласия нет никогда. Никакого намека на один за всех и все за одного. Каждый хочет быть правым и каждый чувствует себя непонятым.

— Как хорошо, что я сирота.

— Согласна с вами в этом. — Она улыбнулась. — А может быть, меня раздражает то, что никто из них никогда не оказывается на моей стороне. Я живу с постоянной болью в желудке.

— У вас нет детей?

— Пока нет. Кажется, я не могу забеременеть в этой атмосфере. Мне скоро будет сорок, так что, если вскоре чего-нибудь не произойдет, будет слишком поздно.

— Я думала, в наши дни женщины рожают и в пятьдесят.

— Только не я. Жизнь и так тяжела. Я имею в виду, какой ребенок захочет прийти в такой дом? Это отвратительно.

— Почему вы здесь остаетесь?

— Кто сказал, что я останусь? Я сказала Доновану осенью: «Еще один круг, приятель, и меня здесь не будет.» И что происходит? Бадер взял и умер. Я не могла уйти, когда все так плохо. Кроме того, наверное, у меня есть смутная надежда, что все как-то наладится.

— Уверена, что то, что я нашла Гая, должно помочь.

— Не знаю. По крайней мере, теперь эти трое объединятся против него. Это может быть единственная вещь, по поводу которой они согласны.

Я посмотрела на освещенные окна гостиной.

— Вы называете это согласием?

— О, они к этому придут. Ничего так не объединяет войска, как общий враг. По правде, мне жаль Гая. Они протащат его через чистилище, если у них будет шанс, а из того, что вы сказали, он лучший из всех.

— Донован, кажется, тоже ничего, — сказала я.

— Ха. Я тоже так думала. Он демонстрирует хороший фасад, но это все. Он научился функционировать в мире бизнеса и приобрел капельку лоска. Уверена, что никто этого не сказал, но я знаю, что ваша работа произвела на них впечатление.

— Ну, я благодарна, но сейчас этим людям не нужен частный детектив.

— Им нужен судья на ринге, — засмеялась Кристи.

— Таша не сделала вам ничего хорошего, втравив в это дело. Извините, что вам пришлось увидеть их в наихудшем виде. Но теперь вы можете понять, с чем я должна жить.

— Ничего страшного. Дело закончено.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я села за руль, дав машине разогреться несколько минут.

Остаток напряжения заставил меня дрожать от холода, и по дороге домой я включила обогрев своего «Фольксвагена» на максимум. Результатом был тоненький язычок тепла, который лизал мои туфли. Остальная часть меня замерзала, хлопковая водолазка и шерстяной блейзер не помогали. Свернув на свою улицу, я подумывала, не поужинать ли мне у Рози. В коктейльный час у Малеков мне не удалось съесть ничего, кроме оливки с косточкой. Я представляла себе роскошные бутерброды, которые я могла бы съесть вместо ужина, но урчание в животе делало сырный соус не таким аппетитным.

В глубине души я знала, что избегаю возвращаться в пустую квартиру. Лучше сейчас, чем позже. Потом будет только хуже.

Я поставила машину ближе к углу и вернулась к подъездной дорожке Генри. С берега надвигался густой туман, и меня подбодрило то, что я оставила включенным свет в гостиной. По крайней мере, вход в собственную квартиру не будет казаться похожим на взлом. Я прошла через скрипучую калитку, с ключом наготове, отперла дверь и бросила сумку на кухонный стол.

Услышала спускаемую воду в туалете, и волна страха окатила меня. Дверь ванной открылась, и появился Роберт Диц, такой же удивленный, как и я.

— Я не слышал, как ты вошла. Я забыл вернуть тебе ключ.

— Что ты здесь делаешь? Я думала, ты уехал.

— Я доехал до Санта-Марии, и вынужден был вернуться. Я проехал пол-улицы и уже скучал по тебе, как сумасшедший. Я не хочу, чтобы мы расстались так плохо.

Я почувствовала боль в груди, что-то хрупкое и острое, что заставило меня сделать глубокий вдох.

— Я не вижу, как можно разрешить наши противоречия.

— Мы можем быть друзьями и так. Мы можем?

— Откуда я знаю?

Я пыталась закрыться, но у меня не получалось. Я чувствовала необъяснимое желание поплакать о чем-нибудь. Обычно так действуют прощания, чувствительные моменты в фильмах, сопровождаемые музыкой и разрывающие вам сердце. Молчание между нами было таким же болезненным.

— Ты уже ужинала?

— Я еще не решила. Я только что была на коктейле у Малеков, — сказала я слабым голосом.

Слова звучали странно, и мне хотелось погладить себя по груди, чтобы успокоиться. Я могла бы справиться с ситуацией, если бы он не вернулся. День был тяжелым, но я бы выжила.

— Хочешь поговорить?

Я помотала головой, не доверяя своему голосу.

— Тогда что? Ты решай. Я сделаю все, что ты хочешь.

Я отвела взгляд, раздумывая о пугающем риске интимности, возможности потери, нежной боли, подразумеваемой при любой связи между двумя созданиями — людьми, или животными, какая разница? Во мне всегда сражались между собой инстинкт самосохранения и потребность в любви. Моя осторожность была как стена, которую я построила для собственной безопасности. Но безопасность — это иллюзия, и риск испытывать слишком сильные чувства не хуже, чем риск быть совсем бесчувственной. Я посмотрела на Дица и увидела свою боль, отраженную в его глазах.

Он сказал — Иди сюда, — и сделал жест рукой, приглашая подойти ближе. Я пересекла комнату. Диц прислонился ко мне, как лестница, забытая вором.

Глава 9

Колено Дица было таким распухшим и болезненным, что он не смог подняться оп лестнице, так что мы разложили диван. Я принесла сверху постель. Мы выключили лампу и залезли голые под одеяло, как полярные медведи в пещеру. Мы занимались любовью в пухлом иглу из одеяла, а вокруг уличный свет струился через окно-иллюминатор, как лунный свет на снегу. Долгое время я просто впитывала его запах, волос и кожи, вслепую прокладывая свой путь по всем поверхностям его тела. От его тепла оттаяли мои застывшие члены. Я чувствовала себя как змея, свернувшаяся на солнышке, согретая до глубины после долгой суровой зимы. Я помнила его после наших трех месяцев вместе — его лицо, жалобные звуки, которые он издавал. Что я забыла, это тлеющий огонь, который он разбудил во мне.

В моей юности был короткий период, когда я вела себя безрассудно и была неразборчива в связях. Это были дни, когда казалось, что секс не может иметь последствий, котрые нельзя легко исправить. В теперешнее время нужно быть дурой или самоубийцей, чтобы рисковать случайной связью без долгих разговоров начистоту и справок от докторов.

Что касается меня, то целибат — мое привычное состояние. Мне кажется, что это похоже на жизнь в голодные времена. Без надежды на насыщение чувство голода притупляется и аппетит уменьшается. С Дицем я чувствую, как все мои физические процессы убыстряются, жажда контакта преодолевает мою обычную сдержанность.

Его травма требовала терпения и осторожности, но мы с этим справились. Процесс повлек за собой много смеха и тихой сосредоточенности вперемешку.

В конце концов, в десять часов, я отбросила одеяло, подставляя наши вспотевшие тела арктическому воздуху вокруг.

— Не знаю, как ты, но я умираю с голоду. Если мы не остановимся и не поедим, я до утра не доживу.

Через тридцать минут, приняв душ и одевшись, мы сидели в моей любимой кабинке у Рози.

Они с Вильямом оба работали, он — в баре, она обслуживала столики. Обычно кухня закрывается в десять, и я заметила, что Рози как раз собиралась об этом заявить, когда увидела, что кожа моего лица натерта щетиной Дица. Я прикрыла подбородок ладонью, но слишком поздно. Женщине может быть под семьдесят, но она достаточно понятлива. Она, кажется, одним взглядом отметила и источник нашей удовлетворенности и наш жадный интерес к еде. Я думала, что косметика успешно замаскировала мою раздраженную плоть, но Рози явно ухмылялась, когда объявляла блюда, которые собиралась приготовить для нас.

У Рози нет смысла даже пытаться сделать заказ. Вы едите то, что она сочтет подходящим к случаю. В честь возвращения Дица, я отметила, что ее английский значительно улучшился.

Рози припарковалась боком к столу, немножко поерзала, не глядя прямо ни на одного из нас после первого застенчивого взгляда.

— Так. Вот что вы будете есть, и не делай лицо, как всегда — вот такое — когда я говорю.

Она опустила нижнюю губу и выкатила глаза, чтобы показать Дицу мой обычный энтузиазм по поводу ее выбора.

— Я приготовлю корхелилевес, это еще называют суп для опохмелки. Берется пару фунтов кислой капусты, паприка, копченая колбаса и немного сметаны. Усталость как рукой снимет.

Потом я зажарю вам маленькую курочку и подам ее с грибным пудингом — это очень хорошо — и на потом, ореховый торт, но только не кофе. Вам нужно поспать. Сейчас несу вино. Не уходите.

Мы не ушли до полуночи. Мы не спали до часа, свернувшись вместе на узком диване. Я не привыкла спать с кем-то еще, и не могу сказать, что в результате хорошо отдохнула.

Из-за своего колена Диц был вынужден спать на спине с подушкой под левой ногой. Это давало мне две возможности: я могла лежать, прижавшись к нему, с головой на его груди, или лежать на спине, соприкасаясь с ним по длине наших тел.

Я пробовала и то и другое, неустанно ворочаясь, пока проходили часы. Половину времени я ощущала, как металлические детали дивана впиваются мне в спину, но когда я переходила к другой позиции, с головой на груди Дица, я страдала от теплового удара, затекшей руки и оглохшего левого уха. Иногда я чувствовала его дыхание на моей груди, и этот эффект совсем меня довел. Я поймала себя на том, что считаю его вдохи и выдохи. Иногда ритм менялся и появлялась длинная пауза, в течение которой мне казалось, что он сейчас умрет.

Диц спал, как солдат в боевых условиях. Его похрапывание было деликатным, достаточно громким, чтобы держать меня на карауле, но не настолько, чтобы вызвать на себя вражеский огонь.

Наконец я заснула — поразительно — и проснулась в семь, энергичная. Диц приготовил кофе и читал газету, одетый, с влажными волосами, пара очков сидела на его носу. Я наблюдала за ним некоторое время, пока его взгляд не встретился с моим.

— Я не знала, что ты носишь очки.

— Раньше я стеснялся. Я надевал их, когда ты уходила, — ответил он со своей кривой улыбкой.

Я повернулась на бок и подложила руку под щеку.

— Когда мальчики ждут тебя?

— Днем. Я снял комнату в мотеле. Если они захотят остаться на ночь, у меня будет место для них.

— Спорю, что тебе не терпится их увидеть.

— Да, но я немного нервничаю. Я не видел их два года, с тех пор, как уехал в Германию. Я не знаю, о чем с ними говорить.

— О чем ты говоришь со всеми? В основном, о всякой ерунде.

— Даже для ерунды нужна тема. Для них это тоже неловко. Иногда мы просто идем в кино, чтобы было о чем говорить потом. Я не мастер давать родительские советы. После того, как я спрошу их о девушках и об учебе, я замолкаю.

— Все будет хорошо.

— Надеюсь. А как ты? Чем будешь заниматься сегодня?

— Не знаю. Сегодня суббота, так что работать не надо. Может, буду спать. Скоро начну.

— Хочешь компанию?

— Диц, — сказала я возмущенно, — если ты опять окажешься в этой постели, я не смогу ходить.

— Ты дилетантка.

— Да. Я не привыкла к этим вещам.

— Как насчет кофе?

— Сначала пойду умоюсь.

После завтрака мы спустились на пляж. День был облачный, Облака над океаном удерживали тепло, как пенопласт. Темпреатура была около плюс двадцати, воздух мягкий и душистый, с тропическим привкусом. В Санта-Терезе зимой полно таких контрастов. Один день ледяной, другой — теплый. Океан поблескивал, отражая белизну облаков.

Мы разулись и пошли вдоль края воды, с пенистой игрой волн, окатывавших наши босые ноги. Чайки с криками носились над головой, а две собачки прыгали и лаяли на них.

Диц уехал в девять, крепко прижав меня к себе, перед тем, как сесть в машину. Я оперлась на капот, и мы долго целовались. В конце концов он отстранился и заглянул мне в лицо.

— Если я вернусь через пару недель, ты будешь здесь?

— Куда же я денусь?

— Тогда увидимся.

— Не волнуйся насчет меня, — сказала я, помахав рукой, и его машина исчезла в конце квартала. Диц ненавидит точно указывать даты, потому что от этого он чувствует себя в западне. Конечно, от всей этой неопределенности, я чувствую себя на крючке.

Я покачала головой и вернулась в дом. Как я умудрилась связаться с таким?

Я провела остаток утра, наводя порядок в квартире. На самом деле, это не требовало больших усилий, но все равно, приносило удовлетворение. На этот раз я не ощущала депрессии. Я знала, что Диц вернется, так что мои действия скорее носили характер восстановления личных границ, чем выведения из печали. Поскольку он закупил продукты, мои шкафчики были заполнены и холодильник забит, состояние, которое всегда повышает мое ощущение безопасности. Пока у тебя есть достаточный запас туалетной бумаги, что плохого может случиться?

Ближе к обеду я увидела Генри, сидящего во дворе за маленьким круглым столиком для пикника, который он купил на распродаже прошлой осенью. Он достал разлинованную бумагу и несколько справочников. В свободное время Генри составляет кроссворды и продает их журнальчикам, которыми торгуют у касс в магазинах.

Я сделала сэндвич с арахисовым маслом и маринованным огурцом и вышла к нему на солнышко.

— Хочешь? — спросила я, протягивая тарелку.

— Спасибо, я уже пообедал. Куда девался Диц? Я думал, он собирается побыть здесь.

Я рассказала о «романе» и мы немного поболтали, пока я ела сэндвич. Мягкость арахисового масла составляла великолепный контраст с хрустящим хлебом и огурцом. Разрез по диагонали открывал больше начинки, чем вертикальный, и я наслаждалась всем спектром от соленого до кислого. Это почти как секс, и раздеваться не надо. Я издала от удовольствия легкий стон, и Генри взглянул на меня.

— Дай мне кусочек.

Я уступила ему центральную пухлую часть, придерживая пальцами, чтобы он не отломил слишком много. Он пожевал, явно получая удовольствие от смеси сильных вкусов.

— Очень странно, но неплохо.

Так он всегда говорит, когда пробует кулинарное чудо.

Я тоже откусила кусочек и показала на кроссворд, над которым он работал.

— Как он продвигается? Ты никогда мне толком не рассказывал о своем бизнесе.

Генри был фанатиком кроссвордов, он выписывал «Нью-Йорк Таймс», чтобы разгадывать кроссворды каждый день, и заполнял их чернилами. Иногда, чтобы развлечься, он оставлял клеточки через одну пустыми, или заполнял сначала наружные края, двигаясь к центру по спирали. Кроссворды, которые он составлял, казались мне очень трудными, хотя он заявлял, что они легкие. Я наблюдала, как он создавал десятки, не понимая стратегии.

— Вообще-то, я усовершенствовал свою технику. Мой подход был бессистемным. Теперь я лучше организован. Этот маленький, всего пятнадцать на пятнадцать. Вот основа, которой я пользуюсь, — сказал он, показывая на шаблон с решеткой из черных квадратиков.

— Ты сам не придумываешь формат?

— Обычно нет. Я пользовался этим несколько раз, и он мне подходит. Они все симметричные, и, если заметишь, ни одна область не закрыта. Правила говорят, что черные квадраты не должны превышать одной шестой общего количества. Есть еще другие правила.

Например, нельзя использовать слова, в которых меньше трех букв. Хорошие кроссворды имеют тему, вокруг которой организованы ответы.

Я взяла один из справочников и повертела его в руках.

— Что это такое?

— В этой книге содержатся слова в алфавитном порядке, от трех до пятнадцати букв. А та — заключитель кроссвордов, в ней слова в сложном алфавитном порядке, до семи букв.

Я улыбнулась его энтузиазму.

— Как получилось, что ты этим занялся?

Он отмахнулся.

— Поразгадывай их достаточно и никуда не денешься. Ты должен будешь попробовать сам, просто чтобы посмотреть, как это. Существуют даже чемпионаты по кроссвордам, начались в 1980. Это надо видеть. Кроссворды спроецированы на экран. Настоящий волшебник может ответить на шестьдесят четыре вопроса за восемь минут.

— Тебе когда-нибудь хотелось поучаствовать?

Он помотал головой.

— Я слишком медленно соображаю и меня легко сбить с толку. Кроме того, это серьезный бизнес, как чемпионаты по бриджу.

Он поднял голову.

— Твой телефон звонит.

— Правда? Ты слышишь лучше меня.

Я выскочила из-за стола и помчалась к дому, подняв трубку одновременно с автоответчиком.

Дотянулась до кнопки отключения, когда мой голос закончил просьбу оставить сообщение.

— Алло, алло. Это я. Я дома.

— Эй, — сказал мягко мужской голос. — Это Гай. Надеюсь, вы не возражаете, что я звоню в выходной.

— Конечно, нет. Что случилось?

— Ничего особенного. Донован звонил мне в церковь. Я так понял, что вчера они втроем — он и Беннет с Джеком, устроили собрание. Он говорит, что они хотят, чтобы я приехал на несколько дней, и мы сможем поговорить насчет наследства.

Я почувствовала, как все мое тело застыло.

— Вот как. Интересно. Вы собираетесь это сделать?

— Думаю, что да. Может быть, но я не совсем уверен. У меня был долгий разговор с Питером и Винни. Питер думает, что настало время открыться для диалога. У него завтра молитвенное собрание в Санта-Терезе, так что все получается удачно. Они смогут подвезти меня, но он подумал, что лучше сначала поговорить с вами.

Я помолчала.

— Хотите правду?

— Ну конечно. Для этого я и позвонил.

— На вашем месте я бы этого не делала. Я там была вчера вечером, и все выглядит очень напряженным. Вы бы не захотели, чтобы это выплеснулось на вас.

— Как так?

— Чувства кипят, и ваше появление только сделает хуже.

— Это было моей первой реакцией, но потом я стал думать. Донован сам позвонил мне, я ему не звонил. Мне кажется, что если они втроем предлагают перемирие, я должен, по крайней мере, быть готов встретиться с ними на полпути. Хуже не будет.

Я подавила в себе желание наорать на него. Я знаю, что крик — это не самый удачный метод убеждения людей в твоей точке зрения. Я видела его братьев в деле, и Гаю было до них далеко. Я бы не доверилась этой троице ни при каких обстоятельствах. Учитывая эмоциональное состояние Гая, я понимала, почему он мог соблазниться, но он будет дураком, если пойдет в этот дом без консультанта.

— Может, это перемирие, а может и нет. Смерть Бадера принесла много разных вещей. Если вы пойдете неподготовленным, то примите на себя полный ушат дерьма. Вы окажетесь в кошмаре.

— Понимаю.

— Я так не думаю. Не хочу критиковать ваших братьев, но они совсем не милые ребята, по крайней мере в том, что касается вас. Между ними полно разногласий, и ваше появление только подольет масла в огонь. Честно. Вы и представить себе не можете.

— Я должен попробовать.

— Может быть, но не так.

— Что это значит?

— Вы окажетесь точно в таком же положении, в каком были, когда уходили. Вы будете падшим, козлом отпущения для всей их враждебности.

Я слышала, как он пожал плечами.

— Тогда, наверное, нам надо об этом поговорить. Выскажи все и решай, что с этим делать.

— Все уже высказано. Эти трое ничего не стесняются. Все конфликты наружу, перед лицом Бога и всех остальных, и поверьте мне, вам не захочется, чтобы их яд вылился на вас.

— Мне не показалось, что Донован затаил зло на меня, и, по его словам, Беннет и Джек тоже.

Правда в том, что я изменился, и они должны это увидеть. Как иначе я смогу их убедить, если не лицом к лицу?

Я зажмурилась, пытаясь контролировать свое нетерпение. Я знала, что будет лучше держать язык за зубами, но мне всегда было трудно удержать свое мнение при себе.

— Послушайте, Гай. Я не хочу стоять здесь и учить вас вести дела, но это не имеет к вам отношения. Это связано с их отношением друг к другу. Это связано с вами, отцом и всем тем, что происходило после того, как вы ушли. Вы станете мишенью для всей злобы, которую они накопили. И зачем ставить себя в такое положение?

— Потому что я хочу снова быть с ними связан. Я все испортил. Я признаю это и хочу исправить. Питер говорит, что не может быть никакого исцеления, пока мы не сядем все вместе и не поговорим.

— Это все хорошо и правильно, но на кону стоит гораздо больше. Что, если всплывает тема денег?

— Меня не интересуют деньги.

— Чушь. Это ерунда. Вы хоть представляете, о какой сумме идет речь?

— Без разницы. Деньги для меня не имеют значения. Мне они не нужны. Я и так счастлив.

— Это вы сейчас так говорите, но откуда вы знаете, что ничего не изменится? Зачем создавать себе проблемы на будущее? Вы говорили с Ташей? Что она говорит об этом?

— Мне не удалось с ней поговорить. Я звонил в офис в Ломпок, но она уже уехала в Сан-Франциско, а потом секретарша мне сказала, что она взяла отпуск на десять дней, поехала кататься на лыжах в Юту.

— Тогда позвоните ей в Юту. У них там есть телефоны.

— Я пробовал. Мне не дали ее номер. Они сказали, если она позвонит, они передадут ей мое имя и телефон и она перезвонит, если сможет.

— Тогда попробуйте что-нибудь еще. Позвоните другому адвокату. Я не хочу, чтобы вы говорили с братьями без юридического совета.

— Дело не в юридических делах. Дело в том, чтобы заделать брешь.

— И именно это сделает вас отличной мишенью. Ваша цель не имеет ничего общего с их целью. Да им насрать на прощение, извините за грубость.

— Я вижу по-другому.

— Я знаю. Поэтому мы и спорим. А если они попытаются давить на вас, чтобы заставить принять решение?

— О чем?

— О чем угодно! Вы даже не знаете, в чем состоит ваш интерес. Если ваша единственная цель — примирение, они вас обманут.

— Как они могут меня обмануть, если я ничего не хочу? Они могут оставить деньги себе, если это единственное, что стоит между нами.

— Ну, если деньги не нужны вам, почему бы не отдать их церкви?

В ту же минуту мне захотелось откусить свой язык. Его мотивы были ясны. Ну зачем мне понадобилось все усложнять?

Он помолчал.

— Я не думал об этом. Это хорошая идея.

— Забудьте об этом. Все, что я хотела сказать — не ходите туда один. Найдите того, кто вам поможет, чтобы не сделать чего-нибудь, о чем вы будете жалеть.

— Почему бы вам не пойти?

Я застонала, и он засмеялся в ответ. Идти с ним было последней вещью, которую мне хотелось делать. Ему была нужна защита, но я не считала подобающим для себя влезать в это дело. Что я могу предложить в качестве помощника?

— Потому что это вне моей компетенции. Я не объективна. Я не знаю закон и понятия не имею о ваших правах. Вы будете дураком, если просто пойдете и начнете с ними разговаривать. Просто подождите десять дней, пока вернется Таша. Не делайте ничего. Нет причины, чтобы вы прыгали, как только Донован свистнет. Вы должны делать это на ваших условиях, а не на его.

Я чувствовала его нежелание принять то, что я сказала. Как и все мы, он принял решение до того, как спрашивать.

— Знаете что? Скажу вам правду. Я молился об этом. Я просил Бога указать мне путь и это был Его ответ.

— Ну, спросите Его еще раз. Может, вы не так поняли.

Он засмеялся.

— Я сделал это по-своему. Я открыл Библию и положил палец на страницу. Знаете, что это было?

— Даже представить не могу, — сказала я сухо.

— «Итак, да будет известно вам, мужи братия, что ради Его возвещается вам прощение грехов, и во всем, в чем вы не могли оправдаться законом Моисеевым, оправдывается Им всякий верующий.»

Как многие религиозные люди, он мог произносить слова Библии как песенный текст.

В этот раз пришлось замолчать мне.

— Я не могу с этим спорить. Я даже не знаю, что это значит. Послушайте, если вы собрались сделать это, вы сделаете, я уверена. Я просто хочу предупредить, чтобы вы взяли кого-нибудь с собой.

— Я уже попросил вас.

— Я не говорю о себе! Как насчет Питера и Винни? Я уверена, что они захотят помочь, если вы попросите, и так будет лучше. Я не умею давать советы и совершенно ничего не знаю о медитации или чем-то еще. Кроме того, эти семейные дела действуют мне на нервы.

Я слышала, как Гай улыбается и его тон стал мягким.

— Странно, что вы это говорите, потому что я чувствую, что вы — часть всего этого. Не знаю, почему, но мне так кажется. У вас самой есть какие-то семейные проблемы?

Я убрала трубку от уха и состроила ей рожу.

— У меня? Совершенно нет. Почему вы спросили?

Гай засмеялся.

— Не знаю. Просто пришло в голову. Может, я неправ, но я чувствую, что вы со всем этм связаны.

— Единственная связь — профессиональная. Меня наняли сделать работу. Вот и все.

Я сохраняла небрежный тон, чтобы продемонстрировать свое безразличие, но была вынуждена приложить руку к пояснице, где непонятная капля пота скатилась в трусы.

— Почему бы вам не поговорить снова с Питом? Я знаю, что вы рветесь исправить отношения, но я не хочу, чтобы вы шли в логово львов. Мы все знаем, чем кончается взаимодействие львов с христианами.

Он помолчал, а потом, казалось, сменил тему.

— Где вы живете?

— Почему вы спрашиваете?

Я не хотела говорить, пока не поняла, к чему он клонит.

— Послушайте, может быть мы сможем сделать все по-другому. Донован сказал, что завтра никого не будет дома до пяти часов. Питер подбросит меня до города, но он будет слишком занят, чтобы делать что-нибудь еще. Если он привезет меня к вам, вы бы смогли подвезти меня дальше? Вам не нужно будет оставаться. Я понимаю, что вы не хотите быть замешанной в это дело, и я с этим согласен.

— Я не понимаю, какой в этом смысл.

— Я просто прошу меня подвезти. Я справлюсь со всем сам, если вы меня туда отвезете.

— Вы не хотите меня слушать, да?

— Я вас выслушал. Дело в том, что я несогласен.

Я поколебалась, но не видела причин, чтобы отказать. Я уже чувствовала себя слишком упрямой, потому что так сопротивлялась.

— Хорошо. Конечно, я смогу. Во сколько вы приедете?

— В три? Что-то около этого. Я не хочу вас затруднять. У Питера собрание в центре города, в церкви на углу Стэйт и Михаельсон. Вы живете далеко оттуда? Потому что я мог бы дойти до вашего дома.

— Достаточно близко. Слушайте, почему бы вам не позвонить, когда приедете? Я подъеду к церкви и заберу вас.

— Это было бы здорово. Это замечательно. Вы уверены, что это вам нетрудно?

— Да, но не испытывайте мое терпение. Я согласна сделать это, но не требуйте больше заверений.

Он засмеялся.

— Извините. Вы правы. Тогда, до встречи.

Он повесил трубку.

Кладя трубку, я уже испытывала сомнения. Поразительно, как быстро чьи-то проблемы становятся твоими. Неприятности создают вакуум, куда засасывает всех остальных.

Я поймала себя на том, что расхаживаю по гостиной, мысленно опровергая его дурацкое заявление о связи его ситуации с моей. Его семейный конфликт не имел со мной ничего общего. Я села за стол и сделала несколько заметок для себя. Если вдруг Таша спросит, было бы разумным записать наш разговор. Я надеялась, что ему не приспичит отдать все деньги церкви. Это действительно создало бы проблему, если бы он стал жадным во имя Евангельской церкви. Я не стала упоминать об этом в записях, думая, что если не написано, то тема не существует.

Я опять сняла трубку и набрала номер Малеков. Ответила Мирна, и я попросила соединить меня с Кристи. Я ждала, слушая, как Мирна пересекла фойе и прокричала наверх, вызывая Кристи. Когда Кристи наконец взяла трубку, я кратко пересказала ей свой разговор с Гаем.

— Будете меня информировать, что происходит? — попросила я. — Я его привезу, но после этого он останется в одиночестве. Думаю, что ему нужна защита, но я не хочу облачаться в костюм спасательницы. Он взрослый мальчик, и это вообще не мое дело. Я буду чувствовать себя лучше, если кто-то в вашем легере за ним присмотрит.

— О, конечно. И переложите спасение на меня, — сказала она с сарказмом.

Я засмеялась. — Не хочу быть банальной, но он симпатичный.

— Правда? Ну, это хорошо. Люблю симпатичных. Я так голосую за кандидатов в президенты.

Вообще, я не думаю, что вам есть, о чем волноваться. После того, как вы вчера ушли, эти трое говорили долго и серьезно. Когда они закончили рвать друг друга на куски, то перешли к осмысленному разговору.

— Рада это слышать. Вообще-то, я удивилась, почему Донован позвонил Гаю. Вообще, к чему они склоняются? Ничего, что я спрашиваю?

— Думаю, все зависит от того, что он им скажет. В конце концов, это, наверное, должны обсуждать юристы. Я думаю, им хочется быть благородными. С другой стороны, пять миллионов долларов могут извратить любое представление о том, что честно.

— Это правда.

Глава 10

Я остановилась у входа в Евангелистскую церковь на следующий день в три часа. Гай позвонил мне в 2.45, и я вышла из дома вскоре после этого, потратив несколько минут на заправку машины.

Солнце снова светило и день казался летним. Я надела обычные джинсы и футболку, но поменяла кроссовки на босоножки, в честь неожиданного тепла. Траву на церковном газоне недавно подстригли, и тротуар с краю был замусорен зеленью. Несколько доверчивых нарциссов приняли эту приятную температуру за приглашение выставить на обозрение свои зеленые стебли.

Питера не было видно, но Гай стоял на углу, с рюкзаком у ног. Он заметил мою машину и притворился, будто голосует, подняв большой палец, с улыбкой на лице. Признаюсь, что при виде его, мое сердце екнуло. Он подстригся, и его лицо было настолько свежевыбрито, что он до сих пор щеголял кусочком туалетной бумаги на месте пореза.

На нем был темно-синий костюм, который плохо сидел. Брюки топорщились сзади и были слишком длинны, края подметали тротуар. Пиджак был широк в груди, что делало плечи такими преувеличенными, как носили в сороковые годы. Костюм, возможно, был пожертвован церкви, или он купил его у кого-то, кто весил на двадцать килограммов больше.

Каково бы ни было объяснение, Гай носил этот роскошный наряд с неловкостью, явно непривыкший к нарядной рубашке и галстуку. Интересно, была ли моя собственная уязвимость так же очевидна во время обеда с Ташей. Я подхожу к уходу за своей внешностью так же неловко, возможно, получая такие же печальные результаты.

Гай потянулся за своим рюкзаком, явно радуясь при виде меня. Он казался невинным, как щенок. Была в нем какая-то мягкость, что-то простодушное и несформировавшееся, как будто связь с церковью изолировала его от влияний мира все эти годы. Безрассудная часть его натуры смирилась и перешла в кротость, которую я редко видела у мужчин.

Он сел рядом со мной.

— Привет, Кинси. Как дела?

Он держал свой рюкзак на коленях, как ребенок по дороге в лагерь. Я улыбнулась ему.

— Вы принарядились.

— Я не хотел, чтобы мои братья думали, что я забыл, как одеваться. Что вы скажете о костюме?

— Цвет вам идет.

— Спасибо, — сказал он, улыбаясь от удовольствия. — О, кстати, Винни передавала привет.

— Ей тоже привет. Как вы договорились на обратный путь? Когда вы планируете вернуться в Марселлу?

Гай отвернулся к окну, небрежность его тона не соответствовала смыслу слов.

— Зависит от того, что произойдет в доме. Донован пригласил меня на пару дней, и я не возражаю, если все пойдет хорошо. Я думаю, что, если ничего не получится, не будет никакой разницы. У меня есть деньги. Когда соберусь уезжать, кто-нибудь подвезет меня до автобуса.

Я собралась предложить свои услуги, но передумала. Взглянула на него, изучая его лицо в профиль. При одном освещении он выглядел на каждый из своих сорока трех лет. В другие моменты казалось, что мальчишество — постоянная часть его характера. Как будто его развитие задержалось на возрасте шестнадцати, может быть, двадцати лет. Он рассматривал улицы за окном, как будто был в другой стране.

— Я так понимаю, что вы нечасто здесь бываете.

Он помотал головой.

— У меня не так много возможностей. Когда ты живешь в Марселле, Санта-Тереза кажется слишком большой и слишком далекой. Мы ездим в Санта-Марию или в Сан Луис, если нам что-нибудь нужно.

Он посмотрел на меня.

— Можем мы проехать по городу? Я хочу посмотреть, что происходит.

— Можем, почему нет? У нас есть время.

Я объехала квартал, вернувшись на Стэйт стрит, и повернула налево, направляясь к центру города.

Деловой район был не больше двадцати кварталов в длину и трех-четырех кварталов в ширину и заканчивался бульваром Кабана, который шел параллельно пляжу.

В течение многих лет магазины на Верхнем конце привлекали массу покупателей в центре.

Нижний конец считался менее популярной частью города, где улицы заполняли дешевые магазинчики и третьеразрядные забегаловки, кинотеатр, где пахло мочой, полдюжины шумных баров и подозрительные отели.

Позже, район испытал возрождение, и модные заведения мигрировали на юг, вместе с оживленными улицами. Теперь уже Верхний конец демонстрировал заброшенные магазины, в то время, как Нижний захватил весь туристский бизнес. В хорошую погоду пешеходы поднимались с пляжа, парад туристов в шортах, лижущих мороженое.

— Он вырос, — отметил Гай.

С населением в восемьдесят пять тысяч Санта-Тереза не была большой, но город процветал.

Я постаралась увидеть его, как видел Гай, мысленно отмечая все изменения, которые произошли за последние двадцать лет. Замедленная съемка показала бы, как выросли стволы деревьев и вытянулись ветви, одни здания воздвиглись, другие исчезли, как дым. Линия магазинов мелькала бы сотнями вариантов: тенты, вывески, витрины, финальные распродажи некогда успешных заведений, перед тем, как следующее предприятие займет их место. Новые строения появлялись бы как призраки, заполняя пустые места, пока не осталось промежутков. Я помнила, когда тротуары в центре сделали шире, Стэйт стрит сузили, чтобы посадить деревья, привезенные из Боливии. Добавили скамейки в испанском стиле и телефонные будки. Появились декоративные фонтаны, которые выглядели, как будто были здесь годами. Пожар уничтожил два коммерческих предприятия, а землетрясение сделало остальные негодными к использованию.

Санта-Тереза была одним из немногих городов, который со временем стал выглядеть более элегантно. Строгие ограничения Архитектурной комиссии создали атмосферу утонченности, которая в других городах была уничтожена кричащим неоном, огромными вывесками и рагу из строительных материалов и стилей. Хотя местные жители жаловались на длинный и сложный процесс разрешений, результатом стало сочетание простоты и изящества.

На Кабана я проехала вдоль берега, развернулась в конце и направилась снова в город. Проехала к северу по Стэйт, наблюдая те же виды в обратном порядке. На Олив Гроув повернула направо, проехала мимо Миссии Санта-Терезы, а оттуда — к предгорьям, где находилась резиденция Малеков.

Я почувствовала, как интерес Гая возрос, когда дорога пошла вверх. Большая часть земли в этом районе была незастроена и покрыта огромными валунами песчаника и колючими кактусами с большими листьями, размером с хорошую ракетку для пинг-понга.

Резиденция Малеков располагалась близко к границе отдаленного района, оазис темной зелени среди бледного чапарраля.

Через неравные промежутки времени огонь проносился через предгорья, захватывающие пожары, пламя, растущее от вершины к вершине, пожирающее дома и деревья, поглощающее каждый росток. На пожарищах вырастали виды растений, известные как «пожарники», утонченные красавцы, появляющиеся из пепла обуглившихся и мертвых. Я до сих пор видела местами черные скрученные ветки, хотя с последнего большого пожара прошло пять или шесть лет.

Снова открытые железные ворота на въезде, длинная подъездная дорожка исчезает в тени за поворотом. Каким-то образом вечнозеленые растения и пальмы усадьбы выглядели чужими после дикой природы гор. Въезжая в поместье, я почувствовала, как годы осторожной культивации и адаптации экзотических растений изменили саму атмосферу, которая пронизывала окружающее.

— Вы нервничаете? — спросила я.

— Боюсь до смерти.

— Вы еще можете вернуться.

— Уже слишком поздно. Чувствуешь себя, как перед свадьбой, когда приглашения уже разосланы, знаете, еще возможно все отменить, но легче уж пройти через это, чем создавать неудобства для всех остальных.

— Не надо показывать свое благородство.

— Это не «благородство». По-моему, мне просто интересно.

Я въехала во двор и повернула налево. Все гаражи в конце дорожки были закрыты. Сам дом выглядел пустым. Все окна были темными, и большинство штор задернуто. Вид был не очень гостеприимным. Тишина нарушалась только шумом моего мотора.

— Ладно. Думаю, это все. Звоните, если я понадоблюсь. Желаю удачи.

Гай посмотрел на меня с тревогой.

— Вам уже нужно уезжать?

— Да, нужно, — ответила я, хотя сегодня мне было совершенно нечего делать.

— Вы не хотите посмотреть это место? Почему бы вам не остаться на несколько минут, и я вам все покажу?

— Я только что была здесь на коктейле. Ничего не изменилось с пятницы.

— Я не хочу заходить в дом. Мне нужно успокоить нервы. Мы можем походить снаружи. Здесь очень красиво.

Он импульсивно протянул руку и дотронулся до моей руки.

— Пожалуйста.

Его пальцы были холодными, а его состояние — заразным. У меня не хватило совести бросить его.

— Ладно, — сказала я неохотно. — Но я не могу остаться надолго.

— Замечательно. Это здорово. Огромное спасибо.

Я выключила мотор. Гай оставил свой рюкзак на переднем сидении, и мы вышли из машины.

Мы захлопнули дверцы слишком быстро, как будто прозвучали выстрелы. В последний момент я открыла дверцу снова и положила сумку на заднее сиденье, перед тем, как запереть машину. Когда мы пересекали двор, Мирна открыла дверь и вышла на крыльцо. На ней было что-то вроде униформы, бесформенная белая юбка из полиэстера и такая же блузка навыпуск, что-то среднее между медсестрой и домработницей.

Я сказала: — Здравствуйте, Мирна. Как дела? Я не думала, что кто-то дома. Это Гай. Извините, я не помню, чтобы кто-нибудь упоминал вашу фамилию.

— Свитцер, — ответила она.

Гай протянул руку, что расшевелило ее в какой-то степени. Она позволила ему одно из этих рукопожатий, без костей и хрящиков. Его приятная внешность, наверное, оказала на нее такой же эффект, как и на меня.

— Приятно познакомиться, — сказал он.

— Приятно познакомиться тоже, — ответила она автоматически.

— Семья вернется около пяти. Заходите в дом. Я думаю, вы помните, где ваша комната, если захотите внести ваши вещи.

— Спасибо. Я сделаю это вскоре. Я подумал, что сначала покажу ей все вокруг, если не возражаете.

— Делайте, как вам удобно. Передняя дверь будет открыта, если захотите войти отсюда. Обед в семь.

Она повернулась ко мне.

— Вы тоже остаетесь?

— Спасибо за приглашение, но не думаю. Семье нужно время без посторонних. Может быть, в другой раз. Но у меня есть вопрос. Гай спрашивал о своем отце, и до меня только сейчас дошло, что вы можете знать не меньше других. Вы были его сиделкой?

— Одной из них. Я предоставляла основные услуги по уходу последние восемь месяцев. Я осталась в качестве домработницы по просьбе ваших братьев, — сказала она, глядя на Гая.

Ее ответ был основательным, как будто мы сомневались в ее праве находиться в доме.

Насколько я могла видеть, у Мирны отсутствовало чувство юмора, но при Гае она добавила нотку возмущения и обиды, отражая общий настрой семьи.

Гай мило улыбнулся. — Я бы хотел когда-нибудь поговорить с вами о моем отце.

— Да, сэр. Он был хороший человек, и я его любила.

Последовал неудобный момент, когда никто из нас не знал, как закончить разговор. Мирна наконец сделала это, сказав: — Ну ладно. Занимайтесь своими делами. Я буду на кухне, если вам что-нибудь понадобится. Повариху зовут Энид, если вы не сможете найти меня.

— Я запомнил, Энид, — сказал Гай. — Спасибо.

Как только за ней закрылась дверь, Гай коснулся моего локтя и повел меня направо. Мы пересекли двор, тепло поднималось от нагретых солнцем булыжников.

— Спасибо, что остались, — сказал он.

— Вы все время благодарите..

— Да. Я чувствую себя благословленным. Я никогда не ожидал, что снова увижу дом. Идемте. Мы пойдем сюда.

Мы срезали путь с южной стороны дома, перейдя с горячего солнечного света в тень. Для меня это чувствовалось как еще одна неожиданная смена сезонов. На пространстве в двадцать метров мы оставили лето позади. В глубокой тени понижение температуры было заметным и неприветливым, как будто месяцы откатились назад, к зиме. Остатки сухих горячих ветров дули вдоль гор у нас за спиной, беспокойно шевеля верхушки деревьев у нас над головами. Мы шли под покровом сосен, ковер из опавших листьев заглушал наши шаги.

