Сабин Дюран

Вне подозрений

Роман

Sabine Durrant

Under your skin

© Sabine Durrant, 2014

Школа перевода В. Баканова, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Посвящается Дж. С.

Пятница

Из дома я выбежала раньше обычного. На улице сумрачно – еще не утро, уже не ночь. Парк во власти призрачных теней; скованные холодом деревья похожи на равнодушных истуканов – неподвижные, голые, без намека на весеннюю дымку; вдоль рельсов тянутся кусты, их колючие заросли заплетены в причудливые узлы… Настоящий рай для хулиганов и грабителей. Но об этом лучше не думать.

Привычный маршрут: вверх на мост; вниз; бегом вокруг футбольных полей, вздыбившихся комьями земли, словно неспокойное море. Дорожка ведет в угол поля, здесь жутко темно и неуютно: с одной стороны – рельсы, с другой – игровая площадка, и ты зажата между ними, как в ловушке. Столб с висящей на нем синей курткой, мокрой и помятой, вдруг приобретает странные очертания, по коже от страха ползут мурашки, и я прибавляю скорости – туда, где тропа выводит на открытую лужайку и уходит в сторону магистрали. По тротуару скользит свет фар, кто-то спешит оказаться на работе даже раньше, чем я (неужели такое бывает?). Ох! Передо мной неожиданно и почти бесшумно материализуется призрачная фигура – еще один бегун; мелькнувшие наушники, отблеск лайкры, пронесшееся мимо шумное дыхание, волна тепла и легкий запах пота. В Лондоне нереально побыть в одиночестве: ни глухой ночью, ни зябким предрассветным мартовским утром. Почти наверняка кто-нибудь за тобой следит, высматривает, вынюхивает… Жуть.

От бега становится лучше. Скорость, ритм, размеренное движение рук, ног – все это приводит мысли в порядок. Спала я плохо. И даже в короткие промежутки беспамятства мне снилось, что я не смыкаю глаз. Пришлось в конце концов встать. Я сосредоточиваюсь на дыхании. Вдох-выдох… Вдох-выдох… Бежать и думать… А как только вернусь домой – сразу же в душ. В семь часов заедет Стив, чтобы отвезти меня в студию. Поцелую на прощание Милли, а завтраком ее покормит Марта. (Ну что ж она такая нелюдимая, эта Марта?) Застану ли я дома Филиппа? Вряд ли. Сейчас – сколько там? пять пятнадцать? – он уже бреется, принимает душ, смывает с себя следы «Нобу» и «Дорчестера» (ввалился домой в три часа ночи, и я уловила отчетливый запах сигар); потом втискивается в лайкровый костюм и верхом на новеньком карбоновом велосипеде катит в свой биржевой рай: Мэйфейр, Токио, «Блумберг». Раньше мы бегали вместе. (Даже подбирали по цвету одежду, кроссовки «Асикс», из серии «для него и для нее». Скажете – глупость? А мне ужасно нравилось.) Но прошлым летом все закончилось. У нас не город, говорит Филипп, а сплошной стресс. Тут нужна повышенная выносливость, хорошие на мышцы нагрузки. И никакой бег с этим не справится.

Дыхание совсем сбилось. В груди горит. Ничего у меня не выходит. Я безнадежна, даже бегать по-человечески и то не могу. Сворачиваю на центральную дорожку. Вперед, мимо бередящей душу скамейки, где каждое Рождество кто-то вешает венок с надписью «МАМА». Может, сначала лучше подумать о мелочах? Родители Филиппа: связаться с ними насчет воскресного обеда. «Невзаправдашний» день рождения Милли: попросить Филиппа на этот раз явиться обязательно (как он мог не приехать во вторник?!). Выходные в Брайтоне… Стóит об этом вспомнить, и в животе начинает твориться бог знает что. Филипп сказал, что слишком занят. «Ну и ладно, не вопрос! Ерунда какая!» – легкомысленно откликнулась я, а ведь это неправда. Я и выражений-то таких не употребляю. Будто изображала кого-то… более молодого и раскрепощенного. Вылитая Инди из нашей студии, протеже Стэна Кеннеди: улыбка – произведение стоматологического искусства, хорошенькая внешность и наличие мозгов. (Причем последние дают ей все шансы рано или поздно меня подсидеть.) «Не вопрос»? Кажется, услышав это, Филипп взглянул на меня как-то странно. Видимо, фраза прозвучала натянуто? Будто я только притворялась невозмутимой? Ладно, ерунда, не вопрос… В том-то и дело, что эти мелочи – вовсе не ерунда. Что можно считать пустяком? А что – важным? Воскресный обед с родителями Филиппа; роскошное нижнее белье в номере брайтонского отеля; жемчужные зубы молоденькой конкурентки; восьмилетняя девчушка, задувающая именинные свечки… Именно из этого и соткана жизнь. И все в конце концов сводится к любви…

Подъем на мост, спуск. Парк оживает. По ту сторону лужайки – еще два бегуна. У пруда что-то вынюхивает большая собака. Шлепая крыльями и гогоча, тяжело взлетают трое гусей. Небо чуть светлеет – где-то там, за хмурыми свинцовыми облаками, просыпается солнце, его неокрепшие лучи смягчают все вокруг, размывая цвета и границы. На серую ограду у детской площадки насажен маленький красный ботинок. С серебристой ветки свисает мокрая пятнистая шапочка – божья коровка. Оставленные вещи, забытые частички своих хозяев… Однажды во время бега я наткнулась в зарослях на мужские подштанники. Откуда?! Это вам не облюбованный геями парк Клэпхэм-Коммон, это Вандсуорд! У нас тут территория многодетных семейств с лабрадорами и пенсионеров с теннисными ракетками. Здесь никто в кустах не сношается!

Кафе. Секундное колебание – и я сворачиваю. Бегом вдоль лужайки для игры в шары. Вот и домик рядом с кортами. Меня вдруг неодолимо тянет нырнуть в глубь нетронутых парковыми садовниками зарослей. Обычно я здесь не бегаю. Треугольный участок тесно стоящих высоких деревьев примыкает к футбольному полю, но что там в глубине, под кронами, с главной аллеи не видно. А вдруг опасно?… И что меня сюда понесло? Зарождающийся свет дня? Нежелание с этим днем встречаться? Прилизанная ухоженность лужайки? Размеренность бега? Безнадежная попытка во всем разобраться? Не знаю… А может, внезапная жажда ощутить под ногами молодую траву, вырваться за жалкие, обозначенные людьми границы парка, хоть ненадолго остаться одной.

Кто знает…

Мне не страшно – спасибо скорости, – но бежать здесь труднее, чем я ожидала. Неровная земля – плохой союзник, то и дело норовит подсунуть кочку или яму. Ветви деревьев лезут в глаза; спутанная клубками трава цепляется за щиколотки. И вдруг, сквозь хитросплетения растений, – это…

Первая мысль – про надувную резиновую куклу. Или рыбину. Как-то, отдыхая на острове Уайт, мы набрели на выброшенного на песок мертвого дельфина, пугающе бледного и одновременно мясистого – противоестественное сочетание. А много лет назад, еще студенткой гуляя вдоль Оксфордского канала, я споткнулась о распластавшегося на набережной мертвого лебедя. Самым жутким было не то, что он мертвый, – хотя выглядела эта загубленная белоснежная красота совершенно дико, – а то, что никто его до сих пор не убрал.

Все, пробежка окончена. Раздвигая белесые ветки молоденьких березок, я расчищаю себе в зарослях путь к месту, где кто-то – собака? лисица? человек? – вытоптал траву; туда, где лежит нечто непонятное.

Вот… я вижу… ужас… ужас! Нет, не кукла. Не рыба. И не лебедь.

Она лежит на боку: обнаженные белые руки вытянуты над головой, спина изогнута. Волосы откинуты назад, будто ее за них тащили. Открытые глаза подернуты пеленой, словно прикрыты пищевой пленкой. Огромные густые ресницы, вряд ли настоящие, худое лицо, некрупные зубы, прикусившие вывалившийся наружу раздутый язык. Плотно облегающие штаны цвета хаки – из «Топшопа», наверное, – с карманами на бедрах и маленькими молниями на щиколотках. Босая. На пальцах ног – темный, почти черный лак. На руках же ногти, наоборот, обломанные и в заусеницах. Розовая футболка с коротенькими рукавами задралась на спине, виднеется черный треугольник трусиков. Кожа – на лице, шее, груди – иссиня-белая, и повсюду отметины: кровь, порезы, царапины, крошечные точки, горизонтальные темные линии, синяки. А шея… Нет, невыносимо…

Я не закричала. Даже не пикнула. Удивительно, да? В уши бьет громкий звук собственного дыхания – то ли всхлипывания, то ли рвотные позывы. Не хватает воздуха. В голове неразбериха. «Топшоп»?! Ну какая разница, где она купила штаны и настоящие ли у нее ресницы? Сколько деталей… они обрушиваются на меня, как цунами. Сперва я ничего не понимаю, в голове нет слов – одни картинки… Но вот мозг включается активнее… картинки обретают названия… превращаются в знакомые понятия… в мысли. Одна из них: надо сообщить кому-нибудь. Кажется, я уже в состоянии думать о том, что будет дальше.

Прикрываю ладонью рот… Господи, кажется, меня вот-вот стошнит. К горлу подкатывает горечь, но я сглатываю и, шатаясь, пробираюсь сквозь заросли назад к дорожке. Нащупываю висящий на шее чехол с телефоном; расстегнуть его получается далеко не с первой попытки. Лихорадочно жму на кнопки. Какие огромные у меня пальцы… Они так трясутся, что, когда мне удается дозвониться, телефон чуть не выскакивает из рук.

Голос в трубке тихий и спокойный; такой спокойный, что я повторяю, как заведенная:

– Вы меня слышите? Вы меня слышите?!

Женщина отвечает, что, слышит, и я, запинаясь, сообщаю подробности. Никак не могу вспомнить название улицы, что ближе всего к этой части парка; и ведь она совсем рядом с моим домом, идет параллельно нашей, с такими же большими крепкими особняками… я хорошо ее знаю, но вспомнить не могу и потому выдаю:

– Тринити-роуд, тюрьма, район Тоуст-Рэк… Знаете, в этом секторе есть дорога? Там еще кафе, «Коммон-граунд». Прямо за ним, в таком треугольном лесочке.

Моя собеседница, наверное, уже сориентировалась по спутниковому навигатору, потому что из моих путаных объяснений вряд ли что-то поймешь. Интересуется, цела ли я, не грозит ли мне опасность. И советует оставаться на месте, ждать.

Связь обрывается. Господи, как неуютно… очень… паршиво. Не представляю, куда себя деть. Бегом возвращаюсь к теннисным кортам: отсюда я смогу увидеть приехавших, проводить на место. Пока в поле зрения – никого; лишь за крикетной площадкой – непрерывный поток машин по Тринити-роуд, в отдалении – крыши Вандсуордской тюрьмы да игра света над высокими домами на той улице, название которой я теперь вспомнила – Дорлкот. Скрип со стороны теннисного домика; темнота за окнами стоящей на лужайке хибарки – когда-то, много лет назад, в ней жил уродливый черно-белый кот; он уже давно умер. Мой сегодняшний бег начался по ту сторону железнодорожных путей, дистанция длиной в километр или даже два, а если напрямик через рельсы – всего несколько метров. На крутых насыпях по обе стороны полотна растут кусты и деревья; осенью они сбрасывают мокрые листья и задерживают поезда, тут полно теней и темных местечек, где так легко притаиться. Рядом со мной заросли кустарника, в них детвора сделала себе лагерь, обустроила ходы и коридоры для пряток. Шорох. Может, зверек… лиса, белка или птица, но меня охватывает страх. Кажется, там кто-то есть, кто-то за мной следит.

Я мечусь по тропе туда-сюда: то к дороге, то, передумав, чуть ли не бегом – обратно. Лабораторная крыса под воздействием стресса… Девушки отсюда не видно, и меня вдруг бросает в жар – а если ее там нет?! Что, если кто-то унес ее оттуда… А может, и не было никакой девушки… Я мчусь назад по дорожке, оступаясь, спотыкаясь, выставив вперед руки для защиты от веток и прутьев, вперед сквозь боярышник, дрок, березки – плевать на царапины! – и меня выносит в том жутком месте. Еще не добежав, уже знаю наверняка – никуда она не делась, так и лежит там, неестественно изогнутая, с остекленевшими глазами… мертвая…

Тишина. Пение птиц – и все. Шум поезда. Рассвело, уже полностью рассвело. На кончиках веток – зелень. Должно быть, почки. Я опоздаю на работу, придется сразу ехать в студию и краситься в машине. Боже, о чем я думаю?… Наклоняюсь, усаживаюсь прямо на сырую землю – и мы остаемся с мертвой наедине. Какой же она выглядит беззащитной! В ноздри сочится резкий застоявшийся запах – то ли больничных коридоров, то ли раздевалки в бассейне. Стараюсь не смотреть ей в глаза. Веки девушки, вплоть до тонких выщипанных бровей, покрыты крошечными мозаичными пятнышками. Касаюсь ее волос… Безжизненные… Хотя волосы ведь такие и есть, да? Что-то в ее футболке – коротенькие рукава, пуговки на груди – не дает мне покоя. Футболка перекосилась, крепко зажатая под мышкой, и мне виден бюстгальтер. Бретелька – ленточка черного кружева – свободно болтается спереди, видимо, отстегнулась. Что я делаю?! Зачем?! Какой-то внутренний толчок – и я уже аккуратно вдеваю крючок черной кружевной ленточки на место, в петельку на чашке бюстгальтера. Пальцы слегка касаются ткани – холодной, влажной. Что это за звук?… Неужели?… Да, я сама. Давным-давно, когда нужно было успокоить Милли, я пела ей эту колыбельную. Но слов ее толком не знаю до сих пор.

– Укачаю, уведу в сон, убаюкаю… Долог путь в сонливый город… Он в далеком и чужом краю…

Песня застревает у меня в горле, она больше похожа на жалобный стон.

Кажется, прошла вечность, но на самом деле вой сирен раздается всего через несколько минут.

С того самого мига, как я вышла из дому, я знала – что-то должно случиться. У меня было странное состояние: тянущее, надоедливое ощущение под ложечкой, дурное предчувствие, если угодно. Скажете, неубедительно? Неправдоподобно? Что ж, в таком случае – mea culpa[1].

Их двое. Женщина в форме меня узнает, это заметно по вспыхнувшему на щеках румянцу, округлившимся глазам, по брошенному на коллегу взгляду с безмолвным «Смотри, та самая… ну, из телика». Но темноволосый мужчина, даже если и знает, кто я такая, остается невозмутимым. Он без формы, в джинсах и рубашке поло – явно занимает далеко не последнее место в полицейской иерархии. Тут не ошибешься, сериал про инспектора Морса тому порукой. Приглаживая густые грязноватые волосы, он представляется сам («инспектор уголовной полиции Периваль») и представляет спутницу – «констебль Морроу».

Мы возле теннисного домика. Я примчалась сюда, когда затихла сирена и сквозь деревья замигал синий огонек. Жму им руки – у меня вдруг возникает жгучая потребность прикоснуться к кому-нибудь живому. Никаких слез, разумеется, – это ведь не я умерла. Мы идем к девушке, и констебль Морроу, которой на вид лет двенадцать, не больше, придерживает меня за локоть. Невысокая и веснушчатая, с гладко зачесанными в хвост светло-каштановыми волосами – она почти хорошенькая, несмотря на близко посаженные глаза и неудачную коронку на переднем зубе. Когда я позвонила, сообщает Морроу, ее дежурство как раз подошло к концу.

– Я уже мечтала о бутерброде с беконом. Кетчуп и немного коричневого соуса…

Она явно пытается меня приободрить. Инспектору же Перивалю до моего душевного состояния дела нет. Он шествует впереди – ссутуленные плечи, растянутые джинсы. С каждым шагом его нога впечатывается в землю решительно и непреклонно, словно лыжная палка, придающая лыжнику равновесие.

Объяснять, где она лежит, не нужно. Это понятно и так. Мы уже почти на месте, и Периваль приказывает мне – точнее, показывает, выставив вперед в качестве преграды руку, – подождать на дорожке.

– Департамент уголовного розыска, – извиняющимся тоном шепчет констебль Морроу. – Впечатление производит. Мы вызвали собак. И компы вот-вот подтянутся. Если едут с мигалкой, то минут через восемь, думаю, примчатся.

– Компы? – Я в недоумении.

– КОМП – команда, осматривающая место происшествия. Оцепят территорию, будут искать улики.

Я спрашиваю, что за улики, и она поясняет:

– Да много чего: отпечатки пальцев, оружие, волокна ткани, кровь, волосы, краска, стекло. Чего они только не находят! Так что на месте преступления топтаться не стоит.

– Я там уже потопталась… Надеюсь, не слишком.

Она вглядывается в заросли и досадливо восклицает:

– Интересно, народ когда-нибудь приучится за собой убирать?!

На какой-то безумный миг мне кажется, что она имеет в виду мертвое тело, и от неожиданности у меня вырывается сдавленный смешок, но тут Морроу подбородком указывает на скомканный пакет из «Макдоналдса»: расплющенная одноразовая тарелка, кусочки латука.

– Думаете, это улика? – интересуюсь я, разглядывая остатки чьего-то пиршества.

– Скорее просто мусор. А для сосудов – и вообще смерть! Сплошные жиры и соли… Дети, наверное.

– Дети, – эхом откликаюсь я, мысленно добавляя: «Кто тут еще может быть».

Инспектор Периваль возле девушки. Он до нее не дотрагивается – присел и разглядывает. Потом достает телефон. Кричит напарнице какой-то набор цифр, и та звонит по мобильному. От усталости у меня кружится голова, и, когда Морроу заканчивает разговор, я спрашиваю, можно ли уйти. Сначала, говорит констебль Морроу, ей необходимо уточнить у меня кое-какие детали.

Я объясняю, что мне пора на работу, она кивает и, чеканя слова, произносит:

– Это. Я. Понимаю. – Многозначительный намек на пропасть, отделяющую мой образ жизни от ее собственных важных задач.

Она совещается с Перивалем и уводит меня назад к кафе, на лавочку.

– А вы выглядите немножко по-другому, – заявляет Морроу. – Не подумайте, что я пытаюсь подлизаться, просто вы в жизни и правда выглядите моложе, чем по телику.

– Это из-за прически, – улыбаюсь я. – Из-за объема. Мне делают очень пышную укладку… Имидж обязывает. Я должна выглядеть как добропорядочная дневная телеведущая… Сама по себе прическа не так уж и плоха, просто перед съемками на нее выливают столько лака, что я в ней, как в каске.

– Вас парикмахер укладывает? – спрашивает она. И после моего кивка удивленно добавляет: – Что, каждый день?!

– Просто невероятно… говорить об обычных вещах… когда…

– Да, знаю. Первое тело всегда вызывает шок. Кто-то мне говорил, что за первый год службы у полицейского офицера вырабатывается чутье на два запаха: запах наркотиков и запах смерти.

– Там был запах, – вспоминаю я.

– Кислятины, – морщит нос Морроу. – Как в доме у стариков.

– Нет, еще какой-то.

Констебль достает блокнот и, словно книголюб, смакующий понравившееся ему произведение, перечисляет мне трупы, которые она повидала за два года работы на участке: самоубийство (повешение), автомобильная авария и парочка сердечных приступов.

– Самоубийство? – переспрашиваю я.

– Ну да! Самоубийства частенько случаются.

И она рассказывает, сколько разных способов существует для того, чтобы свести счеты с жизнью: передозировка и вскрытые вены, петля и огнестрельное оружие. Может, мне и удалось бы отвлечься, но подобные разговоры… это уж слишком. Я хочу домой, хочу быстренько хлебнуть кофе – если позволит время; а если не позволит, попить кофе в машине. Ловлю себя на виноватой мысли, что болтовня констебля меня раздражает. Может, она вовсе не приободрить меня пытается, а просто наслаждается жуткими подробностями? Я ее перебиваю и начинаю рассказывать, как все было («Ой, погодите, помедленнее», – просит она): как я бежала, как сама не знаю, что понесло меня на эту дорожку; как в первый миг я подумала, что бесцветная вытянувшаяся фигура – это лебедь или дельфин… Она записывает. Спрашивает, что я видела, кого заметила, и я вспоминаю бегунов, собаку у пруда. Нет, больше никого.

– Может, еще что-нибудь необычное?

– Только… девушка…

Пока она перечитывает записи, я решаюсь спросить про точки на лице мертвой:

– Знаете, такие малюсенькие пятнышки… Похожи на сыпь, которой очень боятся молодые мамочки. Ее еще проверяют стеклянным стаканом – если при нажатии стаканом сыпь у малыша не исчезнет, значит, это может быть менингит…

– А, знаю такое. – Она опускает блокнот на колени. – Петехия, признак асфиксии.

– И у нее следы на шее… будто от проволоки, которой сыр режут… и синяки, ссадины, как отпечатки пальцев… Ей что, перерезали горло? Или задушили?

– Это нам патологоанатом скажет, придется подождать. Я не специалист, но в таких случаях следы пальцев часто принадлежат не нападающему, а самой жертве. Ну, понимаете, когда она борется, чтобы сорвать удавку.

Я невольно вздрагиваю, потом мне становится лучше. Вокруг талии у меня повязана серая толстовка с капюшоном, и я натягиваю ее поверх футболки. Похоже, потрясение потихоньку проходит, уступая место нормальным мыслям, объяснениям.

– Черкните автограф, – просит констебль Морроу, и я поворачиваюсь к ней: привычная улыбка, любезно поднятая рука. Ох, ей всего лишь нужна моя подпись под показаниями! Какой конфуз…

Поднимаю голову от бумаг: инспектор Периваль с трудом выбирается назад на аллейку. Издалека, от дороги с односторонним движением, нарастает вой сирен. Собаки и КОМП, люди с камерами и всякими приспособлениями – какими? палками? – которыми они будут тыкать траву в поисках улик, волокон, краски, стекла. Чтобы выяснить, кто это сделал.

Какое странное чувство… Не знаю, поймете ли вы… Облегчение. Это мертвое тело больше не мое. Оно принадлежит им.

По дороге от Стокуэлла к Ватерлоо – жуткая пробка, время моего опоздания неуклонно растягивается, и сорок пять минут превращаются в девяносто. Я пропускаю утреннее совещание и из-за этого весь день вынуждена оправдываться. А может, оправдываться мне придется не только сегодня – раз я теперь человек, обнаруживший мертвое тело.

В зеленой комнате мой соведущий Стэн Кеннеди развлекает болтовней двух гостей программы: акушерку, получившую от фирмы «Памперс» награду «За выдающиеся достижения», – ей предстоит комментировать обыгранный в новом ситкоме процесс родов; и несчастную мать, мою ровесницу – ее сын-подросток, подвергшийся травле на «Фейсбуке», год назад покончил с собой. Под столом крутится собака, лёрчер, тычется носом в разбросанные кусочки датской слойки; Дон, помощница режиссера, сообщает мне, что этот пес «покорил сердца нации»: видео, на котором он играет в футбол с цыпленком, посмотрела на «Ютьюбе» уйма народу. Жизнь, смерть и собака – несочетаемое сочетание, но для сотрудников «Доброго утра» такое в порядке вещей.

В комнату к ним я не захожу, проскакиваю мимо – мне к гримеру. Если напарник меня и заметил, то виду не подал. Насколько проще была бы жизнь, научись мы с ним ладить! До меня доносится взрыв хохота; этот раскатистый душевный смех – визитная карточка Стэна, создающая ему имидж милейшего человека, такого сердечного, так искренне интересующегося своим собеседником. Он очарует даже потерявшую ребенка мать, и та будет смущенно улыбаться, опустив голову и разглаживая на юбке несуществующие морщинки. Этот прием срабатывает со всеми. Со всеми, кроме меня. Видевшая Стэна пару раз моя подруга Клара утверждает, что своим обаянием тот обязан заостренной форме клыков – это, мол, помогает компенсировать слишком нежные, почти девичьи черты лица. Нижняя губа у него намного полнее верхней, будто вздулась от удара, и шалунья Клара, по ее словам, была бы не прочь ощутить эту припухлость на вкус.

Я уже подхожу к своей комнате, а хриплый бас Стэна все еще эхом раздается в коридоре. Почему-то, когда я слышу этот смех, вечно чувствую себя брошенной. Энни уже вся извелась, поджидая меня: тюбики губной помады выстроены в ряд, мощный профессиональный фен с насадками – в боевой готовности. Я рассыпаюсь в извинениях; терпеть не могу усложнять ее и без того непростую работу. Не знаю, в курсе ли она, из-за чего я опоздала, – по дороге в студию я по телефону кратко обрисовала ситуацию нашему режиссеру, и та вполне могла поделиться новостями с остальными.

– Ну и вид у тебя. Будто покойника встретила, – усаживая меня, заявляет Энни. Значит, не в курсе.

Жаль, сейчас нет времени для откровенных признаний. С Энни всегда так славно поговорить, и я частенько делаю ей по этому поводу комплименты – чтобы, работая со мной, она чувствовала себя комфортнее. Хотя на самом деле мне, наверное, хочется, чтобы это я чувствовала себя комфортнее, когда она работает со мной. Не заслуживаю я такой заботы. Но момент, увы, неподходящий – уже десять утра. Время катастрофически поджимает, и отвлекать Энни просто нечестно. Да и она слишком напряжена, чтобы болтать. Так что я молча отдаюсь в руки девушки, которая носит незамысловатую короткую прическу и сама косметикой не пользуется: моя голова покорно ныряет в вырез малинового платья от «Дайан вон Фюрстенберг», по лицу порхают кисточки «Бобби Браун», губы приоткрываются навстречу помаде («Сангрия» или «Старый Голливуд»), на сомкнутые веки шелковисто ложатся тени – «Пшеничный колос» и «Соболий мех», «Тост» и «Темно-серый беж». Да, Энни недалека от истины. Вид у меня и правда неважный: под глазами фиолетовые круги, веки с каждым днем все больше напоминают гофрированную бумагу. Волосы утратили густоту, да и цвет у них… Это уже не красновато-рыжий «Тициан», а какой-то… лосось. В памяти всплывает мама. В моем детстве волосы у нее были до того вызывающе яркими и блестящими! И во что они превратились под конец? Грязный оранжево-розовый цвет… У мертвой девушки волосы тоже были рыжими. Наверняка крашеные, не натуральные. Если я скажу, что она показалась мне знакомой, вы решите, что я выжила из ума?

– Ну вот. – Энни делает шаг назад. – Так ты больше похожа на человека.

– Ты просто блеск! – объявляю я.

На самом деле это я – просто блеск. Пудра со светоотражающими частицами, мерцающие оттенки макияжа… Теперь я буду выглядеть вполне прилично. И никто даже не заметит, что у меня слегка подергивается веко. Впрочем, и эта внешность, и пышная прическа – уже не я. Честно говоря – пусть Энни об этом никогда не узнает, – в увеличительном зеркале я вместо себя вижу какого-то транссексуала. Старея, женщины превращаются в мужчин, а мужчины – в женщин. Не помню, от кого я это услышала. Увядание – такая гадость. Хотя, как говорит Клара, альтернатива намного хуже.

Может, следовало сегодня отпроситься? Или причина не слишком уважительная? Даже когда болела мама, шоу я почти не пропускала. Бывало, мне так и не удавалось прилечь; проведя кошмарную ночь у ее постели, я ранним утром мчалась по загородной трассе назад на работу. И улыбалась в камеру, а у самой на пальцах – невыветрившийся запах рвоты… Неужели почти у каждой женщины есть такое ощущение? Ощущение того, что наше место под солнцем – это лишь вопрос удачи? Одна оплошность, одно прегрешение – и мы уже вне игры? И все же сегодня, наверное, приезжать не стоило. Сталкиваясь с трагедией, иногда поначалу ее не осознаешь. Как-то у нас на программе была семейная пара; когда они уже готовились к отъезду с горнолыжного курорта, снегоуборочная машина завалила их малыша снегом. Ребенок задохнулся. Дальнейшее, казалось бы, не укладывается в голове: после того как эти люди отвезли крохотное тельце в больницу, они, ни на йоту не отклоняясь от первоначального плана, сперва на машине пересекли Альпы, а потом переправились домой на пароме по заранее купленным билетам. Знаю, то, что выпало на их долю, с моим потрясением не идет ни в какое сравнение; я просто хочу сказать, что в состоянии стресса люди совершают иногда такие дикости…

Энни довершает картину: в студии на кофейном столике стоит ваза с алыми гвоздиками, и на моих ногтях расцветает алый лак. У визажиста свои предписания: все должно сочетаться, важна каждая мелочь. Руки у меня трясутся, но Энни делает вид, что ничего не заметила. Я изо всех сил вжимаю ладони в лежащее на туалетном столике полотенце, и дрожь поднимается выше, к плечам.

Красные ногти. Красные цветы. Красное платье с длинными рукавами. Кровь и смерть, бескровная смерть… отметины на шее девушки…

Я помахиваю яркими кончиками пальцев:

– Энни, а не многовато ли на мне красного?

– В самый раз, – отзывается она. – Очень жизнеутверждающе, именно то, что нужно серым мартовским утром. Ты, как всегда, неотразима. Подними-ка нам всем настроение! Видит бог, это как раз то, что нужно!

Я никогда не мечтала стать телеведущей. Меня сюда просто занесло. Я работала корреспондентом и репортером, а потом мне сделали предложение, от которого Филипп пришел в бурный восторг, и «да» у меня вырвалось еще до того, как я успела подумать о возможности ответить «нет». Работа своеобразная – и не актерство, и не журналистика. Амбициозный человек вряд ли назовет ее пределом своих мечтаний. Дневные ведущие ни у кого не пользуются особым уважением. Мы символизируем легкомыслие и праздность и в пищевой цепочке находимся даже ниже, чем наши коллеги из «Новостей». «Милые мордашки и симпатичные попки; а внутри этой композиции – ничегошеньки» – вот слова знаменитой своими репортажами из «горячих точек» Кейт Эйди. «Когда мистер Блэр примется бомбить Багдад, – вторит ей популярный Ричард Ингрэмс, – нас поставит об этом в известность какая-нибудь блондиночка, сверкающая безупречной улыбкой».

Иногда я встречаю своих знакомых по Оксфорду, ровесников, ставших серьезными фигурами в издательском деле, в научных кругах; порой сталкиваюсь с ребятами, вместе с которыми проходила стажировку на Би-би-си – кто-то из них теперь режиссер «Панорамы», кто-то играет не последнюю роль в закулисной политической жизни. Эти встречи здорово меня закаляют. Как-то на вечеринке по случаю вручения Национальной телевизионной премии один тип, намекая на наш недавний сюжет – о запрете на продажу уродливых овощей и фруктов, – заорал мне через весь зал:

– Что нового в примитивном мире некондиционных бананов и недозрелых корнишонов?!

Когда-то мы вместе работали корреспондентами «Вечерних новостей». Понятия не имею, чем он занимался после этого, но рубашку носил, по-моему, еще с тех времен.

– Спусти штаны и увидишь! – мило улыбнулась я. За его столиком все заржали.

Вспоминая об этом теперь, я чувствую себя неловко. Это было вовсе не остроумно. И засмеялись они лишь потому, что я (капельку) звезда, знаменитость. Их подобострастное хихиканье было еще хуже его оскорбительной колкости. Считается, что дневные передачи смотрят только безработные со стажем, бездельники да хронические нытики; будто все, на что мы годимся, – это скрасить унылую тишину во время глажки белья. Звезда домоводства – вот кто я для них такая. Но я могу многое сказать в защиту своей профессии. Далеко не каждый с ней справится. Суть ведь не в красивой улыбке и не в обсуждении забавных законопроектов ЕС. Суть – в непосредственном обращении к зрителям, пусть не ко всем сразу, а по очереди, по одному; в том, чтобы найти с каждым общий язык. Мы со Стэном приносим в ваш дом настоящую жизнь, а это уже мастерство сродни искусству.

…Несмотря ни на что, сегодня я занимаю студийный диван первой. Энни говорит, Стэн любит оказаться в студии раньше меня и проехаться на тему моего отсутствия: и жизнь-то у меня, мол, «кипучая», и сама я «просто на части разрываюсь». Я не раз объясняла ей, что это лишь добродушное подтрунивание, безобидная репетиция тех колкостей и шпилек, которыми мы со Стэном обмениваемся в эфире и благодаря которым наше шоу пользуется таким успехом; что Стэн говорит не всерьез. Но боюсь, на самом деле все как раз наоборот: улыбки и дружеское похлопывание по плечу – это лишь милое прикрытие его истинного отношения, его стремления к превосходству и желания меня выжить. У него нет точной уверенности в том, что мне платят больше, но даже тень подобного сомнения для Стэна невыносима.

Администратор студии Хэл возится с микрофоном – пристраивает его в вырезе моего платья, закрепляя на чашечке бюстгальтера, – и я вспоминаю о бюстгальтере мертвой девушки. Похоже, на ней была надета так называемая многофункциональная модель, в которой бретельки можно застегивать по-разному: крест-накрест; на шее, как лямку от купальника, или вообще обходиться без них. Иначе как бы он мог расстегнуться спереди? Стараюсь прогнать прочь эти мысли, они кажутся мне слишком уж интимными – и тут в комнату неторопливо вплывает Стэн, обсуждающий что-то с режиссером Терри.

Увидев меня, напарник в притворном изумлении всплескивает руками:

– Мисс Марпл! Раскрывает убийство, помогает полиции с расследованием – и вовремя поспевает на работу! Или все-таки мисс Марпл в качестве образца для подражания несколько старовата? – Он подкручивает несуществующие усы и пародирует бельгийский акцент. – Может, Эркюль Пуаро?

Интересно, он с самого начала планировал войти в студию позже меня? Ведь высмеивать кого-нибудь гораздо легче, если смотришь на свою жертву сверху вниз, а не наоборот. Удобный случай, ничего не скажешь! Сейчас, когда моя жизнь вдруг встала с ног на голову, Стэну самое время продемонстрировать, какой он замечательный, надежный, уравновешенный и жизнерадостный сотрудник. Не то что некоторые.

– Не раскрывает убийство, Стэн-супермен, – усмехаясь, поправляю я. Терри ни за что не увидит, как мне тошно. Она дама жесткая и халтурщиков не выносит, но, если я смогу шутя парировать все нападки, будет на моей стороне. Я знаю, что расспрашивать меня дорогой напарник не станет, так что шанс упускать не собираюсь. – Не раскрывает убийство, а всего лишь обнаруживает убитого.

Стэн падает рядом, и диванные подушки подо мной раздуваются от вытесненного им воздуха.

– Если я решу с тобой побегать, отговори меня, – обращаясь ко мне, сообщает Стэн всей комнате.

«Доброе утро» полностью занимает пятый этаж высотки, расположенной в районе Саут-Бэнк. Из окна за моей спиной открывается вид на Лондон и Темзу, безупречно красивый, словно декорация. Наш отдел – бутафорская стена «а-ля склад», ковер с завитушками, уютные диванчики – находится в самом центре студии. Осветительная аппаратура – в полной боевой готовности. Гламурный, залитый светом островок красоты, лучик солнышка… А я сижу посреди всего этого очарования и думаю лишь об одном – какой же Стэн гад! Включается музыка, идет заставка, а он оттачивает остроумие на сидящих у противоположной стены осветителях и звукооператорах, на корреспондентах и красотке Инди, ожидающей своего выхода с обзором новостей «Твиттера», «Фейсбука» и электронной почты. Ну прямо не Стэн, а пошляк-регбист на гастролях:

– Как некрофилы называют гробовщиков? Сутенерами!.. Какая разница между педофилией и некрофилией? Восемьдесят лет!

Пытается вывести меня из равновесия. Может, его шуточки – это завуалированные намеки в мой адрес?

И вот мы в эфире. Я желаю всем доброго утра, произношу свою часть текста, а Стэн завладевает камерой: впивается в нее глазами и, не отрываясь, смотрит прямо зрителю в душу, будто именно он как никто другой эту душу понимает и чувствует. Я повторяю звучащие в наушнике слова приветствия, объявляю, что на кухне сегодня будет кукла из «Маппет-шоу», и нахваливаю наш конкурс на звание «Самого элегантного члена парламента». Анонсирую рубрику «Сегодня в печати», которую ведет Салли Берков; упоминаю псину, ставшую любимцем нации, и акушерку, получившую награду. А вот фейсбуковскую мать отдали Стэну. И когда он говорит о том, что в нашей программе чуть позже будет очень печальный сюжет, лицо у него мрачнеет, уголки губ опускаются.

– Год назад, – просто сообщает он, – четырнадцатилетний Сол, сын Мэгги Леонард, распрощался с жизнью из-за травли, которой подвергся в Интернете.

Напарник смотрит на меня, в глазах – участие и соболезнование чужому горю. Я сочувственно киваю, изображаю скорбную тень улыбки. Мы вместе в этой беде, я и Стэн. Он трет подбородок; скрежет щетины слышен только мне.

– Черный день, – ставит он финальную точку.

Несколько недель назад, после того как на ток-шоу «Вопрос времени» один из членов кабинета министров был обличен во лжи, мы пригласили в студию психолога – поговорить о языке тела и об искусстве обмана. По ее словам, дети, соврав, частенько прикрывают рот ладошкой; взрослые же дотрагиваются до подбородка или теребят манжеты в неосознанном желании скрестить руки.

Сегодня во время передачи я вынуждена тщательно следить за языком своего тела, потому что меня не покидает ощущение, будто я напрочь завралась. Мне нет дела до того, что делается в студии. Сегодняшние банальности кажутся поверхностными и скучными. Я с опозданием объявляю вступление Инди, приходится извиняться и посылать зрителям уморительную гримаску «ой, оплошала!».

– Да ерунда, не вопрос! – заявляет в ответ красотка.

Умиляюсь псу (оказывается, его зовут Билли), с которым играет Стэн, а сама жалею о том, что перед уходом из дома не проверила охранную сигнализацию, не сказала Марте, что добираться в школу через парк опасно, лучше объехать. Я ничего не соображала. А ведь надо было принять хоть какие-то меры безопасности.

Интервью с Мэгги Леонард. Я сижу, склонив голову набок. Мы знаем, какими словами в это время дня пользоваться допустимо, а какими – нет. Произносим «ушел в другой мир», «распрощался с жизнью», «больше не с нами», «оставил вас». Лезем вон из кожи – только бы избежать слова «умер»…

В машине по дороге домой прислоняюсь лицом к стеклу. Наконец-то можно расслабиться, какое облегчение! Мысли крутятся вокруг несчастной девушки. Машина останавливается и трогается, дергается и разгоняется. Я сильно ударяюсь подбородком, стукаюсь лбом. Напряжение в шее отпускает. Мой водитель Стив болтает о вчерашней игре в дартс и дорожных работах в районе Элефант-Касл.

– Достала уже эта погода, – бурчит он. – И не холодно, и не мокро, и не жарко. Ни то ни се, правда? Март в этом году – просто ни то ни се.

Витрины магазинов, рифленые крыши, круговое движение, входы в метро, строительство – подъемные краны и перфораторы; граффити, украшающие навесы… Ничего не исчезло… Все как всегда… С хорошими людьми происходят разные ужасы. Разбиваются автобусы и гибнут дети. В Конго насилуют и калечат женщин – об этом на днях была передача. Друзья рассказывают о чьих-то трагедиях: внезапный сердечный приступ у молодого мужа, лейкемия у отважного шестилетнего ребенка. Такие события задевают за живое, сжимают по ночам сердце. Не верится, что подобное возможно… Но, вскользь соприкоснувшись с нашей жизнью, все эти кошмары отскакивают от нее, словно ударившийся о ветровое стекло камешек, чей крошечный след – надколотую щербинку в уголке окна – мы, к нашему стыду, очень быстро перестаем замечать. Мы озабочены собственным жалким существованием, тревожимся о своих ничтожных проблемах – безразличие мужа, заносчивость коллеги… И вдруг… Эта смерть совершенно меня оглушила. Вот она, рядом. И никто не застрахован от опасности. Мы живем в мире, где люди убивают друг друга. Смерть не всегда бывает медленной, растянутой на месяцы и годы, как у моей мамы. Она может настичь мгновенно, прийти извне. Пара секунд… удавка на шее… рывок… Вот и все. От этих мыслей мне становится дурно, все вокруг плывет… будто я вот-вот потеряю сознание.

Машина, подрагивая, останавливается на светофоре. Моя идеальная жизнь… Какой от нее толк, когда случается такое? Ни малейшего… Я думаю не о смерти девушки, а о ее рождении. Ее матери. Родителях. Школьной поре. Летних каникулах. Работе. Семье. Друзьях. Любимом мужчине… Знают ли они уже? Удалось ли выяснить, кто она такая? Кем была… Любила ли свою жизнь или мечтала ее изменить? Несмотря на то что в машине тепло, меня начинает трясти.

Айфоновское новостное приложение молчит. В разделе «Сенсации дня» – никаких свежих сообщений. Может, это и не новости вовсе? Не знаю… Вот выловленный в Лаймхаусе из воды обрубок тела или дрейфующий по Регентскому каналу мусорный мешок, набитый конечностями, – это были новости. А нерасчлененные целые тела… Вдруг с ними все не так? Может, в целостном теле нет ничего необычного? И их находят в парках многочисленных пригородов – Бекслихита, Саутхол-Грина, Кроуч-Энда – каждый день? Что сейчас считается нормальным? А что – нет? Не представляю…

Поток машин окончательно замирает – выползший на перекресток со стороны Валворс-роуд бункеровоз перекрыл движение во всех направлениях. Вопли клаксонов. Клубы выхлопных газов.

– В этих грузовиках за рулем сплошные идиоты! – возмущается Стив. – Ни малейшего уважения. Все они одинаковые. Небось бывшие заключенные. На дороге возле моего дома с таким грохотом переезжают через «лежачих полицейских» – будто бомба взрывается. И ведь наверняка специально! Психи! – И без капли сочувствия добавляет: – Вешать их надо!

Затор рассасывается. Лаская колесами асфальт, мы беспрепятственно скользим по Кеннингтон-Парк-роуд, и сердитый Стив, чтобы поостыть, открывает окно и выставляет наружу локоть. Он продолжает негодовать, а свистящий в ушах ветер подхватывает его слова и уносит прочь – мимо входа в метро Оувал, мимо церкви Святого Марка… Времени у меня не так уж много. Возле Клэпхэм-Коммон Стив успокоится и поднимет стекло. Я должна буду поинтересоваться, как дела у его жены – у нее сегодня поход к гинекологу, – выяснить, прошла ли его дочь Сэмми собеседование. И я это непременно сделаю, когда окно закроется. Но пока грех не воспользоваться подходящим моментом: если сейчас позвонить Кларе, можно будет застать ее в учительской, редкий шанс пообщаться спокойно.

– Привет, Габи Мортимер. – Подруга всегда озвучивает мое имя, высветившееся на экране ее «Нокии». На заднем плане из трубки слышен какой-то шум: то ли перестук колес медленно ползущего поезда, то ли звон посуды, сгребаемой с подносов школьным буфетчиком. – Это ты?

Я откашливаюсь:

– Привет, Клара Макдональд.

– Ура, пятница! – объявляет Клара. – Жду не дождусь, когда попаду наконец домой, нырну в горячую ванну, уделю время детворе – готовит сегодня Ник – и плюхнусь на диван смотреть «Безумцев». У меня гора всякой писанины, подготовка к урокам, но чувство вины залегло в спячку: память у нашего «Скай-плюс» переполнена, сериал записывать уже некуда, надо бы почистить, а то этот «Скай» начнет сам лишнее удалять. Или это просто байки, что он такое умеет? А, какая разница! Посмотрю немножко телик – вот и разгружу ему память.

На душе становится веселее от одного ее голоса. Мы дружим со школы, и Клара Макдональд для меня – просто совершенство, идеальнее вряд ли придумаешь.

– Что такое? – мгновенно расшифровывает она мое молчание. – Кто тебя расстроил? Филипп? Опять ведет себя как козел? Или тот придурок-красавчик с работы?

– Оба. – Мне уже почти смешно. – Козел, он и есть козел, а придурок остался придурком. Но это еще не все…

Господи, как же ей сказать? Какие выбрать слова? Начать бодренько, как будто в предвкушении новой сплетни: «Представляешь, что со мной сегодня стряслось»? Или честно признаться: «Слушай, тут скоро в новостях расскажут… так что я хотела, чтобы ты узнала от меня»?… Никак не могу решить. Меня не устраивает ни то, ни другое. Первый вариант попахивает откровенной черствостью. А второй… Как, сообщая человеку нечто чудовищное, не сбиться при этом на характерный «елейно-блаженный» (по выражению моей любимой тетушки) и при этом лицемерно-ханжеский невнятный лепет? Сочетание просто убийственное. И еще я уверена, что Клара станет мучительно, до слез, сочувствовать моей душевной травме. А я такого не заслуживаю. Это будет несправедливо. Ни капли.

Я мысленно вижу подругу: стоит посреди учительской, вокруг нее суетятся коллеги, с плеча свисает текстильная сумка с логотипом книжных магазинов «Даунт букс», в заднем кармане – хлоп, хлоп, на месте ли? – электронный проездной «Ойстер». Она, скорее всего, уже в пальто (вещица из твида, куплена в «Примарке», и Клара зовет его «Примарчик»), шею уютно обвивает полосатый шарф. Дверь приоткрывается, в нее просачивается шум забитого детворой коридора; кто-то из учителей любезно предлагает подбросить до метро…

Стив закрывает окно, и я отказываюсь от мысли огорошить Клару. Поговорю с ней позже, когда она не будет спешить. А я немного остыну и буду в состоянии принимать случившееся не так близко к сердцу. И я, старательно следя за тоном, жизнерадостно объявляю:

– Хотела накануне выходных узнать, как ты.

– Я на полпути к своему домашнему вавилонскому столпотворению. – Голос у нее беззаботный. Совершенно.

На кухне за столом сидит Марта – не ест, просто флегматично листает журнал «Грациа». Она, по-моему, вообще никогда не ест. И меня это беспокоит.

Прошлым летом на меня вдруг навалилось все сразу: беременность нашей предыдущей няни Робин, умирающая мама… И решение я принимала не совсем обдуманно. Может, задавала не те вопросы. В общем, наняла няню, мало что соображая, в состоянии жуткой паники. И теперь эта няня меня тревожит. Дело вовсе не в том, что она не ест приготовленную мной еду – до Мишеля Ру мне очень далеко. Дело в том, ест ли она вообще. И когда? И что? А вдруг я должна об этом заботиться? Ей ведь всего двадцать четыре. Может, она тоскует по дому, или у нее какое-нибудь расстройство пищевого поведения, и мне не мешало бы об этом знать? Я представляю себе Марту, тайно поглощающую батончики и кукурузные хлопья, сыр и луковые чипсы…

Милли на гимнастике, назад ее подвезут. Со стиркой Марта разобралась. Ровные стопки джемперов и футболок – в том числе и чистая выглаженная одежда, в которой я бегала сегодня утром, – ждут, пока их разложат по местам. Кухня из светлого полированного гранита поражает порядком, полы блестят. Стóит распахнуть ослепительно сверкающие дверцы подвесного шкафа – и глазам предстанут коробочки с крупами и баночки с джемом, чинно выстроившиеся в ряд. Опрятность – это еще один Мартин пунктик. Единственным ее требованием при въезде в дом были латексные перчатки для уборки, облегающие руку, словно вторая кожа. Я знаю, что должна радоваться. Филипп вот чувствует себя как рыба в воде – наконец-то вокруг него обстановка под стать его умственным способностям. А мне неуютно. Уж лучше бы Марта вообще ничего не мыла и не была такой чистюлей. Приехавшая из Новой Зеландии Робин, которая прожила с нами семь лет, до прошлого лета – пока не забеременела, не вышла замуж за своего фермера и не укатила к нему на восток Англии (до чего же бесстрашная девчонка!), – оказалась невероятной грязнулей, и меня это вполне устраивало. Она стала членом семьи. Мы все – ну, по крайней мере, она и я – были единым целым. Марта совсем другая, она воспринимает меня исключительно как работодателя. Я понимаю, всем бы такие проблемы; понимаю, что пора выбросить эту ерунду из головы, но мне бы так хотелось, чтобы мы с няней были друзьями…

Я тихонько завариваю чай – настой имбиря с лимоном, хорошо для нервов – и усаживаюсь на скамейку. Марта безропотно отрывается от журнала, поднимает голову – думает, что я хочу пообщаться, и сразу же напрягается. Но надо же рассказать ей о случившемся! Не хочу пугать, объясняю я, но быть осторожной не помешает. Всегда проверять, заперты ли двери и окна. Не ходить через парк – ни вдвоем с Милли, ни в одиночку. Нужно быть начеку. Неизвестно, кто там у нас объявился, говорю я в надежде заметить хоть какой-то отклик – проблеск чувства, может, даже тревогу. Что угодно, только бы не эта ее бесстрастная невозмутимость!

Девушка смотрит на меня, не отрываясь, длинные черные волосы обрамляют лицо. Я умолкаю, а она отводит глаза в сторону, прикусывает заусеницу, теребит ее большим пальцем. Когда она с Милли, то всегда соблюдает осторожность, говорит Марта. И всегда проверяет, включила ли охранную сигнализацию. Может, у меня разыгралось воображение, но тон у нее защищающийся – будто я выдумала эту историю специально, чтобы придраться к няне. Наверное, я как-то не так выразилась и чем-то ее задела.

Взгляд падает на открытый журнал. На развороте – фоторепортаж о Пиппе Миддлтон, и вся страница – в каракулях, выведенных Мартиной рукой. Не каракулях даже, а в штрихах и черточках, будто наша няня исцарапала Пиппе Миддлтон лицо.

Я интересуюсь, как продвигается ее учеба – Марта занимается английским в Тутинге. Упоминаю о баре неподалеку от ее курсов; говорят, в нем любит собираться молодежь и там очень живенько. Господи, ну как я разговариваю?! «Очень живенько»?… Черт возьми… Неудивительно, что она меня едва выносит. Трель дверного звонка спасает от необходимости поддерживать беседу дальше.

На крыльце спиной ко мне, слегка пригнувшись, стоит высокий темноволосый мужчина в грязно-зеленой вощеной куртке. Притянув к себе ветку растущего у дорожки оливкового дерева, он почти уткнулся в нее носом и рассматривает листики. Незнакомец ждет на долю секунды дольше, чем необходимо, потом поворачивается ко мне и спрашивает:

– Что, собственное масло делаете?

Инспектор Периваль.

– Эти деревья посадили всего месяц назад, – отвечаю я. – Нам полностью переделывали сад – и здесь, перед домом, и за ним. Фирма «Мадди Веллис». Я еще ничего не планировала. Да и к тому же оливковых деревьев всего три, так что даже при большом желании и благоприятной погоде – вряд ли.

Он делает шаг вперед и разводит руки в стороны, будто расстояние измеряет:

– Милый особнячок. Для троих, правда, великоват.

Чтобы не выказывать удивления по поводу его осведомленности обо мне («для троих»?), я запрокидываю голову и тоже обозреваю свой дом. Словно вижу его впервые. Словно здесь живу не я, а кто-то другой. Свежие швы красной кирпичной кладки, выстроившиеся в три этажа окна, изящно заостренный конек крыши в викторианском стиле, густо переплетенные стебли недавно посаженной глицинии…

– Мой сотрудник, – небрежно добавляет Периваль, – говорил, что соседняя хибарка обошлась владельцам в пять миллионов.

Я краснею. Он просто поддерживает разговор, но мне отчего-то неловко. Не понимаю, зачем он это сказал. Мы так и стоим, разглядывая то дом, то друг друга, и я не представляю, что делать дальше. И тут он произносит фразу, которая ввергает меня в ступор. Ведь я надеялась, что мое участие в этой истории окончено. Думала, все уже позади…

– Можете уделить мне время?

Пока я стояла в дверях, Марта испарилась. Незаметно выскользнула из кухни; должно быть, убежала наверх, хотя шагов я не слышала. Поглаженное белье исчезло. И моя чашка с недопитым травяным чаем – тоже. Наверное, няня убрала ее на место, в посудомойку. Она умудряется ставить на место и меня…

Предлагаю инспектору присесть. Не тут-то было, он предпочитает остаться на ногах. Чтобы чем-нибудь себя занять, наполняю из-под крана чайник. Когда Периваль двигается, его обувь издает слабый звук, едва слышное поскрипывание кожи. Туфли полицейского – коричневые броги с перфорированным мыском – наводят на мысль о Джермин-стрит с шикарными магазинами мужской одежды, об эксклюзивных обувщиках, создающих каждую пару вручную.

– Вы живете неподалеку? – интересуюсь я.

– В Баттерси. – Он стоит ко мне спиной. – На той стороне станции Клэпхэм-Джанкшн.

– О, сторона что надо! Неплохой райончик! – Что я несу? Язык мой – враг мой.

– Красивая картинка. Дочка нарисовала?

Становится не по себе. Конечно, достаточно было ввести в поисковике «Габриэль Мортимер» – и наткнуться, например, на мое недавнее интервью для «Санди таймс» («Один день ее „дневной“ жизни»). Но когда люди, которых ты раньше в глаза не видел, столько о тебе знают, невольно испытываешь тревогу. Именно это я и пыталась втолковать прошлым летом констеблю, когда у меня объявился собственный сталкер (что же ты за звезда, если тебя никто не преследует?).

– Крейг Айтчисон. – Я подхожу к инспектору.

Незамысловатый фон – пластилиново-синее небо и желейно-зеленая трава. Собака. И дерево – заштрихованный конус, напоминающий кисточку художника. Обманчивая простота: на самом деле в фигуре собаки столько одиночества и созерцательности… Мне кажется, тут есть аналогия с Христом.

– Это бедлингтонский терьер, – добавляю я.

– Бедлингтонский, значит… Не просто какой-то потрепанный терьер. И снова оливковое дерево. Сюжет, конечно, тот еще.

– По-моему, это кипарис. Символ смерти и все такое… Муж купил картину сто лет назад, а когда Айтчисон умер, цены на него взлетели до потолка. Разумное капиталовложение.

– Разумное капиталовложение, – эхом повторяет Периваль, будто в жизни не слышал ничего глупее.

Моя следующая ремарка, по задумке, должна быть шутливой, но на деле, наверное, звучит обиженно:

– Четыре его картины выставлены в галерее Тейт, а одна есть даже у Элтона Джона.

Инспектор пожимает плечами. Он моложе, чем я думала. При первой встрече мне показалось, что ему за пятьдесят, а на самом деле – не больше сорока с хвостиком, мой ровесник. Его повадки; сутулость, призванная, вероятно, скрыть высокий рост; слегка обвисший подбородок, особенно заметный, когда Периваль растягивает губы, словно пытаясь избавиться от застрявших между зубов крошек, – все это добавляет ему лет. Каштановые волосы без намека на седину – а у Филиппа уже все виски подернуты серебром. Под резко очерченными скулами впадины. Нарастить бы ему пару килограммов, и детектив стал бы почти красавцем. Длинные волосы, сухопарость – ну просто денди, сбившийся с пути истинного.

«Так, хватит…» – мелькает в голове, и я спохватываюсь:

– Ах да, чай. С добавками подойдет? Или вы любите что-нибудь менее радикальное? – Господи, пристрелите меня!

– Все равно.

Наконец-то он занял место у стола, скинул куртку, аккуратно пристроил ее на спинку стула и теперь сквозь окно изучает наш сад за домом: красивая зеленая лужайка, до мелочей продуманный ландшафт, приподнятые клумбы, батут; закрепленный на хитроумных распорках-ходулях «домик на дереве», стоящий у забора, и ряд прикрывающих его грабов. Когда нам копали подвал, строители превратили весь двор в грязное месиво, поэтому Филипп решил, что будет нелишним переделать и сад.

Внимание Периваля приковывают кусты за окном. Мартовский ветер треплет их неистово, ветви хлещут друг друга. Для полицейских, видимо, это нормально – зацепиться глазами за какую-нибудь мелочь, даже не зная наверняка, окажется она важной или нет.

– Вы прикасались к телу?

Чашка с чаем едва не выскальзывает у меня из рук. Я как раз несу ее к столу, и горячая жидкость выплескивается на нежный треугольник кожи между большим и указательным пальцами:

– Ай!

Сую ладонь под кран, наблюдаю за тем, как вода обволакивает руку. Какое-то время я вижу и осознаю только это – воду и собственную кожу… Потом вспоминаются волосы той девушки, их гладкость, их шелковистость.

– К телу? Нет, тело я не трогала. – Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня.

– Вы ее знали?

– Нет. – Я глубоко вдыхаю, отряхиваю руку. Наваждение прошло. – Я ведь вам уже говорила, инспектор, что никогда ее раньше не видела. Вам удалось выяснить, кто она такая?

– Пока что нет. Нет.

Я сажусь напротив Периваля на приставленную к столу скамейку, спиной к саду. И он приступает к опросу – к «легкой беседе». Предлагает бегло рассказать, как все было. Ничего не записывает. Понятно, что разговор неофициальный, но мне кажется, будто каждое мое слово взвешивается, каждый жест оценивается. У диалога есть свои правила: тот, кто слушает, должен смотреть на того, кто говорит; говорящему же можно смотреть в сторону. Инспектор уголовной полиции Периваль правилам этим подчиняться не желает, и из нас двоих именно я не отрываю от него взгляда. Но стоит мне замолчать, его глаза тут же в меня впиваются. И я теряюсь. Запрокидываю голову, собираю волосы в хвост, пытаюсь их закрутить, чтобы не мешали, – все это выглядит ужасно неестественно. Будто я хочу создать видимость спокойствия и уравновешенности. Прячу ладони в рукава джемпера, но скованность не проходит. Уж лучше застыть и не ерзать – именно такой совет мы даем нашим гостям в студии. Если по-другому никак, посидите сложа руки. Шею обдает жаром. Когда мой рассказ подходит к концу – все это слово в слово сегодня утром уже записывала констебль Морроу, – я признаюсь Перивалю, что рядом с ним почему-то чувствую себя виноватой, хочется оправдываться. Вот так же, бывает, невольно съеживаешься, когда минуешь охрану или фейсконтроль в дверях дорогого магазина.

– А что, частенько приходится?

– Что приходится?

– Бродить по дорогим магазинам.

Я игриво шлепаю его по руке. Какая неловкость… Короткие рукава рубашки инспектора открывают бледную, покрытую темными тонкими волосами кожу. Периваль смотрит на мои пунцовые ногти.

– «Исступление», лак «Опи», – отдергиваю я назад ладонь. – Так надо было для работы.

Он усмехается.

– Вы бы попили чаю. Увы, больше не знаю, чем помочь. Жаль, что я ничего стоящего не видела. Похоже, ваша поездка ко мне себя не оправдала. Бедная девушка…

– У меня такого не бывает – чтобы поездка себя не оправдала.

Ну конечно! Некоторые способны подняться в собственных глазах, лишь намекнув собеседнику на его ничтожность. Периваль напоминает моего бывшего шефа из «Панорамы», я тогда работала стажером. Колин Синклер – выпендрежные кожаные штаны и красный малютка «Сузуки-125».

– Ну-ну… Без комментариев, – многозначительно заявлял он в ответ на любое замечание, даже самое недвусмысленное и бесспорное.

Или когда у меня опаздывал поезд.

– Я вам верю. Но я – один на миллион.

Его страсть выискивать в человеке хоть самую незначительную слабину или червоточинку, в которую можно вцепиться зубами; видеть во всем только подтверждение своих идей и мнений – была сродни помешательству. Вот и этот полицейский, похоже, такой же.

Еще и тело… Неужели оно до сих пор в парке?

– Она еще там? В лесочке? Или уже нет? Понятия не имею, что происходит в таких случаях. – Я постукиваю по деревянному столу. – К счастью.

Он трет лицо:

– Тело мы забрали. На вскрытие.

– Вы, в смысле КОМП, что-нибудь нашли? Хоть что-нибудь, какую-нибудь подсказку… Это ограбление? Или изнасилование? Случайное убийство? Или что, маньяк? Нам начинать бояться? Простите, что я все это спрашиваю, но было бы легче… знать. – Неожиданно для себя понимаю, что вот-вот расплачусь.

– Надо подождать, – вполне миролюбиво отзывается Периваль. – Чуть позже будем знать больше. Мой девиз – принцип трех «П». Прочь все домыслы. Позабудь о доверии. Проверяй все. Я сообщу. Обязательно.

– Я так понимаю, о самоудушении речь не идет?

– Даже если следовать правилу «Прочь все домыслы», все равно самоудушение можно исключить.

– Удивительно, до смерти Майкла Хатченса о таком никто даже и не слышал, а теперь это первое, что приходит в голову. «А-а, самоудушение», – никто даже не удивляется. Но все равно это ведь дикость – сексуально возбуждаться от того, что тебя придушили… – Когда я нервничаю, тараторю жуткие глупости. Инспектор смотрит на меня, словно на яркую полосатую рыбку в аквариуме, без особого восторга, но и без отвращения. – Вы так и не знаете, кто она такая? Что, ни мобильника, ни кошелька?…

– Нет. – Демонстративный тяжелый вздох. Может, не такой уж Периваль и ужасный. – На данный момент не знаем ничего.

Мне вдруг становится очень горько:

– Вы, наверное, к такому привыкли…

– Не особенно.

– Что ж, уверена, вы сделаете все наилучшим образом, – невпопад заявляю я.

– Может, вы вспомнили что-нибудь еще?

Память вдруг окатывает меня, словно ледяная волна.

– Странный запах… Похож… Может, это бред, но он похож на отбеливатель…

Кивает:

– Я заметил. Патологоанатом проверит.

– А глаза? Можно спросить? Они были такие… будто восковые… – Слова почему-то полились из меня рекой, как из Милли, когда она пересмотрит «АйКарли».

– Конъюнктива. Говорит не о причине, а о времени смерти. Когда давление за глазными яблоками падает, они размягчаются. Становятся бледными, тусклыми и мутными.

– Из них уходит свет…

– Вот именно.

Я смотрю на часы. С минуты на минуту привезут Милли, и я была бы не против, чтобы Периваль до ее возвращения ушел. Мне нужно собраться с мыслями, чтобы решить, как ей сказать. И надо позвонить Филиппу. Я до сих пор этого не сделала, ужас! Когда умирала мама, я звонила ему каждый день. То, что я не сообщила ничего Филиппу, вызывает у меня странное тревожное чувство. Вот и еще одно доказательство – неужели мне до сих пор мало?! – выросшей между нами стены. Я поднимаюсь со скамейки, беру чашку инспектора и закатываю рукава – демонстрирую свои хозяйственные намерения. Руки изнутри в царапинах и ссадинах, на сгибе локтя мелкая россыпь запекшейся крови. И еще у меня пропал браслет. Тот самый браслет, который Филипп подарил мне на день рождения. Наверное, обронила. Впрочем, такое полицейскому неинтересно. Я потираю запястья:

– Кусты. Я сквозь них пробиралась и даже не заметила… Хорошо, что на съемках на мне было платье с длинным рукавом, а не то зрители забросали бы меня литературой по членовредительству. Будьте снисходительны, – добавляю я с американским акцентом (с чего вдруг?!). – Эта беда оставила на мне шрамы… В прямом смысле!

К счастью, он, похоже, пропустил мою бредовую реплику мимо ушей. Надевает куртку. Манжеты засалены, да и внизу спереди, там, где непослушная молния соединяет разрез куртки, тоже грязные следы от пальцев.

– Мне нужен образец вашей ДНК для анализа, – произносит он. – И знаете, чем вы еще могли бы помочь? Дайте нам кроссовки, в которых вы утром бегали. Сравним следы.

– Хорошо.

Порывшись во внутреннем кармане, он извлекает оттуда полиэтиленовый пакет и ватную палочку. Дальше следует череда поспешных и даже забавных в своей унизительности действий: я открываю рот, распространяя вокруг легкий аромат лимона с имбирем; Периваль тычет туда ватной палочкой; извлекает ее и швыряет в пакет; пакет плотно закрывается и водворяется назад во внутренний карман. Я почти бегом вылетаю из кухни и мчусь наверх, с чувством впечатываясь в каждую ступеньку. Смешно. Так значит, все это время пакетик был у него и выжидал. Мне вспоминаются мальчишки из моего подросткового йовилского прошлого, их бессменные презервативы в заднем кармане – со стершейся фольгой, но всегда в наличии.

Очутившись в спальне, подхожу к туалетному столику. Нервы натянуты как струна, и я безмолвно ору на свое отражение в зеркале. Хватаю из стенного шкафа кроссовки, бегу назад вниз. Из расположенной на площадке между этажами комнаты, где обитает Марта, несется музыка – долбящий электронный звук. Басов, на мой взгляд, многовато.

Инспектор Периваль переместился в комнату справа от входной двери, зашел туда без приглашения, словно он здесь хозяин. Мы снесли стену между двумя помещениями, и получилось единое пространство, нежно-кремовое и помпезное, этакая выставка роскоши – стеклянные кофейные столики, мягкие диваны, в которых запросто можно утонуть, пышные подушки. И этим музеем мы, конечно же, никогда не пользуемся. А теперь здесь стоит полицейский и разглядывает выставленные над камином фотографии в рамочках.

Периваль берет с полки один из снимков. Я узнаю его даже с порога. Мы с Филиппом в день свадьбы. Я смеюсь в камеру, он прижимает меня к себе, обхватив за талию. Возмутительно юный Филипп в мешковатом костюме, купленном на благотворительной распродаже, – растрепанные темные волосы, удивленно распахнутые глаза. На мне белое платье из жатого вечно наэлектризованного полиэстера; тогда это был последний писк моды. От стирки ткань садилась, и ее растягивали утюгом, придавая нужную форму. Лондон, район Челси. Я стою, неудобно скособочившись, словно стараясь ужаться и втиснуться в кадр, и кажется, вот-вот свалюсь со ступенек ратуши. Помню, я все время думала: «Даже не верится, что он выбрал меня! Женился на мне!» Свадьбу мы отпраздновали в пабе, и все выходные провели в своей квартире. Голышом. Ведь мы были свежеиспеченными молодоженами да и свежеиспеченными знакомыми по большому счету тоже – встретились всего полгода назад, – и в те дни все никак не могли друг другом насытиться…

Инспектор показывает мне фотографию, и я с трудом удерживаюсь от внезапного искушения выхватить ее, силой выдрать у него из рук. Говорю что-то о том, какие мы тут молодые, а у Периваля почему-то странный вид, будто он привидение увидел.

– Это только мне?… – бросает он.

– Что – только вам?

Он трясет головой, словно избавляясь от наваждения:

– Извините. Ничего. Просто…

Я беру снимок, делаю вид, что его разглядываю, а потом водружаю обратно на каминную полку. Эта картинка в рамке вызывает у меня грусть… Медлю, поправляя ее и добиваясь симметрии с фотографией Милли-гимнастки.

– Ну, я думаю, мы с вами еще свяжемся, – объявляет Периваль.

– Да? А, вы о помощи жертвам преступлений. Понимаю.

– Помощь жертвам?

– Когда мы ездили в кино в «Синеворлд», у меня из сумочки стянули мобильный телефон. И к нам приезжала дама из полиции, озабоченная моим душевным состоянием. Весьма навязчивая. Вот я и подумала, что тем, кто нашел мертвое тело, положено предлагать психологическую помощь. Или нет?

– По-моему, настоящая жертва этого преступления не в том положении, чтобы предлагать ей психологическую помощь, даже самую навязчивую.

Осуждает. Может, он и прав, только вот интересно, представляет ли Периваль, каково это – быть самым обычным человеком и вдруг наткнуться на мертвое тело. Какой это кошмар…

– В вашем замечании полно аллитераций, – сообщаю я.

– Скорее, взрывных согласных. «П» – это взрывной согласный.

Мы с сомнением разглядываем друг друга, словно две столкнувшиеся неведомые зверюшки.

– Мне психологическая поддержка вообще-то не нужна. Я сильнее, чем кажется.

Он все еще у камина, стоит в глубокой задумчивости. На улице хлопает дверца машины, доносятся жизнерадостные тоненькие детские голоса. Не успела. Не выставила его вовремя.

– Просто невероятно, – вдруг выдает он, – до чего же вы похожи! Вы на этом фото – и та девочка.

Он кивает в сторону окна, но я понимаю, что речь идет вовсе не о моей дочери, чей топот уже раздается на ступеньках.

– Просто мы обе рыжие. – Я отбрасываю волосы назад, чтобы скрыть растерянность. – Но она была моложе. И… ниже.

Потянув вверх замусоленную «собачку», Периваль застегивает куртку. Сует руки в карманы и направляется к выходу. Туфли вминают пастельный ковровый ворс. Остановившись в дверях, он изрекает нечто странное:

– «Злое дело родит тревогу злую». Уильям Шекспир.

– Теперь еще и поэзия… Вы сильны не только внешностью.

– Я хочу сказать – будьте осторожны. Только и всего. Будьте осторожны.

Суббота

Я открываю глаза. Филипп лежит рядом, крепко спит. Неподвижное, безмолвное забытье, равномерное дыхание. Единственный признак того, что он жив – слабый трепет пушинки на подушке у его губ. Никогда не встречала людей, умеющих так глубоко спать. И так же мгновенно просыпаться. Филипп – исключение. Наверное, это талант, дар. Минувшей ночью в два часа ему позвонили. Он уселся, прямой, будто палку проглотил, и десять минут обсуждал конвертируемые облигации, выстреливая в трубку цифрами, словно игральный автомат – монетами. Потом нажал «отбой», рухнул на подушку и сразу провалился в сон. Вы бы даже не успели произнести «диверсификационный рост», а он уже отключился. Меня, по-моему, даже не заметил. А я притворилась спящей.

Когда я вчера вечером позвонила Филиппу, он пообещал, что отменит ужин в «Зуме» и приедет пораньше. Но в этот раз подкачала я. На меня обрушилась жуткая усталость, такое же сильное изнеможение – разламывающее голову на куски, лишающее мир привычной резкости, – как это было после маминых похорон. И я уснула еще до возвращения мужа. Причем трижды. Сначала – во время чтения, рядом с Милли. Мы обе любим книжку «Ласточки и амазонки» Артура Рэнсома, но в ней столько мореплавания… Сухопутного жителя эти длинные описания мастерски убаюкивают. Когда я наконец выпуталась из пушистого розового кролика, мягкого одеяла, маленького теплого тельца и добралась до ванной, сон сморил меня прямо в благоухающей аромамаслом воде. Чудодейственную добавку вручила мне Клара после маминой смерти. «Полная релаксация», пообещала подруга, заменит таблетку снотворного или большой бокал вина (что не помешало мне все-таки пару этих самых бокалов осушить). Окончательно я покорилась усталости уже в постели, свернувшись калачиком и не успев скинуть с ног влажное полотенце.

И вот утро. Вчерашняя мигрень – с жутким лязгом перекатывающийся внутри головы шар для боулинга – никуда не делась. Немного помучившись, я зарываюсь щекой в подушку, пытаясь удержать этот шар где-нибудь в одном месте, и рассматриваю Филиппа. Он старше меня на два года, но выглядит моложе – ну где же справедливость?! Может, дело в густой шевелюре? Хотя серебристых прядей на висках уже и не сосчитать. С такого близкого расстояния хорошо видны расширенные поры на крыльях носа; избежавшие пинцета крохотные волоски в ноздрях. Выдергивая волосинку, он чихает, громко и со вкусом; а если рядом я, сопровождает каждое «аааааапчхи!» взмахом невидимой дирижерской палочки. Он всегда умел посмеяться над собой – забавные ужимки и гримасы, самоироничные и одновременно такие милые, – хотя сейчас мне уже трудно вспомнить, когда он дурачился в последний раз. Кожа темновата для ранней весны… Видимо, обветрилась во время поездки в Тернберри: вырвался туда на сутки поиграть с сотрудниками в гольф. Просто удивительно, какая пропасть между людьми может вырасти из-за обычного загара…

Мы с Филиппом толком не виделись со среды, с того «романтического свидания». Идею я позаимствовала из журнала, валявшегося в зеленой комнате: «отнеситесь к мероприятию серьезно», «обговорите все подробно»… Я знаю, сумасшедший цейтнот бывает у каждого – когда дни, недели, порой даже месяцы пролетают галопом, и ты вдруг понимаешь, как же давно не общался со своими близкими по-человечески. Кульминацией счастья стал для нас, пожалуй, мой прошлогодний день рождения в июне. Муж подарил мне браслет: изящное сплетение дымчатых нитей, серебряные шарики; тот самый браслет, который я потеряла. Филипп сам застегнул украшение – склоненная голова, теплое дыхание на моем запястье. Я, он и Милли; пицца, смех, бутылка вина и даже – боже правый! – секс. А вот потом… Сколько бы ни прокручивала я в голове нашу дальнейшую жизнь, памяти не за что зацепиться. Август… Сентябрь… Филипп отдалился, замкнулся в себе. Его работа, финансовый рынок, мамина болезнь, мои собственные потерянность и опустошенность… Если очень постараться, оправдания можно найти всегда.

Так что я решительно внесла среду в домашний ежедневник – большими красными буквами, даже подчеркнула! Мы отправились в «Чез-Брюс». (Филипп однажды пошутил, мол, до чего же удобно, когда поблизости есть мишленовский ресторанчик. Как я тогда смеялась! И ответила, что во времена моей юности даже китайское рагу «Веста» из коробочки было неслыханным лакомством.) Но корнуоллская сайда и гороховые тортеллини не смогли спасти вечер. Грибы trompette на гарнир, нарезанное тонкими ароматными ломтиками полупрозрачное сало lardo di Colonnata… Кто-нибудь другой наверняка сумел бы оценить их по достоинству. Филипп же был настолько увлечен своим смартфоном, что к блюдам даже не притронулся. А я лишь неловко поковырялась в тарелке, сочувствуя официантам и жалея о том, что не захватила книгу.

И зачем я только упомянула о Брайтоне? Видела же, что Филипп совсем не в том настроении.

– Подумаешь, годовщина свадьбы, Габи, – отмахнулся он. – Не юбилей же! Давай отложим. Съездим в другой раз, когда дела немного уладятся.

А они никогда не улаживаются, в том-то и беда. Работа, работа… Даже махать клюшкой для гольфа где-то на побережье залива Ферт-оф-Клайд – и то работа!

…Лежа в постели рядом с мужем, пускаюсь в жаркий внутренний монолог: с ума я сойду, дожидаясь, пока «дела немного уладятся»! Меня уже отправят в дом престарелых, а я все буду с надеждой бормотать: «Когда дела немного уладятся»…

Сдерживаю тяжелый вздох – муж открывает глаза. Какую-то долю секунды, пока мозг окончательно просыпается, Филипп пристально смотрит на меня. Миг – и его взгляд ускользает. Он приподнимается на локте и выдыхает мне в макушку:

– Габи… Габи… ну и дела творятся… Просто не верится…

Свободная рука притягивает меня за плечи, подбородок упирается мне в голову, и я зарываюсь лицом в шею мужа. Молча перевариваю чувство несправедливой обиды: «Мне было без тебя так плохо, а ты… Где же ты был?» Пижама Филиппа пахнет базиликом и лаймом. С каких это пор он стал укладываться в постель одетым?! Ах, да, с тех самых, когда пижаму подарили его родители (боже, а ведь я им так и не перезвонила!) – легчайший хлопок, безобидная клетка, ярлычок дорогого магазина. Родители – это святое, и все же… шальной, не терпящий ограничений Филипп, за которого я когда-то вышла замуж, – и уютная респектабельная пижама?

Я тычусь носом в нежную впадинку между ключицей и шеей – это даже не поцелуй, лишь легкое прикосновение губ… если вдруг его отвергнут, будет не так уж и стыдно. Какое крепкое тело под одеждой… Одна пуговица расстегнулась. Как же хочется запустить руку под рубашку, ощутить обнаженную кожу на груди!.. Он отстраняется, в голосе – улыбка:

– Тебе нужен чай! Чай и длинное утро в постели. Я принесу бумаги.

– Милли уже наверняка встала, – поколебавшись, говорю я. – И смотрит телевизор.

– Впихну в нее печеньки и вернусь. Хочу, чтобы ты мне все рассказала.

Чмокает меня в макушку и поднимается с кровати. Несмотря на обещание, вернется он не так уж скоро – вряд ли упустит возможность подраться с боксерской грушей или сбросить фунт-другой на беговой дорожке.

У Филиппа очень незаурядное мышление: он может со скоростью звука жонглировать длинными рядами цифр, может без малейшего труда родить сложную инвестиционную мультистратегию из массива количественных параметров (думаете, я знаю, что это такое? понятия не имею). Для американских инвесторов, собственников компании, сам Филипп и есть их хеджинговый фонд – уж это-то я знаю точно! Я всегда понимала, что его разум устроен совсем не так, как мой. Он патологически хладнокровен, дотошен и вдумчив. Никаких опрометчивых решений, волнений, приступов ярости. Но при этом легко может на чем-то зациклиться. Пит Андерсон, вместе с которым Филипп работал в «Номуре», как-то сказал:

– Филипп живет и дышит чужими деньгами.