Ближе к дому были видны следы ухода: очищенные граблями дорожки, подстриженные кусты, клумбы, обложенные маленькими камешками, но большая часть поместья была ближе к дикой природе. Многим растениям было разрешено расти без контроля.

Лантана фиолетового цвета росла вдоль террасной стены. Розовая бугенвилия карабкалась по свисающим кустам. Справа от нас настурции покрывали берега пересохшего ручья. На ярком солнце, где сухой ветерок дул среди цветов, запахи поднимались и перемешивались, образуя натуральный одеколон.

Гай, казалось, внимательно изучал каждый метр, который мы проходили.

— Все выглядит таким большим. Я помню, как некоторые из этих деревьев были посажены. Саженцы были вот такой высоты, а сейчас, посмотрите на них.

— Ваши воспоминания кажутся счастливыми. Это меня как-то удивляет.

— Это было прекрасное место, чтобы расти. Мама с папой купили его, когда мне было три года. Доновану было пять и мы двое думали, что умерли и попали в рай. Это было, как огромная площадка для игр. Мы могли идти, куда хотели, и никто не волновался. Мы сооружали крепости и дома на деревьях. Мы сражались на мечах из палок. Мы играли в ковбоев и индейцев и ходили в экспедиции в джунгли. Когда Беннет был совсем маленьким, мы привязывали его к столбу, и он орал, как банши. Мы говорили, что сожжем его, если он не заткнется.

— Мило.

— Мальчишеские игры. Наверное, девочки такого не делают.

— Как ваши родители могли позволить себе купить такое место? Я думала ваш отец разбогател позже, после того, как вы ушли.

— У мамы были деньги из трастового фонда. Первый взнос внесла она. Вообще-то, это не так много стоило, даже в то время. Дом стоял на продаже около десяти лет, и все это время стоял пустой. Мы слышали, что предыдущий владелец был убит. Не то, чтобы там поселилось привидение, но дом все же казался проклятым. Никто не мог заключить сделку о покупке. Нам говорили, что сделки проваливались пять или шесть раз, пока не появились мои родители и не купили его. Он был большой и запущенный. Электричество работало плохо, а сантехника не работала вообще. Свет пробивался через дыры в крыше. Повсюду бегали крысы, а на чердаке жило семейство енотов. Приведение в порядок заняло годы. Потом папа планировал купить прилегающие земли, если они будут продаваться.

— Сколько тут сейчас, шесть гектаров?

— Это точно? Оригинальный участок был два с половиной. Наверное, в этом районе немного свободной земли.

— Эта земля относится к городу, или к округу?

— Мы прямо на верхней границе пределов города. Большая часть того, что вы видите сверху, это часть национального леса Дос Падрес.

Слово «лес» сюда не очень подходило. Гора над нами поросла крапивой, цеанотусом, пирокантой и шалфеем, почва слишком бедная, чтобы поддерживать много деревьев. На большей высоте могли остаться несколько сосен, если до них не добрался пожар.

Мы прошли мимо теннисного корта, его поверхность потрескалась, и края заросли сорняками. В стороне валялась теннисная ракетка, предоставленная стихиям достаточно долго, чтобы покоробиться, нейлоновые струны полопались. За теннисным кортом находилось застекленное строение, которое я раньше не видела. Здание было низким и прямым, с красной черепичной крышей, которая от времени стала коричневой, как старый кирпич.

— Что это?

— Это бассейн. У нас есть закрытый бассейн. Хотите посмотреть?

— Можно.

Я последовала за ним. Он подошел к темным окнам и заглянул внутрь. Потом подошел к двери и нажал на ручку. Дверь была незаперта, но створка перекосилась, и потребовалаось значительное усилие, прежде чем она открылась со скрипом, от которого у меня свело зубы.

— Вы правда хотите туда зайти?

— Эй, это часть экскурсии.

По мне, это было похоже на взлом, спорт, за который я предпочитаю, чтобы мне платили.

Ощущение проникновения на запретную территорию было безошибочным, почти сексуального характера, несмотря на то, что мы могли заходить куда угодно. Мы вошли в переднюю, которая использовалась для хранения оборудования для игр: бадминтонные ракетки, клюшки для гольфа, бейсбольные биты, полка, содержащая полный набор для игры в крокет. Пенопластовые плотики для бассейна и доски для серфинга выглядели так, как будто они стояли прислоненными к стене годами. Садовник хранил здесь свой фен для листьев и газонокосилку.

Хотя я не видела ни одного паука, атмосфера в этом месте была паучья. Мне хотелось отряхнуть одежду, на случай, если что-то свалится на меня незамеченным.

Бассейн был наполнен наполовину, и что-то в этой воде выглядело по-настоящему противным. Площадка вокруг бассейна была выложена грязным на вид серым шифером, не та поверхность, которую хочется ощутить под босыми ногами. В конце помещения была ниша, с диваном и стульями, в которых отсутствовали подушки. Воздух был спертым и я слышала, как капает вода. Запах хлорки испарился уже давно, и несколько не поддающихся классификации жизненных форм начали разлагаться в глубине.

— Похоже, пора уволить смотрителя бассейна, — отметила я.

— Садовник, наверное, занимается бассейном, когда вспомнит. Когда мы были детьми, здесь было прекрасно.

— Что вы и Донован проделывали с Беннетом здесь? Топили его? Подвешивали к доске для прыжков? Я не могу представить, как вы развлекались.

Гай улыбнулся, думая о чем-то другом.

— Однажды я здесь расстался с девушкой. Вот что мне запомнилось. Это место было вроде загородного клуба. Плавание, теннис, софтбол, крокет. Мы приглашали девушек поплавать и это кончалось объятиями и поцелуями. Девушку в купальнике нетрудно соблазнить. Джек был в этом деле чемпионом.

— Почему вы с ней расстались?

— Я точно не помню. Редкий момент добродетели и самопожертвования. Она мне слишком нравилась. Я тогда был плохим мальчишкой, а она была слишком особенной, чтобы путаться с ней, как с другими. Может быть, странная — более подходящее слово. Немножко не от мира сего, слишком зависимая. Я знал, что она хрупкая и не хотел использовать шанс.

Я предпочитал безбашенных. Ни ответственности, ни сожалений.

— Ваши родители знали о том, что здесь происходило?

— Кто знает? Я не уверен. Они были сторонниками моральной школы «мальчишки всегда будут мальчишками». Любая девчонка, которая связывалась с нами, заслуживала того, что получала. Они никогда не говорили этого прямо, но таким был настрой. Мою маму больше заботило то, чтобы быть всеобщей подругой. Установи ограничения для ребенка, и тебя ждет конфликт. Она любила нас без оглядки, что, по ее мнению, означало полное отсутствие запретов. Легче разрешать все, вы понимаете, о чем я? Это все было частью той болтовни шестидесятых, «чувствуй себя хорошо» и т. д. Оглядываясь назад, я вижу, как сильно, должно быть, действовала на нее ее болезнь. Она не хотела быть занозой, неразрешающим родителем. Она должна была знать, что ее дни сочтены, хотя прожила намного дольше, чем большинство. В те дни уже делали химиотерапию и радиацию, но это было так плохо рассчитано, что они, возможно, убили больше людей, чем вылечили. У них просто не было технологии, или опыта в лечении. Сейчас все по-другому, когда у тебя есть реальный шанс выжить. Для нее последняя пара лет была настоящим адом.

— Это должно было быть тяжело для вас.

— Настоящая агония. Я больше других детей был связан с ней. Не спрашивайте, почему, но Донован, Беннет и Джек были связаны с отцом, а я был маминым любимчиком. Я сходил с ума, глядя, как она умирает. Она угасала и испытывала боль, спускалась вниз, и я знал, что это ее последнее путешествие.

— Вы были с ней, когда она умерла?

— Да. Я был. Больше никого не было. Я уже забыл, где все были. В тот день я сидел в ее комнате часами. Почти все время она спала. Ее так накачали морфином, что она еле могла бодрствовать. Я сам устал и положил голову на кровать. В какой-то момент она протянула руку и положила ее на мою шею. Я коснулся ее пальцев, и ее уже не было, просто вот так.

Так тихо. Я не шевелился целый час.

Я просто сидел у кровати, наклонившись, отвернувшись от нее и зарывшись лицом в простыни. Я думал, может быть, если я не буду смотреть, она вернется назад, как будто она где-то поблизости и может вернуться в свое тело, пока никто не заметил, что она ушла.

— Что случилось с той девушкой, с которой вы расстались?

— С Пэтти? Понятия не имею. Я однажды написал ей, но она не ответила. Я часто о ней думал, но кто знает, где она сейчас и что с ней случилось.

Это была наверное, лучшая вещь, которую я сделал, особенно тогда. Каким я был ублюдком. Мне трудно даже представить. Как будто это делал кто-то другой.

— Но теперь вы хороший человек.

Он помотал головой.

— Я не думаю о себе как о хорошем, но иногда, думаю, я близок к тому, чтобы стать настоящим.

Мы оставили за собой бассейн, двигаясь к освещенному солнцем газону, где я смотрела, как Джек отрабатывает свои удары по мячам для гольфа. Мы находились на террасе ниже дома, тень надвинулась на нас, когда мы пересекли газон.

— Как вы себя чувствуете? Кажется, вы успокоились.

— Все будет в порядке, когда они появятся. Вы знаете, как бывает. Ваши фантазии всегда страшней реальности.

— Что вы себе представляете?

Он улыбнулся.

— Понятия не имею.

— Ну, что бы то ни было, я надеюсь, что вы получите то, что вам нужно.

— Я тоже, но, если подумать, какая разница? Вы не можете спрятаться от Бога, и это главное.

Долгое время я шел не той дорогой, но теперь я изменился и возвращаюсь другим путем.

Где-то я встречусь со своим прошлым и заключу мир.

К этому времени мы снова вышли к передней части дома.

— Я лучше поеду. Дайте мне знать, как идут дела.

— Все будет в порядке.

— Вне сомнения, но мне будет любопытно.

Сев в машину и повернув ключ зажигания, я видела, как он шел к двери со своим рюкзаком.

Я помахала, проезжая мимо, и еще видела его в зеркало. Развернулась, и он пропал из вида.

Сейчас больно вспоминать об этом. Гай Малек был обречен, и я доставила его прямо в руки врага. Проезжая через ворота, я увидела приближающуюся машину. За рулем был Беннет.

Я вежливо улыбнулась и помахала. Он окинул меня взглядом и отвернулся.

Глава 11

В десять часов утра в понедельник я получила звонок, который должен был явиться предупреждением. Оглядываясь назад, я вижу, что с этого момента неприятности начали накапливаться с невероятной скоростью.

Я вышла поздно и как раз закрывала калитку, когда услышала телефонный звонок в своей квартире. Я быстро развернулась, протрусила по дорожке и завернула за угол. Отперла дверь, распахнула ее второпях, отбросила в сторону куртку и сумку. Я схватила трубку на четвертом звонке, наполовину ожидая ошибку или рыночный опрос, после того, как я приложила столько усилий.

— Алло?

— Кинси. Это Донован.

— А, привет! Как дела? Уф! Извините, мне надо отдышаться. Я уже вышла и мне пришлось бежать к телефону.

Видимо, он был не в настроении для веселой болтовни. Он сразу перешел к делу.

— Вы общались с прессой?

Я не ожидала, что он начнет обсуждать такую тему в такой час, да и в любой другой. Я ощущала лохматый вопросительный знак над своей головой, пока пыталась понять, о чем он собственно, говорит.

— Конечно нет. На какую тему?

— Нам позвонили из «Диспэтч» около часа назад. Кто-то сообщил репортеру о возвращении Гая.

— Правда? Это странно. Зачем?

Я знаю, что «Санта-Тереза Диспэтч» иногда ищет темы, заслуживающие внимания, для местных новостей, но возвращение Гая не казалось сенсацией. Кому какое дело, кроме семьи?

— Они думают, что народ это заинтересует. Скандал в богатой семье. Вы знаете курс, я уверен. Бедный ремонтный рабочий из Марселлы вдруг узнает, что он миллионер и возвращается домой за деньгами. Это лучше, чем лотерея, учитывая личную историю Гая, как вы прекрасно знаете.

— Что вы имеете в виду, как я прекрасно знаю? Я никогда не говорила прессе ни слова. Я бы не стала этого делать.

— Кто еще знал об этом? Никто из семьи не стал бы обнародовать такую историю. Это деликатная тема. Последнее, что нам нужно, это публичность. Мы пытаемся наладить хоть какое-то взаимопонимание, а телефон не перестает звонить.

— Не понимаю. Кто звонит?

— Кто только ни звонит, — сказал он раздраженно.

— От местных газет до «Л.А. Таймс». Думаю, одна из радиостанций тоже прослышала об этом. Все пойдет по проводам, и мы глазом моргнуть не успеем, как увидим у дверей шесть групп репортеров с камерами.

— Донован, я клянусь. Если кто-то проболтался, то это не я.

— Ну, кто-то это сделал, и вы единственная, кому это выгодно.

— Мне? Какой в этом смысл? Какая мне выгода от истории о Гае?

— Репортер, который звонил, упомянул вас по имени. Он знал, что вас наняли и интересовался, как вам удалось найти Гая после стольких лет. Он был настолько мил, что рассказал, что собирается разыгрывать эту карту: «Местный частный детектив находит наследника, пропавшего восемнадцать лет назад». Для вас это лучшая реклама.

— Донован, перестаньте. Это просто смешно. Я никогда не болтаю о делах клиентов, ни при каких обстоятельствах. Мне не нужна реклама. У меня и так полно работы.

Это было не совсем правдой, но ему не нужно было об этом знать. Главным было то, что я никогда не дала бы прессе информацию о клиенте. У меня была репутация, чтобы защищать.

Кроме этических принципов, это не та профессия, где вы хотите стать известным. Большинство работающих детективов ведут скромную жизнь. Анонимность всегда предпочтительна, особенно, если вам приходится, как мне, иногда использовать маленькие хитрости и уловки. Если вы представляетесь как работник, снимающий показания счетчиков, или курьер из цветочного магазина, вам не нужно, чтобы публика была осведомлена о вашей реальной личности.

— Подумайте, Донован. Если б я действительно рассказала ему эту историю, зачем ему расспрашивать вас о моих методах? Он бы уже все знал, так зачем спрашивать вас?

— Ну, может вы и правы, разве что, он искал подтверждения.

— Ой, перестаньте. Это уже притянуто за уши.

— Это просто подозрение, что вы с этого что-то имеете.

— Что за репортер? Вы у него спрашивали, откуда он получил информацию?

— Я не успел.

— Ну, давайте я ему позвоню. Почему бы нам не спросить его? Это может быть что-то простое или очевидное, когда вы услышите. Вы помните его имя?

— Катцен-что-то, но я не думаю, что это умно с вашей стороны, разговаривать с ним.

— Катценбах. Я знаю Джеффри. Он хороший парень.

Донован продолжал гнуть свое, не желая отступать.

— Говорю вам, не надо. Я не хочу, чтобы вы говорили с ним о чем-либо. Хватит. Если я узнаю, что вы за этим стоите, я вас засужу, — заявил он и бросил трубку.

«Пошел ты», которое я предложила, поступило с опозданием на полсекунды, что, впрочем, не имело значения.

В минуту, когда он оборвал связь, мой адреналин подскочил, во рту пересохло, и я чувствовала, как сердце стучит в ушах. Мне хотелось протестовать, но я видела, как это выглядит с его точки зрения. Он был прав насчет факта, что я была единственной за пределами семьи, кто знал о том, что происходит. Более или менее, подумала я, остановившись, чтобы поправить себя.

Мирна могла проинформировать газетчиков, однако трудно себе представить, зачем бы она это сделала. И, конечно, Питер и Винни знали о том, что происходит, но, опять же, почему бы любой из них захотел это обнародовать?

Мне очень хотелось снять трубку и позвонить Катценбаху, но предостережение Донована до сих пор звучало в ушах. Я боялась, что, если войду в контакт, репортер начнет вытягивать из меня информацию. Любой комментарий, который я сделаю, может быть процитирован, и тогда моя репутация будет несомненно разрушена.

Смутно я подумала, не мог ли сам Гай проинформировать газету. Это выглядело маловероятным, но не невозможным, и я даже смогла проследить определенную хитрую логику, если это был он. Если тема его унаследования станет известна всем, братьям будет очень трудно его обмануть. Проблема была в том, что Гай никогда не демонстрировал особого интереса к деньгам и определенно не был озабочен защитой своей доли. Мог ли он быть таким хитрым манипулятором, как заявляла его семья?

Я подхватила куртку и сумку и вышла снова. Старалась стряхнуть с себя тревогу, пока шла к машине, которую припарковала за полквартала. Убедить Малеков в моей невиновности было невозможно. Обвиненная в вероломстве, я начинала чувствовать себя виноватой, как будто бы действительно предала доверие семьи. Бедный Гай. После того, как я все отрицала, они, наверное, накинутся на него.

Когда я доехала до центра, мне удалось отвлечься, раздумывая, смогу ли я найти место для парковки в разумной удаленности от здания Лонни Кингмана. Я попробовала двигаться по спирали, как при обследовании места преступления, начиная с внутренней точки и продолжая в наружном направлении. Если ничего не подвернется, я всегда смогу использовать общественную стоянку, которая находится в трех кварталах.

Совершая второй круг, я увидела перед зданием фургон. Дверца с пассажирской стороны скользнула вбок и вышел человек с кинокамерой. Худая блондинка, которая ведет шестичасовые новости, спрыгнула с переднего сиденья и стала изучать номера домов, сверяя с адресом в своей записной книжке. Подъезжая сзади, я не видела логотип на боку фургона, но сверху у него была антенна, выглядевшая достаточно круто, чтобы получать сообщения из космоса. О, черт.

Проезжая мимо, я заметила KEST-TV, написанное сбоку. Я поборола желание умчаться прочь, когда женщина посмотрела в моем направлении. Я посмотрела налево, поворачивая к зданию через дорогу. Весело помахала кому-то, появившемуся из офиса Дина Виттера. Может, пресса примет меня за путешествующего олигарха, который хочет вложить деньги.

Я продолжала ехать, не сводя глаз с зеркала заднего вида, когда оператор и журналистка вошли в здание.

И что теперь? Мне не нравилась идея прятаться в кустах, как перебежчик. Может, у меня паранойя, и группа собралась снимать кого-то другого. Я проехала несколько кварталов, пока не заметила на углу телефон-автомат. Вышла из машины, опустила четвертак, и набрала номер Лонни. Он, наверное, был в суде, потому что трубку взяла Ида Рут, думая, что это он.

— Да, сэр?

— Ида Рут, это Кинси. Меня искала телевизионная группа?

— Не думаю, но я здесь, за своим столом. Сейчас спрошу у Алисон.

Она поставила меня в режим ожидания, потом вернулась.

— Они ждут тебя в приемной. Что происходит?

— Долго объяснять. Ты можешь от них избавиться?

— Ну, мы можем выставить их отсюда, но не можем запретить торчать на улице у входа. Прости за любопытство, но что ты натворила?

— Ничего, клянусь. Я совершенно невинна.

— Правильно, дорогая. Вот и держись этой версии.

— Ида Рут, я серьезно. Дело вот в чем.

Я быстро объяснила ситуацию и услышала ее кудахтанье в ответ.

— О, господи. На твоем месте я бы спряталась. Они не могут остаться надолго. Если скажешь, куда тебе позвонить, я сообщу, когда они уйдут.

— Я не уверена, где буду. Перезвоню попозже.

Я повесила трубку и оглядела угол улицы напротив. Там был бар, который казался открытым. Я видела мигающий неоновый свет в окне. Пока я наблюдала, мужчина в переднике открыл дверь и закрепил ее держателем. Я могла бы посидеть там, попивая пиво и вдыхая табачный дым, пока решу, что делать. С другой стороны, если подумать, я ничего не сделала, так почему веду себя как беглец? Я порылась на дне сумки и выудила еще один четвертак. Позвонила в «Диспэтч» и попросила Джеффри Катценбаха. Я не очень хорошо его знаю, но пару раз имела с ним дело. Ему немного за пятьдесят, и его карьере мешал его аппетит к кокаину и опиоидам. Он всегда был умницей, если вам удавалось поймать его с утра, но в течение дня иметь с ним дело становилось труднее. К ночи он еще функционировал, но его суждения иногда были ошибочными и он не всегда помнил свои обещания. Два года назад от него ушла жена, и последнее, что я слышала, он наконец исправился, с помощью Анонимных Наркоманов. Гай Малек не единственный, кто совершил личную трансформацию.

Дозвонившись до Катценбаха, я представилась, и мы обменялись обычными приветствиями, прежде, чем перейти к делу.

— Джеффри, это не для записи. Малеки мои клиенты, и я не могу позволить, чтобы меня цитировали.

— Почему? Что за проблема?

— Никакой проблемы. Донован расстроился, потому что думает, что я позвонила тебе и испортила семейное воссоединение.

— Жаль это слышать.

— Откуда ты об этом узнал? Или это конфеденциальный источник?

— Ничего конфеденциального. Прошлым вечером, когда я пришел, на моем столе лежало письмо. Мы всегда просим подписчиков связываться с нами, если они узнают об истории, о которой мы можем не знать. Обычно это банальные или дурацкие вещи, но эта привлекла мое внимание.

— Кто прислал письмо?

— Некто, по имени Макс Аутвэйт, с адресом по улице Коннектикут в Колгейте. Он думал, что эта история привлечет наше внимание.

— Как он узнал об этом?

— Самому интересно. Он говорит так, как будто знает их много лет. В основном, в письме говорится, что был проведен поиск, и сын Бадера Малека Гай был найден после восемнадцатилетнего отсутствия. Это правда, не так ли? Скажи, если я ошибаюсь, и я съем свои жокейские трусы.

— Это правда, и что?

— Ничего. Как он говорит, этот парень работал уборщиком в каком-то захолустном городке, и вдруг узнал, что унаследовал пять миллионов. Как часто такое происходит? Он подумал, что общественности будет интересно. Я подумал, что это звучит многообещающе и позвонил Малекам. Номер есть в телефонной книге, никакой детективной работы не потребовалось.

Поговорил с миссис Малек, как ее, Кристи, и она все подтвердила, даже до того, как я добрался до Донована. Вот и все, если, конечно, я ничего не пропустил.

— И я была упомянута по имени?

— Точно. И это одна из причин, по которой я поверил, что это правда. Я пытался позвонить тебе вчера вечером, но услышал только автоответчик. Не стал оставлять сообщение. Подумал, что ты поехала помогать им праздновать. Как ты нашла парня? В письме говорится, что ты вышла на него через Управление автотранспорта..

— Не могу поверить. Кто он такой и откуда берет информацию?

— Откуда я знаю? Он ведет себя так, как будто он друг семьи. Ты сама с ним никогда не говорила?

— Джеффри, прекрати. Я не затем звонила, чтобы ты выкачивал из меня информацию. Я пытаюсь убедить Малеков, что я никому ничего не говорила.

— Очень плохо. Ты могла бы сообщить детали. Я хотел встретиться с Аутвэйтом, а он не существует. В телефонной книге нет никакого Аутвэйта. И такого номера дома на Коннектикут авеню тоже нет. Я попробовал еще пару возможностей и кончил ничем. Не то чтобы это имело значение, если история правдива. Я получил подтверждение от семьи.

— Как насчет Л.А. Таймс? Откуда они об этом прослышали?

— Оттуда же, откуда мы. Аутвэйт прислал им весточку. Это была скромная неделя для новостей, а мы всегда в поиске интересных для народа сюжетов. Этот лучше, чем котенок, упавший в колодец. Я подумал, что это заслуживает внимания, тем более, что ты была упомянута.

— Лучше бы ты сначала проверил факты вместе со мной.

— Почему? В чем проблема?

— Никакой проблемы, — сказала я раздраженно. — Я просто думаю, что семья заслуживает немного личного времени, перед тем, как весь мир влезет в их дела.

Кстати, Джеффри, я слышу, как ты печатаешь, с самого начала нашего разговора. Я же сказала, это не для записи.

— Почему? Это прекрасная история. Это замечательная фантазия. Что такое с Малеками? Из-за чего они расстроились? Мы поместили заметку на первой странице, когда Бадер Малек умер. Он был важной общественной фигурой, и они были счастливы получить некролог.

Что там за тайные делишки насчет Гая? Они пытаются лишить его наследства, или что?

Я закатила глаза. Парень не может не выуживать информацию.

— Слушай, друг, я так же не имею понятия, как и ты. Как насчет письма? Что с ним случилось?

— Оно лежит прямо здесь.

— Можешь сделать мне копию? Придется проделать долгий путь, чтобы восстановить доверие. Чувствую себя дурой, защищаясь, но мне надо сохранить свою репутацию.

— Конечно. Не вижу, почему нет. Нас интересуют перспективы Гая, если ты сможешь его уговорить.

— Я не торгуюсь — но сделаю, что смогу.

— Чудесно. Какой у тебя номер факса?

Я дала Джеффри номер факса в офисе Лонни Кингмана, и он обещал прислать письмо.

Если я найду Макса Аутвэйта, Джеффри хочет с ним поговорить. Вполне честно. Я сказала, что постараюсь. Мне ничего не стоит заявить о своем условном сотрудничестве. Я постаралась не очень сильно рассыпаться в благодарностях.

Не то чтобы я планировала отнести письмо прямо к Доновану, но мне было интересно его содержание, и вообще, имело смысл сохранить его у себя.

В каком-то плане, Катценбах мог вытянуть что-то из меня, в обмен, но сейчас все было в порядке. Мне не верилось, что Гай согласится на интервью, но, может быть, он меня удивит.

Я вернулась в машину и поехала на общественную стоянку. Оттуда дошла пешком до офиса.

Перед входом не было телевизионного фургона. Я зашла в здание через неприметную дверь, за углом от главного входа. Где-то на обочине сознания крутилась мысль, что, возможно, это Беннет или Джек послали письмо в газету. Я не видела, что бы это дало любому из них, но кто-то был заинтересован, чтобы возвращение Гая попало в выпуски новостей, и этот кто-то знал больше, чем мне бы хотелось. Я снова ощутила беспокойство. Мне не верилось, что кто-то влез в компьютер Дарси Паско. Надеюсь, у нее не будет неприятностей из-за моей просьбы.

Я проверила факс в офисе Лонни и нашла письмо Макса Аутвэйта. Направилась к себе, читая на ходу.

Уважаемый мистер Катценбах!

Думаю, вас заинтересует история современной «Золушки», происходящая здесь, в Санта-Терезе! Насколько я помню, вы тот самый репортер, который писал о смерти Бадера Малека, в прошлом месяце. Сейчас в городе говорят, что адвокат, занимающийся его наследством, нанял частного детектива (женщину, ни много, ни мало), чтобы найти его пропавшего сына, Гая. Если вы жили в городе так же долго, как я, вы вспомните, что в юности Гай Малек часто попадал в неприятные ситуации, и в конце концов исчез с местной сцены, около двадцати лет назад. Вы бы подумали, что возможность найти кого-то через столько лет сомнительна, но Милоун (вышеупомянутая женщина-детектив) проверила информацию в Управлении автотранспорта и нашла его, меньше, чем за два дня!

Оказывается, он с тех пор жил в Марселле, и работал уборщиком в церкви! Он один из так называемых «рожденных вновь», у которого, наверное, нет двух пятаков, чтобы потереть друг об друга, но смерть отца мгновенно превратила его в миллионера!!

Я думаю, людей тронет рассказ о том, как он изменил свою жизнь через христианскую веру.

Народу также понравится услышать, как он планирует распорядиться своим новым богатством. Среди всех плохих новостей, которые окружают нас день за днем, разве эта история не поднимет всем настроение? Я думаю, это будет прекрасное воодушевление для общественности! Будем надеяться, что Гай Малек захочет поделиться с нами своей историей удачи. С нетерпением жду появления этой статьи, и знаю, что вы проделаете хорошую работу, написав ее!

Удачи, и благослови вас Бог!

С искренним уважением

Макс Аутвэйт

2905 Коннектикут авеню

Колгейт, Калифорния.

Я заметила, что держу письмо за уголки, чтобы не смазать отпечатки, глупая предосторожность, учитывая, что это не оригинал. Письмо было аккуратно напечатано, без видимых исправлений и зачеркнутых слов. Конечно, там были ошибки, (включая мою фамилию), чрезмерное употребление запятых, тенденция к вызову сочувствия, и чрезмерное употребление восклицательных знаков, но в любом случае, намерения отправителя казались безобидными. Кроме информирования прессы о том, что никого не касалось, я не видела попытки вмешательства в жизнь Гая Малека.

Максимилиан (или Максин) Аутвэйт, видимо, думает, что подписчики «Санта-Тереза Диспэтч» будут тронуты этой историей о том, как плохой мальчик стал хорошим и получил награду! Аутвэйт, кажется, говорит от чистого сердца, и не видно никакого зловещего следа, чтобы не поверить его (или ее) энтузиазму. Так что же происходит?

Я отложила письмо в сторону, крутясь на своем кресле и поглядывая на него краем глаза.

Как «женщина-детектив» я ощущала себя смутно задетой. Мне не нравилась интимная подробность деталей и я не могла понять мотив. Тон был бесхитростный, но маневр эффективный. Вдруг, личные дела Гая Малека приобрели публичную аудиторию.

Я положила письмо в папку Малеков и мысленно перевернула, чтобы обдумывать дальше.

Я провела остаток утра в суде, занимаясь другими делами. Обычно я работаю над пятнадцатью-двадцатью делами одновременно. Не все из них срочные и не все требуют моего внимания в одно и то же время. Я делаю несколько проверок прошлой деятельности людей для исследовательской фирмы в Колгейте. Я также проверяю несколько потенциальных работников и заметаю следы для пары небольших бизнесов. Иногда делаю работу для адвоката по разводам. Даже не будучи виноватым, супруг может скрывать свои счета или прятать такие предметы общей собственности, как машины, яхты, самолеты и маленькие дети.

Есть что-то успокаивающее в утре, проведенном, продираясь через свидетельства о браке или о смерти, в поисках генеалогических связей, или в дне, посвященном изучению завещаний, документов по передаче собственности и уплате налогов.

Иногда я не могу поверить своей удаче, работать по профессии, где мне платят за раскапывание вещей, которые люди предпочитают держать при себе.

Изучение бумаг не требует от детектива ношения кобуры и бронежилета, но результаты могут быть не менее опасными, чем перестрелки или погони.

В понедельник утром моим заданием было проверить финансовые заявки, сделанные в проспекте компании. Местному бизнесмену предложили вложить пятьдесят тысяч долларов в нечто, выглядевшее как многообещающий коммерческий проект. В течение часа я выяснила, что один из двух партнеров объявил личное банкротство, а другого ожидало шесть дел в суде. Попутно я провела предварительные поиски Макса Аутвэйта, начав с регистраций для голосования и продолжив списками местных налогоплательщиков.

Перешла через дорогу, в общественную библиотеку, и попытала счастья в справочном отделе. Никакого Аутвэйта не числилось в телефонных и других городских справочниках за последние шесть лет. Это ничего не значило, кроме того, что «Макс Аутвэйт», видимо, был псевдонимом, но, при определенных обстоятельствах, я могу сделать некоторые выводы.

Если бы мне понадобилось привлечь внимание местной прессы, я бы предположительно могла использовать фальшивое имя и несуществующий адрес. Я могла бы быть известной персоной, не желающей, чтобы меня связывали с данной темой. Я могла бы быть членом семьи, желающим навлечь на Гая неприятности, но не желающим нести ответственность.

Написание такого письма не было преступлением, но я могла бы все равно чувствовать вину и не хотеть отвечать за последствия.

На обед я купила сэндвич и колу в автомате и расположилась на газоне за зданием суда.

День был жарким, верхушки деревьев шевелил сухой ветер из пустыни. Вечнозеленые кусты, посаженные близко к улице, дрожали на ветру, распространяя смолистый запах.

Я откинулась назад на локтях и подставила лицо солнцу. Не могу сказать, что я спала, но создавала хорошее впечатление этого. В час я поднялась и вернулась в офис, где начала печатать свои находки по делам, над которыми работала. Такая жизнь у частного детектива в наши дни. Я провожу больше времени, практикуясь на пишущей машинке Смит-Корона, чем на Смит-Вессоне.

Глава 12

Моя пробежка в то утро была неудовлетворительной. Я сделала все, что нужно, старательно протрусила по два с половиной километра по велосипедной дорожке туда и обратно, но не развила нужный ритм и столь желанный выброс эндорфина так и не материализовался.

Я заметила, что в те дни, когда пробежка нехороша, я чувствую эмоциональное раздражение, которое в данном случае смешалось с легкой депрессией. Недостаток алкоголя и наркотиков иногда — единственный стимул, чтобы начать заниматься спортом. Клянусь, это не принуждение и не желание облегчения.

Я проехала до Харли Бич и нашла место для парковки у подножия холма. Стоянка была почти пуста, что меня удивило. Обычно тут полно туристов, любителей пляжа, бегунов, любовников, лающих собак и родителей с маленькими детьми. Сегодня я заметила семейство диких кошек, принимающих солнечные ванны на холме над пляжем.

Я преодолела пространство сухого сыпучего песка и достигла влажного и твердого у воды.

Я бы сняла кроссовки и носки, закатала штаны и побежала по краю прибоя, однако кто-то недавно подарил мне книжку о прибрежных жителях. Я ее с интересом перелистала, воображая себя в роли натуралиста-исследователя, разыскивающего в скалах крошечных крабов и морских звезд (хотя их обратная сторона совершенно отвратительна).

Пока я не прочла этот цветной информативный буклет, я понятия не имела, какие странные уродливые чудища существуют поблизости от берега. Я не тот человек, который испытывает умиление от природы. Природа, насколько я могу видеть, почти полностью состоит из совокупляющихся существ, которые после всего едят друг друга. Для этого почти каждое известное животное выработало стратегию заманивания других в пределы досягаемости.

Среди жизненных форм в море — некоторые очень маленькие — тактика включает острые части, или пинцеты, или ротики с тремя челюстями, или жало в хвосте, или зловещие присоски, которыми они ловят друг друга, учиняя болезненную смерть и расчленение на части, все для пропитания. Иногда желудочный сок выплескивается на жертву задолго до смерти. Морская звезда вытаскивает свой желудок, обволакивает живую жертву и переваривает снаружи своего тела.

Вы бы захотели опустить босые ноги в это?

Я бежала в кроссовках, разбрызгивая воду, когда волны подбирались поближе. Скоро мокрые джинсы прилипли к ногам, ноги весили как камни, и я почувствовала пот, текущий под футболкой.

Несмотря на влажный океанский бриз, воздух ощущался гнетущим. Третий день подряд дули ветры из пустыни, высасывая влагу из атмосферы. Горный жар накапливался, градус за градусом, как растущая стена из кирпичей. Мой прогресс был медленным, и я сосредоточилась на песке впереди себя. Поскольку измерить расстояние было невозможно, я бежала на время, тридцать минут к северу, потом повернула назад. Когда я снова достигла Харли Бич, мое дыхание сбилось, а мышцы на бедрах горели. Я перешла на шаг и вернулась к машине. На минутку облокотилась о капот. Лучше. Это было лучше. Боль лучше тревоги в любой день недели и пот лучше депрессии.

Вернувшись домой, я оставила мокрые кроссовки на ступеньках. Поднялась наверх, освобождаясь по пути от мокрой одежды. Приняла горячий душ, а потом скользнула в пару босоножек, футболку и короткую юбку.

Было уже около четырех, и не было смысла возвращаться в офис. Я забрала почту и проверила телефонные сообщения. Их было пять: двое повесили трубку, два репортера оставили свои телефоны с просьбой перезвонить. И звонок от Питера Энтла, пастора из церкви Гая. Я набрала номер, который он оставил, и он снял трубку так быстро, что я подумала, он ждал у телефона.

— Питер. Я получила ваше сообщение. Это Кинси из Санта-Терезы.

— Кинси. Спасибо, что позвонили. Винни пыталась дозвониться до Гая, но не смогла. У Малеков включен автоответчик, и никто не снимает трубку. Не знаю, какие планы у Гая, но мы подумали, что лучше его предупредить. Здесь репортеры стали лагерем у заправки, напротив его дома. Люди стучатся в церковь и оставляют сообщения.

— Уже?

— У меня была такая же реакция. Честно говоря, я не понимаю, как об этом стало известно с самого начала.

— Долгая история. Я сейчас в процессе выяснения. Я знаю, что Малекам сегодня утром позвонили из местной газеты. Репортер получил письмо. Думаю, что-то подобное прислали в «Л.А. Таймс». Я еще не смотрела новостей, но чувствую, все раздуется еще больше.

— Здесь еще хуже. Городок такой маленький, никто не может избежать контакта с прессой.

Вы сможете как-нибудь связаться с Гаем? Мы готовы помочь ему, если нужно. Мы не хотим, чтобы он растерялся под стрессом ситуации.

— Посмотрим, смогу ли я с ним связаться. Думаю, это его пятнадцать минут славы, хотя, честно, не понимаю, почему история привлекает такое внимание. Он еще даже не получил денег, и кто знает, получит ли хоть цент.

Я почти могла видеть, как Питер усмехнулся.

— Каждый хочет во что-то верить. Для большинства людей, неожиданно полученные большие деньги будут буквальным ответом на все их молитвы.

— Думаю, что да. В любом случае, если я свяжусь с Гаем, попрошу его позвонить вам.

— Буду очень благодарен.

Окончив разговор, я включила телевизор и поставила на канал KEST. Вечерние новости покажут только через час, но канал часто демонстрирует короткие анонсы предстоящего шоу. Я выстрадала шесть рекламных объявлений и поймала то, что, как я подозревала, должно было быть здесь. Блондинка-ведущая, улыбаясь в камеру, говорила:

— Не все новости — плохие новости. Иногда даже у самой темной тучи есть серебряный просвет. После почти двадцати лет бедности уборщик из Марселлы только что узнал, что унаследовал пять миллионов долларов. Мы расскажем об этом в пять часов.

За ее спиной промелькнуло изображение Гая, выглядевшего измученным, бесстрастно взирающего из окна «БМВ» Донована, когда машина проезжала через ворота.

Я испытала угрызение совести, сожалея, что не отговорила его от визита. По его мрачному виду можно было судить, что воссоединение не было успешным.

Я сняла трубку и набрала номер Малеков. Было занято.

Я звонила каждые десять минут в течение часа. Малеки, возможно, оставили трубку снятой, или кассета их автоответчика переполнилась. В любом случае, кто знает, когда я с ним свяжусь.

Я быстро подебатировала с собой и поехала к Малекам. Ворота теперь были закрыты и шесть машин стояли на вершине холма. Репортеры слонялись без дела. Некоторые облокотились на свои машины, двое болтали посреди дороги. Оба мужчины курили и держали большие пластиковые стаканчики с кофе. Камеры были установлены на штативы, и это выглядело так, будто войска приготовились стоять до последнего. Позднее солнце бросало косые лучи между эвкалиптами, разделяя тротуар на секции света и тени.

Я припарковалась за последней машиной и прошла до переговорного устройства на воротах.

Все действия позади меня прекратились, и я спиной чувствовала всеобщее внимание.

Никто не ответил на мой звонок. Как и другим, мне придется остаться здесь, надеясь поймать кого-то из Малеков, когда они будут входить или выходить. Я попробовала еще раз, но на звонок откликнулась только мертвая тишина в доме.

Я вернулась в машину и повернула ключ в зажигании. В мою строну уже направлялась темноволосая репортерша. Она была лет сорока, в огромных солнечных очках и с ярко-красными губами. На ходу порылась в сумке и вытащила сигарету. Она была высокая и стройная, одета в слаксы и короткий свитер. Я поражалась, как она выдерживает в такую жару. Золотые серьги. Золотые браслеты. Устрашающая пара десятисантиметровых каблуков.

На мой вкус, ходить на высоких каблуках — все равно, что пытаться научиться кататься на коньках. Человеческие лодыжки не подготовлены к таким требованиям. Я восхищалась ее балансом, хотя, когда она подошла, я поняла, что босиком она, наверное, ниже меня ростом.

Она покрутила рукой, попросив меня опустить стекло.

— Здравствуйте. — Она подняла сигарету. — Огонька не найдется?

— Извините. Не курю. Почему бы вам не спросить у них?

Она обернулась, взглянув на двух мужчин на дороге. Ее голос был хрипловатым, а тон презрительным.

— А, эти. Это мужской клуб. Они даже не обратят внимания, если у тебя нет чего-нибудь взамен.

Ее глаза вернулись ко мне.

— А как насчет вас? Вы не похожи на репортера. Кто вы, друг семьи? Старая любовь?

Меня невольно восхитило, как спокойно она перешла прямо к теме, небрежно, беззаботно.

У нее, наверное, были полные штаны радости, в надежде, что я предоставлю лакомый кусочек пикантной информации и она сможет сорвать куш.

Я начала закрывать окно. Она быстро подняла свою сумку, перевернула и засунула в оставшееся пространство, так что окно не могло полностью закрыться.

— Не обижайтесь, — сказала она, — но мне интересно. Вы, случайно, не тот частный детектив, о котором мы столько слышали?

Я повернула ключ в зажигании.

— Пожалуйста, уберите сумку.

Я чуть-чуть опустила окно, надеясь, что она вытащит сумку, и я смогу уехать.

— Не торопитесь. Куда спешить? Публика имеет право знать такие вещи. Я все равно собираюсь получить информацию, так почему бы не убелиться, что она точная? Я слышала, что парень много времени провел в тюрьме. Это было здесь, или на севере?

Я немного подняла окно и включила передачу. Слегка надавила ногой на газ и отъехала.

Она держала сумку за ремешок и шла рядом, продолжая разговор. Думаю, она привыкла распоряжаться водителем, который был в ее власти, когда она использовала трюк с сумкой.

Я увеличила скорость, заставив ее перейти на трусцу. Она дернула за ремешок, крикнув «Эй!» Я ехала со скоростью не больше четырех километров в час, но ее трудно придерживаться на каблуках такой высоты. Я еще чуть прибавила газу. Она дернула сумку и остановилась, глядя в оцепенении, как я уезжаю. Я проехала мимо двух мужчин на дороге, которых, кажется, позабавил грубый комментарий, который она выкрикнула мне вслед. Я не могла слышать слов, но намерение было понятно. В зеркало заднего вида я наблюдала, как она показала мне «птичку».

Она сняла туфлю и швырнула в мое заднее стекло. Я слышала мягкий звук столкновения и увидела, как туфля отскочила, когда я прибавила скорость. Длинный ремешок сумки свисал и хлопал по дверце машины. Метров через сто я остановилась, опустила окно и выпихнула сумку. Оставила ее прямо на дороге и поехала домой.

У дома на тротуаре лежали две газеты. Я взяла обе и оставила одну на пороге Генри, перед тем, как зашла в дом. Включила свет и налила себе бокал вина, потом села за кухонный стол и развернула газету. История была во втором разделе и тон был странным. Я ожидала сказочную версию жизни Гая, его удаление от семьи и последующуюдуховную трансформацию. Вместо этого Джефф Катценбах склепал вместе, в душераздирающих деталях, список всех грехов юности Гая: бесчисленные случаи неосторожного вождения, вандализм, неподобающее поведение в нетрезвом виде и оскорбление действием. Некоторые обвинения относились к временам его несовершеннолетия и должны были быть отменены или храниться в суде под замком. Откуда Катценбах взял эту информацию? Что-то из нее, конечно, было в публичном доступе, но меня интересовало, откуда он знал, где искать.

Конечно, он получил подсказку в намеке Макса Аутвэйта на неприятные ситуации, в которые попадал Гай. Я с беспокойством подумала о газетных вырезках, которые хранил Бадер Малек. Не мог ли Джефф каким-то образом их увидеть?

Это была уже вторая утечка информации. Первой был сам факт возвращения Гая, второй — эта детализованная криминальная история. Я заметила, что Катценбах излагает свои разоблачения в типичной журналистской манере. Слово «подозрение» употребляется шесть раз, вместе с конфеденциальными источниками, людьми, близкими к семье, бывшими знакомыми и друзьями Малеков, которые хотели остаться анонимными. Вместо того, чтобы радоваться удаче Гая, публика будет возмущена его неожиданным богатством. Читая между строк, можно сказать, что Катценбах считает Гая Малека мошенником, который не заслуживает ничего хорошего. Каким-то образом, его теперешняя связь с церковью выглядит эгоистичной и неискренней, удобное убежище для преступника, который надеется выставить себя хорошим в глазах правосудия.

На ужин я сделала себе сэндвич с вареным яйцом, с большим количеством майонеза и соли, и устроилась за столом, дочитывая газету. Наверное я увлеклась больше, чем думала, потому что, когда зазвонил телефон, я с перепугу уронила сэндвич. Схватила трубку, сердце колотилось, будто над ухом выстрелили из пистолета. Если это окажется репортер, сразу отключусь.

— Да.

— Эй.

— О, черт. Гай, это ты? Ты напугал меня до смерти. — Я наклонилась и подобрала остатки сэндвича, запихнув в рот корочку и облизывая пальцы. На полу остался майонез, но займусь им позже.

— Да, это я. Как дела? Я пытался недавно позвонить, но, наверное, тебя не было.

— Слава богу, ты позвонил. Я только что была у вашего дома, но никто не ответил на звонок. Что происходит?

— Мы только что закончили обедать. Ты видела новости?

— У меня газета перед носом.

— Не очень хорошо, да?

— Не так уж плохо, — сказала я, надеясь подбодрить его. — Похоже, кто-то уделяет тебе пристальное внимание.

— Я тоже так думаю.

— С тобой все в порядке? Питер звонил днем. Он пытался дозвониться до тебя, но попадал на автоответчик. Ты получил его сообщение?

— Нет, но как я мог? Все здесь злятся на меня. Они думают, что это я проинформировал газету, старался привлечь внимание. Тут планируется собрание, когда вернется Донован. Он будет занят до девяти. От этой задержки мне тошно. Напоминает старые времена: «Погоди, вот папа придет домой и выдаст тебе по полной».

Я улыбнулась. — Хочешь, я тебя заберу? Я могу приехать через пятнадцать минут.

— Да нет, не знаю, чего я хочу. Я бы рад убраться отсюда, но не хочу уезжать при сложившемся положении вещей.

— Почему нет? Хуже не будет. Кто бы ни выдал информацию, он заставил ее выглядеть так плохо, как только возможно. Если бы утечка исходила от тебя, все было бы по-другому.

— Как бы я это сделал? Ты не можешь заставить правду выглядеть по-другому.

— Конечно, можешь. Это называется политикой.

— Да, но я делал все эти вещи. Это просто расплата для меня. Я говорил, что был плохим. По крайней мере, теперь ты знаешь самое плохое.

— Ой, перестань. Мне до этого нет дела. Сейчас я хочу вытащить тебя оттуда.

— Хочешь нанести визит? Я могу сбежать на несколько минут. Джек с Беннетом внизу, а Кристи в офисе, просматривает какие-то старые папины бумаги.

— Конечно. Я приеду. Что мне делать? Позвонить у ворот?

— Нет, не надо. Я встречу тебя на Волф Ран Роуд. Если боковая калитка закрыта, перелезу через стену. Я эксперт по сбеганию из дома. В юности я все время это делал. И так умудрился попасть во все те неприятности.

— Почему бы тебе не захватить свой рюкзак, и я увезу тебя. Отвезу тебя в Марселлу и ты сможешь нанять адвоката, чтобы блюсти с этого времени твои интересы.

— Не искушай меня. Сейчас, все, что мне нужно, это цивилизованный разговор. Остановись в маленькой роще, напротив калитки. Я выйду через пятнадцать минут.

Я потратила несколько минут на наведение порядка в кухне, потом переоделась в джинсы, темную рубашку и кроссовки.

Вечерний воздух казался необычно теплым, но я хотела быть готовой к ночным маневрам, если понадобится. Подъехав к усадьбе Малеков, я быстро развернулась у главных ворот. Теперь там были еще две съемочные группы, и сборище напоминало пикетирование здания тюрьмы. Были включены прожекторы, и мужчина с микрофоном говорил прямо в камеру, делая жесты в сторону дома. Я увидела темноволосую корреспондентку, но она меня не заметила. Кажется, она просила прикурить у бедного, ничего не подозревающего «источника».

Я проехала вдоль стены, свернув налево, на Волф Ран. Заметила калитку, темное пятно на ровной поверхности стены. Я остановилась через дорогу, гравий хрустел под колесами. Выключила мотор и сидела, слушая постукивание горячего металла и бормотание ветра.

На этой части дороги не было фонарей. Высокое вечернее небо было чистым, но луна уменьшилась почти до лучины, слабая серебряная завитушка на звездном небе. Пыль в воздухе была мелкой, как туман. В обтекающем свете дорога была тусклой, светло-серой.

Оштукатуренная стена, окружающая усадьбу Малеков, потеряла свой розовый глянец и простиралась теперь как призрачная, тускло-белая полоса. Июнь и июль были традиционно сухими, и ветра с Санта Аны ассоциировались у меня с концом лета — поздний август, ранний сентябрь, когда опасность пожаров была максимальной. Годами январь был дождливым сезоном, две недели дождей, которые, как мы надеялись, выполнят нашу ежегодную квоту. И вот, пожалуйста, сухой ветер шелестит верхушками деревьев. Наклоны и колыхание веток создавали тихую ночную музыку, сопровождавшуюся постукиванием засохших пальмовых листьев. К утру улицы будут замусорены сухими листьями и маленькими скелетиками сломанных веток.

Калитка беззвучно открылась и появился Гай, с опущенной головой. На нем была темная куртка, кулаки в карманах, как будто он замерз. Я потянулась и отперла дверь с пассажирской стороны. Он скользнул на сиденье и аккуратно закрыл дверцу.

— Эй. Спасибо, что приехала. Я думал, что рехнусь без дружеского лица. Я бы позвонил раньше, но они наблюдали за мной, как ястребы.

— Без проблем. Не знаю, почему бы тебе не сбежать, пока возможно.

— Я сбегу. Завтра. Или, может, послезавтра. Я говорил, у нас сегодня будет собрание, чтобы обсудить некоторые вещи.

— Я думала, вы уже поговорили.

— Ну, поговорили. Говорим. Стоит мне повернуться, у нас еще один разговор.

— Это потому, что ты еще не подчинился.

— Думаю, что так. — Он улыбнулся. Его напряжение было заразительным, и, могу поклясться, что от него пахло алкоголем. Я обнаружила, что скрестила руки и положила ногу на ногу, как будто хотела защититься.

— Я чувствую себя так, как будто у нас интрижка, — сказала я.

— Я тоже. Когда-то я встречался здесь с девушками, в старые дни, когда меня запирали дома.

Я перелезал через стену, и мы занимались сексом на заднем сиденье машины. Опасность придавала остроты. Большинство из них казалось более интересными, чем они были.

— Я знаю, что это не мое дело, но ты пил?

Он повернулся и посмотрел в окно, пожав плечами.

— Выпил пару рюмок вчера вечером, до того, как случилось это дерьмо. Не знаю, что на меня нашло. Не пойми меня неправильно — они поначалу отнеслись ко мне хорошо, но видно было, что они нервничают, и я тоже. Стыдно признаться, но алкоголь помог. Он смягчил нас и облегчил разговор. Сегодня было почти то же самое, кроме того, что у всех было другое настроение. Наступил час коктейлей и эти ребята показали себя.

— Беннет и его мартини.

— Точно. Я понял, что это для меня единственная возможность. Питер бы меня не одобрил, но я не мог ничего сделать. Я чувствую, как скатываюсь на старый путь.

— Что ты думаешь о Кристи?

— Она была мила. Мне она понравилась. Меня удивило, сколько веса набрал Беннет, но Джек кажется таким же, до сих пор сходит с ума от гольфа. И Донован не изменился.

— Что они тебе сказали?

— Ну, мы поговорили о деньгах, о чем же еще? Я имею в виду, тема всплыла. Как сказал Донован, мы не можем это игнорировать. Это как большое темное облако, нависающее над нами. Я думаю, нам всем было неудобно, с самого начала.

— Вы решили что-нибудь?

— Ну, нет. Ничего особенного. Сначала, думаю, им было интересно узнать мою позицию. Теперь, что бы я ни сказал, все сразу набрасываются. По правде, я забыл, какие они.

— Какими они тебе кажутся?

— Сердитыми. В глубине души они разозлены. Я чувствую, как во мне тоже поднимается злость. Все, что я могу, удерживать на ней крышку.

— Зачем? Почему не взорваться? Эти трое точно не стесняются.

— Я знаю, но если я сорвусь, будет только хуже. Я пытаюсь доказать им, что я изменился, и обнаруживаю, что испытываю такие же чувства, как раньше. Мне хочется бить лампы, швырять стулья в окно, напиться, или что-то вроде этого.

— Это, должно быть, испытание.

— Я и говорю. Буквально. Все, о чем я могу думать, что это своего рода испытание моей веры.

— Ой, нет. Это может быть испытанием твоего терпения, но не твоей веры в Бога.

Он покачал головой, сложив руки между коленей.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом. Это меня так напрягает, что я могу пукнуть.

Я засмеялась и сменила тему. Мы немного поговорили о чем-то незначительном.

Это сидение в машине напомнило мне свидания в старших классах, где единственной возможностью уединения было оставаться за закрытыми дверями машины какого-нибудь парня. В холодные вечера стекла запотевали, даже если мы только разговаривали. В теплые вечера, как этот, мы сидели с открытыми окнами, настроив приемник на какую-нибудь рок-н-ролльную станцию. Это был Элвис или Битлс, неуклюжие движения и сексуальное напряжение. Я даже сейчас не помню, о чем мы говорили, эти ребята и я. Возможно, ни о чем. Возможно, мы пили ворованное пиво, курили травку и думали о невероятном величии жизни.

— И что еще там происходит? Кроме бесконечных собраний? — спросила я.

Я не могла удержаться, чтобы не вернуться к этой теме, как от расковыривания заусеницы.

Видимо, Гай тоже не мог удержаться, потому что мы оба чувствовали, что будет правильным вернуться к теме снова.

В этот раз он улыбался и его тон казался легче.

— Хорошо было увидеть дом. Я нашел мамины письма и читал их сегодня. Она единственная, о ком я скучал. Остальные ничего не значат.

— Не хочу сказать, что я тебе говорила об этом, но я это предсказывала.

— Я знаю, я знаю. Я думал, что мы сможем сесть, как взрослые, и прояснить старые дела, но этого не случилось. Интересно, это во мне какой-то дефект, потому что, все, что я делаю, оборачивается плохо. Что бы я ни сказал, кажется неправильным, понимаешь? Они смотрят на меня, как будто я говорю на непонятном языке, а потом обмениваются взглядами.

— О, это я знаю. Джек и Беннет все время так делают.

— Это еще ничего, но есть кое-что похуже.

— Что?

— Даже не знаю, как описать. Что-то под поверхностью. Что-то промелькнет, и никто не реагирует, тогда я начинаю сомневаться в своих умственных способностях. Может, я просто дурак, и они тут ни при чем.

— Приведи пример.

— Ну, когда я сказал, что хотел бы дать что-то церкви? Я честно не хочу денег для себя. Серьезно. Но Юбилейная Евангельская церковь спасла мне жизнь, и я хочу чем-то отплатить. По мне, это не кажется неправильным. А ты как думаешь?

— Мне тоже не кажется.

— Я это сказал, и они начали демонстрацию силы. Беннет стал говорить, что это несправедливо. Ты знаешь, как он говорит, немножко напыщенно.

— Наша семья никогда не была религиозной. Папа работал для блага всех нас, а не для выгоды какой-то церкви, о которой он никогда не слышал.

Он сказал это совершенно рациональным тоном, и скоро я начал сомневаться, правильно ли поступаю. Может быть, правы они, а мои ценности ничего не стоят.

— Конечно они правы. Они хотят, чтобы ты отказался от всех требований, тогда они смогут разделить твою долю между собой. Они прекрасно знают, что тебе положена четверть наследства. Что ты с ней сделаешь, их не касается.

— Но как получается, что я становлюсь мишенью для всей их злости?

— Гай, перестань. Не надо. Ты это говоришь уже третий раз. Не надо винить себя. Эти игры явно шли все годы. Наверное, ты из-за этого и ушел. Клянусь, они вели себя так же еще до твоего появления.

— Ты думаешь, я должен уйти?

— Ну конечно, я так думаю. Я все время это повторяю. Ты не должен терпеть их издевательства. Я думаю, тебе надо убраться подальше отсюда, пока есть возможность.

— Я бы не назвал это «издевательством».

— Потому что ты к этому привык. И не уходи в сторону. Твои браться не изменятся. И если кто-то проиграет, то это будешь ты.

— Может быть. Я не знаю. Я просто чувствую, что должен остаться, если зашел так далеко.

Если я сбегу, мы никогда не найдем возможности со всем разобраться.

— Я говорю, а ты не слушаешь, но пожалуйста, пожалуйста, не соглашайся ни на что, прежде чем не поговоришь с адвокатом.

— Ладно.

— Обещай мне.

— Клянусь. Ну, мне нужно идти, пока никто не заметил, что меня нет.

— Гай, тебе не шестнадцать. Тебе сорок три года. Сиди здесь, если хочешь. Ты можешь отсутствовать всю ночь. Тоже мне, проблема. Ты взрослый.

Он засмеялся.

— Я чувствую, будто мне шестнадцать. А ты хорошенькая.

Он быстро наклонился и коснулся губами моей щеки. Я почувствовала мягкое прикосновение его волос и запах одеколона.

Он сказал: — Пока и спасибо.

Прежде чем я успела ответить, Гай вышел из машины и пошел к калитке, согнув плечи против ветра. Он повернулся, помахал мне, и его поглотила темнота.

Больше я никогда его не видела.

Глава 13

Гай Малек был убит во вторник ночью, но я не знала об этом до второй половины дня среды.

Я провела большую часть дня в суде, сидя на слушании дела человека, которого обвиняли в хищении. Я не была связана с делом — полицейские, работавшие под прикрытием, разоблачили его после семи месяцев трудной работы — но за несколько лет до этого я короткое время вела за ним наблюдение по просьбе его жены. Она подозревала, что он ей изменяет, но не была уверена, с кем. Вышло так, что у него была интрижка с ее сестрой, и она прекратила отношения с обоими. Мужик был нечестен до мозга костей, и мне было приятно наблюдать, как правовая система взяла его в оборот. Я часто жалуюсь на недостаток справедливости в этом мире, но испытываю глубокое удовлетворение, когда процесс наконец-то работает, как положено.

Когда я вернулась в офис, меня ждало сообщение от Таши. Я заметила, что она оставила номер Малеков. Позвонила, ожидая, что трубку снимет Мирна. Вместо этого ответила Таша, как будто отвечать на звонки было ее работой. Как только я ее услышала, я поняла, как меня раздражало то, что она уехала из города, как только Гай приехал. Если б она делала свою работу, то, возможно, смогла бы удержать семью от их кампании давления и угроз.

Я сразу взяла быка за рога.

— Ну, наконец-то, вернулась как раз вовремя. Ты хоть слышала, что происходит? Черт знает что. Ну, наверное, слышала, иначе тебя бы здесь не было. Если честно, я обожаю Гая, но остальных просто не выношу…

Таша вмешалась, ровным голосом.

— Кинси, вот почему я звоню. Я прервала свой отпуск и прилетела сегодня из Юты.

Гай умер.

Я замолчала, пытаясь сделать грамматический разбор предложения. Я знала подлежащее…Гай… но сказуемое…умер… не имело никакого смысла.

— Ты что, шутишь? Что случилось? Он не мог умереть. Я видела его в понедельник, и с ним все было в порядке.

— Он был убит прошлой ночью. Кто-то раскроил ему голову тупым предметом. Кристи нашла его в постели сегодня утром, когда он не спустился к завтраку. Полиция осмотрела место преступления и получила ордер на обыск. С тех пор дом полон полицейских. Они не нашли орудия убийства, но подозревают, что оно здесь. Они до сих пор прочесывают поместье.

До меня все доходило с опозданием на две фразы.

— Кто-то убил его в постели? Когда он спал? Это ужасно. Ты не можешь говорить это серьезно.

— Мне жаль выливать все это на тебя, но по-другому не скажешь. Это отвратительно. Это жутко. Мы все в оцепенении.

— Кого-нибудь арестовали?

— Пока нет. Члены семьи делают все, что могут, чтобы помочь полиции, но выглядит все не очень хорошо.

— Таша. Я не могу в это поверить. Мне плохо.

— Мне тоже. Коллега позвонил мне сегодня утром в Юту, после того, как Донован позвонил ему. Я все бросила и села в самолет.

— Кого они подозревают?

— Понятия не имею. Из того, что я слышала, Джека и Беннета вечером не было дома.

Кристи пошла спать рано, а Донован смотрел телевизор наверху, в их гостиной. Квартира Мирны за кухней, но она говорит, что заснула и ничего не слышала. Ее сейчас допрашивают.

Кристи недавно вернулась. Она говорит, что детективы до сих пор разговаривают с Донованом. Погоди.

Она закрыла трубку рукой, и я слышала, как она с кем-то приглушенно дискутирует. Она вернулась и сказала:

— Прекрасно. Я сейчас говорила с главным детективом. Он не хочет, чтобы мы занимали телефон, но сказал, что, если ты хочешь приехать, он предупредит ребят у ворот, чтобы тебя впустили. Я сказала, что он должен поговорить с тобой, потому что это ты нашла Гая. Я сказала, что, возможно, ты сможешь чем-нибудь помочь.

— Сомневаюсь, но, кто знает? Буду через пятнадцать минут. Тебе что-нибудь нужно?

— Пока ничего. Если у ворот никого не будет, код 1-9-2-4. Наберешь на переговорном устройстве. До встречи.

Я схватила блейзер и сумку и вышла к машине. День был теплым. Сильные ветра ушли, забрав с собой несезонную жару. Свет бледнел, и как только сядет солнце, температура упадет. Я уже замерзла и надела блейзер перед тем, как сесть за руль. Днем я пыталась использовать дворники и жидкость, чтобы очистить пыль с ветрового стекла, и теперь оно было покрыто серией восходящих полулуний. Капот машины тоже был покрыт слоем пыли, бледным, как пудра, и таким же мягким на вид. Даже на сиденье ощущался песок.

Я положила руки на руль и опустила на них голову. Я не испытывала совершенно никаких чувств. Мои внутренние процессы приостановились, как будто кто-то нажал на кнопку «пауза». Как это возможно, что Гая Малека больше нет? В последнюю неделю он так много присутствовал в моей жизни. Он потерялся и нашелся. Он занимал мои мысли, вызывая реакции сочувствия и раздражения. Теперь я не могу точно вспомнить его лицо, только проблеск там и сям, звук его «Эй», мягкое щекотание его волос на моей щеке. Он уже был нематериальным, как призрак, только форма без содержания, серия фрагментарных образов без постоянства.

Казалось странным, что жизнь продолжалась. Я видела поток машин на бульваре Кабана.

Сосед через два дома сгребал в кучу опавшие листья на своем газоне. Если бы я включила радио, там бы были промежутки музыки, объявлений, рекламы и новостей. На некоторых радиостанциях могли и не упомянуть Гая Малека. Я прожила весь день без малейшего предчувствия, что Гай был убит, никакой дрожи в моем подземном ландшафте. Что же такое жизнь? Люди на самом деле не мертвы, до тех пор, пока мы не получим неопровержимой информации? Я чувствовала, как будто Гай только что, в этот самый момент, был выброшен из этого мира в следующий.

Я повернула ключ в зажигании. Каждое обычное действие казалось полным новизны.

Мое восприятие изменилось и вместе с ним мое представление о собственной безопасности.

Если Гая могли убить, почему не Генри, или меня? Я ехала на автопилоте. Знакомые места выглядели странно, и был момент, когда я не смогла с уверенностью вспомнить, в каком городе нахожусь. Приближаясь к дому Малеков, я заметила, что машин стало больше. Любопытные подъезжали к усадьбе. Головы, почти комически, были повернуты в одном направлении. Поблизости от ворот машины были припаркованы по обеим сторонам дороги.

Шины жевали траву, ломали кусты и молодые деревца. С появлением новой машины толпа поворачивалась посмотреть, не приехал ли кто-нибудь значимый.

Сначала моя машина не привлекла особого внимания. Думаю, никто бы не поверил, что Малеки могут ездить на «фольксвагене — жуке», особенно таком, как мой, запыленном и побрякивающем. Только когда я подъехала к воротам и назвала свое имя охраннику, репортеры хлынули вперед, надеясь меня увидеть. Казалось, это было свежее пополнение. Я не узнала никого из моего прошлого приезда.

Каким-то образом национальные СМИ уже организовали съемочные группы, и я знала, что завтра в семь утра кого-то, близко связанного с Малеками, покажут в трехминутном интервью. Не знаю, как главные каналы делают распоряжения так быстро. Это было одним из чудес техники, когда меньше, чем через двадцать четыре часа после смерти Гая Малека, кто-то делал крупный план залитого слезами лица, может быть, Кристи, или Мирны, или даже Энид, поварихи, с которой я еще не была знакома.

В стороне стояла черно-белая патрульная машина, вместе с машиной из частной фирмы. Я заметила охранника, который двигался вдоль дороги, стараясь не допустить толпу продвинуться слишком близко. Полицейский в форме сверил мое имя со списком и приглашающе махнул рукой. Ворота начали постепенно открываться, и я ждала, пока промежуток не станет достаточным, чтобы проехать. В этот короткий период незнакомцы начали стучать в окно моей машины, выкрикивая вопросы. Со своими протянутыми микрофонами они напоминали продавцов дешевой чепухи. Я смотрела строго перед собой.

Когда я проезжала через ворота, два мужчины-репортера продолжали трусить рядом, как тайные агенты низкого ранга. Охранник и полицейский, оба приблизились, пресекая их продвижение. В зеркало заднего вида я наблюдала, как они начали спорить с офицером, возможно, перечисляя свои моральные, правовые и конституционные права.

Мое сердце забилось сильнее, когда я подъехала к дому. Я увидела пять или шесть полицейских в форме, бродивших по усадьбе, уставившись под ноги, как будто они искали клевер с четырьмя листочками. В этот час обычно быстро темнеет. Тени уже скапливались под деревьями. Скоро для продолжения поисков им понадобятся фонарики. Еще один полицейский занимал пост у входной двери, с бесстрастным лицом. Он подошел встретить мою машину, и я опустила окно. Я назвала себя и смотрела, как он изучает и список, и мое лицо. Видимо, удовлетворенный, он отошел в сторону. Во дворе, слева от меня, уже стояли несколько машин, втиснутые в вымощенный булыжником разворот.

— Можно парковаться в любом месте?

— Можете припарковаться сзади. Потом возвращайтесь и входите через парадную дверь, — сказал он, показав направление.

— Спасибо.

Я обогнула дом слева и припарковалась у дальнего конца гаража. Кроме кухни в этом конце дома и библиотеки в другом, большинство окон были темными. Наружные огни казались декоративными, слишком слабыми, чтобы придать гостеприимный вид в сгущавшейся темноте.

Полицейский открыл мне дверь, и я вошла в фойе. Дверь в библиотеку была приоткрыта, и луч света выделял клин деревянного паркетного пола. Судя по тишине в доме, я решила, что технический персонал уже уехал — эксперты по отпечаткам пальцев, фотограф, художник, коронер и парамедики.

В дверях появилась Таша.

— Я видела, как ты подъехала. Как ты?

Я сказала «Нормально» тоном, который поощрял ее соблюдать дистанцию. Я заметила, что меня раздражают, как она, так и обстоятельства. Убийства меня бесят, своими хитрыми трюками и маскировкой. Я хотела, чтобы Гай Малек вернулся, и, с какой-то извращенной эмоциональной логикой, винила Ташу в том, что произошло.

Если бы она не была моей двоюродной сестрой, она не наняла бы меня с самого начала. Если бы меня не наняли, я бы его не нашла, даже не знала бы, кто он такой, мне не было бы до него дела, и я не испытывала бы потери.

Она все это знала не хуже меня, и промельк вины на ее лице был отражением моей.

Для того, кто второпях прервал отпуск, Таша выглядела безупречно. На ней был черный габардиновый брючный костюм с жакетом, присобранным на талии. На узких брюках был широкий пояс со складками спереди. На жакете были латунные пуговицы, а рукава украшены узкой золотой тесьмой. Каким-то образом, наряд говорил больше, чем о моде.

Она выглядела бодро, авторитетно, миниатюрная, изящная, полномочный представитель адвокатов, присутствующий здесь, чтобы следить за порядком.

Я последовала за ней в библиотеку, с ее набором потрескавшихся темно-красных кожаных кресел. Красные восточные ковры в этот час казались тусклыми. Высокие окна отсвечавали серым холодным светом сумерек. Таша остановилась, чтобы включить настольные лампы.

Даже блеск панелей темного дерева не придавал уюта. Комната была запущенной и пахла так же затхло, как я помнила. Я здесь впервые встретилась с Беннетом, всего неделю назад.

Я положила сумку на стул и беспокойно кружила по комнате.

— Кто руководит следствием? Ты говорила, что здесь кто-то был.

— Лейтенант Робб.

— Иона? О, здорово. Это замечательно.

— Ты его знаешь?

— Я знаю Иону, — ответила я.

Когда мы познакомились, он занимался поиском пропавших людей, но в отделе полиции Санта-Терезы была ротационная система и детективов перемещали. Когда лейтенант Долан ушел на пенсию, открылась вакансия следователя в отделе убийств.

У меня была непродолжительная связь с Ионой, когда он ушел от жены, довольно частое событие в их бурных взаимоотношениях. Они были влюблены друг в друга с седьмого класса и, несомненно, были предназначены друг другу на всю жизнь, как совы, за исключением промежутков жестоких разрывов каждые десять месяцев. Думаю, все было очевидно, но я потеряла голову. Позже, что неудивительно, она поманила его пальчиком, и он вернулся. Теперь иногда пути нас троих пересекаются в общественных местах, и я притворяюсь, будто никогда не развлекалась с ним между простыней. Поэтому Иона не боится таких встреч. Он знает, что я его не выдам.

— Что за история? — спросила Таша.

— Ничего. Давай пропустим. Наверное, я не в духе, но не хочу вымещать это на тебе.

Я услышала шаги на лестнице. Посмотрела вверх и увидела Кристи. На ней были туфли для бега и спортивный костюм из шелковистой материи. Голубизна ткани подчеркивала голубизну ее глаз. На ней не было почти никакой косметики, и я подумала, была ли она одета так же, когда нашла тело Гая.

Библиотека, как и гостиная, была оборудована баром со спиртными напитками: маленькая раковина, мини-холодильник, ведерко со льдом и поднос с разнообразными бутылками.

Кристи подошла к холодильнику и достала бутылку белого вина.

— Кто-нибудь хочет бокал вина? Вы как, Кинси?

— Алкоголь не поможет, — ответила я.

— Ерунда. Конечно, поможет. Как и валиум. Это не изменит реальность, но поднимет настроение. Таша? Могу я заинтересовать тебя бокалом шардонне? Это самое лучшее.

Она повернула бутылку, чтобы взглянуть на ценник сбоку.

— Хорошо. 36.95.

— Я выпью немного попозже. Не прямо сейчас, — сказала Таша.

Молча мы наблюдали, как Кристи обрезала фольгу с бутылки и воспользовалась штопором.

— Если б я могла, я бы закурила, но я не курю, — сказала она.

Кристи налила себе вина, бутылка неуклюже стукнулась о край хрустального бокала.

— Черт! — сказала она, остановившись, чтобы изучить ущерб. Трещина зигзагом шла по бокалу. Кристи вылила содержимое в раковину и выбросила бокал. Взяла другой бокал и налила снова.

— Здесь нужен огонь. Хоть бы Донован был дома.

— Я могу это сделать, — сказала я.

Подошла к очагу и убрала экран. Шесть или семь тяжелых поленьев лежали в медной подставке. Я взяла одно и подбросила его в камин.

— Убедитесь, что не уничтожаете никаких улик, — сказала Кристи.

Я посмотрела на нее без выражения.

— Тед Банди убил одну из своих жертв поленом, — сказала она и, смутившись, пожала плечами. — Не обращайте внимания. Не смешно. Ну и денек. Я не знаю, как это вынести. Я чувствую себя пьяной с утра, совершенно себя не контролирую.

Я положила в камин еще два полена, пока Кристи и Таша разговаривали. Было облегчением заниматься простым и несущественным делом. Дрова были дубовые, прекрасно высушенные. Большая часть тепла уйдет прямо в трубу, но комфорт все равно останется.

Я щелкнула электрической зажигалкой, включила газ и слушала уютный звук включившихся горелок. Поставила на место экран и отрегулировала высоту пламени. С опозданием прислушалась к разговору.

Таша спрашивала:

— Ты просила, чтобы присутствовал адвокат?

— Кончно, я не просила. Я ничего не делала. Все, как обычно, — раздраженно ответила Кристи. Она продолжала стоять у бара, облокотившись на его кожаную поверхность.

— Извини. Что такое со мной? Я совершенно измотана.

— Не переживай. Кто еще там, внизу?

— Джек и Беннет, думаю. Они держат всех отдельно, как делали здесь. Такая ерунда. Что они думают, мы с Донованом не будем обсуждать все это в деталях, как только сможем?

— Они не хотят, чтобы вы влияли друг на друга, — сказала я. — Память — хрупкая вещь. Она легко портится.

— Никому из нас почти нечего сообщить. Я выпила слишком много за ужином и уснула в девять часов. Донован смотрел телевизор в гостиной у нашей спальни.

— А как насчет Гая?

— Он пошел спать примерно в то же время, что я. Он был пьян, как зюзя, спасибо беннетовым мартини.

Она взглянула на кончики своих пальцев и нахмурилась. Отвернулась от нас и включила воду над раковиной.

— Они брали отпечатки пальцев.

Таша адресовала мне свой комментарий.

— Когда тело увезли, и специалисты по отпечаткам закончили работу, следователь позвал одну из уборщиц и поросил описать обычное положение мебели, ламп, пепельниц и тому подобного в комнате Гая.

— Они что-нибудь нашли?

— Понятия не имею. Уверена, что она была осторожна и не болтала. Я знаю, что они выбрали и увезли некоторые вещи, но не знаю, почему. Теперь они привезли больше полицейских и начали внимательный осмотр земли. Кажется, они провели много времени, осматривая бассейн.

Кристи вмешалась.

— Я видела из своей комнаты, что они проверяют ворота и калитки по периметру, все точки входа и выхода.

— Они до сих пор там. Я заметила, когда приехала. Но зачем искать снаружи? Скорее всего, это должен быть кто-то в доме.

Кристи рассердилась.

— Совсем необязательно. Почему вы так говорите? Сюда приходит много людей. Может быть, пятнадцать человек за неделю, считая садовников, мойщиков машин, уборщиков и женщины, которая заботится о растениях. Мы понятия не имеем, откуда эти люди. Мы только знаем, что они осужденные преступники или сбежали из психушки.

Я не собиралась отвечать на этот полет фантазии. Если ей легче так думать, то пускай. Я сказала:

— Это всегда возможно, но, я думаю, никто из них не имеет допуска в дом ночью. Наверное, у вас есть сигнализация.

— Да, есть. Полицейские ей тоже интересовались, но тут есть проблема. От сильных ветров, которые были последние пару дней, окна открывались и включалась сигнализация. Это случилось дважды в понедельник вечером, после того, как мы все пошли спать. Напугало меня до смерти. В конце концов мы ее отключили. Прошлой ночью не включали вообще.

— В какое время, они думают, Гай был убит? — спросила я.

— Около десяти. Между десятью и одиннадцатью. Вообще-то, детектив этого не говорил, но я заметила, что это время его интересовало. Беннет и Джек оба пришли очень поздно.

В дверь заглянула женщина в униформе домашней обслуги, с передником, повязанным поверх нее. Она была маленькая и кругленькая и выглядела как человек, чьи гастрономические привычки давно превзошли любые действия по сжиганию жиров. Ей было лет сорок пять, темные волосы аккуратно убраны под красно-белую бандану, которую она повязала вокруг головы. Не знаю, с целью украшения, или предохранения от того, чтобы упавшие волосы не стали приправой для еды.

— Извините, что прерываю, но я хотела узнать, в какое время подавать ужин.

Кристи поморщилась.

— Это моя вина, Энид. Я должна была поговорить с вами. Донован еще не вернулся, и я не уверена насчет Джека и Беннета. Что у нас будет? Оно может подождать?

— Запеченные куриные грудки. Я заехала в магазин по пути на работу. Я решила изменить меню, так что хватит, если у вас будет больше людей. Я сделала запеченный картофель и запеканку из кисло-сладкой капусты. Я могу подождать и подать, если хотите.

Каким-то образом, без слов, она дала понять, что ожидание с целью подачи ужина — последний выбор в ее списке.

— Нет, нет. Не надо. Просто оставьте все в духовке и мы сами справимся. Как только соберетесь, можете идти. Я знаю, что вы пришли рано.

— Да, мэм. Мне позвонила Мирна. Я сразу пришла, как услышала.

— Полиция говорила с вами? Думаю, что да. Они со всеми говорили.

Энид неловко затеребила передник.

— Я говорила с лейтенантом Бовер, незадолго до вас, я думаю. Завтра приходить в обычное время?

— Я пока не знаю. Позвоните мне утром и посмотрим, что будет. Может быть, я попрошу вас прийти пораньше, если не возражаете.

— Конечно.

Когда она ушла, Кристи сказала:

— Извините. Это Энид Прессман. Она повар. Наверное, я должна была вас представить. Я не хотела быть невежливой. Таша встречалась с ней раньше.

— Ничего страшного.

Я сделала мысленную пометку поговорить как-нибудь с Энид.

Таша сказала:

— Может быть, я выпью. Я сама налью. Ты выглядишь усталой. Давайте сядем.

Кристи положила бутылку в кулер и достала еще два бокала. Таша подошла к бару, взяла у нее кулер и поставила на стол. Кристи спросила, хочу ли я выпить.

— Пока воздержусь, а вы пейте.

Кристи свернулась в одном из кожаных кресел. Она подвернула под себя ноги и скрестила руки. Я выбрала кресло поближе к камину, а Таша уселась на подлокотник кресла рядом с Кристи. Таша спросила:

— Как насчет Беннета? Где он был вчера вечером?

— Я точно не знаю. Нужно спросить его.

— А Джек?

— В загородном клубе, с сотней других парней. В эти выходные будут соревнования профессионалов и любителей. Тренировки начнутся в четверг. Он пошел с приятелем на посвященную этому вечеринку.

— Это будет легко подтвердить, — сказала Таша.

— Ты перестанешь так говорить? Он не убивал Гая, и я тоже.

— Кристи, я тебя не обвиняю. Я пытаюсь проанализировать твое положение. Исходя из ситуации, подозрение может упасть на одного из вас. Я не имею в виду лично тебя, так что не обижайся. Другие люди могли попасть в дом, но у кого был мотив лучше, чем у членов семьи? На кону большая сумма денег.

— Но Таша, это смешно. Если кто-то из нас собирался его убить, зачем делать это здесь? Почему не в другом месте? Чтобы это выглядело как несчастный случай, или случайное насилие.

Я подняла руку, как школьница.

— Подумайте об удобстве. Если вы убиваете человека во сне, вам не нужно волноваться, что он будет сопротивляться.

В дверях появился Иона Робб, который смотрел только на Кристи.

— Мы скоро уходим. Спальни до сих пор опечатаны, по заявлению коронера. В них строго запрещено входить, пока мы не разрешим. Мы вернемся завтра рано утром, чтобы закончить.

— Конечно. Что-нибудь еще?

— Я слышал, что ваш деверь получил письмо…

— Мы отдали его другому детективу, лейтенанту Бовер.

Иона кивнул.

— Хорошо, я с ней свяжусь.

— Вы не знаете, когда ждать моего мужа? Когда я уезжала из отделения, его еще допрашивали.

— Я попрошу его позвонить, если он еще будет в отделении, когда я вернусь. Если повезло, он уже закончил и едет домой.

— Спасибо.

Взгляд Ионы встретился с моим, и он наклонил голову.

— Можешь выйти?

Я встала и пересекла комнату. Он придержал дверь, и мы вышли в холл.

— Донован сказал нам, что это ты разыскала Гая, по поводу наследства.

— Правильно.

— Мы бы хотели поговорить с тобой завтра утром, собрать информацию.

— Конечно. Рада помочь. Могу заехать в девять, по дороге на работу. Что это за дело с письмом?

— Я еще его не видел, — сказал он туманно, имея в виду — не суй нос в чужой вопрос.

Мы посмотрели друг на друга, может быть, на полсекунды дольше, чем было необходимо.

Я всегда думала, что Иона симпатичный. Черный ирландец, так их называют. Голубые глаза, угольно-черные волосы. Он выглядел усталым и напряженным, глаза окружали морщинки, его кожа выглядела грубее, чем я помнила. Может, как побочный эффект моей возрожденной сексуальности, я обнаружила, что оцениваю мужчин в своей жизни. С Ионой в воздухе было темное сияние. Я чувствовала себя, как фруктовая муха, не понимая, чьи феромоны, мои или его.

— Как Камилла?

— Беременна.

— Поздравляю.

— Ребенок не мой.

— О.

— Как ты? Встречаешься с кем-то?

— Может быть. Трудно сказать.

Он слегка улыбнулся.

— Увидимся утром.

Глава 14

После того, как Иона ушел, я обнаружила, что мне не хочется возвращаться в библиотеку.

Я слышала, как Кристи и Таша дружелюбно беседуют, голоса легкие, разговор прерывается нервным смехом. Тема явно поменялась. Эго плохо приспособлено к тому, чтобы долго иметь дело со смертью. Даже во время похорон тема, если возможно, переходит на более безопасную почву. Я оглядела пустое фойе, стараясь определить свое положение. Напротив библиотеки была гостиная. Там я побывала, но никогда не видела остальные помещения первого этажа. Я прошла под лестницей к коридору, который простирался в обоих направлениях.

Заметила туалет на противоположной стороне холла. Справа были две двери, но обе заперты.

Я подумала, что, учитывая обстоятельства, будет неразумным совать нос куда попало.

В маловероятном случае встречи с полицейским, я могу сказать, что ищу кухню, чтобы предложить свою помощь.