Тогда я пришла в ужас – жизнь, в которой все сводится лишь к фунтам и пенсам, притом даже не его собственным! – но с тех пор немало над этим размышляла. Все-таки Пит был не совсем прав. Может, синапсы в мозгу моего мужа и возбуждаются в ответ на рыночные изменения, но вот его тело… У тела своя жизнь, свои собственные мании и наваждения, свои страсти, своя любовь. Когда-то роль «амура» отводилась плаванию в море, покорению высоких холмов, мне… Но со временем его телесные стремления измельчали, стали более рафинированными. Вот и сейчас Филиппа поработили две новые страсти: изготовленный лично для него велосипед «Парли Зет-2» (верхняя труба рамы… задняя вилка… можете себе представить, сколько я про это наслушалась на этапе разработки?) и собранный по заказу спорткомплекс, занимающий половину нашего подвала. Двуличный негодник…

– Ну вот и я, дорогая. Чай и «Таймс».

Я, похоже, задремала. Филипп – на талии полотенце – стоит в дверном проеме. Растущие на груди волосы очертаниями напоминают большое перо. Он протягивает мне белую чашку; фарфор успел остыть. Скорее всего, муж еще до того, как спустился в спортзал, залил чайный пакетик кипятком, а вынул его уже на обратном пути. «Дорогая»… Надо же, как по-взрослому! С каких это пор я – «дорогая»? Отчего ласковое слово так коробит? Разве милые нежности могут звучать настолько отстраненно?

– Спасибо. – Я шумно прихлебываю. – Марту видел?

Он морщит нос и становится похож на школьника.

– Мимо ее комнаты я промчался галопом. На всякий пожарный. Вдруг она там голая? Не дай бог даже одним глазком глянуть! Такое зрелище кого угодно подкосит.

– Не будь злюкой!

– В спортзале опять свет пропал. Вызовешь электрика?

– Конечно.

Всеми хозяйственными вопросами занимаюсь я. Разрешите представиться – дежурная кастелянша.

Он пристраивается на краешке кровати:

– Ты выглядишь усталой. Просто выжатый лимон. Еще и на работу поехала после такого? Бедные рученьки… – Он разворачивает мои руки, пальцы пробегают по царапинам.

– Там та-акие заросли. Ежевика и всякие колючки…

– Испугалась?

– Не то слово.

И я рассказываю, что произошло. Снова прокручиваю в памяти вчерашнее утро. От разговора становится легче. У каждого слова – свой нрав, своя динамика. Вспоминаю не столько ужас от находки, сколько последовательность событий. Мне важно, как я описывала их раньше, отличается ли мой рассказ от первоначальной истории. О самом теле говорю мало, зато расписываю, как едва не выронила мобильник, пока нашаривала кнопки – думаю, его это позабавит. Разыгрываю комедию под названием «Констебль Морроу и сэндвич с беконом». Мы всегда так делали – старались разглядеть комичное в ужасном, выискивали смешное. Болтаю о звонке в «999», о своей бестолковости – дала им в качестве ориентира Тоуст-Рэк, как какой-нибудь агент по недвижимости. Он фыркает. Да-да, точно – сдавленное хихикание, растерянный отрывистый «бульк». И прыскает снова – когда я сознаюсь, что решила, будто Морроу хотела заполучить мой автограф. Хотя, если честно, я надеялась, что сумею рассмешить его по-настоящему.

– Господи! – Филипп трясет головой. – С ума сойти. Какой кошмар!

Пара вопросов: кем она была? что говорит полиция?

– Бедные родители, – заключает он. – Девочка, видимо, нездешняя?

Я описывала «девушку», а не «женщину», вот он и вообразил себе подростка, юную девочку. Похоже, решил, что она сбежала из дому. Можно было бы все прояснить, но мои приключения мужу уже наскучили. Мысли его перескочили на наш район, меры безопасности, всплеск преступности. С Рождества в округе случилось четыре ограбления. Родительский комитет из школы Милли по электронной почте старательно оповещает нас о каждом происшествии, нагнетает страху: сорванные среди белого дня с какой-то женщины браслеты и кольца; раскуроченные ломиком двери черного хода; приставания к няням; притаившиеся в переулках между домами незнакомцы в капюшонах. И всякий раз, слыша подобные истории, я втайне надеюсь, что Филипп мотает их на ус. Я мечтаю о переезде в сельский Суффолк, в наш загородный домик в Пизенхолле – устроить Милли в деревенскую школу, завести цыплят и пчел, ездить верхом, закатывать варенье. Филипп же отмахнулся от меня «пятилетним планом». Что толку рассуждать о нашей округе, тревожиться и волноваться по поводу возросшей лондонской преступности? Муж ведь прекрасно знает мое мнение на этот счет. Да и вообще – вообще! – неужели того, что я пережила, недостаточно, чтобы тут же сорваться с места и увезти нас отсюда?

Беспечно и легко – так легко, будто с моих губ не слова слетают, а льется тончайший лунный свет, – я нараспев озвучиваю свои мысли:

– Пизенхолл. В Пизенхолле очень низкий уровень убийств на душу населения.

Филипп ласково улыбается, но не отвечает. Он уже принялся одеваться: свободные хлопчатобумажные брюки, батистовая рубашка. Я откидываю одеяло и распахиваю дверцы стенного шкафа – целая гардеробная комната, особый заказ, фирма-специалист, готовая уладить проблемы с хранением всего и вся. Наш дом битком набит вещами, произведенными на-чем-нибудь-специализирующимися фирмами. Наверное, существует контора, готовая уладить и наши проблемы в сексуальной жизни. Даже представить страшно, что бы они сконструировали.

– Целое море нарядов, – бросаю я через плечо. – Мне столько не нужно. – Завуалированное продолжение так и не состоявшегося разговора о Пизенхолле.

– А обуви сколько? – Филипп сражается с темно-серым кашемировым джемпером. – На половине наверняка даже ценники не сняты.

– Я не виновата. Это все для работы. – Я втискиваюсь в повседневные джинсы. Он не отвечает, и я прибавляю: – Положение обязывает, иначе я бы уже давно все раздала или выкинула.

Когда мы познакомились – на свадьбе нынче уже разведенных друзей из колледжа, – я красовалась в платье, позаимствованном у Клары. В нашей первой квартире гардероб отсутствовал вообще – мы счастливо обходились лишь одной вешалкой на двоих. Я тогда работала корреспондентом, а Филипп бухгалтером-стажером. Но я была счастлива. Выходные мы обычно проводили в постели, набивая животы гренками. Не бегали по магазинам. Читали книги. Разговаривали. А потом Филипп стал зарабатывать деньги. Сначала – просто деньги, потом – Приличные деньги, еще позже – Большие деньги. И тогда что-то такое случилось, совсем непонятное, не с деньгами, а с самим Филиппом: зарабатывание превратилось в западню, ловушку, в наркотик…

Кедровые ставни – сомкнутый ряд планок – послушно открываются, подчиняясь пульту дистанционного управления в руках мужа. Пульт – очередная его игрушка. Света особенно не прибавилось. Еще одно грязно-серое утро… Я наблюдаю, как присевший на угол кровати Филипп шнурует простые темно-синие мокасины – кожа и замша, лично купил в «Прада».

Пытаюсь нарисовать в воображении идиллическую картинку – мы в старости. Не получается.

Сегодня мы изображаем нормальную семью. Я изображаю. Прочла все газеты, но информация из них пока отправляется в мысленный ящичек с пометкой «Позже». Стараюсь не думать о работе – даже когда в субботнем обзоре «Таймс» натыкаюсь на сообщение о том, что Стэн приглашен в «Топ гир». Я умею быть разной. Мой мозг – как коровий желудок; если постараться, я могу ненужную часть захлопнуть и переключиться. Этому фокусу я научилась в детстве. И он помогал довести любое дело до конца, какой бы дурдом вокруг меня ни творился. Даже сейчас в напряженные моменты я мысленно представляю страницы школьных учебников: ньюфилдская «Биология» с дополнениями и исправлениями, лонгмановская «История двадцатого столетия» – покорившись силе детского упорства, они намертво отпечатались на моей сетчатке.

На улице пасмурно, но дождя нет, и когда Милли возвращается с занятий балетом, мы с ней спускаемся в подвал, оттаскиваем Филиппа от его драгоценных мониторов (какие-то сводные таблицы, новости финансового рынка от «Блумберг») и впихиваем в непромокаемый плащ. Он тщетно отбивается:

– Милли, малышка, «Самсунг» обваливается, неужели тебе все равно?

Но дочка вкладывает свою маленькую ладошку ему в руку и тянет прочь. А Филипп сегодня почему-то сопротивляется вяло.

Наш дом стоит на углу, а через дорогу, по диагонали, начинается узкий переулок, ведущий в парк. Ухватив нас обоих за руки, Милли – вязаные гамаши, полосатые резиновые сапожки – скачет по тротуару, словно пародия на восьмилетнюю девчушку. Моя дочь – олицетворение самых смелых мечтаний. Концентрированный сгусток энергии и жизнерадостности, она обожает школу и гимнастику, балет, хоккей и плавание. Поет в мини-хоре и играет в драмкружке. Любит своих друзей и семью. Она – чистый идеал ребенка, воплотивший в себе самое лучшее, что есть в нас обоих. Мама Филиппа говорит, Милли – это наше благословение, «почетная грамота, выданная за некое ваше доброе деяние». Тогда эту почетную грамоту заслуживаем не только мы, но и наша прежняя няня, Робин, сочетавшая в себе завидные запасы терпения с энергией и австралийским добродушием.

Мы переходим дорогу, Милли спотыкается и, вместо того, чтобы насупиться и надуться на злополучный бордюр – как среагировало бы большинство детей, – хихикает.

– У-у-упс! – Ореховые глазищи распахиваются в забавном изумлении: «Чуть не чебурахнулась!»

Сердце у меня сжимается, и я покрепче перехватываю родную ладошку. Прописные истины не врут: ради своей дочери я могла бы убить. Да, могла бы.

Мне странно очутиться в парке снова, как-то… неправильно. Не думала, что это чувство опять накроет, но – вот оно… На первый взгляд никаких признаков случившегося несчастья не заметно, парк живет обычной жизнью: путающиеся в собственных неокрепших ножках карапузы изображают игру в футбол; возле лесенки на матах – любители пилатеса; по аллеям группками бродят укутанные в пальто взрослые; носится на велосипедах полураздетая детвора…

Огибая газон, мы по дорожке направляемся к детской площадке. Я не отрываю глаз от земли – вдруг отыщется мой браслет? Вдруг, когда я бегала, он упал где-то здесь? Сообщаю Филиппу, что компания его университетских друзей собирается как-нибудь в выходные покататься на лыжах – звонил Родж, приглашал. Муж бормочет что-то нечленораздельно себе под нос, и мне потом придется эти невразумительные звуки оформить во внятный ответ, не то этот самый Родж решит, что его послание не дошло до адресата. Складываю ладони чашечкой, демонстративно прикрываю ими Миллины уши и напоминаю Филиппу, что завтра мы собирались повторно отпраздновать ее «день рождения»:

– Никаких гостей.

Я испекла еще один торт. Будут только его родители, подъедут пораньше и заберут нас, отправимся куда-нибудь пообедать. На следующей неделе они отбывают в морской круиз по выдающимся местам античного мира. Я всю неделю волновалась, что не согласовала эти планы с Филиппом – ему по воскресеньям порой нужно время для себя лично, – но он только пожимает плечами:

– Хорошо. – Будто ему абсолютно все равно.

Я пытаюсь отвлечься, но вот уже изгиб дорожки, дальше вход в кафе, теннисные корты и за ними – лесок. Тот самый лесок. Полиция не упускает ничего – весь участок оцеплен красно-белой пластиковой лентой; она тянется от дерева к столбу, от столба к ограде, извиваясь, трепещется на ветру, словно нелепый флаг. Владельцы кафе, предвидя убыточные выходные, установили кофейную палатку прямо на траве по эту сторону барьера. Да что ж такое? – меня вдруг начинает трясти, дыхание сбивается. Будто приступ клаустрофобии – дикое желание прорвать очерченную лентой границу, продраться туда, где лежит тело…

Милли замечает приятеля, бежит к детской площадке. Я, пошатываясь, делаю шаг к Филиппу, но ему кто-то звонит. Слушая, он склоняет голову, смотрит в землю; облаченная в «Прада» нога ворошит пучок травы.

На площадке полно знакомых лиц – родители из школы, соседи. Многие меня замечают и тут же отводят взгляд. Мне нелегко завязывать дружбу. Я постоянно занята, не бываю в нужное время в нужных местах, а если и бываю – например, успеваю забрать Милли из школы, – погружена в свои мысли. Мало того, Филипп далеко не в восторге от новых знакомств. У него, видите ли, нет времени напрягаться, тратить силы на всякие разговоры «а-расскажите-ка-мне-о-себе», ужины, вечеринки… У нас и так друзей достаточно, говорит он. Возможно. Только где они сейчас, эти мифические друзья? Если бы Милли до сих пор нужно было раскачивать на качелях или подстраховывать на горке! Тогда я знала бы, куда деть руки, знала бы, на что опереться… Но дочурка вполне самостоятельно резвится в кустах с ватагой ребятишек. К восьми годам лесенки приедаются, я понимаю. Разве лазанье по металлическим палкам-рейкам может сравниться с возможностью повисеть на настоящем дереве? Я сажусь на лавку, упираюсь локтями в колени и пытаюсь придать себе бодрый вид.

Встретившись с кем-нибудь глазами, улыбаюсь. Завязываю шнурки маленькой девочке. Рядом шлепается в лужу малыш, я выуживаю его оттуда и ставлю на ножки.

– Габи!

Ф-у-у-ух… Чувствую себя школьницей, которую на уроке физкультуры позвали в команду самой последней. Джуд Моррис, мама Миллиной одноклассницы. Я с ней не особенно близка, но она мне нравится. Мы познакомились пару месяцев назад. Джуд раньше была корпоративным юристом.

– А теперь, – говорит она, – всю свою энергию и знания трачу на порошковую краску, детские праздники и работу в родительском комитете. Я такая – скучная.

Я давно привыкла к издержкам славы, но с Джуд оказалось легко. Она не кинулась тут же расписывать, каким трогательным было мое последнее интервью (надеюсь, у нее хватает ума его вообще не читать). И не окатила напускной холодностью – мол, зазналась ты, Габи, пора бы спуститься с небес на землю.

Джуд усаживается рядом и возбужденно шепчет:

– Ну и дела! И где? Здесь! Вы наверняка уже слышали. Видели полицейское ограждение? Жуть. Я потрясена.

Мысль, что кто-нибудь еще может быть потрясен, мою голову не посещала.

– Да, знаю, – улыбаюсь я. – Прямо из ряда вон…

К нам нерешительно подходят две женщины. Обеих я помню – у Марго сынишка увлечен спортом, учится вместе с Милли; дочь Сьюзен – прирожденная актриса, я видела ее в драмкружке. Думаю, они тоже меня знают, но демонстративно обращаются только к Джуд. Просто с ней они лучше знакомы, уговариваю себя я, но при этом лезу из кожи вон, чтобы меня «пустили» в разговор. Приятные дамы, и мне хочется с ними подружиться.

Марго, опрятная немка с великолепными скулами, рассказывает Джуд, что слышала, будто бы тело в пятницу днем обнаружил какой-то мужчина, выгуливавший собаку:

– Кажется, собака вывалялась в крови, – кривится женщина.

– Нет! – восклицаю я.

– Точно, – наклоняется к Джуд Сьюзен. На шее у нее целая связка разноцветных тибетских шарфиков, она их поправляет, освобождая запутавшиеся волосы. – Мой пес вечно норовит вываляться в чем-нибудь мерзком. Дохлые крысы, лисья моча… Ему подойдет любая гадость!

– Ф-у-у-у! – вторю я.

Какое-то время их беседа вертится вокруг собачьих повадок. Затем Джуд упоминает самоудушение, кто-то еще предполагает проституцию. Марго, поджимая губки, сообщает – она слышала, что труп был голым.

– Ого! – вырывается у меня.

Я ни разу мысленно не употребила слово «труп». Такое категоричное, такое оторванное от жизни и человеческой природы… Мертвая плоть. Засуха. Конец. Голый труп, не имеющий никакого отношения к моим переживаниям, к проведенным рядом с девушкой минутам…

– Вот именно! – хором подтверждают они, наконец-то обратив на меня внимание.

– Неужели она была голой? – переспрашиваю я. – А что же случилось? Господи, с ума можно сойти, правда? Да еще прямо тут…

Марго смотрит на меня:

– Да, неожиданно… Мне всегда казалось, что такое случается только где-то далеко от нас.

– Может, хорошая встряска нам и не помешает. – Это уже Сьюзен. – Мы иногда такие самовлюбленные воображалы. Живем в своем придуманном мире…

– Точно, – соглашаюсь я. – Это как звонок будильника.

А Джуд добавляет:

– Потом второй…

– И третий, – вставляет Марго.

Мы хохочем.

Интересно, то, что я не рассказала им о своей роли в этой истории, – большой грех? Чем дольше они об этом болтают, чем сильнее выражают омерзение, чем острее становится их любопытство – тем сложнее мне признаться. Откровенничать надо было в самом начале, а теперь уже поздно. Я не сказала… почему?

В моей профессии достаточно даже легкого запашка дурной славы, чтобы вся карьера пошла под откос. Взять, например, моего коллегу Джона Лесли. Хотя доказательств изнасилования так и не нашли, вернуться на телевидение он больше не смог. У Стэна-супермена есть собственный агент, его личная медиамашина. Я легко обходилась без подобных излишеств и звездных замашек. Юридической стороной моих контрактов занимается Филипп, а у продюсерской компании отличный отдел рекламы. Этого всегда хватало, но теперь… Теперь мне не помешал бы умный совет. В голове мелькает паническая мысль – надо было связаться с Элисон Бретт, которая в «Добром утре» ведает связями с общественностью. И попросить инспектора Периваля молчать о том, что я замешана в деле, пусть бы обеспечил конфиденциальность…

Но сейчас мне, похоже, важнее не спасать репутацию, а быть здесь, слушать и не признаваться. О собственной карьере – доходит до меня – я беспокоюсь куда меньше, чем о мнении этих милых дам.

Я смотрю на Филиппа, он остановился у калитки, сиротливо застыл в неловкой позе. Наверное, гадает: «И как меня сюда занесло? Что я здесь делаю? Может, назад – к мониторам, к обвалу „Самсунга“?» Я украдкой за ним наблюдаю. Вот он замечает взобравшуюся высоко на дерево Милли, лицо его проясняется – и меня затопляет надежда. Я подымаюсь со скамейки, цепляю дочь за ноги и помогаю ей спуститься, придерживая маленькие резиновые сапожки, пока она карабкается вниз.

Джуд напоминает мне о школьном благотворительном аукционе, который состоится в апреле и где я обещала быть ведущей. Я прощаюсь с ними, как с настоящими подругами – могу я хоть на минутку выдать желаемое за действительное? – и наша троица как ни в чем не бывало продолжает свою семейную прогулку.

Опускаются сумерки, а я обнаруживаю за окном чужака. Он на противоположной стороне дороги, за машиной, так что разглядеть его целиком невозможно – лишь часть головы да рука, игра света и тени на стекле, когда он двигается, помутнение серебра, пятнистые блики на стали… Это не плод моего воображения. Я смотрю в окно гостиной, жду – шевельнется или нет? В последнее время я постоянно настороже, нервы взвинчены и чуть что трубят тревогу.

Моего сталкера так и не поймали. «Мой сталкер»… Звучит напыщенно… но я просто не знаю, как его по-другому назвать. Призрак? Разыгравшаяся фантазия? Ощущение чьего-то присутствия? Этим делом занимался констебль Эванс. Похоже, принять всерьез мой рассказ ему было трудновато. Однажды мне показалось, что у нас дома побывал кто-то чужой, я унюхала запах тошнотворного лосьона после бритья. Еще несколько раз чудилось, что за мной кто-то следит, идет чуть ли не по пятам. Но – да, это правда – реального человека я не видела ни разу. Лишь видения… Вопрос в «Твиттере» про Миллину простуду: «Как там малышка, поправилась?» Подарки: домашние тапочки; музыкальный диск (Бен Фолдс «Ты меня совсем не знаешь», Джо Джексон «Другой мир»); книга («Заветная точка „джи“: откровенный разговор о сексе и любви»).

– Может, кто-то просто за вами ухаживает, – предположил тогда полицейский, – хочет порадовать.

В ответ я поинтересовалась, случалось ли ему до дрожи бояться собственной почты или вздрагивать, если лязгнет ящик для писем.

«Твиттер» я забросила, и подарки стали редкими, нерегулярными.

– Иногда им просто надоедает, – прокомментировал этот факт констебль Эванс.

…Притаившись за ставнями справа от оконной ниши, я наблюдаю. Судя по росту, мужчина. Вполне может быть каким-нибудь курильщиком, которого выставили на улицу не желающие глотать дым домочадцы. Или агентом по недвижимости, поджидающим клиента. Или соседом, у которого захлопнулась дверь. Или – кем? Чего я боюсь?

Из кухни зовет Милли – она просто умирает от голода! Когда ужин?! А подкрепиться можно? Готовлю ей бутерброд и горячий шоколад. Оглядываюсь в поисках Филиппа – безрезультатно. Отсутствую я недолго, но, когда возвращаюсь к своему наблюдательному пункту, чужака уже нет.

Понедельник

Началось. Вчера меня разбудил телефонный звонок. Некий журналист, Джек Хейуорд, просил дать ему интервью.

– На тему?… – осторожно осведомилась я, стараясь по мере своих полупроснувшихся способностей соблюдать вежливость.

– Ну, на тему вашей печальной находки в парке: «столкновение двух миров» и все такое…

– Очень глубокая идея… Только в такую рань глубокие идеи обычно даются мне с трудом, – прошептала я. Выходит, я опоздала, и о моем участии уже известно. Полиция устроила пресс-конференцию? Или просто сообщила сведения «надежным источникам»? Неважно… Главное, информация просочилась. И теперь ничего не поделаешь. – Вы, видимо, хотите раскопать побольше гадостей о моем браке, супружеских изменах и подростковой булимии?

Джек Хейуорд рассмеялся. Хороший смех – смех, в свое время бывший с сигаретами на «ты», а теперь пытающийся «завязать».

– Смилуйтесь над бедными журналистами! – с чувством выдохнула трубка.

Я мягко извинилась, выразив уверенность, что он поймет.

– Можно, я оставлю вам свой номер? Вдруг вы передумаете, – попросил он.

– Не передумаю. – Но номер все-таки записала.

Позвонила домой специалисту по связям с прессой Элисон Бретт. Надеюсь, я ее не разбудила. Или она умеет сразу же включаться в работу, едва открыв глаза.

– Разговоров избегайте, – посоветовала она. – А вот если объявятся папарацци, пойдите им навстречу. Они тогда отцепятся. Немножко порисуйтесь. Знаю, приятного в этом мало, зато такие «повседневные снимки» могут неплохо поднять рейтинг. Что изображать, вы знаете: свободная, стильная, дружелюбная. «Своя», но в меру.

Ну, с этим-то я справлюсь. Я распахнула входную дверь, чтобы забрать воскресные газеты: «естественный» макияж (немного помады на губах), джинсы (которые и так уже были на мне). И пожалуйста, два фотографа, вполне типичные ребята – невысокие, коренастые, краснолицые – уже тут как тут. Увидев меня, загасили сигареты:

– Попозируйте нам, Габи!

– Ну же, Габи!

– Габи, улыбнитесь, не кисните!

Я немного потопталась на крыльце, сунув газеты под мышку. Потом сказала «спасибо» – папарацци этому всегда очень удивляются – и закрыла дверь.

Ну вот и все, с облегчением подумала я тогда. Но сегодня утром моя история заполонила, кажется, все газеты. В машине по дороге на работу я знакомлюсь с «Тайными страхами телезвезды Габи» и «Траурным покровом Габи». В заметках выложены почти все подробности моей находки и кое-какая информация о погибшей. Имени нет; лишь то, что она была полькой и, похоже, жила «неподалеку». Приводятся слова ее работодателя, чью скорбь ужали до размера газетной банальности: «Она была прекрасным человеком, и всем, кто имел к ней отношение, будет ее не хватать». Никаких фотографий, девушка точно фантом, ее словно нет. Зато есть я – стою на собственном крыльце, вся такая печальная, но решительная. Бред…

На одном из снимков за моей спиной в холле маячит темная фигура – Марта, не сразу доходит до меня.

Стив бросает взгляд в зеркало заднего вида:

– Вы как?

– Нормально. – Я без колебаний отправляю газеты на пол, под ноги. – Что там у гинеколога?

– Ничего серьезного. Полипы.

– Полип?

– Нет, полипы.

И мы оба почему-то смеемся.

Путь в комнату для совещаний преграждает Терри: мэр Борис Джонсон, обещавший порадовать нашу программу рассказом о проекте аэропорта в устье Темзы, свой приезд отменил, сославшись на диарею путешественника. И теперь, чтобы заткнуть дыру в эфире, Терри нужен взамен какой-нибудь крутой сюжет, что-нибудь «злободневное». Я обхожу ее и усаживаюсь за стол:

– Что еще у нас запланировано?

В комнате стоит напряженная тишина.

Дон сверяется с планшетом и перечисляет заготовки, которые я помню еще с пятницы: мастер-класс флирта от ведущего нового шоу про свидания; на кухне – Саймон Коуэлл и его фирменные шашлыки из ягненка; Инди с «Актуальными приложениями»; выплывшая из небытия Кейт Буш с новым альбомом («Это я. Я – Кэти, и я вернулась»); три хорошенькие актрисы из «Даунтонского аббатства» должны рассказать о… м-да, о «Даунтоне».

Так, пошевелим мозгами. Субботние газеты натолкнули меня на парочку идей. Выдающимися их, правда, не назовешь: взлет популярности флешмобов (выступление рок-хора из графства Беркшир в торговом центре Бейзингстока); дегустация кофе вслепую (теряющая клиентов и прибыль компания «Старбакс» разводит прохожих, предлагая им определить на вкус, в каком стаканчике налит дорогущий кофе).

Тишина сгущается. На меня никто не смотрит – кроме Терри и Стэна, вальяжно закинувшего ноги на стол.

– Тут такое дело… – начинает Терри, сдвигая назад на переносицу съехавшие очки в широкой оправе, стильные своей нестильностью. – Я вот подумала… Ну, ты понимаешь, что у нас в эти выходные главная новость? О чем мы хотим услышать?…

– Ты. – Стэн убирает ноги со стола. – Главная новость у нас – ты, душечка.

Что-то маловато у него в голосе самоуверенности. Видимо, лихорадочно пытается отыскать в этой истории выгоду для себя? Взвешивает все «за» и «против»? Может, его рекламный агент посоветовал Стэну самому засветиться в полицейском расследовании?

– Было бы здорово, – снова вступает Терри, – поведать зрителям о том кошмаре, который с тобой случился. Представь – ты обращаешься к камере напрямую, делишься своими чувствами… Можно пригласить психолога, усадить рядом на диван, пусть бы попутно комментировал, какие последствия могут быть у такого шока. Назовем сюжет «Моя травма» или как-то так.

Новенькая корреспондент Элис поднимает голову:

– Адам Филлипс сможет подъехать к десяти.

– Это не моя травма, – чеканю я. – Я просто нашла тело. И трагедия не моя. Я тут вообще ни при чем.

– Я о мертвой мало что знаю, – продолжает Терри. – Кто она была? Какая-то польская уборщица и по совместительству проститутка?

– Не знаю… – озадаченно моргаю я.

– Неважно. Я просто думаю, что в такую беду на ровном месте не вляпываются. Ее жизнь была очень далека от твоей… Она наверняка вращалась… – пожатие плеч, словно даже Терри понимает, насколько натянуты ее предположения, – в других кругах.

– Столкновение двух миров, – вспоминаю я недавно услышанную фразу.

– Вот-вот.

Она запускает пальцы в короткие, обесцвеченные на концах волосы, массирует макушку, словно тесто вымешивает. Привычное движение, нетерпеливый жест, означающий желание уладить все поскорее.

– Твое негодование из-за случившегося, – подсказывает Дон. – Раздели его со зрителями.

– Какое еще негодование?!

– Может, мы всего и не знаем, но это происшествие определенно потрясло средний класс в… – Терри, которую породил и выпестовал неблагополучный Хакни, пытается вспомнить, где же я обитаю. – Нью-Молдене, или где оно там случилось.

– Не думаю. – Мне хочется вступиться за Джуд, Марго и Сьюзен.

– Ну давай, – напирает она, словно упрашивает несговорчивого ребенка накинуть пальтишко. – Получится здорово. Нам нужна именно ты. Отличный сюжет!

– Мне все равно! – отрезаю я. Спокойно… спокойно… Чтобы справиться с волной паники, воскрешаю в памяти лонгмановскую хронологию Второй мировой войны. – Я так не могу. Уж лучше я вообще не буду участвовать в программе, чем использовать ее для саморекламы!

– Мой ужас… – Стэн имитирует низкий вибрирующий бас Дона Лафонтейна, «голоса Голливуда», озвучившего несметное количество трейлеров. А в нашем шоу недавно участвовал Редд Пеппер, британский вариант Лафонтейна. – Мое разбитое сердце…

Если бы я не заметила, как он ловит глазами взгляд Инди, наверное, смолчала бы. Красотка свернулась калачиком в кресле, поигрывая волосами и явно желая остаться в стороне. Стэн ей подмигивает. Ну все, достал! Может, при других обстоятельствах мне тоже было бы весело, но сейчас внутри меня просыпается мегера:

– Ужаса я не испытываю! И с сердцем тоже все в порядке! А вот несчастная женщина умерла! – Я почти кричу.

Общее замешательство, на меня никто не смотрит. Стэн глупо ухмыляется.

Меня спасает Дон, все это время возившаяся с ноутбуком. Довольный щелчок пальцами – и она сообщает, что мы можем по видеосвязи заполучить самую большую толстуху Британии, живущую в Тайн-Уире (та за последние четыре года ни разу не выходила из дому).

– Трансляция кормежки в прямом эфире, – провозглашает Стэн все тем же дурашливым голосом. Во время программы он, естественно, будет само сострадание.

Элис предлагает все-таки пригласить Адама Филлипса – пускай расскажет о психологической составляющей ожирения, – и борющаяся с тихой паникой Терри, кажется, наконец-то успокаивается. На сегодня меня пронесло, ну а завтра, если повезет, моя история уже устареет.

После совещания проверяю телефон – пять пропущенных звонков и куча сообщений. В том числе и от Джуд Моррис: «Да вы темная лошадка! Почему не сказали? Наверное, считаете нас с девочками полными дурами!» Дважды звонила Клара, один раз – Маргарет, мать Филиппа. Наша горячо любимая и далеко упорхнувшая няня Робин оставила голосовое послание: «Привет, дорогая. Батюшки, что там у вас происходит?! Вас, ребята, даже на минутку без присмотра бросить нельзя!»

Пока иду на макияж, набираю Клару, но она, видимо, занята – меня перебрасывает в голосовую почту. Тогда я звоню Джуд:

– Злитесь на меня за то, что я не сказала? Все непросто, я объясню…

Она отвечает, что нет, конечно, не злится. Я прошу прощения, уверяю, что я – самое раскаивающееся из всех раскаивающихся созданий (выражение, которым постоянно щеголяют Милли с подружками), – и она смеется:

– Только больше не врать!

В конце разговора я рискую:

– Будем дружить дальше? – Смелое заявление, учитывая, что до дружбы дело еще, в общем-то, не дошло.

Засовываю телефон в карман, и тут объявляется Стэн:

– Да уж! – выдыхает он в мою сторону противный коктейль из запахов чеснока и мяты. – Здорово сработано. Думаю, старушка, решение верное.

– Вот спасибо, старик.

– Но не взять пару выходных, чтобы немного восстановиться, – это глупо. Я знаю, ты справишься и никаких номеров не выкинешь. Все осилишь. Помню, ты продолжала работать, когда твоя мать… в общем… И когда у тебя ребенок родился… ты только две недели отпуска взяла… тогда, давно…

– В далеком туманном прошлом, – подхватываю я.

– Ну, мы же все с пониманием! Я Терри говорил – Инди жутко хочет попробовать себя в роли главной ведущей. Было бы интересно глянуть, как мы сработаемся. Я знаю, ты бесценный ветеран телевидения, но вдруг что, малышка с удовольствием тебя заменит.

– Так приятно, Стэн… – «Ветерана» оставим на потом. – Я тебе очень благодарна…

В машине по дороге домой набираю Робин. Она хочет немедленно узнать, что случилось, – мать Айана сегодня утром принесла «Мейл», и «мы все такие „Чего-о?!“». Но в жизни новоиспеченной мамочки день с утра до вечера – это ужасно долго. И теперь у нее во главе угла не приключившаяся со мной ерунда, а полная непредсказуемость биологических часов четырехмесячного карапуза. Сейчас Робин поглощена тем, как бы «нокаутнуть» малыша в сон до того, как на ужин явятся «сородичи» Айана.

– Знаешь, – делюсь я, – мне иногда не верится, что ты прожила здесь восемь лет. Разговариваешь так, будто только что явилась на метро из Хитроу со своим тяжеленным рюкзаком.

– И поймала удачу за хвост, ведь у эскалатора наверху меня поджидала ты!

– Робин, это мы поймали удачу за хвост…

Мне слышно, как хнычет и мучительно икает Чарли – малыш явно хочет спать, но понятия не имеет, как бы это осуществить.

– Ну давай уже, не тяни резину, – уговаривает Робин. Плач усиливается. – Ну же… Тебе надо поспать. А мне – приготовить дурацкий ужин!

– А помнишь, ты дала мне шикарный совет – укачивать ребенка сильно-сильно, прямо неистово. Не знаю, почему, но помогает. Постепенно их крики становятся ритмичными, а глазки ме-е-едленно закрываются…

– Тебе нужны еще дети!

– Поздно… – нараспев откликаюсь я.

Мы болтаем о малыше, о его беспорядочном режиме сна, об идее матери Айана дать ему бутылочку… Я не умолкаю, без устали нахваливаю все, что она делает, ее материнские умения и качества – потому что не сомневаюсь, Робин нуждается в ободрении и в отдушине. Вскоре голос ее становится тише:

– Ну а ты-то как? – Шепотом.

– В порядке.

Робин зевает:

– Похоже, мне удастся немного соснуть.

– Вот и умничка, – одобряю я.

Стив останавливается у моего дома. В припаркованной тут же машине кто-то сидит. Может, позвонить в полицию? Оказывается, незачем – полиция уже здесь собственной персоной.

На этот раз инспектор Периваль захватил с собой констебля Морроу. Когда я застываю на пороге кухни, гостья оборачивается ко мне с широченной улыбкой «а-ля Уоллес и Громит». Их, по словам Периваля, впустила Марта, «предложила располагаться», а сама отправилась за Милли. И еще в доме сейчас уборщица, добавляет Морроу, если я вдруг волнуюсь, что они тут без присмотра. Действительно, наш разговор сопровождается сначала доносящимся из Мартиной комнаты шумом пылесоса, потом – когда Нора с «Мистером Мускулом» перебирается в гостевую ванную – журчанием воды в трубах.

Я прислоняюсь к дверному косяку: ноги становятся ватными, кажется, с места двинуться не смогу. Спрашиваю, зачем они опять приехали:

– Я ведь уже ответила на все ваши вопросы.

Сидящая на скамейке констебль Морроу кривит веснушчатый носик. На лбу – ни единой морщинки, в ушах – крошечные розовые сердечки.

– Понимаю, вам это неприятно, но… – Она театрально закатывает глаза и пожимает плечами, предварительно убедившись, что восседающий во главе стола инспектор Периваль смотрит не на нее, а на лежащую на коленях бумагу.

– Присядьте, пожалуйста, ненадолго. – Он поднимает голову, и я начинаю чувствовать себя преступницей на допросе. – Много времени мы не займем, но это важно.

На выходных я его «погуглила». Руководитель отдела по расследованию убийств и тяжких преступлений в Баттерси. В 2009-м получил благодарность за пресечение войны индийских ресторанов в Тутинге (вам это о чем-нибудь говорит? Мне тоже).

Я отлипаю от двери и осторожно устраиваюсь за столом. Предложить чаю? Но у Периваля такой тон… Пожалуй, не стоит.

– Вы видели эту женщину раньше?

Между зубами у него застрял кусочек латука, застегнутая на «молнию» адидасовская кофта украшена на груди пятном засохшего кетчупа. Будь я судебно-медицинским экспертом, предположила бы, что по дороге ко мне он съел бигмак.

Он придвигает ко мне фотографию. Даже еще не взглянув, знаю, на фото – она. Я ждала этой минуты с ужасом.

Сад, детская «лазалка». На нижних перекладинах – двое ребят. У ее ног – большая красная пластиковая машина, в которой можно возить детей, а сама девушка чуть наклонилась к лесенке и держит малышей за ноги. Ослепительная улыбка. Передние зубы слегка кривые, будто вдавлены внутрь; темно-рыжие волосы собраны в два хвостика. Худенькая, с узким лицом и густыми накладными ресницами, словно кричащими всему миру: «Кто бы что ни говорил, а я дорогого стóю!» В мочке уха – не меньше шести колечек.

На меня наваливается невыносимая печаль.

– Это ее дети? – разлепляю я губы.

– Неужели она совсем не кажется вам знакомой?

– Ну, разве что… Помните, вы сами тогда говорили, что она чем-то похожа на меня… Кто она? Дети – ее? – настаиваю я.

– Ее звали Аня Дудек, тридцать лет, жила на Фицхью-Гроув, на юго-западе. – «Звали», «жила»… Прошедшее время. – Об ее исчезновении заявили люди, на которых она работала, семейство из Патни, потому что в субботу она за весь день так и не объявилась. На снимке их дети. Она была няней по выходным.

– Аня Дудек… – повторяю я.

Няня. Ну хоть дети не ее. Хорошая работа в хорошей семье. Патни – благополучный, респектабельный пригород, там еще живет либерал Ник Клегг. Какое уж тут «столкновение двух миров»?

– Вам это имя о чем-нибудь говорит?

– Нет, – трясу я головой. – Совсем ничего.

– А на Фицхью-Гроув бывали?

– Нет. Я, конечно, знаю, где это. – Высотки на краю парка, раньше принадлежавшие местным властям. – Но бывать не приходилось.

– Уверены?

Киваю.

– А Аня Дудек бывала у вас?

– Нет.

Сидящая напротив констебль Морроу поджимает губки и смешно гримасничает – мол, понимаю, дурацкая трата времени, и рада бы вас не терзать, но ничего не поделаешь… Проявляет, стало быть, женскую солидарность. Я ей улыбаюсь и повторяю для инспектора:

– Нет, никогда.

– Любопытно. – Периваль перекладывает с колен на стол лист бумаги, с которым нянчился перед этим.

В тонкой прозрачной папке – выдранная из журнала «Леди» страница с объявлением. В район Вандсуорд требуется няня с проживанием. Я узнаю его сразу же – по начертанию слов, по их расположению. Это объявление прошлым летом давала я, когда Робин предупредила о своем скором уходе.

– Тогда откуда на дверце холодильника убитой взялось вот это?

Зимой у меня был синусит, инфекция распространилась на внутреннее ухо, и временами от этого случались приступы нарушения равновесия – врач называл их односторонней вестибулярной дисфункцией. Кружилась не столько голова, сколько предметы вокруг; комната резко начинала плыть, вращаясь, как карусель. Сейчас на меня нахлынуло то же ощущение.

Я таращусь на стол; в прозрачной папке отражается небо, плывут облака… Я сижу? Или падаю? Не соображаю…

Мне удается выдавить из себя, что я понятия не имею… Инспектор Периваль задает вопросы, а я их едва слышу: когда дурнота отступает, в голове остаются шум и каша.

– Она приходила на собеседование? – Констебль Морроу впервые заговорила. Глаза широко распахнуты, она слегка кивает, словно заранее уверена в ответе.

– Хотела бы я сказать, что да, – в конце концов отзываюсь я. – Но нет, не приходила. – Я обвожу глазами чистенькую кухню. – Если бы найти прошлогодний домашний ежедневник… Я бы показала вам, кто приходил. О, знаю! У меня где-то остались их резюме, могу поискать…

– Расскажите, что помните. – Снова Морроу.

– Все помню. Лето выдалось сумасшедшим. Моя мама болела, а няня, Робин, собралась замуж. Это, ясное дело, само по себе было чудесно, но означало, что она от нас съедет, так что и грустно было тоже. Грустно нам, в смысле.

– Давайте все же про это. – Периваль тычет пальцем в журнальное объявление.

– Простите. Собеседованиям я посвятила два дня. Шесть девушек. Нет, не так – пять женщин, один мужчина. Две англичанки: одной с сентября надо было посещать университет, что нам не подходило; вторая не водила машину. Армянка, она постарше, хотела каждое утро приезжать поездом из Кройдона. Мужчина из Южной Африки. Классный кандидат, но – для воспитания мальчиков. Милая дама из Португалии… Вот она подошла бы, но по-английски почти ни бум-бум. Я планировала встретиться еще с несколькими, но мамино здоровье резко ухудшилось, а на третий день появилась Марта.

Я слишком разговорчива… Хочу дать им как можно больше информации. И вдруг – вспышка, озарение:

– Послушайте, может, эта… эта Аня хотела устроиться ко мне на работу, раз она няня? Но передумала.

– Да, возможно. – Констебль Морроу смотрит на инспектора Периваля. – Звучит логично.

Какое облегчение!

– Знаете, как бывает, – закрепляю я успех, – цепляешь на холодильник всякие записки и благополучно про них забываешь?

– Да уж, – снова морщит носик Морроу. – У нас на холодильнике висит белковая диета. Думаете, я в нее хоть раз заглядывала?

– Вам диета ни к чему, – уверяю я. – Да и от этого питания по Дюкану – такой ужасный запах изо рта!

Чуть заметное подрагивание плеч, словно она сдерживает неуместный смех. Какая все-таки молоденькая! «У нас на холодильнике» – наверное, еще живет с мамой.

Периваль кладет фотографию в прозрачную папку-конверт, разглаживает лежащую на столе журнальную вырезку. В проборе – перхоть. Интересно, есть у него жена, дети?

– Хорошо. Еще один вопрос. – До этого он на меня не смотрел, теперь же его глаза выжигают во лбу дырку. – Я вас уже об этом спрашивал. Спрошу снова. Вы прикасались к телу?

– К телу…

Мой взгляд останавливается на инспекторе, но я его не вижу. Вспоминаю… В голове гудит. Если даже сейчас мне невмоготу думать о ее теле, разве могла я притронуться к нему тогда?! Голая плоть… Я бы такое не забыла.

– Нет.

– Уверены?

– Я касалась ее волос…

– Забирали с тела что-нибудь?

– Нет! – Мне снова тревожно, не понимаю, к чему он клонит. Такое чувство, будто я упустила что-то важное.

– Не снимали у нее с шеи медальон со святым Христофором?

– Нет! Зачем?!

Он потирает лицо, глаза:

– Вы когда-нибудь слышали про Эдмона Локарда и его принцип обмена? «Любой контакт оставляет след». Чуть ли не первый постулат, с которым знакомят в Хендонском полицейском колледже. Волосы, крупинки краски, ворсинки, пудра и помада – частички путешествуют, движутся, перемещаются. У каждой пылинки есть свои отличительные черты. Волокна хлопка переплетены и напоминают тесьму. Лен похож на трубочки с заостренными кончиками. Обнаружь частички – и останется лишь определить местонахождение первоисточника.

– Ясно.

– Хоть убийца и налил ей на шею отбеливатель…

– Так вот что это был за запах!

Он кивает и продолжает:

– Все равно у нее на ключице мы нашли кое-какие волокна и ДНК, которые… В общем, хорошо бы вам все-таки поднапрячься. Я понимаю, вы были шокированы, нуждались в психологической поддержке… – Микроскопическое движение подбородка в мою сторону. – Но, если бы вы поточнее припомнили все, что сможете, это очень помогло бы расследованию.

Я поднимаю глаза. В кухню на цыпочках прокрадывается Нора, в руках – ведро и швабра. Я ее не услышала: она всегда делает уборку в тапках, которые едва шелестят по полу. Выхожу из-за стола, шарю взглядом по холлу в поисках кошелька. Выуживаю из него деньги – плату за Норины труды. Мне случалось задерживать оплату на неделю, но я стараюсь так не поступать: у Норы семья на Филиппинах, и туда уходит львиная доля заработка.

В дверях я машу домработнице на прощание и возвращаюсь в кухню. Инспектор Периваль интересуется, далеко ли Нора живет (хочет проверить ее документы?). А до меня вдруг доходит, что я не могу ему ответить – и хотела бы, да не могу. Она убирает у меня – выносит мусор, драит туалеты – уже не первый год, а я даже не знаю, где она живет. Сажусь. У меня паранойя или инспектор с констеблем и впрямь многозначительно переглянулись?

– Еще раз проясним, – говорит Периваль. – Значит, никакая часть вашего тела не касалась никакой части тела Ани Дудек? Кроме волос.

Наверняка вы знаете это противное ощущение, когда из головы вылетает какое-нибудь слово или название. Ломать мозги в этом случае совершенно бесполезно. И вдруг, как по волшебству, забытое всплывает в памяти, когда думаешь о чем-то совсем другом. Возможно, меня подтолкнуло то, что мысли переключились на Нору, а может, просто пришло время для озарения.

– Я ее трогала! – Голова у меня враз проясняется. – Поправила застежку на бюстгальтере. Такой бюстик, который застегивается спереди, и одна бретелька болталась… расстегнулась. Так что я трогала! Застегнула. Сама не знаю, почему не сообразила раньше! Может, из-за того, что вы все время твердили «тело», а я-то помню, что именно тело старалась не задеть…

Я трясу головой. Память вдруг воскрешает жесткость крючка, холод ткани…

– Прямо вижу, как я это делала. Не знаю, зачем я полезла к застежке. Но вот полезла же! Люди, – добавляю, – в состоянии шока совершают иногда такие дикости…

– Ага! – У инспектора Периваля будто только что сошелся кроссворд в «Таймс».

Он тут же спрашивает, может, я припомню и то, как сняла с шеи девушки святого Христофора? «Да вы что!» – отвечаю я ему одними глазами и поднимаю ладонь в безмолвной клятве.

– Ладно, – кивает он. – Похоже, тайну мы раскрыли.

– От чего именно она умерла? – интересуюсь я.

– Сердечная аритмия, вызванная пережатием нервного узла сонной артерии. Поверхностные рассеченные ссадины полулунной формы и кровоподтеки – это повреждения, которые она нанесла себе сама, когда пыталась сорвать удавку.

Я бледнею:

– А кто? У вас есть подозреваемые?

Периваль молча таращится на меня.

– Был у нее парень? Я думала, их всегда подозревают в первую очередь.

– Парень имеется, – соглашается он. – Вот только в стране его тогда не было. Досадно…

Я слабо усмехаюсь.

– И орудие убийства неизвестно, – добавляет констебль Морроу.

Мне отчаянно хочется, чтобы они убрались. Больше не могу ничего слушать. Но Периваль снова принимается разглагольствовать о волокнах – на этот раз, кажется, о полиэстеровых нитках; они выглядят как гладенькие прутики. Потом просит («будем проверять их при анализе», разумеется) предоставить им одежду, в которой я тогда бегала. С быстротой молнии вытаскиваю из гардеробной спортивные штаны, футболку и серую кофту. И когда я уже решила, что это наконец все, он огорошивает меня вопросом, где я была вечером накануне моей находки, с шестнадцати часов до полуночи. Зачем ему это знать?

– Ну, в парке меня не было, – говорю я. – Если ее убили в это время. Вечером меня там не было.

– Ее убили не в парке, – непринужденно сообщает Морроу. – Не в парке, а в собственной квартире. Это установили по распределению крови в теле.

Инспектор Периваль раздраженно хмурится.

– После остановки сердца, – голосом нудного профессора, повторяющего одно и то же в сотый раз, бубнит он, – кровь под действием силы тяжести перемещается и концентрируется в нижерасположенных участках тела. В результате кожа на этих участках приобретает красно-розовый цвет. Скопление крови в теле жертвы показывает, что в момент убийства ниже всего у нее были ноги. Это соответствует и найденным в ее квартире вмятинам на покрывале. Еще там было две чашки чая – одна из них нетронутая – и опрокинутый стакан с водой.

– Я была здесь, дома. Вздремнула, пробежалась – совсем недолго, приняла душ, поужинала, почитала дочери, посмотрела телевизор…

– Что именно смотрели?

– Не помню… Кажется, «Безумцев».

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Марта. Милли – первую часть вечера.

– А позже?

– Позже я легла спать. Рано и одна. Муж был сначала на работе, потом отдыхал с коллегами…

Я очень стараюсь помочь, но в голове при этом крутится: «Почему их интересует, где я была? Я же ее просто нашла! Или они думают, что это я ее убила?!» Внутри нарастает страх, не просто страх – паника. Это что, полицейское расследование? Бессмысленные вопросы? Бюрократическая трясина?

А может, так положено? Может, это установка такая – вроде анализа на ВИЧ при беременности, – потому что теперь Периваль переходит к вопросам о моем сталкере. Заведенное на него дело «выплыло на поверхность». Я сообщаю, что преследования – если их, конечно, можно так назвать – начались в конце прошлого лета. Это вдохновляет Периваля настолько, что он (наконец!) что-то записывает.

– Может, просто совпадение, но в субботу я заметила человека, который следил за домом. А сейчас возле ворот в машине сидит какой-то подозрительный тип бандитской наружности. – Стараюсь, чтобы голос звучал небрежно, а то еще решат, что я истеричка.

Оба встают. Констебль Морроу разминает затекшие плечи (надо было предложить ей стул, на нашей скамейке долго с комфортом не усидишь).

– Тип бандитской наружности? – пожимает плечами Периваль. – Это наш сотрудник.

Я вновь выбралась на пробежку; что бы ни произошло со мной в парке, пора возвращаться к привычной жизни, и чем раньше, тем лучше. Ни «Асиксов», ни любимой спортивной одежды; кто знает, когда мне их вернут? Зато вместо них нашлась пара позабытых стареньких «Данлопов» и валявшиеся без дела треники. Сойдет. Вокруг талии повязываю серую толстовку Филиппа. Замерзнуть, может, и не замерзну, а вот неидеальный тыл прикрыть не помешает.

Попасть на Фицхью-Гроув можно через парк – сначала мимо футбольного поля по дорожке на Джон-Арчер-уэй (эта улица выросла из ниоткуда, когда построили новый микрорайон), потом по узкой аллейке, обсаженной исполинскими каштанами. Но тогда придется пересечь полицейское ограждение. Да и каштаны… Огромные, раскидистые, густые – из-за них аллейка превращается в место жутковатое и мрачное. Спасибо, я лучше побегу другой дорогой, вдоль Тринити-роуд; пусть моими спутниками будут гул, шум и шесть рядов машин.

Вот и съезд. Мимо проносятся грузовики, от их грохота дребезжит установленная здесь желтая вывеска. Топчусь возле нее, продолжая бег на месте, делаю вид, что читаю призыв к возможным свидетелям происшествия. Сворачиваю с магистрали на Фицхью-Гроув, добегаю до припаркованных у обочины машин. Многоэтажки, между ними – лоскутки чахлой травы. У второй высотки – полицейская машина с включенной мигалкой. Маячок вспыхивает и гаснет, отбрасывая блики на стену дома. Меня тянет туда против воли, словно глупого зверька в западню. Нет уж! Крутой разворот – и я мчусь домой.

До моих ворот остается совсем чуть-чуть, и тут из тени выдвигается туша. Я едва сдерживаю крик.

– Нет-нет! – Мужчина успокаивающе вытягивает руку. – Простите! Вот черт! Простите… Я вас напугал? Идиот! Простите…

Я шарахаюсь мимо, и он, пропуская, немедленно отходит в сторону. Меня обдает запахом мятных леденцов, чая, незнакомого кондиционера для белья.

– Извините, – выдыхаю я, когда нас уже разделяет калитка.

– Это вы меня извините! После того что вы перенесли, нервы у вас, наверное, разбиты в хлам!

– Вдребезги, – смеюсь я.

Теперь его можно как следует разглядеть. Чуть выше меня ростом, вьющиеся волосы; густые, спутанные брови; большие карие глаза, завораживающие, с чуть опущенными уголками, лукавые… похожи на… чьи же?… Точно, глаза Майкла Пейлина!

– Да, вдребезги. Какой еще «хлам»? – Комичная удивленная гримаса. – Еще раз простите, что я вот так выскочил… – Мне навстречу протягивается рука. – Джек Хейуорд. Я вам звонил.

Киваю, жму руку:

– А, «столкновение двух миров»?

– Да-да! Решил явиться к вам собственной персоной и попробовать уговорить на интервью. Интересная ведь история… Я еще кое-что разузнал. Я – вольнонаемный журналист, фрилансер, свободный художник, гоняющийся за удачным сюжетом. Будьте моим счастливым случаем! – И он умоляюще разводит руками.

– А нормальную работу найти не пробовали? – не очень-то любезно спрашиваю я.

– Пробовал. Вы в курсе, что туда надо являться каждый день? А еще носить галстук и сидеть за столом?

– Да вы что?!

– Представьте себе! Единственное развлечение – офисные сплетни у кулера… Но вот вы, например, давно к кулеру за общением бегали? Кто там сейчас тусуется? Народ вымер… Ни-ко-го! Разве что какой-нибудь сухарь из бухгалтерии водичку попьет… Говорю вам – тусовка приказала долго жить.

– Может, вы не к тем кулерам бегаете? – Мне уже весело, хотя ноги продолжают пятиться к дому.

– Ну прошу вас…

– Я с ног валюсь… Да и сказать мне нечего!

– Пожалуйста! – не отступает он.

Как можно отмахнуться от человека с глазами Майкла Пейлина? Я достаю ключи:

– Может, позже. Пусть все немного уляжется.

В восемь вечера звонит Филипп. К ужину он не вернется, день выдался тяжелым. Даже говорит и то еле-еле – устал, сплошные нервы… С воскресного обеда мы почти не общались. Он повел себя так бессовестно со своими родителями, что я потом с трудом смотрела в его сторону. Весь обед мой муж не отрывался от телефона, то и дело выходил из паба позвонить, а возвращаясь, молча сидел, уставясь в стол, словно болтать с нами было выше его сил. Я люблю Филипповых родителей, вот только его мама, Маргарет, совершенно не умеет за себя постоять, шарахаясь от малейших конфликтов как от чумы. Она просто улыбалась как ни в чем не бывало. А Нейл, работавший директором школы еще в те времена, когда знания ценились выше внешности, пустился в бесконечный экскурс о том, откуда взялось название того или иного паба. Я же отдувалась за двоих и, стараясь хоть как-то сгладить невнимание Филиппа, поддерживала разговор, то и дело вставляя: «Ух ты!» и «Нет, не знала!» От отчаяния хотелось выть. Когда ужин закончился, мы с Маргарет остались за столиком вдвоем, и я извиняющимся тоном произнесла:

– Мне так неловко за Филиппа… Вы уж извините…

Она подняла глаза, и мне показалось – вот сейчас, сейчас она спросит… Как же мне хотелось все выплеснуть, ощутить на руке ее успокаивающее поглаживание – хотелось безумно! Пожаловаться на то, что Филипп отдаляется от меня, уходит, уплывает… и как я этим напугана. Но… Вновь заигравшая на ее губах улыбка, короткий бодрый смешок:

– Филиппа не переделаешь, – и она отвернулась.

…В трубке раздается голос мужа:

– Ко мне приходили из полиции. Пришлось бросить переговоры.

– Полиция?!

– По поводу убитой.

– Но… Ты-то им зачем?

Пауза. В ушах мертвая тишина.

Филипп то ли прикрыл трубку ладонью, то ли положил ее на стол. «Удели мне внимание!!!» – готова заорать я. Но вот он снова на связи, я из последних сил беру себя в руки и сообщаю:

– Ко мне тоже приходили. Уже установили ее личность. Некая Аня Дудек.

– Угу, они сказали.

– А что от тебя хотели?

– Так положено. Потому что ты обнаружила… ее.

Новая пауза – опять отвлекся?

– И что? – продолжаю я, когда Филипп возвращается.

– Ну что… Спрашивали, Габи! Ясно? Спрашивали, где был я, где была ты!

– Не сердись, пожалуйста. Мне жаль, что тебе помешали работать, но, прошу, расскажи поподробнее. Пожалуйста!

(Видите? Я – само спокойствие.)

Из трубки доносится тяжелый вздох, потом Филипп чужим деревянным голосом – явно себя насилуя – произносит:

– Конечно, извини. Просто никак в голове не укладывается, что с тобой такое произошло… Почему именно ты?

– Да уж, – откликаюсь.

– Ты вроде говорила о девушке-подростке.

– Нет, о молодой женщине.

Вновь тишина. Он что, одновременно разговаривает еще с кем-то у себя в офисе?

– Полицейский проверял то, что ты ему рассказала… как ты ее нашла… – На другом конце провода слышны отдаленные щелчки, словно кто-то монотонно нажимает кнопку авторучки. – В основном расспрашивал подробности про время и место.

– Ты хочешь сказать – мое алиби? Полиция проверяет мое алиби?

– Кажется, да. Я тебе в этом деле не очень-то надежный помощник. – Горький смешок. – В тот вечер была уйма встреч, переговоров, которые мы сначала обмывали, потом заедали… У меня-то список этих самых алиби длиной в метр! Жаль, нельзя поделиться парочкой с тобой.

Я с таким нетерпением жду его возвращения, что, когда он наконец приходит, притворяюсь спящей. Разбуди меня, пожалуйста… толкни легонько в бок, словно нечаянно… Пожалуйста! Захоти меня разбудить! Нет, ничего… Он почти бесшумно проскальзывает под одеяло.

Под утро я просыпаюсь, – сама, никто меня так и не тронул! – а Филиппа рядом нет. Его половина кровати еще хранит слабое тепло. Я жду… Он не возвращается. Простыни остывают, я встаю и на цыпочках бреду на лестницу. Три этажа… подвал… Я – босая – топчусь около Филиппова велосипеда; мужу хватило времени на то, чтобы аккуратно водрузить своего любимца на специальную подставку.

Порой, когда ему не спится, Филипп предпочитает работать. Но сегодня… Он просто сидит, сгорбившись, в кресле перед мониторами, и вспышки бегущих по экранам таблиц – «Блумберг», Си-эн-эн – временами озаряют его окаменевшее лицо. Он настолько погружен в себя, что моего появления даже не заметил.

Вторник

– Секс! Вот что тебе нужно – поездка за город и секс! Люди тратят бешеные деньги на психологов, супружескую психотерапию, когнитивно-поведенческую коррекцию… А я тебе говорю – нет такой семейной проблемы, которую нельзя решить путем качественного траха!

– Однозначно, – соглашаюсь я.

– Ну правда. Придется тебе как-нибудь до него достучаться, убедить. Ты от номера в отеле еще не отказалась?

Я грустно мотаю головой и обреченно пищу:

– Ванна на ножках… Частичный вид на море…

– Заставь его! Обмани, обхитри. Ну а если все равно не захочет, вместо него с тобой поеду я!

Мы с Кларой лакомимся. Это кафе на Эксмут-Маркет, в северо-восточном Лондоне, явно претендует на звание ультрамодного заведения: кофе у них обжарен «кустарным способом». Что бы это значило? Может, в подвале томится в заточении парочка кустарей-ремесленников? И они жарят, жарят, жарят кофе… Клара заказала капучино «Белоснежный ангел», я для смеха – двойной эспрессо «Черный дьявол». Десерт был выбран единогласно – имбирный хлебец с ванилью и японским цитроном (честно-честно!). Вторник, разгар дня. У Клары сегодня сокращенный рабочий день, до обеда; я же после съемок поехала на такси не домой, а сюда. Чувствую себя прогульщицей.

Лицо миниатюрной стройной Клары выдает яркую индивидуальность: темно-синие глаза, заостренный нос, широкий лоб, под выступающими скулами – затененные впадины. Она бесподобна. И совершенно нетщеславна. Я рядом с ней выгляжу безликой серой мышью. Порой любуюсь ее расклешенной вельветовой юбкой, старушечьим твидовым пиджаком или мешковатой французской рыбацкой сумкой – и завидую: «Почему в моем гардеробе нет подобных вещичек?» Впрочем, ответ я знаю. Вовсе не вещи делают Клару такой стильной; не вещи, нет – она сама. Чувство стиля у моей подруги – врожденное.

– Ну, ты как? – Склонив голову, Клара изучает мое лицо.

Время до прихода Филиппа вчера тянулось бесконечно, я никак не могла найти себе места, совершенно потеряла голову от ужаса. И позвонила Кларе. Мне хотелось увидеть ее – немедленно, срочно! Вчера меня душили горькие, мучительные рыдания… А сегодня я взяла себя в руки, но лучше не стало. Переживать такие отчаянные, сильные чувства ой как не просто! Помню, в каком состоянии сама Клара появилась на моем пороге после крупной ссоры с Питом. Она залила всю кухню слезами, плакала так горько и сильно, что даже начала икать, как младенец. Утром я ее разбудила, напоила кофе, и она поковыляла к метро, клятвенно пообещав вечером приехать снова. Но в следующий раз мы увиделись лишь через несколько недель – они с Питом решили жить вместе, и все у них было чудесно. Иногда дружба перерождается постепенно, исподволь, и до поры до времени это почти незаметно; а потом вдруг – раз! – что-нибудь случается, и перемены всплывают на поверхность. Тогда я поняла – пока на горизонте есть Пит, мы с Кларой, конечно, при необходимости будем друг для друга «в доступе», на случай атомной войны, как мы шутили в юности. Но чтобы рядом каждый день, как раньше… такого уже не будет.

– В этом году очень ранняя Пасха, – говорит Клара. – Что у вас за планы? Снова кататься на лыжах? Или на… где вы были в прошлом году… на Ямайку?

– Нет, страсть Филиппа к экзотическим путешествиям, слава богу, прошла. Работа…

Наш коттедж в Пизенхолле – вот куда я хочу. Филипп купил его на свою первую премию. Уютная кухня, скрипучие полы в спальнях – крепкий, добротный дом; его стены истосковались по любящей, дружной семье, он заслуживает того, чтобы под его крышей поселилось счастье. Но стоит пустой и ждет нас. Словно брошенный на обочине старый преданный пес…

– Слушай, – решаюсь я, – а давай на Пасху все вместе съездим в Суффолк, в наш дом!

– Суффолк? Ой, не знаю…

– Будем гулять, выберемся к морю. Дом соскучился по нашему смеху, пора его оживить!

Клара улыбается. Уклончивая, ничего не обещающая улыбка.

Я сдуваюсь, будто из меня выпустили воздух. Ладно, нечего киснуть! Знаю – порой я жду от Клары слишком многого.

– Как там Пит? – мягко спрашиваю я.

– В полном порядке, – легкое движение плечами.

Пит – художник, создает инсталляции. Должен создавать. Вместо этого он бóльшую часть времени проводит у плиты и создает кучу грязной посуды. Они с Филиппом раньше дружили, и мы вчетвером часто бывали вместе: занимались серфингом в Корнуолле, гоняли на велосипедах по Сюррею, кутили в Сохо… Но все меняется. Наши жизненные дорожки разбежались в разные стороны. И теперь я иногда привираю – вынужденно. Катание на лыжах, поездки на Ямайку (вообще-то мы отдыхали на острове Невис в Карибском море) – об этом лучше не упоминать, иначе в груди от неловкости начинается бешеная пульсация… Как-то мы вчетвером ужинали в китайском ресторанчике рядом с домом ребят, и Пит вдруг накинулся на реформу среднего образования, на независимые школы: мол, если предоставить государственным школам полное самоуправление и финансовую самостоятельность, если дать директорам право привлекать средства от спонсоров и благотворителей, это приведет к полной приватизации государственного образования, к тому, что первую скрипку в школьном управлении будут играть местные богачи. Он с жаром отстаивал бесплатное образование, а над столиком, ухмыляясь и пританцовывая, подвисла воображаемая картинка элитной частной школы – Миллиной школы, на которой настоял Филипп. Чопорная униформа, плавательный бассейн, целый автопарк ярких синих автобусов… мельтешащие кадры из диснеевского мультика. Я избегала Клариного взгляда. Знаю, и она, и Пит считают, что мы с Филиппом оторвались от реальной жизни, перестали видеть ее истинные ценности. И ведь они правы! Я слабая и ведомая; могла бы спорить с Филиппом, не соглашаться… но почему-то ему не перечу. Наверное, боюсь рассердить…

Идет дождь, порывистый ветер с громким стуком швыряет в окно струи воды. Двери в кафе тянутся от пола до потолка, летом их распахивают настежь. Сейчас они закрыты, горит свет – над каждым деревянным столиком, раскачиваясь и отбрасывая пляшущие тени, свисает голая лампочка без абажура. Очередная модная фишка. Антураж строгий и минималистский, но здесь уютно.

– В такую погоду только горячее рагу из говядины уплетать. Помнишь, как у Вирджинии Вулф? – говорю я.

Еще бы ей не помнить, книга «На маяк» входила в программу обязательного чтения в старших классах. Мы обе заливаемся смехом. А потом Клара спрашивает о маме. Смирилась ли я?

Отвожу взгляд за окно. Мимо кафе пробегают две женщины; согнувшись и втянув головы в плечи, держат над собой зонтики – словно им невдомек, что зонты можно поднять повыше, тогда и спина выпрямится. Клара редко задает такие вопросы. Знает, что я не любитель говорить на эту тему. Не избегаю ее, нет, просто не хочу, вспоминая детство, вновь расстраиваться.

Глоток воды. Несмотря на все мои старания, изнутри поднимается саднящая боль, растекается по телу противной мутью. Я с трудом сглатываю.

– В общем, да. – Надеюсь, голос звучит спокойно. – С чувством вины почти справилась. Понимаю, что не виновата… Я из кожи вон лезла, чтобы заставить ее бросить пить, делала все возможное. Да, уже смирилась. Во всяком случае, мне так кажется. Но ответственность все равно еще чувствую. Иногда ловлю себя на мысли – надо поехать, проведать, как она. Потом спохватываюсь – некого уже проведывать. И даже вздыхаю с облегчением…

Клара сжимает губы. Где-то я уже видела такое выражение лица. Точно! Вчера, у констебля Морроу. Надо же, пронзает меня открытие, я-то приняла ее гримаску за проявление женской солидарности; думала, она сочувствует мне по поводу предстоящей экзекуции – бесконечных расспросов Периваля. На самом же деле такое лицо, как вот сейчас у Клары, выражает беспомощное сожаление не о том, что будет, а о том, что в моей жизни уже случилось. И случается вновь и вновь – и ничего я не могу с этим поделать…

– А помнишь индийский соус – сливовый чатни, – который готовила твоя соседка? Она частенько угощала нас сырными бутербродами. «Дабл глостер» и чатни…

Неважно, что именно говорит Клара. Важно другое – ее слова пробуждают волшебные струны, поворачивая время вспять, выуживая счастливые детские воспоминания из той поры, которая редко бывала для меня счастливой. И я улыбаюсь:

– Вечно она нас подкармливала. А сливы были из ее собственного сада, такие кислые, что их сырыми есть невозможно. Потому она их и варила. Уж я-то знаю, не раз лазила на ее деревья и пробовала эту гадость на вкус.

Спрашиваю у Клары, как дела у ее родителей. Они молодцы, бодры и полны сил – настоящая старая гвардия, не желающая сдаваться возрасту и просто доживать свой век. Вспоминаем давних приятелей, Джастиса и Анну… Сколько же я их не видела?… Несколько месяцев. Или лет?

– Анна передавала привет, – задумчиво протягивает Клара. – Говорила, что оставляла тебе сообщение…

– Да, оставляла. А я бессовестная. Знаешь, они так далеко живут…

– Знаю…

Вранье. Дело вовсе не в расстоянии. Просто они не по душе Филиппу, а я… я сама виновата. Безропотно позволила втянуть себя в Филиппов мир, отдалившись от своих друзей… Я сама допустила, чтобы они ускользали от меня все дальше.

Лучше сменить тему. И я, стараясь не выдать своей зависти, как можно беспечнее спрашиваю Клару о детях. Дочь – ей одиннадцать – стала интересоваться мальчиками. Старшему сыну надо бы поднапрячься и подогнать учебу, не то с его нынешними оценками в старшие классы не примут, а без них университета не видать как своих ушей. Младший доводит ее до белого каления, вечно у него грязь и бардак. Клара надевает маску тупого подростка и гнусавит:

– Ну где моя кофта «Топман»? Чё, еще грязная?! Я ж ее на пол бросал! А чё она до сих пор не постиралась?!

Преувеличивать кошмарность своих отпрысков – еще один Кларин способ меня поддержать, показать мне, что большая семья – вовсе не залог счастья.

Разговор перескакивает на работу: заведующий кафедрой ударился в политику, десятый класс отбился от рук. Клара спрашивает про Робин – ее все мои знакомые обожают, – и я рассказываю, какая умница наша новоиспеченная мамочка.

– Надеюсь, на Пасху с ней увижусь. И ты тоже, если поедешь со мной.

Клара хочет знать, нашла ли я подход к Марте.

– Если бы… – Вздыхаю. – Я хочу с ней подружиться. Меня вечно мучает мысль, что она одна-одинешенька в чужой стране, должно быть, чувствует себя ужасно… Но все мои попытки поговорить с ней почему-то проваливаются. Она, кажется, не хочет иметь со мной дела.

– Может, у тебя завышенные ожидания? Вряд ли она станет второй Робин.

– У нее маниакальная страсть к уборке.

– Разве это плохо?

– Наверное, не плохо. Хорошо. Да и Милли с ней вроде ладит. С Милли Марта совсем другая. Это перевешивает все.

– Все?! По-моему, ужиться с человеком, с которым тебе некомфортно – задачка не для слабонервных. Бррр!

– Ну, значит, надо искать подход. Хотя – чем больше я стараюсь, тем хуже получается…

Женщина у барной стойки – волосы чуть не до попы, «молнии» на лодыжках – то и дело на меня оглядывается. Никак не может вспомнить, где меня видела (в один спортзал с ее сестрой хожу, что ли?). Те, кто меня «опознал», обычно пялятся не так откровенно.

Клара ничего не замечает. С кофе и тортом покончено. За окном темнеет, сгущаются тучи, стремительные, низкие, будто призыв к борьбе. Или намек на то, что пора возвращаться к домашнему уюту. Я поднимаю с пола сумку – дорогущую, шикарную; подарок Филиппа на Рождество; я специально убрала ее из виду (что, если подруга знает, сколько эта вещичка стоит?) – и кладу ее под столом на колени. Готовность номер один к выходу. Но у Клары другие планы, ей не дает покоя один вопрос. И она решается:

– Какое оно – мертвое тело? Как выглядит?

Я смотрю на нее с интересом:

– Меня об этом никто не спрашивал. Обычно вопросы звучали поделикатнее: что чувствуешь, когда находишь мертвого? А не как он выглядит, этот мертвый… Хотя их-то, может, как раз это и интересовало – как выглядит. До меня только сейчас дошло… Вот так и выглядит – как тело… не человеческое существо, просто плоть. Жутко избитая, вся в синяках – но просто плоть, больше ничего… Душа действительно покидает тело, правда. Во всяком случае, я так думаю.

– Страшно было?

– Нет. Вот умирающий человек – это страшно… Или зомби – тянущаяся из могилы рука… А мертвых-то чего бояться?

– Ну и чудесно, – соглашается Клара.

На улице мы обнимаемся. До чего же она худенькая, такие хрупкие плечи! Возле букмекерской конторы «Уильям Хилл» мочится на стену потрепанный мужичок. Мы с Кларой стоим у торгующего украшениями магазина: скачущие кролики, усыпанные птичками абажуры… Дождь ненадолго стихает – я (ура!) как раз успеваю поймать такси – и в уюте машины мне верится, что весь этот, как выразилась Клара, «кошмарный сон» остался позади… Я спасу свою семью… и мертвая девушка уже в прошлом…

Но он снова здесь. В глубине души я подозревала, что он объявится, и – как это часто случается, если чего-то постоянно ждешь со страхом, – я даже чувствую облегчение.

…Надо было послушать Клару и ехать на метро. Но пользоваться общественным транспортом я уже отвыкла, а на такси поездка заняла целую вечность. Водитель выбрал какой-то странный маршрут: по Уэст-уэй, через Эрлс-Корт. Стив (ему сейчас хорошо, тепло и уютно, он дома в Уоллингтоне, у жены под крылышком) рассказал бы таксисту все, что о нем думает. Лондон мерцающими расплывчатыми пятнами проплывал за окном; волнами накатывал ливень, то стихая, то усиливаясь; колеса шумно разбрызгивали воду; скрипящие «дворники» мельтешили по стеклу… И дождь смывал мой оптимизм. Фулхэм-Бродвей… здесь была моя первая квартира. Как удручающе, район будто выставляет напоказ самые неприглядные стороны современного города: в сточных канавах гниют овощи, от метро суетливо бегут люди в мокрой одежде. Мост Баттерси… река вспенилась, рябая, мутно-коричневая. Тринити-роуд… мы почти дома… вдоль дороги тянется парк, мрачный, серый… Тиканье «поворотника», такси ныряет в узкий проход за тюрьмой, и становятся видны теннисные корты: дождь прогнал с открытого места группу школьников, маленькие фигурки съежились под деревьями. Значит, оцепление полиция сняла.

Он сидел в машине и, как только такси подкатило к дому, тут же вышел. Я долго рылась в сумке, искала ключи, – да где они вечно прячутся? – а он подошел сзади и очень вежливо произнес:

– Ключи вам пока не понадобятся. Надеюсь, вы не возражаете?

Я сделала вид, будто очень удивлена, хотя его машину заметила еще на подъезде к дому. Потому и замешкалась, отсчитывая чаевые, пыталась успокоить расшалившиеся нервы.

– Я общался с вашей помощницей. Она сказала, что дома без вас смогут еще около часа обойтись.

– С Мартой?

– Вы не против проехаться с нами в участок? Там будет удобнее. Нужно задать вам еще несколько вопросов.

– Я все уже рассказала. И ничего больше не знаю!

– Мы вам, конечно, уже надоели. Знаю, вы очень заняты. Но я уверен, вы понимаете, как нам важна малейшая зацепка. Все – и вы сами в первую очередь! – хотят, чтобы убийца был пойман как можно скорее.

Он прав, пока убийца разгуливает на свободе, капризничать мне не стоит. К тому же у полицейских есть свои предписания и правила, которым они должны следовать.

– Я в вашем распоряжении, сэр. – И мы забираемся на заднее сиденье его автомобиля.

Мне бы даже в голову не пришло, что этот помятый «Фольксваген Гольф» без опознавательных знаков – полицейская машина. Внутри пахнет освежителем воздуха – на зеркале заднего вида болтается картонная елка – и застарелым луком. Это все бигмаки, точно!

Периваль устраивается рядом со мной, за рулем тот самый тип бандитской наружности, которого я уже видела раньше: широкоплечий, коротко подстриженные волосы на тыльной стороне шеи собираются в темные завитки.

По дороге рот у меня не закрывается. От волнения со мной так всегда.

– Вы любите сидеть сзади? Он что, ваш шофер?

– Очень смешно.

– Так вы просто решили составить мне компанию?

– Пожалуй.

Молчание.

– Дождь, – не выдерживаю я. – Наверное, вашим коллегам на выезде сейчас несладко.

– Скорее всего, – отзывается Периваль.

В полицейском участке мы, не останавливаясь, минуем дежурную стойку, проходим по коридору и оказываемся в крошечной комнате. Таких маленьких помещений я не видела ни в одном детективном сериале. А где же двустороннее зеркало? Если оно здесь и есть, то умело замаскировано. Шумоизоляция слабая, похоже, тут ничего не меняли с восьмидесятых годов. Сквозь фанерные стены хорошо слышны звуки живущего своей жизнью участка: смех, разговоры, чей-то голос: «Да что она себе позволяет? Нет уж, я не потерплю, не на ту напала!»

Периваль предлагает мне стул, спрашивает, буду ли я чай. И выходит, оставив дверь нараспашку. Я оглядываюсь. Стены недавно выкрашены в грязновато-белый цвет. В одном месте над плинтусом – каллиграфический мазок старой, более темной, краски, как затерявшийся кусочек головоломки. Глаза шарят по комнате, словно в поисках какой-нибудь успокаивающей зацепки для взвинченных нервов. Интересно, откуда берут маляров для покраски полицейских участков? Из «Желтых страниц»? Или вменяют это в обязанность кому-то из своих? «Эй, Робсон, ты сегодня на покраску! В обед – борьба с терроризмом. А утром – кисть и ведро „Краун магнолии“!»

– Не обижайтесь, но я же не девочка на побегушках, чтобы носиться как угорелая… – Снова тот же голос из-за стены.

«Простите, но…», «не обижайтесь, но…» Так обычно говорят, когда имеют в виду как раз обратное. Не хотят извиниться, нет! А обидеть – хотят. Английский язык по своей сути такой противоречивый. Как же часто можно услышать начало фразы: «Да нет»… Наверное, такая двусмысленность – исключительно британская фишка. Хотя… После свадьбы мы с Филиппом оказались в Южной Индии. И, пытаясь купить билет на поезд, все никак не могли понять, забронируют нам места или нет. «Да», – без устали повторял кассир и отрицательно мотал головой. Может быть, двойственность и неопределенность заложены в человеческой природе? Вечно мы имеем в виду одно, а сказать хотим совсем другое.