Раньше дом ощущался комфортабельным, несмотря на следы запустения повсюду. Теперь я остро чувствовала на всем отпечаток убийства. Сам воздух казался тяжелым, мрак, как густой туман, колыхался в комнатах.

Я свернула налево, двигаясь на унылый запах приготовленной капусты в конце холла.

Во внезапном прозрении я увидела будущее, тот день, когда этот дом будет продан частной школе для мальчиков, и запах замученных овощей пересилит все другие. Юные парнишки в тяжелых башмаках будут топать через холл между занятиями. Комната, в которой был убит Гай, превратится в общую спальню, где мальчики-подростки будут тайком издеваться над собой, когда погасят свет. Всегда будут слухи о бледном призраке, скользящем по коридору, парящем над площадкой и спускающемся по лестнице. Я заметила, что ускорила шаг, соскучившись по компании людей.

За столовой и буфетной была открыта дверь в кухню. Помещение показалось мне огромным, поскольку все мое кухонное королевство поместилось бы в багажнике недорогой машины.

Пол был покрыт блестящим дубовым паркетом. Шкафчики были из темного вишневого дерева, а столешницы — из зеленого крапчатого мрамора. Там было достаточно кулинарных книг, посуды и бытовой техники, чтобы заполнить секцию в магазине Виллиамс-Сонома.

Поверхность плиты выглядела больше, чем моя двухспальная кровать, а в холодильнике были прозрачные дверцы, выставлявшие напоказ все содержимое. Справа располагалось место, где можно было посидеть, а сзади, вдоль всего помещения, шла застекленная веранда.

Щедрый запах запеченной курицы и чеснока перебивал запах капусты. Почему чужая еда всегда пахнет вкуснее своей?

Мирна вернулась из полицейского отделения. Они с Энид стояли возле кухонной раковины.

Лицо Мирны выглядело опухшим, и краснота вокруг ее глаз говорила о том, что она плакала, не последние пять минут, но, возможно, раньше. Энид надела коричневый поплиновый плащ, который делал ее похожей на печеную картофелину. Она сняла свою бандану. У нее на голове было птичье гнездо из жестких темных волос с проблесками седины.

С кружками чая в руках они, должно быть, обменивались последними сведениями об убийстве, потому что обе выглядели виновато, когда я вошла. Учитывая их близость к событиям, они были посвещены почти во все. Конечно, семья не стеснялась, озвучивая свои конфликты. Они ругались даже при мне. Энид и Мирна слышали достаточно и, возможно, обменивались информацией.

Энид спросила: — Вам чем-нибудь помочь?

Она использовала такой же тон, как смотритель в музее, который думает, что вы собрались потрогать ценный экспонат.

— Я пришла спросить, не нужна ли вам помощь.

Маленькая мисс Гуди Две туфельки зарабатывает значок герлскаутов за заслуги.

— Спасибо, но все под контролем.

Она вылила содержимое кружки в раковину, открыла дверцу посудомоечной машины и поставила кружку на верхнюю полку.

— Я лучше пойду, пока можно, — пробормотала она.

Мирна сказала:

— Я могу проводить тебя, если хочешь.

— Ничего. Я включу свет сзади.

Потом посмотрела на меня.

— Налить вам чашку чая? Вода горячая. Я собираюсь уходить, но это займет минуту.

— Да, спасибо, — ответила я. Не особенно люблю чай, но я надеялась продлить контакт.

— Я могу это сделать, — сказала Мирна. — Ты иди.

— Ты уверена?

— Абсолютно. До завтра.

Энид погладила Мирну по руке.

— Ладно. До свидания. Я хочу, чтобы ты поговорила с моим врачом насчет этого бурсита, и позвони мне, если нужно. Я буду дома весь вечер.

Энид взяла большую парусиновую сумку и вышла через кладовую к задней двери.

Я смотрела, как Мирна включила электрический чайник. Она открыла шкафчик и вытащила кружку. Морщась, потянулась за коробкой и достала чайный пакетик, который положила в кружку. За окном я слышала, как хлопнула дверца машины, и как Энид включила мотор.

Я села на деревянную табуретку.

— Как вы поживаете, Мирна? Вы выглядите усталой.

— Это мой бурсит разыгрался. Мучаюсь уже несколько дней.

— А стресс, наверное, добавил.

Мирна поджала губы.

— Так мой доктор говорит. Я думала, что все повидала. Я привыкла к смерти. Это моя работа, и я видела много смертей, но эта…

Она остановилась и потрясла головой.

— Тут сегодня, наверное, было, как в аду. Я не могла поверить, когда Таша мне сказала.

Вы работали у Малеков, сколько… восемь месяцев?

— Около того. С прошлого апреля. Семья попросила меня остаться, после того, как мистер Малек умер. Кто-то должен был отвечать за ведение хозяйства. Энид от этого устала, а я не возражала. Мне приходилось управлять многими домами, некоторые гораздо больше этого.

— Разве вы не больше зарабатывали бы как личная сиделка?

Мирна достала сахарницу и нашла сливочник, который наполнила из пакета в холодильнике.

— Да, но мне нужен был перерыв от всех этих смертельных болезней. Я привязываюсь к своим пациентам, и что мне остается, когда они умирают? Я жила как цыганка, передвигаясь от работы к работе. Здесь у меня своя маленькая квартирка, а работа, в основном, присматривать за другими. Я немножко готовлю, когда Энид выходная, но это все. Конечно, они жалуются. Иногда на них не угодить, но я не принимаю это близко к сердцу. В некотором смысле, я привыкла. С больными часто трудно, и это ничего не значит. Я пропускаю это мимо себя.

— Я так поняла, что вы были здесь прошлой ночью.

Чайник издал хриплый звук, который быстро перешел в пронзительный свист. Мирна выключила его, и звук утих, будто с облегчением. Я ждала, пока она наполнила кружку и принесла мне.

— Спасибо.

Я видела, как она колеблется, не решаясь что-то сказать.

— Вас что-то беспокоит? — спросила я.

— Я не уверена, что мне можно говорить. Лейтенант просил нас не разговаривать с прессой…

— Неудивительно. Вы их видели у ворот?

— Как стервятники. Когда я возвращалась из полиции, они все кричали и толкались, совали микрофоны. Мне хотелось натянуть жакет на голову. Я чувствовала себя, как преступник, которых показывают по телевизору.

— Наверное, будет еще хуже. Все начиналось, как незначительная история. Теперь это большие новости.

— Боюсь, что так. Но, отвечая на ваш вопрос, да, я была здесь, но ничего не слышала. Последнее время я плохо засыпаю, из-за этой руки. Обычные анальгетики не помогают, так что я приняла тайленол с кодеином и снотворное. Я это редко делаю, потому что мне не нравится эффект. Утром я чувствую себя заторможенной, как будто непроснувшейся. Кроме того, я засыпаю так глубоко, что почти не отдыхаю. Я легла около восьми тридцати и не пошевелилась почти до девяти утра.

— Кто обнаружил тело?

— Кристи.

— В какое время это было?

— Вскоре после десяти. Я приготовила себе чашку кофе и была здесь, на кухне. Смотрела новости по маленькому телевизору. Слышала весь переполох. Они должны были встретиться за завтраком, чтобы поговорить о наследстве, и когда Гай не спустился, думаю, Беннет разозлился. Он решил, что Гай морочит им голову, по крайней мере, это позже сказала мне Кристи. Беннет послал ее наверх, чтобы привести его. Следующее, что я услышала, как они звонили 911, но я еще не была уверена, что происходит. Только я хотела выйти, как появился Донован. Он выглядел ужасно. Он был белый, как простыня.

— Вы видели тело?

— Да, видела. Он попросил меня подняться наверх. Он думал, что я смогу что-нибудь сделать, но я, конечно, не могла. Гай был мертв уже несколько часов.

— Никаких сомнений?

— Никаких. Абсолютно. Он был холодный и кожа восковая. Череп был расколот и кровь была везде, уже засохшая или свернувшаяся. Судя по ране, я бы сказала, что смерть наступила быстро, если не мгновенно. И беспорядок. Я знаю, полиция была озадачена этим аспектом убийства.

— Каким аспектом?

— Что убийца сделал со своей одеждой. Это ужасно, но вокруг везде были разбрызганы частицы мозга и кровь. В таком виде никто не мог бы покинуть дом, не привлекая внимания.

Детективы интересовались одеждой. Они попросили моей помощи, потому что я сдаю одежду в чистку.

— Они что-нибудь нашли?

— Я не знаю. Я дала им все, что собиралась сдавать сегодня. Они и с Энид говорили, но не знаю, чего они от нее хотели.

— Вы предполагаете, что послужило орудием убийства?

— Я бы не стала гадать. Я в этом ничего не понимаю. Насколько я могу судить, в комнате ничего такого не было. Я слышала, как один детектив говорил, что вскрытие назначено на завтрашнее утро. Наверное, у патологоанатома сложится свое мнение. А вас наняла семья для следствия?

Я почувствовала, как формируется ложь, но потом отказалась от нее.

— Еще нет. Будем надеяться, что до этого не дойдет. Я не могу поверить, что окажется, что за это ответственен кто-то из членов семьи.

Я ожидала, что Мирна разразится протестами и заверениями, но последовавшая тишина была многозначительной. Я чувствовала ее желание поделиться, но не могла себе представить, чем. Я посмотрела ей в глаза с выражением, которое, я надеялась, вызывало доверие и подбадривало. Я почти чувствовала, что наклоняю голову, как собака, которая пытается расшифровать направление ультразвукового свиста.

Мирна заметила засохшее пятнышко на столе и пыталась соскрести его ногтем, не глядя на меня.

— Это совсем не мое дело. Я испытывала только уважение к мистеру Малеку…

— Разумеется.

— Я не хочу, чтобы обо мне думали плохо, но я поневоле слышу разные вещи, когда занимаюсь своим делом. Мне хорошо платят и мне нравится работа. По крайней мере, нравилась.

— Я уверена, что вы только стараетесь помочь, — сказала я, размышляя, к чему она ведет.

— Вы знаете, Беннет никогда не соглашался поделиться деньгами. Он не был убежден, что это было намерением Бадера, и Джек тоже. Конечно, Джек поддерживает Беннета почти во всем.

— Ну, может, они не были убеждены, но, учитывая, что завещание пропало, не знаю, какой у них был выбор. Предполагаю, что они ни о чем не договорились.

— Совсем. Если бы они договорились, Гай бы уехал домой. Он был несчастен здесь. Я видела по его лицу.

— Да, это правда. Когда я разговаривала с ним в понедельник, он признался, что пил.

— О, особенно вчера вечером. Они начали с коктейлей и выпили четыре или пять бутылок вина за ужином. А потом портвейн и ликеры. Это еще продолжалось, когда я пошла спать.

Я помогла Энид с посудой и она видела, как я устала. Мы обе слышали, как они ссорились.

— Беннет и Гай ссорились?

Она помотала головой, шевеля губами.

Я приложила руку к уху.

— Извините, я не расслышала.

Мирна откашлялась и заговорила громче.

— Джек. Гай и Джек ссорились, перед тем, как Джек уехал в свой загородный клуб. Я сказала об этом лейтенанту, а теперь думаю, что лучше бы держала рот закрытым.

— Правда есть правда. Если вы это слышали, вы должны были сказать полиции.

— Вы не думаете, что он разозлится?

Ее тон был озабоченным, а выражение лица почти детским.

Я подозревала, что вся семья разъярится, когда услышит, но мы все обязаны помогать полиции в расследовании.

— Может быть, но не надо переживать. Гая убили вчера вечером. Вы не должны никого покрывать.

Она молча кивнула, но я видела, что не убедила ее.

— Мирна, что бы ни случилось, не думаю, что вы должны чувствовать себя виноватой.

— Но я не должна была сама предлагать информацию. Мне нравится Джек. Не могу поверить, чтобы он причинил кому-то вред.

— Слушаете, вы думаете, я сама не попаду в такое же положение? Полицейские собираются и со мной поговорить. Я иду к ним завтра и собираюсь сделать то же самое, что вы.

— Правда?

— Конечно. Я слышала, как они ссорились, когда приходила на коктейли. Беннет и Донован наскакивали друг на друга как петухи. Кристи сказала, что они так делают постоянно. Это не делает их убийцами, но интерпретировать факты — не наше дело. Я уверена, что Энид подтвердит ваши слова. В любом случае, из-за этого никого не арестуют. Это не то, что вы видели, как Джек выходит из комнаты Гая с окровавленной доской.

— Нет. Конечно, нет.

Я увидела, как напряжение сходит с ее лица.

— Надеюсь, что вы правы. То-есть, я вижу, что вы хотели сказать. Правда есть правда. Я только слышала ссору. Я никогда не слышала, чтобы Джек угрожал ему.

— Вот именно, — сказала я, взглянув на часы. Было около шести.

— Если вы закончили, я не хочу вас задерживать. Мне, наверное, самой надо уходить, но сначала я хочу поговорить с Кристи.

Тревога блеснула в ее глазах.

— Вы не расскажете о нашем разговоре?

— Вы перестанете волноваться? Я не скажу ни слова, и не хочу, чтобы вы тоже что-то говорили.

— Спасибо. Я бы хотела пойти умыться.

Я подождала, пока Мирна скроется в кладовой, по пути в свою квартиру. Мой чай был нетронут. Я вылила чашку и оставила ее в раковине. Несмотря на хороший пример Энид, у меня никогда не было посудомоечной машины, и я понятия не имела, как ее загружать. Я представила себе одно неверное движение, и вся посуда начнет летать, разбиваясь в груду обломков.

Я вернулась в библиотеку. Кристи и Таша включили телевизор. У Кристи был пульт и она переключала каналы, чтобы найти новости. Она убрала звук, когда я вошла, и повернулась ко мне.

— О, это вы. Заходите и присоединяйтесь к нам. Таша думала, что вы ушли.

— Я уже собираюсь уходить. Я ходила на кухню, посмотреть, не могу ли я помочь. Можно задать вам вопрос, перед тем, как я уйду? Я слышала, как вы упоминали письмо, в разговоре с лейтенантом Роббом. Можно узнать, что это было?

— Конечно. М-м, давайте посмотрим. Кажется, во второй половине дня, в понедельник, кто-то положил в почтовый ящик неподписанное письмо. На конверте было имя Гая, но обратного адреса не было. Он оставил его на столе в холле, когда пошел спать прошлым вечером. Я подумала, что полиция захочет посмотреть.

— Оно было напечатано, или написано от руки?

— Надпись на конверте была напечатана.

— Вы читали письмо?

— Конечно, нет, но я знаю, что оно расстроило Гая. Он не сказал, что там было, но я поняла, что-то неприятное.

— Он когда-нибудь упоминал Макса Аутвэйта? Это имя вам что-нибудь говорит?

— Я не помню.

Она повернулась к Таше.

— А ты?

Таша помотала головой.

— А что?

— Так репортер первый раз узнал, что Гай вернулся. Кто-то по имени Макс Аутвэйт прислал письмо в «Диспэтч», но когда Катценбах проверил, оказалось, что не существует ни такого имени, ни адреса. Я тоже проверила и ничего не узнала.

— Никогда о нем не слышала, — сказала Кристи. — Может быть, он связан со старыми делами Гая? Может быть, это кто-то, кого Гай обидел тогда.

— Возможно, — сказала я. — Вы не возражаете, если я загляну в папку Бадера наверху?

— В какую папку? — спросила Таша.

Кристи ответила раньше меня.

— Бадер хранил папку с газетными вырезками об арестах Гая и его проблемах с законом.

— Скажу, что еще мне пришло в голову, — сказала я. — Этот Аутвэйт, кто бы он ни был, несомненно рассказал Катценбаху о криминальном прошлом Гая. Не уверена, что Джефф знал об этом раньше. Как только я увидела письмо, сразу подумала, что это мог быть Беннет или Джек, кто дал такую подсказку.

— Под именем Аутвэйта?

— Это кажется возможным.

— Но почему бы любой из них сделал это? Для чего?

— В этом и проблема. Я не знаю. В любом случае, я могу ошибаться. Мне нравится идея, что Аутвэйт это кто-то, против кого Гай нагрешил в прежние дни.

— Возьмите папку, если хотите. В последний раз я ее видела на столе в офисе Бадера.

— Тогда поднимусь и заберу ее. Сейчас вернусь.

Я вышла из библиотеки и пересекла фойе. Может быть, когда я поговорю с Ионой, он расскажет мне о письме. Поднялась по лестнице, шагая через ступеньку и старательно избегая смотреть вниз. Я понятия не имела, в какой комнате был Гай, но не хотела подходить близко. На площадке повернула налево и направилась прямо к комнате Бадера, где открыла дверь и включила верхний свет. Все казалось в порядке. В комнате было холодно и слегка пахло плесенью. Свет был тусклым, и палевые тона комнаты выглядели блеклыми. Я прошла в офис, включив свет. Следы Бадера были систематически стерты. Шкафы опустошены, все личные предметы со стола убраны.

Я огляделась. Заметила папку с газетными вырезками, что говорило о том, что полицейские сюда не заглядывали и ее не забрали. С другой стороны, ордер на обыск мог не быть таким всеохватывающим. Список предметов, подлежащих изъятию, мог быть нацелен только на орудие убийства. Я полистала вырезки, пробегая глазами по строчкам, в поисках фамилии Аутвэйт или чего-то подобного. Ничего не было. Я просмотрела лежащие на столе папки, но не нашла ничего, относящегося к делу. Еще один тупик, хотя идея была хорошей — кто-то, затаивший обиду, и делающий Гаю гадости.

Я взяла папку подмышку и вышла из комнаты, погасив свет.

Закрыла за собой дверь и остановилась в коридоре. Что-то было не так. Первым побуждением было сбежать по лестнице к освещенным комнатам внизу, но я медлила. Я услышала потрескивание и посмотрела налево. Дальний конец коридора был погружен в тень, кроме ленты, огораживающей место преступления. Пока я смотрела, лента стала казаться почти светящейся и вибрировала, как будто ее теребил ветер. На секунду я подумала, что лента с треском порвется, под напором неведомого течения. Воздух на площадке был холодный, со слабым запахом животного — то ли псины, то ли старого меха. Первый раз я разрешила себе испытать ужас от смерти Гая. Я начала спускаться, держась одной рукой за перила, другой вцепившись в папку. Оглянулась, не желая поворачиваться спиной к темноте позади. Всмотрелась в пространство коридора, которое могла видеть. Что-то двигалось на периферии моего зрения. Я медленно повернула голову, почти застонав от страха. Увидела искорки света, почти пылинки, материализовавшиеся в неподвижном воздухе. Почувствовала внезапный прилив тепла и звон в ушах, звук, который у меня ассоциировался с обмороками в детстве. Моя боязнь уколов и иголок часто вдохновляла такие эпизоды. Мне часто делали то прививку от тифа, то тест на туберкулез, то прививку от столбняка. Пока медсестра уговаривала меня и убеждала, что «большие девочки» себя так не ведут, звон начинался, становился все выше, а потом — тишина. Мое поле зрения сокращалось, спираль света превращалась в маленькую точку. Становилось холодно, и следующее, что я видела — обеспокоенные лица, склонившиеся надо мной, и резкий запах нюхательной соли у моего носа.

Я прислонилась спиной к стене. Рот наполнился чем-то, по вкусу похожим на кровь. Я крепко зажмурилась, ощущая глухие удары своего сердца и липкость ладоней. Пока Гай Малек спал, кто-то крался в темноте по этому коридору прошлой ночью, неся тупой предмет из достаточно жестокого материала, чтобы погасить его жизнь. Меньше, чем день назад. Меньше, чем ночь. Может быть, потребовался один удар, может быть, несколько. Больше всего меня терзала картина этого первого удара, раскроившего череп. Бедный Гай. Я надеялась, что он не проснулся до того. Лучше, если бы он спал, пока последний сон не перешел в вечный.

Звон в ушах продолжался, набирая силу, как завывание ветра. Я отяжелела от страха. Иногда, в кошмарах, я страдаю от этого эффекта — непреодолимое желание бежать без возможности двигаться. Я пыталась издать звук, но не могла. Могу поклясться, там ощущалось присутствие, кого-то или чего-то, которое двигалось и прошло мимо. Я пыталась открыть глаза, почти убежденная, что увижу убийцу Гая, спускающегося по лестнице. Сердце колотилось с угрожающей скоростью, стуча в ушах, как звук бегущих ног.

Я открыла глаза. Звук резко прекратился. Ничего. Никого. Послышались обычные звуки дома. Сцена передо мной была пуста. Полированный пол. Пустой холл. Яркий свет люстры.

Глянув в коридор, я увидела, что лента, огораживающая место преступления снова была просто лентой. Я опустилась на ступеньку. Все это заняло меньше минуты, но от прилива адреналина тряслись руки.

В конце концов, я поднялась со ступеньки, на которой просидела бог знает сколько времени.

Откуда-то снизу доносились звуки мужских и женских голосов, и я знала, что Донован, Беннет и Джек вернулись из отделения полиции, еще когда я была в офисе Бадера.

Подо мной дверь в библиотеку стояла открытой. Таша и Кристи, наверное, ушли, чтобы присоединиться к ним. Откуда-то из кухни доносился стук кубиков льда и звяканье бутылок.

Снова время выпивки. Кажется, каждый в доме нуждается в алкоголе, вместе с продолжительной психиатрической терапией.

Я закончила свой спуск, озабоченная тем, чтобы ни с кем не встретиться. Вернулась к библиотеке, осторожно заглянула и с облегчением увидела, что комната пуста. Подхватила сумку, засунула папку в наружный карман и направилась к входной двери, с до сих пор колотящемся сердцем. Аккуратно прикрыла за собой дверь, стараясь смягчить звук щелкнувшего замка. Почему-то казалось важным ускользнуть незамеченной. После эпизода на лестнице — что бы это ни было — я была неспособна вести поверхностные разговоры.

К тому же, кажется благоразумным предположить, что кто-то из обитателей этого дома убил Гая Малека, и черт меня побери, если я буду с ними милой, пока не узнаю, кто это.

Глава 15

Парковочные места в моем районе были дефицитом, так что мне пришлось оставить мой «фольксваген» почти в квартале от дома. Я закрыла машину и направилась домой. Уже совсем стемнело, и деревья дрожали от холода, как от ветра. Я обхватила себя руками, чтобы согреться, вцепившись в ремешок сумки, которая била меня в бок. Когда-то я всегда носила с собой пистолет, но потом перестала. Прошла через калитку, которая, как обычно, приветливо скрипнула. У меня было темно, но я заметила свет у Генри в кухне. Мне не хотелось быть одной. Я подошла к его задней двери и постучала по стеклу.

Генри появился из гостиной, помахал рукой, увидев меня, и пошел открывать.

— Я как раз смотрел новости. Убийство по всем каналам. Звучит плохо.

— Ужасно. Это отвратительно.

— Садись и грейся. Стало холодно.

— Не хочу тебе мешать. Просто посижу.

— Не валяй дурака. Ты совсем замерзла.

— Да, немножко.

— Тогда укройся.

Я поставила сумку, взяла плед, закуталась в него и уселась в кресло-качалку.

— Спасибо. Это замечательно. Согреюсь через минуту. Это, в основном, от напряжения.

— Я не удивлен. Ты уже ужинала?

— Кажется, я обедала, но не помню, что ела.

— У меня есть тушеное мясо, если хочешь. Я сам собирался поесть.

— Пожалуйста.

Я смотрела, как Генри поставил мясо на огонь. Достал буханку домашнего хлеба, нарезал толстыми кусками и положил в корзинку, обернутую салфеткой. Поставил на стол тарелки, приборы, салфетки и бокалы для вина, двигаясь по кухне с обычной легкостью и эффективностью. Через пару минут еда была на столе. Я встала из кресла и прошаркала к столу, по-прежнему завернутая в плед. Генри подвинул ко мне масло, усаживаясь на свое место.

— Так расскажи мне историю. Я знаю основные детали. Это крутят по телевизору весь день.

Рассказывая, я начала есть, поняв, какой была голодной.

— Может быть, ты знаешь больше меня. Я не дура, чтобы совать нос в середину расследования убийства. В наши дни и так трудно сложить дело вместе, без постороннего вмешательства.

— Вообще-то, ты не совсем любитель.

— Но и не эксперт. Пускай технические и медицинские специалисты делают свое дело. Я буду сохранять дистанцию, если только мне не скажут обратного. У меня есть личный интерес, но, в сущности, это не мое дело. Мне нравился Гай. Он был хороший. Не выношу его братьев. Прекрасное мясо.

— У тебя есть теория насчет убийства?

— Давай скажем так. Это не тот случай, когда в дом вломился незнакомец и убил Гая в процессе ограбления. Бедняга спал. Насколько я слышала, все выпили, так что, скорее всего, он отрубился. Он не привык к крепкому алкоголю, тем более, в больших количествах, как употребляют Малеки. Кто-то знал, где его комната, и, возможно, знал, что он не в таком состоянии, чтобы защищаться. Говорю тебе, пожалуй, за исключением Кристи, у меня выработалось такое отвращение к этой семейке, что я едва выношу пребывание с ними под одной крышей. Я чувствую себя виноватой из-за Гая. Я виновата в том, что нашла его, и в том, что он вернулся. Не знаю, что еще я могла сделать, но лучше бы он остался в Марселле, где был в безопасности.

— Ты не подталкивала его к возвращению.

— Нет, но я и не возражала достаточно серьезно. Мне нужно было выражаться четко и ясно. Объяснить в деталях их настрой. Я думала опасность будет чисто эмоциональной. Я не думала, что кто-то пойдет и размозжит ему голову.

— Ты думаешь, что это один из братьев?

— Соблазнительная идея, — сказала я неохотно. — Это опасное заключение, и я знаю, что не должна делать поспешных выводов, но всегда легче подозревать кого-то, кто тебе не нравится.

К восьми тридцати я вернулась в свою квартиру и заперла дверь. Просидела за кухонным столом около часа, пока набралась смелости позвонить Питеру и Винни Энтл, которые следили за развитием событий по передачам новостей. Весь церковный приход собрался в этот вечер вместе, шокированные и опечаленные убийством.

Я надеялась смягчить их потерю, хотя их вера давала им больше утешения, чем я могла предложить. Обещала не терять с ними связи и положила трубку, не ощущая никакого утешения.

Выключив свет, я лежала в кровати под кучей одеял, пытаясь согреться, пытаясь осознать, что случилось в этот день. Мне было жутко. Смерть Гая вызвало что-то намного хуже, чем скорбь. То, что я чувствовала, было не горем, а тяжелым раскаяньем, которое лежало у меня в груди, как непереваренный ком горячего мяса.

Я плохо спала. Казалось, мои глаза открывались каждые двадцать минут. Я меняла положение и поправляла одеяла. Сначала мне было жарко, потом холодно. Я думала, что следующее распределение моих членов предоставит достаточный комфорт, чтобы уснуть.

Я лежала на животе, с руками, засунутыми под подушку, переворачивалась на спину, с непокрытыми плечами. Легла на левый бок, подтянув колени, перевернулась на правый, выставив наружу одну ногу. Должно быть, я, не подумав, поставила будильник, потому что в следующий момент чертова штука завопила мне прямо в ухо, вырвав из единственного нормального сна за всю ночь. Я выключила будильник. Я отказалась от пробежки. Не было никакой возможности вылезти из кокона теплых одеял.

В следующий момент было уже девять пятнадцать, и я почувствовала, что обязана вытащить себя из кровати. У меня была назначена встреча с Ионой Роббом в полицейском участке.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале ванной. Мило. Цвет лица ужасный, под глазами мешки.

Как оказалось, мне довелось беседовать не с Ионой, а с лейтенантом Бовер. Мне пришлось ждать пятнадцать минут, сидя на маленькой скамеечке в приемной полицейского участка. Под пристальным взглядом полицейского за стойкой, я поерзала на своем сиденье и уставилась на кипу брошюр по предупреждению преступлений. Еще я беззастенчиво подслушивала, когда шестеро водителей пришли жаловаться по поводу полученных штрафов. В конце концов, лейтенант Бовер выглянула из-за двери следовательского отдела.

— Мисс Миллоун?

Я никогда не встречалась с Бетси Бовер, но пыталась ее себе представить. Такое имя должна носить нахальная блондинка, бывший чирлидер, с обалденными бедрами, но без мозгов. К моему стыду, лейтенант Бовер оказалась наименее нахальной женщиной из всех, с кем я имела удовольствие встречаться. Она была полицейским вариантом амазонки: величавая, сантиметров на двадцать выше меня и, наверное, килограммов на двадцать пять тяжелее.

У нее были темные волосы, зачесанные назад и маленькие круглые очки в золотой оправе.

Цвет лица был безупречным. Если на ней вообще была косметика, нанесена она была артистически. Когда она заговорила, я заметила слегка кривой зуб, что могло быть причиной ее нежелания улыбаться. Также было возможным, что я ей не понравилась, и ей хотелось раздавить меня, как жука.

Я последовала за ней в маленький кабинет с двумя деревянными стульями и поцарапанным деревянным столом, который шатался, если на него положить руки, притворяясь, что ты расслабилась. При ней ничего не было — ни ручки, ни блокнота, ни папки, никаких записей.

Она смотрела прямо на меня, предлагая несколько кратких фраз, после чего наступала моя очередь. Почему-то у меня возникло ощущение, что она запоминает каждое сказанное мной слово. Скорее всего, наш разговор записывался. Я бы потихоньку поискала провод под столешницей, но опасалась комков старой жвачки и засохших козявок из носа, припаркованных там.

Она сказала:

— Спасибо, что пришли. Я слышала, что вас наняли, чтобы найти Гая Малека. Можете рассказать, как вы это сделали?

Ее взгляд был пристальным, манеры мягкими.

Вопрос застал меня врасплох. Я почувствовала неожиданный прилив страха, щеки залила краска. Я стала терять скорость, как маленький самолетик с полным баком плохого топлива.

Слишком поздно я поняла, что следовало приготовиться к этому. Обычно я не вру полицейским, потому что это очень нехорошо, не так ли? В глубине души я законопослушная натура. Я верю в мою страну, флаг, плачу налоги и штрафы, возвращаю вовремя библиотечные книги и перехожу улицу на зеленый свет. Еще, у меня появляются слезы на глазах, когда я слышу национальный гимн, в исполнении того, кто действительно знает, как это делается.

Однако, я знала, что сейчас собираюсь исполнить некий словесный танец, потому что способ, которым я нашла Гая Малека, был не совсем легальным. Ни я, ни Дарси Паско не имели права проникать в компьютерную систему Калифорния Фиделити, чтобы проверить данные, не имеющие ничего общего со страховым иском.

Я, должно быть, нарушила какое-нибудь гражданское постановление или статью уголовного кодекса номер такой-то и такой-то. По крайней мере, мы двое серьезно нарушили правила компании, ведомственные инструкции, общую порядочность и подобающий этикет.

Это может быть навсегда занесено в мое личное дело, чем директор школы грозил мне всякий раз, когда я сбегала с уроков с Джимми Тейтом в пятом и шестом классе.

Я не думала, что сделанное грозит мне тюремным заключением, но я, после всего, находилась в полицейском участке и мне нужно было защищать свою лицензию частного детектива. Поскольку я задерживалась с ответом уже хороших пять секунд, то решила, что будет мудрым ответить хоть что-то.

— А, да. Я встретилась с Донованом, Беннетом и Джеком Малеками в прошлую среду. Мне дали дату рождения Гая Малека и его номер социального страхования. Так что в четверг я пошла в офис Управления автомобильного транспорта и спросила клерка, есть ли данные о водительских правах на имя Гая Малека. Поступившая информация гласила, что срок действия водительских прав был прекращен в 1968 году, но было выдано удостоверение личности от штата Калифорния. Его домашний адрес был указан в Марселле, Калифорния.

Я информировала об этом Ташу Ховард, адвоката по наследству, и Донована Малека, который поручил мне поехать в Марселлу и проверить адрес. Марселла — маленький городок. Я пробыла там не больше десяти минут, перед тем, как связаться с Гаем.

Если честно, я не думала, что ему нужно было приезжать сюда.

— Почему?

Эй, поскольку моя задница уже не под прицелом, мне наплевать, кого я заложу.

— Его братья были недовольны тем, что придется отдать ему долю отцовского наследства. Они считали, что Гаю уже выплачены все деньги, которые он заслужил. Там еще была проблема второго завещания, которое пропало после смерти старика. Беннет был убежден, что отец лишил Гая наследства, но, поскольку это завещание так и не нашли, адвокаты будут руководствоваться старым.

Я сделала небольшое отступление, поведав лейтенанту Бовер суть дела о Максе Аутвейте, чье письмо в «Диспэтч» дало начало всем негативным публикациям. Она не подпрыгнула от восторга, но это помогло отвлечь ее (я надеялась) от темы моего криминального способа получения информации.

Она задала мне серию вопросов об отношении Малеков к Гаю, которое я характеризовала как враждебное. Я рассказала о скандале между Донованом и Беннетом, которому я была свидетельницей. Она расспрашивала, что говорил о Гае Джек, но я честно не могла припомнить ничего, что свидетельствовало бы о намерении убийства. В нашем разговоре он рассказал о своей обиде на Гая, но прошло почти восемьнадцать лет, так что я не была уверена, что это имеет отношение к делу. Хотя я не сказала ей этого, но сама определила Джека как семейного шута, безобидного и шаловливого, досаждающего остальным своими выходками. Я не представляла его в главной роли в любой семейной драме.

— Когда вы в последний раз разговоривали с Гаем?

— Он позвонил в понедельник вечером. Ему нужна была передышка, так что я поехала к дому и встретилась с ним возле боковой калитки. Я была рада, что он позвонил. Я волновалась, потому что знала, что история попала в прессу. Питер Энтл, пастор из его церкви, пытался до него дозвониться. Дом был буквально в осаде, туда невозможно было войти. Я приезжала туда до этого, надеясь встретиться с Гаем, но почти потеряла надежду.

— Почему вы так хотели с ним поговорить?

— В основном, потому что Питер и его жена Винни волновались.

— А кроме этого?

Я уставилась на нее, пытаясь понять, что она имеет в виду. Она что, подозревает что-то романтическое?

— Вы никогда не встречали Гая, — сказала я как утверждение, а не вопрос.

— Нет.

Ее лицо было неподвижным. Ее любопытство было профессиональным и аналитическим.

Конечно, это было ее профессией, но я поймала себя на том, что изо всех сил пытаюсь найти слова, чтобы описать его привлекательность.

— Гай Малек был красивым мужчиной, — сказала я внезапно дрогнувшим голосом.

Неожиданно я почувствовала, что страдаю от горя. Глаза наполнились слезами. Лицо опухло и нос стал горячим. Как странно, что в обществе Генри я ничего не чувствовала, но перед лицом холодной официальности Бетси Бовер все мои непереваренные страдания вышли наружу. Я сделала глубокий вдох, пытаясь справиться с эмоциями. Я пыталась не смотреть Бетси в глаза, но она, должно быть, испытывала сочувствие, потому что достала откуда-то бумажную салфетку, которая внезапно появилась в поле моего зрения. Я взяла ее с благодарностью, чувствуя себя обнаженной и незащищенной.

Вскоре я успокоилась. Я строго контролировала себя и сумела убрать свои эмоции подальше.

— Извините. Не знаю, что на меня нашло. Я, правда, так не переживала, с тех пор, как услышала о его смерти. Я должна была догадаться, что что-то случится. Он был хорошим человеком, и мне искренне жаль, что его больше нет.

— Я понимаю. Хотите воды?

— Спасибо. Со мной все в порядке. Даже смешно — я видела его всего трижды. Мы разговаривали по телефону, но не были лучшими друзьями. Он казался мальчишкой, юная душа. Наверное, у меня слабость к парням, которые так и не смогли повзрослеть. Я уже отдала Доновану счет и считала свою работу выполненной. Потом Гай позвонил в субботу.

Донован звонил ему, приглашал приехать, обсудить завещание. Лично я не считала его приезд хорошей идеей, но Гай настаивал.

— Он сказал, почему?

— Он хотел оплатить эмоциональные счета. В те времена, когда он ушел из дома, у него были проблемы с наркотиками. Он причинил родным много неприятностей и отдалился от всех.

Поселившись в Марселле, он исправился, но у него осталось много незаконченных дел.

Он говорил, что хочет помириться.

— Когда вы разговаривали с ним в последний раз, он не упоминал о встречах с другими людьми из своего прошлого?

— Нет. Я знаю, что он получил письмо — Кристи упоминала о нем вчера вечером — но оно пришло в понедельник, и Гай не сказал мне о нем ни слова. Насколько мне известно, больше ничего не было. Это было важно?

— Я бы лучше не обсуждала содержание, пока мы все не проверим.

— Кто его написал? Или вы это тоже не хотите обсуждать?

— Верно.

— Оно было напечатано?

— Почему вы спрашиваете?

— Из-за письма в «Диспэтч», которое вызвало весь шум. Если бы газеты не проинформировали, никто бы не знал, что Гай вернулся в город.

— Понимаю. Мы этим займемся.

— Можно спросить о вскрытии?

— Доктор Йи еще не закончил. Лейтенант Робб сейчас там. Мы узнаем больше, когда он вернется.

— Как насчет орудия убийства?

Ее лицо опять стало бесстрастным. Мои усилия пропадали зря, но я не смогла удержаться.

— У вас есть подозреваемый?

— Мы изучаем некоторые возможности. Проверяем прошлое нескольких человек, связанных с семьей. Также проверяем, кто где находился, чтобы проверить, совпадают ли показания.

— Другими словами, вы не скажете.

Холодная улыбка.

— Точно.

— Ладно. Сделаю все, что смогу, чтобы помочь.

— Спасибо.

Она не делала никаких движений, чтобы закончить разговор, что меня заинтриговало. С моей точки зрения, нам больше не о чем было говорить. Она задала все свои вопросы, а я рассказала все, что знаю. По умолчанию, лейтенант Бовер была тут главной, а я должна была плясать под ее музыку. Во время неожиданной паузы я вдруг увидела, что настала ее очередь почувствовать себя неловко.

Она сказала:

— Говорят, что у вас роман с лейтенантом Роббом.

Я вытаращилась на нее с изумлением.

— Это он вам сказал?

— Кое-кто другой. Это маленький городок, еще меньше, когда речь идет о сотрудниках правопорядка. Так это неправда?

— Ну, мы раньше встречались, но не сейчас. А почему вы спрашиваете?

Ее лицо претерпело удивительные изменения. Вся строгая бесстрастность пропала за одну секунду, щеки покраснели.

Я откинулась на спинку стула, по-новому взглянув на нее.

— Вы влюблены в него?

— Мы два раза ходили на свидание, — ответила она осторожно.

— О-о, вижу. Теперь понятно. Послушайте, я очень хорошо отношусь к Ионе, но это строго между нами. Вам меньше всего надо переживать из-за меня. Эта ужасная Камилла, вот кого вам следует опасаться.

Детектив Бетси Бовер растеряла весь свой профессионализм.

— Но она живет с другим мужчиной, и она беременна.

Я подняла руку.

— Верьте мне. В продолжающейся саге об Ионе и Камилле факт существования этого младенца не играет никакой роли в их взаимоотношениях. Он может вести себя, будто исцелился, но это не так, поверьте. Камилла и Иона настолько перепутаны друг с другом, что я не знаю, что их может разделить. Но, вообще-то, думаю, у вас есть шанс, не хуже, чем любой другой.

— Вы правда так думаете?

— Почему нет? Я всегда придавала слишком большое значение своим проблемам. Я ненавидела играть маленькую роль в их спектакле. Они вместе с седьмого класса. Школьный роман. Я не могла с этим соревноваться. У меня не хватает эмоциональной стойкости. Мне кажется, у вас она есть. У вас есть проблемы с самооценкой? Вы грызете ногти? Мочитесь в постель? Ревнивы и незащищены?

Она покачала головой.

— Ни капельки.

— Как насчет конфронтации?

— Я люблю хорошую драку.

— Ну, тогда лучше готовьтесь, потому что, по моему опыту, он ей безразличен до тех пор, пока у него не появится другая. И, ради бога, не играйте честно. Камилла ничем не брезгует.

— Спасибо, я запомню. Будем на связи.

— Не могу дождаться.

Снова оказавшись на улице, я почувствовала себя так, будто вышла из темного туннеля. Солнце светило немилосердно, и все цвета казались яркими. Вдоль тротуара выстроились девять черно-белых патрульных машин. На другой стороне улицы располагался ряд маленьких калифорнийских бунгало, выкрашенных в пастельные тона. Малиновые, оранжевые и алые цветы дерзко выделялись на фоне зелени.

Я оставила машину на общественной стоянке и прошла оставшиеся кварталы до работы.

Я вошла в здание Кингман и Ивс через боковую дверь без надписи. Отперла дверь в свой офис, зашла и взглянула на пол. На ковре лежал белый конверт с отпечатанным моим именем и адресом. Штамп был Санта-Тереза, дата — понедельник. Озадаченная, я поставила сумку на стол, достала папку Бадера и положила наверх шкафчика с папками. Вернулась к письму и подняла его с осторожностью. Положила на стол, держась только за края, сняла трубку и позвонила Алисон.

— Привет, Алисон. Это Кинси. Ты знаешь что-нибудь о письме, которое сунули мне под дверь?

— Его доставили вчера днем. Я держала его здесь, думала, что ты вернешься, но потом решила, что лучше будет подсунуть его тебе под дверь. А что, я сделала что-нибудь не так?

— Все в порядке. Я просто спросила.

Я положила трубку и уставилась на конверт. Я недавно приобрела набор для снятия отпечатков пальцев и раздумывала, не воспользоваться ли им. Честно говоря, кажется бессмысленным. Алисон точно его держала, и даже если я получу отпечатки, что мне с ними делать? Я не могла себе представить, чтобы копы пропустили их через базу данных, только по моей просьбе. Но все равно решила быть осторожной. Я достала нож для бумаг, вскрыла конверт и кончиком вытащила письмо себе на стол.

Бумага была дешевой, лист сложен вдвое, даты и подписи не было. Я использовала тупой конец карандаша, чтобы раскрыть письмо, придерживая противоположные края ножем и краем блокнота.

Дорогая мисс Милоун!

Я подумал что должен просветить вас насчет Гая Малека. Не знаю, знаите ли вы с кем имеите дело. Он обманщик и вор. Помоему несправедливо, что он может получить второй шанс в жизни через связь с Внезапно Разбогатевшими, Почему он должен получить пять милионов долларов если никогда не заработал не цента? Не думаю что можно расчитывать что он искупит свои прошлые приступления. Лучше будте осторожны чтобы о вас тоже ни подумали плохо.

Я нашла прозрачный пластиковый пакет и затолкала туда письмо, потом открыла ящик стола, достала копию письма, которое Макс Аутвейт написал Джеффри Катценбаху и положила письма рядом для сравнения. После тщательной проверки печать выглядела такой же. Как и раньше, моя фамилия была написана неправильно. Пардон, там два «л».

Мое письмо было вдвое короче, но ошибок в нем было больше. В моем письме было меньше точек, восклицательных знаков и заглавных букв. Конечно, можно писать небрежно, но я подумывала, не притворялся ли писавший безграмотным специально.

С другой стороны, зачем подписываться именем Макс Аутвейт и давать несуществующий адрес в первом письме и не подписывать мое? Надо думать, что Аутвейт представил себе (довольно правильно), что неподписанное письмо в «Диспэтч» отправится прямиком в корзину. Также могло быть, что отправитель понятия не имел, что ко мне попадут оба письма. Причину отправки письма в «Диспэтч» я понимала, но зачем писать мне? Каковы были намерения Аутвейта?

Я достала лупу и включила лампочку поярче. Под увеличением проявились другие признаки сходства. В обоих шрифтах буква а была сдвинута по оси, немного наклоняясь влево, а нижняя часть буквы i немного разорвана. Кроме того, буквы e, o, a и d были грязными и пропечатывались закрашенные кружки вместо окружностей. Видимо, в машинке использовалась старая матерчатая лента. В моей «Смит Короне» я пользуюсь булавкой, чтобы прочищать засорившиеся буквы.

Я оставила письма на столе и прошлась по комнате. Потом уселась во вращающееся кресло, открыла ящик и достала пакет каталожных карточек. Потребовалось пятнадцать минут, чтобы записать факты, как я их помнила, один кусок информации на карточку, пока мои запасы не истощились.

Я разложила карточки на столе, перекладывая их, складывая в группы, ища связи, которых не видела раньше. Это было немного, но скоро появится новая информация. Вскрытие уже закончилось, и у патологоанатома должно быть конкретное мнение о причине смерти и способе убийства. Мы все решили, что Гай умер от нанесенной травмы головы, но могло быть что-нибудь другое. Может, он умер от сердечного приступа, может, его отравили, и он умер во сне, до того, как был нанесен удар. Интересно, что бы изменилось в таком случае. Гая похоронят, его тело, наверное, забрали в Марселлу, чтобы похоронить там.

Множество экспертов будут изучать улики, до тех пор, пока дело не будет раскрыто. В конце концов, история будет рассказана полностью, и, может быть, тогда я пойму, как сходятся концы с концами. В настоящее время я оставалась с несвязанными фрагментами и неприятным ощущением в желудке.

Я отнесла письма в конец коридора, одно по-прежнему в пластике. Сделала на ксероксе копии каждого, так что теперь у меня было два комплекта. Копии я положила в портфель, вместе с заметками на каталожных карточках. Оригиналы осторожно заперла в нижнем ящике.

Когда зазвонил телефон, я дала включиться автоответчику.

— Кинси, это Кристи Малек. Слушайте, полиция сейчас была здесь, с постановлением на арест Джека…

Я схватила трубку.

— Кристи? Это я. Что происходит?

— О, Кинси. Слава богу. Извините, что беспокою, но я не знала, что делать. Я звонила Доновану, но его нет на месте. Не знаю, где Беннет. Он ушел около девяти, никому не сказав ни слова. Вы не знаете хорошего адвоката, который занимается освобождением под залог?

Джек просил найти ему кого-нибудь, но я только посмотрела в справочнике и не знаю, кто лучше, кто хуже.

— Вы уверены, что его арестовали? Что его просто не отвезли в участок для допроса?

— Кинси, на него одели наручники. Ему зачитали права и увезли в задней части машины без надписей. Мы оба были в шоке. У меня нет денег — меньше сотни наличными, но если бы я знала, кому позвонить…

— Забудьте о залоге. Если его обвиняют в убийстве, под залог не выпустят. Ему нужен хороший адвокат по уголовным делам, и чем скорее, тем лучше.

— Я не знаю никаких адвокатов, кроме Таши! — взвизгнула Кристи. — Что, я должна вытащить имя из шляпы?

— Подождите минутку, Кристи. Успокойтесь.

— Я не хочу успокаиваться. Я боюсь. Мне нужна помощь.

— Я знаю это. Я знаю. Просто подождите минутку. У меня есть идея. Тут рядом офис Лонни Кингмана. Хотите, я пойду посмотрю, на месте ли он? Вы не найдете никого лучше Лонни. Он чемпион.

Кристи немного помолчала.

— Хорошо, да. Я о нем слышала.

— Дайте мне несколько минут, и посмотрим, что можно сделать.

Глава 16

Я поймала секретаршу Лонни, Иду Рут, по дороге из кухни, с кофейником в руках. Я показала на дверь Лонни.

— Он там?

— Он завтракает. Разбирайся сама.

Я постучала в дверь, открыла ее и заглянула внутрь. Лонни сидел за столом с огромным пластиковым контейнером какого-то протеинового напитка, похожего на раствор мела.

Я видела пузыри сухого порошка, плавающего на поверхности и легкий намек на молочные усы на верхней губе Лонни. Из разных бутылочек он извлек кучку витаминов и минеральных добавок и поглощал их между глотками молочного напитка, такого густого, что это могло быть растаявшее мороженое. Одна из капсул была размером и цветом как топаз на вечернем кольце. Он проглотил ее, как будто показывал фокус.

Лонни больше похож на вышибалу, чем на адвоката. Он маленький и коренастый — 163 сантиметра ростом и 93 килограмма весом — весь из мускулов, накачанных за двадцать лет поднятия тяжестей. Его организм сжигает калории, как сумасшедший, и создает высокую энергию, вместе с температурой тела. Его манера говорить — стаккато и он вечно находится под влиянием кофе, беспокойства или недосыпа. Болтают, что он сидит на анаболиках, но я сомневаюсь. Он был таким все девять лет нашего знакомства, и я никогда не замечала, чтобы он проявлял гнев или агрессию, обычно вызываемые длительным употреблением стероидов.

Он женат на женщине, у которой черный пояс в карате, и она никогда не жаловалась по поводу его тестикул, уменьшившихся до размера изюмин, другой несчастливый эффект злоупотребления стероидами.

Его обычно лохматые волосы были подстрижены и приглажены. Рубашка обтягивала плечи и бицепсы. Не знаю, какой у него размер шеи, но он жаловался, что в галстуке чувствует, что его вот-вот повесят. Тот, который был на нем сейчас, был перекошен, воротник расстегнут, пиджак висел на вешалке, зацепленной за ручку шкафа. Рубашка была свеже-белой, но сильно помятой, и он закатал рукава.

Иногда Лонни носит жилет, чтобы прикрыть помятость, но не сегодня. Он проглотил последнюю из пригоршни пилюль и поднял руку, сигнализируя, что заметил меня. Допил свой протеиновый напиток и с удовлетворением помотал головой.

— Ух, хорошо.

— Ты сейчас занят?

— Вовсе нет. Заходи.

Я зашла в офис и закрыла за собой дверь.

— Мне только что позвонила Кристи Малек. Ты следишь за этой историей?

— Убийство? Кто же не следит? Садись, садись, садись. Мне не нужно в суд до двух. Что случилось?

— Арестовали Джека Малека, и ему нужно поговорить с адвокатом. Я обещала Кристи узнать, не заинтересует ли это тебя.

Я уселась в одно из черных кожаных кресел для клиентов.

— Когда его забрали?

— Пятнадцать или двадцать минут назад, я думаю.

Лонни начал закручивать крышечки на коллекции бутылочек на своем столе.

— В чем там дело? Просвети меня.

Я ввела его в курс дела, так сжато, как смогла. Это был наш первый разговор об убийстве, и мне хотелось, чтобы он понял как можно больше из такого краткого изложения. Пока я говорила, я заметила, что мотор Лонни включился и колеса завертелись. Я говорила:

— Последнее, что я слышала — от домработницы — Гай и Джек поссорились после обильных возлияний, и Джек отправился на вечеринку в загородный клуб.

Не знаю, как копы собираются его прищучить. По крайней мере, полдюжины человек должны были видеть его там.

Лонни посмотрел на часы и начал отворачивать рукава.

— Я заскочу в участок и посмотрю, что происходит. Надеюсь, у Джека хватит ума держать рот на замке, пока я не появлюсь.

Он встал и снял пиджак с вешалки. Надел его, застегнул воротничок и вернул галстук на место. Теперь он выглядел как адвокат, хотя и маленький и мясистый.

— Кстати, куда там Джек вписывается? Он старший, или младший?

— Младший. Старший — Донован. Он управляет компанией. Беннет — средний. Я бы не стала его исключать, если ты ищешь другого подозреваемого. Он больше всех подавал голос против того, чтобы делиться наследством с Гаем. Мне что-нибудь сделать до твоего возвращения?

— Скажи Кристи, что я с ней свяжусь, как только поговорю с Джеком. А пока поезжай в дом. Давай составим список свидетелей происходившего во вторник вечером. Копы нашли орудие убийства?

— Должны были найти. Я знаю, они провели тщательный поиск на всей территории, потому что это видела. И Кристи сказала, что они увезли кучу разных вещей.

— После разговора с Джеком я поговорю с копами и выясню, почему они его подозревают.

Будет хорошо иметь понятие, против чего мы выступаем.

— И я официально работаю?

Он посмотрел на часы.

— Давай.

— Обычные расценки?

— Конечно. Если только ты не захочешь работать бесплатно. Конечно, всегда возможно, что Джек меня не наймет.

— Не глупи. Парень в отчаянии.

Я поймала взгляд Лонни и отменила свое заявление.

— Ну, ты знаешь, что я имела в виду. Он нанимает тебя не потому, что он в отчаянии…

— Пошли отсюда, — сказал Лонни, улыбаясь.

С портфелем в руке я дошла до общественной стоянки и забрала машину. Мой настрой по отношению к Джеку Малеку уже претерпел изменение. Был Джек виновен или нет, Лонни найдет малейший кусочек оправдывающих доказательств и будет интриговать, планировать, маневрировать и выстраивать стратегию его защиты. Я не большая поклонница Джека, но, работая на Лонни, я должна буду ему помогать.

Подъезжая к дому Малеков, я с облегчением увидела, что дорога со всех сторон владения была практически пустой. Обочина была перепахана отпечатками колес, земля покрыта окурками, пустыми стаканчиками, скомканными салфетками и пустыми пластиковыми контейнерами. Площадка перед воротами выглядела покинутой, как будто бродячий цирк собрался и исчез на рассвете. Вся пресса последовала за патрульной машиной, увозящей Джека в тюрьму.

Для Джека это было началом процесса, во время которого он был сфотографирован, обыскан, оформлен, у него сняли отпечатки пальцев и поместили в камеру. Я сама прошла через этот процесс около года назад, и ощущение оскверненности до сих пор было ярким.

Само по себе заведение чистое и свежевыкрашенное, но все равно, ведомственное; дешевый линолеум и государственая мебель, сделанная, чтобы выдерживать большую нагрузку.

Во время общения со мной служащие тюрьмы были цивилизованными, приятными и деловыми, но я чувствовала себя униженной каждым аспектом процедуры, от сдачи личных вещей до последующего заключения в камеру с пьяными. Я до сих пор помню мускусный запах в воздухе, смешивающийся с ароматом несвежих матрасов, грязных подмышек и выдыхаемых паров бурбона. Насколько я знаю, Джека никогда раньше не арестовывали, и я подозревала, что он чувствует себя таким же деморализованным, какой была я.

Когда я подъехала к воротам, появился охранник, загораживая мне дорогу, пока я не назвала себя. Он сделал знак проезжать, и я въехала на территорию. Дом купался в солнечном свете, земля была в пятнах тени. Старые раскидистые дубы растянулись во все стороны, создавая подернутый дымкой ландшафт, как будто нарисованный акварелью. Зеленый и серый тона, казалось, переливались один в другой, с редким молодым деревцем, создававшим яркий контраст. Я увидела двух работающих садовников; одного — с феном для листьев, другого — с граблями. По звуку можно было предположить, что где-то пилили ветки. В воздухе пахло мульчей и эвкалиптами. Поисковой команды не было видно, как не было и полицейского у дверей. По всем признакам жизнь приходила в норму.

Кристи, наверное, смотрела в окно, возможно, высматривала Донована. Я не успела выйти из машины, как она вышла на крыльцо, спустилась по ступенькам и пошла в мою сторону.

На ней была белая футболка и синяя юбка, руки сложены на груди, как будто для успокоения. Блеск ее темных волос потускнел до скучной патины, как дешевый воск на паркете. Эмоции не отразились на ее лице, кроме тоненькой морщинки, которая появилась между глазами.

— Я услышала машину и подумала, что это Беннет или Донован. Господи, как я рада вас видеть. Я тут с ума схожу одна.

— Вы до сих пор не дозвонились до Донована?

— Я оставила сообщение в офисе, сказала, что это срочно. Я не хотела все рассказывать его секретарше. Я ждала у телефона, но он до сих пор не позвонил. И кто знает, где Беннет.

Как насчет Лонни Кингмана? Вы с ним поговорили?

Я рассказала ей о намерениях Лонни.

— Полиция распечатала спальню?

— Еще нет. Я хотела спросить об этом, когда они приехали утром. Я думала, они собираются что-то делать там, наверху. Фотографировать, измерять, двигать мебель. Я и представить себе не могла, что они приехали арестовать кого-то. Жаль, вы не видели Джека. Он перепугался до смерти.

— Я не удивляюсь. А как вы? Как вы держитесь?

— Не могу успокоиться. И пощупайте мои руки. Холодные, как лед. Я поймала себя на том, что хожу туда-сюда и что-то бормочу. Все кажется таким нереальным. Может, у нас и есть проблемы, но мы не убиваем друг друга. Это просто смешно. Не понимаю, что происходит.

Все было в порядке и вдруг…

Кристи вздрагивала, не от холода, а от напряжения и беспокойства. После ареста Джека она позабыла все свои прежние жалобы.

Я последовала за ней в дом. В фойе было прохладно, и меня снова поразила запущенность.

Бра на стене висели криво. На люстре отсутствовало несколько лампочек в форме пламени, некоторые были наклонены, как кривые зубы. Гобелены на стенах были подлинные, выцветшие и рваные, запечатлевшие акты разврата и жестокости. Мой взгляд осторожно поднялся к лестнице, но площадка наверху была пустой, и не раздавалось никакого необычного звука, чтобы заставить меня застучать зубами.

В доме было удивительно тихо, учитывая события последних дней. Видимо, у этих людей нет друзей, которые спешат предложить свою помощь. Мне не было известно о ком-либо, кто бы принес еду или позвонил, спрашивая, не нужно ли что-нибудь сделать. Может быть, Малеки были из тех, кто не приветствует подобную фамильярность. Какой бы ни была причина, похоже, они справлялись без дружеского участия.

Кристи продолжала говорить, описывая арест Джека. Я замечала, что, когда люди нервничают, они говорят без остановки.

— Когда я увидела на пороге лейтенанта Робба, я честно подумала, что они пришли сообщить что-то, и когда они спросили, дома ли Джек, я ни о чем таком не подумала. Я даже не знаю, что должно случиться дальше.

Мы прошли в библиотеку, где я уселась в клубное кресло, а Кристи продолжала ходить. Я сказала:

— Думаю, что это зависит от того, в чем его обвиняют, и возможен ли залог. После того, как его зарегистрируют, у прокурора есть двадцать четыре часа, чтобы оформить дело. Джек должен предстать перед судом на предъявлении обвинения в течение сорока восьми часов, кроме воскресений и праздников, конечно. Что сегодня, четверг? Возможно, его повезут в магистрат сегодня или завтра.

— Что за предъявление обвинения? Что это значит? Я понятия не имею. Я никогда не знала никого, кто был арестован, тем более, обвинялся бы в убийстве.

— Предъявление обвинения — это процесс, во время которого официально предъявляется обвинение. Его привезут в суд и идентифицируют как человека, на имя которого выписано постановление. Ему скажут, в чем он обвиняется, и предложат признать себя виновным или невиновным.

— А потом что?

— Это зависит от Лонни. Если он решит, что доказательства слабые, то потребует безотлагательного предварительного слушания. Это значит, в течение десяти судебных дней — двух недель- они должны провести предварительное слушание. Там присутствует прокурор, подсудимый и его советники, клерк и следователь и т. д. Выступают свидетели.

В конце концов, если, либо признают, что не было совершено преступления, либо нет достаточных доказательств вины обвиняемого, его отпускают.

С другой стороны, если есть достаточно доказательств, что преступление было совершено и достаточно причин, чтобы поверить, что подсудимый виновен, тогда он должен отвечать.

Вся информация оформляется и передается в суд следующей инстанции, он добавляет признание в виновности или невиновности, и все готово к суду. Обычно там еще много всякой фигни, но в принципе, все происходит так.

Кристи остановилась и уставилась на меня с ужасом.

— И Джек все это время будет в тюрьме?

— Обвиняемых в убийстве под залог не выпускают.

— О боже.

— Кристи, я сама была в тюрьме. Это не конец света. Компания не очень хорошая и еда слишком жирная — неудивительно, что она мне нравилась, — добавила я в сторону.

— Это не смешно.

— Это не шутка, это правда. В жизни бывают вещи и похуже. Джеку, может, и не понравится, но он выживет.

Кристи протянула руку и приложила к облицовке камина, чтобы успокоиться.

— Извините. Я не хотела вас обидеть.

— Вам лучше присесть.

Она послушалась, примостившись на краешке стула рядом со мной.

— Вы, наверное, приехали за чем-то. Я даже не спросила.

— Лонни надеется, что вы знаете, кто был в клубе тем вечером. Нам нужен кто-то, кто может подтвердить присутствие Джека на вечеринке.

— Это не должно быть слишком сложным. Думаю, что полиция уже поговорила с людьми в загородном клубе. Не уверена, в чем там дело. Сегодня утром мне дважды звонили, один раз Пол Трассати, он сказал, что ему нужно срочно поговорить с Джеком.

— Они были вместе во вторник вечером?

— Да. Джек заехал за ним и взял в клуб, я уверена, что они сидели за одним столиком. Пол может дать вам имена остальных восьми, которые сидели с ними. Это все просто сумасшествие: как они вообще могли подумать, что Джек в чем-то виноват? Там должна была быть куча людей в тот вечер.

— Какой телефон у Пола?

— Я не знаю. Должен быть в записной книжке. Пойду посмотрю.

— Не беспокойтесь. Я могу подождать. Пока Пол подтвердит алиби Джека, пройдет много времени.

Кристи поморщилась.

— Алиби. Боже, я не выношу этого слова. Алиби предполагает, что вы виновны и сочиняете историю, чтобы прикрыть свою задницу.

— Можно воспользоваться вашим телефоном?

— Я бы предпочла, чтобы вы подождали, пока объявятся Донован или Беннет. Я хочу держать линию свободной, пока они не позвонят. Надеюсь, вы не возражаете.

— Вовсе нет. Вы говорили, что полицейские забрали какие-то вещи. Вы не помните, что это было?

Она поставила локти на колени и закрыла глаза ладонями.

— Они оставили копию ордера на обыск и список конфискованных вещей. Я знаю, это где-то здесь, но мне на глаза не попадалось. После их ухода Донован пошел к бассейну. Он говорил, что они забрали много спортивного инвентаря — клюшки для гольфа и бейсбольные биты.

Я вздрогнула, вообразив воздействие этих предметов на человеческий череп. Меняя тему, я спросила:

— А как насчет Беннета? Где он был в тот вечер?

— Он вернулся в ресторан, который он перестраивает, чтобы посмотреть, что рабочие сделали за день. Стройка была просто кошмаром, и он проводил там много времени.

— Кто-нибудь его видел?

— Вы должны спросить его. Мы с Донованом были здесь. Мы выпили довольно много за ужином, и я отправилась прямо в постель.

Рука, которой Кристи провела по волосам, явно дрожала.

— Вы что-нибудь ели?

— Я не могу есть. Я слишком переживаю.

— Ну, вам надо съесть хоть что-то. Энид уже здесь?

— Думаю, что да.

— Давайте, я схожу на кухню и попрошу ее приготовить вам чашку чая. Вам нужно съесть печенье или кусочек фрукта. Вы выглядите ужасно.

— Я и чувствую себя ужасно.

Я оставила ее в библиотеке и пошла по коридору. Я не могла поверить, что опять занялась чайной тематикой, но само пребывание в этом доме создавало напряжение. Любая деятельность помогала. Кроме того, я не хотела упускать шанс поговорить с Энид, если она была здесь.

— Это опять я, — сказала я, входя на кухню.

Энид стояла у разделочной доски, раздавливая чеснок с помощью мясницкого ножа. На ней был белый передник, голова обмотана белой косынкой и выглядела она как рулон туалетной бумаги. Она положила на доску несколько неочищенных головок чеснока, поместила сверху широкое лезвие и ударила кулаком.

Я вздрогнула. Если бы нож лежал неровно, она могла напороться на лезвие и порезаться до кости. Я остановилась. Энид вежливо смотрела на меня, продолжая работать кулаком.

Она подняла нож. Под ним беспомощный чеснок был раздавлен, как тараканы-альбиносы, шелуха слезала от легкого прикосноверия ножа.

— Я решила приготовить Кристи чашку чая. Ей нужно что-нибудь съесть — у вас есть фрукты?

Энид указала на холодильник.

— Там есть виноград. Чайные пакетики в шкафу. Я бы сама это сделала, но я хочу успеть приготовить соус. Если вы соберете поднос, я могу отнести его ей.

— Нет проблем.

Она наклонилась, открыла шкафчик, в котором лежали подносы, и вытащила один, деревянный, с ободком. Поставила на мраморный стол, рядом с шестью банками томатного пюре, двумя банками томатной пасты, корзинкой лука и банкой оливкового масла. На плите я заметила кастрюлю из нержавейки.

Я подошла к шкафу, достала кружку и наполнила электрочайник, как делала Мирна. Взглянула на Энид.

— У вас есть где-нибудь бумажные салфетки?

— Третий ящик справа.

Я нашла салфетки и положила одну на поднос, вместе с чайной ложкой.

— Наверное, вы слышали об аресте Джека.

Она кивнула.

— Я как раз подъехала к воротам, когда они его забирали. Жаль, вы не видели его лица.

Я покачала головой, как будто переживала.

— Бедняжка. Это так несправедливо.

Я надеялась, что не перестаралась, но мне не надо было беспокоиться.

— Полицейские спрашивали о его кроссовках. Что-то о рисунке на подошвах, так что, наверное, остались кровавые отпечатки в спальне, где убили Гая.

— Правда? — сказала я, стараясь замаскировать, как была поражена. Видимо, Энид не испытывала колебаний, обсуждая семейные дела. Я думала, мне придется хитрить, но она, похоже, не разделяла сдержанность Мирны по поводу сплетен.

— Они забрали кроссовки вчера?

— Нет. Они звонили мне домой сегодня утром. До того, как я ушла на работу.

— Лейтенант Робб?

— Нет, женщина. Она зануда, должна сказать. Надеюсь, она не ваша подруга.

— Я ее видела только сегодня утром, когда со мной беседовали.

Энид окинула меня оценивающим взглядом.

— Мирна сказала, что вы детектив. Я, конечно, видела их по телевизору, но в жизни — ни разу.

— Теперь увидели. Вообще-то, я работаю в той же фирме, что и адвокат Джека, Лонни Кингман. Он сейчас собирается поговорить с Джеком.

Мне не терпелось выпытать у нее все о кроссовках, но я боялась, что она замолчит, если я буду слишком настаивать.

Энид опустила глаза к разделочной доске, где нож быстро танцевал, а кусочки чеснока уменьшились до размеров рисового зерна.

— Они искали обувь вчера весь день. Вы никогда не видели ничего подобного. Проверили все шкафы, мусорные баки, копались в клумбах.

Я издала звук, выражающий интерес. Ясно, что Энид интересовали все нюансы полицейской работы.

— Они сказали, что это я навела их на правильную мысль. Конечно, я понятия не имела, что это окажутся кроссовки Джека. Я чувствую себя ужасно. И Мирна тоже. Она чувствует себя виноватой, что рассказала о ссоре.

— Наверное, это был шок, насчет кроссовок.

— Джек мой самый любимый из всех мальчиков. Я пришла сюда работать двадцать пять лет назад. Это была моя первая работа, и я не рассчитывала задержаться долго.

— Вас наняли как няню?

— Мальчики были слишком большие для этого. Я была больше помощницей для миссис Малек. Я никогда не училась на повара. Я просто училсь постепенно. Миссис Малек, Рона, заболела и тогда часто лежала в больнице. Мистеру Малеку нужен был кто-то, чтобы вести дом в ее отсутствие. Джек учился в средних классах и был совсем потерянным. Он часто сидел со мной на кухне, почти не говоря ни слова. Я пекла печенье, и он съедал полную тарелку, так быстро, как мог. Он был, как маленький ребенок. Я знаю, что он на самом деле изголодался по материнскому вниманию и одобрению, но она была слишком больна. Я делала, что могла, но это разбило мне сердце.

— А сколько лет было Гаю?

Она пожала плечами.

— Восемнадцать, девятнадцать. Он уже принес проблемы и горе. Я никогда не видела никого, кто бы учинял столько неприятностей. Это была одна переделка за другой.

— Как они ладили с Джеком?

— Думаю, Джек им восхищался и романтизировал его. Они не были закадычными приятелями, но Джек поклонялся Гаю, как герою. Джек думал, что Гай был как Джеймс Дин, трагический непонятый бунтарь. Им нечего было делать вместе, но я помню, как Джек на него смотрел. Теперь Беннет и Джек довольно близки. Два младших мальчика тянулись друг к другу. Беннет мне никогда особенно не нравился. Что-то в нем есть скользкое.

— А что насчет Донована?

— Он был самым умным из четверых. Даже тогда у него была хорошая голова для бизнеса, он все просчитывал. Когда я начала работать, он уже учился в колледже и собирался вернуться и работать в компании отца. Донован любит эту компанию больше, чем кто либо.

Что касается Гая, от него были одни неприятности. Такова была его роль.

— Вы правда думаете, что Джек мог иметь отношение к смерти Гая?

— Мне это не нравится, но я знаю, что Джек чувствовал, что Гай его предал. Джек — фанатик в вопросах верности. Всегда был.

— Интересно. Потому что, когда я первый раз была здесь, Джек мне сказал примерно то же самое. Он был в колледже, когда Гай уехал, так?

Энид помотала головой.

— Это бы не имело значения. Не для него. Каким-то образом Джек вбил себе в голову, что, уходя из дома, Гай должен был взять его с собой.

— Так что он оценил уход Гая как предательство.

— Ну конечно. Джек ужасно зависимый. У него никогда не было работы. У него даже никогда не было девушки. У него нет никакого самоуважения, и в этом я виню его отца.

У него никогда не было времени научить мальчиков, что они чего-то стоят. Посмотрите на реальность. Никто из них даже не уехал из дома.

— Это ненормально.

— Это позор. Взрослые мужчины?

Она открыла банку с оливковым маслом, налила короткую струйку в кастрюлю и включила газ. Взяла разделочную доску, наклонила над кастрюлей и ссыпала чеснок. Послышалось шипение, и вскоре появилось облако чесночного пара.

— Что за история с кроссовками? Где они нашлись?

Энид остановилась, чтобы отрегулировать пламя, потом вернула доску на стол, где принялась за лук. Шелуха была тонкой и слегка потрескивала.

— На дне коробки. Вы помните коробки, в которые Кристи упаковала вещи Бадера? Они стояли на крыльце. За ними приехал грузовик из секонд хэнда вчера рано утром.

— До того, как обнаружили тело?

— До того, как кто-нибудь встал. Не знаю, как я это связала. Я видела квитанцию на столе, но не думала о ней. А позже до меня дошло — если кроссовок нет в доме, они должны быть где-то еще.

— Как вы додумались, где они были?

— Ну, так получилось. Я заполняла посудомоечную машину, напевала что-то, и вдруг — бум, и я уже знаю.

— У меня бывает то же самое. Как будто бы мозг делает независимый прыжок.

Энид взглянула на меня.

— Точно. Он должен был понять, что оставил отпечаток на ковре в спальне.

— Вы это сами видели?

— Нет, но Мирна сказала, что видела, когда ходила в комнату Гая.

Она замолчала и покачала головой.

— Не хочу думать, что он сделал это.

— В это трудно поверить. Я имею в виду, в принципе, он должен был убить Гая, увидеть отпечаток, снять кроссовки и засунуть их в коробку по дороге из дома. Ему повезло, или он так думал.

— Вы в это не очень-то верите.

— Мне просто трудно это себе представить. Джек не показался мне таким решительным и быстрым. Вас это не смущает?

Она немного подумала и пожала плечами.

— Убийца должен полагаться на успех, я думаю. Вы не можете спланировать все. Вы должны импровизировать.

— В этом случае это не сработало.

— Если он это сделал.

Она взяла банку и вставила в электрооткрыватель. Нажала на рычаг и смотрела, как банка вращается и лезвия отделяют крышку от банки. Кухня — опасное место, подумала я отстраненно. Какой арсенал — ножи и огонь, и все эти кухонные бечевки, вертелы, отбивалки для мяса и скалки. Среднестатистическая женщина должна проводить значительую часть своего времени радостно созерцая орудия своего труда: приспособления, которые дробят, растирают в порошок и делают пюре; инструменты, которые протыкают, режут, рассекают и отделяют от костей. Уж не говоря о веществах, которые, будучи проглоченными, способны уничтожить человеческую жизнь вместе с микробами.

Глаза Энид встретились с моими.

— Вы верите в привидения?

— Конечно, нет. Почему вы спрашиваете?

Она взглянула в угол кухни, где, как я впервые заметила, была лестница.

— Вчера я поднялась наверх, забрать постельное белье. В холле чувствовалось Присутствие.

Вот я и спросила, верите ли вы в них.

Я отрицательно помотала головой, вспоминая холод в воздухе и рычание в ушах.

— Это пахнет зверем, чем-то мокрым и грязным. Очень странно, — сказала она.

Глава 17

Я уехала около часа дня. По дороге увидела телефон-автомат у заправочной станции. Подъехала и остановилась. Подростки из местной школы организовали мойку машин. Согласно написанному от руки плакатику, удовольствие стоило 5 долларов. Деньги собирались использовать на поездку в Сан-Франциско. Клиентов поблизости не наблюдалось. Ведра с мыльной водой стояли наготове, и ребята слонялись вокруг с видом, который говорил, что скоро они начнут поливать друг друга из шлангов. Если повезет, я не окажусь на линии огня.

Я поискала Пола Трасатти в телефонной книге. Там было два номера, один в доме на Хоппер роуд, другой — без адреса, просто Пол Трасатти, Редкие книги. Я нашла на дне сумки горсть мелочи и опустила монеты в щель. Я набрала сначала рабочий телефон, думая, что скорее застану его на рабочем месте. Он ответил еще до того, как телефон кончил звонить первый раз.

— Трасатти, — ответил он кратко. Он говорил, как человек, который ждал звонка с инструкциями, куда доставить деньги для выкупа.

— Мистер Трасатти, меня зовут Кинси Миллоун. Я частный детектив, работаю с адвокатом Джека Малека. Вы знали, что он арестован?

— Услышал об этом сегодня утром. Я позвонил Джеку, и его невестка сказала, что его только что забрали. Это она просила вас позвонить?

— Ну, вообще-то, нет. Я…

— Откуда у вас мой номер?

— Я нашла его в телефонной книге. Мне нужна информация, и я думала, что вы можете помочь.

— Какая информация?

— Мы говорили с Лонни Кингманом, и я знаю, что он захочет услышать о действиях Джека в тот вечер.

— Почему он не может спросить Джека?

— Конечно, спросит. Но нам будет нужен кто-то, кто подтвердит слова Джека. Кристи сказала, что Джек отвез вас в загородный клуб во вторник вечером. Это правда?

Последовало некоторое колебание.

— Это правда. Он заехал за мной после ужина. Дело в том, что я поменялся с ним местами, так что за рулем был я. Он был слишком вдетый. Это совершенно не для записи, так?

— Я не журналист, но конечно. Мы можем ничего не записывать, по крайней мере пока.

Вдетый, значит пьяный?

— Давайте просто скажем, что в этом случае я был назначен водителем.

Я прикрыла глаза, вслушиваясь в подтекст, пока машины проезжали туда-сюда по улице позади меня.

— Вы сидели за одним столом?

— Столы были заказаны. Места были закреплены.

Он был уклончив, как политик. Что вообще происходит?

— Я спросила не об этом. Меня интересует, можете ли вы подтвердить его присутствие на вечеринке.

Последовало непродолжительное молчание.

— Можно задать вам вопрос? — поинтересовался Пол.

— Какой?

— Если вы работаете на этого адвоката… как вы сказали его зовут?

— Лонни Кингман.

— Ладно, Кингман. Я знаю, что он не может повторить, что говорилось между ним и Джеком, но как насчет вас? На вас это распространяется?

— Наш разговор не привилегированный, если вы это хотели узнать. Все, относящееся к защите Джека, я передам Лонни. Это моя работа. Мне можно доверить информацию. Иначе я уже осталась бы без работы. Вы сидели вместе с Джеком?

— Понимаете, это то, о чем меня спрашивали полицейские.

Во рту у него, должно быть, пересохло, потому что я практически слышала, как он облизнул губы, прежде, чем заговорить.

— Джек хороший друг, и я не хочу, чтобы у него было больше неприятностей, чем уже есть.

Я сделал то, что мог, почти соврал.

— Полицейским врать не нужно, — сказала я. Может быть, линия прослушивается, и они проверяют мой настрой.

— А я и не врал. Я не пришел и не сказал этого, но был промежуток, когда Джек был, ну знаете. мм, где-то. Я имею в виду, что не могу сказать, что он был прямо там, у меня перед глазами.

— Угу. И насколько большой промежуток?

— Мог быть часа полтора. Я тогда ни о чем не думал, но, знаете, потом, когда это все случилось, я задумался. Я не хочу, чтобы меня цитировали, просто между нами.

— Вы знаете, где он был?

— Я знаю, где он сказал, он был. Прогуливался по гольф-корту до десятой лунки.

— В темноте?

— Это не так странно, как кажется. Я и сам делал такое. Курильщики выходят наружу покурить. Большинство членов клуба знают корт как свои пять пальцев, так что не могут заблудиться или свалиться в яму.

— Но почему бы он сделал это в разгар вечеринки?

— Он был расстроен, я бы сказал, очень огорчен, когда заехал за мной. Это еще одна причина, по которой я настоял, что сяду за руль. Джек иногда бывает неосторожен.

— Он сказал, что его огорчило?

Я подождала.

— Я могу оставить это при себе.

— Он сказал, что они с Гаем поругались.

— Из-за чего?

— Возможно, из-за денег. Я бы сказал, из-за денег.

— Вы говорите о деньгах, которые Гай должен был унаследовать?

— Да.

— Так что Джек был пьян и огорчен, а когда вы приехали в клуб, он исчез.

— Угу.

— Вы ему верите?

— Насчет прогулки? Более-менее. В смысле, это похоже на правду, если бы он попытался протрезветь и успокоиться.

— И он был спокойнее, когда вернулся?

На какое-то время мне показалось, что нас разъединили.

— Мистер Трасатти?

— Я здесь. Понимаете, дело в том, что он, вообще-то, не вернулся, когда я собрался уезжать.

Мне пришлось искать кого-нибудь, чтобы меня подвезли.

— И вы рассказали все это полициии?

— Ну, я должен был. Я чувствую себя плохо, но они были очень настойчивы, и, как вы сказали, я не мог соврать.

— Его машина до сих пор там?

— Думаю, да. Не могу поклясться. Мне показалось, что я видел ее на стоянке, когда собрался уезжать, но, наверное, ошибся.

— Но вы уверены, что Джека там не было?

— Да. Мой приятель говорил, что видел, как он шел по корту, недалеко от первой лунки.

Потом другой парень подвез меня домой.

— Можете дать мне имена этих двоих?

Я прижала трубку плечом, пока доставала из сумки ручку и клочок бумаги. Записала имена, которые ни о чем не говорили.

— И откуда вы узнали, где был Джек?

— Он сразу позвонил на следующее утро, чтобы извиниться, и тогда все объяснил.

— Он позвонил в среду утром?

— Я только что это сказал.

— Я хочу убедиться, что правильно вас поняла. Не помните, в какое время он позвонил?

— Думаю, около восьми.

— Так что это было до того, как кто-нибудь узнал, что Гай Малек мертв.

— Должно быть. Я знаю, что Джек об этом не упоминал. Наверное, если б знал, то сказал бы.

— Вы помните что-нибудь еще из разговора с ним?

— Ничего особенного. Я, наверное, навлек на него достаточно неприятностей. Надеюсь, вы не скажете ему, что я вам все это рассказал.

— Сомневаюсь, что у меня будет возможность поговорить с Джеком. Большое спасибо за помощь. Возможно, Лонни Кингман или я еще с вами свяжемся.

Тебе точно придется выступать свидетелем в суде, подумала я.

— Думаю, этого не избежать, — сказал он мрачно, как будто прочел мои мысли. Он повесил трубку до того, как я могла вытянуть из него что-нибудь еще.

Я проверила кучку мелочи, которую выложила на полочку в телефонной будке. Бросила в щель больше монет и набрала частную линию Лонни. Он снял трубку, не называя себя.

— Это Кинси. Как дела?

— Не давай мне ничего острого. Я могу вскрыть себе вены.

— Ты слышал насчет кроссовок?

— Еще бы. Лейтенант Робб с радостью доставил счастливую новость.

— Я так поняла, что узор на подошве совпал с отпечатком на месте преступления?

— О, конечно. И еще лучше, он сказал, что лаборатория нашла частицы мозга Гая Малека, брызнувшие на подъем. Боже, как Джек собирается объяснить кусочек мозга, застрявший в дырке для шнурка на его кроссовке? Не скажешь же «Ой, ребята, Гай случайно порезался и кровь попала на меня».

— А что говорит Джек?

— У меня не было возможности спросить. Его отвезли в районную тюрьму для оформления.

Позже поеду туда и хорошенько с ним побеседую. Он, наверное, скажет, что кроссовки были украдены. Ну да, конечно.

— Как насчет орудия убийства?

— Они нашли бейсбольную биту, засунутую в кучу спортивного инвентаря у бассейна. Кто-то пытался протереть ее, но следы крови остались. По крайней мере, отпечатков пальцев нет, так что мы должны благодарить бога за это. Что насчет его алиби? Надеюсь, ты скажешь, что сто членов клуба все время не сводили с него глаз.

— Не совсем так.

Я изложила события, как их описал Пол Трасатти. Услышала, как Лонни вздыхает.

— Очень плохо, что Джек не вышел, чтобы трахнуть чью-нибудь жену. Уверен, что у тебя есть теория.

— Он мог уйти из клуба пешком. Есть полдюжины мест у дороги, где он мог перелезть через ограду.

— И что потом? Загородный клуб далеко от поместья Малеков. Как он мог добраться до дома, чтобы никто его не увидел?

— Лонни, мне не хочется тебе это говорить, но у парня есть «Харли-Дэвидсон». Он мог спрятать мотоцикл заранее. Пешком до дома может быть час, но это только десять минут на машине.

— Ну и что? Где был Беннет в тот вечер? И что насчет Донована? Он был прямо там, в доме, когда произошло убийство.

— Я могу поговорить с Беннетом сегодня днем.

— Кто-нибудь видел, как Джек перелезал через ограду? Сомневаюсь. Кто-нибудь видел мотоцикл в период, о котором мы говорим?

— Могу проверить.

— Я знаю, какой линии придерживаются копы. Они говорят, что комнаты Джека и Гая рядом.

Все, что ему надо было сделать, это проскользнуть из одной комнаты в другую, вышибить ему мозги и вернуться назад.

— Все не так просто. Не забудь, что ему надо было спрятать кроссовки на дне коробки, вытереть кровь с биты и вернуть ее к бассейну, до того, как поспешить обратно в клуб.