– Вот и чай. Не самый лучший, конечно, зато горячий. И мокрый.

Вернулся Периваль. Не один, с напарником. Тот тоже высокий, но волос поменьше и украшен солидным животом – видимо, мало двигается, постоянно сидит. Телосложение а-ля «питон, проглотивший козу»: консультант «Доброго утра» по вопросам здоровья, доктор Джейни, называл такую конституцию очень неблагоприятной. Дородное тело облачено в серый костюм, рубашку цвета электрик и узкий черный галстук – продуманный стиль, призванный, видимо, замаскировать опоясывающий мужчину коварный жир. Периваль, оказывается, тоже в костюме, мешковатом и без подкладки. Я только сейчас заметила. Черный старомодный наряд делает его похожим на помятого Брайана Ферри.

Периваль представляет коллегу – старший инспектор уголовной полиции Пол Фрейзер. У вновь прибывшего шотландский акцент. Я интересуюсь, не из Абердина ли он. Фрейзер удивленно поднимает брови и подтверждает – да, из Абердина. Открывает рот, чтобы спросить, откуда я знаю, но вмешивается Периваль.

– Так, давайте начнем, – объявляет он, потирая руки.

Чай достался только мне, оба полицейских явились без чашек. Вероятно, сразу хотят расставить точки над «i» – у нас тут, мол, не светское мероприятие. Вот не помню, пил ли чай в комнате для допросов сериальный Морс?

Периваль включает диктофон. «Спокойно!» – уговариваю я себя. Это почти то же самое, что команда экзаменатора: «Тяните билет!» Не успею и глазом моргнуть, как все уже закончится.

– Для начала хочу сказать, что вы не арестованы. Так что в любой момент можете уйти.

– Отлично. В таком случае… – Я делаю попытку подняться.

– Но если вы уйдете, нам, скорее всего, придется вас арестовать.

Кажется, он изволит шутить, но я все равно чувствую укол тревоги. Что-то в поведении Периваля изменилось – он словно предвкушает, какое удовольствие получит, выложив припрятанный в рукаве козырь. Открывает папку для бумаг, кладет на меламиновый стол фото Ани Дудек:

– Давайте уточним. Вы эту женщину никогда раньше не видели?

Я смотрю на ее лицо, и сердце куда-то проваливается, к глазам вдруг подкатывают слезы:

– Нет. Я уже говорила.

– И в квартире у нее никогда не были?

Чтобы смахнуть слезы, делаю вид, что тру глаза:

– Нет.

Он, наверное, повторяет эти вопросы для диктофона. Или для старшего инспектора. Поднимаю глаза на Фрейзера и получаю в ответ быструю, неожиданно приветливую улыбку. Так и есть, Периваль надувает щеки просто ради эффекта. Я всего лишь свидетель.

Потом из той же папки извлекается что-то еще. Сначала я думаю – объявление из «Леди» про поиск няни. Но нет, лист шире, бумага тоньше, желтее, да и расположение картинки и текста другое. На вырезке хорошо заметны следы сгибов, я вижу ее вверх ногами, но ошибиться невозможно – там моя фотография.

– Как вы можете объяснить, зачем Ане Дудек понадобилась эта статья из «Телеграф», датированная семнадцатым сентября прошлого года? «Идеальные выходные: телеведущая Габи Мортимер с удовольствием проводит время с семьей», – зачитывает он заголовок.

О чем он? Сердце бухает почему-то в горле. Я так много думала об этой девушке… Просто невероятно – она тоже могла думать обо мне? Смотрю на газетную вырезку, мысли мечутся. В глаза бросаются строчки: «Вечер пятницы посвящен совместным просмотрам фильмов. Я единственный ребенок матери-одиночки, так что семья – это важнейшая составляющая моей жизни. Муж старается приехать домой пораньше, мы заказываем какую-нибудь еду. Иногда уплетаем ее прямо в кровати, перед телевизором». По-моему, это интервью было в июне, до сентября его, наверное, просто не печатали. Словно капсула времени, привет из счастливой прошлой жизни. Сбоку – колонка, озаглавленная «Вопрос/Ответ». «Лучший выходной день для вас?» Я ответила: «Бродить по лужам вместе с супругом и дочкой».

Ко мне возвращается способность говорить:

– Не представляю, зачем ей заметка. Очень странно. А вы знаете?

Оба детектива не отрывают от меня глаз, и я снова опускаю голову. Мозги плавятся. Принимаюсь рассуждать вслух:

– Может, она хотела устроиться няней, отсюда и объявление из «Леди». Но почему-то не устроилась. Например, слишком поздно подала резюме. А потом… ей стало… любопытно? Живу я почти рядом. Она вполне могла меня узнать. Ну и вырезала статью, чтобы кому-нибудь показать – вот, мол, эта дама предлагала работу. Что скажете?

Я с надеждой смотрю на Периваля, но он меняет тему. Пытаюсь собраться. Даже если про заметку ему уже не интересно, меня она все равно беспокоит. Он рассказывает, что обыскивал Анину квартиру:

– Есть у меня пунктик – при осмотре я все время двигаюсь по комнате вдоль левой стены. Попробуйте как-нибудь. Попади вы даже в хэмптонкортский лабиринт, идите вперед, следя за тем, чтобы живая изгородь всегда оставалась по левую руку, – и окажетесь в центре! Дело будет сделано. Хорошее правило. Пятна крови, слюна, мельчайшие частицы и крупинки – я не пропущу ничего!

Очень познавательно. Хотя куда Периваль клонит, непонятно. Скорее всего, просто рисуется перед начальством.

– Ее мобильный мы так и не нашли. Видимо, кто-то решил, что от него лучше избавиться. А вот то, что все-таки я нашел, – это удивительно! В стопке журналов было не только это. – Тычок подбородком в сторону «Идеальных выходных». – Еще вот что!

Он извлекает из папки бумаги, веером выкладывает на стол. Страницы из «Жизни без забот» и «Метро», «Гардиан» и «Вог»… Мои прошлогодние интервью.

Дыхание перехватывает. Резкая боль под ложечкой, словно приступ язвы; мощный всплеск удушающей паники. Давай, дыши! Вдох… выдох… Воздух… заполняет легкие, растворяется в кровотоке… газообмен в легочных альвеолах… межреберные мышцы… курс биологии средней школы… жизненный цикл лягушки…

Не одна-единственная заметка. Стопка. Целая стопка вырезок.

– Откуда они там, по-вашему, взялись?

Я с трудом сглатываю:

– Понятия не имею. – С чего он взял, что я что-то об этом знаю? Пусть сам мне объяснит! Черт, что происходит?! – Совершенно ничего не понимаю… То есть…

– Это вы дали ей статьи?

– Нет. Я?! Да я с ней никогда не встречалась!

Еле слышный вздох Фрейзера, слабое шмыганье… Насморк?

– Прежде чем ответить на следующий вопрос, подумайте, пожалуйста, хорошенько. – Периваль пощипывает подбородок. Значит, что-то замыслил. – Не спешите. Будьте внимательны.

Ладонь исчезает в волшебной папке – прямо какой-то ящик Пандоры! – и извлекает две фотографии. На первой – зеленая майка с воротником «хомут»; на второй – укороченный серебристый кардиган, рукав три четверти. Их запечатлели на столе, похожем на столики в школьном буфете. Обе вещи кажутся знакомыми.

– Эту одежду нашли в квартире убитой. Вы их узнаете? Подумайте. Не спешите.

Я молчу.

Фрейзер шевелится, и ножка его стула со скрипом царапает линолеум. Похоже, это придает Перивалю ускорения. Не дожидаясь, пока я что-нибудь надумаю, он кладет на стол еще две фотографии. Аккуратно выравнивает.

– А теперь?

Эти снимки распечатаны с сайта «Доброго утра». Я разговариваю с певцом Томом Джонсом, жестикулирую, смеюсь. На мне зеленая майка с «хомутом». На другом – тоже я, слушаю Стэна, он беседует с матерью ребенка, постоянно бунтующего против школьных правил. Я в серебристом кардигане.

В голове мутится. Открываю-закрываю рот, пытаясь прогнать шум в ушах. Дергаю вырез джемпера, в ноздри ударяет запах собственного тела. Мне так много не переварить…

– Не знаю. Я в растерянности… И мне тревожно…

– Точно?

Совпадение? Или она видела эту одежду на мне и пыталась подражать? Фигуры у нас похожи, а обе кофты прекрасно сидят на женщинах с узкими плечами и большой грудью. А может, эти вещи были в сумке, которую я отдала на благотворительность? А вдруг тут замешана Марта? Она что, одалживает кому-то мою одежду? Или продает? И тут меня осеняет. Да… Это объяснило бы все – и наряды, и газетные вырезки… Хотя идея неприятная.

– Мой сумасшедший фанат, сталкер!

Детективы многозначительно переглядываются, между ними словно проскакивает искра.

– Могла она быть моим сталкером? – Господи, как же мне тошно!

– Почему вы солгали, что не трогали тело? – впервые вступил в беседу старший инспектор Фрейзер.

– Я не лгала! Я забыла. Это она – мой сталкер? И я нашла именно ее? – В голове ничего не укладывается.

– Почему вы сказали, что не знали жертву, хотя очевидно, что это не так?

О чем он?!

– Я ее не знала!

– И ваше алиби… – Фрейзер сверяется с записями. – Часть вечера вы провели с дочерью и ее няней. Но все остальное время были одна. Так?

– Да. Муж вернулся домой только в три часа утра.

– Неподтвержденное алиби, – вклинивается Периваль.

– Что? Это плохо, что оно неподтвержденное?

Периваль саркастически хмыкает.

– При чем здесь мое алиби? – Я поднимаюсь со стула. До меня вдруг доходит, куда они клонят. Становится страшно. Но гнев и возмущение пересиливают страх. – Вы что думаете, я ее убила?!

Инспектор разводит руками, качает головой из стороны в сторону, шевелит губами. Вот он, фирменный жест Колина Синклера: «Ну-ну. Без комментариев». Как меня это бесит!

– Даже если она была моим сталкером – это что, повод ее убивать? Какой же это мотив? – Может, они чокнутые, эти детективы? Или просто идиоты?

– Это только в кино про копов наличие мотива – чуть ли не главное доказательство, – заявляет Фрейзер. – А на деле «кто», «где» и «как» гораздо важнее, чем «почему».

Периваль встает:

– Мы с вами еще увидимся. Не уезжайте никуда надолго.

Едва переступив порог дома, я несусь в гардеробную и, расшвыривая одежду, принимаюсь методично потрошить одну аккуратную стопку за другой. Справившись, застываю посреди спальни, у ног – гора скомканных нарядов.

Марта и Милли в кухне. Дочь развалилась на диване, якобы делает домашнюю работу: книги и тетради разбросаны повсюду, в руках – ни карандаша, ни ручки. Облаченная в латексные перчатки Марта драит раковину. Милли кидается ко мне, засыпает вопросами – где я была? какие я знаю собирательные имена существительные? А то Марта ни одного не знает! Дальше следует длинный рассказ на тему «За что я ненавижу Иззи Мэттьюз». Я бросаю взгляд на Марту – на ее лице ни тени улыбки.

– «Ненавижу» – не очень хорошее слово, Милли, – говорю я. – Лучше сказать, что Иззи плохо на тебя влияет.

Наконец уроки закончены – «куча тряпья», «карканье воронья», «полицейская агентура», – и угомонившаяся Милли уложена спать в обнимку с розовым кроликом и медведем (счастливое содружество мягких игрушек). На лестнице я сталкиваюсь с Мартой и прошу ее уделить мне пару минут.

– Конечно, – деревянно соглашается няня.

– Хочешь вина или чаю? Или перекусить?

– Нет.

Она замирает на верхней ступеньке – одна рука на стене, другая на перилах – и полностью загораживает проход. Бледное лицо запрокинуто, ждет.

Предложи я ей сейчас спуститься в кухню – буду выглядеть крутой начальницей. Придется общаться здесь, в лестничной полутьме, на полпути вверх – полпути вниз. Не видела ли она трикотажную майку и серебристый кардиган? А не помнит ли, может, я брала их с собой на Рождество в Суффолк? Несколько отрицательных движений головой.

– А браслет? Дымчатая нить с серебряными шариками? Нигде не встречала?

Тот же молчаливый ответ.

– Ты знаешь Аню Дудек? Убитую? Она была полькой. Немного старше тебя, но я подумала, может, ты с ней встречалась? Вращалась с ней в одних кругах?

Уже договаривая, я понимаю, что вопрос звучит бестактно, наверное, даже обидно. Марта совсем не похожа на девушку, вращающуюся хоть в каких-нибудь кругах. С отчаяньем смотрю на нее.

– Моя цель – хорошо учить английский, – разлепляет губы няня. – Польские собеседники мне не интересны. Это все?

– Я… Да.

Марта поднимается на последнюю ступеньку, слегка меня оттеснив, проходит мимо, и мой нос улавливает слабый, но вполне различимый аромат инжира. Надо же, мы с ней пользуемся одинаковыми духами. Она чуть приоткрывает дверь своей комнаты, проскальзывает в образовавшуюся узкую щель, и дверь тут же закрывается. Но я все же успеваю заметить разложенные повсюду на полу стопки одежды. Пару секунд не могу двинуться с места. Чувствую себя переступившей черту гнусной начальницей, покусившейся на личное время своей подчиненной.

От внезапного звонка я чуть не скатываюсь с лестницы вниз головой.

Теперь уже я приоткрываю дверь – входную – лишь на щелочку. На пороге высится огромный мужчина с ящиками. В ящиках – шуршащие от каждого движения полиэтиленовые пакеты. Доставка из супермаркета. Я распахиваю дверь. Великан заносит кульки с продуктами в кухню.

– Куда это лучше поставить? Вниз, на пол?

С тех пор как магазины ввели обязательные бланки «Отзыв о работе водителей», эти самые водители стали зверски вежливыми.

В заказе одна накладка – морковь вместо цукини. (Любопытно бы проникнуть в ход чужих мыслей – наверное, в отделе доставки решили, что мне важны не сами овощи, а их форма?)

Я возвращаюсь в холл. Входная дверь нараспашку! Курьер ее не закрыл, и все время, пока я разбирала покупки… Я ничего не замечала, а тем временем в дом мог ворваться ветер, дождь, мусор… что угодно… кто угодно…

Я уже в постели. Нет, не могут они меня подозревать! Невозможно. Меня бы тогда арестовали. Это просто игра, Периваль хочет сбить с меня спесь. И все-таки… От него исходил явственный запах азарта и возбуждения. Знаете, кого напомнил мне инспектор? Лошадь перед скачкой – пятится, приседает на задние ноги, ноздри раздуваются… Чего они ждут? О чем недоговаривают? Есть что-то еще, какая-то неуловимая мысль. Гложет, грызет… кажется, я вот-вот ухвачу ее за хвост, но она тут же упархивает прочь.

Я подскакиваю в кровати посреди ночи. Филипп, незаметно очутившийся рядом – человек-невидимка, призрак, – даже не шевелится. Вот она, вот эта мысль! Я поняла, что меня мучит – ее футболка. Розовая футболка с короткими рукавами, с пуговками спереди, удобная, летняя… Как же я ее сразу не узнала? На мертвой Ане Дудек, которую я нашла в парке, была моя футболка.

Суббота

Брайтонскую набережную нещадно продувает холодный ветер. На бирюзовом парапете, как на насесте, ютятся огромные, размером с кошку, чайки. Дружно показывают морю хвост, словно там, сзади, нет ничего интересного, а вот впереди… Между тем за парапетом все – оливково-зеленое и пенно-белое; небо бледное, серое, со слабой голубизной; вспухает, поднимается волна, как крыло самолета… надвигается, обрушивается на берег… и исчезает, просачиваясь между галькой. Пробегает собака; глупые полосатые чайки, хлопая крыльями, крича, беспорядочно срываются с места. И усаживаются на тот же парапет несколькими метрами дальше. Воздух напоен озоном, запахом дизеля и свежеподжаренных пончиков.

– Мне море больше всего нравится зимой, – говорю я. – А тебе? Цвета такие… И вообще… Очень романтично.

Филипп еле бредет, опустив голову. Телефон он выключил. Все утро молчаливый, совсем как неживой. Но, надо полагать, старается…

– Помнишь, как я работала в «Ньюснайт» и отвечала за организацию всяких политических конференций? Ты как-то удрал с работы и примчался ко мне в Блэкпул. Помнишь тот замызганный отель? Весь стеклянный, только окна затонированы. И кругом нелепые пыльные жалюзи – так что обзора не было совсем никакого.

Филипп издает неопределенный звук, который можно принять за согласие – да, было, мол, такое; и гостиница с вертикальными жалюзи действительно существовала…

– Где пообедаем?

– Мне все равно. – Филипп прочищает горло. – Выбирай ты.

Не буду думать, что все у нас идет наперекосяк. И о том, что его «все равно» относится не столько к выбору кафе, сколько ко мне самой… Где там мой энтузиазм? Его и так немного, да и тот, что есть, все норовит от меня ускакать. Чем предаваться печальным мыслям, лучше вспомнить о планах. Осмотр Королевского павильона, разглядывание витрин изящных магазинчиков в квартале Лэйнс. Букинистические книги и винтажные платья, авторская кухонная утварь…

– Знаешь, я еще не особенно проголодалась, – бодро объявляю я. – Решим позже.

…Моя жизнь вернулась на круги своя. Поверить в то, что связанный с Аней Дудек кошмар хоть когда-нибудь закончится, было трудно. Но, похоже, все позади. Филипп либо вечно отсутствовал, либо отсутствующе присутствовал. По-моему, он совсем не спал. А вот мне повезло прожить три рутинных дня – работа, дом, Милли, ужин, нерегулярный бег… Отличный способ отвлечься от неприятных мыслей. Почти все время у дома (или где удавалось приткнуться; все-таки парковка в Тоуст-Рэк – это целое состязание «кто кого опередит») в машине дежурил полицейский. Судя по короткой стрижке, тот же, кто во вторник отвозил меня в участок. Хотя стопроцентной уверенности нет. Нет также уверенности – и спрашивать я не собираюсь! – в том, зачем его ко мне приставили: охранять? следить?

Где-то на задворках сознания постоянно маячила мысль о полиции. Чего они от меня хотят? Зачем я им нужна? Но иногда об этом удавалось забыть. Каждый раз, поймав себя на том, что думаю об убийстве, я приказывала себе переключиться.

В «Добром утре» обсуждение моего «сурового испытания» тоже сошло на нет. Боюсь, правда, что вытеснили его совсем не веселые события – резня в американском университетском городке на Среднем Западе, вторая волна кризиса у нас и экономический хаос в Европе. В среду Терри объявила:

– Так, ребята. Распоряжение сверху. Нам отводится роль света в конце туннеля. Пляшущие медведи, сахарная вата, кексы – сами понимаете, что к чему.

Свою долю внес и ажиотаж вокруг звезды сериала «Холлиокс», участвующей в проекте «Танцы на льду». В результате мои приключения с мертвым телом вылетели у всех из головы. И слава богу!

Никаких новых звонков от журналистов, никаких фотографов – тишь да гладь. Родители Филиппа, как и планировалось, в среду отправились в круиз. Я позвонила Маргарет в самый разгар их сборов и успокоила, объяснив, что повода для тревоги нет совершенно, это была обычная газетная шумиха, не более. К их возвращению, заверила я, все уже забудется.

– Пообещай, если понадобится, обратиться к нам за помощью!

– Обещаю. Не переживайте. Наслаждайтесь путешествием!

В четверг позвонила Джуд Моррис – под предлогом того, что забыла у меня кое-что спросить про школьный вечер по сбору средств. Перед аукционом состоится викторина. Хочу ли я в ней участвовать? Или, может, до своего выхода на сцену предпочла бы потусоваться за кулисами вместе с самой Джуд и другими членами родительского комитета? Я ответила, что участвовать в викторине меня никто не приглашал, и мне больше нравится перспектива пообщаться с родителями. Тем более если там будет Джуд.

Помявшись, она поинтересовалась:

– У вас все в порядке?

– Конечно! Все отлично. Стало поспокойнее, спасибо.

– Просто… Во вторник Рейчел Куртис выгуливала собаку и видела, как вы уезжали на полицейской машине…

– А-а… Поди ж ты!.. Ну да. Было дело.

– И? Что случилось?

Надо было ей рассказать. Я же обещала не врать. Такой чудесный шанс завоевать ее дружбу! Но… Если просочится еще больше информации и это дойдет до продюсерской компании… И раздуется из этой мухи та-а-акой слон…

– Я уже еле живая от всего этого, – уклончиво сообщаю я.

– Представляю… Может, вам нужна помощь? Я готова…

– Когда все немного уляжется, я выдам вам свои тайны за бутылочкой вина.

«Да оставьте вы меня в покое!!!»

– Обязательно. Держитесь. Еще увидимся.

Оставила.

…Мускатная тыква, имбирный суп и домашний ржаной хлеб (сам сказал, чтобы выбирала я!). Мы обедаем на Норс-Лэйн, в уютном магазинчике-кафе, предлагающем здоровую пищу. Столешница – лакированная сосновая доска медового цвета – на ощупь липкая. Белая солонка и черная перечница, соединяясь вместе, образуют из двух половинок одно целое обнаженное тело.

– Это что, эротика? – спрашиваю я Филиппа.

Он морщится. Глаза красные – весна, начинается аллергия на пыльцу.

– Скорее – гермафродитика.

Несмотря ни на что, я все еще его люблю. Мысль мелькает отрешенно, будто я гляжу на нас с огромной высоты. В животе почему-то екает. Эта морщинка на носу, забавное «-ка» в конце слова «гермафродит»… Вербальный якорь… вот почему. Говорят, в гармоничных отношениях партнеры сливаются воедино, становятся одним целым… Как там у Платона? «Любовь – это жажда целостности и стремление к ней». Я так давно перестала замечать, что люблю своего мужа… Если бы только взаимная любовь была такой же глубокой и пылкой, как безответное чувство; если бы она не воспринималась как привычка! Но раньше мне было невдомек, что я живу в райском блаженстве… Теперь же, когда Филипп отдалился, я вижу его четче, яснее. И весь он – его лицо, кожа, острый ум – жгучее напоминание о том, во что я когда-то влюбилась. Какая мýка сознавать – все это должно быть моим, но… больше не мое…

…Вчера ночью я облачилась в красное сексуальное белье «Мила», которое Филипп купил на мой день рождения. С тех пор оно, надо сказать, нечасто выходило в свет. Правда, и в ночь – тоже. Ох, лучше бы я этого не делала! Как же унизительно, когда тебя не хотят… Но если ты при этом в шикарном бюстгальтере, едва прикрывающем грудь, и в соблазнительных трусиках… унизительно вдвойне. Мы оба вымотались. Во всяком случае, именно так мне пришлось прокомментировать фиаско мужа. И он отвернулся. Мне даже послышалось, что он плачет. Вскоре Филипп уснул. Или притворился. А я… Меня разрывало желание… Тоска и страсть были такими острыми, что я чувствовала себя поэтессой Сильвией Плат. Казалось – одно прикосновение, и я умру. Его обнаженное тело (пижаму я благоразумно «забыла» дома) волновало меня до умопомрачения. Под нашими окнами кутили припозднившиеся гуляки. Так и не пошевелившись, не издав ни звука, Филипп уснул. В комнате было жарко…

– Скоро Пасха, – оживленно произнесла я и соединила перечно-солевых кадавров. – Я пригласила Клару и Пита поехать с нами в Суффолк.

Вопросительный изгиб брови:

– Что? – Да он меня не слушает!

– Пригласила к нам на Пасху Клару с семейством.

– Да? – Голос совершенно упавший.

Все его мысли отчетливо мелькают в глазах. Словно цифры в биржевых котировках «НАСДАК». Напоминает себе о том, что у меня была тяжелейшая неделя, что ему меня жалко. Может, чувствует вину за вчерашний вечер. Или обзывает себя глупцом.

– Филипп…

– Нет. Да. Нет. Я понимаю, идея неплоха. – Все, его интерес потух.

А у меня в памяти всплывает наш первый приезд в Брайтон. Мы «дрались» шоколадными драже, запихивая их друг другу в рот, и Филипп подвывал от смеха. Тепло от этой картинки особенно подчеркивает его нынешнюю холодность. Как же горько…

– Прекрасно. Узнаю, смогут ли подъехать к нам на пасхальный обед Робин с Айаном и крошкой Чарли. Хотя в это время у овец как раз окот, и Айан, наверное, будет занят. Может, устроим в саду поиски пасхальных яиц… Если банда Клары еще не выросла из этого развлечения.

Филипп уже в который раз подсаливает суп. И вновь ставит белого гермафродита в сторонке, одного. А я опять соединяю его с черным собратом. Но идеала все равно не получается – дно перечницы в щербинках, и две фигурки никак не могут слиться в единое целое. И не сольются никогда… Хозяйке кафе – блондинке с дредами за барной стойкой – давно пора выкинуть этот набор для специй на помойку. И купить новый.

Филипп собирается меня бросить – с внезапной уверенностью понимаю я. Все кончено. Слишком поздно. Я уже ничего не смогу изменить.

Он вздыхает:

– Солнце, послушай… На этой неделе мне снова придется уехать. В Сингапур. Надеюсь, всего на несколько дней. Меньше недели… может, неделя. Много-много важных встреч. Справишься сама?

– Я буду не сама. – Лицо и губы словно чужие. – Со мной будет Милли. И Марта.

– Обязательно проверяй, хорошо ли заперты на ночь двери. Закрывайся на цепочку! Обещаешь?

Вечно я эту цепочку забываю, и ему об этом прекрасно известно.

– С нами все будет в порядке. – Я прикусываю щеку. – Безопаснее, чем в сейфе швейцарского банка.

Нытиков и нюнь Филипп терпеть не может. Он уволил своего последнего секретаря – жутко расторопную и высококвалифицированную выпускницу Гарварда – лишь из-за того, что она все время стенала по поводу офисного кондиционера.

Муж отодвигает тарелку с супом:

– Не пренебрегай мерами безопасности. У нас в округе бродит маньяк!

– Знаю. Господи, Филипп, не обязательно напоминать об этом мне!

Между нами словно проскакивает искра. Его лицо вдруг становится растерянным и беззащитным, он с неожиданным чувством произносит:

– Какая жалость, что тебе надо работать! А не то поехала бы со мной… Как в старые добрые времена…

Старые добрые времена… Блондинка с дредами моет наши тарелки. Спрашивает, понравилась ли еда, и Филипп кивает – мол, очень вкусно, спасибо. Хотя он почти весь свой суп вымакал хлебом, а хлеб оставил на тарелке – замаскировал. Не покривишь душой – сухим из воды не выйдешь.

Буря в животе успокаивается. Лицо оттаивает, снова становится моим собственным. Он меня не бросает! Хотя бы пока. Еще все возможно… Надо собраться с силами… поднатужиться… И мы еще сможем…

Впервые за долгое-долгое время, сидя вдвоем с Филиппом в брайтонском кафе, я чувствую робкую надежду на нормальную жизнь.

Среда

За мной пришли, едва рассвело. Будто, прежде чем позвонить в дверь, ждали, пока такси Филиппа пропыхтит-пыхтит-пыхтит по дороге и, скрывшись за углом, рванет от дома прочь. Одеться полностью я еще не успела и кинулась к двери с колготками в руках.

На улице сегодня царит розовый свет, словно солнце в порядке исключения взошло пораньше и размышляло, как бы ему половчее пробиться сквозь тучи.

– Ой, я думала, муж вернулся. Забыл паспорт…

– Габи Мортимер?

– Д-да…

Что-то не так. Почему Периваль, прекрасно знающий, что я – Габи Мортимер, на меня не смотрит? Уставился на глицинию, на переплетенные древовидные стебли, полные жизни новые лаймово-зеленые побеги. Почки выискивает?

– Вы арестованы, – сообщает он, – по подозрению в убийстве Ани Дудек в ночь на пятнадцатое марта. Вы не обязаны ничего говорить, но должен поставить вас в известность: если при допросе вы умолчите о чем-либо, что позже захотите предъявить в суде в качестве доказательства защиты, это может быть истолковано не в вашу пользу.

Разве при аресте говорят это? Вроде по-другому… Какой чудовищно исковерканный смысл… Выбранные наугад отвратительные слова… Или я все не так слышу – из-за жуткого шума в ушах, бешено пульсирующей в голове крови?… Нейроны и синапсы лихорадочно дергаются… передавая друг другу сигналы… посылая токи… Вся нервная система шипит и пенится… Мне хочется заговорить, рассмеяться: «Что? Что за бред?!» Но во рту столько зубов… и язык… Колени подгибаются, руки-ноги словно растворяются в едкой кислоте… Тело – плоть, кости – больше не мое… Единственное, что я вижу, – это фигура Периваля; весь остальной мир затянуло черной пеленой…

Из-за спины инспектора выступает констебль Морроу. Берет меня за руку и ведет назад в дом. Разговаривает со мной успокаивающим тоном, словно с выжившей из ума старушкой, которая принимает дом престарелых за гостиницу. Может, я и правда выжившая из ума старушка? И живу в доме престарелых, а не?… Все так же держа меня за руку, Морроу топает вверх по лестнице и приговаривает:

– Вот. Поднимемся. Наверх. Оденем вас по-человечески. Потом поедем в участок, попьем там чайку…

Или не в участок, а в больницу?… Или в центр помощи бездомным?… Не знаю, что именно она сказала. У меня словно мигрень без головной боли – и невозможно понять, что происходит на самом деле, а что нет.

Я сижу на краешке кровати. Мне сто десять лет, и констебль Морроу безуспешно пытается натянуть на меня колготки. Миг – и чернота рассеивается.

– Я сама могу! – заявляю я, дергаю ногой и задеваю Морроу. – Простите! Господи, извините, пожалуйста… Больно? Простите… У меня просто шок. Почему? Ради бога – почему?! Что случилось? Нелепость какая-то… Безумие…

Я рывком натягиваю злополучные колготки и принимаюсь метаться по спальне. Ступор позади, но теперь меня переполняет ярость. Останавливаюсь у окна. Сквозь открытые ставни хорошо видны Периваль и олух из «Гольфа». Посреди улицы стоит полицейский автомобиль – вспыхивающий маячок, незаглушенный двигатель, подрагивающие яркие полосы на кузове… Перебудит всю улицу. Если Рейчел Куртис решит сейчас выгулять собаку, этот день запомнится ей надолго.

– Я вас понимаю. – Констебль морщит дружелюбный веснушчатый нос. – Уверена, все прояснится, и на обед вы уже вернетесь домой.

– Работа! – Я почти кричу. – Мне на работу надо, у меня обедов не бывает!

– Ох, а у меня бывают. Я приверженец нормального питания. И начинаю с хорошего завтрака. Сегодня утром ела овсянку с молоком и патокой. В ней, кстати, не так уж много калорий. Всего сто двадцать. А между основными приемами пищи стараюсь не кусочничать. – Она слегка похлопывает по впавшему животу, упакованному в безобразные полицейские штаны с высокой талией. – Одна проблема – автомат в буфете. То «Кит-Кат», то «Баунти», иногда песочное печенье…

Я молча смотрю на нее. Слов нет.

Проходит несколько секунд – как это мне удалось не завизжать? – и я открываю рот:

– По-моему, фигура у вас чудесная.

Периваль оставил входную дверь открытой настежь. Зачем? Следит, чтобы я не убежала? Или ему просто все равно, и элементарная забота о нормально закрытых дверях не входит в круг его обязанностей? Шум – вибрирующий гул полицейской машины, усиливающийся рокот первых самолетов из Хитроу – разбудил Милли. Когда я выхожу из своей комнаты, она сидит на ступеньках, крепко сжимая розового кролика:

– Что случилось?

Я обхватываю ладонями сонную мордашку и бережно покрываю ее поцелуями. Констебль Морроу возвышается над нами.

– Ничего, солнышко. Ничего страшного. Я постучусь к Марте и разбужу ее. Мне нужно на работу. Это просто по работе…

– Правда? А папа уехал?

– Правда. Скажу Марте, чтобы она тебя покормила.

– Пора, – вмешивается Морроу.

– Я люблю тебя, Милли!

Только бы не сорваться на отчаянный вопль…

Олух из «Гольфа» кладет руку мне на затылок.

– Вы что, смеетесь?! – уворачиваюсь я.

Но он все равно вталкивает меня на заднее сиденье машины. Меня трясет, но краешком сознания я будто вижу сцену со стороны. Забавно, Филипп бы оценил.

– Просто не верится! Вы что, с ума сошли – так меня запихивать внутрь? Вас этому в Хендоне учат? Господи, я думала, такое только в полицейских сериалах бывает…

Судя по всему, не только. В реальной жизни они тоже не церемонятся.

Констебль Морроу и Периваль устраиваются спереди, на этот раз за рулем инспектор.

– Мне через четыре часа выходить в эфир! – возмущаюсь я. – Я еду с вами по своей воле, но лишь потому, что не хотела пугать и так напуганную дочь. Я законопослушный, добропорядочный гражданин! Вы ошиблись, иначе и быть не может. Я ничего не сделала!.. Сумасшествие какое-то… И слушайте, народ, вы мою дочь разбудили! А ей в школу. Боже мой, а что, если бы за ней некому было присмотреть?

– Мы бы все устроили. – Невозмутимый олух сидит рядом со мной. Слишком близко.

– Ах да, еще. Меньше чем через час за мной заедет водитель. – Где же мой телефон? – Сейчас позвоню ему и попрошу забрать меня не из дому, а из вашего участка. Надеюсь, мы разберемся со всеми неясностями оперативно, правда? Это просто недоразумение, и вы меня быстренько отпустите. Да? И можно мужу позвонить? Он вот-вот сядет в самолет!

Олух вынимает у меня из рук мобильный и сует себе в карман. Морроу оборачивается:

– Мы все уладим сами. Не беспокойтесь. Вам ничего делать не надо, мы обо всем позаботимся.

Я уже такое слышала – неизменная мантра любимого Филиппова турагента, гарантирующего «уникальный, подобранный лично для вас роскошный отдых». Удивительно, как могут леденить кровь привычные слова, услышанные при столь непривычных обстоятельствах…

Камера… Разве нормальный человек допускает мысль о том, что познакомится с тюремной камерой изнутри?! Здесь есть лавка, на ней можно сидеть. Лавка. Почти под потолком – крошечное квадратное окошко. Голубой кусочек свободы… Только не голубой – белый. Небо белое. Где-то вдали завывает дрель. Уборной нет. Видимо, если мне понадобится выйти, я должна постучать в дверь. Чувства на пределе. Неужели отсюда вообще можно выйти? С собой у меня нет ничего. Ни телефона. Ни ручки. Ни книги. Никто не позаботился нацарапать на стенах «Тута был Дэн» или «Суки!». Так что даже граффити не почитаешь. Заняться совершенно нечем – лишь пялиться на четыре голых стены и медленно сходить с ума от мыслей о своей участи.

Громко вопрошаю камеру – у этих полицейских что, не все дома? Я – Алиса, падающая в кроличью нору. Нет, надо бы поискать сравнение повеселее… В голову ничего не приходит. Последний час выдался насыщенным: меня предупреждали, информировали о правах, фотографировали… Щелк – анфас во весь рост; щелк – повернитесь боком. Эти снимки наверняка попадут в газеты… Их будут перепечатывать до бесконечности… Так было с Хью Грантом, которого застукали с лос-анджелесской проституткой. Чтобы газетчики угомонились, придется их поубивать… Господи, ну и чушь лезет в голову! Лучше поискать во всем этом что-нибудь забавное, о чем потом можно похихикать вместе с Филиппом. Точно, расскажу ему, как во время «боковой фотосессии» слегка поворачивала шею и бросала в объектив загадочную полуулыбку из-за плеча – любой профессионал знает, что, когда фотографируешься в профиль, это наиболее выигрышный ракурс. Конечно, на самом деле я не позировала. Внешне я полностью соответствовала своим внутренним ощущениям – угрюмая, окаменевшая… Выдавить улыбку у меня не вышло бы, даже пообещай мне кто-нибудь миллион. Да, это были не просто снимки для полицейского досье – вспышка фотоаппарата обнажила мою душу…

Взяли отпечатки пальцев – и я нечаянно испачкала чернилами подол юбки. «Один из нас никогда больше не отмоется», – мысленно обратилась я к пятну. Гляди-ка, вышел каламбур! Вот это можно будет рассказать Филиппу.

Морроу спросила, хочу ли я ознакомиться с Уголовно-процессуальным кодексом.

– Вообще никто его не читает. Хотя был у меня один фрукт, злющий до опупения, орал тут, как бешеный, а сам – тупоры-ы-ылый. Пардон за мой французский. Я ему: «Конечно, сэр! Вам с длинными словами помочь?»

Она захихикала, а я заверила, что мне и без кодекса хорошо, спасибо.

От правозащитника я тоже отказалась. Юрисконсульты, к которым обычно обращается Филипп, – под стать его любимому турагенту, элитная фирма. На третьем этаже – бойкий адвокат по завещаниям, на шестом – по вопросам недвижимости… а где-нибудь на восьмом – вероятно, не менее бойкий юрист на случай обвинения в убийстве… Для золотой пары – только все самое лучшее! Но я не хочу бойкого адвоката. Это будет признанием вины. И дежурного защитника тоже видеть не хочу. Он мне ни к чему.

– Но дежурный адвокат ведь бесплатный! – удивилась Морроу, словно речь шла о раздаче нового йогурта в торговом центре.

…Я закрываю глаза. Камера малюсенькая, так что вышагивать приходится только мысленно. Туда-сюда… Туда-сюда… Нет, не помогает. Я снова в экзаменационной аудитории. Билет вытащен, пора отвечать, но в голове вакуум.

Когда родилась Милли, мне часто снился один и тот же кошмар. Я стою в центре Бомбея. Толпа людей, куча транспорта, какофония звуков… Филипп пытается помочь мне запрыгнуть в автобус – забитый до отказа, накренившийся, там таких полно. Но я не могу… Потому что держу кошку, бездомную кошку, которую подкармливала в детстве в нашем сарайчике. Она выдирается, а я понимаю: уроню ее – и больше никогда не увижу. Колышущийся город ее поглотит, и найти зверюшку будет уже невозможно…

Сон дурацкий – ну при чем тут кошка? Филипп даже обвинял меня тогда в «кошачьей сентиментальности». Но вызывающее дурноту чувство, будто стоишь на самом краю чего-то страшного, неотвратимого; будто вот-вот потеряешь нечто драгоценное… Именно такое чувство я испытываю сейчас. Полная беспомощность. Все, что у меня есть – деньги, дом, работа, связи, – все совершенно бесполезно…

Спокойно… Спокойно…

Мне разрешили сделать один телефонный звонок. Первым я набрала Филиппа, но у него был включен автоответчик. Когда-то он, уезжая, так тосковал по дому, что звонил мне отовсюду – с вокзала, из поезда, из аэропорта… Больше не звонит. Для подобных чувств в его душе, видимо, не осталось места. Сегодня утром даже не попрощался. Просто вышел – и все. Я надеялась, что перед уходом он вернется, приготовила полную любви речь о том, какой благотворной будет для нас разлука. Собиралась крепко, изо всех сил, обнять его – вдруг мы видимся в последний раз? Он ведь знает, что эти ритуалы для меня – святое! Раньше всегда будил меня, обцеловывал на прощание… А сегодня в спальню так и не поднялся… До меня лишь донесся через окно шум такси и стук закрывшейся входной двери.

…Автоответчик я проигнорировала. Да и что бы это изменило? Если Филипп уже прошел проверку безопасности, назад его, скорее всего, не выпустят. Каково ему тогда будет? Так и умом тронуться недолго. А если даже и выпустят… Может, окажется, что в этом нет необходимости. Он отменит поездку, это создаст кучу проблем, муж станет нервничать и раздражаться, а я попаду домой даже раньше, чем он доберется назад из аэропорта. К обеду, сказала Морроу.

Так что я молча разъединилась.

– Вы же не оставили сообщения! – поразилась констебль.

– Не хочу тратить зря единственную попытку, – улыбнулась я.

– Ну вы даете! Ладно, пробуйте еще кого-нибудь.

Марта подняла трубку домашнего телефона после первого же гудка. Милли одета и завтракает. Да, уже успокоилась.

– Я сказала ей: «Глупышка! Мама потом вернуться. Она все равно почти не бывать дома!»

Сил обижаться у меня не было, так что я в ответ лишь рассмеялась. И добавила, что пока не знаю, насколько затянется мое пребывание в участке – ничего страшного, просто кое-что выясняют. Так что не могла бы она, Марта, до моего возвращения «подержать оборону»? Это вызвало заминку – фразеологизмы и собирательные существительные в тутингской школе английского еще не преподавали.

Констебль Морроу забирает у меня телефон – довольно резко, словно я исчерпала лимит ее великодушия. Предлагает, если нужно, сообщить на мою работу о том, что…

– Я опоздаю?

– …сегодня вы приехать не сможете.

В эту минуту мы были у регистрационной конторки. Я стояла, она сидела – но на таком высоком табурете, что все равно надо мной возвышалась.

– Спасибо, – проговорила я.

Паника Терри, ликование Стэна… Элисон Бретт из связей с общественностью… приятная, деятельная… что на это скажет она?

Я облокотилась на стойку, уперлась лбом в ладони и застыла.

– Ой-е-ей… Что, будут психовать? – спрашивает Морроу. – А как вообще в таких случаях делают? Усадят Стэна-супермена на диван в гордом одиночестве? Бедненький Стэн… Слушайте! – Она в сомнении кривит губы. – А если я очень-очень попрошу, может, мне разрешат примоститься рядышком с ним вместо вас?

– Нет, вам тоже не разрешат.

– А с муженьком-то что делать? Хотите – буду дозваниваться и все ему расскажу?

Я замираю. В голове всплывают воспоминания – Филипп опаздывает на мамины похороны… Обещает приехать на день рождения к Милли и забывает… Его отстраненность, мое предчувствие того, что он на грани принятия решения… Он говорил, эти переговоры чрезвычайно важны, был взвинчен. И, возможно, если только у нашего брака есть хоть малейший шанс, Филиппу нужно побыть от меня вдали. Сегодняшнее утро… Его отъезд без прощания…

– Не утруждайтесь, – решаю я. – Я сама ему позвоню. Уже из дома.

В камере проходит час. Снаружи – миллион лет. Сама не знаю, на что я еще надеюсь. Мысли блуждают, перескакивая с одной на другую. Что бы сказал Кевин Уотли, он же сержант Льюис из «Инспектора Морса»? «Пусть помаринуется». Что значит «помаринуется», интересно? Или он говорил «попарится»? Копы ждут, когда мне все надоест? Чтобы я успокоилась? Или чтобы взбрыкнула, как лошадь?… Подержать оборону. Помариноваться. Попариться… Утро фразеологизмов.

Чего от меня хотят? Время теряет привычные границы, растягивается. Я чувствую движение каждого атома, смещение каждой частички…

Олух приносит еду – идеально круглый кусок вареного окорока под идеально круглой, словно выложенной ложкой для мороженого, горкой картофельного пюре. Я отказываюсь.

Наконец за мной является полицейский – нервный, молоденький, молоко на губах не обсохло (скоро я здесь насобираю целый мешок фразеологизмов, а потом, когда выйду, буду обучать Марту). Я с улыбкой интересуюсь, как его зовут, и он по-девичьи вспыхивает – на скулах проступают два розовых пятна. Я не накрашена, волосы растрепаны… Вряд ли он меня узнал. Да и какая разница, что именно он расскажет обо мне своей девушке, маме или папе, когда попадет домой? Держать марку нет никакой необходимости… Но улыбаться я должна. Что мне еще остается? Наигранная улыбка хоть как-то помогает не удариться в слезы…

Когда я вхожу в комнату – уже знакомую безликую комнату для допросов, – Периваль встает, заполняя собой все крошечное пространство. Я делаю вид, что оглядываюсь:

– Симпатичный ремонт, мне нравится. А стену снести не думали?

М-да, шутка убогая… Да что со мной?!

– Присаживайтесь.

Входит олух. Сейчас тринадцать сорок семь. Об этом я узнаю от Периваля: наклонившись вперед и тряхнув волосами, он четко проговаривает время в диктофон. Из того же источника становится известно и имя олуха – констебль уголовной полиции де Феличе. Наверняка итальянские корни, но вырос здесь – говорит с заметным южнолондонским акцентом. У него зеленые, полуприкрытые веками глаза и треугольная голова. Будто супергерой, сбежавший из мультика компании «Пиксар» – чересчур широкий лоб, сужающееся книзу лицо заканчивается прямым заостренным подбородком. Голову даю на отсечение, мать де Феличе его стрижку не одобряет.

Периваль произносит положенную вступительную ерунду – все это я уже слышала, – напоминает о праве на молчание. Я называю свои имя, адрес и отвечаю: нет, я точно не бывала в квартире Ани Дудек; нет, и порога не пересекала; нет, я никогда с ней не встречалась; и нет, в лицо я ее тоже не видела. Никогда.

Напряжение потихоньку отпускает. «Это мы уже проходили», – мелькает в мозгу успокаивающая мысль. Как вдруг Периваль таким резким броском наклоняется ко мне, что чуть не сваливает со стола диктофон:

– Она была беременна. Одиннадцать недель. Убийца задушил беременную женщину! Вы об этом знаете?!

Земля уходит из-под ног. Очертания комнаты поплыли перед глазами. Чтобы не рухнуть на пол, я всем телом приваливаюсь к столу.

– Боже… – вырывается у меня. – Господи, какой ужас…

Подкатывает тошнота. В этой истории все время всплывает что-то новое, и она становится все страшнее… Безумно страшной… мучительной… Выше человеческих сил. Тел – два. Невинность. Жизнь. Смерть. Двойное убийство? Не знаю. Жуткая мука… непоправимая утрата…

Лицо Периваля снова приобретает четкость. На носу – горбинка. Прыщики на коже. Руки слегка дрожат. Он взволнован не меньше меня.

– Так что постарайтесь, пожалуйста, быть посерьезнее!

– Простите… – Ничего другого мне в голову не приходит.

Как же я тревожилась о себе, о том, что со мной здесь будет! А теперь на первом плане – снова она… Не хочу я симпатизировать… Не хочу о ней горевать! Все это время – доходит вдруг до меня – я старалась гасить в себе любые чувства к убитой девушке. Так было проще.

– Так вы знали о беременности?

– Нет. Мне об этом никто не говорил…

Не могу отвести глаз от Периваля. Проникнуть бы в его мысли… Я в полной растерянности. Беременна. Мужчина… Любовник… Тот самый, которого в момент ее смерти не было в стране. Он вернулся? И сейчас оплакивает свою потерю? Или… сам в этом замешан? Ну за что мне эти мытарства?! Не хочу я вообще знать ни о какой Ане Дудек!

– И в ее квартире вы ни разу не были?

Сейчас заору…

– Нет.

Полицейские обмениваются взглядами. Интересно, Периваль понимает, что спрашивает об одном и том же? Разве не пора уже передать слово де Феличе? Добрый коп и злой коп… Бред. Инспектор ворошит бумаги, что-то ищет.

– Мне вот что интересно. Вам ведь недавно благоустраивали сад, верно?

– Да.

При чем тут сад? Ну хоть не про ее проклятую квартиру, и то спасибо.

– Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее.

– Хорошо. – Почему бы и нет? Может, нам обоим станет легче. – Вас интересует передняя лужайка или задняя?

– Передняя, если можно.

– М-м, да. Нам копали подвал – о-о-очень долго – и попутно разворотили весь сад. Поэтому мы наняли компанию «Мадди Веллис», ее порекомендовал специалист по садоводству с моей работы, Роджер Пидлз. Я высказала свои пожелания…

– Оливы?

– Да. И глициния. Мы очень надеемся… – Я скрещиваю в воздухе пальцы: милый, подкупающий жест, в «Добром утре» я частенько так делаю. – Что она зацветет, эти растения не очень-то любят переезды.

Я вновь чувствую твердую почву под ногами. Делаю привычное телелицо. Кого-то убили? Что вы, к моей жизни это не имеет ни малейшего отношения! У меня все в порядке. Рассказывая, я обращаюсь к де Феличе, делающему вид, что ему интересно.

– Еще посадили красивую стелющуюся траву, Alchemilla mollis, вперемешку с мелкоцветковой гейхерой. И установили два больших цветочных горшка с французской лавандой по обе стороны от входной двери.

– Хорошо. Ясно. – Периваль наконец нашел бумагу, которую искал. Поднимает голову. – А откуда «Мадди Веллис» взяли все эти растения, вы знаете?

– Нет, не знаю.

– Ну так позвольте, я вам расскажу. Оливы и глициния были куплены в Банстеде, в оптовом питомнике «Эвергрин». В этом питомнике растения не выращивают, их доставляют туда из специализированных хозяйств. Очень часто из… Италии. Оливковые деревья были высажены в смесь глинистого сланца с крупнозернистым песком. Довольно редкая почва, между прочим. Песочно-оранжевого цвета. Теперь глициния. Тут вот какое дело. Ее привезли из Тосканы, из провинции Пистойя. Там почва совсем другая. Тяжелая, илистая, по цвету – бежевая.

Куда он клонит? Мне не по себе.

– А в квартире Ани Дудек, – продолжает Периваль, и глаза его возбужденно блестят, – прямо за порогом мы обнаружили кусочки грязи, крошечные, закрученные, как стружка. И ведь что интересно: наши лаборанты – о-о, их дураками точно не назовешь! – рассмотрели эту грязь в микроскоп. Она будто полосатая – песочно-оранжевые частички, смешанные с бежевыми. Ну кто бы мог подумать, что простая земля способна столько поведать? И еще. Помните мой к вам визит? Так вот – я буду не я, если, пройдясь по вашему саду, не проверю потом подошвы своих ботинок! Конечно, там была грязь. И знаете, какая?…

– Какая? – Мне что, нырять под стол и изучать его броги? Если он, конечно, сегодня именно в них.

– Точно такая же!

– Серьезно?

– Да! Не считая вкраплений вулканической пемзы. Ее добавляют в горшки с растениями.

– В горшки? Как мои горшки с лавандой?

– Как ваши горшки с лавандой, да. Следовательно – спасибо чуду науки! – мы теперь знаем, что найденные в квартире Ани Дудек комочки грязи попали туда из сада перед вашим домом. И еще. – Он пожимает плечами и кивает. Ни дать ни взять отец, разрешающий своему ребенку съесть мороженое. – Как, по-вашему, эта земля попала в квартиру убитой?

– На подошвах чьих-то брогов?

– Почти. Но все же не угадали. На «Асиксах», Габи Мортимер! Форма этих комочков точь-в-точь совпадает с бороздками на подошве кроссовок, идентичных тем, что вы предоставили нам для анализа. «Асиксы».

– Но «Асиксы» есть у всех и каждого! – Я уже кричу.

– Я спрошу еще раз. Дам вам последний шанс. Бывали ли вы когда-нибудь в квартире Ани Дудек по адресу Лондон, юго-запад, восемнадцать, Фицхью-Гроув?

Как просто ответить «да»! Ведь он очень этого хочет… Прямо мечтает… Жаждет… Вон какие «почвенные» изыскания провел… Может, если сказать «да», меня отпустят домой? Вот так, наверное, и выглядят пытки. Меня никто и пальцем не тронул, а я уже готова сказать все, что угодно. Кто его знает, как эта дурацкая грязь туда попала? Я сейчас в таком состоянии, что, кажется, могу допустить любое, самое дикое, объяснение…

– Нет, – устало, почти извиняясь, произношу я.

Я ошиблась. Разочарованным Периваль не выглядит. И вовсе он не мечтал о моем «да». Вид у инспектора торжествующий.

– А как же тогда… – Он извлекает из папки клочок бумаги и с глухим стуком припечатывает его ладонью к столу, – вы объясните вот это?

В пачки крекеров иногда вкладывают забавных темно-красных рыбок из тончайшего целлофана. Кладешь такую штучку на ладонь, и она вдруг начинает сама по себе двигаться и извиваться… якобы демонстрируя твое настроение. Каждому ее «па» соответствует определенное состояние души обладателя ладошки… Бумажный обрывок, сунутый мне под нос Перивалем, сейчас очень похож на такую рыбку-вещательницу. Полностью скрутившуюся… Что же означает такое съеживание?… Не помню точно. Вот Милли знает все значения. Робкий? Страстный? Или, может, «совершенно сбитый с толку»?

– Трогать можно? – уточняю я.

Инспектор нетерпеливо цыкает, разглаживает пальцами клочок и придерживает непослушный, так и норовящий вновь скрутиться конец, чтобы я могла прочитать. Чек из «Теско»:

МАРГАРИТА ПЦА £4.50

ИСЛА НЕГРА £9.49

Всего £13.99

Деньги любят счет.

– Вы знаете, что это такое?

– Да. Чек на пиццу и… м-м-м, бутылку вина.

Он улыбается – наигранная улыбка денди, подозрительно напоминающая оскал. Он меня ненавидит – вдруг выстреливает в голове. Вот оно что! Ненавидит всерьез.

– Да, точно. Его нашли в прикроватной тумбочке Ани Дудек, валялся там вместе с несколькими монетками. А чем уплачено за эту пиццу и вино?

Я внимательно изучаю нижнюю часть чека. «МастерКард». Указаны несколько последних цифр. Не верю своим глазам… Что это?!

– Вы помните, чем занимались в среду восьмого февраля этого года?

– Простите… Не помню. Без… Нет.

– Вероятно, вы сможете это выяснить. Видите, что получается? Этот чек оплачен кредитной картой, оформленной на ваше имя. Не правда ли, странное и необъяснимое совпадение, учитывая, что в квартире убитой вы не бывали? Но пицца и вино оплачены вашей картой! Теперь-то вы понимаете, что у нас вырисовывается? Объявление из «Леди», ваши газетные интервью, одежда, грязь с вашей обуви и вдобавок еще чек на еду, которую купили, конечно же, вы. – Он выпрямляется и оглядывает меня, словно великан лилипута. – Как вы все это объясните?

Я понимаю, что сижу – потому что чувствую свои пальцы, судорожно вцепившиеся в сиденье стула. Но ощущение такое, будто меня несет по волнам… Тело колышется, расплывается… словно я разглядываю его сквозь толщу воды.

– Вам есть что сказать?

– Я хотела бы пригласить адвоката.

Четверг

Блики на потолке. Оконное стекло – толщиной с бутылочное дно. Да и стекло ли это? Сквозь него проникают только белесые пятна света.

В глаза будто песку насыпали. В горле – зола и сера. Шея так одеревенела, что при каждом движении хрустит.

Отклеиваюсь от матраса – кожа прилипла к полиэтилену, – словно срываю скотч. Одеяло воняет потом, оно скрутилось у меня под мышками. Это я воняю…

Стало тише… Доносится только неразборчивое бормотание. Молитва? Всю ночь участок галдел и вопил. В дальнем конце коридора сиплый голос фальшиво орал «Роксану». Другой – визгливый – призывал: «Пристрели меня! Ты ж меня терпеть не можешь! Так давай, всади мне уже на фиг пулю промеж глаз!!!»

А теперь тихо и мирно. Все уснули. Или им всадили промеж глаз пулю…

Я хочу пѝсать. Алюминий – холодный и потертый. Промокнуть сидушку нечем, бумаги нет. Из вчерашней камеры меня перевели. Повысили…

В шаге от двери на полу торчит тарелка окоченевшей лазаньи – вчерашний ужин.

Пристраиваюсь на краешке лавки. На мне вчерашняя одежда. Пижаму в тюремной камере не выдают. Кто бы мог подумать… На зубах налет. У сержанта-охранника я попросила зубную щетку. Получила ответ – в случае крайней необходимости мне могут предоставить врача; у меня есть право на медицинскую помощь. А на зубную щетку – нет. А как же европейское законодательство? Разве гигиена ротовой полости не входит в права человека? Мне ни к чему «Орал Б – Пульсар 40», сейчас не до капризов. Согласна на компактную складную щеточку, какую выдают в самолетах. Или хотя бы на жевательную резинку из торгующих презервативами автоматов, украшающих придорожные станции техобслуживания…

Милли, Милли, как я по тебе скучаю!.. И как жаль, что не дозвонилась до Филиппа. Если бы я только ему рассказала… если бы он уже мчался домой…

Страх, паника снова поднимают голову, бьют фонтаном, расплескиваются, проливаются лужами… Мне столько не вместить. Я ничего – ничегошеньки! – не понимаю… Этот накрывший меня вал родился из множества капель-событий… Событий странных, непонятных, я признаю… Но – объяснимых! Кружево случайных совпадений… Мы с Аней были похожи. И что это дает? Ни-че-го! Попробуем встать на место Периваля, глянуть его глазами. Объявление, статьи, одежда… Возможно, это она меня преследовала. Но возможно – не она. В мире столько загадочного… Как-то в нашей передаче демонстрировали поразительного кота. Звали его Мистер Лапочка. Его хозяева переехали в другой город, а кот там взял да и потерялся. Так вот, Мистер Лапочка умудрился пробежать сотню миль от Норвича до Лутона и найти дорогу к своему старому дому. Потрясающее путешествие! И самое что ни на есть настоящее. Или разлученные при рождении близнецы… Оба, не сговариваясь, женились на Линдах; обе Линды родили сыновей, названных Гаями. И обе семьи обзавелись собаками, клички которых были Баджер. Умопомрачительно! Терри считала, что нам подсунули мистификацию, но я… Сидя рядом с воссоединившимися близнецами на диване, я всей кожей ощущала их трогательное изумление…

Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…

Но грунт… чек… Как они оказались в ее квартире?! И как связаны со мной? Жуткое нагромождение улик… Такого и в страшном сне не увидишь…

Выделенный мне дежурный адвокат, Каролина Флетчер, вчера вечером тщательно выслушала все эти непостижимые факты и уставилась на меня, безмолвно вопрошая: «Ну и?…»

Я так же безмолвно развела руками: «Понятия не имею…»

Не было у меня – да и нет – подходящего объяснения. Почему оплаченный моей кредиткой чек обнаружен в квартире убитой? Обычно «МастерКард» обретается в моем бумажнике. Хотя я известная растяпа: оплатив доставку, могла и забыть карту в холле, у входной двери. Единственная разгадка – кредиткой кто-то воспользовался…

Каролина Флетчер – волосы с проседью, рваный боб, черный брючный костюм – кажется мне человеком славным. Уверена, у нее доброе сердце. Она созналась, что не видела ни одного выпуска нашей программы.

– Некогда. Семья. Хотя младший, слава богу, скоро отправится в университет. Работа. Вечная круговерть.

Кажется, не только славная, но и с деловой хваткой, не мямля. В моем случае явно были допущены кое-какие ошибки, пояснила она.

– Мы вас отсюда вытащим, не волнуйтесь.

Когда она вернулась в комнату после «полноценной рекогносцировки» – беседы с Перивалем, – уверенности в ее голосе поубавилось:

– Полная чушь. Периваль утверждает, что вы можете скрыться от правосудия. Что вы – человек богатый и, если захотите улизнуть – если вы, конечно, к подобному склонны, – то средств и возможностей у вас хватит.

– Что это значит?

Ее губы вытянулись в беспощадную прямую линию.

– Что он выступит против вашего выхода под залог.

– Но… – Слова давались с трудом. – Не могут же меня здесь оставить…

– Могут.

– А как же моя доченька… – Так, дело дошло до причитаний.

– Бред и нелепица.

Я и сама – продолжала втолковывать адвокат, краем глаза наблюдая за тем, удается ли мне взять себя в руки, – во многом виновата. Не следовало ни в коем случае соглашаться на допросы без присутствия юриста. Все эти «просто поговорим», в которые меня втравили… они вовсе не «просто». Не стоило также «эмоционально вовлекаться». По ее мнению, Периваль был настроен меня подловить.

– Ваша так называемая ложь о том, что вы не прикасались к телу, стала для него навязчивой идеей. А ведь такое случается постоянно.

– Что? Люди врут про то, трогали они тело или нет?

– Нет. Люди что-то упускают. Или преувеличивают – приукрасить событие здесь, слегка приврать или перегнуть палку там… Такова человеческая природа. Замешательство, неловкость, желание поговорить. Правом хранить молчание пользуются единицы. Большинство дел выигрывается или проигрывается не в суде, а в комнате для допросов. А вы ведь были в состоянии шока. Вам сразу следовало вызвать… Кто, вы говорите, ваши юристы?

– «Сломит и Спунер».

– Надо было позвонить вашим Сломитам и вызвать их сюда.

Этими «Сломитами» она давала мне понять, что знает себе цену. Что с ней могут иметь дело не только малоимущие и отверженные. Она, Каролина Флетчер, сломит любого Сломита.

– Мне скрывать нечего.

– Неважно, – припечатывает она.

Ушат ледяной воды. «Неважно»… Убила я или нет – значения, в общем-то, не имеет. Я была в смятении. Меня втянуло в параллельную реальность… Реальность, живущую по собственным правилам, безумно далекую от моего нормального мира. Вот так плывешь себе по течению… веришь, что являешься хозяином своей жизни, что она уникальна и неповторима… что полиция, закон – это лишь часть общества, дополнительное удобство, которое всегда под рукой, когда ты в нем нуждаешься. Наряду с больницами, пешеходными переходами и продающими замороженные полуфабрикаты магазинами… Но это иллюзия. Они ждут… Все время выжидают благоприятного момента… такой ситуации, в которую попала я… А когда дождутся – загоняют тебя в угол и хватают… И тычут носом в очевидное для них: что? думала, ты сама хозяйка своей жизни? Как бы не так! В ней распоряжается «удобство», то самое. А твоя жизнь – ничто… пустое место…

И всему этому ужасу положила начало одна-единственная находка. А если бы я не пошла тогда на пробежку? Если бы не обнаружила мертвое тело? Разве оказалась бы я здесь?…

Опять этот странный звук… Глухой стон, болезненное мычание. Кто это? Неужели?… Да, я…

На завтрак дали треугольный герметично упакованный бутерброд с яйцом и ветчиной и пакет креветочных чипсов. Как ни странно, я все съела. Еще мне полагался чай в бумажном стаканчике – сбоку болтается ниточка с кружочком фольги на конце; такие развозят на тележках с горячими напитками в поездах. Чай терпкий, горьковатый – но во рту у меня лучше не становится.

Пиршество доставил в камеру – протиснулся внутрь задом наперед, придерживая дверь локтями, – вчерашний молоденький полицейский. Белая кожа, пышущее здоровьем лицо – кровь с молоком! – не похоже, что эти щеки знакомы с бритвой.

– Как мило! Завтрак в постель, – восклицаю я. – Так вы меня, пожалуй, разбалуете.

Он вспыхивает:

– Извините, чем богаты…

Мои старания держать марку, когда на самом деле хочется забиться под одеяло и свернуться калачиком, воскрешают память об утре в роддоме, первом утре после рождения Милли. Я улыбалась поздравлявшим, благодарила их за кексы, плюшевых мишек и цветы – а сама чувствовала только бесконечную боль в швах и переживала, удастся ли мне еще хоть раз в жизни сходить в туалет по-маленькому…

Делюсь своими воспоминаниями с душкой-констеблем. Он смущается – слишком много гинекологических подробностей.

По-моему, дверь он не запер. Так что я вполне могла бы сбежать. Если бы, конечно, была на это способна…

Каролина Флетчер опаздывает. Наконец меня к ней отводят. Очередная комната для допросов, на этот раз незнакомая и давно не крашенная.

На адвокате прежний черный костюм, но рубашку она сменила. Вчерашняя – то ли шелковая, то ли синтетическая – была насыщенного пепельно-розового цвета; сегодня на Флетчер хлопчатобумажная блуза в мелкую сине-белую полоску. Те же черные мокасины, что и накануне. А вот колготки или носки отсутствуют. Прическа слегка утратила безупречность, волосы стали чуть жирнее, пробор неровный. Если вас угораздило провести ночь в тюрьме – причем с непонятными перспективами на будущее, – подобные мелкие детали поведают о многом. Рубашка из натуральной ткани, обнаженные ступни… Значит – скачок барометра, рост давления. Значит, сегодня теплее, чем вчера. И даже солнечно. Похоже, весна все-таки нашла к нам дорогу. А неопрятные волосы Флетчер, ее опоздание означают, что утро у адвоката выдалось загруженным. Наверное. Чем она могла быть так занята? Бегом прошвырнулась по торговому центру? Подгоняла какую-то работу? Еще один клиент влип в неприятности?…

Миру нет дела до исчезновения одного человека. Жизнь продолжается и без вас…

День второй. И сегодня я снова не на работе. Вчера это просто не укладывалось в голове. Я чувствовала, как утекают минуты… Воображала, как Стэн любезничает с участниками флешмоба. А ведь идея, между прочим, была моя! Вот подошло время Инди с «Актуальными приложениями»… Потом… «Прогулка по садовой дорожке» Роджера Пидлза… Кто же приглашен сегодня на кухню?… Я никак не могла вспомнить. Когда стрелки на часах показали двенадцать тридцать пополудни, от облегчения я чуть не расплакалась.

Сегодня же… Сейчас почти одиннадцать, в студии «Доброго утра» в полном разгаре «Модные весенние тенденции» с Гоком Ваном, а я… Я вспомнила об этом лишь вскользь.

На носу Каролины Флетчер красуются очки. Вчера их, кажется, не было. Обалдеть! У нее что, не хватило времени даже на то, чтобы вставить контактные линзы?

– Итак, свидетелей у них нет. Об этом мне доподлинно известно от Периваля. Он наконец-то бросил валять дурака. Терпеть не могу, когда полиция начинает тянуть резину, не желая делиться информацией. Хреновая тактика! Развлечение для тупых мерзавцев!

Она начинает мне нравиться. Определенно. И все благодаря ругательствам.

– Дальше. Записи с камер видеонаблюдения. Их нет. Ни одной! Пшик. Голяк. На Фицхью-Гроув камер нет вообще, а те, что установлены на Бэлхэм-Хай-роуд у «Теско-экспресс», раз в сутки обнуляются, так что интересующие нас записи давно стерты. Периваль по этому поводу наверняка лопается от злости.

– Вот тебе и метод продвижения вдоль левой стены, который якобы срабатывает даже в хэмптонкортском лабиринте…

– Это он, что ли, придумал?

Я киваю.

– Придурок безголовый. М-да. Но! Вы должны предоставить ему алиби на восьмое февраля. Если бы выяснилось, что вы провели весь тот день в каком-нибудь Гонолулу, было бы совсем чудесно.

– Что-то я не уверена, что была в Гонолулу…

– Дальше. Орудия убийства у него нет. Квартиру Ани Дудек перевернули вверх дном, обыскали парк. А вчера прошерстили ваш дом. И что же? Там орудие убийства тоже не нашли!

– Мой дом? Не может быть…

– Может. Я бы таким шутить не стала. Он раздобыл ордер. Дома в это время как раз была ваша уборщица. Копы не потрудились разуться, а ей это – как ножом по сердцу. Они ищут веревку. Но ничего такого не нарыли. Ни следа орудия убийства! И никакого святого Христофора, на котором Периваль прямо-таки помешался. К тому же, – она многозначительно смотрит на меня, – у них нет признания. А он делает ставку именно на него. На ваше признание. Спит и видит.

– Не дождется!

Все тот же пристальный взгляд:

– Прекрасно. Словом, Габи, – могу я так к вам обращаться? – у Периваля нет ничего, кроме косвенных доказательств. Плюс ваше неподтвержденное алиби. А ведь оно неподтвержденное, верно? И подтвердить его не так-то просто, я понимаю. Временные рамки размыты, точного времени убийства они не знают. Отопление в квартире жарило вовсю, а это сильно смазывает картину. Но, может, кто-нибудь был с вами в ту ночь неотлучно?

– Нет. Дочь и няня спали. Я выходила на пробежку… но точного времени не помню. А муж вернулся домой только под утро.

– М-да… – Она сверяется со своими записями. – Периваль общался с вашей няней. Она считает, что вы весь вечер просидели дома, хотя стопроцентной уверенности у нее нет. Ваш муж также подтверждает, что отсутствовал. Работа и ужин. Алиби у него – если бы оно понадобилось – не подкопаешься. Целая толпа коллег, клиентов и официантов. Он говорит, что, когда вернулся, вы спали. А есть ли у вас какие-нибудь мысли насчет?… Этот чек, чтоб ему!.. Все остальное – ерунда. От демагогии про итальянскую почву юрист в суде мигом не оставит камня на камне. Удивительное совпадение, но там через дорогу есть садовый центр. Голову даю на отсечение, тосканской глины в нем полным-полно! Ваша теория о том, что убитая была преследовавшим вас сталкером, тоже не лишена смысла. Но вот чек? Чек. Врать не буду – он меня беспокоит.

Я и сама об этом думала, сообщаю я. Почти всю ночь чек не выходил у меня из головы.

– К моей карточке мог быть доступ у двух человек. Первый – муж. Только он никогда так рано не возвращается. Чтобы Филипп оказался в супермаркете в разгар дня… Исключено. – Я издаю глухой смешок. – Второй человек – наша няня, полька. Это объяснение так и просится на ум. Я не утверждаю, что Марта убила ту девушку. Я имею в виду – они могли быть знакомы. Тогда все складывается. Марта говорит, что не знает Аню. Не знала. Но если она врет, это все объяснило бы. Одежда – ее дала убитой наша няня. Газетные вырезки… Об этом даже думать не хочется… Но что, если они дружили… и им обеим было интересно обсуждать мою работу… меня вообще. Или они собирали эти статьи, чтобы кому-нибудь показать, похвастаться…

Каролина Флетчер кивает:

– Так-так…

– Да и чек: она могла взять мою кредитку. Я, знаете ли, иногда ее забываю в кошелек убрать. Например, по телефону заболтаюсь и…

– А ПИН-код?

– 2503. День моей свадьбы.

– Да я не про номер спрашиваю! – Она смешно торопится прикрыть уши ладонями. – Могла няня знать ПИН-код?

– Могла увидеть, когда я его вводила. В ресторане «Пицца-экспресс», например, или еще где-нибудь. Она несколько раз присутствовала, когда я пользовалась карточкой. Если она про все это врет, вероятно, у нее есть на то причины?

Каролина Флетчер внимательно меня разглядывает поверх съехавших на кончик носа очков. Ага, значит, линзы она не носит, очки ей нужны только для чтения! Потом захлопывает блокнот и кивает. Говорит, чтобы я положилась во всем на нее и не тревожилась.

– Самое важное – вас отсюда вытащить. Без предъявления обвинения никого не имеют права задерживать дольше чем на тридцать шесть часов. Если до тринадцати ноль-ноль копы так ничего и не состряпают… – Она смотрит на часы. – У них осталось меньше часа.

И снова я брожу. На этот раз – уже не мысленно. В реальности. Туда-сюда по убогой маленькой камере. Новой камере. Туда-сюда… Представляю, что я на занятиях по степу. Падаю на скамейку. В голове крутится дурацкая бодрая песенка «Успокой, лютик мой». Ее частенько включают во время тренировок по аэробике в клубе «Харбор». Чего ради я стала членом этого клуба? Жеманные дамочки у стойки администратора; мамаши в обтягивающей лайкре; их неимоверно избалованные альфа-сорванцы в бассейне; напичканные индексами «Никкей» папаши, вытрясающие друг из друга душу на крытых всесезонных кортах… Филипп был в полном восторге, но я-то… Зачем согласилась я?

Я погрязла в его жизни по уши… Дала себя поглотить…

Из-за тяжелой двери внутрь камеры просовывается голова констебля Морроу. Она напоминает заботливую родительницу, проверяющую, не проснулся ли малыш.

– Ну-ка, живей за мной!

Не хочу знать, что происходит. И спрашивать не хочу. Пока мы идем – коридор, несколько ступенек, комната, в которой ждут Каролина Флетчер и Периваль, – я мечтаю. Все будет хорошо. На улице меня будет ждать Стив, и уже через пару минут я уеду… Выберусь из этого кошмара, этого ужасного сна. Рвану отсюда, как когда-то в Далласе рванул вперед автомобильный кортеж, унося прочь мертвого президента и живую Джеки Кеннеди…

Альтернативу моему чудесному спасению не хочу даже представлять. Слишком уж она мрачная.

– Ваши вещи. Посмотрите, все ли на месте. Доверять здесь нельзя никому.

На столе стоит моя сумочка, подаренная Филиппом. Смысл сказанного адвокатом доходит не сразу. Руки так дрожат, что замок расстегивается с трудом. Что было внутри?… Не помню, не представляю. Я роюсь в сумке, но ничего не чувствую – нервы порваны в клочки, связи нарушены, никаких тебе электрических импульсов… Поддергиваю вверх рукава в надежде ощутить кончиками пальцев хоть что-нибудь. Бесполезно… Мозг не включается. С одинаковым успехом я могу нежно поглаживать свой телефон… кошелек… органайзер с птицей додо на обложке… упаковку «Тампакс» – и щупать вату или мягкие бинты.

– Все на месте. – Сейчас легче всего произнести именно это.

– Хорошо. – Каролина Флетчер встает. – Периваль?…

Инспектор мрачен. Он монотонно произносит механическим голосом:

– Вы выпущены под залог. Не уезжайте никуда надолго. Можете быть свободны.

Ноги слабеют – облегчение, оказывается, бывает таким же подкашивающим, как и страх. Из груди вырывается то ли судорожный вздох, то ли всхлип.

Но он, Периваль, не может так просто сдаться. Не желает уступить. Ему важно, чтобы последнее слово осталось за ним.

– А шрамы-то, я смотрю, зажили.

Продолжаю набираться нового опыта. Оказывается, мне нужен автобус № 219. Констебль Морроу – настоящая ходячая энциклопедия городских маршрутов. Можно подъехать на 319-м и пересесть. Или на 432-м «Б» (кажется), но он идет «вокруг да около». Я-то всегда думала, что автобусы так и должны ездить, как иначе? Век живи – век учись. До остановки 219-го надо порядком пройтись, но:

– Сегодня чудесный солнечный день. Прогуляетесь, развеетесь…

Меня могла бы подбросить Каролина Флетчер, но ее машина стоит в автосервисе с разобранной подвеской. (Поэтому-то она и была сегодня не в своей тарелке. Если набраться терпения, объяснение найдется всему.)

В автобусе меня тоже ждало открытие. Надо же, теперь какая-то сложная система оплаты проезда в общественном транспорте… Разные виды проездных… В зависимости от того, где и какой куплен билет, разная стоимость… Кто бы мог подумать! И кондукторы не любят давать сдачу. Пришлось рыться в сумочке, выискивая нужные монеты прямо на ходу, шатаясь из стороны в сторону в такт движению автобуса. У всех остальных пассажиров, похоже, были смарт-карты «Ойстер». Вот начну новую жизнь, открою в ней первую чистую страничку – и тоже куплю себе «Ойстер».

Когда выходишь из темного кинозала и вдруг обнаруживаешь, что на улице до сих пор светло, мелькает шальная мысль – пока ты смотрел фильм, Земля обернулась вокруг своей оси, наступили новые сутки, а ты и не заметил. В первый миг, когда спускаешься по лестнице или сходишь со ступеней эскалатора, тебя поражает даже дневной свет, словно нечаянный сюрприз, – и неважно, что ты просто любуешься им сквозь окна торгового центра «Сауссайд»… Вот так же и моя свобода – удивляет… ошеломляет… как нежданная диковина. Я верю и не верю…

На Клэпхэм-Джанкшн кипит жизнь – великолепная, яркая, сверкающая. Низкое солнце заполонило витрины магазинов. Вытянувшиеся в ряд навесы цветут живыми, сочными красками, словно праздничные флаги. Из-за заборов, скрывающих садики возле домов, выглядывают розовые ватные комочки – цветущая вишня. На другом конце парка в мутноватой дымке на фоне синего, как форма «Челси», неба проступают ярко-зеленые верхушки деревьев.

На дне сумочки обнаружилась Миллина резинка для волос, и я делаю себе хвост. Губы пересохли, потрескались. Я их то и дело облизываю, но становится только хуже. Веки отекли, припухли; двигать глазными яблоками больно. Вокруг полно народу – люди с сумками, покупками; рядом со мной парень в школьной форме уплетает жареного цыпленка из коробочки. Но на меня никто не обращает внимания. Никаких подталкиваний локтем, ни одного косого взгляда… Ночь в тюремной камере – вот секрет вашей анонимности. Надо будет посоветовать этот чудный способ Кейт Уинслет.

Душа рвется увидеть Милли, пообщаться с Филиппом. Надо бы подождать, пока доберусь домой, но ждать невмоготу. Все мои страхи по поводу нашего брака отступили перед чудовищностью последних суток – их словно волной смыло. Мне надо услышать его голос! Ну и пусть сама я сейчас не смогу говорить в открытую, пусть! Я же в автобусе… Вот об этом сказать можно. А как только закончатся уроки у Клары, позвоню ей. Распахиваю сумочку вновь. Мигающего огонька нигде не заметно – наверное, батарея разрядилась. Обыскиваю все отделения, прощупываю подкладку… Одну за другой вынимаю все крупные вещи… М-да, сомневаться не приходится – телефона нет.