— Хорошая мысль. В клубе есть охранник у ворот? Может быть, кто-то заметил, когда он уезжал.

— Я съезжу и посмотрю. Заодно могу проверить, сколько времени занимает, чтобы добраться оттуда до дома и обратно.

— Погоди с этим. В конце концов мы этим займемся. Сейчас давай сосредоточимся на том, чтобы найти другого обвиняемого.

— Это не должно быть слишком сложно. Не только Джек мог зайти в комнату Гая. Любой из обитателей дома мог это сделать. У копов есть орудие убийства, но, как ты сказал, на нем нет отпечатков Джека.

— Да, они могут найти отпечатки кого угодно.

— Так как же они собираются доказать, что Джек держал в руках эту чертову штуку? Может, его подставили.

Лонни фыркнул мне в ухо.

— Кто-то должен был взять пинцет, подцепить кусочек мозга, прокрасться в комнату Джека, найти в шкафу кроссовки и засунуть его туда.

— Это возможно, разве нет?

— Возможно, что Санта Клаус спустился по трубе и все это сделал. Дурно пахнет. Вся эта штука воняет.

— Мне нравится идея насчет свидетелей. Пока что кажется, что нет никого, кто видел бы его на месте убийства.

— Пока что нет, но копы не дремлют и прочесывают окрестности.

— Ну, тогда мы тоже этим займемся.

— Ты такая оптимистка.

Я засмеялась.

— Вообще-то, не могу поверить, что стою здесь и защищаю Джека. Он мне совсем не нравится.

— Тебе платят не за то, чтобы он тебе нравился. Нам платят за то, чтобы его вытащить.

— Сделаю все, что смогу.

— Я знаю, что ты сделаешь.

Прежде чем покинуть бензоколонку, я решила заправиться. На капоте моей машины капли утреннего тумана смешались с пылью, принесенной ветром с горы Санта Ана. Мой старый «фольксваген» был темно-бежевого цвета, и грязь на нем не была видна. На этой щеголеватой модели 1974 года потеки были более заметны, ручейки бледно-голубого пересекали пятнистую патину сажи. Птичка также отметилась на капоте. Я заплатила за бензин, включила зажигание, косясь через правое плечо, и въехала задом на место для мойки машин. Рябята начали свистеть и хлопать, а я улыбалась их энтузиазму.

Я стояла в сторонке, пока один из них залез в машину с бутылкой средства для мытья окон. Другой включил пылесос и начал чистить коврики. Команда из трех человек намыливала машину снаружи. Парнишка с пылесосом закончил работу, и я увидела, что он идет ко мне с конвертом в руках. Он протянул мне конверт.

— Вы искали это?

— Откуда он взялся?

— Я нашел его за передним пассажирским сиденьем. Наверное, провалилось в щель.

— Спасибо.

Я взяла конверт, наполовину ожидая увидеть уже знакомые напечатанные строчки. Вместо этого, мое имя было написано ручкой. Я подождала, пока парень отойдет, вскрыла конверт, и вытащила единственный листок бумаги. Письмо было написано от руки черными чернилами, почерк разборчивый, своеобразная смесь письменных и печатных букв.

Я взглянула на подпись. Гай Малек. Я почувствовала, как кристаллы льда формируются между лопатками.

Понедельник вечером. Жду, когда ты приедешь.

Эй, К…

Надеюсь, у меня хватит смелости передать тебе это письмо. Думаю, что хватило, если ты его читаешь. Я не приглашал девушку на свидание с тех пор, как мне было пятнадцать, и оно прошло не особенно хорошо. У меня вскочил здоровенный прыщ на подбородке, и я весь вечер искал причины отворачивать лицо.

В любом случае, вот что.

Когда мы разберемся с семейным беспорядком, не хотела бы ты съездить со мной на денек в Диснейленд? Мы можем поесть лед с сиропом, одеться пиратами Карибского моря, а потом прокатиться на лодке через Маленький мир, распевая песенку, которую ты полгода не сможешь выкинуть из головы. Я могу позволить себе сделать что-то смешное и глупое, и ты тоже.

Подумай об этом, и дай мне знать, чтобы я запасся Клерасилом.

Гай Малек.

P.S. На всякий случай, если со мной что-нибудь случится, убедись, что моя доля отцовского наследства достанется Евангельской церкви. Я действительно люблю этих ребят.

Когда я закончила читать, мои глаза были полны слез. Это было как послание с того света.

Я посмотрела вдоль улицы, моргая. Почувствовала боль в груди, лицо налилось жаром, нос заложило. Интересно, можно ли задохнуться от горя? Вместе с этим накатила волна чистой ярости. Я послала Гаю свои мысли через эфир. Я найду, кто тебя убил, и узнаю, почему.

Клянусь, что сделаю это. Я клянусь.

— Мисс? Ваша машина готова.

Я сделала глубокий вдох.

— Спасибо. Выглядит чудесно.

Я дала парнишке десять баксов и уехала с включенным на полную громкость радио.

Когда я добралась домой, то увидела маленький красный «порше» Роберта Дица, припаркованный перед моим домом. Я поставила портфель на тротуар и рассматривала его, боясь поверить. Он говорил, что его не будет две недели. Не прошло и одной. Я обошла машину и проверила номер, на котором было написано ДИЦ. Подняла портфель и вошла в калитку. Обогнула угол и отперла дверь. Чемодан Дица стоял у дивана. Футляр для костюма был зацеплен за дверь ванной.

Я окликнула «Диц?»

Никакого ответа.

Я оставила портфель и сумку на столе, прошла через двор к Генри и заглянула в кухонное окно. Диц сидел в кресле-качалке, нога задрана, демонстрируя больное колено. Опухоль ощутимо уменьшилась, и по жестам, которые он делал, можно было смело предположить, что ему откачали жидкость. Даже пантомима, показывающая иглу, воткнутую в его колено, заставило мои ладони вспотеть.

Сначала он меня не заметил. Это было как в немом кино, двое мужчин серьезно вовлечены в разговор на медицинские темы. Генри, в свои восемьдесят пять, был таким знакомым и близким — красивый, добрый, стройный, интеллигентный. Диц был замешан из более крутого теста — прочный, сильный, упрямый, импульсивный, такой же умный, как Генри, но больше природным умом, чем интеллектуально. Я поймала себя на том, что улыбаюсь им обоим. В то время как Генри был мягким, Диц был беспокойным, резким, без хитростей.

Я ценила его честность, не доверяла его делам, возмущалась его страстью к перемещениям, и жаждала определенности в наших отношениях. Во всех переживаниях, которые на меня свалились, Диц был закваской.

Он поднял глаза и заметил меня. Поднял руку в приветствии, не вставая с кресла.

Генри подошел к двери и впустил меня. Диц кратко рассказал о посещении клиники в Санта-Круз. Генри предложил кофе, но Диц отказался. Я даже не помню, о чем мы втроем говорили. В процессе пустого разговора, Диц положил руку на мой локоть, вызвав волну тепла. Краем глаза я заметила его насмешливый взгляд. Что бы я ни чувствовала, видимо, передалось ему по проводам. Должно быть, я жужжала, как линия электропередач, потому что даже легкий поток разговора начал спотыкаться и иссяк. Диц посмотрел на часы, издав озабоченный звук, как будто куда-то опаздывал. Мы торопливо извинились, вышли через заднюю дверь дома Генри и дошли до моей квартиры, не обменявшись ни словом.

Дверь закрылась за нами. В квартире было прохладно. Бледный солнечный свет проникал через затененные окна серией горизонтальных полос. Интерьер выглядел и ощущался как каюта корабля: компактная, простая, с темно-синими стульями и стенами из полированного тика и дуба. Диц расстелил кровать в нише у окна, освобождаясь от обуви. Я сбросила одежду, чувствуя, как желание нарастает с каждой снятой вещью. Одежда Дица присоединилась к моей на полу. Мы тонули вместе, в крутящемся движении. Сначала простыни были холодными, синими, как море, и нагревались от контакта с нашими обнаженными телами. Его кожа светилась, гладкая, как внутренняя поверхность морской раковины. Что-то в игре теней вносило в окружающее морской элемент, погружая нас в прозрачное сияние. Как будто мы плыли в неглубокой воде, мягко и грациозно, как две морские выдры. Все происходило в тишине, за исключением периодического гудения у него в горле.

Обычно я не думаю о сексе как об антидоте от боли, но это то, чем он был, и я полностью признаюсь — я использовала близость с одним мужчиной, чтобы облегчить боль от потери другого. Это был единственный способ утешиться. Даже в тот момент я испытала странное замешательство, пытаясь понять, какого из мужчин предала.

Позже я спросила Дица:

— Есть хочешь? Я умираю от голода.

— Я тоже.

Будучи джентльменом, Диц встал и подошел к холодильнику, где стоял голый, под холодным светом, изучая содержимое.

— Как может быть, что у нас кончились продукты? Ты все съела, пока меня не было?

— Еда есть, — сказала я, защищаясь.

— Банка маринованных огурцов.

— Я могу сделать сэндвичи. Там есть хлеб в морозилке, а в шкафчике — полбанки арахисового масла.

Он посмотрел на меня так, будто я предложила приготовить садовых слизней. Закрыл дверцу холодильника и открыл морозилку, оглядывая какие-то завернутые в целлофан пакеты, покрытые кристаллами льда. Закрыл морозилку и вернулся в постель.

— Я так долго не протяну. Мы должны поесть.

— Не могу поверить, что ты вернулся. Я думала, ты едешь путешествовать с мальчиками.

— Оказалось, у них были планы идти в поход с друзьями в Йосемит, и они не знали, как мне сказать. Когда я прочел в газетах об убийстве, то сказал им, что должен вернуться. Чувствовал себя виноватым, но они были рады до смерти. Не могли дождаться, когда я сяду в машину. Я уезжал и смотрел в зеркало. Они даже не остановились, чтобы помахать. Помчались по лестнице, чтобы забрать спальные мешки.

— Вы провели несколько дней вместе.

— И это было здорово. Теперь расскажи мне о себе и о том, что здесь происходит.

Пройдя тренировку с Лонни, я описала события кратко и эффективно, слегка спотыкаясь при упоминании Гая. Даже от звука его имени сжималось сердце.

— Тебе нужен план игры, — сказал Диц оживленно.

Я покачала рукой, может да, может нет.

— Джеку, наверное, завтра предъявят обвинение, если уже не предъявили.

— Будет Лонни тянуть время?

— Понятия не имею. Наверное, нет.

— Что значит, он будет настаивать на предварительном слушании в течение десяти судебных дней. Это не дает нам много времени. Как насчет этого дела с Максом Аутвейтом? Мы можем им заняться.

Я отметила «мы», но решила оставить неподтвержденным. Он серьезно предлагает помощь?

— Чем там заниматься? Я проверила все записи и регистрацию для голосования. И карты города. Имя такое же фальшивое, как и адрес.

— Старые телефонные книги?

— Я проверяла.

— Сколько лет назад?

— Шесть.

— Почему шесть? Почему не проверить все, начиная с года, когда Гай уехал? Даже раньше.

Макс Аутвейт может быть жертвой его подростковых криминальных лет.

— Если имя фальшивое, не имеет значения, как далеко заглядывать.

— Другими словами, ты была слишком ленивой, — сказал он мягко.

— Правильно, — признала я, не обижаясь.

— Как насчет самих писем?

— Одно мне прислали по факсу. Другое напечатано на обычной белой бумаге. Никаких отличительных отметок. Я могла попробовать снять отпечатки пальцев, но не видела смысла.

Мы не можем их проверить в системе, и нам не с чем сравнивать. Я положила письмо на всякий случай в пластиковую папку. Потом сняла с обоих копии. Один комплект оставила в офисе, заперла в столе. У меня уже паранойя.

— Другой комплект у тебя здесь?

— В портфеле.

— Давай посмотрим.

Я откинула простыню и встала. Взяла портфель с кухонного стола, рассортировала содержимое и вернулась в постель с пакетом католожных карточек и двумя письмами. Нырнула снова под простыню и передала Дицу бумаги, повернувшись набок, чтобы наблюдать за его работой. Он надел очки.

— Это очень романтично, ты знаешь об этом, Диц?

— Мы не можем трахаться весь день. Мне пятьдесят. Я старый. Мне нужно сохранять силы.

— Ага, конечно.

Мы приподняли подушки и расположились рядышком, пока Диц читал письма и просматривал карточки.

— Что ты думаешь? — спросила я.

— Думаю, что Аутвейт — хорошая тема. Кажется подходящим объектом для разработки, чтобы найти другого кандидата и, в любом случае, отвлечь внимание от Джека.

— Лонни сказал то же смое. Улики выглядят убедительно, но они все косвенные. Лонни надеется, что мы найдем кого-нибудь еще, чтобы показать пальцем. Думаю, он предпочитает Донована или Беннета.

— Чем больше, тем лучше. Если копы думают, что мотивом Джека была доля Гая в наследстве, то у других двоих мог быть тот же самый мотив. Для любого из них было бы так же просто проникнуть в комнату Гая.

Он перебирал карточки. Вытащил одну.

— А это что значит? О каком мошенничестве ты пишешь?

Я взяла карточку и изучила ее. Надпись гласила: «У вдовы выудили последние сбережения».

— О. Я не уверена. Я записывала все, что могла вспомнить из моей первой беседы с Донованом. Он рассказывал о переделках, в которые Гай попадал в юные годы. Большинство были мелкими актами вандализма и угоном машин, чтобы покататься, но еще он был вовлечен в какое-то надувательство. Я тогда не спрашивала, потому что только начинала поиски и думала только о том, как его найти. Меня не интересовало, что он натворил, если это не относилось к делу.

— Может быть стоит как следует присмотреться к его прошлому. Люди знали, что он вернулся. Возможно, кто-то решил свести счеты.

— Мне это тоже приходило в голову. Почему бы еще Марк Аутвейт проинформировал газету? Еще я подумывала, не написал ли письма один из братьев Гая.

— Почему?

— Чтобы изобразить, что у него были враги, кто-то кроме родственников, кто хотел бы его смерти. Кстати, Бадер хранил папку с газетными вырезками, описывающими эскапады Гая.

Диц повернулся и посмотрел на меня.

— Что-нибудь интересное?

— Ну, ничего сходу не припомню. Они у меня в офисе, если хочешь посмотреть. Кристи разрешила мне забрать, когда я была у них в доме.

— Давай это сделаем. Это хорошо. Может помочь выработать другую версию.

Он вернулся к письмам, внимательно их изучая.

— Как насчет третьего? Что в письме, которое получил Гай?

— Понятия не имею. Лейтенант Бовер не хотела говорить, и я ничего не смогла из нее вытянуть. Но готова поспорить, что его написал тот же человек.

— Наверное, полицейские эксперты работают, сравнивая письма.

— Может быть. А может, их не интересует Макс Аутвейт, потому что Джек арестован. Если они убеждены, что он подходит, зачем волноваться из-за кого-то еще?

— Тебе нужна помощь в черной работе?

— Очень.

Глава 18

Я высадила Дица у библиотеки и отправилась в Малек Констракшн. Я не собиралась потратить много времени, но, въехав на стоянку, я заметила Донована, садящегося в грузовик. Я окликнула его и помахала, поставив машину неподалеку. Он подождал, пока я подойду и опустил стекло.

Лицо Донована сморщилось в улыбке, но глаз не было видно за темными очками.

— Как дела? — спросил он, и сдвинул очки вверх.

— Нормально. Вижу, вы собрались уезжать. Вы надолго? У меня есть несколько вопросов.

— У меня есть дела в карьере. Это займет около часа, если хотите составить мне компанию.

Я быстро подумала и ответила: — Могу.

Он убрал каску с пассажирского сидения, положил ее на пол и открыл дверцу. Я села.

На нем были джинсы и джинсовый жилет поверх голубой в клеточку спортивной рубашки с закатанными рукавами. На ногах были рабочие ботинки, с подошвами, похожими на шины.

— Где находится карьер?

— Наверху, у перевала.

Он включил зажигание и выехал со стоянки.

— Что слышно от Джека?

— Я с ним не говорила, но Лонни Кингман должен был с ним встретиться. Вы говорили с Кристи?

— Я приезжал пообедать. Наверное, я приехал минут через десять после вашего отъезда.

Я понятия не имел, что происходит. Как все выглядит сейчас?

— Трудно сказать. Лонни разрабатывает стратегию. Я, наверное, позже поеду в загородный клуб, поговорить с его членами, которые были там во вторник. Мне бы хотелось найти кого-то, кто подтвердил бы присутствие Джека там между 21.30 и 23.30.

— Не должно быть сложно.

— Вы бы удивились.

Когда дело касается поездок в грузовиках, я веду себя как младенец. Еще до того, как мы выехали на дорогу, ведущую к перевалу, я почувствовала, как напряжение спадает. Есть что-то убаюкивающее в дорожном путешествии. В грузовичке Донована комбинация тихого гудения и мягкого покачивания почти усыпила меня.

Я устала думать об убийстве, хотя в конце концов мне придется о нем заговорить. Пока что я расспрашивала Донована о бизнесе и получала большое удовольствие от длины его ответов.

Он вел машину одной рукой, жестикулируя другой.

— Мы перерабатываем использованные материалы, дробим цемент и асфальт. У нас есть место в Колгейте, где мы их храним, и есть маленький заводик, ну, у нас два маленьких заводика, один в Монтерее и один в Стоктоне. Я думаю, мы одни из первых, кто начал этим заниматься. Мы можем получать материалы для строительства дорог, которые удовлетворяют всем нормам. Перевозка материалов сюда стоит больше, чем сами материалы, так что мы выигрываем за счет перевозок.

Он продолжал в том же духе, пока я лениво раздумывала, есть ли смысл проверять платежеспособность компании. Когда я снова вслушалась, он говорил:

— Сейчас мы производим примерно одинаковое количество в каменоломне и в песчаном и гравийном карьере. Большая часть песка и гравия идет на производство асфальта. Мы ближайший асфальтовый завод к Санта-Терезе. У нас был завод в Санта-Терезе, куда мы свозили песок и гравий и жидкий асфальт и делали его там, но оказалось более экономным делать его здесь и отвозить в Санта-Терезу. Я, наверное, единственный человек, который слагает оды асфальту и цементу.

Вы хотели поговорить о Джеке.

— Я бы лучше поговорила о Гае.

— Ну, я могу сказать, что Джек его не убивал, потому что в этом нет никакого смысла. Первые, на кого копы должны были посмотреть — это мы трое. Удивительно, что не подозревают меня и Беннета.

— Наверное, подозревают, хотя улики, кажется, указывают на Джека.

Я рассказала ему о кроссовках и бейсбольной бите.

— Вы не знаете, где был в ту ночь «Харли-Дэвидсон»?

— Думаю, что дома, в гараже. Это дитя Джека, не мое. У меня не было возможности увидеть его в ту ночь. Я был наверху, смотрел телевизор.

Мы поднимались к перевалу по извилистой дороге, окаймленной зарослями чапарраля. Воздух был неподвижен, лежал между горами в тишине горячего солнца. Кусты были сухими, как трут. Сейчас не было ни ветерка, но ближе к вечеру теплый воздух начнет опускаться, и ветер задует вниз. Относительная влажность уменьшится. Ветер, проскальзывая по каньонам, начнет набирать скорость. В любой момент пламя от туристического костра, горящей сигареты или неосторожной искры может разгореться за минуты до большого пожара. Большие пожары обычно происходят в августе и сентябре, однако, в последнее время погода была капризной и непредсказуемой, и нельзя было вычислить, к чему она придет.

Под нами и вдалеке Тихий океан протянулся до горизонта в голубом тумане. Было видно, как береговая линия поворачивает к северу.

Донован говорил:

— Я не видел Джека в тот вечер после того, как он уехал в клуб, так что не могу помочь с этим. Кроме его местопребывания, я не знаю, что вас интересует.

— Мы можем или доказать, что Джек не делал этого, или найти кого-то другого, кто это сделал. Где был Беннет в тот вечер? Может он отчитаться за это время?

— Вы лучше спросите у него. Я только знаю, что его не было дома. Он не возвращался допоздна.

— В первый раз, когда мы встретились, вы говорили, что у Джека были проблемы с законом.

Мог ли кто-нибудь иметь на него зуб?

— Вы хотите вернуться к его дням в суде для несовершеннолетних?

— Может быть. И позже тоже. Вы упоминали вдову, которую он обманул с деньгами.

Донован покачал головой.

— Забудьте об этом. Это тупик.

— Почему?

— Потому что никого из семьи не осталось.

— Они уехали из города?

— Они все умерли.

— Все равно расскажите.

— Вдову звали миссис Мэддисон. Через два «д». Гая тогда уже не было, и когда отец узнал, что он натворил, он не простил. Это был один из немногих случаев, когда он сделался несговорчивым. Думаю, он уже устал подчищать за Гаем. Он сказал женщине подать в суд, но я уверен, что она этого не сделала. Некоторые люди такие. Они не предпринимают действий, даже когда должны.

— Так в чем было дело?

Мы достигли вершины, и нам открылся прекрасный вид, долина карамельного цвета, с темно-зелеными пятнами дубов, ранчо сливались с землей. Дорога расширилась, и мы переехали через мост Колд Спринг.

— Гай встречался с девушкой по имени Пэтти Мэддисон. У нее была старшая сестра Клэр.

Я почувствовала слабый щелчок узнавания, но не могла вспомнить, с чем связано это имя.

Должно быть, я издала какой-то звук, потому что Донован повернулся и быстро взглянул на меня.

— Вы ее знали?

— Имя знакомое. Продолжайте, я вспомню.

— У ее отца никогда не было ни копейки, но, каким-то образом, к нему попали редкие документы, что-то вроде писем, которые стоили кучу денег. Он был болен, и договорился, что после его смерти мать должна их продать, чтобы оплатить образование дочерей.

Старшая сестра закончила колледж на Востоке и собиралась идти в медицинскую школу.

Часть денег предназначалось ей, и часть — для колледжа для Пэтти.

В Рождество перед тем, как Гай уехал, он постучался в дверь этой женщины. Он назвался другом Пэтти и представился специалистом по редким документам. Он сказал, что есть проблема с подлинностью этих писем. Есть слухи, что они фальшивые, и он был нанят отцом, чтобы проверить.

— Отец был еще жив?

— Он умер около месяца назад. Мать нервничала, потому что письма, это все, что у нее было.

Она понятия не имела, что был нанят оценщик, но все звучало правдоподобно, как что-то, что ее муж мог сделать перед смертью, так что она отдала письма Гаю, и он их унес.

— Так просто? Она даже не спросила у него документы или рекомендации?

— Видимо, нет. У него были напечатаны какие-то визитные карточки, и он вручил ей одну.

Вы должны понимать, все кусочки сложились потом, через несколько месяцев. Что она могла знать? Ей все равно нужна была оценка перед продажей.

— Не могу поверить, что люди так доверчивы.

— Что позволяет жуликам оставаться в бизнесе.

— Продолжайте.

— Ну, Гай держал письма две недели. Он говорил, что проводит научные тесты, а на самом деле делал копии, хорошие подделки. Или, не очень хорошие, как оказалось. В любом случае, он собрал набор подделок, достаточно хороших, чтобы пройти поверхностную проверку. После двух недель он принес копии и сообщил вдове плохие новости: «Боже мой, миссис Мэддисон, это действительно подделки, и они не стоят ни копейки». Он сказал, что она может спросить любого эксперта и он скажет то же самое. Она едва не упала замертво от шока. Она отнесла их прямо к другому эксперту, и он подтвердил то, что сказал Гай.

Было ясно, что письма ничего не стоили. И вот леди, у которой умер муж, и у которой вдруг не осталось ничего. После этого она стучит в дверь отца и требует возмещения убытков.

— Откуда она узнала, что это был Гай?

— Он встречался с Пэтти Мэддисон…

Я сказала: — О-о. Та Пэтти. Вспомнила. Гай говорил о ней, в тот день, когда мы гуляли по поместью. Он сказал, что расстался с ней. Извините, что перебила, просто вспомнила, где слышала имя. Так откуда они узнали, что это был Гай? Пэтти указала на него пальцем?

Донован помотал головой.

— Совсем не так. Пэтти пыталась его защищать, но Гай только что уехал, и миссис Мэддисон сложила два и два.

— Миссис Мэддисон никогда его не видела раньше?

— Только когда он пришел для оценки. Конечно, он не использовал настоящее имя.

Донован сбавил ход и свернул налево с главного шоссе. Мы проехали около полутора километров по асфальтированной дороге, потом начался гравий, камешки вылетали из-под колес. Впереди я видела белую пыль, стоявшую над дорогой, как дым. Дорога повернула влево и расширилась, открывая панораму карьера. Большие массивы земли и камня были вырезаны в теле холма. Нигде не было деревьев и зелени. Грохот работающих механизмов наполнял неподвижный горный воздух. Все было тускло-серого цвета, резко контрастирующего с зелеными холмами и бледно-голубым небом. Горы позади были покрыты темной зеленью с золотыми заплатами сухой травы. В холме были вырублены террасы. Везде были кучи земли, гравия, глины и песчаника. Конвейер поднимал камни к дробилке, где булыжники размером с мою голову попадали в вибрирующие челюсти.

Горизонтальные и наклонные лотки сортировали раздробленный камень по размеру.

Донован остановил машину около трейлера, выключил зажигание и поставил на ручной тормоз.

— Я разберусь с делами и могу закончить историю на обратном пути. Тут сзади есть каска, если захотите прогуляться.

— Идите. Я подожду.

Донован оставил меня в машине и заговорил с мужчиной в комбинезоне и каске. Они исчезли в трейлере.

На расстоянии машины казались размером со спичечный коробок. Я смотрела, как камни движутся по конвейеру, рассыпаясь каскадом в конце. Подняла подбородок и перевела взгляд на нетронутую зелень туманных гор.

Я пыталась осмыслить то, что рассказал мне Донован. Насколько я помню, Гай, упоминая Пэтти, рассматривал свою осторожность с ней, как единственный благородный акт. Он описывал ее как неустойчивую, эмоционально хрупкую, что-то в таком роде. Было трудно поверить, что он хотел убедить меня в своем благородстве, в то время как дошел до того, что ограбил ее мать. На самом деле он ограбил Пэтти тоже, потому что часть денег за письма предназначалась ей.

Солнце било в кабину грузовика. Донован оставил окна открытыми, чтобы я не зажарилась до смерти. Белая пыль стояла в воздухе и грохот механизмов нарушал тишину.

Я отстегнула ремень, сползла по сиденью и уперлась коленями в приборную доску.

Я не хотела, чтобы Гай был виновен в преступлении такой тяжести. Что было сделано, то сделано, но это было плохо, плохо, плохо. Я была готова к проделкам и шалостям, мелким актам хулиганства, но крупное воровство было трудно принять, даже совершенное давно.

Я не заметила, как заснула, пока не услышала шаги рабочих ботинок, и Донован не открыл свою дверцу. Он потопал ботинками, выбивая застрявший гравий, и сел за руль. Я села и пристегнула ремень.

— Извините, что так долго.

— Не волнуйтесь. Я просто дала отдохнуть глазам, — сказала я сухо.

Он захлопнул дверцу, защелкнул ремень и вставил ключ в зажигание. Через минуту мы спускались по дороге к шоссе.

— На чем я остановился?

— Гай подменил настоящие письма на поддельные и исчез. Вы сказали, что ваш отец отказался платить.

— Письма стоили около пятидесяти тысяч долларов. В те дни у него не было таких денег, и он все равно бы не заплатил.

— Что случилось с письмами? Гай их продал?

— Должен был, потому что, насколько я знаю, их больше никто не видел. Пол Трасатти может рассказать вам больше. Его отец был оценщиком, который появился, когда письма подменили.

— Так что это он сообщил миссис Мэддисон плохие новости?

— Точно.

— Что с ней случилось?

— Она пила еще до этого и годами сидела на таблетках. Она долго не протянула. Между алкоголем и сигаретами, она была мертва через пять лет.

— А Пэтти?

— Ей не повезло. В мае того года, через два месяца после отъезда Гая, оказалось, что она беременна. Ей было семнадцать, и она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал. У нее были серьезные проблемы с головой, и я думаю, что она боялась, что ее упрячут в психушку, что они бы, наверное, и сделали. В любом случае, она сделала криминальный аборт и умерла от сепсиса.

— Что?

— Вы расслышали правильно. Она сделала то, что называют подпольным абортом, который больше распространен, чем вы думаете. Процедура не была стерильной, у нее развилось заражение крови и она умерла.

— Вы шутите.

— Это правда. Мы так относились к Гаю не зря. Я знаю, что вы думаете, что мы — кучка враждебных дураков, но с этим нам пришлось жить, и это не было легко.

— Почему мне никто не сказал раньше?

— По какому поводу? Тема никогда не всплывала. Мы все знали, что случилось. Мы обсуждали это между собой, но не бегали, тряся своим грязным бельем перед другими.

Вы думаете, нам нравится рассказывать о таких вещах?

Я поразмышляла об этом, глядя на дорогу.

— Мне действительно трудно в это поверить.

— Я не удивлен. Вам не хочется думать, что Гай сделал что-то подобное.

— Нет, не хочется. Гай говорил, что Пэтти была к нему привязана. Он считал своим единственным порядочным поступком то, что не соблазнил ее, когда у него был шанс. Почему бы он сказал мне такое?

— Он хотел произвести на вас впечатление.

— Но мы вообще не говорили на такую тему. Это он упомянул случайно. Он не сообщил никаких подробностей. Чему там было впечатляться?

— Гай был лжецом. Он не мог удержаться.

— Может, он и был лжецом раньше, но зачем врать о девушке через столько лет? Я ее не знала. Я не выпытывала информацию. Зачем врать, если он не получал никакой выгоды?

— Послушайте, я знаю, что он вам нравился. Он нравился большинству женщин. Вы его жалели. Вам хочется его защитить. Вы не хотите принять факт, что он был таким подлецом, как оказалось.

— Это не так, — сказала я обиженно. — Он прошел через духовный поиск. Он посвятил свою жизнь Богу. Не было никакого смысла сочинять сказки про Пэтти Мэддисон.

— Он переделывал историю. Это все мы делаем. Вы раскаиваетесь в своих грехах, а потом, в памяти, начинаете очищать свое прошлое. Вскоре вы убеждаетесь, что совсем не так плохи, как все говорят. Другой парень был придурком, а у вас была весомая причина сделать то, что вы сделали. Это все, конечно, ерунда, но кто из нас может взглянуть на себя со стороны?

Мы себя обеляем. Это человеческая натура.

— Вы говорите о Гае Малеке прежних дней. Не о том, кого я встретила. Мне трудно представить, чтобы он сделал такое.

— Вы были с ним знакомы меньше недели и поверили всему, что он говорил. Он был никчемным человеком.

— Но, Донован, посмотрите на природу его преступлений. Ничего похожего он не делал.

Когда был помладше, занимался вандализмом. Потом воровал машины и стереосистемы, чтобы платить за наркотики. Подделка документов — слишком тонкая работа, для того, кто все время под кайфом. Верьте мне. Я это пробовла. Вам кажется, что вы основательный и мудрый, но на самом деле, вы еле функционируете.

— Гай был способным парнишкой. Он быстро учился.

— Я лучше поговорю с Полом, — сказала я, не желая уступать.

— Он скажет вам то же самое. Вообще-то, наверное, оттуда и пришла ему в голову эта идея.

У тебя есть хороший приятель, отец которого имеет дело с редкими документами, через него можно выйти на что-нибудь ценное.

— Я слышу, что вы говорите, но что-то здесь не так.

— Вы знаете что-нибудь о лжецах?

— Конечно. А что?

— Лжец, настоящий лжец, лжет, потому что может, потому что хорошо умеет. Он лжет просто для удовольствия, потому что ему нравится, когда ему верят. Таким был Гай.

Если он мог вам соврать, даже если это ничего не значило, если не приносило никакой выгоды, он не мог удержаться.

— Вы говорите, что он был паталогическим лжецом, — сказала я скептически.

— Я говорю, что он получал удовольствие от вранья.

— Я этому не верю. Я думаю, что разбираюсь в лжецах.

— Вы знаете, когда некоторые люди врут, но не все.

— Что делает вас таким экспертом? — Я уже начинала обижаться. Донована я раздражала в той же мере.

Он махнул рукой. Я подозревала, что он не привык, чтобы женщины с ним спорили.

— Забудьте это. Думайте, как хотите, — сказал он. — Я не собираюсь вас ни в чем убеждать.

— Я тоже. А что случилось со старшей сестрой?

Донован состроил недовольную гримасу.

— Вы мне поверите на слово, или опять будете спорить?

— Я спорю насчет Гая, а не Мэддисонов, хорошо?

— Ладно. Клэр, старшая сестра, оставила свои планы о медицинской школе. У нее не было денег, и ее мать шла на дно, как камень. На какое-то время Клэр приезжала за ней ухаживать.

Месяцев на шесть, или около того. Когда мать умерла, она вернулась на Восточное побережье — Род Айленд, или еще куда-то. Может быть, Коннектикут. Вышла замуж, но из этого ничего не получилось. Потом, около года назад, она покончила с собой. Так я слышал.

— Совершила самоубийство?

— Почему бы и нет. Все ее родные умерли. У нее никого не было. Вся семья была с неустойчивой психикой. Думаю, что-то, в конце концов, подтолкнуло ее к краю.

— Что она сделала, спрыгнула с крыши?

— Я не знаю, как она это сделала. Я не говорил буквально. Была заметка в местной газете. Это случилось где-то на востоке.

Я немного помолчала.

— Так что, может быть, Гая убил кто-то из Мэддисонов.

— Я только что сказал, что они все умерли.

— Но откуда вы знаете, что не остался кто-нибудь еще? Двоюродные браться и сестры? Дяди и тети? Лучшая подруга Пэтти?

— Да ладно. Вы бы стали убивать кого-то, кто обманул ваших родственников? Родных брата или сестру, может быть. Но двоюродных, или племянников?

— Ну, нет, но я не в близких отношениях с родственниками. Представьте, что что-то подобное случилось в вашей семье.

— Кое-что случилось в моей семье. Гай был убит.

— Вам не хочется отомстить?

— Достаточно, чтобы убить кого-то? Ну уж нет. Кроме того, если бы я хотел убить, то не ждал бы так долго. Прошло восемнадцать лет.

— Но Гая не было все это время. Вы заметили, как только он вернулся, он был убит через несколько дней.

— Это правда.

— Вам говорит о чем-нибудь имя Макс или Максимиллиан Аутвейт? Может быть, Максин. Я не уверена насчет пола.

Донован повернулся и с удивлением посмотрел на меня.

— Откуда вы его узнали?

— Вам оно знакомо?

— Ну, конечно. Максвелл Аутвейт — это имя, которое Гай использовал для визиток, которые напечатал, чтобы обмануть миссис Мэддисон.

— Вы уверены?

— Такое я не мог забыть. А вы как на него вышли?

— «Макс Аутвейт» — это тот, кто написал письма в «Диспэтч» и «Л.А. Таймс». Так пресса узнала, что Гай вернулся.

Глава 19

Вернувшись к Малек Констракшн, я простилась с Донованом на стоянке и села в свою машину. Я ощущала беспокойство, и ничего не понимала. Это дело с Максом Аутвейтом не имело никакого смысла. Может быть, Диц что-нибудь нашел. Добавить в кучу Мэддисонов, и что это даст? Я посмотрела на часы и поморщилась, увидев, как уже поздно. Поездка к перевалу и обратно заняла больше полутора часов.

Диц ждал перед входом в библиотеку.

— Извини, что опоздала.

— Не волнуйся. У меня есть новости. Аутвейт — это миф. Я проверил все городские справочники за последние двадцать пять лет, перешел через дорогу и проверил окружной архив. Никто под этим именем не был занесен в телефонную книгу, или куда-либо еще.

Ни браков, ни смертей, ни собственности, ни разрешений, ни судебных дел, ничего. Любой живущий человек оставляет какой-то след. Имя должно быть фальшивым, если мы ничего не упустили.

— Есть связь, но это не то, что можно было ожидать.

Я передала ему свой разговор с Донованом, пока мы ехали домой. Я уже забыла, как это здорово, иметь кого-то, с кем можно посоветоваться. Рассказала о Мэддисонах и о предполагаемом участии Гая в падении семьи.

— Максвелл Аутвейт, это имя, которое использовал фальшивый оценщик, который украл письма стоимостью пятьдесят тысяч долларов. Я не убеждена, что это был Гай, но Донован не сомневается. Теперь, честно, если бы ты знал о Мэддисонах, ты бы рассказал кому-нибудь?

— То-есть, тебе?

— Ну да. Донован мог упомянуть об этом. То же самое с Максом Аутвейтом. Имя опять всплыло через годы, почему он кому-нибудь об этом не сказал?

— Может быть, Катценбах не сказал ему о письме, и о том, что отправителем был Аутвейт.

— О. Понятно. Думаю, что это возможно. Это до сих пор меня раздражает. Хотелось бы найти машинку. Было бы здорово.

— Забудь об этом. Ничего не выйдет.

— Почему? Она должна быть где-то. Кто-то напечатал оба письма на одной машинке.

— Ну и что? Если б я писал такие письма, то вряд ли, сидя за своим столом и используя свой компьютер. Я слишком параноидален для этого. Я бы взял машинку в библиотеке. Или нашел место, где ими торгуют, и использовал одну из них.

— Эта машинка не новая. Печать имеет старомодный вид, и многие буквы засорены. У нее, наверное, матерчатая лента.

— Эти машинки в библиотеке тоже не только что с конвейера сошли.

— Сделай несколько образцов и мы сравним. Там есть несколько дефектов, которые могут помочь. Наверное, эксперт, сможет найти другие. Я только посмотрела.

— Засоренные буквы ничего не значат. Их легко почистить.

— Конечно, но ты не думаешь, что большинство людей, которые пишут анонимки, уверены в своей безопасности?

— Они могут так думать, но ошибаются. В ФБР изучают много анонимных писем. У них есть образцы большинства известных машинок. Почтовая служба тоже этим занимается, так же, как и казначейство. Они могут определить происхождение и модель почти любой машинки.

Так они могут ловить анонимщиков, особенно тех, кто посылает угрозы официальным лицам. Единственный способ обеспечить себе безопасность — уничтожить машинку.

— Да. Но кто будет выбрасывать машинку? Если ты думаешь, что можешь использовать собственную машинку и никто тебя не найдет, ты не станешь ее выкидывать. А в нашем случае, зачем беспокоиться? В письмах ничего такого не было, но эффект был большой.

Диц улыбнулся.

— Ты все это представила себе, сидя за чьим-то столом?

— Может быть.

— Будь осторожна.

— Я знаю, что ты это говоришь, чтобы надо мной посмеяться.

— Что Донован еще рассказывал о Мэддисонах?

— Немного. Он заявил, что никого из них не осталось, но я не думаю, что мы должны полагаться на его слова.

— Этим стоит заняться. Это неплохо.

— Что значит, «неплохо»? Это замечательно. Я имею в виду мотив убийства. Это лучшая ниточка, которая у нас..

— Только ниточка.

— Кроме того, у нас есть Аутвейт, который, похоже, связан с ними.

— Должно быть нетрудно проследить фамилию Мэддисон с двумя «д». Даже если они не местные, они где-то проявятся.

— Донован сказал, что их отец умер в около Дня благодарения в 1967 году, а Пэтти последовала за ним где-то в мае-июне 1968. Мать умерла через пять лет, но это все, что я знаю. Мы можем вовсе не найти Клэр. Он сказал, что она уехала на Восточное побережье и вышла замуж. Он помнит, что читал о ее смерти в местной газете, так что должна была быть заметка в «Диспэтч». Может быть, она сохранила девичью фамилию?

— Я с этого начну.

— Не могу поверить, что ты сам вызвался. Я думала, ты ненавидишь такую работу.

— Это хорошая тренировка. Приятно чем-то заниматься. По крайней мере, я знаю, что не растерял свои навыки. Мы можем заглянуть в газетный архив, если Катценбах нам поможет.

Может быть, у них есть старые вырезки о Мэддисонах среди некрологов.

— Это сексуальный совет.

— Я вообще сексуальный парень..

Когда мы пришли домой, я переоделась в спортивный костюм. Я проспала свою обычную пробежку в 6 часов и ощущала последствия. Оставила Дица в гостиной, с задранной ногой и приложенным к колену льдом. Он переключал каналы телевизора, останавливаясь на CNN, ток шоу, и непонятных спортивных программах. Я вышла из дома, радуясь возможности побыть одной.

Не было почти ни ветерка. Солнце клонилось к закату, но нагретый за день пляж до сих пор распространял тепло, пропитанное запахом морской воды и водорослей. Листья пальм выглядели, как бумажные аппликации, плоские темные силуэты на фоне плоского голубого неба. Я увеличила темп до скорости, которая казалась подходящей. Напряжение и утомление отступили. Мускулы стали жидкими, и пот катился по лицу. Даже жжение в груди мне нравилось, пока все тело насыщалось кислородом. В конце пробежки я упала на траву и лежала, тяжело дыша. Мой мозг был чист и все косточки промыты. В конце концов, мое дыхание выровнялось и жар спал. Я сделала несколько растяжек и поднялась. По дороге к дому я уже ощущала дуновение ветра с Санта-Аны. Я приняла душ и переоделась в футболку и джинсы.

Мы с Дицем обедали у Рози. Вильям снова работал у барной стойки. В возрасте восьмидесяти семи лет это было для него новой карьерой. После женитьбы эти двое выработали удобные привычки. Казалось, Рози все больше и больше передавала управление ему. Она всегда строго контролировала все ежедневные дела, но Вильям убедил ее платить приличные зарплаты, и в результате она смогла нанять лучших работников. И она начала передавать ответственность, что позволяло ей больше времени проводить с ним.

Вильям отказался от некоторых из своих воображаемых болезней, а Рози — от части своего авторитаризма. Их привязанность друг к другу была очевидной, и их редкие размолвки, казалось, проходили без следа.

Диц разговаривал с Вильямом о Германии, но я слушала вполуха, размышляя, достигнем ли мы с Дицем когда-нибудь согласия. Я представила Дица в восемьдесят семь, а себя — сравнительно молодой, в семьдесят два, удалившихся на покой с беспокойной работы частных детективов, страдающих от артрита, лишенных зубов. Что мы будем делать, откроем школу частных детективов?

— О чем ты задумалась? — спросил Диц. — У тебя странное выражение лица.

— Ни о чем. О пенсии.

— Я лучше съем свой пистолет.

Перед сном Диц предложил проковылять наверх по винтовой лестнице.

— Мое колено опять разболелось, так что я, наверное, ни на что не гожусь, кроме компании.

— Тебе будет лучше внизу. Моя кровать недостаточно большая, особенно с твоим коленом.

Мне придется лежать и беспокоиться, чтобы тебя не стукнуть.

Я оставила его внизу раскладывать диван, пока я поднималась по лестнице, разговаривая с ним через перила.

— Последний шанс, — сказал он, глядя на меня с улыбкой.

— Я не думаю, что это мудро, привыкать к тебе.

— Ты должна пользоваться случаем, пока можешь.

Я помолчала, глядя вниз.

— В этом, в двух словах, разница между нами, Диц.

— Потому что я живу моментом?

— Потому что ты думаешь, что этого достаточно.

Утром в пятницу Диц сел в свою машину и поехал в редакцию «Диспэтч», а я поехала домой к Полу Трасатти. Хоппер роуд находилась на полпути между резиденцией Малеков и загородным клубом. Улица была небольшая, обсаженная вязами и покрытая кружевной тенью. Дом был построен в стиле английского загородного коттеджа, вроде того, который можно увидеть на колоде игральных карт. Серый камень, с тростниковой крышей, волнистой, как океанский прибой. Окна были маленькие, из толстого стекла, в деревянных рамах, ставни выкрашены в белый цвет. Две узкие каменные трубы торчали над домом, как одинаковые подставки для книг. Двор был окружен забором из белого штакетника, впереди были посажены розовые и красные розы.

Маленький двор был чистеньким, густая трава, маленькие клумбы и кирпичная дорожка, ведущая к дому. Птички чирикали в ветвях молодого дуба, росшего в углу двора.

Я звонила накануне вечером, чтобы убедиться, что Трасатти будет дома. Даже на крыльце я почувствовала запах бекона и яичницы и аромат кленового сиропа. Мой всхлип, наверное, был заглушен работавшей по соседству газонокосилкой. Услышав мой звонок, Трасатти подошел к двери с салфеткой в руке. Он был высокий, худой и лысый, как лампочка.

У него был большой нос, очки с толстыми стеклами и выступающий подбородок. Грудь была узкой, слегка впалой, и расширялась на линии талии.

На нем была белая рубашка и узкие брюки.

Он нахмурился и удивленно посмотрел на часы.

— Вы говорили, в девять.

— Сейчас девять.

— Часы показывают восемь. — Он поднес часы к уху. — Черт. Заходите. Я завтракаю. Садитесь сюда. Я приду через секунду. Хотите кофе?

— Спасибо, не надо. Не торопитесь.

Гостиная была маленькой и идеально оборудованной, больше похожая на кабинет врача, чем на место, где можно задрать ноги. Мебель носила налет викторианского стиля, хотя, на мой непросвещенный взгляд, не являлась подлинной. Стулья были маленькие и вычурные, украшенные деревянной резьбой с изображением фруктов. Три стола из темного дерева были покрыты мраморными пластинами с розовыми прожилками. На одном из них были аккуратно разложены каталоги Сотби. Шерстяное ковровое покрытие было бледно-голубого цвета, с бордюром из китайских драконов и хризантем. Две эмалевые вазы клуазоне были наполнены розовыми и голубыми искусственными цветами. Большая стрелка часов на каминной полке непрерывно щелкала, перемещаясь по циферблату.

Я полистала каталог Сотби, но не нашла ничего особо интересного, кроме письма от маркиза де Сада, которое предлагалось за две тысячи долларов. Предлагаемый отрывок был на французском и казался неприличным. Там еще была хорошенькая маленькая открытка от Эрика Сати мадемуазель Равель с «декоративными бордюрами и поднятой завесой, открывающей изображенные в цвете две руки, сложенные перед розой…»

Много разговоров о «прелестном цветке» и «почтительности». Прямо мои мысли. Я часто говорю точно так же.

Я обошла комнату, разглядывая письма и автографы в рамках. Лоренс Стерн, Ференц Лист, Вильям Генри Харрисон, Джэкоб Брум (кем бы он ни был), Хуан Хосе Флорес (то же самое). Там еще было длинное и непонятное письмо за подписью С.Т. Колридж и какая-то расписка или бланк заказа, подписанный Джорджем Вашингтоном.

Еще одно письмо было нацарапано неразборчивым почерком и датировано 1710 годом, полное исправлений и зачеркиваний, помятое и грязное. У кого хватило ума хранить весь этот мусор? Были ли в те времена люди, чье предвидение проникало сквозь мусорные ящики?

Через холл мне было видно то, что являлось столовой, переделанной в офис. На каждой стене были книжные полки, некоторые простирались через окна, что сильно уменьшало проникающий свет.

Насколько я могла видеть, пишущей машинки там не было. У меня не было причины считать, что Трасатти замешан, но было бы здорово, если бы кусок головоломки встал на место. В воздухе пахло старой пылью, книжной плесенью, клеем, старой бумагой и пылевыми клещами.

Большой кот черепахового окраса изящно пробирался через стол, заваленный книгами.

У этого создания был только огрызок хвоста, и было похоже, что он выбирает место, чтобы пописать.

— Чуствуете себя как дома? — раздался голос позади меня.

Я вздрогнула и даже слегка подпрыгнула.

— Я восхищаюсь этим огромным котярой, — сказала я небрежно.

— Извините, что напугал вас. Это Леди Чаттерлей.

— Что случилось с ее хвостом?

— Она породы манкс.

— Серьезная зверюга.

Любителям животных, кажется, нравится, когда говорят такие вещи, но Трасатти не выглядел умиленным. Он жестом пригласил меня в офис, где уселся за стол, отодвинув кучку книг.

— Работаете без секретаря?

— Бизнес не очень большой. Если что-то нужно, я пользуюсь компьютером наверху.

Расчистите себе место, — сказал он, указывая на единственный стул.

— Спасибо.

Я сложила на пол несколько книг, портфель и кипу газет и уселась.

— Чем я могу вам помочь? Я не могу ничего добавить к тому, что уже сообщил вам о Джеке.

— Это касается другого, — сказала я, когда восьмикилограммовая кошка прыгнула мне на колени и свернулась калачиком. При ближайшем знакомстве Леди Чаттерлей издавала запах влажных носков двухнедельной давности. Я почесала маленькое пятнышко над основанием хвоста, что заставило заднюю часть кошки подниматься до тех пор, пока ее розовый бутон не уставился мне в лицо. Я прижала кошачий зад на место.

Я усеяла свое предисловие множеством уверений типа «не для записи» и «только между нами» и прочих заверений конфеденциальности, прежде, чем перешла к делу.

— Меня интерсует, что вы можете рассказать о Мэддисонах. Пэтти и ее сестре, Клэр.

Кажется, он воспринял вопрос спокойно.

— Что бы вы хотели узнать?

— Все, что вы захотите рассказать.

Пол выровнял кипу книг перед собой.

— Я не был знаком с сестрой. Она была старше нас. Она училась в колледже, когда семья переехала в этот район, и Пэтти стала встречаться с Гаем.

— Мэддисоны были новыми жителями?

— Ну, не совсем. Они жили в Колгейте и купили дом поблизости. У них никогда не было денег, как у всех нас, не то, чтобы мы были богатыми. У Бадера Малека в те дни дела шли неплохо, но он не был тем, кого зовут богачами.

— Расскажите мне о Пэтти.

— Она была хорошенькой. Темненькая. Волосы вот досюда. Он поднял руку на уровень глаз, показывая челку. Как будто выглядывала оттуда. Она была странная, множество фобий, нервные манеры. Плохая осанка. Большая грудь. Грызла ногти до корней и любила колоть себя разными предметами.

Трасатти положил руки на колени, стараясь не трогать ничего у себя на столе.

— Она колола себя? Чем?

— Иголками. Карандашами. Булавками. Однажды я видел, как она обожгла себя. Приложила к руке горящую сигарету, спокойно, как будто это происходило с кем-то другим. Она даже не вздрогнула, но я почувствовал запах горящей плоти.

— Гай относился к ней серьезно?

Я снова прижала кошкину заднюю часть, и она начала работать когтями над моими джинсами.

— Она относилась к нему серьезно. Понятия не имею, что он думал о ней.

— Как насчет других? Донована и Беннета.

— А что насчет них?

— Просто интересно, чем они занимались в тот период.

— Насколько я помню, Донован работал на своего отца. Он всегда работал на отца, тут не в чем сомневаться. Джек тогда учился в колледже, так что домой приезжал редко. На Рождество и весенние каникулы.

— И на похороны матери, — добавила я.

Я извлекла кошачьи когти из своего колена и держала ее правую лапу между пальцами. Я чувствовала, как когти вытягиваются и втягиваются, но кошка казалась довольной, возможно, думала о мышах.

— А Беннет? Где он был?

— Здесь, в городе. Мы с ним оба закончили колледж в Санта-Терезе.

— И что вы изучали?

— Я изучал историю, он — экономику, или бизнес, может быть, финансы. Он что-то менял. Я уже забыл.

— Вас удивило, что Пэтти оказалась беременной?

Трасатти хрюкнул и помотал головой.

— Пэтти трахалась со всеми подряд. Она отчаянно нуждалась во внимании, и мы были рады угодить.

— Неужели. Донован не говорил, что она была такая.

— Она не одна была такая. Тогда это было популярно. Свободная любовь, как мы это называли. Мы все курили травку. Кучка хиппи из маленького городка. Мы всегда были голодными и сексуально озабоченными. Половина девчонок, с которыми мы путались, были толстые, как свиньи. Кроме Пэтти, конечно, она была прекрасная, но чокнутая.

— Очень мило, мальчики, что вы использовали несовершеннолетнюю. И почему вы решили, что ребенок был от Гая?

— Потому что она так сказала.

— Она могла соврать. Если она была чокнутой и под кайфом, вполне могла выдумывать.

Откуда вы знаете, что ребенок не был вашим?

Трасатти поерзал на стуле.

— У меня не было денег. Какая выгода объявлять ребенка моим? У Малеков был класс. Пэтти могла быть ненормальной, но она не была дурой. Знаете, как в старом анекдоте?

— Знаю. Было ли какое-нибудь доказательство? Кто-нибудь проходил тесты на отцовство?

— Думаю, что нет. Уверен. Это было в шестьдесят восьмом.

— Откуда вы знаете, что Гая не обвинили, потому что это было удобно? Он уехал к тому времени. Кого лучше обвинить, чем такого, как Гай?

Трасатти взял карандаш и положил его. Его выражение стало непроницаемым.

— Какое отношение это имеет к Джеку? Я думал, что вы работаете, чтобы его вытащить.

— Этим я и занимаюсь.

— По мне, непохоже.

— Донован рассказал мне о Пэтти вчера. Я подумала, что история может относиться к делу, так что работаю над ней. Вы когда-нибудь видели письма, в краже которых обвиняют Гая?

— Почему вы так говорите? Он это сделал.

— Вы видели, как он это сделал?

— Конечно, нет.

— Тогда это только предположение. Вы когда-нибудь видели письма?

— Почему я должен был?

— Ваш отец делал оценку, когда была обнаружена подделка. Я подумала, может он показывал вам копии, если учил вас, чтобы вы последовали по его стопам.

— Кто вам это сказал?

— Он передал вам свой бизнес, разве нет?

Трасатти улыбнулся мне, моргая.

— Я не понимаю, к чему вы ведете. Вы меня в чем-то обвиняете?

— Вовсе нет.

— Потому что, если да, то вы переходите черту.

— Это не было обвинением. Я не говорила, что вы что-то сделали. Я сказала, что Гай Малек не делал. Я говорю, что кто-то это сделал и обвинил его. Как насчет Макса Аутвейта? Как он сюда вписывается?

— Аутвейт?

— Да ладно, Трасатти. Это имя Гай, вроде бы, использовал на своих фальшивых визитках.

— Точно, точно. Теперь вспомнил. Я чувствовал, что это звучит знакомо. Какая связь?

— Вот почему я вас спрашиваю. Я не знаю. Я думаю, что история Пэтти Мэддисон как-то с этим связана. Ее смерть, подделанные письма. Я просто пытаюсь узнать.

— Лучше попробуйте что-нибудь другое. Их никого не осталось.

— Почему вы так уверены?

Пол Трасатти замолчал. Он начал раскладывать ряды скрепок на магнитном держателе на своем столе. Каждая должна была находиться на одинаковом расстоянии от соседних.

— Ладно. Только между нами, — сказала я.

— Я однажды пытался их разыскать.

— Когда это было?

— Лет десять назад.

— Правда? — спросила я, стараясь не казаться заинтересованной. — Почему?

— Мне было любопытно. Я думал, что у них могут быть другие редкие документы. Знаете, переданные другим членам семьи.

— И что вы сделали?

— Я нанял специалиста по генеалогии. Сказал, что ищу потерянных дальних родственников.

Эта девушка провела поиски. Это заняло несколько месяцев. Она проследила фамилию до Англии, но на этом конце, в Калифорнийской ветке, не осталось наследников мужского пола, и линия вымерла.

— Как насчет дядей, тетей, двоюродных братьев и сестер..?

— Родители были единственными детьми в семье, так же, как и их родители. Никого не осталось.

— Что случилось с копиями документов?

— Подделки были уничтожены.

— А оригиналы?

— Никто их больше не видел. Ну, я не видел, в любом случае. Они никогда не выставлялись на продажу за все те годы, когда я вел бизнес.

— Вы знаете, что они собой представляли?

— У меня есть их описание. Мой отец вел документацию очень тщательно. Хотите взглянуть?

— Очень хочу.

Трасатти встал и подошел к шкафу. Я поймала взглядом стенной сейф и четыре металлических ящика для документов. Над ними, на полках, лежали стопки старомодных папок.

— Я собираюсь все это когда-нибудь перенести на компьютер.

Казалось, он знал, где искать, и я подумала, не делал ли он этого в недавнее время.

Он вытащил карточку, взглянул на нее и закрыл ящик. Оставил дверцу шкафа открытой, вернулся к столу и протянул мне карточку. Кошка уснула, лежа поперек моих коленей, как восьмикилограммовый мешок с песком.

В списке значилось шесть документов: членский сертификат Общества Бостона и личное письмо, оба подписанные Джорджем Вашингтоном и скромно стоившие 11500 и 9500 долларов; юридическое предписание, подписанное Абрахамом Линкольном, датированное 1847 годом, стоившее 6500 долларов, военный документ, подписанный Джоном Хэнкоком, стоимостью 5500, десятистраничный фрагмент из оригинальной рукописи Артура Конан Дойля, стоивший 7500 долларов, и письмо, подписанное Джоном Адамсом, стоимостью 9000 долларов.

— Я впечатлена. Ни шиша не знаю о старых документах, но эти кажутся невероятными.

— Они и есть. Эти цены, на которые вы смотрите, двадцатилетней давности. Теперь бы они стоили дороже.

— Откуда они попали к отцу Пэтти Маддисон?

— Никто не знает. Он был коллекционер-любитель. Что-то он купил на аукционе, а остальные — кто знает. Мог где-нибудь украсть. Мой отец слышал о них, но Фрэнсис — мистер Мэддисон — никогда не разрешал ему их осмотреть.

— Его вдова должна была быть идиоткой, чтобы отдать их, как она сделала.

Трасатти не ответил.

— Откуда Гай узнал о письмах? — спросила я.

— Наверное, Пэтти ему сказала.

— Почему бы она это сделала?

— Откуда я знаю? Она была ненормальная. Делала много странных вещей.

Я заметила, как он взглянул на часы.

— У вас встреча? — спросила я.

— Вообще-то, я надеюсь, что мы с вами закончим. У меня дела.

— Еще пять минут, и я ухожу.

Трасатти беспокойно поерзал, но сделал мне знак продолжать.

— Разрешите мне предложить одну теорию. Ничего из этого не обнаружилось, пока Гай не уехал, так?

Трасатти молча уставился на меня.

Я должна была продолжать, как Перри Мэйсон во время конфронтации в зале суда. Только у меня не получалось так хорошо, как у него.

— Так что, может быть, это Джек был отцом ребенка Пэтти. Я слышала, что он был бабником. Судя по тому, что рассказывал Гай, Джек трахал все, что шевелится.

— Я говорил вам, что он был в колледже. Его даже не было здесь.

— Он приезжал на похороны матери и на весенние каникулы. Это было в марте, так?

— Я не помню.

— Как я понимаю, Гая уже не было. Джек чувствовал себя преданным. Он был сражен тем, что Гай уехал без него, так что, возможно, он обратился за утешением к Пэтти. В тот момент она нуждалась в утешении не меньше него.

Лицо Трасатти ничего не выражало, руки были сложены вместе на столе.

— Вы никогда не заставите меня сказать что-нибудь об этом.

— Джек мог подделать письма. Вы двое были приятелями. Ваш отец был оценщиком. Вы сами могли задумать авантюру и показать Джеку, как это сделать.

— Я нахожу это оскорбительным. Это чистая спекуляция. Это ничего не значит.

Я пропустила это замечание мимо ушей, хотя, то, что он сказал, было правдой.

— Все было в порядке, пока Гай снова не вернулся домой.

— Какая разница?

— В старые дни Гай принимал обвинения во всех грехах, так что все чувствовали себя в безопасности, пока он не объявился снова.

— Я не понимаю.

— Может быть, Гая убили вовсе не из-за денег. Может быть, Джек пытался обезопасить себя.

— От чего? Я не понимаю. Никому ничего не грозило. Кража была восемнадцать лет назад.

Срок давности истек. В архивах нет никакого дела. Даже если вы правы, Джека уже арестовали. Вы сказали, что помогаете ему, а сами только подливаете масло в огонь.

— Знаете что? Скажу вам правду… Мне наплевать, что я подливаю. Если он виноват, значит так тому и быть. Это не моя забота.

— Ну, прекрасно. Вы хотите, чтобы я снял трубку и позвонил Лонни Кингману? Он будет в восторге от вашего отношения к делу, да и Джек тоже. Насколько мне известно, это он вам платит.

— Валяйте. Лонни всегда может меня уволить, если ему не понравится, что я делаю.

Глава 20

Я остановилась у телефона-автомата и позвонила Лонни, который от души посмеялся, услышав мое изложение разговора с Полом Трасатти.

— Забудь об этом. Парень просто придурок. Он только что звонил, ныл и жаловался на оскорбления и угрозы. Идиот.

— Почему он так переживает из-за Джека?

— Забудь сейчас о Джеке. Я о нем позабочусь. Ты лучше поговори с Беннетом; я не смог до него добраться. Ходят слухи, что он договаривался с адвокатом. На случай, если волосатое глазное яблоко закона в следующий раз упадет на него. Насколько я знаю, у него до сих пор нет алиби.

— Ну, это интересно.

— Да, народ начинает нервничать. Это хороший знак.

Он дал мне адрес ресторана Беннета, который находился в центральной части города, на боковой улочке. Вокруг располагались автомастерская, минимарт, видеопрокат и биллиардная, где драки вспыхивали без иной причины, кроме чрезмерного употребления пива. С парковкой были серьезные проблемы, и было трудно представить себе, откуда возьмутся посетители ресторана.

Видимо, в здании раньше был магазин, часть сети, которая обанкротилась. Старая вывеска еще была на месте, но внутренняя часть была опустошена. Помещение было темноватым и похожим на пещеру, пол — голый цемент, и высокий потолок. Отопительные трубы и стальные перекладины были на виду, вместе со всей электропроводкой. В задней части был временный офис: стол, шкафчики и офисное оборудование. Через узкий коридорчик у задней стены был виден унитаз и маленькая раковина, со шкафчиком над ней.

Потребуется немало денег, чтобы закончить ремонт и поставить бизнес на ноги. Неудивительно, что Беннет с таким энтузиазмом искал второе завещание. Если разделить долю Гая между братьями, каждый получил бы больше миллиона, который, несомненно, Беннет мог бы использовать.

Справа, огромная раздвижная металлическая дверь была открыта на заросшее травой пустое пространство. Снаружи солнце палило, сверкая на разбитых бутылках, а его жар запекал разные вариации собачих какашек.

Не было видно ни души, но все стояло нараспашку, и я полагала, что Беннет, или кто-то из рабочих появятся в любую минуту. В ожидании я забрела в офис и уселась за стол Беннета.

Стул был расшатан, и я представила себе, что Беннет делает телефонные звонки, присев на краешек стола. Все в офисе казалось одолженным или купленным на дешевой распродаже.

Я могла бы порыться в ящиках, но вежливость не позволяла. Кроме того, мое недавнее столкновение с Полом Трасатти слегка меня сдерживало. Мне не хотелось, чтобы Лонни получил две жалобы за один день.

На столике на колесиках стояла пишущая машинка. Мой взгляд случайно скользнул по ней и вернулся обратно. Это был старинный черный «Ундервуд» с круглыми клавишами, которые выглядели так, как будто их трудно нажимать. Лента была такой изношенной, что истончилась в середине. Я посмотрела в раздвижную дверь и оглядела все пустое ресторанное пространство. До сих пор никого. Мой плохой ангел парил с левой стороны.

Это он указал на вскрытый пакет с бумагой для печатания. Я вытащила листок и вставила его в машинку, усевшись на шаткий стул. Напечатала свое имя. Напечатала стандартную фразу: быстрая коричневая лиса перепрыгнула через ленивую собаку. Напечатала имя Макс Аутвейт. Напечатала Дорогая мисс Миллоун. Всмотрелась поближе. Гласные не были засорены, что, как отметил Диц, еще ни о чем не говорило. Это вполне могла быть машинка, на которой напечатали письма. Может быть, Беннет просто прочистил шрифт.

Я вытащила листок, сложила его, встала и засунула в карман джинсов. Когда вернусь в офис, проверю, видны ли дефекты на i и a под лупой.

Я до сих пор не видела анонимное письмо, которое Гай получил в понедельник перед смертью. Может, Бетси Бовер смягчится и разрешит мне сделать копию.

Зазвонил телефон.

Я взглянула на него, а затем прислушалась, нет ли к шагов в мою сторону. Ничего. Телефон зазвонил опять. Мне хотелось ответить, но в этом не было нужды, потому что включился автоответчик. Запись Беннета была короткой и деловой. Так же, как и звонившего.

— Беннет. Это Пол. Перезвони как можно скорее.

Автоответчик отключился. Замигал огонек. Нехороший ангел постучал меня по плечу и указал. Я протянула руку и нажала кнопку «Удалить». Бестелесный мужской голос сообщил, что сообщение удалено. Я направилась к входной двери, перейдя на трусцу, когда достигла улицы. Трасатти был занятой мальчик, обзвонил всех.

В поле зрения с ревом ворвался «Харли-Дэвидсон». Черт. Беннет вернулся как раз тогда, когда я надеялась, что сбежала.

Я замедлила шаги. Беннет остановил мотоцикл у тротуара в трех метрах от меня. Он выключил мотор и опустил подножку. Снял шлем и взял его подмышку. Я заметила, что его волосы закурчавились и слиплись от пота. Несмотря на жару, на нем была черная кожаная куртка, возможно, для защиты на случай, если мотоцикл перевернется.

— Снова работаете?

— Я всегда работаю, — ответила я.

— Вы хотели поговорить со мной?

Его куртка скрипела при ходьбе. Он направился в ресторан. Я последовала за ним.

— Как ваша реконструкция? Выглядит хорошо.

Это выглядело как кратер от бомбы, но я подлизывалась. От наших шагов раздавалось эхо, когда мы шли по цементному полу.

— Работы продвигаются медленно.

— О. Когда вы намечаете открытие?

— В апреле, если повезет. Работы очень много.

— А какой ресторан?

— Карибский и луизианский. У нас, также, будут салаты и бургеры, по очень разумной цене. Может быть, джаз, пару вечеров в неделю. Наш прицел — одинокие люди.

— Как бар для знакомств?

— Только высшего класса. В этом городе не очень много происходит по вечерам. Принести сюда музыку по выходным, и, я думаю, мы заполним нишу. Шеф из Нью Орлеана и модные местные группы. Мы соберем толпу из самого Сан Луис Обиспо.

— Звучит здорово.

Мы дошли до офиса, и я заметила, как Беннет бросил взгляд на автоответчик. Я слушала только наполовину, мысленно прикидывая, как сохранить разговор на плаву.

— Есть проблемы с парковкой?

— Никаких. У нас есть соседний участок. Сейчас это в стадии обсуждения. Там хватит места на тридцать машин, и еще на десять — на улице.

— Хорошо, — сказала я. У него был ответ на все. Скользкий тип.

— Я пришлю вам билеты на открытие. Вы любите танцевать?

— Не особенно.

— Не беспокойтесь. Только войдете и сможете расслабиться. Забудьте все запреты и отрывайтесь.

Он прищелкнул пальцами и сделал танцевальное движение.

Моя наименее любимая вещь в жизни — мужик, который поощряет меня «расслабиться» и «оторваться». Улыбка, которую я предложила ему, была тонкой, как бумага.

— Надеюсь, что это дело с Джеком скоро разрешится.

— Да, — сказал он мягко, выражение лица стало подобающе серьезным. — Как там дела сейчас?

— Он не может отчитаться за каждый период времени, что, конечно, не помогает. Копы заявляют, что нашли кровавый отпечаток его кроссовки на ковре в спальне Гая. Не буду докучать вам деталями. Лонни просил меня узнать, где были вы.

— В ночь убийства? Я ходил по клубам в Лос- Анджелесе.

— Вы ездили в Лос-Анджелес и обратно?

— Я все время это делаю. Ничего особенного. Девяносто минут в каждую сторону. В тот вечер часть времени я был в дороге.

— У вас было свидание?

— Это был чистый бизнес. Я пытаюсь разобраться, что работает, что нет, изучаю меню. Слушаю некоторые местные группы.

— Я полагаю, что у вас есть чеки за оплату кредитной картой, чтобы подтвердить ваши слова.

Изменение выражения его лица говорило о том, что здесь я его поймала.

— Наверное, есть парочка. Надо поискать. В основном, я расплачивался наличными. Так проще.

— Когда вы вернулись?

— Около трех. Не хотите пройти назад? У меня есть пиво в кулере. Мы могли бы выпить.

— Спасибо. Это немного рано.

— Куда вы собираетесь?

— Назад в офис. У меня там встреча.

На пути обратно я заехала в магазин и купила напитки и сэндвичи. Диц обещал присоединиться ко мне, как только закончит свои исследования. Я засунула напитки в маленький холодильник в своем офисе и бросила сумку на пол возле кресла. Положила сэндвичи в шкаф и взяла папку с вырезками, которую положила на стол.

Я уселась в вертящееся кресло и разложила на столе свои каталожные карточки, напечатанные письма и образцы, которые я только что взяла с машинки Беннета. Когда нет определенных ответов, хорошо, хотя бы, создать впечатление организованности.

Я включила лампу и достала лупу. Шрифт не подходил. Я была разочарована, но не удивлена. Вытащила из сумки письмо Гая и перечитала. До меня вдруг дошло, что кроме приглашения в Диснейлэнд, которое я приняла бы, не задумываясь, передо мной, по сути, было собственноручно написанное завещание. Все письмо было написано от руки, и в постскриптуме он написал, что бы он хотел, чтобы было сделано с его долей отцовского наследства. Я не знала всех тонкостей, связанных с собственноручными завещаниями, но думала, что это подходит. Подлинность почерка должна быть подтверждена, но Питер Энтл сможет это сделать, когда я увижу его в следующий раз.

Я знала, что Гай получил неприятное письмо во второй половине дня в понедельник, и, что бы оно ни содержало, был достаточно встревожен, чтобы ясно изложить свои пожелания.

Я встала и вышла из офиса, захватив его письмо, чтобы сделать копию. Оригинал заперла в ящике стола, вместе с остальными. Копию положила во внутренний карман сумки.

Я попыталась представить себе Гая, но его лицо уже потеряло четкость перед моим внутренним взором. Что осталось, это его мягкость, звук его «Эй», щекотание его волос, когда он коснулся моей щеки губами. Если бы он остался жив, я не была уверена, что у нас возникли бы серьезные отношения. Кинси Миллоун и «рожденный заново», это, наверное, не та комбинация, которая привела бы к чему-нибудь. Но мы могли бы стать друзьями.

Мы могли бы раз в год ездить в Диснейлэнд, чтобы повалять дурака.

Я вернулась к своим карточкам и стала делать записи. Каждое расследование имеет свою природу, но есть нечто общее, а именно, кропотливый сбор информации и безграничное терпение. Вот на что вы надеетесь: случайная ремарка бывшего соседа, карандашная запись в углу документа, затаивший зло бывший супруг, деньги на счете, предмет, не замеченный на месте преступления.

А вот чего надо ожидать: тупики, бюрократическая тупость, тропинки, которые никуда не ведут, или просто растворяются в воздухе, отказы, увиливания, пустые глаза враждебных свидетелей. Но вот что вы знаете: вы делали это раньше, и у вас хватит сил и упорства сделать это снова. Вот чего вы хотите: правосудия. Вот на что вы настроены: справедливость, мера за меру.

Я взглянула на стол, заметив этикетку на папке с вырезками. На ней было аккуратно напечатано: Гай Малек, вырезки из «Диспэтч». Два письма от Аутвейта лежали рядом, что заставило меня впервые обратить внимание, что буквы а и i имели дефекты во всех трех документах. Было ли это правдой? Я вгляделась ближе, снова взяла лупу и изучила все характеристики. Для доказательства требовался эксперт, но, по мне, выглядело так, что все было напечатано на одной и той же машинке.

Я потянулась к телефону и набрала номер Малеков. В крошечный промежуток времени между набором номера и ожиданием ответа я ломала голову, пытаясь придумать причину звонка. Черт, черт, черт. Кристи сняла трубку, холодно поприветствовав меня, после того, как я представилась. Я предположила, что она побеседовала с Полом Трасатти, но не отважилась спросить.

Я сказала:

— Я ищу Беннета. Его случайно нет дома? Я заезжала в ресторан, но его там не было.

— Он должен скоро приехать. По-моему, он говорил, что заедет домой пообедать. Хотите, чтобы он вам позвонил?

— Не уверена, что он сможет со мной связаться. Я сейчас в офисе, но у меня есть дела. Я перезвоню попозже.

— Я ему передам.

Она собиралась попрощаться. Мне надо было придумать что-то, чтобы поддержать разговор на плаву.

— Я сегодня встречалась с Полом. Какой странный малый. Он до сих пор на лекарствах?

— Пол на лекарствах? Кто вам это сказал? Никогда такого не слышала.

Я чуть-чуть помолчала.

— Ой, извините. Я не хотела никого выдавать. Забудьте, что я сказала. Я просто думала, вы знаете.

— Зачем вообще об этом говорить? Какие-то проблемы?

— Ну, ничего особенного. У него просто паранойя из-за Джека. Он обвинил меня в подрыве репутации Джека, что совершенно не соответствует истине. Мы с Лонни работаем, как лошади, чтобы его оправдать.

— Правда?

— Потом он повернулся и позвонил Лонни. Думаю, он и сейчас названивает всем подряд, донимая своими сумасшедшими историями. Ну, ладно. Это неважно. Я уверена, что он хочет добра, но не делает никому ничего хорошего.

— Так вы об этом хотели поговорить с Беннетом?

— Нет, о другом. Лонни хочет, чтобы я выяснила, где был Беннет во вторник вечером.

— Уверена, что он будет рад с вами поговорить. Я знаю, что он рассказывал об этом полициии и они, кажется, были удовлетворены. Я могу оставить ему записку.

— Прекрасно. Спасибо. Можно спросить у вас кое о чем? Вы помните папку, которую я у вас одолжила?

— Со всеми вырезками?

— Именно. Меня интересует этикетка. Вы сами ее напечатали?

— Не я. Я никогда не печатала. Мама предостерегала меня от этого. Бадер, возможно, напечатал сам, или попросил секретаршу. Он считал, что печатание успокаивает.

— Это, должно быть, было давно. Не помню, чтобы я видела пишущую машинку в его офисе, когда туда заходила.

— Пару лет назад он обзавелся персональным компьютером.

— А что случилось с машинкой?

— По-моему, он отдал ее Беннету.

Я закрыла глаза и успокоила дыхание. Тон Кристи изменился и снова стала дружелюбным. Я не хотела, чтобы она поняла, как важны эти сведения, и насторожилась.

— Что Беннет с ней делает? Это не та, которой он пользуется в ресторане?

— Не-а. Сомневаюсь. Она, наверное, в его комнате. А что?

— Ничего особенного. Просто проверяю одну теорию, но я бы очень хотела увидеть ее. Ничего, если я заеду, чтобы просто взглянуть?

— Ну, для меня это ничего. Но Беннет может протестовать, если только его здесь не будет.

Его комната для него святыня. Никто туда не заходит, кроме него. Мы сейчас собираемся уходить. У нас встреча в одиннадцать. Почему бы вам не спросить Беннета, когда будете с ним разговаривать?

— Я так и сделаю. Нет проблем. Это хорошая идея. И последний маленький вопрос. В ночь убийства, могли ли вы действительно видеть Донована? Или вы просто решили, что он смотрит телевизор, потому что телевизор был включен в соседней комнате?

Кристи положила трубку без единого слова.

Я быстро нацарапала записку Дицу, положила пару чистых листов бумаги в папку, а папку засунула в сумку. Вышла через боковую дверь и спустилась на улицу по лестнице, шагая через ступеньку.

Не уверена, у каких «нас» была встреча в одиннадцать, но надеялась, что это были Кристи и Донован. Если я попаду к Малекам до прихода Беннета, возможно, мне удастся пробраться наверх и взглянуть на машинку. Мне не раз приходило в голову, что это Джек или Беннет написали письма и проинформировали прессу. Я не могла определить мотив, но пишущая мащинка могла стать важным доказательством. Еще я мысленно хихикала над Дицем, потому что говорила же ему, что, кто бы ни написал письма, не станет выбрасывать машинку. С оружием то же самое. Кто-нибудь использует пистолет, чтобы совершить преступление. И, вместо того, чтобы его выкинуть, хранит в шкафу у себя дома, или засовывает под кровать. Лучше зашвырнуть его в океан.

Я доехала до Малеков за рекордное время. Подъезжая, я увидела, как ворота открылись, и нос машины показался из-за поворота. Я ударила по тормозам и юркнула в ближайший поворот, не сводя взгляда с зеркала заднего вида, пока БМВ не проехал мимо.

За рулем был Донован, его взгляд не отрывался от дороги. Кажется, я заметила Кристи, но не была уверена.

Я услышала гудок и посмотрела через лобовое стекло. Сосед Малеков, в своей темно-синей машине, терпеливо ждал, когда я освобожу ему проезд. Я сделала много застенчивых и извиняющихся жестов и дала задний ход. Выехала с подъездной дорожки и остановилаь, чтобы дать ему проехать. Произнесла губами слово «извините», когда он повернулся и посмотрел на меня. Он улыбнулся и помахал рукой, и я помахала в ответ. Когда он исчез из вида, я подъехала к воротам в резиденцию Малеков.

Охранника у ворот не было. Я набрала код, который дала мне Таша. Раздалось счастливое пиканье. Ворота слегка покачались и распахнулись, чтобы принять меня. Я проехала по дорожке и свернула за угол. Смутно мне приходило в голову, что Кристи могла остаться дома. Надо было придумать, чем оправдать свое появление. Ну, ладно. Часто, лучшая ложь — это экспромт.

Во дворе не было машин, хороший знак. Два из трех гаражей стояли открытыми и были пусты. Мне приходилось оставлять машину на виду, не было никакой возможности избежать этого. Но если я здесь по уважительной причине, зачем прятать машину? Если Малеки вернутся, я что-нибудь придумаю. Я прошла мимо главного входа, завернула за угол и дошла до кухни, вытащив из сумки папку. Через окно было видно Энид, которая стояла возле раковины. Она заметила меня, помахала, и пошла к задней двери, чтобы впустить меня.

Она вытирала руки полотенцем и отступила, давая мне войти.

— Здравствуйте, Энид. Как дела?

— Нормально. Почему вы заходите через заднюю дверь? Вы только что разминулись с Кристи и Донованом, они вышли через главный вход.

На ней был большой белый передник поверх джинсов и футболки, волосы аккуратно убраны под вязаную шапочку.

— Правда? Я их не видела. Я два раза звонила у передней двери. Наверное, вы не слышали, так что я решила обойти вокруг. Не могу поверить, что я с ними разминулась.

Я увидела на столе ингредиенты для выпечки: две палочки сливочного масла, мерный стаканчик, наполненный гранулированным сахаром, баночка с разрыхлителем для теста и контейнер молока. Духовка была разогрета и большая форма для выпечки смазана маслом и припудрена мукой.

Энид вернулась к столу, взяла сито и стала просеивать муку, которая образовала идеальную горку. Пока я наблюдала, она добавила муки лопаткой. Я редко что-нибудь пеку, но, когда я это делаю, то добавляю продукты по мере надобности, не понимая, что упускаю важнейшие ингредиенты, пока не делается уже поздно. «Быстро добавьте взбитые яичные белки и мелко нарезанный свежий имбирь…»

Энид была методична. Я знаю, что она не стала бы печь ничего из готовых смесей, и ее кексы никогда не осядут.

— Куда все подевались? Никаких машин нет в гаражах.

— Мирна лежит. Представляю, через что она прошла.

— Что с ней? Она заболела?

— Не знаю. Она кажется встревоженной и плохо спит.

— Может быть, мне нужно с ней поговорить. А где все остальные?

— Кристи сказала, что Беннет приедет обедать. Они с Донованом поехали в похоронное бюро. Звонили из офиса коронера. Тело отдадут сегодня днем, и они поехали выбирать гроб.

— Когда похороны? Кто-нибудь говорил?

— Говорили насчет понедельника. Только для семьи и близких друзей, публику пускать не будут.

— Думаю, что нет. Уверена, они сыты по горло вниманием прессы.

— Вам чем-нибудь помочь?

— Да нет. Я недавно звонила Кристи и обещала, что верну эту папку. Она сказала оставить ее в офисе Бадера. Я могу потом выйти через переднюю дверь.

— Хорошо. Можете подняться по боковой лестнице, если хотите. Вы знаете, как найти офис?

— Конечно. Я там уже была. Что вы готовите?

— Лимонный кекс.

— Звучит хорошо.

Я поднялась по боковой лестнице, с папкой в руках, и замедлила шаги на верхней площадке.

Этот холл был утилитарным, полы и окна — голыми. Этот особняк был построен во времена, когда у богачей были живущие в доме слуги, занимавшие закоулки и щели в задней части дома или на чердаке. Я осторожно приоткрыла дверь слева. Узенькая лестница вела наверх, теряясь в темноте. Я прикрыла дверь и двинулась дальше, заглянув в большой шкаф со скатертями и салфетками и маленький чулан со старинным комодом. Коридор повернул на девяносто градусов вправо, выводя к главному холлу через арку, прикрытую камчатной драпировкой.

Я увидела полированные перила главной лестницы посередине холла. За лестничной площадкой было другое крыло дома, зеркальное отражение того, где я сейчас находилась.

Широкая ковровая дорожка пересекала мрачный холл. В дальнем конце камчатная драпировка намекала на арку и на еще одну лестницу.

Обои были неяркими, мягкий цветочный узор, который бесконечно повторялся. Через интервалы на стенах были закреплены хрустальные бра в виде тюльпанов. Возможно, они были установлены при постройке дома и потом были переделаны с газа на электричество.

Слева от меня было три двери, каждая опечатана огромным Х ленты места преступления.

Я предполагала, что одна вела в спальню Гая, другая — в спальню Джека, а третья — в общую ванную. Справа были еще три двери. Я знала, что вторая вела в апартаменты Бадера: спальню, ванную и офис. Ближайшая ко мне дверь была закрыта. Я оглянулась, чтобы убедиться, что Энид не последовала за мной. Все в доме было тихо. Я взялась за ручку и осторожно повернула. Заперто.