Первая мысль – вернуться в участок. Я даже привстаю, собираясь выйти из автобуса. Но тут же приходит мысль вторая – о том, что сделать этого я никак не могу. Ведь хочу-то я прямо противоположного: сбежать от Периваля подальше, хоть на край света… Доберусь домой и позвоню копам со стационарного телефона. Может, они согласятся сунуть мобильник в почтовый ящик.

Пропажа телефона пробивает небольшую брешь в моем упоении свободой. Но совсем крошечную. Остановка в конце моей улицы, выхожу. В саду на углу за ночь распустилась магнолия. А может, раньше я ее просто не замечала… Растрепанные пурпурные чашечки, роскошные до неприличия, словно бросают вызов природе, привыкшей радовать нас подобным буйством цветов не ранней весной, а позже, в разгар лета. Останавливаюсь и утыкаюсь носом в цветок. Мед и лимон… лекарственная нотка… точно, лимонный «Фервекс»! Столько лет здесь жить и ни разу не понюхать эту сказку!.. Я сюда обычно даже не хожу.

Сворачиваю за угол. Доля секунды… Лишь доля секунды на то, чтобы развернуться и сбежать. Но эта доля умножается… разрастается… превращается в миллион числителей… в триллион знаменателей… Поздно. Момент упущен.

Первой меня замечает дама в бежевом тренче. Похоже, она как раз шла в моем направлении, чтобы покурить в сторонке. Она бросается ко мне, отшвыривая зажженную сигарету назад. Та описывает дугу над головой женщины и падает в щебенку.

– Габи! Габи! Каково вам было в тюрьме, Габи? Габи!

Пара секунд – и тренч-дама прямо передо мной. Желтовато-серая кожа. Глубокие морщины от крыльев носа к кончикам губ, от губ к подбородку. Отметины чревовещателя… Остальная свора тоже тут как тут, мигом материализуется за спиной первооткрывательницы. Стрекочут камеры, кто-то пытается поверх голов просунуть поближе ко мне микрофон в защитном кожухе. Поворачивать – поздно, бросать загадочную полуулыбку из-за плеча – поздно… Теперь лишь анфас, невыспавшаяся физиономия да кошмар вместо прически…

Выкрики. Мужские голоса, окликающие меня, словно старые знакомцы:

– Габи! Габи! Повернитесь сюда, дорогуша! Расскажите о случившемся, Габи!

Закрываю глаза. Бег быков в Испании… Сто лет назад мы снимали его для «Панорамы»… Грохот копыт – словно стоишь под мостом, по которому мчится поезд, – вздувшиеся от напряжения мышцы на шеях животных, льющийся с них пот… Толкающиеся, наседающие люди… Сдерживающие толпу полицейские…

Если рвануть напролом, наверное, удалось бы пробиться к пустому тротуару за окружившими меня «акулами пера». Но стая движется вместе со мной – этакие муравьи, тащащие домой добычу. По бокам от тренч-дамы – сплошные мужчины в черном. Черные пиджаки, черные куртки, черные складки, несколько отделанных мехом капюшонов. Крысиный король… сплетенные хвосты… Кто-то пытается подобраться ко мне из-за припаркованных машин, кто-то – обойдя конкурентов сбоку, кто-то – сверху… Скрежет микрофона по металлу. Глухой стук сумки по багажнику.

Я должна улыбаться. Нужна грустная полуулыбка – образ женщины, придавленной выпавшим на ее долю суровым испытанием и вздохнувшей с облегчением, когда оно осталось позади… Но мышцы заклинило. Я упрямо пытаюсь протиснуться сквозь толпу, добраться до безопасной домашней гавани. Сколько до нее? Метров пятьдесят. Если бы можно было преодолеть их мирно, без толкотни и потасовки!.. Рухнуть или расплакаться нельзя… А что можно? Можно быть гордой, великодушной и грациозной. Скорбной, но отважной. Давай-ка, Габи, соберись. Спокойно… Жизненный цикл лягушки… Причины Второй мировой войны… До сих пор у тебя все получалось. Где мои достоинство и великодушие? Где грациозность?

В горле разбухает ком, огромный, необъятный… Глотать все труднее. Губы перестают слушаться, дрожат, кривятся. Господи, заорать бы на них! Чтобы дали мне пройти! Нельзя… Надо сохранять спокойствие… Молчать…

Они – как стена. Не преодолеть. Перед глазами – море чужих лиц. И все ополчились против меня. Паника нарастает… Я вновь в камере. Нервный центр в мозге… цитоплазма… внешние жабры… легкие… В голове мелькают картинки: Милли, Филипп, Клара, Робин… Те, кого я люблю… мой дом… калитка, дверь… осталось лишь несколько шагов… самодовольно ухмыляющийся Стэн, Периваль… Не добраться, не пройти… Не шевельнуться… Я извиваюсь, выворачиваюсь. Как овца на ферме у Робин, овца, которую тащат на заклание… Ведьма, которую тащат на заклание…

– Габи, Габи, вас освободили? Габи?!

И тут… Она нарастает… Мощная волна поднимается из самых потаенных моих глубин… растет… меняет цвет… становится алой… И наконец, пульсируя, врывается в кровь.

– Убирайтесь!!! – Рычащий, злобный вопль, совсем не похожий на мой голос.

Мои руки, плечи толкают и отпихивают, нога впечатывается в чью-то голень.

– Отстаньте от меня!!! Проваливайте!

Я внутри. Прислоняюсь к двери, закрываю глаза. Жду… Дом выстыл… Выстыл так сильно, что кажется – до меня доносится запах холода. Холода, от которого даже мысли цепенеют. Заброшенный дом… нежилой… Сколько же меня не было? Год? Месяц? Нет, ровно тридцать шесть часов плюс (неожиданно долгое) автобусное путешествие. Глаза распахиваются; держать их закрытыми больше нет сил. Шум за дверью поутих. Покосившееся фото Милли на стене. На нижней ступеньке – чуть заметный отпечаток обуви.

Первым делом – не задумываясь, инстинктивно, – двигаюсь в кухню, сердце дома. Пол замызган. Не то чтобы грязный, скорее слегка потертый; словно в гостях побывала Робин со своей собакой. Может, и полиция приводила собак? Упаковки с хлопьями свалены на тумбочке причудливой кучей, одна пачка вскрыта. В ней рылись чьи-то ручищи. Что можно было искать в хлопьях? Орудие убийства, спрятанное в них под видом бесплатной игрушки? Или кто-то проголодался? Воображению рисуется крадущийся в кухню Периваль, хватающий полную горсть «Фрости».

Оглядываюсь в поисках оставленных им следов. Никаких грязных отпечатков пальцев не заметно. То ли вымыл руки, то ли был в перчатках.

Гостиная. Диванные подушки перевернуты – не лежат плашмя ровными прямоугольниками, а торчат пирамидками, выставив вверх углы. С пианино исчезла одна из фотографий – Милли, Филипп и я в серебряной рамочке. Чехол, обычно прикрывающий клавиши, теперь валяется на полу. Фальшивая нота в комнате, полной фальшивых нот…

К окну лучше не приближаться. Поздно! Крики, щелчки фотоаппаратов. Никуда они не делись – воронье, зверье, погань… Коллекция собирательных существительных в Миллину копилку. Закрываю ставни Филипповым пультом. Руки по-прежнему трясутся, синие вены вздуты. В зеркале над камином какое-то движение – мое собственное бледное лицо… С силой сжимаю-разжимаю челюсти, клацаю зубами. По бокам шеи, словно веревки, напрягаются жилы.

Лестница. В комнате Марты на полу красуется телевизор, снятый со своей родной подставки, ставни распахнуты – и голое окно пялится на меня пустой глазницей. Таинственные стопки одежды исчезли; впрочем, вряд ли это дело рук полиции. Этажом выше – комната Милли. Буковый домик – жилище зверюшек из серии «Семейка Сильвания» – небрежно выдвинут, мебель из него вывалена, словно игрушечные малыши собрались переезжать вместе со всем своим скарбом в Америку. В книжном шкафу тоже беспорядок: сочинения Майкла Морпурго стоят вперемешку с приключениями «Великолепной пятерки» Энид Блайтон, между ними втиснуты «Феи радуги» Дейзи Медоус. Лежащие на тумбочке у кровати «Ласточки и амазонки» кто-то тряс с такой варварской силой, что порвал переплет, покалечив испещренную таинственными знаками обложку…

Моя – наша – спальня на первый взгляд кажется нетронутой. Но в ванную почему-то перекочевала Мартина зубная щетка, а в унитазе плавает окурок. Стакан на моей тумбочке покрыт мутными разводами, как старая клейкая лента; на поверхности воды – ворсинки и пыль. Я всегда заправляю одеяло так, чтобы полоски неброской «елочки» на пододеяльнике располагались вертикально, теперь же они постелены горизонтально. На нижней подушке обнаруживается вмятина, словно здесь кто-то спал.

Посмотрим, что в гардеробной. Отделение Филиппа, похоже, никто не трогал – его одежда по-прежнему разложена аккуратно. А вот мои вещи… Блузки кое-как втиснуты между брюк, юбки – среди джинсов. На полу валяется измятое платье, скомканное чуть ли не до размеров носка. Шелк и атлас, саржа и хлопок… чужие пальцы перещупали все. Даже нижнее белье. На полке, где раньше бережно хранились трусики от «Маркс энд Спенсер», комплекты от «Мила» (с одной стороны – белье на каждый день, с другой – на… на тот день, что не наступит никогда), – сейчас одна бесформенная груда. Мое исподнее в буквальном смысле сплетено в гордиев узел.

Смущение, жалость к тем, кому пришлось во всем этом рыться, закипающий гнев… Я спускаюсь по лестнице, раздираемая противоречивыми чувствами. Иногда по ночам Филиппу мешает спать громкая соседская музыка. Он злится на шум, но проходит совсем немного времени – и оказывается, что злость вызывают не столько звуки чьего-то веселья, сколько бесцеремонность самих меломанов. Что они себе позволяют? По какому праву? Игрушки Милли, ее книги… Какая низость…

Сад встречает меня вытоптанным морозником и двумя сломанными тюльпанами, валяющимися в траве. Да что же они себе позволяют? Как смеют?!.

Я сижу на кухне за столом. Милли… Хочу увидеть Милли. Больше всего на свете! Напрягаю память. Так, сегодня четверг. Значит, после школы у дочки хоккей. Неважно, я хочу прижать ее к себе немедленно! Опускаю руку в карман, ищу телефон. Ах да… его же нет! Номера Марты я наизусть не помню. Снизу, от пальцев ног, снова поднимается паника. А Марта-то где?

Голова падает на стол, подбородком я чувствую его деревянную прохладу. Как же я устала… Ничего не соображаю. Шок? Полный упадок сил? Ужас от стычки с журналистами и моего собственного поведения? Тюльпаны… Хлопья… Чьи-то лапы в моем нижнем белье… Я и представить себе такого не могла! Думала, что справлюсь, но все время всплывает что-то новое… Кто-то натягивает струны моей жизни. И дергает за них, ни капли не считаясь со мной. Все эти связи, необъяснимые странности наверняка случайны. Но до чего же пугающи и непонятны! Мне нужны ответы, объяснения… Только где их найти? Я в тупике… Беспомощная, запертая в собственном доме, совершенно не представляющая, что теперь делать…

Филипп. В полицейском участке в голову мне лезло только плохое, но теперь хлынули совсем другие воспоминания. Долгое ожидание в приемном покое, когда я сильно, «до мяса», порезала палец; тогда, чтобы отвлечь от боли, Филипп развлекал меня коротенькими, в одно слово, пародиями на своих сотрудников… Сломавшийся в Лидсе поезд – и Филипп приехал за мной на машине… Его уговоры потанцевать с ним на свадьбе… Как он тянул меня чуть ли не на себе, помогая взобраться на холм в Уэльсе… Сегодня «альфа-самцы» – набившая оскомину тема; но моему мужу это клише подходит как никому другому. Именно это меня и покорило: его сила, его несокрушимость. Человек, у которого все схвачено.

Его мобильный номер – единственный набор цифр, для которого мне не нужно рыться в памяти телефона. Я помню его наизусть. Ожидание… Линиям нужно время, чтобы соединиться, спутникам – чтобы выстроиться в нужном порядке… Когда в трубке наконец раздаются далекие, длинные приглушенные гудки, я уже всхлипываю от преждевременного облегчения.

Нет ответа…

Разница во времени! С Сингапуром нас разделяет восемь часов, там уже за полночь. Вчера Филипп провел весь день в дороге, добрался до места поздно вечером, все утро был на переговорах… Наверняка вымотался и улегся в постель как минимум пару часов назад. Оставляю коротенькое голосовое послание с просьбой перезвонить. На этом все. Добиваться разговора дальше – звонить в гостиничный коммутатор – эгоистично. Вот был бы у меня мобильник, я написала бы мужу сообщение. Но телефона нет… Что ж, поговорим завтра. Пусть поспит.

От этого решения, от собственной доброты и теплой заботливости становится чуть легче. Я наконец-то дома! Сажусь ровно. В прошлом мне уже приходилось сталкиваться с трудностями, говорю я себе. И хоть в этот раз, скорее всего, не придется бороться в одиночку, начать что-то делать лучше уже сейчас. Стать организованной. Двигаться вперед последовательно, шаг за шагом.

Филипп назовет меня храброй. И в моем воображении от его похвалы уже веет любовью…

Начну с дел насущных. Я помню, что последний раз держала в руках свой телефон в машине по дороге в участок. И отдала его де Феличе. Вполне возможно, мобильный до сих пор лежит у него в кармане. Так что надо раздобыть номер аппарата, стоящего на стойке дежурного – той самой, за которой вчера восседала констебль Морроу, пока я звонила Филиппу и Марте. Выясняется, что сделать это не так-то просто. Номер недоступен, засекречен и надежно спрятан на чьей-то мужественной груди. Набираю трехзначный код и попадаю на центральный узел связи. Там мой звонок записывается, и очень милый оператор обещает соединить меня с нужной инстанцией. Вот только после соединения на другом конце провода раздается голос автоответчика, декламирующий стандартное послание. Пока я не лопнула от злости, лучше повесить трубку.

Каролина Флетчер уехала домой.

Теперь Терри. Набираю основной номер студии. Оказывается, он тоже не прямой, приходится еще несколько раз нажимать подсказанные кнопки. В результате попадаю на девушку-администратора, сидящую на первом этаже. Диктую по буквам свое имя (новенькая, что ли?). Короткий обмен репликами с администратором студии Хэлом. И наконец – мучительное ожидание.

– Слава богу! – восклицаю я, услышав голос Терри. – Это я.

– Габи!

Я выпрямляюсь. Окно показывает мое отражение – лишь очертания лица, без подробностей. Сердце колотится в ушах.

– Терри, прости! Я бы ни за что тебя не подвела, будь это в моей власти…

– О тебе кричит весь Интернет!

– Тебе ведь звонили из полиции, предупреждали? Мне констебль Морроу обещала. Как все прошло? Прости, пожалуйста, что из-за меня у тебя такие сложности. Вокруг меня творится что-то непонятное, но все уже, можно сказать, закончилось. Мне, наверное, надо переговорить с Элисон из связей с общественностью. Она небось с ума сходит.

– Да уж, ее замучили расспросами. Из полиции вчера звонили, да, поставили нас в известность… Но, конечно… В общем, у нас все в порядке.

– Слава богу… Я так рада! Что, Стэн вел передачу сам? – Господи, пожалуйста, пусть ответ будет «да»!

– Ну… как тебе сказать…

– Или Инди попробовала свои силы? – Лучше я произнесу это сама.

– Пришлось поуговаривать, но в конце концов мы все-таки вытянули ее на диван.

– Замечательно. – «Вот черт!» – И как она справилась?

– Неплохо… А ты-то как? Что у тебя творится вообще?

«Неплохо»… Это как, интересно? Надо будет глянуть потом придирчивым глазом.

– Если честно, я порядком перепугалась. Но приходится делать то, что должен. Раз об мне кричит Интернет… Тогда понятно, откуда взялась встречающая делегация репортеров возле моего дома.

– О, так ты, значит, уже дома! Вот и славно.

На моем лице – натянутая улыбка. Мышцы сводит от напряжения, а весь диалог кажется неестественным и натужным. Терри разговаривает со мной, словно с больной или монашкой.

– Я сама ошарашена, – заверяю я. – Целая буря в стакане воды. Ума не приложу, чем полицейские думали, когда меня задерживали! Но я постаралась максимально им помочь, как только могла. Бедная девушка! Настоящий кошмар… Но всему есть предел, я же не могу погрузиться в их дела с головой, копы должны это понимать! У меня есть жизнь, работа. На меня рассчитывают люди – вот ты, например… Так что…

– Габи…

– Ладно. Теперь я могу вернуться к работе. Если ты не против. Так что попробуй аккуратно отстранить Инди… И передай Стиву, что я жду его завтра, как обычно.

Стараясь выгнать из головы все до единой мысли, скрещиваю пальцы.

– Габи… – Молчание. – Тебе не кажется, что ты торопишься?

– Мне нужна работа! Знаю, последнее время я немного витала в облаках… – Голос прерывается, я откашливаюсь и продолжаю: – Для завтрашнего шоу уже подобрали что-нибудь интересное?

– Отдохни пару дней. Все поймут.

– Я уже на ногах и готова броситься в гущу событий. Терри, ты же меня знаешь, я – настоящий ветеран телевидения! – Я закрываю глаза. – Пожалуйста.

– Давай-ка решим утром. Проснешься – позвони.

– Хорошо. – Я с силой растираю лоб. – Ладно, не вопрос.

Она вешает трубку еще до того, как я успеваю попросить переключить меня на отдел по связям с общественностью. Какой-то нелепый разговор… Впрочем, чего я ожидала? Буду переживать об этом завтра, а с Терри и Элисон разберусь, когда окажусь на работе.

После такой «теплой встречи» безумно хочется дружеского участия. Жаль, я не помню мобильного номера Клары. И кто мне мешал записать его куда-нибудь? До чего же мы беспомощны, во всем полагаясь на современные технологии! Филипп постоянно твердит о пользе «резервного копирования». Он прав. Звоню Кларе на домашний, но никто не отвечает. Она может быть на футбольном матче у кого-нибудь из мальчишек, или гулять где-нибудь после школы, или… да мало ли где! Набрать Джастиса и Анну? Но с ними я так давно не виделась, что свалиться как снег на голову с моими новостями очень уж неудобно. Как же не хватает родной души!.. Если бы у меня была сестра! Или брат. Подошли бы и родители Филиппа, они тут же примчались бы – только где они сейчас? Качаются на волнах в своем круизе, покоряя античный мир… Робин звонить нельзя, у нее малыш, дел и так по горло. Джуд? Нет, с ней я не настолько близка.

Смотрю на часы. Семнадцать тридцать. Ни Марты, ни Милли, и ни намека, куда они подевались. Я одна-одинешенька… Выйти из дому не могу. Не ела целый день. Телефона нет. И я сдаюсь. Отчаяние наконец прорывает плотину.

– Где мой телефон?! – завываю я, словно раздираемая мукой Андромаха в «Троянках» на сцене Королевского национального театра, когда жестокие победители-ахейцы вырывают у нее из рук маленького сына, чтобы предать страшной казни. – Телефончик мо-о-о-ой!..

Да, знаю, я выгляжу глупо. Но рядом ведь никого нет! Закрываю лицо ладонями, и пальцы тут же становятся мокрыми. А я в голос рыдаю. Впервые с начала этой истории…

Звука открывающейся двери я не уловила, просто краем глаза заметила какое-то движение. Поднимаю голову – у входа на кухню стоит Марта.

– А я телефон по-потеряла, – жалуюсь я.

– Да, я вас услышала.

– Филипп у-у-уехал… – Я все рыдаю и рыдаю, никак не могу успокоиться. – И я н-н-не знала, где Ми-и-илли… – Всхлипы судорожные, как икота. – И где ты-ы-ы…

Марта смотрит на меня с любопытством:

– Милли в гостях у подружки из хоккея, Иззи Мэттьюз.

Носовых платков под рукой нет, так что приходится утирать нос пальцами:

– Я думала, Милли ее ненавидит…

– Сегодня она ее любит, – скучным голосом заявляет няня.

Не знаю, было ли это шуткой, но у меня вырывается смешок. Сквозь слезы. Высмаркиваюсь в бумажное полотенце, пытаюсь взять себя в руки.

– Когда мы должны ее забрать?

«Мы» звучит риторически. Мне из дому не выйти и дорогу сквозь собравшуюся толпу себе не пробить, даже если бы там, в конце пути, меня ждала награда «Журналист года» от Королевского телевизионного общества.

– Мама Иззи, миссис Мэттьюз, говорит – Милли можно остаться у них ночью. Обычно они такое среди недели не одобряют, но сейчас она понимала, что обстоятельства трудные. А еще у них завтра праздник Пасха.

– Пасха!

Совсем о ней забыла! Мысли о празднике вылетели из головы напрочь; взмахнув крыльями, упорхнули в небеса, словно вспугнутый собакой жаворонок.

– Вот так… – Марта оглядывается назад.

Что, хочет сбежать, пока я снова не начала расписывать ей прелести местных баров? Нет… Опасливо, словно кафельная плитка кишмя кишит микробами, няня ступает по полу – полупрозрачная голубая рубашка в «турецких огурцах», джинсы, весьма напоминающие мои собственные. Подходит ближе, и я вновь улавливаю запах инжира. Интересно, духи – мои? Или просто похожи? Няня усаживается рядом и на своем ломаном английском пересказывает все, что случилось, пока я была в заточении. Как-то я заметила, что хочу быть в курсе повседневных Миллиных «подвигов», так что Марта, покорная чувству долга, дотошно старается ничего не упустить. В доме был полицейский обыск, но Милли к тому времени еще не вернулась из школы и ни о чем не подозревает. А сегодня с самого раннего утра в дверь принялись стучать какие-то люди, поэтому как только она, Марта, завезла Милли в спортивный клуб, сразу же нашла в списке одноклассников телефонный номер Мэттьюзов и позвонила им. Мама Иззи с радостью согласилась присмотреть за нашей девочкой.

– Надеюсь, вы не против, – добавляет няня. – Я взяла ее зубную щетку прямо на хоккей и отдала там ее сумку. Мне показалось это наилучшим, раз я… – Ого, улыбка! Срочно поймать ее и сохранить для потомков! – тут держу оборону.

Я молчу. Я безумно соскучилась по Милли… Как же мне ее не хватает! Как хочется ее увидеть!.. Но, может, эта ночевка у подружки – к лучшему. У меня будет время прийти в себя. Воспользовавшись бесценным «методом классного списка», я могу позвонить миссис Мэттьюз, поблагодарить ее. И поговорить с Милли, пожелать ей спокойной ночи.

А тем временем было бы неплохо извлечь максимальную пользу из нынешней необычной ситуации – мы с Мартой наедине…

– Спасибо, – киваю я. И интересуюсь: – Сама-то ты как?

– Хорошо.

– После всей этой катавасии тебе, наверное, было здесь страшно. Я не собираюсь тебя ругать, но скажи, пожалуйста, – ты спала в моей кровати?

– Нет.

– Э-э-э… А откуда же?… Ладно, неважно.

– Я видела полицию. Они сюда приезжали и меня спрашивали.

– О чем?

– У них было много вопросов. Хотели знать о вас…

– Обо мне?

– Та ночь, когда убили женщину. Спрашивали, или вы уходить.

– И что ты ответила? Сказала, что я все время была дома?

– Не знаю. Я сказала, что я думаю, что вы были дома.

– Ясно. А про Аню Дудек тебя спрашивали?

– Да. – Она раздраженно дергает воротник, словно тот ей мешает. – Как вы меня раньше спрашивали. И они тоже, много-много-много раз. – Марта хмурится. – Вы знаете, почему?

– Думаю, они считают, что ты могла быть с ней знакома, это объяснило бы кое-какие странности, возникшие в этом деле… Из-за них-то я им и понадобилась. Понимаешь, если кто-то из нас бывал у нее дома, или давал ей одежду, или вместе с ней обедал… Тогда все разъяснилось бы.

Марта моргает, отводит глаза.

– Так ты с ней дружила?

Она качает головой, прикусывает кончик пальца.

– Точно? Никогда с ней не встречалась? Я думала, вы раньше общались, а потом поссорились.

– Она могла ходить в мою церковь… Не знаю.

– В церковь? Которая на Бэлхэм-Хай-роуд? Возле «Теско-экспресс»?

– Много-много поляков ходит в мою церковь, – пожимает плечами няня. И сказано это таким пренебрежительным тоном, словно сама Марта к полякам не имеет никакого отношения. – Я могла ее встречать один раз или два. Не помню.

– А полиции ты об этом говорила?

Утвердительный кивок. Кажется, она хочет что-то добавить. Но передумывает и выжидательно смотрит на меня. Тогда я рискую:

– Марта, ты пользовалась моей кредиткой? Хоть раз? Я не ругаюсь, просто хочу знать. И это многое бы объяснило.

– Я не использую кредитную карту. У меня ее нет.

– А той, что лежит в моем кошельке, пользовалась? Или, может, когда я оставила ее на полочке у входной двери? Я порой забываю ее убрать…

– Нет.

На меня она не смотрит, полностью поглощена манипуляциями с рассыпанными по столу крошками: собирает их пальцами, сгоняет в угол столешницы и ссыпает в ладонь. Я тяжело вздыхаю, воздух вырывается наружу сквозь плотно сжатые губы, холодит ладони…

– Ты прости. Но я очень хочу докопаться до истины, узнать правду. Видишь ли, кто-то расплатился моей кредиткой… Если бы это оказалась ты… Знаешь, тогда я могла бы вздохнуть с облегчением.

И вдруг – резко, неожиданно – внутри Марты словно срабатывает какой-то переключатель. Крошки позабыты, она начинает быстро-быстро, на одном дыхании, говорить: о мошенничествах с персональными данными; о своей подружке по языковым курсам, которая живет в Кольерз-Вуде; о том, как однажды в каком-то магазине продавец считал с карты этой подружки все данные, а потом ими вовсю пользовался – брал кредиты, летал в Лаос и даже (в этом месте потрясению и возмущению Марты уже нет предела) купил в «Би-энд-Кью» моющий пылесос, «очень-очень дорогой!».

– Ну и ну! – удивляюсь я. – Не исключено, что и с моей карточкой…

Правда, не исключено… Только обдумать эту версию кое-что мешает. Кое-что удивительное и сбивающее с толку. Мартина тирада. Куда подевался корявый английский? Теперь он вдруг стал не ломаным, а всего лишь неидеальным – словно склеенная из осколков амфора, в трещинах которой заметны капельки засохшего клея…

– Да. – Она поднимается, стряхивает зажатые в ладони крошки в мусорное ведро и распахивает дверцы пенала. Набирает ведро воды, хватает швабру и, яростно шлепая ею по полу резкими, отрывистыми движениями, с монотонностью робота принимается за уборку. – Так что будьте осторожны.

Швабра подъезжает ко мне, и я поджимаю ноги:

– Ой! – Сверкающие брызги кропят мои волосы. – Ты меня поймала!

В ответ – ни тени улыбки. Я не отрываю от Марты глаз – уголки губ у меня приподняты, я всем своим видом стараюсь донести до нее, что шучу, даже мышцы сводит от натуги, – но вижу лишь наигранную невозмутимость да слабый румянец. Лицо человека, прекрасно знающего, что за ним наблюдают. И снова мелькает мысль: что, если она врет? Вдруг ей есть что скрывать? Или это всего лишь игра моего воображения, вызванная культурными различиями между нами? Ведь далеко не все люди на свете, общаясь, пускают в ход улыбку. И далеко не каждое лицо обладает даром располагать к себе окружающих. Во мне просыпаются угрызения совести. И сомнения. Марта – лгунья? Воришка? Возможный подозреваемый? Да неужели?!

Однажды, когда мы плелись в потоке машин по Южной кольцевой, Стив старательно перемывал косточки какому-то немецкому футболисту: «Слишком методичный, слишком рациональный! Совсем не такой, как мы, – души в нем не хватает!» Тогда я отмахнулась: «Стив, ты же знаешь, я футболом не особенно интересуюсь». Но сейчас этот разговор всплыл в памяти. Неужели мы действительно так отличаемся? Чем на самом деле вызваны мои дурные предчувствия по поводу Марты? Интуицией? Или ксенофобией?

Поздно. Но спать мы не ложимся – наводим порядок. Неловкие союзницы. Марта пылесосит лестницу, а я занимаюсь комнатами – поправляю, перекладываю, придаю дому привычный вид. Мы почти не разговариваем, разве что перебрасываемся парой случайных фраз:

– Подай, пожалуйста, «Пронто».

Разделение труда и обязанностей. Об этом без устали твердят разные гуру от педагогики. Например, побывавшая на нашем диване в студии «суперняня» Джо Фрост, обворожительно невосприимчивая к хваленому обаянию Стэна.

Марта закрывает все ставни, отсекая обзор для любопытных глаз и фотообъективов. И проверяет подвал. Я этого сделать не решилась – тускло мерцающий, то и дело гаснущий и вспыхивающий вновь свет лампочки слишком уж напоминает ночные субботние триллеры семидесятых. «Не спускайся в подва-а-ал!.. У-у-у!..» Погреб – он и есть погреб, даже если назвать его подвальным этажом и оснастить суперсовременным тренажерным залом.

Марте же все нипочем, и она громко топает вниз по лестнице. Мне слышно, как она ходит по кабинету Филиппа – приглушенные звуки, шипение распыляемого баллончика с «Пронто», плеск воды, шлепки шваброй.

Пока няня возится внизу, я звоню миссис Мэттьюз, маме Иззи. Она ухитряется выразить мне сочувствие по поводу переделки, в которую я попала, и при этом дать понять, что жутко напугана тем, что она сама невольно оказалась втянута в мои дела. Но меня настолько переполняет благодарность, что я просто не обращаю на эту двусмысленность внимания. Миссис Мэттьюз зовет к телефону Милли. Я слышу в трубке быстрый топот дочкиных ножек, потом пыхтение – и моя душа поет от счастья. Милли совершенно такая же, как обычно, словно и не было вчерашнего утра – жизнерадостная, веселая, щебечущая. У них был тест по правописанию, и она набрала двадцать один балл из пятидесяти, но «это хорошо, мам, у Софии вообще только пятнадцать!» У Иззи – двухэтажная кровать.

– А внизу знаешь что? Совсем даже не другая кровать! Угадай! Стол!

Она спрашивает, вернулся ли папа.

– Нет, солнышко, еще не вернулся.

– Бедный наш папочка-трудяга… – с ласковой снисходительностью вздыхает она.

– Я люблю тебя, доченька…

В ответ раздается громкий недовольный вздох. И даже это выражение досады для меня звучит так сладко, так успокаивающе – настоящий лечебный бальзам на израненную душу…

Я застилаю чистые простыни. Прохладные и гладкие, благоухающие ароматом свежевыстиранного белья, они кажутся мне безликими и чужими. Выуживаю из шкафа рубашку Филиппа, заворачиваю в нее свою подушку – и вдыхаю его запах. Скажете – глупость? Да, знаю…

Совсем скоро Филипп проснется – в 23 часа по нашему времени в Сингапуре наступит раннее утро. И сразу же мне перезвонит.

Устраиваюсь поудобнее в кровати и жду…

Пятница

Ночью идет дождь – за окном шелестит, редкие капли стекают по дымоходу и с тихим стуком падают на горку фальшивого угля в камине. Окно прикрыто не полностью, и сквозь щель в комнату просачивается ветер… шевелит пододеяльник, ползет по коже…

Я закрываю глаза. И сразу же появляется лицо. Лицо Ани Дудек – затянувшая зрачки молочная пелена… вывалившийся язык… полосы и сине-багровые царапины на шее… Я в полудреме… Она цепляется за меня руками, впивается ногтями в тело… Жуткий зуд – словно под кожей мечутся, рыщут какие-то крошечные твари… целый выводок пауков… Я чешусь, царапаюсь – и просыпаюсь.

Сквозь планки закрытых ставен – не буду их открывать! – в комнату проникает немного света, он ложится треугольными бликами на пол и стены, помогает мне одеться. Спускаюсь в кухню. Завтрак – мюсли – заканчивается быстро. Встаю из-за стола, озираюсь. Филипп не позвонил. Может, проснувшись, он не увидел моего сообщения, а позже уже побоялся разбудить… Он скоро позвонит. Совсем скоро, я уверена.

В примыкающих к нашему дому садах растут грабы и еще какие-то высокие деревья, они загораживают нижние окна соседних особняков. Но вот с верхних этажей… Оттуда можно разглядеть мою кухню. Как-то раз я видела в соседском окне мужчину – неясные очертания голого торса, расплывчатое пятно плоти, черно-белая картинка, бледная клякса на темном фоне… Стена нашей кухни – одно сплошное стекло. Как там объяснял свою идею архитектор? «Впустите сад прямо в кухню»? Да ну его, этот сад! Закажу жалюзи!

Еще слишком рано, и в ожидании Стива я сажусь на крыльцо. Напряженно вслушиваюсь – не звякнет ли калитка, не раздадутся ли его шаги. С коврика на меня укоризненно смотрят газеты – неплотно скрученный, полурастрепанный рулон, словно рулет из размороженного слоеного теста. Было бы здорово сунуть их, не глядя, поглубже в мусорное ведро… или куда-нибудь спрятать, как спрятала однажды Милли книжку «Степка-растрепка» с кровожадными назидательными стишками. Под ванну. Но прессу я должна читать. Текущие происшествия – влекомые жизненным потоком обломки кораблекрушения – это моя работа. Ладно, проштудирую их в машине, заручившись моральной поддержкой Стива. Каким бы сумасшедшим ни выдался день и какими бы назидательными страшилками ни были напичканы эти газеты («О жуткой тетеньке, которая обнаружила тело»), – я справлюсь. Я переварю.

Работа. Работа меня спасет. На работе станет легче. Вот только Стив почему-то задерживается, а для меня каждая лишняя минута ожидания – настоящая пытка. Опаздывает на пять минут… десять… пятнадцать… Да где же он? И вдруг – укол беспокойства; мысль-вспышка, проявившаяся, словно синяк на коленке: Терри ведь велела позвонить!

Вчера она продиктовала мне свой мобильный, и теперь я набираю его с домашнего телефона. Она берет трубку после первого же гудка.

– Терри, – торопливо говорю я. – Я просто хотела сообщить, что со мной все в порядке. Совсем скоро приеду. Только Стива дождусь.

– Габи… – Ох, не нравится мне ее тон, слишком дружелюбный, слишком удивленный. – Габи, я ведь написала тебе в сообщении, возьми выходной. Серьезно, отдохни несколько дней!

– В этом нет необходимости. Честно говоря, мне очень нужно вернуться. Я готова. Ах да, и сообщения мне не пиши, я потеряла телефон.

Голос в трубке отдаляется, как будто Терри ее уронила. Или отодвинулась.

– Я считаю, тебе стоит несколько дней побыть дома.

– Да я отлично себя чувствую, правда! Газеты еще не читала, но собираюсь заняться этим в машине. Вот увидишь, я приеду просто напичканная идеями!

– А как же полиция?

– Меня выпустили под залог!

Молчание. Какой-то стук, шум передвигаемых камер, хлопанье дверей. Долгое неуютное молчание… Я так сильно стискиваю перила, что они начинают потрескивать, а стойка под ними – прогибаться. Инди… Ее ослепительная белоснежная улыбка… Внутри меня что-то лопается.

– Прости, Габи, – наконец оживает Терри. – Наши боссы считают, что тебе не следует появляться на работе. Пока не следует. Пока не закончится шумиха вокруг убийства.

У меня пересыхает во рту.

– Если хочешь пустить сюжет про меня и эту историю… – выдавливаю из себя я («О дурочке, считавшей свой мир надежным»), – я согласна.

– Габи, я… – Ей слишком неловко, и она умолкает.

Между нами расстилается тишина. Мысленно я вижу Терри – сидит на краю стола, смотрит в окно, на волнистую рябь Темзы.

И с чего это я решила, что мне разрешат вернуться на работу? Что я могу жить дальше, будто ничего не случилось?

– То, что я невиновна, не имеет никакого значения. Все равно о программе пойдет дурная слава. А программа – самое главное.

Я не спрашиваю. Утверждаю.

В голосе Терри – облегчение:

– Отдохни немного. Разберись с полицией, пообщайся с Элисон Бретт, прими антикризисные меры. Буду держать тебя в курсе.

«Телеведущая Габи выходит из себя!», «Габи Мортимер замешана в полицейском расследовании», «Ведущая „Доброго утра“ арестована». И апофеоз – «Габи набрасывается!». Мой оскал во все фото – злобный пес, а не человек. Ротвейлер, пожирающий малых детей. Еще один снимок, поменьше – крупным планом голень, пострадавшая от моей «разъяренной ноги». Сливовый синяк. Отвратительное рассечение. Репортер-жертва «был вынужден обратиться за медицинской помощью». Аллилуйя.

Я возвращаюсь в кровать. А что еще делать? Моя жизнь, казавшаяся такой незыблемой, надежной и защищенной, тает на глазах, просачиваясь сквозь пальцы. Я словно падаю со скалы… и ухватиться не за что. Это убийство изменило все. Разрушило меня до основания, превратило в ничто. Кто я такая? Кто мне друг? Я-то считала себя милой и доброй, думала, что нравлюсь окружающим, что с этой стороны мне ничто не угрожает. Ведь для меня это так важно! Да, отчетливо понимаю я, мне важно, что думают обо мне другие. Мне это не безразлично.

Я добра и великодушна со всеми, с кем работаю, – от администраторов и помощников режиссера до стилистов. Я сдерживаю себя со Стэном. Хотя он и мизинца моего не стоит. Где уж ему! Ведь я не просто обворожительна – я дьявольски обворожительна! Столько усилий… столько самообладания… Мое жизнерадостное, спокойное отношение ко всему… посылаемые фотографам улыбки… безупречные манеры… И все это перечеркнули несколько сумасшедших, помутивших разум секунд. Обнажившаяся личина… сорванная маска… Никогда мне уже не быть «милой Габи Мортимер». Даже когда о бедной Ане Дудек все позабудут, когда изменчивая публика о ней и не вспомнит, – я все равно останусь телеведущей, пнувшей фотографа. Телеведущей, посадившей бедолаге тот самый синяк…

Так, попробую уснуть…

Не получается.

В десять утра звоню Элисон Бретт из связей с общественностью. Поднявший трубку секретарь отвечает, что у нее встреча.

Я ворочаюсь в постели, закидываю руки за голову, носом зарываюсь в рубашку мужа. В Сингапуре сейчас шесть вечера, конец рабочего дня. Филипп должен был прослушать мое сообщение как минимум часов восемь назад. Тогда почему же не позвонил? Конечно, я не сказала, что случилось, но он наверняка уже знает – дружеская эсэмэска, бегущая строка в «Новостях»… Не может не знать! Знает – и не звонит?… Как же так… Скорее всего, замотался с этими своими переговорами, с головой окунулся в мир цифр. Ему не до новостей шоу-бизнеса, публикуемых в «Дейли мейл». Наверное, решил перезвонить позже. Пожалуй, мое сообщение получилось чересчур уж невозмутимым и безмятежным. Может, надо было по-другому?… Но ведь я нравлюсь ему именно такой: невозмутимая, уравновешенная, успешная. Что будет, если этот имидж вдруг рухнет?

Что между нами происходит? Холодность и отчуждение… нехватка общения… черные ущелья с отвесными стенами… А как же быть с воспоминаниями?

…Филипп, решивший сделать мне сюрприз после работы. Я заметила его у стойки администратора еще до того, как он увидел меня: деловой костюм, склоненное вперед растерянное лицо… Он был похож на выброшенную на берег рыбу…

…Филипп, сбитый с велосипеда другим велосипедистом. Он прихромал домой от Ватерлоо, где это случилось, и, выкрикивая мое имя, замер в дверях: вывернутый под неестественным углом локоть, кровоточащее колено…

Сердце сжимается. Не такое уж оно и глубокое, наше отчуждение…

Еще не успев ничего сообразить, хватаюсь за телефон. Филипп не отвечает. Вместо того чтобы разъединиться, я нарушаю все данные себе раньше обещания («Не веди себя с ним так!») – дожидаюсь сигнала автоответчика и, давясь слезами, умоляю Филиппа мне позвонить. Невозмутимости в моем голосе как не бывало – сплошная тоска, паника и жалость к себе… Как раз то, что он терпеть не может.

Я кладу трубку и слишком поздно понимаю: сокровенные воспоминания, вдохновившие меня на этот звонок, были про его, Филиппа, слабость и уязвимость – не про мои…

Звонит Клара. Даже если я, пережив кораблекрушение, буду болтаться на плоту посреди океана, вся покрытая волдырями и слопавшая на обед чáйку, – в конце концов Клара отыщет меня и там.

– Габи…

В тоне, которым сказано это единственное слово, содержится целое послание: она читала газеты; она знает, что я в беде; она здесь, рядом, готова меня поддерживать и помогать…

– Привет. – От долгого молчания голос у меня охрип.

– Я тебе вчера эсэмэску посылала. Наш физик Кен сказал, что тебя не было в шоу, в «Добром утре». Я подумала, ты приболела. А когда ты не ответила, решила, что вы с Филиппом куда-нибудь уехали или… Я вела уроки. Габи, я понятия ни о чем не имела, пока только что не увидела газеты в учительской!

– Мобильный потерялся… – Я подвываю. – Я тебе звонила домой…

– Ох, Габи, прости… Мы детей в театр водили. Если бы я знала…

– Неважно…

– Как это – неважно?! Мне даже подумать страшно, что с тобой случилось! Как ты?

– Нормально. – Фальшивый писк.

– А что делаешь?

– Уборкой занимаюсь.

– Уборкой? Серьезно?

Я с трудом сглатываю:

– Посудомойку разгружаю.

– Вот и хорошо. Домашние дела, между прочим, здорово отвлекают. Вот у нас на днях кот стащил моток пряжи и опутал им ножку стула… – Она живо описывает, как весело они вызволяли пряжу, как заняло это мероприятие целых два часа, и были эти два часа «самыми счастливыми» в ее трудовой деятельности.

Клара дает мне передышку. Как же хорошо она меня чувствует! В юности я иногда без приглашения являлась к ней домой, и она всегда безошибочно угадывала, что мне сейчас нужно – дружеский разговор или блаженная тишина.

Прикрываю трубку ладонью и высмаркиваюсь в обнаруженный под подушкой носовой платок.

– Кен говорит, эта девочка, что тебя замещает, ну та, что рассказывает у вас про социальные сети, тебе и в подметки не годится.

Я откашливаюсь:

– Правда?

– Никакого сравнения!

– Он что, мой поклонник? – Добавляю в голос чуточку тщеславия, чтобы уверить Клару в том, что я уже в норме.

– Разве только он? – мягко заверяет подруга. – Сама знаешь, у тебя их полно… Так что стряслось, Габи? Что это вообще такое?

– Долгая история…

– У меня есть пятнадцать минут, – серьезно сообщает она.

И я рассказываю все – или почти все. Про арест и допрос, про крошечные размеры камеры. О кредитке и итальянской почве не упоминаю. И не углубляюсь в подробности расспросов Периваля. Стоит мне только о нем подумать, как внутри все сжимается. Он всячески дает мне понять, что я как личность, как человек для него – пустое место; что он может вылепить из меня все, что угодно; и что именно к этому он стремится.

– А туалет в камере есть? – после того, как я замолкаю, интересуется Клара.

– В одной из них – был.

– И ты пользовалась?…

– Сходила один раз по-маленькому. Терпеть уже не могла. Больше ничего.

– А туалетная бумага?

– Нет. Пришлось просто стряхивать…

– Это же бесчеловечно! Шокирующее отсутствие туалетной бумаги в камерах полицейского участка в Баттерси! Напиши разоблачительную статью!

– Боюсь, не за горами совсем другая разоблачительная статья…

– Что, желтая пресса так и крутится возле твоего дома? На одном из снимков видны оливы. Кстати, выглядят чудесно.

– Да.

Она говорит, что теперь, когда полиция «осознала ошибочность своих действий», мне стоит пообщаться с кем-нибудь из писак, дать кому-нибудь одному эксклюзивное интервью. Тогда остальные отстанут. В шоу «Большой брат» так всегда бывает – когда одному журналисту удается «подцепить» изгнанного из дома участника, другим стервятникам ловить больше нечего.

– «Мояисториямоямýка»! – в одно слово провозглашает Клара. – Давай, действуй. Попробуй! И не забудь сказать про то, что в камере не было туалетной бумаги. Лоббируй! Добейся рассмотрения вопроса в парламенте!

– Я могу прославиться как человек, вернувший арестантам «Клинекс»…

– Или «Зеву»! – подхватывает она. – Или бумажные носовые платочки с алоэ. Или платочки тканевые… Или – чем черт не шутит! – может, даже влажные салфетки!

Мы смеемся. Опухшие глаза превратились в щелочки, в груди колет.

– Когда тебе на работу? – наконец спрашивает Клара.

– Терри дала мне несколько выходных. Инди, та девочка по соцсетям, давно мечтала занять мое место… А этот ваш физик, Кен, и правда говорит, что она не очень?…

– Да.

– Чувствую себя полным ничтожеством… – Голос у меня прерывается. – Клара, что мне делать?…

– Не делай ничего! У тебя психологическая травма. На работу всегда успеешь, а пока тебе надо отдохнуть. Побудь с Филиппом…

Раздается звонок. Ей пора к девятиклассникам, изучать «стойкость материалов». Она еще перезвонит, чтобы узнать, как мне «загорается». Хорошее слово «загорать»… Сразу рисуется море, ясное ласковое солнышко… От этого слова веет оптимизмом. А о том, что Филипп далеко, Клара не знает.

– Габи, ты у меня сильная! – добавляет она, и наружу наконец прорывается тревога, во время разговора скрывавшаяся за шуточками. – На твою долю в детстве выпало столько!.. А ты не сдавалась, боролась и победила. И сейчас справишься. Ты справлялась и не с таким!

Разговор окончен. Я выбираюсь из постели, умываюсь. Зеркало отражает красные глаза, впалые щеки. Одеваюсь. Любимые джинсы куда-то запропастились. Ничего, сойдут и спортивные штаны. Натягиваю джемпер. Сквозь щели в закрытых жалюзи разглядываю улицу. Тучи разошлись, открыв глубокое – синее, словно Юнион Джек, – небо; день обещает быть солнечным. Сколько еще народу пасется у дома? Головы… Прислонившиеся к машинам тела… Операторское оборудование на теплых каменных плитах… Лужицы в сточных канавах… Скука… Озябшие руки… Льющаяся из чьего-то плеера незамысловатая музыка… Пустая болтовня, обсуждение завтрашней игры: «Да, не мешало бы поставить Макэкрана в полузащиту, дали бы парнишке шанс».

Может, и правда по совету Клары выбрать кого-то одного и пообщаться? Надо будет спросить у Элисон Бретт. Когда она перезвонит.

И тут мой взгляд упирается в…

Периваль. Господи, с каким же ужасом я его ждала! Оказывается, в глубине души я была уверена, что он рано или поздно объявится, поэтому сейчас не удивляюсь.

Он стоит у ведущей в парк аллеи, через дорогу от дома, прислонился к обвитой плющом стене. Свободно свисающие вдоль тела руки; джинсы с заниженным шагом, зрительно укорачивающие ноги; запрокинутая голова. Высокомерные манеры, густые локоны… Он словно ступил сюда со страниц какого-то романа Диккенса. Грэдграйнд. Хэдстоун. Инспектор Бакет. Стоит, ковыряет землю носком туфли. Но вдруг вскидывает глаза – и впивается в меня взглядом.

Я отшатываюсь назад, к кровати. Тяжело вздыхает матрас. Падаю плашмя на одеяло и замираю, уставившись в потолок. Значит, от меня не отстали… Полиция вовсе не «осознала ошибочность своих действий». Что за бесконечная пытка… Желудок сжимается, словно пожирая сам себя, и проваливается куда-то вниз, в копчик.

Наконец мир вокруг меня прекращает кружиться. Вот ведь глупость! Ставни-то закрыты, значит, никакой Периваль видеть меня не может! Снова с силой стискиваю челюсти. Как только ноги перестают подкашиваться, поднимаюсь и выползаю из комнаты. Вниз, в кухню. Постоять. И – в сад. Теперь между нами целый особняк. Хотя и этого мне кажется мало. Я по-прежнему чувствую взгляд Периваля. Но ведь он не может одновременно быть и перед домом, и в том окне наверху, у соседей!.. Это невозможно. Он просто до смерти меня запугал. Я прячусь за яблоней – отсюда ни одного окна не видно. Вокруг пробуждается природа: набухает почками вишня, плющ тянет по стене листья, похожие на когтистую лапу. На нижнем побеге примостилась малиновка и бодро крутит по сторонам рыже-серой головкой.

Меня знобит. Из дома погода кажется совсем летней, но на самом деле здесь холодно, как в разгар зимы. Трава в тени дома мокрая.

В задней стене забора, за грабами и домиком на дереве, есть «черный ход». Он ведет в проулок, заставленный мусорными баками. Несколько лет назад местные власти – вернее, нанятая ими компания – объявили проулок небезопасным (слишком извилистым и заросшим плющом), и многие соседи, обеспокоенные таким приговором, заложили этот выход со двора кирпичом. Многие – но не мы. Я за него боролась.

Мне мысленно виделась Милли-подросток, незаметно удирающая в эту дверь на тайный перекур. Я чувствовала себя в ответе за сохранение истории этого дома – шуршащую песню доставленного к черному ходу угля, позвякивающий мотив металлических бидонов с молоком… Историю, доставшуюся нам с тех времен, когда компании «Серко» на рынке услуг еще и в помине не было… Тогда Филипп со мной согласился, но в прошлом году при перепланировке сада вдруг решил проявить солидарность с соседями. А мне было не до борьбы – умирала мама…

Дверь не заложили, нет. Ее надежно загородил домик на ходулях – Миллин «шалаш на дереве». И теперь, чтобы до нее добраться, надо согнуться в три погибели и подлезть под деревянную конструкцию, неудобно извиваясь и сбивая локти. Занятие для того, кому по-настоящему приспичило.

Кеды моментально пропитываются влагой. Я подныриваю под шалаш, лезу между распорками в кусты, сбивая за шиворот дождевые капли, и вытягиваю вперед руку. Нащупываю засов, отодвигаю его. И изо всех сил толкаю дверь, разрывая вьющиеся по стене побеги плюща. Еще и еще. Наконец путь свободен.

Милли вернулась. Я позвонила Марте, и она провела дочь по аллейке в проулок, а оттуда – сквозь проделанный мной тайный ход. И ни Периваль, ни «акулы пера» ее не увидели – жалкий маленький триумф, вспышка радости. Я все стискиваю и стискиваю ее в объятиях, впитывая запах карандашной точилки, мастики и приготовленного каким-то особым образом чеснока, который добавляют в школьные обеды. Вот оно, мое счастье! И нет ничего важнее… Ничего.

Милли отстраняется:

– Ты меня раздавишь! И всю шею мне обслюнявила!

Стоя в проеме кухонной двери, за нами наблюдает Марта. На лице застыло странное выражение… Неприязнь? Отвращение? Не уверена. Наверное, ей просто одиноко, тоскует по дому.

– Послушай, – оборачиваюсь я к ней. – Раз уж я все равно дома, ты сегодня можешь быть свободна. Наверняка тебе есть чем заняться.

Ни движения, застывшая статуя. Потом слегка распрямляются плечи:

– Но мы с Милли собирались пойти плавать.

– Сходите в другой раз, – мягко говорю я.

По-прежнему – неподвижность.

– Но я говорила ей, что мы пойдем.

– Уверена, Милли не будет против. Солнышко, что скажешь?

Но обшаривающая шкафчик в поисках печенья Милли нас не слышит. Я с улыбкой поворачиваюсь к Марте, надеясь, что и она улыбнется в ответ. Зря.

– Это бассейн с искусственной волной, – произносит няня. – Милли, ты хочешь пойти, да?

Меня пронзает ощущение собственной ненужности.

– Доченька, Марта ведь к тебе обращается. Она предлагает сводить тебя поплавать. Или можешь остаться дома, со мной.

– А ты на работу не едешь? – уточняет Милли с полным печенья ртом.

– Не-а.

– Тогда я останусь, – решает она.

Похоже, где-то в доме сквозняк – иначе почему так громко захлопнулась дверь за уходящей Мартой?

Мы с Милли разбираем ее школьный рюкзак. Восхищаемся рисунками на мятой коричневой бумаге и слегка пострадавшими по дороге домой шоколадными яйцами, подаренными учительницей; разглядываем книгу с вклеенными изображениями хлеба и овощей («Пищевая цепочка»), завалявшееся с Рождества письмо Санта-Клаусу и хиленького глиняного слона, лишившегося одного уха. Мы раскладываем все эти сокровища на полу и копаемся в них, как египтолог Говард Картер со своим молодым помощником, изучающие Долину Царей.

Она играет в саду, скатывается на землю из домика на дереве по ходулям-распоркам, смотрит телевизор. Читает мне. Потом я читаю ей. Из виниловых шнуров и металлических бусин мы мастерим причудливых созданий. Перемываем косточки Иззи Мэттьюз и сравниваем, у кого из девочек волосы длиннее. Даже рассуждая на эту животрепещущую тему – у Иззи волосы, может, самую чуточку длиннее, зато у Милли, конечно же, гуще, – я не перестаю тревожиться о молчании Филиппа. И – это уже тревога другого рода – молчании Элисон Бретт.

Днем, после обеда, дважды с перерывами гремит наш почтовый ящик, и в дом долетают громкие выкрики:

– Габи! Дайте интервью, Габи!

И оба раза внимание Милли чем-то поглощено: то нанизыванием бусин, то певицей Майли Сайрус. Не знаю, слышит ли дочь эти возгласы; если и слышит, то виду не подает.

Она предлагает сходить поплавать, я отвечаю – нет.

– А на площадку?

Отрицательно мотаю головой. И Милли, не зная, как справиться с первыми звоночками скуки, становится капризной. Меня охватывает паника, наваливается острая безнадежность… Как будто ушли все душевные силы. Примерно в это время я обычно возвращаюсь домой – впархиваю, словно бабочка, занесенная дуновением ветра из внешнего мира. Если бы у меня сегодня был привычный рабочий день, этот ранний вечер имел бы совсем другой привкус – насыщенный, крепкий, стремительный… А не вялый и тягучий, как сейчас. Разное время дарит разные ароматы…

Интересно, а Инди в самом деле справляется «не очень»? Может, она допускает какие-нибудь ляпы – не вовремя вступает, не к месту хихикает?… Надеюсь, что да. Эх, какая же я нехорошая! Неудивительно, что у меня не выходит роль мамы – я и в обычной-то, человеческой, роли не блещу…

Звонит соседка и начинает жаловаться на репортеров, «ужасную сомнительную шайку». Спрашивает, что я собираюсь по этому поводу предпринимать. Они курят прямо у нее перед домом! Это вторжение в ее личное пространство! Я с ней не знакома. Наверное, раздобыла мой номер из школьного списка или из реестра участников турнира по сквошу в клубе «Харбор», где есть данные Филиппа. Вторжение в мое личное пространство… Капризным, хныкающим голосом – эта дамочка явно не привыкла, чтобы ей отказывали, – она заявляет:

– С нами, между прочим, тоже надо считаться! Я вот жду гостей – сегодня вечером у меня собрание книжного клуба.

– Я понимаю. Только не представляю, что мне сделать.

– Может, полицию вызвать?

– Что ее вызывать? Она и так здесь, – слабо усмехаюсь я.

Снова звоню в отдел по связям с общественностью. И на этот раз – наконец-то! – добиваюсь разговора с Элисон Бретт. Но, прежде чем она берет трубку, мне приходится изрядно подождать. Да и голос у нее не такой деловой и бодрый, как обычно.

– Элисон Бретт. Слушаю, – произносит она, хотя я представилась ее секретарю, и Элисон знает, с кем говорит.

– По-видимому, нам нужно что-то предпринять? – спрашиваю я. – Чтобы спасти ситуацию. Может, мне стоит пообщаться с каким-нибудь журналистом? С одним?

– Да. Хорошая мысль. И, думаю, лучше всего вам будет сделать это напрямую, не через нас.

– Как? Разве вы не порекомендуете мне конкретного журналиста? Или конкретную газету? Журнал?…

– Вот господи! Та еще задачка… Знаете что – оставьте-ка мне свой номер, я вам позже перезвоню.

М-да, похоже, от меня просто отделались… Муторно…

Пять часов вечера (а в Сингапуре час ночи). Низкое солнце неяркими лучами пробивается сквозь ветви дальних платанов, цепляясь за сережки растущей рядом с домом березки; мы с Милли приканчиваем пачку шоколадного печенья; а у калитки материализуется Каролина Флетчер. Прижимаясь изнутри к забору, чтобы меня не было видно с улицы, впускаю ее во двор.

– Животные! – Она оборачивается и возмущенно фыркает. – Проваливайте отсюда!

Лязгает калитка.

– Вот ведь сволочи!

Сегодня на ней каблуки, плотные черные колготки и вычурное платье в матросском стиле. Настоящая находка для «Модных весенних тенденций» Гока Вана. От чая, кофе или чего-нибудь покрепче адвокат отказывается – заглянула ненадолго. Она привезла мой телефон. Мобильник завернут в целлофан и тщательно обвязан – этакая уменьшенная копия багажа, упакованного для дальнего перелета. Каролина Флетчер протягивает его мне и закатывает глаза. Веки покрыты красными шершавыми прожилками экземы, и от этого она кажется усталой.

– Улика, – объявляет она. – Ну, так бы хотелось Перивалю. Но мы эту «улику» вернули. Новости по поводу вашего алиби есть?

– Моего алиби? – Я прижимаю телефон к груди, словно кусочек животворящего креста.

– Ну да. Чек на пиццу и вино? Восьмое февраля. Вечер, кажется, часов семь?

– Ох, я об этом забыла…

Она стоит посреди кухни, а я ищу свой ежедневник. Вот она, эта дата. Хотелось бы и вправду найти доказательство того, что я была тогда в Гонолулу! Как было бы здорово… Позднее совещание, встреча с приятелями, хоть что-нибудь!.. Например, накануне, во вторник, у Милли в школе состоялось родительское собрание. Но в среду… Никаких мероприятий, никаких зацепок для памяти… ни-че-го. Милли назначили дополнительную тренировку по гимнастике, так что и она, и Марта в нужное время отсутствовали. А Филипп раньше восьми домой не является. Больше ничего, пустой лист.

– У меня ничего не записано.

– Может, вы вспомните, как занимались тем, что не записывали?

– Наверное, ходила на пробежку, или ванну принимала, или готовила ужин… Это нечестно! – Я стискиваю ладони. – Прошло столько времени! Что же, меня теперь распять за плохую память? За это ведь не должны наказывать!

– Периваль хочет с вами встретиться. Объявится через день-два.

– Он так и торчит перед домом?

– Нет, – медленно произносит она. – Я только что разговаривала с ним в участке, и он велел передать вам, чтобы вы никуда не уезжали.

– Так он что, на работе?

Неужели он мне привиделся?

– Угу. Мне показалось, что он исчерпал все свои идеи. Но в упрямстве ему не откажешь. Похоже, его вовсе не волнует поиск мотива или других возможных подозреваемых. Не знаю, чем вы ему так насолили, но именно вы – его идея фикс. Он так просто не отступится. Как вцепившаяся в кость собака.

– Но кто-то же убил эту беднягу…

– Ну да ладно. Если понадоблюсь, обращайтесь. Я рядом.

Она встает, смотрит на часы и с противоречащей ее словам торопливостью убегает:

– И ни в коем случае не общайтесь с ним в одиночку!

Каролина исчезла, и я включаю мобильный. Два сообщения от Клары («Прогуливаем работу? Ай-яй-яй!»; чуть позже – «Ау, ты жива?»); вчерашнее послание от Терри (на работу не приезжать). Два пропущенных вызова, оба от Клары. И ни одного – от Филиппа. Лишь одинокая эсэмэска: «Долетел благополучно. Позвоню позже». И все. Никаких голосовых сообщений, никаких намеков на то, что он помнит о моем существовании. Единственное объяснение, которое мне приходит в голову, – Филипп тоже потерял свой телефон. Или свалился за край земли… Как же, свалился!..

Я гипнотизирую экран мобильника. Скрежещу зубами. Ну сколько можно придумывать оправдания его поступкам? Тошнит уже от этого! В кухню, пританцовывая, влетает Милли. Да ну его к черту, этого Филиппа! Свет клином на нем не сошелся. Справлюсь сама!

Я готовлю ужин – паста и томатный соус, без изысков. Милли, которой хватит на сегодня телевизора, нашла себе новое развлечение – подкрадываясь к закрытым жалюзи, она осторожно выглядывает через щелочки наружу и тут же с громким визгом-писком отскакивает обратно, как будто ее убежище рассекречено. Иногда она таким же образом развлекается в машине: корчит прохожим рожицы и подсчитывает, какой реакции было больше, «кислой» или «сладкой». В конце концов к ней присоединяюсь и я – тайком оглядываю улицу. Прислонившись к входным воротам, стоят два репортера, болтают между собой. Из машины видны ноги еще одного человека, он слушает приемник – оттуда доносится бормотание «Радио-5». На пруте кованой ограды, словно голова Оливера Кромвеля, торчит жестяная банка из-под «Пепси». А к калитке приближается чей-то силуэт. Броские цвета, знакомая походка, бойкий певучий голосок:

– Извините, позвольте-ка! О, спасибо вам!

Пародия на мисс Хаятт, директрису моей начальной школы. Именно таким ласковым тоном она подслащивала свои распоряжения, и нам, ее подопечным, было совершенно невозможно противиться этому восторженному начальственному энтузиазму. Во всем мире есть только один человек, до сих пор цитирующий мисс Хаятт и с помощью одной лишь интонации способный заставить компанию писак расступиться – причем исключительно для собственного удовольствия.

– С работы я ехала на метро, – громко и весело объявляет Клара, оказавшись в доме. – Потом на поезде, а потом шла пешком. «Совиньон Блан»! – Она протягивает мне две бутылки вина. Порывшись в своей текстильной сумке, извлекает оттуда несколько огромных пачек чипсов «Кеттл». – И солененькая закуска!

– Надо же… Ты ко мне приехала! Вот это да!

На Кларе короткий шерстяной бушлат с капюшоном и длинными деревянными пуговицами, шапка с помпоном. Дама, прекрасно знающая цену обманчивому весеннему солнышку. Дама, проделавшая путь с севера на юг. Лондон – это джунгли, пустыня, разоренная земля… И моя подруга пересекла пески Сахары, преодолела ледяные пространства Антарктики…

– Ты приехала… Бог знает откуда…

– Как тебе моя маскировочка? – Она натягивает шапку на лицо. – Видишь, я проникла к тебе без проблем! Никому и в голову не пришло, что перед ними – та самая Клара Макдональд, великий Джеймс Бонд технического колледжа в Хайбери!

В носу начинает щипать от непрошеных слез, и я привлекаю «великого Джеймса Бонда» к себе. Она – все еще возбужденная собственной смелостью, все еще не стряхнувшая с себя роль величавой мисс Хаятт, – смущенно ойкает.

Мы перемещаемся в кухню. Повернувшись к Кларе спиной, я промокаю глаза полотенцем и открываю бутылку «Блоссом-Хилл» («Лучшее вино в сети „Ниса-локал“!»). Милли забирается к «тете Кларе» на колени. Филиппа ужасно раздражает то, как дочь называет мою подругу. В его семье не приняты никакие «тети», будь они хоть трижды родственницы, – что за вульгарное словечко? Милли жует чипсы, заедая противный вкус макарон, а Клара рассказывает ей истории из нашего детства. О том, как однажды летом моей маме вдруг стало очень нездоровиться, и пришлось ей поехать полечиться в одно особенное заведение. А я тогда прожила в Клариной семье целый месяц.

– Представляешь, месяц ночевок в гостях! Мы тогда говорили не «в гости с ночевкой», а «остаться на ночь»…

В конце концов мы – с уговорами и прибаутками – укладываем Милли в кровать. Я подтыкаю ей одеяло и нежно целую. Она обвивает руками мою шею, и я улавливаю запах ее пижамы – чуть кисловатый аромат детской присыпки. Я впитываю его всеми клеточками, пока он не сворачивается уютным клубочком вокруг моего сердца. Ничто никогда не сможет встать между мной и моим ребенком! На какую-то минуту я даже жалею, что приехала Клара – как было бы хорошо забраться под одеяло к Милли… закрыть глаза… И все мои тревоги, все беды просто растворились бы…

– Люблю тебя, – шепчу я.

– Я люблю тебя сильнее.

– А я – еще сильнее.

Я остаюсь с Милли чуть дольше, чем нужно. Когда она была совсем малышкой, мы с Филиппом укладывались по обе стороны от нее и ждали, пока она уснет. Иногда Филиппа тоже смаривал сон, и я любовалась обоими – мерным дыханием, подрагиванием сомкнутых ресниц… Если бы память то и дело не подсовывала мне такие воспоминания! Было бы гораздо легче…

Я тру глаза. Надо идти вниз, надо собраться с духом… Я расскажу Кларе, что со мной приключилось с четверга. Но сначала нужно самой вспомнить все по порядку. Пока удается думать ясно, пока я могу четко видеть картину – ничего плохого со мной не случится. Но если начать вываливать на лучшую, самую близкую подругу все подряд… боюсь, тогда я просто не смогу остановиться. Столько страхов! Про меня и Филиппа, про работу… Из-за этого убийства они ожили, разрослись… Может, что-то недоговаривать и означает почти предать дружбу, но… Некий ультрамодный ученый в нашем шоу рассказывал про устройство атомов. Про ядра и электроны. Про то, как атомное ядро удерживает в целости и сохранности свою электронную оболочку. Вот и я так же. Пытаюсь регулировать энергетические уровни, чтобы мое атомное ядро оставалось в гармонии с неповрежденной электронной оболочкой…

Пока я укладывала Милли, Клара пересела – спиной ко мне, лицом к саду. Через два дома от нашего в верхнем – том самом – окне горит свет. Наверное, это ванная. В какой еще комнате может быть такой унылый белый свет? Или офис. Я присматриваюсь. Нет, в окне – никого.

– Где Филипп? – не оборачиваясь, спрашивает Клара. – Опять нет дома?

– В отъезде.

Она поворачивает ко мне голову, в глазах вспыхивает огонек. Или показалось?

– И что, он не вернулся, даже когда узнал о твоем аресте?

– Пока нет. – Легкость и непринужденность в голосе. Не придерешься. – Знаешь, он даже не позвонил.

– Ничего себе!

– Может, он пока ничего не знает. Я не смогла с ним связаться.

Опять это чувство… Из ниоткуда. Словно я балансирую на самом краю пропасти… Если бы я ей открылась, подруга меня поддержала бы, поняла…

Я сажусь и доливаю себе и Кларе вина. Мой бокал покрывается снаружи влажными бисеринками конденсата, и, рассказывая, я вожу по нему пальцем, вычерчиваю причудливые узоры. Я допустила кучу промахов, сообщаю подруге. Периваль на меня, кажется, точит зуб. И у него столько необъяснимых улик – внешнее сходство, одежда, газетные вырезки, итальянская почва, оплаченный моей кредиткой чек…

Клара слушает, отставив свой бокал, а когда я умолкаю, внимательно смотрит на меня:

– И зачем же, по мнению полиции, тебе ее убивать?

– А им мотив неважен, представляешь? По-моему, их вполне устраивает туманное объяснение, что… – Ну что мне ответить? – Что она была моей сумасшедшей фанаткой… и что я ее убила, чтобы… чтобы прекратить преследования…

– Неубедительно.

– Сама знаю.

О сталкере я Кларе почти ничего не рассказывала – неловко как-то, будто хвастовство своим полузвездным статусом. Филипп упомянул о моем преследователе за тем злополучным китайским ужином, и в глазах у подруги вспыхнуло знакомое выражение: именно так она смотрит, когда речь заходит о трудностях обучаемости, которые Клара окрестила «буржуазной дислексией».

– А она тебя «преследовала»?

Кавычки.

– Понятия не имею. Обычно автоматически думаешь о мужчине… Пару лет назад в Штатах опубликовали доклад, в нем утверждалось, что шестьдесят семь процентов всех фанатов, преследующих женщин, – это мужчины. Но… – Я хмурюсь.

– А сама-то ты что думаешь?

– Все эти улики связывают Аню Дудек не столько со мной, сколько с домом. Я же здесь не одна живу. Может, Марта…

– И что говорит Марта?

– От всего открещивается. От знакомства с убитой, от того, что давала ей одежду, что брала мою кредитку и покупала пиццу…

– Думаешь, это правда?

– Не знаю… Она мне не особенно нравится. И мне кажется, она что-то скрывает… Но доказательств у меня нет. И… Понимаешь… Может, я сама виновата…

Удивленный Кларин взгляд.

– В смысле, виновата в том, что ее недолюбливаю.

Она все равно выжидательно смотрит на меня.

– Филипп, – помолчав, произношу я. – Ты думаешь о Филиппе.

– Он в этом доме, между прочим, тоже живет. И все доказательства могут с таким же успехом указывать на него!

Большой глоток вина. Да, знаю, подруга не особенно расположена к Филиппу… Но подозревать его в убийстве… Она серьезно?

– Могут, – киваю я.

– Габи…

– Филипп – не убийца. Он, конечно, редкостный гад, помешанный на деньгах и статусе, который, похоже, меня разлюбил, но не убийца!

Она смеется. И я вместе с ней, хотя еще пару секунд назад мне было не до смеха.

– К тому же он такой организованный, хладнокровный и продуманный. Если бы он решил кого-то убить, то подошел бы к делу с умом. Да его убийство и на убийство-то похоже не было бы! Не то что это – небрежное, грубое. Он бы не ошибся ни в чем… Это не Филипп.

– Логично.

– Плюс ко всему он вечно на работе. И у него есть алиби!

Сдаваясь, Клара вскидывает руки:

– Хорошо, хорошо! Мы выяснили, что твой муж – не маньяк с топором!

– Радость-то какая… Будешь?

Я подливаю ей вина, и она, улыбаясь, смотрит на меня поверх бокала. Отпив, ставит его в сторону и заявляет:

– Все равно он должен вернуться! Должен быть рядом. Он ведь твой муж! Не понимаю, почему ты не позвонила в отель, в офис, сослуживцам? Он мог бы помочь с юристами. О моральной поддержке я и не говорю! Господи боже, Габи, просить помощи – это нормально! Иногда хоть раз дай кому-нибудь о себе позаботиться!

Я облизываю палец, подбираю со стола кусочек чипса и отправляю его на язык. Там он и остается, словно приклеенный.

– Я уже не умею нормально себя вести. Не могу быть собой… Когда он рядом, я постоянно настороже, постоянно напряжена…

– Почему, Габи?!

Я отряхиваю соль с пальцев, сглатываю. Чипс с языка никуда не делся.

– По-моему, я ему больше не нравлюсь, только и всего. И он, кажется, собирается меня бросить. Дозревает. Ну, точно я не знаю… но очень может быть…

– Боже мой, Габи…

– Да ничего. – Теперь чипс застрял в горле. Я посылаю Кларе улыбку. – Может, у него кто-то есть, не знаю… – Подруга вспыхивает, она давно твердила мне о такой возможности. – С работы, наверное. Он оттуда не вылезает…

Может. Наверное. Точно.

– Ох, Габи…

– Ладно тебе, Клара. Я не умираю. У меня есть Милли.

Лицо ее судорожно кривится, словно по нему пробегает рябь:

– И я.

– И ты. – Сгорбившись, голосом морщинистой старушки добавляю: – И зрение. И здоровье.

– Надо подумать, как тебе продержаться ближайшее время. А о Филиппе не беспокойся, он и правда гад редкостный! Потом решим, что с ним делать.

– Я могу вместе с Милли переехать в Суффолк. И начать новую жизнь.

– Конечно. Но это потом. А пока тебе нужен план. Два плана. Дюжина планов! – В поисках блокнота и ручки Клара потрошит свою сумку. Находит. И кивает на блестящую ручку, украшенную перышком. – Стащила у одной семиклассницы. Так. Штаб Черчилля, к бою!

И деятельная Кларина энергия сметает проклюнувшиеся между нами нежные чувства. В этом вся Клара. И всегда она была такой: полезные списки и ассоциативные диаграммы, каталоги и карточки для повторения материала… Из всех моих знакомых самой первой купила личный органайзер именно она.

Мы обе сходимся на том, что в ближайшем обозримом будущем я привязана к дому. Периваль предупредил, чтобы я никуда не исчезала, а злить его еще больше нет ни малейшего желания. Наоборот, нужно расположить его к себе, доказать свою благонадежность, перечеркнуть сложившееся у него обо мне мнение. Обвинить хоть в чем-нибудь Марту невозможно, доказательств нет. Тем не менее, пока все не уляжется, Милли лучше куда-нибудь отправить – в безопасное место, туда, где на каждом углу не торчат хищные газетчики или офицеры полиции. В груди болезненно ноет… Скрутить и разорвать связывающую нас с дочерью нить?… Горло сжимается.

К родителям Филиппа? – предлагает Клара. Они в круизе – возражаю я. Можно было бы к ее родителям (они всегда очень тепло ко мне относились), говорит Клара, но у папы нелады с коленом, и он угодил в больницу. Может, осеняет ее, меня прикроет кто-нибудь из местных? Кто-нибудь из приятелей по соседству? И я снова оказываюсь на краю пропасти. Джуд, с которой я так толком и не сблизилась?

– Какие еще приятели? Ты о ком?…

Она недоверчиво округляет глаза, и я уточняю:

– А у тебя что, есть по соседству друзья?

– Да! Друзья по соседству есть у всех! Живущие неподалеку приятели, Габи, – это ключ к счастью.

– У меня не хватает времени. Да и если ты вечно маячишь в телевизоре, тебя воспринимают совсем по-другому. К тому же Филипп…

Она выставляет вверх палец:

– Не оправдывайся. Вот когда все закончится, ты этим займешься!

А пока, решает подруга, она может забрать Милли к себе, в Излингтон. Прямо сегодня. Сейчас. Пока Клара будет на работе (выходной у нее только в среду), за малышкой присмотрит Пит. От близости разлуки в груди у меня вскипает болезненная нежность. Вот он и сбывается, тот мой увиденный во время беременности сон, – выдирающаяся из рук кошка в толчее Бомбея… Разбудить ее, поцеловать на прощание… увидеть растерянность на припухшем со сна личике…

Но Клара на этом не останавливается. У нее новая идея: Суффолк. Робин. Когда Робин жила с нами, о чем бы я ее ни попросила – поработать в выходные, перенести отпуск, – единственным ответом всегда было: «Без проблем!» И мне оставалось только догадываться, расстроена она или нет, отслеживать огорчение в глубине глаз, сожаление о нарушенных планах. Итак. Не слишком ли мал ее сынишка? Не будет ли моя просьба чересчур наглой?…

Клара отметает мои сомнения, и мы набираем номер.

– Без проблем! – отзывается Робин. – Ну конечно! Что ж тут такого? Кто же поможет мне управиться с Чарли лучше, чем Милли? Я буду очень рада своей девочке!

Клара обещает привезти Милли завтра поездом. Словно камень с души свалился!

– Золото, а не няня. Я ей теперь по гроб жизни обязана.

– Не выдумывай! – Клара тянется вперед, пытаясь стукнуть меня по пальцам своим украшенным пером трофеем. Промахивается и рассыпает чипсы. Мы обе слегка пьяны.

А как быть с Мартой? Дам ей отпуск на несколько дней, пусть съездит… Куда? Например, в Кольерз-Вуд, к своей подруге, которой так не повезло с кредитной картой.

Кларе пора. Сегодня Пит готовит детям карри из цыпленка, даже ездил в Саутхолл за специями. Так что возня с грязной посудой ей обеспечена.

– Бр-р-р! Целая куча немытой посуды!

Подруга решает позабавиться и воспользоваться потайным ходом:

– Представляешь, в твой дом все входят, и никто не выходит! Прямо как в клипе «Битлз».

Мы стоим в саду посреди лужайки – клочковатые облака серой дымкой разбегаются по небу – и хихикаем. Мне снова тринадцать. Позвонить в чужую дверь и убежать. Поцеловать Джонни Риггинса. Тайком «выкурить» фальшивую сигарету из магазина натуральных продуктов. Стянуть у мамы выпивку. Пошляться по Йовилу, изображая из себя француженок…

Клара нерешительно топчется в проходе.

– Пауки! – взвизгивает она и тут же, пританцовывая и вскидывая колени, устремляется вперед – ни дать ни взять композиция «Подари мне солнечный свет» в исполнении комического дуэта Моркама и Вайса.

Она машет рукой, сворачивает за угол и исчезает.

Когда я была маленькой, на маму временами находила блажь, и мы отправлялись к морю. Неважно, выходной был день или будний – такие мелочи, как школа, маму не особенно заботили. Она включала на полную громкость радио и во весь голос подпевала, иногда останавливаясь, чтобы купить чипсы и сладкую газировку. Я ерзала на краешке заднего сиденья и нетерпеливо вглядывалась в горизонт – когда же, когда покажется размытая голубая полоска? Но чаще всего дождаться этого волшебного мига мне так и не доводилось. Например, я проливала на себя кетчуп. Или по радио играла «не та» песня. Или по улице проходил человек, который маме не понравился. Она раздумывала ехать к морю и разворачивала машину. В лобовое стекло бился свежий озоновый воздух, но внутри автомобиля атмосфера становилась густой и мрачной.

…Наступает ночь. Она приносит долгожданный звонок Филиппа, а я вспоминаю эти несостоявшиеся детские поездки к морю и думаю – почему иногда то, о чем страстно мечтаешь, воплотившись наконец в реальность, оборачивается горьким разочарованием?…

Филипп говорит именно то, чего я ждала. Он только что получил эсэмэску от Роджа и узнал о случившемся. Бедная я, бедная, как же мне несладко пришлось! Слава богу, все позади! Эти копы с ума, что ли, посходили? Арестовать меня, чтоб им! Да как им такое в голову пришло? Он просит прощения за то, что не позвонил раньше – просто телефон был на зарядке. А он вел переговоры, одни за другими, потом его затащили в клуб караоке. Сама знаешь эти бесконечные корпоративные мероприятия… У него даже не было времени принять душ. Он видел, что я звонила, но мое сообщение прослушал лишь сейчас. Если бы он только знал! Конечно, сразу бы перезвонил! Как я там? У меня был такой расстроенный голос… Полиция задержала меня из-за того, что я нашла тело? Неужели все дело в этом?

Не знаю. Ничего страшного. Да. Сочувствую. Да.

Он сейчас же возвращается домой, заверяет Филипп. Прилетит первым же рейсом.

Меня охватывает удивительное спокойствие. Словно я смотрю на себя сверху вниз из кабины «Боинга-747» (или на чем там он собирается лететь?). Филипп не похож сам на себя. Я разговариваю не с мужем, а с его образом, отражением… А настоящий Филипп где-то прячется, скрывается за манерностью и стандартными заготовленными фразами. Настоящий Филипп думает и чувствует совсем по-другому.

…Тот наш трудный разговор в Брайтоне.

– Ты ведешь себя странно, – сказала я.

– Ничего подобного, – не согласился он. – Но когда ты так говоришь, я поневоле становлюсь странным.

…Кругом – сплошная фальшь. Даже мы – прошлые… Те самые воспоминания, которые постоянно не дают мне покоя… Они отобраны, профильтрованы… В них живут лишь слова и позы…

– Оставайся в Сингапуре, – разлепляю я губы. – Я раздула из мухи слона. Прости, что расплакалась, когда звонила тебе. Просто нервы сдали, устала… Но сейчас все в порядке. Мне даже адвокат не нужен. Это всего лишь недоразумение. Спасибо, что предложил. Милли уехала к Робин, и… Не возвращайся, разве только…

Я жду, что он заполнит паузу… почувствует, что я чего-то недоговариваю… забеспокоится… Но на другом конце провода – молчание, и я заканчиваю:

– Оставайся.

– Ну, если ты так считаешь… Пожалуй, раз уж я проделал здесь такую работу… бросать не стоит… – Зевок. Мучительная тишина. Всхлип. – Раз ты уверена, что полиция от тебя отстала…

– Оставайся, – повторяю я.

– Хорошо, милая.

Милая.

…Я стою у кухонного окна и вглядываюсь в темный сад, в четко очерченный освещенный прямоугольник окна над яблоней. С силой впиваюсь ногтями в ладонь, и с губ срывается смешок. Какая банальная, обыденная боль… Не боль даже… Так, ерунда…

Суббота

Очередная полубессонная ночь. Похоже, не спать по ночам уже становится дурной привычкой. В голове постоянно крутятся обрывки нашего с Филиппом телефонного разговора: его подчеркнутое «не было времени на душ», высокомерное «эти бесконечные корпоративные мероприятия», его зевок… Где-то сходят с ума от горя родители Ани Дудек, а Филиппа, видите ли, «затащили» на караоке. Я сама говорила ему не срываться оттуда немедленно – и говорила вполне искренне, – но он должен был настоять на своем возвращении! Должен понимать, что я в беде. А даже если еще не понял, все равно должен стремиться ко мне всей душой! И ничего важнее для него быть не должно! Моя неистовая тоска по нему оборачивается ненавистью. Оказывается, от любви до ненависти и правда лишь шаг… Не долгий постепенный процесс, не затянувшаяся траектория трансформации чувств, нет… Просто – щелк! – и все…

Срываю с подушки рубашку Филиппа, с которой «провела» прошлую ночь, и со злостью швыряю в угол.

От вспышки гнева на удивление становится легче, и утром я пораньше выбираюсь из постели. Дверь Марты закрыта, няня вернулась вчера поздно. Упаковываю дочкины вещи, и мы с ней тихонько смотрим телевизор – не хочу, чтобы Марта проснулась раньше времени, пусть сначала Милли спокойно уедет. Звонит Клара и сообщает, что она уже у потайной калитки. Милли вприпрыжку мчится по траве, а я – в домашнем халате, полы которого приходится придерживать рукой, потому что пояс куда-то испарился, – несу ее сумку, которая при каждом шаге бьет меня по голой ноге. Как же не хочется, чтобы дочурка уезжала! Но сама Милли в восторге и предвкушении. Клара машет в воздухе билетами на поезд, словно выиграла в лотерею. Что бы я без нее делала? Крепко же я увязла…

Милли не хочет надевать пальто, скидывает его на землю. Да что ж это такое! – сержусь я. Подхватываю пальто, объясняю, что на улице холодно и надо утеплиться.

– Слушай, – вмешивается Клара. – Если мы хотим успеть на поезд, придется пробежаться. Так что согреемся по дороге.

Возвращаюсь по лужайке к дому. Из кухонного окна на меня смотрит Марта.

– Что происходит? – спрашивает она. – Куда едет Милли?

Она уже полностью одета, на месте даже латексные перчатки, и я в своем халате чувствую себя не лучшим образом – будто меня застигли за каким-то постыдным занятием. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной:

– Она уехала в гости… – Я колеблюсь. Не заденет ли это Мартины чувства? – В гости к своей старой няне, Робин.

– Почему?

– Всего на несколько дней, пока полиция будет докапываться до… истины.

Я киваю на безжизненно свисающее с моей согнутой руки пальто:

– Вот, не захотела надевать.

– Там холодно.

– А я рассердилась. Теперь об этом жалею.

– Иногда она бывает непослушной.

Я усаживаюсь за стол. Кажется, мне не очень нравится то, что Марта критикует мою дочь:

– Ей всего восемь лет.

Няня пренебрежительно фыркает.

– Словом, какое-то время твои услуги мне не понадобятся. Можешь, если хочешь, взять отпуск. Съезди куда-нибудь.

Она так и стоит у окна.

– Куда? Куда я поехать?

– Например, к подруге, – живо отзываюсь я. – Которая из Кольерз-Вуда.

– Нет. Думаю, я лучше быть здесь.

Я пугаюсь. Не хочу, чтобы Марта оставалась со мной! Знаю, это некрасиво, тут ведь ее дом. Но… Как бы мне хотелось побыть день-два без нее!.. От вчерашнего вина стол до сих пор липкий. Я переставляю локти:

– Наверное, все-таки лучше тебе отсюда ненадолго уехать, – уже тверже говорю я.

Она медленно моргает, одновременно чуть вскидывая подбородок – еле заметное движение, но в нем столько негодующего презрения… Я откашливаюсь и опускаю вниз глаза:

– Если ты, конечно, можешь. Так будет лучше.

Ее удаляющиеся шаги. Громкий щелчок дверцы посудомойки. Когда я решаюсь поднять голову, Марты в кухне уже нет, только на тумбе возле раковины валяются латексные перчатки…

Лежу в кровати, пытаюсь читать. Книгу – газеты я сунула под диван, даже не поинтересовавшись содержанием. Наверное, это первый признак сумасшествия. Я в доме одна. Входная дверь за Мартой громко захлопнулась. Скучаю по Милли… Но с Робин ей сейчас будет гораздо лучше, чем здесь. Постоянно твержу себе это, словно мантру. Чувства обострены до невозможности: я слышу, как капает вода из подтекающего крана в ванной наверху, как уныло булькает мой пустой желудок. Легкое движение воздуха – и руки покрываются гусиной кожей. Шум. Крики на улице. Скрежет почтового ящика – записка; выкинула ее, не читая. Громкое мотоциклетное жужжание соседской воздуходувки для уборки листьев.

В душу пробирается отчаяние… Пробирается и оседает внутри меня, словно опускающийся на дно камень. А вдруг я не выпутаюсь? Вдруг Периваль не отстанет? Что тогда со мной будет? Тюрьма?… Я резко вскакиваю, сбрасываю с себя халат – словно змея кожу, словно дурную мысль… Торопливо натягиваю одежду для бега. «Асиксы» так и не вернули. Что ж, влезем опять в зеленые «Данлопы». Выглядываю из окна. У дома по-прежнему топчется несколько журналистов, кто-то из них написал ту записку. Периваля не видно.

Слетаю по лестнице вниз, хватаю из шкафчика шерстяную шапку, громко топая, несусь через сад позади дома и ныряю под шалаш на дереве. Со всего маху врезаюсь плечом в деревянную стойку. Ай! Кожа наверняка содрана, может, даже до крови. Ну и бог с ней! В проходе среди кустов я замираю. Ключ. Карманов у меня нет. Ладно, оставлю его прямо здесь, во дворе у калитки. Никто ведь не догадается, что она не заперта. Дому вовсе не обязательно быть неприступной крепостью, если в нем нет меня.

Жесткость тротуара, мое громкое судорожное дыхание… Чувствую себя премерзко – неудобный бюстгальтер впивается под мышку, зубы от тряски неприятно ломит (у меня такое иногда бывает во время бега). Круглая вязаная шапочка затевает со мной игру: упрямо съезжает вниз – на лоб, на глаза… все ниже… Стараюсь не обращать внимания, пока обзор не суживается до крошечной щели, в которую видно лишь полоску посыпанной гравием земли да кроссовки. Не выдерживаю, рывком отправляю ее на место. Наглый кусок колючей шерсти на миг замирает, выжидая, – и все начинается сначала: на лоб…

Наконец-то парк. И душа вдруг оживает. Сколько же я не бегала! Вечность. Давно забытое чувство – не страдать по Филиппу, не мучиться, стараясь предугадать его мысли, его желания… Мне без-раз-лич-но. Свобода!.. Полной грудью вдыхаю свежий воздух – и не беда, что на Вандсуорд-Коммон он свеж далеко не идеально. Выхлопные газы машин и поездов мешаются с запахом новорожденной листвы, с ароматом цветущих розовых бутонов. Над головой воркуют дикие голуби, в кустах пищат и суетятся лазоревки.

Людей немного. Я удачно выбрала время – послефутбольное и дополуденнопрогулочное. К тому же на улице пасмурно, в такую погоду приятнее собирать пазлы и бродить по торговым центрам. По небу мчатся бесконечные тучи, свинцовые и мрачные. Помню, как в прошлом году на Пасху, возвращаясь с Невиса в Хитроу, наш самолет вдруг нырнул из ослепительного ярко-синего небосвода в мутный молочный коктейль из облаков, потом еще ниже – в однообразный черно-белый мир Хаунслоу и Слау… Сидящая рядом со мной американка удивилась:

– Как можно жить в такой темени, скажите на милость?

Можно. Живем же.

Как приятно выкинуть все из головы, очистить мысли… Чувствовать силу своего тела, не думать. Вверх – на мост. Вниз – на тропинку вдоль железнодорожного полотна. Последний раз я была здесь в то утро, две недели назад. Надо же, тут настелили новое покрытие! Гладкая гаревая дорожка, по которой так легко и удобно бежать, лакричные пузырьки застывшей смолы вдоль полосы сорняков. Конец финансового года – и местные власти стараются полностью использовать выделенные им государственные дотации, пока правительство не наложило лапу на остатки. От футбольного поля справа из-за деревьев доносятся крики – мужчина с волосатыми ногами в коротких шортах вопит:

– В игре! Обходи! Рассел, сю-да!!!

«Сюда» – раздельно, по слогам.

Я осиливаю свою обычную дистанцию – весь парк от дороги до дороги, два с половиной километра. Разворот – и вот я уже вновь бегу вдоль рельсов в сторону моста, и шапочка вновь съехала на глаза. Сзади раздаются шаги, звяканье мелочи. Я прибавляю скорости, собираясь оторваться. Но и шаги тоже ускоряются. Тогда я замедляюсь. Есть бегуны, не терпящие висеть у кого-нибудь «на хвосте» – этакие лихачи в мире марафонцев. Пусть обгоняет. Но сзади ничего не меняется – ни довольного вздоха, ни дуновения рассекаемого воздуха. Мужчина. По дыханию слышно. Даже у дыхания есть свой «голос». На пятки он мне еще не наступает, так что могу пофилософствовать. До моста – метров сто. Бежать или бороться? Случайный спортсмен? Или?… Мои ожившие страхи? Можно рвануть вперед (чертова шапка!) – или…

Я останавливаюсь и круто разворачиваюсь, одна нога выставлена перед собой – стартовая готовность «задом наперед».

– Простите! – Пытаясь затормозить (руки мельтешат со скоростью клюва дятла Вуди), он нависает надо мной. – Простите!

– Вы! – выдыхаю я. – Опять!

– Боже, идиот чертов! Ну простите же! – Он в раскаянии хватается за голову. Или не в раскаянии, а чтобы пригладить буйную курчавую шевелюру.

– Чего вы добиваетесь? Убить меня хотите?

– Нет, нет, конечно! Нет. Я?… У меня обувь неподходящая…

– Для убийства?

– Для бега! А вы несетесь с такой скоростью!.. Тренируетесь, да? Вот я и подумал, что лучше подождать вас у моста – может, хоть по нему вы пешком пойдете. Поезда все-таки, мало ли… Тут-то я вас и перехвачу.

Я внимательно его разглядываю. Джек Хейуорд, да, помню. Приятный голос, легкая примесь йоркширского акцента – короткое «а» в «мало ли». Тонкая непромокаемая ветровка поверх костюма.

– Перехватите? Вы что, за мной следите?

– Нет! Нет, конечно. Простите. Нет. Не слежу. Я просто торчал у вашего дома, а потом пошел в парк, купить чего-нибудь на перекус. Смотрю – вы бежите. Сел на лавочку подождать. Я не хотел вам мешать… поддерживать форму.

Я уже довольно быстро иду вперед.

– Поддерживать форму! – фыркаю я из-за плеча. – Вам сколько лет? Шестьдесят?

– А что, так уже не говорят? Ладно, а как надо? Не хотел мешать бегать трусцой?

– Не-а.

– Что, и трусцой мы уже не бегаем?

– «Бег трусцой» тоже устарел. Теперь мы просто «бегаем», неважно, трусцой или пулей.

– Ну хорошо. Не хотел мешать вам бегать.

Мост. Я оборачиваюсь:

– Что ж, мне пора.

Он умоляюще выставляет перед собой руки:

– Пять минут.

– Нет. Извините.

Я продолжаю идти. Но не бегу. Любопытно. Он топает за мной.

– Знаю, вы считаете журналистов мерзавцами…

– Да не считаю я никого мерзавцами! – Каролина Флетчер назвала их «животными». – Я и сама, между прочим, журналист. Так что никогда такого не думала.

– В общем, не все мы плохие. Некоторые – это да. Может, даже я. – Заготовленная самокритика. Он явно продумал, что будет говорить. – Но после расследования Левесона мы стали вести себя приличнее. Телефоны не прослушиваем. Даже в двери не ломимся. Просто крутимся поблизости… ждем… живем надеждой… – Тяжелый вздох. На надежду похоже мало, скорее на разочарование. Может, в мыслях эта речь казалась ему более впечатляющей. – Я знаю, что вы пользуетесь черным ходом, – выдает он. – Сегодня, когда парковался, видел вашу дочь с той дамой.

Я резко поворачиваюсь:

– Видели?!

– Не беспокойтесь, я никому не сказал.

– Тонкий расчет? Или шкурный интерес?

– Всего понемногу, – смеется он.

Признание собственного несовершенства и двойственности, чувство юмора… словно бальзам на душу. Ведь все мы не без греха, ни одно наше побуждение нельзя назвать кристально честным и прямолинейным. Вот Клара, например, советовала продать мою историю какому-нибудь писаке – чтобы отделаться от остальных. Интересно, сработает? Кто знает… Можно было бы спросить Элисон Бретт… если бы она проявила хоть чуточку участия. Но, видимо, этого мне не дождаться. В любом случае моя репутация ее совершенно не волнует – лишь репутация передачи. И плевать ей, кто убил Аню Дудек. Я брошена на произвол судьбы… Так что, если я собираюсь реабилитироваться и вновь стать «милой Габи Мортимер», придется позаботиться о себе самой.

Мы подходим к пруду. Чуть в стороне от дорожки – спортивный снаряд для пресса, часть парковой «полосы препятствий», деревянный брус, уложенный на две подпорки. Я пристраиваюсь на него пятой точкой и объявляю:

– Пять минут. Но не для интервью. Не для записи. У вас пять минут, чтобы меня переубедить.

Он усаживается рядом со мной. Вздыхает – на этот раз, видимо, все-таки с надеждой. Ветровка раздувается, будто спасательный жилет. На брюках наверняка останутся грязные пятна. И то, что он об этом не думает, кажется мне на удивление трогательным.

– Тогда слушайте. Я верю, что вы невиновны! – Вид у него до того искренний и проникновенный, что мне становится весело. Хейуорд в ответ расплывается в улыбке, глаза исчезают, зато появляются зубы и брекеты. – Дайте мне интервью, и все тоже в это поверят. Я могу помочь вам доказать свою невиновность!

– Для этого у меня есть адвокат.

– Да ну! – Он морщится. – На самом деле нет у вас никакого адвоката. Каролина Флетчер всего лишь дежурный защитник.

– Каролина Флетчер? – Он знает ее имя? Я неприятно поражена.

– Ну, мы же не молча торчим у ваших ворот. Мы общаемся. Думаете, о чем?

– О футболе?

– В основном да. Но проскакивает и кое-что другое, познавательное. У дежурных адвокатов что ни день, то новый клиент. Их единственная задача – снять с подозреваемого обвинение. И все. Так что чихать хотела Каролина Флетчер на вашу репутацию.

– Пожалуй, соглашусь. Даже невиновному нужна самая лучшая защита…

– Могу назвать вам уйму попавших в неприятности знаменитостей, карьера которых рухнула независимо от того, виновны они были или нет. – Он мрачнеет, губы печально сжимаются. Ага, значит, я имею дело не со сплошной жизнерадостностью. – Наберется на полноценную боковую колонку.

– Джон Лесли.

– Вот-вот.

– Кто еще?

– Надо подумать. Уверен, их не так уж мало.

– Что ж, спасибо за совет. Я сменю адвоката. – И найму агента, добавляю про себя. На ошибках учатся.

– Нет! Это ни к чему. Вам нужен я! Мы сможем обелить ваше имя в печати. Дайте мне эксклюзив, исчерпывающую информацию – и я горы сверну!

Я пытливо вглядываюсь в него. Красивое лицо; моя свекровь назвала бы его «повидавшим виды»: крупный нос; вертикальные бороздки на щеках – следы множества улыбок; широкие брови; карие глаза с поразительно темной окантовкой радужки.

– Откуда мне знать, что у вас на уме? Вдруг вы меня подставите?

Еле заметное пожатие плечами:

– Придется мне довериться.

Он многозначительно смотрит мне в глаза, затем отводит взгляд. Твердый подбородок, широкие плечи, решительный рот – в прошлом такой мужчина мог бы командовать армией, вызывая у своих подчиненных безоговорочное уважение. Журналистика: новые вооруженные силы. Можно ли ему доверять? Как знать… Сколько ему лет? Сдерживаемая энергичность, восторженный энтузиазм юноши – и веер усталых морщинок вокруг глаз. Недавняя вспышка горечи… Примерно моего возраста? Но сколько раз я уже обжигалась, думая о человеке, что он «примерно моего возраста», а оказывалось – ему нет еще и тридцати?

– Сколько вам лет?

– Сорок, – очередное пожатие плечами. – Достаточно стар, чтобы понимать, что к чему.

Примерно моего возраста. Ну почти.

На дорожке останавливаются две девушки с детскими колясками, смотрят в нашу сторону. В ту же секунду мое лицо, покорное мышечной памяти, выдает заученную улыбку второсортной «звезды». Но ни намека на улыбку в ответ, ни проблеска радостного озарения: «Ух ты, это она!» Их глаза превращаются в щелочки, до меня доносится шепот. Думают, я не слышу? Или им просто плевать?… «Представляешь, она замешана в той истории с убитой… Совсем умом тронулась! И журналисту заехала! Ты синяк видела?…»

Я должна что-то предпринять. С этим согласилась даже Элисон Бретт – прежде чем бросить трубку. Может, Хейуорду известно, как «подкорректировать» интернет-поисковики? Возьмет и засунет злополучный синяк на двадцать третью страничку, где его никто искать не будет. «Гугл»-чистка, «Гугл»-подрыв, «Гугл»-сбой… У нас в передаче однажды принимал участие некий медиаманипулятор (какая-то история, связанная с Джорджем Бушем-младшим), так что я знаю – мир не без умельцев. Мы можем быть полезны друг другу. Симбиотические взаимоотношения. Рыба бычок и креветка-щелкун. Или птичка на спине африканского буйвола.

К нам подскакивает большой коричневый пес и принимается рыть передними лапами землю, время от времени то прерываясь, чтобы обнюхать получившуюся дыру, то возобновляя свое занятие. Комья земли и травы летят в Джека Хейуорда, набиваются в отвороты его брюк.

Он смеется и подзывает собаку:

– Иди ко мне, дружок.

Пес, бешено виляя хвостом, тыкается журналисту в промежность, облизывает руку и веселыми скачками несется прочь. Хейуорд смотрит ему вслед. Где-то вдали раздается крик:

– Роджер!

– Хорошо, – говорю я. – Видимо, здравый смысл окончательно меня покинул, но я согласна.

– Правда? Согласны?

Я киваю. Придется быть осмотрительной, только и всего.

Он сжимает кулак и победно дергает локтем:

– Бинго!

– Еще раз так сделаете – передумаю.

– Простите, – покорно кивает он. И повторяет жест снова – только губы двигаются беззвучно, будто дразнит меня за моей же спиной.

Он зачем-то притворяется более легкомысленным, чем есть на самом деле. Я заинтригована. Играет роль? Что ж, в этом он не одинок. Я с него глаз не спущу. Поживем – увидим.

Я встаю с бревна, стряхиваю с коленей комочки земли, разбросанные повсюду рьяным псом-копателем, и мы бредем назад, к дому. Пускается дождь. Хейуорд, смакуя мельчайшие детали – он явно очень неравнодушен к еде, – описывает ждущие его в машине вкусности: остро пахнущий итальянский хлеб, купленный в булочной на Норткот-роуд; бри из специальной сырной лавки («Я решил, что стоит попробовать»); пара бутылок бельгийского пива («Не особенно холодного, конечно, но… пойдет»).

– Вы напрашиваетесь на приглашение? Уже?

– Хотелось бы.

Темные капли дождя на дорожке, шелест ветра в верхушках деревьев. Я свожу брови – делаю вид, что размышляю, взвешиваю «за» и «против». Делаю вид, что все еще являюсь хозяйкой положения. А между тем натянутая внутри тугая пружина, которую я до сих пор не замечала, слегка ослабевает. Что тому виной? Одиночество? Отчаяние? Страх пустого дома? Не знаю, только на меня вдруг накатывает давно забытое чувство: мне не хочется, чтобы Хейуорд уходил…

Джек отправляется к машине за своей, как он выразился, «съедобной мелочовкой», и у меня есть несколько минут. Вновь набираю номер Элисон Бретт – нет ответа. Кто бы сомневался? Приглаживаю расческой волосы и принимаюсь за готовку. Режу помидоры и моцареллу, приправляю солью и оливковым маслом. Тру на терке парочку доставленных из супермаркета морковок-псевдоцукини, а попутно – и свой палец. Новое блюдо – тертая морковь-псевдоцукини с добавлением человечины! Напрягаю мозги. Что же такое съедобное мастерила как-то раз на кухне «Доброго утра» из морковки Кэрол Вордерман?… Так… Добавим сушеный эстрагон… Немного холодного апельсинового сока… Я тороплюсь. Глупо. Куда мне спешить? Кажется, никто ко мне не мчится сломя голову.

Бросаю взгляд в окно. Через лужайку к дому шагает Джек. Наверное, я забыла запереть заднюю дверь. Чувствую замешательство – очень уж стремительно развиваются события, – но раздумывать времени нет. Пара секунд – и журналист уже в кухне. Волосы и одежда блестят, он по-лошадиному фыркает – брр, зябко, мол, и мокро; расстегивает ветровку. Я предлагаю полотенце, но в ответ слышу: «Переживу». Расшнуровывая обувь, Джек свешивается со скамейки. Дождь заливает окна, и сад от этого расплывается, превращается в скопление бесформенных зеленых островков и пятен.

Я швыряю Хейуорду чистое посудное полотенце, неважно, что он там говорит. Бросок из-за головы. Вот какая я непринужденная! Полотенце планирует и приземляется на пол в нескольких шагах от цели. Джек, ссутулившись, подбирает его, быстро вытирает лицо и протягивает мне:

– Спасибо.

Я роюсь в холодильнике в поисках вина, когда он восклицает:

– Ух ты, какие салаты! Откуда? Это вам уже не сыр с хлебом. Настоящий пир!

Вот потому-то я и спешила. Хотела, чтобы он увидел салаты, как по волшебству очутившиеся на столе, – и обомлел. Я старалась произвести впечатление. Произвела. «Пир», вот как! А теперь чувствую себя ужасно глупо. Подумаешь, морковка и апельсиновый сок. Он просто залетный журналист; а я не из тех женщин, которые нуждаются в мужском одобрении! Хватит и того, что Джек Хейуорд будет считать меня милой. Я ведь не собираюсь с ним вместе жить под одной крышей! Что на меня нашло? С чего я так разволновалась?

В руках у меня уже лежит бутылка розового, но я незаметно ставлю ее на место, рядом с молоком, и достаю упаковку сока.

– Апельсинового сока хотите? Правда, он уже есть в морковке. Может, чаю или кофе?

– Горячее питье, – высоким голосом произносит Хейуорд. Похоже, ему тоже неловко.

Он выкладывает на стол хлеб с сыром, аккуратно разворачивает упаковку, словно держит в руках хрупкое фарфоровое блюдо. Пролистывает стоящие на полке кулинарные книги. Великаном Джека не назовешь, ростом он чуть меньше шести футов, но при этом коренаст, широкоплеч – и занимает неожиданно много места.

– У меня есть капсульная кофеварка для «Неспрессо», – невпопад сообщаю я. – «Крупс».

– А у меня – бельгийский монастырский эль. Вполне подойдет, только охладить надо.

Он направляется к холодильнику, достает из пакета позвякивающие бутылки и водворяет их остывать. Заметил вино или нет? Во всяком случае, не сказал на этот счет ничего.

Не зная, чем себя занять, я включаю чайник, достаю посуду – от ее неожиданно громкого звона меня передергивает. Наконец усаживаемся за стол. Ветровка Джека аккуратно висит на спинке стула.

Я чувствую себя не в своей тарелке; подавая ложки, держу их слишком высоко и неудобно. И зачем я согласилась? Ну откуда во мне столько доверчивости? Надо было проверить его документы, убедиться в том, что Джек Хейуорд и в самом деле существует, что это не выдуманное или позаимствованное имя, что он – тот, за кого себя выдает… Элисон Бретт как-то предупреждала – ни в коем случае не впускайте журналиста в свой дом! Даже авторы элитных воскресных газет не преминут отпустить шуточку по поводу вашей ванной.

Теперь уже ничего не поделаешь, поздно… Мы едим. В доме, отгородившемся от мира ставнями, темно и тихо, и от этого наша трапеза выглядит такой странной… очень уж семейной.

– Подайте, пожалуйста, соль, – оживает Хейуорд. – Щепотка соли – и эти помидоры станут чудо как хороши!

Мы с Филиппом уже много месяцев не сидели вдвоем за кухонным столом. Если что-то и ели вместе, то только вне дома.

– Помидоры – с «Риверфорда», – нарушаю я молчание.

– Что еще за «Риверфорд»?

– Вы наверняка о них слышали – ферма, выращивающая в Девоне органические продукты. Каждый вторник оставляют на крыльце коробку с экологически чистыми овощами. Мы пристрастились к ним с легкой руки нашей старой няни, Робин.

– Какой шик! Грязные овощи для зажиточных буржуа!

– Кто бы говорил! А как же бри из специальной сырной лавки? «Я решил, что стоит попробовать…»

– Ладно, подловили! Конечно, я видел грузовики «Риверфорда».

Шуточная перепалка помогла мне слегка расслабиться, я уже не чувствую себя как на иголках. Нет, этот человек не озирается по сторонам – не оценивает габариты особняка, не прикидывает стоимость картин Крейга Айтчисона. Это я анализирую каждое его движение, препарирую каждое слово.

– Как вам бри? – Он поддевает кончиком вилки ломтик сыра и подносит к носу, разглядывая, словно диковинный экземпляр. – На вкус вполне приятный, но, кажется, недостаточно… бри-истый, не находите?

– О, по-моему, вполне… бри-истый.

– Я знаю, чего ему не хватает! – Джек вскакивает, достает из холодильника пиво, которое вряд ли успело остыть, откупоривает.

– Вы умеете готовить? – интересуюсь я, принимая протянутую бутылку.

– Умею, и вполне сносно. Я – повар без изысков, «на каждый день». Предпочитаю простые ингредиенты, сезонные.

– В наше время такой подход считается уже чуть ли не моральной нормой.

Он смеется:

– Точно. У меня была удивительная мама. Четверо детей. Я – единственный мальчик. И всех нас она научила готовить. А вас?

– Мою маму сложно было отнести к тем, кто учит готовить. Скорее уж к мамам подвида «достань-ка-фасоль-из-консервной-банки».

– Значит, у вас природный талант. Вот этот… м-м-м… морковный салат… получился очень даже пикантным.

Я отхлебываю пиво прямо из бутылки – у напитка карамельный привкус – и чувствую, как оно медленно стекает по пищеводу. Как в рекламе моторного масла «Кастрол».

– Вы далеко живете?

– В Брикстоне. Теперь. У меня квартирка над прачечной самообслуживания. Очень удобно, знаете ли.

Любопытно – мужчина его лет в квартире над «удобной» прачечной.

– А где же миссис Хейуорд?

Он поддевает вилкой очередной кусочек бри и водружает его на ломоть хлеба.

– В данный момент должность миссис Хейуорд вакантна.

Значит, учится жить один после развода.

– А дети?

– М-м-м… – Он вымакивает хлебом растекшееся по тарелке оливковое масло с привкусом томатов. Морковка сгрудилась на краю тарелки, и Джек сосредоточенно старается ее не задеть. Вот, вспомнила! Вордерман добавляла не эстрагон, а кориандр! – Ну до чего же вкусные помидоры! Нет. Детей нет.

Я спрашиваю, как он стал репортером, и выслушиваю историю его жизни. Южный Йоркшир, младший ребенок в семье, мать умерла, отец еще жив; изучал журналистику там-то; вечерняя лондонская газета, потом «Экспресс» – или он называл «Миррор»? – теперь на вольных хлебах. Я не особенно запоминаю. Мне интересно другое – насколько он умен? насколько добр? податлив? Действительно ли сможет вытащить меня из этой паутины? Сумеет ли написать хорошую статью? Можно ли ему верить? Легкий йоркширский акцент, обычно ассоциирующийся с честностью и открытостью, становится заметнее, когда Джек говорит о своей семье: короткие гласные цепляются за «дш» в слове «младший», точно испуганный ребенок – за любимого, надежного плюшевого мишку.

– Ладно, – немного погодя заключает Хейуорд, – что мы все обо мне да обо мне?

Он укоризненно дергает головой, словно спохватываясь: «Становлюсь нудным». Но ни нудным, ни скучным он мне не кажется.

– Аня Дудек! – вдруг выдает он.

Звон в ушах, всплеск паники, чувство вины. Как же я забыла, что беда приключилась не только со мной? Как я умудрилась выбросить из головы мертвую девушку?

– Да, Аня Дудек, – откликаюсь эхом, давая себе время успокоиться.

Он отодвигает тарелку к краю стола, сует руку в карман. Замирает. Вынимает руку – пустую, без сигареты.

– Вот ведь какой ребус. Шатаясь возле вашего дома, мне удалось узнать о ней следующее: работящая полька, училась в педагогическом колледже Фребеля университета Рохэмптон; дни напролет трудилась, чтобы свести концы с концами – нянчила детвору, выгуливала собак… Занималась балетом и – представьте! – подала заявление на получение британского гражданства. Она была умной, целеустремленной, способной многого добиться. Обживалась здесь, пускала корни… И какой конец – убита, задушена тонкой удавкой в своей собственной квартире и брошена посреди Вандсуорд-Коммон, словно мусор… Беременная, – добавляет журналист, как будто этот факт следует подчеркнуть особо.

Я молча жду, порой – когда думаю о ее беременности – прикрывая глаза.

– И полиция считает, что это сделали вы.

У меня вырывается невольный стон, даже думать о таком больно.

Хейуорд, словно расчищая столешницу, отодвигает подальше от себя сырную обертку и миски с салатом:

– Говорят, у Периваля это идея фикс.

– Идея фикс? – Я приподнимаю бровь.

Он насмешливо смотрит на меня:

– Именно. Идея фикс. Мики Смит из «Миррор» – очень приличный криминальный репортер, он в таких делах собаку съел, – утверждает, что Периваль кое-что накопал и решительно настроен вписать свои находки в общую картину. Его напарница… Как ее зовут?

– Морроу. Констебль Морроу.

– Так вот, констебль Морроу сильно недовольна ходом расследования. Мики случайно услышал, как она в баре жаловалась другому копу на «тупое упрямство» Периваля. Большинство убийств совершаются теми, кто был близок с жертвой – муж, жена… Огромный знак вопроса – Анин любовник. Почему его не ищут? Ведь в девяноста девяти случаях из ста виноватым оказывается именно любовник!

– Когда ее убили, он был за границей, – отвечаю я. – Мне так Периваль сказал.

– Вот как…

Я улыбаюсь:

– Что, лопнула ваша теория?

– И все-таки, – задумчиво протягивает Джек, – его одержимость вами выглядит странно. Мики Смит считает, ее спровоцировало нечто, сделанное вами в то утро, когда вы нашли тело.

– Это и было моей самой большой ошибкой – найти тело!

– Там повсюду ваша ДНК… Выглядит подозрительно.

– Я поправила на ней бюстгальтер – и забыла сообщить об этом Перивалю. Прикасалась к ее волосам.

– Простое объяснение. Но есть еще и другие улики. Почва… Уверен, пройдись мы по округе, следы итальянского грунта отыщутся на дорожках каждого особняка. Их мог принести на башмаках кто угодно – молочник, почтальон, распространитель рекламных листовок…

Неплохо он, однако, поработал! Знает, кажется, обо всем.

– А как вы объясните остальное? – с любопытством спрашиваю я. – Газетные вырезки… Наше внешнее сходство… Полиция предполагает, что она могла быть той самой фанаткой, которая меня преследовала.

– Я вот что думаю. Она сказала своей соседке, что хочет устроиться к вам няней. Волновалась, нервничала. Она видела вас по телевизору. – Он внимательно наблюдает за моим лицом. – Вы ее помните?

– А помнить нечего. Клянусь! Не приходила она на собеседование. Я бы не забыла, хоть тогда у меня и выдалась черная полоса. Но я помню каждого, с кем встречалась. Ее не было.

Он выжидательно смотрит на меня:

– Черная полоса?

Проговорилась.

– У меня болела мама. И как раз в ту неделю она умерла. – Я стараюсь, чтобы эти слова прозвучали как можно спокойнее. Хотя, конечно, любая фраза, в которой упоминается смерть, невольно приобретает некую весомость.

– Сочувствую. Рак?

– Наподобие.

Он ободряюще кладет свою руку на мою:

– К такому невозможно подготовиться, правда?

– Правда, – грустно улыбаюсь я. Женщина, смирившаяся со своей тяжелой потерей.

Только как же он ошибается! Я могла бы поведать, насколько я была готова к такому повороту событий; как год за годом я видела, к чему все идет. Могла бы – но не стану.

Темные волоски на костяшках его пальцев… Кажется, я где-то читала, что отсутствие или рост волос на костяшках обусловлены наследственностью.

Хейуорд убирает руку и откидывается на спинку стула – расслабленная поза человека, живущего в гармонии со своим телом, человека сытого, наслаждающегося игрой мышц; человека, для которого прикосновение к чужой влажной коже не имеет ровно никакого значения.

Он снова подается вперед:

– Значит, ваши мысли были заняты другим. Может, вы все-таки с ней общались, но забыли. Или она явилась к вам домой, но никого не застала. Так или эдак, неважно – в этой ситуации ее заинтересованность вами вполне понятна. Неудивительно, что она вырезала несколько заметок, чтобы, например, отослать матери. – Он качает головой. – Но вот одежда… пицца… Очень странно.

Может, во всем виновато пиво, но недоуменное движение Хейуорда головой вдруг вызывает в моем теле дрожь облегчения, мощную, сродни наслаждению. Быть рядом с человеком, знающим о тебе столько фактов, столько уличающих подробностей, – и все равно верящим в твою невиновность!.. Как чудесно! Мне хочется петь. Если бы речь шла о друзьях, любимых людях – я бы так не радовалась. Близкие склонны верить нам на слово. Но ведь добытые Джеком Хейуордом сведения – это не моя личная версия произошедшего. Собранная им информация объективна и никем не приукрашена. А он все равно во мне не сомневается. И у меня рождается идея.

– Послушайте, – начинаю я. – У меня есть предложение. Я дам вам интервью; и вы будете спрашивать меня, о чем захотите. Но сперва вы поможете мне несколько дней во всем этом… покопаться. У вас есть связи. А я не представляю, с чего начать. Я не предлагаю расследовать, нет! Всего лишь прощупать обстановку, кое-что поспрашивать, разузнать, к чему склоняется полиция. Вдруг мы отыщем что-нибудь, способное меня оправдать? Не факт, конечно. Может, наоборот, лишь еще больше спровоцируем Периваля. Но, по крайней мере, сделаем хоть что-то для… Ани. Я… Я должна… ради нее…

Молчание. Джек выглядит обеспокоенным, даже слегка испуганным. Неужели весь этот разговор, все его рассуждения о деле были лишь для того, чтобы завоевать мое доверие?

– Но ведь вам в понедельник на работу. Когда же вы успеете?…

– Мне не надо на работу. И это тоже проблема.

Молчаливый вопрос в глазах.

– Меня… временно отстранили.

Долгая пауза. Он пытливо вглядывается в меня. И, когда я уже почти потеряла надежду, произносит:

– Согласен.

Я выдыхаю:

– Честно?

– Да. А что мне остается? К тому же я уже представляю шикарную статью… Столкновение двух миров – много подробностей, разбавленных журналистским расследованием… Может, даже удастся пристроить ее в «Санди таймс». – Он извлекает из внутреннего кармана пиджака небольшой диктофон. – С чего начнем?

При виде диктофона я теряюсь. Но стоит мне открыть рот, чтобы попросить его убрать, раздается звонок моего мобильного. Телефон лежит на столе, и первым на экран бросает взгляд Джек. Филипп.

– А, – небрежно бросаю я. – Перезвоню позже. – И прячу мобильный в карман. – Итак, с чего же нам начать? У меня есть предположение насчет одежды и чека на пиццу. Возможно, здесь замешана моя няня. Подождите, не записывайте! Я не уверена, что стоит упоминать об этом в статье. У меня ведь нет подозрений, что Марта убила Аню. Они просто могли быть знакомы, но Марта об этом почему-то помалкивает. Полиции она заявила, что убитую не знала, а мне – что могла несколько раз видеть ее в церкви.

– И где Марта сейчас?

– Уехала в гости к подруге из Кольерз-Вуда.

– Кольерз-Вуд, – зловещим приглушенным голосом повторяет Джек. Будто я выдала ему логово самого Волан-де-Морта. И вся эта история начинает казаться уже не готической, а комической. Напряжение медленно отпускает. – Покажите мне ее комнату.

– Там уже побывала полиция. Думаете, от них что-нибудь ускользнуло?

– Разные взгляды – разное видение. Для одного человека какая-нибудь мелочь не будет значить ничего, другому же расскажет многое. Да и несостоятельное доказательство всегда вызывает подозрения. Идемте! – Он громко отодвигает стул. – Мы собираемся расследовать? Или мы не собираемся расследовать?

Я покорно поднимаю ладони – сдаюсь, мол, – и направляюсь к лестнице. Хейуорд идет следом, и я отчетливо ощущаю, как под его тяжестью прогибаются ступени. От смущения и неловкости взлетаю наверх мигом. Толкаю нянину дверь – и вздрагиваю. На кровати Марты кто-то лежит. Уф-ф-ф, нет, показалось! Это просто одеяло, непонятно зачем причудливо скрученное в рулон и приваленное сверху подушками.

Джек подходит к окну, раздвигает пальцами планки жалюзи. За стеклом моросит дождь.

– Отсюда видно парк, – произносит он. – Поверх крыш.

Я так и стою у двери, не в силах пересечь некую невидимую черту. А вот журналист не испытывает ни малейших колебаний. Наверное, потому, что Марту в глаза не видел; может, это автоматически делает его поступок не таким аморальным? Хейуорд уже распахивает дверцы гардероба – словно берет комнату силой. Из шкафа выпадает рулон коричневой оберточной бумаги.

– Ну и чего вы ждете?

– Надеюсь, я не попаду за это в ад. – Я переступаю порог комнаты и присоединяюсь к Джеку.

По-прежнему чувствуя себя преступницей, осматриваю полки стенного шкафа, снизу вверх. Учебники и пособия – «Английский без проблем», словарь; брошюрки – «Мадам Тюссо» и лондонский Донжон; визитка такси. А сзади – стопка вместительных коричневых конвертов, толстый рулон белых стикеров и несколько катушек скотча.

– Зачем ей столько канцелярии? – удивляюсь я.

– Хм. Не знаю.

Джек лениво перебирает висящую на плечиках одежду:

– А легинсов? Сколько легинсов нужно девушке для счастья?

– Ну, это вопрос спорный.

Полотенца. Постельное белье. Туалетные принадлежности. Чтобы дотянуться до задней стенки верхней полки, приходится встать на цыпочки. Скомканная одежда. Вот так неожиданность! Мои джинсы. Те самые, пропавшие.

– А я-то гадала, куда они подевались. Наверное, Марта сунула их к себе по ошибке.

Джек закрывает шкаф и спрашивает:

– А что мы вообще ищем?

– Понятия не имею. Идея была ваша.

– Что это? – Он кивает на стоящую под кроватью обувную коробку.

– Нам обязательно в ней рыться?

– Вы правы, необязательно. Но я все равно загляну. Не смотрите на меня так! Ей-богу, Габи!

Он впервые назвал меня по имени.

Я стою в дверях, мысленно уже спускаюсь в кухню, включаю чайник. А Хейуорд наклоняется и по ковру вытаскивает коробку из-под кровати. Не нравится мне это. Я вдруг вспоминаю, что совсем его не знаю, что ему, возможно, совсем не место в моем доме. Что уж говорить о Мартиной комнате… Но я словно парализована. Не шевелюсь. Лишь молча смотрю. Он сдвигает одеяло, усаживается на кровать. Поднимает крышку. Из коробки вылетает несколько тонких бумажных листков.

– Почтовые квитанции, – сообщает он. – Вагон и маленькая тележка квитанций, штук двадцать-тридцать. Посылки. И все – за последние два-три месяца. А еще кубышка. Банкноты, фунтов пятьсот, наверное.

– Что можно отсылать в таких количествах?… Кому?

– Ну… покупателям, например. Фирмы, продающие что-нибудь по каталогам, шлют довольно много посылок. Или, – он морщится, – может, ваша Марта отправляет домой целый воз загадочных подарков…

– Вот ведь черт!

Я возвращаюсь в комнату и сажусь рядом с Джеком. Интересный поворот событий. Внутри матраса тренькает пружина, я теряю равновесие и боком наваливаюсь на Хейуорда.

– Ой, кажется, последний кусочек хлеба был лишним, – брякаю, не задумываясь.

Глаза в глаза. Его лицо совсем близко… Наши руки соприкасаются…

Что за шум? Звяканье ключей… скрип распахивающейся входной двери… слабый гул от ее удара об стену… снова скрип… дверь захлопывается. Хорошо знакомая последовательность звуков. Мы с Джеком замираем, почти не дыша, его рука с силой вжимается в мою. Шаги в холле. Звон посуды. Томительная пауза. И тяжелая поступь вверх по лестнице.

На ковре у моей ноги пятно, перевернутая вверх ногами Южная Америка. Марта пыталась его вывести – гладкий ворс сбился в неприглядные скрученные нити, словно на старом полотенце.

Я поднимаюсь. Пол откликается скрипом. По другую сторону двери тут же раздается короткий вскрик Норы.

– О, Нора, прости, я не хотела тебя напугать! Господи, я и не знала, что ты придешь!

– Ничего страшного. – Она мотает головой, но ладонь при этом судорожно прижата к груди. На ногах – золотистые парчовые тапочки, в руках тряпка. – Я вернулась, потому что в четверг мне не дали хорошо прибраться.

– Спасибо большое!

– Простите.

– Нет-нет, это вы меня простите!

Она протягивает мне свою тряпку, и та вдруг распускается длинной лентой. Никакая это не тряпка. Это испарившийся пояс от моего домашнего халата.

– Я нашла его на вешалке. И понесла наверх. Правильно?

– Интересно, как он там очутился?…

Да что за ерунда? – пронзает беспокойная мысль. С чего это мои вещи вдруг стали всплывать в самых неожиданных местах? Я перестаю быть хозяйкой собственной жизни…

– Это здорово, что он нашелся. И вы – молодец! Спасибо!

Я искренне благодарна Норе. Но едва эти слова срываются с губ, как в голове появляется другая мысль – а вдруг все, что я сейчас говорю, записывается? Ведь за этой дверью нас слушает Джек Хейуорд…

Вечер. Дом полон шорохов и скрипов, а я погружаюсь в ванну. «Полная релаксация»… Даже она срабатывает не всегда. Долго-долго лежу, разглядывая свое колышущееся в воде тело. Поднимаю руку – медленно-медленно… Слушаю звук падающих с нее капель. На фоне бледного живота веснушки на руке кажутся особенно темными. Аня Дудек… Интересно, а какой была кожа у нее? Неужели такой же белоснежной, как моя?…

Филипп прислал сообщение: «Дорогая, что нового?» – но звонить я не стала. Опускаю голову под воду. Тишина… Только громкое бульканье, когда я с силой выталкиваю воздух из легких. Через окно видны лиловые облака, спешащие куда-то по подсвеченному фонарями небу. Синее, серое, оранжевое… Лондонское ночное небо никогда не бывает черным. Брызги дождя. Гул вертолетного пропеллера. Зависший над одной точкой звук, ножницами рассекающий воздух, то нарастает, то превращается в мягкий шелест… Из Вандсуорда сбежал заключенный. В Брикстоне конфисковали партию наркотиков. В Тутинге разоблачили группировку Аль-Каиды… Опасность подстерегает везде…

Дождь идет вовсю, и я прохожусь по дому, в каждой комнате распахивая ставни. Журналистов и след простыл. Льющаяся с неба вода одинаково успешно разгоняет что писак, что митингующих дебоширов. Уходя, Джек воспользовался центральной калиткой и быстро перекинулся несколькими фразами с дежурившим у нее мужчиной. Мики из «Миррор», надо полагать. Сразу после этого осаждавшие мой дом стервятники по очереди загрузились в машины – хлопанье дверей, урчание моторов – и отчалили. Казалось бы, я должна радоваться. Но не тут-то было… Эти люди служили буфером; они сдерживали нечто ужасное, перед чем (или перед кем?) я замираю в страхе, словно загнанный зверь…

По дороге в спальню мне чудится за матовым стеклом входной двери чей-то силуэт, очертания тянущейся к звонку руки… Нет, это просто колышущаяся тень оливкового дерева в свете уличного фонаря…

Воскресенье

Снова звонит Филипп. На этот раз я отвечаю. Заверяю его, что все более-менее улеглось.

– Ну и слава богу, – отзывается он. – Знаешь, как тяжело тут сходить с ума от тревоги за тебя?…

Притворная забота. Если ты так уж за меня переживаешь, отчего не возвращаешься?

– Как работа? Наверное, все тебя поддерживают и сочувствуют?

В голове проносится: «Поддерживают? И сочувствуют? Запретить мне приближаться к студии на пушечный выстрел – это теперь называется поддержкой?!»

Но вместо этого я тоном капризного ребенка сообщаю:

– Мне дали несколько выходных.

– Ну вот видишь…

Я подпираю лоб рукой. Раздражение и одновременно – полная опустошенность… Он даже близко не представляет себе, каково мне здесь.

– Да, вижу.

Как же наш вымученный обмен репликами с мужем отличается от живого и яркого разговора с Милли! На меня обрушивается море новостей: новорожденные ягнята и красивая пасхальная шляпка; велосипедные гонки с племянницей Айана, Роксаной, которой всего девять лет, а уши у нее, между прочим, уже проколоты! Я с наслаждением впитываю каждое ее радостное слово. На заднем плане слышен шум, доносящийся с кухни Робин – возня собаки, сопение малыша, звяканье посуды. Уютные звуки семейной жизни…

– Это потому, что Роксана наполовину испанка! – кричит Робин моей девочке. – Им уши при рождении прокалывают.

– Вместо обрезания? – комментирую я, когда няня берет у Милли трубку.

– Не хулигань, – звучит у меня в ухе строгий голос Робин. – Как ты, Габи?

– В полном порядке, – бодро заверяю я.

– Правда? Как отдыхается?

– Замечательно! Вы-то как?

Милли – просто сказка, говорит Робин. И с малышом чудесно справляется, и овощи чистить помогает. Овощи – это прекрасно, а вот как она чистит зубы? У дочери как раз меняются молочные на постоянные, одни выросли, другие – еще нет; вот она, бывает, и чистит их кое-как. Робин настолько меня изучила, что совершенно спокойно реагирует на мои волнения из-за подобных пустяков. Милли очень старается, уверяет она. И в подтверждение кричит куда-то в сторону кухни:

– Милли, расскажи маме, как вчера я завернула тебя назад в ванную, а то ты позабыла про новый зубик, который проклюнулся за тем, маленьким, помнишь?

Рассеянное согласное мычание в ответ.

– Она кормит Чарли, – извиняющимся тоном поясняет Робин. – Мы его уже прикармливаем.

– Да? И что он ест?

– Морковку.

– У меня ее целые залежи.

– Привози! В нашем захолустье с морковкой не очень. Когда ты приедешь?

Я тяжело вздыхаю.

– Давай прямо сейчас, а? – мягко предлагает Робин. – Прыгай в машину и приезжай. Если поднажмешь, успеешь к обеденному кофе. У меня есть твои любимые вкусняшки.

– «Маркс энд Спенсер»?

– Нет, «Сэйнсбери». Они почти такие же клевые.

– Хочу подробностей!

– Вот заводи машину и приезжай на кофе. Тогда сама все увидишь и попробуешь.

Я снова вздыхаю:

– Не могу. Я должна сидеть тут как приклеенная и ждать… Надеюсь, приеду в следующие выходные. Я так скучаю по своему солнышку…

– Мне в среду к акушеру-гинекологу, так что я буду в Лондоне. Хочешь, к тебе заскочу, проведаю? Вернуть Милли не могу, не надейся – в пятницу у Роксаны день рождения, и я пообещала нашей красавице, что она пойдет на вечеринку. Но вот привезти ее к тебе на денек вполне реально. Если ты, конечно, к тому времени уже сильно соскучишься.

– Ух ты! Да-да-да! Хочу!

– Надеюсь, мне удастся оторвать ее от Роксаны и младенца… – Голос Робин отдаляется. – Скажешь маме «пока»? – И, стараясь смягчить бездушие моего юного ангелочка, бодро рапортует в трубку: – Она перезвонит позже.

Я подношу руку к сердцу. Крошечный укол обманутой надежды…

– Хорошо. – Я тоже бодрюсь. – Люблю вас обеих!

Как же я забыла?… Думала – теперь, с исчезновением журналистов, можно жить спокойно. Выхожу из дома (мысли все еще витают в Робиновой кухне) через главные ворота. Будто ничего плохого и не было. Калитка за мной закрывается, и я понимаю – поздно. В припаркованном у обочины серебристом «Мондео» сидит Периваль собственной персоной. Страх иголками медленно взбирается по спине… от копчика до затылка… позвонок за позвонком… На этом месте вчера вечером стояла машина соседей. Периваль, видимо, ждал, когда они уедут. Или кружил поблизости, кружил, как коршун… Форменная облава…

Знакомая грязно-зеленая куртка, вальяжная поза, из-за которой вдруг стал особенно заметен второй подбородок. В руках – стаканчик из термопластика, на пассажирском сиденье – ворох газет. Я ему улыбаюсь, а у самой сердце готово выскочить из груди. Он коротко кивает и поспешно утыкается в газеты, расплескав кофе, – будто застигнутый врасплох смущенный мальчишка.

Подхожу к своей машине. Сажусь. Жду, пока уляжется бешеный стук сердца. Вот сейчас Периваль возьмет да и постучит мне в окно… Сейчас… Но ничего не происходит. Почему он не подошел? Чего ждет? Вернуться и самой к нему постучаться, что ли? От этой неизвестности с ума можно сойти! Вот подойду и проору:

«Рядом с нами бродит убийца! А вы дурью маетесь! Чего вы на меня облаву устроили? Сколько можно за мной следить?»

Стоп. Что это я так разошлась? Я ни в чем не виновата, правильно? Правильно. Ну и незачем кипятиться. От этой мысли почему-то становится спокойнее.

Небо расчистилось, день ясный, яркий. Светит солнце, но воздух холодный, словно море после проливного дождя. Мимо проплывает стайка ребятишек на самокатах; семенят миниатюрные собачки на туго натянутых поводках – лохматые, баснословно дорогие; неспешно гуляющие родители то и дело окликают своих отпрысков… С минуты на минуту кто-нибудь меня заметит – застывшую, будто манекен. Я вставляю ключ в зажигание и отъезжаю…

Замечаю я его не сразу. Спокойно еду по Тринити-роуд вдоль разделительной полосы, как вдруг загорается светофор. Если оставаться в этом ряду и дальше, придется свернуть направо. Я включаю поворотник. Идущий за мной «Рено» – маленький, красный, с коротко стриженным водителем – тоже показывает левый поворот. Истошный сигнал клаксона. Моя машина виляет, резко уходя в сторону. Малыш «Рено» шустро ныряет следом. И чуть притормаживает, выдерживая между нами дистанцию.

Я ухожу влево, на Ист-Хилл – красный автомобильчик не отстает, лишь пропускает вперед две другие машины. Сумасбродный вираж с выездом на автобусную полосу. Не помогает. «Рено» как приклеенный повис у меня на хвосте. Пальцы судорожно вцепились в руль; я с остервенением переключаю передачи, еле сдерживая бешенство и страх. Возвращаюсь на главную улицу, в плотный поток машин, и тут же бросаюсь вправо, в Тонзлис – хитросплетение узких жилых улочек, сплошные «лежачие полицейские», «кирпичи» да одностороннее движение. То и дело выкручиваю руль; с трудом – ну и тесно же здесь! – разъезжаюсь с другими машинами, лихо влетаю в крутые повороты. Внутри меня – неистовая злость, чуть ли не ярость. Да кто ж ты такой? Периваль? Сменил автомобиль? Или выросший из ниоткуда очередной бульварный репортеришка?…

Еще раз вильнув, останавливаюсь у обочины. Жду. Монотонно урчит двигатель. Вокруг – ни души. Идет на снижение самолет. Где-то вдали взвизгивают тормоза автобуса. Я еще раз внимательно оглядываю улицу, сдаю назад, кое-как, рывками разворачиваюсь и медленно качу обратно той же дорогой, какой заехала в глубь квартала. Глаза непрерывно бегают по сторонам, сканируя округу. Пусто.

Сворачиваю направо, на Ист-Хилл и еду дальше. Какое удивительное чувство! Кураж и уверенность. До чего же приятно двигаться, действовать! А ведь я, оказывается, способна переиграть противника! Если смогла оторваться от «хвоста», то уж противостоять Перивалю смогу и подавно! Я буду бороться за свое честное имя, верну свою жизнь!

У двойной красной линии перед станцией метро «Ист-Патни» притормаживаю. Джека нигде не видно. Я опоздала. Он, значит, тоже. Сегодня утром дождя не было, но по водостокам бегут остатки ночного ливня, а полосатый навес над цветочным ларьком провис под тяжестью скопившейся воды. Юная цветочница похлопывает одетыми в перчатки руками, согревая озябшие пальцы.

За ней я вижу магазинчик, торгующий прессой, пулей выскакиваю из машины, бегу туда – купить воды – и хватаю на кассе что под руку попадется. Конфеты «Поло», например. Умираю от жажды. Нервы, наверное.

До того как появляется Джек, успеваю вернуться в машину и спрятать покупки. Я замечаю его первой. Опущенная голова, чуть скособоченная походка – из-за оттягивающей плечо большой сумки «Адидас». Он комкает какую-то обертку (от сосиски в тесте?), швыряет ее в ближайшую урну. Оглядывается, засекает меня и чуть ли не бегом припускает в мою сторону. Перепрыгивает лужу. Не очень-то удачно, надо сказать; на джинсах оседают грязные брызги. Сегодня на нем куртка потеплее – он на ходу принимается стряхивать с нее крошки – и модная шляпа «а-ля Шерлок Холмс». В машине Хейуорд одним рывком ее стягивает, высвобождая чуть примявшуюся шевелюру.

Он аккуратно пристраивает ноги, стараясь не наступить на пустые жестянки, конфетные фантики, завернутую в парковочные талоны жвачку. Моя машина – это зона, свободная от уборки; тайная дверца в мою маленькую чумазую душу, в ту ее часть, которую Филиппу не понять никогда. Джек же никак не реагирует на царящий в салоне разгром – может, у него самого дома страшный беспорядок? – зато рассыпается в извинениях за опоздание. Сегодня все ползут как черепахи: он бог знает сколько проторчал на станции «Виктория», чтобы пересесть на Уимблдонскую ветку, а по линии Дистрикт метро вообще тащится еле-еле… Не метро, а сельский поезд какой-то!

Если бы Джек уже ждал меня, когда я подъехала к месту встречи, я обязательно рассказала бы ему о маленьком «Рено». В красках и с бурными жестами. Но теперь весь азарт куда-то подевался. А вдруг у меня паранойя? Вдруг мне померещилось? Что, если дальше станет хуже?… Ощущение, будто за мной гонятся… следят… Господи, неужели дело во мне? Я… схожу с ума?… Мой недавний кураж исчез, словно и не бывало. Если я не понимаю, что реально, а что нет, как же мне быть хоть в чем-то уверенной?… Как проверить? Как?

Светофор.

– Куда теперь? – глядя прямо перед собой, спрашиваю я.

От этих напряженных сомнений намертво, до боли сжимаются зубы. Мир утратил ясность и определенность… Что думает обо мне Джек? На что мне опереться?… Все зыбко, непонятно… Мышцы лица не слушаются…

– А, ну да! – Он достает телефон, возится с ним, что-то ищет. – Вот!

Бакстеры живут в Западном Патни на симпатичной зеленой улице, в викторианском особняке на две семьи. За нами никто не следит, я проверяю. Их дом стоит чуть в стороне от дороги, в конце короткой, начинающейся сразу за воротами подъездной аллеи. Стены выкрашены в один из новомодных цветов, разработанных под маркой Национального фонда, – какое-нибудь чарующее «птичье молоко», или неотразимая «белая кость», или пленительная «бледная поганка». В приподнятой клумбе у входной двери, изогнув ветви под гроздьями карамельно-розовых цветов, гордо красуется сакура.

– До чего же часто люди, претендующие на наличие тонкого вкуса, с головой выдают собственное плебейское нутро тем, какие растения садят у своего порога! – заявляю я чужим голосом.

Это цитата из Роджера Пидлза; по ту сторону кинокамер он превращается в большую язву, настоящего мастера уничижительных обобщений.

Джек укоризненно качает головой:

– Ну надо же! Я сижу в потрепанном «Ниссане» со снобом-флористом!

– «Потрепанный „Ниссан“»? – Я приподнимаю бровь. – Видимо, ко мне в этот самый «потрепанный „Ниссан“» занесло другого сноба – автомобильного!

Он расплывается в улыбке. Похоже, обмениваясь шпильками, мы оба чувствуем себя гораздо свободнее.

Я остаюсь в машине ждать, а Хейуорд отправляется за ворота. Через открытое окно доносятся детские голоса. Сад за домом – та самая «лазалка» с фотографии, которую мне показывали в участке. Красная пластиковая машина. Милли долго выпрашивала у нас такую. И почему мы ей не купили?… Кажется, она не понравилась Филиппу…

Распахивается входная дверь, и Джек здоровается со стройной женщиной. Его ждут, он созванивался заранее: он работает над детальным биографическим очерком об Ане Дудек, хочет отсеять весь тот мусор, который намели бульварные газетчики, понять, каким человеком она была на самом деле. Миссис Бакстер легко поддалась на уговоры, она любила Аню. Ее все любили. Дети очень по ней тоскуют.

Я закрываю окно и откидываюсь на спинку кресла. Я в безопасной тихой гавани. Никто за мной не следил. Никто – снова и снова мысленно повторяю я. Надо было рассказать Джеку, а теперь поздно. Никто за мной не следил! На тротуарах пусто. Обитатели Западного Патни сидят по домам – готовят обед, учат уроки, возятся в саду на свежем весеннем воздухе… Я в безопасности… В машине тепло… Я зеваю.

Возвращается Джек, приносит с собой аромат кофе и прилипшие к подошве ботинок влажные цветы сакуры.

– Что-нибудь узнали?

– Поехали отсюда.

– Хорошо. – Я жму на газ, взвизгивают покрышки.

Ну что, поиграем в побег с места происшествия? Нет, у меня не хватает духу изображать кураж… Тот задор, что совсем недавно мной двигал, развеялся как дым. И на спидометре – жалкие 15 миль в час.

Но Хейуорд угадывает мой укрощенный порыв.

– Скорее, они у нас на хвосте! – скрежещет он зубами.

– Куда ехать?

– В паб, исключительно в паб! Вы ведь не против? – Он, словно испанским веером, обмахивается пружинным блокнотом. – Отчитываться буду.

Я сворачиваю налево, направо, петляю закоулками Патни и выезжаю к реке.

– Ваш паб!

Забавно, с какой определенностью он сказал это свое «В паб!»; будто в голове у него имелась некая идеальная картинка, в которую впишется любое старинное заведение. Что ж, вот вам паб «У герцога» – большой, просторный, очень симпатичный. Давным-давно мы были здесь с Филиппом, смотрели состязания по гребле. Я ставлю машину на набережной, поближе к мосту. Мимо проезжает красный автобус. Его отражение дрожит в покрытой рябью воде, разгоняет облака, – настоящая рекламная открытка Лондона.

Сейчас прилив, река плещется о балюстраду, у эллингов лихорадочная суета – поднимаются лебедками лодки, мокнут ноги, бугрятся мышцы; переваливаясь, ковыляют утки… В пабе тихо, время утреннее. Лишь у барной стойки зычно гогочет группа широкоплечих гребцов: в мощных руках зажаты кружки с пивом, локти выставлены под прямым углом. Они узнают меня, как только мы входим. Прилизанные волосы, отсутствие косметики – обычно такая маскировка меня не подводила. Обычно, но не сейчас. Какая уж тут маскировка после того, как мой запечатленный на фото оскал попал чуть ли не во все газеты! Они глазеют, я им улыбаюсь. Никакой реакции. Один парень – в шортах и футболке с надписью «В отличной форме» – локтем толкает своего соседа.

– Что вы будете? – спрашивает Джек.

Я хочу диетическую колу, но рядом с таким мужчиной, как Хейуорд, это прозвучит смешно и наигранно. Поэтому я гордо разворачиваюсь спиной к гребцам, к их оскорбительно окаменевшим физиономиям, требую:

– Полпинты светлого шанди! – И усаживаюсь у окна.

Джек идет к стойке чуть косолапой пружинящей походкой и кричит мне через плечо:

– Какое именно?

Гребцы дружно провожают его глазами, но он не обращает внимания.

Меня прошибает холодный пот. Господи, а каким бывает шанди? Не помню!

– Светлое, – повторяю в отчаянии.

– С лимонадом или лаймом?

– А! С лимонадом, пожалуйста.

Джек, отвернувшись от нерасторопного бармена в мою сторону, картинно закатывает глаза, изображая нетерпение. Наконец он приносит напитки, проливает несколько капель из моего бокала на стол, торопливо ставит передо мной шанди и промокает получившуюся лужицу рукавом своей куртки. Гребцы уже потеряли к нам интерес и снова громко над чем-то хохочут.

– Так-с. – Невозмутимый журналист отхлебывает «Гиннесс» из своей кружки. На верхней губе оседает пена. Достает из кармана блокнот. Что в нем? Ключи к разгадке или пустые слова, ненужные фантазии? – Аня работала на них последние семь месяцев. Пришла по объявлению, которое они разместили на сайте «Гамтри» – няня на выходные. Мистер Бакстер у нас рекламщик и много времени проводит в Дюссельдорфе, отрабатывает кредит за «БМВ».

Я вздергиваю бровь, мол, понимаю, что такая машина для автомобильного сноба – все равно что красная тряпка для быка.

– Да-да-да. А у миссис Бакстер слабое здоровье. Послеродовая депрессия. Доктор прописал ей не перетруждаться. Поначалу Аня работала только днем, но она так замечательно ладила с детьми – их сын Элфи, как я понял, знатный кусака, – что стала их основной няней.

– Знатный кусака? – недоверчиво переспрашиваю я.

– Ну да. Проблемы с дисциплиной. Плохо управляемый ребенок. А вот Ане удалось найти к нему подход. Она могла уговорами добиться от него нужного поведения, что не удавалось никому другому. Например, у нее он как миленький ел все, что на тарелке. Она была бескорыстной и добросердечной, умела находить с миром общий язык. На Рождество покупала детям подарки, пекла с ними печенье. Несколько недель назад возила их на поезде в парк развлечений в Чессингтон. Еще как-то, – он заглядывает в свои записи, – в Ричмонд-парке собирала с ними лягушачью икру.

– Проблемы с дисциплиной? – меня разбирает смех. Парень, мнящий себя «в отличной форме», оглядывается на нас. – Плохо управляемый? Ему же на вид лет пять, не больше!

– Да бог с ним, с Элфи! – Хейуорд смотрит на меня поверх бокала с пивом. – Нас не он интересует. У Бакстеров в голове не укладывается, кто мог желать Ане зла. Ее нельзя было не любить.

Острая боль. Вспоминаю показанное Перивалем фото: зависшие на «лазалке» дети, улыбающаяся Аня. Впереди ее ждала целая жизнь. Какой бы она стала мамой? Чудесной – молодой, энергичной, радостной. Ее нельзя было не любить… Милли… Так, Габи, соберись!

– А про любовника ее Бакстеры что-нибудь знают?

– Я как раз собирался перейти к этому пункту. – Указательными пальцами он выбивает по столу барабанную дробь. – Да. Его зовут Толек, тоже поляк, ее друг сердечный с юных лет. Строитель. Думаю, он приехал в Великобританию за Аней следом. Они были помолвлены, хотя кольцо она не носила. Да и не похоже, чтобы дело двигалось к свадьбе. Они могли оставаться женихом и невестой до бесконечности. В католической среде это обычное дело, надо же как-то оправдать то, что люди вне брака занимаются сексом.

– И что, Бакстеры с ним знакомы?

– Несколько раз он заезжал за Аней вечером на своем фургоне. Но в последнее время, по словам миссис Бакстер, его что-то не было видно. Какой-то крупный заказ с непонятным графиком работы. Довольно приятный парень.

– «Довольно приятный» – и только? Бедная Аня. Не слишком впечатляющая характеристика, правда?

– Надо бы с ним пообщаться. Даже если он и не убивал, все равно может что-то знать.

Кто-то из весельчаков у бара издает высокий гортанный вопль. Второй подхватывает. Гребец «в отличной форме» со всего маху грохает ладонью по стойке.

Джек поднимает брови, а я стараюсь смотреть только на него, сделать вид, что, кроме нас, никого здесь больше нет.

– Что еще? – продолжаю разговор.

– О своей беременности она им не сообщила. Глашатаями этой радостной вести оказались копы. Но кое-что в ее поведении изменилось. Когда Аня только устроилась к ним на работу, она явно нуждалась в деньгах. Покупала одежду на распродажах. Как-то миссис Бакстер отпустила комплимент по поводу нового Аниного пальто, и та сказала, что приобрела его в благотворительном магазине «ФАРА» на Норткот-роуд. «Там явно есть чем поживиться, – заявила мне миссис Бакстер. – Я сама все собиралась туда прошвырнуться».

– Хоть я с миссис Бакстер и не знакома, но легко могу поверить, что она так сказала. Хорошо, а моя-то одежда, как думаете? Может, она попала на распродажу в «ФАРА», и Аня тоже ее там купила?

– Почему бы и нет? – пожимает он плечами. – Удивительное, но вероятное стечение обстоятельств. Только вот недавно то ли у самой Ани, то ли у ее дружка, похоже, завелись деньги. Примерно месяц назад на ее имя в дом к Бакстерам доставили огромный букет цветов.

– Ну, если у него действительно хороший заказ…

К группе у барной стойки подходят новые спортсмены. Парень «в отличной форме» что-то им шепчет, те озираются и пялятся на меня.

– Конечно, – как ни в чем не бывало отвечает Джек. – Это может объяснить неожиданное Анино «богатство». – Снова быстрый взгляд в блокнот. – Она начала ездить домой на такси, лучше одеваться – в эксклюзивную, явно не из секонд-хенда, одежду. По определению миссис Бакстер – дизайнерскую. А как-то раз – наша дама даже слегка сконфузилась, сообщая мне об этом, – когда Аня оставалась у них на ночь, то привезла необходимые ей вещи в пакете «Агент-провокатор». Миссис Бакстер была поражена в самое сердце. «Агент-провокатор» – это ведь шикарное нижнее белье, так?

– Да, очень шикарное. Дорогое. Сексуальное. – Последнее слово я произношу таким тоном, что мне тут же хочется спрятаться под стол.

– Номера ее приятеля у Бакстеров нет, но зато они знают о существовании подруги, Кристы. Она как-то раз подменяла Аню. И… – он торжествующе тычет в раскрытую страницу блокнота, – ее номер записан вот здесь!

Он выжидательно смотрит на меня.

– Здорово, – признаю я.

Признаю искренне. Джек меня удивил. Он относится к нашему расследованию гораздо серьезнее, чем я ожидала. И я ему благодарна. Я бы долго ломала голову, не зная, как подступиться к Бакстерам. Это уже кое-что. Начало положено. Если та информация, которую ему удалось добыть, приблизит нас к Ане, это, несомненно, здорово.

– Как вам показались Бакстеры? Хорошие люди? Знаю, это к делу не относится, просто мне хотелось бы знать, что они были к ней добры…

– Да. Вы знаете, думаю, так и было.

– Точно? Может, вы идеалист, который видит в людях только лучшее?

Он огорошенно смотрит на меня. Открывает рот. Закрывает.

– Мне кажется, они об Ане заботились. Думаю, они были хорошими работодателями. Да.

– А у нее дома они бывали?

– Нет. Ни разу.

– М-да, однобокие отношения, правда? Вот Аня – она знала о них так много, стала частью их жизни… Ее, в конце концов, кусал проказник Элфи!.. А Бакстеры… они забывали о ней, стоило девушке выйти за порог их дома. Они думали, что знают Аню. Но разве им известно, какой она была на самом деле? Чем жила, что ее волновало?… Как они себя с ней вели? Естественно? Искренне? Или изображали начальство? У нас у всех наготове тысяча масок для разных случаев. Взять, например, Марту. Может, я кажусь ей такой же неуловимой и непонятной, как она мне? В нас прячется столько разных личностей! И иногда мы притворяемся кем-то другим, не собой…

Встревоженный взгляд Джека в ответ. Я смеюсь:

– Простите. Мне горько. Все время думаю о том, что она умерла. Так-то вот… Что ее убили.

Он не сводит глаз с записанного в блокноте телефонного номера – быстрые, неразборчивые каракули, обведенные в двойную рамочку.

– А давайте позвоним Кристе! – предлагаю я. – Она может что-нибудь знать. Или, на худой конец, дать нам координаты Толека.

Он кивает. Народу в пабе все прибавляется, гул голосов нарастает. Рефлекс ломбарда: чтобы быть услышанными, люди инстинктивно стараются перекричать самих себя. (Как-то в гостях у «Доброго утра» был социолог с обзором шумового загрязнения в юго-восточной Англии.) Джек залпом проглотил свой «Гиннесс», а я больше не могу делать вид, что потягиваю шанди. В зал входит пара – обнаженные ноги, аура речной свежести – и пристально наблюдает за нашим столиком. Я приглашающе машу им рукой, жду, когда они торопливо приблизятся. Усаживаясь за освобожденный нами столик, они даже не удостаивают меня взглядом. И не благодарят.

На улице потеплело, но яркая синева неба исчезла. Ветер стих, и над головой нависла унылая облачная дымка. Мы с Джеком подходим к скамье на набережной. Садимся на расстоянии друг от друга, каждый на свой край. И что за блажь на меня нашла? Теперь вот чувствую себя неловко. Пока Хейуорд пытается дозвониться, я не мигая смотрю в мутную речную воду. Достали меня все эти люди в пабе.

Джек говорит:

– Тишина. Может, оставить ей сообщение?

Я отрицательно мотаю головой. Вдруг наваливается унылая безнадежность…

Он прячет мобильный в задний карман и сочувственно произносит:

– Ну что вы, не расстраивайтесь. Обычные невежи.

Значит, он все видел. Замечает куда больше, чем показывает?

– Да ничего, все нормально. Знаете, может, на их месте…

– Да плюньте вы на эти воскресные газеты! Хуже их сплетниц нет! Печатают кучу небылиц…

Вот оно что! Значит, сегодня в газетах появилась новая порция снимков «изувеченной» мной журналистской ноги…

– А я в них даже не заглядывала. Сунула под диван, и все.

– Вот это дело! – расплывается он в улыбке.

Мы так и сидим на скамейке. Молчим. Потом Джек заикается об обеде.

– Вы же вроде недавно сосиску в тесте съели?

– Нет… Но… Откуда?… Это была не сосиска в тесте, а хомити!

– Неужели хомити? Открытый овощной пирог? Конечно, что за удовольствие есть его дома, лучше на ходу! – дразню я.

– Я проголодался! – обиженно парирует он. – А все из-за того, что курить бросаю. К тому же я не успел позавтракать, а возле метро «Брикстон» такая чудесная пекарня…

– Удивительно, как вы еще не превратились в толстяка!

– Я каждое утро занимаюсь. Вот, пощупайте!

Ко мне приглашающе тянется рука со вздувшимся бицепсом. Я сжимаю напряженные мышцы – и тут же отвожу глаза, уставясь в неповоротливую реку, пытаясь скрыть возбужденное волнение.

После неуютной паузы он предлагает:

– Пройдемся?

– Целенаправленно пройдемся? Или просто прогуляемся?

– Предлагаю для начала просто пройтись. А там видно будет.

Начался отлив – внизу, под эллингами, дугой обнажился берег. Кромка воды усеяна обломками и мусором – покрышки, деревянные щепки, старые пакеты, даже мертвая крыса… Мимо, усердно работая веслами, проплывает на байдарке женщина с загорелыми руками.

– Толек, – роняет Джек. – Нужно найти этого Толека.

– Говорят, он тогда был в Польше. Если бы он был здесь, может, Периваль не вцепился бы в меня такой мертвой хваткой. Цеплялся бы к нему!

– Да уж, Польшу нам крыть нечем. Железное алиби.

– Ну что значит «железное алиби»? Просто избитая фраза, оправдывающая тех, кто не утруждает себя дотошными проверками! Разве не мог он тайком вернуться в Англию, скажем, в багажнике чьей-то машины? А потом такой же контрабандой переправиться обратно? Ведь мог! И если у меня алиби нет – ни на ночь убийства Ани, ни на день, когда был оплачен тот чек, – это же не означает автоматически, что я виновна! Это значит лишь то, что у меня друзей маловато. – Я смеюсь, пусть Джек думает, что я не всерьез.

– Периваль не появлялся?

– Сегодня опять торчал под домом. Он ужасно непредсказуемый. Как меня все достало! Жизнь будто на иголках… Чувствую себя школьницей, которая постоянно ждет, что ее вот-вот вызовут в кабинет к директору… – Я поворачиваюсь к нему, заглядываю в лицо. – Он и правда решил меня добить? Или я уже с ума схожу?

– Нет. – Он решительным жестом сует руки в карманы. – Думаю, вы в своем уме. Это у него с головой не в порядке, в ней бродят какие-то странные извращенные замыслы.

– Я все время дергаюсь, нервничаю. Сегодня утром я была уверена, что за мной следят!

– Наверняка показалось. На вашем месте любой бы занервничал.

– Да уж… Это как зуд в отсутствующей конечности. Или как в детской страшилке про волосатый палец. Знаете? – Я провыла загробным голосом: «Кто взял мой волосатый палец?»

– Нет, не знаю.

И как можно обсуждать детские рассказы с мужчиной, у которого нет детей?

– Ну, не самая добрая книжка, – поясняю я.

Мы останавливаемся, пропуская команду гребцов. Взвалив на плечи свою лодку – торжественно, словно добытую акулу, – они исчезают вместе с ней в утробе эллинга. Мы с Джеком молча идем рядом. Проходим площадку – детские крики, визг, отдаленные удары мяча.

Интересно, что сейчас делает Милли? Надеюсь, не скучает по дому… Сердце сжимает острая, жгучая тоска.

– А Марта? У нее есть алиби на тот день? На день с чеком и кредиткой?

– Не знаю. Я не помню.

– И еще это неожиданно свалившееся на Аню богатство… Вот бы разузнать о нем побольше…

Мы дошли до конца проезжей части, дальше начинается пешеходная дорожка вдоль реки. Я облокачиваюсь на перила, упираюсь в ладони подбородком и гляжу на воду. Темза в этом месте пляшет водоворотами. Выйдет ли у нас что-нибудь? Если мы все-таки свяжемся с Кристой – поможет ли она? В воздухе стоит отчетливый густой запах ила. Вот постоим тут немного, лезет мне в голову, обсудим лежащий глубоко на дне темный ил… и вернемся к машине.

– Пойдем дальше? – спрашивает Джек.

– Не знаю. – Я выпрямляюсь. – Так что мы делаем? Целенаправленно прохаживаемся или все-таки просто прогуливаемся?

– А если я не определился? Это ведь не помешает нам двигаться дальше?

– Не помешает.

Впереди безлюдная аллейка, ограниченная с одной стороны чахлыми деревьями и кустарниками, с другой – кирпичной стеной, круто уходящей вниз к реке. Кочки, смешанная с гравием земля, заполненные дождевой водой ямки. И влажный солоноватый запах мокрых тряпок и разлагающихся растений…

– Вы любили свою работу? – вдруг спрашивает Джек.

– Любила. То есть – люблю! Я вроде пока жива.

Молчание. А есть ли у меня еще работа? Внутри поднимается тревога, мрачным предчувствием беды разливается по телу… Терри так и не позвонила. Может, мне самой с ней связаться? Она, конечно, сказала, что пока идет расследование, я не понадоблюсь, но вдруг потом передумала? Вдруг ей меня не хватает? Что, если из-за моего отсутствия упали рейтинги? Может, и правда позвонить ей и поинтересоваться? Господи, знать бы, на что надеяться!

Джек выжидательно смотрит на меня.

– В ней есть и отрицательные, и положительные стороны, – наконец разлепляю я губы.

– Объясните?

Я тщательно обдумываю ответ. Эта информация пойдет в статью обо мне, так что спешить не стоит.

– Отрицательные – приходится слишком рано вставать, меня узнают на улицах, кидаются ко мне, будто к старой знакомой. А я не совсем понимаю, что в таких случаях делать, хотя, конечно, это очень лестно и приятно… Положительные – мне нравится общаться с интересными людьми. Иногда со знаменитостями, но чаще – с обычными людьми, у которых необычные судьбы. Или знатоками в какой-нибудь области. Узнаешь столько всего нового, разного… что может когда-нибудь пригодиться.

– Например? – вопросительное движение бровью.

– Например, в полиции меня вместе с Перивалем допрашивал его шеф, старший инспектор Фрейзер. Шотландец. А у нас в программе как-то принимал участие преподаватель сценической речи из Национального театра, который рассказывал о разных акцентах, о том, как ландшафт и природные условия местности влияют на выговор ее жителей. Тональность речи восточных англичан ровная и гладкая, как их болота. А вот голос уэльсцев взлетает ввысь над горами и плавно опускается в долины. У каждого акцента есть своя зона на теле, отвечающая за артикуляцию.

Я показываю на точку у себя под носом. Глаза Джека внимательно следят за моим пальцем.

– Вот здесь – зона артикуляции абердинского акцента. В Абердине ведь жутко холодно, и его жители постоянно прикрывают рот от пронизывающего ветра. В общем, у меня родилась догадка, что этот шеф – родом из Абердина, и я его об этом спросила. Думаю, это сыграло мне на руку: ему, кажется, было приятно.

– Ловко! – одобрил Джек. – А про меня что скажете?

– Там, где родились вы, есть горы. Но и открытого пространства много. По-моему, преподаватель говорил, что йоркширский акцент звучит в мажорной тональности… У него четко выраженные окончания, из-за чего вы кажетесь очень уверенными в себе. Ну и, конечно, надежность, умение расположить к себе – оба эти качества прочно ассоциируются с йоркширским произношением. Для журналиста вариант просто беспроигрышный!

– А ваш акцент, мисс Мортимер? Где ваша сомерсетская картавость? И ваша зона артикуляции?

– Сомерсетская картавость, говорите? – Выходит, ему известно, откуда я родом. Проштудировал мою биографию. – Я научилась успешно ее скрывать. Решительно избавилась от всех пережитков своего происхождения! Причем давным-давно.

«Не слишком ли я разоткровенничалась?» – мелькает тревожная мысль. Это многозначительное «давным-давно» с головой выдает живущие во мне чувство вины и злость. Зоны артикуляции… Нет, в статью это попасть не должно. Не хочу выглядеть обиженной и злопамятной. Я отворачиваюсь.

Мимо проезжает велосипедист. Резко вильнув, огибает лужу.

– Да ладно, глупости все это, – ставлю я в разговоре точку.

Впереди у изгиба дорожки стоит одинокий эллинг. Мы медленно плетемся к нему, как вдруг Джек спрашивает:

– Филипп, наверное, вот-вот вернется из Сингапура?

Еще один слабый укол тревоги. Имя моего мужа знают многие. Но вот то, что он в Сингапуре?… Об этом известно лишь ограниченному числу людей. Газетчики! Точно, все эти Мики и Питы, устроившие на меня охоту! Они вполне могли разнюхать о поездке Филиппа и рассказать Хейуорду.

– Я настояла, чтобы он остался там, – непринужденно отвечаю я. – Работа Филиппа… Он вечно ходит по острию ножа.

С чего вдруг «по острию ножа»? Звучит слишком уж драматично и совсем не соответствует действительности.

– Вы что, всегда зовете его Филиппом?

– Он терпеть не может имени «Фил». Я поначалу попробовала, но мне запретили.

– А!

– А бывшая миссис Хейуорд? – Почему бы и не спросить, раз он заговорил о личном? – Чем она вам не подошла?

– Миссис Хейуорд… – задумчиво тянет он. – Миссис Хейуорд… Она была моложе. Две разные культуры… Она пыталась казаться тем, кем на самом деле не является…

Пауза. Я жду окончания фразы. Но Джек, видимо, считает, что и так сказал достаточно.

– Женщины! – припечатывает он.

Я недоверчиво на него смотрю – шутит, наверное? («Женщины»? Да ну?) Нет, не шутит.

Мы подходим к эллингу. Я ожидала увидеть здесь людей – спортсменов, зрителей; но перед нами стоит вымерший, прикрывшийся ставнями домик, запертый и необитаемый. Солнце спряталось за тучу, аллея пуста и уныла. Ни души.

– Похоже, все собрались в пабе. – Я почему-то начала опасаться стоящего рядом мужчину. – Может, и мы повернем назад?

Поднимаю глаза на Джека. Напрягшиеся желваки, глаза под густыми бровями потемнели – словно и их свет тоже скрылся за облаками вместе с солнцем.

– Я говорю: кажется, пора возвращаться.

Поднимается ветерок, поверхность Темзы покрывается рябью, как закипающее молоко.

Хейуорд молчит. По спине у меня пробегает дрожь. Как там говорил Периваль? Прочь все домыслы. Позабудь о доверии. Проверяй все. А я ведь так и не удосужилась узнать, действительно ли Джек – тот, за кого себя выдает. Он может оказаться кем угодно. Свалился как снег на голову, бродил за мной, торчал у дома… знает обо мне то, чего не знают другие. Все его милые манеры, шутливая болтовня, его пирог хомити… Вдруг это только игра? Он наклоняется вниз. Зачем? У него такие крепкие мускулы, я трогала… Уйти! Уйти немедленно! Убежать – к лодкам, людям и уткам!..

Он стоит ко мне спиной, разглядывает траву, ворошит ее ногой. Что он ищет? Нашел – резко сгибается и подбирает что-то с земли. Камень.

Я замираю. Он направляется ко мне, обходит, приближается к спускающемуся в реку откосу. Чуть склоняется набок и блинчиком запускает камень по воде. Тот дважды подпрыгивает и ныряет на дно.

– Потерял сноровку! – вновь улыбаясь, объявляет Джек.

И снова эти лукавые глаза а-ля Майкл Пейлин. Когда он расцветает улыбкой, лицо совершенно меняется. Становится по-мальчишечьи юным.

Как я могла в нем сомневаться? Совсем умом тронулась.

– Мне показалось, вы меня сейчас ударите этим камнем, – с облегчением выдавливаю я. – Я вспомнила, что совсем вас не знаю…

– Да вы что? С чего вдруг?

– У вас был такой грозный вид…

– Простите. Воспоминания о бывшей жене…

– Не стоило мне спрашивать.

– Ну что, возвращаемся? Снова сядем на нашу скамейку и позвоним Кристе?

– Чудесный план.

Я украдкой поднимаю на него глаза, и он в тот же миг поворачивается ко мне. Секунда – и наши взгляды встречаются.

…Мы стоим? Или идем?… Дыхание перехватывает. Кого я боюсь больше? Его? Или себя?…

И тут из кустов внезапно, словно пущенная из лука стрела, вылетает камышница. И одновременно оживает мобильный Джека, разражаясь требовательным монотонным звонком; этот звук словно переносит нас в Нью-Йорк пятидесятых, к старинному офисному аппарату с вычурной трубкой.

Хейуорд судорожно хлопает себя по всем карманам, шарит в куртке. В верхнем кармане пусто. Да вот же он, в заднем кармане джинсов! Мобильный чуть не выскакивает у него из пальцев, Джек успевает разыграть смешную пантомиму «ох-ох-о, руки-крюки!» и, затаив дыхание, наконец произносит в трубку:

– Джек Хейуорд. Да. Спасибо. Да, звонил. – Он делает большие глаза и одними губами шепчет: «Криста». – Да, извините, что не оставил сообщения. В двух словах и не объяснишь…

Я невольно улыбаюсь. Он говорит громко, четко артикулируя – англичане частенько грешат этим в общении с иностранцами.

– Я друг Бакстеров, у которых Аня работала в Патни. Хочу организовать выпуск небольшой памятной книги о ней. Для детей. Они ведь ее очень любили.

Я корчу удивленную гримасу: «Что вы несете?» Он морщит нос, умоляюще складывает ладони: «Помогите! Подыграйте!» Слушает.

– Да, знаю. Вот я и хотел бы, если можно, увидеться с вами, поговорить об Ане. Это удобно? Да?

Когда он прячет телефон назад в карман, я спрашиваю:

– К машине?

– Да.

– А Криста? Встречаемся с ней завтра, да? Вы про это удобство спрашивали?

– Мать честная! – нежно выдыхает он.

Роясь в сумочке в поисках ключей от дома (и почему им не лежится на месте, во внутреннем кармашке?), я настороженно прислушиваюсь к звукам за воротами, к чьим-то шагам. Нервы взвинчены до предела. По дороге из Патни мир, казалось, заполонили красные машины. Ставлю сумку на землю – так удобнее ее перетряхивать – и опускаюсь на корточки. Наконец-то! Вот вы где. Надо купить брелок побольше. Выпрямляюсь, нащупываю замок, подхватываю сумочку. Открыть дверь, юркнуть внутрь. Быстро захлопнуть. Обессиленно привалиться к ней спиной. Я дома! Такое чувство, будто только что была на волосок от гибели.

На коврике что-то лежит. Посылка размером с небольшую книгу, упакованная в точно такой же коричневый конверт с мягкой подложкой, каких было полно в шкафу у Марты. Я сажусь на ступени и вскрываю его. Внутри диск DVD. «Я слежу за тобой-2: Выпускной бал». «Детям до 15 лет смотреть не рекомендуется». И больше ничего.

Пронзительная трель дверного звонка. Звук отдается во всем теле, уши закладывает, кровь вскипает.

Я чуть приоткрываю дверь, выглядываю в щелку.

Он стоит на пороге и двумя пальцами, словно пакетик с собачьими какашками, держит мои ключи.

– Вы оставили их снаружи в замке.

Я медлю, потом протягиваю руку:

– Спасибо. Я, видимо… Я бы через пару минут о них вспомнила.

Какой же он высокий! Такой высокий, что даже горбится. Ему будто неуютно в собственном теле. Смотрит на меня и роняет, почти не разжимая губ:

– Вряд ли. Обнаружили бы пропажу только завтра, когда понадобилось бы дверь закрыть. А их мог кто-нибудь стащить. Вы так торопились! Я же просил вас быть осторожнее.

Где его машина? Я ее не заметила. Он что, так и торчал здесь весь день?

– Я их еле нашла в сумке. – Я делаю глубокий вдох, шаря глазами по улице в поисках серебристого «Мондео» или красного «Рено». – Вечная история. Это только у женщин так? Мужчины обычно носят ключи в заднем кармане.

Периваль хлопает себя по бедру:

– В переднем.

– Впредь буду внимательнее. – Я срываюсь на писк.

– Что-то случилось? – Голос полон искреннего участия.

– Смотрите. – Я поднимаю с пола брошенный диск с фильмом. – Это поджидало меня дома. Только что. Вот конверт.

Он забирает у меня оба трофея, внимательно их изучает.

– Я заберу, снимем отпечатки.

– Марта, няня моей дочери… Знаю, вы с ней общались, только… у нее в шкафу есть такие же конверты. Много.

– Учту. – Он снисходительно кивает. – И у Розы, нашей секретарши в участке, тоже отпечатки пальцев возьму. Очень уж она такие конверты любит.

Я предпочитаю сделать вид, что не заметила его колкости.

– А еще сегодня утром за мной следили. Красный «Рено». Ваши?

Он мотает головой:

– Нет.

– Ну, теперь вы об этом знаете. Посылку я вам отдала, и если это все… – Я берусь за дверь, собираясь ее закрыть. – Я хорошо усвоила прошлый урок. Без адвоката я с вами больше общаться не буду. Так что…

Он придерживает дверь рукой:

– Только одно. Я быстро.

– И не просите.

Зачем я позволяю ему втянуть меня в разговор?

– Никакой записи, никакого официоза, раз уж вы… мы встретились. Меня интересуете не вы, а ваша мать.

– Мать? – Стены холла вдруг стали медленно сближаться.

– Я проверил по криминальной базе. Мортимер Г.: департамент графств Эйвон и Сомерсет, Йовил, округ Бримптон. Пусто.

– Что тут удивительного? У меня никогда не было проблем с законом. Проверяйте какие угодно департаменты и округа, все равно ничего не найдете! Да вы и сами знаете.

– Но вот Мортимер Дж. Было что почитать.

– Да что вы? – Какой у меня тоненький, зажатый голосок.

– Нарушение общественного порядка в нетрезвом виде – два года назад в октябре. А в феврале прошлого – обвинительный приговор за управление автомобилем в состоянии алкогольного опьянения.

Его глаза смотрят на меня – не с подозрением, с сочувствием.

– Что ж, – с трудом выговариваю я. – Браво. Вы выполнили домашнее задание на «отлично».

– С такой матерью ребенку приходится несладко.

– Все, что нас не убивает, делает нас сильнее.

– Ницше.

– Правда? – Какая светская беседа. – А я-то думала, это сказала Эстер Ранцен.

Он неожиданно тепло, по-доброму смеется:

– Берегите себя.

Одинокий долгий вечер… Ноги и руки отяжелели, ослабели от бездействия. Голова болит. Мне страшно – и виноват в этом Периваль. Но, кроме того, глубоко внутри притаился другой ужас – густой, липкий… ужас перед тем, что давно надо было сделать, но я все никак… Я капитулировала, отступила в спальню. Без Филиппа и Милли дом кажется таким пустым, населенным призраками, тенями. Даже стены кричат об утраченной нормальной жизни.

Уснуть не получается. Кровать неудобная, и в ней слишком много меня – тепло моего тела, мой запах, крошки от моих давних бутербродов. Я переворачиваю подушку в надежде отыскать прохладу. Ведущую из комнаты на лестницу дверь я заперла. Но разве это спасет? Надо обдумать план побега… Распахнуть окно, выбросить матрас – и выпрыгнуть. Или через ванную – там крыша пристройки, падать не так высоко.

Медленно тянутся минуты. Я думаю о Милли, спящей на ферме у Робин. Надеюсь, она и правда спит. Надеюсь, хоть ей не страшно. И она видит добрые сны. Иногда ей снятся кошмары. А вдруг и сейчас?… Попросится ли она в кровать к Робин, если испугается? И разрешит ли Робин? Как было бы здорово, если бы малышка лежала сейчас рядом, обвивала меня руками… Я закрываю глаза, представляю ее мордашку. Кулаки сами собой сжимаются. Ей уже можно вернуться! Журналисты отстали, на работу я не езжу. Но… все же… лучше ей оставаться там… от беды подальше. Здесь небезопасно. Уж в этом-то я не ошибаюсь.

Посреди ночи я не выдерживаю, включаю свет. Пробую читать. Вечером я чувствовала себя такой обессиленной, неуверенной, что звонить Терри не решилась. А зря. Если бы я занялась работой, стало бы легче. Жизнь приобрела бы размеренность и ритм, а я – виды на будущее. Рядом находились бы люди – Стэн! – с которыми можно спорить и препираться. И тогда это ощущение, как у загнанного в ловушку животного, отпустило бы… Сколько еще дней ждать, пока мне разрешат вернуться? Два? Три? Может, просто приехать без предупреждения, встретиться с Терри лицом к лицу, попросить? А вдруг она мне откажет? Вот тогда уж точно конец. Лучше надеяться… Лучше не знать…

Шум на улице. Вопли, крики. Тяжелые шаги и топот. Визг. Молодежь…

Если я так и буду лежать, сойду с ума. Стану еще безумнее, чем уже стала. В телефоне был пропущенный вызов от Клары, но, когда я ей перезвонила, она не взяла трубку. Милли? Уже очень поздно… Филипп? Нет!

Джек.

Его номер записан на форзаце моей книги. Еще с тех времен, когда он позвонил мне впервые. Давно…

– Простите. Вы еще не легли?

Низкий голос:

– Нет. – Зевок. – Я работал.

– Над чем? Надо мной?

Он смеется, и смех сонный.

– Рецензия на книгу для «Мэйл-санди», – и он называет имя немолодого писателя, автора триллеров.

Но я почти не слушаю:

– Простите, что позвонила. Мне как-то… не знаю… неспокойно. Мне опять пришла анонимная посылка от сталкера. – Я стараюсь говорить как ни в чем не бывало, но сердце чуть не выскакивает из груди. – Фильм ужасов. «Я слежу за тобой-2: Выпускной бал».

– «Я слежу за тобой-2»?

– Да. Кошмар какой-то.

– Вообще-то забавно. Смешная идея – запугать кого-нибудь с помощью сиквела. Первый «Я слежу за тобой», скорее всего, уже давно не продают. Представляете, как этот сталкер психовал, прочесывая полки в поисках подходящего фильма! Интересно, как он рассуждал? «Убийство»? Нет, для нее это слишком хорошо! «Ночь живых мертвецов»? Ну нет, это ж халтура!

Я всхлипываю сквозь смех:

– Мне никогда раньше не присылали ничего такого пугающего.

– Это просто дурацкая шутка. Выкиньте из головы!

– А конверт был такой же, как мы нашли у Марты.

– Может, и совпадение, но полиции на всякий случай об этом скажите.

– Уже. Меня проведал Периваль. Я отдала ему диск и конверт.

– Вот и отлично! Марта дома?

– Нет.

– Наверное, на почте.

– Точно!

– Поговорим завтра. Сейчас вам надо поспать.

– Знаю. Тогда – спокойной ночи?

– Спокойной ночи. Увидимся утром.

– Книжная рецензия… Так вы и правда журналист? Не обманули?

Молчание. Я уже думаю, что он отошел от телефона.

– Да разве это журналистика? – наконец раздается в трубке. – Мне, увы, гордиться нечем. А это почти так же стыдно, как если бы вы действительно уличили меня во лжи.

Понедельник

Криста живет в квадратной многоэтажке в Рохэмптоне – одной из пяти или шести высоток, рассыпавшихся вдоль склона в направлении Ричмонд-парка. Их видно издалека, даже с плантации Изабелла, куда любит ежегодно выбираться мама Филиппа, чтобы полюбоваться азалиями. Но вблизи этих домов я еще не бывала.

За мной, кажется, никто не следил. Надеюсь. Я путала следы как могла, в Эрлсфилде развернулась и поехала в обратном направлении. Каждую секунду смотрела в зеркало заднего вида – будто экзамен по вождению сдавала. Пока доехала, вся извелась, чувствуя себя как на иголках. Если бы я заметила красный «Рено», наверное, просто остановилась бы посреди дороги и заорала.

Я паркую машину у нужного здания и жду. А квартиры здесь, пожалуй, и вправду хороши – дома середины прошлого века постройки Баухауза или Ле Корбюзье, в стиле unité d’habitation – так, кажется, он называется; надо будет поинтересоваться. Территория вокруг заботливо благоустроена – большие ухоженные газоны, высокие сосны; отчетливое ощущение близости к природе, к ее просторам; трескотня галок, голубиное воркование…

…Я проснулась в четыре утра. За два часа до звонка Филиппа – он знает, что поднимаюсь я рано. Он только что перекусил. И выпил чуть-чуть саке. Это «чуть-чуть» явно ослабило его напряжение, уменьшило привычный самоконтроль.

– Порядок? – бодро осведомился он. – Справляешься?

Я медленно опустилась назад на кровать:

– Да.

– Не задержу тебя. Как будешь сегодня развлекаться?

– Еще не решила, – помолчав, сказала я. – А ты?

– Днем куча работы. А вечером – в «Мандарин», на банкет в китайском стиле.

Я сильно сжала виски руками, безмолвно закричала… Наконец выдавила:

– Здóрово.

– Я перезвоню позже.

…Приходит эсэмэска от Джека с вопросом: «Где вы припарковались?», а через пару минут появляется и он сам – выныривает из-за фургона доставки на изгибе дороги.

Я опускаю стекло, и он, слегка раскрасневшись от спешки, опирается на крышу машины, заглядывает внутрь. Свежевыбритый – мой нос улавливает резковатый мыльный запах пены для бритья, – в отглаженной белой рубашке. Его пальцы рассеянно барабанят по карману джинсов, в котором позвякивает мелочь, и глядя на это, я с уверенностью могу сказать, что мой ночной звонок начисто выветрился у него из головы. Сегодня Хейуорд совсем другой. Задумчивый, отстраненный. Ни шуток, ни приветствия, ни интереса, ни крошек от пирога.

– Извините за задержку. Мне позвонил редактор, дал задание. Так что сегодня у меня дела. Давайте по-быстрому отстреляемся, и я побегу.

– Да-да, конечно. – Я скрываю разочарование. А чего ты ждала, Габи? Теплоты? Супружеского участия? Да хотя бы – еще раз услышать его смешную манеру изъясняться с иностранцами! Я в замешательстве и смущении, чувствую себя белой вороной, явившейся в вечернем платье на шутовской маскарад. – Не вопрос!

Стараюсь, чтобы голос звучал непринужденно.

– Как вы вообще? Поспать удалось?

– Спала как убитая!

Пока Джек будет общаться с Кристой, мне предстоит томиться в машине в ожидании его «доклада». Он неуклюже поднимается по отлогому газону – снующие возле мусорных баков голуби разлетаются врассыпную – и, чуть повернув голову, говорит по телефону. Сворачивает в тень. Бросает мимолетный нетерпеливый взгляд на часы на запястье.

Я жду. На четвертом этаже в доме Кристы, облокотившись о перила балкона, стоит и смотрит вниз мужчина с бритым черепом. Фургон доставки громко захлопывает двери и с дребезжанием заводится, включается музыка: «Разве я не нужен тебе, крошка?» Фургон проезжает мимо меня. Бритоголовый уходит с балкона внутрь квартиры.

На траве появляется Джек, шагающий назад к дороге, и с ним Криста. Он старательно избегает смотреть в мою сторону. Даже отсюда, из машины, видно, насколько она эффектна: заостренные черты лица, каштановые волосы, стрижка «боб», строгая прямая челка. На улице прохладно, а на девушке летнее платье и босоножки на танкетке. Одна из оплетающих лодыжку тесемок развязалась и при ходьбе ритмично бьет Кристу по ноге.

Сама не знаю, как это выходит, но я вдруг выскакиваю из машины. Вернуться обратно? Поздно. Перехватываю их на тропинке. У Джека тревожно округляются глаза. Он взволнованно начинает говорить, представляя меня Кристе, но та неожиданно перебивает:

– Габи Мортимер… Вы – Габи Мортимер из «Доброго утра».

– Да.

– Вы нашли Аню. Вы нашли мою подругу.

Я киваю. Мою подругу… Они дружили. Ловлю себя на том, что стоять смирно мне невмоготу: я неосознанно раскачиваюсь, перенося вес тела с пятки на носок. Спокойно, Габи! Пытаясь остановиться, я изо всех сил поджимаю на ногах пальцы. Они болтали по телефону… делились секретами… вместе гуляли… держась за руки… смеялись…

– И вы знакомы? – Она переводит взгляд с меня на Хейуорда.

Джек открывает и снова молча закрывает рот. Он все еще не пришел в себя от моей выходки.

– Да, знакомы. – Я отставляю ногу в сторону. – Я тоже хотела с вами поговорить. Простите, надо было сказать вам об этом сразу, а не ходить вокруг да около.

– Габи помогает мне с памятной кни…

Опять она его прерывает:

– Но ведь полиция… Они вас забрали! Вас спрашивали про мою подругу?

– Да, по ошибке. Надеюсь, я была им хоть чем-то полезна. Бедная Аня… Я просто случайно оказалась…

Но в глазах Кристы столько беспомощности, столько горя, что я замолкаю и, шагнув вперед, осторожно привлекаю ее к себе. Какая она хрупкая… Подбородок упирается в мое плечо, дыхание щекочет шею.

– Я вам очень сочувствую… – шепчу я. – Мне ужасно, безумно жаль Аню… И вас… Потерять подругу… Я даже представить боюсь, как это больно.

Я слегка отстраняюсь и поднимаю глаза на Джека. Тот стоит, как громом пораженный. Явно не ожидал ничего подобного.

Девушка закусывает верхнюю губу и кивает. Зеленые глаза с тонкой россыпью золотистых точек, бледная кожа. Криста разжимает зубы, высвобождая губу, и щеки ее слегка розовеют:

– Вы так добры. Спасибо.

Она кладет ладонь на мою руку, и я чувствую, как отпускает, растворяется давящая на сердце тяжесть. Она мне верит.

Наконец оживает Джек. Он объясняет, что муж Кристы, Павел, сейчас спит после ночной смены – он работает охранником, – поэтому они решили пойти в кафе. Хейуорд красноречиво округляет глаза и шевелит бровями, сигнализируя мне, что у него сегодня еще дела и надо бы поторопиться.

– О, кафе – это всегда приятно! И вкусно. Я, правда, еще не успела проголодаться. А вы, Джек? – Я подлизываюсь к нему, как к ребенку.

– Я недавно завтракал.

Мы спускаемся с холма к дороге, идем в густой тени, испещренной прямоугольниками света. Внизу целое скопление кривобоких маршруток, громко перекликающихся гортанными клаксонами. Тротуар узкий, и Джек пропускает нас с Кристой вперед. Я интересуюсь у девушки, опрашивали ли ее полицейские. Да, говорит она, один раз. Только ей нечего было сказать. Когда Аня… умерла, она, Криста, находилась в Польше. Медовый месяц.

Рядом резко тормозит машина – мелькает развевающийся в заднем окне «Юнион Джек», гремит и внезапно обрывается Рианна, – и из салона выходит молодой человек. Испещренные татуировками руки крепко сжимают гелиевый воздушный шарик в форме тройки. Криста ему кивает. Ждет, когда он отойдет подальше.

– Я была дома, в Кракове. Замуж выходила. Большая свадьба, собралась вся семья. И Аня приехала. Это было за неделю до… Я тогда видела ее в последний раз.

– Красивая получилась свадьба? – мягко спрашиваю я.

– Да. Пышная. Мама с ног сбилась. Сама всем распоряжалась, организовывала…

Она горько улыбается, и я расспрашиваю ее о платье. Остаток пути она описывает свой наряд – многослойную воздушную юбку, кружевной лиф, отделка бисером и стеклярусом… Я вспоминаю увиденное как-то в журнале подвенечное платье, украшенное на бедре цветком, сделанным из той же ткани, что и юбка.

– Да, да! – оживившись, восклицает Криста. – У меня было именно такое!

– Красота какая… – мечтательно вздыхаю я. – Вам повезло. А я выходила замуж в дешевой тряпочке.

– Вы тоже только что поженились?

– Ой, нет! – смеюсь я. – Это было очень давно.

– И ваша мама тогда все организовывала?

– Нет, не все, – с улыбкой говорю я.

Она трет глаза, кожа в вырезе платья покрывается «мурашками».

– Замерзли?

Она со смехом потирает руки:

– Пальто осталось в той комнате, где спит Павел.

Кафе стоит в самом конце длинной вереницы магазинов, между роскошной цветочной лавкой и пекарней «Греггс». Внутри витают ароматы свежезаваренного кофе, бекона и сырных тостов. У окна как раз освободился столик, и Джек опрометью кидается к нему. Две немолодые дамы меня узнают – в их взглядах мелькает что-то неуловимое, – а поднявший глаза старичок слишком поспешно опускает их обратно в газету. Как же я от этого устала!

Но вот подходит наша с Кристой очередь, и я заказываю целую гору пирожных с фруктами – очень уж у моей спутницы изможденный вид, так и хочется ее подкормить, – чайник с чаем, капучино и – после того, как наконец докричалась до Джека – двойной эспрессо.

Мы усаживаемся за столик, Хейуорд наклоняется вперед и откашливается. Давненько он не подавал голоса.

– Так вот об этой памятной книге… – начинает он.

– Да? Я не очень понимаю, что это значит – памятная книга?

– Это такой альбом.

– Альбом? – Она поддевает ложечкой молочную пену и отправляет ее в рот.

– Да. Альбом, в который вклеиваются фотографии, пишутся воспоминания.

– Нет, не так! – вмешиваюсь я.

На меня удивленно смотрят две пары глаз.

– То есть про альбом-то все правильно, только мы здесь не за этим. Джек – очень хороший журналист, он хочет написать очерк, статью в газету. Об Ане. Какой она была. Попробовать понять, что произошло. То, что ее обнаружила именно я, – лишь случайность, Криста. На моем месте мог оказаться кто угодно. Но раз уж так случилось, я тоже чувствую себя замешанной. Ответственной, что ли. Может, это звучит странно, но… Я хочу узнать, как она умерла.

– Она была очень-очень доброй. Она бы… как это говорят? Она бы и мухи не обидела.

Джек переводит взгляд с меня на Кристу:

– Так вы не против нам помочь?

– Вы хорошие люди. А для альбома или для газеты – неважно. Я знаю, что вы говорите правду.

Тонкими длинными пальцами она берет заварное пирожное, аккуратно надкусывает.

– Да, лучше говорить правду всегда, – я многозначительно поглядываю на Джека.

Он сконфуженно улыбается в ответ и вновь обращается к девушке:

– Бакстеры, у которых работала Аня, рассказывали, что она водила детей в Ричмонд-парк.

– Да. – Жуя, она деликатно прикрывает рот рукой. – Извините. Да, ей нравился этот парк. Когда мы жили вместе прошлым летом, гуляли там каждый день. Она играла с детьми у пруда, а потом мы встречались здесь. Пили чай, ели торт – Аня, Молли и Элфи…

– А он вас не кусал? – спрашиваю я.

Джек издает сдавленный смешок.

– Да, Аня говорила, что он бывает очень непослушным, но с ней всегда был паинькой. Аню все дети слушаются. Слушались… – Она втягивает уголок нижней губы.

А если бы Аню наняла на работу я? Если бы она стала нашей няней, жила бы вместе с нами? Случилось бы тогда… это?

Грудь вдруг сжимает, словно тисками. Тоска по Милли и боль от гибели Ани будто на миг смешались, переплелись. И мне не разлепить их, не распутать… Я снова и снова оказываюсь в том сне про кошку, снова панически боюсь потерять что-то безумно важное, трясусь от предчувствия неизбежного краха…

Хейуорд продолжает расспрашивать Кристу. Сколько они с Аней жили вместе? (Полгода.) Сколько до этого были знакомы? (С детства.) Он решает попробовать пирожное – и запихивает его в рот целиком. Испуганно выпучив глаза – лакомства оказалось неожиданно много, – Джек с трудом его проглатывает и вытирает губы бумажной салфеткой.

– А квартира, куда она переехала, была ей по карману?

Девушка пожимает плечами:

– Аня много работала. И надеялась найти работу учителя в хорошей школе, с хорошей зарплатой – когда доучится. Но квартирка была очень маленькая, поэтому скорее всего не такая уж дорогая. Здесь в шкафу хранятся кое-какие ее вещи – книги, бумаги, старые дневники. То, что было ей не нужно. Наверное… – она будто спотыкается, потерянно смотрит на нас, – надо отправить их ее родителям, в Лодзь.

Родители… Несчастные родители! Как такое пережить?… Господи, я хочу назад на работу, хочу в свою привычную жизнь, хочу забыть об этом кошмаре! Лучше бы я сидела в машине и не высовывалась.

Но Джек вдруг становится в стойку:

– А можно на них взглянуть? На дневники?

– Я не знаю. – Неуверенность в голосе. Не перегибает ли Хейуорд палку?

– А ее жених? – Я усилием воли возвращаю себя в разговор. – Он был хорошим человеком?

– Да. Нет. – Она опять закусывает нижнюю губу. – Хорошим человеком? Не знаю.

– Плохим? – вставляет Джек.

– Толек… Он очень-очень сильно любил Аню. – Она смахивает с колен невидимые крошки. – Слишком сильно.

– Как это? – резко бросает Джек.

Она в раздумье смотрит на меня. Потом, решившись, торопливо произносит:

– Он хотел жениться на Ане побыстрее, а она все время говорила о карьере, об учительстве. У Толека золотые руки, он добрый… Он хотел жену, которая будет любить его так же, как он ее. Сложно было…

– А ребенку он радовался? – спрашиваю я.

– Да, – расплывчато говорит Криста. – Так волновался, когда у Ани была угроза потерять ребенка. Кровотечение. Аня и отец малыша вздохнули с облегчением, когда обследование показало, что все в порядке.

Джек чуть вздрагивает. Смотрит мне в глаза. Он тоже заметил. Странная фраза. Не Толек. Отец малыша.

– У вас есть номер Толека? – интересуется Хейуорд. – Мы бы очень хотели с ним пообщаться.

– Он плохо говорит по-английски. Когда Аня умерла, он был в Польше. Теперь очень злой. И виноватый.

– Вы точно знаете, что он был в Польше? – настаивает Джек.

Она едва заметно ерзает на стуле.

– Да. Он очень злится, что полиция все спрашивает его и спрашивает.

– Злится? – переспрашивает журналист. – Хоть и невиновен? Что значит «злится»?

– Он водопроводчик, очень работящий, – туманно поясняет Криста.

Она поглаживает ладонями свои руки, от кисти до локтя, словно поправляет невидимые раскатавшиеся рукава – жест, говорящий о том, что ей хочется уйти. Она нервничает. Избегает наших взглядов.

Сидевший рядом с нами старик поднимается, направляется к выходу, и, чтобы он мог пройти, я подвигаюсь вперед вместе со стулом. Криста не сводит глаз с оставленной на соседнем столике газеты. В правом нижнем углу красуется крошечная, не больше почтовой марки, моя фотография.

Девушка поднимает голову и встречается взглядом со мной. Встает. Она хочет выйти на свежий воздух, но Джек вцепился в свою пустую чашку. У него есть еще один вопрос.

– Вы что-нибудь знаете о неожиданно свалившихся на Аню деньгах? Ее хозяевам показалось, что в последнее время она стала больше тратить – новая одежда, белье, украшения.

– Аня много работала! – категорично отрезает Криста. – Очень целеустремленно. Она всегда стремилась к лучшему.

– А Толек?

– Он хорошо зарабатывает! Жители южного Лондона, – она неопределенно машет в сторону Вандсуорда, – постоянно заказывают новые ванны.

Мы провожаем Кристу назад на холм, прощаемся у входа в дом. Я вновь ее обнимаю.

– Когда узнаете правду, – просит она, – скажите мне.

Губы девушки вытягиваются в скорбную прямую линию, она кивает, сдерживая слезы.

– Обещаю. – Я киваю в ответ.

В этот миг я, будь на то моя воля, охотно объявила бы всему миру имя убийцы – пусть только ради одной Кристы, подруги мертвой Ани Дудек.

Джек возится с телефоном – щелкает кнопками, вертит в руках. Я молча, как робот, возвращаюсь по газону к машине. Борюсь со слезами.

Сажусь на водительское место и достаю из сумки газету того самого старичка из кафе – вчерашний воскресный таблоид. Фото размером с марку – всего лишь затравка для спрятанной на внутреннем развороте статьи. Страница шесть. Вот она.

Ведущая «Доброго утра» бросает все!

Необузданная Габи Мортимер отказалась вести телевизионное шоу, обеспечившее ей популярность.

– Уж лучше я вообще не буду участвовать в программе! – заявила сорокадвухлетняя ведущая близким друзьям. – Один вред для репутации!

Коллеги рассказывают, что в последнее время она стала очень непредсказуемой – с тех самых пор, как две недели назад наткнулась в парке Вандсуорд-Коммон на труп Ани Дудек, няни по профессии и польки по национальности.

– Да, чувствовать себя выброшенными за ненадобностью грустно и обидно, – подчеркивает представитель «Доброго утра». – Но если Габи все же будет в нас нуждаться, мы всегда поможем, и она об этом знает!

Фотографии: я на крыльце своего дома; тот самый прославившийся синяк; Стэн-супермен – голова склонена набок, красивое лицо озабоченно. Этого снимка я раньше не видела. Вот ведь гад тщеславный, подсунул репортерам свеженькое фото! Крупным планом лицо Инди, «моей замены». Снимок старый, наверное, из размещенного когда-то на сайте «Прожектор» резюме.

Хлопает дверца машины, поскрипывает под тяжелым телом пассажирское сиденье. Я не смотрю – уперлась лбом в руль. На мое плечо ложится ладонь. Я резко откидываюсь назад, и Джек успевает отдернуть руку раньше, чем я ее придавлю.

– Вы знали? – поворачиваюсь я к нему. – Вчера? Читали газеты? Это напечатано везде?

Он молча кивает.

– Почему же не сказали?

– Я все ждал, что вы сами об этом заговорите. Или сообщите, что ушли. А потом, когда стало очевидно, что вы ни о чем не подозреваете, даже газет не видели, просто сунули их под диван… Я решил, что не мое это дело. Что вам должен сообщить кто-нибудь другой… Филипп… Клара…

Знал ли Филипп? Что, если это и было причиной его натянутой веселости? Изображал полное неведение на тот случай, если я вдруг разрыдаюсь и заставлю его вернуться домой? Или все-таки не знал… Может, он живет в некоем своем, изолированном мыльном пузыре и весь уже там схеджировался… Не читает газет, не смотрит телевизор, даже эсэмэски не открывает… А вот пропущенный звонок от Клары – она-то, скорее всего, звонила именно по этому поводу. И Робин тоже знала. Беспокойство в ее голосе… болтовня о вкусняшках… ее настойчивое приглашение погостить на ферме… И вчера в пабе – как на меня все смотрели!..

– Сплошное вранье! – запальчиво возмущаюсь я. – Никуда я не уходила. Мои слова взяли и вырвали из контекста. Я сказала Стэну, что лучше вообще не буду участвовать в программе, если это участие подразумевает шумиху вокруг Ани! И про «вред для репутации»… Я говорила о себе! Это я портила репутацию программы, а не наоборот!

– Ничуть не сомневаюсь.

– Меня что же… таким образом увольняют?…

– Не знаю. Скверная история…

Он сочувственно накрывает мою ладонь своей. Видимо, именно так он обычно утешает. Какое-то время мы сидим молча, потом я спрашиваю:

– Вы еще хотите взять у меня интервью?

– А то! Реабилитация Габи Мортимер! Мне нравится вызов!

– Спасибо, – с сомнением хмыкаю я.

Он бросает взгляд на часы:

– Вот что. Меня поджимает время. Вы найдете чем заняться? Мне нужно бежать. Все это надо хорошенько обсудить. И еще Криста… Есть над чем поразмыслить. Но чуть позже, ладно? Или даже завтра?

– Конечно. Вас подбросить? – Я поворачиваю ключ зажигания. – Вам куда?

– Тоттенхэм.

– Ого… Я…

– Мне подойдет любое метро.

Машина трогается с места. Я жму на педаль, дергаю передачи, включаю радио, поглядываю в зеркала, внимательно слежу за другими автомобилями, светофорами… Но в голове при этом, не смолкая, звенит одна-единственная мысль: «Меня подставили!» Мои дорогие коллеги скормили газетчикам этот бред. Как же так?! Я ведь отдавала им всю себя… столько вытерпела… Звездочки мыльных опер, дурацкие законодательные акты ЕС, некондиционные бананы… Стэн, большие шишки, амбициозная Инди – на них мне плевать! Но вот Терри… Ее я считала другом.

Джек болтает без устали, но я не слушаю. Он пытается меня отвлечь. Говорит что-то о своем сегодняшнем задании, о том, что у будущей статьи есть все шансы попасть на обложку журнала.

Я торможу на светофоре. Надо бы показать Хейуорду, как я ценю его старания, поэтому я выдавливаю:

– Расскажите еще раз, о чем будет статья?

– Об отце мальчика-подростка, погибшего несколько месяцев назад на Красном море от взрыва бомбы в отеле. Помните? Это будет статья-призыв. Дело в том, что британским семьям выплачивается компенсация, если они потеряли близких в результате террористического акта; но только если это произошло на родной земле, а вот если беда случилась за границей – ничего не положено. Этот отец хочет добиться изменений.

– Ох, бедный… – Я чувствую себя пристыженной, мои страдания по поводу работы в сравнении с таким выглядят просто смешно. – Потерять ребенка – это жуткое горе… – Анины родители в Лодзи. – Даже представить страшно.

– Да уж, задача мне досталась не из простых. – Он слегка важничает.

– Во время интервью с людьми, пережившими такие страшные травмы, я всегда чувствую – чувствовала – себя виноватой. А им хочется выговориться – потому-то они и соглашаются. Думаю, для них это своего рода лечение. Журналисту же нужно раскрутить их на подробности, на яркие фразы, которые можно процитировать…

– Необходимо уметь отстраняться! – бросает Джек. – И быть тем, кем обязан. Играть. Отсекать какую-то часть себя.

– Бедный вы, бедный… И бедный отец.

Я бросаю взгляд в зеркало, сворачиваю влево на дорогу А3 и, прибавив газу, занимаю среднюю полосу автомагистрали.

Чуть дальше под углом к дороге стоит полицейский автомобиль с включенной мигалкой. Рядом с машиной двое патрульных, один из которых требовательно выбрасывает вперед руку. Я сбавляю скорость. Передо мной взвизгивает тормозами белый грузовик, его прицеп заносит, и, едва не сложившись пополам, словно перочинный нож, он, буксуя, останавливается на обочине.

Я медленно проезжаю мимо. Смотрю в заднее зеркало – полицейский подходит к грузовику. Закрываю глаза, тут же распахиваю, трясу головой. Полностью успокаиваюсь лишь через несколько минут. Неужели всю оставшуюся жизнь я теперь при виде полицейской машины буду покрываться холодным потом?

Когда мы подъезжаем к круговому перекрестку, Джек со смешком заявляет:

– Вы ужасный водитель. Не обижайтесь, пожалуйста, но это так и есть.

– Что?

– Уникальная гремучая смесь: самоуверенность и безрассудность.

– Я?! Да нет же! Я хороший водитель! Разве нет?…

– Нет. Вот зачем вы только что подрезали несчастный «Крайслер»? Обогнали, пристроились перед ним и тут же притормозили?

Опять он пробует меня отвлечь, на этот раз подшучивая.

Я сворачиваю на Вест-Хилл.

– Ах так? Тогда не повезу вас к метро. Выброшу прямо здесь, и придется вам долго-долго топать пешочком!

– Ой, простите! Больше не скажу ни слова. Вот, даже глаза на всякий случай закрою.

И он тут же выполняет обещание. Закрывает глаза, без шуток. Откидывается на сиденье, ерзает, устраиваясь поудобнее. Вот это и вправду отвлекает! Хейуорд убирает с лица волосы и легонько покачивает головой в такт звучащей по радио музыке. Филипп эту песню не любит. Простые слова, мелодия – два притопа три прихлопа, зато очень привязчивая, Милли частенько ее напевает. Был бы здесь муж, он переключил бы станцию. А я ощутила бы, что он меня осуждает. Просто поразительно, какой дерганой я стала из-за Филиппа! Постоянно чувствовала, что каждое мое действие сравнивается с неким недостижимым идеалом, и сравнение это не в мою пользу. Какое счастье освободиться от этого напряжения хотя бы на время!

Вот и метро. Я останавливаюсь на полосе для автобусов.

– Что ж, хорошего вам дня! – желаю я и на миг представляю себя домохозяйкой из Сомерсета – такой, какой я могла бы стать, сложись в моей жизни все по-другому. Привезла мужа на сельский вокзал и спешит назад домой, к целому выводку детишек.

Джек открывает глаза, смотрит на меня – взгляд ласковый, на губах мягкая полуулыбка:

– Не переживайте из-за работы. Все образуется. Это просто накладка, недоразумение. Куда они без вас? Вы бесценный сотрудник, и все наладится!

Он выбирается из машины, закидывает на плечо сумку и ободряюще похлопывает по крыше.

Вернувшись домой, я первым делом извлекаю из-под дивана гору вчерашней и сегодняшней прессы. Изучаю. Самыми гнусными оказались солидные широкополосные газеты, их похотливое порицание сродни поведению верховного судьи, подглядывающего в замочную скважину уборной. А чтобы не замараться, они, как пинцетом, пользуются пассивным залогом: «Информация предоставлена источниками, близкими к прославившейся своей вспыльчивостью телеведущей…», «Высказываются сомнения…». Неужели я и правда такая интересная персона? А если бы я была не ведущей, а продюсером утренней информационной программы, что тогда? Могла бы предложить свою кандидатуру на растерзание? Наверное, могла бы. Убийство и знаменитость – до чего же аппетитный коктейль!

В одном из сегодняшних таблоидов напечатано мое фото в пабе – «наслаждается выпивкой в компании таинственного спутника». Какой-то умник исхитрился снять нас на мобильный, а я даже не заметила. Сколько еще опасностей таится в современном мире? С «самсунг-гэлакси» никогда не будешь одинок!

Все, откладывать больше нету сил! Знаю, зря я это… Все равно что спуститься в страшный подвал – откуда-нибудь обязательно выскочит психопатка с ножом. Но нездоровая тяга берет верх, и я отправляюсь в кухню.

«Скай-плюс». Вот они, выпуски за четверг, пятницу и сегодня – аккуратненько выстроились в список. Выбираю сегодняшний.

Поначалу кажется, что все обойдется, что я выдержу. Во время вступительного анонса (коллективное интервью с актерами «Золотой молодежи Челси», сюжет о популярности выщипывания бровей с помощью нити) Стэн выглядит каким-то сдувшимся. Неудачная рубашка со слишком короткими рукавами выставляет на всеобщее обозрение чересчур волосатые руки. Ему нужен балласт. Ему нужна я! Именно наши отношения перед камерой придают ему хваленую моложавость. Я – миссис Робинсон из фильма «Выпускник» для его Бенджамина Брэддока; Франческа Аннис для его Ральфа Файнса. Без меня он, честно говоря, смотрится жалким, неопрятным и старым. Ну а Инди… Она нервничает. Ютится на краешке дивана, бурно размахивает руками, нарушая все неписаные правила для телеведущих. Еще у нее есть привычка сглатывать в середине произносимого предложения, чуть ли не жадно давиться слюной, будто она хочет столь многое спросить, о столь многом рассказать мне – мне, зрителю, – что слова застревают в горле.

Я не заметила, когда забрезжило это… Нечто неуловимое, словно трепещущий крылышками легкий мотылек, которого никак не можешь накрыть сачком. Стэн произносит слоган программы:

– Лучшие новости… лучшие суждения…

А Инди подхватывает и завершает:

– Лучшая светская хроника!

Вот он, первый шаг – мой напарник уступил кульминационную фразу ей! Покоренный, растаявший Стэн с покровительственным видом доброго дядюшки сидит, закинув ногу на ногу, а Инди слегка на него опирается. Она как-то по-новому собрала волосы. Нет, сделала рваную стрижку. Я безошибочно узнаю волшебную руку Энни – смелая, очень идущая Инди прическа явно войдет в моду. Бинки из «Золотой молодежи Челси» так и пожирает ее глазами.

Рядовой член парламента от партии тори, делающий обзор прессы, так очарован девичьей свежестью новой ведущей, что допускает досадную оплошность – упоминая премьер-министра, называет его «итонским однокорытником», тем самым невольно спровоцировав новый виток нападок на главу правительства за его протекции выпускникам элитного колледжа. Теперь этот ляп разлетится по «Твиттеру», а радионовости «Мир в час дня» уже благополучно раструбили о нем всему свету. Хорошая реклама, ничего не скажешь! Впрочем, Терри всегда именно этого и хотела – чтобы о шоу говорили. Стэн, глядя на проштрафившегося тори, качает головой, но злости или досады в этом жесте нет, лишь печальная укоризна.

– Лучшие новости… лучшие суждения… – говорит он.

– И лучшая светская хроника! – вновь бодро рапортует Инди.

Я знаю, что это такое. Химия. Флюиды. Влечение. То, о чем вечно разглагольствует Стэн.

Выключаю телевизор, и в тишине кухни раздается мой отчаянный стон. Душа взрывается острой болью, словно от электрического разряда, который, попав в мой несчастный организм, никак не может найти из него выход, испепеляя все внутри. Страшное, леденящее прозрение. Испорченная репутация шоу? Справедливые или несправедливые обвинения? Накладка? Недоразумение? Не-е-ет… Это – шанс, тот самый долгожданный шанс для Стэна и его ненаглядной протеже! Возможность вытолкать меня взашей. Никогда я не вернусь в программу… даже если все подозрения с меня снимут… Теперь уже – никогда. Безоговорочный триумф Инди. Я – пережиток прошлого, старая заезженная шарманка… Зачем врать самой себе? От меня мечтали избавиться давным-давно.

«Положительные и отрицательные стороны», – сказала я Джеку. Что я теряю?… И первым делом в голову приходит Стив, мой водитель. Его лицо и милая болтовня, его деликатность, рассказы о жене и дочери… Если всему этому конец, я так никогда и не узнаю, чем кончилось дело с полипом. С полипами! И прошла ли Сэмми собеседование. Мысли о Стиве становятся последней каплей, и я наконец-то заливаюсь слезами…

В ванной наверху брызгаю в лицо водой. На этом лице написано, что оно слишком много повидало, столько всего насмотрелось. Что очень уж долго живет оно на белом свете… Складки между бровями, «гусиные лапки» и морщинки у рта. Крошечная трещина на переднем зубе. Бесстыжие волоски, которые давно пора выщипать. Фиолетовые круги под глазами, которым день ото дня нужно все больше и больше тонального крема. В переводе на высококлассную косметику я обхожусь «Доброму утру» слишком дорого. А прическа… Уродство!

Из стаканчика для зубных щеток выглядывают маникюрные ножницы. Судорожно стискивая их в руках, я с яростным безумием принимаюсь кромсать волосы. Тонкие локоны, извиваясь и сворачиваясь кольцами, бесшумно оседают в раковину, забивая сливное отверстие. Остановиться я не могу.

Как-то мама в порыве очередной сумасбродной блажи решила подрезать наш крохотный сад. Вооружившись принесенными из магазина секаторами и садовыми ножницами, сучкорезами и еще бог знает чем, она, расцарапывая руки в кровь, пыхтя и ругаясь, безжалостно расправлялась с разросшейся живой изгородью. И никак не могла остановиться… Рубила и резала, резала и рубила – пока от красивых розовых кустов не остались черные жалкие обрубки…

Ну вот. Я разглядываю устилающие раковину волосы. Они напоминают мертвое животное. Вновь изучаю лицо в зеркале. С какой стати я поверила, что похожа на Аню? Без макияжа – ни капельки. Все дело было в волосах, в рыжих волосах той же длины. И все. У людей напрочь отсутствует фантазия. Вот Кристе, прекрасно знавшей свою подругу, изучившей все выражения ее лица, мысль о нашем сходстве даже в голову не пришла.

Собираю локоны в пакет и спускаюсь в кухню. Уже занеся руку над мусорным ведром, ловлю себя на мысли – может, продать? Пока что мы живем на широкую ногу: плата за школу, поездки в отпуск, теннисный клуб, баснословная ипотека. Но если я потеряла работу, а Филипп собирается… Нет, сейчас не буду об этом думать! Джек прав – надо отстраняться. Если дать волю фантазиям, к нам тут же, шелестя крыльями, слетается множество ярких образов. Не стоит их ворошить, пусть лучше лежат непотревоженными, как безжизненные фотокарточки, тихонько выцветают… растворяются в заброшенных углах… под надгробными плитами…

Когда эта история останется позади, моя жизнь изменится. Но сделать первый шаг можно прямо сейчас. Я звоню в клуб «Харбор» и сообщаю, что хочу выйти из его состава. В ответном удивлении мне чудится издевательская насмешка. Ну и взбесится же Филипп! Плевать. Схватив рулон черных мусорных пакетов, я отправляюсь потрошить свой гардероб. Акт очищения. Три одинаковых коричневых джемпера с V-образным вырезом; четыре запахивающихся платья; несколько пар туфель на высоченной шпильке, в которых я постоянно рисковала сломать шею на скользком студийном полу; шелковые шарфики и шелковые блузы; сапоги с каблуком-рюмочкой и классические черные брюки со «стрелками» – все в мешок. Так, теперь одежда, которую я хоть иногда ношу. Туда же ее, в мешок, почти всю.

Мое занятие прерывает появление Норы. Я завариваю ей чай и предлагаю взять себе из отобранных вещей все, что захочется.

– Ух ты, спасибо! – счастливо выдыхает она.

Нора останавливается на брюках – «Агнес Б.» и «Джозеф», – всех шарфах и платьях. Примеряет шпильки – безнадежно велики. Любовно вертит в руках велюровые спортивные штаны «Джуси Кутюр», вздыхает – в них лопнула резинка. Я быстренько устраняю проблему – подцепляю кончик резинки безопасной булавкой, ловко вдеваю ее в шов на талии и, пропустив по окружности брюк, соединяю два эластичных конца вместе.

Она живет в Берджесс-Хилл, сообщает Нора, вместе с двумя друзьями. «Далеко-далеко». А оставшейся дома в Маниле доченьке – двенадцать лет.

Собравшись с духом, набираю номер Джуд. Милой, интересной Джуд, которая могла бы стать мне подругой. Дружба не дается просто так, над ней стóит потрудиться – решиться на отважный шаг, даже если очень-очень страшно. Она может куда-нибудь уехать, а может выкроить минутку, чтобы выпить со мной кофе. Не рискну – не узнаю.

– О, – звучит в трубке, – привет. Да. Габи. Как у вас дела?

– Господи, не спрашивайте! Просто кошмар какой-то!

– Я слышала. Вы ушли с работы.

– Все не совсем так. Почитать газеты, так можно подумать…

– Послушайте, – перебивает она. – Хорошо, что вы позвонили. Я и сама собиралась с вами связаться по поводу благотворительного школьного вечера. Вы, наверное, о нем забыли. Но я хотела вас порадовать, что муж Полли работает аукционистом в «Кристис» и согласился провести сбор средств. Уверена, вам только школьных мероприятий сейчас не хватает вдобавок к вашим… ко всему.

– Нет, я…

– В общем, с этого крючка мы вас сняли, – бодро заключает она.

Не надо снимать меня с крючка! Верните меня обратно! Я так хочу болтаться на школьной вешалке, подвешенная за шиворот!

– Я справлюсь! – предпринимаю я отчаянную попытку. – Мне будет даже интересно. Потусоваться с родительским комитетом, как вы предлагали…

– Может быть, в следующий раз. Я уже договорилась с мужем Полли.

Голос Джуд обдает меня холодом. Что на нее повлияло? Подозрения полиции? Мой нарисованный газетами нелицеприятный образ? Или просто тот факт, что я не была с ней честна? Теперь уже неважно. Дверь захлопнулась.

– Вот как… Вы не передумаете?

– Нет. Уверена, так будет лучше. В любом случае желаю вам хорошего отдыха. До встречи.

– Да. До встречи.

Дружба, которая так и не состоялась…

Когда я дозваниваюсь до Клары, она как раз выходит с последнего урока. Ну наконец-то я нашлась! Она так волновалась! Как я тут? Правда-правда? А весь этот бред… Ясное дело, вранье!

Я заверяю ее, что даже вздохнула с облегчением, что работа не приносила мне радости.

– Это перемены к лучшему, – убеждаю я.

Мне хочется успокоить Клару, но не только. В моих словах есть доля истины.

– Я обрезала волосы. Полностью! – выдаю я.

– Вау! Моя лысая восходящая звезда! В каком же крутом салоне Мэйфейр тебя так украсили?

– Он назывался «У раковины в ванной». Я сделала это сама. Дома.

– Ты там одна? – Тревога в ее голосе усиливается в разы.

– Я ужасно скучаю по Милли… – Услышав родной Кларин голос, я вдруг разом теряю все свое собранное в кулак мужество и принимаюсь жаловаться. – Знаешь, такое жуткое чувство, будто больше никогда не увижу собственного ребенка…

– Ну, ты по крайней мере точно знаешь, что она в надежных руках.

– Да, надежнее, чем у Робин, рук мне не найти.

– Вот именно. Да.

Разговаривая, я, будто заведенная, брожу по дому. Захожу в гостиную, выглядываю в окно – уткнувшись в стекло носом, чтобы не шарахаться от собственного отражения.

Клара предлагает приехать ко мне или встретиться где-нибудь в городе. Но по голосу слышно, что выкроить время ей будет непросто. В голове у нее урок игры на фортепиано, домашнее задание по физике, выставление отметок за лабораторную – миллион всяких проверок, просмотров и пересмотров.

Я заверяю ее, что все со мной хорошо, что нечего бежать ко мне со всех ног. К тому же у меня самой гора разных дел – «сама понимаешь, я тут сейчас за главного и все такое. Может, лучше среди недели?»

Не хочу тревожить ее или расстраивать. И поэтому нагло вру, что ко мне должна вот-вот прийти подруга.

– Помнишь Джуд? Мамочка из Миллиной школы? У меня тоже теперь есть подруга по соседству. Видишь, какая я послушная?

Краем глаза замечаю какое-то движение позади олив.

Клара с облегчением говорит:

– Вот и славненько! Мне пора бежать. У нас летучка.

Тень за деревьями смещается. Шевелятся ветки.

Свирепой бешеной пулей я вылетаю на крыльцо и мчу к ограде. Стэн, продюсеры, бульварная пресса, предприимчивый выпивоха из паба – все они приложили руку к этому неистовому разъяренному рывку. Прочь от изгороди устремляется кто-то – мужчина! – и бросается через дорогу. На аллее он оборачивается. Мне хорошо видны его лицо, короткая стрижка, приземистая фигура, вызывающий вид. И я ору. Ору изо всех сил, выплескиваю на него все свое гневное возмущение, только без толку. Наглец семенит дальше, и к тому времени, как я добегаю до конца аллеи, его уже и след простыл.

Задыхаясь, лечу обратно домой. Пальцы дрожат. Срочно сообщить Перивалю! Я едва не поймала… кого-то! Вот ему доказательство моей добропорядочности! Даже если раньше он меня в чем-то подозревал, теперь обязательно поверит.

Периваль долго не отвечает. Я уже собираюсь в отчаянии повесить трубку, когда в ухе раздается его голос. Возле моего дома прятался какой-то мужчина, выпаливаю я. Описываю внешность. Инспектор, похоже, за рулем – голос звучит сбивчиво, будто он говорит по громкой связи. Тот же человек, что и вчера? Из красного «Рено»? Я не знаю. Не уверена. Кажется, да. Он во всем разберется, успокаивающим тоном говорит Периваль. Я могу на него положиться. И меня пронзает острое подозрение – вдруг ему известно что-то такое, о чем я не догадываюсь? Что, если он не следит за мной, а… охраняет?

– Вы уже ели?

Лежа на своей кровати в закупоренной ставнями спальне, я глубоко вздыхаю:

– Нет, еще не ела.

– Можно пригласить вас на ужин? Плотный, сытный ужин.

– Значит, из Тоттенхэма вы уже вернулись.

– Да. И так же, как вы, нуждаюсь в утешении. Тяжело пришлось…

– Несмотря на отсечение какой-то своей части?

– Несмотря на отсечение.

Я поднимаюсь. Придерживая телефон подбородком, выглядываю через жалюзи наружу. Удивительно светлый вечер… Небо над крышами расцвечено фиолетовым. На улице никого.

Джек называет новое заведение неподалеку, одно из тех бистро/баров/кафе, где еда подается на больших общих тарелках. Полублюдо полусвета для полуголой Полы Абдул… М-да. Хейуорд продолжает гудеть в ухо, расписывая козий творог, морские черенки и сорбет из ревеня.

– Сезонные продукты, – пытаюсь я поддержать разговор. – Приготовленные без изысков.

– Моральная норма, – соглашается он. – Ну так как, согласны? Сможете решиться?

Я молчу. Придется натягивать на себя одежду, влезать в обувь и снова выйти за дверь на улицу. Придется «забыть» об ополчившихся на меня окружающих, об их презрении и травле, выкинуть из головы и приземистого коротышку, и Джуд, и дамочек с колясками, глазевших на меня в парке. Придется притворяться, что морально я к этому готова. Я всхлипываю. Сама не знаю – «да» это или «нет».

– Вот и отлично, – за нас обоих отвечает Джек. – Жду вас в кафе.

На ужин я собираюсь пройтись. Приоткрываю дверь, внимательно оглядываю улицу. Желтый дорожный знак, ограничивающий время парковки, переместился на фонарном столбе повыше. Между колес автомобилей, подгоняемый ветерком, мечется и шуршит пакет.

Звонит мобильный.

– Габи, Гэб моя-я… Куколка, я по тебе соскучился… Придви-и-инься ко мне-е-е… – напевает голос Филиппа. Язык у него слегка заплетается. – Прижмись ко мне всем те-е-елом, чтобы я ощути-и-ил, что мы-ы-ы… чертвозьмисловазабы-ы-ыл…

– Поздновато ты не спишь, – отзываюсь я. – Привет.

В Сингапуре сейчас то ли глубокая ночь, то ли раннее утро.

– А где моя крошечка? Хочу с ней поговорить! Где моя Милличка, где мое солнышко?

– Она в Суффолке у Робин, Филипп. На несколько дней, пока…

– Моя сладенькая Милли… Моя Гэб… А помнишь, как мы купались голышом в Корнуолле? Холод был собачий, да?…

– Да, было жутко холодно.

– Брррррр. Прямо зуб на зуб не попадал… Помнишь, как нам было холодно?

– Помню. Очень-очень холодно.

– Ты по мне скучаешь?

В трубке слышны музыка, крики, взрывы смеха, пение. Банкет в китайском стиле. Караоке и саке. Много-много саке.

– Скучаю. – Дверь за мной закрывается с легким щелчком. – Угу.

Я распахиваю калитку и сворачиваю налево, к парку. Глаза жжет от слез.

– Когда ты вернешься?

– В конце недели. Обещаю, если получится. Может, раньше.

Аллея и деревья остаются позади. Ну зачем, зачем он позвонил… вот такой?… Почему только сейчас? Ничего не вернуть…

Передо мной простирается парк – безлюдный, зеленый. Необъятное святилище: деревья, темные углы и укромные местечки…

– Люблю тебя! Уверен, скоро увидимся. Пока-пока. – Голос постепенно отдаляется, будто кто-то оттаскивает Филиппа от телефона.

Я иду по дорожке. Под ногами поскрипывает гравий. Мобильный оттягивает карман и при каждом шаге бьет меня по бедру. Очень хочется обернуться. Но я сдерживаюсь, продолжая свой путь через парк. Очень хочется. Не буду! Шаг вперед. Еще один. Вот так. Плечи расправить.

По сторонам я не смотрю.

Вот и то самое бистро/бар/кафе. Темное дерево и металл, стулья «Эрколь» и винтажные настольные лампы в нишах. Джек подкрепляется маслинами и какими-то обрезками ногтей.

Я на секунду замираю в дверях. Надо собраться, «надеть» соответствующее выражение лица. Развожу плечи и спокойно направляюсь в сторону сидящего ко мне спиной Хейуорда – словно мы с ним старые друзья, ведущие заурядную, ничем не примечательную жизнь.

– Что, не вытерпели? – склонившись к его уху, усмехаюсь я.

Он возмущенно оглядывается:

– Да я целый день не ел!

– Точно! Особенно утром, когда худели на глазах, запихиваясь заварными пирожными.

– Ах, да. Я и забыл, что вы были там со мной.

– Мило!

Я снимаю пальто, вешаю его на спинку стула. Здесь людно. Публика разношерстная – заскочившие после работы холостяки; выбравшиеся на свидание парочки; мамаши, усердно потчующие маленьких детей остывшим картофелем фри (в нашей округе такие мамаши с детьми и картошкой водятся везде, даже в ночных барах с невинными названиями «Страшный суд» или «Преисподняя»). На меня никто не обращает внимания, но я все равно торопливо сажусь и прикрываю лицо рукой.

На столе стоит модный французский графин с красным вином. Мы разыгрываем коротенькую пантомиму: Джек преподносит мне бокал, я, кивнув, его принимаю и, откинувшись на стуле, делаю большой жадный глоток. Минуя вены, вино устремляется прямиком в голову. Я прикрываю веки. Жду… Пусть алкоголь поскорее смоет из памяти разговор с Филиппом…

Открыв глаза, натыкаюсь на хмурый взгляд Хейуорда.

– Новая прическа?

– Да, постриглась.

– Она вас молодит.

– Спасибо. Я…

Он запускает руки в свою собственную шевелюру, будто проверяя, на месте ли она.

– Как же я рад, что вы пришли! Знаю, нам есть что обсудить, но сперва… Господи, это задание… этот мужик…

Понятно, обсуждать прическу мы, значит, уже закончили. Ладно.

Джек говорит и говорит. Об отце погибшего мальчика. О том, как сразу после взрыва он кинулся вниз в холл гостиницы, как расчищал и обыскивал завалы, таскал кирпичи и обломки, как вглядывался во фрагменты чьих-то тел, требовал ответа от полиции, чиновников, больниц; как обклеивал курортный городок объявлениями. И как в конце концов спустя неделю отчаянных поисков проехал пять часов через пустыню в морг, расположенный на другом краю Египта. И увидел там тело своего сына…

Подойдя в своем рассказе к этому месту, Джек принимается закатывать рукава белой рубашки. Медленно. Тщательно. Отворот за отворотом. Он старается держаться, но напряженные, вымученные движения дрожащих рук его выдают.

– Тем временем его с женой и еще двумя сыновьями переселили в другой отель, гораздо шикарнее, чем тот, что они оплачивали. И знаете, как они проводили время, не занятое розысками? Сидели у бассейна. Представляете? Не знали, чем еще себя занять.

– Да, жуткая банальность трагедии… – Я трясу головой. – Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Дети требуют купить колы. Вещи пачкаются. Они, наверное, даже стирали вручную трусы в отельном номере…

– У них закончился солнцезащитный крем. Пришлось покупать в магазине при гостинице.

– Бедняги!

– Жену я не видел, она не захотела со мной встречаться. Зато слышал через стену. Она непрерывно мыла посуду.

– Боже мой… Потерять ребенка, да еще так ужасно!

У меня вырывается тяжелый вздох. Безнадежная конечность смерти… Нет, невыносимо! Внутри вскипает, как родник, глубокая, мучительная жалость к этой несчастной матери, к ее мужу. Разрастается, льется через край. Медленно успокаивается. Все люди – это чьи-то дети. Аня. Элфи, мальчишка-кусака. Милли… Даже мысль об этом меня убивает.

– Он рассказывал все в мельчайших подробностях.

– Может, ему казалось, что если снова и снова прокручивать все события, они вдруг чудесным образом изменятся… И у истории будет совсем другой конец…

– Да, возможно. А теперь у него новое занятие – он борется за изменение закона о компенсации. Только на самом деле ему нужны не деньги. Он хочет вернуть сына.

– Бедный, бедный…

Интересно, можно ли уже сменить тему? Мы оба больше не знаем, что говорить, но вот так сразу переключиться на меня… Или даже на следившего за домом наглеца. Выглядит как-то… бессердечно. Я снова вздыхаю.

– По сравнению с этим мои проблемы кажутся такими ничтожными…

Джек одаривает меня теплой улыбкой, будто дорогого друга детства:

– Послушайте, мы восстановим ваше доброе имя. И на работу вы вернетесь.

– Даже не знаю, хочу ли я этого.

Инди отлично справилась, просто великолепно – делюсь я с Хейуордом. А я в последнее время вела программу хуже некуда. Так что моя карьера, по всей видимости, подошла к концу. Только я не представляю, чем же мне заняться дальше.

– Первым делом подумаем о самом важном, – говорит Джек. – Давайте хотя бы доведем до конца то, что начали. Как только в печати появится достойная статья, доказывающая всему миру вашу невиновность, вы сразу же воспрянете духом. Я сегодня, кстати, не терял времени даром.

Подходит официант, и я предоставляю возможность Джеку сделать заказ. Как только мы снова остаемся одни, нетерпеливо спрашиваю:

– Вы что-то разузнали?

– Вернувшись днем из Тоттенхэма, я «вдруг» оказался в Баттерси, да прямо у полицейского участка. Мимо проходил, так сказать. Мики Смит из «Миррор» намекнул мне, что Ханне Морроу – которая констебль – есть чем поделиться. Неофициально, разумеется.

– И что? – Я изучающе вглядываюсь в Хейуорда. Он меня удивил.

– Она ненадолго забежала в кафе за углом. Перекусить карамельным шотландским печеньем и запить его чашечкой чая. Уверен, она ведет свою игру, причем в уме ей не откажешь. Подкапывается под Периваля. Но это вовсе не означает, что она не верит в то, что рассказала. Она дала понять, что с самого начала расследования инспектор к вам необъективен. Он неотступно вас преследует, доказывает своему начальству, что чья бы то ни было слава и известность ему нипочем, и тем самым демонстрирует, что сделан из крутого теста и заслуживает продвижения по службе. Лично я думаю, – расплывается он в улыбке, – что девица в вас по уши влюблена, только не знает, как подступиться.

Я опускаю глаза, изучаю содержимое бокала, вливаю его в себя. Я что, покраснела?

– Ханна не понимает, – продолжает Джек, – почему Периваль не проверил как следует Марту.

– О, уже Ханна?

– Ханна, – просто поразительно, как сближает людей совместно съеденное печенье! – также считает, что стоило бы проработать версию о том, что у Ани помимо жениха был любовник. Или любовники.

– Она знает, кто они?

– Нет. А вот Криста, видимо, знает. Заметили, как она уклончиво отвечала? И упомянула «отца ребенка». Не Толека. А еще все время говорила, что Толек злится. Странноватое чувство для человека, потерявшего возлюбленную.

– Ну, по-всякому бывает…

– Я хочу еще раз поговорить с Кристой. Включить свое знаменитое обаяние. И добиться встречи с Толеком.

– Осторожнее, – предостерегаю я. – Это вам не игра.

Приносят заказ. Очень простая еда – свекла и сваренные вкрутую яйца, сдобренные какими-то экзотическими вытяжками, добытыми в местах с поэтичными названиями (например, Сантьяго-де-Компостела), – оказывается неожиданно вкусной. Уплетая ее за обе щеки, я вдруг понимаю, что больше не хочу думать об Аниной смерти. Впервые ловлю себя на мысли – может, бросить наше самодеятельное расследование? Мы ступаем на зыбкую почву. Если Криста действительно что-то скрывает, лучше пусть с ней разбирается констебль Морроу. Боюсь, мы играем с огнем. Как бы не обжечься.

– Сегодня возле моего дома прятался какой-то тип, – сообщаю я Джеку. – Пока только следил. Может, не стоит соваться к Толеку и Кристе? Понимаете? Речь идет об убийце! Мы что, полезем к нему в логово?

До него, похоже, не доходит – в ответ раздается смех, словно Хейуорд услышал забавную шутку. Все его внимание теперь поглощено едой. Прежде чем сунуть что-нибудь в рот, он придирчиво его разглядывает. Вилкой крутит во все стороны кусочек свеклы, переворачивает, обследует его снизу. Ну прямо ботаник!

Я подливаю вино в оба бокала и предлагаю:

– Так что давайте сменим тему. Поговорим о чем-нибудь другом. Давайте притворимся, что мы – просто нормальные люди, которые ужинают вместе. Развлеките меня. Расскажите о своей семье.

И он улыбается. Идея ему явно по душе. Я «знакомлюсь» с его сестрами. Старшая живет в Лидсе и занимается маркетингом. Вторая – семейный врач, а третья живет с семьей за городом, рядом с отцом. В детстве Джека страшно баловали – как же, долгожданный сын! Мама три года назад умерла (рак), а отец через полгода завел себе новую «зазнобушку».

– Мужчины обычно именно так себя и ведут. Один психолог у нас в «Добром утре» рассказывал, что вдовы снова выходят замуж примерно лет через десять. Мужчины же, как правило, женятся в течение года.

– А ваш отец тоже женился второй раз?

Лихорадочно соображаю. Хочу ли я, чтобы эта информация попала в статью, призванную меня реабилитировать?…

– Не для печати?

– Не для печати.

– Он умер.

– Вот незадача!

– Точно, незадача, – со смехом соглашаюсь я.

– И что же с ним случилось?

Я не говорила о нем уже много лет. Даже язык не поворачивается произносить эти два слова вместе – «мой» и «отец»; отношений с человеком, которого я должна так называть, просто не существовало… Я никогда особенно не откровенничала с прессой, так стóит ли начинать? Хочу ли я вывернуть свою душу наизнанку перед Джеком? Готова ли дать ему в руки такое оружие? Ведь он может его как-то использовать, а даже если и не станет – неужели мне хочется, чтобы он знал? Чтобы краешком своего сознания лениво помнил, обдумывал?… А вдруг я разрыдаюсь?

Еще один большой глоток вина.

– Рассказывать особо нечего. Я тогда была совсем маленькой. Он страдал маниакально-депрессивным психозом и умер, врезавшись на машине в дерево. Ночь, мокрая дорога – ноябрь.

– Авария или?…

– Мама никогда не произносила слово «самоубийство». Но оно незримо всплывало, стоило кому-нибудь из родственников упомянуть имя отца.

В юности я поздними вечерами рассказывала о покойном родителе мальчишкам. И чувствовала себя виноватой. С моей стороны это было уловкой… способом сблизиться. И сейчас у меня возникает тревожное ощущение дежавю. То есть я, конечно, не думала заранее, что моя исповедь будет воспринята как приглашение к сближению, нет… Но впредь лучше быть осторожнее.

– Несладко же пришлось вашей матери – одной с маленьким ребенком на руках…

Становится трудно дышать – будто что-то с силой сжимает изнутри диафрагму. Совсем не этого я хотела, предлагая сменить тему! Голос делается сдавленным и тонким:

– Несладко – это еще мягко сказано… Она не умела жить без мужчины. Но в этом отношении ее преследовали трагические неудачи… Целая череда мужчин, один за другим… Задержаться надолго удалось лишь одному. Алкашу.

– О боже… Бедная Габи…

– Не стоит меня жалеть. Это было ее горе, не мое. А я всегда была самодостаточной. Учителя обычно говорили «взрослая не по годам», опекали меня. И родители друзей тоже брали надо мной шефство.

– Принимали под свое крыло?

– Контролировали, чтобы я успела вовремя подать заявление в университет, всякое такое… Да и мама, пока я росла, старалась как могла. Это уже после моего отъезда все стало… все пошло наперекосяк. Но, слушайте, я терпеть не могу… Обычно я об этом не… Уф, эти экскурсы в детство, психология, ля-ля… Уже оскомину набило!

– А братья-сестры есть?

– Не-а. Я всегда мечтала о большой семье, но не сложилось. Я одна. Типичный единственный ребенок.

Он мягко улыбается:

– Уникальная гремучая смесь: самоуверенность и безрассудность?

– Ах вон оно что… Прямая связь между матерью-алкоголичкой и непредсказуемой манерой вождения! Точно-точно.

Он прищуривается:

– Кажется, я все не так понял…

На его губах играет многозначительная улыбка. Воздух между нами вдруг накаляется, на миг в нем короткой вспышкой мелькает надежда… Неужели из-за вина? Неважно! Главное – мир после моей откровенности не рухнул, нет ни вины, ни тяжести. Только облегчение…

Одна из вездесущих мамочек бросает в нашу сторону взгляд – раз, другой. Сосредоточенно морщит лоб, делая вид, что интересуется висящей у Джека за спиной картиной. Тот замечает и кивает мне. Оплачивает счет – держа его подальше от меня на вытянутой руке над головой, будто боевое знамя, – и прежде чем любопытная дама успевает шепнуть хоть слово своим подружкам, мы растворяемся в ночи.

Нас встречает чистое, усыпанное звездами небо. В квартире на верхнем этаже вечеринка, оттуда долетают веселые крики. Мимо проплывает машина, из окон гремит музыка. «Доставим-ка вас домой», – заявляет Джек, и меня переполняет благодарность. Мы медленно бредем вдоль дороги. Мимо велосипедов и урн, мимо заборов с хаотично переплетающимися прутьями… Мимо домов, в которых спят бухгалтеры, учителя и юристы; где видят сны детишки в двухъярусных кроватях; где, раскинув пухлые ручки, безмятежно сопят в колыбелях младенцы… Мимо семей со стажем и молодоженов, мимо студентов и пенсионеров… Галерея мирной обыденности…

Мы почти не разговариваем. Вино ударило мне в голову, и мир предательски колышется. Серпик месяца, висящий над самыми верхушками расплывающихся деревьев, скользит по небу вслед за нами. Я чуть вздрагиваю от пробежавшего по телу озноба, но Джек ничего не замечает. Когда мы переходили дорогу, он положил руку мне на поясницу, и я до сих пор не забыла ее приятную тяжесть.

Засунув руки в карманы, мы молча идем рядом. Я не выдерживаю:

– Ну же, расскажите о своей бывшей! Чем она вам так насолила?

Он откидывает голову и вглядывается в небо. Ветер треплет кудри, Джек вынимает руку из кармана, приглаживает волосы. Потом, все так же глядя вверх, отрывисто говорит:

– Женился в тридцать пять, развелся в тридцать девять. Я хотел детей. Чем больше, тем лучше. Она не хотела. Я считал, что верность является важной составляющей нашего союза. Она думала по-другому.

– Представляю, как это усложняет отношения, – беспечно заявляю я.

А про себя думаю: «Мужчина, мечтающий о куче детей… Как необычно, как мило…»

– Ну а полгода спустя она, конечно же, забеременела от своего нового кавалера, – добавляет он.

– Классика.

Он неопределенно хмыкает.

– У меня тоже есть к вам вопрос. Отвечать необязательно.

– Это радует.

– Вы сказали, что всегда хотели братьев и сестер, большую семью. Тогда почему же у вас самой больше нет детей? Почему только один ребенок? Только крошка Милли.

Сначала я действительно решаю не отвечать. Перевариваю… Он назвал Милли «крошкой», словно с ней знаком. Хотя, может, ему кажется, что он ее знает. Я устремляюсь вперед по дорожке. Когда он меня настигает, роняю:

– Я хотела еще детей. Думала, у нас их будет много. Минимум трое-четверо. И животные. Кошки и собаки. Цыплята. – Я машу рукой. – Но жизнь не всегда складывается, как хочется…

– Не всегда, но?…

– Моя работа… Филипп считал, что раз мы оба работаем, заводить еще одного ребенка неразумно. Что мы, – следующие слова я произношу нараспев, – будем слишком распыляться, и без толку… – Потом добавляю: – Так он выразился. А я люблю, любила свою работу… Все остальное казалось не таким важным, думалось, можно отложить… Но мне уже повезло, у меня есть Милли. Крошка Милли.

– А собака? Или кот?

– У Филиппа аллергия.

Он хохочет, и я за ним следом.

– У него аллергия на все на свете. Да-да! На домашних животных, устрицы, пыльцу…

И на жизнь со мной, мысленно добавляю я. Но только мысленно! Или не только? Какая теперь разница… Я уже и так наоткровенничалась достаточно… Хватит на целую разоблачительную статью… Может, это к лучшему?

Остаток пути молчим. Впереди у скамейки маячат две смутные фигуры, мальчишки-подростки. Мы подходим ближе, и они тихонько растворяются в близлежащих кустах; лишь два тлеющих огонька – кончики их сигарет, – будто светлячки, мечутся в темноте и показывают, что ребята по-прежнему здесь.

Оставив их за спиной, ступаем на аллею. Джек опирается на металлическую стойку, преграждающую дорогу велосипедистам, перевешивается через нее боком и требует:

– Пообещай, что никогда не будешь ходить одна через парк по ночам!

Я покорно трясу головой.

– И будешь запирать двери и окна? На все крючочки?

Я опять киваю, пытаясь осторожно обойти преграду, чтобы выбраться на свою улицу:

– Да, мой капитан!

– Этот убийца… Ну, ты же сама все время повторяешь – его еще не поймали…

– Никто меня не убьет! – уверяю я. Джек меня догоняет. – «Ходжа не пристрелят, нет-нет, Ходжа никогда не пристрелят». – Это сказал доктор Джонсон о своем коте. Мы с Филиппом иногда любим цитировать малоизвестные и не очень понятные фразы.

– Доктор Джонсон? «Очень хороший кот, несомненно, очень хороший»…

Я пораженно оглядываюсь на Джека. Он что, рылся в моих мыслях? Откуда он все это знает? Я смеюсь:

– Надо же, ты хорошо знаешь босуэллскую «Жизнь Сэмюеля Джонсона»? Джек Хейуорд, да вы просто человек-загадка! Столько сюрпризов…

Вот и конец аллеи. Джек останавливается – темная фигура на фоне покрытой плющом стены.

– Габи?…

Небо слегка кружится. Он молчит. А я парю в невесомости… Как будто смотрю на отражающиеся в луже бегущие облака и не понимаю, где небо, где земля…

– Габи?… – Он придвигается чуть ближе. В волосах запутались усики плюща.

Урчание двигателя, мимо медленно проезжает патрульная машина с мелькающим огоньком на крыше, замедляется у моего дома.

И прежде чем Джек успевает сказать что-нибудь еще, я перебегаю дорогу и ныряю в безопасную гавань своего сада…

Я открываю глаза.

Что-то меня разбудило. Неясная тень у двери в спальню. Зверь? Скорчившийся на пороге человек? Нет… Ныряю головой назад в подушку. Фууухх… Нет там никого, это черный мешок с одеждой!

Вот опять! Шум… Резкий удар, дребезг. Я знаю, что это… Кто-то ломится в запертую на цепочку входную дверь.

Где мои ключи? Неужели вернулся Филипп?… Или я опять забыла ключи в замке снаружи?…

Ноги трясутся, в голове туман, во рту пустыня. Спотыкаясь, бреду вниз по лестнице. Дверь приоткрыта. В образовавшуюся щель просунута чья-то рука, шарящая по косяку в попытке нащупать крючок цепочки.

– Кто там? – испуганно вскрикиваю я.

Дверь медленно затворяется.

– Кто там?! Кто?!!

Тишина. Потом робкий голос:

– Это я. Марта.

– О господи!

Джек… Джек просил меня быть осторожной. На миг меня охватывает искушение не впускать ее в дом. Но лишь на миг. Не могу же я оставить ее на улице, к тому же в полной темноте. И я снимаю цепочку:

– Ты меня до смерти напугала! – Я запахиваю халат. – В такое время! Заходи уж.

– Простите… Я была в том баре… Мне надо было вернуться…

Собранные высоко на затылке в хвост волосы, «боевой» макияж – черная подводка для глаз, толстый слой тонального крема. Из-за обтягивающих джинсов и высоченных каблуков она будто на голову выросла. Я бросаю взгляд на время. Час пятнадцать ночи.

– Так значит, ты кутила?

– Что?…

– Ну, отдыхала где-то?

– Да. В том баре, о котором вы мне говорили. «Страшный суд».

– Ага, ясно. Ну и как? Живенько было?

Да что ж такое? Опять это дурацкое «живенько»! Старею, что ли?

Я ухожу в кухню и с удивлением слышу шаги двинувшейся за мной следом Марты. Ставлю чайник. Сон как рукой сняло. Интересно… вот Милли вырастет… будем ли мы тогда устраивать с ней ночные посиделки за чашечкой чая? Смогу ли я быть для нее близкой подругой?… Мамой, которой не страшно довериться?

Марта неуверенно присаживается за стол.

– Ты как? – осторожно спрашиваю я. – Есть хочешь? Предложить, правда, особо нечего, я же была сама…

Я заглядываю в холодильник:

– Яйца и море морковки.

Она мотает головой:

– Нет. Я не голодная.

Готовлю чай и пытаюсь успокоиться. Не ожидала я няниного возвращения… Судорожно зажав в пальцах чашки и молоко, тоже сажусь. Спросить, что ли, о почтовых квитанциях? Подходящий момент? Или нет? Может, дождаться случая, когда рядом будет кто-нибудь еще? Чтобы не наедине…

– Хорошо отдохнула?

– Да. Нет. – Она пожимает плечами. – Моя подруга дура.

– Ого…

– Да. Она разговаривала с парнями, которые не очень хорошие. Я сказала, нам пора уходить. Но она не захотела. И я ушла без нее.

– Ого… – Меня «заело». – Ты бросила ее одну в баре?

– Да.

– А с ней ничего плохого не случится?

– Мне все равно. Если случится, она сама виновата.

– Ох… Ясно… Ну и ну!..

– И я пришла домой.

– Марта, надо быть осторожнее, я же тебя предупреждала. Вдруг бы за тобой кто-нибудь увязался?

– Я держалась по главной дороге. Подруга, она сама найдет дорогу в Кольерз-Вуд. Я больше с ней не буду видеться.

– Что ж, хорошо, что ты вернулась, – наконец решаюсь я. – Я хотела поговорить с тобой.

Она поворачивается ко мне, загораживая падающий сбоку свет лампы. Лицо прячется в тени.

– Да?

Я устало вздыхаю. Сама не знаю, о чем – то ли о необходимости начинать этот разговор, то ли о предстоящей долгой безрадостной бессонной ночи…

– Мне как-то неловко…

– Да? – торопливо произносит она.

В глазах плещется страх. Чего она испугалась? Боится, что я ее уволю? В душе что-то обрывается… Мысленно для себя я определяю это как жалость.

– А вообще, знаешь, это неважно! Пойдем-ка спать.

Вторник

Я ошибалась, сон пришел сразу. Не просто сон – глубокое, стирающее все воспоминания кататоническое забытье, выбравшись из которого я поначалу ничего не могу сообразить. Разбудил меня телефон, но я этого не осознаю. Что такое?… Где я? Кто я? Двадцать секунд пустоты…

– Я вас разбудил? – говорит трубка голосом Джека.

– Да.

– Простите. Как спалось? – Еле уловимая интонация, не то нежность, не то укор.

– Честно говоря, хорошо. Вино, наверное.

– Не иначе. Я вот вчера точно перебрал. Ох уж эти французские графинчики, такие обманчивые… С трудом помню, как попал домой!

Дает шанс нам обоим все «забыть». По крайней мере, мне так кажется.

– И я тоже, – подыгрываю я. – Все как в тумане.

Он набирает побольше воздуха:

– Вы можете со мной встретиться?

Называет место – Спенсер-парк неподалеку от моего дома; зеленый треугольник размером в четыре акра, принадлежащий жителям примыкающих к нему коттеджей. Я там никогда не была, хотя какой-то хеджинговый коллега Филиппа и приглашал нас однажды на вечеринку в парке. Говорят, там есть теннисные корты, плантация роз и усаженная рододендронами аллея. А еще – бассейн в окружении смоковниц. Впрочем, это могут быть только слухи.

– А почему именно там? – удивляюсь я без особого энтузиазма.

– Ага, всему свое время! – словно предвкушая отложенное «на потом» любимое лакомство, напевает он.

Прямо как Милли – в «Твиксе» она больше всего любит карамельный слой и потому вечно съедает его последним.

– Не знаю, Джек… Помните, что я говорила вчера вечером? Я действительно так считаю. Мне кажется, нам не стóит копаться в этом дальше. Мы познакомились с Кристой, и я этому только рада. Но дальше пусть разбирается констебль Морроу. Джек, мы с вами играем в детективов, а это слишком опасно.

– Вы не понимаете! Я нашел Толека! – отрубает он, словно кулаком по столу шарахает. – Только что звонила Криста. Я в ней ошибся. Она все-таки пошла нам навстречу! И все благодаря вам! Она сказала, что вы ей понравились, что вы – «жертва судебной ошибки». Наверное, в телике фразу услышала. Она хочет помочь. Уже несколько месяцев Толек работает в Спенсер-парке, ремонтирует кому-то дом. Она будет переводчиком. Сегодня Толек слоняется без дела, ждет кран, время у него есть. Мы же так этого хотели!

Он что, глухой? Совсем меня не слушает.

– Джек, я не…

– Да что случилось?

– Я боюсь… Мало ли к чему приведет наша самодеятельность…

Он хохочет. Возражать или возмущаться бесполезно.

– Спенсер-парк. У дома стоит контейнер со строительным мусором. Встречаемся через пятнадцать минут.

Он сидит на невысоком кирпичном заборе у викторианского особняка, периодически откусывая нечто, завернутое в бумажный пакет. Рядом неустойчиво пристроен одноразовый термостаканчик.

– М-м-м… Попробуйте. Малиновые финансье из пекарни «Гэйлз» на Норткот-роуд. Крошечная миндальная вкуснотень…

Я поднимаю бровь:

– Вы что, едите круглосуточно?

– Я сюда бежал, – веско роняет он. – Нагулял аппетит.

И он с комической гордостью тычет на свои кроссовки. («Асикс», ясное дело. Говорила же я Перивалю, что «Асиксы» есть у всех и каждого!)

– Смелее, пробуйте!

Он настойчиво, чуть ли не с угрозой, протягивает мне несколько крошечных кусочков кекса. Все, я птенчик, мелькает у меня истерическая мысль. Сейчас открою «клювик», и он будет меня кормить. Прикоснется пальцами к моим губам…

Я торопливо подставляю ладонь, и угощение крошится у меня в руках – толченый миндаль, тягучие малиновые капли.

– Очень-очень вкусно, – подтверждаю я, облизывая пальцы.

Сегодня на Хейуорде свободные шорты цвета хаки, и мой взгляд невольно упирается в загорелые мускулистые ноги…

– Ну и где же Толек?

Он указывает в сторону напоминающего зáмок особняка. Белая штукатурка, зубчатые башенки. На подъездной дороге кучей навалены трубы и бревна, будто заготовка для тюдоровской виселицы. По крыше ползают двое. Гремит музыка – Тайни Темпа; Милли он нравится, а вот соседей, уверена, жутко раздражает.

На противоположной стороне улицы останавливается видавшая виды «Ауди» с белыми царапинами на боку. Из нее выходит Криста. Я перехожу дорогу, мы обнимаемся, целуем друг друга в щеки. Придерживая меня за плечи и чуть отстранившись, девушка оценивающе разглядывает мою стрижку.

– Новая прическа! Хм-м.

На ней вчерашнее платье в цветочек, кардиган и туфли без каблука. На ногтях свежий лак, нежно-розовый с желтоватым отливом.

– Спасибо вам за все, – говорю я. – Вы нам так помогаете! Хоть эта встреча, наверное, и необязательна… Вряд ли Толек так уж хочет нас видеть. Мы его надолго не задержим.

– Я вам сочувствую. Знаю, вы хорошая. Я хочу помочь. Вы находите информация, расскажете полиции, и они вас отпустят.

Я киваю:

– И Аня. Мы делаем это ради Ани.

– Да. Но я спешу. Мало время. У меня клиентка в Челси. А на мосту Баттерси иногда большие пробки.

– Клиентка?

– Мой собственный передвижной косметический салон.

Она протягивает мне визитку. «Косметические услуги в южном Лондоне».

– Маникюр, педикюр, бразильская эпиляция, массаж. Я приезжаю в дом. – Она похлопывает меня по руке. – Позвоните мне, и я делаю вам дешево. Иду искать Толека.

– Передвижной косметический салон, – задумчиво произносит Джек, когда Криста скрывается за мусорным контейнером. – Вот уж не ожидал!

– И о мосте Баттерси она говорит так, будто ездит по нему сто раз за день… Применяя метод дедукции, можно предположить, что у нашей Кристы постоянная клиентура в Челси.

– Напарник! – довольно кивает он. – Говорил я вам – мы детективы что надо!

Мы улыбаемся друг другу и сразу же, не сговариваясь, отводим глаза.

– Это Толек, – представляет Криста. – У него есть пять минут.

Гибкий худощавый мужчина кивает. Редкая светлая бородка, короткая стрижка. Он кажется смутно знакомым. Из безрукавки выглядывают широкие загорелые плечи, на бугрящемся бицепсе вытатуирован вычурный орел. Толек прижимает к груди обед – сосиска в тесте, яблоко и чипсы. Он, поясняет Криста, на работе с шести утра.

Мы унылой группкой переходим дорогу и, испытывая неловкость друг перед другом, усаживаемся кружком под деревом. Ветки над головой вздрагивают, раздается нервное хлопанье крыльев. Дикий голубь. Трава, оказывается, стала такой ярко-зеленой… будто за ночь ее кто-то перекрасил. А раньше была… какой? Цвета хаки? Или желчи?…

Толек с трудом извлекает из кармана спортивных штанов банку «Ред Булла», вскрывает. Раздается мрачное шипение. Опрокидывает в себя одним глотком. Вены на руках вздуваются, на запястьях – мелкие брызги белой краски. Принимается за сосиску в тесте, монотонно жует, челюсти размеренно двигаются. Интересно, почему он согласился на встречу? И близко ли знаком с Кристой? Она быстро говорит ему что-то по-польски.

Толек вытирает рот рукой, отвечает. Голос у него оказывается неожиданно высоким, а в языке торчит серебряное кольцо.

– Хорошо, – обращается Криста к нам. – Толек беспокоится из-за полиции, из-за наличных денег, которые он зарабатывает. Он разговаривал с ними достаточно. С вами – поговорит, но только нельзя цитировать в газетах. Начинайте вопросы.

– Для начала – общая информация, – говорит Джек. – Давно ли они были вместе? Где познакомились? Вот в таком духе.

Криста и Толек совещаются по-польски, потом девушка сообщает, что Аня с Толеком познакомились в школе, их родители живут в одной деревне.

– А сколько они уже в Лондоне? Вместе ли приехали?

Криста смотрит на Джека и переводить не торопится.

– Аня приехала два года назад, – произносит она. – Толек, он – прошлая весна.

– У них был такой уговор? – уточняет Джек. – В смысле, Аня ведь хотела, чтобы он к ней приехал?

Снова задумчивый взгляд в ответ, будто девушка взвешивает, стоит ли это переводить. Наклоняется к Толеку. Тот долго что-то говорит. Отворачивается.

– Да. Был такой уговор. Толек, он должен был заработать деньги, чтобы приехать. А Аня его ждала. Они собирались жениться. Они любили друг друга.

Несостоявшийся муж откусывает огромный кусок яблока – «Гренни Смит», блестящее, будто налакированное.

– Неудобно, конечно, совать нос в чужие финансы, – снова вступает Хейуорд, – но Анины работодатели рассказали, что Толек посылал ей шикарные цветы и что в последние полгода у нее появилась дорогая одежда. Спросите, пожалуйста, его об этом.

Короткие переговоры по-польски.

– Эта работа, – Криста подбородком кивает в сторону белого особняка, – большие деньги для Толека. Он много работает сверхурочно.

Толек запускает яблочным огрызком в стайку голубей, те вспархивают, перелетают на новое место. На нас он не смотрит, следит глазами за потоком машин, движущихся по Тринити-роуд. Мне почему-то вспоминается мужчина в безрукавке, наблюдавший за мной с балкона Кристиного дома. Может, это один и тот же человек?…

– Скажите, что мы ему сочувствуем, – поспешно вклиниваюсь я. – Мы так сочувствуем его горю…

Она говорит, и Толек впервые за все это время смотрит на меня. Полная безучастность… Глаза у него светло-голубые. Веки припухли и покраснели. Устал? Или плакал? У уголков рта лицо прорезают глубокие вертикальные морщины. Я перевожу взгляд на его руки, испещренные фиолетовыми венами. Пытаюсь представить их на нежной шее Ани Дудек.

Он произносит что-то по-польски.

– Спасибо, – переводит Криста.

– Знает ли он, кто хотел причинить Ане вред? – спрашиваю я. – Может, она была с кем-то в ссоре? С подругой… другом… бывшим парнем?…

– И встречалась ли она с другим мужчиной? – перебивает Джек. – Когда жених был в Польше, например. Или позже.

Криста поджимает губы, щека чуть подергивается. Обращается к Толеку. Тот делает резкое движение – как ученик, собиравшийся вскинуть руку для ответа, но неожиданно передумавший. Вскакивает на ноги, комкает бумажную обертку из-под сосиски в тесте. На секунду мне даже кажется, что сейчас он запустит кому-нибудь из нас в лицо банку из-под «Ред Булла». Но он разражается быстрым потоком непонятных слов. Ругается?

Джек тоже поднимается, и двое мужчин оказываются лицом к лицу. Несмотря на более хрупкую комплекцию, Толек явно не намерен отступать. Выглядит он довольно угрожающе, не хотела бы я оказаться в числе его врагов. Он вновь рывком поднимает руку, на этот раз рассекая воздух снизу вверх, будто клинком. Джек делает полшага назад, и Анин жених, волком на него глянув, тяжелой походкой устремляется прочь – к оштукатуренному «зáмку». Джек бежит за ним. Когда они оба скрываются из виду, я поворачиваюсь к Кристе и молча развожу руками.

– Толек хороший человек, но он грустный человек, – говорит Криста. – Ему надо возвращаться в Польшу, жить со своей семьей и с Аниной. Так ему было бы лучше. – Она встает. – Я должна уже идти. Я опоздаю на работу.

Я подбираю банку из-под «Ред Булла» и тоже кое-как поднимаюсь.

– Спасибо, что приехали, – скороговоркой прощаюсь. – Я вам очень благодарна. Не хочу, чтобы вы думали, будто… Криста? – Она поднимает на меня глаза. – Я делаю это ради Ани, вы ведь знаете, да? Только ради Ани.

Она кивает. Пристально на меня смотрит и, кажется, собирается что-то добавить. Но тут стоящий на другой стороне улицы Джек кричит: «Толек!», и Криста быстрым шагом направляется к своей машине.

Я бегу следом.

– Криста, вы что-то знаете? Об Ане? Вы нам чего-то не договорили?

Мы уже возле «Ауди», и девушка поспешно вставляет ключи в дверцу. Руки у нее слегка дрожат.

– Нет.

– Криста, прошу вас! Очень прошу! Подумайте об Ане. О ее ребенке!

Она оборачивается. На меня смотрят потемневшие глаза.

– Я думаю об Ане! И о бедном ребенке. Это из-за Ани и малыша я…

– У нее был другой, да? Очень на это похоже. Думаю, ребенок был не от Толека. Криста, я права? Вы кого-то покрываете?

Она отшатывается.

– Полиция все равно докопается до правды.

– Я не хочу говорить с полицией…

– Я могу защитить вас от нее. Если расскажете все мне.

Она умоляюще смотрит мне в лицо, вздыхает:

– Я обещала Ане…

– Что именно?

– Я обязана… ради нее и ее родителей… Они убиваются. Они любят Толека…

– Так значит, кто-то другой все-таки был?

Молчание.

– Криста… ну, пожалуйста…

И она кивает. Чуть заметно, но ошибиться невозможно.

– Кто он, этот другой? Кого вы так защищаете?

– Я не защищаю никого! Я… – Она нетерпеливо дергает головой. – Я его никогда не видеть. Он был англичанин, добрый и хороший. Так Аня говорила. Но он ее не убить, я знаю, иначе я сказала бы полиции! Он ее обожал. Он заботился, как о принцессе. – Криста бросает взгляд через дорогу. К нам торопливо приближается Джек. – Не говорите ему! – Она указывает подбородком на Хейуорда. – Такой обаятельный… Такие мужчины… Я ему не доверяю. Обещайте! Габи.

– Я… обещаю.

Задыхающийся Джек подходит к машине:

– Что Толек сказал перед тем, как убежать?

Криста уже в салоне.

– Криста? – Он придерживает дверь, не давая ей закрыться.

Она стреляет в меня глазами.

– Нет. Он не знал, кто мог обижать его Аню.

Мне хочется поскорее убраться отсюда и все обдумать. Но Джек не спешит. Он снова переходит дорогу и наблюдает за тем, как Толек перетаскивает обломки старой ванной в мусорный контейнер, швыряя куски гипсокартона и разбитого фарфора толщиной с руку так легко, словно опавшие листья.

– Кто-то врет… – задумчиво констатирует Хейуорд. – Один из них что-то скрывает.

– Жаль, что мы не понимаем по-польски.

– Да, это было бы кстати, – серьезно соглашается он.

– Мне кажется, я его уже видела. А вам?

Он мотает головой:

– Нет.

Я не знаю, как быть. Самым логичным, конечно, кажется поделиться с Джеком тем, что рассказала Криста. Но она еще не уехала, разворачивается на узкой улице – не могу же я нарушить обещание прямо у нее на глазах! Придется подождать. И почему она вообще взяла с меня это обещание? Джеку что, нельзя доверять? Или дело тут в пресловутых культурных различиях?

– Ну ладно, пойдемте. – Я тяну его за руку. – Выпьем кофе.

Он уступает, и мы молча идем рядом, пока особняк не исчезает за поворотом дороги.

– Ну и характер! – наконец восклицает Джек. – Видели, как психанул? Если Аня ему изменяла, да еще и забеременела от другого… Он легко способен обезуметь от ревности! Если Периваль не потрудился проследить за Мартой, может, он и алиби Толека не проверял? Был ли тот в Польше на самом деле?

– Все может быть.

– Деньги, дорогущий «Агент-провокатор»… Разве Толек похож на того, кто разбирается в женском белье?

– Я не знаю, Джек. А кто из мужчин похож?

Он начинает строить гипотезы:

– Предположим, Аня постоянно требовала у Толека денег на всякие дорогостоящие штучки, вынуждала его работать на износ. А потом он узнал, что у нее была случайная связь. И что ребенок вовсе не его…

– Предположим.

– В «Гэйлзе» готовят суп, – задумчиво сообщает он. – Шпинат и нут. Кажется. Я не очень понял, суп был таким густым… А густые супы я люблю.

А ведь Джек вовсе не настолько поглощен мечтами о разных блюдах, насколько делает вид! – приходит вдруг в голову. Похоже, он начинает много говорить о еде тогда, когда его ум в действительности занят решением какой-то задачи; причем задачи, с этой самой едой никак не связанной.

– Если у нее был кто-то другой, – несмело предполагаю я, – этот кто-то и мог ее убить.

Он с интересом смотрит на меня. В глазах – вопрос и сомнение.

Я уже готова все ему рассказать. Мы бредем в полумраке под пышными кронами раскинувшихся платанов с растрескавшейся корой… Ветер приносит слабый запах выхлопных газов. По бегущим в стороне от дороги железнодорожным путям монотонно грохочет поезд… И в голове моей рождаются вопросы. Как Хейуорд отреагирует? Бросится назад к Толеку и прижмет того к стенке? Полетит за Кристой? Впутает нас в это дело еще больше? Теперь, когда Криста мне открылась, когда я уже знаю… теперь мне больше всего хочется оставить все как есть, не вмешиваться… Инстинкт? Чувство самосохранения? Называйте как хотите…

Возможно, я и расскажу ему. Но позже. Когда обдумаю, что делать дальше – вплоть до варианта сообщить полиции, – и когда он поостынет…

– Джек, – начинаю я. – То, что мы расспрашиваем об убийстве, лезем куда не следует, кажется мне неправильным. Пора нам все бросить, предоставить это тем, кто знает, что делает и чем рискует.

– Не понимаю…

– Именно это я пыталась втолковать вам вчера вечером. И сегодня по телефону.

Он в сердцах вскидывает руки:

– Что за бред?

– Не бред. Я серьезно.

– Габи, это ведь вы заварили эту кашу! – Лицо у него искажается. – Вы меня втянули!

Мы дошли до центральной дороги. Перед нами молчаливым напоминанием вырастает мемориал, посвященный жертвам железнодорожной катастрофы в Клэпхэм-Джанкшн. За ним тянутся рельсы – и уходят они туда, где я нашла тело Ани Дудек…

– Я ошиблась.

Он смотрит на меня так, словно получил пощечину.

– Кто бы мог подумать… Неужели теледива Габи Мортимер и вправду отличается взбалмошностью и непредсказуемостью?

Вот как все обернулось… Мерзкий тон, «теледива»… Удар ниже пояса.

Я смотрю на Джека. Возможно, Криста права, и ему нельзя доверять. Он встречается со мной взглядом, но прочесть что-нибудь в этих глазах мне не удается.

Хейуорд проводит двумя пальцами по брови и, помолчав, добавляет:

– Шучу.

Я оставляю Джека в одиночестве на углу.

– А как же суп? – кричит он мне вслед.

– Никакого супа! – не оборачиваясь, откликаюсь я.

Иду я очень быстро, земля так и мелькает под ногами. Навязчивое, невыносимое желание поскорее добраться домой, затаиться, почувствовать себя в безопасности гонит меня вперед. Напрямик сквозь шикарный современный квартал, граничащий с Фицхью-Гроув. Через крикетное поле. Вот там, в двух шагах от меня, лежало тело Ани… Надо разогнать призраков… Свистеть я не умею, поэтому буду мычать, не размыкая губ. Во рту щекотно вибрирует.

Мужчина-англичанин, сказала Криста. Но кто именно, она не знает. А кто может знать? Одногруппники из колледжа? Еще какие-нибудь друзья? Толек? Да, он, наверное, знает…

Шаги за спиной. Меня обгоняет мужчина в костюме, отдаляется. Кусты шевелятся. Человек? Нет, собака. Как я ни сопротивляюсь, но изувеченная Анина шея – «поверхностные рассеченные ссадины полулунной формы», сказал Периваль – так отчетливо встает перед глазами, что к горлу моментально подкатывает тошнота. Меня обступают деревья. И я перехожу на бег.

Возле кафе кипит жизнь – мамочки, няни, снующие вокруг карапузы, гора велосипедов и самокатов, разбросанные тут и там сухарики, соломка. Небо радует глаз чистейшей лазурью. Дети веселятся и танцуют. Кругом бушует весна. Но уже без Ани…

Красно-белая лента, ограждавшая место происшествия, исчезла без следа, даже клочка на ветках не отыскать. И ничто больше не напоминает о случившейся здесь беде…

Наконец-то дома!

За кухонным столом сидят Периваль и Марта. Грудь мгновенно сжимает от нехорошего предчувствия. Я должна поделиться с ним тем, что узнала от Кристы. Черт, он и сам обязан был уже все это раскопать! Готовые сорваться с языка слова жгут изнутри. Стоит лишь открыть рот, и… И все, этот груз свалится с моих плеч. Но я ведь обещала Кристе… Да и информация эта от меня никуда не денется. Если понадобится, ею можно воспользоваться в любой момент. Но вряд ли этот момент уже наступил.

И я поступаю так, как обычно в затруднительных ситуациях. Надеваю маску, изучаю обстановку исподтишка и держу свои истинные чувства при себе.

– О, инспектор Периваль! – провозглашаю я. – Дежавю.

Он поднимается. Я делаю шаг навстречу, словно собираясь расцеловаться с ним в щеки. Но вовремя себя одергиваю. Он здесь не с дружеским визитом, Габи! Воспользовавшись моментом, босоногая, одетая в легинсы Марта тихонько выскальзывает мимо меня в дверь. Надеюсь, Периваль допросил ее наконец по-настоящему!

– Извините за вторжение. – Сегодня инспектор небрит. Щетина у него, оказывается, уже седая; видимо, щеки постарели быстрее, чем скальп. – Мы несколько… Вы подстриглись!

– Да. – Я приглаживаю короткие кончики. – Нравится?

Ой, зачем спросила? Само собой вырвалось.

– Вы выглядите по-новому.

– Приму это за комплимент, – жеманно киваю я.

Он, усмехаясь, отвешивает учтивый полупоклон.

– Так вот. Мы несколько продвинулись в расследовании. Вы ведь не возражаете против поездки в участок?

Это не вопрос, это утверждение. Приказ.

А вот и возражаю! Сейчас свалюсь на пол и буду орать и биться головой, пока дражайший инспектор не исчезнет из моего дома.

– Что значит «несколько продвинулись»? – небрежно интересуюсь я. – Вычислили убийцу?

– Речь идет не об убийстве Ани Дудек, хотя… – он с ужасно самодовольным видом заправляет футболку-поло в болтающиеся (как всегда) на бедрах джинсы, – хотя должен сказать, что и это дело движется вперед полным ходом. Я снова побывал в квартире, все осмотрел. Многое прояснилось. Мы на пороге разгадки, нашли новую важную улику.

– На пороге, говорите? – насмешливо уточняю я. – А первый раз вы что, порог не осматривали?

– Очень остроумно!.. Вернемся к делу. У нас появился претендент на роль вашего сталкера. Его взяли сегодня утром, в районе одиннадцати часов. Ваш сосед сообщил в полицию о подозрительном мужчине, околачивающемся вокруг дома. Один из моих сотрудников прибыл сюда вовремя и задержал предполагаемого правонарушителя. Так что если вы не заняты чем-нибудь сверхважным, может быть, проедетесь со мной и примете участие в вопле? Я на машине.

Я оторопело переспрашиваю:

– Приму участие в вопле?… Вы приглашаете меня орать на сталкера? У вас там что, секта банши?!

– Видеоопознание подозреваемых лиц! ВОПЛ! – чеканит Периваль, сердито выплевывая каждое слово. – Процедура опознания вживую, среди нескольких кандидатов, уже устарела! А мы, между прочим, идем в ногу со временем!

– Ну а я-то откуда знала? – философски пожимаю я плечами.

За стойкой дежурного восседает констебль Морроу – Ханна. Заметив меня, машет рукой, игриво перебирая в воздухе пальчиками, и кричит: «Привет вам!» Интересно, Периваль догадывается о ее вероломстве? О том, что она бегает по закусочным и выбалтывает информацию?

Пока мы шагаем по коридору, я небрежно уточняю:

– А Каролина Флетчер сейчас свободна?

– Каролина Флетчер вам не понадобится, – бурчит Периваль. – Вы же в этом деле жертва, а не подозреваемый! – Он резко останавливается перед дверью в какую-то комнату, заглядывает внутрь через маленькое квадратное окошко. – Но если вы настаиваете…

– Нет-нет, вы правы. Зачем мне Каролина Флетчер?

Он пожимает мне локоть – видимо, хочет подбодрить. Но эффект получается прямо противоположный. Я снова здесь, в участке… И это место мгновенно воскрешает связанный с ним ужас. Опять начинается приступ клаустрофобии, ноги становятся ватными.

Инспектор толкает дверь. Очередная крошечная белая коробка, отличающаяся от предыдущих лишь наличием стола, трех стульев и компьютера. Мы садимся, и Периваль утыкается в монитор. На стене мигает красной лампочкой камера видеонаблюдения – словно глаз загадочной экзотической птицы.

Распахивается дверь, в комнату влетает констебль Морроу, суетливо занимает пустой стул и за спиной инспектора одними губами произносит: «Ой, простите!»

– Опаздываете! – заявляю я.

– Не судите строго! – закатывает она глаза.

А ведь ты, душечка, знатная хитрюга! Хоть и стараешься казаться простушкой…

– Так, хорошо! – Периваль наконец находит в компьютере нужную информацию, но экран слишком затемнен, чтобы можно было что-нибудь разобрать.

Морроу наклоняется через стол, показывает, как добавить яркость, и картинка становится ясной.

– Да, точно. – Несколько напыщенный тон инспектора, видимо, вызван смущением от того, что нам стало известно о его сложных отношениях с современными технологиями. – Сейчас я продемонстрирую вам двенадцать коротких видеороликов. На них анфас и в профиль будут засняты разные люди, но все они подходят под ваше описание сталкера. Пожалуйста, очень внимательно изучите каждую запись. Если кого-нибудь узнаете, сообщите мне или констеблю Морроу. Во время процедуры будет вестись видео-… – он указывает на мигающую красным камеру на стене, – и аудио-… – еще один кивок, на этот раз в сторону столика в углу, – запись, чтобы засвидетельствовать, что ни я, ни констебль Морроу никак не влияли на принятие вами решения.

– Никаких покашливаний или пиханий ногой под столом! – подмигиваю я упомянутому констеблю. – Уяснили?

Периваль запускает программу, и у меня перед глазами начинается мельтешащий хоровод. Короткие волосы, коренастые фигуры, широкие лица. Нескончаемый поток пикселей… Над третьим кадром я задумываюсь. В пятом почти не сомневаюсь. На восьмом теряю веру в собственную память, но вот девятый…

– Это он! – выкрикиваю я. – Он, точно!

– Уверены? На сколько процентов?

– На все сто!

Мои глаза впиваются в экран. Набычившаяся стойка, узкий лоб, вызывающий, агрессивный взгляд. Я вздрагиваю.

– Да, на сто процентов. Этот человек прятался у моего дома. И он же был в красном «Рено».

Периваль выключает компьютер и поднимается.

Ну что, я угадала? – пристаю я к нему. Джекпот или утешительный приз? Он не знает, поскольку это дело не ведет. Иначе его не допустили бы присутствовать при опознании. Он передаст информацию констеблю Эвансу, и со мной кто-нибудь свяжется.

Укол беспокойства.

– Так вы даже не знаете, нашли ли на том DVD отпечатки пальцев?

– Могу выяснить.

– А этот человек? Он арестован или?…

– Его сняли на видео, наверняка предупредили. И отпустили.

– Вот как… Ага. Ясно.

Я отпихиваю стул и догоняю Периваля в дверях:

– Не понимаю! Если это не ваше дело, почему же за мной приехали именно вы? И почему сейчас со мной были вы?

Инспектор почесывает заросшую щеку и ухмыляется:

– Ну как же! Такой шанс провести с вами время… Разве я мог его упустить?

Заискивающий смешок Морроу. Я теряюсь. Неужели всему виной мои шуточки? «Никаких покашливаний или пиханий ногой…» Он решил, что меня можно подкупить жалким подобием флирта? Я что, вела себя как-то… провоцирующе? Или Джек прав? Вдруг фамильярность Периваля – это лишь признак его предвзятости ко мне, которую я чувствую с самого начала расследования?…

От злого раздражения я с трудом разлепляю губы:

– Жаль, не могу ответить вам взаимностью.

В кухне я опять застаю Марту. Клара как-то поделилась со мной своим наблюдением (вынесенным из ее богатого опыта общения за чашечкой кофе с другими преподавателями на переменах): все люди делятся на два типа. Кровопийцы и доноры. Сама Клара, конечно же, донор. Тут сомневаться не приходится. Робин – тоже донор. А вот Марта – кровопийца. Однозначно!

Не заметила ли она сегодня утром у дома кого-нибудь подозрительного? – спрашиваю я. Нет, никого не видела, мотает она головой. Она убирает за собой в посудомойку тарелку из-под хлопьев, ставит в холодильник молоко.

Я смотрю, как Марта движется по кухне, подмечаю ее аккуратные скупые жесты. Она возвращается к столу. Садится. Листает журнал.

Что ж, сегодня обойдемся без прелюдии.

– Я тут недавно затеяла генеральную уборку… – Я тщетно пытаюсь изобразить улыбку. – И вытирала пыль у тебя в комнате…

«Вытирала пыль»? Что за бред? Неужели нельзя спросить в лоб, без предисловий? Марта поднимает на меня тяжелый взгляд.

– И нашла свои джинсы! Ты, наверное, случайно сунула их в свой шкаф…

Она заливается румянцем. Все понятно и без слов, лицо красноречиво выдает следы внутренней борьбы.

– Простите, – наконец с трудом произносит она. – Я их брать на время. Хотела знать, буду ли я красива в них…

Я слегка оттаиваю:

– И как? Подошли?

– Нет, – она утыкается глазами назад в журнал.

– Ну, по крайней мере одна загадка разъяснилась. Но есть еще и другая. Куча конвертов и коробка с почтовыми квитанциями под кроватью.

Мартины пальцы постукивают по чашке. В глаза мне бросается черный лак и стразы. Такой маникюр самой не сделать, для этого нужен салон. Или мастер. Как Криста… Похоже, мой мир сжался до крайности, я все время натыкаюсь на одних и тех же людей. Будто случайная комета, которую занесло в густое скопление звезд чужой галактики…

– Вот я и подумала…

Она молча напряженно ждет продолжения.

– Знаешь, тебе незачем тратить на посылки домой собственные деньги. Они тебе пригодятся. Я хотела бы взять эти расходы на себя.

Не лицо – маска:

– Нет. Не надо. Все хорошо.

– Но ты так разоришься! Столько подарков!

– Не подарки. Это не подарки домой. Я продаю. – Она ставит кружку, поправляет собранные в хвост волосы. – Я торгую на «и-Бэй».

– На «и-Бэй»? – Меня вдруг охватывает нетерпеливое предчувствие. – А что продаешь?

– Разное.

Я смотрю на нее.

– Разное?

– Разное… я нахожу… покупаю дешево.

Вот оно! Туман рассеивается. Изображение на экране делается ярче. Надо просто нажать нужную кнопку. Все становится яснее ясного. Но ужасней не придумаешь… Она брала мои вещи. То, что плохо лежит. Воровала.

Ноги налились свинцом. Та-ак, лучше сесть.

– Ты продавала что-нибудь Ане Дудек?

Ее лицо опять становится непроницаемым, лежащие на столе руки неподвижны:

– Нет.

Врет?

– Знаешь, – не спуская с нее глаз, спокойно предлагаю я, – наверху стоит большой мешок с одеждой. Можешь его забрать. Или я отдам его на благотворительность. Выручку оставь себе. Займешься? Избавишь меня от хлопот?

Она трет глаза:

– Но…

С некоторым удовольствием замечаю, как ярко вспыхнули Мартины скулы. Похоже, я ее унизила. Мне, наверное, следовало бы возмущаться и негодовать. Но я испытываю невольное уважение. Так ли уж плохо то, что она делает? Мне ни к чему столько вещей. Да половина из них была с ценниками! Я ведь даже не заметила их исчезновения…

– А полиции ты о своем бизнесе рассказала?

– Нет.

– Они говорили, что ты им еще понадобишься? Периваль сегодня тебя расспрашивал?

– Нет.

Обессилев, я откидываюсь назад:

– Просто в голове не укладывается… Все улики в деле об Анином убийстве связаны не столько со мной лично, сколько с этим домом. С любым из нас, понимаешь? Сегодня Периваль сказал, что обнаружил что-то еще. Понятия не имею, что, и связано ли оно с нами – тоже. Может, и нет. Но бог с ним. Поражает меня другое. Почему мне полиция жизни не дает, а тебя почти не трогает?

Она пожимает плечами:

– Периваль говорит мне. Он знает, я – не убийца.

Как же тяжело подбирать слова! Тяжелее, чем казалось… Как спросить?…

– А откуда ты знаешь? – помолчав, пробую я выразить расползающиеся мысли.

– Откуда я знаю, что я – не убийца?

Я невольно расплываюсь в улыбке:

– Откуда ты знаешь, что он знает, что ты не убийца? Вот.

– Я знаю, потому что я не могла это сделать. Я все время была с одним человеком.

– С кем?

Она пускается в путаные объяснения. Сначала я никак не могу уловить, куда она клонит. Что-то про Милли, про страшный сон и про то, как в ночь Аниного убийства «Милли боялась и пришла в мою кровать». Смысл доходит до меня не сразу – Марта пела Милли песенки, рассказывала сказки про цыплят, – но, даже когда доходит, услышанное в голове не укладывается. Дождаться конца истории я не в силах:

– Что?… Что ты сказала?…

– Я говорю – я рассказала полиции, что я не могла убить Аню Дудек, потому что я всю ночь была с Милли.

Но я не слушаю. Не воспринимаю ее слова. Потому что мне плевать! Плевать, кто убил Аню Дудек. Плевать, чье алиби Периваль уточнял, а чье – нет… Единственное, что я сейчас понимаю: когда Милли приснился кошмар, она побежала не ко мне. Не ко мне, своей маме, а к Марте! Скрутилась калачиком у нее под боком… обхватила ручками… Эта девица с трудным характером, мрачноватая, одинокая и даже лицемерная; девица, позволяющая себе без спросу брать мои джинсы и пользоваться моими духами… пела моей девочке колыбельные в ту ночь, когда умерла Аня… пела… обнимала… защищала.

Разве может быть что-нибудь важнее?…

Звонит мобильный. Может, не отвечать?

Я лежу в полутьме на кровати. Марта уехала на вечерние занятия. В стенах что-то шуршит, поскрипывает и подвывает. На Тринити-роуд сегодня очень шумно, а может, просто ветер переменился и приносит слишком много звуков. Дом порой содрогается от его порывов…

В голове – каша, мой здравый смысл отступил под натиском неуверенности и страха. Меня гложет дурное предчувствие. Что-то случится… Ничего не кончилось…

– Это Джек, – произносит трубка, хотя я и так его узнаю. – Я звоню извиниться.

– За что? – как можно беспечнее откликаюсь я.

– За свою грубость и бестактность.

– Ничего страшного.

– Нет-нет, я виноват! Как я мог такое брякнуть? «Теледива Габи Мортимер»! Вы вовсе не теледива!

– Вот как?

– Ну, вы же понимаете, о чем я. Вы гораздо глубже всей этой телевизионной звездности!

– Спасибо.

– Я вел себя хреново…

– Хреново?

Он смеется:

– А что, так говорить нельзя?

Я тоже улыбаюсь:

– По возможности лучше этого слова избегать.

– Ну хорошо. Тогда… Я был засранцем!

Я поднимаю бровь, выражая сомнение:

– Засранцем?

– Что, тоже запрещено?

– Даже не знаю. Скорее всего, да.

– А кретин?

– Кретин, пожалуй, зачтется.

– Мне очень… не знаю…

– Что?

– Ну… Понимаете… Вы такая веселая, такая милая, и вы в беде. Я – герой, собрался вас спасать, и у нас вроде так хорошо все складывалось. Вы с радостью принимали мою помощь… А потом – бац! – и я уже не нужен!

Веселая, милая… Какие чудесные слова, слова-ромашки. Стóит лишь присесть, набрать букет, – и можно будет сплести венок и повесить себе на шею… Меня давным-давно никто не называл веселой. Или милой. Слова-обманщики… затерявшиеся в прошлом…

– Жаль, что испортила вам настроение, – наконец говорю я.

– Да я, наверное, просто был тогда голодным.

Я опять улыбаюсь:

– Не иначе. Все-таки долго не ели… Минут десять.

– Я поначалу был не в восторге от вашей затеи. Честно говоря, просто собирался подыграть. Чтобы добиться обещанного интервью. Но потом… Потом я узнал вас ближе… И теперь мне хочется помочь. Очень хочется. Искренне. Пожалуйста, не отказывайтесь…

Какой низкий обволакивающий голос… с легкой хрипотцой… Будто он простужен или только что выкурил сигарету. Шикарный голос… Ни одна девушка не устоит…

Я гусеницей сползаю с подушки. Теперь голова лежит на одеяле вровень с телом, а ноги свешиваются с края кровати. На потолке – крошечная черная точка. Паучок? Букашка? Или просто грязь? Никак не пойму, увеличивается ли расстояние между ней и люстрой?

– Спасибо, – помолчав, отвечаю я.

– Знаете, я тут думал… Уверен все-таки, Кристе что-то известно. Надо попросить у нее разрешения почитать Анины дневники. Согласны, Габи? Может, там описано, что с ней происходило. Нам будет полезна малейшая зацепка, которая отведет подозрение от вас!

Вот сейчас самое время рассказать ему о другом Анином мужчине. Но какой же долгий сегодня выдался день!.. Я безумно устала. А этот разговор так сладко греет душу. Разговор с мужчиной, который, в отличие от Филиппа, горит желанием помочь, спасти… Наверное, меня это не красит. Память услужливо подсовывает мимолетное воспоминание о гостье «Доброго утра», страдавшей синдромом Мюнхгаузена. Чтобы получать сочувствие и внимание, которых ей недоставало в детстве, бедняжка постоянно притворялась больной. Вот и у меня, наверное, проявление такого же синдрома – я собираюсь придержать важную информацию, чтобы подольше купаться в Джековой заботе…

Я могла бы, конечно, соврать, что молчу из чувства долга; исключительно ради данного Кристе обещания. Только кого я обману? На самом деле я хочу быть в центре его внимания, хочу, чтобы все помыслы Джека были поглощены мной… Нет, меня это определенно не красит. Никаких благородных побуждений… Мои мотивы куда сомнительнее.

– Вы там еще не уснули?

– Нет, – скрипучим голосом жалуюсь я. – У меня, похоже, простуда начинается.

– Габи… Что случилось?

Черная точка на потолке не сдвинулась с места. Она неживая. Просто черная точка. Грязное пятно. Я тяжело вздыхаю:

– Полиция раздобыла какое-то новое доказательство. Не знаю, какое. Мне Периваль сегодня сказал… в участке.

– Вы были в участке? Зачем?

– Сегодня утром поймали мужчину, который крутился возле дома. Того же, что и вчера. Его задержали, но потом отпустили.

– Ты заперлась?

– Да.

– Ты там одна?

– Марта уехала на занятия.

– Я приеду.

Под окном урчит двигатель. Когда я чувствовала себя так с Филиппом? Такой ценной? Такой… присмотренной? Честолюбие и напористость – как легко они сметают со своего пути простую доброту! События последних дней содрали с меня кожу, оголили, сделали обыкновенной. А Джек хочет обо мне, такой вот голой и заурядной, заботиться… Сколько сомнений поднимается внутри… Куда от них деваться?

– Хочешь, я приеду? – мягко, но значительно повторяет он.

Ох и голос… Какие у его обладателя большие, сильные руки… закругленные пальцы… темные волоски на костяшках… Какое лицо… словно открытая книга, на нем так легко читаются все чувства… Я бесстрастно представляю его тело… Тяжесть этого тела, когда оно оказывается сверху… Мягкую шелковистость волос, в которую так приятно запустить пальцы…

– Я ничем не занят, – вклинивается в эти видения Джек. – Торчу тут в гордом одиночестве. «Гвоздем» моего вечера должны были стать стакан дешевого вина и заказная пицца.

Дешевое вино и пицца. Уютный компаньон одинокого вечера. Квартирка над прачечной, двухъярусные кровати с кучей детей…

Если бы в моей жизни не случилось Филиппа, я бы вышла замуж именно за такого мужчину, как Джек. А может быть, именно таким мужчиной стал бы Филипп – пошли ему судьба чуть больше провалов и чуть меньше успеха… Джек – мой несостоявшийся альтернативный финал.

Среда

Сбившаяся простыня измята; наполовину сползшее с кровати одеяло почти не прикрывает моей наготы. Одежда валяется на полу неаккуратными островками – футболка и бюстгальтер, повседневные трусики внутри джинсов. Под мышками влажно и солено от свежего пота.

Из ванной доносится звук спускаемой воды, и он появляется в дверях – обнаженный, с красноватым от загара лицом, резко контрастирующим с бледным телом. Улыбается и расслабленно валится поперек кровати. Матрасные пружины вздыхают.

– Привет, – шепчет он.

– Привет.

Поглаживая меня по спине, разворачивает лицом к себе. Трется подбородком о мою шею, щекочет дыханием оголенный затылок.

– Мне нравится твоя стрижка… Одобряю!

– Я очень рада. Куда я без твоего одобрения?…

…Он примчался прямиком из аэропорта. Домой. Не в офис. Такого не случалось давным-давно. Стук двери, глухой удар брошенной сумки, жадный зов: «Габи!» – и вот он уже в кухне. Я как раз ела мюсли, и выпавшая из рук ложка украсила стол пятнами молока и хлопьев. Проглотить потрясение времени не было. Еще минуту назад я сидела одна в тихой кухне, и вот он уже здесь – руки тянутся ко мне, на лице душевная мука, пьян то ли от спиртного, то ли от смены часовых поясов. Буря чувств, вызванная взбудораженной психикой.

Он хотел сделать сюрприз. Как только все деловые переговоры были закончены, ему тут же захотелось домой. Ни о чем другом даже думать не мог. Правда, у них была еще запланирована прогулка на катере, но… Прижатая губами к его плечу, стиснутая в медвежьих объятиях, я при этих словах утратила осторожность и рассмеялась. Получилось больше похоже на икоту.

– Где Милли? Хочу ее видеть! – Он отстранился.

– Она в Суффолке у Робин и Айана, я же тебе говорила.

Не выпуская меня из рук, он отодвинулся, чтобы разглядеть меня получше.

– Новая прическа!

И сразу же, торопясь и сбиваясь, произнес прочувствованную речь. Наверняка обдумывал ее заранее – на борту самолета и в очереди на таможенный контроль, в такси…

– Габи, прости меня за все! Я знаю, как тяжело тебе было. Все изменится, обещаю! Мы начнем сначала. Будем делать все, что захочешь. Поедем, куда скажешь…

– Ладно.

– А полиция нашла убийцу?

– Обвинение никому не предъявлено.

– А от тебя отстали?

– Почти.

– Слава богу! А работа? Дали тебе время отдышаться?

Он что, и правда ничего не знал?

– Почти, – повторила я.

– Габи, милая, прости. Прости, пожалуйста! Не только за все, что ты пережила без меня, но и за то, что я был таким… В голове не укладывается… Иди ко мне…

Он сгреб меня в охапку. Я почувствовала себя на сеансе лечебного массажа. Он был сам не свой. Перестарался.

В кухню сунулась было Марта, мы обменялись предупреждающими взглядами, она попятилась обратно на лестницу и испарилась. Наверху хлопнула дверь, заскрипели половицы.

– А на работу тебе разве не надо? – осторожно спросила я чуть погодя.

– Нет. Имею я право на выходной?

– Ты что, выпил?

– Совсем чуть-чуть, в самолете. У них такие крошечные бутылочки, прямо игрушечные.

– А спал давно?

– Габи, я полностью себя контролирую!

Он уселся на край стола, не обращая внимания на собравшиеся морщинами, словно слоновья кожа, брюки. Красивый, молодой, задорный. Но я едва на него глянула. Как непривычно… Такая отрешенность… Даже злости больше не осталось. Она трансформировалась, переродилась… в скуку? Что же это со мной? Я так мечтала о его приезде, о его внимании, а теперь… А теперь ничего не чувствую, только фальшь… Слишком поздно…

Я оставалась со своей бедой один на один, маялась в ней сама, без него – и в результате что-то между нами треснуло. Не знаю, можно ли склеить обратно. Да и обо мне ли он сейчас убивается, мне ли сочувствует? По-моему, все-таки о себе, любимом и несчастном. «Прогулка на катере»… Ну и ну! Весомое самопожертвование!

А он все говорил и говорил, слова так и лились нескончаемым потоком:

– Я слинял на другой конец света, когда тебе было так плохо! Меня не было рядом, когда копы тебя донимали…

– Арестовали, ты хочешь сказать.

– Ты, как всегда, была на высоте.

– Я провела ночь в камере, Филипп. В тюремной камере!

– О боже… Тебя задержали надолго? На всю ночь?…

– Да! – Ну не мог он этого не знать! – На всю ночь.

Он резко втянул носом воздух:

– Господи… Как же ты там?…

– На самом деле не так уж и страшно. Пережила!

– Бедная ты моя, бедная… Я и мизинца твоего не стою! – На нежной коже под глазом у него запульсировала жилка. – Я просто никчемная дрянь…

– Поосторожнее с самобичеванием, вдруг поверю?

Он слегка повернул голову и с силой прижал пальцы к переносице.

Такой знакомый жест… В душе что-то дрогнуло, шевельнулось. Филипп всегда хватается за нос, когда утомлен – будто надеется таким способом выдавить из себя усталость. Я приблизилась. И решительно поцеловала его в губы. Давно забытая, запретная ласка… Сколько же мы так не целовались? Я отвыкла от их вкуса, от мягкости… Он положил руку мне на затылок, крепче прижал к себе, впиваясь в мой рот чуть ли не зубами. Оторвался, схватил за руку и потянул – прочь из кухни, мимо закрытой Мартиной двери, вверх по лестнице… В спальню.

Его тело знакомо мне до мельчайших подробностей. Как свое. Выступающие косточки и первые морщинки, каждая родинка, каждая напряженная мышца… Поначалу я очень смущалась – после такого долгого воздержания секс казался чем-то не совсем пристойным. Но как же не похоже это было на унизительную сцену, произошедшую в Брайтоне! Некая отстраненная часть меня словно парила над нами, подбирая правильные слова, чтобы рассказать Кларе. «Поглощенный мной весь без остатка»… «внимательный»… «чуткий»…

Филипп не сдерживал чувств. То была не просто страсть. Нечто большее…

Я переворачиваюсь, как дельфин, укладываюсь поудобнее и смотрю на мужа. Серебристая щетина на подбородке светлее, чем над губами. Есть что-то общее с Перивалем (чур меня, чур!). Кожа возле носа шелушится, волосы в ноздрях пора выщипывать. На виске расцвело пигментное пятно – новое? Запах мяты.

– Ты зубы почистил! Так нечестно!

– Ха! Я воспользовался преимуществами посещения ванной! – Он стирает с лица улыбку. – Я решительно настроен стараться изо всех сил, Габи.

– И начал с зубов.

– И начал с зубов.

Молча его изучаю. Филипп, будто не выдержав моего пристального внимания, вдруг чихает.

– Извини. Аллергия на пыльцу!

Чихает снова, на этот раз одновременно взмахнув невидимой дирижерской палочкой. Глубоко-глубоко в сердце кто-то дергает забытую струну.

Я опираюсь на локоть и объявляю:

– Мы очень отдалились друг от друга.

– Знаю. – Он придвигается ближе, сворачивает подушку валиком, подсовывает себе под спину и заглядывает в мои глаза. – А потому я хочу знать все, что случилось в мое отсутствие. Все без исключения! Итак, копы – чтоб им пусто было! – тебя сначала задержали, потом решили оставить в покое. Слава богу! Что еще? Что с работой? Надеюсь, они-то помогали тебе изо всех сил?

Я открываю рот. И тут же закрываю. Не знаю, с чего начать. Странно. Разве я не должна сейчас же вывалить на мужа все новости? Почему они не извергаются из меня бурным потоком? Мне полагается рыдать, Филиппу – утешать меня и снова вслух ругать себя за то, что бросил жену одну волкам на растерзание. Когда он услышит подробности, то ужаснется. Как меня запугивали в полиции. Как беззащитна я перед Перивалем, у которого на мне свет клином сошелся. Как я боюсь гуляющего где-то на свободе сталкера. Как одиноко и тоскливо в тюремной камере ночью. Я рисовала в своих фантазиях этот разговор сотни раз, представляла, как Филиппа накроет чувство вины. Надеялась, что вызову в нем хоть чуточку больше любви…

Но что-то изменилось. Что-то очень важное. И я не знаю, с чего начать. Топчусь без толку на месте.

– С работой все не так гладко, – в конце концов оживаю я.

– Тебе же вроде дали небольшой отпуск, так?

Он искренне удивлен, будто действительно ничего не знает. Может, зря я на него ополчилась?

Я хмыкаю:

– Я бы выразилась несколько по-другому.

И рассказываю о том, как сухо разговаривала со мной по телефону Терри; об «утечках» в газеты; о том, что никто не отвечал на мои звонки и не перезванивал; о своей уверенности в том, что от меня просто избавились. Я говорю и понимаю – не столь уж это для меня важно. Но лучше обсуждать работу, чем все остальное. Проще.

– Они не имеют права так поступать! – возмущается Филипп.

– Незаменимых людей не бывает, Филипп.

– Не волнуйся, мы этого так не оставим. Я свяжусь со Стивеном из «Сломита». Если тебя не возьмут обратно на работу, мы им припишем несправедливое увольнение. И клевету. Против Стивена у них нет никаких шансов! Он добьется того, что Терри саму в два счета уволят!

Вот оно. Мой муж вернулся и борется за меня. Почему же мне не легче? К тому же я вовсе не хочу увольнения Терри. Типичная реакция Филиппа – уверенность, оптимизм и полное неумение поставить себя на место другого.

Он бодро треплет мои волосы, а я едва не отшатываюсь, усилием воли заставив себя не шелохнуться.

– Расскажи мне о своей поездке, – прошу я.

Он откидывается назад, поправляет подушку, устраивается поудобнее. И приступает. Покупка и продажа фьючерсных контрактов; необходимость переориентации текущего рынка в сторону торговли ценными бумагами; встречи с управляющими высшего ранга и с ведущими компаниями на рынке оптики; последствия экономических преступлений; падение акций… Вот такой же он и в любви. Соблюдение договоренностей и обсуждение проблем, внимание к деталям…

– С кем познакомился? Был там кто-нибудь интересный? А еда? Вкусная?

– Был в нескольких дорогих ресторанах. Много пил, много ел… Блюда в основном интернациональные. – Он небрежно пожимает плечами.

Джек наверняка ответил бы по-другому. Его подробное описание какой-нибудь национальной жареной лапши с тофу заняло бы минут пять как минимум.

– Бедная ты моя, бедная, – произносит Филипп.

Бедная… Опять?

Он зевает и, пытаясь прогнать сон, трясет головой. Глаза у него закрываются. Не будет больше расспросов про мои мытарства, понимаю я. Рука мужа медленно поглаживает мою ногу. Может, рассказать ему теперь о сталкере? О фильме «Я слежу за тобой-2». О ВОПЛе. Или не стоит? Принять решение я не успеваю – звонит мой мобильный.

Он остался в кармане валяющихся на полу джинсов, и те вибрируют, будто в складках ткани спрятался злобный зверек.

– Не отвечай, – просит Филипп.

– А если это Милли?

Я наклоняюсь, запускаю руку в карман штанов и подношу трубку к уху.

– Габи!

– О, привет.

И правда не стоило отвечать. Сейчас не до разговоров с Джеком.

– Надо встретиться. Можно мне приехать? У меня важные новости!

Я наполовину свешиваюсь с кровати, край матраса больно давит в живот, и я сползаю чуть дальше, для равновесия уперев локоть в пол.

– Сейчас не самое подходящее время, – жизнерадостно сообщаю я. – У меня муж только что вернулся из командировки. Может, в другой раз?

– Он вернулся? Филипп вернулся?… Нет, в другой раз нельзя. Это очень срочно!

– Неужели так срочно? – Я оборачиваюсь к Филиппу и изображаю на лице возмущение.

Он в ответ закатывает глаза.

– Ладно, вот что. Давайте в двух словах. Я снова ездил домой к Кристе. Уговаривал показать Анины дневники. Она все ходила вокруг да около, но я нашел к ней подход. Она, по сути, не платит никакие налоги и потому до дрожи в коленках боится депортации. Пришлось включить все свое обаяние и пообещать решить ее проблему с налоговым управлением, одновременно ненавязчиво намекнув на то, что я могу на нее и настучать, если она не пойдет навстречу. Не очень красиво, конечно, но цель оправдывает средства.

– По-моему, гадко!

– Габи, но ведь сработало! Криста согласилась показать мне дневники! Они, правда, на польском, так что толку, наверное, не много. Но все-таки…

– Нет. В это время я не смогу.

Филипп принимается целовать мне пальцы ног.

– Вас понял. Так вот, я попросил Кристу проверить. Прошлый год, тринадцатое августа, четырнадцать тридцать. Ваше имя, ваш адрес. Это записано в ее дневнике, Габи. Она все-таки приходила на собеседование! Там так написано. Вы, наверное, просто забыли. Но вы виделись с ней, Габи. И об этом есть запись в дневнике. Она была у вас дома.

При первой же возможности я накидываю на себя одежду и спускаюсь в кухню. Иду делать чай! – торжественно объявляю я мужу. И заварю его по всем правилам: залью кипятком фарфоровый чайничек, дам ему как следует пропариться…

– Никаких любимых твоих чайных пакетиков! Макнул туда-сюда пару раз, отжал о стенку кружки – и доволен. Долой небрежное и бездушное питье помоев! Даешь порядочную чайную церемонию!

– Ну-ну, – лениво разрешает он. – А я пока приму душ, надо бы взбодриться. Иначе сейчас усну, а потом ночью не буду знать, куда себя деть.

Я застываю посреди кухни, осматриваюсь. Прикидываю, где искать. Спокойно, без паники! И без спешки… Тарелка, из которой я ела хлопья, со стола исчезла. Посудная тряпка мокрым прямоугольником висит на изогнувшем шею смесителе. Чайник горячий, не дотронешься. Марта явно где-то здесь, в доме, хотя ее совсем не слышно.

Я включаю чайник и принимаюсь за поиски. Наш прошлогодний домашний ежедневник… Бледно-голубой блокнот с золотистыми гофрированными страницами, подарок с работы, от высокого начальства. Он так отчетливо встает у меня перед глазами, что кажется – я могу мысленно дотронуться до шелковистой бумаги. Неужели я отдала его полиции? Да нет, меня об этом не просили.

Стопка книг у телевизора… нет. Полки в гостиной… нет. Миллины ноты для фортепиано… здесь тоже нет.

Насос горячей воды испускает свистящий металлический звук, и сразу раздается мерное гудение спрятанных в стенах труб.

Я принимаюсь метаться. Все, конец моему хваленому спокойствию… Может, блокнот уничтожили? Выбросили? Или, может, он в спальне? Успею ли я за то время, что Филипп плещется в душе, сбегать наверх и глянуть?

Стоп! В памяти выскакивает картинка: Джек достает книгу… ставит ее на место… пробегает пальцами по корешкам… Да! Вот он, ежедневник, – и не думал прятаться, стоит на виду, аккуратно пристроился рядом с яркими кулинарными книгами, которые каждое Рождество мне упрямо дарит мама Филиппа – а вдруг пригодятся! Вот он, мой дорогой, чуть не затерялся между «Джейми дома» Оливера и «Кухней Испании» Клаудии Роден.

К переплету присох скрученный паучок. Я его сдуваю. Кожаная обложка пахнет пылью и кухонным жиром. Страницы мягкие, словно нежная ткань.

Отыскиваю нужное место – суббота, тринадцатое августа. Ну и каракули! У Милли были соревнования по гимнастике в Дагенхэме: «Разминка – 8.30. Соревнование – 9.15. Забирает мама Иззи». Потом она была приглашена на вечеринку: «ДР Гарриет Пью (8 лет). Гончарная мастерская Сэмми Дьюдера, Уэббс-роуд, с 16 до 18». И ниже – огромными буквами через весь лист – жирно подчеркнутое напоминание: «КУПИТЬ ПОДАРОК!!!»

Этот «подарок» сразу бросается в глаза, и потому неудивительно, что еще одна запись осталась незамеченной. Не запись даже – едва различимые вмятины на бумаге от полустершегося карандаша. Чтобы их расшифровать, нужно поднести блокнот к свету. Ни имени, ни подробностей. «14.30 – А.Д.». Затерявшаяся среди размашистых иероглифов улика…

Я не могу отвести от нее взгляд. Две буквы и четыре цифры то расплываются, то снова приобретают четкость. Листаю страницы назад. Предыдущая неделя исписана твердым, разборчивым почерком. Понедельник: «18.30 – К.С.; 19.00 – П.Т.». Армянка из Кройдона и без пяти минут студентка. Вторник: «19.00 – Н.М.; 19.30 – Н.С.; 20.00 – П.Б.». Девушка без водительского удостоверения, южноафриканец и милая дама из Португалии, не знавшая английского. Наконец, среда: «17.30 – М.Б.». Марта Белая, компетентная образованная польская няня с отличными рекомендациями.

По дороге к маме в больницу я звонила Робин, хорошо это помню. Просила ее отменить все встречи, запланированные мной на той неделе, перенести ужин и визит к стоматологу. Она пообещала все сделать. И я могла спокойно на нее положиться. Правда, голова у Робин тогда была забита предстоящей свадьбой, какой-то обнаружившейся в последнюю минуту накладкой (кажется, стулья из-за ширины не помещались в шатер). Может, она пыталась дозвониться до Ани и не смогла? Или у нее так и не дошли до этого руки? Неужели Аня все-таки приходила?

Я ставлю ежедневник на место, в гнездышко между поваренными книгами. Что мне дает это открытие? Все. И ничего. Оно ничего не доказывает. Объяснения… они здесь, совсем рядом, лишь руку протяни… они ждут, чтобы их потребовали.

Та неделя… Неделя, в которую умерла мама… Последние месяцы перед ее смертью превратились в настоящую пытку, в адскую круговерть. Полиция. Врачи. Процедуры. Слитая в вазы водка. Мини-бутылочки со спиртным в шкафчике для лекарств. Невменяемые мужики, «в отключке» валяющиеся на диване…

Филиппа, который считал мою родительницу «тем еще фруктом», тошнило от грубости и дикости происходящего. А я не требовала, чтобы он себя пересиливал. И в тот, последний раз, отправилась в больницу одна.

Желтушная кожа, белки глаз – словно вареные яичные желтки. Распухшие пальцы тасовали несуществующие карты. Расчесанные до крови язвы на руках, испещренные сочащимися струпьями кисти. Вздувшийся живот, прикрытый простыней. Когда ее вырвало в подставленную мной миску в форме человеческой почки, из носа вместе с соплями брызнула кровь.

Она заявила медсестрам, что я на нее накинулась, оттаскала за волосы и до синяков избила.

– Не дочь, а чудовище! – выплюнула она.

Я гладила ее по спине, пока она не уснула. А когда проснулась, ее снова рвало. На этот раз сгустками крови…

Когда она умерла, Филиппа рядом не было.

– Ох, милая, – прогрустил его голос в трубке на следующий день. – Бедная ты моя, бедная…

Он прислал цветы – изящный букет из гвоздик и перуанских лилий. Опоздал на похороны, явился прямиком в крематорий («рабочие моменты»), на цыпочках пробрался внутрь…

…Щелк! Я подпрыгиваю. Чайник выключился.

Насос конвульсивно дергается и замирает. Булькает напоследок выбегающая из душа вода, и все стихает.

Когда я вливаю в заварочный чайник кипяток, раздается звонок домашнего телефона. Подставка на закусочном столике пуста – трубка валяется наверху, в спальне. Но на диване, в подушках, должна быть еще одна, параллельная. Я нажимаю кнопку ответа, и вдалеке мне слышится тихий щелчок.

– Мамуля, привет! Мы на автозаправке, и я ем. Хотя обедать еще рано! Сосиски, и как ты думаешь, что лучше выбрать: картошку фри, пассерованную или пюре с маслом? Я склоняюсь к фри, потому что Робин считает, что в пюре тут вряд ли кладут сливочное масло. Она говорит, что мне подсунут пюре с «Рамой»!

– Или даже пюре с маргарином, – соглашаюсь я.

Совсем забыла! Милли и Робин. Сегодня среда. Акушер-гинеколог. Милли едет домой. И я ее вот-вот увижу!

– Могут даже угостить тебя пюре с растительным маслом!

– Фууу, гадость! Ма, а ты записала «Обитель Анубиса»? У Робин с Айаном нету «Никелодеона», и я все пропустила! А мне очень-очень надо знать, что там было!

– Милли?

– Не вешай трубку, Робин хочет с тобой поговорить!

– Зайка, я хочу задать тебе вопрос.

– Давай.

Я подхожу к окну.

– Вспомни, пожалуйста, прошлое лето. Те выходные, которые я провела в больнице у бабушки. За неделю до того, как ты была подружкой невесты на свадьбе у Робин. Помнишь?

– Да-а-а, – не очень уверенно тянет Милли.

Почти весь сад уже скрылся в тени, освещена только камелия.

– Утром у тебя были гимнастические соревнования, а днем вы праздновали день рождения Гарриет Пью. Помнишь, в гончарной мастерской? Расписывали разные чашки, мисочки…

– Ага! На моей тарелке неправильно написали мое имя! И еще нам не разрешили рисовать пингвинов. А я хотела пингвина в галстуке-бабочке! Они такие милые…

– А между соревнованиями и тарелками?… Ты не помнишь, приходила ли к нам домой на собеседование девушка, которая хотела быть твоей няней? Высокая, красивая, с длинными рыжими волосами.

Какое-то движение в грабах.

– Помню.

На кормушке под яблоней висит, покачиваясь, белка.

– Помнишь?

– Да. Она мне понравилась. Хвасталась, что умеет делать «колесо», а сама свалилась! Папа варил ей кофе на новой кофеварке, и у него пригорело молоко.

Я обрушиваюсь на скамейку. Где-то далеко в чужом саду лает собака.

С Робин я разговариваю на автопилоте. Они думают приехать тогда-то. Планируют то-то. Робин нужно успеть туда-то во столько-то.

Аня была здесь?… И Филипп с ней общался… Угощал кофе?… Но… Почему же он ничего не сказал?!

Робин говорит что-то еще, и мне нужно ответить по-человечески. Наконец она прощается и вешает трубку.

Я набираю номер Джека. Гудков нет, сразу автоответчик.

Откладываю мобильный и издаю отчаянный стон.

– Что такое?

В дверях стоит Филипп, кутается в мой халат – влажные волосы зачесаны назад, щеки гладко выбриты, сзади на ступеньках мокрые следы.

– Что с тобой?

Я заставляю себя улыбнуться:

– Ничего.

Он поворачивается ко мне спиной и принимается открывать-закрывать шкафчики. Достает сковороду, столовые приборы.

– На лестнице я встретил Марту, – бросает он из-за плеча. – Сунул ей тридцать фунтов и отправил на весь день погулять. Так что мы с тобой одни… И я собираюсь приготовить своей жене завтрак!

Он заглядывает в холодильник, наклонившись и свесив руки по бокам вдоль тела. Будто растяжку для ног делает.

– М-да, негусто… Яйца, испорченный сыр, одна луковица и куча морковки… Что ж, омлет «а-ля Филипп»!

Он по очереди извлекает перечисленные ингредиенты, с довольным видом поглядывая на меня – мол, «тра-ля-ля, какой я молодец!», и я снова вымученно улыбаюсь:

– Какой ты молодец!

Встаю. Филипп бросает на сковороду масло, ждет, пока оно расплавится, поджаривает лук, вбивает яйца. Я тем временем достаю из холодильника хлеб, отрезаю пару кусочков на тосты. Отыскиваю капсулы «Неспрессо», наливаю в кофеварку воду, отчищаю вспениватель молока от нагара. И напряженно думаю. Но мысли разбегаются во все стороны, скачут, вертятся волчком…

На столе оживает мой телефон, звонит, вибрирует.

– Не отвечай, – просит Филипп. – Перезвонишь потом. Смотри-ка!

Он демонстрирует мне свои ладони, потом – пустые карманы моего халата:

– Долой мобильники! Я уже начал.

– Ты что, и правда оставил «Блэкберри» в спальне?

– Ну, не совсем в спальне. В холле. В пределах слышимости. Но, как видишь, в руках его не держу и к груди судорожно не прижимаю. Будем двигаться вперед маленькими шажочками, солнышко, ма-лю-сень-ки-ми…

Передо мной прежний умеющий подтрунивать над собой Филипп.

– Договорились.

Я принимаюсь за яичницу, стараясь ничем себя не выдать. Вилка царапает фарфор. Рассказываю про Милли и Робин, про то, что через пару часов они к нам приедут. Не свожу с него глаз. Поднимал ли он трубку наверху? Знает уже об их приезде? Если и так, ему прекрасно удается это скрыть. Кажется, он рад – лицо оживает, расплывается в улыбке. Милли… Воздушные шарики… Подаренный на день рождения игрушечный морской конек, увеличивающийся в размерах в десять раз, если его опустить в воду…

– Девочка моя, – шепчет он.

– Скажи, прошлым летом сюда на собеседование приходила Аня Дудек? – вдруг выпаливаю я. – Убитая девушка. Ты уверен, что не запамятовал о такой мелочи, как ее приход сюда?… Случайно…

– Нет. Не приходила, конечно! С чего ты взяла?

– Да так. Милли сказала…

Он бы не забыл! Не мог забыть, как варил кофе, как она делала – но не сделала – «колесо»…

Оставленный в холле «Блэкберри» издает веселый писк. Филипп, склонив голову, вопросительно смотрит на меня. Рот у него подергивается. Я киваю, якобы с неохотой:

– Иди. Сам знаешь, что ты этого хочешь.

Он относит свою тарелку в раковину – бульк! ныряет она в воду, – потуже затягивает пояс на халате и исчезает.

– Клайв!

Его голос приближается к кухне.

– Ну да, ну да… Хорошо. Да. – Филипп вновь появляется на пороге. – Давай. Рассказывай.

Я заворачиваю хлеб в упаковку и возвращаю его в холодильник, сдвинув в сторону замороженный горошек. Всовываю руки в Мартины резиновые перчатки («атласное прикосновение!»), мóю сковороду.

Филипп ловит мой взгляд, шепчет одними губами: «Двадцать минут!» Я киваю.

– Кому еще ты должен это показать?

Он выходит из кухни, но вниз не идет. До меня доносится звук открывшейся и сразу же захлопнувшейся двери в гостиную.

Какое-то время я прислушиваюсь к его голосу, то нарастающему, то вновь стихающему в такт его безостановочному хождению по комнате; к потоку математических вычислений, которыми он так легко оперирует, которые заглушают все остальное… Убедившись, что внимание мужа полностью поглощено разговором, я проскальзываю в подвал.

Выдвижные ящики Филиппова стола – все равно что другое государство. Подписанные аккуратным почерком папки: «Пошлины и сборы», «НДС», «Дивиденды». Пачка газетных и журнальных вырезок – статьи о международных компаниях, производящих оптику. Ручки, степлеры, мотки белого шнура, переходники для компьютера, опутанные проводом запасного зарядного устройства наушники. Резкий укол в большом пальце – ай, какая острая скрепка!

Самый нижний ящик. Старые и новые паспорта, водительские права, коробка с фотонегативами, пластиковый скоросшиватель – квитанции вперемешку с гарантийными талонами. Инструкция к холодильнику и к «Никону» Филиппа, купленному им в подарок самому себе во время последней поездки и с тех пор почти не используемому.

Я роюсь в этих сокровищах, а сама думаю о муже, о его характере и привычках. Как бдителен он в отношении своего имущества! Как скрупулезно, в отличие от меня, подшивает все документы, хранит их на случай, если что-то поломается или не подойдет; сберегает гарантии – что, если загорится электропроводка, или произойдет подтопление, или стрясется что-нибудь еще. Аккуратный и педантичный, уравновешенный и не знакомый с бурными страстями. Он… что это? В моих руках вдруг оказывается белый бумажный клочок, спрятанный между двумя квитанциями – на газовый гриль-барбекю «Вебер» и титановую кофемашину «Неспрессо». Длинный, скрутившийся рулоном чек. Выстроившиеся столбиком цифры, одна за другой. Декабрь прошлого года. «Агент-провокатор».

«Любовь». Серия белья называется «Любовь». Любовный бюстгальтер, любовные трусики-тонга, любовный корсет и любовная комбинация. Все в конце концов сводится к любви…

Дыши, Габи… дыши… Изнутри поднимается, захлестывает мощная волна неистовых чувств, таких сильных, что я каменею.

Наконец лихорадочно запихиваю чек назад в папку, трясущимися руками сую папку в ящик. Все!.. Мысли путаются. Что это было, в бумажке?… Кому он покупал белье? Мне? Да, на день рождения… или на Рождество? Сексуальное белье фирмы… «Мила». Кажется. Я думала, он нашел его в магазинчике возле своего офиса. Сбегал быстренько в обед и купил. Или попросил секретаря. Или я все перепутала?… Не «Мила»? «Агент-провокатор»?… Вылазка в другой конец города?… Подвиг во имя любви… Может, и не «Мила». Как объяснить? Как оправдать?…

Я прячу остальные папки в ящик, толкаю его, пытаясь закрыть. Не выходит. Что-то мешает. Просовываю ладонь внутрь, нащупываю заднюю стенку, обшариваю ее поверхность. Вот! Медленно извлекаю руку назад. С моих пальцев свисает золотая цепочка. Потускневшая, со сломанным звеном – наверное, его порвала я. А в ладони лежит прикрепленный к цепочке медальон. Сейчас такой редко встретишь, мелькает шальная мысль. Вышедший из моды образ – святой Христофор, несущий на плечах младенца Иисуса вместе со всеми тяготами мира…

Судорожный вдох. Не вдох даже – конвульсия. Я с неестественным спокойствием закрываю наконец злополучный ящик и выпрямляюсь. На цыпочках прохожу через весь кабинет и замираю у нижней ступеньки. Голос Филиппа становится громче, ближе. Спускается вниз? Я ныряю в спортзал. Меня окружают огромные молчаливые тренажеры – словно киты в глубине океана. Настороженно прислушиваюсь. Нет, ни на лестнице, ни даже рядом с ней мужа нет, повернул назад. Он все еще говорит по телефону – и бродит из комнаты в комнату. Сейчас его не слышно. Я присаживаюсь на орбитрек. Что же делать? Отсюда сквозь перечеркнутое металлической решеткой окно виден клочок неба, крона дерева…

Ладно, решено. Сейчас как ни в чем не бывало поднимусь в кухню и при первой же возможности выберусь из дома. Но вот святой Христофор… Я по-прежнему зажимаю его в кулаке. В нижней части орбитрека, там, где прямоугольные планки, поддерживающие упоры для ног, уходят назад и соединяются с основанием тренажера, темнеют две глубокие дыры. На вид жутковатые, кажется, сунешь палец – и обратно его уже не вернешь, откусят. Но выбора у меня нет. Я наклоняюсь, осторожно заталкиваю цепочку в углубление и взбегаю по ступеням наверх.

Филипп в гостиной, отрывисто командует кем-то по телефону. Судя по звуку, он сидит на вертящемся табурете у пианино. Наши тарелки и чашки из-под кофе так и стоят возле раковины. Можно бы отправить их в посудомойку, но мне срочно надо занять чем-нибудь руки. Для начала погружу их в обжигающе горячую воду.

Филипп, видимо, услышал гудение кранов – раздаются его мягкие шаги, и вот он уже в кухне. С извиняющимся выражением лица машет свободной рукой, – все-все, мол, закругляюсь! – прижимает мобильный подбородком к плечу, подходит сзади ко мне и обнимает за талию.

– Вот как они заговорили? – бросает в трубку.

Мои руки опущены в воду, и я остервенело тру и тру тарелку Филиппа, словно хочу соскоблить с нее рисунок.

– Угу. Согласуем. Когда продавать, решим позже. Пока.

Он нажимает «отбой», опускает телефон в карман халата и упирается подбородком мне в макушку. Давит в одну точку. Прижмись он чуть сильнее – и мой позвоночник треснет и рассыплется по частям, а шея вомнется в плечи. Кажется, мне не пошевелиться… но я все же осторожно вынимаю из пенной воды руки. На них тихо лопаются мыльные пузырьки.

– Все изменится, – хрипло обещает он.

– Ты сам-то в это веришь, Филипп? – Я стаскиваю перчатки и, изогнувшись, разворачиваюсь к нему лицом. – А как же пятилетний план, а? Ты готов уехать в Суффолк? К пчелам, черничному джему и сельским школам?

Удар сердца. Тишина. Две предательские секунды. Ни в какой Суффолк он не собирается. И для меня это не новость.

– Мы это обсудим, – произносит он.

Господи, ну что ему стоит сказать правду?!

Меня прорывает:

– Ты действительно уверен, что Аня Дудек сюда не приходила? Это ведь такая мелочь, так просто о ней забыть, с нашим-то темпом жизни!

– Я же тебе сказал. Нет. Не приходила. Черт! Боже…

Он отступает, достает из кармана «Блэкберри», швыряет его на разделочный стол.

Я отворачиваюсь назад к раковине и вынимаю пробку. Вода, кружась, исчезает в сливном отверстии. Насухо вытираю руки – тем самым полотенцем, которое кидала промокшему Джеку. Оно теперь, наверное, помечено его ДНК.

– Я собираюсь в супермаркет, куплю молока, какой-нибудь еды, – отрывисто бросаю я. – Мне нечем угостить Робин и Милли. Заказы будут?

Он трет глаза:

– Купи, пожалуйста, лекарство от аллергии. Пыльца, похоже, активизировалась.

– Куплю.

– Габи…

– Что?

Какой странный у него взгляд…

– Ничего.

Я хватаю кошелек, обуваюсь и выскакиваю из дома.

На обочине стоит серебристый «Мондео». Я прохожу мимо него, совсем рядом, иду дальше. Периваль внимательно смотрит мне вслед. Казалось бы, увидев его, я должна успокоиться… Как бы не так. Знаю, мне следует постучать в окно, забраться к инспектору в машину… но я не могу. Не готова. И поэтому проскакиваю, не останавливаясь, чувствуя его прожигающий спину взгляд. Сажусь в свой автомобиль.

Рвануть бы сейчас с места! Вдавить в пол педаль газа и умчаться куда глаза глядят, подальше отсюда… Но еду я в ближайший магазин «Вэйтроуз». Оплачиваю парковку. Мобильным телефоном сканирую покупки: цыпленок, салат, два литра молока, связка лилового декоративного лука, шоколадки, две пачки «Бенадрила» от аллергии. Предъявляю телефон со штрихкодами на кассе. Бракованный товар есть? Бракованного нет. Есть только купленный наобум. Я даже не забываю проштамповать талон на парковку, чтобы не платить при выезде.

Вернувшись в машину, опускаю голову на руль и закрываю глаза. Удивительно… Откуда во мне столько спокойствия? Удивительно и приятно. Даже смеяться хочется. Кто бы мог подумать…

Я отыскиваю визитку Кристы – «Косметические услуги в южном Лондоне» – и набираю номер. Когда она узнает, кто звонит, в трубке повисает тишина.

– Я так и думала, что вы позвоните, – наконец говорит Криста.

– Значит, вас сегодня навещал Джек?

– Да, он купил мне цветы и пирожные. Я…

– А я думала, что вы ему не доверяете. Что он чересчур обаятельный.

– Он говорит мне, что хочет выручить вас. И еще он поможет мне с налогами.

– Но вы же обещали Ане…

– Как сказал Джек, она умерла. А вы живы. Полиция хочет посадить вас в тюрьму. Джек говорит, у вас есть маленькая дочка, и…

– И вы перевели ему кусочек из дневника?

– Он говорит, так надо, чтобы очистить ваше имя. Я не хотела, чтобы он забирал дневник. Аня писала о личном…

– Я понимаю.

– Но он был такой убедительный, Габи! Он меня пугал. Говорил, меня могут обвинять в препятствии полицейскому расследованию, в сокрытии информации!

Машин на парковке все прибавляется.

– Подождите! Вы что же, все-таки отдали дневник Джеку? Дневник у него?

– Я не знала, что делать…

– Вы рассказали ему об Анином любовнике?

– Нет…

– Но о нем написано в дневнике. И если Джек отнесет тетрадь в полицию, – а он отнесет, не сомневайтесь! – родители Ани узнают правду. Вы подумали об этом?

Усталый голос:

– Я делаю для Ани, что могу. Я не знаю, как правильно…

– Ясно. Спасибо вам, Криста. Раз вы так считаете…

– Вы хороший человек, – на прощание говорит она. – Добрый. И Аня вам важна…

Громкое урчание двигателя. Рядом со мной притормозил джип, и сидящая за рулем женщина опускает боковое окно. Пальцем постукивает в мое стекло, кричит:

– Вы уезжаете?

– Пока нет.

Она досадливо фыркает, гневно закатывает глаза и, громко ругаясь, отъезжает.

Три пропущенных звонка от Джека.

– Вы где? – услышав мой голос, восклицает он. – Можете со мной встретиться?…

Низкий, многозначительный голос. Договорить я ему не даю. Аня приходила ко мне домой на собеседование, сообщаю я. Но со мной не встречалась. Она виделась с Филиппом, но он об этом «не помнит».

– Это очень странно, Габи…

Спокойно. Это еще не конец. Ты должна рассказать обо всем, что узнала… Но рассказать спокойно, Габи. Давай. Пока он собирается с духом. Пока ты не сорвалась на визг.

– Это не все. Криста утверждает, что у Ани был другой мужчина. И что забеременела она от него. А не от Толека.

– Я знаю. Габи…

Я не даю себя перебить:

– В столе у Филиппа я нашла чек на белье «Агент-провокатор». И святого Христофора, тот кулон, который ищет полиция. Он у Филиппа. Аня подарила его ему. Или он взял сам. Спрятал за задней стенкой выдвижного ящика. Святой Христофор! Исчезнувший святой Христофор! – У меня начинается истерика. – Другой мужчина! Это Филипп! Филипп – тот мужчина!

– Где ты?

– Возле «Вэйтроуза».

– Возле «Вэйтроуза»?

– Все сходится, Джек… Если у Филиппа был роман с Аней, то он постоянно к ней бегал. «Асиксы», кусочки грязи из нашего сада, чек на пиццу. Он мог, не задумываясь, взять мою кредитку…

Я замолкаю. Мой ПИН-код. 2503. Годовщина нашей свадьбы.

– И статьи из газет. Ясное дело, ты будоражила ее любопытство, если твой муж был ее любовником!

– Одежда, – мой голос ломается.

Нет, она не была куплена в «ФАРА». Или у Марты. Подарена Филиппом, вот что. Он рылся в моих вещах… искал подходящие безделушки…

– Мне до тебя ехать десять минут, – говорит Джек. – Сейчас буду. И вместе отправимся в полицию. Возьмем Анин дневник. Найдем кого-нибудь, чтобы перевел…

– Нет… Не надо…

– Надо! Если убийца – Филипп…

– Мы этого не знаем! Я все думаю, думаю… Он мог быть Аниным любовником, но ее не убивать! Ведь мог? У меня в голове не укладывается. Это невозможно! Я знаю Филиппа лучше, чем саму себя. Он не убийца!

– Если он был всего лишь ее любовником…

– «Всего лишь» любовником?… – У меня вырывается болезненный, безумный смех.

– Если он был «всего лишь» любовником, – упрямо продолжает Джек, – почему же, когда тебя арестовали, он не явился в полицию и не сознался в этом? А, Габи? Невиновный человек поступил бы именно так! Прости, но мне все это не нравится. Я еду за тобой.

– Не могу поверить, что он ее убил… Почему?

– Может, она угрожала, что расскажет все тебе.

– Но алиби! У него же есть алиби!

– Есть алиби, нет алиби – это он ее убил. Яснее ясного. Ну как можно считать железным алиби, когда речь идет о целой ночи? Тем более такой ночи! Алиби, которое переходит из рук в руки, как эстафетная палочка! От секретаря к коллеге, от коллеги к официанту, от официанта еще к кому-нибудь… Слышал я о его показаниях: спортзал в офисном подвале, ужин в «Нобу», выпивка в «Дорчестере»… Да в такой тусовочной толпе разве заметишь, кто зашел, кто вышел?

Я закрываю глаза. «Парли Зет-2», Филиппов велосипед… Любимое детище… Скорость и аэродинамика. От офиса до дома меньше чем за четверть часа. Мгновение. Молния. И глазом моргнуть не успеешь.

– Это мог сделать Толек, – слабо возражаю я. – Соврал про Польшу. Он же мог убить! В припадке ревности. То есть… Я… Я не пойду в полицию, пока не буду уверена точно. Если Филипп ее не убивал, копам незачем знать про… ни про что. Я хочу уберечь Милли. Представляешь, что начнется? Снова папарацци под дверями… Она сегодня возвращается. Приедет с минуты на минуту.

– Габи, ну сама подумай, – терпеливо уговаривает Джек. – Это доказательство. Никуда не денешься, прости. Полиция должна знать в любом случае. К тому же, если убийца Филипп, ты в опасности! Господи боже, может, это он тебя подставлял!

– Периваль говорил о какой-то новой улике. Ты ничего не знаешь?

– Доберусь до Морроу и буду ее пытать!

– Узнай любым способом. Если понадобится – даже переспи с ней!

– Ого, дамочка, полегче!

Мы смеемся. Хотя я, наверное, все-таки не смеюсь, а плачу.

– Дай мне пару часов. – Я почти умоляю. – Должно быть какое-то другое объяснение. Я должна сама все услышать. Доверься мне, Джек. Пожалуйста.

В доме пусто. Ни звука. Гробовое молчание. Так тихо, что звенит в ушах.

Я замираю у подножия лестницы и вслушиваюсь. Ничего. Ни голоса, ни скрипа.

На нижней ступеньке лежит конверт, подписанный моим именем. Почерк Филиппа. Он оставил мне письмо…

Конверт не запечатан, клейкая полоска не тронута. Внутри – два сложенных листа. Я опускаюсь на ступеньку и разворачиваю бумагу.

Дорогая Габи, я думал, что справлюсь, что смогу уберечь тебя от правды. Но ошибся. Я должен все рассказать, иначе ничего у нас не получится. Остальное неважно. Наверное, делать такие признания в письме – это показатель трусости? Что ж, я – трус.

Аня и в самом деле приходила к нам домой на собеседование. Я собирался тебе сказать еще тогда, но тут умерла твоя мама. К тому же выяснилось, что ты уже приняла на работу Марту. И визит Ани вылетел у меня из головы, не придал я ему значения.

А через несколько дней столкнулся с ней в парке. Я ехал из офиса домой на велосипеде и чуть ее не сбил – у моста, где заканчивается велосипедная дорожка. Почувствовал себя виноватым, потому что так и не перезвонил ей по поводу работы, и в качестве компенсации решил угостить ее кофе. Потом проводил домой.

И у нас начался роман. Ну вот, я это написал. Не мог не написать.

Мы оба не ожидали, что влюбимся. Лучше было бы соврать, сказать, что я ее не любил. Но я любил! Надо быть честным до конца. Ради нее. Когда она сообщила, что беременна, я растерялся. Сам не понимал, что чувствую. У меня и в мыслях не было бросать тебя и Милли! А тут как гром среди ясного неба. Куча моих сотрудников встречается с кем-нибудь на стороне – и ничего. Я пытался выиграть время. Сказал, что во всем тебе сознаюсь, только надо дождаться подходящего момента. Я не знал, что делать. Когда возникла угроза выкидыша, я даже обрадовался – вот, все решилось без меня…

Я с ума сходил, Габи. Меня рвало на части. От страха, что ты узнаешь, был сам не свой. Не жизнь, а пытка.

Было бы неуместно писать здесь о ее смерти, ее убийстве, об этом кошмаре, в котором отчасти повинен и я. Она пробуждала в мужчинах столько страсти! И если…

Продолжение фразы зачеркнуто.

Габи, я ее не убивал! Клянусь жизнью. Не знаю, как тебе доказать, но я не убивал ее! Я ни за что бы ее не убил.

Конец первой страницы. Я вытираю глаза. От капавших на бумагу слез чернила кое-где расплылись. Чернила… Даже в мелочах он верен себе. Бумага с водяными знаками «Базилдон Бонд», перьевая ручка «Монблан»… Письмо, наполненное тоской по умершей, письмо – признание в адюльтере заслуживает только лучших канцелярских принадлежностей!

Вторая страница на ощупь грубее, не такая гладкая – Филипп, видимо, не заметил, что пишет на тыльной стороне листа, оставив лицевую нетронутой. Почерк резче, острее. Лишь несколько строчек:

Я не могу врать дальше. То, что я сделал, – ужасно. Не знаю, что еще сказать, как исправить. Прости меня, милая. Прости, пожалуйста. Мне остается только надеяться на то, что со временем у тебя это получится.

Филипп.

Я сворачиваю два листка вместе и прячу их обратно в конверт. Кладу конверт рядом с собой на ступеньку. Где-то открыто окно – по шее пробегает холодный ветерок.

У моих ног так и лежит пакет из «Вэйтроуза». Поднимаю его и отношу в кухню. Полиэтиленовые ручки впиваются в пальцы. Водружаю пакет на тумбочку. Раскладываю по местам продукты. Ставлю в вазу декоративный лук. Лекарство Филиппа оставляю на тумбе.

Звонит телефон, и я автоматически поднимаю трубку. Некто, назвавшийся констеблем Эвансом. Где-то я это имя слышала.

– Боюсь, новости у меня неважные, – говорит он. – Инспектор Периваль попросил ввести вас в курс дела.

– В курс дела?

– К сожалению, на предоставленном вами DVD обнаружены только ваши собственные отпечатки пальцев. Что же до подозреваемого, которого вы опознали на ВОПЛе, то он оказался репортером из «Санди миррор». Мы с ним потолковали, предупредили, чтобы он вас не доставал. Все они одинаковые, эти писаки! Больше пока ничего сделать не можем.

– Ясно, – киваю я.

А потом медленно поднимаюсь по лестнице.

Филипп распластался на кровати, лицом в подушку. Он в новых туфлях. К одной из подошв приклеен ценник.

Какую-то долю секунды мне кажется, что он мертв. Я замираю в дверях. Всматриваюсь. И, опустившись на колени у кровати, зову его по имени. Он поворачивается. Покрытое пятнами багровое лицо со следами слез. Разом постаревшее. Глаза-щелочки за опухшими веками.

– Филипп, – повторяю я.

И, словно доведенный до отчаяния ребенок – сломленный, потерявший надежду, – он резко приподнимается и падает мне на грудь. Тело его содрогается от рыданий, руки судорожно хватаются за меня. Что это? Горе по умершей девушке? Мучительная боль от всего, что натворил? Вина? Страх перед моим приговором? Не знаю… Все и ничего. Он обессиленно цепляется за меня. Животное, не человек. Сначала мне кажется – не вынесу. «Мы оба не ожидали, что влюбимся»… Но проходит минута, другая, и я наконец касаюсь его. Волосы… Плечи… Легкими, невесомыми поглаживаниями. Потом все сильнее, все энергичней. Я растираю его, выгоняя боль из распятого тела… Внутри меня, будто запертая в клетку крошечная птичка, бьется жалость.

Постепенно его рыдания переходят в редкие всхлипывания, потом совсем затихают. Он поднимает голову и тут же закрывает глаза ладонями – прячется. Я бережно отвожу его руки в стороны.

– Я тебе футболку намочил, – почти неслышно шепчет он.

– Подвинься.

Он освобождает мне место, и я ложусь рядом. Смотрим друг на друга.

– Прости меня, Габи… Прости за все…

Он повторяет эти слова снова и снова. Я перебиваю:

– Почему ты не рассказал?

– Я тебе изменял! Мне казалось, тебе не стоит об этом знать. На работе все заводят романы. Я думал…

– Что думал?

– Думал, все обойдется. – Горестный вздох. – Пит Андерсон как-то заявил, что легкая интрижка – это своего рода бонус, награда за тяжелую работу, премия…

У меня скручивает живот.

– Но ты ведь ее любил?

У него вырывается сдавленный стон.

– Не знаю… Я не собирался бросать семью. Никогда бы не ушел от вас с Милли. Я потерял голову. – Слезы высохли, он уже почти взял себя в руки. – Она напоминала мне тебя… Ту тебя, с которой я когда-то познакомился – так отчаянно рвущуюся к независимости, так решительно настроенную выкинуть из головы прошлое и добиться успеха… – Он с нежностью смотрит мне в глаза. – Знаешь, она даже прикусывала краешек губы точно так же, как когда-то ты… с самонадеянным вызовом и одновременно ужасно растерянно. Ты была у мамы в больнице, а Аня сидела на нашей кухне и так здорово общалась с Милли… Я…

– Когда я спросила, почему ты не рассказал, я имела в виду – когда она умерла, Филипп! Как ты мог не сказать мне тогда? Как мог держать это в себе? Не понимаю…

Он закрывает глаза:

– Я жутко перепугался. Габи… Пожалуйста, послушай. Я не знал, что мертвая девушка, которую нашла ты – моя жена! – была Аней! Ничего не подозревал, пока ко мне в офис не явилась полиция… Я-то думал, ты обнаружила подростка. Ты мне так сказала…

– Не говорила я такого. Я сказала «девушка». А ты не так понял.

– Когда констебль назвала ее имя, у меня в глазах потемнело… Думал – в обморок грохнусь. Я и так тревожился об Ане – она не отвечала на звонки, последние пару недель мы почти не виделись. Она ездила в Польшу на свадьбу. В среду я должен был прийти к ней домой, но тут ты вдруг решила устроить романтическое свидание. Я пытался ей дозвониться, увидеться… Откуда мне было знать!.. Не помню толком, как пережил расспросы копов. Их интересовала ты. Не я – они понятия не имели о… Эта молоденькая констебль поглядывала на меня с явным любопытством – с меня пот лился в три ручья. Пришлось сказать, что я что-то не то съел. Они зафиксировали мое алиби и убрались. А меня вывернуло в туалете, Габи, представь… Наизнанку… А потом я вскочил на велосипед и поехал куда глаза глядят. Где я был?… Не помню. Позвонил тебе из Гайд-парка, соврал, что все еще сижу в офисе. У меня был шок, я не знал, куда себя деть… И домой вернулся, только когда не сомневался, что ты уже спишь.

– Я той ночью тебя видела. В подвале, за столом. Думала, ты работаешь…

– Я умирал…

– Значит, ты врал не только мне, но и полиции? Думал, это все так, шуточки? Куча улик, которые связывали ее с нашим домом… Земля из сада, чек «Теско», одежда – шуточки?! И даже когда стали подозревать меня! Когда меня забрали в участок! Посадили в камеру! И оставили там на всю ночь! – Я кричу, не в силах остановиться. – Даже тогда ты не вернулся и меня не спас! Пусть все думают, что это сделала я, да?!

Филипп впивается зубами в свою ладонь. Я решительно отвожу ее в сторону. Он опять начинает плакать.

– Я не мог… Не мог сознаться в полиции…

Слов почти не разобрать.

– Почему?

Он мотает головой.

– Объясни!

Долгая тишина. Наконец:

– Я там был. – Он закрывает руками лицо. – В ночь, когда она умерла. Я был там.

– Объясни, – повторяю я и вновь мягко отстраняю его ладони.

Он находит им новое применение – обхватывает голову и сжимает ее, словно тисками.

– Я действительно был в спортзале. И в «Нобу» был, и в «Дорчестере» тоже. Почти все время был на людях. Почти. Но не все время. Я урвал сорок минут. Боб думал, что у меня важный звонок, что я просто отошел поговорить. А я в это время был не в «Нобу», а ездил к ней. На велосипеде. Она уже долго не отвечала на звонки, и я волновался.

– Мечтал заняться по-быстрому сексом, да?

– Нет. Габи, не надо… – Он поворачивает ко мне измученное лицо. – Дома ее не было, а возвращаться к нам мне не хотелось. Поэтому я поехал обратно. Я думал, мне придется рассказать все. Ждал, что полиция разнюхает. Но оказалось, никто моего отсутствия не заметил. Мне все сошло с рук. И про нас с Аней никто не знал. Телефонный номер – предоплата, не контракт, – с которого я ей всегда звонил, я уничтожил. Встречались мы тайно. Я никому не рассказывал, даже Питу! Я был напуган. Сама подумай, как это выглядит, Габи. Моя любовница убита, а я в ночь убийства околачиваюсь возле ее квартиры. Кто бы мне поверил?!

– И ты решил, что можно жить дальше как ни в чем не бывало…

– Нет! Я пытался! Господи… Помнишь выходные в Брайтоне? Я старался, притворялся изо всех сил! Я сам подстроил эту командировку… Лишь бы уехать. Мне надо было подумать…

– Погоревать?

– Возможно. Да. На самом деле у меня были всего одни переговоры. Я мог вернуться уже через полтора дня после отъезда. Но я часами сидел в гостиничном номере, в каких-то барах – и пил. Напивался до бесчувствия… Пытался сгрести себя в кучу… решить, как жить дальше… Врал тебе по телефону, делал вид, что все у меня хорошо, сочинял караоке и лодочные прогулки…

Мы молча смотрим друг на друга. Наконец я разлепляю губы:

– Кто же тогда ее убил, Филипп? Если это не ты…

Он издает болезненный рык, будто его разрывает на части от родовых мук.

– Н-н-не знаю! Прежний любовник! Толек? Его ревность доводила ее до белого каления. Или еще какой-нибудь кавалер? До меня у нее был еще какой-то англичанин. Где бы она ни появилась, мужики липли к ней как мухи. Красавицей в классическом смысле ее не назовешь, но глаз оторвать невозможно… Что-то такое в ней было, понимаешь?… – Еще один жуткий всхлип. – Или какой-то псих? Не хочу… Но это не я, Габи! Клянусь тебе, не я! Поверь мне, пожалуйста…

– Ш-ш-ш…

– Она вскружила мне голову, Габи, околдовала… Я был словно во сне… Ничего не соображал…

Я поглаживаю его по голове. От этих слов меня коробит – мол, я тут ни при чем, это все она… Оправдаться любой ценой…

– Я понимаю… – произношу вслух.

Его руки расслабляются, он поудобнее устраивается на подушке, чуть подтыкает свободный угол одеяла, прикрывая плечи.

– Ты посылал ей цветы… покупал дорогие подарки – «Агент-провокатор»… дарил даже мои вещи…

Он опять прячет лицо в ладонях, и разобрать, что он говорит, можно с большим трудом. На этот раз я к нему не прикасаюсь.

– Ты действительно ее любил?

– Да, любил. Но это было скорее…

– Скорее физическое влечение? – подсказываю я.

Филипп кивает.

– Даже несмотря на татуировку? Милые вишенки, ничего не скажешь… Я думала, тебе не нравятся тату…

– Она была необычной… С ней все было по-другому. Я сам был с ней другим человеком…

Он самоустраняется… открещивается от ответственности. Это был не он. Это был «другой человек»…

Филипп подносит руку к моему лицу, прижимает к щеке:

– Прости, Габи… Я не хотел причинять тебе боль…

– Ну…

Я вдыхаю запах мыла и кофе, возбуждающий лимонный аромат его кожи – и все… нет у меня больше мыслей… все растворяется в этом запахе…

– Я должен пойти в полицию, – помолчав, произносит Филипп.

Кладу свою ладонь поверх его, крепче прижимаю к себе. Мои слезы капают ему на пальцы.

– Совсем скоро приедет Милли, – шепчу я, впитывая тепло его тела. – Давай позже… Может, даже завтра? Несколько часов ведь ничего не изменят? Пусть этот день будет нашим…

У него вырывается судорожный вздох. На меня смотрят полные надежды и доверия глаза. Сейчас в моих руках – вся его жизнь, ее горячее, бьющееся сердце…

– Что бы я без тебя делал?…

Мы молча лежим рядом. Сколько прошло времени? Час? Минута? Не представляю… Из-за окна в дом вдруг врываются звуки – хлопанье автомобильных дверей, голоса, смех, лязг калитки.

Филипп остается в спальне, а я сбегаю вниз, распахиваю дверь – и вот она, Милли! В шортах и сандалиях на босу ногу, порозовевшая от свежего деревенского воздуха, беготни по ферме и домашней еды. А за ее спиной – ненаглядная Робин, по-прежнему жизнерадостная и практичная, с «букетом» покрытого землей ревеня.

Мы обнимаемся и радостно визжим. Милли мячиком скачет вокруг нас, кривит мордашку при виде моей стрижки, а Робин пулей несется в туалет – иначе у нее сейчас лопнет мочевой пузырь! Ревень перекочевывает ко мне. Что с ним делать-то?

И тут на лестнице появляется Филипп с блестящими от воды щеками. Милли счастливо вопит, а он сбегает вниз, подхватывает ее на руки, кружит, целует, прижимает к себе, рыча, как довольный лев. Возвращается из туалета Робин, изрекает что-то про воссоединение семьи. И на какой-то миг я забываю о бедах и начинаю верить, что все будет хорошо.

Наш день… Мы запекаем цыпленка – для которого у Милли, до отвала наевшейся сосисок и картошки, не находится в животе места, – и играем в карты. Настоящий отпуск. Отправляемся на прогулку, и, пока Милли носится по площадке, Филипп сидит рядом со мной на скамейке – моя рука в его ладони, пальцы сплетены. Иммунитет от чужого любопытства и перешептываний. Никто из этих людей меня по-настоящему не знает. Думая иначе, они ошибаются. Когда ты больше не телезвезда, когда ты больше вообще никто, нужно потрудиться, чтобы завоевать чье-то расположение. Совсем скоро все будет позади, и тогда я займусь этим с удвоенным рвением.

Вернувшись домой, я нахожу в одной из невостребованных кулинарных книг рецепт пирога с ревенем и, когда он готов, мы втроем устраиваемся на диване, уплетая мой шедевр и наслаждаясь «Обителью Анубиса». Филипп мужественно борется со сном. Когда его голова склоняется на грудь, Милли шутливо его шлепает. Глаза у него слезятся, из носа течет. То ли весенняя аллергия, то ли синдром смены часовых поясов, то ли боль и горе. Он растворяется…

Звонит «Блэкберри», но муж даже не слышит. А может, не хочет слышать.

Мой телефон не умолкает. Родители Филиппа вернулись наконец из круиза и привезли с собой легенды про древний мир и современный водопровод. Можно навестить нас в эти выходные? Мы никуда не собираемся уезжать? Их головы забиты Спартой и Византией, а также новыми знакомыми – очень приятной парой из Уэст-Байфлита. Меня так и тянет рассказать им обо всем, что случилось за время их отсутствия, но я молчу. Пусть им поведает сосед… или кто-нибудь из друзей. Это не горит. Эсэмэски от Джека я даже не читаю и на его звонки не отвечаю. Мой автоответчик не выдерживает напора голосовых сообщений. Их поток напоминает бурную реку, которая уже не умещается в русле и выходит из берегов. Все вокруг обращается в жидкость…

В пять часов возвращается Робин – раскрасневшаяся, встрепанная. Небо потемнело, и тяжелые тучи гнались за ней всю дорогу от вокзала.

– Ты прямо аллегория здоровья и плодородия! – восхищаюсь я.

– Мы, туземцы, все такие! – подмигивает она. – Врач сказал, что у меня все тип-топ!

Робин жадно проглатывает чай и кусок пирога, но поездка ее явно вымотала, грýди лопаются от молока, и единственное, о чем она мечтает, – это поскорее добраться до своего малыша.

– Ну а вы, юная леди? – обращается она к Милли. – Уверены, что хотите уехать вместе со мной?

– Я хочу остаться с мамой и папой! Но и на день рождения к Роксане тоже хочу!

– Мы приедем в выходные и тебя заберем, – обещаю я.

Робин поднимается:

– Ну что, мы едем или нет?

Я несу Милли к машине. Она обхватывает меня горячими руками за шею, обвивает талию ногами, прижимается всем своим маленьким, крепким телом. Усаживаю ее в автомобиль, пристегиваю и целую – лоб, подбородок, щеки. Следом за мной, тоже с поцелуями, прощается Филипп.

Мы машем им вслед, потом я одна бегу за машиной вдоль улицы, кричу:

– Через два дня увидимся!

Начинается дождь, и асфальт покрывается круглыми кляксами – будто платье в горошек. Я оборачиваюсь – Филипп уже зашел в дом. Намокшая кирпичная кладка потемнела. Муж оставил входную дверь открытой, и я аккуратно закрываю ее за собой.

В холле мрачно и пасмурно. Филипп наверху. Кухня встречает меня неожиданной темнотой. И ведь дождь совсем не сильный – чтобы его разглядеть, надо хорошенько всмотреться в темный кустарник за окнами. Над яблоней одиноким глазом горит прямоугольник галогенового света. Я так и не заказала жалюзи.

Подношу палец к выключателю.

– Я никак не пойму… – раздается вдруг голос Филиппа.

– Господи! – Я прижимаю руку к груди. – У меня чуть сердце не выскочило!

Он сидит на диване, окутанный сумраком.

– Татуировка. Откуда ты о ней узнала?

Я включаю свет. Лежащая рядом с Филиппом подушка еще хранит очертания Милли.

– Какая татуировка?

– Анина. Та, с вишенками.

Я ставлю в посудомойку чашки, тарелки. Достаю из шкафчика щетку на длинной ручке и совок, сметаю просыпавшиеся на пол крошки.

– Увидела, когда нашла тело. У нее футболка задралась. Моя, между прочим, футболка! – не могу удержаться я от упрека. – Которую ты великодушно презентовал ей вместе с другими вещами. Хотя… погоди… – Метла в моих руках замирает, я задумываюсь. – Скорее всего, мне рассказали о тату полицейские, а я внушила себе, что видела… Меня допрашивали часами, что угодно можно было вбить мне в голову…

– О господи, часами? Кошмар какой…

– Мне казалось, я никогда оттуда не выберусь. Но меня – ура, ура! – в конце концов освободили! Пойду приготовлю тебе ванну.

– Я так устал, Габи…

– Я знаю.

– Надо идти в полицию.

Я целую его в макушку:

– Потом. Куда тебе спешить?

Поднимаюсь в ванную. Открываю краны, добавляю колпачок моей драгоценной «Полной релаксации». Больше не нужно.

Заходит Филипп. Ему так хочется спать, что даже нет сил разговаривать. Повернувшись ко мне спиной, он неуклюже сбрасывает одежду, погружается в воду.

– Ох… как хорошо…

– Хочешь виски?

– Это предел мечтаний.

Когда он наконец расслабленно откидывается в ванне, зажав в руках стакан, я натягиваю на себя спортивные штаны. Эх, сейчас бы «Асиксы»! У разношенных «Данлопов» амортизация никуда не годится. Я швыряю старые кроссовки назад в шкаф и потуже шнурую на себе «Асиксы» Филиппа.

Останавливаюсь в дверях ванной. Рассматриваю еще недавно любимое лицо. Глаза у Филиппа сами собой закрываются. Безумная усталость, переживания, горе… Сейчас он впервые выглядит старше меня.

– Любимый, я на пробежку, – мягко произношу я.

И выхожу из дома.

Вечером я люблю бегать гораздо больше, чем утром. Это помогает уснуть. Обычно мне плохо удается отвлечься от дневных забот и суматохи. Дождь прекратился. А может, толком и не начинался. Тучи оказались грозными лишь на вид.

Дорожка вокруг пруда… Под ногами мокро и липко. Кроссовки Филиппа, даже обутые на два носка, мне слишком велики. А от вязкой грязи вообще того и гляди слетят. Никак не удается набрать скорость. А мне очень, очень нужно разогнаться! Почувствовать освобождающий полет… У каждого из нас свои механизмы адаптации к стрессу. Размеренные шлепки резиновой подошвы по беговой дорожке, гравию или траве – вот что спасет меня.

Над головой роится мошкара. Приходится от нее отмахиваться. Вандсуорд-Коммон… каким идиллическим он бывает! В определенное время года, при определенном освещении… Лоскутное одеяло буйно зеленеющих растений, нежная дымка цветущего боярышника, пышное убранство осени… Но сегодня вечером парк выглядит безрадостным и унылым. В траве валяется перевернутая тележка из супермаркета; в стороне скучает стайка гусей…

Я оставляю пруд позади, перебегаю на центральную дорожку. С ограды свисает черный шарф – кашемировый? Или это блестящие капли дождя придают обычному трикотажу благородный вид? Из кустов торчит сломанный детский самокат. Частички чьих-то жизней… Брошенные… забытые… потерянные…

Глазами я выискиваю свой пропавший браслет. Это уже вошло в привычку.

Когда я расстроена, дышать намного тяжелее. Воздух с трудом находит дорогу к легким, цепляется за горло, путается в трахеях.

Кто-то из известных сказал – настоящее проклятие жизни состоит в том, что каждый находит себе оправдание.

Бег. Без него я бы с этим не справилась. Фальшивые улыбки, лицемерная бодрость, притворное семейное счастье – что угодно, лишь бы помогло… Может, пройдет?… Именинные чаепития. Обеды в пабах. Романтические свидания. И – бег. Бег помогал избавиться от гнева; вместе с пóтом выжимал жгучую боль, гнал ее прочь. Наверное, если бы я была откровенна, все сложилось бы по-другому… Если бы я с самого начала прижала Филиппа к стенке, устроила скандал… Но ложь и маскировка – это моя естественная реакция… самый главный опыт, вынесенный из детства. Долгие вечера за кухонным столом – жизненный цикл лягушки, причины Второй мировой войны – научили меня, не вставая с места, убегать прочь от царящей вокруг разгульной попойки. Житейские уроки матери-алкоголички. Улыбайся и продолжай в том же духе!

Я сворачиваю за угол. Мимо проносится еще один бегун, мелькают острые, как ножи, локти. На детской площадке катаются на качелях две девочки лет тринадцати, у обеих на ногах угги. Я останавливаюсь, упираюсь ладонями в колени. Сейчас… сейчас… вдооох… Похоже, сегодня побегать я все-таки не смогу. Не выходит у меня нормально бегать… А что у меня вообще выходит нормально? В висках пульсирует, в голове каша, сердце стучит с бешеным ритмом. Паника? Или мое тело решило мне изменить? Я прислоняюсь к забору, окружающему площадку. Постою немного… попробую отдышаться…

Неужели он и правда думал, что я не знала? Конечно, знала, еще как! Нет, не сразу… Не тогда, когда хоронила маму; когда в глазах темнело от горя и чувства вины… Недели две спустя. Боль чуть поутихла, стала притупляться… Вот тогда-то я и заподозрила. Мой муж – тайный донжуан? Ну-ну! И знаете, что выдало нашего великого любовника? Зевок! Был сентябрь. Мы с Милли в субботу уехали в Йовил привести в порядок мамину квартиру – «разгрести завал», как выразилась Робин. Филипп остался дома, и в воскресенье вечером я спросила у него по телефону, чем он там занимается, как проводит время.

– Я… э-э-э… – начал было он.

Потом замолчал, открыл рот и выдавил из себя зевок, длинный, неестественный… Тянул время.

– Немного покатался на велосипеде. Немного поработал.

Не помада на воротнике, нет. Не румянец стыда. И не длинный светлый волос. Филиппа подвела плохо разыгранная усталость.

Я стала ненавязчиво за ним наблюдать. Непредсказуемые перемены настроения – приступы безумной любви тут же сменялись замкнутостью и отстраненностью. Он куда-то исчезал в необычное время. Телефон перенаправлял все вызовы на автоответчик. Он странно пах. Не духами, нет – хотя это было бы романтично, – жареной едой и сохнущим на батарее бельем… Как-то в субботу я, вместо того чтобы поехать в Йовил, осталась дома. Филипп вдруг стал придираться к Милли, весь день она его раздражала. Кто-то ему позвонил, и он ушел разговаривать в сад. Потом долго возился с велосипедом и заявил, что ему нужны какие-то запчасти…

Девчонки на качелях посматривают на меня, встревоженные моим хриплым дыханием. Я выпрямляюсь, семеню дальше – ко входу в уже закрытое кафе.

…Филипп даже машину не взял. Считал меня полной дурой? Направился к парку. Я – за ним. Они встретились неподалеку отсюда. Я видела, как они идут навстречу друг другу… ближе… ближе… Ни поцелуя, ни объятия – просто… встреча. И побрели к крикетному полю. Нечаянные, легкие касания пальцев… Стоя в тени деревьев у теннисного корта, я смотрела, как Филипп обернулся, попятился и, крепко обхватив ее обеими руками, прижал к своей груди. Яркое пятно цвета в безжизненной пустыне… Неподвижность и вихрь…

Замечаю возле кафе стол для пикника и обессиленно падаю на скамейку. Сгибаюсь в три погибели, так, что голова оказывается между колен. Господи, как тошнит! Хоть бы не вырвало… До сегодняшнего дня я не знала, как они познакомились. Значит, она явилась на собеседование. Хотела стать няней моей – нашей! – дочери. Она была в моем доме, общалась с Милли. Сколько предательства… бесконечный поток унизительных открытий… Любовная ревность мучительна, но это… Это настоящая пытка, боль настолько острая, что ничем ее не заглушить. Филипп был моим самым близким другом. Знал все мои тайны. Был моей надежной гаванью в любой шторм. И плел против меня интриги. Никто и никогда не наносил мне такого удара, как муж. Когда-то меня бросила на произвол судьбы мать, но она была во власти жуткой болезни; можно сказать, не принадлежала себе. Филипп же поступил со мной так по доброй воле. Он прекрасно сознавал, что делает. От этой мысли я умирала. И продолжаю умирать…

Вперед-назад, вперед-назад – раскачиваюсь я, пытаясь усмирить боль кровоточащей душевной раны. Я ему верила. А он меня предал. Наши представления о других так обманчивы, так ненадежны… Каждый скрывает свою темную сторону. И на твое благополучие всем плевать.

Я выпрямляюсь, откидываюсь на деревянную спинку. За крикетным полем скользят по Тринити-роуд огоньки машин, вдали возвышаются серебристо-серые стены тюрьмы Вандсуорд.

Заставляю себя подняться и снова бегу, на этот раз как следует – ноги впечатываются в землю, словно вколачивая в нее боль. Вдоль лужайки, где сейчас никто не играет в шары, вверх по ступеням, мимо теннисного домика. Еще бы мысли прочистить… но не выходит. Осиное гнездо уже растревожено.

…Какой же я была тогда жалкой, правда? Ждала, приглядывалась, отчаянно надеялась на то, что, если буду милой, любящей и жизнерадостной, все пройдет. От скандала будет только хуже, уговаривала я себя. Если на Филиппа начать давить, он уходит в глухую оборону и ощетинивается кольями. Когда я захотела второго ребенка и вдруг выяснилось, что муж на это не настроен, то чем больше мы спорили и чем горше я рыдала, тем непреклоннее он становился. Поэтому теперь я сидела тихо, как мышка. И утешалась тем, что подбирала для происходящего банальные определения, сглаживая его катастрофичность. «Интрижка», «шашни на стороне»… Годились любые фразы, намекающие на ничтожность и быстротечность подобных историй. Чтобы удержать Филиппа, я готова была на что угодно. Жить дальше без него? Как? Ни за что! Все образуется, все у него пройдет, закончится… Но ничего не кончалось. Его роман все продолжался. В Рождество он надолго уходил гулять один – «проветрить мозги»; нам вдруг нужно было купить молока чуть ли не среди ночи. Пару раз я шла за ним следом, потом маячила под окнами ее обшарпанной квартирки – и оттого чувствовала себя мерзкой, подлой, раздавленной…

Мне придется еще раз мысленно перебрать все подробности. Я должна убедиться. Должна быть уверена…

День рождения Милли. Не знаю, было ли у Филиппа свидание с Аней, или он просто ни о чем другом, кроме нее, не мог думать, но он забыл… Не приехал домой на праздник. Дочь задула свечи без папы. Мы с Мартой пропели поздравление, Милли распаковала подарки, а я сделала вид, что все в порядке: «Бедный наш папочка-трудяга».

Годовщина свадьбы. У меня все время крутилась мысль: «Нам бы выбраться куда-нибудь вдвоем, и все наладится». Не просто секс, а дружеское общение, завтрак в постели, непринужденная воскресная болтовня. Я заказала номер в гостинице, выбрала нижнее белье, запланировала романтическое свидание, чтобы обговорить подробности. Но Филипп заявил, что не поедет.

– Давай отложим, солнышко, – бросил он. Так легко, так пренебрежительно, словно я – пустое место.

Вот тогда навалилась настоящая, отчаянная безысходность. Даже сейчас она меня не покидает. Бесконечные мысли и тревоги о муже… Ощущение нереальности происходящего… или реальности… месяц за месяцем… Самобичевание. Если бы я повела себя по-другому… Если бы… Постоянный страх того, что Филипп уйдет, измотал меня до предела, выжал все соки. Кем я буду без него? До сих пор моя роль называлась «успешная работающая мать». Бред какой!

Я хохочу – хохочу громко, одна среди кустов и деревьев; звук эхом отскакивает от идущего вдоль рельсов откоса, перепрыгивает через него, летит дальше над тропинкой. Я резко останавливаюсь. Схожу с ума? С ума я уже сошла.

Та ночь… Видения, которые я так долго пыталась похоронить – темные, мрачные, – медленно всплывают на поверхность.

…Я собралась с духом. Мысленно репетировала. Смаковала фразы, выбирала подходящие выражения (что мне «должен» он; чего «заслуживаю» я). Буду спокойной и вежливой. Не буду возмущаться. Я ждала. Плакала. Натянула на себя серую Филиппову толстовку – чтобы его запах окутал мое тело. Пыталась вспомнить, как чувствовала себя, когда мы были близки. Я уже забыла, что это такое – быть естественной, быть собой. Предавалась мечтаниям – вот он приходит, в раскаянии падает к моим ногам, полный любви и слез… Выпила. Потом еще. Ждала. К тому времени, когда он позвонил из «Нобу», меня уже так скрутило от напряжения, что казалось – одно дуновение ветерка, и я рассыплюсь.

Домой он не едет. Вот так, все было зря. И я вылетела из дома.

В ту ночь я неслась по парку, словно угорелая – ноги с силой молотят по земле, руки сжаты и неуклюже вывернуты, мозг пылает. Колочу в ее дверь. Подождала – обезумевшая, задыхающаяся… Зачем я к ней помчалась? Умолять? Ругаться? Не помню. Сколько раз пыталась вспомнить – и не могу. Единственное, что помню – как она возникла в дверном проеме: обломанные ногти, крашеные волосы, дешевые штаны из «Топшопа»… Она действительно чем-то была похожа на меня. Это правда. Но никакого мистического сходства, нет. Все гораздо банальнее. Типаж. Она просто была «в его вкусе».

Я «выгляжу расстроенной», заявила она и приготовила мне чай. Притронуться к нему я не смогла. Она не злорадствовала. Мило извинялась – с обычной снисходительностью молодости. Сказала, что ей жаль, но что уже поздно. Фил собирается бросить работу, переехать и начать все сначала.

Фил.

– Филипп не любит деревню, – ответила я. – Он не поедет.

– Ему неважно, где именно жить. – Она самодовольно мотнула головой. – Лишь бы вместе. Фил хочет завести семью.

– Филиппу не нужно заводить семью. Семья у него уже есть.

Она заговорщически улыбнулась:

– А будущий малыш?

Малыш. Еще один ребенок?

– Филипп больше не хочет иметь детей! – Я захлебывалась словами. – Не хочет распыляться!

Господи, это ведь его слова… докатилась…

– А этого ребенка – хочет! – Она погладила свой плоский живот. – Идем, покажу, что он купил.

Я пошла за ней в спальню. Ну и духота… дышать невозможно. Не плакать, нет! Только не здесь… Я застыла в дверях… ребенок… Какая жаркая у Филиппа толстовка… термобелье… Я дернула ворот – раз, другой… Зачем я ее надела? Грудь распирало, внутри нарастало отчаяние. Как там его?… Жизненный цикл лягушки… причины Второй мировой… Обвив, как цапля, одну ногу другой, я задыхалась, судорожно втягивая воздух, – и все теребила и теребила завязку капюшона. Скрутить узлом, дернуть, скрутить, дернуть… Девушка нагнулась к кровати, из-под штанов выглянул треугольник трусиков. Она обернулась, что-то нежно прижимая к лицу. Плюшевый кролик.

Точно такой же розовый кролик, как у Милли. Только новее.

Выражение ее лица… по-детски наивное, доверчивое. Передо мной стояло воплощение женщины, купающейся в любви, женщины, которую носят на руках. Меня больно резануло по сердцу. Ее лицо, и еще глупое ребячество Филиппа, подарившего любовнице точно такую же мягкую игрушку, как у собственной дочери. В эту минуту завязка, которую я нервно терзала пальцами, не выдержала, узел на конце развязался, и после очередного моего рывка она вдруг выскользнула из капюшона. Я не успела еще ничего сообразить, а в моих руках уже откуда-то взялся шнурок. Шаг вперед – и этот шнурок обвился вокруг Аниной шеи. Ее пальцы метнулись к горлу, сдирая, впиваясь… но я не двинулась с места. Она молотила в воздухе руками, извивалась, дергалась, корчилась. И от этого только быстрее слабела. Я оторвала ее от пола. Какими легкими, оказывается, бывают женщины… Умирающий человек, как я говорила Кларе, – это страшно. Гораздо страшнее, чем умерший. Это длилось недолго. Лишь несколько минут – и ее тело обмякло. Я опустила ее на кружевное розовое одеяло…

Цепляюсь ногой о торчащий из земли корень, спотыкаюсь и, неуклюже размахивая руками, лечу вперед, лишь в последний момент удержавшись от того, чтобы проехаться носом по грязи. Меня душат рыдания. Я не хотела ее убивать! Я ведь хорошая! Но теперь стала плохой, что душой кривить… Я убила человека. Я не собиралась, так сложились обстоятельства. А мне просто нужна была моя семья. Всю жизнь была нужна. Что это, я жалуюсь? Простите…

Невнятно бормочу:

– Простите… Простите… Простите…

…Когда до меня дошло, что я натворила, я потеряла голову. Подвывая, металась по квартире. Снова и снова кидалась к телу – вдруг я ошиблась? Вдруг она жива? Впивалась ногтями в ладони, исцарапала себе руки – Периваль потом обратил на это внимание. Мне казалось, я могу остановить время, перевести часы назад, ведь ничего такого не было… Но эта надежда тут же исчезала, и на меня опять обрушивалась страшная правда – все случилось на самом деле, я не в силах ничего исправить. Даже сейчас я иногда просыпаюсь утром – и на короткий миг реальность того, что я сделала, еще не успевает вонзиться в меня острыми когтями. Видимо, так теперь будет всегда. Очень на это надеюсь. Эти секунды незнания – самые сладостные ощущения за весь день.

Я должна была позвонить в полицию. И собиралась. Даже вытащила телефон. Но тут же сунула его на место. Милли! Мной овладел страх совсем другого рода. И я стала лихорадочно соображать, пытаясь собраться с мыслями. Похоже ли это на взлом? На ограбление, которое пошло не по плану? Я еще раз проверила квартиру. Указывает ли что-нибудь на меня? Чай я не пила – хорошо. А к чему прикасалась? Ее шея! Я метнулась в кухню, распахнула тумбочку, предварительно накинув на руку полотенце. Схватила отбеливатель, плеснула на шею девушки. Я старалась не смотреть ей в лицо, на выпученные глаза, на раздувшийся язык. Стакан, из которого вылилась вода. Порвавшаяся во время борьбы цепочка со святым Христофором – ее вместе со шнурком, ставшим теперь липким, я запихнула себе в карман. Посидеть бы немного… Но я не решилась. Нужно действовать быстро. Не останавливаться.

Так, что еще? Что еще? Прошел час. Или два. Или три. Счет времени я потеряла. Единственное, что было у меня в голове, – это ДНК. Перед глазами вставали кадры из «Места преступления Майами», крупным планом – рассматриваемые под микроскопом двойные спирали. Я наверняка что-нибудь тут оставила: частичку кожи, каплю слюны. Как жаль, что я ничего в этом не понимаю! Через сколько они разрушатся, испарятся? На каких поверхностях хранятся дольше? И вообще – чем мне это грозит? Моей ДНК в базе, конечно, нет; но, как только копы узнают про Филиппа – а они узнают, ведь, услышав жуткую новость, он сразу же к ним явится, – как только раскроется правда о его измене, я тут же попаду под подозрение. И если на теле обнаружится моя ДНК… Что тогда?

И тут меня осенило. Надо перетащить ее в парк! А там я смогу сама, лично ее «найти». Это объяснит наличие моей ДНК. Да и выглядеть будет безопаснее для меня – случайное уличное ограбление. Или маньяк-убийца. Скорее, скорее! Я заставила себя снова взглянуть на ее тело. Господи, как к нему притронуться?… А поднять? Она была легкой, худенькой… и внутри ее росло несколько клеток… не ребенок, не ребенок… нет, не ребенок! Я попыталась взвалить ее на плечи, но тело… Да, выражение «мертвый груз» – не пустой звук. Пришлось опустить ее назад на кровать. Футболка девушки задралась, зажатая под мышкой, и в глаза мне бросилась татуировка на пояснице. Вишенки.

Думай, Габи, думай! Я огляделась. Мне бы какую-нибудь коляску или… Мои глаза уперлись в гардероб. Что это наверху? Да! Огромная мягкая сумка-чемодан на колесиках, с телескопической ручкой. Я стянула ее вниз, расстегнула «молнию». И снова приподняла тело над кроватью. Бережно подержала, словно баюкая, и уложила внутрь – руки согнуты, колени поджаты. Кинула туда же бутылку отбеливателя. У меня даже почти получилось застегнуть чемодан. Почти, но все же не полностью – в «молнии» застряла прядь ее волос.

Ночь была тихой, моросил мелкий дождь, по телевизору шел какой-то важный матч. Я устремилась вперед по узкой обсаженной каштанами аллейке, ведущей от дома к парку. Бросок в пару сотен метров. Чемодан подскакивал на ухабах, скрипел. Из глаз лились нескончаемые слезы. По этой тропинке ночью стараются не бродить, очень уж тут темно и жутко. Улица как будто вымерла, кругом никого – удача, счастливый случай… На то, чтобы добраться до места, ушло минуты три. Самые длинные три минуты в моей жизни. Очутившись под прикрытием деревьев, я хотела осторожно положить тело на траву, но так спешила, что в конце концов просто рванула «молнию» и за волосы выдернула его из сумки. Я оставила девушку на земле – она лежала под молодыми деревцами, всего в нескольких шагах от того места, с которого я когда-то наблюдала за их поцелуем.

…Я вздрагиваю и снова бегу – мимо лесочка, назад к пустой лужайке. За сегодняшний вечер я пробегаю этот участок уже в третий раз. Белка в колесе. Запуталась, увязла… И никак мне не вырваться на свободу. Вот и домик, где когда-то жил уродливый черно-белый кот. Сажусь на ступеньку. Слезы, слезы, слезы… Когда же они кончатся? Я оплакиваю ее. Немного – его. Но больше всего – мне стыдно, я знаю, это нехорошо – оплакиваю себя.

Мы думаем, что знаем о подобных ситуациях все – из детективных романов, фильмов. На самом деле это и проще, и сложнее одновременно. Проще – потому что грань между жизнью и смертью, которая кажется нам невообразимо широким ущельем, бездонным и бесконечным, на поверку оказывается лишь тоненькой нитью. Хрупкой, как паутинка, такой непрочной… А вот путать следы – намного сложнее. Делать это приходится на ходу. И попасться можно на любой мелочи.

Я высмаркиваюсь в угол кофты и пытаюсь рассуждать здраво. Да, знаю, я допускала ошибки. И почти попалась. Я все время ходила по лезвию ножа. Еще раз пробегусь по деталям. Я постоянно прокручиваю их в голове. Приходится быть бдительной, хотя бдительность так легко и незаметно перетекает в паранойю…

Ее мобильный. Его я разобрала на части; батарея, корпус, сим-карта, да еще отбеливатель отправились в разные мусорные баки (спасибо жителям нашего района, тут постоянно кто-то что-то «переоборудует», и выбрасывать было куда). Для чемодана нашелся контейнер, чуть ли не доверху забитый габаритным строительным мусором – так что я была уверена, что уже на следующий день его отсюда вывезут. Цепочку я забрала домой. Зачем? Не знаю. Убийцы частенько прихватывают с собой какой-нибудь сувенир, я об этом читала. Видимо, я – не исключение. Но зато я ее надежно спрятала. Если постараться, в доме можно придумать добрую сотню потайных мест. И пусть желающие шерстят его хоть вдоль, хоть поперек! (Хвастовство? Возможно. Издержки работы, знаете ли.) Сначала таким местом оказался пакет замороженного горошка, чуть позже – задняя стенка выдвижного ящика в рабочем столе Филиппа. Мне нравилось представлять, как, закрывая этот ящик, муж каждый раз все сильнее деформирует цепочку своей любовницы. Но орбитрек – это лучшая из моих идей. Никаких отпечатков – перепрятывая сегодня святого Христофора в тренажер, я была в Мартиных резиновых перчатках; так что все решат, будто цепочку и медальон начисто протер сам Филипп. «Наутилус», создавший эти тренажеры, очень меня выручил. Именно такой тайник выбрал бы мужчина. И именно в такое место в первую очередь заглянет другой мужчина. Там улику будет проще найти. Ее и найдут – сегодня вечером или завтра утром.

Вдоль укрытой за кустами насыпи грохочет поезд. Вибрация от его движения пробегает вверх по моему позвоночнику, проникает под кожу.

…Когда я вернулась домой, выдернутая из толстовки завязка – орудие убийства – все еще была при мне. Я беспокойно теребила ее в пальцах, надеясь, что она растворится как-нибудь сама собой. Смыть в унитаз? В конце концов я, нещадно исколов себе трясущиеся, как у алкоголика, руки, вдела шнурок назад в толстовку: насадила его на безопасную булавку и осторожно, по чуть-чуть протолкнула внутрь отворота. Потом, отцепив булавку, тщательно растянула горловину. Р-р-раз – и кончики завязки исчезли в шве. «Отремонтированную» Филиппову толстовку и свои сегодняшние спортивные штаны я кинула в грязное белье. Моя собственная кофта, составлявшая комплект с этими штанами, отправилась туда еще накануне. Я была уверена, что уже к завтрашнему обеду Марта все выстирает и погладит. Рискованно, конечно, но стирать костюм раньше – еще рискованнее, вызовет подозрения.

Домой вернулся Филипп, лег в кровать. Я все время следила, чтобы наши тела не соприкасались. Мне стоило огромных трудов лежать смирно, не давать рукам и ногам – судорожно извиваться, губам – завыть в голос, а глазам – раскрыться. Дождавшись наконец приближения рассвета, я вытащила из корзины с грязным бельем свой спортивный костюм и толстовку Филиппа, оделась и выбежала из дома.

Шок от того, что я увидела ее снова – так и лежащую в лесу, где я ее бросила, – парализовал меня. Первобытная жестокость собственных поступков, их хладнокровная решительность, отвратительное зрелище ее мертвого тела… Я ощущала его физически, свой ужас. Кажется, какая-то моя часть надеялась, что девушки здесь не будет, что все это мне приснилось… дурная, тошнотворная фантазия – только и всего. Но вот она тут. Безжизненная. Не приснилось – я сделала это на самом деле. Босые ноги. Расстегнувшийся бюстгальтер – тот самый, что подарил ей Филипп, хотя тогда я этого еще не знала. Такая беззащитная… Я позабыла о том, что она была моей соперницей. Передо мной лежала просто девушка, почти девочка, чья-то дочь… И жизнь ее была зверски оборвана.

Приехала полиция, Морроу с Перивалем. Не буду врать, по профессии я не столько журналист, сколько актриса, но свое потрясение и безысходную, отчаянную тоску – нет, их я не играла. Я старалась задавать вопросы, которые, как мне казалось, должна была задавать. И вопросы, на которые действительно хотела узнать ответ (например, про сыпь у нее на лице). Поехала на работу, как-то прожила день. Промашки начались потом, когда вечером ко мне в дом явился Периваль. Я запаниковала. Боясь, что копы найдут шнурок, я отдала инспектору не Филиппову толстовку, в которой была на самом деле, а свою. Но меня все равно глодало беспокойство. А что, если ткань на наших кофтах отличается? Я знала, что трогала тело, но, охваченная страхом, не могла вспомнить, что конкретно делала. Или что именно нужно говорить. В какой-то момент я надолго задумалась, стараясь представить, что должна помнить попавшая в мою ситуацию свидетельница преступления, что она сказала бы. Секунды тикали, и говорить хоть что-то было уже бесполезно.

Нужные слова пришли ко мне чуть погодя, и я «вспомнила». Вроде бы пустяк, но что-то в моем промедлении зацепило Периваля, вызвало подозрения. Какая-то мелочь, нестыковка информации. А последствия разрослись как снежный ком. Или я сама себя чем-то выдала? Была неадекватной?…

Мне постоянно приходилось соответствовать обстоятельствам, правильно реагировать; я изо всех сил старалась замаскировать овладевший мной ужас, бесконечные дурные предчувствия и изнуряющий страх под негодование и потрясение, которые демонстрировал бы на моем месте человек невиновный. А Периваль сыпал все новыми и новыми уликами, предъявлял фотографии, как личные трофеи. Мозг у меня закипал. Почва: надо было подмести пол в квартире Ани, как же глупо… Газетные вырезки: странно, зачем Аня их собирала? Видимо, ей тоже нужны были «сувениры»… Одежда: вот тут я оказалась в тупике. Мне и в голову не приходило, что это Филипп обчистил мой гардероб, какая гадость! Магазин секонд-хенд, Марта со своим «и-Бэй» – оба эти объяснения выглядели правдоподобными. Напоминания о ее беременности каждый раз были для меня выстрелом в висок. А потом Периваль вытащил из рукава чек, оплаченный моей кредиткой. Филипп по ошибке взял мою карту, это было яснее ясного. Только инспектору-то я что должна была говорить? Заметил ли Периваль плеснувшуюся в моих глазах мýку? Разглядел ли ее за небрежными комментариями и легкомысленными шутками? Может, именно это и укрепило его подозрения?…

От сырой ступеньки штаны у меня пропитываются влагой, и я пересаживаюсь на скамейку. Зарыться бы сейчас лицом в подушку, спрятаться… Чувства других, их горе… господи, до чего же это непосильная ноша! Скорбь Кристы, злоба Толека. Человек умирает, но для живых на этом ничего не кончается. Их страдания бесконечны…

…Наступили выходные. Филипп никак не мог до нее дозвониться. Она умерла, и я об этом знала, а он – нет. Каким он был нервным, каким отчаявшимся! Обед с его родителями. Меня словно медленно поджаривали на адской сковороде, но я держала себя в руках. Навык, полученный на работе, – улыбаемся, Габи, и сохраняем лицо. Зато Филипп откровенно игнорировал своего отца, и мне было так противно видеть его слабость, я ненавидела его за это. Помню, в голове крутилось: «Вот и хорошо, что она умерла!» В тот день, когда он узнал, все было по-другому. Его телефонный звонок… Муж едва мог говорить. Когда ночью я увидела его в подвале за рабочим столом – невидящим взглядом уставившегося в экран, – злость исчезла, уступив место раскаянию и жалости. Я едва устояла, так сильно хотелось обнять его, убаюкать боль, утешить…

Я думала, Филипп пойдет в полицию. Выжидая, украдкой за ним наблюдала. Но он все не шел. Нервы мои едва не лопались от напряжения. Когда стало ясно, что он не собирается ничего предпринимать, пришлось подстраиваться, продумывать дальнейшие шаги, гибко реагировать. А потом меня арестовали. И тут уж Филиппа просто необходимо было держать подальше. Я тосковала по нему каждой клеточкой своего тела, но в телефонных разговорах вынужденно делала вид, что ничего особо страшного не происходит. Не дай бог он рванул бы домой! Конечно, он явился бы во всеоружии – адвокаты, судебные постановления, – но рисковать я не могла. Он рассказал бы обо всем полиции, возможно, даже сам меня заподозрил бы. Нет, Сингапур сыграл мне на руку. Пока на сцену не вышел Филипп, у меня не было мотива…

Я с трудом встаю и тут же резко пригибаюсь. Возле кафе торчит какой-то мужчина, оглядывается по сторонам. Услышал мои причитания и всхлипы? Заметил ли он меня? «Тихо, Габи, замри!» – уговариваю я себя, но меня всю трясет. Прикрываю глаза.

…Несуществующие голоса, скрип половиц… Копы, газетчики – с ними я бы справилась. Но вот как быть с неотвязным чувством, что за мной следят, идут по пятам? С этими выходками нечистой совести, призванными заглушить чувство вины? Они сводят меня с ума. Никакого сталкера не существует. Я сама его выдумала. Мой вопль о помощи, неудачная попытка достучаться до Филиппа в разгар его романа, добиться участия. Но муж даже бровью не повел. На прошлой неделе, обуреваемая очередным всплеском ужаса, я, в надежде отвлечь от себя внимание, убедить Периваля в том, что за мной кто-то охотится, вновь воспользовалась этим фантомом – купила DVD в угловом магазинчике в Патни вместе с мятными леденцами. Я выискивала все новых подозреваемых и подбрасывала их инспектору, как куски мяса псу, – Марту, Толека, человека в красном «Рено». Никто из них ни в чем не виноват. А полиция по-прежнему не спускала с меня глаз…

Неожиданный шорох в кустах, пронзительный крик – из зарослей вспорхнула птица. Сердце у меня вот-вот выскочит. За мной и в самом деле кое-кто охотится. И этот кое-кто – Периваль.

Карман вибрирует. Мобильный.

Джек.

Я сбрасываю звонок и поднимаюсь. Оглядываюсь по сторонам. Мужчины у кафе уже нет. Похоже, ушел. Надо собраться. Нельзя сидеть сложа руки. Нельзя сдаваться! Времени мало.

Джек.

Поначалу я его просто использовала – чувствовала себя как загнанный в ловушку зверь и потому хваталась за любую возможность. А он? Тоже меня использовал? Я нуждалась в информации, но не знала, как добыть ее самостоятельно. Представляющая меня в выгодном свете статья стала бы дополнительным бонусом. У Ани были друзья, она на кого-то работала, могла с кем-то делиться подробностями своей жизни. Я собиралась выведать, знал ли кто-нибудь о Филиппе. На Джека выбор пал случайно. Я хотела, чтобы он мне помог, но при этом излишне умный или удачливый помощник представлял бы опасность. Я присматривалась и прислушивалась, взвешивала все, что он говорил и делал, корректировала свое мнение о нем, основываясь на бессчетных ежедневных наблюдениях. Все нити управления должны оставаться в моих руках! Сначала все шло как по маслу – бурного интереса Джек не проявлял, занимался параллельно своей работой. Но были и сложности. Обнаружилось, что он одновременно и более чуткий, и более сообразительный, чем показался мне с первого взгляда. С пугающей легкостью запоминал имена – Каролины Флетчер, Милли, Клары. Знал, что Филипп в Сингапуре. А в какой-то момент, у реки, я даже подумала, что он догадался.

Джек мне нравился. Нравится. Он мягкий, ласковый, забавный и открытый. И вся беда в том, что я тоже ему нравлюсь. К тому же он многое обо мне знает. Я сама рассказала. Тогда, в ресторане, я слишком много выпила и разговорилась. Позволила ему заглянуть в мрачное болото моей души… Удивительное дело – его это не только не оттолкнуло, а наоборот, привлекло ко мне еще сильнее. И я, наверное, начала в него влюбляться… Со всеми вытекающими отсюда последствиями – потерей контроля и гордости…

Уловки, импровизации – без них никуда. Как только стало понятно, что Криста знает о другом Анином мужчине, «отце ребенка», я попыталась Джеку помешать. Нельзя было допустить, чтобы он докопался до правды. Но он уже вцепился мертвой хваткой. В своем стремлении доказать мою невиновность он стал норовистым, словно взбрыкнувшая лошадь, с горячностью кинулся встречаться с Толеком и болтушкой Ханной Морроу. А потом и вовсе превзошел себя, подключив тяжелую артиллерию – обаяние вкупе с угрозами. И выманил у Кристы дневник. Дневник – это приговор. Имя Филиппа будет написано там обязательно. Черным по белому. Даже если сам он и не кинется в полицию, правда все равно выплывет наружу.

Вот и все, конец. Самое смешное, что сделал это Джек. Из добрых побуждений сломал мою жизнь. Все рухнуло. Путать следы придется на ходу. Нужна еще одна, последняя импровизация. Будем исходить из того, что имеем…

Я успокаиваюсь. Совершенно. Нужно подумать. И действовать.

Направляюсь к дому. Надо рассчитать силы. Людей в парке прибавилось, на вечерний моцион выбралась парочка собачников с питомцами, на брусьях шумно резвится компания детишек.

Когда-то, въехав в новый дом, мы приходили сюда с Филиппом. Гуляли по парку, возвращаясь с работы. Бродили под ручку, болтали… О том, как прошел день, о моих мечтах, о его честолюбивых стремлениях. Когда будут деньги, выкопаем подвал, переделаем дом. «Наполним его детьми», – помню, всегда добавляла я.

Ясными вечерами мы сидели у лужайки, наблюдали за игроками в шары и умасливали уродливого кота.

Завитки Филипповых волос над воротником. Его руки, почесывающие белую кошачью шею. Однажды он достал из кармана кусочек припасенной с обеда ветчины.

Я обессиленно прислоняюсь к дереву. Не могу об этом вспоминать… Кадр из прошлой жизни. Поздно, слишком поздно. Филипп теперь совсем другой. Он полностью переменился. Того человека больше нет. Вырвать бы память с корнем! Нужно расставить точки над «i». Хватит ныть! Больше никаких ошибок.

Думай. Разложи по полочкам…

Алиби. Он приезжал сюда на велосипеде. Был возле ее дома. В его алиби есть пробелы.

Мотив. Она была беременна, угрожала, что расскажет обо всем мне. Или встречалась с другим – с Толеком? Или шантажировала Филиппа? Выбрать есть из чего.

Доказательства. Мою ДНК вполне можно объяснить – я нашла тело. «Примесь» меня. Одежда, чек, моя кредитка, почва: они указывают на дом – на Филиппа, – о чем я твердила не переставая. Скоро у полиции появится дневник. И последний нюанс, последняя помеха, на которой можно меня подловить, – найденная в квартире Ани новая улика. Что же это такое?

Я набираю номер Джека. Он спрашивает, все ли у меня в порядке. В голосе тревога.

– В порядке, – отвечаю я. – В полном. Думаю, все будет хорошо.

Обещаю перезвонить, как только выясню подробности.

– Нет, ничего мне не угрожает. Честное слово!

Он отдал дневник Морроу, сообщает Джек. Та ищет переводчика. А новая улика, спрашиваю я, из Аниной квартиры: сказала ли Морроу, что они нашли?

– Да ничего особенного. Браслет. Какой-то старый порванный браслет.

Браслет. Мой браслет. Он порвался, когда я убивала Аню, соскользнул с руки, притаился в складках простыни или под матрасом. На нем есть моя ДНК, но и ДНК Филиппа – тоже. Его склоненная ко мне голова, когда он застегивал украшение на моем запястье… Мужчина, воровавший вещи жены, чтобы передарить их любовнице. Браслетом больше, браслетом меньше… Это не страшно. Я-то боялась какого-нибудь носового платка, вывалившегося у меня из кармана. Вот его объяснить было бы невозможно.

Итак, дневник уже в полиции. Возврата нет.

Джек продолжает говорить. Ну что же я не позвонила раньше, он чуть с ума не сошел от беспокойства.

– Я тоже с ума сходила, – отзываюсь я.

Вот и конец аллеи. Я прислоняюсь к стене, поднимаю глаза к верхушкам деревьев. Могут ли люди меняться? Думаю, да. Вот Филипп, например, стал другим. От этой мысли мне становится легче. Да и я тоже уже не та. Надо идти домой. Времени на раздумья нет. Теперь мне нужно позаботиться о Милли.

Филипп по-прежнему в ванной. Он провалился в глубокий, беспробудный сон – смена часовых поясов, «Полная релаксация». И упаковка таблеток против аллергии, растворенная в виски. Стакан поблескивает под ванной. Выпал из рук. На коврике одиноко тает кусочек льда. Надеюсь, Филипп выпил все до капли. Сколько эгоизма в нем было во время нашего последнего разговора! Лучше бы он больше думал о несчастной Ане. Его оправдания, увертки, желание сбросить с себя ответственность. Он был ее недостоин. Теперь-то я это понимаю. Она заслуживала большего. Обе мы заслуживали. Но мучений я ему не желаю. Не хочу, чтобы он испытывал боль.

Я натягиваю перчатки. Руки трясутся так сильно, что с трудом удерживают лезвие. Вертикальная линия… об этом я услышала в «Добром утре» от доктора Джейни. Я судорожно хватаю запястье – может, хоть так дрожь уймется? Срабатывает. После первого надреза становится легче. На пол брызгает лишь несколько капель крови.

Самоубийство. Констебль Морроу говорила: «Самоубийства случаются частенько».

Я сворачиваюсь калачиком на полу ванной, вцепляюсь в колени. И плáчу – тихо-тихо… Ощущаю пульсацию крови в венах. Боже, как тошно… как же тошно! Я не ожидала. Я готова была на что угодно, лишь бы его удержать. И сделала для этого все. Но только зря. Сейчас… еще чуть-чуть… и я стащу с себя его кроссовки. В тренажере затаился святой Христофор, ждет полицию. Орудие убийства? Я уже вытащила спрятавшиеся кончики шнурка из шва, завязала их на узлы. Теперь они свисают на положенном месте. Предсмертная записка… Он написал ее собственноручно – то самое письмо-признание. Так предусмотрительно разделенное на части – одна страничка оторвана от другой. Первой странице так легко затеряться… А второй – белым пятном улечься на кровать. В ней сказано все. Слова, фразы, фантазии, ложь… Сколько ошибок я наделала? Неужели выплывет что-нибудь еще? Мне остается только надеяться.

Еще немножко… подожду здесь, в ванной… Пусть утихнет страх. Ладони с силой прижаты к лицу; я чувствую на щеке отпечатки собственных пальцев. Скоро… совсем скоро… я оторву от лица руки… И закричу.

Выражение признательности

Выражаю благодарность Мэтту и Ване Нанн, Бену Смиту, Хилари Киркбрайд, Джейми Лоренсону, Джессике Сесил, Диане Иден, Эмме Смит и Джилл Меллор – за то, что поделились со мной своими знаниями и мудростью. Франческе Доу, Дерри Клинчу, Люси Экрилл, Люси Хортон и Джилл Хорнби – за ценные консультации и советы. В литературном агентстве Greene amp; Heaton благодарю моего гениального агента Джудит Мюррэй, никогда не теряющую присутствия духа Хелли Огден и Криса Веллбелов – за его своевременные подсказки. Спасибо всем в издательстве Hodder и лично моему чудесному редактору Рут Тросс. Самая теплая благодарность – Джайлзу Смиту, помогавшему мне во всем.

Примечания

1

Моя вина (лат.).

Content

Сабин Дюран
Вне подозрений
Роман

Пятница

Суббота

Понедельник

Вторник

Суббота

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Вторник

Среда

Выражение признательности

Примечания