Ну, что теперь? Это был простой старомодный английский замок. С ключом, который, наверное, подходил здесь к любой двери. Я оглядела холл в обоих направлениях. Нельзя было терять времени. Дверь в апартаменты Бадера была закрыта. Я подошла к его спальне и повернула дверную ручку. Незаперто. Я заглянула внутрь. Там был ключ, аккуратно вставленный в замочную скважину с обратной стороны. Я вытащила его и устремилась к двери в комнату Беннета. Вставила ключ в замок и попыталась повернуть. Ключ вошел. Но в замке ощущалось какое-то сопротивление. Я нажала посильнее, прижав слегка дверь. Прошло несколько секунд, ключ вдруг повернулся, и я вошла.

Глава 21

Я быстро оглядела комнату, стараясь охватить взглядом как можно больше. Горели две настольные лампы. Это должна быть спальня Беннета. Он до сих пор хранил все принадлежности своих детских увлечений. Модели самолетов и машин, стопки комиксов, ранние выпуски журнала «MAD», награды школьной спортивной команды. Он вставил в рамки портрет Джими Дуранте и собственную цветную фотографию в 13 лет, в нарядных черных брюках и розовой рубашке с черным галстуком. Пробковая доска до сих пор висела на дверце шкафа. К ней были приколоты газетные заголовки об убийстве Мартина Лютера Кинга и Бобби Кеннеди. Там были фотографии «Аполлона-8», в день, когда его запустили с мыса Кеннеди. Над незастеленной кроватью висел постер фильма «Странная парочка».

Было нетрудно угадать главный год в его жизни. Здесь не было ничего после 1968 года.

Я включила верхний свет и пересекла комнату, поставив сумку на пол у ног. Письменный стол был встроенный и простирался от стены до стены, прерываясь двумя окнами.

Книжные полки висели над столом. Большинство книг выглядели старыми, судя по названиям, это были учебные пособия, копившиеся годами. Я пробежала взглядом по корешкам.

«Круг чистой воды», Максвелл; «В ковчеге места нет», Мурхед; «Преследуя съедобную жизнь», Гиббонс; «Море вокруг нас», Карсон.

Почти нет художественной литературы. Почему-то неудивительно. Беннет не казался мне интеллектуалом, или человеком с развитым воображением. Персональный компьютер занимал центральную часть стола, вместе с большим принтером. Компьютер был выключен, и блестящий серый экран монитора отражал кусочки света, проникающего через дверь в холл.

Все было в беспорядке; счета, листки бумаги, квитанции и кучки неоткрытых конвертов валялись повсюду. Слева я заметила пишущую машинку, закрытую черным пластиком и покрытую слоем пыли. Сверху лежала стопка книг.

Я подошла к двери и выглянула в коридор. Быстро огляделась, никого не увидела и закрылась в комнате Беннета. Если меня поймают, мне ни за что не объяснить свое присутствие здесь. Я подошла к столу, подняла стопку книг и сняла покрытие. Это был старый черный «Ремингтон» с ручным возвратом каретки. Бадер, наверное, владел ею лет сорок.

Я полезла в сумку и достала лист чистой бумаги. Заправила его в машинку и напечатала те же самые слова и фразы, что печатала раньше. Быстрая коричневая лиса перепрыгнула через ленивую собаку. Машинка издавала звук, который казался мне черезчур громким, но ничего не поделаешь. Я надеялась, что при закрытой двери в коридор, меня не услышат.

Дорогая мисс Миллоун. Макс Аутвейт. Только взглянув, я поняла, что дело в шляпе. И а и i были деформированы. Это была машинка, которую я искала. Я вынула бумагу из машинки, сложила и положила в карман. Краем глаза я вдруг увидела фамилию Аутвейт. Померещилось? Я снова прошлась по заголовкам книг и вытащила две, которые привлекли мое внимание. «Круг чистой воды», Гэвин Максвелл стояла первой в ряду. В середине, книг через шесть, стояла «Атлантика: история океана». Автором был Леонард Аутвейт.

Мои ноги приросли к полу. Гэвин Максвелл и Леонард Аутвейт. Максвелл Аутвейт.

Я закрыла машинку и положила стопку книг на место. Послышался низкий рокот, как при грозе. Я остановилась. Пустые вешалки, сталкиваясь, зазвенели в шкафу. Все соединения в доме тихо заскрипели, а оконное стекло резко задребезжало.

Я положила руку на книжную полку. Подо мной весь дом ходил ходуном, это ощущалось, как неожиданный порыв сильного ветра. Я не боялась, но была начеку, раздумывая, есть ли у меня время, чтобы убраться отсюда. Такой старый дом должен был выдержать много землетрясений, но в этих делах никогда нельзя быть уверенной до конца. Пока что, я определила это как три или четыре балла. Если землетрясение не продлится долго, оно не причинит особого ущерба. Лампочки слабо мигали, как будто провода провисли и периодически касались друг друга.

Эффект мигающего света вызвал серию бледно-голубых отрывистых изображений в середине которых появился темный силуэт. Я глядела, моргая, стараясь рассмотреть получше, как тень двинулась к углу и растворилась в стене.

Я издала слабый горловой звук, не в состоянии сдвинуться с места. Колебания прекратились и свет загорелся в полную силу. Я вцепилась в книжную полку и опустила голову на руку, пытаясь стряхнуть холод, ползущий по позвоночнику. В любую минуту я ожидала услышать, как Энид зовет меня с кухонной лестницы. Я представила себе поднявшуюся Мирну, мы втроем сравниваем наши впечатления о землетрясении. Мне не хотелось, чтобы любая из них пришла меня искать.

Я схватила сумку и вышла в холл, бросив взгляд в обоих направлениях. Заперла за собой дверь, поворачивая ключ с такой силой, что он едва не согнулся. Добежала на цыпочках до комнаты Бадера. Вставила ключ обратно в замок, где нашла его, потом быстро зашла в офис.

Открыла шкаф и засунула папку между двух других, где я смогу потом ее найти.

Пересекла комнату и вышла в коридор. Быстро дошла до тяжелой портьеры, прошла под аркой и заторопилась по коридору. Сбежала по лестнице и вошла в кухню. Мирны нигде не было видно. Энид спокойно наливала в форму густое желтое масло.

Я приложила руку к груди, чтобы выровнять дыхание.

— Боже. Это было что-то. Я на минуту подумала, что дело плохо.

Энид посмотрела на меня без всякого выражения. Видимо, она не имела ни малейшего понятия, о чем я говорю.

Я замерла.

— Землетрясение.

— Я не почувствовала никакого землетрясения. Когда это было?

— Энид, вы шутите. Не надо. Это было, по крайней мере, четыре балла. Лампочки не мигали?

— Я ничего такого не заметила.

Я смотрела, как она выгребает остатки масла резиновой лопаткой.

— Весь дом шатался. Разве вы не чувствовали?

Она помолчала, глядя в свою миску.

— Вы крепко держитесь за людей, правда?

— Что?

— Вы не можете отпустить.

— Вовсе нет. Это неправда. Все говорят, что я слишком независимая.

Энид качала головой, пока я заканчивала фразу.

— Независимость тут совершенно ни при чем.

— О чем вы говорите?

— Призраки нас не преследуют. Они находятся среди нас, потому что мы их не отпускаем.

— Я не верю в призраков, — произнесла я слабо.

— Некоторые люди не видят красный цвет. Но это не значит, что он не существует.

Когда я вернулась в офис, Диц сидел на моем вращающемся стуле, положив ноги на стол. Он жевал один из сэндвичей. Я еще не обедала, поэтому взяла другой. Достала колу из холодильника и уселась напротив него.

— Как успехи в «Диспэтч»?

Он выложил на стол четыре некролога Мэддисонов, так что я могла их изучить.

— Я попросил Джеффа Катценбаха порыться в архивах. Девичья фамилия матери была Бэнгэм, так что я пошел в библиотеку и проверил всех Бэнгэмов в районе. Ничего. Трем из этих некрологов я нашел подтверждение в городском архиве, проверил свидетельства о смерти. Клэр до сих пор под вопросом.

— Почему?

Я открыла банку с колой и начала снимать упаковку с сэндвича.

— Нет никаких сведений о том, как она умерла. Я бы хотел получить подтверждение факта самоубийства, чтобы с этим покончить. Я узнал имя женщины- частного детектива в Бриджпорте, в Коннектикуте и оставил ей длинное сообщение на автоответчике. Надеюсь, она перезвонит.

— Какая разница, как она умерла?

Я пыталась разорвать зубами шов на целлофане. Это что, защита от детей, чтобы они не отравились? Диц протянул руку, и я передала ему сэндвич через стол.

— Может быть, ее убили? Может, ее сбила машина, а водитель скрылся?

Он освободил сэнвич и отдал мне.

— Наверное, ты прав.

Я приступила к еде, читая некрологи. Они шли по порядку, начиная со смерти отца в ноябре 1967. Диц скопировал все на одну страницу.

Мэддисон, Фрэнсис М., 53,

Ушел неожиданно, во вторник, 21 ноября. Любящий, обожаемый муж, в течение 25 лет, для Каролины Б. Мэддисон, любимый отец для дочерей, Клэр и Патриции. Он был менеджером по обслуживанию в авторемонтном центре Колгейта и членом общины Христианской церкви. Он был очень любим, и его смерть — большая утрата для друзей и близких.

Похороны: 11.30, Пятница. Вместо цветов будут приветствоваться пожертвования в Американскую Сердечную Ассоциацию.

Я взглянула на Дица.

— Пятьдесят три. Какой молодой.

— Они все были молодыми.

Мэддисон, Патриция Энн, 17.

Умерла в четверг, 9 мая, в больнице Санта-Терезы. Она оставила любящую мать, Каролину Б. Мэддисон и заботливую сестру, Клэр Мэддисон.

По требованию семьи, похороны будут приватными.

Мэддисон, Каролина Б., 58.

Умерла во вторник, 29 августа, в собственном доме, после продолжительной болезни.

Она родилась 22 января, родители Хелен и Джон Бэнгэм, в Индианаполисе, Индиана.

Закончила Университет Индины по специальности домашняя экономика.

Каролина была заботливой женой, матерью, хозяйкой и христианкой. Пережила своего мужа, Фрэнсиса М. и дочь, Патрицию Энн Мэддисон. Оставила любящую дочь Клэр Мэддисон из Бриджпорта, Коннектикут. Похоронная служба не планируется. Пожертвования могут быть внесены для Хосписа Санта-Терезы.

Мэддисон, Клэр, 39.

Бывшая жительница Санта-Терезы, умерла в субботу, 2 марта, в Бриджпорте, Коннектикут.

Дочь покойных Фрэнсиса М. и Каролины Б. Мэддисонов. Клэр пережила свою единственную сестру, Патрицию.

Клэр закончила школу в Санта-Терезе в 1963 году и университет Коннектикута в 1967. Получила диплом магистра со специализацией в романских языках в Бостонском колледже.

Она преподавала французский и итальянский языки в частной академии для девочек в Бриджпорте, Коннектикут.

Служба во вторник в часовне Мемориал парка.

Я дважды перечитала некролог Клэр.

— Это было только в прошлом году.

— Слава богу, что она вернула девичью фамилию. Не знаю, как бы мы ее искали, если б она пользовалась фамилией бывшего муженька.

— Она, наверное, развелась сто лет назад. Не о ком особенно разговаривать. Смотришь, как количество выживших сокращается, пока не остается никого. Печально, правда?

— Я думал, что у матери могли остаться родственники в Индиане, но не смог никого найти.

Я проверил в Индианаполисе, но там никаких Бэнгэмов не числится. Для очистки совести я позвонил тамошнему детективу и попросил найти запись о рождении Каролины Бэнгэм. Он обещал перезвонить.

Я состроила гримасу.

— Знаешь что? Мне кажется, что мы теряем время. Мне не верится, что какой-то обезумевший родственник будет мстить через восемнадцать лет.

— Может быть и нет. Если бы не смерть Бадера, то вообще не было бы причины разыскивать Гая. Он бы продолжал жить в Марселле до конца своих дней.

— Это не совсем смерть Бадера. Это завещание.

— Что опять возвращает нас к пяти миллионам.

— Думаю, что да. Скажу тебе, что меня мучает. Я чувствую себя причастной к тому, что случилось с Гаем.

— Потому что ты нашла его.

— Вот именно. Я не была причиной его смерти в буквальном смысле, но, если бы не я, он был бы в безопасности.

Да ладно тебе. Это неправда. Таша нашла бы другого детектива. Может, не такого хорошего, как ты…

— Не подлизывайся.

— Послушай, кто-нибудь нашел бы его. Просто так получилось, что это была ты.

— Наверное. Но все равно, я чувствую себя дерьмово.

— Конечно.

Зазвонил телефон. Диц ответил и передал мне трубку, прошептав имя Энид. Я кивнула и взяла трубку.

— Привет, Энид. Это Кинси. Как дела?

— Не очень хорошо, — сказала она расстроенно. — Мирна вам не звонила?

— Насколько я знаю, нет. Сейчас проверю сообщения.

Я прикрыла трубку рукой.

— Домработница Малеков не звонила и не оставляла сообщений?

Диц помотал головой, и я ответила Энид.

— Нет, ничего нет.

— Это странно. Она клялась, что собирается вам звонить. Я заставила ее пообещать. Я поехала в магазин, и меня не было только минут пятнадцать-двадцать. Она сказала, что будет здесь, когда я вернусь, но ее нет. Я подумала, что вы попросили ее приехать.

— Извините. Она не звонила. О чем она хотела со мной поговорить?

— Я не знаю. Я знала, что что-то ее беспокоит, но она не говорила, что. Ее машина до сих пор здесь. Вот что странно.

— Не могла она пойти к врачу? Если она плохо себя чувствовала, то могла вызвать такси.

— Это возможно, но, наверное, она бы подождала меня, чтобы я ее отвезла. Это на нее не похоже. Она обещала помочь мне с ужином. У меня встреча в семь и мне нужно уйти отсюда пораньше. Мы все обсудили в деталях.

— Может, она вышла пройтись?

— Я сама об этом думала. Я выходила и звала ее, но она исчезла.

— Энид, давайте будем реалистами. Я не думаю, что отсутствие меньше часа можно считать исчезновением.

— Я боюсь, что что-то случилось.

— Что именно?

— Я не знаю. Вот почему я вам звоню. Потому что я боюсь.

— А что еще?

— Это все.

— Нет, не все. Вы чего-то не договариваете. Пока что, все это не имеет смысла. Вы думаете, ее похитили инопланетяне, или что?

Я слышала, как она колеблется.

— У меня такое впечатление, что она знала что-то про убийство.

— Правда? Она сама сказала?

— Она слегка намекнула. Она слишком боялась, чтобы сказать больше. Думаю, что в ту ночь она видела что-то, что не должна была видеть.

— Она говорила мне, что спала.

— Ну, она говорила. Она приняла обезболивающее и снотворное. Она спала как мертвая, но потом вспомнила, что проснулась и увидела кого-то в ногах своей кровати.

— Погодите, Энид. Вы не говорите о призраках и тому подобном?

— Вовсе нет. Я обещаю. Вот что она сказала. Она подумала, что это ей приснилось, но чем больше она думала, тем больше убеждалась, что все было на самом деле.

— Что было?

— Человек, которого она видела.

— Я поняла, Энид. Кого?

— Она не хотела говорить. Она чувствовала себя виноватой, что не сказала раньше.

— Мирна всегда чувствует себя виноватой.

— Я знаю. Но думаю, она беспокоилась из-за последствий. Она боялась, что ей будет грозить опасность, если она откроет рот. Я говорила, чтобы она рассказала полиции, но она боялась.

Она сказала, что лучше сначала поговорит с вами, а потом с ними. На нее не похоже, чтобы уйти, не сказав ни слова.

— Вы проверяли ее комнату?

— Я сразу пошла туда. И мне кажется, что-то там не так. Мирна любит суетиться. Все у нее должно быть идеальным. Я не хочу ее критиковать, просто это правда.

— В комнате был беспорядок?

— Не то чтобы беспорядок, но она выглядела как-то не так.

— Кто еще там был? Был кто-нибудь дома, коме вас?

— Беннет был дома, но, кажется, уже ушел. Он приезжал обедать. Я сделала ему сэндвич, и он забрал его к себе в комнату. Наверное, он опять уехал, когда я была в магазине. Кристи и Донован вот-вот должны вернуться. Не хочу вас беспокоить, но я волнуюсь.

Диц пытливо посмотрел на меня. Слыша только половину разговора, он был явно заинтригован.

— Подождите минутку.

Я прикрыла трубку рукой и спросила Дица:

— Сколько ты еще здесь пробудешь?

— Не меньше часа. Если ты когда-нибудь освободишь телефон, я смогу дождаться звонка с восточного побережья. Что случилось?

— Проблемы с Мирной. Сейчас расскажу.

Я вернулась к Энид.

— Давайте я приеду. Мирна могла сказать что-то Кристи, перед тем, как они поехали в похоронное бюро. Вы уверены, что она не оставила записку?

— Абсолютно.

— Я приеду через пятнадцать минут.

— Я не хочу вас беспокоить.

— Ничего страшного.

Я захватила с собой сэндвич и колу, руля одной рукой, пока заканчивала свой обед. Зажимала бедрами прохладную банку с колой. Трудное дело — переключать передачи, когда вы пытаетесь с достоинством пообедать. По крайней мере, я хорошо знала дорогу. Я могла проехать с закрытыми глазами.

Энид оставила ворота открытыми для меня. Я заехала во двор и оставила машину на месте, которое уже начинала считать своим. Грузовичок Донована стоял возле гаража. Сначала я подумала, что он вернулся, потом вспомнила, что он уехал на БМВ.

Оба гаража по-прежнему были пустыми. Дорожка огибала дом слева. Впервые я заметила отдельную парковку на три машины. Сейчас там стоял ярко-желтый «фольксваген-кабриолет» и что-то похожее на «тойоту», бледно-голубую, с металлическим отливом.

Энид стояла в проеме открытой задней двери. Для поездки в магазин она сняла передник, а сейчас надела жакет, как будто ее знобило.

Я зашла в кладовку.

— До сих пор никаких известий? — спросила я, следуя за Мирной через дверь, ведущую в холл.

— Ни звука. Извините, что вам надоедаю. Наверное, я веду себя по-дурацки.

— Не волнутесь об этом. У вас в доме произошло убийство. Все нервничают, все на взводе.

Одна из этих машин — Мирны?

— «Тойота». Это ее.

— Вы не пробовали постучать в ее дверь, после нашего разговора?

Энид помотала головой.

— Наверное, я сама себя напугала. Не хотела ничего делать, пока вы не приедете.

— Боже, Энид. Вы меня пугаете.

Я постучала в дверь и приложила к ней ухо, стараясь услышать звуки, обозначающие, что Мирна вернулась. Я не спешила входить. Может быть, она спит, или голая, только что вышла из душа. Я не хотела поймать ее без зубных протезов или с отстегнутой деревянной ногой. Постучала еще раз.

— Мирна?

Мертвая тишина.

Я нажала на ручку, которая легко повернулась. Я слегка приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Гостиная была пуста. Напротив меня дверь в спальню была открыта, и спальня тоже казалась пустой.

— Мирна, вы здесь? Это Кинси Миллоун.

Я подождала секунду и пересекла комнату. Проходя мимо телевизора, я положила на него руку. Он был холодным.

— Я вам говорила, что ее здесь нет, — сказала Энид.

Я заглянула в спальню и поняла, почему Энид чувствовала, что что-то не так. С первого взгляда обе комнаты выглядели прибранными и нетронутыми, но что-то было неладно.

Это были маленькие, незаметные штрихи. Кровать была застелена, но покрывало было не совсем гладким. Картина на стене была чуть-чуть перекошена.

— Когда вы видели ее в последний раз?

Я наклонилась и заглянула под кровать, чувствуя себя идиоткой. Там ничего не было, кроме пары старых тапочек.

— Наверное, в полдень.

— Был Беннет тогда дома?

— Я не помню. Его не было, когда я вернулась из магазина. Это все, что я знаю.

В гостиной абажур торшера был наклонен, и по отпечатку на ковре было ясно, что он сдвинут с обычного места. Следы борьбы?

Я заглянула в шкаф. Энид ходила за мной, как ребенок, на три шага позади, наверное, испытывая такое же зловещее ощущение постороннего присутствия, как и я.

— Вы можете сказать, вся ли ее одежда на месте? Чего-то не хватает? Туфли? Пальто?

Энид проверила вешалки.

— Думаю, что все здесь. Вот ее чемодан.

— А где сумка?

— На кухне. Я знала, что вы спросите, так что открыла ее. Кошелек на месте, водительские права, деньги, все.

Я зашла в ванную. Что-то хрустнуло у меня под ногой, звук, заставляющий думать о разбитом стекле на керамическом полу. Я посмотрела вниз. Там был кусочек сухой земли, как будто бы с подошвы, и два крошечных кусочка гравия.

— Осторожно. Я не хочу, чтобы мы это растоптали, — сказала я Энид, которая кралась за мной по пятам.

— Кто-то здесь был?

— Я пока не знаю. Может быть.

— Выглядит так, как будто кто-то хотел прибрать за собой, и у него не очень получилось, — сказала Энид.

— Мирна всегда оставляла записки, если уходила куда-то. Она бы не ушла просто так.

— Пожалуйста, не надо бормотать. Я пытаюсь сосредоточиться.

Я проверила шкафчик в ванной. На полке стояли обычные туалетные принадлежности: зубная щетка, паста, дезодорант, косметика, пузырьки с лекарствами.

Занавеска душа была совершенно сухой, но синяя мочалка свешивалась с края ванны и ею недавно пользовались. Я вгляделась в ванну попристальней. Там был немного воды вокруг сливного отверстия. Если глаза меня не обманывали, вода была слегка розоватой.

Я взяла мочалку и выжала ее. В белую ванну брызнули ярко-красные брызги.

— Лучше позвоните 911, - сказала я. — Это кровь.

Пока Энид пошла звонить в полицию, я закрыла дверь в комнаты Мирны и повторила свой путь через кладовку к задней двери. Я слышала, как Энид говорит по телефону дрожащим голосом. Кто-то, должно быть, выжидал, чтобы застать Мирну одну.

Снаружи я пересекла маленький задний двор и свернула по дорожке направо. Машина Мирны была заперта, но я обошла ее кругом, заглядывая на переднее и заднее сиденья. Они были пусты. Ничего на приборной доске. Было интересно, открыт ли багажник, но я не хотела его трогать. Пускай копы этим занимаются. Справа дорожка заканчивалась, образуя место еще для трех машин. Дальше шла стена тускло-розового цвета и заросли деревьев.

Предположим, она была убита второпях. Что бы вы сделали с телом?

Я направилась обратно, в сторону гаражей. Грузовичок Донована стоял ближе к передней части дома, чем к задней. Что-то было не так со следами гравия и сухой земли, на что я обратила внимание. Я положила руку на капот. Он был теплым. Я обошла вокруг грузовика, внимательно его осматривая. Подстилка кузова была замусорена гравием и сухими листьями.

Заглянула через борт и присмотрелась получше. На краю было темное липкое пятно.

Я решила оставить это в покое. Что бы ни случилось, в этот раз они не смогут обвинить Джека.

Вдалеке я услышала тарахтенье мотоцикла и через минуту увидела Беннета, с рычаньем едущего по дорожке на «Харли-Дэвидсоне» Джека.

Я отошла в сторону, издали наблюдая, как Беннет проходит через ритуал парковки. Его кожаные перчатки выглядели неуклюже, как кухонные рукавицы. Он снял их и положил на сиденье, водрузив шлем сверху. Он не слишком обрадовался, увидев меня.

— Что вы здесь делаете?

— Энид мне позвонила, насчет Мирны. Когда вы видели ее в последний раз?

— Я видел ее за завтраком. В обед не видел. Энид сказала, что она плохо себя чувствует. Что происходит?

— Понятия не имею. Похоже, она исчезла. Энид позвонила в полицию. Думаю, они скоро будут здесь.

— Полиция? Зачем?

— Лучше вешайте лапшу на уши копам.

— Минутку. Лапшу? Что такое с вами? Что вы себе позволяете? Мне надоело, что меня держат за идиота.

Я повернулась и пошла.

— Куда вы?

— Какая разница? Если я останусь, то наговорю вам неприятных вещей.

Он пошел рядом.

— Это было бы не в первый раз. Я слышал, что вы встречались с Полом. Он был злой, как черт.

— Ну и что?

— Я знаю, вы думаете, что мы что-то сделали.

— Конечно!

Он дотронулся до моей руки.

— Слушайте. Погодите минутку и давайте поговорим об этом.

— Ну давайте, говорите, Беннет. Очень хочется послушать, что вы скажете.

— Ладно. Хорошо. Я могу быть с вами откровенным, потому что все, на самом деле, не так плохо, как вы думаете.

— Откуда вы знаете, что я думаю? Я думаю, что вы ограбили Мэддисонов на пятьдесят тысяч долларов, сколько стоили редкие документы.

— Погодите минутку. Мы не хотели ничего плохого. Это была просто шалость. Мы хотели поехать в Вегас, но у нас не было денег. Все, что нам было нужно, это несколько баксов. Мы были просто детьми.

— Детьми? Вы не были детьми. Вам было двадцать три года. Вы совершили преступление.

По вашей шкале это называется шалостью? Вы должны были пойти в тюрьму.

— Я знаю. Мне очень жаль. Все пошло не так. Мы никогда не думали, что у нас все получится, а когда поняли, насколько это серьезно, у нас не хватило смелости признаться.

— Но у вас хватило совести обвинить Гая.

— Слушайте, его же уже не было. И он делал другие вещи. Вся семья в нем разочаровалась, и папа сразу поверил. Мы были подонками, я знаю. Меня с тех пор мучает совесть.

— Ага, это отпускает вам грехи. Что случилось с письмами? Где они?

— Они у Пола. Я говорил ему уничтожить их, но у него рука не поднялась. Продать их он боялся.

Меня перекосило от отвращения.

— Так что вы даже не получили деньги? Вы точно идиоты. Давайте поговорим о Пэтти.

— Ребенок не мой, клянусь. Я никогда ее не трахал.

— Пол трахал, и Джек тоже?

— Это делали многие ребята. Ей было пофиг.

— Но не Гай. Он и пальцем ее не тронул.

— Не Гай, — повторил он. — Наверное, это правда.

— Так чей же был ребенок?

— Может быть, Джека. Но это не значит, что он убил Гая. И я не убивал. Я не стал бы этого делать.

— Ой, да ладно. Пора уже повзрослеть. Вы никогда не несли ответственности за происходящее, все вы. Вы взвалили на Гая обвинения во всем, что вы делали. Даже когда он вернулся, вы держали его на крючке.

— Что я могу сказать? Тогда было уже слишком поздно.

— Не для него, Беннет. Тогда Гай был еще жив.

Я подняла голову и увидела Энид, стоящую у ограды. Не знаю, что она успела услышать.

— Звонит ваш партнер. Полиция уже едет.

Я двинулась вслед за ней и спустилась по ступеням, которые пересекали дворик и вели к кухонной двери. Нашла трубку на столе и взяла ее.

— Это я. Что случилось?

— С тобой все в порядке? У тебя нехороший голос.

— Долго рассказывать. Очень хочется убить Беннета.

— Слушай сюда. Я сейчас говорил с детективом из Коннектикута. Она как раз была в здании суда, когда получила мое сообщение. Пошла и подала запрос, чтобы посмотреть свидетельство о смерти Клэр Мэддисон.

— Что было причиной смерти?

— Ее не было. Детектив сделала еще пару звонков и выяснила ее последний адрес. Клэр проживала в Бриджпорте до прошлого марта.

— Как же вышло, что «Диспэтч» напечатала ее некролог?

— Потому что она им его прислала. Никто не спрашивал доказательств. Я сам позвонил в «Диспэтч» и узнал процедуру. Они принимают информацию и печатают, как есть.

— Она все выдумала?

— Я в этом уверен.

— И куда же она отправилась?

— Я к этому веду. Детектив из Бриджпорта узнала еще одну маленькую деталь. Клэр никогда не работала учительницей. Он была персональной медсестрой.

— Черт.

— Я тоже так сказал. Я еду. Ничего не делай без меня.

— Что делать? Я не могу пошевелиться.

Как долго я простояла у кухонного стола с трубкой в руке? Теперь все встало на места. Не хватало нескольких ответов, но они найдутся.

Каким-то образом Клэр Мэддисон узнала о смертельной болезни Бадера. Послала некролог в «Диспэтч», чтобы закрыть эту дверь. Она превратилась в Мирну Свитцер, собрала вещи и отправилась в Санта-Терезу. У Бадера был сложный характер. Как пациент он был, наверное, невыносим. Наверное, сиделки при нем все время менялись, так что Мирна дождалась своего часа. Как только она оказалась в доме, семья была у нее в руках. Она долго ждала, но, получив возможность вершить месть, она наслаждалась.

Я попыталась поставить себя на ее место. Где она была сейчас? Она закончила свою миссию, так что пришло время исчезнуть. Она оставила свою машину, сумку, всю одежду. Что бы я сделала, будучи Клэр Мэддисон? Вся психодрама с исчезнувшей Мирной была только прикрытием для ее бегства. Она, наверное, представляла копов, перекапывающих территорию в поисках тела, которого не было. Она должна была исчезнуть, чтобы никто ее не видел, что исключало вызов такси. Она могла украсть машину, но это было слишком рискованно. И как она покинет город? Будет голосовать на дороге? Проезжающий водитель может не знать о том, что кто-то пропал или считается мертвым. Самолет, поезд, или автобус?

У нее мог быть сообщник, но в том, что она делала до сих пор, можно было обойтись собственной ловкостью. Ее не было уже больше часа — достаточно времени, чтобы дойти через заднюю часть поместья до дороги. Я подняла голову. Из фойе послышались голоса.

Наверное, приехали полицейские. Мне не хотелось тратить время на всю эту пустую болтовню. Энид говорила:

— Это так на нее непохоже, так что я позвонила…

Я выскользнула через заднюю дверь, рысью пересекла двор и добралась до машины. Повернула ключ зажигания. Мозг лихорадочно работал, пытаясь осмыслить ситуацию.

Клэр Мэддисон была жива и жила в Санта-Терезе с прошлой весны. Я точно не знала, как она все проделала, но была уверена, что она ответственна за смерть Гая. Она также постаралась бросить подозрение на других, подставить Джека и Беннета, как запасной вариант.

Ворота распахнулись передо мной. Я выехала на дорогу и повернула налево, стараясь представить себе, как расположено поместье. Я не могла себе представить, что Клэр направилсь в национальный заповедник Лос Падрес. Горы были слишком крутыми и негостеприимными. Конечно, возможно, что за последние восемнадцать лет она стала экспертом по выживанию в дикой природе. Может быть, она планировала построить себе новый дом среди дубов и чапарраля, питаться лесными ягодами и высасывать воду из кактусов.

Больше похоже на то, что она просто пересекла несколько акров запущенной земли между поместьем Малеков и дорогой. Бадер скупил все вокруг, так что возможно, что она до сих пор пробирается по его владениям.

Я пыталась представить, что она сделала, добравшись до дороги. Она могла выбрать право или лево, пойти пешком в любом направлении. Она могла спрятать велосипед где-то в кустах. Она могла понадеяться поймать попутку. Она могла вызвать такси и попросить подождать, пока она выйдет на дорогу. Но я снова отказалась от этой версии, потому что не думала, что она станет так рисковать. Ей не нужен никто, кто мог бы позже ее опознать или описать. Она могла купить другую машину и поставить ее на боковой улице, заправленную и готовую. Я попыталась вспомнить, что мне известно о Клэр, и поняла, что очень мало.

Ей было около сорока. Она была полновата. Она не делала попыток приукрасить свою внешность. Учитывая культурные стандарты, она сделала себя невидимкой. В нашем обществе стройность и красота приравниваются к статусу, молодость и шарм вознаграждаются и запоминаются с восторгом. Если женщина рыхловата или немного полновата, коллективный глаз скользит мимо, сразу забывая.

Клэр Мэддисон достигла максимальной маскировки потому, что, кроме внешности, она изображала персону из обслуживающего класса. Кто знает, какие разговоры она вела сама с собой, поправляя подушки и меняя простыни. Она вела хозяйство, подавая закуски и освежая напитки, пока хозяева дома вели разговоры, не обращая на нее внимания, потому что она не была одной из них. Для Клэр это было идеально. Их отстраненность от нее могла разжечь ее злобу и укрепить желание мести. Почему эта семья, в основном состоящая из никчемных людей, наслаждается привилегией богатства, в то время как у нее ничего нет? Из-за них она лишилась семьи и медицинской карьеры. Ее ограбили, обидели и оскорбили, и во всем этом она винила Гая Малека.

Я выехала на дорогу, которая, кажется, ограничивала владения Малеков с юга. Нашла в бардачке карту города и развернула ее, пытаясь не врезаться в телефонные столбы.

Я решила прочесать ближайшие улицы и свернула на первую из них. Нужно было дождаться Дица. Один бы вел машину, а другой рассматривал пешеходов. Как далеко она могла зайти?

Я вернулась на главную дорогу и проехала метров восемьсот. Я заметила Клэр впереди, метрах в ста. На ней были джинсы и хорошие туфли для ходьбы, за плечами рюкзак. Я опустила окно с пассажирской стороны. Услышав звук моего «фольксвагена», Клэр взглянула в мою сторону, а потом упорно уставилась в тротуар перед собой.

— Мирна, я хочу с вами поговорить.

— Ну, а я не хочу с вами разговаривать.

Я ехала рядом с ней, пока едущие сзади машины не начали нетерпеливо гудеть. Я отмахнулась, не сводя глаз с Мирны, которая продолжала идти, слезы катились по ее лицу.

Я увеличила скорость, проехала вперед и остановила машину у края дороги. Выключила зажигание и вышла, направившись навстречу Мирне.

— Ладно, Мирна. Стойте. Все наконец кончилось.

— Нет, не кончилось. И не кончится, пока они не заплатят.

— Да, но сколько? Послушайте, я понимаю, что вы чувствуете. Они забрали все, что у вас было.

— Ублюдки.

— Мирна…

— Меня зовут Клэр.

— Ладно, тогда Клэр. Дело в том, что вы убили не того человека. Гай никогда ничего не сделал ни вам, ни вашей семье. Он единственный хорошо относился к Пэтти.

— Вранье. Вы врете. Вы все выдумали.

Я помотала головой.

— Пэтти была неразборчива в связях. Вы знаете, что у нее были проблемы. Это были сумасшедшие времена. Наркотики и свободная любовь. Мы все тогда валяли дурака, с идеями доброй воли и мира во всем мире. Помните? Она была дитя цветов и невинна.

— Она была шизофреничка, — выплюнула Клэр.

— Ладно. Поверю вам на слово. Может быть, она употребляла ЛСД. Ела грибы. Колола себя острыми предметами. И все парни ее использовали, кроме Гая. Честное слово. Он о ней заботился. Он рассказывал о ней с нежностью. Он пытался с ней связаться. Он написал ей, но она уже была мертва. Он не знал. Он никогда больше о ней не слышал, и это его огорчало.

— Он был подонок.

— Ладно. Он был подонок. Тогда он делал много всякого дерьма, но в глубине души он был хорошим человеком. Лучше своих братьев. Они его использовали. Пэтти, может быть, хотела, чтобы ребенок был его, но он не был.

— Чей же он тогда?

— Джека. Пола Трасатти. Я даже не знаю, с кем она еще спала. Гай и не подделывал письма.

Это были Беннет с Полом, маленькая авантюра, которую они затеяли, чтобы разжиться деньгами той весной.

— Они забрали у меня все. Все.

— Я знаю. А теперь вы забрали кое-что у них.

— Что? — спросила она, ее глаза горели презрением.

— Вы забрали единственного порядочного человека, который носил фамилию Малек.

— Бадер был порядочным.

— Но он не возместил вам ущерб. Ваша мать просила у него денег, и он отказался платить.

— Я его за это не виню.

— Очень плохо. Вместо него вы обвинили Гая, который был ни при чем.

— Да пошли вы…

— Что еще? Я знаю, что вы написали анонимное письмо Гаю, которое забрали копы, так?

— Конечно. Не будьте дурой. Я напечатала все письма на машинке Беннета. Для письма Гаю я использовала Библию. Я думала, ему понравится… послание из Второзакония… «Жизнь твоя будет висеть перед тобою, и будешь трепетать ночью и днем, и не будешь уверен в жизни своей». Вам нравится?

— Очень подходит. Хороший выбор.

— Это еще не все, куколка. Вы пропустили лучшую часть… очевидную… вы и эта воображала, адвокат по завещанию. Я нашла оба завещания, как только начала здесь работать. Я рылась в документах Бадера, когда только могла. Я разорвала второе завещание, так что кто-то должен был разыскать Гая. Вы сделали для меня эту работу. Спасибо.

— Как насчет крови в вашей ванне? Откуда она взялась?

Она показала свой палец.

— Я использовала ланцет. Оставила пару капель во дворе и другую в грузовике. Еще есть лопата за сараем для инструментов. На ней тоже кровь.

— А что с грязью и гравием на полу в ванной?

— Я решила, что пришла очередь Донована. Разве вы не подумали о нем, когда это увидели?

— Вообще-то, мне это приходило в голову. Я бы заподозрила его, если бы не поняла, в чем дело. Но что теперь? Ничего из этого не сработает. Весь план провалился. Уходить пешком было глупо. Вас нетрудно было найти.

— Ну и что? Я ухожу. Я устала. Отойдите от меня.

— Мирна… — произнесла я терпеливо.

— Я- Клэр, — выпалила она. — Что вам надо?

— Я хочу, чтобы убийства прекратились. Я хочу, чтобы никто больше не умирал. Я хочу, чтобы Гай Малек упокоился с миром, где бы он ни был.

— Мне плевать на Гая.

Ее голос дрогнул, лицо исказилось.

— А как насчет Пэтти? Вы думаете, ей тоже было бы наплевать?

— Не знаю. Я ничего больше не знаю. Я думала, мне станет лучше, но нет.

Она продолжала идти по дороге, я поспевала за ней.

— Счастливых концов не бывает. Вы получаете то, что есть.

— Счастливых концов, может, и нет, но есть те, что приносят удовлетворение.

— Например?

— Возвращайтесь. Признайте то, что вы сделали. Встретьтесь лицом к лицу с вашими демонами, пока они не сожрали вас живьем.

Клэр разрыдалась. Каким-то непостижимым образом она казалась очень красивой, полной грации. Она повернулась и попятилась, вытянув руку с поднятой ладонью, как будто собиралась голосовать. Я шла с той же скоростью, мы оказались лицом к лицу.

Клэр поймала мой взгляд и улыбнулась, оглянулсь через плечо на дорогу.

Мы подошли к перекрестку. Дорога впереди делала крутой поворот. Загорелся зеленый свет, и машины рванули вперед, набирая скорость.

Даже сейчас я не уверена в том, что она собиралась сделать. На мгновение она посмотрела на меня и ринулась, бросилась в поток машин, как ныряльщик с борта корабля. Я подумала, что она сможет выбраться, потому что первая машина ее не задела, а вторая, кажется, толкнула, не причинив вреда. Водители ударили по тормозам, пытаясь свернуть, чтобы не задеть ее.

Клэр бежала, спотыкаясь, и достигла дальней полосы. Встречная машина настигла ее, и она взлетела в воздух, безвольная, как тряпичная кукла, и свободная, как птица.

Эпилог

Питер и Винни Энтл приехали для похоронной церемонии Гая, которую Питер провел в понедельник. Я думала, что Малеки могут возражать, но они, видимо, решили этого не делать. Таша согласилась принять собственноручное завещания Гая, и, рано или поздно, его доля наследства будет передана Евангелистской церкви. Я ничего не сказала о том, что Клэр уничтожила второе завещание. Гай заслужил свою долю наследства, и я не думала, что семья будет оспаривать его последнюю волю.

Прошлой ночью Гай Малек явился мне во сне. Я сейчас не помню, о чем был этот сон. Сон, похожий на все остальные, происходящий в наполовину знакомом окружении, с событиями, которые не имеют особого смысла. Я помню, что почувствовала огромное облегчение. Он был живой и невредимый, и так похож на себя. Каким-то образом, во сне, я знала, что он пришел проститься. У меня никогда не было возможности сказать, как много он для меня значит. Я знала его недолго, но некоторые люди просто действуют на нас так. Их пребывание кратко, но влияние глубоко.

Я прильнула к нему. Он не говорил. Он не сказал ни слова, но я знала, что он хочет, чтобы я его отпустила. Он был слишком вежлив, чтобы упрекнуть меня за мое сопротивление.

Он не торопил, но дал понять, чего он хочет. Я помнила, как плакала во сне. Я думала, что, если откажусь, то смогу сохранить его для себя. Думала, что он может быть со мной навсегда, но, так не бывает. Его время на земле закончилось; ему надо отправляться в другие места.

В конце, я отпустила его, не с болью, а с любовью. Это было не для меня. Я сделала это для него. Проснувшись, я знала, что теперь его действительно больше нет. Слезы, которые я пролила о нем тогда, были теми же слезами, которые я проливала обо всех, кого когда-нибудь любила. Мои родители, моя тетя. Я тоже никогда не сказала им «прощай», но теперь пришло время об этом позаботиться.

Я произнесла молитву о мертвых, открывая дверь, так что все призраки были отпущены на свободу. Я собрала их, как лепестки цветка, и пустила по ветру.

Что сделано, то сделано. Что написано, то написано. Их работа окончена. Наша еще впереди.

Content

Сью Графтон
«З» — ЗНАЧИТ ЗЛОБА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог