Евгений Александрович Родионов

Воины Карфагена: первая полная энциклопедия Пунических войн

© Родионов Е.А., 2017

© ООО «Издательство «Якорь», 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

* * *

Автор выражает свою признательность Артему Попову и Александру Хлевову за помощь, любезно предоставленную в работе над этой книгой.

«Завершив рассказ о Пунической войне, я испытываю такое же облегчение, как если бы сам разделил ее труды и опасности. Конечно, тому, кто дерзко замыслил поведать обо всех деяниях римлян, не подобало бы жаловаться на усталость, окончив лишь часть предпринятого, но едва вспомню, что шестьдесят три года от Первой Пунической войны до исхода Второй заняли у меня столько же книг, сколько четыреста восемьдесят восемь лет от основания Города до консульства Аппия Клавдия, начавшего первую войну с Карфагеном, я начинаю чувствовать себя подобно человеку, вступившему в море, – после первых шагов по прибрежной отмели разверзается под ногами пучина, уходит куда-то дно, и едва ли не разрастается труд, на первых порах, казалось, сокращавшийся по мере продвижения вперед» (Ливий, ХХХI, 1, 1–5).

Предисловие

Трудно, если вообще возможно, найти государство древности, повлиявшее на судьбу народов Европы, а через них и всего мира столь же сильно, как античный Рим. Было бы напрасной тратой времени и сил пытаться перечислить все более или менее важные плоды римской цивилизации, которые человечество использует до сих пор, начиная от правовой системы и заканчивая блюдами средиземноморской кухни. Римская республика, а затем империя объединяла огромные пространства, заселенные десятками миллионов людей, которые теперь развивались в контексте одной культуры, обмениваясь своими достижениями и взаимно обогащаясь.

Это единство было создано железом и кровью в результате бесчисленных войн, шедших с редкими перерывами на протяжении нескольких столетий. Большинство народов, подпавших под власть римлян, было вначале побеждено ими на поле боя. Одним из самых серьезных испытаний для Рима, составивших целую эпоху, стала борьба с Карфагеном – сильнейшим государством, контролирующим южную часть Средиземноморского бассейна. Эта борьба вошла в историческую традицию под названием Пунических войн (другое бывшее в ходу название жителей Карфагена – пуны или пунийцы). Всего было три Пунических войны – в результате Первой (274–241 гг. до н. э.) римляне завоевали Сицилию, после Второй (218–201 гг. до н. э.) под их контроль попала Испания, в ходе Третьей (149–146 гг. до н. э.) Карфаген был разрушен и навсегда перестал существовать в качестве самостоятельного государства. Пунические войны стали переломным этапом в истории Рима, который вступил в Первую войну, будучи сильнейшим полисом Италии, а окончил Третью войну, став самой влиятельной державой на Средиземном море. В масштабах античного мира Пунические войны (в особенности Вторая Пуническая война) без особого преувеличения могли бы быть названы мировыми, так как прямо или косвенно затронули всю его западную половину и отчасти – восточную. В непримиримую борьбу, лидерами которой стали Рим и Карфаген, оказались втянуты народы Северной Африки, Испании, Южной Галлии, Италии, Сицилии, Сардинии, Корсики, Иллирии, Греции и Македонии. Мировыми их можно считать и по тому влиянию, которое они оказали на судьбу всего человечества. Прозвучит, безусловно, банально, но если бы победителем из этой смертельной схватки вышел Карфаген, облик Европы и ее дальнейшая судьба сложились бы совсем по-другому.

Итак, Пунические войны стали одними из самых значительных событий Античности и по праву привлекали повышенное внимание как исследователей, так и интересующихся историей и просто любителей драматических сюжетов с древности и до наших дней. Переход армии Ганнибала вместе со слонами через Альпы, битва при Каннах, боевые машины Архимеда и его гибель над своими чертежами во время штурма Сиракуз – эти эпизоды давно превратились в легенды и приобрели нарицательный смысл. Дух эпохи, закончившейся более двух тысяч лет назад, оживает и теперь во фразах «Ганнибал у ворот!», «Карфаген должен быть разрушен!», «Не трогай мои чертежи!», наконец, в самом имени Ганнибал, сохранившемся в нескольких европейских языках. История великого противостояния Рима и Карфагена увлекает не меньше, чем греко-персидские войны или поход Александра Македонского.

Хотя количество посвященных Пуническим войнам исторических исследований и научно-популярных работ (а также исторических романов, картин и фильмов) вряд ли поддается исчислению, эту тему до сих пор нельзя считать исчерпанной, а дальнейшую ее разработку – бесперспективной. Несмотря на то что за последние века источниковедческая база была расширена относительно незначительно (в первую очередь это можно сказать о письменных свидетельствах), сохраняется достаточно много спорных вопросов, допускающих различную трактовку и требующих своего решения.

Источники по истории Пунических войн

Изучение любого эпизода или явления в человеческой истории напрямую зависит от сохранности и характера относящихся к нему исторических источников, и Пунические войны здесь не исключение. На данный момент ситуация такова, что, каким бы способным исследователь ни был, он не сможет в равной мере осветить все их эпизоды и вряд ли будет в состоянии сохранить объективность.

Причины этого отчасти закономерны, а отчасти случайны. Закономерны потому, что почти все античные авторы, которые в той или иной степени посвятили свои произведения описанию борьбы Рима и Карфагена, либо принадлежали к лагерю победителей – римлян, либо в большей или меньшей степени им сочувствовали, либо, в крайнем случае, занимали нейтральную позицию; произведениями карфагенских историков наука не располагает, равно как и теми, чьи авторы сочувствовали карфагенянам, хотя известно, что последние были. Случайны потому, что за две с лишним тысячи лет, прошедших с рассматриваемой эпохи, значительная часть трудов античных историков, чьи свидетельства имеют первостепенное значение, погибла частично или полностью и восстановить утраченную информацию зачастую не представляется возможным. Вследствие всего этого возникает ситуация, когда рассказ о Третьей Пунической войне, шедшей три года, занимает примерно столько же места, что и о Первой, длившейся в течение двадцати трех лет и имевшей гораздо большее значение для судеб Средиземноморья. Вместе с тем взгляд и исследователя, и читателя поневоле делается односторонним, становясь на точку зрения римлян, о чем следует помнить.

* * *

Особенностью римской исторической традиции, описывающей в том числе и Пунические войны, является то, что произведения ранних авторов, так называемых старших и младших анналистов, живших до I в. до н. э., до наших дней, как правило, либо не сохранились, либо дошли в виде достаточно незначительных отрывков. Важность их произведений в том, что на них основывались более поздние античные историки, среди прочих Тит Ливий, чей труд при изучении Второй Пунической войны имеет первостепенное значение.

Первым римлянином, описавшим историю своего государства и Первой Пунической войны, был ее непосредственный участник Гней Невий (ок. 270–200 гг. до н. э.), выходец из Кампании. Наделенный литературным талантом, он был автором многих комедий и трагедий, а также эпической поэмы на латинском языке «Пуника». Она была написана древнейшим размером латинской народной поэзии, сатурнийским стихом, и впоследствии была разделена на семь книг, в первых двух из которых описывалась история Рима от прибытия в Италию Энея, а в остальных – события Первой Пунической войны. Из поэмы Невия сохранились лишь незначительные фрагменты.

Младшим современником Невия был Квинт Энний (239–169 гг. до н. э.), родившийся в Калабрии. Будучи приближенным к знаменитому полководцу Публию Корнелию Сципиону, он вместе с ним участвовал во Второй Пунической войне. Помимо многих других литературных произведений, его авторству принадлежал большой стихотворный эпос «Анналы». Написанный латинским гекзаметром и состоявший из восемнадцати книг, он охватывал историю Рима от Энея до 171 г. до н. э. Из него до наших дней дошла лишь незначительная часть, всего шестьсот стихов из примерно тридцати тысяч.

Первым автором, написавшим прозаическую историю Рима, был Квинт Фабий Пиктор (род. ок. 254 г. до н. э.). Его написанные по-гречески «Анналы» охватывали события от мифических времен до начала Второй Пунической войны. Поскольку сам он происходил из знатного рода, был сенатором и родственником главнокомандующего римской армией Квинта Фабия Максима, то, с одной стороны, был хорошо осведомлен о важнейших событиях эпохи, но в то же время он весьма субъективен, стараясь подавать многие события в благоприятном для семейства Фабиев свете. Тем не менее ценность «Анналов» довольно велика. На них в своей работе ссылались такие историки, как Полибий, Тит Ливий, Авл Геллий, Аппиан, Орозий, а сохранившиеся на сегодняшний день фрагменты содержат сведения о причинах Пунических войн, позиции кельтских племен во Второй Пунической войне и числовые данные о битве при Тразименском озере.

Еще одним участником Второй Пунической войны был Луций Цинций Алимент, претор 210 г. до н. э., в годы войны побывавший в пунийском плену. Его написанные по-гречески «Анналы» не сохранились, но Тит Ливий и Дионисий Галикарнасский неоднократно на него ссылались. У него, в частности, сообщалось об отношении к Ганнибалу лигуров и о том, как пунийская армия переправлялась через Родан (Рону).

Марк Порций Катон Старший, или Цензор (234–149 гг. до н. э.), был сенатором, занимал посты квестора, консула, цензора, участвовал во Второй Пунической войне и многое сделал для развязывания Третьей, окончившейся разрушением Карфагена. Принципиальный противник распространения греческой культуры в Италии, свою историю Рима «Начала» он написал прозой по латыни, и из семи книг четвертая и пятая охватывают Первую и Вторую Пунические войны. Но и это безусловно ценное произведение дошло до наших дней только в виде небольших фрагментов. В них говорится о нескольких битвах в Первой и Второй Пунических войнах, а также о боевых действиях на Сицилии во время Первой и в Испании во время Второй Пунических войн, о причинах Второй Пунической войны и приводится обоснование Третьей.

Историю Пунических войн описывали их непосредственные участники и со стороны врагов римлян, карфагенян. Это спартанцы Сосил, бывший другом Ганнибала и написавший его биографию в семи книгах, и Силен, также находившийся при карфагенской армии и писавший об истории Рима во Второй Пунической войне. Свидетелем событий Первой и Второй Пунических войн был и описавший их грек Филин, живший на Сицилии. Его позиция тоже была явно прокарфагенской. Произведения всех этих авторов не сохранились, хотя и были достаточно хорошо известны позднейшим авторам (в частности, Ливию, Диодору Сицилийскому и Полибию, который, правда, отзывался о трудах Сосила и Филина крайне критически (Полибий, I, 14; III, 20, 5).

Одним из основных источников по истории Второй Пунической войны для многих последующих римских авторов стало произведение Луция Целия Антипатра, написанное вскоре после смерти Гая Гракха (121 г. до н. э.). До наших дней оно не дошло, но по тем цитатам из него, которые часто встречаются, к примеру, у Ливия, можно судить, что его трактовка некоторых событий значительно отличалась от той, которой придерживались многие другие авторы.

Историю Рима с древних времен и до 91 г. до н. э., включая Пунические войны, в произведении, состоявшем из 75 или 77 книг, описал Валерий Анциат. К нему нередко обращался Тит Ливий, хотя и относился с большим недоверием, критикуя за явные выдумки в пользу римлян, продиктованные как общими патриотическими соображениями, так и желанием возвеличить род Валериев. В сохранившихся фрагментах идет речь о событиях Второй Пунической войны в Испании, ее окончании и о периоде до Третьей Пунической войны.

Живший в конце II – первой половине I в. до н. э., Квинт Клавдий Квадригарий в своих «Анналах» описал историю Рима от первого вторжения кельтов (390 г. до н. э.) до смерти Суллы (78 г. до н. э.). Ссылки на него есть у Ливия, Орозия и Авла Геллия, а в небольших фрагментах, сохранившихся из 22 книг его произведения, идет речь о событиях 216 г. до н. э., а также о том, что было после Второй Пунической войны.

Теперь следует остановиться на авторах, на чьи труды благодаря прежде всего их сохранности (не говоря о присущих им достоинствах) должны опираться современные исследователи античного мира вообще и Пунических войн в частности. Первым среди них нужно назвать Полибия, стоящего в одном ряду с такими титанами исторической мысли Античности, как Геродот, Фукидид и Ксенофонт.

Полибий происходил из города Мегалополя в Южной Аркадии, находившегося к тому времени (с 235 г. до н. э.) в составе крупнейшего объединения греческих городов-государств – Ахейского союза. Его семья была знатна и богата. Так, его отец Ликорт четырежды занимал должность стратега и был в дружбе с другим крупнейшим политическим и военным деятелем Ахейского союза, Филопеменом. Точно определить даты жизни Полибия невозможно. Единственный достоверный намек на них содержится в его труде, где Полибий говорит, что в 180 г. до н. э. он был в составе посольства в Египет к Птолемею V, хотя еще не достиг подобающего для серьезных поручений возраста, то есть тридцати, а возможно, и сорока лет. Таким образом, можно только говорить, что он родился в последнее десятилетие третьего столетия до нашей эры. Дальнейшие этапы его жизни можно восстановить только со значительными пробелами. Возможно, в 182 г. до н. э. он участвовал в походе в Мессению, которым руководил его отец. В 170 или 169 г. до н. э. Полибий был избран гиппархом (командующим конницей) Ахейского союза. В 169 г. до н. э. он возглавлял посольство к консулу Квинту Марцию, воевавшему в Фессалии, где впервые ознакомился с римской армией и даже принял участие в боевых действиях. В 167 г. до н. э. политические противники Полибия и его единомышленников, занимавшие проримскую позицию, добились решительного перевеса. Благодаря их интригам до тысячи первых лиц Ахейского союза, в числе которых находился и Полибий, были вынуждены в качестве заложников уехать в Рим, откуда они были расселены по разным городам Этрурии.

Полибию повезло больше остальных. В Риме ему удалось познакомиться с будущим разрушителем Карфагена, юным Публием Корнелием Сципионом Эмилианом. Между ними очень быстро возникла крепкая дружба, и по ходатайству Сципиона Эмилиана и его брата, Квинта Фабия Максима Эмилиана, Полибию было разрешено остаться в Риме. Он был введен в дом Сципионов, став не только другом, но и наставником Сципиона Эмилиана, делясь с ним своим военным и политическим опытом. За время пребывания в Риме Полибий находился в гуще событий, определявших жизнь средиземноморских народов, и мог свести личное знакомство со всеми иностранными правителями, прибывавшими с посольствами в Вечный Город. Пользуясь покровительством своего влиятельного патрона, Полибий имел возможность не только выезжать за пределы Рима, но и участвовать в политических интригах. Как явствует из его произведений, он мог бывать в разных областях Италии, Сицилии, Испании, Галлии, Малой Азии и Северной Африки, переходил Альпы. Авторитет Полибия среди римской знати вырос настолько, что в 150 г. до н. э. после просьбы, поддержанной Марком Порцием Катоном, ахейские заложники были освобождены. За семнадцать лет пребывания в Италии из них в живых осталось только триста человек.

Полибий вернуться в Грецию, но уже в начале 149 г. до н. э. римляне пригласили его приехать на Сицилию, в Лилибей, где готовилась армия для новой войны с Карфагеном. Бывший гиппарх Ахейского союза мог быть полезен в управлении войсками. Правда, вскоре римляне сообщили, что необходимость в его присутствии отпала, так как карфагеняне выдали заложников и войны не будет, но вскоре ситуация вновь обострилась, и Полибий прибыл в Северную Африку. После того как консульскую должность, а вместе с ней и командование войсками в Африке получил Сципион Эмилиан, Полибий находился при полководце и помогал ему советами. Последние бои за Карфаген и гибель города происходили на его глазах.

По окончании Третьей Пунической войны Полибий вернулся в Грецию и стал свидетелем завершающего этапа Ахейской войны и разрушения Коринфа римскими войсками. В дальнейшем он принимал активное участие в урегулировании обстановки в Греции после войны.

Дата его смерти, так же как и рождения, гипотетична. Можно только уверенно говорить, что жизнь его была долгой. По сообщению Псевдо-Лукиана, он умер в возрасте восьмидесяти двух лет, то есть где-то в 20–10 гг. II века до н. э.

Главным произведением Полибия является его «Всемирная история», по своему построению сильно отличающаяся от трудов предшествующих авторов. Цель своей работы Полибий определил так: «Совокупность всего, о чем мы намерились писать, составляет единый предмет и единое зрелище, именно: каким образом, когда и почему все известные части земли подпали под власть римлян» (Полибий, III, 1, 4). Для этого он выбирает период с 220 по 146 г. до н. э., то есть от начала Второй до конца Третьей Пунической войны, а в качестве введения коротко рассказывает о событиях начиная с 264 г. до н. э. Для того чтобы дать картину изменения обстановки в мире во всей ее полноте и взаимосвязях, Полибий синхронно описывает историю не только Италии, но и Греции, а также Малой Азии.

К огромному сожалению, от сорока книг, которые составляли его «Всемирную историю», сохранилась меньшая часть, но и ее ценность для исторической науки исключительно велика. Полностью уцелел рассказ о Первой Пунической войне, но поскольку Полибий не ставил своей задачей ее подробное описание, считая, что это уже сделали до него, его изложение очень конспективно и полностью укладывается в объем первой книги. По иронии судьбы, на сегодняшний день именно его информация о Первой Пунической войне наиболее полная, так как большинство произведений о ней других авторов утрачено. Далее говорится о промежутке между Первой и Второй Пуническими войнами, о том, как римляне воевали в Иллирии и против цизальпинских кельтов, а карфагеняне подавляли восстание своих наемников и завоевывали Испанию (книги I и II). Эти данные тоже во многом уникальны.

С третьей книги Полибий приступает к собственно истории, которой уделял основное внимание. С третьей по пятую книгу говорится о причинах, начале и первом этапе Второй Пунической войны, вплоть до битвы при Каннах (216 г. до н. э.). В шестой книге Полибий делает «паузу» в повествовании и разбирает государственное устройство римлян, особенно подробно останавливаясь на организации их армии, ведь его аудиторией должны были стать прежде всего греки, и это обстоятельство как нельзя более кстати для современных исследователей.

Дальнейшие части «Всемирной истории» сохранились в виде более или менее крупных отрывков. В седьмой книге рассказывается о переходе к римлянам Капуи, о событиях в Сиракузах после смерти тирана Гиерона и приводится полный текст союзного договора между Ганнибалом и царем Македонии Филиппом V – случай в античной историографии исключительно редкий. Восьмая книга содержит информацию о событиях от смерти проконсула Тиберия Семпрония Гракха до захвата Ганнибалом Тарента и римлянами Сиракуз (212 г. до н. э.). В девятой книге говорится о походе Ганнибала на Рим (211 г. до н. э.), в десятой описываются действия Сципиона Африканского в Испании с момента высадки до разгрома армии Гасдрубала (210–208 гг. до н. э.), в одиннадцатой – разгром Гасдрубала Баркида при Метавре (207 г. до н. э.) и окончательное подчинение Испании Сципионом Африканским (206–205 гг. до н. э.). После этого в повествовании Полибия о Второй Пунической войне вновь значительный разрыв, и оно продолжается только в отрывках четырнадцатой книги, где говорится уже о действиях Сципиона после высадки в Африке в 205–204 гг. до н. э. Наконец, в пятнадцатой книге говорится о битве при Заме, поражении Ганнибала и завершении Второй Пунической войны.

Не лучше положение и с данными Полибия о Третьей Пунической войне, свидетелем и непосредственным участником которой был он сам. В небольших отрывках тридцать шестой, тридцать восьмой и тридцать девятой книг говорится соответственно о дипломатической подготовке к войне, дается характеристика вождя карфагенян Гасдрубала и описываются последние драматические эпизоды гибели города и его защитников.

Таким образом, утрачена большая часть повествования Полибия о боевых действиях в Италии, от битвы при Каннах до ухода Ганнибала в Африку, и подавляющая часть его рассказа о Третьей Пунической войне.

Тем не менее ценность трудов Полибия огромна и объясняется осведомленностью автора и используемым им методом. Он имел доступ к государственным архивам Рима, был знаком со многими участниками описываемых событий, наконец, сам был непосредственным свидетелем и участником некоторых из них. Полибий хорошо разбирался и в современной ему политике, и в военном деле, а его греческое происхождение позволяло ему сохранять менее пристрастную позицию. К своим источникам Полибий относился критически, стараясь сопоставлять их данные и выбирать наиболее достоверные, за что его высоко ценили и последующие античные историки, и современные исследователи.

Однако наряду со всеми своими несомненными достоинствами «Всеобщая история» требует к себе весьма осторожного отношения. Несмотря на то что Полибий был греком, он был совершенно искренне восхищен государственной системой римлян и завоевание ими всего известного на тот момент мира считал несомненным благом. В соответствии с этим и его симпатии при описании Пунических войн в конечном итоге были на стороне римлян. И, наконец, надо всегда иметь в виду, что, живя в Риме, Полибий находился под покровительством семейства Сципионов, члены которого принимали самое активное участие как во Второй, так и в Третьей Пунической войне, причем в обоих случаях именно им принадлежит слава победителей карфагенян. Вследствие этого у Полибия были самые веские причины стараться всячески возвеличить их успехи и приуменьшить неудачи. В остальном же из всех доступных письменных источников по Пуническим войнам труд Полибия должен считаться наиболее надежным.

Другая поистине колоссальная работа по истории Рима вообще и Пунических войн в частности принадлежит авторству римлянина Тита Ливия (59 г. до н. э. – 17 г. н. э.). В отличие от Полибия, жизнь Ливия была на удивление спокойной, несмотря на то что проходила на фоне исключительно драматических событий: Рим пережил эпоху гражданских войн, и на смену прежней республике пришла империя. Тит Ливий происходил из зажиточной семьи, проживавшей в городе Патавий (Падуя). Он получил хорошее для своего времени образование и около 38 г. до н. э. перебрался в Рим, где обзавелся семьей и все силы посвятил научной и литературной деятельности – писал сочинения по риторике и философские диалоги, а примерно с 27 г. до н. э. приступил к главному делу своей жизни – «Истории Рима от основания Города» (это название, скорее всего, более позднее). В 14 г. н. э., уже стариком, Ливий вернулся в Патавий, где продолжал работать до самой смерти.

Его «История» насчитывала сто сорок две книги и охватывала период от прибытия в Италию Энея до 9 года н. э., но до наших дней сохранились только тридцать пять, с первой по десятую (события до 293 г. до н. э.), и с двадцать первой по сорок пятую (с 218 по 167 г. до н. э.), а также небольшие отрывки и краткие пересказы (периохи) почти всех книг (кроме 136-й и 137-й). Таким образом, в нашем распоряжении полный рассказ о Второй Пунической войне и конспективные изложения Первой и Третьей.

Живя в бурную эпоху смены общественного устройства, Ливий остался приверженцем старых нравов и добродетелей, присущих Римской республике. Целью написания своей «Истории» Ливий ставил прославление Рима, величия и доблести его народа, несмотря ни на какие сложности победившего своих врагов и подчинившего мир. Ливий придерживался ярко выраженной патриотической позиции, вследствие чего его произведение отличается заметной тенденциозностью.

В отличие от Полибия, Тит Ливий совсем иначе подходил к работе с источниками. Он не занимался сравнительным анализом и выявлением наиболее достоверного, а просто компилировал их, даже не всегда заботясь о стройности изложения. При этом он весьма произвольно отбирал материал, как правило, отдавая предпочтение версии, более благоприятной для римлян, или излагая сразу несколько, не решаясь выделить, по его мнению, истинную, и критически оценивая их достаточно редко. Все это дает основание оценивать Ливия не как исторического исследователя, а как исторического писателя. Не в его пользу и то, что Ливий представлял собой тип классического кабинетного ученого. Так, он не служил в армии, не участвовал в войнах, и его описания сражений и походов должны восприниматься с большой долей осторожности. Точно так же он, хоть и был лично знаком с императором Августом, не занимался реальной политикой, и его взгляд на политические проблемы Рима во многом дилетантский. Кроме того, горячий патриот Рима, Ливий весьма неприязненно относился к врагам своей страны, например карфагенянам, и никогда не упускал случая показать их коварство, трусость, жадность и жестокость. Нередки в произведении Ливия и драматические моменты: к примеру, персонажи его повествования довольно часто произносят построенные по всем правилам ораторского искусства речи (в сохранившихся 35 книгах из 407), даже если в описываемых обстоятельствах физически вряд ли могли это сделать (например, в гуще боя).

Вместе с тем выяснено, что там, где это можно проверить, речи героев «Истории» Тита Ливия достаточно близки к тем, которые были на самом деле произнесены; одним из основных его источников была «Всеобщая история» Полибия, чья достоверность, как уже говорилось, едва ли не самая высокая. В то же время, когда источников было несколько, Ливий старался избегать крайних оценок и ориентировался на более реалистичные данные.

Таким образом, несмотря на все эти недостатки, произведение Тита Ливия обладает несомненной ценностью при изучении истории республиканского Рима и Второй Пунической войны, а в ряде случаев оно просто незаменимо.

Большой интерес для ранней истории Карфагена и Первой Пунической войны представляет «Историческая библиотека» греческого автора Диодора Сицилийского (90–21 гг. до н. э.). Изначально она насчитывала сорок книг и охватывала период с мифологических времен до экспедиции Цезаря в Британию (54 г. до н. э.), но до наших дней сохранились только первые пять, с одиннадцатой по двадцатую и фрагменты. Его изложение полезно тем, что в его основе лежат недошедшие источники, такие, как, вероятно, Фабий Пиктор и прокарфагенски настроенный Филин.

«География» греческого автора Страбона (64 г. до н. э. – 24 г. н. э.) содержит полезные сведения об укреплениях Карфагена, описания Нового Карфагена и областей и народов Италии и Испании.

Определенным значением для изучения истории Пунических войн обладают знаменитые «Сравнительные жизнеописания» Плутарха (47–120 гг. н. э.), грека родом из Херонеи, долго прожившего в Риме при дворах императоров Траяна и Адриана. До наших дней сохранились сорок шесть парных и четыре отдельных биографии знаменитых исторических деятелей Греции и Рима. Для нашей темы интерес представляют жизнеописания Квинта Фабия Максима, Марка Клавдия Марцелла, Марка Порция Катона Старшего. Пожалуй, не будет большим преувеличением сказать, что в плане научного метода труд Плутарха настолько же уступает «Истории» Тита Ливия, насколько она – «Всеобщей истории» Полибия. Плутарх и сам подчеркивал, что пишет не историю, а биографию, цель которой – дать яркие примеры для читателей. Соответственно, его произведения ближе к литературе, чем к истории. Источники Плутарх подбирал очень субъективно, для него незначительный эпизод в жизни героя иногда представлял большую ценность, чем иное эпохальное событие. Жизнеописания Плутарха позволяют взглянуть на исторических деятелей Античности несколько по-другому, содержа такие подробности, которые больше нигде не отражены.

На фоне других произведений римских историков выделяется «Всеобщая история» Юстина (II в. н. э.) и его «Эпитома сочинения Помпея Трога». В них в наибольшей степени сохранена пунийская традиция, содержатся важные сведения по ранней истории Карфагена, а также замыслах Ганнибала и Антиоха после Второй Пунической войны.

В числе остальных римских авторов, затрагивавших тему Пунических войн, следует назвать Луция Аннея Флора (II в. н. э.), оставившего краткое описание Второй и Третьей войн в своих «Двух книгах римских войн».

Также некоторые данные о Первой и Второй Пунических войнах содержатся в книге римского писателя Корнелия Непота (109–32 гг. до н. э.) «О знаменитых иноземных полководцах», в биографиях Гамилькара, Ганнибала и Марка Порция Катона.

«Всемирная история» Диона Кассия Коккеана в 80 книгах, охватывающая и эпоху Пунических войн, большей частью не сохранилась, но послужила источником средневековому автору Зонаре (XII в.), у которого можно найти некоторые интересные сведения о Первой и Второй войнах.

Наряду с Полибием и Титом Ливием наиболее важным автором по истории Пунических войн является Аппиан Александрийский (II в. н. э.). Он начинал служебную карьеру в родном городе Александрии, потом получил римское гражданство и был введен во всадническое сословие, переехал в Рим и служил в должности адвоката фиска, а впоследствии стал прокуратором. Его главный литературный труд – «Римская история», состоявшая, по меньшей мере, из 24 книг. При ее написании Аппиан старался придерживаться территориально-племенного принципа, то есть каждую книгу хотел посвятить завоеванию римлянами какого-либо народа или страны. Полностью осуществить этот замысел ему не удалось, что обусловливалось характером самого материала, в частности, в пяти книгах (с XIII по XVII) описывались гражданские войны в Риме. Сохранилась лишь небольшая часть его произведения: книги VI «Война в Испании», VII «Война с Ганнибалом», VIII «Ливийская война», XII «Сирийские дела», XIII–XVII «Гражданские войны», а также отрывки из книги I «Царская», III «Войны с самнитами», V «Войны в Сицилии и на островах», X «Македонская и Иллирийская войны».

Для нашей темы особую ценность представляет прежде всего «Ливийская война», где описываются боевые действия Второй Пунической войны с момента высадки римлян в Африке и целиком Третья Пуническая война, и в меньшей степени «Война с Ганнибалом», «Война в Испании» и «Войны в Сицилии и на островах».

Произведения Аппиана вызывают у исследователей много вопросов. При сравнении текста «Ганнибаловой войны» и «Ливийской войны» с соответствующими местами у Полибия и Ливия бросаются в глаза значительные отличия в описании и трактовке многих событий. Это свидетельствует о том, что в своей работе Аппиан опирался на другие источники, хотя среди них были и труды Полибия, Ливия и Диодора Сицилийского. Споры о том, какие еще авторы дали материал для его работы, не дают однозначного ответа, вполне возможно, что Аппиан пользовался не дошедшей до нашего времени прокарфагенской традицией. По причине невозможности точного определения источников Аппиана, там, где его рассказ дублируется повествованием Ливия и Полибия, ученые почти всегда отдают предпочтение последним, но его данные как о предыстории, так и о самой Третьей Пунической войне остаются уникальными, и сколько-нибудь равноценной альтернативы им на настоящее время не существует.

Полезные сведения о комплектовании римской армии содержатся в произведении Авла Геллия (II в. н. э.) «Аттические ночи».

Дополнить информацию основных источников позволяют компилятивные сочинения позднейших авторов – «Краткий очерк римской истории» Евтропия (IV в. н. э.) и «История против язычников» Орозия (IV–V в. н. э.).

Карфаген: история и государственное устройство

Карфаген до Пунических войн

Рождение практически каждого города древности с большей или меньшей степенью достоверности описывается в соответствующей легенде. Сохранилась такая легенда и об основании Карфагена. Согласно ей начало столице одной из величайших держав Античности положили перипетии внутриполитической борьбы в финикийском городе Тире. Царь города намеревался выдать свою дочь Элиссу замуж за одного из тирских аристократов, Синея, естественно, снабдив ее значительным приданым. Этому хотел воспрепятствовать брат Элиссы Пигмалион, который во время одного из семейных праздников убил Синея. Опасность теперь угрожала и самой Элиссе, в результате чего она решила бежать, собрав вокруг себя группу единомышленников. Они сели на корабли и отплыли на запад. После долгого плавания, причалив к ливийскому берегу у впадения реки Баграда, беглецы должны были налаживать отношения с местными кочевыми племенами, царь которых, Ярба, согласился уступить участок земли, но такой, чтобы размер его не превышал одной бычьей шкуры. Такие на первый взгляд издевательские условия не смутили Элиссу: она приказала разрезать шкуру на тонкие ремни, общей длины которых хватило на то, чтобы обвести территорию, где и была построена Бирса («бычья шкура»), крепость, ставшая центром Карфагена (по-финикийски «новый город»).

Судьба Элиссы была трагична. Не пожелав подчиниться требованию ливийцев и стать женой одного из их царьков, она покончила с собой, бросившись в огонь (Юстин, XVIII, 6, 1–7). Впоследствии этот сюжет лег в основу одного из эпизодов «Энеиды» Вергилия, где карфагенская царица носит имя Дидона.

Насколько подробности этой истории реальны, сказать невозможно, и с уверенностью можно констатировать только то, что на первых порах отношения между тирскими изгнанниками и местными жителями были вполне дружественными, но через некоторое время испортились.

Также весьма трудно точно установить время этих событий. Исследователи в качестве вероятных дат называют 823, 825 гг. до н. э., в целом ограничиваясь рамками последней четверти IX в. до н. э.

О том, что происходило в течение последующих полутора веков, письменные источники упоминаний не содержат. Отчасти прояснить картину помогают данные археологии. На раннем этапе своей истории размеры Карфагена были невелики, и каких-либо земельных владений он не имел. Он сохранял торговые связи с финикийскими городами, в знак признания авторитета метрополии пересылал десятину в храм Мелькарта в Тире, а кроме этого, платил дань за пользование землей местным племенам. В начале VII в. до н. э. Карфаген испытывает подъем. Причиной его, скорее всего, стала массовая эмиграция финикийцев, вызванная разрушением ассирийцами Сидона и осадой Тира. В результате увеличивается территория города, его торговые связи охватывают Грецию, Этрурию, Египет.

Около 660 г. до н. э. карфагеняне основывают свою первую колонию: город Эбес на острове Питиусса (ныне Ибиса). Сделано это было для того, чтобы обеспечить путь к Пиренейскому полуострову, но здесь карфагеняне вступили в конфликт с греками из Фокеи, основавшими на юге Галлии город Массилию (ныне Марсель) и имевшими в данном регионе постоянные интересы. Борьба, разгоревшаяся в начале VI в. до н. э., закончилась поражением Карфагена, что вынудило пунийцев перенести свою активность на острова центральной части Средиземного моря. Здесь они строят новые колонии и подчиняют своему контролю тирские города, в частности Гадрумет и Лептис. Это позволило пунийцам взять под свой контроль торговлю с внутренними областями Африки.

Значительное расширение сферы карфагенского влияния в первой половине VI в. до н. э. связано с именем полководца Малха. Он успешно ведет войны с ливийскими племенами, по итогам которых Карфаген на много лет освободился от уплаты унизительной дани. Кроме этого, по-видимому, в 60–50 гг. VI в. до н. э. Малх предпринимает экспедиции на Сицилию. Эти походы тоже были достаточно удачными, и хотя источник не содержит прямых данных об их результатах, кажется наиболее обоснованным, что именно тогда под власть Карфагена подпали финикийские города западной части острова. Следующим шагом Малха стала попытка завоевания Сардинии (датировка опять нечеткая, скорее всего, это были 545–535 гг. до н. э.), закончившаяся разгромом пунийской армии. В Карфагене не пожелали принять неудачливого военачальника – и он сам, и остатки его войска были изгнаны из страны. Последствия этого опрометчивого шага было легко предугадать, но гораздо труднее преодолеть. Доведенный до крайности, Малх повел своих солдат на Карфаген и одержал несколько побед, но в конце концов был разгромлен и казнен. Власть в городе получил Магон, потомки которого занимали главенствующее положение в городе на протяжении следующего столетия.

Между тем влияние фокейских греков, вытеснивших карфагенян с запада Средиземного моря, росло. Основанная ими в 60-х гг. VI в. до н. э. колония Алалия, расположенная на западном берегу Корсики, серьезно угрожала как торговле карфагенян в Тирренском море, так и самому существованию их островных владений. На новом этапе борьбы союзниками Карфагена стали этруски, с которыми у пунийцев уже были налажены прочные торговые отношения и для которых усиление фокейцев также было крайне нежелательным. Объединенный этрусско-пунийский флот встретился с фокейским неподалеку от Алалии примерно в 535 г. до н. э. В упорной битве верх одержали греки, но их собственные потери оказались слишком велики, чтобы удержать победу, и Корсика была ими оставлена.

Во второй половине VI в. до н. э. пунийцы распространяют свою власть на Сардинию, к концу столетия подчинив себе значительные территории на юге и юго-западе острова. Об общем размере земель, входящих к этому времени в карфагенскую державу, дает представление первый договор с римлянами (Полибий, III, 22, 4–13), заключенный в 509 или 508 г. до н. э. Договор провозглашал дружбу между римлянами и карфагенянами, а также их союзниками на следующих условиях: римлянам запрещалось проникать дальше Прекрасного мыса (высказывалось мнение, что он находился на средиземноморском побережье Испании, однако большинство исследователей локализуют его в Северной Африке), кроме как по причине бури или войны, оставаться там дольше пяти дней, и если вести торговлю, то только через карфагенского представителя. Власть Карфагена признавалась в отношении Ливии и Сардинии, где римлянам также полагалось торговать в присутствии посредника пунийцев, и части Сицилии, где условия считались равными. Карфагенянам, в свою очередь, запрещалось основывать колонии на территории Лациума и вести войну с союзниками римлян.

Суммируя эти и другие известные данные, территорию карфагенской державы в конце VI в. до н. э. можно представить следующим образом. Это североафриканское побережье к юго-востоку от Карфагена, ограниченное т. н. Филоновыми алтарями к востоку от Лептиса, Эбес, несколько колоний к западу от города, часть Сицилии (очевидно, юг и запад) и Сардиния, вернее, ее прибрежная полоса и, вероятно, южная и юго-западная части внутренних районов острова, отделенных от удерживаемых сардами земель системой крепостей и валов.

Это время (конец VI в. до н. э.) отмечено новым столкновением карфагенян с греческими поселенцами на Сицилии и на подступах к Испании. В 510 г. до н. э. на северном берегу Сицилии, между Панормом и Солунтом, высадился со своими спутниками спартанский царевич Дориэй и основал там колонию Гераклею. В последовавшей за этим борьбе спартанцы на первых порах побеждали, но впоследствии были разбиты, а сам Дориэй погиб. Очередным противником карфагенян на Сицилии стал Гелон, захвативший власть в Сиракузах в 485 г. до н. э. Об этой войне известно до крайности мало, предполагается, что победа осталась за карфагенянами.

В это время на Пиренейском полуострове продолжавшие набирать силу фокейские греки в союзе с государством Тартесс предприняли активное наступление на финикийские колонии, осадив Гадес, который вынужден был просить о помощи карфагенян. Помощь опоздала, так как жители Гадеса сумели дать отпор своими силами, но, проникнув под благовидным предлогом на вожделенное испанское побережье, пунийцы не торопились уходить и сами захватили Гадес, а вслед за ним и другие финикийские колонии на юге Испании.

Рубеж VI–V вв. до н. э. ознаменован взятием под контроль карфагенянами Гибралтарского пролива. Дальнейшему расширению их влияния в Испании воспрепятствовали фокейцы, в первую очередь жители Массилии, которым вскоре после 485 г. до н. э. удалось разбить пунийский флот в битве при Артемисии.

Новое вмешательство Карфагена в 480 г. до н. э. в сицилийские междоусобицы закончилось битвой при Гимере, в которой пунийская армия под командованием Гамилькара была полностью уничтожена сиракузским тираном Гелоном, после чего карфагеняне еще долго не решались возобновить какие-либо активные действия на Сицилии.

Неудачи преследовали пунийцев и на новом этапе войны с африканскими племенами, в результате чего Карфагену вновь в конце VI – начале V в. до н. э. пришлось выплачивать дань. Перелом наступил только после 480 г. до н. э., в результате усилий целой плеяды карфагенских полководцев – сыновей и племянников погибшего при Гимере Гамилькара (сына Магона). Дань была отменена, а к середине V в. до н. э. владения Карфагена на североафриканском побережье простирались до самого Гибралтарского пролива. Теперь пунийцы обладали значительным фондом плодороднейших земель и могли сами с избытком обеспечивать себя продовольствием.

Примерно в это же время, в середине V в. до н. э., потомки Магона были лишены власти в Карфагене, уступив ее специальному совету.

В конце V в. до н. э. Карфаген посчитал себя достаточно сильным, чтобы вновь ввязаться в борьбу с греками за верховенство в Сицилии. Огромная армия под командованием потомка Магона Ганнибала (хотя ему и доверили важнейший пост в государстве, о прежнем влиянии династии уже не могло быть и речи) высадилась в 409 г. до н. э. на острове и захватила Селинунт и Гимеру, которые, впрочем, были отвоеваны греками после возвращения Ганнибала в Африку.

В 406 г. до н. э. на Сицилию вторглась новая пунийская армия во главе с Ганнибалом и Гимильконом, захватила полисы южного побережья острова и осадила Сиракузы. Город спасла поразившая вражеский лагерь эпидемия, и все же условия заключенного в 405 г. до н. э. мира были очень благоприятны для карфагенян, отдавая в их руки Селинунт, Акрагант и Гимеру и обязывая данью Гелу и Камарину (Диодор, XIII, 80–91; 108–111; 114).

Взять реванш за поражение эллинов вознамерился тиран Сиракуз Дионисий, войны с которым определили обстановку на Сицилии на протяжении нескольких последующих десятилетий (собственно, предыдущая война завершалась, когда Дионисий уже захватил власть в Сиракузах, и может считаться первой войной пунийцев против Дионисия). Война 398–392 гг. до н. э. закончилась разрушением карфагенского города Мотии и потерей пунийцами значительных территорий на Сицилии, за исключением западной части острова (Диодор, XIV, 45–46; 48–53, 70–76; 90; 95–96).

Трудности, переживаемые Карфагеном в эту эпоху, далеко не исчерпывались ожесточенными войнами против Дионисия. На рубеже пятого и четвертого столетий до нашей эры (основной источник по этому вопросу, Полиэн, не дает точной датировки) восстали ливийцы, и пунийскому полководцу Гимилькону лишь с помощью хитрости удалось их разгромить.

Поражение в войне с Дионисием оказалось роковым для Гимилькона. По возвращении из Сицилии в 396 г. до н. э. он был вынужден покончить с собой (Диодор, XIV, 76, 4; Юстин, XIX, 3, 12). С ним вместе окончательно сходит с исторической арены и династия Магонидов. В это же время вспыхнуло новое восстание подвластных пунийцам ливийских племен, к которым присоединились и рабы. Правительственные войска были разгромлены, после чего восставшие захватили город Тунет, находившийся в непосредственной близости от самой пунийской столицы. Однако из-за отсутствия единого руководства ливийцы и рабы не сумели развить свой успех и потеряли инициативу. Карфагеняне смогли мобилизовать свои силы, разобщить своих врагов и подавить восстание (Диодор, XIV, 77).

Долгие семь лет (382–375 гг. до н. э.) тянулась третья война карфагенян против Дионисия. На этот раз успех был на стороне пунийцев: греки уступили Селинунт, Термы, западную часть округи Акраганта, а граница между владениями сторон пролегла по реке Галик (Диодор, XV, 15–17; Полиэн, V, 8, 1–2; 10, 5; VI, 16, 1). И вновь война против эллинов дополнилась новым мощным восстанием ливийцев и жителей Сардинии, последовавшим в 379 г. до н. э. В самом Карфагене начались волнения, которые удалось погасить только после торжественных жертвоприношений. Установив мир среди господствующего населения, пунийцы повели атаку на восставших в Ливии и на Сардинии и довольно скоро их усмирили.

Последняя война с Дионисием проходила в 368 г. до н. э. Сиракузцы захватили несколько важных пунийских городов, в том числе Селинунт, и осадили Лилибей. Но карфагенский флот разбил сиракузцев у Эрикса, а смерть тирана и приход на его место сына Дионисия Младшего повлекли за собой скорое прекращение войны и возвращение сторон к исходному состоянию (Диодор, XV, 73; XVI, 5; Полиэн, V, 9).

К середине IV в. до н. э. карфагенская держава достигла новых границ, которые обрисованы во втором римско-карфагенском договоре. Датируют его обычно 348 г. до н. э., хотя и высказывалось мнение, что корректнее относить его запись к рубежу VI–V вв. до н. э. Новый договор как бы дополняет предыдущий, вносит новые детали. В запретную для римских купцов территорию теперь входят не только земли за Прекрасным мысом, но и Мастия, Тарсей (Тартесс), то есть юг и юго-восток Пиренейского полуострова, в Ливии и Сардинии (это явно свидетельствовало об усилении власти пунийцев на этих территориях). Не ограничивалась торговля лишь в самом Карфагене и принадлежащей ему части Сицилии (Полибий, III, 24; Ливий, VII, 27, 2; Диодор, XVI, 69, 1).

Почти в то же самое время, в 343 г. до н. э., карфагенское правительство решило воспользоваться разразившимися в Сиракузах гражданскими волнениями и выступило на стороне Гикета, боровшегося за власть над городом с ранее свергнутым Дионисием Младшим (Диодор, XVI, 67, 1). Во главе с Ганноном пунийским воинам удалось захватить сиракузский порт; никогда они не были еще так близки к овладению всем городом. Однако вовремя подоспевший из сиракузской метрополии Коринфа полководец Тимолеонт изгнал карфагенян из города. Отстраненный ранее от командования армией Ганнон попытался осуществить государственный переворот, но его замысел был раскрыт, а сам он схвачен и замучен. Война с Тимолеонтом продолжалась, в ходе которой карфагенские войска понесли в 341 г. до н. э. сокрушительное поражение на реке Кримиссе, и только Гисгон, сын казненного Ганнона, смог выправить положение, так что по миру 339 г. до н. э. Карфаген сохранил свои прежние владения на Сицилии (Диодор, XVI, 73, 78–82; Полиэн, V, 11). С этих пор потомки Ганнона становятся самыми влиятельными среди аристократических семейств Карфагена.

Очередной этап борьбы карфагенян с Сиракузами связан с именем нового тирана города – Агафокла. Война началась в 315 г. до н. э., и хотя пунийцам и удалось нанести поражение эллинам на самом острове, Агафокл в 310 г. до н. э. переправился с армией в Ливию, захватил Тунет и осадил Карфаген. Армия, пришедшая снять осаду, была уничтожена, что поставило пунийское государство на край гибели, ибо вслед за этим восстали племена нумидийцев, а в 308 г. до н. э. один из участников злополучной битвы, Бомилькар, попытался захватить власть. Только обещанием амнистии для участников мятеж удалось смирить, после чего Бомилькар был казнен. Агафоклу же оказалось не под силу завладеть Карфагеном, и в 307 г. до н. э. он уехал на Сицилию, откуда потом был вынужден вернуться и вывести остатки неудачно действовавшей армии. По миру 306 г. до н. э. карфагеняне сохранили свои сицилийские владения. В том же году был заключен третий договор Карфагена с Римом, по которому его участникам запрещалось вторгаться в чужие сферы влияния, соответственно в Италию и на Сицилию с Сардинией (Ливий, IX, 43, 26; Сервий, комм. Энеида, IV, 628).

Начало III в. до н. э. стало временем, когда Риму и Карфагену пришлось объединить свои силы перед лицом общего врага – эпирского царя Пирра. В 280 г. до н. э. между ними был даже заключен союз, предписывавший сторонам помогать друг другу, при этом особо оговаривалось содействие, которое карфагеняне должны были оказывать римлянам на море. Однако договор оказался в большей степени пустой формальностью: совместных действий новые союзники не вели, и один лишь раз карфагеняне направили к италийским берегам эскадру в 120 кораблей, но римляне отказались использовать ее и отослали назад. Между тем талантливый полководец Пирр, одержав ряд побед над римлянами, по просьбам эллинских колонистов переправился на Сицилию, где скоро очистил от карфагенян почти весь остров. Только Лилибей еще выдерживал осаду, и пунийцы уже готовились вести переговоры о прекращении войны. Но именно в этот момент, когда победа была почти у него в руках, Пирра подвели его неуемные амбиции и претензии на единоличное правление в Сицилии. Греки боролись с угрозой карфагенской гегемонии вовсе не для того, чтобы получить на свою шею нового тирана, который, в отличие от предыдущих, собирался подчинить своей власти весь остров. Рассорившись со своими бывшими союзниками, Пирр увел свою армию обратно в Италию.

В Карфагене, да и в Риме тоже не могли, конечно, предполагать, что все события последних лет постепенно перетекут в одну из самых страшных войн, которая будет вестись уже между ними самими и станет первым этапом в их смертельной борьбе.

Социальная структура карфагенского общества

Являясь развитым рабовладельческим государством, Карфаген обладал достаточно сложной социальной организацией. Все его население делилось на граждан и неграждан. Граждане, к числу которых относились преимущественно свободные жители самого Карфагена, в свою очередь, делились на «могущественных» (аристократию, также называемую в римской традиции, в частности у Юстина, сенатом) и «малых», или плебс. Влияние аристократии основывалось на богатстве, получаемом прежде всего от торговли и обработки земельных владений. Немалую долю дохода некоторым знатным семействам приносило исполнение военных и государственных должностей, открывающее дорогу к присвоению захваченной добычи и банальному казнокрадству.

В состав карфагенского плебса, по-видимому, входили мелкие землевладельцы и торговцы, а также ремесленники, которые могли использовать труд рабов. Несмотря на огромное имущественное неравенство, и плебс, и аристократия были едины в своей принадлежности к карфагенскому гражданству, составлявшему народное собрание и властвующему над всеми остальными массами населения своей страны.

Труднее выявить категории неполноправных жителей и реально занимаемое ими положение в обществе. В первую очередь следует назвать рабов, которых в Карфагене было немало. В рабство попадали вражеские военнопленные и население завоеванных карфагенянами земель. Кроме того, количество рабов пополнялось на соответствующих рынках. В собственности наиболее богатых карфагенских граждан могли находиться десятки тысяч рабов (известно, что Ганнон Великий располагал двадцатью тысячами рабов, из которых сформировал личную армию). Рабский труд использовался главным образом в сельском хозяйстве, а также на рудниках и в строительстве. Часть рабов считалась собственностью государства и использовалась в качестве гребцов на кораблях. Положение рабов было различным, что обусловливалось не только характером выполняемой ими работы (труд на рудниках был, естественно, более тяжелым, чем труд, например, храмовых рабов). Может показаться неожиданным, но рачительные пунийские хозяева относились к ним в среднем более, если можно так выразиться, бережно, чем те же римляне. Некоторые из рабов могли не только заводить законные семьи, но и владеть собственностью, например, участком земли, определенным количеством скота или мастерской. Приносимый ими доход мог даже позволить скопить достаточно средств для выкупа на свободу. Наряду с этим карфагенский раб мог получить свободу и без выкупа, но, по-видимому, и в том и в другом случае его зависимость от бывшего хозяина в определенной степени сохранялась.

Терракотовая мужская голова. Карфаген, VI в. до н. э. Музей Бардо, Тунис.

Неясен статус другой зависимой категории пунийского населения – так называемых «мужей сидонских» и «дочерей сидонских». Они явно занимали подчиненное положение, но для более подробного его описания информации в источниках недостаточно. Есть предположение, что «сидонскими мужами» становились вольноотпущенники.

Другой неполноправной категорией жителей Карфагенского государства были «боды», то есть слуги. Они считались лично свободными, но при этом зависели от своих покровителей, которые по отношению к ним не имели никаких обязательств. Часть бодов также называлась «сидонскими мужами», а часть «сидонских мужей», соответственно, бодами, так что в их положении было много общего.

Государственное устройство Карфагена

Как и в случае со многими другими аспектами истории Карфагена, недостаточность имеющихся источников вызывает трудности для создания бесспорной реконструкции структуры пунийского общества и государства, поэтому некоторые важные детали вырисовывающейся картины остаются гипотетическими.

На самом первом, весьма коротком этапе своего существования Карфаген представлял собой монархию. Впрочем, основательница города царица Элисса вряд ли пользовалась неограниченной властью, так как есть данные о находящемся при ней совете знати – «принцепсов» (Юстин, XVIII, 6, 1), который, несомненно, оказывал заметное влияние (например, именно «принцепсы» вели переговоры о браке Элиссы с африканским царьком).

Со смертью Элиссы на смену монархии в Карфагене пришла республика, об устройстве которой данных не сохранилось. Осуществивший государственный переворот Малх обладал единоличной властью наподобие какого-либо сицилийского тирана. Утвердившаяся вслед за ним династия Магонидов также занимала особое положение, античными авторами ее представители неоднократно назывались царями, хотя, скорее, речь в данном случае может идти о выборной военной диктатуре.

Окончательное оформление карфагенской республики произошло, очевидно, после отстранения от власти потомков Магона. По определению Аристотеля, это был переходный вариант от монархии к аристократии или демократии, которая клонилась к олигархии.

Источником власти в Карфагене считался народ, то есть граждане, а высшим органом власти – народное собрание. Однако реально повлиять на политику оно могло редко, так как созывалось только в кризисные моменты жизни страны, как правило, тогда, когда другие властные структуры не могли прийти к единому мнению.

Реальной законодательной властью обладал совет, ассоциируемый античными авторами с римским сенатом, из состава которого выделялся комитет, насчитывавший первоначально десять, а впоследствии, возможно с V в. до н. э. (Ливий, XXX, 16, 3), тридцать членов, которые вели всю текущую работу. В нем проходили обсуждение вопросы, которые затем выносились на рассмотрение еще одного совета, состоящего из ста либо ста четырех сенаторов. Возникновение этого властного института относится ко времени сразу после падения династии Магонидов, то есть к середине V в. до н. э. Совет Ста (Ста Четырех) являлся высшим контролирующим и судебным органом государства, в его функции входил также надзор за полководцами. Членов совета выбирали особые комиссии из пяти человек, в греческой традиции называемые пентархиями, которые, в свою очередь, пополнялись путем кооптации из знатнейших аристократических семейств (Аристотель, II, 8, 4; II, 2, 2). Других подробностей о функционировании этих пентархий практически неизвестно, но, очевидно, их полномочия были чрезвычайно широкими, во всяком случае, перед ними держали ответ за свои действия карфагенские военачальники.

Исполнительную власть в Карфагене возглавляли двое суффетов (судьи), переизбираемых каждый год. Впервые эта должность появилась одновременно с Советом Ста. Институт суффетов напоминает римскую систему двух консулов, тем более что исполняемые ими функции были весьма сходны: это в первую очередь политическое руководство, а также предводительство армией во время войны. Чтобы дополнительно застраховать себя от возможного усиления суффетов и угрозы захвата ими власти, закон предписывал не занимать эти должности членам одной семьи, однако на деле это соблюдалось не всегда.

Довольно часто в случае войны вместо суффетов армией руководили специально назначаемые полководцы, что, опять же, должно было предотвратить сосредоточение военной и политической власти в руках одного должностного лица. После 300 г. до н. э. упоминания о руководстве армией суффетом вообще не встречаются.

Положение полководца в карфагенской армии было непростым. С одной стороны, командование наемным войском давало ему реальную силу, которую он теоретически мог направить на достижение любой своекорыстной цели. Именно этого больше всего опасалось правительство и старалось в зародыше пресечь любую возможность неконтролируемого поведения своих военачальников. За их действиями наблюдал Совет Пяти, который мог прислать в армию своих наблюдателей; все с той же целью ограничения роста их влияния для выполнения одной задачи могли быть назначены два соперничающих полководца. Если же карфагенская армия терпела поражение, у ее командира были достаточно серьезные шансы окончить жизнь на кресте, причем зачастую в качестве судей и палачей действовали его же солдаты.

На протяжении известной части своей истории установившаяся политическая система Карфагена почти не претерпела изменений. Одним из исключений может считаться появление в годы Первой Пунической войны института, аналогичного эллинистической стратегии, совмещавшей всю полноту гражданской и военной власти над определенной территорией. Наиболее показательным примером было положение в Испании, завоеванной в двадцатых годах третьего столетия и фактически бесконтрольно управлявшейся членами аристократической семьи Баркидов – Гамилькаром, его зятем Гасдрубалом и сыновьями Ганнибалом и Гасдрубалом. Хотя при них и действовал совет из карфагенских граждан, они могли не только чеканить свою монету, но и по собственной инициативе заключать договор с Римом, как это сделал Гасдрубал. Наследование власти в Испании также проходило без вмешательства центрального правительства.

Карфагенское ожерелье. IV–III вв. до н. э. Национальный Археологический музей Кальяри, Италия.

Характерной особенностью политической системы карфагенян была и повышенная, в сравнении с теми же греческими полисами и Римом, роль денег. Занять какую-либо из высоких должностей недостаточно богатому горожанину было совершенно невозможно, поскольку все они ограждались высокими имущественными цензами. Кроме того, в Карфагене было сильнейшим образом распространено самое обычное взяточничество и коррупция (Аристотель, Политика, II, 8, 6; Полибий, Х, 10, 6), и, таким образом, чем богаче был тот или иной человек, тем больший по значению пост он имел шанс получить. Не стоит и говорить о том, насколько пагубны могли оказаться последствия существования подобной системы в кризисные моменты. Впрочем, как показал во время Первой Пунической войны пример спартанца Ксантиппа, карфагенское руководство было способно поступиться устоявшейся традицией государственного управления, по крайней мере, если от этого зависело существование страны.

Экономическое развитие не могло не отразиться и на внешнеполитическом курсе государства. Контроль над ним оспаривали между собой две «партии», которые в соответствии с основными источниками доходов их членов могут быть названы аграрной и торгово-промышленной. Представители первой из них, крупные землевладельцы, обладавшие на территории Ливии огромными поместьями, которые требовали тысяч рабочих рук, ограничивали свое внимание Северной Африкой. Здесь они готовы были поддерживать железный порядок и расширять сферу своего влияния, в то время как далекие заморские завоевания привлекали их гораздо меньше и даже казались излишними.

Статуя карфагенского бога Баал-Хаммона. Музей Бардо, Тунис.

Их соперники, богатейшие купцы и судовладельцы, ведшие торговлю почти со всеми странами Средиземноморья, были, конечно же, заинтересованы не только в поддержании безопасности на своих протяженных коммуникациях, но и основании новых баз в стратегически важных местах, а также подавлении или уничтожении конкурентов. Самым надежным способом достижения этого были военные экспедиции против государств и народов, имеющих выходы к Средиземному морю, вследствие чего неудивительно, что эта партия придерживалась агрессивной внешней политики, направленной в конечном итоге на создание мировой карфагенской державы. К рассматриваемому периоду возглавлял ее один из древнейших и могущественных аристократических родов Карфагена – Баркиды.

Территориальное устройство карфагенской державы

Земли, подчиненные Карфагену, равно как и люди, их населявшие, обладали разными статусами, предполагавшими различный объем прав. Господствующее положение, естественно, занимал Карфаген и примыкающая к нему территория – так называемая хора, в которую могли входить также города, основанные во время завоевания Испании (прежде всего Новый Карфаген), и часть Сардинии. Для облегчения управления территория хоры, а возможно, и всех остальных подчиненных Карфагену земель, делилась на округа, во главе которых стояли особые чиновники.

Утика, Коссура, Гадес и другие города в Испании формально считались равноправными с пунийской столицей. Гадес, к примеру, выпускал собственную монету, располагал флотом и ополчением. Для них ограничения касались только ведения внешней политики. На практике, впрочем, о политической самостоятельности говорить не приходилось, что же касается внешней торговли, то, исходя из договоров карфагенян с Римом, реальным правом на нее обладал только сам Карфаген и города и общины Сицилии, стратегическое значение которых было особенно важным.

Следом за ними шли общины и города как финикийского, так и местного происхождения, будь то в Африке или на островах, Сицилия, Сардиния и т. д., считающиеся подчиненными Карфагену и имеющие с ним равные законы (например, Гадрумет, Лептис, Панорм). Их политическая организация строилась по образцу карфагенской; так, известно, что во многих из них существовала должность суффета. Жители таких городов имели определенные привилегии, в частности, могли вступать в брак с гражданами Карфагена, что давало право их детям участвовать в политической жизни.

Кроме этого, существовали города и общины, находящиеся в подданстве у карфагенян. Это были племена Испании и Сардинии, а также Ливии, проживавшие вне пределов карфагенской хоры. Хотя пунийское правительство обычно непосредственно не вмешивалось в их внутренние дела, их положение было достаточно тяжелым и, по-видимому, варьировалось в зависимости от конкретных условий. Чаще всего это касалось норм взимаемого налога, который распределялся не по конкретным лицам, а по целым городам и общинам и мог произвольно повышаться (до половины урожая, как было в годы Первой Пунической войны). Их лояльность обеспечивалась выдачей заложников, а кроме того, обязательной поставкой воинских контингентов для пунийской армии, воины которой тоже становились своеобразными заложниками. Все это вместе, усугубленное произволом сборщиков податей, создавало благодатную почву для восстаний, которые нередко вспыхивали на землях карфагенской державы, особенно когда в ее пределах появлялись вражеские войска.

Сходное положение с подданными карфагенян было у их «союзников» – племен и государств, находящихся по соседству с карфагенским. Они тоже давали воинов, заложников, платили подати и, очевидно, в вопросах внешней политики занимали подчиненное положение, но конкретные формы и размеры зависимости определялись в каждом случае отдельно.

Таким образом, основная масса местного населения карфагенского государства находилась под тяжелым гнетом пришлого меньшинства. Различия в положении их групп в значительной степени помогали правительству осуществлять управление и не допускать возникновения всеобщего восстания. Вместе с тем государственная система, представляющая собой конгломерат областей, чье население было объединено только силой наемных войск и (не всегда) общими торговыми интересами, была весьма непрочной, и несколько раз на протяжении истории казалось, что только какое-то чудо спасало Карфаген от неминуемой гибели под ударами внешних и внутренних врагов.

Армия Карфагена

Потомки финикийцев, карфагеняне никогда не считались народом-воином. Великие мореплаватели и прагматичные торговцы, они, как правило, не стремились принимать личного участия в войнах. Тем не менее армия Карфагена по праву считалась одной из сильнейших на Средиземном море и могла решать практически любые задачи, известные античному военному искусству.

Достигалось это широким использованием наемного способа комплектования войск. Подавляющую часть карфагенской армии составляли искатели приключений из других стран – испанцы, греки (среди них особенно много было беглых рабов и дезертиров), кельты, лигуры, но в первую очередь, конечно, жители Северной Африки из подвластных Карфагену областей. Сами пунийцы тоже не брезговали службой в армии, однако к рассматриваемому периоду их доля в общем количестве воинов сухопутного войска еще уменьшилась по сравнению с прежними временами. Так, неудачная битва на реке Кримиссе в 341 г. до н. э. стала последней, в которой принимал участие расформированный вскоре после этого так называемый Священный Отряд, где проходили службу сыновья из самых знатных и богатых семей Карфагена. Отныне пунийцы занимали почти исключительно высшие должности в армии, так как есть основания полагать, что непосредственными командирами наемников были люди одного с ними происхождения. Но когда над Карфагеном нависала серьезная опасность, будь то неприятельское вторжение или восстание местных племен, рабов или тех же наемных солдат, граждане города формировали народное ополчение, изыскивая в то же время возможности для найма новых бойцов из других стран. И, конечно, карфагеняне служили во флоте. Кроме наемников, пунийское правительство привлекало к службе в армии и контингенты из подвластных ему ливийских племен.

В отличие от римлян, карфагеняне не стремились навязать своим воинам единый стиль вооружения и способа боя. Представитель любой национальности был вправе пользоваться тем оружием, к какому привык у себя на родине. Так, например, жители Балеарских островов, в совершенстве владевшие пращей, составляли элитные подразделения стрелков, а нумидийцы поставляли лучшую для того региона конницу.

Именно конница была главным козырем карфагенских полководцев, что особенно ярко проявилось во время Второй Пунической войны. Прекрасные боевые качества нумидийских всадников были следствием всего того образа жизни, который вели эти североафриканские кочевники. Проводя всю жизнь верхом (верблюд в тех местах не водился и был заведен позже), они не использовали седел, стремян и уздечек, управляя лошадью исключительно ногами. Доспехов нумидийцы не носили, ограничиваясь круглыми щитами. Вследствие этого они мало подходили для прямых столкновений с неприятелем, но зато являлись непревзойденными мастерами всевозможных ложных отступлений, отвлекающих маневров и внезапных нападений. Основным оружием нумидийцев были дротики, которые те предпочитали бросить в строй противника и, не вступая в рукопашную, отступить, чтобы приготовиться к новой атаке. Впрочем, как показали последующие сражения Пунических войн, в случае ближнего боя нумидийцы тоже, как правило, выходили победителями, особенно если им противостояли собственно римские всадники.

О вооружении карфагенской пехоты достоверно известно немногое, однако оно, по-видимому, соответствовало требованиям, предъявляемым используемым ею боевым построением – фалангой. Оно, естественно, должно было включать доспехи, шлем, копье и сравнительно короткий меч. Некоторое представление о защитном вооружении карфагенян дают фрагменты рельефа, найденные в Хемту, в Тунисе. Там изображены круглые щиты и кольчужные панцири. Ими, вероятно, были вооружены воины ливо-финикийского происхождения.

Терракотовый диск с изображением карфагенского всадника. VI в. до н. э. Музей Карфагена, Тунис.

Рельеф с изображением доспеха и щита. Шемту (Тунис), II в. до н. э.

Несколько больше сведений сохранилось о внешнем облике иберов, которых в армии карфагенян, особенно во Вторую Пуническую войну, было немало. Судя по рельефу из Осуны в Южной Испании и изображениям на вазе из Лирии, иберские воины носили большие овальные щиты, похожие на те, что использовали кельты, а для защиты головы применяли своеобразные облегающие колпаки, возможно, из жил, если принимать во внимание упоминание Страбона. Головные уборы некоторых воинов с Осунского рельефа дополнены гребнями. В качестве доспехов они могли носить кольчужные или чешуйчатые панцири, как это показано на вазе из Лирии. Наступательное вооружение иберов было достаточно разнообразным. Это копья, дротики, особый вид которых – саунион – изготовлялся целиком из железа. Оружием ближнего боя были кинжалы, прямые мечи с длиной клинка около сорока пяти сантиметров, пригодные для рубящих и колющих ударов, – их в ходе Второй Пунической войны взяли на вооружение римские легионеры. Наряду с прямыми мечами на вооружении иберов были фалькаты. Их клинки имели одно лезвие и обратный изгиб, по форме напоминающий махайру греков и национальные ножи непальских горцев. Ими можно было колоть, а благодаря особой форме лезвия при ударе рубящий эффект дополнялся режущим. Иберийские всадники имели в целом такое же вооружение, как и у пехотинцев, тем более что в бою они нередко спешивались, но щиты их были круглыми и меньших размеров.

Кельты Трансальпинской и Цизальпинской Галлии составляли в иные периоды больше половины личного состава пунийских армий, особенно Ганнибаловой. Они были вооружены копьями, дротиками, кинжалами и мечами. Поскольку кельты не использовали плотных построений, подобно греческой фаланге или римским манипулам, их мечи больше подходили для поединков, чем для тесных схваток, когда удар надо наносить с минимальной дистанции. Их клинки были более длинными, чем у римских мечей, и предназначались прежде всего для рубящего удара. Вожди и наиболее богатые кельтские воины носили кольчуги и шлемы, но основная масса защитного вооружения не имела. О щитах информация различна. Из многочисленных римских изображений известны большие щиты овальной формы, в то же время Полибий неоднократно говорит о том, что щиты кельтов были небольшими и не могли защищать от метательных снарядов.

Рельеф с изображением доспеха и щита. Шемту (Тунис), II в. до н. э.

Среди карфагенских стрелков заслуженной репутацией пользовались балеарские пращники, считающиеся одними из лучших на всем Средиземноморье. По словам Страбона, они имели при себе сразу три пращи различной длины, что, очевидно, давало возможность вести стрельбу на разные расстояния или с разными траекториями полета снарядов. Кроме этого, характерной особенностью балеарских пращников было то, что для стрельбы они использовали, по определению Диодора Сицилийского, «большие камни». Это подтверждают и результаты раскопок Карфагена, а именно его арсенала, располагавшегося неподалеку от порта. Там нашли около двадцати тысяч снарядов для пращей. Изготовлены они были из глины, размер имели стандартный – 4 на 6 см, а вес должен был превышать сто граммов.

Кроме национальных видов вооружений, в пунийской армии могли использоваться и трофеи. Известно, что Ганнибал после победы над римлянами при Тразименском озере приказал заменить оружие на снятое с врагов.

Особым родом войск в армии Карфагена были боевые слоны. В науке на протяжении десятилетий не прекращается спор относительно того, какой именно породы были карфагенские слоны. Считается, что существующий ныне вид африканского слона не поддается приручению и дрессировке. В то же время предположение, что в пунийской армии использовались прекрасно обучаемые слоны, привезенные из Индии, не подтверждается ни документально, ни археологически. На сохранившихся изображениях карфагенские слоны имеют большие уши, что явно свидетельствует в пользу их африканского происхождения.

Еще одной шокировавшей греческих и римских авторов особенностью карфагенской армии, также вытекавшей из самой системы ее комплектования и устройства пунийского государства, являлось весьма небрежное отношение полководцев к жизням собственных солдат. Теодор Моммзен даже сравнивал его с «бережливостью» современных ему военных по отношению к пушечным ядрам. Объяснялось это просто и цинично: подавляющая часть служащих в карфагенской армии были иностранными наемниками, и большое количество погибших среди них, как правило, не могло серьезно отразиться на социальной и демографической ситуации в стране. В то же время, поскольку воинам требовалось платить за службу, их командиры были нередко заинтересованы в том, чтобы до конца военной кампании (и, следовательно, получения обещанного вознаграждения) дожило как можно меньше ее участников. Иногда это приводило к тому, что полководцы просто обрекали на гибель какое-либо подразделение, присваивая причитавшиеся ему деньги. Проигрыш Карфагеном некоторых своих войн мог стать итогом именно таких нечистоплотных действий.

В то же время, как уже отмечалось, положение карфагенского военачальника тоже было весьма шатким: с ним могли расправиться как в случае поражения, так и при нежелательно крупных победах.

Флот Карфагена

Флот был основой могущества Карфагена, без которого было бы невозможно рождение и существование государства. Наследники финикийцев, карфагеняне заслуженно пользовались славой лучших мореходов Средиземноморья.

Карфагенские корабли делились на боевые, также называемые в источниках длинными кораблями (соотношение длины к ширине 6/1 и больше), и торговые, или круглые. Основным типом боевых судов в течение долгого времени были триремы, впервые упоминаемые в конце V в. до н. э. Как и у своих греческих аналогов, они располагали ста семьюдесятью веслами и таким же количеством гребцов – по пятьдесят четыре на двух нижних ярусах и шестьдесят два на верхнем.

В III в. до. н. э. основной боевой единицей карфагенского флота становится квинкверема (пентера в греческой традиции). О том, как хотя бы приблизительно выглядели эти корабли, в науке нет единого мнения, так как не сохранилось ни вещественных остатков, ни каких-либо изображений, уверенно идентифицируемых с этим типом. Один из вариантов реконструкции предполагает, что квинкверемы обладали пятью рядами весел. Однако даже на рисунках его сторонников (повторимся, античные изображения неизвестны) подобная конструкция выглядит весьма сомнительно. Так, нижние два ряда весел должны располагаться настолько низко над ватерлинией, что становятся непригодными для гребли уже при небольшом волнении. Это означает, что значительную часть времени от одной до двух пятых гребцов оставались бы без дела. Представить, что карфагенские и римские мореходы мирились с таким заранее очевидным количеством праздных пассажиров, по меньшей мере, трудно. Кроме того, из античных источников известно о существовании еще больших кораблей – гексер, гептер и дектер. Если к их реконструкции подходить с той же логикой, то на что должен был бы быть похож корабль, например, с семью рядами весел? Какой длины должны были бы в таком случае достигать весла верхнего, седьмого, ряда и сколько гребцов требовалось бы на каждое из них? Из раскопок карфагенского порта видно, что все корабельные ангары были почти одинакового размера, как для трирем, так и для квинкверем, и существование «монстров», какими должны были быть корабли с пятью (и более) рядами весел, было просто не предусмотрено.

Вотивная стела с изображением карфагенского боевого корабля. III в. до н. э. Музей Карфагена, Тунис.

Думается все же, что числительное, входящее в название типа корабля, обозначало не количество рядов весел, а число рядов гребцов. Исходя из этого, возник другой «крайний» вариант облика квинкверемы, предполагавший один ряд весел, каждым из которых управляло по пять гребцов. Однако кажется более логичным, что квинкверема являлась дальнейшим развитием триремы, располагающей тем же или примерно тем же самым количеством весел, но вследствие своей большей длины требующих большего количества гребцов – по одному на нижний ряд и по два гребца на весла среднего и верхнего рядов. Если учитывать, что первые римские квинкверемы являлись копиями пунийских, то их экипаж также должен был насчитывать триста человек, из которых двести семьдесят были гребцами. Если верить сообщению Полибия о том, что триста пятьдесят пунийских кораблей несли сто пятьдесят тысяч человек, то получается, что в среднем на каждом из них было по четыреста двадцать человек, то есть триста гребцов и матросов и сто двадцать воинов (Полибий, I, 25, 9; 26, 9).

Тактика действий карфагенских боевых кораблей не отличалась от той, что использовали греческие моряки. Их главным оружием был таран, которым с помощью искусного маневрирования старались пробить борт корабля противника. Наряду с этим карфагеняне пользовались и другими приемами, как, например, ломали весла неприятельских кораблей или старались взять их на абордаж. Как и практически во всех остальных флотах античного Средиземноморья, карфагеняне шли в бой исключительно на веслах, поднимая паруса только на время похода.

Строительство боевых кораблей в Карфагене было прерогативой государства, и военная гавань города вместе с находящимися в ней доками была закрыта от посторонних глаз высокой стеной. Производство было налажено так, что во время Третьей Пунической войны в условиях вражеской осады в течение всего двух месяцев было построено сто двадцать боевых кораблей.

Реконструкция карфагенского боевого корабля.

О том, какие методы применяли карфагенские кораблестроители, дают представление находки подводных археологов, сделанные в 1971 г. на мелководье в районе старинного порта Лилибея на западном берегу Сицилии. Там были обнаружены остатки двух пунийских кораблей, датированных, в соответствии с данными радиоуглеродного анализа, началом Первой Пунической войны. Считается, что по своему типу они относились к либурнам – быстроходным судам, использовавшимся прежде всего в дозорной службе. Тем не менее размеры их были достаточно велики – около тридцати пяти метров в длину и пять метров в ширину. Киль был сделан из клена, шпангоуты – из дуба. Обшивка делалась вгладь, и для нее использовались сосновые доски. Щели между ними замазывались шпатлевкой, после чего днище корабля дополнительно обшивалось свинцом, а таран оковывался бронзой. Судя по клеймам на шпангоутах, они изготовлялись серийно сразу в нескольких мастерских, что и объясняет высокие темпы строительства. Изображения пунийских кораблей на монетах из Испании помогает воссоздать их облик. Ахтерштевень высоко поднимался вверх, переходя в характерно загибающийся над палубой, подобно скорпионьему хвосту, акростоль, на перилах вдоль борта закреплены овальные щиты. Обращает на себя внимание характерный штандарт, состоящий из закрепленных на древке дисков и полумесяца (своей формой он весьма напоминает знамена римских легионов).

Римско-италийский союз

С того времени, как Рим впервые выступил на историческую арену (легендарная дата его основания – 754–753 гг. до н. э.), к началу Пунических войн он превратился из рядовой общины племени латинов в самый влиятельный город на Апеннинском полуострове, с волей которого в большей или меньшей степени приходилось считаться всем жителям «италийского сапога», от его самой южной оконечности до долины По. К 60-м гг. III в. до н. э. на этой территории сформировалась своеобразная федерация государств и племен под общим руководством Рима, единство которой закреплялось целой системой союзных договоров. В соответствии с этой системой свободное население всех городов и общин, составлявших римско-италийский союз, делилось на шесть основных категорий:

1) римские граждане (cives Romani). Жители как, собственно, Рима, так и земель, считающихся частью римской общины по праву завоевания, а также римских гражданских колоний (coloniae civium Romanorum), которые в то время основывались римлянами для контроля за стратегически важными районами Италии. Римские граждане обладали всей полнотой гражданских и политических прав, участвовали в народных собраниях, могли занимать любые государственные должности, служили в армии. Их положение было наиболее привилегированным, и история Рима знает войны, целью которых было получение прав гражданства другими категориями населения Италии;

2) муниципии, или общины с правом голосования (municipia civium Romanorum; civitates cum suffragio). Италийские общины и города, получившие права римского гражданства в полном объеме и наряду с этим сохраняющие самоуправление;

Слева – бронзовая статуэтка римского воина. Вилла Джулия, Рим. Справа – бронзовый самнитский панцирь из гробницы Ксур эс-Сад, Тунис. Музей Бардо, Тунис.

3) общины без права голосования (civitates sine suffragio). По сравнению с муниципиями их самоуправление было несколько ограниченным, а жители не могли голосовать в народном собрании Рима и занимать должности. Вместе с тем им позволялось вступать в брак с римскими гражданами, они служили во вспомогательных войсках под командованием римлян, а их имущество находилось под защитой римского государства;

4) латинские колонии (coloniae Latinae). Проживавшие в Лации племена латинов в свое время заключили союз с Римом и участвовали в войнах за гегемонию в Италии. В IV в. до н. э. латинский союз был распущен, а колонии, основанные его жителями, подчинялись так называемому латинскому праву. Латинские колонии пользовались полной автономией в решении своих внутренних дел. В то же время их жители не обладали правами римских граждан, но могли получить их в полном объеме, если переселялись в Рим. Военную службу они проходили во вспомогательных войсках;

5) союзники (socii). Так римляне называли италийские племена, побежденные ими в ходе завоевания Италии. С ними были заключены различные по форме договоры, в которых чаще всего за союзниками признавалась самостоятельность во всем, кроме сферы внешней политики, остававшейся целиком в ведении Рима. Как и все предыдущие категории, союзники не платили римлянам какой-либо дани и были обязаны только военной службой во вспомогательных войсках. Союзные города, расположенные у моря (они так и назывались – «морские союзники»), должны были предоставлять боевые корабли с экипажами;

6) подданные (dediticii, буквально – «сдавшиеся»). К ним относились племена, дольше всех сопротивлявшиеся римлянам и вынужденные покориться без каких-либо условий – в первую очередь кельты, самниты, а также некоторые племена юга Италии, в частности бруттии. Они не обладали практически никакими правами, не могли носить оружие и подчинялись римским магистратам.

Таким образом, римско-италийский союз был достаточно сложной и хорошо сбалансированной системой, обладавшей, как показали дальнейшие испытания, большим запасом внутренней прочности. Причины этого были многообразны. С одной стороны, для большинства общин и полисов, входящих в союз, власть Рима не была такой уж обременительной. Почти все они в той или иной мере сохранили самоуправление и не были обязаны метрополии какими-либо податями, исключая поставку новобранцев в армию. Также немаловажным было то, что, хотя население Апеннинского полуострова не было однородным по своему национальному составу, многие составляющие его народы были близки друг другу по происхождению, языку и культуре. Во многом вследствие этого для большинства италийских общин гораздо более желанной виделась перспектива получения прав римского гражданства, чем выход из союзных отношений. Римляне и сами, как правило, вели себя вполне лояльно по отношению к своим соседям, стараясь не давать им лишнего повода для вражды. Вместе с тем разделение населения Италии сразу на несколько правовых статусов препятствовало их совместному выступлению против Рима, давая тому возможность играть на противоречиях между ними.

Римское государственное устройство

Согласно исторической традиции в течение почти двух с половиной столетий Рим находился под властью царей, первым из которых был его легендарный основатель Ромул. Однако седьмой римский царь – Тарквиний Гордый – своим жестоким правлением возбудил такую ненависть сограждан, что в 510 г. до н. э. был свергнут с престола и изгнан из города, а царская власть была упразднена. С этого времени берет свое начало Римская республика, чьи институты оформлялись в процессе напряженнейшей борьбы между аристократическими и демократическими силами общества. Ее итогом стала государственная система, которую живший во II в. до н. э. греческий историк Полибий считал самой совершенной из всех, существовавших в его время, так как она объединяла преимущества трех форм власти – демократии, аристократии и монархии.

1) Народные собрания

Все римские граждане имели право участвовать в политической жизни своего государства и выражать свое мнение в народном собрании. Формально существовали сразу три разновидности народного собрания (комиций) – куриатные, центуриатные и трибутные, хотя фактически к описываемому времени значение сохранили только две последние (в ведении куриатных комиций оставалось лишь номинальное утверждение в должности магистратов, избранных центуриатными комициями, и решение вопросов об усыновлении граждан).

Трибутные комиции, или собрания по трибам (comitia tributa). В них могли участвовать все граждане Римской республики, вне зависимости от происхождения и богатства. Голосование производилось по трибам (территориальным округам), на которые было поделено полноправное население. Всего к III в. до н. э. насчитывалось 35 триб, из которых только четыре приходились на жителей самого Рима. Обычно трибутные комиции происходили на форуме, реже – в Капитолии, где в соответствии с количеством триб ставились 35 «оград», или «загонов». В каждом из них собирались представители определенной трибы (количество пришедших роли не играло), а при выходе из «загонов» их голоса фиксировались и подсчитывались. Простое большинство определяло общее мнение трибы. Решение считалось принятым, если за него подавали голос 18 триб.

В ведении трибутных комиций находилось утверждение конституционных законов, решения по уголовным делам, влекущим наложение штрафа, и предложениям народных трибунов. Там же проходило избрание низших и плебейских должностных лиц: квесторов, народных трибунов, часть военных трибунов (остальные назначались консулами), плебейских и курульных эдилов, а также всевозможных административных и судебных комиссий, начальников снабжения города, надзирателей за общественными работами и т. п.

Другой разновидностью народного собрания были центуриатные комиции (comitia centuriata). Свое происхождение они вели от собрания городского ополчения, которое раньше формировалось в соответствии с разделением граждан по имущественному признаку. Самые богатые, чей ценз составлял 400 тысяч сестерций (или 400 югеров земли), выделялись в сословие всадников, способных нести службу в коннице, и выставляли 18 центурий. Остальные граждане делились на пять классов, на каждый из которых приходилось по 35 центурий – по количеству триб. Центурии в свою очередь делились на «молодые» (граждане до 46 лет) и «старые». При такой системе более двух третей центурий, входивших в комиции, представляли наиболее зажиточных граждан, в количественном отношении составлявших явное меньшинство населения.

Центуриатные комиции проводились на Марсовом поле, и созывать их имели право только высшие магистраты – консулы, диктаторы, преторы и интеррексы. Порядок голосования был примерно таким же, как и в трибутных комициях: свой выбор одновременно делали все центурии данного класса, после чего подсчитывалось количество центурий, высказавшихся «за» и «против».

Центуриатные комиции избирали высших должностных лиц государства – консулов, преторов, цензоров, децемвиров и военных трибунов с консулярной властью. Они могли объявлять войну и утверждать заключение мира; также в компетенции центуриатных комиций было ведение уголовных дел, связанных с лишением гражданских прав и смертной казнью, а до реформы 287 г. до н. э. (закон Гортензия) они утверждали и конституционные законы.

Несмотря на то что полномочия народных собраний Рима были широки, их реальное значение оказывалось сильно ограниченным. Законодательной инициативы комиции не имели и должны были только утверждать или осуждать предложения, вносимые высшими магистратами. Немаловажным было и то, что в центуриатных комициях преимущество имели наиболее зажиточные граждане, а в трибутных – жители сельских районов, традиционно не склонные к различным новшествам. По сути дела, не имея своего вождя, римский плебс не мог согласовать силы для отстаивания собственных интересов и, как правило, поддерживал курс, проводимый ведущими политиками государства.

2) Магистратуры

Все римские магистратуры обладали рядом общих качеств, определяемых характером государственной системы: почти все они были выборными; срок пребывания в должности обычно составлял один год; ни одна из магистратур не оплачивалась, так как воспринималась как особая почесть (honor), напротив, довольно часто от исполняющего ее человека ожидались траты из собственных средств на те или иные общественные нужды; все магистраты (за исключением диктаторов, народных трибунов и цензоров) несли ответственность за свою работу.

Высшими должностными лицами республики, прямыми наследниками царской власти, были два консула. Напоминанием об этом служили знаки отличия, призванные возвеличить их статус: консулы могли занимать сделанное из слоновой кости курульное кресло – бывший царский трон. У каждого из них была свита в двенадцать служителей – ликторов, несущих связки прутьев (фасцы, fasces), в которые, в случае выхода консула за пределы городской черты Рима, втыкались топоры, что символизировало его право на наказание вплоть до смертной казни. В описываемый период консулы вступали в должность 1 марта, и по их именам обозначался год.

Консулы обладали высшей исполнительной властью, распространявшейся как на гражданскую, так и на военную сферу. Они являлись главнокомандующими римским войском, в распоряжении каждого из них находилась своя армия, основу которой составляли два римских легиона и обычно такое же количество союзных. Консулы производили воинский набор, распоряжались выделенными им средствами, назначали военных трибунов (кроме тех, кого выбирали трибутные комиции), распределяли захваченную добычу, налагали наказания, наконец, руководили боевыми операциями.

Помимо военных консулы обладали и жреческими функциями, причем зачастую исполнение и тех и других было связано между собой. Так, перед выступлением в поход или перед битвой они обязаны были провести жертвоприношения и действовать только при благоприятном истолковании их итогов.

В сфере гражданского управления консулы имели право на созыв сената и народных собраний, председательства в них и внесения предложений. Большинство постановлений сената и законов были приняты по инициативе консулов и назывались по их именам. Также они руководили выборами магистратов, в частности собственных преемников.

Консулы обладали равной властью во всех областях, и при принятии решений им приходилось достигать общего согласия. Когда же обстоятельства дела требовали присутствия одного из консулов, его выбор определялся жребием или полюбовным соглашением. В случае войны консулы получали зоны ответственности, распределяемые также по жребию, решению сената или договору между ними самими (эти зоны назывались провинциями – provincia). Если же им приходилось действовать объединенными силами, то они командовали армиями поочередно, сменяясь, как правило, через день. Когда срок пребывания консула в должности заканчивался, ему при определенных обстоятельствах могли сохранить власть без выборов, и тогда он назывался проконсулом (заместителем консула).

Экстраординарным магистратом был диктатор. Он назначался сенатом в исключительных случаях (когда государству угрожала опасность, а консулы не могли с ней справиться) сроком на шесть месяцев. Он обладал неограниченной военной властью и не нес перед сенатом ответственности за свои действия. Его особые полномочия подчеркивала свита из двадцати четырех ликторов, в фасцы которых всегда были воткнуты топоры. Иногда, впрочем, диктатора назначали только для проведения консульских выборов, когда в Риме не могли присутствовать действующие консулы. Вступив в должность, диктатор обязан был выбрать себе помощника – начальника конницы, который подчинялся только ему.

В IV в. до н. э. была учреждена должность претора (praetor), в компетенцию которого входило судопроизводство. Изначально претор был один, с 242 г. до н. э. – двое, соответственно, для разбора дел римских граждан и иностранцев. В дальнейшем число преторов продолжало возрастать. Наряду с консулом претор мог командовать армией или замещать консула в его отсутствие. Ему также полагалась свита в составе шести ликторов.

Помимо консулов и преторов огромное влияние на жизнь всего римского общества оказывали двое цензоров. Они избирались раз в пять лет из числа бывших консулов и исполняли должность в течение 18 месяцев. В обязанности цензора входило: планирование государственного бюджета на пять лет; пересмотр списка сенаторов и его обновление; проведение переписи граждан и распределение их по имущественным классам; надзор за государственным имуществом и общественными работами. Особой прерогативой цензора было право морального суда над гражданами, которое заключалось в наказании за проступки, не допустимые с точки зрения морали и не попадающие в сферу действия закона, как, например, излишняя роскошь, непочтительное отношение к родителям, пьянство и так далее – этот перечень мог варьироваться в соответствии с предпочтениями цензора. В его власти было провести соответствующий эдикт, исключить сенатора из сената, ограничить гражданские права, наконец, вынести замечание (nota), позорящее виновного. Как и диктатор, цензор не давал отчет в своих действиях и решениях, а цензура, называемая также святейшей магистратурой (sanctissimus magistratus), считалась завидным завершением политической карьеры.

Должностью, с исполнения которой обычно начиналась карьера римского политического деятеля, была квестура. Функцией квестора являлось распоряжение финансами. Два городских квестора находились в Риме и заведовали городской казной (эрарием; aerarium), хранили военные знамена и государственный архив. Военные квесторы находились при консульских армиях, занимались финансовым обеспечением легионов и хозяйственной частью. Наконец, италийские квесторы собирали казенные пошлины в различных районах Италии.

Особой магистратурой, ставшей результатом одного из этапов вековой борьбы патрициев и плебеев, был народный трибунат. Народным трибуном (ежегодно их избиралось десять) мог стать только плебей, чьей задачей была в первую очередь защита интересов рядовых граждан от произвола магистратов, исключая диктаторов. Чтобы быть доступным для нуждающихся в помощи, народный трибун не имел права покидать Рим более чем на день, а дверь его дома всегда была открытой. Если решение какого-либо должностного лица могло нанести ущерб отдельному гражданину или всему сословию плебеев, народный трибун имел право заблокировать его, сказав слово «вето» («запрещаю»). Неподчинившийся «вето» подлежал аресту. Действие запрета трибуна ограничивалось только годичным сроком его пребывания в должности и территорией Рима и прилегающих земель в радиусе одной мили. Помимо этого, трибуны могли созывать трибутные комиции и председательствовать в них, а также вносить законопроекты. Личность военного трибуна считалась неприкосновенной, и за свои действия он ответственности не нес. Эту должность часто стремились пройти начинающие политики, старающиеся добиться популярности среди простых граждан.

Полицейско-хозяйственный характер носили обязанности эдилов. Их зоной ответственности был Рим и земли в радиусе мили от города. В год избиралось четыре эдила – два курульных (из патрициев) и два плебейских. Они следили за порядком и безопасностью в городе, организовывали снабжение, контролировали цены и качество товаров на рынке, чистоту улиц и общественных бань и т. п. Особое значение имела организация эдилами общественных игр. Казна выделяла на это средства, но из-за их скудости эдилам приходилось дополнять их из собственного кармана. В результате удовлетворить вкусы горожан можно было, только обладая достаточным состоянием, что делало должность эдила, также являющуюся одной из первых ступеней в римской карьерной лестнице, недоступной людям из бедных слоев общества.

Кроме упомянутых магистратур, в Риме существовали всевозможные комиссии, призванные решать отдельные задачи, например чеканка монеты, контроль за тюрьмами и т. п.

3) Сенат

Главным органом, олицетворявшим если и не весь римский народ, то, по мнению многих современников, его лучшую часть, был сенат, представлявший, по определению Полибия, аристократическую форму власти в римском государстве. Он состоял из трехсот «достойнейших мужей», занимавших ранее высшие государственные должности, – бывших консулов, диктаторов, цензоров, преторов, курульных эдилов, народных трибунов и, возможно, квесторов. Были и сенаторы, никаких должностей до того не отправлявших, но их число всегда оставалось очень небольшим.

Первоначально состав сената определялся царем, потом консулами, а после проведения в конце IV в. до н. э. закона Овиния – цензорами. Каждые пять лет цензоры пересматривали списки сенаторов и решали, кого исключить, а кого зачислить. В принципе должность сенатора считалась пожизненной, и шансов потерять место в сенате было довольно мало. Причиной исключения из списков сенаторов могло стать (помимо смерти, конечно) уголовное преступление или замечание цензора за какое-либо другое прегрешение, противоречившее нормам общественной морали, как, например, разврат, мотовство, трусость в бою и т. п.; иногда поводом к изгнанию могло стать и низкое происхождение сенатора, хотя доля плебеев среди них постепенно росла. Будучи исключенным, сенатор мог восстановиться после исполнения должности претора.

Почетный статус сенаторов подчеркивался особыми знаками отличия: они носили светлые тоги и туники, украшенные широкими полосами, а также золотые кольца и высокие сапожки (perones).

Власть сената была очень велика. Первоначально он даже утверждал решения народного собрания (до 339 г. до н. э.). Он контролировал внешнюю политику республики, организовывал посольства и всю остальную дипломатическую работу. В случае войны сенат разрабатывал стратегию боевых действий, определял время созыва и роспуска армии, ее состав и распределение между фронтами и полководцами, руководил снабжением. Им же выделялись деньги на войну и утверждались высшие награды военачальникам.

В ведении сената находилась и финансовая жизнь государства: составлялся бюджет, как правило на пятилетний срок, определялись суммы налогов, принимались решения о чеканке монеты и т. д.

До 123 г. до н. э. (реформы Гая Гракха) сенаторы разбирали уголовные дела, так как судебные комиссии назначались из них. Еще сенат осуществлял высший надзор за религиозными культами, как собственно римскими, так и иностранными.

Наконец, в случае внешней или внутренней угрозы для государства сенат имел право объявить чрезвычайное положение. Чаще всего это влекло за собой назначение диктатора, облеченного всей полнотой исполнительной власти. Кроме того, если ко времени выборов консулов высший магистрат, имеющий право созвать народное собрание, по каким-либо причинам отсутствовал, сенат объявлял «междуцарствие» (interregnum), а из своего состава выдвигал «междуцаря» (interrex), который и проводил выборы.

Характеризуя деятельность сената в целом, необходимо отметить, что подавляющее большинство его членов принадлежало к влиятельнейшим аристократическим семействам Рима. Благодаря этому им удавалось без особого труда находить общую позицию почти по любому обсуждаемому вопросу и избегать серьезных разногласий между собой. Республиканские магистраты, которым в перспективе предстояло стать сенаторами, тоже не стремились обострять отношения со своими будущими коллегами. Надо признать, что работа сената отличалась большой эффективностью, а его авторитет в обществе был исключительно высок.

В эпоху Пунических войн именно сенат занимал ведущее положение среди других властных структур государства. При этом большинство мест в сенате и магистратур принадлежало представителям богатейших семейств Рима, как патрицианского, так и плебейского происхождения. Так, за период с 234 по 133 г. до н. э. из 200 консулов 108 принадлежали к патрицианским фамилиям, 92 – к плебейским, при этом 159 консулов представляли 26 семейств – 10 патрицианских и 16 плебейских, которые и определяли основное направление политики Рима. Но, несмотря на в целом аристократический характер Римской республики, для занятия высших должностей людьми низкого происхождения и маленького достатка не существовало непреодолимых препятствий. Как бы ни ценились богатство и родственные связи, личные способности, хоть и не очень часто, могли их заменить. Примеров этому в римской истории не так уж и мало, достаточно будет назвать хотя бы происходивший из вольноотпущенников род Клавдиев Марцеллов, чьи представители за указанный период становились консулами девять раз. Таким образом, римское общество сохраняло определенную мобильность, позволявшую в критических ситуациях активизировать все свои силы.

Римская армия

Среди всех достижений римской цивилизации ее армия может считаться одним из наиболее значительных. Благодаря ей Рим распространил свою власть на все страны Средиземноморья, что определило развитие населявших их народов на многие столетия. Как и везде, его армия являлась естественным продолжением государственной системы, была обусловлена ее особенностями и изменялась вместе с ней. Ко времени Пунических войн это был уже хорошо отработанный механизм, развившийся и окрепший в процессе борьбы за Италию. И хотя до совершенства ему было еще далеко, потенциально уже тогда римская армия была сильнейшей в Европе, Северной Африке и на Ближнем Востоке.

Различные этапы развития римского военного дела отражены в источниках очень по-разному, до сих пор сохраняя не так и мало «белых пятен». Одним из наиболее информативных источников для рассматриваемой эпохи является произведение великого греческого историка Полибия.

Прожив семнадцать лет в Италии, Полибий был искренне восхищен устройством римского государства. Будучи сам не понаслышке знаком с военным делом, он особое внимание уделил организации армии, составив ее подробнейшее описание в шестой книге своей «Всемирной истории». По счастью, она сохранилась полностью и является основополагающим источником по изучению данного вопроса. Дальнейшее изложение будет в значительной степени строиться на ее основе.

Комплектование армии осуществлялось с помощью рекрутских наборов. Каждый римский гражданин был военнообязанным и должен был до достижения сорокашестилетнего возраста участвовать в десяти походах, если служил в коннице, и в двадцати, если служил в пехоте. Род войск, в который ему предстояло попасть, зависел от имущественного положения. Наиболее богатым надлежало служить в коннице, а наиболее бедным – во флоте, все остальные становились пехотинцами.

Основным подразделением римской армии был легион (legio, вероятно, происходит от глагола legere – «собирать», «набирать»). Два легиона составляли консульскую армию, следовательно, в обычное время набиралось четыре легиона.

Как и в гражданской сфере, командование римской армией следовало демократическим принципам, не допускающим подлинного единоначалия. В соответствии с ними непосредственное управление легионом поочередно осуществляли шесть военных трибунов. Порядок их чередования мог быть различным. Каждые два месяца легионом командовала одна пара военных трибунов. Как именно эти два трибуна делили между собой полномочия, точно не известно. Они могли все решать совместно либо командовать по очереди, через день или через месяц. При этом так же не известно, каковы были их взаимоотношения в этот период времени с остальными четырьмя трибунами.

Римские легионеры. Алтарь Домиция Агенобарба, I в. до н. э. Музей Лувр, Париж.

Сходная ситуация возникала, если по каким-либо причинам вместе приходилось действовать обеим консульским армиям. В таком случае консулы, во избежание сосредоточения большой власти в руках одного из них, тоже командовали армиями поочередно, как правило, меняясь через день. В том, насколько пагубна такая система в условиях ведения боевых действий, римлянам пришлось на собственном горьком опыте убедиться в ходе Пунических войн.

Численность легиона в описываемое время обычно составляла четыре тысячи двести человек пехоты и триста всадников, но в определенных случаях могла и меняться, достигая пяти тысяч пехотинцев. Набором солдат в пехоту и распределением их по легионам занимались военные трибуны, а всадников призывали по списку, определенному цензором.

Собранные на Капитолии новобранцы клялись повиноваться начальству и исполнять его приказания, после чего военные трибуны назначали им время и место сбора, куда они должны были явиться без оружия, в соответствии с тем, кто к какому легиону приписан.

Одновременно с призывом римских граждан консулы указывали, какие союзные города обязаны выставлять вспомогательные войска, в каком количестве и где должно быть место сбора. Призыв в них осуществлялся, вероятно, по той же системе, что и в Риме. Обычно количество легионов союзников соответствовало римским. Состав тоже был близким – пехоты столько же, но конницы больше, как правило, в три раза. После того как союзники прибывали на условленные сборные пункты, они переходили под командование двенадцати римских офицеров, так называемых префектов. Ими из общего количества союзников отбиралась треть конницы и пятая часть пехоты. Они назывались экстраординариями (extraordinarii) и составляли резерв армии. Остальные союзники делились еще на две части, которые назывались правое и левое крыло и в бою занимали соответствующую позицию относительно римского легиона.

Барельеф с изображением римского всадника. II в. до н. э.

После того как новобранцы-римляне являлись на сборные пункты, их вновь разделяли, на этот раз по роду оружия и месту в строю легиона. Критериями отбора служили возраст и, в меньшей степени, богатство. Самые молодые и бедные становились легковооруженными – велитами, более состоятельные молодые люди зачислялись в гастаты (hastati), мужчины в расцвете сил, обычно уже успевшие повоевать, – в принципы (principes) и наиболее возрастные, прошедшие не одну войну, – в триарии (triarii). При обычной численности легиона велитов, гастатов и принципов было по тысяче двести человек, но при необходимости их количество могло увеличиваться, в то время как триариев всегда было шестьсот.

Затем в каждом из этих разрядов, за исключением велитов, трибуны выбирали по десять младших командиров, центурионов (centurio), каждый из которых выбирал еще одного. Таким образом, в легионе было шестьдесят центурионов, из которых тридцать, назначенных трибунами, считались старшими (primus). Кроме этого, каждый из центурионов выбирал себе помощника. Будучи наиболее храбрыми и опытными воинами, они составляли подлинный костяк римской армии. Полибий так описал основные качества, предъявляемые к центуриону: «От центурионов римляне требуют не столько смелости и отваги, сколько умения командовать, а также стойкости и душевной твердости, дабы они не кидались без нужды на врага и не начинали сражения, но умели бы выдерживать натиск одолевающего противника и оставаться на месте до последнего издыхания» (Полибий, VI, 24, 9). Их непосредственной обязанностью было не только руководство на низшем тактическом уровне, но и тренировки новобранцев и поддержание дисциплины, для чего центурионы имели при себе дубинку или розгу, всегда готовую к использованию.

Далее каждый из возрастных разрядов, кроме велитов, делился на десять отрядов – манипул, которые поступали в распоряжение своих центурионов. Соответственно, численность манипулы у гастатов и принципов составляла сто двадцать человек, а у триариев – шестьдесят. Каждая манипула имела свой номер, с первого по десятый. Старший центурион первой манипулы триариев (primus pilus – примипил) считался старшим из центурионов и входил в состав военного совета легиона. Должность примипила была вершиной в служебной карьере центуриона, для достижения которой требовалось последовательно пройти все предшествующие ступени, начиная с центуриона десятой манипулы гастатов, на что могло уйти до тридцати лет. Манипулы дополнительно делились на две центурии, но они по отдельности не действовали. Велиты распределялись поровну между всеми манипулами, по сорок человек на каждый.

В зависимости от разряда вооружение легионеров имело определенные различия. Оружием велитов были меч и дротики. По-видимому, именно во время Второй Пунической войны римляне взяли на вооружение так называемый испанский меч (gladius hispaniensis). Его обоюдоострый клинок имел длину от 60 до 70 см и одинаково подходил как для укола, так и для рубящего удара. Носили его в перевязи на правом боку. Дротики имели древко длиной около 90 см и железный наконечник длиной около 30 см, который при попадании в щит неприятеля должен был как максимум проткнуть его и ранить хозяина и как минимум просто погнуться, что делало его непригодным для повторного использования (по крайней мере, в условиях боя, где его некогда было чинить). Доспехи велитам не полагались, и из защитного вооружения у них был только щит круглой формы (парма, parma) диаметром около 90 см. Единственным прикрытием головы служила шапка или, например, волчья шкура. Отличия в головных уборах должны были облегчить для командиров идентификацию воинов.

Гастаты, принципы и триарии составляли тяжелую пехоту. Главным элементом их защитного вооружения был большой щит – скутум (scutum). Он был выгнутым, имел овальную форму, около 120 см в высоту и 75 см в ширину. По словам Полибия, его делали из двух досок, которые склеивали бычьим клеем, после чего обтягивали сначала холстом, потом телячьей кожей. В центре щита находился овальный умбон, а дополнительную прочность придавало идущее почти сверху донизу продолговатое ребро. Наряду с этим кромка щита оковывалась железной полосой. С внутренней стороны умбона находилась единственная рукоятка, в результате чего весь вес щита, а он был немаленьким: около десяти килограммов, приходился на левую руку, точнее, кисть легионера. Это не позволяло воину активно двигать щитом, его можно было только держать перед собой, как в случае обстрела, так и в рукопашном бою.

Вместе с мечом основным оружием гастатов и принципов были дротики пилумы (pilum), по два на каждого бойца. От дротиков велитов они отличались большими размерами – древко около 120 см длиной и более длинный железный наконечник. Защитное вооружение дополнялось сравнительно небольшой медной нагрудной пластиной прямоугольной формы размером примерно 20 на 20 см. Более состоятельные воины использовали вместо нее кольчуги. Ноги от стопы до колена защищали поножами, при этом легионер мог носить единственный понож на левой ноге, которая в боевой стойке выставлялась вперед. Центурионы носили поножи на обеих ногах, что наряду с красным плащом служило их отличительным признаком. Шлем был бронзовый, имел нащечники и назатыльник и украшался тремя большими перьями красного или черного цвета. Вооружение триариев было таким же, как у гастатов и принципов, с той разницей, что вместо пилумов у них было копье, гаста (hasta), предназначенные только для ближнего боя.

Легионная конница тоже делилась на десять отрядов – турм (turma), численностью по тридцать всадников. Турма в свою очередь делилась на три десятки под командованием десятников – декурионов. Один из декурионов командовал всей турмой. Вооружены всадники были копьем, мечом, для защиты использовали круглый щит, панцирь и шлем. Стремян античная кавалерия не знала, что значительно ограничивало возможности всадника. Например, он не мог наносить полноценный удар копьем, зажав его под мышкой, как делали это рыцари в Средние века, по сравнению с которым другие способы были значительно менее эффективны. Основным оружием римского кавалериста был меч, по своей длине существенно превосходивший те, что использовались в пехоте (до 80 см), а метательное оружие (лук, дротики) всадники не применяли. Вообще, по своим боевым качествам римские кавалеристы, как правило, уступали всадникам других народов, вследствие чего их доля в армии неуклонно уменьшалась в пользу союзнической конницы.

После того как все надлежащие приготовления были завершены, римская армия выступала в поход. Полибий описал порядок на марше, которого римляне придерживались или, по крайней мере, должны были придерживаться в его время.

Возглавлял движение отряд союзников-экстраординариев, в задачу которого входило осуществление боевого охранения. Следом за ним шли воины правого крыла союзников и обозы их и экстраординариев. Далее вместе с обозами следовали первый и второй римские легионы, причем со вторым легионом, помимо его собственного двигался и обоз левого крыла союзников, идущего в хвосте колонны. Конница прикрывала тыл и обозы своих подразделений, а если опасались нападения на арьергард колонны, то экстраординарии шли не впереди нее, а сзади. Очередность, в которой римские легионы и крылья союзников шли на марше, менялась через день, так что все имели равную возможность первыми обеспечить себя продовольствием и фуражом.

Когда римская армия шла по открытой местности или был велик риск вражеской атаки, походный порядок был другим. В этом случае движение осуществлялось тремя колоннами, состоявшими из гастатов, принципов и триариев, причем каждая манипула прикрывала свой обоз, что давало возможность быстро перестроиться для боя. Впрочем, надо заметить, что эта стройная система была описана Полибием примерно в середине II в. до н. э., когда римляне уже имели богатый опыт войн вдали от рубежей собственной страны, а Карфаген перестал существовать. Как можно установить из анализа хода некоторых сражений Второй Пунической войны (особенно характерный пример – Тразименское озеро), римские полководцы иногда совершенно пренебрегали разведкой, а значит, и походный порядок мог существенно отличаться от вышеприведенного.

Но зато устройство римского военного лагеря, которому Полибий уделил в своем произведении особенно много внимания, по-видимому, мало изменилось со времен войны с Ганнибалом. На исходе каждого дня похода, даже для стоянки на одну ночь, римляне обязательно строили укрепленный лагерь, и это давало им неоспоримое преимущество перед многими противниками, так как многократно снижало вероятность успеха от внезапного нападения ночью или в любое другое время.

Когда дневной переход, длина которого, как правило, составляла не менее пятнадцати километров, подходил к концу, военные трибуны и специально выбранные центурионы выезжали вперед и разведывали местность, подходящую для лагеря. Она должна была быть удобной для обороны и располагать источником воды. В первую очередь определялось, где должна стоять палатка консула. От этого места, называемого преторий (praetorium), производилась общая разметка. Чаще всего в плане лагерь представлял собой квадрат со стороной около восьмисот метров. Его форма могла быть более вытянутой, если численность армии была нестандартной, например, если союзников было значительно больше, чем обычно, или обе консульские армии действовали объединенными силами.

Территория лагеря обводилась рвом (fossa) в три метра глубиной и четыре метра шириной, земля из которого шла на возведение вала (agger). По верху вала ставился частокол из кольев, которые легионеры во время марша несли на себе, по две-три штуки каждый. Строительством укрепления занималась половина от общего состава тяжелой пехоты (две стороны – римляне, две стороны – союзники), в то время как остальная часть армии защищала ее, стоя в боевом порядке. В каждой стене имелись ворота, porta praetoria были обращены в сторону неприятеля, противоположные им назывались porta decumana, а боковые – porta principales dextra и porta principales sinistra (то есть правые и левые).

Расположение подразделений внутри лагеря было строго регламентировано, а весь лагерь напоминал город с правильной планировкой. Как и во всяком римском городе, здесь был свой форум (рыночная площадь), находящийся рядом с преторием, а внутреннее пространство разделялось двумя основными улицами, пересекающими друг друга под прямым углом, – via principalis и via praetoria. По одну сторону от via principalis располагались палатки консула, его охраны из экстраординариев, квестора, военных трибунов; по другую сторону находился основной состав пехоты и конницы, при этом палатки каждой манипулы или турмы стояли на определенном месте и должны были занимать территорию размером сто на сто футов (у триариев – вдвое меньшую). Палатки делались из кожи, натянутой на дощатый каркас (tabernacula), и были рассчитаны на восемь человек; следовательно, на одну палатку предусматривалась площадь десять на десять футов (примерно три на три метра). Между стеной лагеря и палатками оставалось свободное пространство шириной около шестидесяти метров, чтобы метательные снаряды противника не могли причинить вред лагерным постройкам. Кроме того, по тревоге многие подразделения легиона могли, не мешая друг другу, строиться на этой полоске земли, а в случае успешных боевых действий там хранился захваченный скот и прочая добыча.

Римский всадник. Алтарь Домиция Агенобарба, I в. до н. э. Музей Лувр, Париж.

Порядок несения караульной службы ко времени Полибия был не менее проработан, чем передвижение армии. После того как строительство лагеря было завершено, военные трибуны приводили к присяге как воинов, так и рабов, которые клялись ничего не воровать и доставлять все, что найдут, трибунам. После этого из гастатов и принципов назначались две манипулы, которые следили за порядком перед палатками трибунов. Остальные восемнадцать манипул гастатов и принципов распределялись между военными трибунами, при которых несли своеобразное дежурство – ставили палатку, ровняли перед ней землю и осуществляли охрану.

Манипулы триариев не привлекались к службе при трибунах, зато должны были выставлять караулы у палаток кавалеристов, которые стояли с ними по соседству. Особой заботой этих караулов был надзор за лошадьми. Кроме этого, ежедневно одна из манипул находилась при консуле для его охраны. На велитах лежала обязанность выставлять посты на стенах лагеря и у ворот – по десять человек у каждых.

Ночью по лагерю наряду с упомянутыми расставлялся еще целый ряд постов: три при квесторе, по два при легатах и остальных членах военного совета и по одному у каждой манипулы. Дополнительные караулы могли назначаться консулом.

Перед расстановкой ночных постов дежурный трибун через солдата десятого манипула или турмы знакомил командиров подразделений с очередным паролем. Вечером легионеры, которым выпало заступать в первую смену ночной стражи, приходили к дежурному трибуну и получали небольшие деревянные таблички с условными значками, которые относили на пост.

Исполнение караульной службы проверяли всадники. Для этого из состава какой-либо турмы выбирались четыре солдата, по одному на каждую смену стражи. Количество постов и время их обхода устанавливал трибун. Если все проходило нормально и без происшествий, при проверке у часовых отбирались маленькие таблички с условным знаком, которые передавались военному трибуну. Нехватка одной или большего количества табличек означала, что кто-то из часовых спит или отлучился от поста. В этом случае начиналось расследование, и если вину нарушителя дисциплины удавалось подтвердить, то последнего ждало суровое наказание. Его били палками и камнями, отчего тот обычно умирал еще в лагере. Та же участь ждала проверяющего, если выяснялось, что табличка со знаком не была собрана по его вине. В целом такая строгость позволяла вести караульную службу с минимальным количеством нарушений.

Карательная система в римской армии вообще давала возможность поддерживать дисциплину на высочайшем уровне. Наказанию палками подвергался также уличенный в воровстве из лагеря, в трусости (она могла выражаться в намеренной потере оружия в бою или не оставлении поста), в неправомерном приписывании себе подвигов, в мужеложстве и, наконец, за трехкратное повторение одного и того же проступка.

Было предусмотрено наказание и для целых подразделений, выказавших трусость во время боя. Из всех провинившихся солдат по жребию отбирали примерно каждого десятого, которого забивали насмерть палками и камнями, – это называлось децимацией. Остальным в знак позора в качестве довольствия полагался ячменный хлеб вместо пшеничного и запрещалось ночевать в пределах укрепленного лагеря. Также военные трибуны и префекты союзников могли брать в залог, приговаривать к денежным штрафам и порке розгами.

Наряду с наказаниями в римской армии существовала и развитая система поощрений, при этом награждались в первую очередь те солдаты, которые отличились в незначительных и случайных схватках, то есть когда они вовсе не были вынуждены проявлять храбрость и упорно сражаться. Сам консул должен был сказать о них похвальное слово перед общим строем, после чего ранившему неприятельского воина давалось копье, тому, кто убил неприятеля и снял с него доспехи, вручалась чаша, если он служил в пехоте, и конская сбруя, если в кавалерии. Первого взошедшего на стену вражеского города отмечали золотым венком; награждался и тот, кто в битве спас своего товарища, причем спасенный тоже был обязан наградить его венком и чтить как родного отца, к чему его могли судебным решением принудить военные трибуны.

Нельзя не сказать и об особой награде для полководца, одержавшего выдающуюся победу, например, разгромившего крупную армию или завоевавшего страну, при этом должно было быть убито не менее пяти тысяч врагов. Это был триумф – торжественный въезд в город Рим, решение о даровании которого принималось сенатом по просьбе самого полководца. Каждый элемент этой роскошной церемонии был строго определен. Вернувшись из похода, триумфатор, увенчанный лавровым венком, облаченный в пурпурную тунику, расшитую узором из пальмовых листьев, под звуки труб въезжал в Рим на позолоченной колеснице, запряженной четверкой белоснежных лошадей. Все это должно было уподоблять его самому Юпитеру. При этом победитель не должен был зазнаваться – особый раб, державший золотую корону над головой полководца, время от времени шептал ему на ухо: «Оглянись и помни, что ты – человек». Перед ним вели наиболее знатных пленных (особо выделялись цари и вожди побежденных) и несли захваченные трофеи, таким образом, все граждане города могли воочию убедиться в масштабах победы. Следом за полководцем шли его родственники, друзья, клиенты и, конечно, солдаты, которые пели не только хвалебные песни, но и выкрикивали самые скабрезные стишки о своем полководце – каким бы великим он ни был, его слава и гордость не должны были вызывать зависть богов. Характерно, что чем больше было таких насмешек в адрес победителя, тем большими были к нему симпатии как армии, так и народа. Маршрут триумфального шествия проходил от Марсова поля через Триумфальные ворота, Фламиниев цирк, Большой цирк вокруг Палатина и далее по священной улице к храму Юпитера на Капитолии. Там триумфатор приносил в жертву Юпитеру часть добычи, золотую корону и животных – в частности быка. Торжества завершались праздничным пиром, а имя триумфатора заносилось в особый список.

По сравнению с триумфом менее значительной наградой для полководца была овация («малый триумф»). Ею сенат удостаивал, если основания для триумфа признавались недостаточными – например, было убито мало врагов, война велась без полагающегося объявления или противник считался недостойным, наконец, если сам победитель был чем-то не угоден сенату. В этом случае полководец под звуки флейт вступал в город верхом или даже пешком, был одет в окаймленную тогу и увенчан миртовым венком, сопровождали его не собственные воины, а сенаторы, и на Капитолии он приносил в жертву овцу, а не быка.

Наконец, полководец имел право устроить триумф за свой счет, если средств не предоставляло государство. Проходить он должен был вне пределов города, на Альбанской горе, но тоже заносился в официальный список триумфов.

Хотя римская армия времен Пунических войн не могла считаться наемной, за свою службу легионеры получали плату. Она была введена в 406 г. до н. э., когда римляне вели осаду города Вейи, и ко времени Полибия составляла 1200 ассов, или 120 денариев, в год для рядового воина и вдвое больше для центуриона. Из этой суммы вычиталась стоимость поставляемого продовольствия, одежды и оружия. Распределением выплат занимался квестор, заведовавший финансами легиона.

Наряду с официальной платой воины имели и другие источники дохода. Например, центурионы могли за определенное подношение освобождать от наказания или тяжелых работ. Простые солдаты тоже могли рассчитывать на внеочередные подарки по каким-либо особым случаям, например при триумфе своего полководца.

Если после того, как был разбит лагерь, стоянка на одном месте затягивалась, полководец мог использовать оказавшееся в его распоряжении время для сбора продовольствия или для тренировки своих воинов. О том, как проходили эти тренировки, сведений очень немного, хотя нет сомнений, что они были достаточно интенсивными. Из сообщения Полибия известно, что после того, как в 209 г. до н. э. римлянами был захвачен Новый Карфаген, полководец Сципион Африканский ввел для легионеров следующий четырехдневный цикл занятий: в первый день они должны были пробежать в полной выкладке тридцать стадий (примерно шесть километров). Второй день был посвящен уходу за оружием и снаряжением, качество которого проверяли командиры, третий день был отведен для отдыха, а в четвертый совершенствовалась боевая подготовка. Воины сражались, используя деревянные мечи, обтянутые кожей и с защищенным острием, и соответствующим образом притупленные дротики. О том, как легионеры отрабатывали фехтовальные приемы, рассказывает и Флавий Вегеций Ренат, но к его данным следует относиться с определенной осторожностью, учитывая время, в которое жил этот автор – IV–V вв. н. э., то есть его рассказ отделен от эпохи Пунических войн дистанцией более чем в полтысячи лет:

«Каждый отдельный новобранец должен вбить для себя в землю отдельное деревянное чучело так, чтобы оно не качалось и имело шесть футов в высоту. Против этого чучела, как против своего настоящего врага, упражняется новобранец со своим «плетнем» и с дубиной, как будто с мечом и щитом; он то старается поразить его в голову и лицо, то грозит его бокам, то, нападая на голени, старается подрезать ему под коленки, отступает, наскакивает, бросается на него, как на настоящего врага; так он проделывает на этом чучеле все виды нападения, все искусство военных действий».

Кроме подобных упражнений легионеры, безусловно, отрабатывали применение метательного оружия и особое внимание уделяли строевой подготовке и развитию выносливости.

Римское командование, конечно, знало, насколько пагубно может отразиться на дисциплине армии вынужденное бездействие, и старалось всячески его избегать. Одной из форм занятости для легионеров, имеющей, впрочем, огромное значение для всего государства, было их привлечение к широкомасштабному строительству. Они прокладывали дороги, рыли каналы, возводили укрепления, даже строили корабли, причем зачастую в этом не было насущной необходимости, и современники отлично понимали первоначальную цель подобных мероприятий.

Как и остальные народы древности, римляне считали, что успех любого предприятия, будь то поход или битва, возможен только при условии благосклонности богов. Узнавать их волю было одной из важнейших обязанностей полководца, для чего он проводил жертвоприношения и гадания, которые толковали сопровождавшие армию жрецы. Неблагоприятные знамения могли поставить под угрозу проведение целой боевой операции, и их было достаточно для объяснения в случае его неудачного исхода.

Когда армии приходило время сниматься с лагеря, то и теперь каждый легионер четко знал свои действия и сроки их выполнения. По первому сигналу труб свертывались палатки консула и военных трибунов. После них наступала очередь собирать свои пожитки рядовым воинам. По второму сигналу труб снаряжали вьючных животных, а когда звучал третий сигнал, армия выступала в поход.

Данные археологии и письменных источников позволяют осветить многие бытовые стороны жизни легионеров. В частности, можно восстановить рацион питания римской армии. В соответствии со всеми трудностями походной жизни, которые приходилось преодолевать легионерам, их еда была простой и в то же время вполне отвечала требованиям, предъявляемым ситуацией, когда людям приходилось выдерживать повышенные нагрузки.

Главным элементом питания было зерно, обычно пшеничное, норма которого составляла примерно килограмм на человека в сутки. Готовить его легионерам надо было самим, для чего в каждом контубернии (отделении) были ручные жернова и прочие кухонные принадлежности. Получаемые в итоге блюда были достаточно разнообразны – это хлеб, каши, супы, лепешки, различные пасты и, наконец, пиво. Все это дополнялось мясом – свининой, бараниной, говядиной, для чего при легионных обозах содержались стада скота, дававшего, кроме того, молоко, частично шедшее на сыр. Если же на стоянке не ожидалось нападения противника, воины могли разнообразить свои будни охотой, а блюда – дичью. Шла в пищу и рыба, в частности осетр, щука, тунец, треска, губан, а также различные моллюски, как, например, мидии и устрицы. Значительное место в рационе воинов занимали фрукты и овощи, многие из которых впоследствии, благодаря походам римской армии, распространились далеко за пределы Италии. Чечевица, бобы, редис, капуста, чеснок, яблоки, груши, персики, финики, сливы и вишни приятно дополняли меню легионеров. Есть сведения и об употреблении орехов – грецких, каштановых, фундука. И, конечно, нельзя забывать о специях, том же черном перце и шафране, которыми богата практически любая южная кухня.

Основным питьем, кроме пива, у римлян, как и у других средиземноморских народов, было вино, обычно сильно разбавленное. Собственно, такая смесь и не считалась вином, это был скорее способ предохранить воду от порчи. Когда же воины были свободны от выполнения служебных обязанностей, то, конечно, не упускали случая отдать должное и более крепким и качественным винам, как италийского, так и заграничного производства.

Сохранился рецепт (наверняка не единственный), по которому римские легионеры варили себе похлебку на привалах. Брали примерно два литра воды, полкилограмма пшеничной муки, 50 граммов порезанного кубиками шпика, 100 граммов таким же образом порезанной говядины, молотый черный перец, соль по вкусу и растертый зубчик чеснока. Все вместе варилось около сорока пяти минут.

В целом качество питания легионеров было, очевидно, выше, чем у рядового населения Италии, так как за ним постоянно следили находящиеся при легионе врачи.

Продовольственное снабжение армии совершенствовалось по мере того, как расширялась территория римского государства. Первоначально легионы, действовавшие вдали от родины, существовали частично за счет поставок из Италии и, конечно, в большей или меньшей степени разорительных поборов с местного населения. На новый уровень обеспечение армии вывел Публий Корнелий Сципион Африканский во время Второй Пунической войны. Теперь оно опиралось на сеть баз, раскиданных по всей территории, подконтрольной римлянам. Самые большие базы (стратегические) располагались в Италии и на Сицилии, затем, чтобы облегчить дальнейшую переброску запасов в район действия армии, строились хранилища в портах (оперативные базы), а заключительным звеном в этой цепочке становились склады, находившиеся в непосредственной близости от возможных боев (тактические базы).

Продовольствие раздавалось легионерам в расчете на определенное время, более длительное во время стоянок. Для этого легион строился в боевом порядке, устраивалась перекличка, и каждый воин получал причитающийся ему паек.

На раннем этапе своей истории армия Рима мало отличалась от армий греческих полисов как по вооружению воинов, так и по применяемой ими тактике. Первоначально для боя они строились обычной фалангой и старались обратить противника в бегство решительным натиском. Преимущества и недостатки римской фаланги были аналогичны тем, которыми обладали греческие.

Этрусские воины. Деталь погребальной алебастровой урны. III в. до н. э. Археологический музей, Палермо, Италия.

В вопросе о том, когда римский легион подвергся важнейшей в своей истории реформе и был разделен на манипулы, соответствующим образом изменив свое построение на поле боя, окончательной ясности нет. Одни исследователи связывают ее с именем диктатора Камилла, сыгравшего важную роль в отражении нашествия кельтов (390 г. до н. э.), другие относят к более позднему периоду, ограниченному войнами с Пирром (280–275 гг. до н. э.). В любом случае подобные перемены, причиной которых послужило значительное увеличение римлянами боевого опыта при столкновении с новыми противниками, наверняка заняли некоторое время, четкое определение которого не входит в нашу задачу; в данном случае важно то, что к рассматриваемой эпохе (нач. III в. до н. э. – сер. II в. до н. э.) новая система окончательно сформировалась.

Манипулярная тактика римского легиона неоднократно описывалась как в популярной, так и в специальной литературе, и все же нельзя сказать, чтобы на сегодняшний момент эта проблема была бесспорно разрешена. Причина этого, как и во множестве других случаев, – в недостатке и противоречивости источников, сохранившихся до наших дней.

Наиболее часто повторяемая реконструкция римской модели пехотного боя основывается на пересказе отрывка из восьмой книги «Истории Рима» Тита Ливия, где описываются события IV в. до н. э. (Латинская война 340 г. до н. э.). В соответствии с ним боевое построение тяжелой пехоты легиона состояло из трех линий; первую занимали манипулы гастатов, между которыми оставались интервалы. Во второй линии стояли манипулы принципов, а в третьей – триариев, при этом каждый манипул стоял напротив интервала между манипулами предыдущей линии. Перед тяжелой пехотой в рассыпном строю стояли велиты, а фланги прикрывала конница – справа римская, слева союзная. Первыми в бой вступали велиты, осыпая неприятеля градом метательных снарядов, что в некоторых случаях само по себе могло причинить большие потери и предопределить исход сражения. После этого наступала очередь тяжелой пехоты, которая действовала следующим образом:

«Когда войско выстраивалось в таком порядке, первыми в бой вступали гастаты. Если они оказывались не в состоянии опрокинуть врага, то постепенно отходили назад, занимая промежутки в рядах принципов. Тогда в бой шли принципы, а гастаты следовали за ними. Триарии под своими знаменами стояли на правом колене, выставив вперед левую ногу и уперев плечо в щит, а копья, угрожающе торчащие вверх, втыкали в землю; строй их щетинился, словно частокол.

Если и принципы не добивались в битве успеха, они шаг за шагом отступали к триариям (потому и говорят, когда приходится туго, «дело дошло до триариев»). Триарии, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими рядами, поднимались, быстро смыкали строй, как бы закрывая ходы и выходы и нападая на врага единой сплошной стеною, не имея уже за спиной никакой поддержки. Это оказывалось для врагов самым страшным, ведь, думая, что преследуют побежденных, они вдруг видят, как впереди внезапно вырастает новый строй, еще более многочисленный» (Ливий, VIII, 8, 9–13).

Несмотря на то что в течение вот уже столетий многие исследователи относятся к этому рассказу совершенно некритически, его содержание не может не вызывать вопросов. Если с тактикой действия пехоты эллинистических государств обычно все ясно – ощетинившись копьями, мощная фаланга стремилась опрокинуть противника силой своего напора в ближнем бою (похоже действовали и воины большинства варварских племен, например кельтов, с той разницей, что они не придерживались четкого строя и в меньшей степени использовали копья), то здесь мы наблюдаем совсем другую картину, каждый элемент которой требует пристального внимания.

В отличие от фаланги, римский боевой порядок состоит из десятков сравнительно небольших отрядов. Первое его преимущество очевидно и никаких сомнений не вызывает: во время сближения с противником, особенно по достаточно неровной местности, манипулам гораздо легче сохранить свой строй, чем большой и неуклюжей фаланге. Что же касается непосредственно боевого столкновения, то здесь определить цель именно такого построения и действия легионеров намного сложнее.

Начать с того, что точно не известно, какова была глубина строя манипула. Исходя из того что всего в центурии (у гастатов и принципов) было шестьдесят человек, теоретически они могли составить от двух до пятнадцати шеренг. Наиболее реалистичным выглядит построение, насчитывающее от трех до шести шеренг, при этом если шеренг было три, то центурии, из которых состояли манипулы, располагались исключительно бок о бок (об этом упоминает Полибий (VI, 24, 8), если же их было четыре или шесть, то центурии могли стоять в затылок друг другу (это, в свою очередь, отчасти подтверждается тем, что главного центуриона манипулы называли передний (prior), а младшего – задний (posterior). Также из источников остается не ясным, сохранялись ли промежутки между манипулами, когда они вступали в рукопашную. Еще один вопрос вызывают слова Полибия о различных дистанциях между легионерами в шеренгах во время боя, которые могли составлять три либо шесть футов (соответственно около 90 и 180 см).

Этрусский воин. Деталь погребальной алебастровой урны. II в. до н. э. Этрусский музей, Вольтерра, Италия.

В результате из-за подобных темных мест многие исследователи предлагают свои, зачастую очень сильно отличающиеся друг от друга версии действий тяжелой пехоты римского легиона. В качестве примера хочется привести теорию Питера Конноли:

«Покинув лагерь, легион строился в три непрерывные линии, где центурии становились бок о бок… По сигналу задние центурии поворачивались кругом и вставали позади своих передних центурий, открывая пропуски в боевом порядке… Когда подавался сигнал к началу сражения, велиты покидали свои манипулы, проходили через эти промежутки и бежали вперед, осыпая наступающего противника дротиками… Если легковооруженных солдат на передней линии имели обе стороны, такая тактика оказывалась нейтрализованной, а битва начиналась с мелких стычек. Когда противник оказывался в зоне действия тяжелой пехоты, трубы подавали сигнал к отступлению и велиты отступали через те же пропуски в строю. Затем они ставились позади триариев или отправлялись на фланги, к коннице. Там они обычно размещались в промежутках между турмами.

Задние центурии гастатов продвигались теперь вперед, чтобы закрыть промежутки… Звучали трубы, гастаты издавали боевой клич и под одобрительные крики остальной армии бросали вначале легкий, а потом более тяжелый пилум. В момент замешательства врага, который следовал за этим градом метательных копий, гастаты вынимали мечи и кидались на противника. Они старались сшибить его с ног ударом щита, на который бросали весь вес своего тела. Затем они опирали щит о землю, по-прежнему прислонившись к нему левым плечом, и сражались из-за щита.

Иногда для того, чтобы сломить строй противника, хватало одного наступления гастатов. Если оно оказывалось безуспешным, трубы давали сигнал к отступлению сразу после того, как утихал первый пыл. Задние центурии отходили от врага и продолжали отступать, покуда не равнялись с замыкающими передней центурии; затем они поворачивались направо, обратив щиты к противнику, и шли на свое место позади передней центурии. После чего вся линия отступала, проходя через промежутки в строе принципов. Последние, лучшие воины в армии смыкали теперь свои ряды и по сигналу трубы начинали наступление. Обычно этого хватало для того, чтобы расстроить ряды противника и обратить его в бегство. Преследовать отступающего противника отправлялись конница и велиты.

Если, однако, принципы терпели поражение и битва казалась проигранной, гастаты нарушали строй, отступая в промежутки в строе триариев, а затем вновь восстанавливали свои ряды. Теперь сигнал к отступлению подавался принципам, и им нужно было вновь открыть промежутки строя. Потом они отступали мимо триариев, которые могли продвинуться вперед для облегчения отступления. Зайдя за триариев, принципы становились в промежутки между манипулами гастатов. Задние центурии триариев двигались к передним, смыкая ряды, и вся армия имела возможность отступить под прикрытием их копий».

Казалось бы, эта весьма стройная схема достаточно хорошо согласует в себе сведения, заключенные в источниках, и дает ясную картину действий римских легионеров в бою. Однако при более внимательном рассмотрении возникают серьезные сомнения в правдоподобии как ее, так и некоторых других, аналогичных ей версий, допускающих смену боевых линий легиона в процессе сражения (в свое время с критикой подобных теоретических построений выступил знаменитый военный историк Ганс Дельбрюк). Достаточно лишь постараться представить «живьем» то, что должно происходить при описанных условиях. К примеру, после того как бой начался, велиты подвергли врага обстрелу, а потом отступили между манипулами тяжелой пехоты, в дело вступают гастаты. Они успешно выполняют маневр заполнения промежутков своего строя, бросают во врагов пилумы, после чего начинают рукопашную, в которой перевес остается не на их стороне. Чтобы избежать полного уничтожения первой линии, командующий приказывает гастатам отступить, а вперед выдвинуть принципов. Звучит соответствующий сигнал, и вторые центурии гастатов начинают отходить назад и заходить в тыл первым центуриям. Что же происходит в данной ситуации? Гастаты, уже понесшие в ходе боя более или менее серьезные потери, частично деморализованные, размыкают свой строй, в результате чего вместо одной боевой линии получается десять небольших отрядов. Возникает вопрос: что в таком случае делает противник? Вероятнее всего, он старается развить свой успех и довершить намечающийся разгром первой линии римлян. Его воины бросаются в открывшиеся промежутки между манипулами гастатов, пытаются их окружить, заходя в тыл легионерам, и превратить организованное отступление вторых центурий в неудержимое бегство. Правда, времени для этого у них, скорее всего, было немного, ведь на помощь гастатам должны были спешить принципы, но его могло оказаться вполне достаточно, чтобы превратить первую линию римской армии в кровавое месиво. В соответствии с этим и последующие маневры принципов в данных обстоятельствах кажутся маловероятными, ведь даже если бы им удалось благополучно пропустить сквозь свои промежутки уцелевших гастатов, заполнять их вторыми центуриями пришлось бы уже в процессе начавшейся рукопашной. Такая или примерно такая ситуация должна была возникнуть, если бы легионеры действовали так, как это пытался представить Конноли.

В качестве примера другой концепции боя римской тяжелой пехоты приведем слова советского военного историка Е. А. Разина: «Гастаты размыкались на полные интервалы, достигающие двух метров, бросали пилум в щит противника и нападали с мечами. Если нападение первой шеренги отбивалось, она отходила через интервалы в тыл и выстраивалась за десятой шеренгой. Таким образом, гастаты повторяли атаки десять раз. В случае неудачного исхода этих атак гастатов сменяли или усиливали принципы, проходившие в интервалы манипул гастатов. Наконец, в бой вводились триарии, самые опытные воины, которые вместе с гастатами и принципами предпринимали последний, наиболее сильный удар». Недостатки этого варианта еще более очевидны. Совершенно абсурдной представляется картина, когда в атаку на вражеский строй одна за другой бросаются отдельные шеренги легионеров, в которых к тому же дистанция между воинами достигает двух метров. Странно, что при таком способе действий в принципе предполагалась возможность успеха.

Вызывает вопрос и то, какое оружие у римских легионеров было более приоритетным. Традиционно считается, что судьбу боя решала рукопашная схватка, главную роль в которой играл меч – гладиус. Но и это подвергается сомнению. Отечественный исследователь А. Жмодиков, приводя многочисленные цитаты из источников, доказывает, что римляне, да и многие их противники особое значение придавали метательному бою. По его мнению, именно поэтому довольно часто враждующие стороны могли продолжать сражаться по несколько часов и при этом порой так и не вступать в рукопашную. Что же касается смены боевых линий, то А. Жмодиков отрицает возможность такого маневра в ближнем бою, но вполне допускает, что это могло происходить в процессе ведущейся противниками «перестрелки», что давало возможность воинам не только отдохнуть, но и пополнить свой запас дротиков. Недостаток метательного оружия легионеры могли возместить и просто поднимая с земли снаряды, брошенные в них противником. До рукопашной дело доходило лишь тогда, когда одна из сторон была уже не в состоянии продолжать метательный бой.

Однако, несмотря на хорошо проработанную аргументацию, и эта, безусловно оригинальная, теория имеет свои слабые места. Прежде всего, возникает вопрос, для чего среди легионеров было достаточно много велитов, если тяжелая пехота римской армии (во всяком случае, гастаты и принципы) все равно ориентировались в первую очередь на метательный бой? Такое дублирование функций выглядит по меньшей мере непрактичным. Далее, очень трудно представить, как римляне могли поддерживать непрерывный метательный бой, если их тяжелые пехотинцы (опять же, за исключением триариев) имели на вооружении только по два дротика (невольно возникают ассоциации с придерживающимися линейной тактики европейскими солдатами XVII–XVIII вв., которым оставили бы только по два патрона). Повторное использование брошенного оружия тоже не могло полноценно возместить его убыль, ведь дротики римских тяжелых пехотинцев (пилумы) изначально делались «одноразовыми», и легионерам приходилось бы полагаться только на то, что у их противников запас метательных снарядов будет достаточно большим. Таким образом, кажется весьма маловероятным, чтобы римляне ориентировались в первую очередь на метательный бой, хотя вполне возможно, что его «удельный вес» в общем ходе сражения был несколько большим, чем считалось ранее.

Самнитские воины. Роспись гробницы в г. Нола, IV в. до н. э. Национальный археологический музей. Неаполь, Италия.

Что же происходило на самом деле? С уверенностью можно утверждать очень немногое.

Насколько можно судить из истории военного искусства, при условии сохранения строя один большой отряд (фаланга) всегда оказывался сильнее нескольких маленьких, вследствие чего было бы логично предположить, что и римляне соприкасались с противником, когда манипулы их первой линии каким-либо образом смыкались между собой. Возможно, хотя и маловероятно, что интервалы сохранялись и в ходе рукопашной, но в таком случае они должны были быть очень небольшими и вряд ли достигали длины фронта манипулы, иначе противнику было бы легко их разъединить. Если разрывы между манипулами становились слишком большими, они могли быть закрыты манипулами из второй линии.

Дистанция между легионерами в шеренге в момент рукопашной никак не могла быть равной шести футам, иначе на каждого римлянина одновременно приходилось бы, по крайней мере, по двое противников, и у него не было бы шансов выжить. Как кажется, единственным разумным объяснением такой дистанции является ее применение во время сближения с неприятелем, чтобы воинам было удобнее метать дротики. Когда расстояние броска было преодолено, по команде легионеры четных шеренг двигались вперед и занимали промежутки между своими товарищами, после чего вступали в рукопашную в сомкнутом строю.

Смены линий в процессе боя (во всяком случае, в ходе рукопашной) не происходило. Как же тогда воспринимать соответствующий рассказ Тита Ливия? Пожалуй, и здесь придется согласиться с мнением Ганса Дельбрюка, предположившего, что римский историк, ни разу не бывавший на войне, описал виденный им эпизод строевых учений.

Главная роль в бою отводилась воинам двух первых линий – гастатам и принципам, при этом последние были лучшими воинами легиона, так как уже имели боевой опыт и находились в хорошей физической форме. Их оружие допускало некоторую вариативность действий в ходе сражения. В зависимости от силы противника и плана командования гастаты и принципы могли стараться опрокинуть его быстрой атакой либо занимать оборонительную позицию. В обоих случаях использование метательного оружия в момент непосредственно перед столкновением должно было дезорганизовать врагов и увеличить шансы римлян в рукопашной. Кроме того, воины задних шеренг манипул могли применять его поверх голов своих товарищей, когда схватка уже началась. То же самое наверняка делали и их противники, чем и объясняются случаи, когда римские военачальники получали ранения или гибли от метательных снарядов после того, как с момента начала сражения прошло довольно длительное время. То, что сражения могли продолжаться по несколько часов, не является чем-то из ряда вон выходящим – то же самое случалось и в Средние века, когда о большом значении метательного оружия говорить не приходится, а численность войск была многократно ниже. Это объясняется тем, что, раз начавшись, рукопашная вовсе не должна была продолжаться непрерывно. В ее ходе возникали более или менее самопроизвольные паузы, когда воины могли просто перевести дух и оценить положение, после чего вновь продолжить бой.

Что касается триариев, то их боевые качества не стоит переоценивать – все-таки это были уже достаточно возрастные люди, чтобы достойно соперничать с воинами в полном расцвете сил. Постаревшие в сражениях, триарии были своеобразным ядром легиона, хранителями его боевых традиций и опыта. Очевидно, они представляли собой резерв, вступающий в дело лишь в крайнем случае – на это указывает их сравнительно небольшая численность, отличия в вооружении (копье вместо дротиков), да и знаменитая поговорка («дело дошло до триариев»).

Уровень военного искусства, с которым римляне вступили в эпоху Пунических войн, не предусматривал большого разнообразия тактических приемов. Почти во всех сражениях они использовали одно и то же построение – три линии тяжелой пехоты в центре и конница на флангах. Роль полководца была, как правило, незначительной, все должна была решить подготовка солдат и дисциплина – краеугольный камень, без которого римская армия не была бы сама собой.

Дисциплина не должна была утрачиваться и после одержанной победы. Полибий оставил сведения о том, как должны были вести себя легионеры после захвата вражеского города. В зависимости от его величины для грабежа выделялось определенное количество солдат, не превышавшее половину от общего состава армии. Остальные, сохраняя боевой порядок, осуществляли охранение. Захваченную добычу солдаты приносили в расположение своих легионов. После этого военные трибуны производили дележ награбленного поровну между всеми воинами, включая больных, занятых в охранении и на других службах. Такой порядок, безусловно, помог римлянам избежать многих поражений, постигших в сходных ситуациях другие армии.

Римский флот

Рим никогда не смог бы не только победить, но и более или менее продолжительное время противостоять столь могущественной морской державе, как Карфаген, не имея собственного сильного военного флота.

Утвердившееся с легкой руки Полибия (Полибий, III, 20, 7–14) и долгое время господствовавшее мнение о том, что до Пунических войн римляне вообще были едва ли знакомы с мореходным делом, довольно сильно преувеличено. В источниках есть свидетельства – впрочем, немногочисленные – их участия в боевых действиях на море задолго до столкновения с Карфагеном. Первое упоминание о римских боевых кораблях встречается у Тита Ливия (Ливий, IV, 34, 6–7) в рассказе о битве у Фиден в 426 г. до н. э., во время войны с Вейями. Правда, автор сам сильно сомневается в правдивости своих источников и предполагает, что это могло быть только несколько небольших судов, помешавших переправе противника.

Следующее косвенное упоминание о римских кораблях встречается у того же Ливия и относится к 338 г. до н. э. (Ливий, VIII, 14, 8; 14, 12). Здесь говорится о верфях, в которые были уведены боевые корабли, захваченные у жителей города Антий, а также ростры – помост, украшенный носами вражеских судов.

Дальнейшие свидетельства позволяют более точно определить характер действий римского флота. В 310 г. до н. э., во время Второй Самнитской войны (327–304 гг. до н. э.), была проведена десантная операция на побережье Кампании. Эскадра под командованием консула Публия Корнелия высадила отряд в области Помпей, который затем углубился в окрестности Нуцерии, где был разбит (Ливий, IX, 38, 2–3). Следующий эпизод, в котором принимал участие римский флот, тоже был для него неудачен. В 282 г. до н. э. эскадра из десяти кораблей была частично уничтожена, частично потоплена флотом из Тарента (Ливий, Сод., 12). Из того факта, что командовал ею дуумвир, скорее всего, следует, что римляне располагали еще одной такой эскадрой, и, таким образом, их флот в то время насчитывал два десятка кораблей. Что касается типов римских кораблей, то из сообщения Зонары следует, что это были триремы (Зонара, VIII, 2B).

Таким образом, на основании приведенных свидетельств можно заключить, что до начала Пунических войн римляне уже имели некоторый, впрочем, достаточно ограниченный, опыт ведения войны на море и располагали немногочисленным флотом. Теперь же, столкнувшись с новым противником, обладавшим едва ли не лучшим для того времени флотом в Средиземном море, им пришлось находить адекватные меры противодействия – триремы римлян явно не подходили для борьбы с пунийскими квинкверемами.

Парадоксально, но у истоков римской военной мощи стояли карфагеняне – вернее, их севшая на мель в самом начале Первой Пунической войны квинкверема, которая стала образцом для таких же кораблей их противников. Хотя рассказ Полибия об этом и выглядит несколько романтичным, отрицать его правдоподобие вряд ли обоснованно (Полибий, I, 20, 7–16).

Поскольку у нас нет вещественных данных, позволяющих судить о внешнем облике римских квинкверем эпохи Пунических войн (по крайней мере, первых двух из них), остается лишь предполагать на основании общих соображений, что их конструкция, скорее всего, в минимальной степени отличалась от своих прототипов. В то же время качество работ, особенно поначалу, было значительно ниже, и мореходные данные римских судов, несомненно, уступали карфагенским.

Основными центрами кораблестроения в Италии оставались города Великой Греции – Локры Эпизефирские, Тарент, Неаполь, Элии; при этом в процессе производства достигалась определенная кооперация: часть деталей изготавливалась в разных мастерских по утвержденным образцам, после чего их уже собирали на верфях. Очевидно, такая система во многом способствовала достижению совершенно феноменального темпа строительства, как, например, в 254 г. до н. э., когда всего за три месяца на воду было спущено двести двадцать кораблей (Полибий, I, 38, 5–6).

Учитывая данные, известные для греческих кораблей той эпохи и римских более позднего периода, можно представить некоторые их конструктивные особенности. На киль судов шел клен, на шпангоуты дуб, а таран, весла, доски для обшивки и палубы делались из сосны. Что касается триремы, то в длину она могла достигать 45 м, в ширину 8 м и иметь водоизмещение до 230 т. Ее экипаж насчитывал в среднем 170 гребцов, 12 матросов и 18 солдат. Считается, что скорость таких кораблей могла доходить до 8 узлов. Впрочем, обычно работали гребцы только одного из рядов весел, пока остальные отдыхали. Скорость при этом составляла примерно 3 узла.

Для квинкверемы, надо полагать, соответствующие цифры были несколько выше: при почти тех же размерах они, по данным Полибия, относящимся к битве при Экноме, несли по 300 гребцов и 120 солдат (Полибий, I, 26, 7).

Большинство матросов и капитанов были италийскими греками или римлянами, ходившими ранее на торговых кораблях. Гребцами были наименее состоятельные римские граждане, не допускавшиеся к службе в сухопутных войсках. В непосредственном подчинении капитана были два помощника, один из которых отвечал за порядок на носу корабля, другой – на корме. Свой начальник – гортатор – был и у гребцов, которому, в свою очередь, помогали пятидесятники. Статус гребцов различался в зависимости от ряда, который они занимали. Самые сильные – траниты, орудующие самыми длинными веслами, располагались на палубе, средний ряд занимали зигиты и нижний – таламиты. Помимо них на каждом корабле находились специалисты, без которых нормальное плавание было бы невозможно: врач, плотник, флейтист, задающий ритм гребцам, смазчик трущихся кожаных деталей, перевязчик, следящий за ремнями, крепящими весла к бортам.

Преимуществу пунийских кораблей в маневренности римляне противопоставили боевые качества своей пехоты. В сравнении с тем количеством солдат, которые имели на борту греческие и, вероятно, карфагенские суда, римляне обладали несомненным превосходством. «Морская пехота» римлян состояла из гастатов и принципов, стрелков было, по-видимому, мало. Главной проблемой было доставить этих солдат с собственного корабля на борт противника, а это было не просто, поскольку надо было подойти вплотную к вражескому судну, что требовало искусного маневрирования. Ее решили, изобретя перекидной абордажный мостик – «ворон» (corvus). Ни его материальных остатков, ни изображений не обнаружено, поэтому существует множество различных вариантов его реконструкции, в большей или меньшей степени основанных на описании Полибия: «…на передней части корабля утверждался круглый столб в четыре сажени длиной и в три ладони в поперечнике, с блоком наверху. К столбу была прилажена лестница, подбитая с помощью гвоздей поперечными досками в четыре фута ширины и в шесть сажен длины. В дощатом основании лестницы было продолговатое отверстие, коим лестница и накладывалась на столб в двух саженях от начала ее; по обоим продольным краям лестницы сделаны были перила вышиною до колен. На конце столба прикреплено было нечто наподобие железного заостренного песта с кольцом наверху, так что все вместе походило на орудие хлебопека; через кольцо проходил канат, с помощью которого во время схватки судов ворон поднимался на блоке и опускался на палубу неприятельского корабля спереди и с боков, когда во избежание бокового нападения нужно было повернуть корабль в сторону. Как только вороны пробивали палубные доски и таким образом зацепляли корабли, римляне со всех сторон кидались на неприятельское судно, если сцепившиеся корабли стояли бок о бок; если же корабли сцеплялись носами, тогда воины переправлялись по самому ворону непрерывным рядом по двое. При этом шедшие во главе воины держали щиты перед собою и отражали удары, направляемые с фронта, а следующие за ними опирались краями щитов на перила и тем ограждали себя с боков» (Полибий, I, 22, 3–10).

Надо заметить, что в источниках не содержится упоминаний об использовании «ворона» после Первой Пунической войны. Вероятно, подобное сооружение пагубно сказывалось на и без того не очень высоких мореходных качествах римских кораблей, и от него впоследствии отказались.

Первая Пуническая война

Повод к войне

К середине 60-х гг. III в. до н. э. в Центральном Средиземноморье, а именно на Сицилии, сложилась весьма непростая и вместе с тем угрожающая ситуация. Остров, находившийся между двумя агрессивными и набирающими силу державами – Карфагеном и Римом, представлял собой территорию, где скрещивались интересы сразу нескольких сторон. Пунийцы, которым после ухода Пирра удалось не только восстановить, но и значительно расширить свои владения, теперь могли контролировать большую часть Сицилии. Им по-прежнему противостояли Сиракузы во главе с тираном Гиероном II и ближайшие к ним эллинские колонии, занимающие сравнительно небольшие земли в восточной части острова.

Третьей силой надвигающегося конфликта стали так называемые мамертинцы – жители города Мамертий в Брутии, области на юге Италии. Уже одно название (по-самнитски «Mamers» – «бог войны Марс», а мамертинцы – «люди Марса») должно было указывать на их главное ремесло – войну. В свое время они в больших количествах нанялись на службу к сицилийскому тирану Агафоклу, а когда он в 289 г. до н. э. умер, то на следующий год, возвращаясь в Италию, обманом захватили находящуюся на северной оконечности острова Мессану, куда их доверчиво впустили. Граждане города были перебиты или изгнаны, а женщины, дети, земли и имущество поделены между бывшими наемниками. От произвола разгулявшихся солдат страдали не только подвластные им мессанцы, но и жители приграничных областей, независимо от того, подчинялись они Карфагену или Сиракузам – все они подвергались набегам или были вынуждены платить дань (Полибий, I, 8, 1).

Наконец, Сиракузы выставили против Мессаны армию, командовать которой было поручено тогда еще простому полководцу Гиерону. В последовавшей Мамертинской войне (269–268 гг. до н. э.) Гиерон наголову разбил у реки Лонгано основные силы наемников и пленил их командиров (дата битвы спорна, исследователи называют 270–269 и 265–264 гг. до н. э.,), после чего и сиракузяне, и их союзники провозгласили его царем (Полибий, I, 9, 8).

Неудачный ход войны против Сиракуз означал для мамертинцев угрозу самому существованию их «государства». Чтобы его сохранить, необходимо было заручиться поддержкой сильного союзника, и здесь предпочтения наемников предсказуемо разделились между Карфагеном и Римом. Первой торжествовала прокарфагенская группировка – оказавшаяся поблизости пунийская эскадра высадила в городе десант. Однако вскоре после этого их соперники направили посольство в римский сенат с просьбой взять их под свое покровительство и помочь как родственным по крови (Полибий, I, 10, 2).

Вставшая перед сенаторами проблема была вдвойне сложна, поскольку ее решение должно было повлиять на судьбы не только римлян, но и всего Западного Средиземноморья, ведь вмешательство в ситуацию в Мессане могло означать только одно – войну против Карфагена. Отношения Рима со своим южным соперником уже давно не были не только дружественными, но и союзническими. Уже последний римско-карфагенский договор выполнялся почти символически, а после окончания Пирровых войн пунийцы пошли на его прямое нарушение, попытавшись оказать помощь флотом южно-италийскому городу Таренту, осажденному римлянами (Ливий, Содержание, 14). Теперь формальных препятствий для войны не было, оставалось только решить, стоит ли ее начинать.

С одной стороны, мамертинцы не вызывали ни малейших симпатий ни у римских обывателей, ни у политиков. Еще совсем недавно их правительству пришлось разбираться в очень похожей ситуации. Во время войн с Пирром граждане города Регий в Южной Италии попросили римлян о защите, и те предоставили им четырехтысячный гарнизон. Через некоторое время солдаты, последовав примеру мамертинцев и воспользовавшись их поддержкой, также обманом захватили власть в городе, выгнав или убив хозяев. Реакция римского сената была исключительно жесткой. Как только появилась возможность, в 271 г. до н. э. в Регий были отправлены войска, и после решительного штурма город был взят. Те из осажденных, кто уцелел и попал в плен, были показательно казнены в Риме – даже смерть соотечественников была для сенаторов менее важна, чем сохранение добрых отношений с союзниками. В свете этого помощь мамертинцам казалась по меньшей мере непоследовательной и противоречившей нормам римской морали.

В то же самое время невмешательство оставляло карфагенянам полную свободу действий на Сицилии, для окончательного подчинения которой у них теперь были очень хорошие шансы. Уже одно присутствие пунийцев в Мессане позволяло им держать под контролем Мессанский пролив, отделяющий Сицилию от Италии и имеющий огромное стратегическое значение. Вся торговля на юге Апеннинского полуострова попадала бы в их руки, а кроме того, у карфагенян появлялся отличный плацдарм для вторжения уже в Италию. Война против такой богатой и могущественной страны, как Карфаген, должна была быть очень тяжелой, но для определенной части римского общества могла принести и значительные выгоды: в случае успеха новые прибыли получали бы римские торговцы (пока, впрочем, весьма немногочисленные и маловлиятельные); крестьяне, разоренные предшествующими войнами, рассчитывали поправить дела грабежом, ведь бои предполагалось вести на Сицилии, вдали от родных земель (Полибий, I, 11, 2). Наконец, шанс выдвинуться обретало множество честолюбивых молодых людей, особенно из демократических кругов, которым было не так уж и важно, с кем и за что воевать.

Оценивая все эти аргументы, в сенате так и не смогли вынести окончательного решения, и оно было передано в народное собрание (трибутные комиции), которое постановило поддержать мамертинцев.

Начало войны

Армию, которая должна была высадиться в Мессане, было поручено вести консулу 264 г. Аппию Клавдию. Но, пока собирались основные силы, весной первым с небольшим отрядом на Сицилию был отправлен военный трибун Гай Клавдий. Несмотря на стоявший в проливе пунийский флот, ему удалось без потерь прорваться к Мессане и войти в гавань. Баланс сил в городе вновь нарушился в пользу проримской группировки, которая добилась того, что Ганнон вывел свои войска из мессанской цитадели, вероятно опасаясь довести конфликт до стадии открытой войны. Такая осторожность стоила пунийскому военачальнику жизни – обвиненный за сдачу города в трусости и безрассудстве, он был распят (Полибий, I, 11, 5).

Переход Мессаны под фактический контроль римлян не устраивал ни карфагенян, ни Гиерона, и бывшие непримиримые враги пошли на союз с целью захвата города. Пунийцы подошли к Мессане с моря и с суши, по соседству с ними расположились войска Гиерона. Осада велась активно, и уже начинало казаться, что следующего приступа город может не выдержать.

К этому времени закончилась подготовка к походу основных сил римлян во главе с Аппием Клавдием. В его распоряжении были два легиона, которые сосредоточились в Регии в ожидании переправы на Сицилию. Но, прежде чем воевать, консул попытался через послов уладить конфликт, ничуть, впрочем, не стараясь достичь результата. Он потребовал снять осаду, при этом подчеркивая, что против сиракузян воевать не собирается. Карфагеняне отказали, равно как и Гиерон, который заметил, что римлянам не подобает защищать таких негодяев, как мамертинцы, в то время как их истинная цель – покорить Сицилию.

Итак, когда последние переговоры успехом не увенчались, Аппий Клавдий приступил к переправе своих войск на Сицилию. В Мессанском проливе крейсировал пунийский флот, но он ничем не смог помешать римлянам, проведшим всю операцию в ночное время. Завершив переправу, консул не стал дожидаться, пока его противники объединят свои силы, что, впрочем, было вряд ли возможно – слишком мало они доверяли друг другу. Свою первую атаку Аппий Клавдий направил на войско Гиерона. Сиракузяне приняли бой и в конечном итоге были разбиты. Римляне преследовали их до самого лагеря, а ночью Гиерон отступил к Сиракузам. После этого Аппий Клавдий обратился против карфагенян и тоже одержал победу. Осада Мессаны закончилась.

Не встречая какого-либо сопротивления, римляне принялись опустошать подвластные Сиракузам территории, а затем подошли и к самому городу, взяв его в осаду. Достичь большего Аппию Клавдию не удалось. Сиракузы были прекрасно укреплены, и римлянам для их взятия не хватало ни сухопутных сил, ни морских. К тому же срок консульской службы Аппия Клавдия подходил к концу, и он вернулся в Рим. Войска, значительная часть которых составила гарнизон Мессаны, отошли от Сиракуз.

Военная кампания римлян следующего года отличалась гораздо большим размахом по сравнению с предыдущей. Экспедиционный корпус из четырех легионов возглавили консулы 263 г. до н. э. Маний Отацилий и Маний Валерий. С самого начала события развивались успешно для римлян. На их сторону перешло большинство сицилийских городов и общин (Диодор Сицилийский насчитывает шестьдесят семь городов, подчинившихся римлянам), а когда римская армия вновь подошла к стенам Сиракуз, то Гиерон, более взвешенно оценив свои шансы, тоже почел за лучшее предложить союз. Значение этого шага сиракузского тирана было огромно, ведь, не имея сильного военного флота, римляне не могли поддерживать свои морские коммуникации и, соответственно, снабжать действующие на Сицилии войска. Теперь они были обеспечены всем необходимым, кроме того, Гиерон в обмен на покровительство римлян возвращал им пленных и выплачивал значительную сумму: двадцать пять талантов серебром, в соответствии с данными Диодора Сицилийского (Диодор, XXIII, 5), или сто талантов, по информации Полибия (Полибий, I, 16, 9). Сиракузы и значительная прилегающая к ним территория сохраняли независимость.

После того как договор с Гиероном был заключен и утвержден в сенате, римская группировка на Сицилии была сокращена до двух легионов. Их, однако, хватало, чтобы вести боевые действия одновременно на нескольких направлениях, впрочем, неизвестно, где именно.

Успехи, достигнутые римлянами в кампанию 263 г. до н. э., не могли не обеспокоить карфагенян, и они усилили свои войска, наняв значительное количество иберов, кельтов и лигуров. Пополнения были направлены на Сицилию и сосредоточены в Акраганте (Акрагант в римской традиции), находящемся на южном побережье острова. Этот город карфагеняне решили сделать базой для дальнейших боевых действий.

В следующем, 262 г. до н. э. командование римской армией перешло к консулам Квинту Мамилию и Луцию Постумию, которые бросили все свои силы на захват Акраганта. Осада началась для римлян не слишком удачно. Как только рядом с городом был возведен лагерь, римские солдаты, не позаботившись о надлежащем прикрытии, рассеялись по окрестным полям, чтобы собрать созревший к тому времени урожай. Воспользовавшись этой беспечностью, защитники Акраганта пошли на вылазку, обратили в бегство фуражиров, после чего напали на римский лагерь и сторожевые посты. Римляне тем не менее быстро восстановили дисциплину и успешно отразили вражеское нападение, так что в итоге, по словам Полибия, нанесли карфагенянам больший урон, чем претерпели сами (Полибий, I, 17, 13).

После этого противники старались избегать крупных столкновений, ограничиваясь незначительными стычками. Римляне перегруппировали свои войска, часть которых перевели в новый лагерь по другую сторону от Акраганта. Оба лагеря и пространство между ними опоясывали два рва, предназначенные как для защиты римлян от нападений извне, так и для более надежной блокады города. Расположенный неподалеку город Гербес был превращен римлянами в базу, куда союзные им общины свозили все необходимые припасы. Теперь оставалось лишь ждать, когда голод, который неизбежно возникнет в переполненном городе (по данным Полибия, в Акраганте было не менее пятидесяти тысяч человек) принудит его защитников к сдаче.

Вялотекущая осада продолжалась около пяти месяцев, и положение карфагенян уже было близко к отчаянному, когда, наконец, многочисленные просьбы коменданта Акраганта о помощи не возымели действия. Из Карфагена на Сицилию были отправлены подкрепления, которые вошли в состав расположенной в Гераклее группировки Ганнона. По-видимому, эти действия противника прошли в полной тайне для римлян, во всяком случае, когда Ганнон атаковал Гербес, то смог с помощью некоей военной хитрости (вполне возможно, используя незнание горожан о близости карфагенян) его захватить, отрезав от снабжения осаждающих Акрагант. Теперь и римляне начали испытывать недостаток в продовольствии, усугубленный различными болезнями, и если бы не Гиерон, который наладил доставку необходимого минимума припасов, осада Акраганта была бы снята.

Через некоторое время, сочтя врагов достаточно ослабленными, Ганнон выступил со всем своим войском к Акраганту. При этом вперед были высланы нумидийцы, которые, подойдя к одному из римских лагерей, вначале спровоцировали на бой римских всадников, а затем притворным бегством навели их на основные силы карфагенян, что, естественно, едва не закончилось для римской кавалерии полным разгромом. Однако дальнейшего развития этого успеха карфагенян не последовало. То ли позиция римлян показалась Ганнону чересчур хорошо укрепленной, то ли, напротив, пунийский полководец посчитал себя хозяином положения, но он лишь стал лагерем в непосредственной близости от противника, в течение двух месяцев не предпринимая ничего серьезного.

За это время голод довел жителей Акраганта до последней крайности, и Ганнон в итоге решился на генеральное сражение, что полностью совпадало с желанием римлян. О последовавшей за этим битве не сохранилось почти никаких подробностей, известно только, что она была очень упорной, пока сражавшиеся в первых рядах карфагенские наемники не были разбиты и не бежали, увлекая за собой остальных. Немногие уцелевшие спаслись в Гераклее, а в руки римлян попал не только обоз, но и большая часть из примерно пятидесяти пунийских слонов.

Понимая, что судьба Акраганта решена, Ганнибал, воспользовавшись моментом, когда бдительность праздновавших победу римлян притупилась, тайно вывел из города свои войска, понеся лишь незначительный урон, когда наутро его пытались преследовать. В тот же день Акрагант был взят и разграблен, а его жители обращены в рабство.

Итак, кампания 262 г. до н. э. завершилась крупной победой римлян, во многом определившей весь дальнейший ход войны. Они не только овладели важнейшим городом на южном побережье Сицилии, взяв под контроль большую часть острова, но и получили стратегическую инициативу.

Начало войны на море

В Риме понимали, что, какие бы победы ни были одержаны в сухопутных сражениях, их цена будет очень невелика, если карфагеняне сохранят свое господство на море. В самом деле, даже если бы римлянам удалось подчинить себе всю Сицилию, пунийский флот мог с легкостью блокировать остров, сведя на нет все их успехи. Перспективы этого были тем более реальны, что морская активность карфагенян за последнее время привела к тому, что на их сторону стало переходить даже больше сицилийских городов, чем к их противникам. Атакам подвергались и территории в самой Италии, в то время как ливийские владения карфагенян оставались неприкосновенными. Под постоянной угрозой разорения находились крупнейшие приморские города римлян и их союзников: Цере, Остия, Тарент, Неаполь, Сиракузы, а торговля между ними была почти полностью парализована. Таким образом, важнейшей задачей, вставшей перед римлянами после захвата Акраганта, стало создание военного флота, способного на равных противостоять пунийскому. Решить ее удалось в 260 г. до н. э.

Об обстоятельствах происхождения боевых кораблей римлян и о том, как они научились воевать на море, сохранился красивый и в чем-то романтический рассказ, дошедший до нас в изложении Полибия.

До войны с Карфагеном у римлян не было сильного военного флота, и в случае необходимости они использовали корабли союзных им греческих колоний. Но греки не строили квинкверем, и в открытом сражении против пунийцев их корабли вряд ли имели бы шансы. В результате слишком буквального следования за текстом Полибия долго бытовала точка зрения, иногда повторяемая и теперь, что до первой войны с пунийцами у римлян вообще не было морского флота, тем более военного. Это, по меньшей мере, преувеличение. К тому времени римляне уже имели значительный торговый флот и некоторое, впрочем небольшое, количество боевых кораблей классом не тяжелее триремы. Как и их греческие союзники, они не располагали квинкверемами, и главная проблема заключалась в том, чтобы построить такие корабли самим.

Римлянам повезло. Еще когда их войска переправлялись на Сицилию и подверглись нападению карфагенских кораблей, одна из квинкверем вылетела на отмель и попала в руки римлян. Она и послужила моделью для всего римского флота той эпохи. Первая партия кораблей составила сразу сто квинкверем и тридцать трирем.

Но мало было построить корабли, необходимо было также подготовить для них экипажи. «Пока одни заняты были возложенным на них сооружением судов, другие собирали команду и на суше обучали ее гребле следующим образом: они посадили людей на берегу на скамьи в том порядке, в каком они должны были занимать места для сидения на судах, посередине поставили келевста и приучали их откидываться всем разом назад, притягивая руки к себе, а потом с протянутыми руками наклоняться вперед, начинать и кончать эти движения по команде келевста» (Полибий, I, 1, 21). Когда корабли были готовы, обучение на суше было дополнено недолгими, но интенсивными тренировками на море, после чего римская эскадра стала считаться готовой к бою и направилась вдоль италийского берега к Сицилии.

Конечно, этот ускоренный курс подготовки не мог превратить вчерашних ремесленников и сельских жителей в опытных моряков, да и качество постройки первых римских кораблей было весьма невысоко. Они были неповоротливы и в классическом маневренном бою должны были бы неизбежно уступить соответствующему количеству пунийских кораблей.

Неудивительно, что первый боевой опыт римского флота был неудачен. Командующий морскими силами Гней Корнелий Сципион, направив основную эскадру к Мессанскому проливу, решил ее упредить и сам с семнадцатью кораблями вышел несколькими днями раньше, чтобы подготовить место для приема. В пути римский флотоводец узнал о возможности захватить город Липары, находившийся на одном из Липарских островов, к которому и подвел свои корабли. Однако, прослышав об этом, карфагеняне направили к Липарам эскадру в двадцать кораблей во главе с Боодесом, которая блокировала римлян в бухте города. Оказавшись в окружении, Гней Корнелий растерялся, корабельные команды бежали на сушу, и карфагеняне без боя захватили римскую эскадру вместе с ее командующим, которого взяли во время переговоров (Полибий, I, 21, 4–8; Ливий, Содержание, 17).

Но уже через несколько дней, когда к Сицилии подошли основные силы римлян, все произошло по-другому. Сперва на идущий в полном боевом порядке римский флот наткнулся Ганнибал, который вел разведку во главе эскадры в пятьдесят кораблей. Уступая противнику в численности и будучи не готовыми к бою, пунийцы потеряли большую часть своих кораблей, при этом сам Ганнибал едва спасся.

Римляне, очевидно, понимали, что эта их победа явилась, скорее, результатом счастливого стечения обстоятельств и следующий бой при прочих равных может для них закончиться не так благоприятно. Поэтому, достигнув Сицилии, они занялись подготовкой к встрече с главными силами карфагенян, которые были уже близко. Возможно, именно тогда кто-то из римлян додумался до идеи использовать «ворон» – перекидной абордажный мостик, в корне изменивший тактику морского боя. Оборудованные им корабли уже не должны были совершать сложные маневры, чтобы протаранить противнику борт или сломать весла, теперь им достаточно было лишь сблизиться с вражеским кораблем настолько, чтобы тот оказался в зоне досягаемости «ворона», а дальше в дело вступал отряд легионеров – своего рода морская пехота.

Консул Гай Дуилий, командовавший до этого сухопутными войсками на Сицилии, а после пленения Гнея Корнелия Сципиона возглавивший римский флот, был настроен весьма решительно и, как только стало известно, что карфагенская эскадра разоряет окрестности города Милы, отдал приказ идти на перехват. Всего силы римлян насчитывали сто тридцать кораблей. В свою очередь, пунийцы тоже выступили навстречу противнику. Их презрение к римлянам было таково, что они даже не озаботились выдерживать боевое построение, будучи уверены в легкой победе. И хотя «вороны» на вражеских кораблях их несколько смущали, карфагеняне не сумели должным образом оценить всю опасность, которую представляли для них эти странные сооружения, и смело вступили в бой. То, что произошло дальше, в большей степени походило на сухопутное сражение. Стоило пунийскому кораблю оказаться в непосредственной близости от римского, как на его палубу опускался «ворон», по которому затем врывался штурмовой отряд и истреблял экипаж. Судьбу боя решало не весло кормчего, а меч легионера, не таранный удар, а абордаж.

На руку римлянам сыграло и то, что карфагенский флот сильно растянулся во время перехода и вступал в сражение по частям, и вот уже тридцать кораблей, составивших пунийский авангард, были захвачены, а их команды пленены или перебиты. Потерянной оказалась и квинкверема Ганнибала, которому снова с большим трудом удалось уйти на шлюпке. Видя, как складывается ход сражения, остальные карфагенские экипажи попытались изменить тактику, в большей степени используя маневр, чтобы атаковать борта и корму римских кораблей. Но «вороны» доставали их и с этих направлений, и, потеряв еще двадцать кораблей, карфагеняне отступили.

Крупная победа римлян на море удивила их самих не меньше, чем напугала карфагенян. Ее значение оказалось в первую очередь морально-психологическим. Милы стали подлинным крещением для римского боевого флота, который в одном из первых своих сражений бесспорно превзошел одних из лучших мореходов Средиземноморья. Теперь римляне могли не только отражать нападения на собственное побережье, обеспечивать поддержку сухопутных операций на Сицилии, но и угрожать остальным владениям карфагенян, как в Ливии, так и на Сардинии и Корсике.

Герой сражения Гай Дуилий был удостоен триумфа – первым из римских флотоводцев. Кроме того, ему была пожалована пожизненная почесть: всякий раз, когда он возвращался с пира, его должны были сопровождать флейтист и факельщик (Ливий, Содержание, 17). Также впервые в честь морской победы на римском форуме установили ростральную колонну, украшенную носами трофейных карфагенских судов.

Между Милами и Экномом

Результатами сражения при Милах смогли воспользоваться не только победители, но и проигравшие. Римляне сняли осаду с Эгесты, а затем взяли штурмом город Макеллу. Однако дальнейшему развитию их успеха помешала неуместная ссора между римлянами и союзниками по поводу того, чей вклад в победу на море был большим. По-видимому, именно из-за нее союзники перенесли свой лагерь подальше от римского, расположившись между городами Паропом и гимерскими Фермами, о чем своевременно узнал командующий сухопутными войсками карфагенян на Сицилии Гамилькар. Обустройство лагеря было в самом разгаре, когда внезапно появившаяся армия карфагенян обрушилась на союзников и устроила среди них настоящую резню, перебив около четырех тысяч человек. Впрочем, на баланс сил на Сицилии она практически не повлияла, и Ганнибал почел за благо вернуться на уцелевших кораблях в Карфаген, чтобы восполнить потери.

В 259 г. до н. э. пунийцы активизировали свои действия на Сицилии. В восточной части острова ими были захвачены Камарина и Энна, а на западе – Мазара. Также этот год ознаменовался открытием нового театра военных действий: консул Луций Корнелий Сципион приступил к захвату подконтрольных Карфагену Сардинии и Корсики. Здесь ему пришлось преодолевать сопротивление не только пунийских гарнизонов, занимающих преимущественно прибрежные крепости и порты, но и местных жителей – сардов и корсов, особенно в глубине островов. Корсику удалось подчинить без особого труда. Вскоре после этого римский флот вынудил отступить пунийскую эскадру, и на Сардинии был осажден хорошо укрепленный город Ольбия, однако взять его римляне не смогли, испытывая недостаток в войсках. Нужны были подкрепления, и консул лично ездил в Рим, следя за проведением очередного набора в армию. Вернувшись со свежими силами, Луций Сципион захватил-таки Ольбию, при этом погиб карфагенский военачальник Ганнон. В целом война на островах шла успешно для римлян: была награблена огромная добыча и несколько тысяч человек взято в плен. В честь подчинения Сардинии и Корсики был отпразднован пышный триумф, впрочем, как потом оказалось, несколько преждевременно, ибо полностью подчинить острова своему контролю римляне смогли только по окончании войны с Карфагеном (Евтропий, II, 10).

Однако радость от достигнутого в борьбе с внешним противником едва не была омрачена восстанием в самом Риме. Идущая уже не первый год война, хотя и относительно мало затрагивала территорию самой Италии, все сильнее сказывалась на положении ее населения. Народы, входившие в римско-италийский союз, несли на себе тяжесть боев наравне с римлянами и вместе с тем далеко не всегда чувствовали в этом свою заинтересованность. Недовольство таким положением вылилось в попытку мятежа, готовившегося на римском флоте. Его инициаторами и главной действующей силой должны были стать матросы-самниты, количеством до четырех тысяч человек. Их целью было ни много ни мало разграбить и сжечь Рим, в чем им должны были помочь три тысячи рабов. К счастью для римлян, благодаря доносу командира вспомогательных войск Герия Потилия заговор был раскрыт на ранней стадии, и угрозу удалось предотвратить (Орозий, IV, 7; Зонара, VIII, 11, 8).

Кампания следующего, 258 г. до н. э. принесла римлянам новые, хотя и не столь впечатляющие, победы на Сицилии. Карфагеняне избегали вступать в полевые сражения, и война приобрела осадный характер. Под руководством консулов Авла Атилия Кайатина и Гая Сульпиция Патеркула римляне предприняли попытку спровоцировать на бой пунийский гарнизон Панорма, но неудачно, после чего захватили Гиппаны, Миттистрат, Энну и много других мелких городов, а кроме того, блокировали Липары (Полибий, I, 24, 8–13). Неудачи преследовали карфагенян и на Сардинии, куда со своей новой эскадрой отправился Ганнибал. Здесь в одной из гаваней она была заперта римским флотом и в последовавшей за этим битве разбита. Подробности этих, безусловно, драматических событий неизвестны, за исключением того, что некоторому количеству пунийцев все же удалось вырваться из окружения, после чего уцелевшие воины сами расправились с Ганнибалом, распяв его на кресте (по другой версии, его забили камнями).

Неудачи той кампании не обошли стороной и римлян. Консул Авл Атилий Кайатин повел свою армию на город Камарину, но попал в пунийскую засаду. Положение было очень тяжелым, и, по-видимому, основным силам римлян угрожал разгром, избежать которого удалось только благодаря отряду трибуна Марка Кальпурния Фламма, отвлекшему противника на себя и истребленного почти полностью. Сам трибун при этом уцелел, хотя и был ранен.

Консул Кайатин не оставил своих попыток взять Камарину и вскоре вновь осадил ее. Поначалу дело продвигалось плохо, но после того, как из Сиракуз римлянам прислали осадные машины, город пал, а его стены были разрушены.

Новое крупное морское сражение произошло в 257 г. до н. э. у города Тиндарида на северном побережье Сицилии. Проходившая мимо карфагенская эскадра была замечена со стоящих в городской гавани римских кораблей, а поскольку пунийцы на переходе не соблюдали боевого порядка, консул Гай Атилий Регул сразу отдал приказ начать погоню, которую самолично и возглавил. Он, впрочем, тоже не позаботился о том, чтобы должным образом выстроить свои силы, а, не дожидаясь, пока все экипажи будут готовы к выходу в море, с десятком кораблей вырвался далеко вперед. Регул уже настигал врагов, в то время как часть его эскадры все еще находилась в гавани, и тут пунийцы развернулись и атаковали. Все передовые римские корабли были окружены и уничтожены. Едва не был захвачен и консульский, спасшийся только благодаря хорошей скорости. Но пока шло избиение авангарда римлян, подтянулись основные силы, которые вступили в дело, уже приняв соответствующее построение. На этот раз удача была на их стороне: десять карфагенских кораблей были захвачены, а восемь потоплены, после чего пунийская эскадра отошла к Липарским островам. Неудивительно, что победу в битве приписывали себе обе стороны, но римляне сделали из нее более далекоидущие выводы. Очередной успех на море должен был иметь развитие, и именно теперь, по мнению римлян, настало самое время перенести войну на исконные земли неприятеля – в Африку.

Сражение у мыса Экном

Для нападения на континентальные владения карфагенян римляне провели впечатляющие приготовления. Ими был снаряжен огромный флот в триста тридцать боевых кораблей. Он проследовал через Мессану вдоль восточного побережья Сицилии до мыса Экном, где на корабли была посажена армия вторжения. Теперь экипаж каждого судна составлял триста гребцов и сто двадцать солдат. Таким образом, всего римские силы насчитывали сто сорок тысяч человек, из них чуть больше сорока тысяч приходилось на экспедиционный корпус. Корабли разделялись на четыре флота, а размещенные на них войска – на четыре легиона соответственно, при этом четвертая часть войска называлась также триариями. Командовали этой армадой консулы Марк Атилий Регул и Луций Манлий Вульсон.

Подготовка римлян к атаке на Ливию не была тайной для карфагенян, и они со своей стороны предприняли все возможные меры, чтобы ее предотвратить. Не желая доводить дела до войны на собственной земле, пунийцы решили перехватить римскую эскадру на дальних подступах. Их флот по численности даже превосходил римский, насчитывая триста пятьдесят кораблей, несших более ста пятидесяти тысяч человек команды. Выйдя из карфагенской гавани, пунийский флот прибыл в Лилибей, а затем проследовал в Гераклею Минойскую на южном побережье Сицилии. После небольшой стоянки моряки и воины, прослушав традиционную воодушевляющую речь своих командиров, погрузились на корабли, и вся карфагенская эскадра двинулась к Экному.

Очевидно, противники к тому моменту уже знали о местонахождении друг друга, так как успели заранее привести свои флоты в боевой порядок. Помня о том, что главное преимущество карфагенян в их большей маневренности, римляне решили выработать такой строй, которому не были бы опасны ни фланговые охваты, ни окружение. Для этого они отошли от классического линейного построения, расставив свои корабли в виде гигантского треугольника. На его обращенной в сторону неприятеля вершине находились два консульских шестипалубника, к ним примыкали выстроенные в ряд по одному корабли первого и второго флотов. В основании треугольника был третий флот, который вел за собой на буксире транспортные суда. Замыкал строй четвертый флот, являясь, как и положено триариям, последним резервом: «…общий вид строя представлял собой подобие клина, одна часть которого, у вершины, была полая, другая, у основания, сплошная; целое же приспособлено к сопротивлению и нападению, и в то же время разорвать строй было нелегко» (Полибий, I, 26, 16).

Построение карфагенян не несло в себе таких новшеств – обычная боевая линия, разве что более длинная и тонкая, чем всегда. Ее левый фланг, под командованием Гамилькара, примыкал к берегу и отчасти располагался параллельно ему, а правый, руководимый Ганноном, выступал далеко в море. Неожиданностью для римлян должен был стать план боя, разработанный карфагенянами. Пунийские флотоводцы, кстати, хорошо знакомые противнику (Гамилькар – по сражению при Тиндариде, а Ганнон – еще по битве за Акрагант), решили вынудить неприятеля самого нарушить свой боевой порядок. Поскольку было совершенно очевидно, что основной натиск римских кораблей придется на центр карфагенского строя и сдержать его будет невозможно, Гамилькар отдал соответствующей части флота приказ отступать.

Уловка сработала как нельзя лучше: увлеченные преследованием, первый и второй флоты римлян оторвались от третьего и четвертого, которые вели и охраняли транспортные суда. И вот, когда Гамилькар решил, что расстояние между римскими флотами уже достаточно большое, по его сигналу все пунийские корабли повернули и атаковали наступающего противника. Их правый фланг, на котором были сосредоточены наиболее быстроходные и мощные суда, ударил по триариям, а левый фланг – по третьему флоту римлян. Таким образом, вся битва распалась на три очага, значительно удаленных друг от друга. «Завязался жестокий бой, в котором значительный перевес на стороне карфагенян зависел от того, что при быстроте их кораблей они заходили за неприятельскую линию, легко подплывали и быстро отступали. С другой стороны, и римляне питали не меньшую надежду на победу, потому что в схватках дрались с ожесточением, зацепляли с помощью воронов всякий приближавшийся корабль; к тому же в битве участвовали оба консула, и солдаты сражались на виду у начальников» (Полибий, I, 27, 11–12).

Некоторое время ни одной стороне не удавалось достичь серьезного перевеса, и на первых порах даже казалось, что больше шансов на победу у пунийцев, сумевших навязать противнику свой сценарий битвы. Но римляне быстро оправились, и даже их третий и четвертый флоты, оказавшиеся в очень трудном положении, стойко отражали все атаки. Наконец не выдержал и начал отступать отряд карфагенян, принявший на себя первый натиск римлян. Это дало возможность консулу Марку Атилию Регулу во главе второго флота ударить по кораблям Ганнона, которые были уже близки к тому, чтобы окончательно разбить триариев и прикрываемые ими транспортные суда. Попавшие в клещи пунийцы стали отходить в открытое море.

Одновременно с этим консул Луций Манлий Вульсон, взяв на буксир захваченные корабли и уже начав уходить от места битвы, заметил, что третий римский флот прижат к берегу левым флангом карфагенян. Правда, его положение было не столь критическим, так как, опасаясь абордажного боя, пунийцы не осмеливались подходить близко к римским кораблям, а только блокировали их. Вовремя подоспевший Вульсон, а затем и Регул взяли остатки правого фланга пунийцев в кольцо, захватив пятьдесят неприятельских кораблей вместе с командами. Вырваться из окружения удалось очень немногим.

Так закончилось сражение при Экноме, одно из крупнейших не только в античной, но и в мировой истории (если, конечно, не подвергать сомнению данные Полибия о численности противоборствующих сторон). Потери карфагенян составили более тридцати кораблей потопленными и шестьдесят четыре захваченными. Из римских кораблей погибли двадцать четыре, при этом ни один не попал в руки врагов (Полибий, I, 28, 14).

Сражение при Экноме являет собой характерный пример того, как малозначимы оказались все хитрости военачальников перед качествами рядовых бойцов. За годы, прошедшие со времени битвы у Липарских островов, пунийцы не создали ничего соответствующего римским отрядам морской пехоты и должны были по-прежнему ориентироваться на старый способ боя. Тактически пунийцы показали себя на голову выше неприятеля, сумев достаточно примитивным приемом разрушить выглядевший таким внушительным римский строй. Ганнон и Гамилькар допустили только один серьезный просчет: они недооценили силу и упорство своего противника. Им просто не хватило времени на то, чтобы добить отставшую часть римской эскадры, после чего уничтожить их первый и второй флоты. Не флотоводческий гений консулов, а мужество римских и италийских матросов и солдат сорвало план пунийцев и обрекло их на поражение в, казалось бы, выигрышной позиции.

Поход Регула

Разгром при Экноме открыл римлянам дорогу в Африку. В Карфагене не могли этого не понимать, и «аграрная» партийная группировка всерьез ставила вопрос в правительстве о заключении мира (Дион Кассий, фрагменты 43, 22; Зонара, VIII, 12). Но римляне вовсе не хотели отказываться от перспектив, которые открывались перед ними после такой блистательной победы, и о переговорах не могло быть и речи.

Приведя в порядок как свои, так и трофейные корабли, воины Регула и Вульсона запаслись необходимым продовольствием и отчалили в сторону ливийского берега.

Пунийцы приготовились оборонять родную землю и, вполне естественно, сосредоточили все расквартированные в Африке войска и то, что осталось от флота, возле самого Карфагена, ожидая, что именно на него будет направлен удар армии вторжения. Но их расчеты не оправдались. Совершенно неожиданно римская эскадра появилась восточнее, у никем не охраняемого Гермесова мыса (ныне мыс Бон), после чего двинулась вдоль берега к столице, пока не остановилась неподалеку от города Клупеи (у Полибия – Аспид), где и произошла высадка. Построив лагерь (при этом корабли были вытащены на сушу и огорожены валом с частоколом), римляне приступили к осаде города, который вскоре был взят и превращен ими в базу для дальнейшего наступления.

Напуганное и растерянное, пунийское правительство не решалось атаковать агрессоров, и римляне, не встречая какого бы то ни было сопротивления, принялись опустошать страну. В короткое время они разрушили множество домов и загородных вилл, захватили значительное количество скота и двадцать семь тысяч пленных (Полибий, I, 29, 7; Евтропий, II, 11).

Парадоксально, но, несмотря на весьма масштабные приготовления к ливийскому походу, сколько-нибудь четкого плана действий после высадки на вражеский берег консулы не получили. Поэтому, как только Клупея пала, в метрополию были отправлены послы с отчетом о произошедших событиях и запросом дальнейших инструкций. Вскоре из Рима прибыли гонцы с приказом сената одному из консулов вместе с частью войск вернуться в Италию. Причины такого, по меньшей мере, нелогичного и, как оказалось впоследствии, гибельного для римской экспедиционной армии решения лежали, по-видимому, прежде всего в недовольстве основной массы солдат и желании их вернуться к покинутым хозяйствам. Даже сам консул Регул писал в сенат прошение сменить его на должности в надлежащий срок, потому что его имение пришло в упадок, поскольку из него сбежали наемные работники (Ливий, Содержание, 18). Высказываемое некоторыми исследователями предположение, что еще одной причиной отзыва части римской армии в Италию была невозможность прокормить ее всю, кажется сомнительным. Во-первых, положение корпуса Регула в Ливии было на тот момент исключительно благоприятным, и не встречавшие сопротивления мародеры могли без особого труда обеспечить его всем необходимым. Во-вторых, в случае затруднений в сухопутной войне у римлян всегда оставалась возможность наладить снабжение армии из богатой хлебом Сицилии. И в-третьих, источники ничего не говорят о проблемах с продовольствием в корпусе Регула. А так как боевые действия в Африке развивались более чем успешно, сенаторы рассудили, что и половина армии сможет довершить начатое. Достаточная для этого численность была определена в пятнадцать тысяч пехоты, пятьсот всадников и сорок кораблей, командовать которыми оставался Марк Атилий Регул, а Луций Манлий Вульсон возвращался со всей добычей и остальной армией и флотом в Рим, где в честь его возвращения отпраздновали морской триумф.

Через несколько дней после отбытия Вульсона Регул возобновил разорение земель между Карфагеном и Утикой. Когда очередь дошла до некоего города Адис, взятого римлянами в осаду, последним, наконец, пришлось столкнуться с сопротивлением.

К тому времени, оправившись от первого шока, пунийское руководство взялось за дело защиты своей страны более активно. Были назначены новые командующие армией: Гасдрубал, сын Ганнона, Бостар и Гамилькар, вызванный с Сицилии и приведший с собой пять тысяч человек пехоты и пятьсот конников. После военного совета армию решено было направить на снятие осады с Адиса. Однако то ли общая безграмотность карфагенских полководцев в военном деле, то ли сам факт отсутствия среди них единоначалия явился причиной того, что выбранная ими позиция на господствующем холме лишала их армию возможности эффективно использовать самые сильные рода войск – слонов и конницу.

Напротив, римляне правильно оценили свойства местности и на рассвете, не дожидаясь, пока противник спустится на равнину, атаковали его расположение двумя колоннами. «Конница и слоны оказались совершенно бесполезными для карфагенян; зато наемники с жаром и стойкостью бросились в дело и заставили первый легион отступить и бежать. Но как скоро они прошли вперед, их окружили римляне, подоспевшие с другой стороны холма, и обратили в бегство; вслед за сим все карфагеняне кинулись из лагеря. Лишь только слоны вместе с конницей вступили на равнину, отступление карфагенян стало неизбежным» (Полибий, I, 30, 11–13).

Победа при Адисе повлекла за собой новые рейды римлян, в результате чего под их контролем оказалось более семидесяти городов и селений, наиболее важным из которых был расположенный в непосредственной близости от Карфагена Тунет, где Регул устроил новый лагерь (Евтропий, II, 11; Орозий, IV, 8, 16; Аппиан, Ливия, 3; Полибий, I, 30, 15).

Ко всем этим бедам добавилось еще восстание нумидийцев, которые, по словам Полибия, причиняли пунийцам даже больший вред, чем сами римляне (Полибий, I, 31, 2). Спасаясь от вражеских мародеров, в Карфаген стекались беженцы со всей округи, что неизбежно вызвало голод и панические настроения. Хотя Регул и не имел достаточных сил для штурма пунийской столицы, он не сомневался, что сдача города – это вопрос времени. Его волновало лишь то, чтобы она произошла раньше, чем из Рима прибудет новый консул и присвоит себе его славу победителя, и поэтому сам предложил карфагенянам мирные переговоры, на которые те с готовностью пошли.

Условия Регула были исключительно суровы. Карфагенянам следовало отказаться от Сицилии и Сардинии, возместить убытки, понесенные Римом за годы войны, платить ежегодную дань, вернуть без выкупа римских пленников, выкупить своих за указанную сумму, отказаться от военного флота, но при этом поставлять корабли римлянам и, наконец, полностью следовать римской внешней политике (Дион Кассий, фрагменты, 43, 24–25). Однако на этот раз римский полководец недооценил своих противников, ожидая, что те примут как милость любое его предложение. Разгромленные, но не побежденные карфагеняне с возмущением отвергли все его требования, решив сражаться до конца.

Зима 256–55 г. до н. э. стала переломным этапом в заморской экспедиции римлян. Если войска Регула все это время простояли под Тунетом, не предпринимая каких-либо активных действий, пунийцы энергично готовились к решительному бою. Была усилена вербовка наемников, в Карфагене сосредоточились большие отряды нумидийцев и греков. В числе последних был спартанец Ксантипп, имевший репутацию опытного воина и наделенный аналитическим складом ума. В беседах с товарищами он привлек внимание трезвой оценкой сложившейся ситуации и аргументированной критикой пунийских вождей, на которых, по его мнению, лежала вся ответственность за понесенные поражения. Рецепт же успеха был несложен. По словам Ксантиппа, карфагеняне одолеют противника, если для походов и сражений будут придерживаться равнин. Слухи о его речах достигли военачальников, которые захотели выслушать Ксантиппа лично. Смертельная опасность сделала пунийцев восприимчивыми к чужим советам: представший перед ними спартанец не только не был наказан за нелицеприятные суждения, но, напротив, выслушан со всем вниманием, а по итогам беседы получил верховное командование карфагенской армией.

Новоявленный полководец завоевал популярность и доверие у своих воинов после первых же строевых тренировок, и весной 255 г. до н. э. обновленная карфагенская армия вышла в поле. В ее рядах насчитывалось двенадцать тысяч пехотинцев, четыре тысячи всадников и немногим менее ста слонов (Полибий, I, 32, 8).

Регул принял вызов и вывел свои войска навстречу. После ночевки в каких-то полутора километрах друг от друга обе стороны построились в боевой порядок для решающей битвы. У карфагенян первую линию составляли слоны, за ними находилась пешая фаланга. Часть наемников стояла на правом крыле, а легковооруженные вместе с конницей были поставлены перед обоими флангами. У римлян легкая пехота также располагалась перед основным, более глубоким, чем обычно, манипулярным строем, фланги прикрывала немногочисленная конница.

Карфагенская серебряная монета с изображением слона. Испания, около 230 г. до н.э. Британский музей, Лондон.

Когда был дан сигнал к началу боя, карфагенские всадники без труда смяли римских, после чего начали охватывать с флангов остальную часть армии. Левый фланг пехоты римлян, против которого стояли наемники, прорвал их строй и преследовал до самого лагеря, но остальная часть армии, на которую пришелся удар слонов, не выдержала и начала отступать. Передние ряды несли значительные потери, однако благодаря большой глубине общий строй некоторое время держался. Но вскоре положение римлян стало безнадежным: с тыла и флангов их окружила конница, а те, кому удавалось пробиться сквозь слонов, гибли под ударами фаланги. Отступление превратилось в бегство, во время которого пунийцы взяли в плен около пятисот римлян, среди них оказался и сам консул Марк Атилий Регул. Из всей его армии, вступившей в сражение, спастись удалось примерно двум тысячам человек, которые добрались до Клупеи. Карфагеняне потеряли около восьмисот человек, большей частью это были наемники, стоявшие против левого фланга римлян (Полибий, I, 34, 7–12; Диодор, XXIII, 11–27; Аппиан, Ливия, 3; Орозий, IV, 9, 3; Евтропий, II,11).

Сражение при Тунете принесло карфагенянам одну из самых крупных побед за всю историю Пунических войн, а также знаменовало собой полное крушение планов римской экспедиции в Ливию. Новый полномасштабный поход в Северную Африку будет организован ими только спустя полвека.

Отведя угрозу вражеского нашествия, Ксантипп оказался не только не нужен, но и потенциально опасен для карфагенского правительства. Полководец, находившийся на пике народной популярности, мог бы попытаться захватить единоличную власть, опираясь на победоносную армию, а так как Ксантипп был иностранцем, ни один из влиятельных аристократических родов Карфагена не был заинтересован в его возвышении. Само сохранение политической стабильности государства требовало, чтобы от спартанца избавились, и как можно скорее. Наверняка Ксантипп и сам понимал всю щекотливость ситуации, в которой оказался. О его дальнейшей судьбе сохранились противоречивые сведения. По одной из версий, рассказанных Полибием (греческий историк упоминает о существовании другого, не дошедшего до нас варианта биографии Ксантиппа), спартанец из опасений интриг завистников оставил пост главнокомандующего и отбыл на родину (Полибий, I, 36, 1–5). В то же время у Аппиана сообщается, что Ксантипп получил в благодарность за свои свершения щедрые дары, но когда вместе с другими спартанскими наемниками возвращался в Элладу, его корабль был потоплен по приказу пунийского правительства. Возможно, обе эти версии дополняют друг друга, являясь частями одного рассказа, но все же более достоверной кажется традиция Полибия: во-первых, как более ранняя, а во-вторых, потому что не показывает слишком трафаретный образ карфагенян как жадных, коварных и беспринципных деляг.

Многими позднейшими историками Античности роль Ксантиппа в отражении нападения римлян представлялась сильно преувеличенной античными авторами. Действительно, наши источники – Полибий, Диодор Сицилийский – в своих работах опирались на труды греческого историка Филина, всячески возвеличивавшего своих соотечественников, а поскольку они и сами были эллинами, то вольно или невольно предвзято судили о том вкладе, который внес Ксантипп в победу над Регулом. Однако факты остаются фактами: именно Ксантипп руководил пунийской армией в бою и именно ему улыбнулось военное счастье. Конечно, вряд ли можно утверждать, что в его отсутствие в Карфагене не нашлось бы человека, способного правильно оценить обстановку, силы сторон и разработать подходящую случаю тактику. Построение пунийской армии при Тунете (фаланга в центре, слоны и легкая пехота впереди и конница по флангам) было совершенно типичным для подобного состава армии, идея же придерживаться открытых местностей для реализации сильных сторон слонов и конницы тоже лежала на поверхности. Главной заслугой Ксантиппа было, пожалуй, то, что он смог поднять моральный дух карфагенян, помог почувствовать уверенность в своих силах, что уже само по себе неизмеримо повышало боеспособность их армии. Но так или иначе имя Ксантиппа по праву должно числиться среди самых выдающихся полководцев и политических деятелей древнего Карфагена.

К чести римского правительства стоит отметить, что по получении трагических известий о разгроме заморской экспедиции оно сразу же приняло меры к спасению тех своих воинов, кто еще оставался в живых и не был пленен. Остатки армии Регула сосредоточились в Клупее и мужественно выдержали все попытки карфагенян овладеть городом, что заставило последних в конце концов снять осаду. Чтобы эвакуировать своих попавших в беду товарищей, римляне в короткие сроки снарядили эскадру в триста пятьдесят кораблей и в начале лета 254 г. до н. э. вывели ее в море во главе с консулами Марком Эмилием Павлом и Сервием Фульвием Петином. Одновременно с этим карфагеняне, узнав о приготовлениях противника, поспешили выставить свой флот, насчитывавший двести отчасти новых, отчасти отремонтированных старых судов. Очередная морская битва произошла у Гермесова мыса (мыса Бон), уже в непосредственной близости от Клупеи. После первого же натиска карфагеняне были полностью разгромлены, римлянам досталось в качестве трофеев сто четырнадцать кораблей вместе с командами, итого пятнадцать тысяч человек. Их собственные потери исчислялись всего девятью кораблями и 1100 человек (Полибий, I, 37, 11–12; Диодор, XXIII, 18, 1; Орозий, IV, 9; Евтропий, II, 12).

Защитники Клупеи были спасены. Римская эскадра взяла их на борт и отплыла домой, к берегам Италии. Это поспешное возвращение римлян можно оценивать как стратегическую ошибку, сравнимую с отсылкой в Рим большей части армии Регула. Была упущена прекрасная возможность провести новую высадку войск в Ливии и попытаться вновь атаковать карфагенян на их собственной земле, но уже избегая просчетов, допущенных предыдущим командованием. Условия для этого были вполне благоприятные: карфагеняне опять были разбиты на море, а на их землях еще продолжалось восстание нумидийцев, которые со своей конницей могли бы оказаться очень полезными союзниками. Но, по-видимому, впечатление от гибели армии Регула было слишком сильным, и консулы даже не помышляли о продолжении заморского похода.

Отказ от войны в Ливии дополнился еще одним неверным решением, имевшим для римлян катастрофические последствия. При выборе обратного маршрута консулы настояли на том, чтобы флот прошел открытым морем к южному берегу Сицилии, где они хотели попутно захватить несколько городов. Напрасно кормчие указывали на опасность плавания в этих местах и неподходящее время (между восходом созвездий Ориона и Пса в первой половине июля), их мнение не было учтено, и недалеко от сицилийского города Камарины римский флот попал в бурю, нанесшую ему ущерб больший, чем все предыдущие битвы с карфагенянами. Из трехсот шестидесяти четырех кораблей уцелело только восемьдесят, погибло около семидесяти тысяч гребцов и двадцать пять тысяч воинов (Полибий, I, 37; Диодор, XXIII, 18, 1; Орозий, IV, 9, 8; Евтропий, II, 12).

Уход и гибель римского флота развязали руки карфагенянам в отношении нумидийцев и других нелояльных племен и городов. До трех тысяч старейшин городских и сельских общин, добровольно перешедших на сторону римлян, было распято, а на население накладывался штраф в тысячу серебряных талантов. Восстание нумидийцев было жестоко подавлено Гамилькаром, а их страна подпала под более жесткий контроль карфагенян.

Так недальновидность и упрямство римских сенаторов и военачальников привели к провалу смелого и в то же время абсолютно реального плана атаки на Карфаген, успешное выполнение которого могло бы избавить римлян от одного из самых опасных врагов еще, по сути, в начале борьбы.

Сицилия, 254–249 гг. до н. э

Ободренные неудачами противника, карфагеняне активизировали боевые действия на Сицилии, куда была переправлена армия Гасдрубала, сына Ганнона, усиленная ста сорока слонами. Правда, пунийский полководец ограничился тем, что расположил свои силы под Лилибеем и проводил тренировки, готовясь к генеральному сражению, случая к которому все не представлялось. Кроме того, в Карфагене было построено двести кораблей и проведены другие приготовления для морской войны (Полибий, I, 38,1–4).

В свою очередь, римляне всего за три месяца создали флот в двести двадцать судов (сам Полибий высказывал определенные сомнения в реальности этого (Полибий, I, 38, 6), и вывели его в море в 254 г. до н. э. Соединившись у Мессаны с кораблями, пережившими бурю, римская эскадра насчитывала теперь триста судов. Ее атаке подвергся Панорм – самый важный и хорошо укрепленный из городов, удерживаемых карфагенянами на северном побережье Сицилии. С помощью осадных машин римлянам удалось разрушить одну из крепостных башен и захватить район «нового города», после чего им сдались и остальные жители Панорма. В городе был оставлен римский гарнизон, между тем как остальная армия вернулась в Италию (Полибий, I, 38, 7–10; Диодор, XXIII, 18, 5). Падение Панорма имело следствием переход на сторону Рима сразу нескольких городов, в том числе Тиндариса, Иеты, Сола, Петры, Имахары. На всем севере Сицилии под контролем карфагенян оставались лишь Термы.

На следующий год (253 г. до н. э.) римляне решили снова произвести нападение на карфагенскую метрополию. Правда, на этот раз речь не шла о чем-либо подобном экспедиции Регула, все ограничивалось обширным пиратским рейдом вдоль побережья. Большой флот во главе с консулами Гнеем Сервилием Цепионом и Гаем Семпронием Блезом, не встречая серьезного сопротивления, опустошил несколько приморских областей, но неподалеку от Малого Сирта налетел на мель, с которой с трудом снялся, и поспешно вернулся к берегам Сицилии. Хотя римская традиция никак не объясняет причины этого похожего на бегство отступления, очень может быть, что ею было появление карфагенской эскадры, как об этом сообщает Диодор. Но, уйдя от одной опасности, римляне не смогли миновать другой – вновь погода оказалась для них куда более опасным врагом, чем неприятельский флот. Во время перехода от Панорма к Риму (снова напрямик, через открытое море) эскадра была застигнута бурей и потеряла более ста пятидесяти кораблей (Полибий, I, 39, 5–6; Диодор, XXIII, 19; Евтропий, II, 13; Орозий, IV, 9, 10–11).

Этот новый удар судьбы поверг римлян в шок. Как будто морские боги стали на сторону их врагов, уничтожая плоды так тяжело достигнутых побед. Водная стихия явно не хотела покоряться будущим властелинам Европы. Наконец, у римлян просто не было ресурсов, чтобы восполнить потери в ближайшем будущем, поэтому сенаторы постановили обеспечить экипажами только шестьдесят кораблей, задача которых ограничивалась доставкой продовольствия войскам на Сицилии. От серьезных боевых операций на море решили отказаться.

Кампания 252 г. до н. э. на Сицилии не отличалась особой активностью противоборствующих сторон. Помня о том, какое побоище устроили слоны карфагенян пехоте Регула, римские военачальники упорно избегали не только полевых сражений, но даже открытой местности, сосредоточившись на осадах крепостей. Успехи от применения такой стратегии были невелики, но пунийцы не могли похвастаться ничем подобным. Под властью римлян оказался последний лояльный карфагенянам город на северном побережье Сицилии – Термы, а в следующем году – Ферма и Липара.

Два года относительного затишья (252–251 гг. до н. э.) завершились новым обострением обстановки. С одной стороны, римский сенат постановил возобновить полномасштабную морскую войну, для чего в короткие сроки были построены пятьдесят кораблей и заложены новые, а также проведен дополнительный набор в сухопутную армию. В то же время Гасдрубал решил, что римляне еще не скоро осмелятся противостоять ему в полевом сражении, а это дает прекрасную возможность самому сделать рейд по вражеским территориям. Целью наступления он выбрал округу Панорма, где на полях дозревал хлеб союзников римлян.

Гасдрубал не догадывался, что командующий расквартированной в Панорме римской армией консул Цецилий Метелл, наоборот, хочет во что бы то ни стало дать ему бой, и римского полководца беспокоило лишь то, что какие-либо обстоятельства могут этому помешать. Чтобы раньше времени не спугнуть неприятеля, Метелл не препятствовал учиняемым пунийцами грабежам и потравам, что укрепило Гасдрубала в мысли о своей полной безнаказанности. Все ближе подходили карфагеняне к Панорму, а римляне продолжали бездействовать. Наконец, когда Гасдрубал перевел своих воинов через ближайшую к городу реку, их атаковали римские стрелки и метальщики, заставив тем самым построиться для правильного боя. Именно этого консул и добивался. Получив подкрепления, римская легкая пехота продолжила засыпать карфагенян стрелами, камнями и дротиками, от которых в первую очередь страдали слоны. Основные силы Метелл по-прежнему держал в городе у ворот, непрерывно снабжая стрелков боеприпасами и пополняя их ряды свежими отрядами. Армия Гасдрубала попыталась опрокинуть их, под ее натиском римляне отступили к самому городу. Как только вырвавшиеся вперед пунийские слоны оказались в зоне досягаемости стрелков, стоящих на городской стене, на них обрушился такой ливень метательных снарядов, что обезумевшие от боли животные устремились обратно, топча своих. Не пытаясь восстановить порядок, пунийцы начали отступать, неся значительные потери. В этот момент Метелл вывел из города остальные силы и атаковал левый фланг карфагенян, превратив их отступление в почти повальное бегство. Количество погибших пунийцев оценивалось в двадцать тысяч человек (цифра кажется несколько завышенной), но главным успехом римского полководца было то, что в руки его воинов попали все участвовавшие в битве слоны (Полибий, I, 40; Фронтин, I, 5, 4; Евтропий, II, 13).

По возвращении в Рим Метелл удостоился роскошного триумфа, в ходе которого по улицам города было проведено тринадцать вражеских вождей и сто двадцать слонов.

Сражение при Панорме не только ознаменовало очередной переход стратегической инициативы в борьбе за Сицилию к римлянам, но и явилось важным этапом в развитии боевых действий на суше. Карфагеняне лишились своего важнейшего козыря – слонов, страх перед которыми удерживал римлян от открытых сражений со времен экспедиции Регула. Легионеры «вспомнили» уроки войн с Пирром, и теперь пунийские слоны представляли большую опасность для собственной армии. Римляне не пытались использовать живые трофеи на поле боя, слоны были отправлены в столицу, где выступали в цирке.

Вероятно, именно к этому моменту следует отнести очередную попытку карфагенян провести мирные переговоры. Главной их особенностью было то, что пунийское посольство поручили возглавлять пленному Атилию Регулу. Бывший консул должен был приложить все усилия для заключения мира на максимально легких условиях или, по крайней мере, обмена пленными и, независимо от результатов, вернуться в Карфаген. Хотя дальнейшая судьба Регула зависела от того, насколько ему удастся выполнить указания пунийцев, он предпочел максимально содействовать своим соотечественникам. Вполне возможно, что во время официального приема Регул в точности изложил все, что ему предписывалось, но, когда ему удалось избавиться от опеки карфагенских послов, оставшись наедине с сенаторами, он, живописуя тяжелое положение Карфагена, убеждал не заключать мир на предлагаемых условиях и не обменивать пленных. Насколько его слова повлияли на действия сената, судить трудно, но принятое решение полностью согласовалось с советами Регула. Переговоры ни к чему не привели, и карфагенское посольство вместе с Регулом вернулось на родину, где знатного римского пленника ждала расправа: он был посажен в бочку, утыканную изнутри гвоздями (Ливий, Содержание,18; Аппиан, Сицилия, 2, 1; Евтропий, II, 14). Впрочем, рассказ о героической смерти Регула уже давно не воспринимается всерьез и, скорее всего, является позднейшей легендой. В то же время некоторые исследователи подвергают сомнению достоверность всего рассказа о посольстве Регула.

Осада Лилибея

Окрыленные успехами Метелла, в Риме почувствовали реальность скорого завершения войны. Снова решено было вернуться к активным действиям на море, для чего развернули строительство новых кораблей. Чтобы покончить с присутствием карфагенян на Сицилии, оставалось взять всего три крупных города на юге острова: Дрепан, Эрикс и Лилибей. К последнему из них в 250 г. до н. э. и направилась римская эскадра из двухсот кораблей с двумя консульскими армиями на борту.

Находившийся на западной оконечности острова Сицилия, Лилибей был хорошо защищен высокими стенами и рвом, с морем его гавань соединяли лагуны, по которым проходил довольно сложный фарватер.

Судя по всему, Лилибей удостоился сомнительной чести быть первым городом, осажденным римлянами в соответствии со всеми правилами военного искусства. С разных сторон от него были выстроены два лагеря, соединенные между собой рвом с валом и частоколом. Блокада устанавливалась не только с суши, но и с моря. К стенам города с нескольких направлений были подведены стенобитные орудия, с помощью которых удалось разрушить одну за другой семь башен, находившихся недалеко от морского побережья. Осажденные храбро защищались, руководимые энергичным и способным полководцем Гимильконом. Напротив каждого пролома строилась новая стена, под осадные сооружения подводились подкопы, а чтобы их поджечь, пунийцы днем и ночью делали вылазки.

Но положение города с каждым днем становилось все более угрожающим, и среди командиров наемников возник план сдать Лилибей римлянам. По счастливой для карфагенян случайности об этом стало известно некоему ахейцу Алексону, который тут же рассказал все Гимилькону. Так как все заговорщики в это время находились в лагере римлян, с которыми обговаривали условия капитуляции, Гимилькон и верные ему военачальники обратились к оставшимся наемникам с увещеваниями находиться в городе, обещая различные подарки и милости. Солдаты легко дали себя уговорить, и когда их мятежные командиры вернулись, то были встречены камнями и стрелами (Полибий, I, 43, 1–6).

Чтобы помочь осажденным, в Карфагене была сформирована эскадра из пятидесяти трирем и корпус численностью в десять тысяч человек во главе с Ганнибалом, сыном Гамилькара. Дождавшись попутного ветра, под радостные крики жителей города пунийские корабли на хорошей скорости прорвались в гавань Лилибея, при этом римляне не смогли им как-либо помешать. С прибытием этих подкреплений гарнизон города увеличился вдвое.

Гимилькон понимал, что именно сейчас, когда горожане находятся под впечатлением прорыва эскадры Ганнибала и сами требуют вести их в бой, а новоприбывшие пока еще не понесли потерь и не деморализованы, наступил идеальный момент для очередной вылазки против осадных машин римлян. После военного совета, на котором намечались направления атаки, карфагеняне, построившись несколькими колоннами, вышли из города. Консулы ожидали такого развития событий, и, когда пунийцы оказались в непосредственной близости от вражеского лагеря, им пришлось столкнуться со всей мощью римской армии. Бой, поначалу, вероятно, планировавшийся как незначительный и скоротечный, перерос в полномасштабное сражение, центром которого стали римские осадные машины. Накал борьбы был таким, что воины обеих сторон уже не соблюдали строй, сражаясь безо всякого порядка. Долгое время успех не склонялся ни на ту, ни на иную сторону, но, когда Гимилькону стало ясно, что, даже если пунийцы уничтожат осадные машины римлян, это будет стоить для них слишком больших жертв, карфагенский военачальник дал сигнал к отступлению.

Осада продолжалась, но, как и прежде, римляне не могли надежно блокировать неприятеля. Раз за разом опытные пунийские моряки прорывались сквозь римское охранение и доставляли осажденным продовольствие, подкрепления и новости. Особенно прославился своими рейдами Ганнибал Родосец, который столь искусно и быстро проходил ведущий в гавань опасный фарватер, что эскадра из десяти кораблей не могла его перехватить.

Будучи не в силах догнать пунийские суда, римляне решили перекрыть плотиной вход в гавань, и после нескольких неудачных попыток им это отчасти удалось: образовалась новая мель, на которую налетел четырехпалубный корабль. Захватив его и снабдив лучшими гребцами, римлянам в конечном итоге удалось настичь корабль Родосца и взять на абордаж. Прорывы блокады Лилибея с моря были прекращены.

И вновь карфагенянам пришла на помощь погода. Поднялась сильнейшая буря, и если раньше ее жертвой становился римский флот, то теперь основной ущерб пришелся на долю осадных сооружений. Ветер был такой, что опрокидывались навесы и башни. Кто-то из карфагенян (Полибий утверждает, что это были греческие наемники) предложил Гимилькону сейчас же атаковать вражеские позиции. Полководец принял совет, и в трех местах осадные машины были подожжены. С ураганным ветром огонь распространялся мгновенно, и все усилия римлян его остановить были тщетны. Ситуация усугублялась еще и тем, что ветер дул в направлении римлян со стороны города и к дыму и гари от пожара прибавлялись стрелы, камни и дротики, пускаемые осажденными. Огонь утих только после того, как сгорели все осадные машины. Отстроить их заново римляне больше не пытались, сделав ставку на длительную осаду. Лилибей был окружен рвом и валом, а его жители, в свою очередь, восстановили разрушенные участки стены.

Сражение при Дрепане

На следующий год (249 г. до н. э.) в Риме было набрано почти десять тысяч моряков и переведено на Сицилию, чтобы возместить потери от последних столкновений. Новый консул Публий Клавдий Пульхр предложил на военном совете атаковать Дрепан, будучи уверенным, что командующий пунийским гарнизоном Адгербал не ожидает нападения с моря. Эта идея была поддержана всеми военными трибунами, и в полночь, укомплектованная экипажами из лучших матросов и воинов, римская эскадра вышла по направлению к Дрепану.

При переходе произошло событие, расцененное как исключительно дурное предзнаменование. Во время обязательных для такого случая гаданий жертвенные куры не стали клевать корм, что должно было предрекать неудачу всего предприятия, но презирающий подобные суеверия консул выкинул клетку с птицами за борт. «Пусть же они попьют, если не хотят есть» – эти слова Пульхра, реальные или нет, не могли, по мнению современников, остаться безнаказанными.

На рассвете эскадра уже подходила к городу. Клавдий Пульхр оказался прав: Адгербал действительно был неприятно удивлен, заметив приближающиеся римские корабли, но быстро сориентировался и начал готовиться к решительному бою, не допуская и мысли подвергнуть Дрепан осаде. По его сигналу были созваны все наемники, к которым Адгербал обратился с короткой зажигательной речью, рвущиеся в битву матросы и воины заняли свои места на судах, после чего пунийская эскадра стала выходить из гавани, в которую с другой стороны уже входили римские корабли.

То, что карфагеняне не только решатся на сражение, но и сумеют так быстро к нему подготовиться и выйти в море, явилось неожиданностью уже для Клавдия Пульхра. Сам консул в тот момент замыкал римский флот, из-за чего, несомненно, и не смог вовремя оценить обстановку. Его корабли в тот момент частью находились в дрепанской гавани, а частью были еще на подходе к ней, поэтому, когда Пульхр приказал принять боевое построение вне гавани, возникла страшная сутолока. Во время разворота передние корабли наталкивались на следующие за ними, ломались весла, и римляне начали нести потери, еще не вступив в бой. Итогом этих перестроений должна была стать боевая линия, вытянутая параллельно берегу. Но времени на это не было: когда карфагенская эскадра начала атаку, несколько римских кораблей не успели занять свои позиции.

Первое время бой шел на равных, однако постепенно победа стала склоняться на сторону карфагенян. Ни в одной из предшествующих морских битв этой войны пунийцы не находились в таком выгодном положении, и на этот раз им в полной мере удалось использовать все преимущества своих кораблей: «Благодаря лучшему устройству кораблей и ловкости гребцов они (пунийцы. – Е. Р.) далеко превосходили неприятеля в быстроте движений; много помогала им и постановка их флота в открытом море. Действительно, были ли корабли их теснимы неприятелем, они быстро и благополучно отступали в открытое море; поворачивали ли они потом свои корабли назад против выступивших вперед неприятельских, они или быстро огибали их, или нападали на них сбоку: в то время как римские корабли при своей тяжести и неумелости команды поворачивались с трудом, карфагенские наносили им непрерывные удары и многие потопили. Если опасность угрожала кому-либо из собственных кораблей, карфагеняне своевременно являлись на помощь без вреда и опасности для себя, ибо заходили от кормы по открытому морю. В совершенно ином положении были римляне, именно: теснимые корабли не имели возможности отступить, так как римляне сражались у самого берега, а всякий раз, когда судно подвергалось жестокому натиску со стороны стоящего напротив неприятеля, оно или попадало на мель и садилось кормою, или оттеснялось к берегу и разбивалось. При тяжести своих кораблей римляне не могли врываться в середину неприятельских кораблей или нападать с тыла на те корабли, которые уже сражались с другими, – полезнейший прием в морском сражении. Наконец, римские корабли не могли помогать своим, нуждающимся в помощи с кормы, ибо заперты были у берега, и желающие подать помощь не имели даже небольшого свободного пространства для движений» (Полибий, I, 51, 4–10).

Итогом битвы стал полный разгром римского флота, причем большая его часть стала трофеем пунийцев. По Полибию, было захвачено девяносто три корабля, Диодор Сицилийский определяет общие потери римлян в сто семнадцать кораблей и двадцать тысяч воинов (Полибий, I, 51, 12; Диодор, XXIV). Избежать захвата удалось только тридцати римским кораблям, включая консульский, а также экипажам судов, выбросившихся в ходе боя на берег. Флот римлян был настолько ослаблен, что уже не мог обеспечивать осаду Лилибея с моря.

Потери карфагенян достоверно определить невозможно, но они явно были намного меньше римских. Так, по словам Диодора Сицилийского, они вообще не потеряли ни одного корабля и даже не имели убитых, а лишь несколько раненых, что, конечно, преувеличение, равно как и его данные о погибших римлянах – слишком уж часто называемые Диодором цифры кратны десяти тысячам (Диодор, XXIV).

Битва при Дрепане принесла карфагенянам самую крупную победу на море за всю войну. Причины ее те же, что в остальных роковых для римского флота происшествиях, и лежат прежде всего в невежестве самого римского командования. Клавдию Пульхру достаточно было допустить единственную, непостижимую для любого сколько-нибудь опытного флотоводца ошибку, перечеркнувшую все преимущества его внезапного нападения и превратившую выигрышную позицию в безвыходную ловушку. Очевидно, ошибка эта состояла в том, что во время перехода консул не возглавлял колонну, а шел в ее хвосте. Как следствие этого, он не мог адекватно оценивать обстановку и слишком поздно узнал о выходе из дрепанской гавани карфагенской эскадры. Не получая соответствующей команды, римские корабли продолжали втягиваться в гавань и упустили шанс занять равную со своим противником позицию. Сражение было проиграно римлянами еще до его начала, как только их корабли были блокированы со стороны моря карфагенянами.

Главный виновник разгрома, богохульник Клавдий Пульхр, был отстранен от должности и отозван в Рим, где через некоторое время предстал перед судом и был приговорен к большому штрафу, избежав, впрочем, более сурового наказания.

Осада Лилибея, 248–247 гг. до н. э

Поражение при Дрепане явилось первым и далеко не единственным в веренице неудач, начавших преследовать римлян во время осады Лилибея. В их лагерях свирепствовали болезни, начались серьезные перебои с доставкой продовольствия. Чтобы облегчить положение осаждающих, в Риме сформировали эскадру, которая должна была доставить под Лилибей хлеб и прочие необходимые припасы. Командовал ею консул Луций Юний Пулл. Включая по пути в свой состав то, что осталось от римского флота на Сицилии, эскадра Пулла перешла из Рима в Сиракузы, где ее численность достигла ста двадцати боевых и около восьмидесяти транспортных судов.

В то же самое время, развивая достигнутый под Дрепаном успех, Адгербал организовал нападение на римский флот под Лилибеем. Эту операцию он доверил флотоводцу Карталону, который на рассвете со ста кораблями атаковал неприятельскую стоянку, часть кораблей сжег, а часть захватил. Возникшей в римском лагере неразберихой не замедлил воспользоваться Гимилькон, бросив на вылазку отряд наемников. Их атака была отбита, но римлянам стоило больших усилий удержать ситуацию.

Не зная обо всем этом, Пулл разделил свою эскадру надвое, отправив половину всех транспортов и несколько боевых кораблей под командованием квесторов к Лилибею. Сам он задержался в Сиракузах, куда еще подходили отбившиеся от основных сил корабли и подвозилось продовольствие. Через некоторое время и его часть эскадры вышла на подмогу осаждающей армии.

Может показаться странным, но, несмотря на то что к тому времени римляне контролировали территорию Сицилии почти полностью, пунийцы, по-видимому, сохранили на острове хорошо отлаженную шпионскую сеть. По крайней мере, они вовремя узнали не только о приближении флота Юния Пулла, но и о его разделе. Уверенный в собственных силах, Карталон вышел навстречу эскадре квесторов. Шедшие впереди легкие корабли римлян успели дать сигнал о превосходящих силах неприятеля, и квесторы, не решаясь вступить в открытый бой, причалили у первого же союзного городка. Здесь римляне высадились и приготовились к обороне, так что подошедшим вскоре пунийцам удалось захватить в упорном бою лишь несколько транспортных кораблей, после чего они предпочли встать на якорь поодаль и не давать противнику выйти в море (Полибий, I, 53, 7–13).

Эта ситуация в точности повторилась с эскадрой Юния Пулла. Заранее оповещенный о ее приближении, Карталон повел свой флот на перехват, и консул тоже счел силы неравными и пристал к берегу, только уже в гораздо более опасном для стоянки месте. Оценив качества побережья, Карталон не стал атаковать Пулла, а занял удобную позицию между флотами римлян, ведя за ними наблюдение. Ему так и не пришлось вступить в бой: морская стихия вновь заменила собой пунийский флот. Опытные карфагенские кормчие сумели распознать признаки надвигающейся бури и отвели корабли в безопасную гавань, в то время как обе стоявшие на приколе римские эскадры были уничтожены полностью. Впрочем, на этот раз экипажи не пострадали, и римлянам удалось спасти часть груза (Полибий, I, 54).

Гибель очередного римского флота полностью отдала море в руки карфагенян. Со времен разгрома армии Регула у них не было такой возможности переломить ход войны. Как и после катастрофы 254 г., удрученные неудачей на море сенаторы отказались от строительства нового флота, решив ограничиться только сухопутной войной. За последние пять лет потери римлян были таковы, что в соответствии с очередной переписью количество граждан сократилось с 297 797 до 241 212 человек, то есть почти на одну шестую (Ливий, Содержание, 18–19), а о скором завершении войны говорить пока не приходилось.

Но, несмотря на все это, пунийцы не смогли завладеть стратегической инициативой, и виной тому были как пассивность собственного руководства, так и действия римлян. Можно было бы ожидать, что после таких побед пунийский флот, к примеру, перережет сообщение с Сицилией и блокирует италийское побережье, а в Карфагене будет сформирована новая армия для снятия осады с Лилибея и дальнейшего освобождения острова. Необходимо было предпринять сверхусилия, причем срочно, но этого не сделали.

Напротив, римляне после понесенного поражения только еще сильнее сплотились в своей решимости вести войну до победного конца. Как ни тяжело шла осада Лилибея, ее не прекратили, а прибывший в лагерь Луций Юний Пулл вскоре сумел смыть позор за утраченный флот, хитростью захватив расположенную между Дрепаном и Панормом исключительно важную в стратегическом отношении гору Эрикс вместе с одноименным городом. Теперь во власти карфагенян на Сицилии остались только Лилибей и Дрепан.

Были проведены и перестановки в высшем командовании римской армии. Для улучшения управления сенат постановил назначить диктатора. Выбрать его было поручено Клавдию Пульхру, который предложил кандидатуру своего писаря Клавдия Глиция. Его, однако, не утвердили в должности по причине низкого происхождения, и первым диктатором, ведшим войну за пределами Италии, стал Аппий Калатин, а начальником конницы при нем Цецилий Метелл. Справедливости ради стоит отметить, что источники не содержат свидетельств того, чтобы новые полководцы добились сколько-нибудь ощутимых результатов, но их назначение само по себе говорит об огромном значении, которое придавало затянувшейся войне римское общество.

Война Гамилькара

После дрепанского сражения прошло два года. За это время преимущество все более переходило от карфагенян к римлянам, но и они были близки к окончательной победе немногим более чем семнадцать лет назад. Обе стороны, казалось, слишком устали от войны, чтобы продолжать боевые действия с соответствующей энергией. Растеряв свое былое превосходство, карфагеняне отсиживались в осаждаемых крепостях, не предпринимая ничего серьезного.

Положение изменилось в 247 г. до н. э., когда пунийское правительство поручило командование флотом Гамилькару по прозвищу Барка (Молния). Жизнь человека, сыгравшего одну из ключевых ролей в завершении Первой Пунической войны и подготовке Второй, до получения этого поста практически неизвестна и восстанавливается очень приблизительно. Сам Гамилькар принадлежал к одной из старейших и наиболее влиятельных аристократических семей Карфагена, ведшей свое происхождение от основателей города. Прозвище Барка было, по-видимому, родовым, и в исторической традиции родственников Гамилькара и их приверженцев принято называть Баркидами. С большой долей уверенности можно утверждать, что на момент описываемых событий Гамилькару было, по крайней мере, около тридцати лет, а возможно что и больше, и он несомненно обладал значительным военным и политическим опытом. Античные авторы изображали его человеком, наделенным государственной мудростью, полководческим талантом и презрением к опасности, и назначение его на такую ответственную должность можно считать одним из самых удачных шагов карфагенского правительства за всю войну.

Монета с портретом Гамилькара Барки, отца Ганнибала.

Наряду с активизацией боевых действий на Сицилии пунийцы под командованием Ганнона развернули успешное наступление в Африке против соседних нумидийских племен. Захват их территорий позволял пополнить не только государственную казну, но и армию. А известия о положении в Испании были, напротив, тревожные. Местные племена восстали и отложились от Карфагена, единственной опорой которого на Пиренейском полуострове теперь оставались древние финикийские колонии (Диодор, XXIV, 10, 2). Продолжались и операции на море – пунийский флот под командованием Картолона разорял побережье Италии. Существенно изменить ситуацию это, впрочем, не могло, и через некоторое время корабли Картолона вернулись к берегам Сицилии.

Несмотря на то что римляне отказались от ведения широкомасштабных боевых действий на море, отдельные столкновения, по-видимому, случались. В 245 г. до н. э. очередная пунийская эскадра направилась к берегам Италии, но была перехвачена римскими кораблями у острова Эгимур, в 230 стадиях от Карфагена. Последовавший бой принес победу римлянам, но вновь за пунийцев «отомстило» море – на обратном пути римские корабли были разбиты бурей (достоверность этого сюжета внушает сомнения как тем, что упоминание о нем сохранилось только у римского историка Флора (Флор, I, 2, 29), так и своим сходством с рассказами об итогах других морских походов римлян в Первую Пуническую войну).

Тем временем Гамилькар, получив командование, сразу приступил к активным боевым действиям и подверг атакам с моря италийские области Локриду и Калабрию. Затем, перенеся внимание на Сицилию, он занял область между Эриксом и Панормом, называемую «на Герктах» (ныне гора Монте Пеллегрино). Для лагеря им была выбрана очень выгодная и вместе с тем рискованная позиция на дороге, ведущей из гавани у подножия горы к ее вершине (кроме нее, на вершину Эрикса вели только два достаточно трудных пути).

О том, как дальше развивались события, лучше всего будет сказать словами самого Полибия, который сознательно отказался от их подробного изложения, и вот почему: «Дело в том, что в борьбе замечательных кулачных бойцов, блистающих храбростью и искусством, когда они в решительном бою за победу неустанно наносят удар за ударом, ни участники, ни зрители не могут разглядеть или предусмотреть отдельных ударов и ушибов, хотя и могут получить довольно верное представление о ловкости, силе и мужестве борющихся по общему напряжению сил их и по общему упорству в состязании: точно то же было и с военачальниками, о коих идет теперь речь. И в самом деле, историку нельзя было бы исчислить все поводы и подробности тех взаимных засад, наступлений и нападений, какие происходили между воюющими ежедневно, да и читателю описание это показалось бы утомительным и совершенно бесполезным. Легче можно оценить названных выше военачальников из общего рассказа о борьбе и об окончательном исходе ее. Ибо теперь были испытаны все военные хитрости, какие только знает история, все уловки, какие требовались обстоятельствами времени и места, все то, в чем проявляются необычайные отвага и сила. Однако по многим причинам решительная битва была невозможна: силы противников были равны, укрепления их были одинаково сильны и недоступны, а разделяющее стоянки расстояние было весьма незначительно. Вот главным образом почему происходили ежедневно небольшие стычки и почему не могло быть какого-либо решительного дела. Всегда выходило так, что участвовавшие в бою гибли в самой схватке, а все те, кому удавалось отступить, быстро укрывались от опасности за своими окопами, откуда снова выходили на битву» (Полибий, I, 57).

Итак, мы не в состоянии выяснить детали разыгравшихся на склонах Эрикса боев и маневров, но известно главное: в течение трех лет Гамилькару удавалось на равных сражаться с противником, не прекращать морские набеги на италийское побережье, и это при том, что римляне фактически окружали его базу, так как имели отряды и на вершине горы, и у ее подножия. Более того, воспользовавшись удобным моментом, Гамилькар сумел захватить город Эрикс, поставив тем самым находящийся выше него по склону римский отряд в осадное положение. Но и этот его успех в конечном итоге имел небольшую ценность. Даже полководческих качеств Гамилькара не хватало, чтобы нанести римлянам решительное поражение и переломить ход кампании, и все те годы, которые он воевал на Сицилии, борьба шла, по сути, на истощение. Пользуясь своеобразной метафорой Полибия, можно повторить: «…самые государства противников уподоблялись породистым дышащим боевым петухам. Не раз такие птицы, потеряв от изнеможения способность владеть крыльями, находят себе опору в собственной отваге и продолжают наносить друг другу удары, пока наконец сами собой не кидаются друг на друга, быстро сцепливаются, и тогда один из них падает замертво. Подобно этому, римляне и карфагеняне, утомленные трудами непрерывной борьбы, истощены были вконец, а налоги и расходы, удручавшие их долгое время, подорвали их силы» (Полибий, I, 58, 7–9).

Кажется вполне вероятным, что причиной конечной безрезультатности действий Гамилькара стала выбранная им позиция. Склоны Эрикса помогали защищаться, но они же с определенного времени мешали развить успех. То, что Гамилькару удавалось в течение трех лет, ведя непрерывные бои, сохранять свою армию, уже само по себе являлось большим достижением, но кроме успешных маневров необходимо было успешное наступление, которое, по причине ли недостатка сил или противодействия римлян, оказалось нереализованным. Пунийцы оказались привязанными к собственной, находящейся в малодоступном месте базе, что поставило их в некоторую зависимость от противника, который неизменно был менее скован в своих действиях. Выигрывая в тактике, карфагеняне проиграли в стратегии.

Финал

Шел 243 г. до н. э., война длилась уже двадцать второй год, обе стороны были предельно истощены, и ни та ни другая не могли достичь решительного перевеса. Чтобы победить, необходимо было предложить что-то новое, раз уж применяемые в последние несколько лет методы ведения боевых действий не давали результатов. Первыми это поняли в Риме.

Неизвестно, кто оказался автором идеи завершения войны решительной победой на море, однако весьма скоро она получила популярность в римском обществе и была одобрена в сенате. Римляне снова встали перед необходимостью строить флот, но на этот раз государственная казна была пуста, и нужно было найти другие источники финансирования. И такой источник нашелся. Сами римские граждане, богатые и не очень, организовали сбор средств на постройку флота, и уже скоро денег было столько, что хватило для изготовления двухсот квинкверем, моделью для которых послужил захваченный во время осады Лилибея корабль Ганнибала Родосца. Государство обещало вернуть гражданам вложенные в дело сбережения, но только при условии успешности новой военной кампании.

К началу летнего сезона 242 г. до н. э. новый флот был закончен и в начале лета вышел в море во главе с новым консулом Гаем Лутацием Катулом. В Карфагене ничего не знали об этих приготовлениях, и когда римский флот появился у берегов Сицилии, для пунийцев это стало полной неожиданностью. Противопоставить ему было нечего, поскольку карфагенская эскадра в тот момент находилась в Карфагене. Воспользовавшись всем этим, Лутаций беспрепятственно захватил гавань Дрепана, взяв сам город в правильную осаду, а также блокировал с моря Лилибей. Понимая, что генеральное морское сражение с пунийцами лишь вопрос времени, римский консул непрерывно тренировал экипажи своих кораблей и в результате добился серьезного повышения уровня их подготовки.

Узнав о появлении нового римского флота, в Карфагене немедленно сформировали свою эскадру, командующим которой назначили Ганнона. В ее задачу входила прежде всего доставка продовольствия и прочих припасов войскам на Эриксе, в результате чего большую ее часть составили тяжело груженные транспортные корабли. Ганнон привел свой флот к Гиере, одному из Эгатских островов, в непосредственной близости от западной оконечности Сицилии. Отсюда он намеревался подойти к Эриксу, разгрузить там корабли, взять на борт лучших из наемников, а также Гамилькара Барку, после чего вступить в бой с римским флотом.

Консул Гай Лутаций полностью разгадал замысел карфагенского флотоводца, тоже усилил экипажи кораблей отборной пехотой и, будучи твердо намерен дать бой, перевел свой флот к острову Эгусе, как раз напротив Лилибея.

Утром 10 марта 241 г. до н. э. погода благоприятствовала карфагенянам. Перед Лутацием встала дилемма: если атаковать вражескую эскадру сейчас, то придется идти против ветра, да еще при сильном волнении. Но в то же время, если выжидать более удобной погоды, пунийские корабли благополучно избавятся от своего груза и будут гораздо маневреннее, их экипажи пополнятся сухопутными бойцами, и, наконец, их поведет в бой уже не Ганнон, а Гамилькар Барка, самый опасный из всех возможных противников. Взвесив все «за» и «против», Гай Лутаций повел свой флот на перехват пунийской эскадры.

Карфагеняне не рассчитывали на сражение и шли под парусами, когда дальнейший путь им преградили построившиеся в боевой порядок римские корабли. Исход последовавшей за этим битвы был предрешен.

Все преимущества были на стороне римлян: их корабли не имели лишнего груза и легче управлялись, а укомплектованы были лучшими гребцами и самыми опытными легионерами. Противостояли им наспех собранные команды из необученных новобранцев – все, чем на тот момент располагал Карфаген, где к тому же не верили в очередное возрождение римского флота.

В итоге римляне потопили пятьдесят и захватили семьдесят пунийских кораблей, при этом в плен попало немногим менее десяти тысяч человек. Остатки карфагенского флота, воспользовавшись попутным ветром, ушли к островку Гиере, а римляне вернулись к Лилибею (Полибий, I, 60; Ливий, Содержание, 19). Ганнон спасся и привел остатки флота в Карфаген, только для того чтобы быть казненным за понесенное поражение.

Условия мира

Битва у Эгатских островов сняла любые вопросы о победителе. Теперь даже самые горячие головы в карфагенском правительстве осознавали, что продолжение войны попросту невозможно, как невозможно ни поддержать сражающихся на Сицилии воинов Гамилькара, ни собрать новую армию или снарядить флот.

Оставалось лишь просить о мире. Неограниченные полномочия для его заключения были переданы Гамилькару Барке, который сразу же направил послов к Гаю Лутацию. Римский консул был рад такой возможности закончить войну, так как и сам отлично понимал, насколько его народ истощен за прошедшие годы.

Выработанные карфагенским и римским полководцами условия закрепляли сложившуюся ситуацию и сводились к следующему: вся Сицилия передавалась римлянам, пунийцам запрещалось воевать против Гиерона и его союзников, они обязаны были вернуть римских пленных без выкупа и в течение двадцати лет уплатить две тысячи двести эвбейских талантов серебром (Полибий, I, 62, 8–9). Лутаций пытался также добиться, чтобы карфагенские воины покинули Сицилию безоружными, но Гамилькар настоял на более почетном выводе войск и сохранении оружия за определенную плату для тех, кто сражался на Эриксе (Корнелий Непот, Гамилькар, I, 5; Диодор, 24, 13; Евтропий, II, 16).

В Риме не одобрили такую форму договора, посчитав ее чересчур мягкой, и даже направили на остров комиссию из десяти человек для изучения дела. Результаты ее работы были довольно скромны: к договору добавлялась статья о передаче римлянам всех островов между Сицилией и Италией (при контроле римлян над Сицилией удержать их за собой карфагеняне все равно не смогли бы), сумма контрибуции увеличивалась на тысячу талантов, а срок уплаты сокращался вдвое (Полибий, I, 62, 8–9). Кроме этого, карфагенянам запрещалось вербовать наемников на территории Италии и направлять корабли в районы, подконтрольные римлянам и их союзникам (Аппиан, Сицилия, 2; Зонара, 8, 7). И наконец, в качестве своеобразного подарка римляне вернули пленных, причем содержащихся в государственных тюрьмах выдали бесплатно, а часть выкупа за удерживаемых у частных лиц внесли из собственной казны (Евтропий, 2, 27).

Итоги войны

Первая Пуническая война продолжалась двадцать четыре года и была одной из самых продолжительных и кровопролитных войн, которые знала Античность. В упорнейшей борьбе до полного истощения сил сошлись самые могущественные державы Западного Средиземноморья. Боевые действия велись на Сицилии и Корсике, в Сардинии и Северной Африке, а масштабы морской войны никогда не достигались ранее и, вероятно, не были превзойдены до конца эпохи. В морских сражениях одновременно принимало участие до семисот судов, а общие потери сторон приближались к пятистам кораблям у карфагенян и семистам у римлян, причем данные цифры учитывали только квинкверемы, самый тяжелый тип боевых кораблей (Полибий, I, 63, 5–6). Определить потери в живой силе вряд ли представляется возможным с достаточной точностью, можно лишь быть уверенными, что здесь счет шел на сотни тысяч.

Эта война явилась столкновением государств с отличными друг от друга, во многом противоположными политическими системами, вследствие этого располагающими совершенно разными армиями. Именно анализ этих особенностей позволяет лучше разобраться в господствовавшей в течение войны стратегической ситуации. Хотя лаконичность основных источников порой мешает удовлетворительно восстановить ход и особенно причины событий на том или ином этапе боевых действий, все же кажется обоснованным заострить внимание на некоторых моментах, наиболее характерных для этой войны.

Государственная система Рима позволяла содержать лучшую сухопутную армию своего времени, непревзойденную по выучке и дисциплине, но она же препятствовала успешному управлению ею в случае, когда боевые действия затягивались. То, что было преимуществом в мирное время, становилось недостатком на войне. Ежегодная смена консулов, которые зачастую заведомо не разбирались в военном деле и тем более ничего не смыслили в мореходстве, неоднократно уничтожала успехи, достигнутые наиболее способными военачальниками. Парадоксально, но за двадцать четыре года войны государственная система Рима так и не позволила выдвинуться ни одному действительно талантливому римскому полководцу. Гай Дуилий, Атилий Регул, Гай Лутаций, Луций Сципион, Цецилий Метелл – вот практически все имена, достойные упоминания – из участвовавших в боях консулов. Среди них Дуилий отличился не столько искусным руководством флотом, сколько решимостью дать бой противнику, невзирая ни на что. Более других наделенным полководческим талантом выглядит Цецилий Метелл, чей разгром карфагенян под Панормом описывается у Фронтина в его «Стратегемах», антологии военных хитростей. Однако развить свой успех дальше он не мог, поскольку должен был передать свой пост преемнику. Незаурядный человек, Метелл впоследствии получил пост великого понтифика. По-видимому, осознав порочность практики раздельного руководства армией и ежегодной замены ее высшего командования, римляне в 248 г. до н. э. назначили диктатора, Аппия Калатина, но, по-видимому, ошиблись в выборе: новый главнокомандующий ничего не смог достичь, очевидно, в силу своей элементарной бездарности.

Но, пожалуй, максимальной критики заслуживает римское командование флотом. Никогда ранее не ведшие полномасштабных морских войн, римские консулы не имели необходимого опыта руководства военно-морскими силами и порой пренебрегали элементарными правилами судовождения, следствием чего являлась неоднократная гибель кораблей во время шторма. Если верить доступным нам источникам, потери римского флота от бурной погоды заметно превышают таковые, понесенные во время боев с пунийцами. Характеризуя ведение боевых действий римлянами, не будет большим преувеличением сказать, что войну с пунийцами выиграл народ, римские и италийские легионеры и матросы, которые в сколько-нибудь равных условиях практически всегда одерживали верх над своим противником и иногда побеждали, несмотря на крайне неудачное командование собственных полководцев и флотоводцев. Именно римские граждане, объединившись в едином порыве, смогли на собственные средства, забыв о суеверном страхе перед морем, построить новый флот, принесший окончательную победу. Никогда Первая Пуническая война не будет называться народной, но заслуга победы в ней принадлежит всему римско-италийскому обществу.

Иными были проблемы, с которыми во время войны столкнулся Карфаген. В сравнении с римской, наемная пунийская армия была менее многочисленна и, вероятно, хуже тренирована (в ней отсутствовала система обучения, принятая римлянами), так что вступать в открытые сражения с римлянами им, как правило, было невыгодно. Следствием этого стало тяготение карфагенян к оборонительной стратегии, основанной на удерживании укрепленных городов и диверсиях на вражеских коммуникациях. За всю весьма продолжительную Первую Пуническую войну мы найдем совсем немного упоминаний о правильных полевых сражениях. Что касается командования войсками, то на среднем и низшем уровнях карфагеняне не уступали, а иногда в чем-то превосходили своих противников. Хуже обстояли дела в высшем руководстве страны. Соперничающие аристократические группировки нередко оставляли без внимания перипетии сражения за Сицилию, что мешало выработать единую стратегию и должным образом поддержать и направить действующую армию.

Помимо боевых качеств воинов и способностей их командиров огромную роль в ходе войны сыграло то, чью сторону принимало население Сицилии, и в особенности ее сильнейшие полисы, прежде всего Сиракузы. Гиерон в конечном итоге выбрал Рим и ни разу до конца войны не отступил от своего союзнического долга. Его помощь многократно облегчала римлянам снабжение своих войск и позволила не прерывать самые важные осады карфагенских городов, начиная с Акраганта и заканчивая Лилибеем.

Нам вряд ли удастся в должной мере оценить вклад в победу римских союзников-италийцев, поскольку у историков – симпатизировали они Риму или Карфагену – не было причин излишне заострять на них внимание, но, надо полагать, этот вклад был достаточно весом, в первую очередь в том, что касалось войны на море.

Надо отметить, что значение войны для противоборствующих сторон было неодинаковым. В двух словах его можно охарактеризовать так: Рим выиграл больше, чем проиграл Карфаген. Пунийцы, несмотря на безусловно колоссальные потери (они, однако, коснулись в первую очередь финансов, поскольку в армии служили и гибли преимущественно иностранные наемники), не лишались возможности и дальше пользоваться всей прибылью, какую давала средиземноморская торговля. У них сохранялось право содержать армию и флот в соответствии с имеющимися средствами. По-настоящему тяжелой была утрата стратегически важных портов на Сицилии (которая, впрочем, никогда не принадлежала карфагенянам целиком). Победа римлян означала для пунийцев появление очень серьезного конкурента как в торговле, так и в претензиях на политическую гегемонию в регионе. Но, пожалуй, самым неприятным для пунийцев было то, что война вызвала к жизни зародыши тех бед, с которыми им пришлось столкнуться вскоре после ее завершения и которые чуть было не погубили их страну: подвластные Карфагену африканские племена были готовы при первой же возможности отомстить за ужасы подавления их последнего восстания, и в то же время незаметно складывалась ситуация, которая повлекла за собой опаснейший солдатский мятеж. Необходимо тем не менее учитывать, что во многом эти проблемы явились прямым следствием политики карфагенского правительства и могли быть предотвращены при более разумном руководстве. И, наконец, нельзя забывать о том, что само по себе поражение в войне должно было неминуемо привести к политической нестабильности и обострению борьбы за власть, участие в которой вследствие возросшего значения армии могли принять и наиболее амбициозные полководцы. Пережив одно испытание, Карфаген должен был готовиться к преодолению новых.

Говоря об итогах войны для римлян, неизбежно приходится повторять слова «первый», «впервые». Война с Карфагеном стала их первым шагом на пути завоевания мирового господства, каким его понимали в Античности. Сицилия стала первой территорией, ставшей, по сути, заморской колонией римлян, где они могли опробовать приемы управления, использованные впоследствии в других землях. Впервые заявил о себе римский военный флот, причем так, что по окончании войны ему не было достойного соперника во всей западной части Средиземного моря. Материальные и людские потери Рима были огромны, однако они во многом окупались не только территориальными приобретениями, но и десятками тысяч обращенных в рабов пленных и колоссальными финансовыми прибылями. По некоторым подсчетам, доходы римлян от военных контрибуций, выкупных платежей и продажи в рабство достигали 65,5 миллиона талантов, и это не считая добычи от грабежа захваченных земель.

Значимость этой войны для судеб античного мира невозможно переоценить. Прежний баланс сил в регионе был нарушен, и отныне самые большие шансы в борьбе за роль гегемона переходили к римлянам, которые показали, что с ними необходимо считаться не только в пределах Италии.

И римляне, и карфагеняне понимали, что с подписанием мира борьба не окончена и ее новый этап еще впереди. Продолжаясь два с лишним десятка лет, война прочно вошла в жизнь многих ее участников, став их личным делом. Как раз таким человеком был карфагенский полководец Гамилькар Барка, мечтавший посчитаться с римлянами за унижение собственной родины. Ненависть ко всему римскому Гамилькар постарался внушить и своим сыновьям. Одного из них звали Ганнибал.

Ливийская война

Хотя Карфагену и удалось купить мир у римлян, ему вскоре пришлось столкнуться с более опасным врагом, поставившим под угрозу само существование былой финикийской колонии. Этим врагом стали карфагенские же наемники, которых толкнула на бунт недальновидная политика пунийского правительства.

Поскольку война закончилась, необходимо было вывести армию с Сицилии, выплатить все причитающееся воинам жалованье и распустить их по домам. Гамилькар Барка перевел войска с Эрикса в Лилибей и сложил с себя командование. Переправой в Африку стал руководить комендант города Гисгон. Понимая, что большое скопление наемников, оставшихся без работы и еще не получивших денег, может представлять опасность, он стал отправлять их в Карфаген небольшими партиями, надеясь, что правительство будет тут же выдавать им вознаграждение и отпускать до прибытия следующих.

Но карфагенская верхушка рассудила, что война и так стоила государству слишком больших расходов, поэтому нужно убедить наемников отказаться от недополученных денег. Словно в каком-то ослеплении, пунийцы стали оставлять прибывающих из Сицилии воинов в городе, надеясь, что, собранные вместе, они будут сговорчивее. В результате очень скоро количество совершаемых в городе днем и ночью преступлений многократно возросло, и жизнь в Карфагене стала совершенно невыносимой. Опасаясь возникновения массовых беспорядков, правительство потребовало от командиров армии перевести наемников в находящийся к югу от Карфагена город Сикку, где они должны будут ожидать выплаты жалованья. До того времени им дадут золото лишь на самое необходимое. Воины с радостью восприняли это известие. Им казалось, что в Сикке предстоит пробыть совсем недолго, пока пунийцы будут собирать деньги, а потом они вернутся в Карфаген за честно заработанным.

Однако, судя по всему, у карфагенского правительства были другие планы. Поскольку никаких новых денег оно платить не собиралось и в то же время не хотело оставлять наемникам поводов для скопления в столице, им было приказано переезжать в Сикку вместе с семьями и всем имуществом. Хотя воины были явно недовольны подобным требованием, но ничуть не насторожились и, обосновавшись на новом месте, стали беззаботно отдыхать. «Солдат всегда должен быть занят» – наверное, этот афоризм существует столько же, сколько сама регулярная армия. По-своему его вспоминает и Полибий (Полибий, I, 66, 10), считавший именно безделье главной причиной волнений в наемных войсках и описывавший обстановку в Сикке. Предвкушая выдачу вознаграждения, ветераны войны пытались вычислить, сколько же именно им должны, при этом с каждым новым подсчетом сумма становилась все больше. Вспоминалось каждое обещание прибавки к жалованью, на которые карфагенские военачальники не скупились в минуты опасности, в итоге предполагаемые долги правительства многократно превзошли реальные цифры, которые пунийцы, наоборот, хотели максимально сократить.

Когда, наконец, в Сикке были собраны все наемники, к ним прибыл управляющий карфагенской Ливией Ганнон. Нетрудно представить чувства, охватившие воинов, когда вместо того, чтобы выдать им ожидаемые весьма немалые деньги, Ганнон стал рассказывать о трудном положении, в котором в результате войны оказался Карфаген, о тяжести налогов, а потом предложил отказаться от какой-то (в источниках не говорится, какой именно) части причитающейся им платы. Неприятная новость мгновенно распространилась по лагерю, вызвав бурю недовольства и стихийных собраний, на которых солдаты обсуждали сложившееся положение и свои ответные действия. Ганнон со своей стороны пытался сделать все, чтобы остановить надвигавшийся мятеж, но вставшая перед ним задача оказалась невыполнимой. Ведь в карфагенской армии служили любители приключений чуть ли не из всех стран Западного Средиземноморья, многие из которых не знали пунийского языка. Каждая этническая группа подчинялась своим начальникам, и обычно ими было легко управлять. Возможно, Ганнон и навел бы порядок, если бы смог довести свои аргументы до каждого воина. Но «…невозможно было ни собрать их всех вместе, ни придумать относительно них какое-либо средство. Да и как сделать это? Не может же начальник знать языки всех народов; едва ли, можно сказать, не труднее еще обращаться к собранию через нескольких переводчиков и об одном и том же предмете говорить четыре-пять раз» (Полибий, I, 67, 8–9.). Все, что оставалось Ганнону, – это говорить с солдатами через их командиров, которые, в свою очередь, либо сами не всегда хорошо его понимали, либо намеренно искажали смысл его слов, еще сильнее накаляя обстановку. К тому же сам Ганнон, не участвовавший в боевых действиях, не вызывал у наемников доверия, и им хотелось поговорить с теми полководцами, которые когда-то обещали прибавки к жалованью.

В сложившейся ситуации дальнейшие переговоры потеряли всякий смысл, и более двадцати тысяч наемников (Полибий, I, 67, 13) снялись с лагеря и перешли к Тунету, расположенному в каких-то трех милях к югу от Карфагена.

Наконец-то перед карфагенским правительством открылась вся глубина пропасти, к которой оно себя подвело. Пунийцы сами дали наемникам серьезнейший повод для недовольства, предварительно собрав их в одном месте, достаточно далеко от центра, чтобы обстановку можно было легко контролировать. Кроме этого, выпроводив из Карфагена семьи солдат, они лишили себя потенциальных заложников. Теперь в часе хода от столицы находилась армия, готовая перейти к самым решительным действиям, а противопоставить ей было нечего.

В растерянности карфагеняне готовы были идти на любые условия бунтующих, чтобы смирить их или хотя бы потянуть время. Сразу же было налажено снабжение лагеря в Тунете всем необходимым, причем цены назначали сами наемники, удалось договориться и относительно жалованья. Разумеется, подобная уступчивость правительства (а карфагеняне обещали выполнять все предъявляемые им требования) вовсе не смирила наемников, а лишь дала уверенность в своем превосходстве и подстегнула предъявлять новые, все более наглые претензии. Они добились возмещения стоимости павших за время войны лошадей, затем компенсации за недополученный ими хлеб, причем по высшим расценкам. Карфагеняне уступали во всем, но соглашения достичь не получалось, поскольку многие лидеры солдат сознательно шли на обострение обстановки.

Все же правительству удалось уговорить наемников доверить решение конфликта одному из полководцев, воевавших на Сицилии. Кандидатура Гамилькара Барки мятежников не устроила, потому что он сам отстранился от командования, а кроме того, обидел их, не участвуя в переговорах. Выбор пал на коменданта Лилибея Гисгона. Он привез с собой в Тунет деньги и начал выплачивать долгожданное жалованье, уговаривая солдат и командиров прекратить мятеж.

Казалось бы, конфликт все-таки близился к разрешению, но тут выяснилось, что значительная часть наемников не желает идти на мир с карфагенским правительством ни на каких условиях. В качестве ее предводителей выдвинулись Спендий, беглый римский раб родом из Кампании, и ливиец Матос. По словам Полибия (I, 69, 4–7), Спендий опасался, что за ним в Карфаген приедет его хозяин и подвергнет законному наказанию; Матос же, придерживавшийся наиболее радикальных позиций во время мятежа, не хотел стать жертвой разбирательства, которое пунийцы обязательно бы устроили после его окончания. Очевидно, их положение являлось типичным и для многих других солдат, ведь ливийцы в карфагенской армии представляли большинство, да и беглых рабов было немало. И те и другие могли опасаться репрессий: первые как народ, находящийся непосредственно под властью пунийцев, которые были заинтересованы держать зависимое население в абсолютном повиновении, вторые же как в принципе наиболее бесправная категория античного общества. Поэтому Матос вряд ли был далек от истины, когда убеждал своих соотечественников, что после того, как все долги будут выплачены и армия распущена, другие воины разъедутся, кто куда хочет, а ливийцы останутся, и тогда карфагеняне накажут их так, чтобы устрашить наперед всех своих подданных. Его слова упали на благодатную почву, и Матосу со Спендием сразу же удалось во время импровизированного собрания завладеть симпатиями наемников. Они тем паче поверили своим предводителям, что Гисгон во время выплаты жалованья в самом деле почему-то не давал денег ливийцам и задерживал компенсации за лошадей и хлеб. Возбуждение возросло до такой степени, что солдаты не хотели слушать кого-либо, кроме Матоса и Спендия, и насмерть забивали камнями любого другого оратора, даже не вникая в суть его речей. В лагере воцарилась кровавая анархия: «Толпа понимала одно только слово: «Бей!», потому что наемники били не переставая, особенно когда сбегались на сборище опьяненные за обедом. Тогда, лишь только кто-нибудь начинал свою речь словом «Бей!», они, услышав это, со всех сторон быстро кидались бить, и выступавшему с речью уже не было спасения» (Полибий, I, 69, 12–13).

Гисгон по-прежнему пытался усмирить наемников, переговариваясь с каждым племенем в отдельности. Когда же к нему пришли ливийцы с требованием выплаты жалованья, он довольно опрометчиво попытался перевести гнев толпы на ее собственного лидера и предложил взыскать требуемые деньги с Матоса. Эти его слова настолько взбесили наемников, что Гисгон и остальные карфагеняне были тут же схвачены, закованы в цепи и взяты под стражу, а деньги разграблены. Это являлось уже вопиющим нарушением всех принятых норм дипломатии и могло означать только одно: открытую войну. Впрочем, Матоса и Спендия такое развитие событий вполне устраивало.

Закрыв тем самым последний путь к примирению, солдатские вожди сразу же начали расширять базу восстания. Были разосланы гонцы во все ливийские города с призывом к свободе и просьбой всячески поддержать наемников, и почти везде они получили горячий отклик. Сразу же мятежная армия была обеспечена всеми необходимыми припасами, а ее ряды значительно пополнились вспомогательными отрядами добровольцев, около семидесяти тысяч человек (Полибий, I, 73, 3). Воодушевление населения было таким, что даже ливийские женщины дали клятву ничего не скрывать из своего имущества и жертвовали на военные нужды свои украшения. В распоряжении Матоса и Спендия оказались такие средства, что их хватило не только выплатить наемникам причитающиеся деньги, но и сделать запас на будущее.

Так из обычного солдатского бунта, вызванного желанием карфагенского правительства сэкономить на солдатском жаловании, выросла полномасштабная народно-освободительная война, получившая в источниках название Ливийской.

Положение, в котором оказались карфагеняне, было близко к катастрофическому. Неудивительно, что «столь нежданный оборот дела привел их в крайнее уныние и отчаяние» (Полибий, I, 71, 2). Ведь основной источник государственных доходов – налоги и поборы с ливийцев – был теперь недоступен, а большая часть армии восстала. Флот после войны с римлянами находился в крайне плачевном состоянии, оружия не было, на помощь от союзников надеяться тоже не приходилось, а стратегическая инициатива находилась в руках мятежников. Спасти государство могли теперь только самые экстренные меры. И, надо отдать пунийцам должное, они постарались не упустить те немногие шансы, которые у них еще оставались. Были перегруппированы лояльные наемники, проведена мобилизация боеспособных граждан, усилена конница и снаряжены все пригодные к бою корабли. Командующим новой армией был назначен Ганнон, который первым вел переговоры с наемниками. В заслугу ему ставили покорение ливийского города Гекатонтапила, случалось ему воевать и с нумидийцами, и вообще он считался довольно сведущим в военном деле человеком. Однако, по словам Полибия, все его таланты полководца ограничивались подготовкой к войне, в то время как на поле боя он «не умел пользоваться благоприятными моментами и вообще оказывался неопытным и неловким» (Полибий, I, 74, 2). Дальнейшие события вполне это подтвердили.

Между тем Матос и Спендий укрепили лагерь под Тунетом, разделили свои силы на две части и осадили неприсоединившихся к восстанию Утику и Гиппакрит (Гиппон Царский). Карфаген оказался отрезанным от ливийских владений, и мятежники уже подходили под самые стены города.

В ответ Ганнон повел свою армию снять осаду с Утики. Это ему удалось довольно легко, в городе он взял катапульты, боеприпасы к ним и прочие осадные приспособления и приступил к штурму лагеря мятежников. У Ганнона было более ста боевых слонов, они без труда прорвались в лагерь, и ливийцы, понеся потери, бежали. Дело оставалось за малым: организовать преследование, не дать противнику сосредоточиться и добить его. Ничего из этого Ганнон не сделал. По-видимому, он решил, что победа уже одержана и, как в прошлых его кампаниях, противник будет, не останавливаясь, бежать два-три дня. Поэтому Ганнон, не позаботившись даже о том, чтобы расположить армию на стоянку, вернулся отдохнуть в Утику, а его солдаты разбрелись по окрестностям.

Однако его врагами были не просто ливийцы, а служившие под началом Гамилькара Барки ветераны войны с римлянами, привыкшие сражаться по несколько раз в день. Отступив на ближайший холм, они быстро оценили обстановку и перешли в контратаку. Для карфагенян она стала полной неожиданностью, и они в панике бежали к Утике, бросив обоз и осадные орудия. Через несколько дней Ганнон снова «отличился», не использовав несколько возможностей атаковать противника под городом Горза. Подробности того дела неизвестны, но Полибий считал, что карфагенский военачальник упустил верную победу (Полибий, I, 74, 13–14).

Эти события заставили правительство по-новому взглянуть на полководческие способности Ганнона, и он был смещен с должности главнокомандующего, а на его место назначили Гамилькара Барку. Его армия на первых порах состояла из вновь набранных наемников, перебежчиков из лагеря мятежников, пехоты и конницы из граждан – всего около десяти тысяч человек и семидесяти слонов. Самой насущной задачей, которую ему предстояло решить, являлось разблокирование пунийской столицы, положение которой было следующим. Перешеек, соединявший находящийся на полуострове Карфаген с материком, был занят отрядами Матоса. Они расположились на холмах, контролируя все дороги в город. Также Матос поставил лагерь у переправы через реку Баграду (у Полибия Макору), которая в нескольких местах пересекает дорогу из Карфагена. Пробиться сквозь такие заслоны, не понеся крупных потерь, было совершенно невозможно.

Но Гамилькар не пошел напролом. Он обратил внимание, что, когда ветер дует в определенном направлении, устье Баграды заносится песком и получается пригодный для прохода брод. И вот однажды ночью, дождавшись нужного ветра, Гамилькар, никому не разглашая своего плана, вывел войска из города, переправил через реку и повел на лагерь мятежников у моста через Баграду. Первыми шли слоны, за ними конница и легкая пехота, замыкали порядок тяжеловооруженные пехотинцы. Узнав об этом, восставшие двинулись наперехват Гамилькару двумя колоннами, не менее десяти тысяч от лагеря у моста и еще более пятнадцати тысяч из Утики. Соединившись, они с жаром устремились на противника, но при их приближении Гамилькар развернул армию и сымитировал отступление. Решив, что карфагеняне в панике бегут, ливийцы, нарушив строй, бросились в погоню. В этот момент Гамилькар остановил движение и, приведя армию в боевой порядок, встретил мятежников, совсем не ожидавших такого развития событий. Среди ливийцев наступил хаос, передние подавались назад, но наталкивались на своих же, напиравших сзади. Карфагеняне между тем перешли в наступление и, перебив около шести тысяч и пленив около двух тысяч восставших, обратили остальных в бегство. Часть из них укрылась в лагере близ Утики, другие отошли к укреплению у моста через Баграду, которое Гамилькар тут же атаковал и взял, так как ливийцы уже бежали из него в Тунет. Таким образом, пунийцам удалось восстановить контроль над ближайшей к Карфагену территорией.

Видя, на что способен его новый противник, Матос решил изменить тактику. Сам он продолжил осаду Гиппакрита, в то время как Спендий и вождь кельтских наемников-галатов Автарит должны были со своими войсками двигаться параллельно Гамилькару. При этом, учитывая преимущество карфагенян в коннице и слонах, им следовало избегать равнин и использовать всякий удобный момент для нападения. Кроме того, Матос повторно разослал гонцов к ливийцам и нумидийцам с просьбами о поддержке, в которой ему снова не отказали.

Для нового похода Спендий отобрал в тунетском лагере шесть тысяч воинов и, добавив к ним две тысячи галатов Автарита, двинулся по горным склонам, контролируя перемещения карфагенян. И вот, когда Гамилькар остановился в одной из горных долин, он внезапно обнаружил, что прямо перед ним расположились лагерем ливийцы, с тыла нумидийцы, а флангу угрожает Спендий. Можно только предполагать, как Гамилькару удалось бы спастись из этой западни, если бы среди врагов у него не нашелся союзник. Им оказался знатный молодой нумидиец Нарава, симпатизировавший Карфагену и преклонявшийся перед личностью Гамилькара. Вероятно, он и раньше задумывался о переходе в правительственную армию и теперь решил, что его измена будет как нельзя более своевременной и, значит, хорошо оплачиваемой. С небольшой группой своих воинов он подъехал к расположению пунийцев и дал знак, что желает говорить с Гамилькаром. Видя, что ему не доверяют, Нарава один, безоружный, вошел в их лагерь и на встрече с карфагенским полководцем сказал, что «явился сюда, чтобы заключить дружбу с ним и быть верным товарищем его во всяком предприятии и во всяком замысле» (Полибий, I, 78, 7). Естественно, Гамилькар не стал отказываться от такого предложения и, в свою очередь, обещал нумидийцу руку своей дочери. Тут же во исполнение договора Нарава привел карфагенянам две тысячи всадников.

Столь резкое изменение в соотношении сил не обескуражило восставших: Спендий соединил свои отряды с ливийцами, спустился в долину и приготовился для полевого сражения, которое не замедлило последовать. О его подробностях практически ничего не известно. Полибий лишь отмечает важную роль слонов и действия конницы Наравы (Полибий, I, 78, 11). В итоге, потеряв около десяти тысяч человек убитыми и четырех тысяч пленными, мятежники отступили.

Одержав столь важную победу, Гамилькар постарался закрепить ее не совсем обычным, но вдвойне эффективным способом. Вместо того чтобы примерно наказать захваченных повстанцев, он предложил всем желающим вступить в его армию, а тех, кто откажется, отпускал с миром домой, советуя, впрочем, больше в плен не попадать.

Эта неожиданная мягкость пунийцев очень встревожила Матоса и Спендия. Если их бойцы не будут бояться вражеского плена, то они не смогут удержать в своих рядах колеблющихся и будут обречены на поражение. Поэтому, чтобы восставшие больше не надеялись на помилование, их вожди решили ожесточить неприятеля. Для этого был разыгран целый спектакль. К собранным в одном месте воинам были подосланы один за другим два гонца с посланиями якобы из Сицилии и Тунета, в которых говорилось, что готовится побег Гисгона и его спутников, содержавшихся в плену еще с начала войны. Кроме этого, перед толпой выступил Спендий, призвав не надеяться на милость карфагенян и получше беречь столь опытного командира, каким является Гисгон. Вслед за ним к солдатам обратился Автарит, развивший мысли Спендия и предложивший вообще пытать и казнить Гисгона со всеми пленными карфагенянами. Такой совет понравился не всем, и какое-то количество воинов хотело защитить пунийского полководца или хоть как-нибудь смягчить его участь, но остальные побили их камнями. После этого пленные, всего до семисот человек (Полибий, I, 80, 11), были выведены из лагеря. Им отрубили руки, потом отрезали носы и уши, перебили голени и бросили умирать. Когда же карфагеняне попросили выдать их тела для погребения, мятежники отказали, предупредив, что всякого посла они будут мучительно убивать. С этого времени пленные пунийцы подвергались жестокой расправе. Гамилькар отвечал тем же.

Примерно в это же время взбунтовались карфагенские наемники, стоявшие на Сардинии. Они убили начальника вспомогательных войск Бостора, затем подчинили себе весь остров и истребили всех находившихся там пунийцев. И хотя после этого между ними и местными жителями произошел какой-то конфликт, в результате которого наемники покинули остров и ушли в Италию, Сардиния была для Карфагена потеряна.

Желая форсировать ход событий, Гамилькар решил объединить силы с армией Ганнона, но ничего хорошего из этого не вышло. Наоборот, полководцы смогли так поссориться между собой, что о согласованности действий не могло быть и речи. Пока все не закончилось полным разгромом, правительство Карфагена постановило оставить на должности того полководца, на которого укажет сама армия. Воины проголосовали за Гамилькара.

Вновь назначенному главнокомандующему пришлось столкнуться с новыми проблемами. К отделению Сардинии прибавились перебои со снабжением столичного города (корабли, шедшие с грузом из Эмпорий, погибли во время бури), а кроме этого, на сторону восставших перешли Утика и Гиппакрит, ранее бывшие наиболее последовательными союзниками карфагенян. Свою измену они ознаменовали уничтожением пунийского вспомогательного отряда, около пятисот бойцов которого они сбросили с крепостных стен. В связи с этим Матос и Спендий почувствовали себя настолько уверенно, что снова приступили к осаде Карфагена.

Но на этот раз положение мятежников было менее выигрышным, чем во время первой осады. Во-первых, у них в тылу находились войска Гамилькара, Наравы и пробившегося к ним из Карфагена некоего Ганнибала, которые сильно мешали подвозу продовольствия. Во-вторых, карфагенянам удалось заручиться поддержкой других государств. Помощь оказывал Гиерон (как именно, Полибий не конкретизирует, вероятно, в основном поставками продовольствия) и римляне, которые теперь видели свою выгоду в дружеских отношениях с бывшим врагом. Они не только не поддержали взбунтовавшийся сардинский гарнизон, не приняли под свою опеку Утику, когда та отложилась от Карфагена (Полибий, I, 83, 11), но также запрещали торговые отношения с мятежниками, а снабжение пунийской столицы, напротив, поощряли.

Гамилькар и особенно Нарава настолько успешно действовали на коммуникациях мятежников, что их армия, блокировавшая Карфаген, вынуждена была снять осаду. Вскоре после этого Матос и Спендий сформировали отборный корпус из пятидесяти тысяч бойцов и попытались повторить свою прежнюю тактику, двигаясь параллельно противнику по неудобной для него местности и нанося удары там, где это будет возможно. Командование было поручено Спендию и Автариту. Но, как и в случае с осадой Карфагена, их преследовали неудачи. Помня, какие потери причинили им пунийские слоны и нумидийская конница, восставшие не решались на открытое сражение, а Гамилькар благодаря своему опыту раз за разом находил случай, чтобы нанести им ущерб в мелких стычках или из засад днем или в результате внезапных ночных атак. Говоря коротко, «…тогда обнаружилось на деле все превосходство точного знания и искусства полководца перед невежеством и неосмысленным действием солдата» (Полибий, I, 84, 6).

Наконец, Гамилькар загнал их в некий район под названием Прион (пила), где восставшие оказались окружены валом и рвом, а единственный выход закрывала превосходящая карфагенская армия. Положение было безвыходным: битва означала разгром, а плен расправу. Восставшие держались, как только могли, надеясь на подкрепления из Тунета, но их не было. Страшно представить, что творилось в блокированном лагере, если после того, как закончился провиант, солдаты перебили и съели вначале пленных, а потом рабов. В итоге, чтобы не стать жертвой ярости своих подчиненных, Спендий и Автарит решились на переговоры с Гамилькаром. И вот десять вождей мятежников пришли в ставку карфагенского главнокомандующего. Гамилькар потребовал выдачи десяти человек по своему усмотрению, сказав, что отпустит остальных, оставив им только одежду. Мятежники были не в тех условиях, чтобы торговаться, и согласились. Тогда Гамилькар объявил, что выбирает десятерых парламентеров, все командование восставших. Остальные, ничего не зная об итогах переговоров (впрочем, принимать их всерьез все равно было нельзя) и видя только, что их предводителей схватили, бросились к оружию, но были окружены карфагенянами и истреблены.

Развивая успех, Гамилькар подчинил большую часть ливийских городов, а потом приступил к осаде Тунета, где находилась группировка Матоса. Чтобы устрашить врага, карфагеняне распяли у них на глазах Спендия и его товарищей. Но и это не сломило мятежников. Воспользовавшись беспечностью противника, Матос сделал вылазку и разгромил находившийся достаточно далеко от расположения Гамилькара лагерь Ганнибала, захватил обоз и самого пунийского военачальника. Восставшие сняли с креста тело Спендия, убили над ним тридцать знатнейших карфагенян и после жестоких пыток распяли на том же кресте Ганнибала. Гамилькар отступил от Тунета и расположился у устья Баграды.

Чтобы исправить ситуацию, карфагенское правительство провело новую мобилизацию граждан в войско и назначило комиссию из тридцати сенаторов с задачей во что бы то ни стало примирить Гамилькара с Ганноном. После долгих уговоров согласие между ними было достигнуто, и совместные действия полководцев стали гораздо эффективнее. Произошло несколько небольших столкновений, в которых успех сопутствовал карфагенянам, после чего обе стороны начали собирать все силы для решающего сражения. Где и как оно проходило, остается неизвестным, но победу в нем одержали пунийцы. Большая часть восставших погибла в бою, остальные бежали, но впоследствии сдались. Попал в плен и Матос. Дольше всех сопротивлялись Утика и Гиппакрит, но и они вынуждены были пойти на безусловную капитуляцию. Подавление восстания, длившегося три года и четыре месяца (с 241 по 238 г. до н. э.), карфагеняне отметили пышным триумфом, в ходе которого были замучены Матос и другие пленные.

* * *

Ливийская война явилась тяжелейшим испытанием для карфагенской державы, которая вновь, как во времена нашествий Агафокла или Регула, оказалась на краю гибели. Что же помогло ей спастись и был ли подобный исход событий единственно возможным?

Исходя из рассказа Полибия (а никакой другой из доступных нам источников не содержит сколько-нибудь сравнимого описания этих событий) складывается впечатление, что решающим оказался личностный фактор. Восставшие не уступали карфагенянам ни в численности бойцов, ни в выучке, боевом опыте и дисциплине, ни в вооружении; проблем со снабжением они тоже не должны были испытывать. Кроме того, естественно, что на первых этапах восстания на их стороне была и стратегическая инициатива. В решающий момент наемникам и ливийцам не хватило для победы только одного: человека, подобного по своим полководческим способностям Гамилькару Барке. Безусловно, их вожди Матос, Спендий и Автарит были незаурядными людьми, но они никогда не командовали крупными воинскими подразделениями, и новая должность оказалась им не по плечу. Недостаток опыта у руководителей восстания, очевидно, дополнялся и отсутствием среди них единого руководства.

Хотя в ходе своего рассказа Полибий неоднократно подчеркивает выдающиеся качества Гамилькара, все же существовали и другие факторы, позволившие карфагенскому правительству победить.

Несмотря на то что с обеих сторон сражались воины, прошедшие одинаковую боевую школу и не уступавшие друг другу ни в выучке, ни в решительности, Гамилькар имел важное преимущество, располагая в составе своей армии слонами и нумидийской конницей, страх перед которыми долгое время удерживал восставших от сражений на открытой местности и сковывал их маневр. Слоны вообще сыграли очень важную роль на поле боя, и Ливийская война являет собой пример едва ли не самого эффективного их использования в истории военного дела Карфагена. По крайней мере, в войнах с теми же римлянами успех сопутствовал слонам гораздо реже.

И, наконец, не в последнюю очередь победить своих мятежных солдат, рабов и подвластное население пунийцам помогла поддержка, оказанная другими странами. Ни Гиерон, ни тем более римляне не испытывали дружеских чувств к своим недавним врагам, но все они пока что вовсе не были заинтересованы в падении карфагенской державы: Гиерон, в частности, потому, что стремился оставить достойный противовес усиливавшемуся Риму, а римляне не желали возникновения на месте прежнего соперника нового, непредсказуемого государства восставших, само существование которого серьезно дестабилизировало бы обстановку в регионе и стало бы опасным примером для италийских союзников и рабов.

Отношение римлян к оказавшимся в труднейшем положении пунийцам хорошо отразила ситуация вокруг Сардинии. Как уже упоминалось, восставший гарнизон острова запросил помощи у римлян, в которой ему было отказано. Однако спустя некоторое время, в 238 г. до н. э., когда положение карфагенян уже не было критическим, сардинские солдаты вновь обратились к римлянам за помощью против туземцев. На этот раз сенат начал готовить экспедицию. Карфагеняне попытались было восстановить свое влияние на острове и стали собирать силы, чтобы покарать бывших подданных. В ответ на это римляне не замедлили объявить им войну, заявляя, что пунийские приготовления направлены против них, а не сардинцев. В результате карфагеняне вынуждены были отказаться от острова и выплатить Риму тысячу двести талантов серебром (Полибий, I, 88, 8–12).

Итак, хотя Карфаген и пережил Ливийскую войну во многом благодаря помощи Рима, новая схватка с ним была неизбежна.

Подчинение Карфагеном Испании

Подавление восстания еще не означало, что в пунийском обществе наступило долгожданное спокойствие. Напротив, судя по довольно скудным упоминаниям источников, ситуация в Карфагене характеризовалась сильнейшим обострением внутриполитической обстановки и борьбы за власть между основными «партиями». Олигархам – сторонникам Ганнона Великого, стремившимся к мирной внешней политике, по-прежнему противостояли Гамилькар Барка и «партия войны», чьи позиции многократно усилились за последние годы. Успехи в боях с римлянами и наемниками сделали Гамилькара народным героем и обеспечили ему поддержку демократических кругов, с лидером которых, Гасдрубалом, он породнился, выдав замуж свою дочь. По-видимому, именно это помогло Гамилькару справиться со своими противниками, когда они пытались привлечь его к суду как виновника бедствий своей родины (Аппиан, Испания, 4).

Пользуясь огромной популярностью в народе и армии, Гамилькар стал самым могущественным человеком в государстве и мог действовать, уже не дожидаясь санкций правительства. Теперь он, по сути, один направлял внешнюю политику Карфагена, сделав конечной ее целью реванш за поражение от римлян. Чтобы его достичь, требовалось прежде всего восполнить потери, понесенные в недавней войне, и максимально увеличить ресурсы страны. Сделать это Гамилькар планировал за счет нового завоевания Испании, почти полностью потерянной пунийцами за годы борьбы с Римом (источники не сохранили описаний этих событий, вероятно, большую роль в этом сыграли жители греческой Массилии).

Выбор именно этого направления военной активности был не только не случайным, но в сложившихся обстоятельствах и единственно возможным для Карфагена. Не будучи объединенной под чьим-либо господством, населенная десятками племен различного происхождения (среди них выделяются четыре основные этнические группы: лигуры, иберы, кельты и кельтиберы), Испания оказалась наиболее удобным объектом для завоевания. Учитывая, что раньше значительная часть ее уже была под властью пунийцев или финикийских поселенцев, да и на тот момент на Иберийском полуострове еще сохранялись некоторые карфагенские колонии (Гадес, Малака и пр.), боевые действия там значительно облегчались. Поскольку Сицилия и Сардиния находились в руках Рима, единственным плацдармом для нападения на Италию опять же оставалась Испания. Обладание ею сулило и немалые экономические выгоды, способные возместить любые военные расходы: горы Сьерра-Морены были богаты ценными рудами, плодородная долина Бетиса давала хлеб, вино и оливковое масло, а порты контролировали важнейшие торговые пути в Западную Африку, в Британию и дальше на север. Наконец, для поднятия национального духа, пошатнувшегося в результате поражения от Рима и опаснейшего восстания наемников, карфагенское общество попросту нуждалось в войне, причем, разумеется, победоносной и на чужой территории. Наибольшие шансы для этого мог предоставить только Иберийский полуостров.

В 237 г. до н. э. Гамилькар во главе небольшого отряда высадился в Гадесе, откуда начал продвигаться по долине реки Гвадалквивир. Здесь он разгромил племена турдетанов и бастулов, чьи вожди погибли в сражении. По отношению к местному населению Гамилькар старался проводить сравнительно мягкую политику, направленную на то, чтобы превратить бывших врагов если не в друзей, то в вынужденных союзников. Так, три тысячи пленных турдетанов и бастулов были включены в состав карфагенской армии, став одновременно заложниками лояльного поведения своих племен. Когда же была подавлена попытка к сопротивлению иберийского вождя Индорта, а сам он казнен, его пленные воины были освобождены (Диодор, 25, 10, 1–2). Надо полагать, впоследствии многие из них также примкнули к армии победителя.

Одна успешная военная кампания следовала за другой, все больше местных племен признавали власть карфагенян, и это не могло не насторожить греческих колонистов, справедливо опасавшихся победоносного наступления своих извечных соперников. Они обратились за поддержкой к римлянам, которые в 231 г. до н. э. направили к Гамилькару посольство с требованием объяснений своих действий. Карфагенский полководец, очевидно, не без доли иронии, отвечал, что причиной захватов была необходимость добычи средств для расплаты с самими римлянами.

Победы и богатая добыча, отсылаемая Гамилькаром в Карфаген (Аппиан, Ганнибал, I, 2), способствовали не только повышению его авторитета, но и популярности среди пунийцев самой войны в Испании. Для закрепления завоеванного Гамилькар основал там крупный город, называемый в греческой традиции Акра Левке (Белая Крепость или Белый Холм; Диодор, 25, 10, 3).

Примерно в это же время зять Гамилькара, Гасдрубал, был отправлен с войском обратно в Ливию, где нужно было подавлять очередное восстание нумидийцев, с чем успешно справился. В результате погибло восемь тысяч мятежников, две тысячи были пленены, на покорившихся наложена дань.

Лаконичность источников не позволяет восстановить картину войн Гамилькара Барки на Иберийском полуострове с достаточными подробностями. Можно лишь сказать, что на протяжении девяти лет они шли весьма успешно для карфагенян и подконтрольная им территория была значительно расширена, ограничиваясь реками Бетис и Анас.

Гамилькару не удалось завершить начатое. В 229 г. до н. э. он приступил к осаде города Гелика. По-видимому, ожидать успеха в ближайшем времени не приходилось, и с наступлением зимы Гамилькар отправил большую часть армии в Акра Левке. Это решение стало для него роковым. «Царь» племени ориссов, пользуясь доверием Гамилькара и обещав ему помощь, напал на занятых осадой пунийцев. Не ожидавшие такого развития событий осаждавшие дрогнули. Неизвестно, как бы повел себя в данной ситуации Гамилькар, если бы при войске не находились двое его сыновей, Ганнибал и Гасдрубал. Чтобы отвести опасность от своих детей и застигнутых врасплох воинов, Гамилькар решил увлечь врагов за собой, что ему и удалось. Спасаясь от преследования, пунийский полководец бросился в некую широкую реку, в водах которой и погиб, достигнув тем не менее своей цели – его дети были спасены и добрались до Акра Левке (Диодор, 25, 10, 3–4).

Смерть Гамилькара не остановила карфагенскую экспансию на Иберийском полуострове. Новым командующим армией стал его зять и союзник Гасдрубал. О том, насколько возросла власть Баркидов и их сторонников, говорит не только то, что вакантную должность получил именно Гасдрубал, но и то, как он ее получил. Из замечаний Тита Ливия и Диодора (Ливий, XXI, 2, 3–4; Диодор, 25, 12) становится ясно, что решающую роль в назначении Гасдрубала сыграли демократические круги, прежде всего армия, и пунийские аристократы были вынуждены утвердить их выбор против собственной воли. Карфагенское общество вплотную приблизилось к военной диктатуре.

Гасдрубал оказался достойным преемником своего тестя. Первый удар он направил из Акра Левке против погубивших Гамилькара ориссов. Имея под своей командой пятьдесят тысяч отборных пехотинцев и более ста слонов, Гасдрубал без особого труда разгромил неверное племя и захватил двенадцать принадлежавших им «городов».

Новый пунийский полководец продолжал подчинять Карфагену испанские земли, интенсивно используя для этого дипломатические пути и заключая союзы гостеприимства, по словам Ливия, действуя чаще умом, чем силой (Ливий, XXI, 2, 5). Чтобы поднять свой авторитет среди местных жителей, Гасдрубал женился на дочери одного из иберийских племенных вождей. Подобно Гамилькару, он тоже основал город на юго-восточном побережье Иберийского полуострова, назвав его Новым Карфагеном. В сравнении с Акра Левке место для нового поселения было выбрано значительно удачнее: хорошо защищенный, обладающий прекрасной бухтой, расположенный рядом с большим серебряным рудником и пересечением торговых путей, город стремительно богател и вскоре стал официальной столицей испанских владений карфагенян, а кроме того, главным оплотом Баркидов.

Обеспокоенные непрекращающимся усилением карфагенян, греческие колонисты, в первую очередь, очевидно, жители находившегося в непосредственной близости от области пунийской активности Сагунта, а также Массилии, вновь обратились к римлянам с просьбой урегулировать опасную ситуацию. Переговоры состоялись в 226 г. до н. э., не самый благоприятный момент для римлян, которым тогда хватало своих проблем с живущими на севере Апеннинского полуострова кельтами. Их целью стало «задобрить и успокоить Гасдрубала» (Полибий, II, 13, 6), чтобы приостановить его дальнейшее продвижение, а самим тем временем разобраться с более близкими врагами. В результате было решено разграничить сферы влияния сторон в Испании. За Карфагеном признавалось право на территории к югу от Ибера, за север же отвечали римляне. Лежащему на границе этих территорий городу Сагунту предоставлялась свобода и независимость (Полибий, II, 13, 7; Ливий, XXI, 2, 7; Аппиан, Ганнибал, 2). Тем самым Гасдрубал не терял ничего из уже завоеванного, а, напротив, получал возможность беспрепятственно со стороны римлян увеличить свои территориальные приобретения до реки Ибер. По сути, это была первая дипломатическая победа карфагенян со времен окончания войны с римлянами.

Судьба Гасдрубала оказалась в чем-то похожей на судьбу его предшественника. Успешно действуя в Испании на протяжении восьми или девяти лет, в 221 г. до н. э. Гасдрубал был убит на охоте неким кельтом, который мстил ему за смерть своего хозяина (Полибий, II, 36, 1; Ливий, XXI, 2, 6; Аппиан, Ганнибал, 2; Диодор, 25, 12; Юстин, XLIV, 5, 5).

О том, кто придет на смену Гасдрубалу, в карфагенской армии не могло быть двух мнений. В едином порыве воины провозгласили своим полководцем Ганнибала, старшего сына Гамилькара, и после некоторой партийной борьбы он был утвержден в должности карфагенским народным собранием и сенатом.

Юность Ганнибала

Что же это был за человек и почему именно его кандидатура в качестве главнокомандующего была с таким восторгом принята карфагенской армией? Что вообще мы можем достоверно сказать о начале жизни полководца, чей полный величия и трагизма образ стал символом целой эпохи и объектом почитания и изучения для множества последующих поколений?

Как и в случае с подавляющим большинством других персонажей античной и средневековой истории, очень немного. Уже дата его рождения дает повод для споров. Поскольку содержащих ее официальных документов не сохранилось, приходится выбирать между версиями древних историков, которые хоть и не очень сильно, но расходятся между собой. По итогам анализа различных упоминаний о возрасте Ганнибала во время тех или иных событий, дата его рождения выпадает на следующие годы: до 241 г. (Евтропий, 3, 7), 246 г. (Корнелий Непот, Ганнибал, 2, 3; Ливий, XXI, 1, 4), 247 г. (Зонара, 8, 21), 247 или 246 г. по Полибию (III, 11, 15; XV, 19, 3) и 248 г. (Орозий, IV 19, 4). Таким образом, все указания авторов сходятся на промежутке между 248 и 246 гг. до н. э., при этом наиболее часто упоминается 246 г.

Как уже говорилось, отцом Ганнибала был Гамилькар, представитель знатнейшего карфагенского рода Баркидов, главнокомандующий войсками в Сицилии. Все его детство прошло в атмосфере войны, которую его родина с отцом во главе вела вначале против римлян, а потом против взбунтовавшихся солдат и подвластного населения. Наверное, ни один из карфагенских детей не имел такого блестящего примера для подражания, а поскольку Гамилькар, несомненно, придавал большое внимание воспитанию своих детей, нет ничего удивительного в том, что целью жизни Ганнибала стало продолжение дела своего отца – борьба с Римом.

Бюст Ганнибала (?) из г. Волубилис, Марокко.

Когда мальчику исполнилось девять лет, произошло событие, которое окончательно определило его судьбу. В то время пунийская армия завершала приготовления к вторжению в Испанию, возглавлять которое должен был, конечно, Гамилькар. Перед походом, как положено, им были совершены необходимые жертвоприношения, на которых присутствовал и Ганнибал. Вот как он сам, по словам Полибия, спустя несколько десятилетий вспоминал о том, что произошло дальше: «Когда жертва дала благоприятные знамения, богам сделаны были возлияния и исполнены установленные действия, отец велел остальным присутствовавшим при жертвоприношении удалиться на небольшое расстояние, а меня подозвал к себе и ласково спросил, желаю ли я идти в поход вместе с ним. Я охотно изъявил согласие и по-детски просил его об этом. Тогда отец взял меня за правую руку, подвел к жертвеннику, приказал коснуться жертвы и поклясться, что я никогда не буду другом римлян» (Полибий, III, 11, 6–7). Почти в тех же словах этот рассказ передает и Корнелий Непот (Непот, Ганнибал, 2, 1–6). Верность этой клятве Ганнибал сохранял до конца своей жизни.

Так, в возрасте девяти лет Ганнибал вместе с армией отца попал в Испанию, где на войну можно было посмотреть своими глазами, да и участвовать в какой-нибудь боевой операции. Источники не говорят почти ничего об этом периоде его жизни. Известно лишь, что после гибели отца, благодаря которой он сам остался в живых, Ганнибал вместе с братьями уехал из Испании в Карфаген, где и прожил следующие пять лет. Когда же он в 224 г. до н. э. вновь оказался на Пиренейском полуострове, Гасдрубал доверил ему командование всей пунийской конницей в Испании. Мы не знаем каких-либо подробностей его службы, зато в нашем распоряжении есть две оценки его характера, который окончательно оформился как раз за время испанских походов. Вот как его описывает Тит Ливий:

«Итак, Ганнибал был послан в Испанию (речь идет о назначении его главнокомандующим. – Е. Р.). Одним своим появлением он обратил на себя взоры всего войска. Старым воинам показалось, что к ним вернулся сам Гамилькар, каким он был в лучшие свои годы: то же мощное слово, тот же повелительный взгляд, то же выражение, те же черты лица! Но Ганнибал достиг вскоре того, что его сходство с отцом сделалось наименее значительным из качеств, которые располагали к нему воинов. Никогда еще душа одного и того же человека не была так равномерно приспособлена к обеим, столь разнородным обязанностям – повелению и повиновению, и поэтому трудно было различить, кто им более дорожил – полководец или войско. Никого Гасдрубал не назначал охотнее начальником отряда, которому поручалось дело, требующее отваги и стойкости; но и воины ни под чьим начальством не были более уверены в себе и храбры. Насколько он был смел, бросаясь в опасность, настолько же бывал осмотрителен в любой опасности. Не было такого труда, от которого он уставал телом или падал духом. И зной, и мороз он переносил с равным терпением; ел и пил ровно столько, сколько требовала природа, а не ради удовольствия; выбирал время для бодрствования и сна, не обращая внимания на день и ночь – покою уделял лишь те часы, которые у него оставались свободными от трудов; при том он не пользовался мягкой постелью и не требовал тишины, чтобы легче заснуть; часто видели, как он, завернувшись в военный плащ, спит на голой земле среди караульных или часовых. Одеждой он ничуть не отличался от ровесников; только по вооружению да по коню его можно было узнать. Как в коннице, так и в пехоте он далеко оставлял за собою прочих; первым устремлялся в бой, последним оставлял поле сражения. Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже пресловутое пунийское вероломство. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святынь. Будучи одарен этими хорошими и дурными качествами, он в течение своей трехлетней службы под начальством Гасдрубала с величайшим рвением исполнял все, присматривался ко всему, что могло развить в нем свойства великого полководца» (Ливий, XXI, 4). Такова характеристика, данная Ливием, яркая и вместе с тем предвзятая, ведь для него Ганнибал был врагом, которого желательно было показать сильным, но не внушающим симпатий. Во всяком случае, при изучении жизни Ганнибала не приходится сомневаться в наличии у него перечисленных Ливием качеств, необходимых талантливому полководцу, в то время как упомянутые им отрицательные черты не кажутся чрезмерными на фоне других политических и военных деятелей того времени.

Более сдержанно говорит о Ганнибале Полибий: «Разве можно не удивляться стратегическому искусству Ганнибала, его храбрости и умению жить лагерной жизнью, если окинешь взором это время во всей его продолжительности, если со вниманием остановишься на всех больших и малых битвах, на осадах и отпадениях городов, на трудностях, выпадавших на его долю, если, наконец, примешь во внимание всю огромность его предприятия? В течение шестнадцати лет войны с римлянами в Италии Ганнибал ни разу не уводил своих войск с поля битвы. Подобно искусному кормчему, он непрерывно удерживал в повиновении эти огромные разнородные полчища, сумел охранять их от возмущений против вождя и от междоусобных раздоров. В войсках его были ливияне, иберы, лигуры, кельты, финикияне, италики, эллины – народы, не имевшие по своему происхождению ничего общего между собою ни в законах и нравах, ни в языке, ни в чем бы то ни было ином. Однако мудрость вождя приучила столь разнообразные и многочисленные народности следовать единому приказанию, подчиняться единой воле, при всем непостоянстве и изменчивости положений, когда судьба то весьма благоприятствовала ему, то противодействовала» (Полибий, XI, 19).

Добавим к этому еще и то, что Гамилькар постарался привить своим сыновьям не только воинские навыки, но и обеспечить лучшим образованием для своей эпохи, так что Ганнибал, в частности, мог читать и писать по-гречески.

Итак, не было ничего удивительного в том, что карфагенские воины выбрали своим полководцем именно Ганнибала. За время походов он успел зарекомендовать себя не только как способный командир, но и отличный рядовой боец, сочетание нечастое и уже само по себе вызывающее уважение, так что каждый в армии мог считать его своим и полностью доверять. Не могло быть сомнений и в том, что, встав во главе войска, Ганнибал не обманет его ожиданий и поведет к новым победам, новой добыче, а рано или поздно очередь дойдет и до самого ненавистного для каждого карфагенянина врага – Рима (о клятве, данной Ганнибалом своему отцу, знали уже и в самом Карфагене, и в армии). Наконец, никто не мог попрекнуть его низостью происхождения, разве что только возрастом, ведь ему тогда было около 25 лет. Но молодость в сочетании с явным талантом скорее привлекала к себе, чем отталкивала.

Рим между Первой и Второй Пуническими войнами

Для Рима, как и для Карфагена, непродолжительный промежуток времени, с 241 по 218 г. до н. э., был заполнен важными и полными драматизма событиями, которые сильнейшим образом отразились и на состоянии самого государства, и на ходе следующей Пунической войны.

Как и в Карфагене, в Риме вслед за прекращением борьбы с внешними врагами последовало обострение социальной напряженности внутри гражданского общества. На то были веские причины. Война с Карфагеном затронула огромную часть населения Римской республики и ее италийских союзников. Сотни тысяч крестьян и ремесленников прошли через службу в армии и на флоте. Они годами сражались вдали от дома с опаснейшим противником, вынесли на себе все тяготы войны и вернулись победителями, будучи вправе ожидать награды за свои труды. Но, пожалуй, вся прибыль, которую простым римлянам удалось получить от победы, ограничивалась той добычей, которую они смогли принести с собой. Никаких популярных правительственных мер, способных облегчить их положение, не последовало. Даже на обильно политую римской кровью Сицилию не было выведено ни одной новой колонии.

В свете этого вполне естественно, что демократические круги Рима стремились увеличить собственный политический вес и улучшить материальное положение.

Первая цель была в определенной степени достигнута сразу же после окончания войны проведением реформы центуриатных комиций. Детали ее из-за крайней скудости источников по внутренней истории Рима на этот период до сих пор остаются во многом гипотетичными, да они и не столь важны для нашей темы, однако о результате реформы можно говорить вполне уверенно. Если раньше главенствующее положение в комициях занимали всадники и представители первого имущественного класса, то теперь решающие голоса получали средние имущественные классы.

Улучшение же материального благополучия рядовых земледельцев оказалось тесно связано с решением наиболее важной внешнеполитической проблемы, которая встала перед римлянами в 230–220 гг. до н. э., – борьбой с кельтами Цизальпинской Галлии.

Живущие в северной части Апеннинского полуострова кельтские племена уже неоднократно встречались на полях сражений с римлянами, затевая грабительские рейды либо, наоборот, отражая их карательные экспедиции. Последний перед Первой Пунической войной крупный поход кельтов на Рим состоялся в 282 г. до н. э. и окончился их полным разгромом, после которого те долго не могли оправиться. Эта победа оказалась исключительно своевременной для римлян, потому что уже через три года, когда им пришлось воевать с Пирром, а затем и с карфагенянами, они могли не волноваться за свой тыл.

Прошло без малого полстолетия, когда на северных границах Римской республики опять стало неспокойно. Новое поколение кельтской молодежи, еще не опробовавшее свои силы в боях с южными соседями, горело желанием отомстить за неудачи своих отцов. Очередное нашествие грозило римлянам в 236 г. до н. э., однако в результате возникших в кельтском войске конфликтов, переросших затем в междоусобную резню, поход не состоялся.

Повод к следующему крупному вторжению дали кельтам сами римляне. В 232 г. до н. э. народный трибун Гай Фламиний провел через трибутные комиции закон, в соответствии с которым земли на так называемом Галльском поле, занимаемом ранее кельтским племенем сенонов, подлежали раздаче небольшими участками римским гражданам. Тем самым должен был быть удовлетворен земельный голод простых земледельцев.

Кельты, живущие в долине реки Пад (По), восприняли это как прямую угрозу собственному существованию и решили нанести упреждающий удар. Их войско на этот раз включало в себя не только цизальпинские племена бойев и инсубров, но и наемников из числа галатов, проживавших в Альпах и долине Родана (Роны) и называемых также гесатами (от кельтского gaesum, тяжелое метательное копье). В соответствии с данными Полибия (Полибий, II, 23, 4), армия кельтов насчитывала пятьдесят тысяч пехотинцев, двадцать тысяч кавалеристов и боевые колесницы.

Слухи о полчищах, собираемых в Цизальпинской и Трансальпинской Галлии, посеяли в Риме едва ли не панику. Еще до того как кельты двинулись в поход, римляне уже вовсю запасались продовольствием, набирали легионы и даже несколько раз выдвигали их к границам. Военные приготовления отличались необыкновенным размахом. Общая опасность сплотила вокруг Рима латинских союзников, полагавших, что перед лицом такого врага они должны забыть о борьбе за первенство в Италии и отстаивать общую независимость. Наряду с военной подготовкой велась и дипломатическая, благодаря которой римляне смогли переманить на свою сторону племена венетов и гономанов, которые могли угрожать землям бойев и инсубров. Атаки ждали месяц за месяцем, а на это время все остальные внешнеполитические дела считались менее значимыми. Именно это ожидание кельтского вторжения заставило римлян смириться с карфагенскими завоеваниями в Испании и отдать в 226 г. до н. э. Гасдрубалу значительную ее часть южнее Ибера.

Наконец, в 225 г. до н. э. объединенная кельтская армия перешла Альпы и вторглась в Италию. Противостоящие им силы римлян и союзников были весьма внушительны. Их ядро составляли две консульские армии, включавшие в себя четыре легиона по пять тысяч двести человек пехоты и триста всадников в каждом. Помимо этого, консулы располагали войсками союзников числом до тридцати тысяч пехоты и двух тысяч конницы. Один из консулов, Гай Атилий, переправился на Сардинию, в то время как другой, Луций Эмилий, выдвинулся к Аримину, чтобы контролировать передвижения противника. Союзные племена тирренов и сабинов мобилизовали более пятидесяти тысяч человек пехоты и четырех тысяч конницы. Эту армию римляне разместили на границах Тиррении, назначив командиром своего претора. У границ Галатии для возможного нападения на земли бойев и инсубров были сконцентрированы ополчения умбров, сарсинов, венетов и гономанов, всего около сорока тысяч воинов. Кроме того, в самом Риме стояло двадцать тысяч легионеров и полторы тысячи конницы собственно римских, а также тридцать тысяч пехоты и две тысячи конницы от союзников, а два запасных легиона по четыре тысячи двести человек пехоты и двести конницы были размещены в Италии и Сицилии. И, наконец, подчиненные римлянам италийские народы обязались выставить в случае необходимости свои контингенты: латины – восемьдесят тысяч пехоты и пять тысяч конницы, самниты – семьдесят тысяч пехоты и семь тысяч конницы, япиги и мессапии – пятьдесят тысяч пехоты и шестнадцать тысяч конницы, луканы – тридцать тысяч пехоты и три тысячи конницы, марсы, маррукины, ферентаны и вестины – двадцать тысяч пехоты и четыре тысячи конницы. Итого к оружию было призвано сто сорок тысяч восемьсот человек пехоты и семь тысяч двести человек конницы, а всего среди римлян и их союзников можно было мобилизовать до семисот тысяч человек пехоты и до семидесяти тысяч конницы (любопытно, что у Полибия общее количество римских войск не совпадает с суммой численностей их отрядов (Полибий, II, 24, 2–17).

Тем временем кельты беспрепятственно вторглись в Тиррению и разграбили ее, после чего пошли уже на Рим. Они не знали, что следом за ними идет армия, которую римляне оставляли для охраны Тиррении и которая по каким-то причинам не вышла навстречу им ранее. Когда кельты находились неподалеку от города Клузий и до Рима оставалось идти всего три дня, им стало известно о настигавших их преторских войсках. Они тут же развернулись и пошли на римлян, намереваясь дать бой. Когда противники оказались в виду друг у друга, наступил вечер, поэтому о битве думать было уже поздно. Армии остановились на ночлег, но кельты тайно отвели главные силы к городу Фезоле, оставив в лагере только всадников. Их хитрость удалась: решив, что большая часть вражеской армии попросту разбежалась, римляне атаковали оставшуюся конницу, которая сразу же начала отступать в направлении Фезолы. Ничего не подозревая, римляне продолжали преследование, пока не наткнулись на основные силы кельтов, которые внезапно напали на них из засады. После упорного боя преторская армия бежала, оставив на поле боя не менее шести тысяч убитых (Полибий, II, 25, 4–9).

Битва римлян с галлами. Барельеф с саркофага III в. до н.э. Археологический музей Кьюзи, Италия.

Уцелевшие римляне укрылись на некоем укрепленном холме, который кельты блокировали своей конницей, намереваясь заняться его осадой, как только воины отдохнут после прошедшей битвы.

Но эта их победа еще ничего не означала. Кельты не успели довершить разгром преторской армии, как к их лагерю уже подошел со своими легионами консул Луций Эмилий, настроенный вступить в битву как можно скорее. Оказавшись перед лицом нового противника, кельтские вожди по совету «царя» Анероеста решили не идти на бой, а отступить в Галлию, чтобы не подвергаться риску потерять свою огромную добычу. Той же ночью они снялись с места и двинулись обратно через Тиррению, придерживаясь морского побережья. Консул Луций Эмилий, присоединив к своим войскам уцелевших после разгрома под Фезолой, решил отказаться от генерального сражения и следовал по пятам за кельтами, надеясь отбить их обоз если не целиком, то хотя бы частично (Полибий, II, 26).

Между тем армия консула Гая Атилия переправилась с Сардинии в Пизу, перекрыв тем самым путь в Галлию, и выступила навстречу отступающей кельтской армии. Узнав от пленных фуражиров о близости врагов, консул занял позицию на возвышенности вдоль дороги. В результате, оказавшись неподалеку от города Теламона, кельты попали в клещи между двух римских армий. Когда после первых стычек с легионами Атилия им открылось истинное состояние дел, то уже не оставалось ничего другого, кроме как принимать бой сразу на два фронта.

Отряды кельтов были выстроены следующим образом: линию, обращенную против Луция Эмилия, составили наемники-гесаты и инсубры, в то время как армии Гая Атилия должны были противостоять бойи и тавриски. Колесницы и повозки прикрывали фланги боевого порядка, а добыча была оставлена под охраной на одном из холмов.

Хотя положение кельтов было если и не критическим, то в любом случае очень трудным, их построение казалось вполне надежным, а сами бойцы одним своим внешним видом могли привести в смятение иного противника. Особенно выделялись гесаты, которые, в отличие от своих товарищей, одетых в штаны и плащи, шли в бой обнаженными, неся на себе только оружие и золотые ожерелья либо браслеты. Полибий, говоря, что они сняли одежду, потому что не хотели, чтобы она мешала им сражаться, цепляясь за всевозможные кусты, явно не совсем прав (Полибий, II, 28, 8). Очевидно, гесаты следовали древней традиции, в соответствии с которой нагота в бою имела священный характер и связывалась с неуязвимостью. Как бы к этому ни относиться, но психологическое воздействие при виде нагих, вошедших в боевой раж, презирающих опасность воинов было очень велико. Все это зрелище дополнялось громкими звуками, которые издавали многочисленные трубачи и свирельщики, «а когда все войско разом исполняло боевую песню, поднимался столь сильный и необыкновенный шум, что не только слышались звуки свирелей и голоса воинов, но звучащими казались самые окрестности, повторяющие эхо» (Полибий, II, 29, 6).

Однако прошли те времена, когда кельты обращали римлян в бегство только своим видом, как было, например, в битве при Аллии в 390 г. до н. э., при их первой встрече на поле сражения. Теперь римляне были хозяевами положения и смело вступили в бой.

Битва началась конной схваткой у холма, с которого кельты хотели прогнать войска Гая Атилия, полагая вначале, что там находятся только передовые части Луция Эмилия. Постепенно в бой втягивалось все большее количество кавалеристов, и одно время казалось, что победа склоняется на сторону кельтов: был убит сам консул Атилий, сражавшийся наравне со своими бойцами. По кельтскому обычаю, его голова была отрублена и преподнесена в качестве трофея вождям. Но, несмотря на такую потерю, римским всадникам все же удалось переломить ход дела и прогнать вражескую конницу.

Теперь сражение продолжала пехота. В соответствии со своими традициями римляне выдвинули вперед метателей дротиков, эффект от действий которых оказался неожиданно сильным. Попавшие под их обстрел гесаты, не имевшие защитного вооружения, кроме небольших и малопригодных для такого случая щитов, сразу понесли тяжелые потери, не причинив неприятелю сколько-нибудь значительного ущерба. Так кельтская армия лишилась своих наиболее опытных и прославленных бойцов.

В последовавшей затем рукопашной обе стороны сражались с равным упорством, но шансы римлян были выше из-за преимущества в вооружении: в отличие от кельтских, их мечи были короче и подходили не только для рубящих ударов, но и для уколов, что было особенно важно для боя в плотном строю. Исход сражения решила римская конница, которая спустилась с холма и атаковала кельтов во фланг, окончательно расстроив их боевые порядки.

Разгром был полным. Почти вся пехота кельтов была истреблена на месте, лишь части конницы удалось спастись бегством. Всего погибло до сорока тысяч кельтов; более десяти тысяч, в том числе вождь Конколитан, попало в плен. Еще некоторое их количество, в том числе и Анероест, после окончания битвы покончили с собой (Полибий, II, 31, 1–2).

Сразу после сражения Луций Эмилий разорил земли бойев (224 г. до н. э.), а на следующий год в долину Пада были направлены две консульские армии, так что бойи были вынуждены признать свою зависимость от Рима.

Поставив себе целью окончательно изгнать кельтов из долины Пада, в 223 г. до н. э. армии консулов Публия Фурия и Гая Фламиния, совершив глубокий обход через земли гономанов, напали на инсубров. Их вожди вновь решились дать бой и собрали армию, насчитывавшую около пятидесяти тысяч человек. Встреча произошла у реки Клузий. Хотя римляне уступали противнику численно, консулы решили отказаться от помощи кельтских союзников, опасаясь измены. Чтобы укрепить дух воинов, Гай Фламиний приказал уничтожить единственный путь к отступлению – мост через Клузий. Теперь римлянам оставалось победить или погибнуть.

Последовавшая за этим битва была жестокой, но, как и под Теламоном, победителями из нее вышли римляне, вновь сумевшие выгодно использовать преимущества своего вооружения (Полибий, II, 33, 1–7). За эту победу решением народного собрания Гай Фламиний был удостоен триумфа.

После понесенных поражений кельты думали только о мире и были готовы принять любые условия римлян, но в этом им было отказано. Становилось ясно, что римляне не остановятся, пока не истребят или не прогонят всех кельтов, проживающих в долине Пада. Готовясь к решающему сражению, инсубры вновь обратились за помощью к заальпийским племенам, призвав до тридцати тысяч наемников гесатов.

Весной 222 г. до н. э. армии консулов Гнея Корнелия и Марка Клавдия вторглись в долину Пада и осадили город Ацерры. В ответ на это кельты осадили Кластидий, на выручку которому направился Марк Клавдий Марцелл, имея в своем распоряжении конницу и часть пехоты. Кельты выступили ему навстречу, но, атакованные с фронта и фланга конницей, не выдержали и были полностью разбиты. Особенную славу в этом походе снискал сам консул, который убил вызвавшего его на поединок инсубрийского вождя Вертомара.

Ацерры были взяты, после чего оставшиеся кельтские отряды сосредоточились у Медиолана, к которому вскоре подошел и Гней Корнелий. Во время одной из вылазок, вначале складывавшейся для инсубров довольно удачно, римлянам удалось перехватить инициативу и нанести врагам окончательное поражение. Их страна подверглась разорению, Медиолан был взят штурмом, и вождям инсубров не оставалось делать ничего другого, кроме как всецело отдать свой народ во власть Рима. Цизальпинская Галлия была покорена.

Отныне бойи и инсубры обязывались платить дань и выдавали заложников. Часть их земель конфисковывалась для распределения среди римлян, а для закрепления завоеванного в 220 г. до н. э. были основаны новые колонии: Мутина (Модена) в землях бойев, Кремона на северном берегу Пада, Плаценция (Пьяченца) – на южном. Тогда же в эти области была проведена новая дорога, названная Фламиниевой по имени цензора, отправлявшего должность в том году. Теперь римляне контролировали всю Италию в ее естественных границах, за исключением лишь Генуэзского залива.

Войны в Иллирии

Вторым важным для римлян событием, произошедшим за период между Первой и Второй Пуническими войнами, стало их первое вмешательство в дела на Балканском полуострове.

Повод к этому дала своеобразная обстановка, сложившаяся к тому времени в Адриатике. Среди населявших ее восточное побережье народов особенно широкое распространение получило морское пиратство. Пользуясь для своих баз бесчисленными бухтами и заливами, на которые так богата береговая линия Иллирии, разбойники полностью контролировали Адриатическое и Ионийское моря, разоряли прибрежные районы Балканского полуострова и Италии и делали невозможным сколько-нибудь регулярную морскую торговлю во всем регионе. Особенного расцвета пиратство достигло в 230–220 гг. до н. э., когда ему открыто покровительствовали царь Иллирии Агрон, а с 231 г. до н. э. его вдова Тевта, бывшая на правах опекунши малолетнего царского сына единоличной правительницей государства. Наживаясь на разбойничьей добыче, Иллирия быстро усиливалась, становясь все более опасной для соседних греческих полисов.

В 230 г. до н. э. римляне отправили к Тевте послов с изложением обид, причиненных пиратами, и требованием взять ситуацию под контроль. Надменная царица заявила, что, хотя она и постарается сделать так, чтобы римляне не терпели убытков от иллирийцев, не в обычае царей Иллирии мешать кому-либо добывать богатство на море. Возмущенный этим, один из римских послов ответил: «У римлян, Тевта, существует прекраснейший обычай: государство карает за обиды, причиненные частными лицами, и защищает обиженных. Мы с Божьей помощью постараемся вскоре заставить тебя исправить обычаи царей для иллирян» (Полибий, II, 8, 10–11). Тевта не нашла ничего лучше, как приказать убить осмелившегося дерзить ей посла, что и было исполнено.

В ответ на это в следующем, 229 г. до н. э. римляне начали готовиться к войне, а Тевта тем временем продолжила наступление на соседние греческие государства. Чудом избежал порабощения Эпидамн, а небольшой Керкире повезло меньше – и остров, и город были захвачены иллирийцами, которые затем вернулись к осаде Эпидамна.

Именно в этот момент к Керкире подошел римский флот из 200 кораблей во главе с консулом Гнеем Фульвием, а на иллирийское побережье около города Аполлонии высадилась армия консула Луция Постумия. Начальник иллирийского гарнизона Керкиры, грек Деметрий Фаросский, сдал остров римлянам, а все ближайшие к месту высадки Фульвия греческие города тоже поспешили отдаться под их покровительство. Не имея возможности сопротивляться, Тевта бежала в глубь страны и в начале весны 228 г. до н. э. запросила мира. Ей полагалось уплатить дань, отказаться от земель, занятых римлянами, и не допускать свои боевые корабли южнее города Лисс.

Когда ситуация нормализовалась, римляне вывели свои войска из Иллирии, обязав жителей части занятой ими территории, а также союзные греческие города (Керкира, Аполлония, Эпидамн и пр.) поставлять в случае необходимости вспомогательные войска. Другая часть Иллирии была передана во владение Деметрию Фаросскому, который продолжал выказывать свою лояльность Риму. Тогда же были установлены дружеские отношения с Ахейским и Этолийским союзами, боровшимися против усиливавшейся Македонии. Афины и Коринф тоже с почетом приняли римских послов, причем коринфяне даже допустили римлян к участию в Истмийских играх, что для неэллинов было просто немыслимо.

Новый баланс сил в Адриатике продержался недолго. Не прошло и десяти лет, как римлянам вновь пришлось вмешиваться в ситуацию на Балканах. Главным фактором ее изменения стала Македония, под руководством Антигона Досона вновь подчинившая себе почти все полисы Пелопоннеса. Деметрий Фаросский, который за прошедшие годы существенно увеличил свои владения, решил, что напряженная обстановка на севере Италии и в Испании полностью займет внимание римлян и у них не будет возможности контролировать дела в Иллирии. В связи с этим он открыто пошел на союз с Македонией и начал захватывать подчиненные Риму греческие города Иллирии и острова Адриатики, ободренный тем, что римляне поначалу никак на это не реагировали.

Однако, несмотря на то что положение в Испании из-за возросшей активности карфагенян становилось все более угрожающим, летом 219 г. до н. э. в Иллирию была отправлена армия под командованием консула Луция Эмилия. Новый македонский царь Филипп V пока ничем не мог помочь своему западному союзнику, и Деметрий, оказавшись один на один с римским войском, решил придерживаться оборонительной стратегии, положившись на свои укрепленные города. Консул действовал решительно и за семь дней захватил один из наиболее сильных и защищенных городов – Дималу. Сразу же множество городов Иллирии прислали Луцию Эмилию депутации с просьбой принять их под свое покровительство. Тем временем Деметрий укрылся в расположенном на острове и занимавшем очень удобное с точки зрения обороны положение Фаросе, собрав там сильное войско и все необходимые припасы. Понимая, что затягивание осады может стать гибельным для всех итогов летней кампании, Луций Эмилий провел отлично спланированную операцию, в результате которой выманил армию иллирян из города и наголову разгромил ее в полевом сражении. Их флот также был рассеян, и вопрос о дальнейшем сопротивлении был снят. Самому Деметрию удалось бежать в Македонию, где он и прожил до своей смерти. К концу лета 219 г. до н. э. Вторая Иллирийская война была закончена, и Луций Эмилий с триумфом вернулся в Рим. Завоеванные им территории были взяты под покровительство, став, таким образом, первым римским плацдармом на Балканах и породив серьезные основания для дальнейших конфликтов с Македонией.

* * *

Два десятилетия, разделившие Первую и Вторую Пунические войны, принесли с собой серьезные испытания как для Карфагена, так и для Рима. Обе страны успешно, хотя и не без труда, их преодолели, приобретя новые земли и подданных, при этом территориально как бы сблизившись друг с другом. То, что новая война между ними рано или поздно обязательно произойдет, было, наверное, ясно каждому здравомыслящему человеку того времени. Труднее было предугадать, как сложатся боевые действия с самого начала. Если Рим по-прежнему многократно превосходил своих противников в живой силе и кораблях и вообще имел гораздо больше ресурсов, то в данный момент стратегическая инициатива была на стороне карфагенян. В отличие от разбросанных по всей Италии легионов, прошедшие большую часть Испании победоносные пунийские войска были сосредоточены в одном районе, подчинены единой воле и готовы следовать за своим полководцем куда угодно. Именно от командующего ими Ганнибала в первую очередь зависело, куда направить очередной поход и какие события за этим последуют. Причин же для того, чтобы начать новую войну как можно быстрее, у него было достаточно.

Планы Ганнибала

С назначением в 221 г. до н. э. на должность главнокомандующего пунийской армией в Испании Ганнибал получил лучшую в своей жизни возможность исполнить завет отца, да и собственную мечту – отомстить Риму. К достижению этой цели он и приложил теперь свою энергию, располагая при этом практически всеми ресурсами родной страны. По словам Ливия, «…Ганнибал действовал так, как будто ему назначили провинцией Италию и поручили вести войну с Римом» (Ливий, XXI, 5, 1).

Ганнибал торопился. Казалось бы, так скоро бросать свой народ, совсем недавно переживший ужасы войн с римлянами, наемниками и ливийцами в новый раунд смертельной борьбы с явно превосходящим противником было чистым самоубийством, но пунийский полководец не видел для себя другого выхода. В самом деле, никто не мог сказать, сколько еще Ганнибалу придется занимать свой пост и не постигнет ли его участь преждевременно погибших отца и Гасдрубала или же он будет смещен в результате интриг в Карфагене. Армия привела его к власти, и то, сколько он сможет эту власть удерживать, в огромной степени зависело от влияния, которым будет пользоваться армия в карфагенском обществе. А укрепить свое влияние армия могла только в том случае, если продолжала воевать, побеждать, захватывать добычу, рабов и земли.

Политическая ситуация на Апеннинском полуострове тоже как будто благоприятствовала вторжению. Еще и пяти лет не прошло, как римляне разгромили цизальпинских кельтов и пока не успели как следует освоить их территорию. Естественно было поэтому ожидать, что еще недавно свободное население долины Пада восстанет при первом удобном случае, и чем раньше это произойдет, тем больше шансов на успех. Наконец, возраставшее напряжение в Иллирии неизбежно должно было заставить римлян вмешаться и на какое-то время оттянуть часть их войск. Учитывая же расстановку сил в регионе, следовало ожидать крупных столкновений между Римом и Македонией. Было очевидно, что римляне в конце концов справятся с текущими проблемами, будь то замирение вновь завоеванных кельтских земель или наведение порядка в Адриатике, но все это потребует у них определенного времени, которое Ганнибал никак не должен был упустить.

Карфагенская монета с изображением Ганнибала (?)

Сила, с которой предстояло столкнуться пунийской армии в Италии, Ганнибала не пугала. Конечно, мобилизационные возможности Рима многократно превосходили карфагенские – вспомним, что в последний раз против кельтов теоретически могло быть выставлено более семисот тысяч воинов, – но весь расчет пунийского полководца строился как раз на том, что ему не придется воевать против такого количества врагов. Задумывая войну, Ганнибал предполагал представить ее как борьбу исключительно против самого Рима, своеобразный освободительный поход для народов Италии. В связи с этим он надеялся на то, что если и не все, то большая часть латинских союзников, в особенности те, которые были недавно подчинены, предпочтут принять сторону завоевателя и сбросить власть ненавистного гегемона. Как показали дальнейшие события, именно позиция италийских полисов оказала решающее влияние на исход всей войны.

Оставалось решить, какой маршрут выбрать для нападения. Самым быстрым было бы атаковать Италию с моря, высадив на ее территории огромный десант. Но здесь возникали препятствия, делавшие такую попытку слишком рискованой. Со времен Первой Пунической войны римляне прочно удерживали контроль над центральной частью Средиземноморского бассейна, и столкновение с их флотом почти наверняка означало бы поражение карфагенян. В том же, что римлянам удастся перехватить вражеские корабли еще на подходах к Италии, вряд ли приходилось сомневаться, поскольку в их руках были Сардиния и Сицилия, надежно прикрывающие Апеннинский полуостров с юга, в то время как пунийцам держать в тайне снаряжение огромной транспортной эскадры было бы очень трудно. И даже если им удалось бы миновать встречи с римской армадой, сохранялась вероятность гибели во время обычного шторма, примеры чему в избытке можно было припомнить по прошлой войне.

Впрочем, кажется маловероятным, чтобы Ганнибал вообще всерьез рассматривал высадку в Италии с моря, – скорее всего, он с самого начала ориентировался на сухопутный маршрут (не исключено, что в этом он следовал еще планам своего отца). А здесь путь мог быть только один: было необходимо, не отдаляясь от Средиземноморского побережья, преодолеть Иберию, Южную Галлию и перевалить через Альпы. Для Ганнибала не было никаких сомнений в том, что это посильная задача, надо было лишь провести должную дипломатическую и военную подготовку, и прежде всего завершить подчинение земель южнее Ибера.

Ганнибал в Испании

Свой первый удар Ганнибал направил против племени олкадов, проживавших к югу от Ибера, предположительно между реками Таг (Тахо) и Анасом (Гвадиана). Захватив и разграбив их столицу (Картала у Ливия, Алтея у Полибия), он вынудил к признанию власти Карфагена ближайшие, более мелкие племена (Ливий, XXI, 5, 3–4; Полибий, III, 13, 5–7). Зиму 221–20 г. до н. э. пунийские войска провели в Новом Карфагене, где им было выплачено жалованье за прошедший год, а весной следующего года выступили в поход против племени ваккеев, живших по среднему течению Дуриса. Их главные города – Арбокала и Саламантика (у Ливия – Германдика, у Полибия – Гелмантика) – также были взяты, но когда армия Ганнибала возвращалась с добычей в Новый Карфаген, на подходе к реке Таг подверглась нападению сильного иберийского племени карпетанов, которых подтолкнули на это уцелевшие беженцы из олкадов и ваккеев, жителей Саламантики. Понимая всю невыгодность создавшегося положения (Ливий и Полибий определяют численность иберийского войска в сто тысяч человек), Ганнибал решил не ввязываться в полномасштабное сражение, а отступил к Тагу (Тахо), на берегу которого был разбит лагерь. С приходом ночи он переправил свою армию на другой берег реки, где был разбит новый лагерь. Расчет Ганнибала был прост – увидев, что пунийская армия продолжает отступать, карпетаны очертя голову бросятся за ней вдогонку, и надо только не упустить момент для контратаки, когда большая часть врагов будет форсировать реку. Так и вышло: «…полагая поэтому, что враг отступил перед ними из страха и что только река, разделяющая противников, замедляет победу, они подняли крик и вразброд, где кому было ближе, кинулись в быстрину, не слушаясь ничьих приказаний. Вдруг с противного берега устремилась в реку несметная конная рать, и на самой середине русла произошла стычка при далеко не самых благоприятных условиях: пехотинец и без того едва мог стоять и даже на мелком месте насилу перебирал ногами, так что и безоружный всадник нечаянным толчком лошади мог сбить его с ног; всадник, напротив, свободно располагал и оружием, и собственным телом, сидя на коне, уверенно двигавшемся даже среди пучины, и мог поэтому поражать и далеких, и близких. Многих поглотила река; других течение занесло к неприятелю, где их раздавили слоны. Тем, которые вошли в воду последними, легче было вернуться к своему берегу; но, пока они из разных мест, куда занес их страх, собирались в одну кучу, Ганнибал, не дав им опомниться, выстроил свою пехоту, повел ее через реку и прогнал их с берега» (Ливий, XXI, 5, 12–16). Спустя несколько дней карпетаны выразили Ганнибалу свою покорность.

После этого разгрома ни одно из иберийских племен к югу от Ибера уже не решалось открыто противостоять карфагенянам. Исключением оставался только союзный Риму город Сагунт и его окрестности, которые Ганнибал во время своих походов старательно обходил, чтобы не спровоцировать большую войну раньше времени. Теперь же, когда все испанские земли, не входившие в сферу влияния римлян, оказались под властью карфагенян, настала и его очередь.

Судьба Сагунта

Иберийскому городу Сагунту (в греческой традиции – Заканфа, ныне Мурвиедро) было суждено сыграть особую роль в развязывании Второй Пунической войны. Расположенный в устье реки Сукрона (Хукар), что примерно в ста пятидесяти километрах к юго-западу вдоль береговой линии от устья Ибера, Сагунт занимал очень выгодное в стратегическом отношении положение, позволявшее контролировать ему центральные прибрежные районы Испании и, естественно, важнейшие для этого региона торговые пути.

Усиление карфагенской экспансии на Иберийском полуострове не могло не взволновать сагунтийцев, и, чтобы как-то гарантировать свое существование, горожане пошли на союз с далеким Римом, что в их положении должно было быть, пожалуй, наиболее действенной мерой. Нам неизвестен ни текст заключенного союза, ни даже его точная дата (вероятным считается 231 г. до н. э. или время вскоре после 226 г. до н. э.). Следует отметить, что римляне не размещали в Сагунте своего гарнизона, но постарались обеспечить город дипломатической поддержкой, нашедшей выражение в уже упоминавшемся договоре с Гасдрубалом о разделе сфер влияния в Испании.

Античные историки сохранили несколько пересказов этого договора, не во всем точно совпадающих друг с другом.

У Полибия говорится: «Поэтому (чтобы освободить силы для борьбы с кельтами. – Е. Р.) римляне отправили к Гасдрубалу посольство для заключения договора, в котором, умалчивая об остальной Иберии, устанавливали реку по имени Ибер пределом, за который не должны переступать карфагеняне с военными целями» (Полибий, II, 13, 7). Ливий излагает договор по-другому: «Вот с этим-то Гасдрубалом… римский народ возобновил союз под условием, чтобы река Ибер служила границей между областями, подвластными тому и другому народу, сагунтийцы же, обитавшие посередине, сохраняли полную независимость» (Ливий, XXI, 2, 7). По версии Аппиана, договор был заключен после того, как к римлянам обратились сагунтийцы и жители греческих колоний Испании. Он обозначал границу карфагенского влияния по реке Ибер, южнее которой римлянам запрещалось вести войну, и гарантировал независимость Сагунту и другим городам.

Если с распределением зон влияния никаких недоразумений быть не могло, то, как показали дальнейшие события, статус Сагунта обе стороны понимали по-разному. Для римлян это был обычный союзный город, который вправе рассчитывать на помощь в случае опасности и в то же время должен быть готов сам оказывать Риму всевозможное содействие.

Иначе обстояло дело с карфагенянами. Дело в том, что впоследствии совет Карфагена отрицал свою причастность к заключению договора 226 г. до н. э., а значит, и к его нарушению посредством нападения на Сагунт и переходом Ибера. Причина этого лежит, вероятно, в том, что, когда Гасдрубал заключал упомянутый договор о разделе сфер влияния в Испании, он действовал исключительно от своего имени. Скорее всего, здесь пунийский военачальник дал так называемый берит («завет») – одностороннюю клятву, широко распространенную у западносемитских народов. В соответствии с ней Гасдрубал брал на себя обязательство не пересекать Ибер с военными целями и не нападать на Сагунт. Условия эти касались только того человека, который берит давал, то есть Гасдрубала, и не распространялись на его преемников. Из-за этого правительство Карфагена не ратифицировало договор и считало, что после смерти Гасдрубала Сагунт не связан какими-то договорами, вследствие чего нападение на него не должно было повлечь карательных мер от Рима.

Однако наивно было бы предполагать, будто Ганнибал думал, что его атака не спровоцирует римлян на начало боевых действий. Ему нужна была большая война, и самый простой способ ее начать – это захватить Сагунт.

К нападению на Сагунт Ганнибал готовился заранее. Вначале он, по-видимому, надеялся овладеть городом, не прибегая непосредственно к боевым действиям. Первый такой шанс возник, когда в Сагунте прокатились волнения, усмиренные римлянами. Судя по тому, что в итоге ими было казнено несколько знатнейших граждан, причиной неурядиц были именно споры о выборе союзников, и прокарфагенская партия была разгромлена.

После этого сам Ганнибал предпринял попытку подчинить Сагунт, пока еще относительно мирными средствами. Для этого он стал усиленно разжигать конфликт между жителями города и местными иберийскими племенами турдетанов (Ливий также называет это племя турдулами, а Аппиан – торболетами). Сопоставляя свидетельства Аппиана и Ливия, события можно восстановить следующим образом. Сперва Ганнибал предложил сагунтинцам свою помощь в урегулировании положения, но горожане, понимая, что он же является и виновником возникшей напряженности, чья цель сводится к достижению контроля над ними, отправили послов в Рим с просьбой о защите (Ливий, XXI, 6, 1–2). Тогда по настоянию Ганнибала турдетаны выступили с жалобой на сагунтийцев, которые якобы разоряют их земли. Их посольство было переправлено в Карфаген, а вместе с ним и Ганнибалово послание в совет, в котором говорилось, что римляне побуждают иберийские племена к отпадению от Карфагена, а сагунтийцы действуют с ними заодно (Аппиан, Испания, 10). Располагая такими уликами, совет дал своему полководцу разрешение действовать в отношении Сагунта по собственному усмотрению. Тем самым Ганнибал получал, по сути, высшую санкцию правительства на войну с самим Римом, и совет разделял с ним ответственность за все его последующие действия.

Тем временем послы сагунтийцев прибыли в Рим и описали сложившуюся обстановку. После обсуждения сенаторы решили направить в Испанию посольство, которое должно было в случае необходимости потребовать от Ганнибала не нападать на Сагунт, а потом доложить о жалобах союзных римлянам народов уже в Карфагене. Но не успели еще послы покинуть Рим, как из Испании пришло новое ошеломляющее сообщение о том, что Сагунт уже в осаде.

Действительно, весной 219 г. до н. э. Ганнибал двинул свои войска, численность которых достигала ста пятидесяти тысяч человек (Ливий, XXI, 8, 3), против непокорного города. Пунийцы вначале опустошили окрестности, а затем тремя колоннами подошли под самые стены Сагунта.

В свете этих новостей сенат снова рассмотрел вопрос и после бурных прений, на которых многие высказывались за начало немедленной войны в Испании и Африке либо только в Испании, принял решение все-таки дождаться результатов посольства к Ганнибалу. Предполагалось убедить его прекратить осаду, в противном же случае требовать в Карфагене его выдачи для наказания за нарушение договора. Это дело было поручено Публию Валерию Флакку и Квинту Бебию Тамфилу. Когда они высадились поблизости от Сагунта, осада шла полным ходом, причем как раз в это время горожане осуществляли удачную вылазку, что дало Ганнибалу повод вообще не принимать посольство, мотивируя это тем, что он не сможет гарантировать его безопасность. Римлянам не оставалось ничего другого, кроме как развернуться, чтобы продолжить свою миссию уже в самом Карфагене. Ганнибал между тем успел отправить туда же своих гонцов, которые должны были предупредить вожаков баркидской «партии», чтобы те могли соответствующим образом подготовиться к предстоящим переговорам. Тем самым он выигрывал время и снимал с себя ответственность за решение, которое совет все равно должен был принять в полном соответствии с его планами.

Как и следовало ожидать, когда Валерий Флакк и Бебий Тамфил прибыли в Карфаген, подавляющее большинство членов совета были настроены пробаркидски и только их непримиримый враг Ганнон Великий открыто высказывался за принятие требований послов. Пламенная речь, вложенная в его уста Титом Ливием, сводилась к следующему: Ганнон предлагал принести извинения, снять осаду с Сагунта и возместить причиненный ущерб, а самого Ганнибала выдать римлянам (Ливий, XXI, 10, 4–13). Сочувствовать ему могли только немногие старики, помнившие первую войну с Римом. Все остальные попросту проигнорировали его слова, и их ответ послам звучал так: «…войну начали сагунтийцы, а не Ганнибал, и Рим поступил бы несправедливо, жертвуя ради Сагунта своим старым союзником – Карфагеном» (Ливий, XXI, 11, 2; Зонара, 8, 2). Так Ганнибал одержал новую победу, на этот раз дипломатическую – римляне потеряли много времени, в течение которого у него были развязаны руки, а правительство страны продемонстрировало полную поддержку его действиям.

Этот успех был для Ганнибала тем более важен, что на поле боя хвастаться было пока нечем, осада Сагунта шла тяжело. Избранная им тактика с самого начала содержала значительные ошибки. Так, основные силы пунийский полководец решил сосредоточить на атаке участка городских укреплений, выступающего углом на более ровную и удобную для приступа местность, однако именно здесь крепостные стены были особенно высоки, а защищали их лучшие воины города. Первые попытки карфагенян подвести осадные орудия окончились провалом – сагунтийцам достаточно было одной стрельбы, чтобы не подпустить врагов к стенам. Вскоре осажденные начали устраивать вылазки, причиняя неприятелю заметные потери, список которых едва не пополнил сам пунийский полководец: дротик попал Ганнибалу в бедро, когда тот неосторожно приблизился к стенам осажденного города. Ранение, которое могло унести его жизнь, едва не стоило Ганнибалу всей Сагунтийской кампании. Как только о нем стало известно войску, паника была такова, что карфагеняне были близки к тому, чтобы бросить свои осадные сооружения.

Пока Ганнибал выздоравливал, его воины перешли от приступов к более тщательным инженерным работам, а осажденные, в свою очередь, тоже старались всячески укреплять оборону.

И вот пунийцы вновь пошли на штурм, на этот раз сразу с нескольких направлений. Это дало результат, у сагунтийцев попросту не хватало сил, чтобы одинаково успешно отражать все атаки. «И вот тараны ударили в стены; вскоре там и сям началось разрушение; вдруг сплошные развалины одной части укреплений обнажили город – обрушились с оглушительным треском три башни подряд и вся стена между ними. Пунийцы подумали было, что их падение решило взятие города; но вместо того обе стороны бросились через пролом вперед, в битву, с такой яростью, как будто стена до тех пор служила для обеих» (Ливий, XXI, 8, 5–6). Между развалинами стены и городскими домами вспыхнула упорнейшая рукопашная схватка. Небольшое ровное пространство, на котором построились противники, не могло вместить всех спешащих к пролому воинов, и бой проходил в большой тесноте. Здесь сильные неудобства для карфагенян вызвало применение сагунтийцами своего особого оружия – фаларики. Она представляла собой метательное копье с необычайно длинным, около трех футов, железным наконечником, способным поражать человека даже сквозь щит. Кроме этого, фаларика была снабжена горючим веществом, которое поджигали непосредственно перед броском. Щит, в который вонзалось такое копье, приходилось бросать, поскольку он мог загореться от огня на древке фаларики (Ливий, XXI, 8, 10–12).

Постепенно стало ясно, что карфагеняне не смогут одолеть отчаянно сражавшихся сагунтийцев, которые оттеснили их вначале к пролому, а потом и за линию городских стен. Здесь воодушевленные горожане еще усилили натиск и, обратив врагов в бегство, гнали их до самого лагеря.

Именно в этот момент Ганнибала оповестили о прибытии римского посольства Валерия Флакка и Бебия Тамфила, которое Пуниец благополучно переправил в Карфаген. Как уже упоминалось, время, которое римлянам потребовалось на дорогу в Ливию и сами переговоры, Ганнибал использовал, дав своим воинам небольшую, но столь желанную передышку. Чтобы повысить моральный дух армии, он обещал, что вся захваченная в Сагунте добыча будет поделена между осаждавшими. Горожане на это время тоже прекратили вылазки, а все силы бросили на строительство новой стены на месте проломленного участка.

Следующий штурм опять начался с разных направлений и был еще более массированным, чем предшествующие. Решающий удар должна была нанести колонна под командованием самого Ганнибала. Здесь находилась огромная передвижная осадная башня, своей высотой превосходившая крепостные стены. Когда ее подвели вплотную к городским укреплениям, то расположенные на ее ярусах баллисты и катапульты своей стрельбой очистили стену от защитников, после чего по приказу Ганнибала около пятисот ливийских наемников с топорами проделали новые бреши, через которые пунийцы вошли в Сагунт.

Но и это еще не означало победу. Сагунт не сдавался, и все, чего удалось добиться Ганнибалу, ограничивалось лишь захватом некоего холма в пределах городской черты, на который были свезены метательные машины и окружены частоколом. Сагунтийцы, будучи уже не в силах отвоевать пунийский форпост на своей территории, ответили строительством новой стены, прикрывающей городские кварталы с этого направления.

Положение осажденных становилось безнадежным. Помощи от римлян все не было, а собственные ресурсы неумолимо таяли. Единственным эпизодом, который мог бы несколько облегчить их положение, были вспыхнувшие в тылу карфагенян волнения иберийских племен оретанов и карпетанов. Поводом к нему послужила жестокость, с которой проводился набор в войско Ганнибала. Очередные карфагенские вербовщики были схвачены, и дело шло к вооруженному выступлению, но здесь Ганнибал не дал событиям выйти из-под контроля и, оставив руководство осадой на Магарбала, сына Гимилькона, стремительно вторгся с частью войск на земли потенциальных мятежников, полностью их усмирив. Магарбал отлично справился с возложенными на него обязанностями, и отсутствие под стенами Сагунта Ганнибала прошло совершенно незамеченным. Более того, за это время пунийцам удалось добиться определенных успехов: несколько стычек окончились в пользу осаждавших, а главное, в стене был сделан новый пролом. Ганнибал сразу же начал очередной штурм города, а именно его самой укрепленной части – акрополя. Бой стоил больших потерь обеим сторонам, но в результате часть акрополя осталась в руках карфагенян.

Дни Сагунта были сочтены, но большинство из его граждан не думало о сдаче и продолжало защищаться с упорством отчаяния. Вероятно, именно это объясняет то, что, когда некий сагунтиец Алкон по собственной инициативе решил уговорить Ганнибала пойти на мирное соглашение, он не поставил в известность о своем намерении никого из осажденных. Со слезами на глазах он умолял пунийского полководца о пощаде города, но Ганнибал, чувствуя себя неоспоримым хозяином ситуации, выдвинул условия, которые сагунтийцы не приняли бы даже в своем нынешнем положении. Он требовал удовлетворить все претензии турдетанов, отдать им все золото и серебро, а самим, взяв лишь по одной одежде на человека, покинуть свой город и поселиться там, где он им укажет (Ливий, XXI, 12, 5).

Возвращаться Алкон не рискнул: он был уверен, что если попытается изложить своим согражданам эти условия, то его сразу же убьют. Взять это непростое дело на себя вызвался один из пунийских воинов, ибериец Алорк, который был связан с сагунтийцами союзом дружбы и гостеприимства и поэтому мог рассчитывать на гарантии неприкосновенности. Он беспрепятственно прошел в город, сдал оружие и был отведен в городской совет. Простые жители, которые шли вслед за Алорком в надежде узнать то, что он хотел сказать, были вначале оттеснены от здания совета, но постепенно подошли ближе и вот уже стояли вместе со старейшинами, слушая жестокие условия Ганнибала. Алорк постарался использовать все свое красноречие, чтобы убедить сагунтийцев пойти хотя бы на такой мир, поскольку сопротивляться далее становилось уже невозможным.

Старейшины города не колебались с решением: «Вдруг первые в городе лица, прежде чем Алорку мог быть дан ответ, отделились от сената, начали сносить на площадь все серебро, как общественное, так и свое собственное, и, поспешно разведши огонь, бросили его туда, причем многие из них сами бросались в огонь» (Ливий, XXI, 14, 1). В огонь летело все, что могло бы стать добычей для неприятеля, а чтобы даже переплавленный металл не представлял ценности, в общий костер бросали также медные и свинцовые вещи.

В это самое время один из пунийских отрядов обрушил башню акрополя и проник внутрь, поскольку из-за происходившего на городской площади стены уже никто не охранял. Узнав об этом, Ганнибал тотчас бросил свою армию на последний штурм, приказав убивать без разбору всех взрослых жителей. Судьбу родителей разделили и многие сагунтийские дети, сгорев в домах или погибнув от рук разъяренных пунийских воинов или своих же матерей, не желавших для них пожизненного рабства (впрочем, даже после такой резни уцелело достаточно жителей, чтобы впоследствии римляне могли вернуть их на руины города для поселения (Ливий, XXIV, 42, 10).

Когда последние очаги сопротивления были подавлены, победители занялись грабежом и дележкой пленных. Несмотря ни на что, добыча была весьма внушительной, значительная часть ее была отправлена в Карфаген.

По окончании осады, длившейся, «по свидетельству некоторых», восемь месяцев (Ливий, XXI, 15, 3), Ганнибал отвел свои войска на зимние квартиры в Новый Карфаген. Целью его следующего похода должна была стать Италия, дорога на нее была теперь открыта.

Война объявлена

Известие о падении Сагунта достигло Рима вскоре после возвращения из Карфагена посольства Флакка и Тамфила. Ответным ходом могла быть только война, которая и была объявлена на народном собрании, причем, как подчеркивает Полибий, никаких предварительных совещаний по этому поводу не проводилось, поскольку решение было очевидным для всех (Полибий, III, 20).

Первый приблизительный план боевых действий был уже готов. Войну предполагалось вести на чужой территории. По итогам жеребьевки консулы Публий Корнелий Сципион и Тиберий Семпроний Лонг получали в качестве провинций Испанию и Африку соответственно. Очевидно, будущая военная кампания не внушала римскому руководству особенных опасений, и мобилизация проводилась в обычных масштабах. Было сформировано шесть легионов общей численностью в двадцать четыре тысячи пехотинцев и тысячу восемьсот всадников, а от союзников по решению консулов было призвано сорок тысяч пехоты и четыре тысячи четыреста кавалеристов. Двести двадцать квинкверем и двадцать легких посыльных судов были спущены на воду (Ливий, XXI, 17, 1–3).

Из этих сил Публию Корнелию Сципиону выделялось два легиона, четырнадцать тысяч союзнических пехотинцев и тысяча шестьсот всадников и, кроме того, шестьдесят квинквирем. По расчетам сенаторов, их должно было быть достаточно, чтобы удерживать армию Ганнибала в Испании, по крайней мере, не допустить ее проникновения на Апеннинский полуостров. То, что пунийцы могут выбрать для нападения на Италию морской маршрут, казалось заведомо невероятным и полностью оправдалось впоследствии. Помогать Сципиону должен был претор Луций Манлий, которому назначалась провинция Галлия и подчинялись два легиона, десять тысяч пехоты и тысяча конницы союзников, а также шестьдесят римских всадников. Семпроний Лонг во главе двух римских легионов, шестнадцати тысяч пехотинцев и тысячи восьмисот союзных всадников должен был базироваться на Сицилии, откуда, в случае успешных действий против Ганнибала в Испании, должен был переправиться в Африку. Для этого ему выделялось сто шестьдесят квинкверем и двадцать посыльных судов (Ливий, XXI, 17, 3–9).

Теперь, когда для войны было уже все готово, оставалось лишь завершить необходимые, по обычаям тех времен, дипломатические формальности. В Карфаген было направлено посольство из наиболее почтенных граждан: Квинта Фабия Максима, Марка Ливия Салинатора, Луция Эмилия Павла (два бывших консула предыдущего, 219 г. до н. э.), Гая Лициния и Квинта Бебия Тамфила. Им была поставлена задача спросить у карфагенского правительства, были ли им санкционированы действия Ганнибала, в частности захват Сагунта. В случае отрицательного ответа они должны были потребовать выдачи Ганнибала и находившихся при нем членов совета, в противном случае, что изначально казалось гораздо более вероятным, объявить войну.

Когда посольство было введено в здание совета, Квинт Фабий Максим коротко изложил требования римлян. В ответной речи один из членов совета указывал на то, что судить Ганнибала за действия, не санкционированные правительством, может только карфагенское правительство, и единственный вопрос, который они могут обсуждать с римлянами, это был ли захват Сагунта правомерным с точки зрения заключенных ранее договоров. А по их мнению, на договор римлян с Гасдрубалом, где оговаривалась неприкосновенность Сагунта, ссылаться не следовало, поскольку он не был утвержден в Карфагене, а значит, не имел силы. Если же обратиться к мирному договору, завершившему Первую Пуническую войну, то в нем ничего не говорится об Испании, а только о ненападении на союзников, тогда как Сагунт в то время к числу римских союзников никак не мог относиться.

Римляне не захотели вникать в объяснения пунийцев и заявили, что поскольку Сагунт разрушен, то разговоры о праве и спорных пунктах договора неуместны, и повторили свои условия: либо карфагеняне выдают виновников гибели города, либо разделяют с ними ответственность. Позиция пунийцев, очевидно, осталась неизменной, и тогда старейший из послов, Квинт Фабий Максим, подобрал полу своей тоги так, чтобы получилась складка, и, указывая на нее, сказал: «Вот здесь я приношу вам войну и мир; выбирайте любое!» Присутствовавший карфагенский суффет предложил ему выбрать по собственному усмотрению. Тогда Фабий Максим отпустил полу тоги со словами: «Я даю вам войну!», на что подавляющее большинство членов совета заявили, что принимают его выбор, после чего римские послы покинули Карфаген.

Путь в Италию

Конец 219 – начало 218 г. до н. э. Ганнибал провел в последних приготовлениях к предстоящему походу. Прежде всего он предоставил своим войскам хороший отдых, причем иберийцы, лишь недавно оказавшиеся у него на службе, были отпущены домой, к семьям, при условии, что возвратятся до начала весны. Воины оправдали доверие своего полководца, и к назначенному сроку они вернулись в строй, готовые к любым тяготам.

Бронзовый этрусский шлем. III в. до н.э. Музей искусств, Лос-Анджелес, США.

Затем Ганнибал довольно своеобразным и в то же время действенным способом укрепил лояльность войск. Для этого воины африканского происхождения были переведены в Испанию, а иберийцы (племена олкадов, оретов, терситов, мастинанов) (Полибий, III, 33, 9), напротив, направлены в Африку. Таким образом, обе половины армии оказывались в положении заложников. Расчет Ганнибала был очевиден – оторванные от своей родины, семей, племенных старейшин, оказавшись в чуждой обстановке, среди зачастую враждебного местного населения, люди волей-неволей вынуждены были полностью полагаться на своих командиров. По той же причине иноземцы были более эффективны при подавлении возможных восстаний среди местного населения. Всего в Африке, как в самом Карфагене, так и по городам побережья Нумидии и Мавритании, было размещено тринадцать тысяч восемьсот пятьдесят легковооруженных воинов, восемьсот семьдесят балеарских пращников и тысяча двести кавалеристов. Кроме этого, Ганнибал распорядился провести еще дополнительную вербовку четырех тысяч ливийцев, которые, находясь в столице пунийской державы, тоже должны были стать, помимо всего прочего, и заложниками на случай беспорядков в собственных землях (Ливий, XXI, 21, 12–13; Полибий, III, 33, 9–11).

Руководство армией в Испании Ганнибал поручил своему брату Гасдрубалу. В его распоряжении оставалось одиннадцать тысяч восемьсот ливийцев, триста лигуров, пятьсот балеарских пращников. Их дополняла кавалерия в составе четырехсот пятидесяти ливофиникийцев, до тысячи восьмисот нумидийцев, трехсот илергетов, а также двадцать один слон. Также Гасдрубал получал пятьдесят квинкверем, две квадриремы и пять трирем, из которых экипажи были только на тридцати двух квинквиремах и пяти триремах (Ливий, XXI, 22, 1–4; Полибий, III, 33, 14–16).

Когда все приготовления были завершены, Ганнибал выступил из Нового Карфагена в главный поход своей жизни, имея под началом девяносто тысяч пехотинцев, восемнадцать тысяч всадников и около сорока слонов (Ливий, XXI, 23, 1; Полибий говорит о приблизительно двенадцати тысячах кавалеристов: Полибий, III, 35, 1). Что касается национального состава армии, то, учитывая вместимость казарм, расположенных в самом Карфагене (Аппиан, Ливия, 95), представляется наиболее вероятным, что около двадцати тысяч пехотинцев были ливофиникийского происхождения, а остальные семьдесят испанского, в то время как конница состояла поровну из нумидийцев и иберов. Пройдя мимо крупнейшего испанского города Этовиссы, пунийская армия тремя колоннами форсировала Ибер. Примерно в это время Ганнибал оповестил войско о благоприятном знамении, снизошедшем на него: «…ему привиделся юноша божественной наружности; сказав, что он посланный ему Юпитером проводник в Италию, он велел Ганнибалу идти за ним без оглядки. Объятый ужасом, Ганнибал повиновался и вначале не глядел ни назад, ни по сторонам; но мало-помалу, по врожденному человеку любопытству, его стала тревожить мысль, что бы это могло быть такое, на что ему было запрещено оглянуться; под конец он не выдержал. Тогда он увидел змея чудовищной величины, который полз за ним, сокрушая на огромном пространстве деревья и кустарники, а за змеем двигалась туча, оглашая воздух раскатами грома. На его вопрос, что значит это чудовище и все это явление, он получил ответ, что это – опустошение Италии; вместе с тем ему было сказано, чтобы он шел дальше, не задавая вопросов и не пытаясь сорвать завесу с решений рока» (Ливий, XXI, 22, 6–9).

Переход через Испанию и без знамений обещал быть сравнительно несложным. По всем данным, племена к северу от Ибера не питали особых симпатий к римлянам, что подтверждалось тем приемом, который они оказали римским послам, когда те возвращались из Карфагена после объявления войны и пытались настроить их на сопротивление Ганнибаловой армии. Только баргузии, не желающие подпадать под пунийское господство, отнеслись благосклонно к увещеваниям послов, но уже вольцианы, которое те посетили следующим, встретили римлян совсем по-другому. Слова старейшины племени выразили мнение подавляющей части иберийцев: «Не совестно ли вам, римляне, требовать от нас, чтобы мы карфагенской дружбе предпочли вашу, после того как сагунтийцы, последовавшие вашему совету, более пострадали от предательства римлян, своих союзников, чем от жестокости пунийца, своего врага? Советую вам искать союзников там, где еще не знают о несчастии Сагунта; для испанских народов развалины Сагунта будут грустным, но внушительным уроком, чтобы никто не полагался на римскую верность и римскую дружбу» (Ливий, XXI, 19, 9–10). И действительно, больше ни одно иберийское племя не пошло на официальный союз с Римом.

Тем не менее после переправы через Ибер, пересекая области баргузиев, илергетов, авсетанов и жителей Лацетании (области, лежащей у самого подножия Пиренейских гор), карфагенской армии пришлось взять приступом несколько городов и выдержать ряд боевых столкновений, не избежав при этом заметных потерь. Область к северу от Ибера оказалась далеко не такой спокойной, как пунийскому полководцу хотелось верить, и ему пришлось оставить там десять тысяч пехотинцев и тысячу конников под командованием Ганнона, сына Бомилькара. Его главной задачей был надзор за горными проходами в Пиренеях и полный контроль местных племен, особенно баргузиев, которым Ганнибал больше всего не доверял и разрешал в отношении их идти на любые меры. Также у Ганнона было оставлено все собранное продовольствие.

С новыми и, очевидно, неожиданными проблемами Ганнибалу пришлось столкнуться, когда его армия начала переход через Пиренеи. Многие иберийцы только сейчас осознали, какой поход им предстоит и какие трудности ждут впереди. Считалось, что сама по себе война их не очень пугала, гораздо сильнее смущал дальний путь и перспектива перехода через Альпы. Как бы там ни было, три тысячи пехотинцев из племени карпетанов оставили ряды карфагенской армии и вернулись на родину. Ганнибал не пытался остановить их, да и не мог этого сделать; слишком большую часть его войска составляли иберийцы, и им могло не понравиться, позволь он себе восстановить порядок среди карпетанов. В сложившейся ситуации самое разумное для пунийского полководца было сохранять хорошую мину при плохой игре, и Ганнибал сделал вид, что на самом деле все происходит с его разрешения. Пользуясь случаем, он распустил по домам еще более семи тысяч воинов, чтобы заранее избавить свою армию от наиболее склонных к дезертирству отрядов. Делалось это якобы для того, чтобы «…иметь друзей в покинутых дома народах, вместе с тем внушить остальным надежду на возвращение к своим очагам, наконец, с целью расположить к походу всех иберов, не только тех, которые шли с ним, но и остающихся дома, на тот случай, если когда-либо потребуется их помощь» (Полибий, III, 35, 6).

В итоге к тому времени, когда карфагенская армия преодолела Пиренеи и направилась к переправе через Рону, в ее рядах насчитывалось пятьдесят тысяч пехотинцев и около девяти тысяч всадников, в верности которых Ганнибал уже не сомневался (Полибий, III, 35, 7).

Переход пунийцев по землям Галлии, так же как и их недавнее продвижение через области Испании к северу от Ибера, оказался связан с непредусмотренными препятствиями.

Готовясь к походу, Ганнибал провел тщательную разведку предстоящего маршрута, исследовал настроения вождей местных племен и с помощью послов постарался заранее склонить их на свою сторону. То, что жители Южной Галлии в любом случае не станут сражаться за римлян, с очевидностью показала их реакция на посещение посольства Фабия Максима, которое, возвращаясь из Карфагена, после неудачи в Испании попросило кельтов воспрепятствовать прохождению через их земли войск Ганнибала. Присутствовавшие на собрании одного из племен молодые воины, услышав такие слова, попросту расхохотались, настолько глупым и наглым показалось им это предложение. Ответ на него был одинаковым у всех кельтских народов, к которым обратились послы: «Римляне не оказали нам никакой услуги, карфагеняне не причинили никакой обиды; мы не сознаем надобности поэтому подымать оружие за римлян и против пунийцев. Напротив, мы слышали, что римский народ наших единоплеменников изгоняет из их отечественной земли и из пределов Италии или же заставляет их платить дань и терпеть другие оскорбления» (Ливий, XXI, 20, 5–6).

Несмотря на это, когда армия Ганнибала вступила в Нарбонскую Галлию и расположилась у города Иллиберрис, несколько ближайших кельтских племен стали сосредотачивать свои отряды у Русциона, между реками Нарбоном и Толосой. Какие бы разговоры ни вели пунийские лазутчики, судьба иберийских народов, в чьи города вошли карфагенские гарнизоны и которые должны были теперь подчиниться воле завоевателей, заставляла не доверять любым заверениям. Разумеется, Ганнибал ни в малейшей степени не был заинтересован в том, чтобы еще на дальних подступах к Италии прокладывать себе путь с оружием в руках. Еще больше, чем потери, его пугала неизбежная в таком случае задержка, которая могла поставить под угрозу проведение всей военной кампании. Поэтому к вождям готовившихся воевать племен были отправлены послы, предложившие лично встретиться с Ганнибалом там, где им самим будет удобнее, в Русционе или в пунийском лагере. Кельты согласились, и Ганнибалу, подкрепляя слова щедрыми подарками, вновь удалось убедить вождей в своих мирных по отношению к ним намерениях. Успокоенные, они вернулись и позволили беспрепятственно пройти через свои земли пунийской армии. Вполне возможно, впрочем, что иные кельтские племена пытались оказывать посильное сопротивление, но, скорее всего, в большинстве случаев все препятствия устранялись с помощью соответствующего вознаграждения, пока на пути карфагенской армии не встал Родан (Рона) (Полибий, III, 41, 7; Зонара, VIII, 23).

* * *

Прошло совсем немного времени с того момента, как пунийская армия перешла Ибер, когда римляне понесли первые потери в новой войне. Вызвавшие их события явились прямым следствием римской экспансии в Цизальпинской Галлии, и поход Ганнибала мог их только ускорить.

Как уже упоминалось, для закрепления завоевания долины Пада римлянами были основаны две новые колонии – Кремона и Плаценция. В преддверии вражеского нашествия их стратегическое значение возрастало еще больше, и римляне спешили укрепить их наряду с ближайшими городами. В каждую из колоний было назначено по шесть тысяч человек, которым было предписано явиться на место поселения в тридцатидневный срок. Новые города только-только обрели своих первых жителей, между которыми еще не закончился раздел окрестных земель, когда были получены известия о выступлении в поход карфагенского войска. Естественно, местные кельтские племена тоже были об этом оповещены, причем не исключено, что именно Ганнибаловы шпионы побудили их воспользоваться удобной ситуацией и восстать в расчете на скорый приход пунийцев.

Первыми подняли оружие бойи, с которыми вскоре объединились инсубры. Они разорили земли, предназначенные для распределения между колонистами, которые в ужасе от предстоящей расправы бежали в Мутину и сразу же были взяты кельтами в осаду. Среди простых поселенцев оказались и три римских триумвира во главе с Гаем Лутацием, прибывшие проводить раздел земель. Несмотря на то что кельты вследствие своей неопытности в осадном деле не пытались штурмовать Мутину, положение ее защитников было достаточно опасным, и они предложили переговоры (в отличие от Полибия, Ливий называет инициаторами переговоров бойев (Ливий, XXI, 25, 7), что кажется все же менее вероятным). Кельты согласились, но вместо этого вероломно захватили римских парламентеров, в надежде обменять их на своих заложников.

Претор Луций Манлий, в чью задачу как раз входил контроль над Северной Италией, повел свои войска на помощь Мутине. Дорога, по которой направлялись римляне, пролегала по еще неосвоенным землям, и значительный ее участок проходил через густой лес. Здесь-то, воспользовавшись беспечностью претора, который не удосужился выставить боевое охранение, бойи и устроили засаду. В последовавшей схватке погибло до шестисот римлян, а остальные, с трудом сохраняя порядок, вырвались из леса и устроили лагерь, на который кельты уже не решились нападать. После этого римляне вновь углубились в лес и снова подверглись нападению, в результате которого ими было потеряно семьсот человек, а в руки врагов попали шесть штандартов. Тем не менее отряд претора Манлия все же вышел на открытое пространство и укрепился поблизости от поселения Таннет у реки Пад. Выбранная позиция оказалась спасительной для римлян – по реке им подвозились припасы, и, кроме того, кельтское племя ценоманов (по их главному городу Бриксии, впоследствии Брешии, называемое также бриксианами), единственное во всей Цизальпинской Галлии, оказывало им поддержку.

Теперь уже на помощь самому Манлию направился другой претор, Гай Атилий, во главе легиона и пяти тысяч союзников из числа тех, что были набраны для консула Корнелия Сципиона. На этот раз все обошлось благополучно – кельты не пытались нападать, и осада Таннета была снята (Полибий, III, 40, 6–14; Ливий, XXI, 25, 2–14, 26, 1–3).

Восстание бойев и инсубров значительно осложнило положение римлян и, в частности, задержало в Риме консула Корнелия Сципиона, которому пришлось набирать новый легион взамен переданного Гаю Атилию. Как только мобилизация была завершена, консул приступил к выполнению своего задания, предписанного ему разработанным в сенате планом обороны, а именно перехват войск Ганнибала на возможно более дальних подступах к Италии. Его армия была размещена на шестидесяти восьми кораблях, которые перевезли ее в Массилию, откуда она перешла в устье одного из рукавов Родана, где и стала лагерем. По расчетам Сципиона, его противник был далеко и, возможно, даже еще не закончил переход через Пиренеи. Каково же было удивление консула, когда, едва ступив на берег, он получил известие о том, что Ганнибал уже готовится форсировать Родан. О том, чтобы дать ему сражение, пока что не приходилось и думать, после морского перехода воины были слишком сильно утомлены. Кроме того, необходимо было получше разведать местонахождение противника, для чего консул выслал вверх по Родану отряд из трехсот лучших римских всадников в сопровождении союзной кельтской конницы и массилийских проводников.

Тем временем Ганнибал вышел к берегам Родана. Местное кельтское племя вольков, на чьих землях сейчас находилось пунийское войско, совсем не желало допускать этих непрошеных гостей. Полномасштабная битва против столь хорошо подготовленного врага не сулила волькам ничего хорошего, поэтому они были вынуждены пустить карфагенян на правый берег Родана, зато на его левом берегу собралась почти вся армия, которую могло выставить племя.

Несмотря на это, пунийцы готовились к переправе. У местного населения были закуплены все лодки, барки и другие плавсредства, способные выдержать хотя бы по одному бойцу. По примеру союзных карфагенянам кельтов многие пунийские воины сами строили эти плоты и некое подобие лодок, обеспечив тем самым потребности армии за каких-то два дня. Последовавшая за этим операция по праву может считаться образцовой для военного дела Античности. Передав в распоряжение Ганнона, сына Бомилькара, некоторую часть войск, преимущественно иберийского происхождения, Ганнибал дал ему задание в течение дня двигаться вверх по течению Родана, после чего в удобном месте форсировать ее. Оказалось, что до такого места нужно было пройти двадцать пять миль (около тридцати семи километров), где рукава реки образовывали остров. Переправа прошла успешно – иберийцы использовали надутые воздухом меха, в которые была сложена одежда, для остальных воинов, лошадей и грузов были на скорую руку сколочены плоты. Оказавшись на другом берегу, отряд Ганнона остановился на однодневный отдых, после которого двинулся вниз вдоль реки, дымовыми сигналами дав знать об этом Ганнибалу. Он, в свою очередь, тоже отдал приказ своей части войска начать переправу. Все ее детали были тщательно продуманы и четко исполнены. Всадники размещались на больших судах, причем лошади в основном переправлялись вплавь, будучи привязанными ремнями к кормам кораблей, в то время как остальные, уже оседланные, находились на палубах, чтобы с первого же момента высадки вступить в бой. Лодки поменьше занимали отборные пехотинцы. Чтобы свести к минимуму действие течения, крупные корабли шли выше по реке, беря на себя основной напор воды. Видя все эти приготовления, кельты вышли из своего лагеря и построились вдоль реки, намереваясь не допустить высадки. Однако еще до того, как первые пунийские корабли коснулись берега, отряд Ганнона захватил оставленный без присмотра лагерь кельтов и ударил им в спину. Тут же и воины Ганнибала вступили в бой, и оказавшиеся зажатыми с двух сторон вольки не выдержали и бежали (Полибий, III, 43, 1–12; Ливий, XXI, 30, 31).

Теперь Ганнибал имел возможность спокойно завершить форсирование, «не обращая более внимания на галльские буйства» (Ливий, XXI, 28, 5). Определенные трудности вызвала переправа слонов, но и с ней удалось справиться с наименьшими потерями. Для этого сделали подобие выдающейся далеко в реку большой пристани размером двести на пятьдесят футов, к которой пришвартовали два плота, а чтобы слоны не боялись на них взойти, их посыпали землей. Партию из нескольких слонов, в первую очередь самок, загоняли на этот плот, после чего его отвязывали и с помощью небольших судов буксировали к противоположному берегу. Потом плоты пригонялись обратно, и вся операция повторялась снова. Большая часть животных была перевезена без приключений. Хотя слоны и пугались, когда начиналось движение, но вскоре от страха же становились смирно. Те, кто начинал беситься и падал в воду, в конце концов тоже добрались до берега, но их погонщики погибли (Полибий, III, 46; Ливий, XXI, 28, 6–12).

Перевозка слонов была в полном разгаре, когда Ганнибалу донесли, что в устье Родана встал на якорь римский флот – это подошла армия Сципиона. Чтобы разведать местонахождение и силы противника, он отрядил пятьсот нумидийских всадников, которые встретились с конным отрядом римлян и кельтов, посланных с той же целью Сципионом. Из произошедшей затем схватки, которая отличалась необычным ожесточением и упорством, победителями вышли римляне. Нумидийцы бежали, оставив на поле боя более двухсот убитых, в то время как потери римлян и союзников составили около ста пятидесяти бойцов (у Ливия до ста шестидесяти, у Полибия до ста сорока; Ливий, XXI, 29, 1–3; Полибий, III, 45, 1–4). Преследуя врага, римляне добрались до самого карфагенского лагеря, осмотрели его и вернулись, доложив обо всем консулу. Так закончился первый бой между римлянами и карфагенянами в Ганнибалову войну. Склонный к морализаторству, Тит Ливий по этому поводу замечает: «Таково было начало войны и вместе с тем – знамение ее исхода: оно предвещало, что хотя вся война и кончится благополучно для римлян, но победа будет стоить им потоков крови и последует только после долгой и чрезвычайно опасной борьбы» (Ливий, XXI, 29, 4).

Теперь, когда противники оказались в зоне досягаемости друг друга, обоим полководцам предстояло определиться, что же делать дальше. Ганнибал, по-видимому, решил, что армия Сципиона уже идет на него, и ему предстояло выбрать: вступать ли с ним в сражение или уклониться от него и продолжать движение к Альпам. Стратегический план, которому старался следовать Ганнибал, не допускал сколько-нибудь серьезных задержек, а тем более сражений до того, как пунийская армия войдет в Италию. В основе его лежала максимальная быстрота передвижений, поэтому от битвы стоило отказаться. Дополнительным и весьма весомым фактором, указывающим на подобное решение, стали послы бойев и один из их вождей, Магал (по Полибию, Магил), как раз в это время явившиеся в лагерь карфагенян. Они обещали провести пунийскую армию наиболее коротким и удобным путем, расписывали плодородие и богатство земель, до которых предстояло дойти, и убеждали в дружеском расположении местных кельтских народов. Учтя все вышеизложенное и понимая, что даже самая блестящая победа над Сципионом сейчас не избавит от необходимости перехода через Альпы, Ганнибал решил уходить без боя.

Что же касается римского консула, то о его действиях сохранились противоречивые сведения. У Ливия говорится, что Сципион сам не знал, что предпринять, и решил действовать по ситуации, в соответствии с передвижениями противника. Полибий же утверждает, что консул сразу объявил сбор и выступил вдоль реки навстречу пунийцам. Так или иначе, но Сципион, несомненно, рассчитывал дать Ганнибалу сражение еще до того, как тот окажется в пределах Италии.

Перед началом самой трудной части похода – альпийского восхождения – Ганнибал устроил сбор своих воинов, поскольку многим предстоящие трудности казались непреодолимыми. Конечно, мы не можем дословно узнать, что именно говорил им тогда Ганнибал, но та речь, которую от его имени изложил Тит Ливий, скорее всего, не сильно отличалась от произнесенной в действительности и уж во всяком случае являет собой прекрасный образец римского ораторского искусства: «Какой странный ужас, – сказал он, – объял внезапно ваши неустрашимые доселе сердца? Не вы ли сплошными победами ознаменовали свою долголетнюю службу и не раньше покинули Испанию, чем подчинили власти Карфагена все народы и земли между обоими морями? Не вы ли, негодуя на римлян за их требование, чтобы все те, кто осаждал Сагунт, были выданы им как преступники, перешли Ибер, чтобы уничтожить самое их имя и вернуть свободу земному кругу? И никому из вас не казался тогда слишком долгим задуманный путь от заката солнца до его восхода; теперь же, когда большая часть дороги уже за нами, когда вы перешли лесистые ущелья Пиренеев среди занимающих их диких народов, когда вы переправились через широкий Родан, одолев сопротивление тысяч галлов и течение самой реки, когда перед вашими глазами возвышаются Альпы, другой склон которых именуется уже Италией, – теперь вы в изнеможении останавливаетесь у самых ворот неприятельской земли? Да что же такое Альпы, по-вашему, как не высокие горы? Допустим, что они выше Пиренейского хребта; но нет, конечно, такой земли, которая бы упиралась в небо и была бы непроходима для человеческого рода. Альпы же населены людьми, возделываются ими, рождают животных и доставляют им корм; вот эти самые послы, которых вы видите, – не на крыльях же они поднялись в воздух, чтобы перелететь через Альпы. Доступны они небольшому числу людей – будут доступны и войскам. Предки этих послов были не исконными жителями Италии, а пришельцами; не раз проходили они эти самые Альпы громадными толпами с женами и детьми, как это делают переселенцы, и не подвергались никакой опасности. Неужели же для воина, у которого ничего с собою нет, кроме оружия, могут быть непроходимые и непреодолимые места? Сколько опасностей, сколько труда перенесли вы в продолжение восьми месяцев, чтобы взять Сагунт! Возможно ли, чтобы теперь, когда цель вашего похода – Рим, столица мира, какая бы то ни было местность казалась вам слишком дикой и слишком крутой и заставила вас остановиться? А некогда галлы ведь завладели тем городом, к которому вы, пунийцы, не считаете возможным даже дойти. Выбирайте поэтому одно из двух: или сознайтесь, что вы уступаете отвагой и доблестью тому племени, которое вы столько раз в это последнее время побеждали, или же вдохновитесь решимостью признать поход конченным не раньше, чем когда вы будете стоять на той равнине, что между Тибром и стенами Рима!» (Ливий, XXI, 30, 2–11). Конечно, после подобной речи воины не могли не пойти за своим полководцем и дальше, навстречу любым опасностям.

На следующий день пунийская армия вышла из лагеря и под прикрытием конницы, которая некоторое время оставалась на месте, двинулась на север, вдоль берега Родана. Этим маневром Ганнибал рассчитывал лишить Сципиона возможности перехватить его до того, как он перевалит через Альпы.

Как оказалось, в этом не было особой необходимости: консульское войско подошло к брошенному карфагенскому лагерю только через три дня. Открывшаяся картина чрезвычайно удивила Сципиона, ведь он надеялся здесь же дать решающее сражение, будучи в полной уверенности, что Ганнибал не решится на изобилующий опасностями поход через горы. Теперь, когда ему, наконец, открылся замысел противника, консул здраво рассудил, что нет никакого смысла пускаться преследовать пунийскую армию, а гораздо разумнее будет встретить ее в Италии, если, конечно, с гор вообще спустится хотя бы один карфагенянин. Поэтому он развернулся и вновь погрузил свою армию на корабли, большая часть которых была на этот раз направлена не в Италию, а в Испанию, под командование брата консула, Гнея Сципиона. В задачу последнего входила защита давних союзников – греческих колоний и, главное, изгнание с Пиренейского полуострова армии Гасдрубала. Сам Публий Корнелий Сципион вернулся в Италию и принял армию в долине Пада, с помощью которой он надеялся перекрыть альпийские перевалы раньше, чем их пройдет Ганнибал.

После четырехдневного марша вверх по Родану пунийцы достигли места, где в него впадает мощный приток Изара (Изер). Земля, находящаяся между этими реками и ограниченная с востока горными отрогами, носила название Остров. Населявшее ее кельтское племя аллоброгов переживало трудные времена: в борьбе за власть столкнулись два брата, старший из которых, Браней, обратился к пунийцам за помощью. Ганнибал, конечно, не мог упустить такого шанса извлечь выгоду из ситуации и поддержал «своего» претендента. Младший брат был изгнан, а старший в качестве благодарности снабдил карфагенян хлебом, одеждой и прочими припасами, а также заменил старое оружие и военное снаряжение на новое и обеспечил тыловое охранение во время прохода по землям ближайших племен (Полибий, III, 49, 5–13; Ливий, XXI, 31, 4–8).

Дальше путь карфагенской армии лежал на восток, через земли трикастинов, затем вдоль границ области воконтиев и по стране трикориев. Сопоставляя места расселения этих племен, можно реконструировать данный отрезок маршрута Ганнибала как проходящий вначале вдоль Изара до впадения в нее Драка и далее вверх по его течению к истокам Друэнции (Дюранса), до самого подножия Альп. Начиналось собственно восхождение, и как тут не процитировать Ливия, не упускающего случай расцветить свой рассказ живописными подробностями: «Здесь, однако, воины, хотя они и были заранее подготовлены молвой, обыкновенно преувеличивающей то, о чем человек не имеет ясного понятия, все-таки были вторично поражены ужасом, видя вблизи эти громадные горы, эти ледники, почти сливающиеся с небесным сводом, эти безобразные хижины, разбросанные по скалам, эту скотину, которой стужа, казалось, даже расти не давала, этих людей, обросших волосами и одетых в лохмотья. Вся природа, как одушевленная, так и неодушевленная, казалась окоченевшей от мороза, все производило удручающее впечатление, не поддающееся описанию» (Ливий, XXI, 32, 7). Было начало ноября 218 г. до н. э.

И все-таки пунийцы двинулись вперед. Сопровождавшие их до этого аллоброги повернули обратно, что послужило для местных племен дополнительным сигналом активизироваться, чтобы не пропустить пришельцев. Армия Ганнибала еще только начала подъем, когда стало ясно, что дальнейшая дорога перекрыта – все господствующие высоты были заняты кельтами (в отличие от Ливия, у которого это племя остается безымянным, Полибий их называет аллобригами). Оба основных историографа Ганнибаловой войны – и Ливий, и Полибий – придерживаются мнения, безусловно, берущего начало от их общего источника, что, если бы горцы смогли подготовить свое нападение в тайне и выбрали для него более удобную местность, у карфагенян не было бы шансов устоять. Произошедший бой (о нем упоминает только Полибий; Полибий, III, 50, 4) стоил Ганнибалу больших потерь, но и среди нападавших убитых было не меньше. Тем не менее идти напролом было невозможно, и карфагенская армия встала лагерем, имея с одной стороны обрыв, а с другой – отвесную стену.

В этой ситуации неоценимую помощь Ганнибалу оказали кельтские проводники, которые, будучи по происхождению близки к местным кельтам, смешавшись с ними, смогли, не вызывая подозрений, узнать, что проходы надежно охранялись только днем, а с наступлением темноты воины спокойно уходили отдохнуть в свое поселение, оставив небольшие караулы. Дальше все было просто. Днем Ганнибал демонстративно подвел свои войска к проходам и даже провел несколько ложных попыток прорыва. Вечером основная часть армии вернулась в лагерь, где были разведены костры в прежних количествах, а сам Ганнибал с небольшим отрядом, пройдя через некий узкий и малозаметный проход, овладел позицией кельтов. С рассветом остальная часть пунийской армии продолжила движение, в то время как с другой стороны подходили кельтские воины, намереваясь, как обычно, занять свой пост над дорогой. Каково же было их удивление, когда оказалось, что враги уже там. Однако в замешательстве они пребывали недолго. Заметив, что пунийская армия не в состоянии сохранять порядок во время марша по такой трудной местности, роды ее войск перемешались, а напуганные незнакомой обстановкой лошади еще больше усугубляют неразбериху, аллобриги осмелели и атаковали с нескольких сторон.

Положение, в котором оказались воины Ганнибала, было исключительно трудным. Внезапное нападение кельтов было страшно прежде всего паникой, которую оно посеяло среди пунийцев. Растянутые длинной колонной по тропе, шедшей вдоль края пропасти, они не могли оказать организованного сопротивления и только старались сбиться в кучу, поскольку о боевом порядке речи идти не могло. Некоторые срывались с обрыва, но главную опасность несли лошади и вьючные животные, бесившиеся уже от одного крика нападавших, усиленного горным эхом. Хуже всего было то, что в пропасть летело большое количество поклажи, тем самым гибли столь необходимые запасы провианта. К тому времени армия карфагенян была уже разделена на две части, и весь оставшийся обоз мог попасть в руки неприятелю. Наблюдавший за происходящим Ганнибал понимал, что еще немного – и его люди, даже отбив это нападение, будут обречены на голодную смерть. Медлить далее было просто преступно, и Пуниец, несмотря на то что его маневр поначалу еще больше усилил хаос, царивший на дороге, повел в атаку отряд, с которым ранее занял позиции аллобригов. Его натиск решил дело: кельты отступили, и сразу вслед за этим среди карфагенян восстановился порядок, так что движение продолжилось без затруднений.

Потери в продовольственных запасах удалось быстро восстановить после взятия «городка», из которого было совершено нападение (предполагают, что это был Эбуродун, ныне Эмбрюн), а также нескольких селений и хуторов. Захваченных там хлеба и скота хватило армии на три дня, а сама победа, пусть и стоившая Ганнибалу весьма дорого, навела страх на местных жителей и обеспечила на некоторое время отсутствие новых нападений (Полибий, III, 50, 51; Ливий, XXI, 32, 8–13, 33).

Опасность была преодолена, но произошедшие события не могли не вызвать беспокойства. Несмотря на всю проведенную разведку, все предпринятые ранее дипломатические усилия, казалось бы, гарантировавшие лояльное отношение местного населения, первое же из проживавших в Альпах кельтских племен своим нападением чуть было не погубило все предприятие. В свете этого ожидать более теплого приема со стороны прочих альпийских народов было бы просто наивно, а сам переход, и без того чрезвычайно тяжелый, усложнялся многократно.

После однодневной стоянки в захваченном городе марш был продолжен. В течение нескольких дней никаких новых проблем не возникало – напуганные расправой с аллобригами, кельты не отваживались на атаки, да и сама дорога была гораздо легче, так как шла между полями. На второй день после выхода из городка армия вступила в долину Друэнции. По прошествии еще двух дней пунийцы вошли в область медуллов – земледельческого племени в верховьях Друэнции и Дурии. Его старейшины встречали Ганнибала в венках и с ветвями (вероятно, ивовыми) в руках, что символизировало мирные намерения. Они говорили, что судьба аллобригов послужила им хорошим уроком и теперь они желают быть в мире с карфагенянами, дадут им продовольствия и проводников, а в качестве гарантий готовы предоставить заложников. Хотя их слова звучали заманчиво и убедительно, доверия у Ганнибала они не вызвали. Тем не менее после некоторых колебаний он решил согласиться на предложенное, посчитав, что послы могут и не врать, а в случае его отказа вражда будет неминуема.

Поначалу казалось, что полководец сделал правильный выбор – кельты действительно выдали заложников, обеспечили армию продовольствием и проводниками. Однако подозрения Ганнибала это не рассеяло, и он предпринял особые меры предосторожности во время марша: слоны, конница и обоз шли во главе колонны, а замыкала шествие тяжеловооруженная пехота. Два дня поход продолжался без помех. Но вот армия вступила в ущелье, по дну которого пролегало русло Дюранса (к северу от совр. л’Аржантьер-ла-Бессе), а дорога поднималась выше и шла вдоль края пропасти. Большая часть опасного участка была уже позади, и авангард армии приближался к выходу из ущелья, когда с горных склонов на колонну посыпались камни, а из засад ударили варвары, причем особенно яростным атакам подвергся арьергард. Как отмечают оба наших автора, если бы Ганнибал не поставил в хвосте колонны пехоту, разгром всей армии был бы неминуем, однако и в этих обстоятельствах карфагенянам пришлось очень трудно. Воспользовавшись тем, что конница и обоз, подойдя уже к самому выходу из ущелья, находились на очень узком участке тропы, кельты мощной атакой смогли отрезать их от пехоты, при которой находился и Ганнибал. В течение всей ночи пунийский арьергард сражался сам по себе, прикрывая отход остальных сил, и только на следующий день, когда нападения варваров прекратились, обе части армии смогли соединиться.

Так карфагеняне вновь едва избегли гибели, понеся, впрочем, весьма чувствительные потери, особенно во вьючном скоте. По мере дальнейшего продвижения армия Ганнибала еще неоднократно подвергалась налетам небольших кельтских отрядов, целью которых был захват какой-либо части обоза, однако крупных сражений больше не было. Неожиданно полезными в горах оказались слоны. Хотя вести их по крутым тропам было непросто, а скорость движения колонны из-за них существенно снижалась, они одним своим присутствием предотвратили многие нападения варваров, которые боялись огромных неведомых зверей.

Дорога давалась с трудом. Несколько раз Ганнибалова армия сбивалась с пути из-за обмана проводников или, напротив, излишнего недоверия к ним. Был девятый день с начала восхождения, когда пунийцы достигли верхней точки перевала. О том, что это было за место, споры в научной среде не утихают на протяжении десятилетий. Тем не менее наиболее предпочтительной кажется версия, идентифицирующая этот перевал как Монженевр. Здесь Ганнибал распорядился сделать остановку на два дня, поскольку воины нуждались в отдыхе, к тому же имело смысл подождать отставших. Кроме людей, до лагеря дошли и многие из отбившихся ранее лошадей и вьючных животных.

Только пунийцы перевели дух, как им уже предстояло бороться с новыми трудностями, по сравнению с которыми недавние нападения местных кельтских племен могли показаться совсем не такими опасными. Альпийская природа заявила о себе: стояла уже середина октября (по Полибию, незадолго до захода Плеяд, по Ливию, непосредственно в ночь захода; Полибий, III, 54, 1; Ливий, XXI, 35, 6), когда стоявший на перевале лагерь накрыл снегопад. На следующий день поход продолжился, но люди были уже на грани отчаяния и еле шли вперед. Ганнибал, помня о долге полководца, опередил колонну и, приказав остановиться и слушать его, указывая на другую сторону перевала, ободрил своих бойцов: «Теперь вы одолеваете стены не Италии только, но и Рима. Отныне все пойдет, как по ровному отлогому склону; одна или, много, две битвы отдадут в наши руки, под нашу власть крепость и столицу Италии» (Ливий, XXI, 35, 9). Маловероятно, что он сам верил, будто победа над Римом дастся так легко, но его слова вновь вдохнули в людей надежду на добычу и новые силы.

Начинался спуск. Дорога была узкой и крутой, выпавший снег скрывал неровности и опасные места, и любое неверное движение приводило к падению в пропасть. Дальше было хуже. Примерно стопятидесятиметровый участок тропы после недавней лавины стал настолько узок, что по нему невозможно было провести ни слонов, ни вьючных животных, а значит, и для всего войска путь оказывался закрытым. Попытки обхода не привели ни к чему, кроме новых жертв. Свежий снег покрыл неглубоким слоем слежавшийся в твердую скользкую массу прошлогодний, и удерживать равновесие на нем было особенно трудно. Люди скользили, а животные, наоборот, порой пробивали его копытами насквозь и уже не могли двинуться с места. Тем же, кто падал, было почти невозможно подняться обратно на ноги, особенно там, где лед был ничем не прикрыт.

Ганнибалу ничего не оставалось, кроме как организовать стоянку там, где заканчивалась тропа. Дальше нужно было прокладывать новую дорогу самим. Чтобы пробить путь сквозь скалу, пунийцы разожгли огромный костер, пустив на него росшие неподалеку деревья. Когда камень раскалялся, его поливали уксусом, после чего он становился мягким и его можно было разбивать железными инструментами. Через день был готов проход для лошадей и вьючного скота, еще три дня ушло на то, чтобы посменно работавшие нумидийцы сделали его пригодным для слонов. Эта «дорога» была впоследствии известна в Риме как Ганнибалова и оставалась в употреблении (Аппиан, Ганнибал, IV). Животных, которые уже еле держались на ногах от голода, сразу же перевели на свободное от снега пастбище. Там же на отдых расположились и люди, вскоре после чего спуск был продолжен (Полибий, III, 55; Ливий, XXI, 36–37). Теперь самое страшное было позади, и через три дня пути, которому уже никто и ничто не препятствовало, пунийская армия спустилась в долину Пада, на земли, населенные полукельтским, полулигурийским племенем тавринов.

Переход, который уже сам по себе мог бы обессмертить имя Ганнибала, длился пятнадцать дней и стоил карфагенскому полководцу почти половины армии. Со слов Полибия следует, что в Италию вошли двенадцать тысяч ливийских пехотинцев, около восьми тысяч испанских и всей конницы не более шести тысяч (Полибий, III, 56, 4). Таким образом, за время пути погибло или отстало восемнадцать тысяч пехотинцев и две тысячи всадников, из которых, как считается, пало в бою немногим более половины. Те, кто выжил, меньше всего были похожи на армию, способную покорить Рим.

Италия, 218 г. до н. э.: Тицин

То, что Ганнибалу удалось перейти Альпы, не погубив окончательно свою армию, означало крах римского плана военной кампании, не допускавшего возможности для карфагенян проникнуть в Италию. В результате возникла ситуация, умело воспользовавшись которой карфагеняне имели возможность максимально восстановиться после всех понесенных ими за последнее время потерь и сохранить за собой стратегическую инициативу. Римские легионы находились где угодно – от Испании до Сицилии, но не там, где они были по-настоящему необходимы, – в западной части долины Пада, и это грозило обернуться потерей контроля над всей Северной Италией.

Теперь сенаторам приходилось срочно искать способ нейтрализовать создавшуюся угрозу. От вторжения в Ливию, порученного консулу Тиберию Семпронию Лонгу, решено было отказаться, так как его легионы требовались в самой Италии. Консул сразу же распустил флот, а сухопутным воинам назначил место сбора в Аримине. Далее ему предписывалось идти на помощь своему коллеге по должности в Северную Италию.

Консул Сципион, прибыв к тому времени от устья Родана в Пизу, не имел сколько-нибудь сильного войска и должен был его еще сформировать из легионов преторов Луция Манлия и Гая Атилия. Доставшиеся под его команду солдаты оставляли желать много лучшего – это были либо новобранцы, либо деморализованные после недавних поражений участники войны с бойями и инсубрами. Понимая, что время сейчас работает на карфагенян, консул со всей возможной скоростью повел свою новую армию в долину Пада, а точнее, к Плаценции, чтобы атаковать неприятеля до того, как тот будет способен всерьез ему противостоять. Но, несмотря на всю свою расторопность, вызвавшую удивление и уважение у самого Ганнибала, Сципион опоздал.

Когда с альпийских склонов спустились истощенные, износившие снаряжение, вымотанные до последней степени пунийские воины, казалось, достаточно будет одной консульской армии, чтобы без труда с ними расправиться. Несколько дней отдыха были необходимы Ганнибалу как никогда, и благодаря упомянутым просчетам римского руководства он их получил. После того как воины восстановили силы и хоть как-то привели себя в порядок, лагерь был свернут и поход на Рим продолжился. Теперь самое главное было обрести союзников, которые в таком изобилии должны были ожидать прихода освободителей от римского гнета. Однако таврины, по землям которых нужно было пройти, не откликнулись на предложение принять сторону завоевателей, что было большой ошибкой с их стороны. Ганнибал приказал осадить их главный город (ныне Турин), и через три дня он был взят, а осмелившиеся сопротивляться жители беспощадно вырезаны. Устрашенные этим, тарвины и соседние племена поспешили признать себя союзниками карфагенян.

Остальные кельты, живущие в долине Пада, отчасти не желая повторить участь тавринов, отчасти следуя обещаниям, данным еще перед войной, готовы были поддержать Ганнибала, но этому помешали оперативные действия армии Сципиона, которая уже находилась в их землях. Тем самым консул, не успев атаковать карфагенян сразу после их выхода на равнину, все же сильно нарушил их планы, отрезав большую часть потенциальных союзников в Северной Италии. Теперь для того, чтобы рассчитывать на содействие местного населения, Ганнибалу было необходимо как можно скорее разбить Сципиона.

Римский консул, в свою очередь, тоже стремился к встрече с врагом. Он перешел на левый берег Пада и остановился у места впадения в него мощного притока Тицина. В результате консульская армия контролировала пути к северу от Пада, где и должен был пройти Ганнибал, а если бы тот вдруг пожелал перейти на правый, южный, берег Пада, ему преграждала дорогу Плаценция, а Сципион мог угрожать его флангу и тылу.

Тем не менее, несмотря на все преимущества своей позиции, римский консул не пожелал стоять на месте, очевидно, опасаясь, что Ганнибал тем или иным способом обойдет его и прорвется дальше, как это уже случилось на Родане. А это было чревато окончательным падением авторитета Сципиона как полководца, особенно если допустить, что карфагенян после этого перехватит (и разобьет) вторая консульская армия Гая Семпрония Лонга. Поэтому он дал указание готовить переправу через Тицин, а сам, как и подобает перед сражением, обратился к армии с речью. Смысл ее сводился к следующему: карфагеняне и раньше неоднократно терпели поражения от римлян, а теперь еще утомлены и обескровлены после альпийского похода, поэтому просто не могут быть опасным соперником, и битва с ними неминуемо будет победоносной. «…это жалкие остатки врага, а не враг» – так, по словам Тита Ливия, характеризовал Сципион неприятельскую армию (Ливий, XXI, 42, 10). Вообще, все, что говорил тогда консул, должно было внушить воинам чувства презрения к врагу и уверенности в собственной победе (Полибий, III, 2–10; Ливий, XXI, 40–41). Вряд ли и сам Сципион при этом думал иначе, что подтверждается его столь настойчивым стремлением к битве. Как бы то ни было, эта весьма напыщенная речь возымела действие, легионеры прониклись чувствами своего командира и рвались в бой.

Ганнибал, в свою очередь, тоже приложил усилия, чтобы подготовить воинов к предстоящим испытаниям. Для поднятия их боевого духа было организовано настоящее зрелище, очевидно, планировавшееся заранее. На площадь, вокруг которой было собрано войско, вывели захваченных в плен юношей из альпийских горцев, которые раньше тревожили пунийцев нападениями из засад. Здесь же перед ними разложили несколько лучших комплектов кельтских доспехов и оружия, плащи, а также привели лошадей. После этого Ганнибал через переводчика предложил им сразиться друг с другом насмерть, с тем условием, что победитель получит в награду свободу, а также оружие и коня. Среди пленников, измученных до этого нарочито жестоким обращением, оковами, избиениями и голодом, не нашлось ни одного, кто бы не захотел попытать счастье и либо получить свободу, либо с честью погибнуть, все равно тем самым прекратив свои страдания. Поскольку желающих сразиться было с избытком, Ганнибал приказал бросить жребий, и те, на кого он выпадал, с радостью готовились к поединку. Трагический спектакль не оставил равнодушными карфагенян, и они живо сочувствовали участникам боев, как победителям, так и побежденным.

По окончании этих состязаний Ганнибал пояснил воинам их цель. Все было затеяно для того, чтобы они на таком впечатляющем примере лучше представили свое собственное положение и соответствующим образом настроились на битву. Ведь и перед карфагенянами стоял подобный выбор: победить и завладеть богатством Рима, погибнуть или, наконец, попасть в плен, потому что обратной дороги нет. При этом наименее желанной перспективой был, конечно, вражеский плен, а победа вовсе не такой трудной, потому что под командованием Ганнибала находились сплошь опытные воины, прошедшие несколько кампаний, в то время как Сципион, сам занимавший должность консула какие-то полгода (на самом деле восемь месяцев), ведет в бой новобранцев: «…старайтесь победить; если даже счастье станет колебаться, то предпочтите смерть воинов смерти беглецов. Если вы твердо запечатлели в своих сердцах эти мои слова, если вы исполнены решимости следовать им, то повторяю – победа ваша: бессмертные боги не дали человеку более сильного и победоносного оружия, чем презрение к смерти» (Ливий, XXI, 44, 8–9).

Итак, все необходимые формальности, предшествующие битве, были выполнены, противникам оставалось только найти друг друга. Римляне закончили строительство моста через Тицин, возведя при этом для его защиты небольшое укрепление, и перешли на другой берег реки. В это время Ганнибал отправил отряд нумидийской конницы во главе с Магарбалом разорять земли союзников римлян, но при этом всячески щадить кельтов. Когда до него дошли новости о приближении неприятеля, Магарбал тут же был отозван к основным силам, которые находились у местечка Виктумулы. В каких-то пяти милях от них остановились римляне.

Здесь Ганнибал решил снова подбодрить воинов речью, в которой в случае победы обещал все: землю в любой завоеванной стране, отмену повинностей, карфагенское гражданство союзникам, свободу рабам, а их господам вдвое больше новых рабов. Сказанное он подкрепил публичной клятвой, разбив камнем голову жертвенному ягненку и призывая на себя такую же кару, если он изменит своему слову (Ливий, XXI, 45, 8).

На третий день после перехода римлянами Тицина Сципион во главе конницы и велитов выступил на разведку вражеских позиций. Одновременно навстречу ему двинулся и Ганнибал, с той лишь разницей, что он вел конницу без пехоты. Полибий, а вслед за ним и Ливий передают следующие подробности случившегося в тот день сражения. Встреча противников произошла внезапно, о приближении друг друга они узнали по поднимавшимся впереди облакам пыли и стали строиться в боевой порядок. Центр карфагенской линии заняли тяжеловооруженные и иберийские всадники («на взнузданных лошадях», как уточняет Полибий; Полибий, III, 65, 6), а на флангах расположились нумидийцы, задачей которых было охватить и окружить вражеский отряд. Сципион в первые ряды своего построения поместил метателей дротиков и союзную кельтскую конницу, за которыми стояли римские всадники. Все вместе они медленно пошли на сближение с врагом.

Атака пунийской конницы была стремительной. Римские метальщики едва успели выпустить по одному дротику, как тут же отступили в промежутки между своими конными отрядами, боясь быть растоптанными несущимися на них всадниками. Римская и союзническая конница приняла удар, и некоторое время разгоревшаяся схватка продолжалась без заметного успеха для той или другой стороны. В ходе нее многие пунийские всадники спешивались, чтобы было удобнее сражаться против велитов, так что вскоре бой из чисто кавалерийского стал смешанным. Внезапно в тыл римлянам ударили нумидийцы, и их первыми жертвами стали спасшиеся было ранее за строем своей кавалерии велиты. Вслед за ними дрогнули и остальные римляне и их союзники. Смятение среди них усилилось после того, как сам консул получил ранение и едва не погиб. Часть римлян была рассеяна, остальные же, сплотившись вокруг своего военачальника, отступили до лагеря, сохраняя относительный порядок (Полибий, III, 65, 3–11; Ливий, XXI, 46, 5–10).

В этом рассказе обращает на себя внимание деталь о действиях нумидийской конницы. Кажется не совсем логичным, что ей удалось ударить в тыл противника абсолютно неожиданно, при том, что первоначально нумидийцы занимали позицию на флангах своего построения, т. е. их перемещения не должны были укрыться от римлян. Вполне вероятно, разгадка этого противоречия лежит в том, что нумидийцы атаковали из засады, подготовленной заблаговременно.

Потери, понесенные сторонами в этом бою, точному определению не поддаются, а утверждение Полибия о том, что римляне (спасавшиеся бегством и чуть не потерявшие своего консула) нанесли противнику больший урон, чем потерпели сами (Полибий, III, 11), явно не соответствует реальности. Это, возможно, и верно для сражавшихся в центре боевого построения, но не может быть отнесено к общим итогам боя.

Итак, первая очная встреча Ганнибала с римскими войсками, ведомыми к тому же консулом, окончилась полной победой карфагенян. Бой при Тицине выявил несомненное преимущество карфагенской конницы над римской, особенно при столкновении на открытой местности (это отметил еще Ливий, очевидно, учитывая исход последующих сражений; очень сомнительно, чтобы сами римляне пришли к таким неутешительным для себя выводам после первого же боя). Здесь впервые Ганнибал смог опробовать свое искусство полководца, и прежде всего тактика, против основного противника. Противник оказался вполне по зубам, и это давало надежду на то, что столь авантюристичный план, на который рассчитывал Пуниец, будет все же исполнен.

218 г. до н. э.: война на море

Одновременно с походом армии Ганнибала в Италию пунийское правительство развернуло боевые действия на море, по масштабам, впрочем, далеко уступавшие тем, что велись во время Первой войны. Целью основной атаки была выбрана Сицилия, в направлении которой отправили флотилию из тридцати пяти квинкверем. Перед ней была поставлена задача захватить Лилибей и побудить к восстанию жителей западной части острова, среди которых карфагенское влияние было традиционно сильно. Одновременно с этим для разорения италийского побережья была направлена эскадра из двадцати квинкверем с тысячью воинов на борту, однако неподалеку от Сицилии она была застигнута бурей, в результате чего девять кораблей отнесло к Липарским островам, восемь – к острову Вулкана, а три оказались в Мессанском проливе. Эти три корабля были обнаружены и без сопротивления захвачены флотом Гиерона. От пленных ему стало известно о первой карфагенской эскадре, идущей на Лилибей, о чем Гиерон сразу же оповестил претора Марка Эмилия, получившего ранее Сицилию в качестве провинции.

Претор отнесся к посланию сиракузского царя со всей серьезностью и, следуя его же рекомендации, сосредоточил в Лилибее сильный отряд, привел в боевую готовность гарнизоны приморских городов, а зачисленных во флот союзников обязал собрать десятидневный запас продовольствия и быть в любой момент готовыми к выходу в море.

Принятые меры всецело себя оправдали. Хорошо налаженная дозорная служба вовремя подала сигнал, обнаружив пунийскую эскадру, пытавшуюся незадолго перед рассветом незаметно подойти к Лилибею. Тотчас же матросы приготовили корабли к бою, а воины заняли места на городских стенах. Поняв, что внезапной атаки не получилось, карфагеняне остановились, а на рассвете отошли немного мористее, чтобы римляне без помех вывели свои корабли из гавани.

Последовавшее за этим сражение проходило по тому же сценарию, что и большинство морских битв предыдущей войны. Карфагеняне придерживались тактики маневренного боя, стараясь таранить вражеские корабли, в то время как римляне шли на абордаж. Постепенно успех стал склоняться на сторону римлян. Они захватили семь пунийских кораблей вместе с экипажем в тысячу семьсот человек, в то время как только один их корабль получил пробоину, но потоплен все же не был.

Не успела новость о победе распространиться, как в Мессану со своей армией прибыл консул Тиберий Семпроний Лонг, которому, в соответствии с планом сената, было поручено организовать поход в Северную Африку. В проливе его торжественно встретил Гиерон, устроивший по такому случаю настоящий морской парад. Сиракузский царь подтвердил свою лояльность римлянам и обещал снабжать их продовольствием и одеждой, а также посоветовал особое внимание уделить охране Лилибея, многие из жителей которого были склонны перейти на сторону Карфагена. Консул прислушался к этим словам и совместно с флотом Гиерона направился к Лилибею, однако предосторожность оказалась излишней: на подходе к городу стало известно о победе Марка Эмилия, и сиракузские корабли были отпущены назад.

После этого Семпроний атаковал остров Мелиту (Мальту). Расположенный там почти двухтысячный пунийский гарнизон под командой Гамилькара, сына Гисгона, без боя сложил оружие и впоследствии был продан в рабство, равно как и остальные пленники.

Следующим направлением действий консула стал остров Вулкана, около которого, по слухам, находились вражеские корабли. Перехватить их, однако, не удалось, поскольку еще раньше они предприняли набег на окрестности расположенного на западном побережье Бруттия города Вибон. Как-либо противодействовать им Семпроний уже не мог, потому что как раз в этот момент получил приказ сената идти вместе со своей армией в Северную Италию на соединение с легионами Сципиона для противодействия вторжению Ганнибала. Поэтому, выделив для охраны Вибона и остального италийского побережья двадцать пять кораблей под командованием легата Секста Помпония, а также усилив эскадру Марка Эмилия до пятидесяти кораблей, он отправил свое войско в Аримин, откуда двинулся на подмогу своему коллеге и сопернику (Ливий, XXI, 49–51).

Требия

Понесенное поражение удручающе подействовало на Сципиона. Он снялся с лагеря и начал отступать за Тицин. Ганнибал некоторое время ожидал, что римляне решатся на новое сражение, но вскоре узнал истинное состояние дел и бросился в погоню. Он подошел к Тицину, когда почти вся римская армия уже перешла реку и находилась вне досягаемости, а мост был приведен в негодность. Все же карфагеняне пленили до шестисот римлян, которые были оставлены на правом берегу охранять переправу через Тицин. Сципион между тем перевел армию на правый берег Пада и встал лагерем недалеко от Плаценции.

Ганнибал счел неудобным форсировать Пад тут же, поскольку река в этом месте была широкой, а на другом берегу находилась вражеская армия. Два дня карфагеняне шли вверх по течению, пока не нашли более подходящие условия для наведения понтонного моста.

Пока пунийская армия переправлялась на другой берег, произошло событие хотя и предсказуемое, но имевшее чрезвычайно важное значение. К Ганнибалу прибыли посольства окрестных кельтских племен с заверениями в дружбе, предложением снабжения необходимыми припасами и, наконец, совместного участия в войне против Рима.

Таким образом, план Пунийца, вернее, его главная часть – достижение союза с подвластными римлянам народами Италии, начал осуществляться. Теперь у него в перспективе появлялся огромный ресурс для пополнения собственной армии, пользуясь которым Ганнибал мог практически не зависеть от подвоза подкреплений из Ливии. Впрочем, он хорошо понимал, что первой одержанной им победы еще недостаточно для того, чтобы на его сторону перешло действительно большое количество кельтов. Достигнутый успех нуждался в скорейшем подтверждении, тем более что армия Сципиона была хоть и несколько деморализована, но еще далеко не разбита, а ее командир горел желанием взять реванш, как только он сам и прочие раненые немного поправятся. Исходя из этого задача Ганнибала оставалась прежней: как можно быстрее добить легионы Сципиона.

Терять время пунийцы не могли. Пока продолжалась переправа основных сил, конница под командованием Магона ускоренным маршем подошла к Плаценции, где стояли римляне. На третий день после форсирования Пада туда же подошла остальная часть армии, с ходу перестроившись в боевой порядок, в надежде, что консул примет вызов. Римляне, однако, не покидали лагеря, и пунийцы разбили свои палатки в непосредственной близости от них (у Полибия – в 1 и 1/4 мили, у Ливия – в 6 милях) (Полибий, III, 66, 11; Ливий, XXI, 47, 8).

В ту же самую ночь кельты, находившиеся в римской армии, всего около двух тысяч пехоты и до двухсот кавалеристов, решили последовать своим соплеменникам и перейти к карфагенянам. Уже под утро, когда все римские солдаты, кроме часовых, спали, они устроили резню, поубивав легионеров, находившихся в соседних палатках и у ворот, отрезали убитым головы и прибыли в лагерь Ганнибала. Последний радушно принял перебежчиков и сразу же отпустил их по домам, чтобы те побуждали к восстанию против Рима своих родственников. Хотя жертвами этого ночного происшествия стало сравнительно небольшое число римлян (оба наших автора не называют здесь точных цифр, но оценка Ливия римских потерь как незначительных кажется вполне соответствующей действительности; Ливий, XXI, 48, 1–2; Полибий, III, 67, 1–4), для Сципиона оно прозвучало очень тревожным сигналом. Теперь он воочию видел, насколько решительно кельты настроены против римлян, и понял, что со дня на день можно ожидать их общего восстания по всей округе. Пока же этого не произошло и он не оказался в ловушке, Сципион решил вывести армию из опасной области. Следующей же ночью, перед рассветом, римляне по возможности тихо снялись с лагеря и выступили в направлении реки Требии – правого притока Пада, к западу от Плаценции. Там, где отроги Апеннин образуют многочисленные горы и холмы, затрудняющие действия конницы, Сципиону казалось гораздо более удобным померяться силами с врагом.

Решимость консула сменить позицию только усилилась бы, узнай он, что одновременно с бунтом кельтов в его армии к Ганнибалу явились бойи, приведя с собой захваченных знатных римлян, прибывших в свое время для раздела их земель. С ними был заключен союз, а пленники сохранены для обмена (Полибий, III, 67, 6–7).

Похожее на бегство отступление не прошло незамеченным со стороны карфагенян. Ганнибал тут же выслал в погоню нумидийцев, вслед за ними остальную конницу, а сам повел главные силы. Римлян, которым в этом случае угрожала, по меньшей мере, потеря обоза и гибель арьергарда, спасла недостаточная дисциплинированность преследователей. Видя пустой вражеский лагерь, нумидийцы не устояли перед соблазном и свернули в него в поисках добычи. Не найдя ничего ценного и только потеряв время, они подожгли палатки и возобновили погоню, но было уже поздно. Все, чего им удалось достичь, – это захватить в плен или убить нескольких римлян, не успевших переправиться на другой берег Требии.

Неизвестно, куда бы Сципион повел своих воинов дальше, если бы не рана, полученная им при Тицине. Причиняемые ею боли были таковы, что консул не находил в себе сил продолжать движение и отдал приказ стать лагерем здесь же, на Требии. Местность, впрочем, была вполне подходящей: холмы, на одном из которых решено было укрепиться, создавали достаточно удобную позицию для обороны. Здесь, под защитой рва и вала, римляне стали ждать армию Тиберия Семпрония Лонга, шедшую после переправы из Сицилии ускоренным маршем.

Карфагеняне, расположившись, как и в предыдущих случаях, всего лишь в считаных милях от неприятеля, активных действий не предпринимали, если не считать захвата расположенного к западу от Плаценции городка Кластидии, где римляне хранили огромные запасы хлеба. Дело обошлось без штурма, так как удалось подкупить начальника гарнизона, некоего Дазия из Брундизия. Со сдавшимися вместе с ним солдатами обошлись предельно мягко, так как Ганнибал всячески стремился закрепить за собой имидж не только освободителя от римского господства, но и просто «кроткого человека» (Ливий, XXI, 8–10; Полибий, III, 69, 1–4). Тем самым он надеялся внушить уверенность в безопасности измены и остальным римским союзникам. Кластидия же стала важнейшей базой снабжения в инфраструктуре карфагенян.

Ганнибал никак не препятствовал армии Семпрония, и ей, после без преувеличения геройского сорокадневного марша, покрывшего расстояние около 1780 км, удалось благополучно соединиться с легионами Сципиона. Трудно сказать, насколько это событие повлияло на настроение окрестных кельтских племен, но примерно в это же время выяснилось, что многие из них, особенно проживавшие между Требией и Падом и ранее заключившие союз с карфагенянами, в равной мере поддерживали отношения и с римлянами, надеясь таким образом гарантировать собственное положение. Последних такая двойная игра вполне устраивала, но Ганнибал был не на шутку разгневан. Намереваясь примерно наказать этих дважды изменников, он направил в их земли две тысячи пехотинцев и тысячу нумидийских и кельтских всадников. Собранная ими добыча была велика, но результат таких действий вряд ли мог обрадовать Ганнибала, хотя в конечном итоге сыграл ему только на руку. Подвергшись разорению со стороны пришельцев, колеблющиеся ранее кельтские племена укрепились в своих проримских симпатиях и тут же направили послов к консулам с просьбой о возможно скорейшей помощи.

Реакция на нее была разной и обусловливалась различием во взглядах римских полководцев на дальнейшее ведение кампании. Сципион продолжал страдать он незажившей еще раны и не мог лично участвовать в сражении, чего ему, несомненно, очень хотелось. Во многом благодаря этому он придерживался той точки зрения, что столкновения с врагом следует по мере сил избегать, а наступающую зиму использовать для тренировки воинов. Польза от такой выжидательной позиции была еще и в том, что кельты, на чьей территории располагались римляне, вскоре окончательно разочаровались бы в выгоде поддержки карфагенян, чему уже были свидетельства. Битва же при нынешнем состоянии армии казалась Сципиону достаточно рискованной, учитывая преимущество противника в коннице, которое консул успел прочувствовать на себе, да и неопытность большинства легионеров, особенно пришедших с Семпронием. Необходимо, впрочем, иметь в виду, что все эти весьма рациональные причины нежелания Публия Корнелия Сципиона вступать в бой с главными силами карфагенян приводит Полибий, который, находясь под покровительством семьи Сципионов, прямых потомков упомянутого полководца, был просто обязан всячески выгораживать предков своих благодетелей. В свете этого кажется, что именно полученное ранение заставило консула придерживаться такой пассивной тактики. Можно предположить, что будь он здоров, то непременно попытался бы возглавить наступление на врага, по крайней мере, после подхода армии второго консула. Теперь же Сципиону оставалось только тянуть время и убеждать коллегу по должности в опасности столкновения с пунийцами.

Иначе о перспективах возможного генерального сражения думал Семпроний. Понимая, что, пока Сципион не в состоянии сам вести войско, у него есть отличный шанс получить всю славу от разгрома неприятеля. В том, что это реально, он, похоже, мало сомневался, ведь с его приходом численность римских войск практически удвоилась, а о полководческом таланте Ганнибала он мог знать только со слов разбитого им Сципиона. Еще одной веской причиной, заставлявшей Семпрония торопиться с решительными действиями, было приближавшееся время выборов новых консулов, и в такой ситуации риск казался оправданным.

Наконец, еще одним побудительным мотивом, заставлявшим консулов искать скорейшей встречи с неприятелем, было то, что можно было бы назвать общественным мнением. Римские граждане при известии о поражении при Тицине «удивлялись неожиданному для них исходу» (Полибий, III, 68, 9–11) и воспринимали происшедшее как досадное недоразумение, вызванное нерадивостью полководца или восстанием кельтов. Им казалось, что уже один вид новой объединенной армии обратит противника в бегство, и эта уверенность в собственных силах передавалась и легионерам.

Ганнибал прекрасно представлял себе состояние, в которое должна была прийти вражеская армия, получившая сразу двух равноправных командующих. Догадывался он и о разногласиях среди консулов. Что же касается его мнения о возможной битве, то оно, по достаточно иронично звучащим словам Полибия, было таким же, как у Публия Сципиона, с той лишь разницей, что Ганнибал к битве, естественно, стремился. В его положении, впрочем, иначе и быть не могло. Говоря словами греческого историка: «В самом деле, для человека, вторгнувшегося с войском в чужую страну и идущего на необыкновенно смелые предприятия, единственное средство спасения – непрерывно питать все новые и новые надежды в своих соратниках» (Полибий, III, 70, 9–11).

Обстоятельства сложились так, что уже очень скоро карфагеняне получили отличную возможность выманить врага из лагеря. Как уже говорилось, посольства от некоторых кельтских племен прибыли к консулам просить защиты от разорения, причиненного им конницей Ганнибала, и Тиберий Семпроний не преминул помочь бывшим изменникам, а теперь потенциальным союзникам. Почти вся римская конница и около тысячи легкой пехоты переправились через Требию и успешно атаковали обремененных добычей карфагенских «карателей», прогнав их до самого лагеря, охрана которого, в свою очередь, заставила их отступить. Тогда Семпроний бросил в бой уже всю конницу и всех велитов, и под их натиском кельтская конница Ганнибала вновь отошла назад, под прикрытие основных сил, построившихся перед лагерем в боевой порядок. Римляне не решились вступать с ними в бой, а Ганнибал запретил преследование, считая, что нельзя начинать решительное сражение, как следует к нему не подготовившись.

Хотя ни одной из сторон не удалось добиться в этой стычке неоспоримого преимущества, римляне приписывали победу себе, поскольку оценивали потери противника существенно превосходившими свои собственные. Как бы там ни было, но именно такое понимание римлянами произошедшего было наиболее выгодным Ганнибалу. Теперь Семпроний Лонг был буквально переполнен гордостью за одержанную победу и получил лишние доказательства успеха в предстоявшей встрече с основными силами пунийцев, тем более что на этот раз отличилась именно конница, ранее разгромленная на Тицине. Дело оставалось за малым – вывести войска в поле и навязать врагу сражение, пока карфагеняне не отступили, а мнение Сципиона Семпроний теперь просто игнорировал.

Ганнибал через лазутчиков-кельтов был хорошо осведомлен о планах римского полководца и занялся приготовлениями к бою. Прежде всего, он тщательно изучил местность, которая наиболее подошла бы для осуществления его замысла. Затем на военном совете поделился своим планом сражения и, получив одобрение высших командиров войска, начал расстановку сил. Между пунийским лагерем и Требией протекал небольшой ручей с обрывистыми берегами (возможно, Нуретта), поросшими густым кустарником и деревьями. Ганнибал отметил его как место, идеально подходящее для засады, причем здесь можно было незаметно разместить даже кавалерию. Полибий, сам в свое время командовавший конницей, поясняет, что для этого было необходимо лишь принять достаточно простые меры маскировки: положить оружие на землю, спрятать шлемы под щитами, то есть скрыть предметы, которые могли бы выдать своим блеском или характерной формой (Полибий, III, 71, 4). Вероятно, такими же приемами воспользовались в данном случае и пунийские всадники. Еще одной причиной расположить засаду именно там, была уверенность Ганнибала, что римляне в принципе не ожидают подобной хитрости. Войны с кельтами научили их опасаться густых лесов, но деревьев в долине Требии было мало, а то, что серьезный вражеский отряд может укрыться, например, в овраге, римским полководцам не могло прийти в голову.

Командовать засадным отрядом Ганнибал назначил своего брата Магона, человека молодого и энергичного. Для него было выделено по сотне лучших всадников и пехотинцев, которым поручили выбрать из своих отрядов еще по девять бойцов, и таким образом Магон получил под начало тысячу кавалеристов и столько же пехоты. С ними он и занял в ночь перед сражением описанную позицию, предварительно уговорившись о времени атаки.

Наступал рассвет самого короткого дня 218 г. до н. э., шел снег (день зимнего солнцестояния приходился с 22 по 25 декабря). Следуя намеченному сценарию, Ганнибал приказал воинам позавтракать и вооружиться, а нумидийским всадникам перейти Требию, подойти к вражескому лагерю и, бросая дротики, спровоцировать римлян на сражение, но боя не принимать, а притворным бегством заманить к своим основным силам.

Нумидийцы отлично справились со своим заданием. Как только они потревожили римские караулы, Семпроний сразу же приказал вывести из лагеря конницу, затем шесть тысяч легкой пехоты, а потом и остальную часть армии. Торопливость, с которой все это было проделано, нанесла римлянам гораздо больший ущерб, чем все дротики нумидийцев. Воины выбегали из своих палаток, не успев ни позавтракать, ни должным образом защитить себя от непогоды, при этом особенно страдали боевые лошади, не получившие необходимого ухода. Преследуя отступавших нумидийских конников, римляне форсировали Требию. Сезон для этого был явно не подходящий: ледяная вода в реке после прошедшего ночью дождя поднялась и теперь доходила легионерам до груди. В итоге, когда римляне вышли на другой берег и предстали перед карфагенской армией, они были уже всего лишь усталыми, голодными, замерзшими людьми, чьи окоченевшие руки еле держали оружие.

Совсем иначе чувствовали себя пунийцы. В то время, пока нумидийцы провоцировали римлян на битву, а потом разыгрывали отступление, воины Ганнибала успели позавтракать, накормить лошадей и натереться оливковым маслом, а когда армия Семпрония переходила Требию, они, «бодрые душой и телом», вооружились и вышли навстречу врагу (Ливий, XXI, 55, 1; Полибий, III,72, 1–5).

Первыми для прикрытия отхода нумидийцев выдвинулось около восьми тысяч балеарских пращников и копейщиков, вслед за которыми примерно в полутора километрах от лагеря были развернуты главные силы карфагенян. В центре своей боевой линии Ганнибал поставил тяжелую пехоту – около двадцати тысяч иберийцев, кельтов и ливийцев. Конница, численностью приблизительно в десять тысяч всадников, была поделена на два отряда и размещена на флангах, перед которыми поместили слонов (Полибий, III, 72, 7–10; Ливий, XXI, 55, 2).

Римляне, завершив свою мучительную переправу через Требию, тоже изготовились к сражению. Преследовавшая нумидийцев конница оказалась в весьма затруднительном положении, когда ее противник наконец применил свою излюбленную тактику – стремительное нападение и столь же быстрый отход. Видя это, Семпроний дал им приказ отступить и занять позицию на флангах, при этом распределены они были неравномерно – тысяча римских всадников была поставлена справа, а три тысячи союзников – слева. Центр, как и у пунийцев, заняла пехота, в которой, по данным Полибия, собственно римлян было шестнадцать тысяч и двадцать тысяч союзников; Ливий же определяет численность римлян в восемнадцать тысяч пехотинцев и отмечает присутствие в войске единственного лояльного Риму кельтского племени ценоманов (Полибий, III, 72, 11–13; Ливий, XXI, 55, 3–4).

Войска двинулись друг на друга. Как обычно, сражение началось с перестрелки бойцов легкой пехоты. Здесь римляне впервые всерьез смогли оценить, насколько дорого им обойдется погоня за нумидийцами. В ходе нее велиты потратили большую часть своих дротиков, а те, что еще оставались, намокли и сделались непригодными для броска. Достаточно скоро они не смогли стоять под градом снарядов, которыми их осыпали балеарцы, и по приказу консула отошли в промежутки между манипулами. Ганнибал, в свою очередь, тоже отвел стрелков назад и усилил ими фланги. Это еще более ухудшило положение римских всадников, против которых и так уже было примерно в два с половиной раза больше пунийских конников, находящихся к тому же в гораздо лучшей физической форме. Кроме того, шедшие впереди карфагенского боевого порядка слоны своим видом приводили римлян в замешательство, а лошади при их приближении от страха бесились. Таким образом, сомневаться в исходе боя на флангах не приходилось. Очень скоро конница римлян и их союзников была опрокинута и бежала по направлению к реке.

Тем временем в центре, где с обеих сторон сражалась тяжеловооруженная пехота, бой долгое время шел на равных. Римляне, несмотря на все трудности, которые им пришлось преодолеть еще до встречи с врагом, дрались храбро и, продолжая сохранять численное преимущество, начали теснить пунийцев.

Однако развить успех им не удалось. Как только конница римлян отступила, фланги их пехоты были атакованы освободившимися балеарцами и пешими копейщиками, центр – слонами, а в тыл ударил скрывавшийся до условленного времени в засаде отряд Магона. Наименьшую угрозу, как оказалось, представляли слоны. Вышедшие навстречу велиты забросали их дротиками, так что животные повернули назад и, теряя управляемость, начали врезаться в строй собственной пехоты. Заметив это, Ганнибал приказал перебросить их на левый фланг против ценоманов, которые в ужасе бежали, понеся большие потери.

Окруженные со всех сторон, римляне и их союзники образовали круговую оборону и продолжали упорно сопротивляться. Около десяти тысяч человек, включая самого консула Семпрония, смогли все-таки прорваться сквозь строй Ганнибаловой армии – в этом месте им противостояла преимущественно кельтская легкая пехота, большую часть которой перерезали. Но это уже не могло повлиять на итог сражения. Вырвавшиеся из окружения были не в состоянии ни вернуться в лагерь, ни помочь остальным своим боевым товарищам, так как из-за пошедшего к тому времени проливного дождя стало невозможно как следует осмотреть местность и оценить обстановку. В результате этот отряд, сохраняя боевой порядок, благополучно дошел до Плаценции. По его примеру пытались идти на прорыв и несколько других групп легионеров, но спастись удалось немногим. Кому-то посчастливилось догнать отряд консула и прийти в Плаценцию, но большинство оставшихся в окружении были перебиты конницей и слонами или утонули в Требии. Непогода, ранее так помешавшая римлянам, теперь спасла жизнь многим из беглецов. Поднявшийся ветер с дождем помешали организовать серьезную облаву, и, ограничив преследование рекой, карфагеняне вернулись в лагерь праздновать победу. Те из римлян, которые вместе с консулом Сципионом оставались в лагере, вместе с некоторым количеством уцелевших после битвы той же ночью переправились на плотах через Требию и так же, как и отряд Семпрония, прибыли в Плаценцию, а оттуда перешли в Кремону. Карфагеняне не пытались их перехватить, то ли потому, что не заметили из-за дождя, то ли, «не будучи уже в состоянии двигаться от усталости и ран, притворились, что ничего не замечают». (Полибий, III, 73, 6–8; Ливий, XXI, 55, 5–11; 56, 1–9).

* * *

Сражение при Требии стало первым по-настоящему сокрушительным поражением римлян во Вторую Пуническую войну. Были наголову разгромлены сразу две консульские армии, при этом потери римлян оцениваются примерно в двадцать тысяч убитыми. Потери пунийцев определить сложнее, но, по всем признакам, они должны были быть незначительны и в основном приходились на кельтов. Едва ли не больший урон, чем вражеское оружие, нанесли карфагенянам холод, дождь и снег. Погибло много людей (и Полибий, и Ливий избегают здесь точных цифр, так что эта оценка кажется достаточно относительной), надо полагать, преимущественно раненых вьючных животных, и погибли почти все уцелевшие до этого времени слоны (по Полибию, в живых остался один слон, по Ливию – по меньшей мере восемь (Полибий, III, 74, 10; Ливий, XXI, 58, 11).

Итоги битвы фактически отдавали в руки Ганнибала всю Северную Италию – защитить ее римляне некоторое время были просто не в состоянии. Прямым следствием этого становился переход к пунийцам почти всех кельтских племен региона и новое пополнение их армии.

Победа при Требии явилась результатом осуществления блестяще задуманной тактической операции. Здесь в полной мере проявилось умение Ганнибала великолепно ориентироваться на местности, в полной мере использовать сильные стороны своих войск, предугадывать действия неприятельских полководцев и, в отличие от своих противников, творчески подходить к решению поставленной задачи. Битва была выиграна им еще до того, как началась рукопашная, и может быть отнесена к настоящим шедеврам полководческого искусства Античной эпохи. Благодаря умело проведенным отвлекающим маневрам более многочисленная римская армия была истощена, не успев вступить в боевое соприкосновение, после чего окружена и едва не погибла до последнего человека. Одной из главных причин победы пунийцев принято отмечать превосходство боевых качеств их конницы, однако в данном случае это явно не имеет значения; при таком численном соотношении и умелом его использовании победа осталась бы за карфагенянами, даже если бы их всадники были равны римским. Во всех действиях Ганнибала можно найти только один просчет: он не смог полностью уничтожить вражеские армии и допустил прорыв из окружения значительной части римлян. Причина этого, как кажется, заключается в том, что у карфагенян просто не хватило сил сдерживать римскую пехоту еще некоторое время, пока атаки с тыла и флангов не превратили бой в избиение. Впоследствии, в битве при Каннах, Пуниец сможет решить и эту проблему, не оставив противнику никаких шансов.

Испания, 218 г. до н. э

На протяжении большей части Второй Пунической войны испанский театр военных действий сохранял хотя и второстепенное, но тем не менее исключительно важное значение. По сути, господство в Испании означало для каждой из сторон – и для карфагенян, и для римлян – обладание плацдармом для обеспечения своего наступления на вражескую территорию. Во многом именно то, что ни те ни другие на протяжении нескольких лет не могли закрепить здесь своего преимущества, впрямую повлияло на длительнось всей войны.

Как уже говорилось, первый контингент римских войск был отправлен на Иберийский полуостров сразу после того, как Ганнибал переправился через Родан. Проконсул Гней Корнелий Сципион, которому его брат Публий поручил свои войска, вышел с флотом из устья Родана и, следуя вдоль кельтского побережья, подошел к традиционно лояльной римлянам греческой колонии Эмпориям (ныне Ампуриас) на северо-востоке Испании, где была сделана первая высадка. Отсюда римляне продолжили движение на юг, приставая к берегу напротив каждого сколько-нибудь важного иберийского поселения. Гней Корнелий старался действовать преимущественно мирными средствами, восстанавливая старые и заключая новые союзы с местными племенами, осаждая лишь те «города», жители которых отказывались признать его власть. Постепенно за ним утвердилась слава человека справедливого и избегающего необоснованной жестокости, так что вскоре все кельтиберские племена к северу от Ибера (надо полагать, те, что жили вдоль Средиземноморского побережья) заключили с ним союз, причем некоторые – Ливий особо отмечает среди них жителей горной, более удаленной от моря части страны – предоставили ему своих воинов, сформировавших несколько сильных вспомогательных отрядов.

Тем временем карфагенский полководец Ганнон, которому Ганнибал поручил контролировать территорию к северу от Ибера, поспешил навстречу неприятелю, не дожидаясь, пока тот переманит на свою сторону все местное население. Гней Корнелий тоже был всецело за скорейшее сражение, так как предпочитал разгромить врага по частям, чтобы не иметь дела с объединенными силами Ганнона и находившегося к югу от Ибера Гасдрубала. Сражение произошло у города Циссис (у Полибия Кисса) и закончилось достаточно легкой победой римлян. Карфагеняне потеряли шесть тысяч человек убитыми, две тысячи пленными, среди которых было много знатных пунийцев, в частности, сам Ганнон и союзный ему царь илергетов Индибил (у Полибия Гандобал), а кроме того, лагерь, в котором было собрано все имущество воинов, ушедших с Ганнибалом в Италию (Полибий, III, 76, 1–8; Ливий, XXI, 60).

Когда вести о римском вторжении дошли до Гасдрубала, он сразу же повел свои войска навстречу Гнею Сципиону. О мотивах его дальнейших действий сведения источников разноречивы. По словам Ливия, он узнал о поражении Ганнона только после того, как перешел Ибер, по причине чего изменил маршрут и направился к морю (Ливий, XXI, 61, 1); в соответствии же с Полибием, Гасдрубал еще до перехода Ибера был оповещен об итогах битвы при Циссисе и свернул по направлению к побережью, так как узнал о том, что высадившиеся там римские матросы и размещенная на кораблях пехота рассеялись по стране и не ожидают нападения (Полибий, III, 76, 9). Расходятся наши авторы и в оценке численности войск Гасдрубала. По Ливию, вся его армия исчислялась в восемь тысяч человек пехоты и тысячу всадников (Ливий, XXI, 61, 1), в то время как Полибий называет те же самые цифры, определяя силу отряда, который Гасдрубал повел к побережью, а значит, вся его армия была многочисленнее (Полибий, III, 76, 10). Обе версии выглядят вполне правдоподобными, но в данном случае, возможно, более близок к истине Полибий, поскольку рассказ римского историка выставляет Гасдрубала в менее выигрышном свете, а Ливий относился к карфагенянам с явной антипатией. Так или иначе, но (и в этом согласны оба автора), воспользовавшись беспечностью римских матросов и корабельных солдат, Гасдрубал атаковал их у города Тарракона и нанес ощутимые потери, после чего отступил за Ибер (Полибий, III, 76, 10; Ливий, XXI, 61, 2–3). Догнать его Сципион не успел и, наказав нескольких капитанов, ответственных за понесенное поражение, вернулся в Эмпории.

Между тем Гасдрубал, укрепив поселения на своем берегу Ибера, вновь переправился на его северный берег и спровоцировал восстание илергетов, а когда Гней Корнелий Сципион двинулся их усмирять, вновь отошел за реку. Выступление илергетов, а также авсетанов и лацетанов было подавлено, побежденные вынуждены были выдать еще больше заложников и выплатить штрафы. После этого римляне снова встали на зимние квартиры, на этот раз в Тарраконе. Там же базировался и флот (Ливий, XXI, 61, 5–11).

Таким образом, хотя Гнею Корнелию Сципиону не удалось нанести карфагенским войскам в Испании решающее поражение, общий итог кампании 218 г. до н. э. можно было назвать для него удачным. Практически весь Пиренейский полуостров севернее Ибера оказывался в руках римлян, что перекрывало карфагенянам возможность доставки грузов в армию Ганнибала сухопутным путем. Кроме того, было очевидно, что Гней Корнелий не остановится на достигнутом и вся борьба за господство в Испании еще впереди.

Италия, зима 218–17 г. до н. э

Поражение при Требии было для римлян настолько неожиданным, настолько шокирующим, что даже сам Семпроний не хотел верить в реальность всего случившегося и в отчете о битве представил дело так, будто победе римлян помешала бурная погода. Однако вскоре, естественно, до Рима стали доходить и другие новости, а именно, что карфагеняне заняли оставленный римский лагерь, что к ним примкнули кельты, а легионеры покинули поле боя и теперь сосредотачиваются в городах, куда им подвозят продовольствие по морю и Паду, потому что только эти пути не подконтрольны Ганнибалу.

Наконец, когда стали известны подлинные масштабы разгрома, римляне, преодолев охвативший их ужас, стали принимать меры к нормализации положения. Большую роль в этом сыграл все тот же Семпроний, который добрался до Рима, рискуя наткнуться на рыскавшие тут и там отряды пунийской конницы, и провел очередные консульские выборы, победу на которых одержали Гней Сервилий Гемин и Гай Фламиний.

В избрании именно этих людей отразилось сильнейшее обострение внутриполитической борьбы, потрясавшей в это время римское общество. Гней Сервилий считался представителем аристократии, близким к семейству Эмилиев-Клавдиев, и получил свою должность без особых проблем. Иначе обстояло дело с Гаем Фламинием, признанным лидером демократического движения. Именно он в 232 г. до н. э., будучи народным трибуном, провел закон о раздаче земель простым римским гражданам на Галльском поле, который стал главной причиной последней вспышки войны с кельтами Цизальпинской Галлии. Он же, впервые получив консульскую должность в 223 г. до н. э., разгромил инсубров, за что решением народного собрания получил триумф, при этом и консульства, и триумфа ему удалось добиться, несмотря на активное противодействие сената. Особую ненависть аристократии Фламиний заслужил поддержкой «закона Клавдия», запрещавшего сенаторам и их сыновьям владеть кораблями вместимостью свыше трехсот амфор, что закрывало перед ними перспективы в морской торговле. Новое назначение далось ему тоже исключительно благодаря всеобщей поддержке простого народа, наперекор воле сенаторов. Ситуация была такова, что, когда Фламинию предстояло выехать в Плаценцию к доставшейся ему по жребию армии, он всерьез опасался, что сенат постарается всячески задержать его, использовав в качестве предлога толкования ауспиций (птицегаданий) или другие неблагоприятные знамения и практиковавшиеся в подобных случаях поводы. Во избежание этого Гай Фламиний покинул Рим тайно, вызвав новую бурю возмущения среди нобилитета. Было даже решено во что бы то ни стало вернуть его, чтобы заставить исполнить все необходимые ритуалы, но новый консул проигнорировал требования присланных за ним послов и через несколько дней вступил в должность в Аримине.

Так, впервые за время Второй Пунической войны во главе римской армии оказались два консула, представлявшие если и не прямо враждебные друг другу, то достаточно остро соперничавшие слои общества. От таких полководцев трудно было ожидать не только согласованных действий, но даже одинаковых реакций на одни и те же события, ведь в своих решениях они старались руководствоваться прежде всего интересами выдвинувших их политических группировок, которые не всегда совпадали.

Самнитский шлем. III в. до н.э. Музей земли Баден, Карлсруэ, Германия.

Внутриполитические проблемы не помешали римлянам принять самые активные меры для исправления ситуации. Говоря словами Полибия, «римляне, как государство, так и отдельные граждане, бывают наиболее страшными тогда, когда им угрожает серьезная опасность» (Полибий, III, 75, 8). Набирались новые легионы, в Рим стягивались войска союзников, даже Гиерон в ответ на просьбу сенаторов прислал пятьсот воинов-критян и тысячу пельтастов. Войска были отправлены на Сицилию, на Сардинию, в Тарент и «все другие удобно расположенные пункты», были снаряжены шестьдесят новых квинкверем. В Этрурии и Аримине делались запасы продовольствия, так как именно здесь планировалось вести очередную военную кампанию (Полибий, III, 75, 4–8).

Хотя зимой боевые действия традиционно затихали, Ганнибал не упустил случая нанести римлянам несколько новых уколов. Пока основная часть его армии отдыхала в Цизальпинской Галлии, тревожить врага продолжала конница, на равнинах это были нумидийцы, а в горной местности лузитаны и кельтиберы. Своими рейдами они сумели полностью перекрыть сухопутные коммуникации римлян, оставив им возможность доставлять грузы только по морю или рекам. Однажды ночью массированной атаке пунийцев подверглось поселение недалеко от Плаценции, располагавшее важной морской гаванью и защищенное сильным гарнизоном. Ганнибал сам повел конницу и легкую пехоту, однако подойти к укреплению незаметно ему не удалось. Тревога, поднятая часовыми, была услышана даже в Плаценции, и находящийся там консул Сципион сразу выступил на помощь с конницей, в то время как легионы шли следом. Дело, впрочем, ограничилось только конной схваткой, в ходе которой сам Ганнибал получил ранение и вынужден был отступить.

Через несколько дней, когда рана Ганнибала немного зажила, он решил захватить городок Виктумулы, во время войны с инсубрами в 223 г. до н. э. превращенный в крупную римскую продовольственную базу, а теперь еще принявший большое количество беженцев со всей округи. На этот раз Ганнибал, похоже, не пытался делать тайны из цели своего очередного нападения, по крайней мере, жителям Виктумул стало заранее известно об угрозе своему городку. Ободренные вестями о недавнем отражении пунийской атаки на крепость под Плаценцией, они решили встретить врага в поле и, собрав ополчение в тридцать пять тысяч человек, вышли ему навстречу. Столкновение произошло достаточно внезапно для обеих сторон, так что противники даже не успели полностью перестроиться из походного порядка. В такой ситуации решающее значение имел боевой опыт, по части которого римские поселенцы не могли сравниться с ветеранами Ганнибала. Ополченцы были рассеяны, и на следующий день Виктумулы открыли ворота карфагенянам. Жители сдали оружие, но это не спасло их город от разграбления.

На время самых сильных зимних холодов Ганнибал прекратил и такие вылазки. Пунийцы восстанавливали силы перед новой кампанией, а их полководец продолжал всячески укреплять связи со своими новыми союзниками. Ганнибал по-прежнему демонстрировал, что пришел воевать исключительно с римлянами, в то время как остальные италийцы не должны считать его своим врагом. В доказательство этого он без выкупа отпустил домой всех пленных римских союзников, с которыми и раньше обращались хорошо, тогда как римляне содержались в нарочито суровых условиях.

Присоединившиеся к пунийской армии цизальпинские кельты, на чью поддержку Ганнибал так рассчитывал, тем не менее не внушали ему доверия. Узнав, насколько переменчивы могут быть их симпатии в зависимости от сиюминутной обстановки, он даже всерьез опасался покушений на свою жизнь. Чтобы обезопасить себя, а также иметь возможность лично изучать настроение в войсках, Ганнибал часто изменял свою внешность с помощью различных париков и соответствующей им одежды. Так он узнал, что кельты недовольны затягиванием боевых действий на собственной территории и стремятся как можно скорее вторгнуться в Центральную Италию. Было ясно, что чем скорее Ганнибал продолжит поход, тем меньше вероятность распада и беспорядков в его собственной армии (Полибий, III, 77, 3–7; 78, 1–5).

Испания, 217 г. до н. э.; действия на море

Тем временем боевые действия в Испании шли своим чередом. В начале лета 217 г. до н. э. командующий карфагенскими войсками Гасдрубал предпринял новое масштабное наступление на римлян, которое должно было вестись как по суше, так и по морю. Для этого за зиму им было снаряжено десять боевых кораблей, которые вместе с тридцатью уже имевшимися составили новую эскадру. Об имени командовавшего ею флотоводца в источниках имеются расхождения: Полибий называет Гамилькара, Ливий – Гимилькона (Полибий, III, 95, 2; Ливий, XXII, 19, 3).

Сухопутная пунийская армия и корабли вышли из Нового Карфагена и направились параллельно побережью на север, к устью Ибера. Гней Корнелий Сципион, узнав о приближении врага, сперва намеревался дать ему отпор одновременно на суше и на море. Однако, после того как до него дошли сведения о численности карфагенской армии, он решил не рисковать и сосредоточить усилия на разгроме вражеского флота. Римскую эскадру составили тридцать пять кораблей, команды которых были усилены отборными легионерами. Выйдя из Тарракона, они на следующий день были уже милях в десяти от Ибера, в устье которого к тому времени стоял карфагенский флот (Полибий говорит, что расстояние между их флотами составило всего около восьмидесяти стадий, то есть двух миль, что явно плохо согласуется с дальнейшим). Отправленные на разведку два массилийских корабля принесли точные данные о местонахождении противника, и Гней Сципион решил атаковать, пока карфагенские корабли находятся на стоянке.

Дальше в рассказах наших главных источников снова есть определенные различия. Так, Полибий утверждает, что карфагеняне заблаговременно знали о приближении вражеских кораблей (Полибий, III, 96, 1), в то время как у Ливия красочно рисуется ситуация, когда гонцы сообщают о подходе римлян и, хотя тех еще не видно, среди карфагенских моряков возникает паника, которая очень мешает им приготовиться к бою и в конечном итоге оказывается причиной их поражения (Ливий, XXII, 9–12). По Полибию же, этой причиной стала излишняя надежда пунийских матросов на помощь со стороны сухопутных сил (Полибий, III, 96, 3). Так или иначе, но карфагеняне изготовились к встрече противника одновременно как на море, так и на берегу, и последовавшее сражение между эскадрами очень быстро принесло успех римлянам. Теснимые врагом, пунийские корабли выбрасывались на берег либо застревали на мелях, а их экипажи бежали под защиту сухопутного войска. Довершая разгром, римляне увели все брошенные корабли карфагенян, которые удалось стащить на большую воду. Данные о потерях карфагенян также разнятся. Полибий говорит о двух потопленных кораблях и еще четырех, потерявших весла и команду (что же с ними после этого стало? Полибий, III, 96, 4), по Ливию, два пунийских корабля были захвачены в начале боя, а четыре потоплено (Ливий, XXII, 19, 12), и оба автора согласны в определении общего количества пунийских кораблей, попавших в итоге в руки римлян: двадцать пять из сорока.

Эта победа резко изменила баланс сил в Испании в пользу римлян, чем они не замедлили воспользоваться. Их флот совершил рейд вдоль побережья, в результате чего была захвачена и разорена Онусса. Также разграблению подверглись окрестности Нового Карфагена, для серьезного штурма которого у римлян пока не было сил. Набрав большую добычу, они частью уничтожили, частью увезли с собой огромные запасы спарта (эспардо, растение, волокна которого применялись для изготовления канатов). В ходе рейда был осажден и город на большем из Питиусских островов, Эбусе, однако неудачно, что, впрочем, не помешало завладеть значительной добычей после разорения нескольких поселков. Развивая успех флота, Гней Корнелий Сципион дошел с армией до Кастулонских гор, а Гасдрубал, не считая себя в силах достойно противостоять ему, отошел в Лузитанию (Ливий, XXII, 20, 4–12).

Успехи римлян вызвали широкий резонанс среди населения Испании. Еще до того как их эскадра ушла с Питиусских островов, с предложениями мира прибыли послы балеарцев, а немного позднее союзниками римлян стало больше ста двадцати местных племен.

Впрочем, не все иберийцы безоговорочно поддерживали римлян, и большинство из них, несомненно, исходило из сиюминутной политической конъюнктуры. Так, сразу после ухода войск Гнея Корнелия из-под Кастулона произошло восстание илергетов, во главе которого встали Мандоний и Индибил. На подавление его был брошен отряд велитов, который без особых трудов и жертв справился с поставленной задачей. Теперь уже на проблемы своих союзников отреагировал Гасдрубал, который привел армию в долину Ибера. Сразиться с римлянами ему не удалось, что никак не облегчило участь карфагенян: враждебные им кельтиберы, побуждаемые письмами Гнея Сципиона, перешли в наступление и захватили три города, а в двух битвах с армией Гасдрубала причинили достаточно серьезные потери: около пятнадцати тысяч убитыми и четырех тысяч пленными (Ливий, XXII, 21).

Вдохновленное достигнутыми успехами, правительство Рима решило еще усилить свою активность в Испании и направило туда Публия Корнелия Сципиона с флотилией из тридцати боевых кораблей (Ливий, XXII, 22, 1) – Полибий говорит о двадцати кораблях (Полибий, III, 97, 2), – большим количеством транспортов и восемью тысячами воинов. Произведя высадку в Тарраконе, Публий Корнелий совместно с братом первым среди римских полководцев отважился на проведение боевой операции к югу от Ибера. Переправившись через реку, они, сопровождаемые вдоль берега флотом, подошли к Сагунту, в котором пунийцами были собраны все взятые ранее от испанских племен заложники. Учитывая, что только страх потерять своих детей удерживал большую часть иберов от перехода на сторону римлян, важность овладения этим городом было трудно переоценить. Гасдрубал со своими войсками в это время боролся с восставшими кельтиберами и не мог оказать помощь сагунтийскому гарнизону под командованием Бостара, человека, как выяснилось, мало подходившего для этой должности.

Дальнейшему успеху римлян способствовала случайность, вполне, впрочем, закономерная. Один проживавший в Сагунте знатный ибер, Абелукс, видя, как плохо складываются дела карфагенян, решил принять сторону победителей. Чтобы обеспечить свое положение у новых хозяев, Абелукс считал необходимым как-либо выслужиться перед ними, а для этого лучше всего подходила передача им иберийских заложников. Пользуясь тем, что Бостар полностью ему доверял, Абелукс принялся его «обрабатывать». По его словам, карфагеняне были не в силах самостоятельно остановить римлян в Испании, и единственными, кто мог бы им в этом помочь, оставались иберийские племена, чьих заложников они держали у себя. Для того же, чтобы побудить их к активным действиям на своей стороне, необходимо вернуть им заложников, которые таким образом не попадут в руки римлян. Такие рассуждения, подкрепленные обещаниями щедрой награды от благодарных иберийских старейшин, показались Бостару убедительными, и он согласился тайно вывести заложников из города. Назначив время для этой операции, накануне ночью Абелукс пришел в римский лагерь, благо тот стоял всего в миле от городских стен, и, завязав контакт с воинами-иберами, дошел до командующего армией. Представ перед Публием Сципионом, он изложил ему практически те же самые аргументы, что и Бостару, но, естественно, с необходимыми изменениями: все иберы перейдут на сторону римлян, если в их руках окажутся находившиеся в Сагунте заложники. Достичь же этого очень просто, нужно только не упустить момент, когда их выведут из города. Неудивительно, что Сципион ухватился за эту идею и тотчас обо всем с Абелуксом договорился. Дальнейшее прошло четко по плану. Абелукс вернулся в Сагунт, с разрешения Бостара вывел иберийских юношей вместе с охраной из города и привел их в условленную ранее римскую засаду. После этого заложники были возвращены на родину, но теперь, конечно, данный акт подавался как доказательство великодушия римлян в сравнении с жестокостью карфагенян. Закономерен был и результат: сторону римлян приняло значительное количество новых иберийских племен. Однако сразу воспользоваться плодами этого успеха Сципионы не смогли, так как уже наступала зима и боевые действия были прекращены обеими сторонами (Полибий, III, 98–99; Ливий, XXII, 22, 6–21).

О том, как проходила кампания 217 г. до н. э. на море, сведения Полибия и Ливия вновь не совпадают, но при этом достаточно гармонично дополняют друг друга. По версии Полибия, чтобы как-то компенсировать свои неудачи в Испании, карфагенское правительство решило возобновить активные действия на море, а заодно и поддержать воюющего в Италии Ганнибала. Была снаряжена эскадра численностью в семьдесят кораблей, которая, сделав остановку на Сардинии, подошла к побережью Италии у города Пизы. Однако высадить здесь войска, как задумывалось раньше, не удалось: узнав о приближении неприятеля, командовавший в тот момент флотом консул Гней Сервилий поспешил наперехват со ста двадцатью квинкверемами. Когда об этом стало известно пунийцам, они спешно снялись с якоря и ушли вначале к Сардинии, а потом и в Карфаген. Сервилий пытался их преследовать, но безуспешно. Тогда он, прекратив погоню за пунийцами, сделал остановку в Лилибее, откуда повел свои корабли на юг, к Ливии. Там, к востоку от Малого Сирта (ныне залив Габес к югу от Туниса), римляне подошли к острову Керкина, жители которого откупились от разорения данью. После этого Сервилий повернул назад и захватил находившийся напротив Селинунта на Сицилии островок Коссир, где им был оставлен гарнизон. Вернувшись в Лилибей, римский флот, очевидно, встал на зимовку и не совершал более активных действий, а сам Сервилий вскоре вернулся в Италию к сухопутным войскам (Полибий, III, 96, 7–14).

Ливий вообще не упоминает о попытке пунийцев оказать поддержку Ганнибалу в Италии и об их флоте в семьдесят кораблей. Зато у него значительно подробнее рассказывается об экспедиции Гнея Сервилия к ливийскому побережью. Флот римлян (как и у Полибия, его численность определяется в сто двадцать кораблей) обогнул Сардинию и Корсику, по случаю взяв заложников среди местных племен, после чего дошел до Ливии. Тит Ливий повторяет слова Полибия о взимании дани с жителей островка Керкины, уточняя ее сумму – десять талантов серебра, а также говорит о разорении ими острова Мениги (ныне о. Джерба) там же, в малом Сирте. После этого римляне совершили высадку уже на ливийском берегу, где они начали мародерствовать, совершенно пренебрегая обычной дисциплиной, за что и поплатились. Карфагеняне устроили засаду, в которой перебили около тысячи вражеских солдат, среди которых погиб и квестор Тиберий Семпроний Блез, а остальных отогнали обратно к кораблям. Потерпев такую неудачу, Гней Сервилий в спешке отчалил и вернулся на Сицилию. Прибыв в Лилибей, он передал командование флотом претору Титу Отацилию, после чего сам отправился в Италию, где должен был принять командование сухопутными войсками после истечения срока диктаторских полномочий Фабия Максима (Ливий, XXII, 31, 1–7).

Таким образом, несмотря на явное использование не зависящих друг от друга источников, и Полибий, и Ливий признают факт морского похода римлян к ливийскому побережью и получение дани с жителей Керкины. Основное расхождение между ними в том, что Ливий упоминает об атаке римлян на собственно материковую часть Карфагенской державы, в то время как Полибий не говорит об этом ни слова. Несмотря на это, само содержание данного сюжета у Ливия указывает, скорее, на его правдоподобие, так как сомнительно, чтобы римский историк добавил от себя рассказ о весьма неудачной боевой операции его соотечественников. Отсутствие географических названий тоже не является серьезным свидетельством против версии Ливия, поскольку римляне могли и не знать, в какой местности они высадились, а нанести им такие крупные потери были в состоянии только жители страны достаточно густонаселенной либо обладавшей значительными военными ресурсами, коей в данном регионе мог быть только Карфаген.

В любом случае рейд Гнея Сервилия свидетельствовал об уязвимости морского побережья для вражеского вторжения и должен был стать тревожным сигналом для карфагенского правительства.

Нет оснований подвергать сомнению и упоминание Полибия о неудачной попытке карфагенян высадить десант в Италии, поскольку действия римлян по усилению своей группировки в Испании как раз соответствовали их замыслам лишить противника базы для каких-либо отправок подкреплений Ганнибалу, будь то по суше или же морем.

Итоги кампании 217 г. до н. э. в Испании частично компенсировали неудачи римлян на территории Италии. Здесь перевес был явно на их стороне, и казалось, что в борьбе за Пиренейский полуостров наступает перелом.

Ганнибал в Этрурии

Итак, за время зимовки 218–17 г. до н. э. обстановка в карфагенском лагере стала если не угрожающей, то внушавшей определенные опасения. Лучшим способом избежать нарастания внутренних беспорядков было продолжить поход на Рим, и Ганнибал, как только морозы начали идти на убыль, стал готовиться к выступлению, надеясь пройти в Этрурию через Апеннины и привлечь на свою сторону местное население.

Весна еще только начиналась, и погода в горах не только не благоприятствовала предприятию пунийцев, но оказалась страшнее любой вражеской армии, и по сравнению с разразившейся вскоре бурей «даже ужасы Альп показались почти ничем» (Ливий, XXI, 58, 3). Последуем и далее за описанием перенесенных карфагенянами в Апеннинах бедствий, которое оставил римский историк: «Дождь и ветер хлестали пунийцев прямо в лицо и с такой силой, что они или были принуждены бросать оружие, или же, если пытались сопротивляться, сами падали наземь, пораженные силой вьюги. На первых порах они только остановились. Затем, чувствуя, что ветер захватывает им дыхание и щемит грудь, они присели, повернувшись к нему спиною. Вдруг над их головами застонало, заревело, раздались ужасающие раскаты грома, засверкали молнии; пока они, оглушенные и ослепленные, от страха не решались двинуться с места, грянул ливень, а ветер подул еще сильнее. Тут они наконец убедились в необходимости расположиться лагерем на том самом месте, где были застигнуты непогодой. Но это оказалось лишь началом новых бедствий. Нельзя было ни развернуть полотнище, ни водрузить столбы, а если и удавалось раскинуть палатку, то она не оставалась на месте; все разрывал и уносил ураган. А тут еще тучи, занесенные ветром повыше холодных вершин гор, замерзли и стали сыпать градом в таком количестве, что воины, махнув рукой на все, бросились на землю, скорее погребенные под своими палатками, чем прикрытые ими; за градом последовал такой сильный мороз, что, если кто в этой жалкой куче людей и животных хотел приподняться и встать, он долго не мог этого сделать, так как жилы окоченели от стужи и суставы едва могли сгибаться. Наконец резкими движениями они размялись и несколько ободрились духом; кое-где были разведены огни; если кто чувствовал себя слишком слабым, то прибегал к чужой помощи» (Ливий, XXI, 58, 3–10). Так ли все происходило на самом деле, или Ливий чем-либо приукрасил свой рассказ, но в главном ему, думается, стоит доверять: первая попытка перехода карфагенян через Апеннины, в результате которой погибло много (точные цифры неизвестны) людей, вьючных животных и семь слонов, провалилась. Спустя два дня они были вынуждены спуститься с гор (Ливий, XXI, 58, 11; 59, 1).

Вероятно, неудача сильно раздосадовала Ганнибала, и он на некоторое время потерял самообладание. Решив атаковать Плаценцию, где укрывались воины Семпрония, к тому моменту уже вернувшегося из Рима и пока не сдавшего должность, Пуниец действовал довольно прямолинейно. С двенадцатью тысячами пехоты и пятью тысячами всадников он стал провоцировать на бой консула Семпрония, что ему вскоре удалось. Судя по всему, Ганнибал не подготовил врагам заранее никакой ловушки, надеясь легко победить. Однако натиск римлян оказался таким сильным, что карфагеняне отступили до самого лагеря, где и заняли оборону. Отбивая атаки противника, они выделили специальный отряд для вылазки, и теперь Ганнибал только поджидал нужного момента, чтобы бросить его в дело. Такой момент наступил, когда Семпроний убедился в бесперспективности дальнейшего штурма лагеря и подал команду отходить. Тут же ему вдогонку бросились пунийцы – конница на флангах, пехота в центре, и в последовавшей за этим схватке римлянам пришлось непросто, однако быстро наступившая ночь прервала сражение, которое грозило закончиться для римлян новым разгромом. Потери сторон были примерно равными: по шестьсот человек пехоты и по сто пятьдесят всадников, при этом у римлян сильно пострадал командный состав: погибли пять трибунов, три префекта союзников и значительное количество всадников. Тем не менее в целом итоги столкновения можно было охарактеризовать как ничейные.

Таким образом, с начала весны Ганнибалу не удалось достичь каких-либо стоящих успехов, тогда как время работало не в пользу карфагенян. Перед Ганнибалом по-прежнему стояла задача провести войска в Центральную Италию. Для этого существовали два пути. Первый вел через Апеннины в долину Арна, второй, называемый Фламиниевой дорогой, проходил по долине Пада до Аримина, затем по долине Метавра до Апеннин и далее через перевал в долину Тибра. Разумеется, римляне знали об этих маршрутах и приняли меры, чтобы перекрыть их: два легиона консула Гнея Сервилия стояли в Аримине и два легиона Гая Фламиния расположились в Арреции.

Верный себе, перед походом Ганнибал провел самую тщательную разведку всех возможных вариантов маршрута, и выяснилось, что есть один путь, ведущий из долины Пада в долину Арна, от Бононии (Болоньи) до Пистории (Пистойи), главное преимущество которого заключалось в том, что, в отличие от всех остальных, римляне (в данном случае Гай Фламиний) оставили его без охраны. Причины были вполне обоснованными: этот путь, хотя и был достаточно короток, проходил через болотистую низину, вода в которой из-за весеннего разлива Арна еще больше поднялась, так что пройти просто не представлялось возможным; во всяком случае, никто в Риме не помнил, чтобы враги появлялись именно с этого направления.

Статуя кельтского воина. I в. до н.э. Муниципальный музей г. Вашер, Франция.

Не стоит и говорить, что одно лишь преимущество внезапности, которое Ганнибал мог бы получить, пройдя этим маршрутом, во многом предопределило его выбор. Когда же местные проводники уверили Пунийца, что, несмотря на заболоченность, дорога достаточно тверда, чтобы по ней можно было пройти, решение было принято.

Итак, карфагенская армия вторично снялась с лагеря и пошла по указанному пути. Во главе колонны шли лучшие части, иберийцы и ливийцы, под защитой которых следовал обоз. С ними на единственном уцелевшем слоне ехал Ганнибал. Далее были поставлены кельты, а арьергард составляла конница под командованием Магона, в задачу которой входило, в частности, не давать идущим впереди кельтам, да и остальным пехотинцам отставать и отбиваться от общего строя.

Дорога давалась исключительно тяжело: по пояс в воде, воины преодолевали водовороты, трясины, сооружали импровизированные переправы через глубокие места в русле реки и упрямо шли вперед. Гибли и люди, особенно кельты, и вьючные животные, на трупах которых воины могли хоть ненадолго отдохнуть и поспать, поскольку больше сколько-нибудь твердых и, главное, сухих мест поблизости не было. Вообще невозможность выспаться стала, наверное, самым тяжелым испытанием для пунийцев во время этого прорыва.

Жертвой экстремальных условий похода стал и сам пунийский полководец. Вероятно, по причине всевозможных болотных испарений у Ганнибала случилось обострение болезни глаз, которая начала проявляться в последнее время. Останавливаться на лечение было негде и некогда, в результате чего один глаз, скорее всего правый, перестал видеть (Полибий, III, 80; Ливий, XXII, 2; Непот, IV, 3).

И вот после четырех дней и трех ночей непрерывного марша карфагенская армия вышла из болот. Вновь смешав все планы своих противников, Ганнибал оказался в Этрурии.

Тразименское озеро

Завершив свой изматывающий переход по болотам, армия Ганнибала остановилась на краткий отдых. Высланные по всем направлениям разведчики изучили окружающую местность, а также расположение войск противника. Карфагеняне оказались в богатой и плодородной области между городами Фесулы и Арреций, у последнего из которых находилась армия консула Фламиния.

Теперь римляне не преграждали путь Ганнибалу в центр Италии и к самому Риму, однако стратегическая задача, стоявшая перед пунийским полководцем, оставалась прежней: перед тем как завоевывать Рим, нужно было разбить его армии, желательно порознь. А значит, не в его интересах было избегать встречи с Гаем Фламинием, который теперь мог объединить свои легионы с армией Гнея Сервилия, чье пребывание в Аримине теперь потеряло всякий смысл.

Личность будущего противника, Гая Фламиния, интересовала Ганибала особенно, и в этом он явно выгодно отличался от своих римских визави, что особенно отметил искушенный в военном деле Полибий: «Действительно, нужно быть невежественным или ослепленным, чтобы не видеть, что важнейшая задача военачальника – постигнуть характер и природные наклонности неприятельского вождя. Если в борьбе один на один, шеренги с шеренгой, стороне, жаждущей победы, необходимо сообразить, каким образом цель может быть достигнута, какие части тела противника обнажены или не защищены оружием, то начальник всего войска должен отыскивать не открытую часть тела, но слабую сторону в характере противника: ведь многие вследствие легкомыслия и полной нерадивости губят вконец не только государство, но и собственную жизнь. …если кто в состоянии постигнуть ошибки ближнего и при нападении на неприятелей имеет в виду слабую сторону вождя их, тот очень быстро одержит решительную победу. Если потеря кормчего предает все судно с командою в руки врагов, то точно так же, если кому удастся опутать неприятельского вождя кознями или хитро рассчитанными планами, тот часто завладевает всем войском противника. Так и теперь Ганнибал постиг и принял во внимание все качества неприятельского вождя, благодаря чему и удался план его» (Полибий, III, 81, 1–4, 10–12).

Так какое же представление о римском консуле могло сформироваться у пунийского полководца? Его яркий и практически одинаковый портрет дают и Полибий, и Ливий, однако стоит помнить, что оба этих автора ни в коей мере не сочувствовали демократическим слоям Римского государства, признанным лидером которых на тот момент являлся Фламиний, а вследствие этого относиться к их словам следует с определенной осторожностью. Любимец плебса предстает перед нами человеком излишне самоуверенным, не слушающим чужих советов, пренебрегающим традициями религии, искусным демагогом, способным увлечь за собой толпу, и при этом заведомо плохим полководцем. Однобокость такой характеристики очевидна. Суммируя то, что нам известно о нем (кстати, от тех же авторов), можно заключить, что Фламиний был решительным, достаточно импульсивным и, безусловно, сильным человеком, умеющим последовательно отстаивать свою позицию. Упрекать его в отсутствии полководческих способностей было бы неправомерно, ведь он в свое время нанес поражение инсубрам, а кельтам, в том числе и цизальпинским, доводилось разбивать не только исключительно бездарных военачальников. Впрочем, как показали дальнейшие события, к числу военных гениев Фламиний тоже не относился.

Тем или иным способом Ганнибал рассчитывал вынудить римского консула сняться с лагеря и дать сражение в удобном для себя месте. Поскольку Фламиний пока что не предпринимал активных действий (в опровержение словам Ливия, будто он бросился бы на врага, даже если бы тот не двигался с места (Ливий, XXII, 3, 7), Ганнибал решил подтолкнуть его к необдуманным поступкам и начал демонстративный грабительский рейд в сторону Фесул, а потом повернул к Риму, проводя армию так, что из консульского лагеря отлично были видны многочисленные дымы от горящих тут и там городов и селений.

Долго терпеть подобное состояние дел Гай Фламиний, естественно, не мог, ведь от бесчинств карфагенян страдали в первую очередь небогатые поселенцы, чьи интересы он отстаивал, и, кроме того, бездействие в виду неприятеля, свободно разоряющего родную страну, противоречило элементарным понятиям о чести солдата и полководца. Неудивительно поэтому, что, игнорируя предложения подождать подхода второй консульской армии, он отдал приказ сниматься с лагеря и следовать за Ганнибалом, пока тот не дошел до Рима. Это само по себе, впрочем, еще не доказывает, что Фламиний стремился как можно скорее дать сражение, во всяком случае, он намеревался держать действия противника под контролем. Тем не менее, зная, что идущая навстречу по Фламиниевой дороге армия Гнея Сервилия уже близко, ни он, ни его воины не сомневались в победе, и, зараженные этой уверенностью, с армией толпами шли местные жители, неся с собой цепи для пленных карфагенян (Полибий, III, 82, 8).

Тем временем пунийская армия подошла к Тразименскому озеру и начала обходить его по северному берегу, неподалеку от города Кортоны. В этих местах горы подходят к самой воде, оставляя для прохода узкую долину, в которой Ганнибал и решил устроить засаду. Поскольку указания наших источников об особенностях местности довольно скупы, расположение карфагенской засады вызвало среди ученых долгие споры, породившие несколько не согласующихся между собой версий. Из них более предпочтительной кажется теория Коннолли, учитывающая произошедшие с того времени изменения уровня воды в озере и предлагающая в качестве места битвы серповидную долину между современными Туоро и Пассиньяно.

Пройти в нее можно было по узкой, зажатой между гор дороге, которая затем тянулась вдоль озера, а выход из долины прикрывал большой холм. На нем-то Ганнибал и устроил свой лагерь, а ночью стал расставлять армию для битвы. В лагере осталась только ливийская и иберийская пехота (около четырех и шести тысяч соответственно), балеарских пращников (около двух тысяч) и копейщиков (около восьми тысяч) он поставил также у выхода из ущелья, но ближе к озеру, с правой стороны от дороги, а кельтов (около двадцати пяти тысяч) и конницу (около десяти тысяч) расположил в отрогах гор, идущих вдоль озера, так что их правый фланг прикрывал вход в ущелье.

Утром 21 июня римская армия, всего около тридцати тысяч пехоты и трех тысяч конницы (Аппиан, Ганнибал, 8), не выслав разведки, начала втягиваться в долину. День был ненастный, с утра над озером повис густой туман, дававший лишнее преимущество карфагенянам, снизив и без того малую вероятность обнаружения их засад.

Римляне заметили противника только в тот момент, когда голова их колонны буквально натолкнулась на стоявших в боевом порядке пунийцев, перекрывших выход из долины. Сразу же за этим последовала команда Ганнибала атаковать всему войску. Ловушка захлопнулась. Римляне оказались под ударом с фронта, фланга и тыла. Туман мешал правильно оценить обстановку, и многие легионеры погибли, не успев ни толком построиться, ни даже изготовить оружие. Командиры, и в первую очередь сам Фламиний, пытались восстановить порядок, и Ливий пересказывает красивые слова, якобы произнесенные тогда консулом: «Мы спасемся не молитвами и обетами, а доблестью и силой. Пробьемся мечом через вражеские ряды: чем меньше страха, тем меньше опасности» (Ливий, XXII, 5, 2), однако все было напрасно, в рядах римской армии царил хаос: «Люди оборачивались на стоны раненых, на крики схватившихся врукопашную, на смешанный гул голосов, грозных и испуганных. Одни, убегая, наталкивались на сражающихся и присоединялись к ним; других, возвращавшихся на поле боя, увлекала за собой толпа бегущих. А бежать было некуда; справа и слева горы и озеро, спереди и сзади вражеский строй – вся надежда на себя и на свой меч. Каждый стал себе вождем и советчиком; …дрались, где кто оказался по воле случая или по собственному выбору – впереди или сзади, – и так были захвачены боем, что никто и не почувствовал землетрясения, которое сильно разрушило италийские города, изменило течение быстрых рек, погнало в них море, обрушило и сокрушило горы» (Ливий, XXII, 5, 4–8; о землетрясении упоминают также Плиний Старший и Цицерон).

Несмотря на практически безвыходное положение, римляне продолжали отчаянно сопротивляться и держались почти три часа. Фламиний сражался наравне со всеми, подавая пример своим воинам. Один из инсубрских всадников, Дукарий, ранее видевший консула, теперь узнал его в лицо и, горя желанием отомстить за нанесенное им за несколько лет до этого поражение, ринулся на Фламиния. Зарубив попытавшегося было остановить его консульского оруженосца, он добрался до Фламиния и пронзил его копьем.

После этого сопротивление прекратилось и римляне пытались найти спасение в бегстве. Из них немногим удалось выжить или избежать плена. Те, кто бросался в озеро и пытался плыть, тонули под тяжестью доспехов, другие останавливались, когда вода доходила им до горла, и гибли под мечами подъезжавших к ним пунийских всадников. Скрыться в окружающих горах тоже оказалось невозможно: их склоны были слишком круты, а в низинах были враги. Спастись из котла удалось части авангарда, насчитывавшей меньше шести тысяч человек. Они смогли прорваться вперед и, не зная из-за тумана общий характер битвы, остановились на вершине одного из холмов, чтобы подождать ее итога. Когда же масштабы разгрома стали ясны, они попытались уйти, но на следующий день были настигнуты у одной из деревень пунийской конницей во главе с Магарбалом, которой, не имея возможности сопротивляться, сдались под гарантии сохранения жизни.

У карфагенян погибло, по данным Ливия, две с половиной тысячи человек (Ливий, XXII, 7, 3), Орозий говорит о двух тысячах (Орозий, IV, 15, 5), Полибий называет цифру в полторы тысячи человек (Полибий, III, 85, 5), что, вероятно, предпочтительнее, учитывая, что Ливий в данном случае ориентировался на труды современника событий Фабия Пиктора, симпатизировавшего римлянам. О потерях римлян сохранились противоречивые сведения, все вместе свидетельствующие об одном: эти потери были огромны, даже если брать в расчет только минимальные оценки. У Полибия говорится о пятнадцати тысячах пленных и таком же количестве убитых (Полибий, III, 84, 7, 85, 1), Ливий тоже называет цифру в пятнадцать тысяч убитых и десять тысяч спасшихся (Ливий, XXII, 7, 2). Евтропий (III, 9) и Орозий (IV, 15, 5) приводят данные о двадцати пяти тысячах убитых, шести тысячах пленных и десяти тысячах спасшихся.

В отношении пленных Ганнибал поступил так же, как и в предыдущих случаях: римских граждан взял под стражу, включая и тех, что сдались Магарбалу, заявив, что тот не имел права давать какие-либо гарантии; латинские союзники были отпущены без выкупа. Тела павших карфагенян были погребены, пытались найти и останки Фламиния, но безуспешно (Ливий, XXII, 7, 5).

* * *

Битва при Тразименском озере вошла в большинство исследований и учебников по военной истории, став классическим примером успешного применения засады в таких масштабах. В качестве тактика Ганнибал вновь оказался на голову выше своего противника; парадоксально, но, как и в случае битвы при Требии, пунийский полководец продемонстрировал лучшее знание местности и умение приспосабливаться к ее особенностям, чем римляне, для которых эти земли были родными. Возможно, именно то, что римская армия действовала в пределах собственной страны, стало дополнительным фактором, способствовавшим ее поражению, так как полное отсутствие разведки могло быть вызвано беспечностью людей, находящихся у себя дома.

Диктатура Фабия Максима

Когда вести о трагическом итоге последней битвы дошли до Рима, жители города стали в панике сбегаться на форум для получения официального подтверждения или опровержения. Скрывать истину, как в свое время попытался сделать Публий Корнелий Сципион в отношении сражения при Требии, было бессмысленно – поражение оказалось слишком страшным. На трибуну взошел претор Марк Помпоний и коротко объявил: «Мы побеждены в большом сражении!» (Полибий, III, 85, 8; Ливий, XXII, 7, 8). Ничего конкретного он больше не сказал, и город оказался во власти слухов, как водится, еще сильнее преувеличивавших ужас случившегося.

Сенат, впрочем, не отступил от своих обязанностей и в течение нескольких суток обсуждал сложившееся положение и способы выхода из него. Ливий ставит это в заслугу преторам, которые просто не выпускали сенаторов из их здания, участвуя во всех совещаниях (Ливий, XXII, 7, 14).

На третий день после известия о тразименской катастрофе пришли новости еще об одном поражении. Консул Гней Сервилий, чья армия располагалась у Аримина, узнав о проникновении пунийцев в Этрурию, решил пойти на соединение с силами Гая Фламиния. Однако вести в поход сразу всю армию показалось ему невозможным, «потому что войско его было слишком тяжело» (Полибий, III, 3). Почему одна консульская армия могла быть значительно «тяжелее» другой, понять невозможно, и очень может быть, что это только отговорка, придуманная Сервилием в оправдание своей явно не своевременной задержки с подмогой коллеге-сопернику. Все, что он отправил Фламинию, – это четырехтысячный конный отряд во главе с пропретором Гаем Центением. Ганнибалу стало известно об этом вскоре после сражения (эффективность пунийской разведки вызывает настоящее восхищение), и он выслал на перехват конницу и копейщиков во главе с Магарбалом. Удача и здесь сопутствовала пунийцам, которые (хотя в источниках об этом не говорится) вновь могли воспользоваться засадой, поскольку заранее узнали о приближении врага. В первом же столкновении погибла почти половина отряда Центения, уцелевшие всадники пытались спастись, заняв оборону на каком-то холме, но, не имея возможности продержаться хоть сколько-нибудь долгое время, сдались в плен уже на следующий день (Полибий, III, 86, 1–6; Ливий, XXII, 8, 1).

Так всего за три дня была уничтожена почти половина всех римских войск, находящихся на тот момент в Италии, и почти вся конница. Теперь главным вопросом стало, куда пойдет пунийская армия. Путь на Рим был свободен, но Ганнибал пока не торопился нанести удар в сердце римско-италийского союза. Еще не покинув поля боя, он уделил много времени обсуждению создавшейся обстановки с братом и ближайшим окружением. По мнению Ганнибала, перелом в войне наступил, и он уже не сомневался в своей окончательной победе, но время для штурма самого Рима еще не пришло. С одной стороны, силы пунийцев были пока явно недостаточны, чтобы всерьез угрожать такому большому городу, с другой стороны, военный потенциал Римской республики был далеко не исчерпан. Оставалась вполне боеспособная, хотя и лишенная конницы армия Гнея Сервилия, да и мобилизационные ресурсы республики были по-прежнему огромны. Исходя из этого, Ганнибал видел свою текущую задачу в окончательном разрушении союза Рима и италийских общин, после чего можно было взяться и за сам Вечный Город.

Вначале, правда, карфагеняне пошли по Фламиниевой дороге через Умбрию именно в направлении Рима, но после неудачной осады оказавшегося на пути города Сполетия повернули на восток, в Пиценскую область. Здесь, на благодатном побережье Адриатического моря, Ганнибал дал своим воинам вволю отдохнуть и пограбить. Оружие и доспехи, с которыми карфагеняне пришли в Италию, были заменены на лучшее из трофейного, которого после одержанных побед стало в избытке. Свою долю заботы получили и лошади, которых для излечения от коросты Ганнибал приказал купать в старом вине (Полибий, III, 87, 1–4, 88, 1).

Восстановив силы, карфагенская армия стала неторопливо продвигаться к югу, не отдаляясь от морского побережья. Пройдя через всю Апулию и разорив по пути земли нескольких племен (претутиев, марсов, марруцинов, пелигнов, френтанов), пунийцы добрались до Япигии, самой восточной оконечности Апеннинского полуострова, где, обосновавшись в окрестностях города Ойбония, стали опустошать прилегающие территории.

Тогда же Ганнибал нашел, наконец, возможность отправить в Карфаген официальный отчет о своих действиях и успехах. Новости были восприняты с радостью, так как пунийское правительство сохраняло заинтересованность в походе и изыскивало способы помочь своим армиям в Италии и Испании (Полибий, III, 87, 4–5).

Однако каким бы опустошительным ни был рейд Ганнибала вдоль побережья Адриатики, он не нес в себе непосредственной угрозы Риму с его окрестностями и дал римлянам поистине бесценное в их положении время, которое те не потратили впустую.

Впечатление после разгрома на Тразименском озере было таково, что, наверное, каждый римский гражданин думал теперь одинаково: над родиной нависла смертельная опасность и предотвратить ее можно только экстраординарными мерами. На такой случай законом было предусмотрено назначение диктатора, сосредотачивающего в своих руках власть обоих консулов. Сложность ситуации заключалась в том, что выбрать человека на эту должность мог только консул, а единственный, кто имел право это сделать, Гней Сервилий, в Рим еще не прибыл, и посылать к нему гонцов через контролируемую карфагенянами территорию было рискованно. Вследствие этого впервые в римской истории выбор был сделан народом, точнее, центуриатными комициями. Новым диктатором стал Квинт Фабий Максим Веррукоз, а начальником конницы Марк Минуций Руф, в чем тоже было отступление от правил, потому что раньше на эту должность назначал сам диктатор.

Этот выбор был исключительно символичным и отражал как изменения в стратегической линии римского правительства, так и внутриполитическую ситуацию в обществе. Фабий Максим, представитель одного из наиболее древних и могущественных аристократических семейств, Фабиев, был на тот момент уже заслуженным сенатором, политиком, обладавшим огромным авторитетом. Его карьера была блестяща. За свою долгую жизнь (дата его рождения доподлинно не известна, но предполагается, что к моменту описываемых событий ему было уже около шестидесяти лет) он успел принять участие еще в Первой Пунической войне, после чего дважды назначался консулом, причем во время первого консульства одержал победу над лигурами, за что был удостоен триумфа. Около 221 г. до н. э. случилось ему занимать и должность диктатора для проведения консульских выборов, и, по всей видимости, именно он возглавлял в 218 г. до н. э. посольство, объявив Карфагену новую войну.

С детства Фабий отличался спокойным, уравновешенным характером. Он ничего не делал второпях, всегда тщательно обдумывал свои поступки, за что и получил довольно резко звучащее прозвище Медлитель (Кунктатор). Однако теперь именно эти свойства его характера как нельзя более устраивали граждан Рима. С таким полководцем можно было быть уверенным, по крайней мере, в том, что армия не станет сломя голову гоняться за врагом и не нарвется на очередную засаду, в устройстве которых Ганнибал успел зарекомендовать себя непревзойденным мастером.

Избрание начальником конницы Марка Минуция тоже было не случайным. В отличие от выборов диктатора никаких препятствий к выполнению законной процедуры назначения не существовало, и кандидатуру на этот пост должен был утверждать Фабий Максим. Однако здесь, очевидно, на первый план выступили интересы противоборствующих политических группировок, и соперники Фабиев, Эмилии-Корнелии, смогли закрепить второй по важности пост в государстве за своим родственником Марком Минуцием. Тем самым подрывалась власть самого диктатора, ведь его первый подчиненный и заместитель, начальник конницы, де-факто был в значительной мере независимым в своих действиях. Реального единства управления армией достигнуто не было, и принятые меры в конечном итоге имели лишь половинчатый эффект.

В первый же день своего пребывания в должности Фабий Максим предпринял ряд мер, призванных успокоить общественность. Нужно было дать убедительное объяснение обрушившихся на Рим несчастий и указать способы борьбы с ними.

И новый диктатор справился с этим, пожалуй, настолько хорошо, насколько это было возможно, учитывая психологию людей той эпохи. Он созвал сенат и объявил, что главной причиной поражения Фламиния было его пренебрежение религиозными обрядами и ауспициями, необходимыми перед началом похода. Боги разгневаны, и надо их умилостивить. Чтобы узнать, как это сделать, жрецам-децемвирам было поручено открыть Сивиллины книги пророчеств, что дозволялось только в случае зловещих предзнаменований. Выяснилось, что не были должным образом исполнены обеты Марсу и нужно сделать все заново, а кроме этого, принести еще различного рода жертвы и построить новые храмы (Ливий, XXII, 7).

Таким образом, столь важная «идеологическая подготовка» нового этапа борьбы с захватчиками была проведена. Теперь граждане Рима могли быть уверены, что вполне обеспечат себе успех в войне, если правильно выполнят соответствующие религиозные церемонии, что было вовсе не так сложно, хотя и требовало большой щедрости.

Конечно, Фабий Максим не собирался ограничивать свои действия молитвами и жертвоприношениями. Пользуясь практически неограниченными полномочиями, которые ему предоставил сенат, диктатор начал возрождать армию и готовить страну для проведения новой стратегии боевых действий.

В непосредственное подчинение Фабия переходила вся армия Гнея Сервилия, для чего была разыграна сцена, призванная лишний раз подчеркнуть власть диктатора. Рядом с городом Окрикулом, на Фламиниевой дороге, консул, представ перед Фабием без сопровождения ликторов, передал ему два своих легиона и то, что осталось от легионов Сципиона, всего около тридцати тысяч человек. Кроме этого, в Тибуре (Тиволи) был назначен сбор двух новых легионов, а в самом Риме была проведена широчайшая мобилизация, затронувшая даже вольноотпущенников призывного возраста, имевших детей. Те из новобранцев, кто был старше тридцати пяти лет, оставлялись для охраны города, другие назначались во флот. Римская эскадра во главе с Гнеем Сервилием, которого отстранили от командования сухопутными силами, должна была выйти на перехват пунийского флота, захватившего транспорты, везшие продовольствие для войск в Испании (Ливий, XXII, 11, 2–9).

Стратегия, которой собирался придерживаться Фабий, в корне отличалась от того, что делали римские консулы раньше. Сознавая, насколько опасен его противник, и, вероятно, не переоценивая собственные полководческие способности, а также боевые качества только что мобилизованных новобранцев, он решил вообще отказаться от сколько-нибудь масштабных боев с основными силами карфагенян. Диктатор предлагал войну на истощение, в которой у римлян, учитывая их почти неисчерпаемые ресурсы, было заведомо больше шансов. Не надо стремиться разбить врага, достаточно пресечь его снабжение и избежать поражения собственных войск. Для этого Фабий вводил тактику «выжженной земли». Специальный указ предписывал всем жителям незащищенных городов и селений переселиться в более укрепленные места, при этом уничтожить на пути Ганнибала и дома, и урожай.

Сам Фабий во главе четырех легионов направился из Тибура на юг, в Пренесте, откуда, выйдя на Латинскую дорогу, пошел на сближение с неприятелем. Ганнибал находился неподалеку от Арпина, когда римская армия встала лагерем буквально у него под боком, не более чем в полутора километрах. Пуниец сразу же построил своих воинов в боевой порядок, надеясь спровоцировать Фабия на бой, но во вражеском лагере сохранялось спокойствие, и ему не оставалось ничего другого, кроме как отойти обратно.

Ганнибал еще некоторое время пытался заставить Фабия сразиться с ним, несколько раз меняя место лагеря и опустошая окрестные поля, принадлежавшие римским союзникам. Но все было напрасно. Римляне не реагировали на его маневры, и если выходили за пределы своего лагеря, то только за необходимыми дровами и фуражом, при этом держались вместе, не разбредались по окрестностям, а для их прикрытия в лагере всегда стоял наготове отряд конницы и велитов. Напротив, фуражиры пунийцев то и дело подвергались нападениям и уже не могли без риска покидать свой лагерь. Эти незначительные стычки, обычно заканчивавшиеся победой римлян, постепенно возвращали им уверенность в собственных силах и причиняли карфагенянам ущерб, который тем было не в пример труднее восполнить.

Поняв бесперспективность такого противостояния, Ганнибал решил продолжить свой грабительский рейд по Италии, снялся с лагеря и повел армию через Апеннины в Самний, одну из богатейших областей, еще не испытавшую тягости войны. Пунийцы опустошили окрестности Беневента и захватили лишенный укреплений город Телезию. Римская армия шла следом на расстоянии одного-двухдневных переходов, придерживаясь гористой местности и по-прежнему избегая крупных столкновений. Ганнибал, в свою очередь, тоже больше не искал с ними встречи, а повел армию дальше на запад, в приморскую область Кампанию. Этим, по словам Полибия, он надеялся достичь одного из двух: либо все же вынудить Фабия сразиться с ним, либо продемонстрировать его полное бессилие и неспособность защитить своих сограждан. Больше всего он рассчитывал, что это произведет впечатление на латинских союзников, ведь, несмотря ни на что, ни один из италийских городов до сих пор не перешел на его сторону (Полибий, III, 90, 13).

Если положение карфагенян можно было охарактеризовать как достаточно тревожное, поскольку их численность таяла, а нанести реальный ущерб вражеской армии не представлялось возможным, то и у Фабия Максима стали назревать весьма серьезные проблемы. Время шло, а враги продолжали практически беспрепятственно (мелкие стычки не в счет) разгуливать по Италии, предавая огню и мечу все на своем пути. Солдаты, чей страх перед непобедимыми пунийцами уже прошел (в первую очередь, кстати, благодаря тактике все того же Фабия), теперь рвались в бой и сетовали на медлительность и нерешительность своего командира. При этом самым недовольным действиями диктатора был начальник конницы, Марк Минуций, по словам Ливия, более опасный враг Фабия, чем сам Ганнибал (Ливий, XXII, 12, 11). Пользуясь должностью, он не упускал случая открыто критиковать диктатора, упрекая его в трусости и лени, причем раз за разом делал это во все большем кругу, а его речи неизменно встречали понимание аудитории. Все это было достаточно закономерно, ведь от Ганнибаловых походов страдали прежде всего простые земледельцы, которые если и могли спасти собственные жизни, бежав в города, то почти все хозяйство должны были обрекать на гибель. Время в такой ситуации работало не только против Ганнибала, но и против Фабия, и вскоре для каждого из них положение стало таково, что достаточно было одного сколько-нибудь крупного просчета, чтобы поставить все на грань катастрофы.

Ганнибал продолжал свое продвижение по Кампании. Лишним стимулом для этого стало то, что трое всадников, родом из этих мест, попав в карфагенский плен на Тразименском озере и приняв сторону своих врагов, теперь уверяли Ганнибала, что тот сможет без труда захватить столицу области – Капую. Здесь не обошлось без досадного для карфагенян недоразумения. Ганнибал узнал, что сможет преградить путь в Кампанию римлянам, если захватит город Казин, контролировавший перевал, через который из Лация проходила Латинская дорога. Однако, случайно или нет, местному проводнику послышалось название «Казилин», и он едва не привел пунийцев в совсем другой город, на слиянии Латинской и Аппиевой дорог. Проводник поплатился за свою ошибку жизнью, а пунийцы стали разорять земли Северной Кампании, в которых они, волею случая, оказались: сам Ганнибал – долину реки Вултурн, а Магарбал взялся за Фалернскую область.

Многочисленные дымы, поднимавшиеся к небу от горящих кампанских городов и усадеб, были отлично видны с разделяющего Кампанию и Лаций хребта Массик, куда Фабий ускоренным маршем привел свои войска. Вначале легионеры приободрились в надежде, что раз уж Медлитель стал торопиться, то битва будет скоро. Но диктатор и здесь ограничился пассивным наблюдением за противником, не спускаясь в опустошаемую долину, в результате чего в его армии едва не начался бунт. Больше всего негодовал начальник конницы Марк Минуций, во всяком случае, его слова имели наибольший вес. Недовольство диктатором росло и в Риме. Однако и это не заставило Фабия пойти на активные действия до конца лета. У него были собственные соображения относительно того, как следует побеждать противника.

Приближалась зима, и для Ганнибала важнейшей задачей стало найти место, где его армия не нуждалась бы в продовольствии. Богатая виноградниками Фалернская область для этого явно не подходила. Ганнибал решил перебраться со всей добычей обратно в Апулию и уже там дожидаться весны. Эти его планы были очевидны и Фабию Максиму, и он решил перекрыть горные проходы, по которым карфагеняне вошли в Кампанию, а теперь должны были возвращаться. Он занял небольшими отрядами перевал у горы Калликулы и Казилин, отделявший Фалернскую область от Кампании, поручил Марку Минуцию закрыть перевал у Таррацины, ведущий в Лаций, а остальные силы повел к проходу, через который Ганнибал должен был отступать (его точное местонахождение вызывает споры, возможно, он находился между горами Кайевола и Фосса и вел к городу Аллифе; (Ливий, XXII, 15, 3–4, 11; Полибий, III, 92, 9–11; 93, 1). На разведку Фабий отправил отряд из четырехсот союзных всадников во главе с Луцием Гостилием Манцином. Они наткнулись на занимавшихся грабежом нумидийцев и начали преследовать, однако те, заманив их почти до самого своего лагеря, сами перешли в атаку. Поняв, что на уставших лошадях от погони ему не уйти, Манцин решил принять бой и вскоре погиб с большинством своих воинов (Ливий, XXII, 15, 4–10). В тот же день к армии Фабия от Таррацины вернулся Марк Минуций, и они заняли перевал, ведущий в Самний. Отряд в четыре тысячи воинов расположился в самом проходе, а остальные силы заняли позицию перед ним и чуть в стороне (Полибий, III, 92, 10–11). Теперь деваться Ганнибалу было некуда, все пути, ведущие из Кампании, были перекрыты, и ему оставалось либо пробиваться, либо зимовать в исключительно неподходящих для этого местах, обрекая армию на истощение.

Вот теперь Фабий Максим уже не собирался медлить. Прорыва он не боялся, очевидно, надеясь взять противника в клещи, если он пойдет на перевал, поэтому всячески обдумывал план генерального сражения, которое, по его расчетам, должно было произойти на следующий день. Он никак не мог предположить, что этого дня у него уже не будет и за одну ночь Ганнибал развеет прахом все плоды его трудов.

Накануне пунийцы несколько раз пытались выманить главные силы римлян на равнину, но ничего не добились и только понесли излишние потери (по данным Ливия, восемьсот против двухсот убитых у римлян; Ливий, XXII, 16, 1–3). Но Ганнибал уже придумал, как выйти из западни. Он вызвал к себе Гасдрубала, который, кроме всего прочего, заведовал хозяйственной частью в войске, и поручил ему сделать как можно больше факелов, а также подогнать к лагерю из захваченных табунов порядка двух тысяч самых сильных быков. Когда это было сделано, Ганнибал созвал находившихся при армии рабочих и поставил перед ними задачу: по сигналу они должны будут гнать быков в сторону высот, рядом с которыми стоял римский отряд, закрывавший перевал. После этого всем воинам было приказано ужинать и отдыхать. Глубокой ночью по команде Ганнибала рабочие стали прилаживать факелы к рогам быков. Когда это было сделано, факелы подожгли и все стадо устремилось к заранее намеченным высотам. Вместе с погонщиками его направляли пунийские копейщики, которым Ганнибал дал особое задание. От них требовалось, когда быки будут уже неуправляемы, захватить высоты и отбить возможные атаки римлян. Остальная карфагенская армия тоже была приведена в боевую готовность и построена для прорыва: впереди тяжелая пехота, дальше конница, за нею обоз и в арьергарде иберы и кельты.

Охранявшие перевал римляне были потрясены и напуганы невиданным зрелищем: на ближайшие к ним холмы с грохотом несся поток огней, поджигавший по пути кусты и деревья. Что это было на самом деле, понять в темноте было трудно, и вполне могло сойти за толпу людей. Боясь быть окруженными и, очевидно, надеясь оказать противнику отпор, римляне ушли с перевала и поднялись на высоты. Каково же было их недоумение, когда им попались несколько быков с факелами на рогах. Неразбериха еще усилилась после того, как римляне наткнулись на идущих за быками карфагенских копейщиков. Столкновение не принесло явного успеха ни одной из сторон, отряды вскоре были разделены мечущимися животными и до рассвета простояли почти бок о бок.

В основном римском лагере тоже заметили необычное «факельное шествие». Фабий понял, что враг применил какую-то хитрость, но об истинном состоянии дел догадываться не мог и, верный своим принципам, не трогался с места, пока не рассветет. Ганнибал между тем беспрепятственно провел армию под носом у диктатора через никем не охраняемый перевал и был уже в Самнии (Полибий, III, 93–94; Ливий, XXII, 16–17).

С наступлением дня между оставшимися на холмах карфагенскими копейщиками и римлянами начался бой, итог которого явно клонился в пользу последних, пока Ганнибал не выслал на подмогу своим отряд иберов. Привычные к горной местности, они спасли положение и, по-видимому, нанесли римлянам серьезные потери, которые, впрочем, наши основные авторы оценивают очень по-разному: Полибий говорит о приблизительно тысяче человек, а Ливий лишь о нескольких погибших; потери самих иберов были минимальными (Полибий, III, 94, 5–6; Ливий, XXII, 18, 1–4). Оказавшись в Самнии, Ганнибал сделал ложный маневр в направлении Рима, но потом вторгся в область пелигнов, откуда пошел в Апулию (Ливий, XXII, 18, 6–7).

Фабий Максим не изменил своей стратегии даже после позора карфагенского прорыва. Он по-прежнему не атаковал противника, а шел параллельно ему, придерживаясь возвышенностей и прикрывая Рим. Не помешал он и взятию Ганнибалом апулийского города Гереоний (у Полибия Геруний). Богатый хлебом, он привлек Пунийца в качестве удобной базы для зимовки. На его предложение союза горожане ответили отказом, после чего город был взят штурмом, а все его жители перебиты. Свой лагерь Ганнибал устроил под городскими стенами, оградив рвом и валом. Армию он поделил надвое: две трети рассеялись по окрестностям в поисках фуража, а оставшаяся часть защищала их и охраняла лагерь.

События последнего времени основательно подорвали репутацию Фабия Максима. Его действия – или, как казалось большинству, бездействие – лишали армию верного шанса победить и избавить, наконец, страну от кошмара иностранного вторжения. Недовольство диктатором усилилось не только среди его же воинов, но и в Риме. Ганнибал тоже постарался дискредитировать своего противника: когда на пути его войск попалась вилла Фабия, он приказал оставить ее в неприкосновенности, в то время как все вокруг было предано огню (Ливий, XXII, 23, 4). Для многих в Риме это послужило лишним доказательством измены диктатора.

И вот, по прошествии всего нескольких дней Фабий фактически лишился своего поста. Его не отстраняли от должности, а попросту удаляли из армии под благовидным предлогом – оказалось, что ему необходимо совершить в Риме некоторые важные жертвоприношения. Фабию ничего не оставалось, кроме как покинуть армию, передав руководство ею начальнику конницы Марку Минуцию. Зная настроение своего заместителя, Фабий и просил, и умолял его не нарываться на сражение, а заботиться прежде всего о сохранении собственных сил. Он старался убедить Минуция, что прошедшее лето принесло пользу, так как римляне почувствовали уверенность, а пунийцы не одержали ни одной крупной победы, что уже можно считать достижением. Наверное, он и сам хорошо понимал всю бесполезность своих уговоров, да и истинные причины вызова в Рим не могли быть для него секретом: когда он принимал армию, его обязанности по проведению религиозных обрядов взял на себя претор Марк Эмилий (Ливий, XXII, 9, 11), а теперь его личное присутствие на жертвоприношениях посчитали более важным. Как только он уехал, Марк Минуций стал искать возможность разбить основные силы карфагенян в решающей битве (Полибий, III, 94, 8–10; Ливий, XXII, 18, 8–10).

Приняв единоличное командование армией, Минуций повел ее за карфагенянами. Сперва он, как и Фабий до него, придерживался гористой местности, но, когда был захвачен Гереоний, спустился на равнину и устроил лагерь на одном из холмов, где находилась крепость Калена. Ганнибал, зная о подходе римлян, перенес свой лагерь на пару километров от города и тоже расположил его на холме. Теперь он мог надежнее защитить фуражиров, которые продолжали рыскать по окрестностям, по крайней мере, такое объяснение его маневру дает Ливий, в чем он, скорее всего, прав лишь отчасти (Ливий, XXII, 24, 5). Как видится из дальнейших событий, план пунийского полководца был глубже.

Несмотря на близость неприятеля – расстояние до римского лагеря было всего около трех километров, – Ганнибал не перестал высылать своих воинов для фуражировки, только на этот раз ею занималась треть армии. Этим провокация не ограничилась: Ганнибал отрядил две тысячи копейщиков для захвата холма, находившегося между лагерями противоборствующих армий и господствовавшего над позицией римлян. Проделано это было ночью, и на следующий же день по приказу Минуция велиты выбили пунийцев с холма, на который римляне перенесли свой лагерь. Некоторое время после этого Ганнибал не посылал воинов на сбор продовольствия, но через несколько дней все же приказал выгнать скот на пастбище, а воинам продолжать заготавливать фураж. На этот раз такой маневр не остался безнаказанным. Дождавшись полудня, Минуций вывел армию в поле, причем тяжелая пехота контролировала пунийский лагерь, а конница и велиты, поделившись на несколько отрядов, занялись истреблением фуражиров, имея приказ пленных не брать. Повлиять на ситуацию Ганнибал не мог, у него едва хватило сил отстоять собственный лагерь. Его выручил Гасдрубал, который ранее отступил к старому лагерю у Гереония, а теперь подошел с четырехтысячным отрядом. Получив такое подкрепление, Ганнибал вывел свою армию из лагеря и отогнал, наконец, римлян (Полибий, III, 102, 1–8).

Сколько карфагенян было убито в тот день, неизвестно, но потери Ганнибала явно превзошли то, на что он рассчитывал. Наверняка Пуниец нарочно подставил часть своей армии под удар, однако действия Минуция оказались настолько грамотны, что тот на некоторое время потерял контроль над ситуацией. Впрочем, даже такой результат в целом отвечал новому тактическому замыслу Ганнибала. На следующий день карфагеняне снялись со своего лагеря на холме и вернулись на прежнюю позицию под Гереонием. Римляне трактовали это отступление как нерешительность и признание собственной слабости. Дальнейшее поведение противника только убеждало их в этом мнении, поскольку карфагеняне теперь выходили на фуражировку гораздо реже и вели себя осторожнее. Ободренный успехом, Минуций передвинул свой лагерь на холм, ранее занимаемый пунийцами (Полибий, III, 8–11).

Отчет начальника конницы об одержанной победе был с восторгом воспринят в Риме. Минуцию даже не было необходимости особо превозносить свои заслуги – хороших новостей ждали так давно, что любой успех казался предвестником окончательного разгрома врага.

Избиение карфагенских фуражиров нанесло существенный ущерб не только силам Ганнибала, но и еще более понизило авторитет Фабия Максима. Теперь для большинства римских обывателей, да и военных становилось ясно, что командование диктатора приносит стране один лишь вред: за все время пребывания в должности он не только не разбил карфагенян, но и не помешал им разорять страну, а стоило Фабию отлучиться из армии, как Минуций тут же чуть не уничтожил захватчиков. Сам диктатор по-прежнему не менял своего мнения о том, как надо вести войну, и говорил, что больше боится побед, чем поражений. Естественно, что такая критика успехов коллеги только подрывала и без того невысокое доверие к Фабию.

Начальник конницы настолько завладел симпатиями своего народа, что его, в обход всех законов и традиций, беспрецедентным решением народного собрания тоже наделили диктаторскими полномочиями. Инициатором этого решения Ливий называет народного трибуна Марка Метилия, а единственным из ораторов, кто осмелился публично его поддержать, – претора прошлого года Гая Теренция Варрона (Ливий, XXII, 25, 3–11, 18). Теперь в Риме стало два диктатора, что обесценивало значение диктатуры как таковой, низводя ее на уровень консульства.

Фабий Максим, чьи возражения против такого нововведения не были приняты во внимание, уехал из Рима к своей армии, даже не дожидаясь итогов голосования. Когда Минуций сравнялся с ним по должности, самым насущным стал вопрос о том, как два диктатора будут управлять войском. Варианты были такие же, как и в случае с двумя консулами, занятыми в одной кампании: либо они делят армию поровну, либо командуют ею по очереди, меняясь через день или более длительный промежуток времени. В итоге решили разделить армию – каждому досталось по два легиона и одинаковое количество конницы со вспомогательными отрядами. Наши авторы не согласны друг с другом относительно предпочтений диктаторов по этому поводу. Полибий говорит, что такой выбор сделал Минуций (Полибий, III, 103, 7–8), по словам Ливия, на разделении армии настоял Фабий (Ливий, XXII, 27, 8–10). Последняя версия кажется более логичной, поскольку в случае поочередного командования весь эффект от осторожной тактики Фабия неизменно сводился бы к нулю, когда наступала очередь его коллеги, а так Медлитель имел возможность сохранить хотя бы половину войска, не бросая его в различного рода авантюры.

Итак, теперь карфагенянам противостояли одновременно две римские армии, которые даже стояли порознь, разбив лагеря примерно в двух километрах друг от друга. Не воспользоваться такой ситуацией Ганнибал, конечно, не мог. От разведчиков, да и по опыту предыдущих месяцев он знал, насколько разного стиля командования придерживаются его противники, не были для него тайной и весьма натянутые отношения между самими диктаторами. Помня о том, как трудно заставить сражаться Фабия, он решил уделить основное внимание его коллеге и сопернику.

Между лагерями пунийцев и армией Минуция был холм, обладание которым предоставляло контроль над позицией противника. Недавний опыт давал Ганнибалу уверенность, что его противник не станет терпеть, если на холме закрепятся карфагеняне, и сразу же постарается выбить их оттуда. В отличие от нового диктатора, Ганнибал видел, что местность вокруг этого холма, хотя и безлесная, идеально подходила для засады, изобилуя различными достаточно глубокими канавами и ямами. Упускать такой шанс он уже просто не имел права. Ночью по этим канавам распределились отрядами по двести-триста человек пять тысяч легкой и тяжелой пехоты и пятьсот кавалеристов, а сам холм был занят небольшой группой легковооруженных пехотинцев.

На следующий день Минуций, помня о своих предыдущих успехах, тотчас же самым серьезным образом приступил к захвату злополучного холма. Казалось, что ничто не сломит римского упорства: когда первые атаки велитов были отражены, за ними в дело вступила конница, а потом в наступление сомкнутым строем пошла и тяжелая пехота во главе с самим диктатором. Однако прогнать легкий отряд карфагенян оказалось совсем не так просто. Ганнибал постоянно посылал подкрепления, и небольшая поначалу схватка постепенно разрослась до полномасштабного сражения с участием кавалерии с обеих сторон. Лаконичный рассказ Полибия не дает возможности восстановить ход боя во всех подробностях, но в общем картина вырисовывается следующая: тяжелая пехота римлян скорее всего еще не вступила в дело, когда в нее врезались отступающие под натиском карфагенской конницы велиты. Ряды римлян смешались, и Ганнибал дал сигнал к атаке воинам, остававшимся до того времени в своей засаде абсолютно незамеченными. Армия Минуция подверглась нападению сразу с нескольких сторон и, возможно, была даже окружена. От очередного полного разгрома римлян спас Фабий. Видя, в каком положении находится его недоброжелатель, он, оставив в стороне личную неприязнь, пошел на выручку. Воины Минуция уже не держали строй, когда поняли, что спасение близко. Воспрянув духом при виде приближающихся товарищей, они сплотились вокруг знамен и пробились навстречу легионам Фабия. Ганнибал не рискнул вступать в спонтанное сражение со свежими силами противника и отвел свои войска. Фабий тоже удовлетворился такими итогами дня и не стал его преследовать (Полибий, III, 105; Ливий, XXII, 28, 3–14, 29).

Бой, который чуть было не пополнил скорбный список поражений римской армии, был воспринят как победа Фабия. Если с военной точки зрения это было явным преувеличением, то в негласном соперничестве с Марком Минуцием им был одержан решительный успех. Впервые Фабий не только продемонстрировал свое превосходство над ним в качестве полководца, не давшего заманить себя в ловушку, но и спас жизнь как Минуцию, так и его воинам. Унижение новоявленного диктатора было очевидным, что не преминули отметить и Полибий, и Ливий, причем последний особенно не скупится на краски, описывая, как Минуций признал свою неправоту и выразил готовность подчиняться в дальнейшем. Его легионеры строем вошли в лагерь Фабия и, остановившись перед палаткой диктатора, приветствовали его солдат в качестве своих патронов. Сам Минуций, обратившись к Фабию Максиму как к отцу, сложил с себя полномочия диктатора и попросил оставить ему прежнюю должность начальника конницы (Ливий, XXII, 30, 1–5).

Так ли было на самом деле, сказать трудно, уж очень явно Ливий смакует торжество Медлителя, но факт признания Минуцием своего подчиненного положения не вызывает сомнений. Теперь, наученные горьким опытом, обе римские армии опять объединились и расположились общим лагерем (Полибий, III, 105, 10). В свою очередь, карфагеняне тоже провели ряд мер, которые подтверждали их победу в последнем бою: холм, ставший яблоком раздора, был окружен частоколом и отделен от основного пунийского лагеря рвом, а на его вершине заняли позицию дозорные. Так, оградив себя от внезапных атак противника, Ганнибал стал готовить армию к зимовке (Полибий, III, 105, 11).

На исходе 217 г. до н. э. шестимесячный срок полномочий диктатора подошел к концу. Римлянам предстояло вернуться к обычной системе управления посредством двух консулов, и Фабий Максим без каких-либо конфликтов сдал свою должность.

Время его диктатуры составило важный период Второй Пунической войны, по праву привлекавший большое внимание историков еще со времен Античности. Забегая вперед и принимая во внимание дальнейший ход событий, эти шесть месяцев 217 г. до н. э. можно было бы назвать несостоявшимся переломом в войне. В исторической и научно-популярной литературе вслед за античными авторами установилась своеобразная традиция возвеличивания роли Фабия в спасении римского государства и восприятие его самого как крупного и грамотного военачальника. Между тем менее предвзятый анализ его действий позволяет несколько откорректировать такой упрощенный образ. Если принимать во внимание первоочередную задачу, которую ставил перед собой Фабий Максим – не допустить нового разгрома армии, то следует признать, что он с ней в целом справился. За время его диктатуры римляне получили столь необходимую передышку, которая позволила им восполнить потери, понесенные на Тразименском озере. Новый, 216 г. до н. э. они встретили уже с другой армией, не уступающей по численности пунийской, уверенной в своих силах и снова рвущейся в бой. По большому счету, за вторую половину 217 г. до н. э. Ганнибал растерял преимущества, достигнутые предыдущими победами, и не добился никаких новых, не считая разве что огромного количества награбленной добычи. Все это стало результатом применения Фабием Максимом новой тактики, впоследствии связываемой античными авторами с его именем и заключающейся в избегании сколько-нибудь крупных столкновений с вражеской армией, изматывании ее в небольших стычках, контроле над ее передвижениями и препятствовании в сборе продовольствия и прочих необходимых припасов.

Вместе с тем нельзя не отметить и то, что успех от действий Фабия был далеко не полным. Ущерб, понесенный Ганнибалом от армии собственно диктатора, был, очевидно, весьма незначителен и сводился к группам мародеров, уничтоженных, когда пунийская армия стояла лагерем, и тем немногим, кто погиб во время прорыва из Кампании. Можно отметить лишь два случая, когда Фабий имел реальную возможность помериться силами со своим противником: у перевала, где в результате трюка с быками Ганнибал оставил его попросту в дураках, и в бою под Гереонием, когда римский полководец сам не счел нужным подвергаться излишнему риску и навязывать решительное сражение. Сверхосторожность Фабия имела своим результатом фактическую безнаказанность действий пунийской армии, которая совершенно свободно (исключение составил только пресловутый прорыв из Кампании) разгуливала по богатейшим областям Италии, творя на своем пути все, что заблагорассудится. Нужно воздать должное Ганнибалу, который, будучи не в состоянии разбить диктатора в открытом бою, так подорвал его авторитет, что это едва не привело последнего к досрочной отставке, а затем был близок к тому, чтобы уничтожить как минимум половину римской армии.

Тактика Фабия Максима таила опасность не только для того, против кого ее применяли, но и для того, кто ее применял, и в том виде, как ее трактовал сам Фабий, могла себя оправдывать достаточно ограниченное время. К концу 217 г. до н. э. это время явно истекло.

Консулы 216 года

Когда срок полномочий Фабия Максима закончился, власть ненадолго, до очередных выборов, вернулась к консулам Гнею Сервилию Гемину и Марку Атилию Регулу, назначенному вместо погибшего Гая Фламиния. Не решаясь сражаться с Ганнибалом в открытую и наученные предыдущим опытом, они продолжали следовать тактике Фабия Максима: сражений избегали, ограничиваясь перехватом отрядов мародеров, тщательно согласовывая свои действия. Успех в этой борьбе явно склонялся на сторону римлян, легионеры не только без большого риска наносили ущерб противнику, но и получали столь необходимый большинству из них боевой опыт. Чтобы дополнительно ослабить армию Ганнибала и вызвать уход из нее кельтов, в Цизальпинскую Галлию были направлены воины во главе с претором Луцием Постумием Альбином (по Полибию, у претора был один легион; по Ливию – два, что, по-видимому, ближе к истине; Полибий, III, 106, 6; Ливий, XXIII, 24, 8). Все эти меры действительно в значительной степени осложнили положение карфагенской армии, которая начала испытывать голод, и Ганнибал был даже близок к тому, чтобы перебазироваться в Галлию. Останавливало его лишь то, что союзниками и все еще колеблющимися италиками этот маневр будет воспринят как бегство, и он окончательно потеряет надежду на их поддержку (Ливий, XXII, 32, 1–3; Дион Кассий, фрагменты, 57, 21). Единственное, что ему оставалось, – ждать окончания зимы и возобновления активных боевых действий.

Тем временем наступил срок очередных консульских выборов. С самого начала проведение их оказалось связано с серьезными проблемами. В соответствии с законом для их организации требовалось присутствие хотя бы одного из консулов, а поскольку оба на данный момент находились со своими армиями в Апулии, было предложено кому-либо прибыть в Рим. Консулы, однако, отказались, боясь оставлять войска без командования. Тогда для проведения выборов был определен диктатор (Луций Ветурий Филон), но это назначение оказалось сделанным с какими-то нарушениями процедуры, и через две недели он был снят. В конце концов выборы были осуществлены под руководством интеррекса («междуцаря») – специально предусмотренного для подобных случаев должностного лица.

С таким трудом организованные, консульские выборы 216 г. до н. э. проходили в условиях острейшей политической борьбы, и их итоги самым непосредственным образом повлияли на дальнейший ход войны. Ситуация во многом напоминала ту, что сложилась год назад и привела к власти Гнея Сервилия и Гая Фламиния. Вновь, как и тогда, столкновение интересов плебса и патрициата отразилось как на подборе кандидатур, так и на окончательных результатах выборов.

На первую консульскую должность претендовали сразу несколько человек, из них три патриция: Публий Корнелий Меренда, Луций Манлий Вольсон и Марк Эмилий Лепид, а также двое плебеев из знатных родов – Гай Аттилий Серан и Марк Элий Пет. Однако благодаря поддержке народного трибуна Квинта Бебия Геренния избранным оказался третий ставленник плебса, его родственник Гай Теренций Варрон (Ливий, XXII, 34, 2–11; 35, 1–2).

По закону на оставшуюся консульскую должность необходимо было избрать патриция, и римская знать постаралась найти достойный противовес Варрону. Все его прежние соперники отказались от продолжения борьбы, и после долгих уговоров свою кандидатуру, получившую в итоге необходимое одобрение, выставил Луций Эмилий Павел. Всем было ясно, что этот опытный, уже побывший консулом в 219 г. до н. э. политик станет не столько товарищем и коллегой Варрону, сколько его противником.

Античные историки уделили значительное внимание описанию и сравнению личностей новых консулов. Однако, рассматривая их оценки, необходимо помнить о повлиявшей на них предвзятости, неизбежно следующей из политических симпатий самих авторов. Так, Полибий просто не мог соблюдать объективность, поскольку Луций Эмилий Павел приходился родным дедом его покровителю Сципиону Эмилиану, чьи предки должны были сохранять ореол образцовых римских граждан.

Позицию Полибия разделяет и Тит Ливий, который, излагая официальную сенатскую версию римской истории, особенно поусердствовал в очернении имени соперника Павла, Варрона. Созданный им образ, без устали повторяемый поколениями последующих историков, своей тенденциозностью и схематичностью настолько затмевает реального человека, что и до сих пор трудно не поддаться искушению воспринимать его некритично.

Между тем Гай Теренций Варрон был, безусловно, достаточно яркой фигурой на фоне своих современников. Выходец из социальных низов (Ливий с явным злорадством передает слухи о том, что отец его был мясником и Гай Теренций в детстве помогал ему «в этом рабском занятии»; Ливий, XXII, 25, 19), он выбрал для себя карьеру публичного политика, отстаивавшего интересы своих сотоварищей-плебеев. Его эмоциональные речи имели успех. Не обладая чьим-либо высоким покровительством, на пути к своему консульству он прошел все необходимые ступени политической лестницы: был квестором, плебейским и курульным эдилом и, наконец, в 217 г. до н. э. претором. Именно он в свое время высказался за уравнение власти начальника конницы Марка Минуция с диктатором Фабием. Его программа, позволившая победить на консульских выборах, в первую очередь отражала интересы беднейших слоев римского общества, в наибольшей степени страдавших от пунийского нашествия, и сводилась к требованию скорейшего победоносного завершения войны.

Ничего нового в этом не было. Простые земледельцы, чьи сыновья стали легионерами, а дома и наделы были разорены солдатами врага или даже собственными, во исполнение принятой Фабием Максимом тактики выжженной земли уже давно жаждали мира, а вину за затягивание боевых действий возлагали на аристократов, которым пережить ее превратности было, конечно, легче. Более того, и Гай Теренций, и народный трибун Квинт Бебий прямо обвиняли знать в том, что она сама спровоцировала войну, заманив Ганнибала в Италию, а теперь ее намеренно затягивает, для чего и придерживается способа ведения боевых действий Медлителя-Фабия (Ливий, XXII, 34, 4–11; 38, 6–7). Хотя последнее утверждение выглядит наивно и трудно сказать, относился ли к нему всерьез сам Варрон, однако несомненно, что в Риме было достаточно людей, готовых ему поверить. Ситуация же в обществе была настолько напряженная, что умелое использование настроений широкой массы населения могло дать опытному политику значительное преимущество в борьбе со своими соперниками. В сложившихся обстоятельствах победа над Ганнибалом могла бы стать и победой плебеев над патрициатом, последствия которой были в состоянии отразиться на государственном строе Римской республики.

Битва при Каннах

Пока консулы прошлого года, Сервилий и Регул, которым продлили полномочия, контролировали карфагенскую армию под Гереонием, граждане Рима со всей энергией готовились к решительному сражению. Солидарность с ними старались показать и их союзники. Так, зимой 217–16 г. до н. э. в город прибыли послы из Неаполя. Они привезли в дар сорок золотых чаш, предлагая любую другую помощь. Сенаторы поблагодарили послов и, чтобы не нанести обиды и в то же время не демонстрировать собственную слабость, из всех чаш оставили себе только самую легкую (Ливий, XXII, 32, 4–9). Еще один город на западе Лукании, Пестум, тоже прислал свое посольство, привезшее золотые чаши; им выразили благодарность, но дар не приняли (Ливий, XXII, 36, 9).

От царя Сиракуз Гиерона в Остию прибыл целый флот со всевозможными припасами и посольством, призванным выразить готовность поддержать римлян во всех испытаниях. Среди даров особенно выделялась золотая статуя Победы весом в двести двадцать фунтов, представлявшая ценность не только сама по себе, но и в качестве доброго предзнаменования, приносящего удачу. Значительной была и продовольственная помощь: корабли привезли тридцать тысяч модиев пшеницы и двести тысяч модиев ячменя, при этом в случае необходимости Гиерон обещал предоставить из своих запасов еще сколько угодно провианта, «пусть римляне только распорядятся». И это было еще не все. Зная, что в легкой пехоте у римлян служат также и иностранцы, сиракузский царь прислал тысячу лучников и пращников, чьей главной задачей должна была стать борьба со стрелками врага, прежде всего балеарцами. Все эти дары Гиерон дополнил советом претору, которому предпишут действовать на Сицилии, организовывать нападения на карфагенские владения в Ливии. Сенаторы, конечно, и на этот раз горячо поблагодарили ценного союзника и приняли помощь, проявив, впрочем, определенную разборчивость: золото, привезенное не из Сиракуз, отправили обратно (Ливий, XXII, 37).

Наряду с консульскими выборами были проведены и прочие необходимые назначения. Преторские должности получили Марк Помпоний Матон и Публий Фурий Фил, чьими обязанностями было разбирать тяжбы между римскими гражданами и чужеземцами. Кроме них были избраны дополнительно два претора: коллегой уже упоминавшегося Луция Постумия Альбина, областью действий которого была определена Галлия, стал Марк Клавдий Марцелл, в бытность свою консулом в 222 г. до н. э. прославившийся не только как умелый полководец, но и бесстрашный воин, разгромивший кельтов при Кластидии и в личном поединке убивший их вождя. На этот раз ему предстояло руководить армией на Сицилии.

Военные приготовления римлян были беспрецедентны и служат самым простым доказательством того, что не только демократические круги Рима стремились побыстрее закончить опостылевшую борьбу. Для того же, чтобы вести войну методами Фабия, на истощение, совершенно не нужно было созывать большую армию, достаточно было уже имевшейся. Очевидно, план правительства, исходившего из явной невозможности одолеть Ганнибала при сколько-нибудь равных условиях, сводился к тому, чтобы в решающей битве элементарно задавить карфагенян огромным численным перевесом. Об этом же свидетельствует и применяемая проконсулами Сервилием и Регулом тактика: пока собираются подкрепления, армию следует поберечь. О масштабах новой мобилизации не мог уверенно говорить уже Тит Ливий, так как разные авторы приводили разные цифры. По одним известным ему сведениям, набрано было десять тысяч человек, по другим – четыре легиона, то есть в таком случае собственно римские легионы удваивались. Такое же количество пехоты выставляли и союзники, а конницы вдвое больше, чем римляне (или, по данным Полибия, втрое; Полибий, III, 107, 12). Усилен был и состав легионов, что предусматривалось только в исключительных случаях: им придавались дополнительно тысяча пехотинцев и сто всадников, и таким образом каждый легион насчитывал пять тысяч пехоты и триста всадников. Общая численность войск, выступивших против Ганнибала, достигала, по данным Ливия, восьмидесяти семи тысяч двухсот человек (Ливий, XXII, 36, 1–5). Не сильно отличается от этого и оценка Полибия – до восьмидесяти тысяч пехоты и немногим более шести тысяч конницы. Греческий историк также подтверждает, что всего римляне располагали восемью своими легионами, не считая союзников (Полибий, III, 107, 9; 113, 5). Еще большую цифру называет Плутарх – девяносто две тысячи человек, – но она выглядит наименее правдоподобно (Плутарх, Фабий, 14). Кроме этой армии, два легиона ушли в Галлию с претором Луцием Постумом, и еще два оставались в Риме.

Усилен был и флот: к базировавшейся на Сицилии эскадре пропретора Тита Отацилия было добавлено двадцать пять квинкверем (Ливий, XXII, 37, 13).

Перед тем как выступить в поход, необходимо было выполнить положенные религиозные обряды и получить благоприятные предзнаменования, а как раз с предзнаменованиями складывалась достаточно тревожная ситуация. Говорили, будто в Риме и Ариции одновременно шел каменный дождь, в Сабинской области на статуях выступила кровь, в Цере горячий источник наполнился кровью, а несколько человек погибло от молнии в Крытом переулке, ведущем к Марсову полю. По этому поводу было решено справиться в Сивиллиных книгах, в соответствии с которыми сделали жертвоприношения (Ливий, XXII, 6–9).

Но, несмотря на все страхи, римляне надеялись и верили в будущую победу, и все общество было проникнуто небывалым доселе эмоциональным подъемом (Ливий, XXII, 36, 5). Когда к началу лета сбор войск был закончен, военные трибуны привели воинов к присяге, формулировка которой никогда ранее не применялась. Помимо обычной клятвы не собираться и не расходиться без приказа консула воины клялись друг перед другом в том, что «страх не заставит их ни уйти, ни бежать, что они не покинут строй, разве только чтобы взять или поискать оружие, чтобы поразить врага или спасти согражданина» (Ливий, XXII, 38, 1–4).

Так как оба консула находились вместе, неизбежно, как и в случае двойной диктатуры Фабия и Минуция, вставал вопрос о разделении командования, но на этот раз, судя по источникам, споров не возникало. Консулы решили руководить войском поочередно, меняясь через день. Это опять же опровергает данные о том, будто Варрон стремился к битве, а Эмилий Павел предпочитал выжидать. На деле это должно было привести к ситуации полного бессилия более осторожного полководца, поскольку намеренно встретиться с ищущим битвы противником легче, чем уклониться от него. Если консулы действительно расходились во взглядах на будущую кампанию, то им обоим было бы выгоднее постоянно командовать половиной армии, которая все равно составляла огромную силу, не уступавшую пунийской.

Тем временем дела в карфагенском лагере под Гереонием шли все хуже и хуже. Всю зиму и весну 216 г. до н. э. армия без толку простояла на одном и том же месте. Продовольствие заканчивалось, и добыть его поблизости было уже невозможно. Росло недовольство среди солдат, которые требовали задержанное жалованье, при этом ходили слухи, что многие наемники, особенно иберийцы, хотят перейти на сторону римлян. Ливий приводит сведения (которым он и сам, впрочем, не полностью доверял), что Ганнибал иногда даже намеревался бросить армию и с одной конницей пробиваться на север, в Галлию (Ливий, XXII, 43, 2–4). Насколько последнее утверждение правдиво, доказать невозможно, во всяком случае, пунийский полководец нашел другое решение назревших проблем.

О событиях, непосредственно предшествовавших битве при Каннах, Полибий и Ливий рассказывают по-разному, причем согласовать их версии практически невозможно. Остается либо довериться одному из историков, либо ставить под сомнение информацию обоих. Трудность заключается еще и в том, что как в первом, так и во втором случае налицо стремление авторов переложить всю ответственность за якобы заведомо неправильное решение дать генеральное сражение пунийцам на Гая Теренция Варрона, что, как выяснилось, противоречит всей логике мероприятий, проводимых римлянами в течение полугода до этого.

Вот как выглядит ситуация перед битвой при Каннах в изложении Полибия.

Началось лето, уже созрели первые плоды, когда Ганнибал приказал сниматься с лагеря. Его целью стал акрополь городка Канны, лежавшего на берегу реки Ауфид (Офанто), примерно в ста километрах к юго-востоку от Гереония. Тем самым решались сразу две задачи: поскольку в Каннах находилась римская продовольственная база, куда свозились запасы со всей округи, теперь голод карфагенянам не угрожал. В то же время это вынуждало римлян к активным действиям, так как в руки врага попадала не только провизия, но и исключительно выгодная укрепленная позиция, позволявшая контролировать все окрестности. Ганнибал добился своего. Проконсулы оказались в трудном положении: распоряжения сената предписывали им избегать серьезных столкновений с врагом, но и оставаться безучастными к его маневрам они не могли. Несколько гонцов было отправлено в Рим с запросом дальнейших инструкций, и ответ сенаторов гласил: дать сражение, но прежде дождаться подхода новой консульской армии, которая была уже готова к выступлению. Луций Эмилий Павел обратился к воинам с ободряющей речью, в которой объяснял причины предыдущих поражений и старался внушить уверенность в успешном исходе будущей битвы (Полибий, III, 108, 109). На следующее утро небывалая доселе римская армия начала свой роковой поход.

После двухдневного марша римляне расположились лагерем всего в пятидесяти стадиях (около десяти километров) от неприятеля (Полибий, III, 110, 2). Перед ними простиралась долина реки Ауфид, которая, сбегая с Апеннинского хребта, протекала на восток и поворачивала к северу. С юга и юго-востока вдоль течения Ауфида шла цепь невысоких холмов, на северной оконечности которых располагались Канны. Сама долина представляла собой поле, идеально подходившее для действий всадников.

Учитывая свойства местности, Эмилий Павел был против того, чтобы давать сражение именно здесь, зная о превосходстве вражеской конницы. Варрон был другого мнения и, когда настала его очередь командовать армией, решил перенести лагерь еще ближе к карфагенскому. Когда он был на марше, Ганнибал атаковал его отрядами кавалерии и легкой пехоты. Римляне не дрогнули, отразив натиск тяжелой пехотой, а затем бросили в контратаку велитов и конницу. Карфагеняне, будучи в явном меньшинстве, отступили, причем их потери заметно превышали то, на что рассчитывал Ганнибал. На следующий день командовал Эмилий Павел. Атаковать противника он пока не решался, занявшись перегруппировкой армии. «Третью часть войска он расположил по другую сторону реки, к востоку от места переправы, стадиях в десяти (около двух километров) от собственной стоянки и немного дальше от неприятельской. Сделано это было для того, чтобы прикрывать своих воинов, выходящих из противоположного лагеря за продовольствием, и угрожать карфагенским фуражирам» (Полибий, III, 110, 10–11).

Понимая, что его войско заперто в долине Ауфида и что битвы не избежать, Ганнибал объявил общий сбор и обратился к воинам с короткой речью, говоря, естественно, что враг будет разбит и это, наконец, позволит им выиграть войну и стать хозяевами Италии (Полибий, III, 111, 2–10). После этого «Ганнибал возвел частоколы и расположился лагерем на том самом берегу реки, где находилась и стоянка неприятелей» (Полибий, III, 111, 11). На следующий день карфагеняне готовились к битве, а еще через день вышли из лагеря и построились в боевой порядок. Луций Эмилий посчитал условия боя невыгодными и не ответил на вызов Ганнибала, посвятив день усилению обороны лагерей.

Чтобы побудить врага к более активным действиям, Ганнибал приказал нумидийцам напасть на римских солдат из малого лагеря, набиравших воду на реке. Это произвело ожидаемый эффект – рвущиеся в бой легионеры роптали, видя, как вражеские всадники подъезжают к самому частоколу их лагеря, и откладывать битву далее было уже невозможно. На следующий день, когда командование перешло к Варрону, с восходом солнца римляне начали строиться в боевой порядок, при этом воины из большего лагеря перешли на другой берег реки и соединились с остальной частью армии (Полибий, III, 113, 1–2). Видя это, Ганнибал тоже вывел армию в поле, при этом для того, чтобы оказаться напротив вражеского строя, карфагенянам тоже пришлось перейти Ауфид (Полибий, 113, 6).

Теперь на некоторое время оставим рассказ Полибия и обратимся к версии, предшествовавшей битве кампании в изложении Тита Ливия.

После того как в Риме было завершено формирование новой армии, она была объединена с той, что контролировала карфагенян под Гереонием. Было организовано два лагеря, из них меньший, в котором под командованием проконсула Сервилия Гемина находились один легион и две тысячи союзной пехоты и конницы, был расположен ближе к позициям Ганнибала. Другой проконсул, Марк Атилий Регул, по причине уже преклонного возраста был снят с должности и отправлен в Рим.

Такой поворот событий вполне устраивал Ганнибала, потому что затягивать противостояние дальше он не мог: добывать продовольствие в окрестностях было уже невозможно, а имевшегося хватало только на день, при этом была серьезная опасность того, что в случае голода и отсутствия активных действий иберы перейдут на сторону врага.

Первое столкновение новых противников произошло достаточно спонтанно. Римские легионеры без команды напали на карфагенских фуражиров и нанесли им серьезный урон, на менее чем сто убитых римлян пришлось тысяча семьсот пунийцев (соотношение все же слишком неравное; Ливий, XXII, 41, 1–2). Распаленные успехом легионеры начали преследовать врага, но Эмилий Павел, командовавший в тот день, сумел, наконец, взять ситуацию под контроль и остановил своих солдат, опасаясь наткнуться на засаду. И воины, среди которых было много новобранцев, и Теренций Варрон были раздосадованы тем, что у них была отнята победа. Зная все это через своих шпионов, Ганнибал на следующую ночь уже в самом деле решил устроить засаду. Пунийцы взяли с собой только оружие и, имитируя поспешное бегство, оставили полный всякого имущества лагерь и, перейдя за ближайшую цепь холмов, заняли позицию для внезапного нападения. Чтобы обман был убедительнее, в лагере разожгли много огней, как будто Ганнибал таким приемом хотел для прикрытия своего отхода создать иллюзию присутствия.

Поначалу казалось, что провокация сработала. Увидев, что вражеский лагерь опустел, легионеры стали требовать погони за врагом, а заодно и грабежа оставленной добычи. Эмилий Павел не решился идти вперед со всей армией, но предварительно выслал на разведку отряд луканских всадников во главе с префектом Марием Статилием. Подъехав к пунийскому лагерю, Статилий лично вместе с двумя всадниками осмотрел его и заподозрил подвох: огни горели только со стороны, обращенной к римлянам, палатки открыты, а все ценности были словно нарочно раскиданы на самых видных местах. Это, однако, не охладило пыла солдат, и Варрон уже готов был дать команду к наступлению, но в последний момент счастливая случайность спасла римлян. Во-первых, неблагоприятными оказались птицегадания, а главное, очень кстати от карфагенян к римлянам бежали два захваченных в плен раба, принадлежавших ранее один сицилийскому, а другой формианскому всадникам. Приведенные к консулам, они рассказали о затаившихся поблизости пунийцах, и это заставило римлян отказаться от грабежа вражеского лагеря (Ливий, XXII, 42).

Потерпев неудачу, Ганнибал оказался в весьма затруднительном положении: продовольствия оставалось мало и в войске начинались волнения. Понимая, что оставаться дальше на месте бессмысленно, он решил перейти в Апулию, снялся с лагеря и вновь, чтобы выиграть время, создал видимость подготовленной засады. Отправленный на разведку Статилий выяснил, что на этот раз вражеская армия действительно ушла, и римляне двинулись вслед за ней.

Ганнибал перевел свою армию к Каннам, у которых устроил лагерь. Подошедшие вскоре римляне, как и под Гереонием, построили два лагеря на разных берегах Ауфида, причем больший лагерь находился на одном берегу с пунийским. Между римлянами, ходившими к реке за водой, и карфагенянами то и дело происходили стычки, пока Ганнибал не решился вызвать врага на бой «в месте, природой созданном для конных битв». Его войско выстроилось в боевой порядок, а нумидийцы старались раздразнить неприятеля. Римляне не поддались и весь день оставались в лагере, хотя легионеры готовы были ринуться в бой, а между консулами возникла перепалка по поводу необходимости генерального сражения: Варрон был, естественно, за, а Павел против. Тем временем Ганнибал отвел свои войска, но послал нумидийских всадников напасть на римских водоносов из меньшего лагеря, что на другом берегу Ауфида. Разогнав легионеров, нумидийцы доскакали почти до самых лагерных ворот. Это настолько возмутило римлян, что они готовы были сейчас же начать бой, но командовавший в тот день Эмилий Павел удержал армию на месте. Когда же наступил следующий день, Гай Теренций Варрон, к которому перешло командование, вывел легионы в поле и, переправившись на другой берег Ауфида, построил их для битвы (Ливий, XXII, 43, 8–11; 44, 45, 1–5).

Итак, перед нами две версии хода кампании 216 г. до н. э., непосредственно предшествовавшей битве при Каннах. Какой же из них стоит отдать предпочтение? Основное различие между ними заключается в определении времени, когда карфагенская армия покинула свой лагерь под Гереонием и перешла к Каннам: Ливий говорит, что это произошло после того, как армия Варрона и Павла соединилась с легионами проконсулов Сервилия и Атилия, тогда как у Полибия захват карфагенянами Канн происходит значительно раньше подхода подкреплений к римской армии.

Безусловно, принять за правду рассказ Ливия с его подробным описанием неудачной засады, которую пытался организовать Ганнибал, очень соблазнительно, однако он плохо вписывается в общую логику стратегии, принятой римским правительством по окончании диктатуры Фабия Максима. Как уже выяснено, главной целью кампании 216 г. до н. э. сенат постановил дать карфагенянам решающее сражение, которое неминуемо должно было стать победоносным вследствие огромного численного перевеса, достигнутого беспрецедентной мобилизацией. Также необходимо критически относиться ко всем утверждениям и Полибия, и Ливия о разногласиях между консулами относительно необходимости самого сражения, помня, что единственное, о чем Варрон и Павел могли друг с другом спорить, – это местность, на которой было бы удобнее биться, учитывая превосходство противника в коннице. При этом кажется сомнительным, чтобы холмистые окрестности Гереония показались им менее подходящими, чем гладкая равнина под Каннами.

Вследствие этого совершенно естественной кажется ситуация, описываемая Полибием, когда, отчаявшись вызвать противника на открытое сражение, Ганнибал увел свою армию из-под Гереония к Каннам, а проконсулы, имея задание только контролировать его действия, посылают в сенат гонцов, спрашивая, что же им делать дальше. Если бы пунийцам под Гереонием противостояла вся римская армия, то Ганнибал, отлично осведомленный о настроениях в стане противника, наверняка попытался бы спровоцировать ее на бой, не ограничиваясь устройством засады. Ливий, однако, ничего об этом не говорит, в то же время неоднократно повторяя, что Варрон и большинство солдат хотели сражаться немедленно и только разумное руководство Павла удерживало армию от катастрофы. Будь так на самом деле, Ганнибалу стоило только дождаться дня, когда командование перейдет к Варрону, и вывести свои войска в поле. Однако почему-то желания Пунийца и «неразумного» консула совпали только под Каннами.

Большую полемику среди ученых вот уже на протяжении многих лет вызывает вопрос локализации самой битвы, а именно на каком берегу реки Ауфид она происходила. С этим также связана и проблема расположения лагерей как пунийской, так и римской армии. Из имеющихся в нашем распоряжении источников больше топографических подробностей содержится в труде Полибия, которому, очевидно, и следует уделить основное внимание. Первым ориентиром при этом должно стать течение Ауфида. Хотя известно, что современное русло реки не соответствует тому, каким оно было две с лишним тысячи лет назад, его общее направление измениться не могло и шло с юго-запада на северо-восток. Проходя к северу от Канн, примерно через шесть километров Ауфид двумя рукавами впадал в Адриатическое море. Вторым важным моментом является расположение лагерей армий Ганнибала и консулов. Поскольку пунийская армия, уйдя из-под Гереония, захватила акрополь Канн, очевидно, что первоначально ее лагерь находился на правом, южном, берегу Ауфида. Когда в долину Ауфида пришли римляне, они устроили два лагеря, из них больший, в котором находилось, по крайней мере, две трети от общего количества воинов, располагался на одном берегу с карфагенянами, а меньший – «по другую сторону реки, к востоку от места переправы, стадиях в десяти от собственной стоянки и немного дальше от неприятельской» (Полибий, III, 110, 10). Получается, что малый лагерь римлян находился на южном (или восточном, что в данном случае практически равноправно) берегу Ауфида, а лагерь карфагенян соответственно на северном, противоположном от Канн берегу реки. Возникает определенное противоречие, поскольку раньше ни у Полибия, ни у Ливия не упоминается о том, чтобы Ганнибал переносил свой лагерь из Канн через реку. Однако уже буквально в следующей главке Полибий рассказывает, как после неудачного нападения на входящую в долину Ауфида колонну римлян Ганнибал обратился к своим воинам с ободряющей речью, после чего «возвел частокол и расположился лагерем на том самом берегу реки, где находилась и стоянка неприятелей» (Полибий, III, 111, 11). Очевидно, для того чтобы согласовать между собой вышесказанное, необходимо допустить, что переход пунийцев на северный берег Ауфида состоялся все же до того, как к Каннам подошла основная римская армия. Причиной перемены места могло стать как желание Ганнибала избежать риска быть осажденным в акрополе, так и стремление настроить солдат только на решающий полевой бой. Ни раньше, ни тем более теперь Пуниец не был заинтересован в пассивной оборонительной позиции.

Теперь о том, что известно о месте самой битвы. Когда в день сражения римская армия построилась в общий боевой порядок, то ее части, занимавшей больший лагерь, чтобы объединиться с остальными силами (Полибий, III, 113, 2), пришлось переправиться через реку. Армия Ганнибала тоже форсировала Ауфид (Полибий, III, 113, 6), и таким образом противники оказались лицом к лицу друг с другом. Описывая боевые порядки сторон, Полибий однозначно говорит, что к реке примыкал левый фланг карфагенян (Полибий, III, 113, 7) и правый фланг римлян (Полибий, III, 113, 3), а также дважды упоминает, что фронтом римская армия была обращена на юг (Полибий, III, 113, 2; 114, 8), а пунийская соответственно на север (Полибий, III, 114, 8). Подтверждает это и Ливий (Ливий, XXII, 46, 8), который, кроме этого, в рассказе о боевом построении карфагенян говорит, что они стояли спиной к юго-восточному ветру волтурну (Ливий, XXII, 43, 11). Все это свидетельствует о том, что битва происходила на правом, южном, берегу Ауфида.

Итак, утром 2 августа 216 г. до н. э. римская армия вышла из своих лагерей, сосредоточилась на правом берегу Ауфида и построилась. Консулы отлично понимали колоссальное значение предстоящей битвы и постарались сделать все, чтобы максимально использовать свои преимущества. Надо отметить, что на этот раз положение римлян было гораздо выгоднее, чем во время предыдущих сражений с пунийцами, ведь они сами выбирали поле боя и могли не опасаться вражеских засад. Главной силой карфагенской армии была конница, поэтому план Варрона (и, надо полагать, Эмилия Павла) заключался в том, чтобы как можно быстрее разгромить – попросту смести – пехоту противника, для чего решено было отказаться от классического построения. Фронт манипул был сокращен, в результате чего увеличилась глубина построения. Уменьшились также интервалы между манипулами, так что теперь весь боевой порядок пехоты напоминал даже не фалангу, а колонну, левую часть которой образовывали союзники. Легкая пехота, как обычно, занимала позицию перед основным строем. На правом фланге, примыкающем к Ауфиду, стояла римская конница численностью приблизительно от тысячи шестисот до двух тысяч человек, если учитывать, что всего в римской армии было немногим больше шести тысяч всадников, из которых собственно римляне составляли от четверти до трети. Союзная конница прикрывала левый фланг и соответственно насчитывала от четырех тысяч до четырех тысяч восьмисот человек (Полибий, III, 113, 3–5; Ливий, XXII, 45, 6–7). Кроме этого, десять тысяч пехотинцев по приказу Эмилия Павла остались в большом лагере, чтобы во время боя захватить вражеский обоз, если он не будет охраняться (Полибий, III, 117, 8).

Командование в римской армии распределялось следующим образом: Эмилий Павел находился на правом фланге, Теренций Варрон на левом, центром руководил проконсул Гней Сервилий (Полибий добавляет к последнему и Марка Атилия Регула и говорит далее, что оба они погибли в бою, но поскольку у Тита Ливия упоминается, что Регул был отпущен из армии до битвы, а на третий год после нее занимал должность цензора (Ливий, XXIII, 21), что подтверждает и Валерий Максим (II, 9, 8), то на поле боя он не присутствовал; (Полибий, III, 114, 6; Ливий, XXII, 45, 8). В то же время, по данным Аппиана, Варрон был на правом фланге, Сервилий на левом, а центром командовал Эмилий Павел, что, в принципе, выглядит более логичным, так как сомнительно, чтобы главнокомандующий армией Теренций Варрон вел в бой конницу союзников, а не римских граждан или легионы (Аппиан, Ганнибал, 19). Исходя из этого, напрашивается вывод, что либо в данном случае Полибий и Ливий ошибались, либо Теренций Варрон просто не командовал армией в тот день.

Так как римская армия вышла в поле раньше, Ганнибал успел изучить ее построение и, конечно, без труда разгадал тактический замысел неприятельского командования, если не предвидел его еще до того. Как и консулы, пунийский полководец творчески подошел к построению своей армии. На левом фланге против римских всадников встала конница из иберов и кельтов, правый фланг составили нумидийцы. Вся тяжелая ливийская пехота была поделена надвое и поставлена на флангах, сразу за кавалерией. Наконец, в центре боевого порядка пунийцев заняла свое место пехота из иберов и кельтов. Ганнибал понимал, каким сокрушительным будет удар плотной массы римской пехоты, и, чтобы максимально сдержать ее наступательный порыв, выдвинул стоявших в центре кельтов и иберов немного вперед, так что весь фронт его армии напоминал выступающий в сторону противника полумесяц, наиболее широкий посередине и утончающийся к концам (Полибий, III, 113, 7–9; Ливий, XXII, 46, 2–3). Руководство левым флангом было поручено Гасдрубалу, правым – Ганнону (по Ливию, Магарбалу), а сам Ганнибал вместе с братом Магоном находился в центре (Полибий, III, 114, 7; Ливий, XXII, 46, 7). С этим вновь не совпадают данные, приводимые Аппианом: по его словам, левым флангом командовал Ганнон, племянник Ганнибала, правым флангом – Магон Баркид, сам Ганнибал был в центре, а в распоряжении Магарбала была тысяча всадников (Аппиан, Ганнибал, 20).

Внешний вид воинов Ганнибала и удивлял, и внушал страх легионерам, в большинстве своем новобранцам. Ливийцы были почти неотличимы от самих римлян, так как по приказу Ганнибала оделись в более надежные трофейные доспехи, которых в пунийском обозе после одержанных ранее побед скопилось более чем достаточно. Зато иберы и кельты предстали во всем великолепии своего традиционного боевого облачения: первые – в белых, окаймленных пурпурными полосами льняных туниках, вторые – в одних штанах (по словам Полибия, вообще обнаженные; Полибий, III, 114, 1–4; Ливий, XXII, 46, 4–6).

Общую численность карфагенской армии Полибий и Ливий определяют практически одинаково: десять тысяч конницы и сорок тысяч пехоты (у Полибия, конницы «до десяти тысяч», а пехоты «немногим больше сорока тысяч»; Полибий, III, 114, 5; Ливий, XXII, 46, 6). Как уже говорилось, они должны были противостоять примерно семидесяти семи тысячам римлян (десять тысяч были оставлены охранять лагерь).

Построение обеих армий было завершено без каких-либо помех. Хотя римляне были обращены к югу, восходящее солнце пока не причиняло ни им, ни пунийцам никаких неудобств, зато юго-восточный ветер (сирокко) нес тучи пыли прямо в лицо легионерам, затрудняя зрение и дыхание (Ливий, XXII, 46, 9).

Сражение началось боем легкой пехоты, успех в котором поначалу не склонялся ни на ту, ни на другую сторону. Для римлян, однако, его итоги оказались более чувствительными – камнем, выпущенным балеарским пращником, был тяжело ранен Луций Эмилий Павел. Вскоре затем началась конная схватка на левом, примыкающем к реке фланге карфагенян. Места там было мало, поэтому всадники не могли ни обойти друг друга, ни вообще как-либо маневрировать. Вынужденные сражаться фактически не сходя с места, римские и кельтско-иберийские всадники отчаянно дрались, стаскивали друг друга с коней и продолжали бой уже пешими. Довольно скоро римляне начали уступать и вскоре обратились в бегство вдоль реки, оголяя свой правый фланг.

К этому времени закончилась перестрелка между легковооруженными воинами и в дело вступили главные силы армий. Кельты и иберы стойко приняли на себя натиск огромной массы римской пехоты и на первых порах сдерживали его. Но силы были неравны, и постепенно римляне все больше теснили врага, буквально продавливая центр боевого порядка карфагенян, который из полумесяца, выгнутого вперед, вначале превратился в ровную линию, а потом прогнулся уже в обратную сторону. Вместе с тем строй римлян чем дальше, тем сильнее сужался, легионеры скапливались к середине, так что фланги карфагенской пехоты оставались незадействованными. Увлекшись попыткой прорыва, римляне, сами того не замечая, оказались в полукольце.

В этой ситуации Ганнибалу даже не было необходимости давать соответствующий сигнал – его воины сами видели, что им делать. Оказавшиеся по обе стороны от вражеского построения ливийцы развернулись к центру и ударили во фланги римлян, а также отрезали их с тыла.

Это был решающий момент сражения. Превратившись в одночасье из победителей в окруженных, римляне утратили инициативу и теперь пытались только спасти себе жизнь. Последний призрачный шанс выправить положение еще сохранялся, пока бой на левом фланге римской армии вела конница союзников. Противостоявшие ей нумидийцы использовали свою обычную тактику, атакуя и вновь отходя назад, так что довольно продолжительное время обе стороны сражались без особых результатов. Но вот из преследования разбитых ранее римских всадников на поле боя вернулась кельтско-иберийская конница Гасдрубала и ударила в тыл союзникам, которые, завидев их, сразу обратились в бегство. (Тит Ливий, впрочем, объясняет разгром левого фланга римлян применением врагами «пунийской хитрости». По его словам, в ходе боя около пятисот нумидийцев, спрятав мечи под доспехами, сдались союзникам и были отведены за строй, а потом, обнажив оружие, атаковали их с тыла (Ливий, XXII, 48, 1–4). Однако здесь, скорее всего, перед нами лишь легенда, списывающая собственные неудачи на прославленное коварство врага.) Оценив ситуацию, Гасдрубал бросил нумидийцев в погоню за римскими союзниками, а сам со своим отрядом ударил в тыл римской пехоте.

Окруженные со всех сторон римляне защищались из последних сил. Усталые, охваченные паникой (вспомним, что для большей части легионеров это был первый бой в жизни), стесненные со всех сторон своими же боевыми товарищами, они массами гибли от оружия карфагенян, у которых даже не было особой необходимости вступать в рукопашную: каждый камень, дротик или стрела, пущенные в толпу, находили свою цель. О том, насколько они оказались деморализованы, свидетельствует, пожалуй, то, что ни один из античных авторов не упоминает о каких-либо организованных попытках вырваться из котла, хотя явно в течение довольно долгого времени окруженные римляне сохраняли численный перевес над своим противником. Римские военачальники ничего не могли сделать, кроме как погибнуть вместе со своими солдатами, подобно Эмилию Павлу, о смерти которого Ливий рассказывает с романтическими (и явно выдуманными) подробностями (Ливий, XXII, 49, 6–12). Слабея от раны, тот лично водил в атаку всадников, но потом, очевидно, когда правый фланг был разбит, перешел в центр и до конца сражался в пешем строю. Гаю Теренцию Варрону удалось спастись и вместе с горсткой всадников уйти в Венусию (Полибий, III, 117, 2).

О том, как именно завершилось это избиение римлян, доподлинно сказать трудно. Исходя из рассказа Полибия, все они сражались, не сходя с места, однако в таком случае с поля битвы никто не должен был бы уйти, к тому же у Ливия встречается упоминание о всеобщем бегстве пехотинцев, во время которого и погиб Павел (Ливий, XXII, 49, 12). Очевидно, какой-то части окруженных удалось все же вырваться из кольца и рассеяться по окрестностям.

Те из римлян, кто был оставлен в обоих лагерях, – а таковых было довольно много: только в большем насчитывалось десять тысяч человек, – ничем не смогли помочь своим сражающимся товарищам. Здесь рассказ Полибия вновь плохо согласуется с изложенным у Ливия. По словам греческого историка, во время битвы воины из большего лагеря, выполняя приказ Эмилия Павла, атаковали лагерь пунийцев и даже могли его захватить, но к этому времени на помощь подоспел Ганнибал и вынудил римлян бежать обратно в свой лагерь, при этом две тысячи из них были убиты, а остальные пленены (Полибий, III, 117, 7–11). У Ливия данный эпизод не упоминается, зато дается, как кажется, довольно правдоподобная картина положения в лагерях римлян, когда битва была завершена. Лишенные единого руководства, частью безоружные, солдаты не знали, на что решиться, и те, кто был в большем лагере, предложили остальным присоединиться к ним и, пока враги празднуют победу, прорываться в ближайший город Канузий. Далеко не у всех хватило храбрости выйти из-под защиты лагерных стен, и военному трибуну Публию Семпронию Тудетану удалось увлечь за собой немногочисленный отряд, из которого только шестьсот человек смогли пробиться сквозь продолжавших облаву нумидийцев до большого лагеря (по Фронтину (IV, 5, 7), с Тудетаном было всего двенадцать всадников и пятьдесят пехотинцев). Здесь к ним присоединилось еще довольно значительное количество людей, так что в итоге из этого лагеря вышли около четырех тысяч пехотинцев и двухсот всадников, которые благополучно прибыли в Канузий (Ливий, XXII, 50, 4–12; 52, 4).

Победа Ганнибала была абсолютной. Самая многочисленная из собираемых до сих пор римских армий перестала существовать. Данные о количестве убитых в источниках различаются, и порой довольно сильно, но, вне всяких сомнений, потери римлян были колоссальны. Полибий говорит о семидесяти тысячах погибших из пехоты, примерно пяти тысячах шестистах тридцати всадниках, десяти тысячах пленных, только из непосредственно участвовавших в битве, и трех тысячах бежавших с поля боя по окрестным городам (Полибий, III, 117, 2–4). Евтропий упоминает шестьдесят тысяч убитых пехотинцев, три тысячи пятьсот всадников и триста пятьдесят сенаторов и знатных граждан, занимавших ранее государственные должности (Евтропий, III, 10). По Орозию, погибло сорок четыре тысячи римлян (IV, 16, 2), Плутарх называет цифры в пятьдесят тысяч убитых, четыре тысячи взятых в плен на поле боя и около десяти тысяч в обоих лагерях (Плутарх, Фабий, 16). Наконец, по данным Ливия, было убито сорок пять тысяч пятьсот пехотинцев и две тысячи семьсот всадников. Из высших должностных лиц погибли два консульских квестора, двадцать девять военных трибунов (всего при восьми легионах их должно было быть сорок восемь), восемьдесят сенаторов и бывших консульских преторов и эдилов. Вместе с Эмилием Павлом свою смерть на поле боя нашли проконсул Гней Сервилий Гемин и бывший соперник Фабия Марк Минуций Руф. В плен попали три тысячи пехотинцев и тысяча пятьсот всадников (Ливий, XXII, 49, 15–18). Из всех вышеприведенных данных наиболее достоверными и подтверждаемыми дальнейшими событиями считаются те, что приводятся Ливием, так как известно, что из выживших в битве было впоследствии сформировано два полных легиона, в плену у пунийцев оказалось по крайней мере семь тысяч римлян и, вероятно, столько же союзников, которые были сразу отпущены. Таким образом, всего на поле боя у Канн осталось около пятидесяти тысяч убитых римлян и их союзников.

В сравнении с римскими потери карфагенян выглядели ошеломляюще малыми. По Ливию, они насчитывали около восьми тысяч человек (Ливий, XXII, 52, 6), по Полибию – и того меньше: около четырех тысяч кельтов, полутора тысяч иберов и ливийцев и двухсот конников (Полибий, III, 117, 6).

Упущенный шанс

Битва при Каннах стала величайшим триумфом Ганнибала. Немногочисленные деморализованные группы вырвавшихся из смертельного котла римлян рассеялись по ближайшим городам и не могли представлять какой-либо угрозы. Ганнибал наконец добился того, о чем мог мечтать перед походом, – во всей Италии не было армии, которая могла бы его остановить. От того, как Пуниец воспользуется своей небывалой победой, теперь зависела судьба Рима.

Пока воины собирали трофеи, а продолжалось это до конца следующего дня, командиры карфагенской армии обступили своего полководца и поздравляли с победой. Неизбежно вставал вопрос: что делать дальше? Находясь в эйфории от успеха, практически все советовали Ганнибалу дать людям столь заслуженную ими передышку до следующего утра. Иного мнения придерживался только начальник конницы Магарбал. Он старался убедить Ганнибала, что в сложившейся ситуации медлить нельзя: «Пойми, что это сражение значит: через пять дней ты будешь пировать на Капитолии. Следуй дальше, я с конницей поскачу вперед, пусть римляне узнают, что ты пришел, раньше, чем услышат, что ты идешь» (Ливий, XXII, 51, 2).

Безусловно, предложение Магарбала было дерзким и могло показаться излишне поспешным, но ему никак нельзя было отказать в смелом расчете. Именно сейчас дорога была каждая минута. Ведь римляне были уверены, что эта военная кампания непременно будет для них успешной. Дозорные на стенах Вечного Города день ото дня со все возрастающим нетерпением ожидали увидеть гонцов, несущих весть о заслуженной победе. Последуй Ганнибал совету своего подчиненного, и римляне догадались бы об исходе сражения только тогда, когда смогли бы различить в приближающемся по дороге облаке пыли нумидийских всадников… Трудно представить, чтобы отряд Магарбала самостоятельно овладел Римом, ведь там еще оставался значительный гарнизон, да и простые граждане, без сомнения, взялись бы за оружие, и все же удержать участок стены с воротами до подхода основных сил он вполне мог. И не столь важно было бы уже, насколько быстро сумеет подавить сопротивление горожан пунийская армия – сам факт того, что враг проник за римские стены, послужил бы окончательным толчком к распаду италийского союза, а это означало бы смерть самого Рима. Ученые стараются избегать подобных гипотез, поскольку спустя более чем два тысячелетия трудно моделировать вероятный ход событий, вместе с тем представленная картина кажется достаточно реалистичной, если всего лишь допустить, что карфагенянам сопутствовало бы элементарное везение. Однако история распорядилась иначе, и вторая после кельтов иностранная армия ворвалась в Рим только через шестьсот двадцать шесть лет после битвы при Каннах.

Ганнибал предпочел отдых немедленному выступлению в поход. Похвалив Магарбала за рвение, он заявил, что требуется время для того, чтобы обдумать все случившееся и варианты дальнейших действий. Именно это промедление и стало, по мнению Тита Ливия, да и многих других историков древности, спасением для Рима. Хотя данный тезис и можно подвергнуть сомнению, но, забегая вперед, стоит с уверенностью утверждать: за всю войну у Ганнибала не было более реального шанса уничтожить не только римскую армию, но и государство, чем после битвы при Каннах, точнее, в первую же ночь после битвы. И этот шанс Ганнибал упустил, справедливо заслужив резкую критику из уст Магарбала: «Да, конечно, не все дают боги одному человеку: побеждать, Ганнибал, ты умеешь, а воспользоваться победой не умеешь» (Ливий, XXII, 51, 4). Когда на следующий день Пуниец решил все же идти на Рим и, призвав к себе Магарбала, сказал ему: «Я пошлю тебя, если хочешь, со всадниками», тот ответил: «Поздно, они уже знают» (Катон, фрагменты, 87; Геллий, II, 19, 9). Так самая крупная победа Ганнибала стала началом его поражения.

После Канн

После битвы Ганнибал не торопился и вел себя так, будто уже стал победителем в войне. Не пойдя на Рим, он занялся уничтожением остатков вражеской армии. Как уже говорилось, в обоих римских лагерях находилось еще достаточное количество легионеров, не решившихся бежать. Закончив собирать трофеи, пунийцы по всем правилам осадили малый лагерь, отрезав его валом от воды, и римляне сдались даже скорее, чем ожидал сам Ганнибал, а после этого был взят и большой лагерь. В обоих случаях условия были выработаны следующие: осажденные отдавали оружие и коней, за пленных назначался выкуп – по триста серебряных денариев за римлянина, двести за союзника и сто за раба. Взятые под стражу римляне и союзники были, как обычно, разделены. Вскоре Ганнибал отпустил римских союзников без всякого выкупа. Однако и пленные римляне на этот раз удостоились более гуманного отношения. Ганнибал обратился к ним с речью, говоря, что ведет войну не на уничтожение, а «старается превзойти римлян и удачливостью, и доблестью». Поэтому он дает им возможность откупиться от плена, только теперь плата назначалась несколько другая – всадники должны были отдать по пятьсот денариев, что их, впрочем, вполне устраивало (Ливий, XXII, 58, 1–4).

Но, конечно, не проблема римских пленных занимала сейчас Ганнибала больше всего. Теперь, когда можно было не опасаться вражеской армии, пунийский полководец решил закрепить успех и окончательно разрушить италийский союз, который, казалось, начинал уже трещать по швам. Из-под Канн он повел свою армию в Самний, где надеялся получить наибольшую поддержку местного населения.

* * *

Как уже упоминалось, не все римские солдаты, вступившие в свой роковой бой под Каннами, остались лежать мертвыми или были захвачены в плен. Уцелевшие конники во главе с Гаем Теренцием Варроном бежали в Венузий, а значительная часть пехотинцев, из тех, что во время битвы и сразу после нее оказались в обоих лагерях, пробились в Канузий. Жители обоих городов оказали различный, но в целом достаточно дружелюбный прием спасшимся воинам. Канузийцы только впустили их в город и позволили ночевать в своих домах, но одна знатная и богатая женщина по имени Буса обеспечила их одеждой, хлебом и деньгами на дорогу, заслужив впоследствии благодарность сената (Ливий, XXII, 52, 7). Венузийцы, у которых в городе скопилось около четырех с половиной тысяч пехотинцев и всадников, не пожелали уступать в щедрости женщине из Канузия, и не только разместили воинов по своим домам, но и подарили каждому всаднику по тоге, тунике и по двадцать пять серебряных денариев, каждому пехотинцу по десять денариев, а также вооружили всех безоружных (Ливий, XXII, 54, 2–3).

Кельтский бронзовый шлем из г. Каноза ди Пулья, Италия. III в. до н.э.

Среди бежавших в Канузий были четыре военных трибуна: Фабий Максим, сын диктатора, Луций Публиций Бибул, Аппий Клавдий Пульхр, недавно занимавший должность эдила, и Публий Корнелий Сципион, сын бывшего консула, несчастливого участника битвы при Требии Публия Корнелия Сципиона (далее в тексте он будет обозначаться как Сципион Старший). По итогам совещания командование взяли на себя Клавдий Пульхр и Корнелий Сципион, которому в то время было всего около девятнадцати лет. Мнения о том, что делать дальше, разделились. Часть офицеров и юношей из знатнейших семейств считали, что все потеряно и остается разве что спасать собственные жизни. Наиболее отчаявшиеся, лидером которых выступил Марк Цецилий Метелл, собирались вообще сесть на корабли и отплыть из Италии, чтобы наняться на службу к какому-нибудь царю. Однако эти паникерские планы были в самом зародыше пресечены Сципионом, который с мечом в руке и с компанией единомышленников ворвался в помещение, где находился Метелл и его друзья, под угрозой оружия заставил их тут же поклясться в верности римскому государству и народу, после чего взял под стражу (Ливий, XXII, 53). Вскоре в Канузии стало известно об отряде Варрона, и Пульхр со Сципионом сразу же связались с ним, предлагая объединить силы. Консул сам перевел своих солдат в Канузий, и теперь находившихся там римлян можно было без большой натяжки назвать армией: они насчитывали около пятнадцати тысяч человек (изначально в Канузий прорвалось около десяти тысяч) и уже были в состоянии принять бой если и не в поле, то в пределах крепостных стен.

* * *

Хотя предложение Магарбала не было претворено в жизнь и страшные вести о прошедшем сражении в Рим принесли беглецы, а не пунийские мечи, ужас, охвативший граждан города, ни с чем нельзя было сравнить. По слухам, еще более преувеличивавшим масштабы катастрофы, выходило, будто на поле боя полегла вся римская армия вместе с обоими консулами, так что защищаться теперь нечем. Говорили также, что Ганнибал подчинил себе Апулию и Самний, и вообще почти всю остальную Италию. Чуть ли не в каждой семье оплакивали погибших, хотя на тот момент было неизвестно, кто убит, а кто выжил, и наверняка впоследствии нашлось немало таких, кто вернулся домой после собственных поминок.

Со дня на день ждали прихода пунийской армии. По инициативе преторов Публия Фурия Фила и Марка Помпония был созван сенат, который, следуя советам Квинта Фабия Максима, предпринял первые меры, чтобы взять ситуацию под контроль. Было решено выслать всадников по Аппиевой и Латинской дорогам, чтобы те опрашивали уцелевших беглецов о произошедшем и старались разведать местонахождение противника. Сами сенаторы должны были по мере возможности успокоить граждан, в частности заставить не выходить из домов женщин, чтобы не усугублять панику. Наконец, страже у ворот предписывалось никого не выпускать, так как все должны знать, что город теперь – последний рубеж обороны. Когда же положение несколько нормализуется, заседания сената должны будут продолжаться (Ливий, XXII, 55).

Действенным средством борьбы с охватившим общество страхом стало исполнение соответствующих религиозных обрядов. Сразу две весталки были уличены в преступном блуде, что само по себе считалось исключительно дурным предзнаменованием. Первую из провинившихся живьем закопали в землю, другая покончила с собой, а любовник одной из жриц был насмерть запорот розгами. По данному случаю децемвиры обратились к Сивиллиным книгам, в результате чего было решено осуществить чрезвычайные и возможные, наверное, только для подобной ситуации человеческие жертвоприношения: на Бычьем рынке были живьем закопаны в землю кельт и кельтская женщина, а также грек и гречанка. Наконец, за дополнительными разъяснениями к оракулу в Дельфы был послан Квинт Фабий Пиктор (Ливий, XXII, 57, 2–6). Все это, по мнению отцов города, должно было умилостивить богов, так что траур по погибшим было приказано ограничить тридцатью днями (Ливий, XXII, 56, 6).

Когда все эти мероприятия стали проводиться в жизнь, было получено письмо от Гая Теренция Варрона с докладом об обстановке. В нем подтверждались слухи о смерти Эмилия Павла и гибели всей его армии. Выяснилось, что под командованием самого Варрона в Канузии находится уже около десяти тысяч человек и он продолжает собирать разрозненные остатки армии. Обнадеживало то, что Ганнибал пока не торопился идти на штурм города, оставаясь под Каннами, где он разбирал захваченную добычу и устанавливал суммы выкупа за пленных (Ливий, XXII, 56, 1–3).

В это же время пришло тревожное письмо с Сицилии от пропретора Тита Отацилия. Сразу два пунийских флота действовали против римлян и их союзников: первый опустошал владения Гиерона, который просил о помощи, а второй стоял у Эгатских островов в готовности атаковать Лилибей и его округу, как только Отацилий пойдет на выручку Сиракузам. Таким образом, римские войска на Сицилии нуждались еще в одном флоте (Ливий, XXII, 56, 6–8). По этому поводу сенат постановил передать находившийся в Остии флот претора Марка Клавдия Марцелла под команду его коллеге Публию Фурию Филу, который вскоре отправился в Лилибей. Сам Марцелл получал армию Варрона в Канузии, в то время как консул отзывался в Рим. Примечательно, что, когда Варрон въезжал в город, встречать его вышли люди всех сословий и благодарили за то, что он не бросил государство (Ливий, XXII, 61, 13–15).

Вновь, как и после поражения при Тразименском озере, сенатом было решено прибегнуть к диктатуре. В отличие от прошлого раза теперь дело обошлось без какой-либо политической борьбы, и новым диктатором стал Марк Юний Пера, бывший консулом в 230 г. до н. э. и цензором в 225 г. до н. э. Начальником конницы при нем стал Тиберий Семпроний Гракх, занимавший ранее должность курульного эдила.

Было начато восстановление армии. Провели новую мобилизацию, в ходе которой призывались юноши, начиная с семнадцати лет и даже младше. Из вновь набранных были сформированы четыре легиона и отряд в тысячу всадников. От союзников было потребовано предоставить соответствующее количество воинского контингента, очевидно, равное по численности римскому. Полторы тысячи воинов, набранных ранее во флот, были переведены из Остии в Рим, а Третий Морской легион был направлен в Теан Сидицинский (ныне Теано, в Северной Кампании) для прикрытия Латинской дороги. Однако и людей, и оружия было недостаточно. Нехватку последнего решено было восполнить, изъяв среди прочего из храмов и портиков хранившиеся там трофеи (в результате позднее вполне могла сложиться курьезная ситуация, когда на поле боя вооруженным по-римски карфагенянам противостояли римляне, экипированные в сохранившиеся еще от первой войны пунийские доспехи). Для того же, чтобы довести до должного уровня численность воинов, тоже пошли на крайнюю меру. Были индивидуально опрошены рабы, и восемь тысяч согласившихся стать солдатами были выкуплены и вооружены за государственный счет (Ливий, XXII, 57, 9–12). Кроме этого, по приказу диктатора освобождались все уголовные преступники и прощались несостоятельные должники при условии, что они пойдут в солдаты. Таких добровольцев набралось шесть тысяч, и им дали кельтское оружие, захваченное в войну 223 г. до н. э. (Ливий, XXIII, 14, 2–4).

Кампанский воин, роспись захоронения IV–III вв. до н.э. Археологический музей. Капуя, Италия.

Все эти меры яснее всего свидетельствовали о том, что даже в таких чрезвычайно тяжелых обстоятельствах римский народ сохранил волю к победе и был готов и дальше, стиснув зубы, сражаться до последнего. Самой яркой иллюстрацией этому послужила история с выкупом пленных. О том, как это доподлинно происходило, уже Тит Ливий не мог рассказать с уверенностью и представил в своем труде сразу две версии, в конечном итоге достаточно близкие по смыслу.

Согласно первой, Ганнибал выделил из пленных группу в десять человек, от которых он стребовал клятву вернуться. Вместе с ними в качестве посла в Рим отправился знатный пуниец Карталон, который должен был изложить условия Ганнибала в случае, если римляне захотят вести переговоры о мире. Но переговорам не суждено было состояться. Узнав о приближении посольства, диктатор Марк Юний Пера выслал навстречу ликтора с предписанием Карталону немедленно, еще до заката солнца, покинуть принадлежавшие Риму земли. Тем самым с порога отметались любые варианты мирного соглашения, что не могло не насторожить Ганнибала: получалось, что если он сам после Канн и считал себя победителем в войне, то римляне видели ситуацию совсем по-другому. Ему явно предстояло еще раз разбить римскую армию, и, возможно, не однажды.

Что же касается самих пленных, то вопрос об их выкупе вызвал большие разногласия среди сенаторов. Одни считали, что деньги для этого должно дать государство, другие были склонны разрешить выкупать их на частные средства, а тем, у кого денег не хватает, дать их из казны под залог. В конце концов решили обратиться к Титу Манлию Торквату, известному своей «старинной суровостью». Его мнение, как, вероятно, и ожидалось, отличалось крайней резкостью: пленных выкупать нельзя, попросту как трусов, не достойных свободы. И с ним согласились, несмотря на то что у большинства сенаторов среди пленных находился кто-нибудь из родственников. Еще одним доводом послужило нежелание снабжать врага деньгами, в которых, по слухам, Ганнибал сильно нуждался, как, впрочем, и сами римляне. Делегации от пленных пришлось возвращаться назад, включая и того из послов, который еще во время пути в Рим под каким-то предлогом ненадолго вернулся в лагерь карфагенян, надеясь тем самым освободить себя от клятвы и остаться, – его отвели к Ганнибалу под стражей (Ливий, XXII, 59–60, 1–5).

По другой приводимой Ливием версии, вначале в Рим прибыли десять посланцев от пленных, и их долго не решались пускать в город, а потом постановили не представлять сенату. Так как миссия застопорилась, от пунийцев пришли еще трое пленных: Луций Скрибоний, Гай Кальпурний и Луций Манлий. Рассмотрев дело, сенат решил все же отказать в выкупе, но десять первых послов остались в Риме, так как считали, что освободились от клятвы, вернувшись ранее в пунийский лагерь, чтобы уточнить имена пленных. После долгих споров сенаторы решили не выдавать изворотливых послов, но цензоры впоследствии так донимали их всевозможными порицаниями и умалением в правах, что тем пришлось избегать общества, а некоторым и покончить с собой от стыда (Ливий, XXII, 61, 5–10).

Еще один вариант истории римских пленных передает Аппиан. В соответствии с ним Ганнибал отпустил в Рим под честное слово трех пленных во главе с Гнеем Семпронием. Мнения сенаторов разделились, и после долгих споров решили пленных не выкупать. Послы вернулись к пунийцам, и Ганнибал жестоко расправился с пленными: часть продал, часть приказал убить, а наиболее знатные должны были драться между собой насмерть – отец с сыном, брат с братом (Аппиан, Ганнибал, 28). Возможно, что вторая версия Ливия основана как раз на этом рассказе.

Наконец, в одном из фрагментов произведений Диона Кассия говорится, что римляне соглашались на возвращение пленных, но не желали идти на обмен или платить за них (Дион Кассий, фрагменты, 36).

Так или иначе, данные источников не оставляют сомнений в том, что судьба нескольких тысяч пленных была решена однозначно: сенаторы отказались их выкупать, обрекая на рабство и смерть. Своим воинам, не сумевшим ни спасти свои жизни, ни достойно умереть, предпочли бывших уголовников и выкупленных рабов, которым еще предстояло доказать свою преданность новой родине. Это суровое и жестокое решение должно было показать, что римляне будут драться до конца и им остается только одно: умереть или победить, не рассчитывая на пощаду от врагов и милость от своих.

Борьба за Капую

Несмотря на то что сразу после битвы при Каннах Рим мог не опасаться вражеского штурма, ситуация была исключительно угрожающей и определялась прежде всего тем, сохранят ли верность италийские полисы. Ганнибал тоже прекрасно понимал, что после уничтожения (как казалось на тот момент) римской армии его главной целью станет ликвидация латинского союза. Как утверждают многие античные авторы, предпосылки для этого были самые серьезные: «…ценою этой битвы карфагеняне вступили в обладание почти всем остальным морским побережьем, ибо тарентинцы сдались им тотчас, а аргириппаны и часть капуанцев звали к себе Ганнибала; все остальные тогда уже обращали свои взоры к карфагенянам, которые питали в них смелую надежду, что с первого набега возьмут самый Рим. Напротив, римляне вследствие поражения немедленно утратили господство над италийцами» (Полибий, III, 118, 2–5). «Кампания и почти вся Италия, совершенно разочаровавшись в том, что римляне смогут восстановить свое положение, перешли на сторону Ганнибала» (Евтропий, III, 11). «Насколько каннское поражение было тяжелей предыдущих, видно хотя бы из того, что союзники, до тех пор незыблемо верные, начали колебаться – утратили веру в мощь Рима. Отпали к карфагенянам ателланцы, калатийцы, гирпины, часть апулийцев, самниты, кроме пентров; все бруттийцы, луканцы; кроме них, узентины и почти все греческое население побережья, Тарент, Метапонт, Кротон, Локры и почти все предальпийские галлы» (Ливий, XXII, 61, 10–12).

Однако не все было так просто, и нельзя забывать, что практически в каждом городе были как анти– так и проримские политические группировки, и для того, чтобы заручиться поддержкой своих сторонников, Ганнибалу было необходимо как минимум подойти под стены интересующего его полиса. Главной опорой карфагенян должны были стать демократические круги, представлявшие местное, неримское население, в то время как на Рим обычно ориентировалась большая часть, если не вся городская олигархия. Располагая данными о настроениях в различных областях Италии, Ганнибал выбрал дальнейшей целью своего похода юг, и прежде всего Самний, прославившийся своей долгой и непримиримой войной с Римом, память о которой была еще свежа.

Непосредственной причиной выбора маршрута стала возможность захватить город Компсу в области гирпинов (верховья Ауфида). Его обещал сдать Ганнибалу один из местных аристократов, Статий Требий, чьи соперники – поддерживаемый Римом влиятельный род Мопсиев – доминировали в городе. Известие об итогах битвы при Каннах и распространяемые Статием Требием слухи о приближении войск Ганнибала посеяли панику среди проримски настроенных горожан, в результате чего они вместе с Мопсиями бежали, и в Компсу без боя вошли пунийцы. Положение города показалось Ганнибалу настолько выгодным, что он превратил его в свою базу, оставив всю добычу и обоз (Ливий, XXIII, 1, 1–4).

Здесь пунийская армия разделилась. Часть ее под командованием Магона продолжила подчинять окрестные города, а остальных Ганнибал повел через Кампанию к побережью Тирренского моря, надеясь захватить Неаполь, чтобы наладить сообщение с Карфагеном. Здесь он снова продемонстрировал свое умение использовать свойства местности и неопытность противника. Спрятав в одной из ложбин на подступах к Неаполю нумидийцев, Ганнибал отправил к городским воротам еще один отряд, изображающий мародеров. На его перехват тут же вышли неаполитанские всадники, которых притворным бегством увлекли в устроенную засаду и почти всех перебили, включая командира. Спаслись лишь те, кто сумел добраться до берега, а затем доплыть до находившихся поблизости рыбачьих лодок. Однако в остальном Ганнибала ждала неудача – жители Неаполя были настроены защищаться, а штурмовать столь крупный и хорошо укрепленный город Пуниец не решился (Ливий, XXIII, 1, 4–10).

От Неаполя Ганнибал пошел на север, ко второму по значению городу Италии Капуе, перипетии внутренней борьбы в которой давали ему серьезные основания надеяться на более теплый прием. За год до этого высшую должность в городе («медикус тутикус» – «всенародный судья», бывший верховным жрецом, судьей, главнокомандующим и отвечавшим за внешнюю политику) занял лидер капуанской демократии Пакувий Калавий. Характеристика, которую дает ему Тит Ливий, скупа и достаточно однобока. Хотя Калавий и был знатного происхождения, свои богатства он добыл «нечистым путем» (как именно, не уточняется). Его целью стал захват власти в городе, но при сохранении сената, чьи функции планировалось сделать чисто декоративными, так как пытаться установить в италийском городе неприкрытую тиранию было заведомо безнадежно (ввиду такой умеренности Ливий называет Калавия человеком «низким, но не до конца потерянным» (Ливий, XXIII, 2, 4). Для достижения этого Калавий придумал и претворил в жизнь достаточно остроумную комбинацию. Созвав сенат, он обрисовал ситуацию следующим образом: после битвы при Каннах городская чернь надеется перебить сенаторов и передать город Ганнибалу. Однако он сам предпочел бы сдаваться пунийцам только в крайнем случае, а сенаторов может спасти, если они «доверятся ему и забудут о городских несогласиях» – то есть, надо думать, признают его полную власть. Перепуганные «отцы города» были согласны на что угодно, и Калавий изложил им часть своего плана: он запрет их в курии, как будто и сам является участником заговора, но при этом дает сенаторам слово, что найдет способ спасти их от расправы. Ему поверили, и Калавий свое слово сдержал.

Сенаторы были заперты в курии, а стража у дверей получила приказ никого не впускать и не выпускать без ведома Калавия. Сам он тут же созвал граждан города на собрание и обратился к ним с предложением расправиться со старым сенатом, благо для этого появилась самая удобная возможность. Однако вместе с тем Калавий обращал внимание на то, что совсем без сената город существовать не должен, если, конечно, не хочет царского правления, а поэтому необходимо было одновременно с ликвидацией старого сената избрать новый. Чтобы решить эту двоякую задачу, Калавий предложил судить каждого бывшего сенатора, но прежде, чем исполнить над ним приговор, назначить на его место достойного человека. Толпа согласилась, и гениально задуманный спектакль был разыгран до конца: «…в урну бросили таблички с именами сенаторов; как только вынулось чье-то имя, Калавий приказал привести этого человека из курии. Услышав имя, люди стали кричать, что это бессовестный негодяй, достойный казни. «Вижу, – сказал Пакувий, – как вы порешили о нем; назначьте же вместо бессовестного негодяя сенатором хорошего и справедливого человека». Сначала все молчали, не зная, кого предложить, но затем, когда кто-то, преодолев смущение, назвал чье-то имя, тут же поднялся шум: одни кричали, что этого человека не знают; другие попрекали его низким происхождением и бесчестящей бедностью, грязным ремеслом или постыдным промыслом. Еще больше обвинений посыпалось на второго и третьего человека, предложенного в сенаторы; становилось ясно, что люди сенатором недовольны, а предложить вместо него некого; не тех же, кого вызывали только затем, чтобы они слушали о своем позоре. Все прочие были гораздо ниже и невежественнее упомянутых первыми. Люди разошлись, говоря, что легче всего терпеть знакомое зло, и распорядились освободить сенаторов» (Ливий, XXIII, 3, 7–14).

Так ситуация разрешилась ко всеобщему удовольствию: Пакувий Калавий получил реальную власть, плебс чувствовал себя хозяином города и наслаждался пресмыкательством сенаторов, которые, в свою очередь, радовались уже тому, что все остались живы. На фоне этого росли антиримские настроения, и единственным серьезным фактором, удерживавшим капуанцев от прямого разрыва с метрополией, было то, что в расположенных на Сицилии войсках служили триста юношей из знатнейших семейств города, а кроме того, многие граждане были связаны с римлянами родственными узами.

Сразу после битвы при Каннах под влиянием родителей и родственников служивших у римлян капуанцев, но, несомненно, не только поэтому, было решено отправить посольство к уцелевшему консулу – Гаю Теренцию Варрону. Встреча произошла в Венузии. Консул, покинувший поле битвы лишь с горсткой плохо вооруженных и деморализованных солдат, произвел на послов весьма неприглядное впечатление: «Хорошие союзники его пожалели бы; горделивые и неверные кампанцы к нему отнеслись с презрением» (Ливий, XXIII, 5, 1). Действительно, именно такое чувство должно было возникнуть у давних соперников римлян, когда они ознакомились с ситуацией со слов самого Варрона, который, не скрывая, описал произошедшую катастрофу. Послы выказали готовность предоставить помощь Риму в соответствии со своим союзническим долгом, однако они очень скоро стали сомневаться, стоит ли это делать, – очень уж черными красками рисовал Варрон положение, в котором оказался Рим после Канн. По словам консула, отражавшем в большей степени его личное впечатление, чем истинное положение дел, римляне потеряли все: пехоту, конницу, оружие, деньги, – и теперь союзникам придется не столько помогать им, сколько воевать вместо них. Варрон не требовал военной поддержки, а, скорее, высказывал надежду, что кампанцы не бросят их в борьбе против ужасного врага, угрожавшего всем италийцам. Складывалось впечатление, что Рим будет спасен, если на то будет желание капуанцев, а сам защититься не в состоянии. На этом переговоры закончились, и послы вернулись в Капую (Ливий, XXIII, 5).

Выводы из увиденного и услышанного напрашивались сами собой и были озвучены одним из послов, Вибием Виррием: «Пришло время кампанцам вернуть не только землю, когда-то несправедливо отнятую римлянами: они могут подчинить себе всю Италию; с Ганнибалом они заключат договор на условиях, каких захотят, а когда Ганнибал, победоносно закончив войну, уйдет в Африку и переправит туда свое войско, никто не станет спорить, что владычицей Италии остается Кампания» (Ливий, XXIII, 6, 1–2). Большая часть сената, а также, несомненно, Пакувий Калавий полностью согласились с высказанным мнением и стали вырабатывать новую политическую линию. Проримскую позицию сохраняли только старейшие из сенаторов, но, по-видимому, окончательное решение перейти на сторону карфагенян было принято не сразу. В Рим были направлены новые послы с предложением помощи при условии, что отныне один из избираемых консулов будет кампанцем, но получили жесткий отказ (Ливий, XXIII, 6, 6–8). Ливий сомневался в правдоподобии этого сюжета, так как он не упомянут в труде Целия Антипатра и некоторых других историков, однако он достаточно хорошо вписывается в общий ход событий и, скорее всего, действительно имел место. После этого, когда все разногласия в капуанском сенате были прекращены, к Ганнибалу было отправлено посольство, причем в том же составе, что до этого к Варрону.

Условия заключенного договора были исключительно выгодны для Капуи: «…кампанский гражданин не подвластен карфагенскому военачальнику или должностному лицу; кампанский гражданин поступает в войско и несет те или иные обязанности только добровольно; Капуя сохраняет своих должностных лиц и свои законы; пусть Пуниец отдаст триста пленных римлян кампанцам: они сами выберут, кого надо, и обменяют их на кампанских всадников, которые несут службу в Сицилии» (Ливий, XXIII, 7, 1–2).

Вместе с тем это была огромная дипломатическая победа Ганнибала – второй по важности город на Апеннинском полуострове перешел на его сторону, а Рим лишался по крайней мере тридцати тысяч пехотинцев и четырех тысяч всадников (Ливий, XXIII, 5, 15). В верности своих новых сторонников пунийцы могли не сомневаться: окончательный разрыв с Римом капуанцы закрепили жестокой расправой над находившимися в городе римскими гражданами и префектами союзных войск – они были схвачены, заключены в баню и там задохнулись от жары и пара (Ливий, XXIII, 7, 3).

Однако и теперь еще не все капуанцы считали правильным ориентироваться на союз с Ганнибалом. Пусть и немногочисленная, антипунийская оппозиция продолжала существовать, а ее лидер, Деций Магий, был решительным и достаточно влиятельным человеком, ранее претендовавшим даже на главенство в городе. Он выступал против переговоров с Ганнибалом и убийства римлян, а когда стало известно, что в Капуе будет размещен карфагенский гарнизон, открыто призывал этого не допускать. Когда же часть войск Ганнибала вошла в город, Магий не побоялся призывать выгнать или перебить пришельцев. Все его слова не были секретом для Ганнибала, и тот вначале предложил своему противнику лично явиться в пунийский лагерь, но Деций Магий отказался, так как по только что заключенному договору карфагенянин не имел права приказывать кампанскому гражданину. Для Ганнибала было очень неприятно осознать, что та степень свободы для капуанцев, на которую он согласился в договоре, может серьезно угрожать его позициям в городе, и только страх перед возможным мятежом удержал его от того, чтобы приказать схватить Магия и привести силой. Однако так оставить это дело он не мог и собрался ехать в Капую сам, предупредив должностных лиц. Когда Пуниец подходил к городу, его с радостью вышли встречать все жители с женщинами и детьми – такое уважение внушал им прославленный полководец (Ливий, XXIII, 7, 4–9).

Созыв сената был назначен на следующий день, а пока Ганнибал остановился в доме у знатнейших граждан города Нинниев Целеров. Вечером состоялся пир, который, как выяснилось впоследствии, едва не стал для Ганнибала последним. Среди немногих приглашенных капуанцев там присутствовали Пакувий Калавий вместе с сыном, верным другом и единомышленником Деция Магия. Когда оба они в какой-то момент покинули пиршественную залу, сын (имя его Ливий не называет) открылся отцу в своем намерении теперь же убить Ганнибала. С трудом, мольбами и угрозами, Калавий отговорил юношу от его намерения (Ливий, XXIII, 8–9).

На следующий день был созван сенат, на котором Ганнибал не скупился на обещания, в частности, говоря, что Капуя станет главным городом Италии и римляне на равных с остальными подвластными народами будут испрашивать у них законы и распоряжения. Ничто, пожалуй, не способно было в большей степени польстить самолюбию мечтавших о несбывшемся величии капуанских аристократов, чем эти слова великого победителя Рима. Однако дальнейшая речь Ганнибала не могла не насторожить любого здравомыслящего жителя города: Пуниец потребовал выдать ему своего врага, Деция Магия. Сенаторы согласились, хотя многие про себя и не одобряли такой строгости. После этого Ганнибал уже сам распорядился привести к нему Магия, а когда тот вновь отказался, ссылаясь на договор, то его заковали и силой доставили в пунийский лагерь. Среди горожан, видевших это, начиналось волнение, тем более что Деций Магий, пока у него была возможность, не переставая кричал: «Вот, кампанцы, свобода, которой вы добились; с площади среди бела дня на ваших глазах, кампанцы, меня, ни в чем не уступающего никому из кампанцев, волокут в цепях на смерть. Разве в Капуе, взятой приступом, было бы хуже? Ступайте встречать Ганнибала, украшайте город, празднуйте день его прибытия – чтобы любоваться этим триумфом над вашим согражданином» (Ливий, XXIII, 10, 1–8). Опасаясь обострения ситуации, Ганнибал не решался тут же расправиться с Магием, но и отпустить его он не мог, чтобы не давать своим противникам в городе признанного вождя. В итоге Деций Магий был посажен на корабль и отправлен в Карфаген, где, очевидно, его и намеревались умертвить.

Этот случай можно считать самой наглядной иллюстрацией истинной сути той политики, которую собирался проводить Ганнибал в отношении италийских союзников римлян. При этом не очень приятные для Пунийца выводы из произошедшего могли сделать не только капуанцы, но и жители остальных полисов, колебавшихся в своих политических симпатиях. С одной стороны, та картина, которую нарисовал Ганнибал капуанским сенаторам – их город, занимающий вместо Рима господствующее положение на полуострове, – могла показаться привлекательной кампанцам, но не жителям других областей. В то же время и капуанцам не стоило излишне обольщаться: едва заключив с ними договор, Ганнибал сразу же открыто его нарушил, приказав схватить неугодного ему Деция Магия. Таким образом, становилось ясно, что Пуниец вряд ли станет уважать права своих союзников, даже таких ценных, как кампанцы, если это будет идти вразрез с его интересами. За личиной друга италийцев, пришедшего избавить их от гнета римлян, проглянул облик коварного и беспринципного чужеземца, готового смести любое явное или мнимое препятствие ради достижения своей личной цели.

Невозможно сказать, в какой степени заигрывания Ганнибала с правительством Капуи и история с Децием Магием повлияли на отношение к нему со стороны остальных италийских общин, но наверняка они не остались незамеченными и поколебали их уверенность в целесообразности союза с завоевателями.

Возвращаясь к судьбе Деция Магия, стоит признать, что в конечном итоге его судьба сложилась удачно. По пути в Карфаген корабль, на котором его везли, попал в бурю и был отнесен восточнее, к городу Кирене, входившему в державу Птолемеев. Оказавшись на берегу, Магий улучил момент и бросился к статуе правившего тогда фараона Птолемея IV Филопатора, моля о защите. Это возымело действие, и его отвезли в Александрию, где тот предстал перед фараоном. Когда Магий изложил свою историю, подчеркивая, что пострадал из-за нарушения Ганнибалом договора, Птолемей распорядился освободить его и предложил вернуть в Рим или Капую. Для Деция Магия оба эти города показались неподходящими, и он предпочел остаться под властью своего освободителя – фараона (Ливий, XXIII, 10, 11–13).

Ганнибал мог быть доволен: он избавился от наиболее влиятельного, если не единственного, лидера своих противников в Капуе и в то же время избежал вспышки недовольства горожан, так что серьезной угрозы его союзу с капуанцами не существовало.

Италия, конец 216 г. до н. э

Заручившись союзом с Капуей, Ганнибал продолжал расширять зону своего влияния на юге Италии. Он вновь, на этот раз с помощью переговоров, попытался склонить на свою сторону Неаполь, однако опять потерпел неудачу, после чего направился к городу Нола, на юго-восток от Капуи. Ганнибал надеялся, что ему не придется прибегать к силе и ноланцы сами распахнут перед ним ворота. Причины для этого были достаточно серьезными, ведь, как и во многих других городах юга Италии, беднейшее население Нолы было готово сдаться без боя, не желая опустошения своих полей и гибели имущества. Сенаторы, которые, напротив, целиком и полностью сохранили свою приверженность Риму, не решались на открытое противостояние с плебсом и пока тянули время, обещая начать переговоры и перейти к пунийцам, как только народ Нолы того потребует. Одновременно с этим к претору Клавдию Марцеллу были посланы гонцы с описанием сложившейся обстановки и просьбой немедленной помощи. Марцелл получил эти известия в Казилине, через который он проходил, направляясь в Канузий, чтобы принять командование армией. Поблагодарив за верность, претор посоветовал ноланцам продержаться до его прихода.

Ставшая перед Марцеллом задача была не простой – ему требовалось подойти к Ноле, не встретившись по пути с карфагенской армией, базирующейся в Капуе и ее окрестностях. Для этого он предпринял обходный маневр и, выйдя из Казилина, направился северо-западнее, прошел вдоль русла Вольтурна до города Кайатии (ныне Каяццо), где переправился через реку. Далее он повел армию через области города Сатикулы к северу от Кавдинского ущелья и востоку от Капуи и Требулу, обходя город Суэссулу. Таким образом, Марцелл вышел на Аппиеву дорогу и укрепился в горах рядом с Нолой, примерно в двенадцати километрах от Суэссулы. Своим расположением новый лагерь, названный по имени претора Кастра Клавдиана, препятствовал Ганнибалу подчинить себе всю Кампанию и давал римлянам возможность контролировать ситуацию в Южной Италии. В результате этого карфагеняне могли больше не рассчитывать на добровольную сдачу Нолы, и Ганнибал вновь пошел к Неаполю. На этот раз его шансы овладеть столь необходимым портом без особых потерь оказались еще более призрачными, чем раньше: в Неаполь к тому времени прибыл римский префект Марк Юний Силан, и пригласившие его граждане явно готовы были сопротивляться со всем возможным упорством (Ливий, XXIII, 14, 10–13; 15, 1–2).

Отказавшись от осады Неаполя, Ганнибал пошел к Нуцерии (Ночера), находившейся к югу от Нолы. Некоторое время город оборонялся, но в конце концов под угрозой голода вынужден был прекратить сопротивление. Жителям разрешено было уйти, и хотя Ганнибал обещал награды тем, кто перейдет в его армию, все или почти все разошлись по кампанским городам. Нуцерия была отдана на разграбление и сожжена (Ливий, XXIII, 15, 2–6).

Марцелл оставался в Ноле, стараясь не допустить волнений горожан в пользу Ганнибала. Ему удалось милостивым обращением переманить на свою сторону одного из наиболее активных лидеров плебса и храбрейшего воина Луция Бантия, но положение римлян в городе все равно оставалось весьма ненадежным. Проявилось это очень скоро, как только Ганнибал перешел от Нуцеры к Ноле. Марцелл, зная, что стоит ему уйти, как плебеи города наверняка впустят пунийцев, не двигался с места. Разбив лагерь около города, Ганнибал построил перед ним свои войска. То же самое сделал и Марцелл, однако ни один из полководцев не решался дать сигнал к общему наступлению, и дело ограничивалось только отдельными стычками и поединками. Так продолжалось в течение нескольких дней, пока через ноланских сенаторов Марцеллу не стало известно, что плебеи города в ближайшее время, как только римляне выйдут в поле, запрут ворота, разграбят обоз и впустят армию Ганнибала.

Положение было весьма угрожающим, но Марцелл недаром прославился поединком с кельтским вождем: храбрости и решительности ему было не занимать, поэтому он решил попытать счастья в открытом бою еще до того, как взбунтуются ноланцы. В назначенный день горожанам было запрещено приближаться к крепостным стенам и воротам. Римская армия была поделена на три части, которые заняли позицию напротив трех ворот, обращенных к пунийскому лагерю: в центре стояла тяжелая пехота и римские всадники, у боковых ворот новобранцы, велиты и союзническая конница. В тылу расположился обоз, к нему придали охрану, а конюхам, торговцам и непригодным для боя солдатам приказали взять колья – вряд ли в качестве оружия, а скорее для постройки лагеря, если вернуться в город не удастся.

С утра Ганнибал, как обычно, выстроил свои войска для битвы, но на этот раз римляне почему-то задерживались с выходом из ворот, а на крепостных стенах не было видно стражи. Заподозрив, что римляне узнали о его сговоре с ноланцами, он подумал, что те не отважатся на сражение, и решил начать штурм, надеясь на одновременное восстание плебеев. Из лагеря были выдвинуты осадные машины, и пунийцы, еще не окончив строиться в соответствующий боевой порядок, пошли на приступ. В этот момент ворота города открылись, и римляне бросились в атаку, совершенно ошеломив неприятеля. По-видимому, до серьезного сражения дело не дошло, и пунийцы отступили уже после первого столкновения, поскольку еще Ливий сомневался в правдоподобии данных некоторых современных ему авторов, определявших потери пунийцев в две тысячи восемьсот человек, а римлян не более чем в пятьсот (Ливий, XXIII, 16, 10–15).

Однако дело было не в количестве убитых карфагенян, а в том, что римская армия впервые за достаточно продолжительное время вышла из боя если и не бесспорной победительницей, то, по крайней мере, не побежденной. Во всяком случае, стратегически победа осталась за римлянами, так как после боя Ганнибал отвел свою армию к Ацеррам (город в десяти километрах к западу от Нолы), а Марцелл получил полный контроль над Нолой. По оценке Ливия, этот бой стал великим, если не величайшим событием за всю войну, «ведь избежать поражения от Ганнибала было тогда труднее, чем впоследствии его побеждать» (Ливий, XXIII, 16, 15). Даже если считать эти слова некоторым преувеличением, значение боя под Нолой следует признать исключительно важным. Действительно, хотя масштабы его были невелики и историки довольно часто обходят его своим вниманием, равно как и Марцелла, заслоненного фигурой прославленного Публия Корнелия Сципиона, но именно оставшийся неизвестным день боя под Нолой можно считать началом римской победы, а Марцелла ее основателем.

Когда Ганнибал отошел от Нолы, Марцелл занялся наведением порядка в городе. После расследования было казнено более семидесяти участников антиримского заговора, их имущество конфисковано, а вся власть перешла к сенату, после чего Марцелл увел армию в лагерь под Суэссулой (Ливий, XXIII, 17, 1–3).

Тем временем Ганнибал, не добившись капитуляции Ацерр переговорами, стал готовиться к штурму. Однако жители не стали его дожидаться, а ночью смогли незаметно выйти из города и рассеяться по окрестностям, после чего Ацерры были разграблены и сожжены (Ливий, XXIII, 17, 4–7).

Целью своей новой атаки Ганнибал избрал Казилин: во-первых, этот город занимал стратегически значимое положение, контролируя важную дорогу на юг Италии и единственную переправу через реку Вольтурн, а кроме того, прошел слух, что его собирается занять римская армия во главе с диктатором, а это могло угрожать находившейся поблизости Капуе. Волею случая оказалось, что город довольно хорошо защищен: там находилось пятьсот солдат из Пренесты, четыреста шестьдесят из Перузии (Перуджа), небольшое количество собственно римлян и латинов – они не успели соединиться с основной римской армией и сосредоточились в городе после битвы при Каннах. Узнав об измене Капуи, они перебили жителей города и заняли его часть к северу от Вольтурна. Как и раньше, Ганнибал не оставлял надежды занять город без боя и, подходя к Казилину, выслал вперед отряд гетулов (одно из североафриканских племен берберского происхождения) под командованием Исалка провести переговоры, а в случае неудачи попытаться ворваться в город. Но когда пунийцы подошли под самые стены, гарнизон ринулся на вылазку и отбросил первые ряды вражеской армии. Всей мощи Ганнибала он, конечно, противостоять не мог, и началась планомерная осада. На приступы горожане отвечали вылазками, обе стороны несли потери, и становилось ясно, что пунийцы не смогут взять Казилин в ближайшее время. Наступала зима, и Ганнибал, оставив в осадном лагере небольшой отряд, увел армию на отдых в Капую.

Одновременно с боевыми действиями в Кампании разворачивалась борьба и в Бруттии, на южной оконечности Апеннинского полуострова. Часть карфагенской армии под командованием полководца Гимилькона (Ливий называет его префектом) осаждала Петелию, город на восточном побережье Бруттия. Не получая никакой помощи, горожане мужественно отбили все приступы карфагенян, но все же после одиннадцатимесячного сопротивления были вынуждены сдать город, когда там закончилось все что-либо съедобное. Любопытно, что капитуляцию санкционировали в Риме, куда, вероятно, смогли добраться петелийские послы (Полибий, VII, 1, 3; Ливий, XXIII, 30, 1–4). Аппиан, чье изложение событий Второй Пунической войны во многом отличается от описаний Ливия и Полибия, в рассказе об осаде Петелии передает красочные подробности. По его данным, карфагенским войском руководил не Гимилькон, а племянник Ганнибала Ганнон, горожане постоянно устраивали вылазки, а когда еды стало не хватать, выгнали за стены всех не способных сражаться, обрекая их тем самым на смерть, а потом и сами пошли в последнюю атаку, во время которой все погибли. Некоторым, впрочем, удалось бежать, и римляне, восхищенные мужеством петелийцев, собрали их, всего около восьмисот человек, и после войны поселили в родном городе (Аппиан, Ганнибал, 29).

Кроме этого, был осажден и спустя несколько дней взят главный город Бруттия Консенция (Козенца) (Ливий, XXIII, 30, 5). Также без большого труда пунийцами совместно с армией бруттийцев, перешедшей на их сторону, был захвачен Кротон, греческая колония на восточном берегу Бруттия, жителям которого удалось удержать только акрополь. Добровольно сдались пунийцам граждане другого греческого города Бруттия – Локров, и таким образом вся южная оконечность Италии оказалась под контролем Ганнибала, за исключением находящегося на берегу Мессанского пролива Регия (Ливий, XXIII, 30, 6–9). Ниже по тексту Ливий приводит гораздо более подробный рассказ о подчинении пунийцами и бруттийцами Локр и Кротона, однако, судя по тому, что в данном случае эти события относятся на более поздний срок, что противоречит упоминанию самого Ливия о прибытии в Локры пунийских подкреплений, доверять этой версии не стоит (Ливий, XХIV, 1–3; 41, 10).

Конец 216 г. до н. э. ознаменовался для римлян еще одним тяжелым поражением. Как уже говорилось, незадолго до битвы при Каннах для ослабления позиций Ганнибала и восстановления контроля над Цизальпинской Галлией туда был направлен претор Луций Постумий Альбин. Под его командой находилось два римских легиона и большое количество союзников с побережья Адриатического моря, всего двадцать пять тысяч человек (Ливий, XXIII, 24, 8). Проходя через Литанский лес, к северо-западу от Бононии (Болонья), его армия попала в классическую засаду, устроенную бойями. В одной из теснин, лежавшей на пути римлян, деревья по обеим сторонам от просеки были подрублены таким образом, чтобы упасть при первом же нажатии, что и было проделано в соответствующий момент. Падающие стволы погребли под собой и людей, и лошадей, так что большинство воинов так и не успели вступить в бой, а те, кто при этом уцелел, были перебиты бойями. Небольшая группа римлян попыталась прорваться вперед по дороге, но была перехвачена и пленена кельтами, блокировавшими переправу на реке. Спастись из смертельной ловушки смогло только около десятка римлян. Среди прочих погиб и претор Постумий Альбин. Его доспехи кельты поместили в качестве трофея в одном из своих храмов, а из черепа сделали праздничную чашу (Ливий, XXIII, 24, 6–12).

Страх, охвативший Рим при известии об этом разгроме, был сравним с пережитым после Канн: в течение нескольких дней лавки были закрыты, а горожане не показывались на улицах. Однако масштабы несчастья оказались все же значительно меньшими, так что в приказном порядке сенат повелел эдилам прекращать траур, открывать лавки и не допускать общего уныния (Ливий, XXIII, 25, 1–2).

Самая драматичная и, пожалуй, самая кровавая за всю войну кампания 216 г. до н. э. закончилась, и ни римляне, ни карфагеняне не могли бы считать ее по-настоящему успешной для себя. Первым в течение всей последующей истории будет памятен ужас Канн, а для вторых великие победы не принесли должных результатов.

216 г. до н. э.: итоги пунийских побед

Относительное затишье после битвы при Каннах дало, наконец, возможность Ганнибалу установить связь с Карфагеном, и он отправил туда своего брата Магона с отчетом о достигнутом, но не только…

Представ перед советом, Магон начал перечислять одержанные победы. Список получился весьма впечатляющим. В ходе войны Ганнибал успешно сражался с шестью вражескими полководцами, четверо из которых были консулами, один диктатор и один начальник конницы. Потери римлян (по словам Магона, скорее всего, преувеличенные) достигали двухсот тысяч убитыми и пятидесяти тысяч пленными. На сторону пунийцев перешли жители областей Бруттия, Апулии, частично Лукании и Самния и, конечно, Капуи. Наконец, как самое, в прямом смысле, весомое доказательство успехов Магон высыпал перед членами совета целую кучу золотых колец, снятых с тел римских сенаторов и всадников. Как утверждает Ливий, по одним данным, ее объем составил три с половиной модия (ок. 31 литра), по другим – не более одного модия (ок. 8,75 литра), что казалось ему более правдоподобным; Луций Анней Флор приводит цифру в два модия (ок. 17,5 литра) (Ливий, XXIII, 12, 1–2; Флор, I, 22 (2, 6), 18).

Закончив похвальбы, Магон перешел к самому главному: «А главный смысл речи был в том, что чем ближе конец войны, тем большая помощь требуется Ганнибалу: он воюет вдали от родины, на чужой земле, окружен врагами; тратится столько хлеба, столько денег; в стольких сражениях уничтожены вражеские войска, но ведь каждая победа уменьшала и карфагенское войско; надо послать пополнение, надо послать хлеба и денег на жалованье солдатам, так хорошо послужившим Карфагену» (Ливий, XXIII, 12, 3–5).

На подавляющую часть совета, по-прежнему симпатизировавшую Баркидам, слова Магона произвели требуемое впечатление – наверное, никогда раньше мысль о близкой и окончательной победе не была настолько хорошо обоснована. Один из сторонников Баркидов, некий Гимилькон, даже не удержался от того, чтобы поддразнить своего извечного противника, старика Ганнона: «Ну, как, Ганнон? Ты и сейчас досадуешь на войну с римлянами? Вели выдать Ганнибала; запрети среди этих успехов благодарить бессмертных богов; послушаем речи римского сенатора в карфагенском сенате» (Ливий, XXIII, 12, 7).

Пунийская монета из Нового Карфагена (Испания), 220–215 гг. до н.э.

Ответ Гимилькону, который Тит Ливий вложил в уста Ганнона, вне зависимости от его исторической точности, ценен тем, что как нельзя лучше помогает понять реальное состояние дел, к которому пришел Ганнибал на третий год своего до тех пор победоносного похода.

«Магон только что хвастал тем, что радует Гимилькона и прочих приспешников Ганнибала; да и меня это могло бы радовать, потому что военные успехи, если мы не хотим упустить счастливого случая, обеспечат нам мир более справедливый. Если же мы упускаем время, когда сможем диктовать мир, а не принимать его, то боюсь, что мы напрасно так бурно радуемся. Чему же мы радуемся сейчас? Я истребил вражеское войско; пришлите мне солдат. А чего другого ты бы просил, потерпев поражение? Я взял два вражеских лагеря, обильных провиантом и всякой добычей. Дайте хлеба и денег. Чего бы ты требовал, если бы взят и разграблен был твой лагерь? И, чтобы не мне одному удивляться, я, ответив уже Гимилькону, имею полное право спросить в свой черед. Так пусть Гимилькон или Магон мне ответят: если битва при Каннах почти целиком уничтожила господство римлян и если известно, что от них готова отпасть вся Италия, то, во-первых, отпал ли к нам хоть один латинский город и, во-вторых, нашелся ли в тридцати пяти трибах хоть один человек, который перебежал бы к Ганнибалу?» (Ливий, XXIII, 12, 11–16). На оба эти вопроса Магон ответил отрицательно, равно как и на то, хотят ли римляне мирных переговоров. Тогда Ганнон подвел неутешительный итог: «Война в том же положении, как и в тот день, когда Ганнибал вступил в Италию» (Ливий, XXIII, 13, 2). Конечно, в этом была доля риторического преувеличения, но общий смысл полностью соответствовал действительности: если после стольких успехов полководец просит помощи, как долго еще ждать окончательной победы? В свете этого миссия Магона выглядела не столько обнадеживающим, сколько тревожным сигналом.

Однако все эти соображения никак не повлияли на настроение большинства пробаркидских членов карфагенского совета, и Ганнибал мог рассчитывать на требуемое пополнение. Было решено отправить в Италию четыре тысячи нумидийцев, сорок слонов, а также оказать финансовую поддержку (из-за повреждения текста рукописи причитающаяся Ганнибалу сумма осталась неизвестной). Кроме того, выделялись средства, чтобы Магон по пути через Испанию нанял двадцать тысяч пехотинцев и четыре тысячи всадников (Ливий, XXIII, 13, 6–8).

Визит Магона в Карфаген стал знаковым событием и как бы подвел черту под первым этапом войны. Несмотря на чрезвычайно кровопролитные сражения первых лет, ничего еще не было решено, и оба противника сохранили достаточно сил и решимости продолжать схватку.

Испания, 216 г. до н. э

В сравнении с Италийской кампанией 216 г. до н. э. боевые действия в Испании складывались для римлян гораздо более удачно.

На первых порах командовавший пунийцами брат Ганнибала, Гасдрубал, чувствовал себя настолько неуверенно, опасаясь измены собственных войск и флота, что старался вообще избегать контакта с противником, дожидаясь обещанных подкреплений из Африки – четырех тысяч пехотинцев и пятисот всадников. Опасения были совершенно обоснованными: когда Гасдрубал все же решился начать наступление, то остался без флота:

– капитаны кораблей дезертировали и, кроме того, подбили на восстание племя тартесиев (возможно, проживали на нижнем течении Бетиса) и жителей нескольких городов, которые сразу начали активно расширять подконтрольную им территорию.

Таким образом, первоочередной задачей Гасдрубала стала борьба уже не с римлянами, а с собственными бывшими союзниками. Сначала брат Ганнибала решил нанести удар по тартесской армии во главе с местным вождем Балхом. Она располагалась лагерем у стен недавно захваченного города, и Гасдрубал бросил на них легкую пехоту и часть конницы с заданием спровоцировать противника на бой, а также истребить находившихся вне укрепления и разграбить окрестные поля. Подвергшись нападению, тартесии в первый момент были обескуражены, но вскоре воспряли духом и отразили пунийцев. Несмотря на то что тем самым план Гасдрубала мог считаться осуществленным, он не решился на масштабное сражение и отвел армию на холм, дополнительно укрепив свою позицию. Некоторое время боевые действия ограничивались мелкими стычками, преимущество в которых чаще оставалось на стороне тартесиев. Тогда же им удалось захватить город Аскуя на берегу Бетиса, однако именно этот успех оказался для них гибельным. Поскольку ранее в Аскуе пунийцами были сосредоточены большие запасы продовольствия, овладевшие ею тартесии занялись грабежом, так что привести их в повиновение стало уже невозможно.

Не блещущий особыми полководческими талантами Гасдрубал тем не менее не мог упустить такую благоприятную возможность и повел армию в атаку. Тартесии вынуждены были вступить в бой, не имея времени на построение, и это в конечном итоге решило дело. Теснимые пунийцами, они были вскоре окружены и большей частью перебиты, а на следующий день капитулировало все оставшееся племя (Ливий, XXIII, 27, 1–8).

Однако Гасдрубалу недолго пришлось наслаждаться плодами победы. Из Карфагена ему пришло распоряжение идти с армией в Италию на помощь Ганнибалу. Гасдрубал был шокирован – выполнение этого приказа означало бы полную потерю Карфагеном Испании. Уже само по себе известие о том, что пунийские войска вскоре уйдут в Италию, вызвало восстания и переход к римлянам многих иберийских племен, а если Гасдрубал и в самом деле отправится в поход, не оставив после себя достаточно сильного войска, то уже никто в Испании не сохранит верность Карфагену. Вследствие этого было необходимо прислать подкрепления, причем чем больше, тем лучше, потому что и с равными силами противостоять братьям Сципионам было очень трудно.

В Карфагене учли запросы своего полководца: на смену ему были направлены армия и флот во главе с Гимильконом, который начал действовать оперативно и грамотно. Переправившись в Испанию, он приказал хорошо укрепить лагерь, а сам с конным отрядом прошел по землям враждебных племен до расположения армии Гасдрубала, от которого выслушал советы о том, как следует воевать в новых для себя условиях, после чего благополучно вернулся к своим войскам.

Получив преемника, Гасдрубал начал готовиться к выступлению в поход. Памятуя о том, насколько труден был путь в Италию для Ганнибала и как часто тому приходилось платить за право беспрепятственного прохода, он стребовал дань со всех подвластных народов. Деньги были получены быстро, и Гасдрубал повел свою армию на север, к Иберу.

Весть о вражеском наступлении не на шутку встревожила братьев Сципионов, ведь, по словам Ливия, «Ганнибал один замучил Италию, а если к нему присоединится Гасдрубал с испанским войском, то римскому государству придет конец» (Ливий, XXIII, 28, 8). Было ясно, что судьба Рима в значительной степени будет решаться в Испании. Сципионы оставили все свои предыдущие дела, объединили силы (ранее Гней воевал на суше, а Публий на море) и переправились на южный берег Ибера. После совещания было решено не идти навстречу самому Гасдрубалу, а ударить по союзным ему племенам, в результате чего был осажден город Иберу. В ответ на это Гасдрубал тоже направился к одному из ранее сдавшихся римлянам городов, а Сципионы, в свою очередь, сняли осаду и вышли навстречу вражескому войску.

В течение нескольких дней противоборствующие армии оставались в лагерях на расстоянии пяти миль друг от друга, ограничиваясь лишь мелкими стычками, пока, наконец, не решились на генеральное сражение.

Построение римской армии было классическим – три боевые линии пехоты, конница на флангах. У Гасдрубала центр позиции занимала иберийская пехота, на правом фланге собственно пунийцы, на левом ливийцы и вспомогательные наемные отряды. Лучшая часть нумидийской конницы (Ливий конкретизирует: только всадники с двумя лошадьми, чтобы в ходе боя пересаживаться с усталой на свежую) была на правом фланге, все остальные на левом. Кроме того, фланги пунийского строя были усилены слонами. Численность обоих войск была примерно одинаковой, и, хотя определить ее точно вряд ли возможно, маловероятно, чтобы она составила больше тридцати тысяч человек.

Барельеф из Севильи с изображением иберийского воина. III–II вв. до н.э. Национальный археологический музей, Мадрид.

При прочих равных условиях решающим фактором в битве оказалось моральное состояние воинов. Римские легионеры хорошо понимали, насколько важно не пропустить в Италию новые вражеские полчища, и были настроены сражаться до победы, которая к тому же гарантировала им скорое возвращение домой. Иные перспективы ожидали кельтиберов, составлявших основную массу армии Гасдрубала. Для них победа означала лишь успешное начало долгого, чрезвычайно трудного и совершенно не нужного похода в Италию, вернуться из которого предстояло не всем, а возможно, и никому.

В результате уже в самом начале битвы, когда римляне в первый раз метнули дротики, стоявшие в центре пунийского строя иберийцы начали подаваться назад, а когда началась рукопашная, обратились в бегство. Тем временем на флангах ситуация складывалась по-иному, здесь карфагенская и ливийская пехота смогла потеснить римлян, так что армия Сципионов оказалась посередине между вражескими отрядами. Но вторых Канн (не исключено, что именно такой сценарий и пытался повторить брат Ганнибала) не получилось: центр строя Гасдрубала провалился, конница и слоны в бой так и не вступили, и римляне без особых трудностей преодолели сопротивление пунийцев, составлявших фланги. Сам Гасдрубал до последнего момента не покидал поля боя и бежал, сопровождаемый горсткой воинов, когда все было кончено. Хотя в источниках потери карфагенян оцениваются как очень большие: по Евтропию, двадцать пять тысяч человек было убито, десять тысяч взято в плен (Евтропий, III, 11), Ливий же просто говорит, что «людей было убито множество» (Ливий, XXIII, 29, 13), общий ход сражения свидетельствует скорее об обратном. Несмотря на это, значение победы римлян было огромно. Ганнибал лишился надежды получить в обозримом будущем столь нужные ему подкрепления, а римляне обретали реальную возможность подчинить своему контролю всю территорию Пиренейского полуострова и тем самым пресечь всякую возможность отправки пунийских войск в Италию в дальнейшем.

Италия, 215 г. до н. э

Зимой 216–15 г. до н. э., как обычно, боевые действия стихли, противники старались отдохнуть для новых боев. Основная часть карфагенского войска вместе с самим Ганнибалом провела зимовку в Капуе, и это, по мнению многих римских историков, оказало на пунийцев самое пагубное влияние. Комфортные условия богатого города были слишком хороши для испытанных в боях и привычных к любым тяготам воинов. По словам Ливия, «…тех, кого не могла осилить никакая беда, погубили удобства и неумеренные наслаждения – и тем стремительнее, что с непривычки к ним жадно ринулись и в них погрузились. Спать, пить, пировать с девками, ходить в бани и бездельничать вошло в привычку, и это с каждым днем незаметно подтачивало душевное и телесное здоровье. Кое-как еще держались памятью о прошлых победах. Знатоки военного дела считали, что Ганнибал совершил большую ошибку не после Канн, когда он не пошел на Рим, а именно сейчас: тогда можно было думать, что окончательная победа только отложена, сейчас силы победить были отняты. Ганнибал вышел из Капуи словно с другим войском; от прежнего порядка ничего не осталось. Большинство и вернулось в обнимку с девками, а как только их поместили в палатках, когда начались походы и прочие воинские труды, им, словно новобранцам, недоставало ни душевных, ни телесных сил. На протяжении всего лета большинство солдат покидало знамена без разрешения, и приютом дезертиров была Капуя» (Ливий, XXIII, 18, 11–16). И далее: «Капуя оказалась для Ганнибала Каннами: там истощилась воинская доблесть, там пришел конец воинскому порядку и повиновению, там заглохла старая слава, там угасла надежда на будущую» (Ливий, XXIII, 45, 4).

Нетрудно заметить, что при всей красноречивости этих утверждений они отличаются несомненной тенденциозностью. В самом деле, кажется странным уже хотя бы то, что пунийская армия, потеряв за время зимовки в Капуе свои боевые качества, смогла еще больше десяти лет воевать на вражеской территории, так и не потерпев решающего поражения. Если Ганнибал продержался столько, имея под своей командой ослабевших и недисциплинированных воинов, то какими же они были раньше? Конечно, когда зимовка закончилась и пунийцам пришлось возвращаться в строй, к обычным тяготам войны, командирам наверняка нужно было приложить определенные усилия, чтобы вернуть былой порядок, но эта ситуация абсолютно естественна для любой армии, вынужденной бездействовать в течение сколько-нибудь долгого времени.

Как кажется, причины такой трактовки Титом Ливием и другими римскими авторами последствий нахождения карфагенян в столице Кампании лежат не столько в желании указать на стратегическую оплошность Ганнибала, сколько в стремлении лишний раз, хотя бы и косвенно, очернить своих давних соперников-капуанцев. Еще предваряя свой рассказ о переговорах Ганнибала с гражданами Капуи и характеризуя обстановку, Ливий говорит: «Город жил счастливо и роскошно – судьба давно была к нему милостива, – но все уже загнивало, и простой народ считал свободой безудержное своеволие» (Ливий, XXIII, 2, 1). Так же у Полибия: «…капуанцы благодаря плодородной почве разбогатели и утопали в неге и роскоши, так что превзошли в этом отношении давно прославившихся кротонцев и сибаритян» (Полибий, VII, 1, 1). С точки зрения добропорядочного римлянина, верного старым республиканским традициям и стремящегося соответствовать идеалам стоицизма, такая характеристика была, безусловно, непривлекательна. Точно так же и слова о том, что сам образ жизни в Капуе развратил прославленных и непобедимых воинов, хотя бы и врагов, свидетельствовали об ущербности города и его жителей, что, впрочем, должно было быть вполне естественно для главных предателей италийского союза.

* * *

Когда зимние холода пошли на убыль, карфагеняне возобновили активную осаду Казилина. Положение горожан было критическим: продовольствие давно закончилось, и только надежда на помощь извне позволяла им держаться из последних сил. А помощи не было. Марцелл не двигался с места, так как ему мешал разлив Волтурна, да и жители Нолы и Ацерр умоляли его не уходить, потому что боялись нападений кампанцев; находившийся к востоку от Казилина Гракх тоже вынужден был бездействовать, поскольку диктатор Юний Пера уехал в Рим для участия в ауспициях и приказал ничего в его отсутствие не предпринимать. Но все же Гракх решил по мере сил облегчить положение осажденных. Попытка провести в Казилин обоз означала битву, поэтому он постарался найти другой способ доставки продовольствия. Собрав зерно с окрестных полей, римляне засыпали его в бочки и, предупредив жителей, ночью спустили их по Волтурну, чье русло проходило через город. Бочонки были благополучно выловлены, а зерно поделено. Повторить эту операцию удалось еще дважды, но потом начались дожди, течение реки усилилось, и очередную партию зерна принесло к карфагенянам, которые после этого начали мешать подобным доставкам. Римляне, в свою очередь, стали высыпать в реку орехи, которые осажденные старались вылавливать плетеными корзинами. В самом Казилине уже не осталось ничего съестного, и когда карфагеняне распахали полоску земли у крепостных стен, горожане засеяли ее семенами репы, наверное, надеясь собрать урожай во время вылазки. Видя это, Ганнибал в гневе воскликнул: «Неужели я буду сидеть под Казилином, пока она не вырастет?» (Ливий, XXIII, 19, 14). Наконец и его терпение закончилось; Ганнибал решил оставить попытки взять город силой и попробовал договориться о его капитуляции. Сговорились на том, что гарнизон уйдет, заплатив по четыре унции золотом за человека. Из пятисот семидесяти защитников Казилина, из которых большинство были пренестинцами, смогло спастись больше половины (версию, что они были перебиты по пути из города, Ливий отвергает как недостоверную; Ливий, XXIII, 19, 15–18). Казилин был занят карфагенским гарнизоном в семьсот человек.

* * *

В конце 216 г. до н. э. в Риме вновь обострилась внутриполитическая обстановка. Перед сенаторами города встала необходимость восполнить потери, понесенные ими за три года неудачной войны. Бывший консул Спурий Карвилий Руга, говоря, что не хватает не только сенаторов, но и достойных граждан, из которых их можно было бы выбрать, предлагал дать гражданство двум сенаторам от каждого латинского города, лучшие из которых займут места в римской курии. Осуществление этих нововведений неминуемо повлекло бы за собой изменение баланса сил внутри италийского союза и если не потерю Римом ведущего положения, то существенное сокращение его авторитета. Слова Спурия Карвилия были встречены бурей негодования: каким бы тяжелым ни казалось положение, давать такие полномочия городам латинского права римляне были явно не готовы, очевидно, понимая, что это может привести к распаду самого союза. Тем не менее, хотя предложение не прошло, ситуация продолжала сохранять опасность для Рима, на что указал Фабий Максим. Если бы союзники, верность которых была и так сомнительна, узнали об этих дебатах, у них появился бы лишний повод отложиться, и, чтобы этого избежать, бывший диктатор посоветовал сенаторам попросту замолчать сам факт обсуждения предложения Спурия Карвилия, что и было сделано (Ливий, XXIII, 22, 1–9). Но проблему малочисленности сенаторов надо было все равно решать, и специально для такого случая консул Гай Теренций Варрон назначил на полгода диктатором Марка Фабия Бутеона. Таким образом, в Риме оказались одновременно два диктатора и один начальник конницы (у Марка Бутеона его не было). Новый диктатор первым стремился положить конец этой необычной и потенциально опасной ситуации и назначил новых сенаторов вместо погибших (ими стали люди, занимавшие ранее курульные должности, плебейские эдилы, народные трибуны, квесторы и наиболее отличившиеся воины, всего сто семьдесят семь человек), после чего сразу же сложил с себя полномочия (Ливий, XXIII, 23, 1–8).

Провели очередные консульские выборы. На них победили Тиберий Семпроний Гракх и Луций Постумий Альбин, который в то время вел порученные ему легионы в Цизальпинскую Галлию, навстречу гибели. Когда же стало известно о разгроме в Литанском лесу, пришлось выбирать нового консула, что вызвало целую цепь интриг. Симпатиями большинства римских граждан, и прежде всего простонародья, владел бывший тогда претором Марцелл, но ему как раз перед этим было приказано отвести два городских легиона на сборный пункт, в Калы, а потом в лагерь под Суэссулой. Из-за недовольства сената выборы провели после возвращения Марцелла, на которых тот единодушно получил консульскую должность. Однако, по-видимому, у народного любимца было немало врагов среди аристократии. Многим сенаторам не нравилось, что оба консула происходят из плебеев, и выборы были признаны проведенными с нарушениями и неугодными богам, так как во время них был слышен гром. Марцелл отказался от консульства, получив проконсульскую должность, а на его место был избран все тот же Квинт Фабий Максим.

Наряду с разрешением назревших политических проблем римлянами была предпринята перегруппировка войск. Как уже говорилось, два легиона во главе с Марцеллом из Рима переводились в лагерь под Суэссулой, а находившиеся там ранее два легиона, сформированные преимущественно из воинов, уцелевших при Каннах, были в качестве своеобразного наказания отправлены на Сицилию во главе с претором Аппием Клавдием Пульхром. Те же войска, что располагались на Сицилии, были переправлены в Рим (Ливий, XXIII, 31, 3–6). Квинт Фабий Максим принял командование над армией диктатора Марка Юния Перы, находившейся в Теане Сидицинском, а Тиберию Семпронию Гракху поручили два легиона из рабов-добровольцев и двадцать пять тысяч союзников (Ливий, XXIII, 32, 1). Чтобы предотвратить нападения с моря и попытки высадки десанта, претору Марку Валерию Левину поручили двадцать пять кораблей для охраны побережья между Брундизием и Тарентом, а претор Квинт Фульвий с такой же эскадрой должен был контролировать морские подступы к Риму (Ливий, XXIII, 32, 17–18).

* * *

Рассказ о военной кампании 215 г. до н. э. в Италии представляет определенные затруднения, поскольку единственный подробный источник для этого периода войны, «История» Тита Ливия, содержит значительные противоречия и в очень небольшой степени поддается проверке.

Общую картину событий можно выявить достаточно уверенно. Война приобрела позиционный характер, римляне избегали крупных сражений, Ганнибал не мог, да, пожалуй, и не очень хотел их к ним принуждать, так что стороны старались захватить удерживаемые врагом города и крепости.

Вновь вступивший в командование Фабий Максим был верен своей тактике – его распоряжение предписывало всем до июня свезти хлеб в укрепленные города, иначе у тех хозяев, которые этого не сделают, его собственная армия сожжет дома, опустошит поля, а рабы будут проданы (Ливий, XIII, 32, 14–15).

Между тем к самостоятельным активным действиям приступили новые и наиболее важные союзники Ганнибала в Италии – капуанцы. Желая расширить зону своего влияния в Кампании, они решили подчинить себе, по возможности мирными средствами, город Кумы, располагавшийся к югу от Капуи на морском берегу. С этой целью сенаторам Кум было предложено собраться в соседнем городе Гамы, где ежегодно жители Кампании устраивали жертвоприношения. Туда же должен был прибыть и капуанский сенат, чтобы обсудить с куманцами возможность совместных действий, а также отряд охраны на случай нападений римлян или пунийцев (Ливий, XXIII, 35, 2–4).

Перспективы заключить союз с Капуей, а значит, фактически признать ее верховенство, ничуть не прельщали куманцев, но на прямой отказ они решиться не могли и тайно сообщили обо всем консулу Тиберию Семпронию Гракху. Тот как раз перевел свои набранные из рабов легионы из лагеря в Синуэссе под Литерн, неподалеку от Кум, где проводил усиленные тренировки новоявленных солдат. Консул посоветовал куманцам собрать весь урожай с полей и не выходить за городские стены, а сам двинулся к Гамам. Тем временем все было готово к жертвоприношениям, а неподалеку от города стал лагерем капуанский отряд в четырнадцать тысяч человек. Обряды должны были совершаться ночью, чем и решил воспользоваться Гракх. Его воины напали на лагерь капуанцев, когда те возвращались с жертвоприношений и меньше всего были готовы к бою. В ночной резне погибло больше двух тысяч капуанцев, в их числе и командующий тутикус медикус Марий Алфий. Кроме того, римлянами было захвачено большое количество пленных (дефект текста не позволяет выяснить, сколько именно, однако ясно, что счет шел на тысячи) и тридцать четыре боевых знамени. Потери римлян не достигли и ста человек (Ливий, XXIII, 35, 10–19; 36, 1).

Ганнибал, как только услышал о произошедшем под Гамами, пошел туда с армией, надеясь застать римлян во время грабежа вражеского лагеря, но Гракх предусмотрительно увел свои легионы обратно в Кумы. Только то, что пунийцы не имели с собой ничего, кроме оружия, помешало Ганнибалу немедленно приступить к штурму Кум, однако уже через день, запасшись всем необходимым, его армия разбила лагерь в миле от города, владение которым могло возместить былые неудачи под Неаполем. Гракх оставался в Кумах и в ближайшее время должен был рассчитывать только на собственные силы – стоявший под Казилином Фабий Максим не двигался с места, так как результаты гаданий были неблагоприятны и их приходилось вновь и вновь повторять. Карфагеняне начали осаду по всем правилам, город подвергался обстрелу, а к его стенам стали подводить огромную башню, однако римляне сумели ее поджечь, а во время вылазки нанести врагу заметный урон, убив около тысячи и захватив в плен пятьдесят девять человек. На следующий день Ганнибал выстроил свои войска перед городскими стенами, надеясь, что Гракх соблазнится на полевое сражение, но тот не хотел рисковать, и Пуниец, видя, что дальнейшее пребывание под Кумами грозит только излишними потерями, вернул свою армию в лагерь в местности Тифаты, к северо-востоку от Капуи (Ливий, XXIII, 36; 37, 1–9).

Неудачно для карфагенян пошли дела и в Лукании, где у города Грумента отряд во главе с Ганноном потерпел поражение от Тиберия Семпрония Лонга и был вынужден вернуться в Бруттий. В это же время и претор Марк Валерий Левин освободил три города в области гирпинов – Верцеллий, Весцеллий и Сицилин (Ливий, XXIII, 37, 10–13).

Когда Фабий Максим, наконец, закончил жертвоприношения, помешавшие ему прийти на помощь осажденному в Кумах Семпронию Гракху, то вывел свою армию из лагеря под Казилином, перешел Волтурн и вступил в область Капуи. Захватив по пути города Комбультерию, Требулу и Австикулу, Фабий проследовал далее между Капуей и Ганнибаловым лагерем в Тифатах и прибыл под Суэссулу, в Кастра Клавдиана, где располагались силы Марка Клавдия Марцелла. Сам же Марцелл по распоряжению Фабия повел свою армию в Нолу для предотвращения истребления патрициата прокарфагенски настроенным плебсом (Ливий, XXIII, 39, 5–8). Некоторыми учеными подвергаются сомнению как детали маршрута Фабия, так и сам факт таких маневров, равно как и последующих боевых действий под Нолой. Действительно, трудно понять, особенно учитывая сверхосторожную манеру руководства армией Фабия, как ему удалось вначале перейти Волтурн у находившегося в руках карфагенян Казилина, а затем без помех пройти между лагерем Ганнибала и его союзниками капуанцами. Получается, что либо Фабий шел к Суэссуле неким другим путем, возможно, в обход, либо каким-то образом сумел просочиться по захваченным врагами землям, либо этот маневр и непосредственно последовавшие за ним события были вообще выдуманы Титом Ливием. Впрочем, как кажется, последняя точка зрения страдает определенной ограниченностью, и, так или иначе, Фабий Максим и его войска пришли в Кастра Клавдиана. Ничего принципиально невозможного в том, чтобы добраться от Казилина до Нолы, нет, тем более что это расстояние преодолимо за один форсированный переход. То, что Фабия не пытались перехватить капуанцы, могло быть вызвано недавним поражением от Гракха под Гамами; почему бездействовал Ганнибал, понять труднее, и молчание источников позволяет предполагать в этом отношении все, что угодно.

Итак, Марцелл вновь занял Нолу, откуда стал совершать грабительские набеги на земли давнишних врагов Рима, теперь перешедших на сторону Ганнибала гирпинов и самнитов, которые, не выдержав их жестокости, обратились за защитой к Ганнибалу. Оставить без внимания просьбы своих союзников Ганнибал не мог, тем более что в это самое время он получил столь долгожданные подкрепления из Карфагена – в Локры прибыла эскадра под командованием Бомилькара, которая доставила провиант, воинов и слонов (то, что в данном случае Ливий не приводит цифр, скорее всего, свидетельствует об их небольшой численности). Отряд Бомилькара соединился с силами контролирующего Бруттий Ганнона, после чего перешел под Нолу, куда привел большую часть своего войска и Ганнибал (Ливий, XXIII, 41, 10–12; 43, 6).

Марцелл, и раньше действовавший очень осмотрительно и не подвергавший своих воинов ненужному риску, при приближении к Ноле пунийской армии вообще прекратил рейды по окрестностям для сбора продовольствия. Перед тем как приступать к штурму, Ганнибал попытался добиться своего мирным путем. От его лица переговоры вел полководец Ганнон, ноланцев по требованию карфагенян и с согласия Марцелла представляли Геренний Басс и Герий Петтий, вероятно, наиболее влиятельные граждане города. Предложение Ганнона было простым: если ноланцы выдадут Марцелла и его воинов, то смогут вступить в союз с Ганнибалом на собственных условиях. Геренний Басс, говоря, очевидно, и от лица своего коллеги по переговорам, отказался (Ливий, XXIII, 43, 9–14; 44, 1–2).

Ганнибал стал готовить штурм, для чего окружил город со всех сторон. Марцелл, не дожидаясь продолжения, бросил солдат на вылазку, которая начала перерастать в настоящее сражение, но скоро прекратилась из-за разразившегося ливня с ветром. Враги разошлись, понеся лишь небольшие потери (римляне – примерно пятьдесят человек, пунийцы – тридцать).

Через день, когда дождь закончился, Ганнибал выслал часть войск грабить округу Нолы. Видя это, Марцелл приказал солдатам выйти из города и построиться для битвы. Вместе с римлянами пожелали участвовать в сражении и ноланцы. Марцелл не мог полностью им доверять, но и отсылать горожан обратно тоже было опасно, поэтому он оставил ноланцев в тылу как резерв, приказав выносить раненых, но без команды в бой не вступать. Видя это, Ганнибал повел свои войска на врага, и битва началась. О ее ходе неизвестно никаких особых подробностей (Ливий большую часть своего рассказа уделил описанию небоеспособного состояния карфагенян после зимовки в Капуе и недовольства, которое высказывал по этому поводу Ганнибал; насколько серьезно стоит к этому относиться, уже говорилось), но в конечном итоге римляне стали теснить пунийцев и вынудили их отступить в лагерь. Штурмовать его Марцелл не позволил, и его солдаты вернулись в Нолу. По данным Ливия, потери карфагенян превышали пять тысяч человек убитыми и шестьсот пленными, трофеями римлян стали девятнадцать знамен. Также было убито четыре слона, еще два захвачено. У римлян при этом погибло меньше тысячи человек, а через два дня после битвы к ним перешел отряд из двухсот семидесяти двух испанских и нумидийских всадников (Ливий, XXIII, 44, 6–9; 45; 46, 1–7). Таким образом, в третий раз сразившись с Ганнибалом под стенами Нолы, Марцелл не был разгромлен и хотя бы поэтому мог считать себя победителем.

Ряд исследователей подвергают сомнению не только оценку итогов третьей битвы под Нолой, но и сам факт того, что она была. Например, Конноли аргументирует свое утверждение о том, что весь рассказ о победе Марцелла – выдумка Ливия, ссылаясь на слова Полибия о том, что до своего возвращения в Африку Ганнибал не проиграл ни одного сражения. Учитывая, что часть «Всемирной истории» Полибия, посвященная данному периоду Второй Пунической войны, утрачена, не может быть никакой уверенности в том, что греческий автор не рассказывал о битве при Ноле. При этом не стоит забывать, что в оценке значимости боевых действий Полибий просто не мог сохранять объективность, так как напрямую зависел от потомков Публия Корнелия Сципиона Африканского, нанесшего Ганнибалу решающее поражение при Заме. Его фраза о непобедимости Ганнибала в Италии должна была лишний раз подсказать читателю, что Сципион был единственным, кто смог его одолеть в открытом бою. То, что в рассказе Тита Ливия действительно может вызвать сильные сомнения, так это его сведения о потерях сторон, однако данных для их опровержения нет. Возможно, успех римлян не был столь очевиден и сражение имело ничейный результат, в пользу чего может говорить и отсутствие каких-либо подробностей о его ходе. Стратегически же победа осталась за римлянами: Ганнибал не смог взять Нолу и теперь не рассчитывал сделать это в ближайшем будущем.

Лето закончилось, и Пуниец отвел свою армию в Апулию, расположившись лагерем у города Арпы. Присоединившаяся к нему на время осады Нолы армия Ганнона возвратилась на юг, в Бруттий (Ливий, XXIII, 46, 8). Для контроля действий Ганнибала в Апулию из Кум были переброшены легионы Тиберия Гракха. Их базой стал город Луцерия. Занимавшие его ранее войска претора Марка Валерия были отправлены в Брундизий охранять побережье и готовиться к отражению возможного македонского вторжения (Ливий, XXIII, 48, 3).

Тем временем Фабий Максим свез провиант из Нолы и Неаполя в Кастра Клавдиана, оставил там достаточный гарнизон, а свои основные силы перевел поближе к Капуе и начал опустошать окрестности. Капуанцы не могли долго оставаться к этому безучастными и вывели армию за пределы города, встав лагерем на равнине. Силы их были невелики – всего шесть тысяч человек, при этом «пехота никуда не годилась, конница была лучше» (Ливий, XXIII, 46, 9–11). Противники вовсе не стремились померяться силами в общем бою, и самым запоминающимся эпизодом этого противостояния стал поединок всадников – Церрина Вибеллия Тавреи от Капуи и Клавдия Азелла от римлян. До кровопролития у них так и не дошло, но считалось, что победителем вышел Азелл, потому что Таврея уклонился от рукопашной (Ливий, XXIII, 46, 12–14; 47). После этого Фабий Максим перенес лагерь подальше от Капуи с тем только, чтобы горожане могли спокойно заниматься обработкой своих полей. Их опустошение он возобновил позже, когда зерно стало пригодно на корм лошадям. Собранный фураж тоже был свезен под Суэссулу, где лагерь был приспособлен к зимним условиям (Ливий, XXIII, 48, 1). Приготовилась к зимовке и армия Клавдия Марцелла – большая часть ее солдат была отправлена в Рим, чтобы не обременять постоем союзников, в Ноле остался только небольшой отряд (Ливий, XXIII, 48, 2). В конце года Фабий Максим оставил гарнизон в одном из важнейших торговых портов Кампании Путеолы, при этом укрепив сам город, после чего отбыл в Рим для проведения очередных консульских выборов (Ливий, XXIV, 7, 10).

* * *

Если боевые действия в Италии в 215 г. до н. э. можно охарактеризовать в целом как достаточно вялые и мало повлиявшие на дальнейший ход войны, то на уровне международных отношений Ганнибалу удалось достичь весьма заметных успехов.

Война Рима и Карфагена с самого своего начала стала важнейшим фактором политической ситуации не только Западного, но и Восточного Средиземноморья, и ее перипетии не могли не затрагивать интересов практически всех ближайших народов и государств. По словам Полибия, теперь «…руководящие власти эллинов, начинали ли они войну друг с другом или заключали мир, не только сообразовались с отношениями в Элладе, но с той поры все они обращали свои взоры к италийским соглядатаям. Вскоре подобное же положение дел наступило для жителей островов и Азии» (Полибий, V, 105, 5–6).

Одним из правителей, старавшихся выгодно использовать сложившуюся ситуацию, был царь Македонии Филипп V, боровшийся в то время с Этолийским союзом греческих государств за гегемонию на Балканском полуострове. Поначалу он еще сомневался, чью сторону принять, но вскоре блестящие победы Ганнибала, как казалось, достаточно ясно указали на будущего властителя Италии, и македонский царь стал все больше склоняться в пользу карфагенян. К участию в «добивании» Рима призывал Филиппа и нашедший у него убежище Деметрий Фаросский, который мечтал о восстановлении своих владений в Иллирии, захваченных римлянами. По словам Деметрия, теперь, когда Рим утратил свое могущество, будет нетрудно завоевать и Италию, а затем весь мир (Полибий, V, 101, 8–10). Даже если Филипп V и был настолько наивен, чтобы отнестись всерьез к подобным перспективам, римское влияние в Иллирии не могло не угрожать ему уже в ближайшем будущем, и момент для того, чтобы покончить с ним, представлялся действительно подходящим, так что уже после сообщения о битве при Тразименском озере он постарался развязать себе руки. Война с Этолийским союзом была остановлена, и в сентябре 217 г. до н. э. в Навпакте был заключен мир, по условиям которого обе стороны, по-видимому, оставались при своих довоенных владениях (Полибий, V, 103, 8).

Казалось, что заключенный в Навпакте договор станет новой вехой в отношениях между греческими государствами, которым на фоне грозных событий в Италии следовало пересмотреть свои внешнеполитические приоритеты. Участвовавший в переговорах навпактец Агелай в своей речи пророчески указал на то, что вне зависимости от того, кто выйдет победителем в войне Карфагена с Римом, он не удовлетворится владычеством в Италии и начнет завоевывать своих соседей, а значит, эллинам необходимо прекратить распри, чтобы приготовиться к борьбе с общим врагом, возглавить которую надлежит Филиппу. «Если царь (Филипп V. – Е. Р.) допустит только, чтобы поднимающиеся теперь с запада тучи надвинулись на Элладу, то следует сильно опасаться, как бы у всех нас не была отнята свобода мириться и воевать и вообще устраивать для себя взаимные развлечения, – отнята до такой степени, что мы будем вымаливать у богов как милости, чтобы нам вольно было воевать и мириться друг с другом, когда хотим, и вообще решать по-своему наши домашние распри» (Полибий, V, 104, 10–11).

Таким образом, Филипп мог надеяться, что его действия против Рима (а потом, возможно, и против победителя-Ганнибала) будут поддержаны всеми эллинами. Дальнейшие события показали, насколько иллюзорными были подобные надежды. Пока же он решил действовать самостоятельно и для начала развернуть наступление в Иллирии.

Зиму 217–16 г. до н. э. Филипп использовал для строительства флота. В начале лета 216 г. до н. э., когда было готово сто кораблей, он погрузил на них свои войска и вышел в море. Поскольку в соответствии с дошедшими до него сведениями римский флот находился на стоянке в Лилибее, Филипп повел свою эскадру вдоль Иллирийского побережья к городу Аполлония. Но этот поход завершился, так всерьез и не начавшись. В Аполлонии еще зимой узнали о морских приготовлениях Филиппа и обратились за помощью к римлянам, которые смогли направить им лишь десять кораблей. Но и этого оказалось вполне достаточно. Корабли Филиппа уже подходили к Аполлонии, когда македонскому царю донесли, будто у Регия видели приближающийся римский флот. Филипп меньше всего рассчитывал на морское сражение, ведь перед походом его воины чуть ли не впервые тренировались грести веслами и совершенно не были приучены воевать на море. Испугавшись, что ему предстоит сражаться чуть ли не со всем римским флотом, он сразу же приказал сниматься с якорей и уходить (Полибий, V, 109–110).

Новую попытку вмешательства в римско-карфагенскую войну Филипп предпринял сразу после битвы при Каннах. К Ганнибалу для проведения переговоров о союзе было отправлено посольство, которое, переправившись в Италию и будучи уже на пути к Капуе, было перехвачено римлянами. Македонян отвели в ставку претора Марка Валерия Левина под Луцерией, и неизвестно, что бы было с ними дальше, если бы не самообладание и находчивость главы посольства Ксенофана. Он объяснил претору, что прибыл для переговоров и заключения союза с римлянами, что необычайно того порадовало, учитывая положение дел сразу после Канн. Македонянам выделили провожатых и рассказали о том, какой дорогой следует идти, после чего посольство без помех добралось до расположения Ганнибала, который, надо полагать, не меньше римского претора был рад потенциальным союзникам (Ливий, XXIII, 4–9).

Переговоры завершились подписанием договора, о содержании которого сохранились упоминания у Ливия, Евтропия, Зонары и Полибия. Тексты первых трех авторов очень близки между собой, и получить представление о них можно по соответствующему фрагменту истории Тита Ливия. Римский историк немногословен: «…царь Филипп переправится в Италию с флотом как можно большим (полагали, что он сможет снарядить двести кораблей) и будет опустошать морское побережье, на его долю выпадет война на суше и на море; по окончании войны вся Италия и самый Рим будут принадлежать Карфагену и Ганнибалу, и вся добыча достанется Ганнибалу; окончательно покорив Италию, они отплывут в Грецию и поведут войну, с кем укажет царь; государства на материке и острова, принадлежащие к Македонии, будут принадлежать Филиппу и войдут в его царство» (Ливий, XXIII, 33, 10–12).

Изложение Полибия более интересно и ценно, так как, судя по необходимым для такого случая речевым формулам, включает в себя подлинный текст договора, дословно переведенный на греческий с финикийского оригинала:

«…Следующую клятву дали Ганнибал, Магон, Миркар, Бармокар, все члены карфагенского совета старейшин, при нем находившиеся, и все карфагеняне, участвовавшие в его походе, сыну Клеомаха, афинянину Ксенофану, которого послал к нам от себя, македонян, и от союзников царь Филипп, сын Деметрия: перед лицом Зевса, Геры и Аполлона, перед лицом божества карфагенян, Геракла и Иолая, перед лицом Арея, Тритона и Посейдона, перед лицом соратствующих богов, солнца, луны и земли, перед лицом рек, гаваней и вод, перед лицом всех божеств, которые властвуют над Карфагеном, перед лицом всех божеств, которые властвуют над Македонией и остальной Элладой, перед лицом всех божеств войны, какие присутствуют при этой клятве. Военачальник Ганнибал сказал и все находившиеся при нем члены карфагенского совета старейшин и все карфагеняне, участвовавшие в его походе: согласно решению вашему и нашему мы желаем пребывать в клятвенном союзе дружбы и нелицемерного благоволения, как друзья, родственники и братья, дабы царь Филипп, македоняне и все прочие эллины, находящиеся в союзе с ними, охраняли самодовлеющих карфагенян и военачальника Ганнибала, и тех, которые находятся при нем, и подвластные карфагенянам народы, все, живущие под одними законами с ними, и жителей Утики, и все города и народы, покорные карфагенянам, воинов и союзников, и все города и народы в Италии, Кельтике и Лигурии, как те, с коими нас связывает дружба, так и все те, с коими мы вступили бы когда-либо в дружбу и союз в этой стране. Царь Филипп, македоняне и из прочих эллинов союзники их должны быть охраняемы и оберегаемы участвующими в войне карфагенянами, жителями Утики, всеми городами и народами, покорными карфагенянам, союзниками и воинами, а равно всеми дружественными нам городами и народами в Италии, Кельтике и Лигурии, и всеми прочими в этих частях Италии, с коими мы вступили бы в союз. Мы не должны злоумышлять друг на друга, прибегать к козням друг против друга; со всею ревностью и благожеланием, без хитрости и злого умысла мы, македоняне, должны быть врагами для врагов царя Филиппа, исключая царей, городов и народов, с коими соединяет нас клятвенная дружба. И мы, карфагеняне, должны быть врагами для врагов царя Филиппа, исключая царей, городов и народов, с коими соединяет нас клятвенная дружба. И вы будьте нашими союзниками в войне, которую мы ведем с римлянами, доколе боги не даруют нам и вам победы. Вы же, карфагеняне, должны помогать нам, македонянам, поколику будет нужда в том, и так, как мы сообща признаем. Если боги даруют нам победу в войне против римлян и их союзников, если тогда римляне пожелают войти в дружбу с нами, мы согласимся на это, с тем чтобы такая же дружба была у них и с вами, дабы римляне никогда не поднимали войны против вас и не властвовали бы над керкирянами, аполлониатами, эпидамнийцами, а равно над Фаросом, Дималою, Парфипами и Антитанией. Они же обязаны будут возвратить Деметрию Фаросскому всех его подданных, какие только находятся в пределах его государства. Если же римляне пойдут войной на нас или на вас, то мы обязуемся помогать друг другу в войне, поколику будет нужда в том одной или другой стороне; то же самое и на тот случай, если войну начнет кто-нибудь другой, исключая царей, города и народы, с коими связывает нас клятвенная дружба. Если нам угодно будет изъять что-либо из настоящей клятвы или прибавить к ней, то мы обязуемся отнимать или прибавлять к ней по обоюдному решению» (Полибий, VII, 9).

Как можно убедиться, в подлинном тексте договора, приведенного Полибием, не шло речи о том, кому владеть Италией после войны, да и обязательства союзников по отношению друг к другу были достаточно общими, без каких-либо конкретных гарантий. Не было и сколько-нибудь разработанного плана совместных действий, только основные намерения. Тем не менее для Ганнибала это был крупнейший прорыв на дипломатическом фронте: впервые его союзником стало по-настоящему сильное государство вне пределов Италии.

Однако добиться осуществления договора оказалось совсем не просто. Прежде всего, следовало, чтобы его утвердил сам Филипп V, для чего вместе с его посольством в Македонию от лица Ганнибала поехали Гисгон, Бостар и Магон. С ними произошла почти та же история, что и на пути послов в карфагенский лагерь, но на этот раз ее итог был другим. Корабль, на котором они пытались вернуться, был перехвачен римской эскадрой, охранявшей побережье Калабрии, и его экипаж был приведен к префекту флота Публию Валерию Флакку. Ксенофан вновь попытался представить себя посланником от Филиппа к римлянам, но пунийская одежда сопровождавших его доверенных Ганнибала навела на подозрения, и дальнейшие расспросы выявили истину. Послы были схвачены, разъединены и отправлены в Рим, каждый на отдельном корабле (Ливий, XXIII, 34, 2–10). Хуже всего для Ганнибала было то, что утвердить договор с Филиппом не удалось, зато римлянам стало известно его содержание и они могли подготовить ответные меры. Эскадра Публия Валерия Флакка была усилена до пятидесяти кораблей, с которыми ему было поручено провести разведку, и в случае подтверждения агрессивных намерений Македонии предотвратить атаку Филиппа поручалось претору Марку Валерию Левину (Ливий, XXIII, 38, 7–12). Учитывая патологический страх македонского царя перед римским флотом, этого могло оказаться вполне достаточно, чтобы не опасаться попыток высадки десанта с его стороны. Правда, одному из захваченных кораблей на пути к Риму все же удалось ускользнуть от сопровождения и вернуться в Македонию. Филипп узнал о судьбе посольства, но обстоятельства заключения мира остались для него неизвестными, поэтому он отправил в Италию новую миссию, которой удалось без помех добраться до Ганнибала и привезти договор. Но время было упущено, лето кончилось, и начинать совместные действия было уже поздно (Ливий, XXIII, 39, 1–5).

Война разрасталась, охватывая все новые территории и народы Средиземноморья. Племенная аристократия Сардинии уже давно мечтала избавиться от успевшего за двадцать лет опостылеть римского правления. Сарды страдали от необоснованных жестокостей пришлой администрации, их истощали налоги и хлебные поборы, так что все было готово для общего восстания. Теперь момент для этого казался подходящим, и делегация сардской знати тайно прибыла в Карфаген с рассказом о положении на острове. Сложившиеся обстоятельства особенно благоприятствовали пунийской интервенции, потому что римских войск на Сардинии было относительно немного, командовавший ими претор Авл Корнелий уехал в Италию, а новый еще не прибыл.

Овладение Сардинией действительно сулило пунийцам немалые выгоды, так как остров представлял собой отличный плацдарм для нападения на Италию и переброски подкреплений армии Ганнибала. Взвесив все свои возможности, карфагеняне решили направить армии в Сардинию и Испанию, которая после победы Сципионов грозила окончательно перейти римлянам. В Испанию был отправлен Магон с шестьюдесятью кораблями, которые несли двенадцать тысяч пехоты, тысячу пятьсот всадников, двадцать слонов. Кроме того, для вербовки наемников Магона снабдили тысячей талантов серебра. Сардинской экспедицией было поручено командовать Гасдрубалу Плешивому; его войско лишь немного уступало по силе группировке Магона (Ливий, XIV, 32, 5–12).

Но и римляне тоже были оповещены о шаткости своего положения на Сардинии и понимали, что находившегося там гарнизона не хватит в случае вражеского вторжения. Для его усиления сенат постановил направить туда пять тысяч пехоты и четыреста кавалеристов под командованием Тита Манлия Торквата, который в свое время, будучи в должности консула, уже завоевывал Сардинию.

Как оказалось, и римская, и карфагенская экспедиции на остров снаряжались и выходили в море почти одновременно, но римлянам повезло больше: эскадра Гасдрубала Плешивого была застигнута сильной бурей и отнесена к Балеарским островам, где долго оставалась для необходимого ремонта. Это дало Манлию Торквату столь нужную фору, которой он не замедлил воспользоваться. Он высадился у города Каралы на южном побережье острова (теперь Кальяри), вооружил матросов для войны на суше и принял командование над войсками, которые были размещены на Сардинии раньше: всего двадцать две тысячи пехотинцев и тысяча двести всадников. С этими силами Торкват немедленно пошел в наступление, и вновь на редкость удачно по времени, так как вождь восставших Гампсикора находился тогда вдали от своих войск, в землях исконного населения Сардинии, т. н. «сардов в козьих шкурах», которых тоже хотел привлечь к участию в войне. Командовавший в отсутствие Гампсикоры его сын Гост необдуманно повел сардов в бой и потерпел сокрушительное поражение: он потерял около трех тысяч убитыми и восьми сотен пленными. Уцелевшие бежали к городу Корн на западном берегу острова.

Восстание можно было бы считать подавленным, однако в этот момент Сардинии наконец достигла эскадра Гасдрубала Плешивого и его войска объединились с отрядами Гампсикоры. Узнав о подходе карфагенян, Манлий Торкват отступил к Каралам, что на некоторое время отдало инициативу в руки Гасдрубала, который, пользуясь советами Гампсикоры, опустошил земли римских союзников и продвигался к Каралам. Однако дойти до города ему не удалось, Манлий Торкват вышел навстречу, и после нескольких незначительных схваток произошло генеральное сражение, решившее судьбу острова. Первыми натиск римлян не выдержали сарды, составлявшие один из флангов войска Гасдрубала Плешивого, после чего карфагеняне, которые по ходу битвы держались стойко, были окружены и разгромлены. Погибли двенадцать тысяч сардов и карфагенян, три тысячи семьсот были пленены, а в качестве трофеев римлянам достались двадцать семь знамен. В числе пленников оказался и сам Гасдрубал Плешивый, а также близкий родственник Ганнибала Магон и Ганнон, которого считали инициатором всего восстания. Судьба Гампсикоры тоже была печальна: его сын погиб в битве и сам он, спасшись с несколькими всадниками, покончил с собой, узнав об этом. Римская армия прошла по всему острову, захватывая отложившиеся ранее города, взимая дань и забирая заложников, после чего вернулась в Каралы и с добычей переправилась в Италию (Ливий, XXIII, 34, 10–17; 40; 41, 1–7).

Примерно в это же время карфагеняне смогли прочувствовать ужасы войны уже на собственной территории: начальник римского флота Тит Отацилий предпринял набег на их африканские владения. На обратном пути он, узнав о высадке на Сардинии пунийского десанта, направился к острову и случайно наткнулся на возвращавшуюся оттуда вражескую эскадру с остатками армии. Внезапный бой был успешен для римлян: семь пунийских кораблей были захвачены, остальные рассеялись (Ливий, XXIII, 41, 8).

Сиракузы и Испания, 215 г. до н. э

Кроме известий о карфагено-македонском союзе и угрозе потери Сардинии еще одна крайне неприятная для римлян новость пришла из Сиракуз. Летом 215 г. до н. э., будучи уже глубоким стариком, скончался их самый верный союзник, царь Гиерон II. Его преемником стал внук Гиероним, сын Гелона, которому к тому времени было лет пятнадцать. Объективно судить о личных качествах нового правителя Сиракуз, наверное, невозможно. Тит Ливий, равно как и другие римские историки, характеризует его как юношу порочного, жестокого, кичливого и чуть ли не слабоумного (Ливий, XXIV, 4, 1–2; 5, 1–5). Конечно, трудно ожидать, чтобы в свои годы Гиероним производил впечатление сведущего и хорошо подготовленного политического деятеля, и в его защиту со страниц своего труда выступает Полибий. Он напоминает, что «…он (Гиероним. – Р. Е.) получил власть в детском возрасте, затем прожил не больше тринадцати месяцев и умер. Возможно, что за это время один-другой человек и был подвергнут им пытке, что был умерщвлен кое-кто из друзей его или иных сиракузян, но невероятны ни чрезвычайные беззакония, ни неслыханное нечестие его. Правда, нельзя не признать, что он был нрава крайне своевольного и необузданного, но его нельзя сравнивать ни с одним из вышеназванных тиранов (Аполлодор, Фаларид. – Р. Е.)» (Полибий, VII, 4–5). Исходя из этого можно заключить, что Гиероним, как это часто бывает, унаследовал от своего в высшей степени одаренного деда только результаты его трудов, но не таланты, необходимые для их достижения или удержания. Будучи личностью достаточно заурядной и явно не подготовленный к доставшемуся ему посту, Гиероним просто не мог не стать обычной марионеткой в руках своих опекунов, ведущую роль среди которых играли Фразон и зятья Гиерона Адранодор и Зоипп.

Наибольшим влиянием пользовался Адранодор, который вскоре добился роспуска опекунского совета, мотивируя это тем, что Гиероним уже достаточно взрослый, чтобы править самостоятельно. Так от двора были удалены все те, кто теоретически еще мог составить конкуренцию зятьям Гиерона и Фразону.

Создавшийся баланс сил не мог сохраняться долго. Борьба между истинными правителями Сиракуз (Гиероним не в счет) была неизбежна, так как Фразон считал, что необходимо сохранять союз с Римом, а Адранодор и Зоипп выступали за сближение с Карфагеном, что само по себе было весьма симптоматично. Если для Гиерона необходимость сохранения хороших отношений с римлянами была очевидна, то теперь, в особенности после Канн, многие могли усомниться в их конечной победе, в числе которых оказался и собственный сын царя, отец Гиеронима Гелон, который заявил о своих прокарфагенских симпатиях. Еще тогда недалеко было до попытки переворота, но тут Гелон внезапно умер, возможно, не без участия отца (Ливий, XXIII, 30, 10–12). Переход на сторону Ганнибала избавлял бы сиракузян от весьма чувствительных денежных и продовольственных «подарков» своим бывшим союзникам (так, незадолго перед своей смертью Гиерон отослал римлянам двести тысяч модиев пшеницы и сто тысяч ячменя (Ливий, XXIII, 38, 13) и мог сулить расширение территории за их счет.

Развязка наступила скоро. Один из родственников Гиеронима, некий Каллон, донес ему о готовящемся заговоре. Единственного участника заговора, которого Каллон мог назвать по имени, Феодота, схватили и пытали. Феодот сознался, но, чтобы не выдавать истинных заговорщиков, назвал в качестве своих сообщников Фразона и некоторых других, также непричастных. Вполне возможно, что Фразон действительно был невиновен в подготовке переворота, но тот факт, что допросом руководил Адранодор, позволяет усомниться в утверждении Ливия, будто Феодот дал ложные сведения, так как был в силах вынести пытки и хотел отвести угрозу от своих друзей. Как бы то ни было, но такие его ответы устраивали Адранодора и Зоиппа как нельзя более. Гиероним поверил словам Феодота, и Фразон с остальными псевдозаговорщиками был казнен (Ливий, XXIV, 5, 7–14).

Теперь Адранодор и Зоипп могли уже без помех убедить Гиеронима в выгодах союза с Карфагеном. К Ганнибалу были отправлены послы: Поликлит из Кирены и Филодем из Аргоса. Пунийский полководец принял их очень доброжелательно, «много наобещал юному царю» (Полибий, VII, 2, 3) и сразу же выслал ответную миссию в составе начальника флота Ганнибала и служивших у него братьев Гиппократа и Эпикида, чьи предки происходили из Сиракуз. Прибыв к Гиерониму, они передали все то, что им поручил сказать Ганнибал, и договорились о заключении союза (Полибий, VII, 2, 3–6; Ливий, XXIV, 6, 2–3).

К тому времени о переговорах сиракузского царя с карфагенянами стало известно претору Аппию Клавдию, отвечавшему за ситуацию на Сицилии. Он, не теряя времени, отправил послов к Гиерониму – напомнить о союзе, который был у римлян с его дедом, и восстановить его. О том, как проходили их переговоры с юным царем, сохранились разные рассказы, по смыслу, впрочем, вполне близкие. По словам Ливия, Гиероним с усмешкой выслушал речи римлян и, издеваясь, спросил, насколько удачна была для них битва при Каннах, а то, дескать, рассказам карфагенян поверить трудно. Послы не пожелали продолжать беседу в таком тоне и ушли, заявив, что вернутся, когда Гиероним будет готов разговаривать серьезно (Ливий, XXIV, 6, 4–6). Рассказ Полибия более подробен и, кажется, более правдив: «Речь послов рассердила Гиеронима, и он отвечал, что ему жалко римлян, к стыду своему позорно униженных карфагенянами в битвах, которые происходили в Италии. Послы оцепенели от наглости Гиеронима и спросили, кто наговорил ему это о римлянах. Царь показал на присутствующих тут же карфагенян и предложил римлянам допросить их, не сказали ли они какой неправды. Послы отвечали, что не в обычае у римлян верить врагам, и убеждали Гиеронима блюсти нерушимо существующий договор: такое поведение, говорили они, будет и справедливо, и для него наиболее выгодно. Тогда царь продолжал, что он обсудит дело и сообщит им решение, но при этом спросил: а почему римляне перед смертью деда его дошли было на пятидесяти кораблях до Пахина и потом повернули назад. Дело было так: незадолго до того римляне получили было известие, что Гиерон умер, и выступили в море из опасения, как бы в Сиракузах не произошло переворота вследствие непризнания народом его малолетнего преемника; но потом римляне узнали, что Гиерон жив, и поспешили обратно в Лилибей. Поэтому теперь послы чистосердечно могли заверить Гиеронима, что римляне выступили тогда в поход с намерением охранить его же юность и помочь ему удержать власть за собою, и потому отплыли обратно, когда узнали, что дед его жив. В ответ на это юноша резко возразил: «Пусть так, но дозвольте же, римляне, и мне перенести теперь надежды на карфагенян и тем обеспечить власть за собой». Римляне поняли его намерения, не сказали больше ни слова и, возвратившись назад, передали слышанное претору. С этого времени римляне стали наблюдать за Гиеронимом и остерегаться его как врага» (Полибий, VII, 3, 2–9).

После открытого разрыва с Римом Гиероним отправил посольство уже в Карфаген для выработки союзного договора. Условия, которые тут же утвердили без особых споров, были следующими: пунийцы обязались помогать Гиерониму на суше и на море, а после изгнания римлян Сицилия должна быть поделена между союзниками по реке Гимере. Тем временем остававшиеся в Сиракузах Гиппократ и Эпикид сумели подчинить Гиеронима своему влиянию и умелой лестью добились того, что юноша всерьез уверился в собственном величии и отправил в Карфаген новое посольство с требованием уступки Сиракузам уже всей Сицилии. Карфагеняне с легкостью пошли и на это, прекрасно отдавая себе отчет в том, насколько серьезно можно воспринимать своего нового союзника и его запросы. Обещать они могли что угодно, лишь бы Сиракузы вновь не перешли на сторону римлян. Вместе с тем в Карфагене понимали, что необходимо как можно скорее развить достигнутый успех, и начали снаряжать в Сицилию экспедиционный корпус и флот (Полибий, VII, 4; Ливий, XXIV, 6, 7–9).

Узнав об этом, римляне вновь попытались убедить Гиеронима не нарушать прежних союзнических обязательств. По-видимому, тот все еще сомневался в своем выборе и созвал совет для обсуждения дальнейших действий. Большинство от страха ничего не решалось предложить, но присутствовавшие коринфянин Аристомах, спартанец Дамипп и фессалиец Автоной (Полибий явно не без удовольствия подчеркивает их эллинское происхождение в отличие от трусливых сиракузян) советовали остаться верными Риму. Однако Гиероним прислушался к мнению Адранодора и Гиппократа с Эпикидом, которые напомнили ему, что только в союзе с Карфагеном он может рассчитывать получить власть надо всем островом. Впрочем, Гиероним и теперь еще попытался не упустить окончательно шанс примирения с римлянами и предложил послам союз на таких условиях: пусть ему вернут все золото, продовольствие и прочие дары, которые Рим в свое время получил от Гиерона, и признают за Сиракузами территорию Сицилии, ограниченную рекой Гимерой, практически половину острова (Полибий, VII, 5). Однако, даже если бы римляне не считали такие требования слишком унизительными для себя, все равно выполнить их было технически невозможно. Война стала неизбежной, и в Сиракузах начали активно к ней готовиться.

* * *

Кампания 215 г. до н. э. в Испании, по признанию самого Ливия, имела гораздо большее значение, чем события, происходившие в это время в Италии, однако сведений о ней сохранилось очень немного, так что подробную картину боевых действий составить невозможно.

Для римлян дела развивались достаточно успешно, но к концу лета у их командования закончились деньги на выплату жалованья воинам и морякам, закупку продовольствия и снаряжения. Если средства на жалованье еще можно было взыскать с испанцев, то на остальное их хватить уже не могло, что грозило привести к отпадению союзных отрядов и потере всего завоеванного. Обо всем этом Гней и Публий Сципионы написали в сенат, поставив его в весьма затруднительное положение. Свободных средств в казне не было, особенно учитывая возможную войну с Македонией. Восполнить их тоже было неоткуда, так как количество плативших налог римских граждан за годы войны и так значительно уменьшилось, а подати с Сардинии и Сицилии целиком уходили на содержание расположенных на них войск. Для решения этой проблемы обратились в народном собрании с предложением к наиболее богатым гражданам взять подряды на соответствующие поставки в Испанию. На это откликнулись девятнадцать человек, которые поставили условием освобождение для себя от военной службы и государственные гарантии. Условия были приняты, и римская армия в Испании была обеспечена всем необходимым (Ливий, XXIII, 48, 4–12; 49, 1–4).

Тем временем в Испании борьба сосредоточилась вокруг принявшего незадолго до этого сторону римлян города Илитургис в верховьях реки Бетис. Его осаждали сразу три пунийские армии во главе с Гасдрубалом, Магоном и сыном Бомилькара Ганнибалом. Несмотря на то что город окружали три осадных лагеря, армия братьев Сципионов смогла пробиться к нему и доставить продовольствие. После этого римляне пошли в наступление на большой лагерь, занимаемый армией Гасдрубала, которому на помощь тут же подошли Магон и Ганнибал. В последовавшей битве шестьдесят тысяч карфагенян были разгромлены шестнадцатью тысячами римлян (соотношение войск весьма сомнительное). Были захвачены все три лагеря, пленено больше трех тысяч карфагенян, их потери превзошли количество сражавшихся римлян, трофеями которых стали также пятьдесят девять знамен и семь слонов (Ливий, XXIII, 49, 5–11).

Пунийская армия, восполнив потери среди местных племен, осадила город Интибилис, однако вновь была разбита в полевом сражении. На этот раз ее потери составили больше тринадцати тысяч убитыми, больше двух тысяч пленными, было захвачено два знамени и сорок девять слонов (Ливий, XXIII, 49, 12, 13). (Оценка потерь пунийцев в обеих битвах кажется завышенной, однако данных для ее опровержения нет.)

Следствием этих побед стал переход на сторону римлян почти всех местных племен в Испании, что в очередной раз до крайности осложнило положение там карфагенян.

Италия, 214 г. до н. э

Выборами консулов 214 г. до н. э. руководил Фабий Максим. В тот же день, когда он прибыл на Марсово поле, голосование в соответствии со жребием началось в центурии младших Анниенской трибы, и предварительные результаты свидетельствовали о том, что новыми консулами станут Тит Отацилий и Марк Эмилий Регилл, один из трех фламинов (жрецов) Квирина. Но тут произошло небывалое. Фабий Максим остановил выборы и обратился к собранию с речью, в которой подверг резкой критике кандидатов на должность. По его мнению, Тит Отацилий, командуя флотом, уже показал свою неспособность к военному делу, не сумев предотвратить подвоз в Италию карфагенских подкреплений. Было бы тем более опасно доверять ему вести войско против Ганнибала. Что же касается Эмилия Регилла, то жреческая должность, которой его нельзя было лишить, и связанные с ней ритуальные запреты меньше всего подходили для полководца. После этого Фабий Максим потребовал повторного голосования. Тит Отацилий пытался было возражать, говоря, что Фабий хочет быть избранным на новый срок (именно так и можно было понять его речь), но тот просто напомнил, что, поскольку он прибыл на Марсово поле, не заходя в город, то все еще сохраняет всю полноту власти. Ответить на это Отацилию было нечего, и выборы состоялись заново. Речь Фабия Максима возымела свое действие, он был избран консулом, а его коллегой стал находившийся в то время при армии Марк Клавдий Марцелл (Ливий, XXIV, 7, 10–12; 8; 9, 1–3). Наверное, если бы консульские выборы 214 г. до н. э. проходили в мирное время, они бы особо отмечались историками как один из первых случаев явного нарушения установленной процедуры, отчего было уже недалеко до попыток свержения демократического строя. Однако обстоятельства были таковы, что, по словам Ливия, никто из граждан (за исключением разве что Отацилия) не подозревал Фабия Максима во властолюбии, наоборот: «Его скорее хвалили за душевное величие: он знал, что государство нуждается в хорошем военачальнике, что он именно такой военачальник, больше думал об общей пользе, чем о том, что его могут за все это возненавидеть» (Ливий, XXIV, 9, 11).

Стратегия, которую римское командование решило проводить в новом году, отчасти напоминала стратегию кампании 216 г. до н. э., с той существенной разницей, что теперь огромные силы, которые предполагалось мобилизовать, должны были действовать одновременно на всех направлениях. Не считая группировки в Испании, предполагалось выставить восемнадцать легионов, которые распределялись следующим образом: по два каждому консулу, также по два легиона получали преторы Марк Помпоний в Галлии (со времени гибели легионов Постумия Альбина там не было римских войск), Публий Корнелий Лентул на Сицилии, Квинт Фабий (сын консула Фабия Максима) в Апулии, пропретор Квинт Муций на Сардинии, Тиберий Гракх в Луцерии, и по легиону досталось проконсулу Гаю Теренцию Варрону в Пиценской области и пропретору Марку Валерию под Брундизием. Еще два легиона выделялись непосредственно на охрану Рима. Флот по-прежнему оставался в ведении Тита Отацилия, которому предписывалось действовать против Сиракуз (Ливий, XXIV, 11, 1–7). Для выполнения этого плана было набрано шесть новых легионов, а также построено сто кораблей. Поскольку государственных средств не хватало, было решено привлечь к снаряжению кораблей граждан города, при этом степень их участия определялась уровнем благосостояния. Кто в 220 г. до н. э. (при цензорах Луции Эмилии и Гае Фламинии) имел имущество на сумму от пятидесяти до ста тысяч ассов, выставлял одного матроса и обеспечивал его полугодовым жалованьем, у кого было от ста до трехсот тысяч ассов – трех матросов с годовым жалованьем, у кого от трехсот тысяч до миллиона ассов – пятерых, у кого больше – семерых, и каждый сенатор – восьмерых матросов с годовым жалованьем (Ливий, XXIV, 11, 7–9).

Все эти приготовления очень обеспокоили капуанцев, которые, будучи уверены, что римляне готовятся их осадить, послали гонцов к Ганнибалу с просьбой о защите. Ганнибал сразу же оставил свой лагерь в Апулии и привел армию на старую позицию в Тифатах, под Капуей. Консул Квинт Фабий Максим моментально отреагировал на это передвижение: сам, не теряя времени, отбыл к войску, по его команде Семпроний Гракх перевел свои легионы из Луцерии в Беневент, а на его место пришел претор Фабий Максим (Ливий, XXIV, 12, 1–6).

Тем временем Ганнибал, прибыв в Тифаты, задумал атаковать Путеолы. Оставив для защиты лагеря и Капуи испанцев и нумидийцев, он с остальной армией направился для жертвоприношений к Авернскому озеру, которое считалось входом в потусторонний мир. Отсюда он и планировал свое внезапное нападение.

Во время непродолжительной стоянки у озера произошло событие, своей важностью многократно превосходившее планируемый захват Путеол. Как уже не раз отмечалось, Ганнибал с самого начала войны старался показать свое милостивое отношение ко всем римским союзникам и вообще негражданам Рима. Теперь в расположение его армии пришли пятеро молодых людей из греческой колонии Тарент. В свое время они служили в римском войске, были взяты в плен у Тразименского озера и при Каннах, но потом отпущены без выкупа. Это великодушие произвело на них впечатление, и они смогли настроить значительную часть молодежи города на переход на сторону карфагенян. Теперь дело оставалось за малым – Ганнибалу нужно было лишь подойти под стены города, и, когда там увидят его знамена, Тарент станет пунийским, ибо «…простой народ во власти молодежи, а Тарент во власти простого народа» (Ливий, XXIV, 13, 1–3).

Овладение Тарентом не могло не привлекать Ганнибала, ведь помимо того, что это был порт, через который можно было получать подкрепления из Карфагена, он располагался на юге Италии, откуда было недалеко до владений македонского царя Филиппа V, в помощи которого пунийцы так нуждались. Ганнибал, горячо поблагодарив тарентинцев и пообещав прибыть вовремя, отпустил их обратно, а сам, завершив жертвоприношения, разорил область Кум и напал на Путеолы, ранее столь предусмотрительно укрепленные Фабием Максимом. Три дня он ожесточенно штурмовал город, но шеститысячный гарнизон держался стойко, и пунийская армия была вынуждена отойти, так ничего и не добившись. На своем пути она разорила область Неаполя, что в очередной раз вызвало вспышку прокарфагенских настроений в Ноле. К Ганнибалу прибыли послы от ноланского плебса с предложением сдать город, если он к нему подойдет. Но Ганнибал, помня о своих неудачах под стенами этого города, засомневался и торопиться не стал, чем воспользовался Марцелл, которого оповестила знать города. Он за один день перешел из Кал в Суэссулу и на следующую ночь ввел в Нолу шесть тысяч пехоты и пятьсот всадников (Ливий, XXIV, 13, 6–11).

Тем временем консул Фабий Максим приступил к осаде Казилина, а еще более важные события происходили около Беневента, к которому почти одновременно из Луцерии подошли легионы Тиберия Семпрония Гракха, а из Бруттия армия Ганнона, насчитывавшая семнадцать тысяч пехоты (в основном луканцев и бруттийцев) и тысячу двести всадников (Ливий, XXIV, 15, 2). Узнав, что пунийцы расположили свой лагерь у реки Калор, примерно в трех милях от города, и грабят окрестности, Гракх вышел из Беневента и остановился в миле от врага. Назревало сражение, и римский полководец решил обратиться к своим бойцам с подобающей случаю речью. А случай был особенный, ведь большинство легионеров Гракха были набраны из рабов, которые до сих пор еще не получили обещанную свободу и уже начинали роптать. Понимая, что вечно так продолжаться не может, а хорошие солдаты заслуживают поощрения, Гракх добился от сената разрешения действовать на собственное усмотрение и теперь объявил воинам, что свободу получит тот из них, кто за завтрашний бой принесет отрубленную вражескую голову. Тот же, кто покинет свой пост, будет распят. Легионеры с готовностью приняли такое условие и требовали вести их на врага (Ливий, XXIV, 14).

С восходом солнца следующего дня сражение началось. В течение четырех часов ни та, ни другая сторона не могла добиться заметного успеха. Курьезно, но именно обещание Гракха о даровании свободы в обмен на головы пунийцев больше всего мешало римлянам победить: помня о словах своего полководца, легионеры, убив врага, не продолжали бой, а отрубали столь ценные для них головы, которые потом носили с собой, что, конечно, мешало им должным образом сражаться. Узнав об этом, Гракх тотчас приказал бросить трофеи, так как храбрость солдат очевидна и все они получат свободу. Битва разгорелась с новой силой, в дело вступила конница, но римлянам по-прежнему не удавалось переломить противника. Тогда Гракх приказал оповестить своих воинов, что никто не получит свободы, если до исхода дня враг не будет обращен в бегство. Эта угроза возымела свое действие: римляне с удвоенной яростью бросились вперед и все-таки опрокинули неприятельский строй. В панике пунийцы бежали в свой лагерь, и бой продолжался уже внутри него. Захваченные ими ранее пленные сумели завладеть оружием и тоже участвовали в побоище. В итоге из всей армии Ганнона спаслось менее двух тысяч человек, в основном всадники, а также сам неудачливый полководец. Наряду с прочей добычей в руки римлян попали тридцать восемь пунийских знамен, а их собственные потери равнялись примерно двум тысячам человек (Ливий, XXIV, 14; 16, 1–5).

Настала очередь награждать победителей, и Гракх не пошел против своего слова: свободу получили и храбрецы, и около четырех тысяч рабов, которые сражались не так отважно и потом, опасаясь наказания, заняли холм в стороне от общего лагеря. Победоносные и, наконец, свободные воины вернулись в Беневент, где с радостью отпраздновали самое главное событие своей жизни (Ливий, XXIV, 16, 6–19).

Ганнону тем не менее удалось хотя бы отчасти отомстить за свое поражение. Немного времени спустя после битвы под Беневентом Семпроний Гракх направил несколько когорт в Луканию грабить земли отделившихся от Рима общин. Когда воины разбрелись по окрестностям, на них и напал Ганнон, после чего, опасаясь подхода основных сил Гракха, поспешил уйти в Бруттий (Ливий, XXIV, 20, 1–2).

Тем временем Ганнибал снова попытался атаковать Нолу, но на этот раз всей полнотой информации о передвижениях противника обладал Марцелл, и этот поход пунийцев едва не стал для них последним. Консул не только вызвал к Ноле подкрепления из Кастра Клавдиана, но и накануне предполагаемого боя вывел за пределы города конный отряд во главе с легатом Гаем Клавдием Нероном. Ему поручалось особо важное задание – обойти врага, незаметно следовать за ним и атаковать с тыла, когда сражение начнется. На следующий день основные силы встретились, и римляне начали теснить противника, но… долгожданного удара Нерона так и не последовало. То ли он сбился с пути, то ли не рассчитал время, но на поле боя его конный отряд оказался только к заходу солнца, когда пунийцы уже отступили в лагерь. Потери сторон составили более чем две тысячи убитых карфагенян и менее четырехсот римлян; впрочем, приводящий эти данные Ливий, похоже, и сам не готов был поручиться за их достоверность. Ганнибал не решился продолжать сражение и еще через день повел армию к Таренту (Ливий, XXIV, 17).

Между тем Фабий Максим продолжал осаду Казилина, который защищали две тысячи кампанцев и семьсот пунийцев во главе со Статием Метием. Чтобы предотвратить попытки снятия осады, которых можно было ожидать от тутикуса медикуса Гнея Магия, Фабий решил перевести к Казилину еще одну армию – либо Марцелла из Нолы, либо Гракха из Беневента. Помочь своему коллеге взялся Марцелл, он оставил в Ноле две тысячи солдат, а с остальными подошел к Казилину. Однако осада шла тяжело и без особых результатов. Фабий Максим намеревался даже отступить от Казилина, но Марцелл считал, что не стоит бросать начатое. Штурмы продолжились, и защитникам города стало настолько трудно, что кампанцы попросили Фабия Максима позволить им спокойно уйти. Из текста Ливия не ясно, было ли это разрешение получено, но те, кто попытался выйти за стены города, были перебиты сразу перед воротами солдатами Марцелла. В ходе резни римляне ворвались в город и захватили его. Из кампанцев спаслось около пятидесяти человек, которые успели, выйдя из города, добежать до расположения Фабия Максима и отдаться под его защиту. Остальных пленных отправили в Рим, где заключили в тюрьму, а жителей Казилина распределили по соседним городам (Ливий, XXIV, 19).

Покончив с Казилином, Марцелл вернулся в Нолу, где заболел и долгое время был вынужден бездействовать. В свою очередь, консул Фабий Максим двинулся в Самний. Им была жестоко разорена округа Кавдия, взяты города Компультерия, Телезия, Компса, а также Фугифулы и Орбитаний в Лукании. Всего за несколько дней этого похода было убито или взято в плен двадцать пять тысяч человек и захвачено триста семьдесят перебежчиков. Последние были показательно казнены – вначале высечены в Комиции, а затем сброшены с Тарпейской скалы. В Апулии сын консула Фабия, претор Фабий Максим, захватил некий город Акука, находившийся, очевидно, в окрестностях Луцерии (Ливий, XXIV, 20, 3–8).

Тем временем Ганнибал шел на Тарент. По дороге его солдаты жгли и грабили все без разбору и прекратили бесчинства только на подходе к Таренту, ведь их полководец рассчитывал на добровольную сдачу города. Но его ожидания не оправдались и на этот раз. Даже когда он разбил лагерь в миле от городских стен, не произошло ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль, будто Ганнибала здесь ждет благожелательный прием. Причина была в том, что за три дня до подхода пунийцев в Тарент по приказу находившегося в Брундизии пропретора Марка Валерия прибыл Марк Ливий. Он быстро сформировал отряды молодежи (как оказалось, далеко не вся она мечтала о переходе на сторону Карфагена), которые заняли все ключевые места города, предотвратив тем самым все попытки к восстанию. Простояв под стенами Тарента несколько дней, Ганнибал так и ушел ни с чем. Правда, и на обратном пути по его приказу пунийцы не трогали окрестностей города; очевидно, Ганнибал не оставлял надежды вернуться к нему позже (Ливий, XXIV, 20, 9–15).

Лето заканчивалось, и пора было озаботиться зимними квартирами. Для стоянки Ганнибалу приглянулся город Салапия к северу от Канн. Сюда он свез продовольствие из Гераклеи и Метапонта, а также весьма небогатую добычу, которую его африканским всадникам удалось награбить в Саллентинской области и в Апулии (Ливий, XXIV, 20, 15–16).

Римское командование имело полное право быть довольным итогами Итальянской кампании 214 г. до н. э. Пока что она была для них самой удачной за всю войну, Ганнибалу не удалось одержать ни одной значительной победы, ни один из атакованных им крупных городов не был захвачен, а римляне существенно сократили область, контролируемую карфагенянами и их союзниками.

Сицилия, 214–210 гг. до н. э

Сразу же после заключения союзного договора с карфагенянами, летом 214 г. до н. э., Гиероним приступил к активным действиям. Отряд в две тысячи человек под командованием Гиппократа и Эпикида был выделен для захвата городов, охраняемых римскими гарнизонами. Сам юный царь во главе пятнадцатитысячного войска пошел на Леонтины – крупный город северо-западнее Сиракуз, который, по-видимому, был взят без какого-либо сопротивления (Ливий, XXIV, 7, 1–3).

Но именно здесь, в Леонтинах, Гиеронима подстерегала главная опасность. Заговорщики, которых так и не удалось вовремя раскрыть, вместе с армией прибыли в город и выбрали для покушения одну из узких улочек, по которой царь ходил на форум. Вооружившись, они заняли один из пустующих домов, и, когда Гиероним проходил мимо, его телохранитель Диномен, тоже бывший в заговоре, остановился якобы для того, чтобы распустить слишком сильно затянутый ремень сандалий. Это задержало остальную свиту, и царь на какое-то время остался в одиночестве, чем и воспользовались убийцы, нанеся ему несколько ран. На помощь Гиерониму никто прийти не успел, тем более что Диномен продолжал загораживать дорогу. В него стали кидать копья, но, несмотря на два ранения, Диномену удалось скрыться (Ливий, XXIV, 7, 3–6).

Гиероним умер, его свита в панике разбежалась кто куда, а заговорщики разделились: одни пошли на форум, оповестить о происшедшем леонтинцев, а двое других, Феодот и Сосис, завладев царскими лошадьми, помчались в Сиракузы, чтобы нейтрализовать Адранодора и его единомышленников. Поначалу сиракузские воины в Леонтинах требовали отомстить цареубийцам, но постепенно, не без участия заговорщиков, их мнение изменилось, ведь теперь с переменой власти они могли надеяться на раздачи богатств из царской казны, смену командиров, продвижение по службе. К тому же с пресечением царской династии ничто не мешало установить демократический порядок, да и о самом Гиерониме распространялись самые мерзкие сведения, так что в конце концов отношение к нему изменилось настолько, что его тело бросили без погребения (Ливий, XXIV, 21, 2–3).

Как ни спешили Феодот и Сосис в Сиракузы, один из царских рабов оказался проворнее, и Адранодор до их прибытия успел расставить солдат на Острове (древнейшей части города и цитадели царей) и в некоторых других местах. На исходе дня Феодот и Сосис въехали в город с севера через Гексапил (Шестивратье) и, показывая встречным жителям диадему и окровавленные одежды Гиеронима, призывали их идти в центральный район, Ахрадину, и уничтожить остатки царской власти. Ночь прошла в волнениях, горожане вооружались, были взяты даже трофеи из храма Зевса Олимпийского (Ливий, XXIV, 21, 4–12).

Наутро люди собрались перед зданием городского совета на рыночной площади. С речью к толпе обратился Полиен, один из самых уважаемых граждан города. Он предложил во избежание ненужного кровопролития предложить Адранодору сложить оружие и подчиниться городскому совету, иначе он станет врагом свободы более страшным, чем был Гиероним. С ним согласились, и на Ортигию были отправлены послы. Видя, что ситуация складывается явно не в его пользу, Адранодор, несмотря на настойчивые уговоры своей жены Дамараты, дочери Гиерона, объявил о своем подчинении воле городского совета (Ливий, XXIV, 22, 1–12).

На следующий день Адранодор явился на рыночную площадь и заверил собравшихся в том, что полностью разделяет их устремления, сдал ключи от городских ворот и открыл царскую казну. После этого состоялись выборы архонтов города, и первым среди них оказался Адранодор, коллегами которого стали почти исключительно убийцы Гиеронима, в частности Диномен. Граждане Сиракуз спешили уничтожить напоминания о царской власти, стена между Ортигией и городом была снесена, царские деньги перевезли в Ахрадину, и, по словам Ливия, «последовали и другие меры, свидетельствовавшие о свободолюбии граждан» (Ливий, XXIV, 22, 13–17; 23, 1–4).

Бывшие ближайшие советники Гиеронима, Гиппократ и Эпикид, не приняли нового порядка, но, не имея возможности что-либо предпринять, вернулись в Сиракузы, где некоторое время жили, ни у кого не вызывая подозрений. Затем они обратились через архонтов в городской совет с просьбой отпустить их обратно к Ганнибалу, от которого они когда-то прибыли к Гиерониму. Единственное, чего им было нужно, – это отряд сопровождения, чтобы доставить их в Италию, в Локры. Отцы города единодушно стремились поскорее избавиться от иноземных полководцев, но сделать это сразу было затруднительно (Ливий, XXIV, 23, 5–9).

Тем временем среди солдат, перебежчиков с римских кораблей и городской бедноты стали распространяться слухи, что аристократия под видом союза хочет подчинить Сиракузы Риму и, пользуясь этим, захватить власть. Такие настроения были на руку и Эпикиду с Гиппократом, и Адранодору, который, устав уже от уговоров жены, всерьез стал подумывать о попытке переворота. Своими планами он поделился с Фемистом, женившимся на Гармонии, сестре Гиеронима. По составленному ими заговору предполагалось уничтожить городской совет и высших должностных лиц с помощью солдат из вспомогательных африканских и испанских войск, захват Ортигии поручался отряду, привыкшему подчиняться непосредственно Адранодору. Но Фемист открылся пользовавшемуся его полным доверием актеру-трагику Аристону, который, в свою очередь, донес обо всем архонтам. Когда после тайного расследования угроза стала очевидной, архонты поставили у дверей городского совета солдат, и когда Адранодор с Фемистом туда вошли, их убили на месте (Ливий, XXIV, 23, 10–11; 24, 1–8).

Возможное недовольство членов городского совета было пресечено, когда перед ними предстал Аристон с рассказом обо всем, что ему удалось узнать от Фемиста, так что расправа над ним и Адранодором была признана столь же законной, как и убийство Гиеронима (Ливий, XXIV, 24, 5, 9). Теперь необходимо было успокоить сиракузян, которые, прослышав о случившемся, собрались на рыночной площади. Для этого с речью к ним обратился Сопатр, один из членов городского совета. Он обратил внимание на то, что вина за все совершенные при Гиерониме злодеяния лежит скорее не на юном царе, а как раз на его опекунах, которые только прикрывались его именем и заслужили смерть ничуть не меньше. При этом Адранодор не оставил намерений сохранить власть и лишить сиракузян завоеванной свободы, а вдохновляли его и Фемиста на это жены, обе царского рода (Ливий, XXIV, 25, 1–6). При этих словах отовсюду раздались требования смерти и для жен заговорщиков, что и было тотчас исполнено. Вместе с Гармонией и Дамаратой убили и жену Зоиппа, дочь Гиерона Гераклию вместе с ее дочерьми (Ливий, XXIV, 25, 7–11; 26).

После этого было решено провести выборы архонтов на места Адранодора и Фемиста. К удивлению многих, избранными оказались остававшиеся до того времени в городе Гиппократ и Эпикид, которых поддержали принявшие участие в голосовании воины (Ливий, XXIV, 27, 1–3).

Ситуация на Сицилии не могла не взволновать римлян, и о том, какое огромное значение они ей теперь придавали, красноречиво свидетельствовал тот факт, что командование войсками на острове было поручено консулу Марку Клавдию Марцеллу, сумевшему зарекомендовать себя за годы войны наиболее способным полководцем. Пока ситуация в Сиракузах оставалась нестабильной и было неясно, какой внешнеполитический курс изберет руководство города, римляне сохраняли выжидательную позицию, но на всякий случай отвечавший за Сицилию Аппий Клавдий поставил свой флот перед входом в гавань города. Первое время могло казаться, что все уладится мирно. Архонты явно не стремились идти на дальнейшее сближение с Ганнибалом, а, напротив, заключили с Аппием Клавдием десятидневное перемирие. Более того, когда консул прибыл на остров, сиракузские послы предложили восстановить прежний союз. Марцелл согласился на все условия и отправил ответное посольство для более детального обсуждения, однако выполнить свою миссию они не могли, так как положение в городе продолжало оставаться очень напряженным (Ливий, XXIV, 27, 4–7).

Статуя Марка Клавдия Марцелла. Музей Капитолини, Рим.

Естественно, что идея римско-сиракузского союза меньше всего отвечала желаниям Гиппократа и Эпикида, и они, узнав, что к мысу Пахин подошел карфагенский флот и, таким образом, можно рассчитывать на помощь из метрополии, начали обвинять остальное правительство в намерении подчинить Сиракузы Риму. Подобные слухи ходили и раньше, а теперь, когда их своеобразным подтверждением стал стоявший на виду у города римский флот, им верили все больше и больше. Горожане даже собрались на пристани, чтобы помешать ожидаемой высадке (Ливий, XXIV, 27, 7–9).

Для разрешения кризиса было созвано народное собрание. Разгоревшиеся было страсти успокоил один из наиболее влиятельных людей города, Аполлонид, который предостерег от ужасов гражданской смуты и указал, что союз с римлянами еще не означает войны с пунийцами, а вот союз с пунийцами в самом скором времени приведет к войне с Римом. В итоге после совещаний в городском совете было решено подтвердить мирное соглашение с Римом (Ливий, XXIV, 28).

Относительное спокойствие продолжалось всего несколько дней, когда в Сиракузы прибыло посольство из Леонтин с просьбой об охране их земель. Для архонтов города это показалось самым подходящим случаем, чтобы избавиться от всех потенциально опасных элементов. По их приказу в Леонтины был отправлен отряд из перебежчиков и большого количества наемников из вспомогательных войск, всего около четырех тысяч человек. Командование ими было возложено на Гиппократа. Проримски настроенное городское руководство было довольно, но не менее его радовался и Гиппократ, ведь теперь у него была армия и его никто не контролировал. Отойдя от города, он начал опустошать земли на границах подвластной Сиракузам территории. Аппий Клавдий попытался защитить владения союзников, но Гиппократ со всеми силами напал на один из римских отрядов, стоявший лагерем, и нанес ему большие потери. Узнав об этом, Марцелл потребовал, во избежание дальнейших осложнений с Римом, удалить Гиппократа и Эпикида с острова. Тогда Эпикид перебрался в Леонтины, чьих жителей стал настраивать против Сиракуз, говоря, что сиракузяне хотят распространить свою власть на территорию, ранее принадлежавшую царям. Между тем леонтинцы ничуть не меньше заслуживают права быть свободными, все-таки в их городе был убит Гиероним, и началось восстание. Эти доводы легко достигли цели, так что, когда в Леонтины прибыли сиракузские послы с требованием изгнать Гиппократа и Эпикида с острова, им ответили, что никто не уполномочивал сиракузян заключать мир с римлянами от имени леонтинцев и он их ни к чему не обязывает. На это сиракузяне сообщили римлянам, что Леонтины не желают участвовать в договоре и совместное выступление против них будет совершенно оправданным и законным, с тем лишь условием, что их земли отойдут Сиракузам (Ливий, XXIV, 29).

Марцелл действовал решительно и вместе с Аппием Клавдием штурмовал и взял Леонтины, но Гиппократу и Эпикиду ночью удалось бежать и укрыться в некоем городке Гербез, вероятно, на пути к Сиракузам. Между тем к Леонтинам из Сиракуз шел восьмитысячный отряд под командованием Сосиса и Диномена. Его первоначальной целью было совместное с римлянами участие в штурме взбунтовавшегося города, но все изменилось, когда на дороге воинам повстречался беглец из уже захваченных Леонтин. С его слов выходило, что римляне устроили беспощадную резню, убивая и воинов, и мирных горожан, из которых, наверное, в живых не осталось ни одного взрослого, сам город разграблен, а имущество состоятельных граждан роздано. Правдой это было лишь отчасти, так как римляне действительно казнили две тысячи взятых в Леонтинах перебежчиков, но самих леонтинцев не трогали и награбленное постарались в максимальной степени возместить (впрочем, это данные Тита Ливия, который, ради того чтобы обелить своих соотечественников, мог и приукрасить действительность). Взволнованные услышанными новостями сиракузские воины не могли спокойно ждать их подтверждения, и, пока не началось открытое неповиновение, Диномен и Сосис отвели свою армию к Мегарам Гиблейским, что севернее Сиракуз, а сами с небольшим конным отрядом прибыли к Гербезу. Они надеялись, что город будет им сдан и захват инициаторов мятежа остановит его в зародыше, однако их расчеты не оправдались, и Сосис с Диноменом вернулись в свой лагерь под Мегарами (Ливий, XXIV, 30, 1–11; Плутарх, Марцелл, 14).

Гиппократ и Эпикид хорошо понимали, что Гербезу не выстоять, когда сиракузяне будут штурмовать его всеми силами, и решились на отчаянный шаг. Они сами вышли навстречу войску Диномена и Сосиса, и им снова сильно повезло. По воле случая, в первых рядах сиракузской колонны шли шестьсот критских стрелков. Когда-то еще Гиерон передал их римлянам, но в битве при Тразименском озере они попали в плен и были освобождены Ганнибалом, верным своему принципу щадить всех неримлян. Узнав их, Гиппократ и Эпикид быстро нашли с ними общий язык и уговорили не выдавать сиракузянам. Продвижение войска остановилось. Узнав, что Гиппократ и Эпикид находятся среди них, остальные сиракузские воины одобрительно зашумели, а когда архонты велели схватить и заковать мятежников, стало ясно, что им самим несдобровать, если они будут настаивать на исполнении приказа. Не зная, что предпринять, Диномен и Сосис отвели армию обратно в Мегары и отправили гонца в Сиракузы с рассказом о происшедшем (Ливий, XXIV, 30, 12–14; 31, 1–6).

Тем временем Гиппократ, не теряя времени, продолжил подчинять войско своему влиянию. Он зачитал им подложное письмо от Диномена и Сосиса к Марцеллу, которое якобы удалось перехватить. В нем архонты благодарили консула за избиение леонтинцев и советовали перебить наемников из сиракузского войска. Эти слова вызвали такое возмущение солдат, что Диномен и Сосис едва успели бежать в Сиракузы. Рассвирепевшие наемники набросились и на сиракузских воинов, но их остановили Гиппократ и Эпикид, рассчитывая сохранить в дальнейшем симпатии горожан (Ливий, XXIV, 31, 6–13).

Чтобы должным образом подготовить общественное мнение, в Сиракузы был послан один из переживших римский штурм леонтинцев. Его более или менее правдивый рассказ об увиденных ужасах оказался для Гиппократа и Эпикида полезнее целой армии. Ему поверили не только простолюдины, но и члены городского совета. Сиракузяне были убеждены, что если уж Леонтины постигла такая печальная участь, то им надо ждать от жадных до добычи римлян еще худшего, потому что их город богаче. Лишь архонты и немногие из аристократов по-прежнему были настроены на сохранение союза с Римом, но реальной власти у них уже не было. Не обращая внимания на их требования и уговоры, войско вошло в Сиракузы через Гексапил и объединилось с воинами, остававшимися в городе. Архонты и их сторонники попытались укрыться в Ахрадине, но этот район был занят в тот же день, с первого же приступа. Убийства неугодных продолжались до ночи, и спастись посчастливилось только тем из глав города, кто бежал в первые же минуты. На следующий день были освобождены все рабы и заключенные тюрем, а правителями Сиракуз провозглашены Гиппократ и Эпикид. (Тит Ливий трактовал эти в целом демократические перемены следующим образом: «Сиракузы, которым на краткий миг блеснула было свобода, вернулись в старое рабство»; Ливий, XXIV, 31, 14; 32.)

Узнав обо всем этом, Марцелл сразу приказал перенести лагерь от Леонтин к Сиракузам. Место для него было выбрано традиционное – в полутора милях от города, в Олимпии, у храма Зевса, где в прошлые годы располагались для ведения осады афиняне и карфагеняне. Римляне, впрочем, и теперь еще не теряли надежды договориться с новым правительством, но получили жесткий отпор. Чуть раньше Аппий Клавдий направил посольство в Сиракузы на кораблях, но шедшая первой квадрирема была захвачена при входе в гавань, так что остальные едва ушли (Ливий, XXIV, 33, 1–3).

Тем не менее Марцелл сделал последнюю попытку достичь мирного урегулирования, чтобы в случае провала можно было с полным правом объявить войну. Теперь парламентеры подошли к городским воротам. Чтобы не впускать их в город, Гиппократ и Эпикид сами вышли навстречу. Римляне заявили, что пришли не воевать с сиракузянами, а защитить своих сторонников, как тех, кто спасся от резни, так и оставшихся в городе. Кроме того, они должны отомстить за гибель своих союзников. Условия мира были выдвинуты следующие: возвращение в Сиракузы бежавших, выдача виновников убийств и восстановление «свободы и законности», то есть прежнего политического порядка (Ливий, XXIV, 33, 3–6). Для Гиппократа и Эпикида это означало ни много ни мало как добровольно пойти на смерть, с чем они, конечно, не могли согласиться (несомненно, Марцелл и сам прекрасно это понимал, но в данном случае важно было соблюсти форму). Эпикид ответил в том духе, что дело, с которым пришли римляне, к нему не относится и разговаривать тут не о чем, и добавил: «…А если римляне начнут войну, то увидят на деле: осаждать Леонтины и Сиракузы – совсем не одно и то же» (Ливий, XXIV, 33, 7–8). С этими словами сиракузяне заперли ворота.

Сиракузы были взяты в осаду и с суши, и с моря. На суше, напротив Гексапил, римлянами командовал Аппий Клавдий, а Марцелл готовил атаку на район Ахрадины, где у Скитского портика крепостная стена проходила по самому берегу (Полибий, VIII, 5, 1–2). После быстрого штурма Леонтин римляне были уверены, что и под Сиракузами им не придется сидеть долго, тем более что город был большой, стены у него были длинные, и найти подходящее место для прорыва казалось нетрудным. Уже в этом была большая доля самонадеянности, поскольку городские укрепления были хорошо вписаны в ландшафт, стены были построены на скалах и утесах, и преодолеть их было бы тяжело даже при минимальном сопротивлении. Кроме этого, римляне не учитывали одного еще более важного фактора: в Сиракузах жил Архимед.

Прославленный ученый Античности Архимед, будучи родственником царю Гиерону, очевидно, не мог сочувствовать его убийцам и, соответственно, не одобрял избранного ими курса на сближение с Римом. Теперь, когда армия Марцелла грозила покончить с независимостью, а может быть, и самим существованием родного города, он приложил весь свой недюжинный талант на его защиту.

Надо отметить, что Архимед еще до войны построил немало боевых (и не только) машин. «Сам Архимед считал сооружение машин занятием, не заслуживающим ни трудов, ни внимания; большинство из них появилось на свет как бы попутно, в виде забав геометрии, и то лишь потому, что царь Гиерон из честолюбия убедил Архимеда хоть ненадолго отвлечь свое искусство от умозрений и, обратив его на вещи осязаемые, в какой-то мере воплотить свою мысль, соединить ее с повседневными нуждами и таким образом сделать более ясной и зримой для большинства людей» (Плутарх, Марцелл, 14). Теперь же он не только конструировал механизмы, но и осуществлял общее руководство обороной. Его эффективность римляне прочувствовали на себе в полной мере.

Штурм города начался одновременно и с суши, и с моря. Аппий Клавдий направил атаку на участок стены, с востока примыкавшей к Гексапилам, и если его солдаты использовали при этом вполне обычные для такого случая лестницы и навесы, то о приспособлениях, с помощью которых Марцелл пытался с моря войти в Ахрадины, сохранились очень интересные рассказы.

Всего в морском штурме участвовало шестьдесят квинкверем. На каждом судне находились всевозможные стрелки, задачей которых было согнать обороняющихся со стен. Чтобы стрельба была эффективной, суда «огневой поддержки» держались от стен на некотором расстоянии. Главная же роль отводилась осадным машинам. Основанием для большинства из них служили два корабля, скрепленные вместе бортами, подробное описание которых оставил Полибий: «…римляне отняли у восьми пятипалубных судов весла, у одних с правой стороны, у других с левой, открытыми стенками связали суда попарно и, действуя веслами только с наружных боков, стали подвозить к городской стене так называемые самбики. Устройство этого осадного орудия следующее: делается лестница в четыре фута ширины и такой длины, чтобы и при установке она достигала верхнего края стены; с обеих сторон ее ограждают и закрывают высокими перилами, потом кладут ее наискось вдоль соприкасающихся стенок связанных между собой судов, так что лестница выступает далеко за корабельные носы. На вершинах мачт укрепляют блоки с канатами. Когда нужно действовать, канат привязывают к верхнему краю лестницы, и люди, стоящие на корме, тянут его на блоке, а другие, находящиеся на передней части корабля, следят за правильным подъемом лестницы и подпирают ее шестами. Наконец, при помощи гребцов, размещенных по обеим наружным сторонам, римляне подходят с кораблями к суше и стараются только что описанное сооружение приладить к стене. На вершине лестницы находится доска, с трех сторон огороженная плетнем; на ней стоят четыре человека, которые и ведут борьбу с неприятелем, находящимся на зубцах стены и мешающим установке самбики. Как только лестница установлена так, что эти четыре воина возвышаются над стеной, боковые стенки плетня снимаются, и воины тотчас с двух сторон взбираются на зубцы или башни; прочие товарищи их следуют за ними по самбике, надежно прикрепленной канатами к обоим кораблям. Сооружение это не без основания получило такое название: когда машина поднята, то корабль в соединении с лестницей напоминает по виду самбику [струнный инструмент, схожий с арфой. – Е. Р.]» (Полибий, VIII, 6). Кроме этих огромных лестниц другие сдвоенные корабли несли на себе многоэтажные осадные башни и стенобитные машины (Ливий, XXIV, 34, 6–7).

Но Сиракузы были готовы к отражению даже такой атаки. На городских стенах были расположены катапульты, мощность которых казалась римлянам невероятной. Цитируем Полибия: «…Архимед соорудил машины приспособительно к метанию снарядов на любое расстояние. Так, если неприятель подплывал издали, Архимед поражал его из дальнобойных камнеметательниц тяжелыми снарядами или стрелами и повергал в трудное беспомощное положение. Если же снаряды начинали лететь поверх неприятеля, Архимед употреблял в дело меньшие машины, каждый раз сообразуясь с расстоянием, и наводил на римлян такой ужас, что они никак не решались идти на приступ или приблизиться к городу на судах» (Полибий, VIII, 7, 2–3).

Для обеспечения безопасности своих стрелков Архимед приказал пробить в крепостной стене отверстия на уровне человеческого роста. Сквозь них по подошедшим на близкое расстояние кораблям вели стрельбу лучники и небольшие метательные машины. Ширина амбразур была всего около четырех пальцев, так что попасть в них снаружи было практически невозможно. «Таким образом, далеко ли или близко находился неприятель, Архимед не только разрушал все его планы, но и производил в его рядах большие опустошения. Как только римляне покушались поднять самбики, Архимед приводил машины в боевое состояние по всей стене. Все время они оставались невидимы, но лишь только требовалось употребить их в дело, машины изнутри выдвигались над стеною и простирали свои жерла далеко за зубчатые укрепления. Некоторые машины метали камни весом не менее десяти талантов, другие выбрасывали груды свинца. Каждый раз, как только самбики приближались, жерла Архимедовых машин отклонялись вместе с подставкою вправо или влево, смотря по надобности, и при помощи задвижки метали камни в неприятельское сооружение. Вследствие этого не только ломалась машина римлян, но и корабль, и находившиеся на нем солдаты подвергались большой опасности» (Полибий, VIII, 7, 7–11).

Но, пожалуй, особенно сильное впечатление на осаждающих произвели механизмы, которые вступали в дело, когда римские корабли подходили к городским стенам вплотную. Признаться, и сейчас трудно поверить в реальность приспособлений, действие которых описали античные авторы: «Некоторые машины отражали нападения неприятеля, защищенного и прикрытого плетнем от стрел, выпускаемых через отверстия в стене; тогда бросаемые камни соответствующей тяжести прогоняли с передних частей корабля нападающих римлян. Кроме того, с машины спускалась прикрепленная к цепи железная лапа; управлявший жерлом машины захватывал этой лапой нос корабля в каком-нибудь месте и потом внутри стены опускал нижний конец машины. Когда нос судна был таким образом поднят и судно поставлено отвесно на корму, основание машины утверждалось неподвижно, а лапа и цепь при помощи веревки отделялись от машины. Вследствие этого некоторые суда ложились на бок, другие совсем опрокидывались, третьи, большинство, от падения на них передних частей с значительной высоты погружались в море, наполнялись водой и приходили в расстройство» (Полибий, VIII, 8, 1–4).

Другие подробности приводит Плутарх: «…на вражеские суда вдруг стали опускаться укрепленные на стенах брусья и либо топили их силою толчка, либо, схватив железными руками или клювами вроде журавлиных, вытаскивали носом вверх из воды, а потом, кормою вперед, пускали ко дну, либо, наконец, приведенные в круговое движение скрытыми внутри оттяжными канатами, увлекали за собою корабль и, раскрутив его, швыряли на скалы и утесы у подножия стены, а моряки погибали мучительной смертью. Нередко взору открывалось ужасное зрелище: поднятый высоко над морем корабль раскачивался в разные стороны до тех пор, пока все до последнего человека не оказывались сброшенными за борт или разнесенными в клочья, а опустевшее судно разбивалось о стену или снова падало на воду, когда железные челюсти разжимались» (Плутарх, Марцелл, 15).

И наконец, у Ливия читаем: «Некоторые корабли подходили ближе, чтобы оказаться вне обстрела камнями; им на палубу подъемным рычагом, укреплявшимся над стеной, бросали железную лапу на крепкой цепи; захватив нос корабля, лапа вздымалась вверх с помощью очень тяжелого свинцового противовеса – и вот: корабль стоит стоймя с задранным носом; внезапно цепь отпускали, и корабль с перепуганными моряками, падая как со стены, с такой силой ударялся о воду, что, даже если он падал не перевертываясь, все равно заливался водой» (Ливий, XXIV, 34, 10–11).

Ни один из вышеприведенных историков не оставил сведений о том, сколько же именно римских кораблей было уничтожено такими изощренными способами, но, так или иначе, штурм со стороны моря провалился, и единственным слабым утешением для римлян было то, что Марцелл в ходе него остался жив.

Ничуть не лучше для осаждавших закончился и сухопутный приступ. Солдаты Аппия Клавдия тоже были встречены градом камней, находясь еще на значительном расстоянии от города. Когда же римляне приблизились, то к бревнам и камням, выстреливаемым из катапульт и просто скатываемым со скал, прибавились еще и машины с «лапами», аналогичные тем, с помощью которых сиракузяне расправлялись с кораблями. Здесь их действие было не менее страшным: они выхватывали отдельных воинов, поднимали на значительную высоту, после чего бросали на землю (Полибий, VIII, 9, 4). Ничего не добившись, римляне и здесь отступили с большими потерями.

После первой неудачной попытки Марцелл, надеясь избежать действия Архимедовых изобретений, решил повторить штурм ночью. Сохранить полную скрытность не удалось, и, когда корабли приблизились на расстояние выстрела, на них обрушился такой шквал снарядов, что вновь пришлось отступить (Полибий, VIII, 7, 4–7).

Неясно, сколько еще штурмов организовали римляне. Вряд ли много. Но за это время они прониклись таким ужасом к своим врагам, а точнее к Архимеду, что стоило им увидеть над крепостной стеной кусок бревна или веревку, как воины тотчас в ужасе бежали, будучи в полной уверенности, что на них наводят какую-то новую машину (Плутарх, Марцелл, 17).

При всем этом Марцелл находил в себе силы относиться с юмором к собственным неудачам. Мрачно шутя, он говорил, что Архимед угощает его корабли морской водой, а его самбики с позором прогнаны с попойки палочными ударами (Полибий, VIII, 8, 6–7). Впрочем, положение было нешуточное, и в словах консула, передаваемых Плутархом, сквозь смех слышится отчаяние: «Не довольно ли нам воевать с этим Бриареем от геометрии, который вычерпывает из моря наши суда, а потом с позором швыряет их прочь, и превзошел сказочных сторуких великанов – столько снарядов он в нас мечет!» (Плутарх, Марцелл, 17).

В конце концов, осознав, что штурмы приносят армии только бессмысленные потери и позор, римское командование решило ограничить свои действия осадой и пресечением подвоза в город продовольствия (Полибий, VIII, 9, 5–6; Ливий, XXIV, 34, 16; Плутарх, Марцелл, 17).

Чтобы не терять попусту время в ожидании, когда голод принудит сиракузян сдаться, Марцелл решил отвоевать остальную часть острова. Оставив под городом примерно две трети армии, он с остальным отрядом без боя занял Гербез и Гелор (городок примерно на полпути от Сиракуз к мысу Пахин), взял штурмом Мегары Гиблейские, после чего сжег их и разграбил (Ливий, XXIV, 35, 1–2).

Естественно, что положение на Сицилии в целом и в Сиракузах в частности не могло не вызывать у карфагенян живейшего интереса. Безрезультатно потеряв огромные средства и жизни тысяч своих солдат при попытке вернуть Сардинию, они теперь получали возможность отвоевать Сицилию. По мнению Ганнибала, для этого наступил подходящий момент, о чем он и написал в Карфаген. Так же думал и флотоводец Гимилькон, чьи корабли стояли у мыса Пахин в разгар событий в Сиракузах. Когда город окончательно перешел под власть Гиппократа, он вместе с послами от нового сиракузского правительства и письмом Ганнибала прибыл в Карфаген и добился принятия решения о переброске на Сицилию максимально возможного количества войск. Ему дали двадцать пять тысяч пехоты, три тысячи конницы и двенадцать слонов, и с этой армией он высадился в Гераклее Минойской (Ливий, XXIV, 35, 3–5).

Поход начался успешно: всего через несколько дней был взят Акрагант, и это, равно как и само прибытие пунийской армии, дало надежду жителям многих сицилийских городов, недовольных римским правлением, на скорое изменение своей участи. Приободрились и осажденные сиракузяне. Решив, что сил для защиты города у них более чем достаточно, они поделили командование. Теперь Эпикид руководил обороной, а задачей Гиппократа стала поддержка действий Гимилькона в поле, для чего ему выделили десять тысяч пехоты и пятьсот всадников. Несмотря на достаточно большую численность отряда, в одну из ночей Гиппократу удалось без затруднений пройти между римскими постами и достичь города Акрилы (Ливий, XXIV, 35, 6–8).

Высадка Гимилькона вынудила Марцелла изменить свои планы. Он не успел дойти до Акраганта, как тот был захвачен пунийцами, а поскольку враг обладал значительным численным перевесом, консул повернул назад и шел, принимая все необходимые меры предосторожности. Осмотрительность оказалась очень кстати, когда римское войско приблизилось к Акриллам, в то самое время, когда сиракузяне готовили лагерь и меньше всего ожидали нападения. Марцелл с ходу атаковал их и окружил пехоту, а коннице вместе с Гиппократом после небольшого боя удалось бежать в Акры. Удовлетворившись пока этой победой, Марцелл вернулся к остальной армии, а Гимилькон, присоединив отряд Гиппократа, тоже подошел к Сиракузам и устроил свой лагерь у реки Анап, в восьми милях от города. По пути он пытался навязать Марцеллу сражение, но неудачно (Ливий, XXIV, 35, 9–10; 36, 1, 8–9).

Правительства обоих государств хорошо понимали возросшую важность сицилийского театра военных действий и продолжали по мере сил наращивать свои группировки на острове. Тит Ливий даже отметил по этому поводу, что война будто перекинулась сюда из Италии (Ливий, XXIV, 36, 4). Сиракузяне получили новое подкрепление из Карфагена – в их гавань вошел флот из пятидесяти пяти кораблей под командованием Бомилькара. В то же время в Панорме римская эскадра в составе тридцати квинкверем высадила легион, который пошел на соединение с армией, осаждавшей Сиракузы. Гимилькон намеревался его перехватить и уничтожить, но, на счастье римлян, выбрал неверный путь и разминулся с врагом. Бомилькар между тем вернулся со своей эскадрой в Карфаген, так как посчитал, что пребывание в Сиракузах бесполезно во всех отношениях: он не может противостоять римлянам, силы которых на море в целом превосходили его примерно вдвое (шестьдесят кораблей эскадры Марцелла и тридцать пришедших в Панорм; здесь, впрочем, не учитывались понесенные римлянами потери во время осады), а пребывание моряков в городе только истощает продовольствие (Ливий, XXIV, 36, 3–7).

В свою очередь, и Гимилькон, отчаявшись вынудить Марцелла на открытый бой, снялся с лагеря и занялся подчинением себе городов, где были сильны антиримские настроения. В Мургантии, к которой он подошел первой, жители выдали карфагенянам римский гарнизон и добровольно перешли на их сторону. Этому примеру стали следовать и другие сицилийские полисы, базировавшихся в них римлян либо изгоняли, либо убивали (Ливий, XXIV, 36, 9–10; 37, 1).

Драматические события разыгрались в Энне, городе в самом центре Сицилии. Его крепость была неприступна, а охранял ее отряд под командованием Луция Пинария. Жители города, тоже решив сдать его карфагенянам, понимали, что силой им с гарнизоном не справиться. Тогда старейшины, скрывая свои замыслы, потребовали у Луция Пинария сдать им ключи от крепости – так-де между ними и римлянами будет больше доверия. Комендант на это ответил, что его назначил на должность и дал ключи вышестоящий начальник, перед которым он и отвечает, и отдавать их кому-либо еще он не вправе. Единственное, что могут сделать жители Энны, – это пойти к Марцеллу, пусть он решает. Старейшины на это не согласились, и Пинарий предложил устроить им собрание, чтобы было ясно, насколько много горожан разделяют это мнение. Собрание назначили на следующий день. Вернувшись к своим воинам, Пинарий описал им обстановку и предложил, чтобы не разделить участи гарнизона Мургантии, напасть первыми. В назначенный день все прошло по плану. Собрание было устроено в театре, и римляне, выйдя из крепости, не вызывая подозрений, сгруппировались у входов и поблизости. Вызванный к народу Луций Пинарий повторил все те слова, которые раньше говорил старейшинам, а когда от него начали требовать выдачи ключей, стал всячески уходить от ответа и тянуть время. Наконец, когда увиливать дальше оказалось невозможным, он подал тогой условный знак, и его солдаты ворвались в театр, убивая всех подряд (Ливий, XXIV, 38; 39, 1–6). Город был взят римлянами под полный контроль, и подошедшие к нему войска Гимилькона и Гиппократа ни с чем вернулись на свои стоянки (Ливий, XXIV, 39, 10). Жестокость резни была удивительна даже для тех времен, когда к крови, казалось, можно было уже привыкнуть, так что сам Ливий оценил действия своих соотечественников неоднозначно: «Так удержали римляне Энну – то ли злодеянием, то ли преступлением, без которого было не обойтись» (Ливий, XXIV, 39, 7).

Марцелл, по-видимому, вошел в положение Луция Пинария и не осудил его действий, надеясь, что судьба Энны станет уроком для остальных сицилийских общин. Но эффект оказался прямо противоположным тому, которого ожидал консул. Сицилийцы были возмущены не только убийством безоружных, но и осквернением священного места, ведь считалось, что именно под Энной была похищена Прозерпина. Теперь на сторону карфагенян переходили и те города, население которых до того времени колебалось. Однако сразу извлечь выгоды из этого карфагеняне не успели – сезон ведения боевых действий закончился, и войска разошлись по зимним квартирам: Гимилькон в Акрагант, Гиппократ в Мургантию, а Марцелл к Сиракузам, устроив в Леонтинах продовольственную базу. Аппий Клавдий был отправлен в Рим для участия в консульских выборах, а его место на должности начальника флота занял Тит Клавдий Криспин (Ливий, XXIV, 10–13).

* * *

Наступил новый, 212 г. до н. э., началась весна. Осада продолжалась, хотя Марцелл, понимая обреченность всех попыток приступа, периодически строил планы атаковать лагерь Гимилькона и Гиппократа или идти штурмовать Акрагант. Надеяться на то, что сиракузяне сдадутся, не выдержав голода, было бессмысленно – карфагенянами продовольствие в город доставлялось регулярно. Римляне просто выжидали удобного случая, точно так же, как Ганнибал ждал возможности войти в Тарент. И так же, как у Ганнибала, у римлян такие возможности стали появляться.

Зная, что в римском лагере находится несколько знатных и влиятельных сиракузян, бежавших из города при наступлении нового порядка, Марцелл решил воспользоваться этим и предложил им договориться со своими друзьями в Сиракузах о сдаче города. В случае капитуляции римский полководец гарантировал сохранение самоуправления Сиракуз и всех их прежних законов. Инициатива Марцелла была принята, но само по себе проведение переговоров оказалось делом очень непростым. Наконец один из рабов изгнанных сиракузян под видом перебежчика проник в город и оповестил нужных людей. Им условия Марцелла показались вполне подходящими, и теперь было важно обговорить конкретные детали. Чтобы выбраться из города, заговорщиков перевезли на рыбачьей лодке, прикрыв сетями. Все было решено, и тем же способом людей стали доставлять обратно в город. Но когда количество заговорщиков в стенах Сиракуз достигло восьмидесяти человек, а план сдачи города разработан и готов к исполнению, все провалилось. Некий Аттал, который на начальном этапе заговора был посвящен в детали, но потом отстранен от участия в делах, посчитал себя обиженным и обо всем донес Эпикиду. Перебежчики были схвачены и после пыток казнены (Ливий, XXV, 23, 2–7).

Но прошло немного времени, как римлянам вновь повезло. Сиракузское правительство, по-видимому, решило, как и Ганнибал, наладить отношения с македонским царем Филиппом V, но отправленный с этой миссией спартанец Дамипп был перехвачен римскими моряками и доставлен в лагерь к Марцеллу. Об этом стало известно в Сиракузах, и Эпикид предложил вернуть спартанца за выкуп. Марцелл согласился, поскольку Спарта находилась в союзе с Этолией, на дружбу с которой рассчитывали в то время в Риме, так как это помогло бы в борьбе с Македонией. Для переговоров о выкупе выбрали особое, удобное для обеих сторон место – у Трогильской гавани, прилегавшей к району Сиракуз Эпиполы, у башни Галеагра (Западная). Выработка условий возвращения Дамиппа потребовала нескольких встреч, во время которых один из присутствовавших при этом римлян (по Плутарху, это был сам Марцелл) постарался внимательнее изучить городские укрепления. Он пересчитал ряды каменной кладки и, зная размер использовавшегося строительного камня, сумел приблизительно вычислить высоту стены. Оказалось, что как раз здесь она была значительно меньше, чем в остальных местах, и, чтобы забраться на нее, потребовалась бы обычная штурмовая лестница. Об этих наблюдениях было сообщено Марцеллу, который отнесся к ним очень серьезно и наметил район башни Галеагра для следующей атаки. Но так как охрана этого, как, впрочем, и остальных участков стены, была достаточно сильной, весь вопрос теперь заключался в том, чтобы не упустить момент, когда бдительность караулов по какой-либо причине снизится (Ливий, XXV, 23, 8–13; Плутарх, Марцелл, 18).

И такой момент действительно настал, причем достаточно скоро. Один из перебежчиков, пришедших в римский лагерь, сообщил, что через несколько дней в Сиракузах будет справляться традиционный праздник Артемиды. При этом, хотя город находился в осаде и периодически испытывал недостаток в продовольствии, вина должно было с избытком хватить на все три дня веселья. Теперь Марцелл кроме места атаки установил ее время, а с военными трибунами разработал план операции (Полибий, VIII, 37, 2; Ливий, XXV, 25, 14–15).

Были изготовлены, а потом до времени спрятаны лестницы, с помощью которых предполагалось подняться на стену. Людей, которые должны были это сделать, Марцелл отбирал и инструктировал лично, обещая в случае успеха щедрую награду. Кроме них были выделены солдаты, в чью задачу входило донести лестницы до стен и потом поддержать штурмовую группу. Всего численность обоих отрядов составила около тысячи человек. Накануне операции Марцелл приказал им поесть и выспаться, а ночью, когда праздник в городе шел уже полным ходом, был подан сигнал к началу штурма (Полибий, VIII, 37, 3–5; Ливий, XXV, 25, 15–16).

Все шло, как и было задумано: никем не замеченная, первая группа легионеров дошла до стены и приставила лестницы, по которым сразу начали взбираться солдаты отборного отряда. Их пример подбодрил товарищей, которые тоже последовали за ними. Вскоре первая тысяча римлян была на стенах, а по лестницам поднимались уже воины остальной армии, которую Марцелл вывел из лагеря через некоторое время после выступления штурмовой группы. Враг был уже в городе, а сиракузяне об этом даже не догадывались. Те караульные, которые попались за это время римлянам, или уже спали пьяным сном, или пировали в башнях и были в большинстве своем перебиты. По-прежнему не поднимая шума, легионеры дошли до Гексапил и выломали небольшую дверь, находившуюся поблизости. Через нее в город стали входить основные силы во главе с Марцеллом. Когда римляне дошли до границ района Эпипол, где находилось слишком много постов и их нельзя было пройти незаметно, трубачи наконец подали первые сигналы, так как «…притворяться уже было не к чему, надо было пугать. И перепугали» (Ливий, XXV, 24, 4).

Звуки вражеских труб в стенах города всполошили сиракузян, вызвав подлинный хаос. В ближних к Эпиполам районах сонные, зачастую не протрезвевшие люди пытались спастись, думая, что захвачен уже весь город. В других местах горожане узнали о случившемся только на рассвете, когда римляне выломали и Гексапилы. Все, кто был в состоянии, брались за оружие и пытались организовать сопротивление. Эпикид, когда до него дошли страшные известия, поначалу просто отказывался им верить. Он предполагал, что в город из-за оплошности караульных проникло какое-то количество римлян, но справиться с ними будет нетрудно. Совсем не такую картину увидел он, когда вывел с Ортигии свой отряд. Вначале сиракузским воинам пришлось пробиваться сквозь охваченную паникой толпу горожан, а когда они дошли до Эпипол и Эпикиду открылось истинное положение дел, он не решился атаковать римлян. Теперь предводитель сиракузян не был уверен даже в том, что среди граждан города не найдутся предатели, которые, воспользовавшись общей неразберихой, закроют ему ворота на Ортигию или в Ахрадину. Отступив, Эпикид стал принимать меры к обороне тех районов города, куда римляне еще не вошли (Ливий, XXV, 24, 5–10).

Хотя в руках Марцелла оказался только один городской район, судьба Сиракуз казалась ему предрешенной. Тит Ливий и Плутарх постарались описать, какие чувства испытал римский военачальник, осознав, насколько близок он к цели, которой пытался добиться вот уже в течение восьми месяцев: «Марцелл поднялся на стену, и с высоты его глазам открылся город, пожалуй, красивейший по тем временам; говорят, он заплакал, и радуясь окончанию столь важной военной операции, и скорбя о городе и его старинной славе. Вспоминался потопленный афинский флот, два огромных войска, уничтоженных вместе с их славными вождями, столько таких трудных войн с карфагенянами, столько мужественных тиранов и царей, и особенно Гиерон, недавно царствовавший, и все, что даровала ему судьба и личная доблесть; он прославлен своими благодеяниями римскому народу. Все предстало перед его умственным взором, и тут же мелькнула мысль – сейчас все это вспыхнет и превратится в пепел…» (Ливий, XXV, 24, 11–14).

Думал ли так Марцелл на самом деле – почему бы нет? – но из сентиментальных или сугубо прагматических соображений он попробовал уговорить сиракузян без боя сдать удерживаемые районы. Однако на подобный подарок рассчитывать не приходилось: стены Ахрадины охраняли перебежчики, которые не могли рассчитывать на пощаду и ни на какие переговоры не шли. Попытка штурма Ахрадины провалилась, и Марцелл направил все свои усилия на захват Эвриала, хорошо укрепленного холма в западной части Эпипол, с которого можно было контролировать дорогу, ведущую в глубь острова. Марцелл и здесь пустил в ход дипломатию, но Филодем, командовавший обороной Эвриала, затягивал с окончательным ответом, явно надеясь на подход армий Гиппократа и Гимилькона. Ничего не добившись переговорами и видя безнадежность приступа, Марцелл вновь отступил и устроил лагерь между сиракузскими районами Неаполь и Тиха. Его положение становилось все менее надежным – Марцелл боялся, что ему не удастся удержать в повиновении солдат, начнется повальный грабеж города, чем могут воспользоваться враги, которых оставалось еще более чем достаточно. Бесчинств, естественно, опасались и сиракузяне, особенно жители Неаполя и Тихи, от которых к Марцеллу прибыли послы с просьбой не допустить убийств и поджогов. На военном совете было постановлено запретить убийства и пленение граждан города, но все их имущество объявлялось военной добычей. После этого удержать солдат было невозможно, и толпы мародеров хлынули в город. Остановились они только тогда, когда грабить стало уже нечего (Ливий, XXV, 25, 1–9).

Удивительно, но Гимилькон и Гиппократ все это время бездействовали, в результате чего Филодем, охранявший Эвриал, потерял всякую надежду на помощь и, добившись от Марцелла клятвенного заверения, что ему дадут беспрепятственно провести своих людей к Эпикиду, сдал выгоднейшую позицию римлянам (Ливий, XXV, 25, 10). Теперь Марцелл мог не опасаться нападения извне города и приступил к более планомерной осаде Ахрадины. Вдоль ее границ были расположены три лагеря, которые должны были мешать подвозу продовольствия (Ливий, XXV, 26, 1–2).

Тем временем положение сиракузян никак нельзя было назвать безнадежным. Тот факт, что римляне близки к захвату города, повлек за собой усиление антиримских настроений по всей Сицилии. Многие общины сикелов дали друг другу клятвы не заключать мира с римлянами без всеобщего согласия, снабдили армию Гиппократа продовольствием и подкреплениями общей численностью до двадцати тысяч пехотинцев и пяти тысяч всадников (Аппиан, Сицилия, IV; цифра кажется несколько завышенной). Помочь Сиракузам поспешили и карфагеняне. Командующий стоявшим в городе пунийским флотом Бомилькар, воспользовавшись бурной ночью, не позволившей римлянам продолжать блокаду с моря, вышел из гавани и с тридцатью пятью кораблями прибыл в Карфаген. Там он описал правительству бедственное положение сиракузян, получил под командование эскадру в сто кораблей и через несколько дней вернулся в город. Теперь вместе с прежними Эпикид мог располагать ста пятьюдесятью судами (Ливий, XXV, 24, 11–12).

Возможно, что именно получение подкреплений от сикелов побудило, наконец, Гиппократа и Гимилькона к активным действиям. После нескольких дней затишья они, предупредив сиракузян, напали на старый римский лагерь, которым командовал Тит Клавдий Криспин. Одновременно с этим Эпикид атаковал стоянки, которыми Марцелл окружил Ахрадину, а карфагенский флот занял позицию у берега между римскими войсками в лагере и в самом городе. Однако эта операция, начать которую следовало бы гораздо раньше, никак не облегчила положение горожан. Криспин не только успешно отразил атаку Гиппократа и Гимилькона, но и обратил их воинов в бегство, а солдаты Марцелла отбили сиракузян (Ливий, XXV, 26, 3–6).

К этому времени (был конец лета или начало осени) сложность ситуации для обеих сторон усугубилась еще больше, так как из-за жары и нездорового климата болотистых окрестностей Сиракуз началась эпидемия чумы, и о боевых действиях пришлось забыть. Римлянам, впрочем, в этом отношении повезло больше – они находились в городе, дальше от источника заражения, да и к местной воде привыкли лучше. Кроме того, Марцелл вывел солдат из лагеря и распределил по городским домам, уменьшив тем самым скученность. В войске Гиппократа и Гимилькона чума свирепствовала гораздо сильнее. Погибли оба полководца и все или почти все (это уже не имело значения) карфагеняне, а сицилийцы, спасаясь от эпидемии, разбежались по окрестным городам. Те воины, что уцелели от армии Гиппократа, заняли два небольших укрепленных городка неподалеку от Сиракуз, куда стали свозить продовольствие и призывать подкрепления (Ливий, XXV, 26, 6–15).

Весной 211 г. до н. э. Бомилькар вновь отправился в Карфаген добиваться помощи для Сиракуз и получил ее. Снарядив флот в сто тридцать боевых и семьсот транспортных кораблей, он направился к берегам Сицилии. Но и на этот раз природа сыграла в пользу римлян: прочно установившийся восточный ветер не давал Бомилькару обогнуть Пахинский мыс и добраться до Сиракуз. Эпикид, обеспокоенный тем, что карфагеняне могут повернуть назад, так ничего и не сделав, оставил управление обороной Ахрадины на командиров наемников, а сам отплыл к Пахину убеждать Бомилькара не уходить и принять морское сражение, если до этого дойдет (Ливий, XXV, 27, 2–8).

Марцелл понимал, что, когда Бомилькар все-таки преодолеет неблагоприятный ветер и свою нерешительность, его собственное положение станет еще хуже, чем до эпидемии, так как к тому времени к Сиракузам подойдут новые войска, собираемые сицилийскими городами. Нужно было действовать решительно и разбить вражеские силы до того, как они объединятся, поэтому Марцелл вывел в море флот и тоже подошел к Пахинскому мысу. Теперь надо было только дождаться подходящей погоды, чтобы корабли могли выйти в открытое море. Но вот ветер стих, и Бомилькар, снявшись с якоря и обойдя мыс, увидел идущий на него римский флот. И тут карфагенский флотоводец принял совершенно неожиданное решение. Отправив гонцов в Гераклею Минойскую, где стояла его транспортная эскадра, с приказом возвращаться в Карфаген, он взял мористее и, не принимая боя, повел корабли в Италию, к Таренту (Ливий, XXV, 27, 9–12).

Найти веское объяснение такому поступку вряд ли возможно. Флот Марцелла был меньше, и пугаться его особых причин не было. Правда, известно, что тарентинцы просили Бомилькара помочь им против римлян (Полибий, IX, 9, 11), но его выбор приоритетов действий в данном случае выглядит явно ошибочным. Теперь сиракузяне были уверены, что карфагенское правительство отказывается поддерживать их. Сам Эпикид потерял надежду на успех дальнейшей борьбы и уехал в Акрагант дожидаться, чем все закончится. Когда об этом стало известно в Сиракузах, их граждане стали склоняться к тому, чтобы, наконец, сдать город. Договорившись между собой, главы сицилийских городов и сиракузяне отправили к римлянам посольство, которое выработало предварительные условия мира. В соответствии с ними на Сицилии сохранялись прежние законы и управление, а земли, входившие в державу Гиерона, передавались римлянам. После завершения первого этапа переговоров послы вернулись в Сиракузы (Ливий, XXV, 28, 1–4).

Благоприятные известия вызвали подъем проримских настроений, так что последовавшее убийство наместников Эпикида – Поликлета, Филистиона и Эпикида Синдона – не вызвало у горожан какой-либо острой реакции. Было созвано народное собрание, на котором послы старались убедить сиракузян в правильности курса на примирение с Римом. Положение города, говорили они, и так безнадежно: Гиппократ мертв, Эпикид бежал, карфагеняне потеряли все владения на острове и контроль над морем. Вместе с тем римляне, уже захватившие часть города, не желают зла его жителям, тем более что раньше они находились в союзе с Гиероном. То есть пока еще сохраняется возможность для примирения, упустить которую никак нельзя. Большинством граждан речь была встречена одобрительно, после чего были избраны новые правители города, из которых сформировали посольство к Марцеллу. Они подтвердили желание сиракузян заключить мир и просили римского полководца пощадить их город (Ливий, XXV, 28, 5–9; 29).

Но далеко не все в Сиракузах были согласны сдаться римлянам. Перебежчиков, которых оставалось еще немало, никак не устраивала перспектива неминуемой расправы за совершенную измену, и они, переманив на свою сторону наемные вспомогательные отряды, устроили кровавую резню, первыми жертвами которой стали новоизбранные правители города. Вместе с ними погибли и многие совершенно посторонние люди, в недобрый час попавшиеся под руку вошедшим в раж солдатам. Когда убийства и грабежи несколько поутихли, очередные «хозяева» Сиракуз избрали для себя шестерых командиров, по трое для управления Ахрадиной и Ортигией. После этого они стали более внимательно разбираться в содержании проведенных переговоров с Марцелом, и выяснилось, что по отношению к наемникам римляне никаких репрессий не планируют. Это же подтверждали и сиракузские послы, вернувшиеся из римского лагеря (Ливий, XXV, 29, 8–10; 30, 1).

Но Марцелл, как оказалось, вовсе не собирался полагаться исключительно на дипломатическое решение затянувшегося противостояния. Он искал и находил параллельные варианты. Когда ему стало известно, что Мерик, один из трех командиров, ответственных за Ахрадину, по происхождению ибер, Марцелл решил этим воспользоваться. Для этого в составе свиты сиракузских послов в город проник солдат иберийского вспомогательного отряда Беллиген. Улучив момент, когда Мерик был один, тот завязал с ним разговор и для начала описал, как в этот период обстояли дела в Испании – а она почти целиком находилась под римским контролем, после чего предложил ни много ни мало стать ее правителем или командующим всеми вспомогательными испанскими войсками в римской армии, как сам захочет. Условие было само собой разумеющимся – пустить армию Марцелла в город. Мерик не колебался с выбором и через брата, которого Беллиген доставил в римский лагерь, договорился о дальнейших действиях (Ливий, XXV, 30, 1–4).

После этого Мерик убедил других командиров, что для повышения эффективности несения караулов необходимо разделить между ними участки городских укреплений. С ним согласились, и по распределению Мерику достались стены от источника Аретузы до входа в большую гавань, о чем тот сообщил Марцеллу. Теперь в город оставалось только войти (Ливий, XXV, 30, 5–6).

В условленную ночь римляне подвели баржу к участку Мерика и высадили десант у источника Аретузы. Под утро они, следуя за неким сиракузским медником Сосисом, взявшимся быть проводником, подошли к стенам, и Мерик открыл ближайшие ворота. С рассветом Марцелл бросил свои основные силы на штурм Ахрадины. Это сковало силы защитников, более того, большая часть воинов, оставленных охранять Ортигию, поспешили на помощь своим товарищам. Марцелл предусмотрел это. Второй десант на легких лодках подошел к Ортигии и, без труда одолев оставшиеся караулы, захватил ее. Перебежчики, узнав об этом, окончательно сникли и начали спасаться, кто как может. Теперь Марцелл не сомневался в свершившейся победе и, опасаясь, что солдаты доберутся до сокровищницы Гиерона, дал сигнал к прекращению боя и отходу на прежние позиции (Ливий, XXV, 30, 7–12; XXVI, 21, 9–10).

Наступившее затишье больше всего радости принесло оборонявшим город перебежчикам, вопреки прежним опасениям, римляне их не тронули и дали спокойно уйти. Сиракузяне все еще сохраняли надежду на благополучное завершение своих мытарств и просили Марцелла только о сохранении жизни себе и своим детям. Победитель был умеренно милостив. Снова подтвердив свое изначальное намерение избавить Сиракузы от дурного правления и не порабощать жителей, он распорядился взять под охрану царские сокровища, а сам город отдал на разграбление солдатам. То, что происходило в Сиракузах далее, Тит Ливий описал коротко, но достаточно красноречиво: «Было явлено много примеров отвратительной жадности, гнусного неистовства» (Ливий, XXV, 31, 9). Хотя Марцелл и не давал прямого приказа убивать горожан, жертвы, несомненно, были, самой знаменитой из которых стал Архимед. Его гибель, как, впрочем, и жизнь, рано и прочно обросла легендами, так что выяснить истинную картину его последних мгновений вряд ли возможно. Общим местом в античной традиции явилось то, что непосредственно перед смертью великий ученый продолжал решение математических задач или оказывался еще каким-либо образом связанным со своей научной деятельностью. Ограничимся лишь словами Плутарха, который привел сразу три версии: «В тот час Архимед внимательно разглядывал какой-то чертеж и, душою и взором погруженный в созерцание, не заметил ни вторжения римлян, ни захвата города; когда вдруг перед ним вырос какой-то воин и объявил ему, что его зовет Марцелл, Архимед отказался следовать за ним до тех пор, пока не доведет до конца задачу и не отыщет доказательства. Воин рассердился и, выхватив меч, убил его. Другие рассказывают, что на него сразу бросился римлянин с мечом, Архимед же, видя, что тот хочет лишить его жизни, молил немного подождать, чтобы не пришлось бросить поставленный вопрос неразрешенным и неисследованным; но римлянин убил его, не обратив ни малейшего внимания на эти просьбы. Есть еще третий рассказ о смерти Архимеда: будто он нес к Марцеллу свои математические приборы – солнечные часы, шары, угольники, – с помощью которых измерял величину солнца, а встретившиеся ему солдаты решили, что в ларце у него золото, и умертвили его» (Плутарх, Марцелл, 19).

По словам как Ливия, так и Плутарха, Марцелл не желал смерти Архимеда, был очень огорчен, узнав, что тот погиб, и позаботился об его родственниках (Ливий, XХV, 31, 10; Плутарх, Марцелл, 19). Хотя искренность чувств римского полководца, немало натерпевшегося от изобретений гениального ученого, может вызывать сомнения, нет ничего удивительного в его стремлении показать уважение к своему противнику. Почтительное отношение победителя к сильному врагу, живому или мертвому, было не только своеобразной нормой хорошего тона, воинской солидарности и лишним способом показать важность собственной победы, но в данном случае могло иметь и политический подтекст. Как-никак Архимед был греком, а римляне совершенно не были заинтересованы в ухудшении отношений как с греческими колониями, рассеянными, в частности, по Италии и Сицилии, так и с собственно греческими полисами, которые могли стать союзниками в борьбе против Македонии.

Захват Сиракуз предопределил исход борьбы за Сицилию, но не завершил ее. Марцеллу предстояло еще утвердить римское господство в остальных районах острова, кроме того, ему противостояло базирующееся в Акраганте войско Ганнона и Эпикида, в усиление которым Ганнибал прислал своего полководца Муттина. Работа Марцеллу досталась кропотливая: почти с каждым сицилийским городом или общиной пришлось вырабатывать отдельные условия перехода к Риму, зависящие от их поведения во время боевых действий. При этом репутация жестокого палача, закрепившаяся за Марцеллом после разгрома Сиракуз, лишила его доверия среди сицилийцев, которые теперь требовали скрепленных клятвами гарантий выполнения договоров. Так, известно, что жители Тавромения добились у него запрета на размещение в их городе римского гарнизона и проведения среди них набора в армию (Аппиан, Сицилия, 5).

Ситуация осложнялась и активными действиями карфагено-сицилийских войск. Муттин оказался весьма способным и энергичным командиром и с отрядами вверенной ему нумидийской конницы стал совершать удачные рейды по всему острову. Сторонники карфагенян вновь стали надеяться переломить ход кампании в свою пользу, а Эпикид и Ганнон решились покинуть Акрагант и стали лагерем на реке Гимере. Марцелл без промедления вышел навстречу и остановился неподалеку, выжидая, что предпримет враг. Дождался он того, что, перейдя реку, в атаку устремился Муттин и, опрокинув передовые посты римлян, на следующий день дал, по словам Ливия, «почти правильное» сражение, в результате которого Марцелл был вынужден отступить в лагерь. Но Муттину не пришлось насладиться победой – по необъясненным причинам находящиеся в его лагере нумидийцы восстали, и почти триста воинов ушли в Гераклею Минойскую. Муттину не оставалось ничего другого, как попытаться вернуть их, и он также уехал в Гераклею, настоятельно попросив Ганнона и Эпикида не продолжать сражение до его возвращения (Ливий, XXV, 40, 5–11).

Его не послушали. Мало того, что Муттин, отличившись во многих последних боях, имел все шансы оттеснить на задний план своих коллег, его происхождение (а он был ливо-финикийцем) вызывало особую неприязнь у пунийца Ганнона. Он настоял, чтобы армия вышла на бой немедленно, и Эпикид нехотя последовал за ним. Марцелл не стал уклоняться и выстроил своих солдат. Оказалось, что пуниец и сиракузянин серьезно ошиблись, рассчитывая свои силы. Еще до того, как войска сошлись, к Марцеллу прискакали десять нумидийцев, которые передали, что так как полководцы из зависти услали куда-то их командира (Муттин находился в тот момент в Гераклее), то они участия в сражении принимать не будут. Так в решающий момент Ганнон и Эпикид остались без своей главной ударной силы – нумидийской конницы, которая, как обычно, заняв позиции на флангах, не трогалась с места. Весть о том, что нумидийцы не представляют больше опасности, ободрила римских солдат, и карфагеняне после первого же натиска были обращены в бегство. Марцелл с победой вернулся в Сиракузы (Ливий, XXV, 40, 11–13; 41, 1–7).

В конце лета 211 г. до н. э. Марцелл вернулся в Рим с отчетом о своих действиях за три года управления Сицилией. Перечислив перед сенатом одержанные победы, он попросил триумфа, но получил отказ, ведь его армия не была выведена с острова, а на его место назначен Марк Корнелий Цетег и, значит, война там все еще продолжалась. В итоге после долгих споров Марцелла удостоили овации, перед которой он сам организовал триумф на Альбанской горе. Тогда же произошло и награждение тех, с чьей помощью римляне добились своих побед на острове. Мерик и Сосис (приведший легионеров к стенам Сиракуз) получили римское гражданство и по пятьсот югеров земли. Кроме этого, Сосису дали дом в Сиракузах, а Мерику и перешедшим вместе с ним к римлянам иберам распорядились выделить город на Сицилии (не совсем то, что когда-то обещал Марцелл). Беллигену тоже было решено передать город и четыреста югеров земли (Ливий, XXVI, 21, 1–13).

Однако Мерик и Беллиген обрели свои владения далеко не сразу, так как и теперь говорить о завершении борьбы за Сицилию было еще преждевременно. Карфагеняне не оставили надежд на возвращение острова, Муттин и Ганнон были живы и продолжали воевать с теми войсками, которые у них оставались, а вскоре после отъезда Марцелла на Сицилии был высажен десант, насчитывавший восемь тысяч пунийских пехотинцев и три тысячи нумидийских всадников. Увеличив численность своего отряда, Муттин возобновил рейды по землям римских союзников, а изменение баланса сил побудило несколько городов, в числе которых Мургантию, Эргетий, Гибл, Мацеллу, к отложению от Рима (Ливий, XXVI, 21, 14–15).

К этим проблемам у римлян добавился еще чуть было не разразившийся мятеж в войсках. Воины, сосланные на Сицилию в наказание за поражение при Каннах, были возмущены тем, что после всех побед, за которые был награжден Марцелл, их продолжают держать на острове, а ни один из запретов, призванных подчеркнуть их «опальное» положение (как, например, этим легионерам нельзя было зимовать в городе), не был отменен. Но претору Марку Корнелию, командовавшему сицилийской группировкой после Марцелла, удалось не только предотвратить бунт, но и переломить ход боевых действий. Отложившиеся города были возвращены под власть Рима, из них Мургантию передали Мерику и его иберам (Ливий, XXVI, 21, 16–17).

Наступил 210 г. до н. э., и в Риме были проведены выборы очередных консулов. Ими стали Марк Валерий Левин и Марк Клавдий Марцелл, которому в последнее время приходилось думать не только о борьбе с карфагенянами, но и о том, как не пострадать от интриг политических противников. Его жестокость при захвате Сиракуз старались использовать для подрыва репутации и занижения достигнутых заслуг. По мнению самого Марцелла, значительную роль в этом сыграл Марк Корнелий, переправивший в Рим большое количество сицилийцев, которые рассказывали о совершенных им на острове преступлениях (Ливий, XVI, 26, 5–9).

По постановлению сената одного из консулов планировалось направить на Сицилию, а до его прибытия ситуацию на острове должен был контролировать претор Луций Цинний с двумя «штрафными» легионами из солдат, переживших Канны. Другому консулу предстояло воевать в Италии против Ганнибала. Как обычно, чтобы распределить провинции, была проведена жеребьевка, и по ее результатам Сицилия опять досталась Марку Клавдию Марцеллу. Присутствовавших при этом сицилийцев охватил неподдельный ужас: что же теперь натворит на острове неумолимый римлянин после того, как они приходили на него жаловаться? Облачившись в траурные одежды, они ходили по домам сенаторов, говоря, что если Марцелл вернется на Сицилию, то все ее жители попросту сбегут. «Лучше их острову погибнуть от огней Этны или погрузиться в море, чем быть отдану на расправу врагу» (Ливий, XXVI, 29, 4). Постепенно сицилийцам удалось склонить мнение сенаторов в свою пользу, и консулам было предписано обменяться провинциями. Марцелл согласился и, таким образом (тоже не впервые), должен был вести боевые действия против Ганнибала (Ливий, XXVI, 29). После этого сицилийцы вновь выступили перед сенатом с жалобами на неправомерно жестокие действия Марцелла и просьбой вернуть их разграбленное имущество, насколько это возможно. В своей защитительной речи Марцелл отмел все претензии и обвинения, говоря, что выполнял свой долг, и после длительного обсуждения сенат постановил оправдать все, что тот совершил на острове, а консулу Валерию Левину поручили помочь Сиракузам, но не привлекая казенные средства (Ливий, XXVI, 30–32).

Ближе к концу 210 г. до н. э. на Сицилию прибыл консул Марк Валерий Левин. Наведя порядок в Сиракузах, он начал наступление на Акрагант, где все еще находился пунийский гарнизон во главе с Ганноном и Муттином. За время, прошедшее после битвы при Гимере, отношения между военачальниками карфагенян ничуть не улучшились. Муттин по-прежнему пользовался авторитетом у всех воинов, а Ганнон мечтал, как бы избавиться от опасного соперника (Ливий, XXVI, 40, 1–5).

Наконец, невзирая на пользу общего дела, Ганнон назначил собственного сына на должность Муттина, надеясь, что последний потеряет влияние на подчинявшихся ему нумидийцев. Результат, которого он таким образом достиг, оказался прямо противоположным планируемому. Привязанность воинов к своему командиру, притесняемому самодуром-начальником, только возросла, и слушаться кого-либо другого они не собирались. Терпение Муттина тоже закончилось, и он затеял тайные переговоры с Валерием Левином о сдаче Акраганта. Условились, что нумидийцы тем или иным способом захватят одни из обращенных к морю городских ворот, через которые в город войдут римляне. Все было сделано по плану. Ганнон заподозрил что-то неладное, только когда римляне вошли уже в самый центр города, и то он сперва подумал, что это взбунтовавшиеся нумидийцы. Поняв, что происходит на самом деле, он вместе с Эпикидом и немногими телохранителями добрался до моря, где им посчастливилось раздобыть корабль и переправиться в Карфаген. Дальнейшее больше походило на бойню. Лишившись предводителей, сицилийцы и карфагеняне даже не пытались сопротивляться, а так как все ворота оказались перекрыты, никто из них не спасся. Горожане тоже жестоко поплатились за поддержку пунийцев: все они были проданы в рабство, главные должностные лица города казнены, а деньги увезены в Рим (Ливий, XXVI, 40, 7–13).

Судьба Акраганта, в сравнении с которой участь Сиракуз могла показаться завидной, подорвала волю к сопротивлению у тех, кто еще держался Карфагена. В короткий срок Валерий Левин взял шесть сицилийских городов штурмом, двадцать захватил с помощью измены, и около сорока сдались ему без боя. Их главы были либо награждены, либо наказаны, в зависимости от того, как Валерий Левин оценивал их действия в течение войны. Население острова было если и не разоружено, то принуждено не ввязываться в военные дела и заняться земледелием: по замыслу консула Сицилия должна была снабжать хлебом не только себя, но и Рим (Ливий, XXVI, 40, 13–16).

После 210 г. до н. э. карфагеняне уже не предпринимали попыток продолжить борьбу за Сицилию, и на острове на несколько столетий утвердилось господство римлян.

1-я Македонская война

В силу того что события Первой Македонской войны (215–205 гг. до н. э.) в достаточно малой степени повлияли на ход боев в Италии и на других театрах Второй Пунической войны, гораздо больше отразившись на судьбах народов Греции и Иллирии, кажется оправданным последовать примеру Тита Ливия и рассмотреть их настолько, насколько они коснулись собственно римлян и карфагенян.

После того как в 215 г. до н. э. был заключен союз между Ганнибалом и Филиппом V, прошел почти год, прежде чем македонский царь смог начать боевые действия. Летом 214 г. до н. э. он, посадив армию на сто двадцать бирем, вновь пошел на Аполлонию, от которой в прошлом году так бесславно бежал. Однако, поднявшись до города по реке Аой, Филипп нашел укрепления гораздо более мощными, чем ему бы хотелось, и он решил пока взять добычу полегче. Отойдя от Аполлонии к югу километров на пятьдесят, он ночным штурмом захватил город Орик, благо тот не имел ни стен, ни войска (Ливий, XXIV, 40, 2–3).

Монета с изображением царя Филиппа V Македонского.

Но именно этот шаг Филиппа V и положил начало провалу его очередной попытки захватить плацдарм в Иллирии. Жители Орика отправили послов к римлянам, и те, прибыв в Брундизий, где находился пропретор Марк Валерий Левин, рассказали ему о случившемся и умоляли помочь всеми возможными способами, пока завоевания македонян не начали угрожать Италии (Ливий, XXIV, 40, 2, 4).

Реакция Валерия Левина была незамедлительной. Выделив две тысячи солдат для охраны Брундизия, он сформировал экспедиционный корпус и уже на следующий день переправил его к Орику. Как и македоняне, римляне овладели городом без труда, вскоре после чего к ним прибыли послы из Аполлонии. Они уверяли Валерия в своей лояльности и просили помочь в борьбе против македонян, которые к тому времени начали осаждать город. Марк Валерий, отдав под команду префекту союзников Квинту Невию Кристе две тысячи солдат, поручил тому идти на выручку. Будучи неплохим командиром, Невий Криста достиг Аполлонии и ночью вошел в город так, что стоявшие лагерем македоняне ничего не заметили. Следующий день префект посвятил смотру городского ополчения и разведке, которая выяснила, что караульная служба во вражеском лагере организована исключительно плохо, да и общая дисциплина никуда не годится. Этим нельзя было не воспользоваться, и с наступлением темноты объединенные силы римлян и аполлонийцев без шума вышли из города. Македоняне осознали, что происходит, только когда разгорелся бой в воротах лагеря. Об организованном сопротивлении не могло быть и речи, все хватали любое попавшееся под руку оружие и пытались спастись. Сам Филипп V бежал, не успев со сна нормально одеться. Охваченные паникой македоняне погрузились на корабли и отплыли вниз по течению реки Аой, к морю. Всего армия Филиппа потеряла за ночь почти три тысячи человек, большую часть которых составляли пленные. Все осадные машины аполлонийцы использовали для укрепления обороны собственного города, а остальное лагерное имущество досталось римлянам (Ливий, XXIV, 40, 8–15).

Злоключения Филиппа не закончились и на этом. Узнав об итогах боя, Валерий Левин перекрыл своей эскадрой устье Аоя. Теперь выход в море для македонского царя был закрыт, и ему не оставалось ничего другого, кроме как сжечь собственные корабли и отступить в Македонию сухопутным путем (Ливий, XXIV, 40, 16–17). Так, еще более позорно, закончилась для Филиппа V вторая попытка распространить свое влияние на Иллирию. Вместо того чтобы подготовить себе почву для вторжения в Италию, он дал римлянам законный повод закрепиться на Балканском побережье: флот Марка Валерия Левина остался на зимовку в Орике (Ливий, XXIV, 40, 17).

Однако поражение не отбило у Филиппа желания продолжать войну. В 213 г. до н. э. он возобновил наступление на иллирийских союзников римлян, и его целью стал город Лисс. Поскольку и сам город, и его акрополь были хорошо укреплены, Филипп умело использовал часто применяемую в таких случаях хитрость: пока одна часть его воинов отвлекала горожан полевым сражением и демонстративным отступлением, другая захватила опустевший акрополь, а на следующий день был взят и сам Лисс. Развивая успех, Филипп захватывал один иллирийский город за другим, большая часть которых сдавалась ему без сопротивления (Полибий, VIII, 15). В результате этого наступления под контролем римлян осталась только узкая полоса на Адриатическом побережье.

Поскольку своими силами помешать наступлению македонян римляне были не в состоянии, они поспешили воспользоваться дипломатией, и этот путь оказался не менее эффективным. Времена, когда Филипп V казался главным защитником и вождем всех эллинов перед лицом растущей римской угрозы, прошли очень быстро. Отчасти виноват в этом был сам македонский царь, несколько раз попытавшийся грубо вмешаться во внутренние дела своих греческих союзников, но главная причина лежала в том, что, несмотря на былые декларации, государства Балканского полуострова оставались не готовы отказаться от взаимных претензий и объединиться под общим руководством. В Греции хорошо помнили господство Македонии, и ее новое усиление, связанное, в частности, с союзом с Ганнибалом, не могло не беспокоить эллинов, для которых их северный сосед продолжал оставаться наполовину варваром, столь же чуждым и опасным.

Марку Валерию Левину было хорошо известно об этих настроениях среди греческих городов-государств, и он, завязав предварительно контакты с главами Этолийского союза, давнего соперника Македонии, прибыл на их совет и быстро договорился о совместных действиях. Этолийцы обязались развернуть наступление против Македонии на суше, а римляне должны поддержать их с моря флотом не менее двадцати пяти квинкверем. За это этолийцы должны были получить земли от границ Этолии до острова Коркира (Корфу), а римлянам отходило с них все движимое имущество, кроме того, римляне обязались помочь этолийцам в завоевании Акарнании, входившей в состав державы Филиппа V. Возможность заключения сепаратного мира договором исключалась (Ливий, ХХVI, 24, 1–15).

В результате войска Филиппа оказывались полностью скованы в пределах Балканского полуострова, не имея возможности реально помочь Ганнибалу, при этом главную тяжесть боев с ними должны были взять на себя этолийцы и их возможные будущие союзники, а участие римлян оставалось весьма скромным.

Этолийцы сразу же начали войну, а Валерий Левин со своей стороны поддержал их, захватив остров и город Закинф, а также акарнанские города Насос и Эниады, которые во исполнение договора передал союзникам, после чего вернулся на Коркиру (Ливий, ХХVI, 24, 15–16).

Война очень скоро приобрела общегреческий характер. Филиппу пришлось сражаться сразу на нескольких фронтах. В 211 г. до н. э. он совершил походы в Иллирию, в Фессалию, чтобы преградить возможные атаки этолийцев, и во Фракию, где осадил и взял город враждебного ему племени медов Иамфорину. Филиппа поддержали акарнанцы, приготовившиеся насмерть сражаться против агрессии Этолии. Тем временем Валерий Левин совместно с войсками этолийцев захватил город Антикиру, расположенный у входа в Коринфский залив, после чего вскоре должен был уехать в Рим, так как на следующий, 210 г. до н. э. его избрали консулом. Вместо него контролировать действия Филиппа V было поручено проконсулу Публию Сульпицию Гальбе. По итогам года сенат признал ситуацию на этом направлении настолько благоприятной, что было решено вывести часть войск, оставив только флот и один легион (Ливий, ХХVI, 25; 26, 1–4; 28, 1–2, 9).

Римлянам теперь действительно было достаточно весьма ограниченного участия в войне. На сторону Этолийского союза перешел пергамский царь Аттал I, которого даже избрали его главой, Спарта, Мессена, Элида, за Филиппа выступил Ахейский союз.

Несмотря на многочисленность противников, Македонии в целом удавалось достаточно успешно обороняться, хотя в 209 г. до н. э. Филипп V чуть не погиб в бою против отряда Сульпиция Гальбы под Элидой.

Кампания 208 г. до н. э. отличалась наибольшим размахом боевых действий на Балканах. Сульпиций и Аттал некоторое время воевали, объединив свои флоты (двадцать пять и тридцать пять квинкверем соответственно), и захватили несколько городов на востоке Пелопоннеса. Филипп действовал энергично и едва не расправился поочередно со своими главными противниками: Сульпицием Гальбой, Атталом и тираном Спарты Маханидом, во всех случаях ему просто не хватило времени, чтобы их настичь. Впрочем, Аттал вскоре вышел из войны, так как его владения подверглись нападению царя Вифинии Прусия. Положение Филиппа стало еще более уверенным, когда в подкрепление ему прибыла карфагенская эскадра. Однако надежды македонского царя уравновесить силы противника на море не оправдались: пунийцы откровенно боялись вступать в бой с римско-пергамским флотом и пережидали опасность в гаванях Акарнании (Ливий, ХХVIII, 5–8; Полибий, Х, 41–42).

Следующий, 207 г. до н. э. был наиболее удачным для Филиппа V, так как на помощь Ганнибалу в Италию с войском вторгся его брат Гасдрубал, и римлянам было не до Греции с Иллирией. Воспользовавшись этим, Филипп развернул решительное наступление на земли этолийцев, в результате чего те запросили мира. Македонский царь и сам успел устать от войны, так что в 206 г. до н. э. мир был подписан, как оказалось, очень кстати для Филиппа, поскольку к тому времени силы у римлян освободились, и армия проконсула Публия Семпрония Тудитана, насчитывавшая десять тысяч пехотинцев и тысячу всадников, высадилась в Диррахии, после чего перешла к Аполлонии. Филипп выступил ей навстречу, но после того, как этолийцы в нарушение союзного договора заключили мир с Македонией, римляне не спешили их защищать и держались пассивно. Не решался атаковать их и Филипп, для которого продолжение войны против Рима потеряло всякий смысл, так как с очевидным поражением Ганнибала о перспективах вторжения македонских войск в Италию можно было забыть. В силу этих причин, когда стратеги Эпира, тоже сильно пострадавшего от войны, выступили с инициативой мирных переговоров, и Филипп, и Тудитан с готовностью согласились. По договору, заключенному в 205 г. до н. э. в эпирском городе Фойника, римлянам доставались Парфиния и города поблизости от Диррахия – Дималл, Баргулл и Эвгений; к Македонии отходила Антитания – область в верховьях реки Аой, на северо-западе Эпира (Ливий, ХХIХ, 12).

Таким образом, план Ганнибала о привлечении в войну на своей стороне Македонии можно было считать провалившимся. Карфагеняне не только не получили подкрепления от Филиппа V (только в самом конце войны, очевидно в 202 г. до н. э., в Африку был переправлен отряд македонян, принявший участие в битве при Заме), но были вынуждены сами его поддерживать. Вместе с тем для римлян иллирийско-греческий театр боевых действий потребовал минимума военного присутствия, так как всю тяжесть войны взяли на себя их союзники.

Испания, 214 г. до н. э

Боевые действия в Испании продолжались с присущими им особенностями – обстановка менялась быстро, и ни одной из сторон, чьи армии, находясь вдали от метрополий, действовали почти автономно, не удавалось одержать окончательную победу. Как обычно, сведения Ливия об этих событиях весьма неполны, и пытаться реконструировать ход военной кампании в Испании без значительных пробелов – задача, как кажется, безнадежная. В целом война переместилась на юг Пиренейского полуострова, где борьба за контроль над городами и стратегически важными пунктами периодически приводила к открытым сражениям.

Карфагеняне начали кампанию раньше своих противников, и не успели еще римляне перейти через Ибер, как Магон и Гасдрубал разгромили огромное войско иберийских племен. Публий Корнелий Сципион (Старший) все же успел поддержать своих союзников и не допустить капитуляции племен юга Испании. Римская армия дошла до Акра Левке и укрепилась там, но позиция оказалась явно неудачной. Карфагеняне хозяйничали на окрестных территориях, а их конница внезапным нападением сильно потрепала один из римских отрядов, в котором погибло около двух тысяч человек. Покинув Акра Левке, римляне отступили к некой горе Победы (у Ливия Victoria, местонахождение не определено). Здесь их положение тоже оставалось достаточно трудным, так как карфагеняне следовали за ними, а к их прежним силам добавилась армия во главе с Гасдрубалом, сыном Гисгона (ее численность неизвестна). На руку римлянам было то, что карфагеняне не имели единого руководства и их войска находились в разных лагерях. Однако, когда Публий Корнелий Сципион (Старший) попытался разведать местность, его и шедший с ним отряд пунийцы атаковали и загнали на холм, где его спас вовремя подоспевший брат (Ливий, XXIV, 41, 1–6).

Гнею Сципиону вскоре удалось воспользоваться разобщенностью противника. Когда пунийская армия вновь осадила Илитургис, он прошел между двумя вражескими лагерями и с боем прорвался в город. На следующий день он опять дал сражение, и снова победоносно. Потери карфагенян за два дня боев оценивались в более чем двенадцать тысяч человек убитыми и тысячу пленными, римляне захватили тридцать шесть знамен. Осада с Илитургиса была снята, но пунийцы перешли к Бигерре, от которой, впрочем, отступили при приближении армии Гнея Сципиона (Ливий, XXIV, 41, 8–10). К успехам римлян прибавился и переход на их сторону Кастулона в верховьях Бетиса, что было особенно значимо не только из-за того, что город был хорошо укреплен, но и потому, что раньше считался опорой власти карфагенян, поскольку из него происходила жена самого Ганнибала (Ливий, XXIV, 41, 7).

Далее боевые действия перенеслись к городу Мунда (около совр. Кордовы). Здесь вновь произошло упорное сражение, победа в котором должна была достаться римлянам, если бы не ранение Гнея Сципиона, после которого офицеры подали сигнал к отступлению. При этом потери карфагенян были достаточно тяжелыми; по словам Ливия, который, похоже, не совсем доверял своему источнику, враг потерял двенадцать тысяч убитыми, три тысячи ранеными, тридцать девять слонов и пятьдесят семь знамен (Ливий, XXIV, 42, 3–4).

Карфагенская армия отступала, римляне шли по пятам и под Аврингой навязали новый бой, причем не поправившийся еще к тому времени Гней Сципион руководил войском с носилок. Успех сопутствовал римлянам, хотя по сравнению с прошлым разом потери карфагенян были вдвое меньшими. Ганнибал и Магон восполнили убыль солдат набором из местных кельтских племен, но опять были разгромлены. Из их армии погибло более восьми тысяч человек, три слона, пленено немногим меньше тысячи, захвачено пятьдесят восемь знамен и восемь слонов (Ливий, XXIV, 42, 4–8).

В ознаменование своих успехов на Пиренейском полуострове римское правительство сделало символический жест: Сагунт, захваченный с попустительства римлян и послуживший поводом к войне, был, наконец, очищен от пунийского гарнизона и возвращен исконным жителям, тем, кто уцелел. Племя турдетанов, из-за жалобы которых на притеснения от сагунтийцев Ганнибал разрушил их город, было покорено и продано в рабство (Ливий, XXIV, 42, 9–11).

Италия, Испания, Северная Африка, 213 г. до н. э

В 213 г. до н. э. римское правительство продолжало придерживаться стратегии, выработанной после Канн и уже оправдавшей себя. Войско Ганнибала контролировали, но по-прежнему не ставили целью его возможно скорейшее уничтожение. Армии, консулами которых были выбраны Квинт Фабий Максим, сын Фабия Кунктатора, и Тиберий Семпроний Гракх, остались прежними – по два легиона. Им и предстояло воевать непосредственно против Ганнибала. Были назначены новые преторы: Марк Эмилий Лепид в Луцерию, Публий Семпроний Тудитан в Аримин, Гней Фульвий Центимал в Суэссулу. Все они тоже получили под начало по два легиона. За Сардинию отвечал Квинт Муций, за Сицилию – Марк Клавдий Марцелл. Зоной действий Марка Валерия Левина теперь стала Греция и Македония, Гай Теренций Варрон по-прежнему стоял с одним легионом в Пицене, а Тит Отацилий командовал флотом. Были восполнены потери в старых легионах, набрано два новых и призвано двадцать тысяч союзников (Ливий, XXIV, 43, 5–6; 44, 1–7).

Теперь, когда по прошествии нескольких лет кровопролитной войны армия Рима только возрастала численно и постепенно возвращала все больше ранее потерянных территорий, стали намечаться первые признаки изменений в настроении италиков, перешедших на сторону Ганнибала. Это хорошо показал поступок Дасия Альтиния. Будучи первым человеком и фактически правителем города Арпы, он в свое время заключил союз с Ганнибалом (зимовку 215–16 г. до н. э. тот провел в окрестностях именно этого города), а теперь явился в римский лагерь под Суэссулой, где тогда находились сын и отец Фабии Максимы, и предложил за вознаграждение сдать город. По этому поводу среди римских военачальников разгорелся жаркий спор. Фабий Максим-сын считал, что Дасий как дважды предатель не заслуживает доверия и должен быть выпорот и казнен, ибо не пристало римлянам прибегать к услугам подобных людей. Но Кунктатор, ранее уже проявлявший свой прагматизм, заметил, что нужно стараться удержать своих союзников от измены, а не вырабатывать условия для желающих вернуться к римлянам: «Если можно уйти от римлян, а вернуться к ним нельзя, то, несомненно, во всей Италии вскоре не останется римских союзников и все свяжут себя договорами с Карфагеном» (Ливий, XXIV, 45, 6). Вследствие этого Дасия Альтиния не стоит казнить, но и доверять тоже; нужно держать его под наблюдением до конца войны, а там уже решить, наказывать его или награждать. Так и поступили, сослав Дасия в Калы, где за ним следила стража. В Арпах тем временем заметили его исчезновение и оповестили Ганнибала, который присвоил имущество перебежчика, а его жену и детей приказал сжечь (Ливий, XXIV, 45).

Хотя Фабий Максим-сын и не воспользовался возможностью завладеть Арпами без боя, их штурмом он решил начать военную кампанию. Подойдя к городу миль на пять, он провел тщательную рекогносцировку и наметил для атаки участок, где стены были особенно высоки и, как следствие, менее тщательно охранялись. Для выполнения задуманного им были отобраны лучшие центурионы и шестьсот легионеров. Глубокой ночью отряд подошел к условленному месту. На счастье римлян, полил дождь, который прогнал немногочисленные караулы со стен, так что никто в городе не услышал, как перелезали через стену и ломали находившиеся в ней небольшие ворота. Когда все было готово, по условному сигналу основные силы римлян подтянулись к городу и перед рассветом вошли в него (Ливий, XXIV, 46).

Только теперь гарнизон осознал, что произошло, и взялся за оружие. Всего в городе было пять тысяч карфагенян и три тысячи вооруженных арпийцев. Но воины Ганнибала не слишком доверяли своим италийским соратникам и выдвинули их в первые ряды сражавшихся, а сами в бой старались пока не вступать. В уличной схватке римляне постепенно захватили прилегавшие к воротам дома, и вскоре само собой наступило небольшое затишье, во время которого выяснилось, что у некоторых легионеров есть знакомые среди противостоявших им арпийцев. Между ними завязался разговор. Римляне упрекали горожан переходом к чужеземцам, а те оправдывались, что их предала городская аристократия, а сами они вовсе не хотят быть врагами римлян. Слово за слово, и дело дошло до того, что арпийцы сами привели к Фабию Максиму своего магистрата, поклялись в верности Риму, после чего вместе ударили по карфагенянам. Бывшие в составе пунийского гарнизона испанцы (немногим менее тысячи человек) последовали примеру арпийцев и тоже, после переговоров с консулом, вступили в римскую армию. При этом они поставили Фабию Максиму неожиданное условие: оставшиеся карфагеняне получат возможность свободно уйти из города. Консул не обманул новых союзников: гарнизон беспрепятственно покинул Арпы и присоединился к армии Ганнибала в Салапии. Испанцам же до конца войны еще не раз приходилось сражаться против карфагенян, и – кто знает? – их противниками могли оказаться бывшие сотоварищи, чьи жизни они выторговали у Фабия в Арпах (Ливий, XXIV, 47).

Еще больший оптимизм должно было внушить римскому правительству другое событие, неопровержимо свидетельствовавшее о том, что у передавшихся Ганнибалу италиков вера в окончательную победу начала слабеть. Сразу сто двенадцать кампанских всадников под предлогом набега вышли из Капуи и, прибыв в римский лагерь под Суэссулой, попросили у его начальника, претора Гнея Фульвия Центимана, вернуть им имущество, когда Капуя падет. Фульвий согласился (Ливий, XXIV, 47, 12–13). Ни о чем другом, правда, не договорились, но сам по себе факт, что кампанские аристократы, чьи предки еще сравнительно недавно соперничали с Римом за верховенство, теперь были уверены, что дело Капуи проиграно, говорил о многом.

В остальном же боевые действия в Италии проходили на удивление вяло. Ганнибал все лето провел в Саллентинской области, где ожидал случая завладеть Тарентом. Единственное, чего ему удалось за это время достичь, – это сдачи нескольких мелких городов в окрестностях его лагеря. Пожалуй, самой крупной победой карфагенян стал разгром Ганноном довольно большого войска, а вернее толпы крестьян и рабов под предводительством префекта союзников Тита Помпония (Ливий, XXV, 1, 3–4).

Если не считать взятия Арп, то успехи римлян тоже были весьма скромными. В Бруттии к ним вернулись племена консентинцев и таврианов, а Семпроний Гракх провел в Лукании много мелких боев, которые Ливий оценил как даже не стоящие упоминания (Ливий, XXV, 1, 1–2, 5).

Теми же словами римский историк характеризовал и положение в Испании. Братья Сципионы продолжали увеличивать число союзников среди местных племен и стали набирать из них воинов за плату, что было для римской армии внове (Ливий, XXIV, 49, 7).

Более важными и перспективными оказались достижения Сципионов на дипломатическом поле. Им стало известно, что «царь» Западной Нумидии, вождь племени масесилов, Сифакс по каким-то причинам посчитал себя обиженным карфагенским правительством и готовится начать восстание. Этим решили воспользоваться и незамедлительно отправили к нему посольство с предложением союза и обещаниями всяческих наград. Приняты они были исключительно дружелюбно, Сифакс выразил готовность стать римским союзником и попросил послов обучить его принятым у них способам ведения войны. В итоге двое послов вернулись донести результаты переговоров до Сципионов, а центурион Квинт Статорий остался создавать и обучать нумидийскую пехоту, род войск, не существовавший у африканских кочевников никогда до этого. Центурион оказался хорошим инструктором, и из следующего боя с карфагенянами нумидийцы Сифакса вышли победителями, что необычайно подняло авторитет римлян среди африканских племен (Ливий, XXIV, 48, 1–13).

Нумидийская монета с профилем царя Сифакса.

Карфагенское правительство немедленно отреагировало на новую угрозу и сделало это в лучших финикийских традициях: о «дружбе», возникшей между Сифаксом и римлянами, сообщили Гале, вождю племени массилиев, живших в Западной Нумидии. Выводы напрашивались сами собой. Если Сифакс усиливается благодаря поддержке Рима, то Гале, если он не хочет пасть жертвой его агрессии, следует как можно скорее стать союзником Карфагена. Эти доводы подействовали, а чтобы скрепить заключенный союз, карфагенский полководец Гасдрубал, сын Гисгона, предложил выдать свою дочь Софонисбу, признанную красавицу, за сына Галы Масиниссу, успевшего зарекомендовать себя прирожденным воином и неплохим полководцем. Несмотря на явный расчет, с которым готовился их брак, молодые люди понравились друг другу, и их судьбы причудливо вплелись в дальнейший ход войны (Аппиан, Ливия, 10). Насладиться совместной жизнью им так и не удалось. После того как была достигнута договоренность о свадьбе, Масинисса отправился в поход во главе нумидийских войск, значительно усиленных карфагенскими отрядами. В упорной битве он нанес Сифаксу серьезное поражение, после которого тот бежал на запад, под защиту маврусиев, еще одного нумидийского племени, жившего на африканском берегу Гибралтара. Там он быстро собрал новую армию, с которой переправился на Пиренейский полуостров. За ним последовал и Масинисса, продолживший воевать уже без помощи от Карфагена, но не менее успешно (Ливий, XXIV, 49, 1–6). Таким образом, пунийцы предотвратили распространение войны на африканскую территорию и получили возможность в дальнейшем выровнять ситуацию в Испании. Для римлян положительный итог кампании в Северной Африке был в сохранении союзных отношений с достаточно влиятельным нумидийским вождем при полном отсутствии потерь со своей стороны.

Италия, 212 г. до н. э. Падение Тарента

Начался седьмой год войны, а римское правительство продолжало постепенно наращивать численность своих войск. Помимо обычного восполнения текущих потерь было набрано два новых легиона, общее количество которых увеличилось таким образом до двадцати пяти, что означало двести пятьдесят тысяч солдат римлян и союзников. Такой мобилизации Италия еще не знала, и у магистратов возникли серьезные сложности с призывом новобранцев, так как молодежи не хватало. По такому случаю были назначены две комиссии триумвиров. Они должны были обойти доступные сельские районы и, освидетельствовав всех свободнорожденных, забрать в солдаты каждого годного к ношению оружия, даже если он не достиг установленного призывного возраста (Ливий, XXV, 5, 5–9).

Командный состав римской армии претерпел в целом незначительные изменения. Новыми консулами стали Квинт Фульвий Флакк и Аппий Клавдий Пульхр. На прежних должностях и местах службы остались Тиберий Семпроний Гракх и Публий Семпроний Тудитан, Луций Корнелий Лентул, Марк Клавдий Марцелл, Марк Валерий Левин, Квинт Муций Сцевола, братья Сципионы и Тит Отацилий. Новые преторы, Гней Фульвий Флакк, Марк Юний Силан и Гай Клавдий Нерон, получали в управление соответственно Апулию, лагерь под Суэссулой и Этрурию (Ливий, XXV, 3, 1–6).

Что касается Ганнибала, то он по-прежнему избегал активных действий и продолжал выжидать, когда же ему предоставится возможность овладеть Тарентом. Надеялся он, скорее, на случай, и такая возможность в конце концов возникла зимой 213–12 г. до н. э., причем, как предполагают, еще до конца 213 г. до н. э.

В соответствии с устоявшейся практикой для гарантирования верности союзническим отношениям в Риме находилось в качестве заложников некоторое количество знатных граждан Тарента и соседних с ним Фурий. Содержались они в так называемом атриуме Свободы и охранялись весьма формально, так как никто не думал, что у них будут веские основания бежать, вызывая тем самым конфликт родного города с Римом. Наверняка так продолжалось бы и дальше, если бы не живший в Риме посол от Тарента Филеас. Будучи, по словам Ливия, человеком «беспокойным, не терпевшим безделья», он загорелся идеей освободить своих сограждан из их не такого уж и тягостного заключения. Это оказалось довольно просто. Стража и слуги были подкуплены, и ночью Филеас вывел тарентинцев и фурийцев за пределы Рима. Но достичь своих городов им не удалось. Поднялась тревога, и беглецов поймали в Таррацине. Суд был скорым, а наказание суровым: все заложники были высечены розгами и сброшены со скалы (Ливий, XXV, 7, 10–14).

Со стороны римлян это был настоящий подарок для Ганнибала. Теперь граждане Тарента и Фурий оказались объединены общим горем и возмущением перед непомерно жестокой расправой. В Таренте тринадцать знатнейших юношей, чьи родственники были казнены, составили новый заговор с целью освобождения от римлян. Для его осуществления было решено обратиться к Ганнибалу, что и сделали главари заговорщиков, Никон и Филемен, пройдя в пунийский лагерь. Естественно, Пуниец с готовностью согласился им помочь, а при следующей встрече был выработан договор о союзе и план захвата города. Ганнибал обещал сохранить свободу Тарента, его законы и имущество граждан. Тарентинцы не обязаны были платить Карфагену какую-либо дань и размещать у себя чужой гарнизон. Расквартированные в городе римские солдаты должны были быть выданы пунийцам, а их дома отдавались на разграбление (Полибий, VIII, 26, 2–12; 27, 1–2; Ливий, XXV, 8, 1–8).

Чтобы избежать ненужных потерь при штурме, была осуществлена операция, по степени продуманности заслуживающая занять место среди самых известных военных хитростей, примененных в Античности. Главным действующим лицом будущего захвата должен был стать сам Филемен. Задолго до намеченной даты он взял в привычку по ночам выходить из города на охоту через Теменидские ворота и возвращаться под утро. Филемен действительно был заядлым охотником и приходил с добычей (порой он получал ее от карфагенян), которой щедро делился с префектом Гаем Ливием или караульными. Скоро к этим его отлучкам все так привыкли, что в любое время ночи открывали перед ним городские ворота без каких-либо расспросов (Полибий, VIII, 28, 3–10). Все это время Ганнибал бездействовал, находясь в трех днях пути от Тарента, а чтобы это не вызвало подозрений, распространил слухи о своей болезни. И вот когда, по его мнению, подходящий момент наступил, Ганнибал отобрал из армии десять тысяч легких пехотинцев и всадников и глубокой ночью выступил из лагеря. Для обеспечения секретности похода были предприняты особые меры. Перед колонной шли восемьдесят нумидийских всадников, которые должны были останавливать собственных воинов, вырвавшихся слишком далеко вперед, и убивать всех встречных по пути. Никто, кроме самого Ганнибала и, возможно, его ближайших военачальников, не знал цели похода, даже когда до Тарента оставалось всего пятнадцать миль и в каком-то овраге была сделана остановка. Здесь им было сказано только продвигаться по дороге дальше, никуда не сворачивая, и беспрекословно слушать распоряжения командиров (Полибий, VIII, 28; Ливий, XXV, 9, 1–4).

Между тем в Таренте стало известно, что несколько деревень были разорены отрядом нумидийцев. Но если мирных жителей это встревожило, то римский префект, который узнал новости в самый разгар пира, только тверже уверился, что опасаться прихода основной пунийской армии не стоит и речь идет лишь об обычном разбойничьем набеге. Гай Ливий только распорядился, чтобы на следующий день на перехват мародеров вышел конный отряд (Ливий, XXV, 9, 5–7). Он, конечно, и предположить не мог, что захват города карфагенянами уже начался и о нем самом враги тоже успели подумать.

Наступал вечер. Попойка, в которой участвовал Гай Ливий, закончилась, и префект с друзьями направился домой. По пути его встретила группа заговорщиков во главе с Никоном и Трагиском. Они, тоже прикинувшись хорошо погулявшей компанией, благополучно довели Гая Ливия до дома, уложили отсыпаться, а сами оставили у дверей своих людей, чтобы в случае тревоги пресечь всякую возможность с его стороны руководить сопротивлением. После этого они разделились на три отряда и заняли основные подходы к центру города – рыночной площади (Полибий, VIII, 29, 3–8).

В ту же ночь Филемен, как обычно, вышел за пределы крепостных стен и, встретившись с Ганнибалом, повел к городу около тысячи ливийцев. Остальной пунийский отряд вместе с полководцем подошел к городу с восточной стороны, к Теменидским воротам. В соответствии с планом Никон и Трагиск вместе с еще одной группой заговорщиков поджидали их в городе. Карфагеняне подали условный сигнал и, когда им ответили, тихим шагом двинулись к воротам. В то же самое время группа Никона и Трагиска бросилась в надвратную башню, перерезала охрану и впустила Ганнибаловых воинов, которые старались ничем не выдать своего присутствия. Конница в количестве двух тысяч всадников пока оставалась снаружи в качестве прикрытия на случай внезапного нападения и просто чтобы не создавать ненужного шума (Полибий, XXV, 30; 9, 9–12).

Между тем Филемен, приблизившись с другой стороны города к небольшой калитке, позвал сторожа, говоря, чтобы тот поторапливался, так как его людям тяжело тащить убитого им огромного кабана. Сторож с готовностью отпер, надеясь, что и теперь ему перепадет что-нибудь из добычи. Первым вошел Филемен, за ним трое носильщиков с тушей кабана, размеры которого действительно удивляли. Сторож, ничего не подозревая, взялся его осматривать, и в тот же момент Филемен заколол его рогатиной. За ними первой ворвалась группа человек в тридцать, которая перебила караульных в ближайшей надвратной башне и впустила остальных. Вместе с Филеменом они направились к рынку, где их уже с нетерпением поджидал Ганнибал. Убедившись, что все идет по плану, он разделил на три отряда две тысячи кельтов и, придав каждому по двое проводников из заговорщиков, отправил занимать ключевые места города. Таиться уже не имело смысла, и Ганнибал приказал своим воинам убивать всех встречных римлян, но тарентинцев не трогать и предупреждать, что им ничего не грозит (Полибий, VIII, 31, 4–11; 32, 1–4; Ливий, XXV, 9, 13–17).

Наконец, в городе поднялась тревога. Весть о вражеском нападении дошла до Гая Ливия, но тот после бурно проведенного дня даже не попытался что-либо предпринять, а вместе со слугами вышел из дому (возможно, охранявшие его заговорщики к тому моменту были где-то в другом месте или просто не решились напасть), дойдя до гавани, сел в лодку и переправился в акрополь. Чтобы усилить неразбериху среди врагов, Филемен с товарищами стал подавать на запасенной заранее римской трубе сигнал сбора. Слыша его, солдаты по привычке выбегали из своих домов и спешили к акрополю, и тут-то, на улицах, их поодиночке истребляли пунийцы. Тарентинцы же в массе своей не подозревали о том, что происходит на самом деле, думая, что это гарнизон совершает какие-то свои маневры, тем более что никаких грабежей не было, а граждан города никто не обижал. Только на рассвете, когда стали видны лежащие тут и там тела римских легионеров и разгуливающие по улицам ливийцы и кельты, стало ясно, что город находится в руках Ганнибала (Полибий, VIII, 32, 6–12; Ливий, XXV, 10, 1–5).

Когда стало поспокойнее, Ганнибал обратился через глашатая к гражданам города с предложением собраться безоружными на городской площади. Одновременно с этим по городу ходили заговорщики, призывая тарентинцев не бояться и говоря, что пунийцы пришли их освободить. Большинство горожан восприняло это с радостью и пришло на площадь, а те, кто сочувствовал римлянам, бежали на акрополь, где уже собрались остатки гарнизона. Ганнибал приветствовал своих сторонников и после уверений в своем хорошем к ним отношении распустил собрание, посоветовав тарентинцам пометить собственные жилища и под страхом смерти не делать этого с домами, где жили римляне, – они должны быть разграблены и разрушены (Полибий, VIII, 33; Ливий, XXV, 10, 6–10).

День и следующую ночь пунийцы провели на улицах города, а наутро Ганнибал повел воинов штурмовать акрополь. От этой мысли он, впрочем, сразу же отказался, как только увидел, что крепость находится на скалистом полуострове и отделена от города стеной и глубоким рвом. Тогда Ганнибал решил отрезать римлянам путь на большую землю. Для этого тут же начались работы по возведению вала, параллельного крепостной стене и рву. Ожидая, что римляне наверняка сделают вылазку, он подтянул поближе лучшую часть войска. Расчеты Ганнибала оправдались, и когда римляне вышли из крепости, их не особенно старались сдерживать, но как только большая их часть перешла ров, на них напал запасенный для этого отряд. После упорного боя римляне отступили, при этом большую часть погибших среди них составили те, кто упал в ров (Полибий, VIII, 34, 7; Ливий, XXV, 11, 1–6).

Теперь, когда защитники акрополя были значительно ослаблены, Ганнибал закончил строительство вала, а за ним приказал вырыть новый ров и возвести насыпь с частоколом. Но даже этого ему казалось недостаточно, и за этой двойной линией заграждений было оставлено место для еще одной стены, чтобы тарентинцы могли, контролируя римлян, полагаться только на собственные силы. Пока же стена не была готова, для их поддержки был оставлен лучший конный отряд, а основные силы карфагенян расположились лагерем в пяти милях к востоку от Тарента, у реки Эвроты (в римской традиции – Галес) (Полибий, VIII, 35, 1–9; Ливий, XXV, 11, 7–9).

Стена была вскоре закончена, и Ганнибал даже поддался искушению все-таки попробовать взять тарентинский акрополь штурмом. Для этого было приготовлено все необходимое, но буквально за день до начала приступа в акрополь на кораблях прибыло подкрепление из Метапонта. Приободренные, римляне следующей же ночью пошли на вылазку и уничтожили все осадные машины. После этого Ганнибал решил взять осажденных измором, но и это сделать было очень проблематично, так как акрополь, находившийся на полуострове, мог беспрепятственно снабжаться по морю, а тарентинские суда оказались запертыми в небольшой городской гавани. И все же Ганнибал был уверен, что горожане могут сами, без помощи Карфагена, блокировать римлян с моря. Тарентинцы недоумевали, как это может получиться, но Ганнибал предложил воспользоваться одной из улиц, ведущих от гавани за город, и по ней на повозках перетащить корабли к морю. Так и сделали, и по прошествии нескольких дней акрополь оказался окруженным со всех сторон. Благополучно завершив эту операцию, Ганнибал, оставив в городе гарнизон, увел остальную часть армии в свой зимний лагерь (Полибий, VIII, 35, 9; 36, 1–13; Ливий, XXV, 11, 9–20). Взятие Тарента стало крупнейшей удачей Ганнибала со времен перехода на его сторону Капуи. Теперь ему было гораздо удобнее получать регулярные подкрепления из Карфагена, и он, наконец, завладел базой, которую можно было использовать для высадки войск Филиппа V. Правда, неудача с захватом акрополя омрачала радость победы, да и то, что римляне продолжали владеть Брундизием, позволяло им контролировать подходы к Таренту. Вскоре оказалось, что и морская блокада акрополя весьма ненадежна – легат Гай Сервилий сумел на нескольких кораблях пробиться сквозь нее и доставить осажденным продовольствие (Ливий, XXV, 15, 4–5). Тем не менее какое-то время казалось, что инициатива в войне снова вернулась к карфагенянам.

Для Ганнибала ценность захвата Тарента, как, впрочем, и любой сколько-нибудь крупной победы, заключалась еще и в том эффекте, который она оказывала на италийские племена и полисы, недовольные правлением римлян, но до сих пор не решившиеся от них отделиться. Теперь же примеру тарентинцев поспешили последовать жители Фурий, чьи граждане также были среди казненных заложников. Они обратились за помощью к пунийским полководцам Ганнону и Магону, располагавшимся в Бруттии. Те сразу откликнулись и, приблизившись к городу, решили выманить гарнизон, состоявший большей частью из самих фурийцев. Ганнон с пехотой направился к городским стенам, а Магон с конницей занял позицию за ближайшими холмами. Комендант Марк Атилий, не зная о засаде, вывел свой отряд навстречу Ганнону, который вскоре начал отступать к холмам. Когда из-за них появились всадники Магона, фурийцы бежали, а немногие римляне продолжали сражаться, пока тоже не пробились к городским воротам. Фурийцы впустили внутрь только самого Марка Атилия с несколькими солдатами, которым, после споров, выделили корабль и дали уйти. Карфагеняне же вошли в город (Ливий, XXV, 15, 7–17).

Кроме Фурий к карфагенянам перешел и Метапонт, чьи жители воспользовались тем, что стоявшие у них римляне ушли на помощь защитникам тарентинского акрополя, а также Гераклея (Ливий, XXV, 15, 6; Аппиан, Ганнибал, 35). Таким образом, к началу 212 г. до н. э. Ганнибалу удалось значительно укрепить свои позиции на юге Италии.

Сражение под Беневентом

После взятия Тарента военное счастье очень недолго гостило у карфагенян. Как только в 212 г. до н. э. римляне продолжили боевые действия, серьезнейшая угроза нависла над Капуей. Город голодал, потому что кампанские поля еще со времен консульства Фабия Максима Старшего подвергались разорению, а теперь римляне еще и помешали произвести сев. Опасаясь худшего, капуанцы отправили послов к Ганнибалу с самой настойчивой просьбой как можно скорее помочь им, пока находившиеся в Самнии римские консулы не перекрыли все подходы к городу. Пуниец, конечно, не мог не отреагировать на призыв своих самых ценных союзников, но почему-то не счел возможным идти самому, а выслал к Капуе армию Ганнона, контролировавшего Бруттий. Тот дошел до Беневента, поставил лагерь на некоей высотке в трех милях от города и приказал союзникам собрать в окрестностях весь хлеб, а в Капую сообщил, когда за ним нужно будет приехать. Но присланный капуанцами обоз (около четырехсот телег) оказался совершенно недостаточным, и Ганнон назначил новый день, рекомендовав снарядиться получше (Ливий, XXV, 13, 1–7).

Между тем обо всех этих приготовлениях стало известно в Беневенте, о чем горожане тотчас дали знать римским консулам в Бовиане. Было решено, что Ганноном займется Квинт Фульвий Флакк, которому были поручены действия в Кампании. Стараясь сохранить секретность, он ночью выступил к Беневенту. На подходе к городу ему стало известно, что сам Ганнон отправился на фуражировку, а в пунийский лагерь прибыл новый обоз из Капуи, всего около двух тысяч телег, сопровождаемых соответствующим количеством погонщиков и приставших мирных жителей. Вся эта толпа лишила вражеский стан какого-либо порядка, и время для нападения казалось идеальным (Ливий, XXV, 13, 8–10).

Фульвий Флакк назначил выступление на ночь, под утро римляне подошли к пунийскому лагерю и с рассветом начали атаку. Задача легионеров оказалась непростой: им нужно было вначале взобраться на достаточно крутой холм, после чего преодолеть еще ров и вал, который пунийцы отчаянно обороняли. Хотя через некоторое время в нескольких местах римлянам удалось дойти до верха, их потери были достаточно ощутимы, и консул, созвав легатов и военных трибунов, решил отказаться от попыток разбить врага самостоятельно. Будет проще, планировал Флакк, поставить свой лагерь вплотную к вражескому, вызвать вторую консульскую армию и уже совместными усилиями справиться с Ганноном. Трубачи подали сигнал к отступлению, но легионеры были до того воодушевлены желанием победить, что просто проигнорировали его, продолжив штурм. К тому моменту наибольшего успеха добилась когорта самнитского племени пелигнов. Перед ними оставался еще лагерный вал, и префект когорты, Вибий Акакий, перебросил через него свое знамя со словами: «Будь я проклят и моя когорта со мной вместе, если неприятель овладеет этим знаменем». Потеря знамени во все времена считалась высшим позором для воинов, и пелигны с удвоенной яростью бросились на врага, перебрались через вал и сражались уже в самом лагере. Видя, что союзники успели добиться большего, чем римляне, первый центурион (примипил) третьего легиона Тит Педаний тоже выхватил знамя у своего аквилифера и со словами «это знамя и этот центурион будут в неприятельском лагере; кто не хочет, чтобы враг завладел знаменем, следуй за мной» перепрыгнул через ров, вслед за ним ринулись вначале солдаты его манипула, а потом и всего легиона. Теперь консул, видя, что дела идут успешнее, отменил свой приказ об отступлении, хотя легионеры, пожалуй, в этом уже не нуждались. После скоротечной, но ожесточенной схватки пунийский лагерь был окончательно взят, а армия Ганнона фактически ликвидирована – погибло более шести тысяч человек, захвачено в плен более семи тысяч. Добычей римлян стало все то, что карфагеняне награбили в окрестностях, а также капуанский обоз. Сам Ганнон избежал гибели или плена, так как находился в то время в Коминии Окрите, откуда по получении неприятных новостей с несколькими бывшими при нем фуражирами бежал в Бруттий. Уничтожив лагерь, легионы Фульвия Флакка вернулись в Беневент, куда к тому времени подошла и армия Аппия Клавдия (Ливий, XXV, 13, 11–14; 14).

О поражении карфагенян под Беневентом сохранилась и абсолютно другая версия, излагаемая Аппианом. В соответствии с ней, когда Капуе стали угрожать консульские войска, Ганнибал прислал ей подкрепление из тысячи всадников и тысячи пехотинцев во главе с Ганноном. После этого римляне разорили поля Кампании, собрав еще не сжатое зерно, и капуанцы вновь попросили Ганнибала о помощи. Тот перешел под Беневент, указав, что большие запасы продовольствия собраны в Япигии. Капуанцы тут же отправили за хлебом огромную колонну, включая женщин и детей, но тут Ганнибал по какой-то причине был вызван Ганноном и ушел в Луканию, а его лагерь и обоз капуанцев были уничтожены одной из консульских армий, которая после этого осадила Капую (Аппиан, Ганнибал, 36–37). Впрочем, данный рассказ не кажется достоверным, так как вследствие его краткости и многих недомолвок оставляет некоторые события необъясненными, например, какие дела в Лукании могли отвлечь Ганнибала от защиты Капуи и т. д. Думается, что предпочтение здесь стоит отдать версии Ливия.

Смерть Тиберия Семпрония Гракха

В Капуе весть о разгроме под Беневентом вызвала панику. К Ганнибалу были отправлены новые послы с мольбами о помощи, ведь обе консульские армии отделял от Капуи один дневной переход. Тот помощь обещал, но пока выслал только две тысячи кампанских всадников. А консулы действительно решили теперь не просто разорить кампанские поля, но и осадить сам город, уж слишком долго его измена оставалась безнаказанной. Они направили свои армии к Капуе, а для того, чтобы прикрыть Беневент, который может пострадать, если Ганнибал (в этом консулы не сомневались) пойдет на выручку, его приказали занять Тиберию Семпронию Гракху с легкой пехотой и конницей.

О том, что произошло с Гракхом дальше, Тит Ливий приводит сразу три варианта событий, которые можно охарактеризовать как более или менее романтичные. По менее романтичной версии, случилось следующее: Тиберий Гракх дошел с армией до реки Калор, на которой стоял Беневент, и, решив освежиться, пошел купаться в сопровождении ликторов и трех рабов. Там во время купания на них и напали враги, случайно оказавшиеся поблизости. Безоружный, Гракх отбивался камнями, но был убит. Его голова была отнесена Ганнибалу, который переслал ее в римский лагерь, где останки проконсула похоронил квестор Гней Корнелий Лентул (Ливий, XXV, 17, 1–2, 6–7).

Другой вариант звучит так: перед выступлением из Лукании от непременных гаданий были получены плохие предзнаменования, и, желая отвести беду, Гракх, по совету жрецов, вышел из лагеря, чтобы провести жертвоприношение на неоскверненной земле. Внезапно поблизости оказались два отряда нумидийцев, и Гракх был убит, а его тело со всеми возможными почестями похоронил Ганнибал (Ливий, XXV, 17, 3–6).

И, наконец, наиболее романтичный вариант. Гадания перед походом были неблагоприятны и, по трактовке жрецов-гаруспиков, предвещали опасность самому полководцу. Эта опасность исходила от Флава (по Аппиану – Флавия), главы общины Лукании, который раньше был в союзных отношениях с римлянами и даже связан с Гракхом узами гостеприимства, но в последнее время задумал перейти к Ганнибалу, а чтобы измена получилась выгоднее, решил погубить римского полководца. Для этого он сумел сговориться с Магоном и условиться о месте, куда он приведет Гракха с небольшой охраной. Затем он пошел к проконсулу и под предлогом того, что с ним собираются заключить союз старшины Лукании, не вызывая подозрений, заманил его в засаду. С Гракхом были только ликторы и турма конницы, все без доспехов и щитов, так что итог боя был очевиден с самого начала. Римляне были перебиты, только Гракха пунийцы старались взять живым, но тот, увидев во вражеских рядах Флава, бросился на него и в конце концов, совершив много подвигов, тоже был убит (Ливий, XXV, 16).

Ни одной из этих версий Тит Ливий не решался отдать предпочтение. Однако последний рассказ, хотя и повторяется Аппианом (Аппиан, Ганнибал, 35; здесь еще говорится, что из отряда Гракха трое были пленены), слишком похож на типичную патриотическую легенду о доблестном полководце, погибшем в результате коварного предательства. Некоторые сопутствующие такому «жанру» подробности, как то: мужественная речь героя перед смертью, его наивная вера изменнику – здесь присутствуют. Безусловно, для римлян гораздо приятнее было верить именно в такую кончину Гракха, чем допускать, что его убили голым в реке или при жертвоприношениях. Хотя в «героической» версии смерти Гракха нет ничего нереального, в ней слишком много патетики, чтобы она казалась равноценной более «приземленным» вариантам.

И все же в рассказе о судьбе Тиберия Семпрония Гракха нельзя не отметить деталь, безусловно, добавляющую некоторый романтический ореол. Большинство из его воинов, всю жизнь бывшие рабами, добровольно вступили в армию и только на войне, пройдя через бои и одержав победы, вернули себе свободу. Теперь же, после смерти полководца, которого они могли считать своим патроном, солдаты оставили службу (Ливий, XXV, 20, 4). Так вместе с Гракхом Рим потерял и его легионы.

Осада Капуи

Тем временем консульские армии вторглись в Кампанию и начали обычный грабеж. Легионеры рассеялись по окрестностям, чем не замедлили воспользоваться Магон и капуанцы, которые тотчас устроили успешную вылазку. Римляне, которые, по-видимому, давно уже не ожидали со стороны противника каких-либо активных действий, обратились в бегство и потеряли больше полутора тысяч человек (Ливий, XXV, 18, 1–2). Несмотря на это, они скоро навели порядок в своих рядах, продолжили наступление и подошли под стены города.

Но на помощь Капуе все-таки пришел Ганнибал и через три дня дал сражение консульским армиям. Основной действующей силой в тот день была конница, и потери римлян превосходили пунийские, но бой прервался, когда вдали показалось бывшее войско Гракха, которым теперь командовал квестор Гней Корнелий Лентул – полководцы обеих сторон решили, что приближается враг, и дали сигнал к отступлению. Хотя Ганнибал и упустил победу, для римлян ситуация была угрожающей прежде всего потому, что ход боевых действий мог выйти из-под их контроля. Если Ганнибалу и дальше давать возможность сражаться с их основными силами, никто не может гарантировать от новых Канн. А пока надо вернуться к тактике Фабия Максима и увести карфагенян от Капуи, – очевидно, так рассуждали консулы; в ту же ночь снялись с лагеря и ушли: Фульвий Флакк – в Кумы, а Аппий Клавдий – в Луканию. Ганнибал, обнаружив на следующий день исчезновение противника, после некоторых колебаний отправился в погоню за Аппием Клавдием, но тот не дал возможности себя догнать и вернулся под Капую другим путем (Ливий, XXV, 19, 1–8).

Пока Ганнибал гонялся за Аппием Клавдием, ему повезло еще раз. Один из первых центурионов (примипилов), Марк Центений по прозвищу Пенула (Плащ), уже отслужив положенный срок и желая продолжать борьбу с врагом, добился от сената, чтобы ему выделили солдат и позволили воевать по собственному усмотрению. Ему дали восемь тысяч человек, поровну римских граждан и союзников, еще почти столько же присоединилось к нему из местных жителей. С этой армией Центений и вышел навстречу Ганнибалу, решившись на открытое сражение. Его солдаты бились стойко, но шансов пересилить пунийских ветеранов, равно как и отступить, у них не было. От всего отряда Центения спаслось не больше тысячи человек, остальные, включая командира, погибли (Ливий, XXV, 18, 9–17).

А консулы, благополучно избавившись от Ганнибала, продолжили готовить осаду Капуи. Войска были размещены в Путеолах, в устье Волтурна, где для этого построили крепость, и в Казилине. Во все эти пункты были свезены запасы продовольствия. Таким образом, Капуя оказалась окружена с юга, запада и севера (Ливий, XXV, 20, 1–3).

Тем временем Ганнибал, вспомнив вкус побед, решил поскорее расправиться еще с одной римской армией, во главе которой стоял претор Гней Фульвий Флакк. Он довольно успешно действовал в Апулии, но дисциплина среди воинов претора совсем расшаталась, что и внушало Ганнибалу уверенность в победе. Римляне стояли лагерем под Гердонией, и, когда стало известно о приближении неприятеля, солдаты стали требовать вести их в бой. Лучшего врага Ганнибал не мог и желать. Тщательно спланировав будущий бой, он накануне разместил три тысячи легковооруженных в окрестных поместьях, а Магону с двухтысячным конным отрядом приказал перекрыть римлянам путь к отступлению. На рассвете войска построились для битвы, но в римской армии солдаты распустились до того, что совершенно не слушали своих командиров и построились по своему собственному усмотрению. В итоге легионы Гнея Фульвия выстроились в две линии, один за другим, несмотря на все доводы военных трибунов. Далее все произошло так, как и должно было. С первого же натиска карфагеняне опрокинули своих врагов, окружили и истребили почти полностью. Из восемнадцати тысяч римлян спаслось не более двух тысяч, и среди них Фульвий, бежавший на чужой лошади (Ливий, XXV, 20, 5–7; 21).

Известия о двух подряд поражениях породили в Риме тревогу, но преодолели ее быстро – времена Канн прошли. Наверное, единственная экстренная мера, на которую пошло в данной ситуации римское правительство, – это приказ консулам собрать остатки разбитых войск и добровольцев Гракха (Ливий, XXV, 22, 1–4).

После этого оба консула и претор Клавдий Нерон передвинули свои армии к самой Капуе, построили лагеря и начали обводить город рвами и валами с укреплениями. Первое время кампанцы делали вылазки, но были отбиты с потерями и больше не пытались мешать осадным работам. До того как кольцо вокруг Капуи замкнулось, горожане отправили к Ганнибалу послов с отчаянными жалобами и призывами прийти на помощь. Но тот, казалось, забыл о своих союзниках и, уйдя от Гердонии, вновь пытался захватить тарентинский акрополь, а затем подошел к Брундизию, надеясь на его сдачу. Результатов не было ни там, ни там, и время было потеряно совершенно напрасно, однако Ганнибал заверил послов, что снимет осаду с города, как делал это и раньше. Приободренные, они вернулись в Капую, что оказалось совсем не легким делом, так как двойной ров и вал вокруг города были уже завершены (Ливий, XXV, 22, 1–10; 11–16).

Между тем римское командование по предложению претора Луция Корнелия решило дать капуанцам последний шанс. Было объявлено, что те, кто покинет город до мартовских ид (15 марта), сохранят свободу и имущество, остальные же будут считаться врагами. Капуанцы, очевидно, еще не потеряли надежду на помощь извне и ответили гордым отказом (Ливий, XXV, 22, 15–16). Но до конца года Ганнибал оставался на юге и так и не сделал попытки облегчить участь осажденных.

Испания, 212 г. до н. э

После успехов, которые братьям Сципионам удалось достичь в Испании за последние кампании, в 212 г. до н. э. ими было задумано решительное наступление на территории, еще остававшиеся под контролем карфагенян. Сил для этого, по мнению римских полководцев, у них должно было хватить, тем более что за зиму ими было мобилизовано двадцать тысяч кельтиберов.

Чтобы выполнить задуманное, было необходимо разбить объединенные войска Гасдрубала, сына Гисгона, и Магона Баркида, а также Гасдрубала Баркида, располагавшегося у города Амторгиса. Армия Гасдрубала, как более близкая, и должна была принять на себя первый удар римлян. Сципионы были абсолютно уверены в будущей победе, и беспокоило их только то, что Магон и Гасдрубал, сын Гисгона, уйдут в горные леса, что затянет войну. Чтобы этого не допустить, братья решили поделить свои силы: Публий с двумя третями войска выступал против Магона и Гасдрубала, сына Гисгона, а Гней с оставшейся третью римлян и кельтиберами должен был померяться силами с Гасдрубалом Баркидом. Сципионы дошли вместе до лагеря Гасдрубала Баркида, вероятно, неподалеку от Илитургиса, где Гней остался, а Публий проследовал дальше, навстречу своим противникам (Ливий, XXV, 32).

Между тем из донесений разведчиков Гасдрубалу стало известно, что доля кельтиберов в противостоящем ему войске Гнея Корнелия Сципиона значительно превышает количество самих римлян. Зная из опыта всех предыдущих кампаний в Испании, насколько легко можно склонить местные племена к нарушению прежнего союза, он постарался не упустить такой возможности и тайно наладил контакт с вождями кельтиберов. Сговориться удалось без особого труда: крупной суммы денег оказалось достаточно, чтобы армия Гнея уменьшилась более чем наполовину. Совершенно неожиданно для римского полководца его кельтиберы начали сворачивать лагерь и уходить, объясняя это тем, что для них сейчас важнее участие в междоусобных войнах у себя на родине. Вернуть их Гней был не в силах, а поскольку Гасдрубал переправился через разделявшую их реку и начал наступление, ему оставалось только одно: отступать, не давая врагу навязать себе сражение, особенно на равнине (Ливий, XXV, 33).

Дела у Публия Сципиона (Старшего) тоже развивались не лучшим образом. Пока он шел на сближение с армией Магона и Гасдрубала, сына Гисгона, ему пришлось испробовать на себе силу нумидийской конницы Масиниссы. Внезапными налетами днем и ночью тот держал римлян в постоянном напряжении, перехватывал их фуражиров и даже нападал на лагерь. Мало того, ситуация грозила стать для Публия еще худшей, когда стало известно, что на соединение с карфагенянами идет Индибил с семью с половиной тысячами свессетанов. Желая не допустить этого, Сципион решился на отчаянный риск. Оставив в лагере небольшой гарнизон под командованием легата Тиберия Фонтея, он с остальными силами выступил ночью навстречу приближавшимся свессетанам и, встретив их, с ходу вступил в бой. Поначалу казалось, что перевес склоняется в пользу римлян, но тут они были атакованы с флангов нумидийцами Масиниссы, а затем еще с тыла на них ударили подоспевшие карфагеняне. Так, вместо того чтобы разбить войска противника по очереди, римскому полководцу пришлось иметь дело со всеми сразу. Исход битвы был ясен, а когда Публий Сципион (Старший) получил смертельное ранение, строй римлян распался, и легионеры стали искать спасения в бегстве. Только наступившая вскоре ночь помогла немногим из них уцелеть (Ливий, XXV, 34).

Окрыленные своим успехом, карфагенские военачальники не замедлили его развить и сразу же, не дав солдатам даже отдохнуть после сражения, форсированным маршем повели их на соединение с армией Гасдрубала Баркида. Узнав, что вражеские армии объединились, Гней Сципион догадался о разгроме брата и, понимая полную безнадежность битвы, ночью снялся с лагеря и продолжил отступление. Далеко уйти ему не удалось. Обнаружив исчезновение противника, карфагеняне бросились в погоню, и еще до конца следующего дня отряд римлян был настигнут нумидийцами. Сципион вынужден был замедлить продвижение, а с наступлением ночи занял оборону на ближайшем невысоком холме. Укрываясь за обозными повозками, римляне без особого труда отбили атаки конницы, но сделать более серьезные укрепления – вал или ров – было совершенно невозможно: земля была твердой, а на холме не росло даже кустов. Римляне соорудили некое подобие заграждения из седел и поклажи, и на некоторое время это необычное укрепление задержало карфагенян, но потом его растащили баграми и лагерь был взят. Большинству римлян, впрочем, посчастливилось спастись и добраться до лагеря, который Публий Сципион (Старший) оставил под командованием Тиберия Фонтея. Гней Сципион погиб, по одним сведениям, во время боя на холме, по другим – в какой-то башне неподалеку от своего лагеря, куда он успел бежать с несколькими солдатами (Ливий, XXV, 35–36).

Хотя поражение, понесенное римлянами, было поистине сокрушительным, его последствия удалось отчасти преодолеть. Всадник Луций Марций, пользовавшийся среди солдат большим авторитетом за свою храбрость и знание военного дела, собрал беглецов и сформировал из них подобие отряда, который и привел в лагерь Фонтея. Объединившись, остатки римских войск продолжили отступать к Иберу, а после перехода реки разбили лагерь. Здесь воины решили выбрать себе командира, что для римской армии было уникальным случаем. С общего согласия избранным оказался Луций Марций, который сразу стал готовиться к новому бою, так как стало известно, что их преследует армия Гасдрубала, сына Гисгона. Когда пунийцы приблизились к лагерю, для них оказалось полной неожиданностью, что римляне сохранили боеспособность и даже осмелились сами их атаковать. Получив отпор, они отступили, но, поскольку Луций Марций запретил преследование, вновь уверились в слабости неприятеля и разбили два лагеря в шести милях друг от друга, никак не позаботившись об организации охраны. Узнав об этом, Луций Марций поспешил воспользоваться промахом врага и ночью атаковал ближайший лагерь. Так как караульных не было, римляне беспрепятственно вошли в него и начали избиение спящего врага, а те, кто пытался спастись, попадали на когорту пехоты и всадников, которых Луций Марций спрятал на лесной дороге с другой стороны. Затем римляне сразу же напали на второй пунийский лагерь и после упорного боя обратили врага в бегство (Ливий, XXV, 37–39).

Эта победа была впоследствии сильно раздута римскими историками; так, по сведениям Тита Ливия, Клавдий Квадригарий (I в. до н. э.) оценивал потери пунийцев в тридцать семь тысяч убитыми, что, конечно, явное преувеличение. В числе доставшейся римлянам добычи назывался и большой серебряный щит с изображением Гасдрубала Барки (Ливий, XXV, 39, 12). Сам Ливий тоже не упустил случая посмаковать успех соотечественников, вложив в уста Марция длинную прочувствованную речь (Ливий, XXV, 38, 2–22). Но, как бы там ни было, факт остается фактом: действия Луция Марция остановили наступление карфагенян в Испании, ограничив зону их влияния территорией к югу от Ибера, как это было еще перед войной.

Отчет, который Луций Марций отправил в начале 211 г. до н. э. в сенат, вызвал двоякую реакцию. С одной стороны, все одобряли его действия и радовались победе, но в то же время сенаторов обеспокоил факт избрания Марция солдатами, без постановления народа или утверждения сената, при этом сам Марций в письме назвал себя пропретором. В конечном итоге решили в самозваной должности Марция пока не утверждать и выбрать нового командующего войсками в Испании (Ливий, XXVI, 2, 1–7).

Италия, 211 г. до н. э. Поход на Рим и падение Капуи

После очередных выборов должностных лиц на 211 г. до н. э. новые консулы, Гней Фульвий Центимал и Публий Сульпиций Гальба, созвали сенат для обсуждения положения государства и выработки общей стратегии. Главной целью этой кампании был назван захват Капуи, который должен был повлечь за собой отход от карфагенян и многих других латинских городов. Аппию Клавдию и Квинту Фульвию было продлено командование и приказано осаждать Капую вплоть до сдачи, а общее количество легионов доведено до двадцати пяти.

Осада Капуи продолжалась. В городе царил голод, а его жители не могли не только добыть себе продовольствия, но даже оповестить о своем бедственном положении Ганнибала. Наконец, среди нумидийцев нашелся храбрец, вызвавшийся сделать это, несмотря на римские посты. Его рискованный расчет оказался верным – ночью, не вызывая подозрений, он прошел через самый центр римского лагеря и благополучно добрался до расположения главных сил пунийцев. Возможно, тем же путем он проник и обратно, по крайней мере, к капуанцам вернулась надежда на помощь извне и они возобновили активные вылазки. При этом если в пеших боях успешнее действовали римляне, то капуанская кавалерия, поддержанная нумидийцами, брала верх в схватках с римскими и союзными всадниками. Чтобы переломить исход конных столкновений в свою пользу, было решено, по предложению центуриона Квинта Навия, обучить специально отобранных велитов ездить на лошадях позади всадников. После того как все было подготовлено, а конница капуанцев вновь вышла из города, ее встретил такой отряд, и когда расстояние между ними сократилось до дистанции броска, велиты спрыгнули с коней и осыпали неприятеля градом дротиков, а затем по нему ударила конница и обратила в бегство. Этот способ ведения боя, совмещающий преимущества пехоты и конницы, сильно напугал капуанцев, после чего они уже не могли вернуть себе преимущество в кавалерийских столкновениях (Ливий, XXVI, 4).

Тем временем Ганнибал, не оставлявший надежд во что бы то ни стало захватить акрополь Тарента, решился наконец прийти на помощь Капуе. Для похода он взял только лучшую конницу и пехоту, а также тридцать три слона, оставив в Бруттии весь обоз. Форсированным маршем он подошел к Капуе и, захватив по пути крепость Галатию, встал на месте своего прежнего лагеря у горы Тифаты.

О том, как события развивались дальше, сохранились два весьма не похожих друг на друга рассказа Полибия и Ливия, при этом рассказ Ливия, в свою очередь, имеет две вариации. В соответствии с изложением Полибия основное свое внимание Ганнибал сосредоточил на укрепленном лагере Аппия Клавдия Пульхра. Вначале он, как обычно, пытался вызвать противника на полевое сражение мелкими стычками. Римляне из лагеря не выходили. Тогда Ганнибал попытался прорваться: кавалерия осыпала вражеские позиции дротиками, а пехота штурмовала укрепления. Результата не было и на этот раз: преодолеть рвы мешала легкая пехота римлян, в то время как основные силы сохраняли боевой порядок и в дело не вступали. Таким образом, положение Ганнибала становилось едва ли не безнадежным: взять римский лагерь штурмом он не мог, вызвать на открытое сражение тоже, а если бы задумал оставаться на месте и выжидать более удобного момента, то ему пришлось бы остаться без конницы, потому что все корма в округе давно уже были собраны римлянами. Воевать же только пехотой было слишком рискованно. Вследствие этого единственный способ, который Ганнибал находил возможным для облегчения участи осажденных, сводился к тому, чтобы отвлечь римские войска от Капуи, а для этого создать угрозу самому Риму. Так, по прошествии всего пяти дней после своего прибытия под Капую пунийская армия была вынуждена уйти (Полибий, IX, 3–4).

Гораздо больше подробностей о боях под Капуей можно узнать из «Истории» Тита Ливия. В соответствии с его рассказом Ганнибал был значительно ближе к достижению поставленной цели.

Наметив время для атаки римских осадных сооружений, он сумел оповестить об этом горожан, чтобы те поддержали его своей вылазкой. И вот сражение началось. Со стороны Тифаты наступал Ганнибал, а из города на соединение с ним вышла вся кампанская армия и пунийский гарнизон под командованием Бостара и Ганнона. Поддерживая своих, капуанцы, не годные к бою, вышли на крепостные стены и подняли страшный шум. Римляне распределили войска следующим образом: капуанцев и пунийский гарнизон должен был остановить Аппий Клавдий Пульхр, против Ганнибала действовал Квинт Фульвий Центимал, к юго-востоку от Капуи, по пути в Кастра Клавдиана с конницей от шести легионов стоял пропретор Гай Клавдий Нерон, а к северу от Капуи, вдоль Волтурна, расположился с союзной конницей легат Гай Фульвий Флакк (Ливий, XXVI, 5, 1–9).

Атаку капуанцев римляне отбили легко, после чего сами пошли вперед и преследовали врага до самых городских ворот. Войти внутрь римлянам помешали как метательные машины, установленные на стенах, так и разнесшаяся весть о тяжелом ранении Аппия Клавдия – копье попало ему под левое плечо (Ливий, XXVI, 5, 10; 6, 3–5).

Более угрожающим было положение на участке Квинта Фульвия, противостоявшего Ганнибалу. Один из легионов отступил под натиском пунийцев, и отряд иберов с тремя слонами прорвался сквозь центр римского строя к самому валу лагеря. Они могли пройти и дальше, но боялись, что будут отрезаны от основных сил. Отчаянной атакой, которую возглавили легат Марк Атилий и центурион Квинт Навий, отряд иберийцев был уничтожен, а слоны убиты, причем одно время бой продолжался на их тушах, заваливших ров. Видя, что прорыв не удался, Ганнибал дал сигнал к отступлению. Легионеры рвались преследовать, но Фульвий Флакк запретил, удовольствовавшись достигнутым (Ливий, XXVI, 5, 6–17; 6, 1–3, 6–7).

Наряду с этим рассказом о бое под Капуей Ливий приводит и другой, не решаясь указать истинный. В соответствии с ним в римский лагерь прорвались не только иберы со слонами, но и нумидийцы, кроме того, специально подосланные Ганнибалом лазутчики, знающие латынь, кричали от имени консулов, что лагерь взят и римляне должны спасаться. Но хитрость не удалась, слонов выгнали с помощью огня, а угрозу прорыва ликвидировали (Ливий, XXVI, 6, 9–12). О потерях сохранились такие сведения: восемь тысяч погибших у карфагенян и три тысячи у кампанцев (Ливий, XXVI, 6, 8).

Кому же из авторов следует доверять? Как кажется, рассказ Тита Ливия при всех своих живописных деталях не может не внушать сомнений. Во-первых, само по себе наличие в нем двух достаточно сильно отличающихся описаний боя в лагере говорит не в пользу обоих. Кроме того, и это гораздо важнее, по Титу Ливию получается, что армия Фульвия Флакка сражалась с пунийцами перед собственным лагерем, то есть проконсул решился фактически на полевое сражение, имея возможность обороняться из-за укреплений. Маловероятно, чтобы Фульвий Флакк был настолько уверен в собственных силах. Безусловно, предания о подвигах центурионов и легатов, остановивших вражеский прорыв, льстили самолюбию римлян, но была ли ситуация, при которой это стало возможным? Скорее всего, здесь мы имеем дело с обычными военно-патриотическими легендами, которые порой так легко вырастают как из воспоминаний ветеранов, так и мнений людей, никогда не участвовавших в боях (как сам Тит Ливий).

Чтобы капуанцы не восприняли его уход как бегство и не сдались раньше времени, Ганнибал переправил в город письмо, которое доставил уже испытанный в обмане римских часовых нумидиец. После этого Пуниец, подготовив десятидневный запас продовольствия, ночью, оставив в лагере все огни, переправил армию через Волтурн, сжег за собой корабли и ускоренным маршем двинулся на Рим (Полибий, IX, 5, 1–7; Ливий, XXVI, 7).

О том, что было дальше, в трудах наших авторов тоже есть значительные отличия. Полибий говорит, что Ганнибал настолько быстро проследовал через Самний, что в Риме узнали о его подходе только тогда, когда он перешел реку Анион и разбил лагерь не более чем в сорока стадиях от города. Уже на следующий день Пуниец планировал начать штурм, но, на счастье римлян, в городе как раз в этот момент находились два только что сформированных легиона. Консулы вывели их перед городские ворота, и Ганнибал, не ожидавший, что в городе окажутся такие силы, отказался от штурма, занявшись грабежом окрестностей. Затем, когда консулы перевели свои войска еще ближе к карфагенским и разбили лагерь всего в паре километров от позиций неприятеля, Пуниец отступил. Объяснялось это просто. Захватить Рим с ходу не получилось, сражаться с римской армией, чтобы потом еще штурмовать город, – бессмысленно, а вот войска, осаждавшие Капую, по мысли Ганнибала, должны были уже хотя бы большей своей частью уйти за ним в погоню. Поэтому было самое время как можно скорее вернуться. По пути к Капуе пунийцы были немного потрепаны неприятелем во время переправы через Аниен, но потом, когда стало известно, что осаждавшие войска все равно остались на месте, Ганнибал отомстил, ночью напав на лагерь преследовавших его консульских армий. К Капуе он уже не приближался, а пошел в Бруттий, где внезапным налетом едва не захватил Регий (Полибий, IX, 5, 8–9; 6).

Ливий, явно пользовавшийся другим источником, чем Полибий, описывает поход на Рим иначе. По его словам, несмотря на все предпринятые Ганнибалом меры предосторожности, римляне через перебежчиков заранее знали о задуманном им походе. Ответные шаги предлагались различные. Бывший консул 221 г. до н. э. Публий Корнелий Сципион Азина призывал бросить на защиту Рима все войска, находящиеся в Италии. Всегда сдержанный Фабий Максим говорил, что это лишь маневр, призванный отвлечь силы от Капуи, на него не надо поддаваться, а для защиты Вечного Города хватит войск, находящихся в нем. В конце концов решили последовать совету Публия Валерия Флакка (консул 227 г. до н. э.) и снять от Капуи столько войск, чтобы это не могло существенно ослабить осаждавших. Поскольку Аппий Клавдий из-за раны не мог командовать, прикрывать Рим отправился Квинт Фульвий Флакк. Отобрав пятнадцать тысяч пехотинцев и тысячу всадников, он вышел вслед Ганнибалу, но потерял время при форсировании Волтурна. Так как выяснилось, что пунийская армия идет к Риму Латинской дорогой, Флакк пошел по Аппиевой, распорядившись, чтобы по пути ему были приготовлены необходимые запасы провианта. Ганнибал продвигался неторопливо, разоряя все на своем пути и иногда делая остановки. Дойдя до города Фрегелл, он был вынужден задержаться, так как мост через реку Лирис был разрушен. Жестоко опустошив окрестности и переправившись на другой берег, он пришел к Лабикам (город в 23 км к юго-востоку от Рима), оттуда к Тускулу, а затем вступил в область Пупинию и встал лагерем в восьми милях от Рима (Ливий, XXVI, 9, 1–5; 10, 11–12).

Еще когда пунийская армия подошла к Фрегеллам и об этом стало известно в Риме, среди горожан начала разрастаться паника. До сих пор, как бы плохо римлянам ни приходилось, враг не отваживался нападать на их город, а теперь этот роковой момент, казалось, наступал. Но к приходу врага интенсивно готовились. Сенаторы не расходились с форума, распоряжаясь устройством обороны, охрана была расставлена по стенам города, в Капитолии и на Альбанской горе. Армия Фульвия Флакка устроила лагерь между Эсквилинскими и Коллинскими воротами, а у самих ворот расположились войска консулов. Тем временем Ганнибал передвинул лагерь еще ближе, так что до города осталось три мили, и лично с двумя тысячами всадников отправился изучать городские укрепления. Он проехал от Коллинских ворот до храма Геркулеса, когда Фульвий Флакк выслал конницу. Бой закончился для римлян успешно, пунийцев отогнали, но попутно произошел другой неприятный инцидент. Когда против отряда Ганнибала попытались направить около тысячи двухсот перебежчиков-нумидийцев, горожане приняли их за ворвавшихся в Рим врагов и закидали камнями и дротиками (Ливий, XXVI, 9, 6–9; 10).

Два последующих дня Ганнибал выстраивал перед городскими стенами свое войско, предлагая сражение, и оба раза Фульвий Флакк принимал его вызов, но внезапно налетавший ливень с градом заставлял солдат разбегаться по лагерям. Вскоре после этого, узнав, что римляне отправили подкрепления в Испанию, Ганнибал окончательно разуверился в возможности захвата Рима и, разграбив храм в роще Феронии, ушел обратно на юг Италии (Ливий, XXVI, 11, 1–9).

Помимо описанного маршрута Ганнибала (по Латинской дороге) Ливий, со ссылкой на Целия Антипатра, приводит другой: из Кампании в Самний, затем в область пелигнов, далее мимо Сульмона к марруцинам, затем мимо Альбы Фуцинской в область марсов и оттуда через Амитерн, Кутилий и Реату до Рима (Ливий, XXVI, 11, 10–12). В том, что Ганнибал проходил по этому пути, римский историк был уверен; сомневался он только в направлении движения – от Рима или к Риму.

Еще одно альтернативное описание похода на Рим находим у Аппиана. Из него следует, что, оставив Капую, Ганнибал пошел к Риму ускоренным маршем и встал лагерем на реке Аниене в тридцати двух стадиях от города (около 6,4 км). Войск в Риме не было совсем, но за оружие взялись все хоть сколько-нибудь годные к этому люди. Вскоре от Капуи подошел Фульвий Флакк и встал лагерем напротив пунийцев, но на другом берегу Аниена. Несмотря на помехи со стороны римлян, Ганнибал перешел Аниен и ночью, в сопровождении трех телохранителей, подъезжал к самим городским стенам. После этого без серьезных причин он увел свои войска от Рима на юг. Фульвий Флакк продолжал следовать за ним по пятам, пока между ними не произошел бой, весьма похожий по деталям на сражение под Капуей в изложении Ливия: Ганнибал, видя, что римляне не успевают возвести стены лагеря, ночью атаковал его слонами, а при этом многие пунийцы кричали на латыни, что по приказу Фульвия Флакка из лагеря надо уходить на ближайший холм, где ожидали основные силы Ганнибала. Хитрость дала результат только поначалу, но потом Фульвию удалось справиться с неразберихой и перебить пунийцев, вошедших в лагерь (Аппиан, Ганнибал, VI, 38–42).

При сравнении всех трех авторов наименее убедительной выглядит версия Аппиана, прежде всего из-за ее малой информативности. Однако его рассказ о бое, данном Ганнибалом преследующим его римлянам, перекликается с информацией Полибия, хотя некоторые детали кажутся надуманными (непонятно, почему римляне не успели в положенный срок завершить строительство лагеря и почему Ганнибал, имея возможность провести внутрь него всю свою армию, стал пытаться выманить противника из него; скорее всего, события развивались иначе). Что касается Ливия, то его рассказ о том, что происходило в городе, кажется вполне правдоподобным, за исключением сюжета о том, как Фульвий Флакк был готов сразиться с пунийцами перед стенами Рима. Во-первых, удивляет само такое намерение, ведь, чтобы принудить Ганнибала к уходу, не было никакой необходимости пытаться его разбить, достаточно было отрезать от путей снабжения и дать понять, что город надежно защищен. Еще более странными кажутся так своевременно хлынувшие дожди с градом. Они как бы снимают с храбро вышедшего навстречу врагу Фульвия Флакка вину за то, что пунийцы при этом не были разбиты. Таким образом, скорее всего, поход Ганнибала на Рим обошелся без драматического противостояния враждующих армий, и причина отступления заключалась, как это показал Полибий, прежде всего в надежде на то, что римские войска ушли от Капуи.

Что же касается того, каким маршрутом шел Ганнибал к Риму, то выбор между версиями Ливия и Полибия зависит от того, как оценивать цель его похода – только лишь как демонстрацию, чтобы заставить римлян уйти от Капуи, или вдобавок еще и как реальную попытку с налету захватить город. Если Ганнибал шел к Риму не спеша (как это описывает Ливий), то было совершенно ясно, что на тот момент, когда он окажется под стенами города, туда уже будет стянуто достаточное количество сил и штурм станет заведомо безнадежен. В этом случае римское командование могло и не отзывать войска из-под Капуи, тем более что разгадать смысл всего маневра было нетрудно. Гораздо более «убедительным» был именно стремительный рывок к Вечному Городу, который заставил бы римлян действовать как можно быстрее и нерасчетливей (этого, однако, не произошло). Но возможно и другое объяснение действий Ганнибала. Захват Рима теми силами, которыми он располагал, был мало реален (ведь в его распоряжении находилась далеко не вся пунийская армия), да и с точки зрения стратегии давал сомнительные преимущества, так как тогда пришлось бы отбивать атаки всех римских легионов, в то время как остальные его силы были далеко. Вероятно поэтому, изначально не надеясь взять Рим, Ганнибал решил не упустить возможность разграбить земли, ранее не затронутые войной, тем более что бедствия союзников должны были стать дополнительной причиной, чтобы римляне отвели войска от Капуи. Таким образом, скорее всего, Ганнибал шел к Риму тем маршрутом, который описывает Ливий (точнее, первым из маршрутов).

* * *

Но какие бы цели ни ставил перед собой Ганнибал, он не достиг ни одной – Рим не взял, Капую не освободил. Он ушел на юг Италии и больше не сделал ни одного движения, чтобы помочь осажденным.

Капуя была обречена. Горожане поняли это, когда войска Фульвия Флакка вернулись под стены, а карфагеняне так и не появились. Ужас их был настолько велик, что, хотя римляне гарантировали прощение всем, кто выйдет из города до определенного срока, ни один из капуанцев не осмелился сделать это. Все были уверены, что за их измену пощады не будет. Сенаторы и магистраты города прекратили даже собираться, чтобы что-либо предпринять (это могло объясняться еще и тем, что среди городской аристократии находились сторонники союза с Римом, не желавшие участвовать в обороне Капуи). Только командиры гарнизона, Бостар и Ганнон, попытались переслать Ганнибалу письмо, содержащее не столько просьбы о помощи, сколько упреки. Доставить его поручили нескольким нумидийцам, которые под видом перебежчиков должны были пройти через римский лагерь. Но их разоблачили, а вместе с ними и других нумидийцев, перешедших к римлянам раньше, всего больше семидесяти человек. Их высекли и, отрубив руки, заставили вернуться в Капую (Ливий, XXVI, 12, 3–19).

После этого горожане уже не могли ждать и потребовали у медикса тутикуса Сеппия Лесия созвать сенат. Так как аристократы уже давно не участвовали в делах, Лесий пригрозил, что толпа приведет их силой. После этого все сенаторы собрались, и перед ними был поставлен вопрос: отправлять ли послов к консулам с просьбой принять капитуляцию. Слово дали Вибию Виррию, в свое время призывавшему порвать с Римом. Тот не изменил своего мнения о ситуации и предсказывал самые жестокие кары, каким римляне вскоре подвергнут капуанцев. Чтобы не стать свидетелями этого и продемонстрировать и врагам, и Ганнибалу свое мужество, он предлагал устроить прощальный пир, на котором покончить с собой. С этим предложением согласились двадцать семь сенаторов, после чего все они приняли яд. Остальные сенаторы, а таких было явное большинство, предпочли положиться на милость римлян и отправили послов объявить о сдаче города (Ливий, XXVI, 13; 14, 1–5).

На следующий день по приказу проконсулов римские войска во главе с легатом Гаем Фульвием вошли в Капую. Горожане были разоружены, у всех ворот поставлены караулы, пунийский гарнизон захватили, а сенаторам приказали явиться в римский лагерь. Там их заковали в цепи, все золото и серебро конфисковали, а зачинщиков перехода к Ганнибалу отправили в заключение: двадцать пять в Калы и двадцать восемь в Теан. О том, как их наказывать, разгорелись споры. Фульвий настаивал на беспощадной расправе, Аппий Клавдий предоставлял решение судьбы капуанцев на усмотрение сената. Но Фульвий ждать не собирался и, взяв две тысячи всадников, приехал в Теан. Здесь по его приказу капуанских сенаторов вывели на площадь, после чего секли розгами и обезглавили. После этого Фульвий прибыл в Калы, где тоже, не теряя времени, организовал казнь захваченных сенаторов. Он спешил не зря: перед самым началом экзекуции ему привезли послание из Рима, но Фульвий, опасаясь, как бы там не было приказа отменить казнь, не стал его даже смотреть и поторопил палачей (Ливий, XXVI, 15).

Вместе с Капуей сдались и ближайшие к ней города – Ателла и Калатия. Там тоже виновные перехода к пунийцам были убиты, и таким образом всего около семидесяти сенаторов Кампании поплатились жизнями за измену Риму, еще триста были заключены в тюрьмы, а остальных разослали по различным союзным городам латинского права. Рядовые граждане были проданы в рабство, за исключением вольноотпущенников – ремесленников и мелких торговцев, которых не тронули, чтобы они заселяли город и обслуживали его. Хотя с приходом римлян городские постройки не пострадали, формально Капуя прекратила свое существование как самостоятельная сила и политическая единица. Полисом ее можно было называть чисто символически. Все земли и общественные здания объявлялись собственностью римского народа. Капуанское гражданство было упразднено, равно как и сенат, народное собрание и магистраты. Жители города не могли принимать какое-либо участие в управлении, а для ведения судопроизводства дважды в год из Рима приезжал префект (Ливий, XXVI, 16, 5–12).

Капитуляция Капуи означала не только потерю Ганнибалом самого сильного союзника в Италии (в последнее время Капуя приносила пунийцам больше проблем, чем пользы, непрерывно запрашивая помощь). Теперь остальные города, племена и общины, передавшиеся карфагенянам, воочию убедились, что римляне в состоянии сурово покарать за измену, и даже Ганнибал со своей армией не сможет им помешать. Единственная сила, располагая которой Ганнибал мог всерьез рассчитывать на окончательную победу, – латинские союзники – ускользала от него.

Стратегически это была крупнейшая победа римлян с самого начала войны.

* * *

В 210 г. до н. э., когда одним из консулов стал Марк Валерий Левин, кампанцы упросили его принять в сенате делегацию с просьбой облегчить их участь и с жалобами на жестокое обращение Фульвия Флакка. Их дело слушалось сразу после того, как было закончено разбирательство по поводу действий Марцелла на Сицилии. Отрицать вину, за которую они понесли наказание, жители Капуи не могли, но считали, что и так уже достаточно претерпели. Теперь они просили вернуть свободу себе, их семьям и хотя бы часть захваченного имущества (Ливий, XXVI, 33, 1–3).

После того как народное собрание утвердило право сената разбирать этот вопрос, было вынесено следующее решение. Прежде всего свобода и имущество были возвращены двум капуанским женщинам – Вестии Оппии и Пакуле Клувии (было известно, что первая ежедневно молилась за победу римлян, а вторая тайно доставляла еду римским пленным). Участь каждой знатной капуанской фамилии определялась отдельно, в соответствии с тяжестью их вины перед Римом. Одних продали в рабство (кроме дочерей, вышедших замуж перед войной и уехавших в другие города), а имущество конфисковали. Другим была сохранена свобода, но, в зависимости от уровня благосостояния, также проводилась конфискация. Все движимое имущество, кроме лошадей и взрослых рабов-мужчин, возвращалось владельцам. Тех кампанцев, решение по которым затруднились вынести, поместили в тюрьму. Всем кампанцам, ателланцам, сабатинцам и калатийцам (кроме тех, кто лично или чьи родители воевали у Ганнибала) возвращалась свобода, но отказывалось в правах римского гражданина или латинского союзника. Всем им предстояло переселение в строго определенные области к северу от Тибра либо от Волтурна, при этом они не могли вести морскую торговлю и приобретать больше пятидесяти югеров земли (Ливий, XXVI, 33, 4–14; 34).

Так посольство кампанцев привело только к ухудшению их и без того незавидной участи.

Испания, 211 г. до н. э

После падения Капуи римские сенаторы сосредоточили свое внимание на стабилизации обстановки в Испании. Осенью 211 г. до н. э. туда переводился пропретор Гай Клавдий Нерон с шестью тысячами пехотинцев и тремястами всадников из римских легионов, а также шестью тысячами пехоты и восемьюстами всадниками из латинских союзников. Отплыв из Путеол, он высадил свою армию в Тарраконе, где оставил флот, и, вооружив матросов, пошел в направлении Ибера. По пути к нему примкнул отряд Тиберия Фонтея и Луция Марция. Гасдрубал Баркид в тот момент находился у Черных Камней, в области авсетанов, между городами Илитургисом и Ментиссой (определить точное местоположение невозможно). Умелым маневром Нерон занял горное ущелье, отрезав тем самым Гасдрубалу путь к отступлению. Тот сдаваться не спешил, хотя и биться в неблагоприятной для себя ситуации у него желания не было (Ливий, XXVI, 17, 1–4).

Иберийские фалькаты.

Рассчитывая выиграть время, Гасдрубал предложил Нерону выпустить его при условии, что все карфагенские войска покинут Испанию. Перспектива очистить страну от врага, не вступая с ним в сражение, показалась Нерону заманчивой, и он тут же согласился. Тогда Гасдрубал попросил следующий день посвятить решению всевозможных технических вопросов, таких, как сроки вывода войск и конкретные условия передачи римлянам городов и крепостей. Нерон согласился, а когда настала ночь, карфагеняне стали всеми возможными тропами уходить из ущелья. Все сошло благополучно, а так как большая часть армии еще оставалась на месте, на следующий день переговоры продолжились. Карфагеняне умело затягивали обсуждение деталей, и на протяжении нескольких дней окончательный вариант соглашения так и не был утвержден, а каждую ночь из их лагеря уходили все новые отряды. Большая часть пехоты покинула ущелье, когда однажды на рассвете поднялся густой туман. Гасдрубал не мог не воспользоваться этим шансом и сообщил Нерону, что в этот день переговоры не продолжатся, так как у карфагенян праздник и им запрещено что-либо делать. Нерон и на этот раз поверил, и Гасдрубал беспрепятственно вывел из ущелья оставшуюся конницу и слонов. Когда же туман рассеялся, взорам римлян предстал пустой вражеский лагерь. Осознав, наконец, что произошло, Нерон бросился в погоню, но единственное, чего ему удалось достичь, – это несколько стычек с пунийским арьергардом (Ливий, XXVI, 17, 5–15).

Между тем, так как римское командование стало считать испанский театр боевых действий приоритетным, пришло время решить, какого военачальника туда назначить – пропретор Нерон не мог являть равноценную замену проконсулам Сципионам, да и дела его шли не лучшим образом. Выбор предоставили специально созванному народному собранию. Ждали желающих заранее выставить свои кандидатуры, но таковых не находилось – выправлять положение в Испании после гибели двух армий казалось слишком сложным заданием. На собрании римляне только оглядывались друг на друга, когда вдруг на возвышение поднялся сын погибшего Публия Корнелия Сципиона (Старшего), соответственно племянник Гнея, Публий Корнелий Сципион, впоследствии прозванный Африканским. Он заявил, что готов занять вакантную должность полководца в Испании. Несмотря на то что претендент был очень молод (по Ливию, ему тогда было двадцать четыре года, по Полибию – двадцать семь (Ливий, XXVI, 18, 7; Полибий, X, 6, 10), присутствовавшие с радостью приняли его инициативу и единогласно проголосовали за вручение Сципиону проконсульских полномочий (Ливий, XXVI, 18). Некоторые сенаторы, которым новый полководец был не по душе, посчитали его скорее безрассудным и опрометчивым, чем храбрым. Когда Сципиону стало об этом известно, он предложил любому из своих критиков занять его должность, от которой он в таком случае готов отказаться, но равных ему по храбрости (или безрассудству?) не оказалось (Аппиан, Испания, 18).

Будущий герой

Кем же был этот молодой человек, готовый взять на себя то, от чего отказались более опытные и именитые государственные мужи?

Публий Корнелий Сципион мог похвалиться богатой родословной. Его предки по отцовской линии, патриции Корнелии, многократно занимали консульские и цензорские должности. Еще в Первую Пуническую войну в свою бытность консулами римскими войсками командовали дед Сципиона Африканского Луций Корнелий Сципион и его брат Гней Корнелий Сципион Азина. Дядя Сципиона Африканского, Гней Корнелий Сципион Кальв, вместе с двоюродным братом Публием Корнелием Сципионом Азиной в 222 и 221 гг. до н. э. соответственно воевали против кельтских племен за обладание Северной Италией. Наконец, брат Сципиона Кальва, Публий Корнелий Сципион, чьим сыном и являлся непривычно молодой проконсул, с самого начала участвовал в войне против Ганнибала, был разбит им при Тицине, прославился успешными действиями в Испании, пока не нашел там свою гибель. Хотя Сципионы были патрициями, они поддерживали хорошие отношения с лидерами римского демократического движения, в частности Гаем Теренцием Варроном и Гаем Фламинием. Вероятно, этим не в последнюю очередь объясняется та готовность, с которой простой народ утвердил Публия Корнелия в пропреторской должности. (Любопытно отметить, что его дочь Корнелия была матерью народных трибунов Тиберия и Гая Гракхов, возглавивших в последующем столетии движение плебеев.)

Со стороны матери он происходил от рода Помпониев, чьи представители тоже внесли свой вклад в укрепление могущества Римской республики: в 30-х гг. II в. до н. э. братья Маний и Марк Помпонии Мафоны участвовали в подчинении Сардинии.

Помимо лояльного отношения к плебеям, семейство Сципионов отличалось приверженностью к староримским добродетелям и стоическим нормам поведения, но, кроме того, одним из первых в Риме восприняло увлечение греческой культурой и образованием. Таким образом, молодой Сципион мог считаться одним из самых просвещенных римлян своей эпохи.

Бронзовый медальон с портретом Сципиона Африканского. Музей Боде, Берлин, Германия.

Приблизительной датой рождения Публия Корнелия Сципиона считается 235 г. до н. э. Его античные биографы и историки не преминули окутать это событие соответствующими легендами, призванными отчасти объяснить достигнутое им величие. Гай Оппий и Гай Юлий Гигин, жившие в эпоху Цезаря и Августа, рассказывали, что Помпония, мать Сципиона, долго считалась бездетной, так что ее муж уже не надеялся обрести потомство. Однажды, когда его не было поблизости, в постели рядом с женой обнаружили огромного змея, который бесследно исчез, когда подняли тревогу. Сципион Старший попросил жрецов-гаруспиков истолковать это чудо, и ему сказали, что у него будет ребенок. Вскоре Помпония действительно почувствовала себя беременной и на десятом месяце родила сына, названного, как и отец, Публием (Геллий, VI, 1, 2–4). Заимствование этого сюжета из биографии Александра Македонского отметил в свое время еще Тит Ливий (XXVI, 19, 7). Несомненно, однако, что у многих современников он вызывал доверие, тем более что сам Сципион вовсе не стремился его опровергать (хотя прямо и не подтверждал), поддерживая, таким образом, слухи о своем божественном происхождении.

По другой, более реалистичной легенде, приводимой Плинием Старшим, Сципион появился на свет благодаря хирургической операции, так как мать его не могла родить самостоятельно. В поэме Силия Италика «Пуника» упоминалось о смерти матери Сципиона во время родов (Силий Италик, Пуника, 634–645). Это, впрочем, опровергается Полибием, упоминавшим, что она была еще жива в начале Ганнибаловой войны, когда ее сыновья получили должности эдилов (Полибий, X, 4–5).

Хотя юность свою будущий полководец провел в обычных для его возраста и окружения кутежах, достигнув совершеннолетия, Публий стал отдавать все силы созданию успешной карьеры. Для этого у него были все данные. Еще с ранней молодости Сципион выделялся среди своих сверстников незаурядными качествами и тем, что целенаправленно стремился выставлять их напоказ, как никто другой, работая над созданием имиджа божественного избранника. Так, с самого начала своей политической деятельности он взял в привычку каждый день подниматься на Капитолий и проводить некоторое время в храме Юпитера (Геллий, VI, 1; Ливий, XXVI, 19, 5). Это, как и легенда о змее, также укрепляло веру простых людей в связь Сципиона с божеством. Он, в свою очередь, старался внушить окружающим, что действует, руководствуясь вещими сновидениями и божественным наитием (Ливий, XXVI, 19, 4; Полибий, Х, 2, 9–10). Но, конечно, никакие подобные уловки не смогли бы обеспечить Сципиону популярность сами по себе, не обладай он трезвым расчетом и недюжинной храбростью, позволявшими ему разрабатывать и успешно осуществлять свои планы.

В семнадцать или восемнадцать лет Публий получил первый чин, став жрецом-салием, служителем Марса, однако начавшаяся вскоре война с Ганнибалом заставила его покинуть Рим и мирную деятельность. Молодой человек был зачислен в армию к своему отцу, консулу Публию Корнелию Сципиону Старшему, получил под команду небольшой конный отряд и при Тицине впервые участвовал в бою. В тот день консул Публий, лично ведший своих всадников, едва не погиб, окруженный нумидийцами. Сразу двое или трое врагов атаковали его, но его сын, увлекая за собой собственных воинов, так рьяно бросился на выручку, что нумидийцы бежали (Полибий, X, 3, 3–7; Ливий, XXI, 46, 7). Нужно, впрочем, иметь в виду, что это рассказ Полибия, жившего в доме Сципионов, а ссылался он на слова Лелия, друга и спутника Сципиона Африканского. По другой версии, консула спас тогда его раб-лигур, но она исходит от Целия Антиратра, следующего мнению Фабия Пиктора, враждебно относившегося к Сципионам (Ливий, XXI, 46, 10). Несомненно, впрочем, что тех, кто верил в подвиг Сципиона-сына, было гораздо больше.

О том, что происходило с Публием следующие два года после Тицина, неизвестно, но вряд ли он попусту терял время. В начале 216 г. до н. э. он стал военным трибуном, затем участвовал в битве при Каннах и оказался среди десяти тысяч счастливцев, выскользнувших из котла и укрывшихся в большом лагере. Нужно было пробиваться дальше, и Сципион вместе с военным трибуном Аппием Клавдием Пульхром был избран командиром над четырьмя тысячами решившихся уходить. Как уже говорилось, именно он в те полные паники дни остановил Марка Цецилия Метелла, собиравшегося вместе с другими знатными юношами бежать из Италии. Также во многом заслугой Сципиона стало восстановление порядка в рядах беглецов и формирование из них боеспособной армии. Канны стали первым событием, сделавшим для него войну с Карфагеном семейным делом, так как на дочери погибшего тогда консула Луция Эмилия Павла Сципион был женат.

Далее в течение трех лет Публий Корнелий Сципион вновь выпадает из поля зрения историков и снова появляется на политической арене во время выборов на должность эдилов – первой ступени на пути для молодого римлянина, желающего заняться политикой. Одним из соискателей был старший брат Публия – Луций. Поддерживая его, Публий не выставлял свою кандидатуру, но вскоре ему стало очевидно, что при своей достаточно низкой популярности Луций не сможет выдержать конкуренции со своими соперниками, в то время как у него самого шансов добиться успехов гораздо больше. Тогда Публий и решился попытать счастья, а заодно «протащить» вместе с собой и брата. Естественно, предстоящие выборы были большим событием для семьи, и мать Сципионов сильно переживала за успех Луция. Чтобы ободрить ее и в то же время ненавязчиво намекнуть на свои намерения, Публий рассказал о якобы дважды виденном им сне. В нем он вместе с братом был выбран эдилом, и когда после выборов они возвращались домой, мать встретила их у дверей дома, обняла и поцеловала. Растроганная услышанным, она сказала, что мечтала бы дожить до таких времен, на что Публий тут же ответил, что готов попробовать выставить и свою кандидатуру. Мать согласилась, хотя и не очень верила в серьезность заявления, но Публий надел полагающуюся соискателю белую тогу и пошел на выборы. Его сон полностью сбылся, народ с восторгом принял его кандидатуру и вместе с братом избрал эдилом, и, когда они пришли домой, мать встретила их и расцеловала. Эта история получила известность, и теперь еще больше людей удостоверились в том, что Сципион общается с богами, причем не только во сне, но и среди дня (Полибий, X, 4; 5, 1–7).

Далее известно, что Сципион принимал участие в осаде Капуи, а когда она закончилась, намеревался ехать в Испанию вместе с армией Гая Клавдия Нерона. Известие о гибели отца и дяди пришло к нему, когда он находился в Путеолах (Силий Италик, Пуника, XIII, 385). Теперь, потеряв на войне уже трех близких родственников, Публий имел все причины считать себя мстителем и карфагенянам, и Ганнибалу лично.

Сципион в Испании

Желание Сципиона принять командование над войсками в Испании вовсе не стало результатом только эмоционального порыва. Тщательнейшим образом проанализировав ситуацию на полуострове, он уверился, что дела римлян там далеко не так безнадежны, как кажутся на первый взгляд. Своими соображениями он впоследствии поделился с воинами, которых должен был повести на врага. Он говорил, что победа карфагенян над Сципионами стала следствием прежде всего измены кельтиберов и самонадеянности римских полководцев. Теперь положение кардинально изменилось. Пунийские армии находятся далеко друг от друга, а кельтиберы, недовольные притеснениями новых властей, готовы перекинуться обратно к римлянам, причем одни племена уже ведут переговоры, а другие только ждут их успешного наступления. Но самое главное заключается в том, что вражеские полководцы перессорились между собой и не объединят армии для совместных действий, так что разбить их поочередно теперь совершенно посильная задача, и, значит, можно смело переходить через Ибер (Полибий, Х, 6, 1–6).

В качестве подкрепления к тем войскам, которые уже находились в Испании, Сципиону выделили десять тысяч пехотинцев и тысячу всадников. Помогать молодому военачальнику должен был пропретор Марк Юний Силан, назначенный сменить Гая Нерона. В конце лета 210 г. до н. э. на тридцати квинкверемах эта армия была переправлена в Эмпории. Далее флот и сухопутные войска проследовали вдоль берега до Тарракона, где для встречи с ним уже собирались многочисленные посольства от иберийских племен, обиженных карфагенянами. Своим приветливым и тактичным обращением Сципион мгновенно завоевал доверие как иберийцев, так и римских воинов, сражавшихся в Испании до его прибытия. Его популярности среди солдат, несомненно, способствовало и уважительное отношение, которое он всячески выказывал Луцию Марцию, нисколько не боясь конкуренции с его стороны. Объехав для ознакомления с театром боевых действий все интересующие его места, он вернулся в Тарракон, где и была организована зимовка. Три карфагенские армии провели зиму отдельно друг от друга: Гасдрубал, сын Гисгона, около Гадеса, Магон – за Кастулонскими горами, а Гасдрубал Баркид – недалеко от Сагунта (Ливий, XXVI, 19, 10–14; 20, 1–6; по Полибию, Гасдрубал, сын Гисгона, зимовал в Лузитании у устья реки Таг, Магон в стране кониев недалеко от Гибралтара, а Гасдрубал Баркид осаждал какой-то город в области карпетанов (Полибий, X, 7, 5–6).

Италия, 210 г. до н. э

На девятый год ведения войны римское командование настолько почувствовало уверенность в благополучном ее завершении, что впервые пошло на сокращение действующей армии. Общее количество легионов теперь не должно было превышать двадцати одного (Ливий, XXVI, 28, 13). Были распущены сицилийские легионы Марцелла, кроме «штрафных». Сокращались вдвое легионы, действовавшие в Кампании, и часть армии в Иллирии.

Вместе с тем отношение к предстоящим боевым действиям сохранялось достаточно серьезным, что показала история с очередными консульскими выборами. Голосовавшая первой центурия младших Вотуриевой трибы, по которой судили об общих итогах, отдала предпочтение Титу Манлию Торквату Младшему и Титу Отацилию. Однако присутствовавший при этом Манлий Торкват вовсе не желал принимать начавшиеся поздравления. Ссылаясь на болезнь глаз, он отказался от должности и потребовал, чтобы голосование проводилось снова и при этом были выбраны более подходящие для руководства армией люди. К его мнению прислушались, и на повторном голосовании консулами были избраны испытанные в боях Марк Клавдий Марцелл и Марк Валерий Левин (Ливий, XXVI, 22).

Еще в конце 211 г. до н. э., когда была взята Капуя, сенаторы решили, что нет смысла обоим консулам воевать в Апулии и одного из них следует перевести на македонское направление. Но теперь, после доклада Валерия Левина о делах в Иллирии, было решено назначить в качестве консульской провинции Сицилию и передать тому консулу управление флотом (командовавший им Тит Отацилий умер). После некоторых интриг это назначение получил Марк Валерий Левин. Руководящий состав римской армии претерпел незначительные изменения, и все полководцы, удачно проведшие предыдущую кампанию, сохранили власть и армии. Гай Кальпурний ведал Этрурией, пропретор Квинт Фульвий – Капуей, проконсул Гней Фульвий оставался в Апулии, его коллега Публий Сульпиций действовал в Иллирии. В Сардинию и Сицилию назначались новые преторы – Публий Манлий Вольсон и Луций Цинний соответственно (Ливий, XXVI, 28).

Но хотя положение на фронтах казалось обнадеживающим, перед римскими сенаторами возникла новая, давно назревавшая опасность. Поскольку численность армии была уменьшена, провести очередной набор солдат удалось без проблем, но восполнить необходимое количество гребцов оказалось труднее – казна была пуста, и обеспечивать полагающееся жалованье было нечем. Помня о предыдущем опыте выхода из подобных ситуаций, консулы распорядились, чтобы гребцов выставляли и снабжали тридцатидневным довольствием и жалованьем частные лица. Однако, в отличие от прошлого раза, теперь этот указ вызвал настоящую бурю негодования, и, по словам Ливия, для открытого мятежа не хватало только вождя. Горожане жаловались, что консулы, разорив Сицилию и Кампанию, взялись за самих римлян, что у плебеев не осталось ничего, кроме пустой земли, так как постройки сожгли враги, рабов скупили на корабли и в армию, а деньги ушли на выплату податей. Консулам, которым разгневанная толпа высказала все это, еле удалось притушить разгоревшиеся страсти, назначив на следующий день в сенате разбирательство этого вопроса (Ливий, XXVI, 35, 1–8).

Сенаторы хорошо осознавали и справедливость народного возмущения, и опасность, которая за ним стояла. Тем не менее сути дела это не меняло: казна была пуста, и, если не раздобыть средства, возникала реальная угроза потерять все завоеванное на Сицилии, а также становилось невозможно предотвратить вторжение македонских войск Филиппа V и доставку подкреплений Ганнибалу из Карфагена. Так или иначе, деньги были нужны, и, кроме как у частных лиц, взять их было неоткуда. Выход предложил Марк Валерий Левин. По его мнению, чтобы подать пример остальным, сенаторы сами первыми должны сдать в казну свои богатства. С ним согласились, и почти всё (кроме специально оговоренного, очень небольшого количества) золото, серебро и медь сенаторов ушло на оплату флота. Это дало свои результаты: видя такое отношение к нуждам государства со стороны его руководителей, простой народ тоже сделал свои взносы в казну, и необходимые средства были собраны (Ливий, XXVI, 36).

В марте напомнила о себе Капуя. Несколько знатных кампанцев из семейства Калавиев, а также те, чьи родители были казнены по распоряжению Квинта Фульвия Флакка, организовали поджог в Риме. Начавшись с торговых лавок вокруг форума, пожар стал распространяться на частные дома и продолжался ночь и весь следующий день. Среди прочих построек пострадали рыбный рынок, тюрьма и Царский атрий. Поскольку сам факт поджога был очевиден, за информацию о злоумышленниках была объявлена награда. На кампанцев донес один из рабов Калавиев, и после арестов и пыток все виновные были наказаны (Ливий, XXVI, 27, 1–9).

Тем временем Ганнибал тоже по-своему пожинал плоды сдачи Капуи. Его положение среди союзников становилось все ненадежнее. Чтобы сохранять их лояльность, было необходимо содержать гарнизон в каждом городе, перешедшем на его сторону, но теми силами, которые были в его распоряжении, позволить себе такую роскошь Ганнибал не мог.

И даже расположенные в городах пунийские войска не могли служить гарантией, что почти повсеместно усилившиеся в последнее время проримские партии не смогут провести успешный мятеж и вернуться под власть Рима. Характерная история произошла в Салапии, что к северу от Канн. Его союзнические отношения с Карфагеном обеспечивал гарнизон из пятисот нумидийских всадников. Наибольшим влиянием в городе пользовались Дасий и Блатий, и если первый был другом и союзником Ганнибала, то второй задумал передать Салапию Марцеллу. Через лазутчиков контакт с консулом был установлен, однако Блатий не чувствовал, что у него одного хватит сил должным образом организовать заговор. Не придумав ничего лучше, он обратился за поддержкой к Дасию, надеясь, очевидно, склонить на свою сторону. Дасий тут же донес обо всем Ганнибалу, который вызвал их обоих к себе. Представ перед вражеским полководцем, который в тот момент еще не закончил разбирать какое-то предыдущее дело, Блатий вновь попытался убедить Дасия участвовать в его заговоре. Тот возмущенно закричал, что прямо в присутствии Ганнибала его пытаются склонить к измене. И вот парадокс – его слова показались Ганнибалу и прочим присутствовавшим при этой сцене настолько нелепыми, что им просто не поверили, восприняв как грубую попытку очернить своего соперника, тем более что, кроме самого Дасия, предложений Блатия никто не слышал. Ганнибал отпустил обоих, после чего Блатий снова принялся «обрабатывать» Дасия и в итоге добился своего. Заговорщики организовали нападение на гарнизон, который после упорной схватки был почти полностью уничтожен: в плен попало не более пятидесяти человек. Так Ганнибал лишился не только города, но и отряда своих лучших всадников (Ливий, XXVI, 38, 6–14).

(По-другому историю Дасия и Блатия передает Аппиан. По его рассказу, Ганнибал организовал над ними настоящее судебное разбирательство, но Блатий сумел убедить, что Дасий клевещет на него. Когда их отпустили, Дасий вроде бы согласился на доводы Блатия, выспросив, откуда тот намерен привести подмогу. Блатий назвал самый дальний от них римский лагерь, но сам направился в более близкий Рим, предугадав, что Дасий пойдет за подкреплениями к Ганнибалу. Первым с отрядом в тысячу всадников в Салапию вернулся Блатий, занял город и убил Дасия, когда тот, думая, что Блатий еще далеко, приехал в город готовиться к отражению римлян (Аппиан, Ганнибал, 45–47).

Воспользовавшись тем, что Ганнибал ушел в Бруттий, Марцелл продолжил развивать успех и, перейдя в Самний, захватил там Марморею и Мелы, при этом были перебиты шесть тысяч солдат пунийских гарнизонов, а в руки римлян попало большое количество зерна (Ливий, XXVII, 1, 1–2).

Тем временем армия под командованием проконсула Гнея Фульвия Центимала продвигалась к Гердонии. Проконсул был уверен, что взять город не составит большого труда: известие о том, что Ганнибал ушел в Бруттий, а Салапия пала, должно было, по его мнению, усилить проримские настроения в городе. Вследствие этого, а также, по словам Ливия, собственной врожденной небрежности Гней Фульвий, подойдя к Гердонии, расположил лагерь в неудобном месте и не позаботился даже о боевом охранении. Обо всем этом стало известно Ганнибалу, и он решил не упускать такой удобный и редкий в последнее время случай не только разгромить вражескую армию, но и защитить союзников. Далее, в соответствии с текстом Ливия, события разворачивались следующим образом. Без обоза, форсированным маршем пунийская армия подошла к Гердонии и выстроилась перед римским лагерем. Гней Фульвий не испугался и тоже вывел свою армию в поле, построив два легиона один за другим. Ганнибал решил повторить маневр, принесший победу при Каннах. Пока сражалась пехота, пунийская конница обошла римлян, захватила лагерь и опрокинула вторую линию, а следом за ней и первую. Погибло, по одним данным, тринадцать тысяч римлян и союзников, по другим – семь тысяч, среди них сам Гней Фульвий и одиннадцать военных трибунов. Те, кто уцелел, присоединились к армии Марцелла. Жители Гердонии, которые, по информации Ганнибала, действительно хотели передаться римлянам, были переселены в Метапонт и Фурии, их старейшины, уличенные в переговорах с врагами, казнены, а сам город сожжен (Ливий, XXVII, 1, 3–15). У Аппиана мы находим другое описание событий: сохранив полную скрытность действий, Ганнибал подошел к римскому лагерю и на рассвете атаковал его конницей, а сам с пехотой обошел вокруг города и ударил римлянам в тыл. Погибло до восьми тысяч римлян, включая проконсула, но части армии удалось отбиться и не дать захватить лагерь (Аппиан, Ганнибал, 48). В данном случае из двух имеющихся версий хочется отдать предпочтение изложенной Аппианом, так как кажется нелогичным, чтобы Ганнибал, узнав о том, что Фульвий выбрал для лагеря неудобное место и не выставил караулов (на что особо указывает Ливий), не воспользовался этим и предложил противнику правильное сражение.

Новости о разгроме под Гердонией не испугали Марцелла, который отписал в Рим, что не даст Ганнибалу долго радоваться, и перешел из Самния в Северную Луканию. Подойдя к городу Нумистрону, на холме рядом с которым находилась пунийская армия, он предложил сражение. В ходе боя, длившегося до ночи, полководцы постепенно вводили в дело свежие силы, но решающего преимущества ни одному из них добиться не удалось. На следующий день Марцелл снова был готов к сражению, но пунийская армия не выходила из лагеря, после чего ночью ушла в Апулию. Марцелл, оставив в Нумистроне раненых, двинулся вслед за врагом, и под Венузией произошло новое столкновение. На этот раз дело обошлось небольшими стычками, и враждующие армии продолжили движение по Апулии. Ганнибал надеялся завлечь преследующих римлян в засаду, но Марцелл шел осторожно, не переставая проводить разведку, и в ловушки не попадался (Ливий, XXVII, 2).

Тем временем в Капуе, занимаемой войсками Квинта Фульвия Флакка, возник заговор, во главе которого стояли кампанские аристократы братья Блоссии. Римский военачальник, желая нажиться от сдачи городских домов в аренду, выселил из них солдат и разместил их в импровизированном городке вдоль крепостных стен и ворот. По-видимому, обосновывал он это тем, что легионеров может изнежить городской образ жизни, как это случилось ранее с занимавшими Капую пунийцами. Однако, если от городских соблазнов римляне теперь и были защищены, их скученные, наспех собранные хибары навели капуанцев на мысль устроить грандиозный поджог. Было уже назначено время, но кто-то из рабов Блоссиев донес об этом Квинту Фульвию. Ворота города были заперты, началась облава, и сто семьдесят заговорщиков были схвачены, а признанные виновными казнены. В награду за донос рабы получили свободу и по десять тысяч ассов (Ливий, XXVII, 3, 1–5).

Постепенно вытесняя карфагенян из Средней Италии, римское правительство не забывало и об отряде, защищавшем тарентинский акрополь, из-за которого в значительной степени Ганнибал не помог вовремя Капуе. Возврат самого города пока еще не входил в планы римлян, и их главные усилия были сосредоточены на снабжении воинов Марка Ливия продовольствием. Ответственным за это был назначен Децим Квинкций, в свое время выслужившийся у Марцелла. Создав флот в двадцать кораблей, большинство из которых он стребовал с союзных городов – Регия, Велии и Пестума, – он направился из Регия в Тарент, но милях в пятнадцати от города встретился с равной по численности тарентинской эскадрой под командованием Демократа. Ветер к тому времени стих, и завязался бой. Так как, по-видимому, у обеих сторон корабли и используемая тактика были одинаковыми, бой приобрел характер большой рукопашной схватки между экипажами. Корабль Децима Квинкция сцепился с кораблем под командой Никона Перкона, в свое время участвовавшего в заговоре и сдавшего Тарент Ганнибалу. В ходе боя тарентинскому капитану удалось поразить Квинкция копьем, и тот упал за борт. Видя гибель командира, римляне дрогнули и позволили врагам захватить носовую часть корабля, а когда к их корме подошла еще одна тарентинская трирема, сопротивление было сломлено окончательно. После этого часть римских боевых кораблей была потоплена, другие выброшены на берег, большинство же транспортов рассеялось по морю (Ливий, XXVI, 39, 1–19).

Тем временем сами тарентинцы тоже испытывали недостаток продовольствия и, чтобы пополнить его, устроили рейд по окрестностям. Этим решил воспользоваться командовавший гарнизоном акрополя Марк Ливий и выслал отряд в две с половиной тысячи воинов во главе с Гаем Персием. Атака римлян прошла успешно, и мало кому из четырех тысяч тарентинцев удалось уцелеть. Более того, римляне в тот раз едва не ворвались на плечах врага в город. Так и осаждающие, и осажденные усугубляли положение друг друга, обрекая неприятеля на голод (Ливий, XXVI, 39, 20–23).

Римляне, впрочем, продолжали попытки помочь своим товарищам в тарентинском акрополе. Для этого в Этрурии Марком Огульнием и Публием Аквилием были проведены закупки хлеба, который потом вместе с тысячью римских и союзных солдат был отправлен в Тарент. Чем завершилось это предприятие, Ливий не сообщает, но, по-видимому, успешно (Ливий, XXVII, 3, 8–9).

В конце лета этого года боевые действия вновь коснулись Сардинии, контроль над которой сохраняли два легиона претора Публия Манлия Вольсона. Пунийский флот из сорока кораблей под командованием Гамилькара вначале разорил окрестности Ольвии, а когда в эту область пришли римляне, обогнул остров и разграбил теперь уже его южную часть, вокруг Карал (Ливий, XXVII, 13–14).

Незадолго до проведения консульских выборов в Рим прибыло посольство от нумидийского царя Сифакса, который хотел теперь утвердить заключенный в свое время с братьями Сципионами союз на более высоком уровне. Прием им был оказан самый благосклонный, более того, снарядили ответное посольство, которое должно было посетить также других африканских вождей и вручить им дары. Другое посольство отправили в Египет восстановить союз с Птолемеем IV Филопатором (Ливий, XXVII, 4, 5–10).

Примерно в то же время по поручению консула Марка Валерия Левина к африканскому побережью был направлен флот из пятидесяти кораблей под командованием Марка Валерия Мессалы. В его задачу помимо обычного грабежа входила еще и разведка обстановки во вражеской стране и замыслов ее правительства. Набег прошел успешно – под утро римские корабли вышли к побережью в районе Утики и высадившийся десант опустошил окрестности, захватив большое количество добычи и людей (Ливий, XXVII, 5, 8–9).

Допрос пленных принес очень интересные сведения, которые сразу же переслали консулу Валерию Левину. Оказалось, что в Карфагене находятся пять тысяч нумидийцев во главе с Масиниссой, а по всем африканским владениям идет вербовка наемников для армии Гасдрубала в Испании, которому предписывается идти на подмогу Ганнибалу. Кроме того, идет подготовка большого флота, с помощью которого карфагеняне намеревались отвоевать Сицилию (Ливий, XXVII, 5, 10–13).

В сенате полученные новости вызвали такое волнение, что было решено не ждать положенного времени для консульских выборов, а назначить для их проведения диктатора. После некоторых споров, относящихся к процедуре, Марк Клавдий Марцелл назначил диктатором Квинта Фульвия Флакка, который в качестве начальника конницы выбрал Публия Лициния Красса. Новый диктатор определил день консульских выборов, но и они не прошли гладко. Голосовавшая первой центурия младших трибы Галерии выбрала Квинта Фульвия Флакка и Квинта Фабия Максима. На это возразили народные трибуны Гай и Луций Аррении, говоря, что не должно выбирать в консулы того, кто сам председательствует на выборах. В ответ на это Фульвий Флакк сослался на имевшиеся в прошлом прецеденты, и по общему соглашению сенат постановил, чтобы выборы продолжились без ограничений в кандидатурах. В итоге Квинт Фульвий Флакк и Квинт Фабий Максим стали очередными консулами: первый – в четвертый, а второй – в пятый раз за свою политическую карьеру. Когда выборы консулов и других магистратов были закончены, Фульвий Флакк сложил с себя диктаторские полномочия (Ливий, XXVII, 5, 14–19; 6, 1–11).

Италия, 209 г. до н. э

Главной задачей для римской армии в 209 г. до н. э. должно было стать продолжение наступления на юг Италии и отражение возможного вторжения Гасдрубала. В задачу Фабия Максима было поставлено освобождение Тарента, Квинту Фульвию Флакку поручались операции в Лукании и Бруттии. Контролировать северное направление назначались преторы Луций Ветурий Филон (в Галлии) и Гай Кальпурний (в Этрурии). Марк Клавдий Марцелл сохранил власть и на этот год, а полномочия сражавшихся в Испании Публия Корнелия Сципиона и Марка Юния Силана были вообще продлены до особого сенатского распоряжения (Ливий, XXVII, 7, 7–8, 11).

Была проведена перегруппировка войск: Фабий Максим получил из Этрурии два легиона претора Гая Кальпурния, в то время как Кальпурнию переходили войска, охранявшие Рим. Фульвию Флакку достались два сицилийских легиона Марка Валерия Левина, а легионы, ранее находившиеся под командованием Фульвия Флакка, переходили в подчинение претору Титу Квинкцию Криспину, ответственному за Капую. Марку Валерию Левину и Луцию Цинцию передавались «штрафники», пережившие Канны, к которым были добавлены и воины разгромленной под Гердонией армии Гая Фульвия Флакка. Таким образом, Сицилия продолжала оставаться местом позорной ссылки провинившихся легионеров. Помимо римлян и союзников в армию Валерия Левина и Луция Цинция были включены нумидийцы Муттина, а также сицилийцы, ранее воевавшие у Эпикида или карфагенян (Ливий, XXVII, 7, 9–17; 8, 13–18).

Как и раньше, подготовка очередной военной кампании включала в себя пополнение численного состава действующей армии. Но если в прошлом году возникли сложности с наймом матросов, то теперь проблема встала гораздо острее. На этот раз волна недовольства прокатилась по территориям латинских союзников. Действительно, вся тяжесть войны, вот уже десятый год опустошавшей Италию, пришлась в первую очередь на их земли, а воинов в армию они выставляли наравне с римлянами и потери несли не меньшие. При этом, как мрачно замечали сами латины и союзники, их солдаты быстрее гибнут, оставаясь в рядах римской армии, чем попадая в плен к Ганнибалу, потому что тот отпускает их домой без выкупа, а римляне отправляют в ссылку за пределы Италии – на Сицилию. Те же, кто выжил при Каннах, до сих пор находятся в строю и, наверное, умрут от старости раньше, чем удастся выгнать Ганнибала (Ливий, XXVII, 9, 1–5).

Так или примерно так говорили на форумах во многих латинских колониях и союзных городах. И теперь сдерживаемое ранее недовольство вылилось в конкретный протест: двенадцать из тридцати римских колоний отказались предоставить Риму своих новобранцев и деньги. Это были Ардея, Непета, Сутрий, Альба Фуцинская, Корсиолы, Сора, Суэсса, Цирцеи, Сетия, Калы, Нарния, Интерамна Лиренская. Консулы, которые первыми выслушали это заявление, попытались подействовать на послов угрозами и уговорами. Они предлагали еще раз обсудить решение со своими земляками, потому что фактически оно означало прямую измену Римской республике. Послы ответили, что обсуждать здесь нечего и что ни солдат, ни денег у них нет. Теперь консулам уже ничего не оставалось, кроме как объявить о неповиновении в сенате. Страх, который при этом охватил сенаторов, по силе напомнил времена Ганнибалова похода на Рим. Многие считали, что республика на грани гибели и примеру первых двенадцати последуют остальные колонии, а затем и союзники (Ливий, XXVII, 9, 6–14).

Опасаясь худшего, вызвали послов от прочих колоний с предложением отчитаться о подготовке требуемого количества солдат. К великому облегчению сенаторов, выяснилось, что восемнадцать колоний (Сигния, Норба, Сатикула, Фрегеллы, Луцерия, Венусия, Брундизий, Адрия, Фирм, Аримин, Понтии, Пестум, Коза, Беневент, Эзерния, Сполетий, Плаценция, Кремона) готовы выставить столько людей, сколько потребуется. По мнению многих современников, а впоследствии и историков (в частности, Тита Ливия), именно поддержка восемнадцатью колониями в критическую минуту своей метрополии позволила римлянам выдержать лишения войны и довести ее до победного конца (Ливий, XXVII, 10, 1–10). Их послы были удостоены многочисленных изъявлений благодарности в сенате и перед простым народом, в то время как послам двенадцати отказавшихся колоний был после обсуждения устроен настоящий бойкот – какое-либо общение с ними отныне запрещалось, равно как и упоминание где-либо названий самих колоний (Ливий, XXVII, 10, 1–10). Впоследствии для них было выработано специальное обозначение – «двенадцать колоний», – а в сравнении с остальными их статус считался пониженным.

Вряд ли, впрочем, отказ этих колоний от поставок войск действительно представлял собой измену Риму, скорее это была попытка выразить протест последним доступным способом. Ни одна из них не стала призывать на свою защиту пунийцев, что свидетельствует о том, что свое будущее жители по-прежнему видели в составе Римской республики.

В конечном итоге недостающих воинов удалось найти, и после того как ситуация в Риме нормализовалась, консулы выехали каждый на свой театр боевых действий. Консул Фабий Максим, которому предстояло воевать против Тарента, просил своих коллег-полководцев – Марка Клавдия Марцелла и Фульвия Флакка – сделать все возможное, чтобы сковать полевую армию Ганнибала, дав ему самому возможность беспрепятственно приступить к осаде города. Кроме этого, им был отправлен приказ гарнизону Регия осадить находившуюся на восточном побережье Бруттия Кавлонию, что также должно было отвлечь пунийцев от направления главного удара (Ливий, XXVII, 12, 1–6).

Когда стало достаточно тепло и трава выросла настолько, чтобы быть пригодной на корм лошадям, Марцелл, выполняя просьбу консула, оставил зимний лагерь и направился на перехват пунийской армии. Встретить врага ему удалось в Апулии, у города Канусия. Ганнибал не оставлял надежд уговорами склонить граждан города на переход к нему, но, когда рядом оказалась армия Марцелла, пунийцы начали отступать сквозь расположенные поблизости леса. Марцелл шел следом, пока не догнал Ганнибала на широкой и плоской равнине. Поскольку римляне своими атаками мешали карфагенянам строить лагерь, тем не оставалось ничего другого, кроме как пойти на полевое сражение. В первый день ни одна из сторон не смогла победить. Утром следующего дня бой продолжился, и на этот раз дела у карфагенян пошли успешнее. По прошествии двух часов им удалось потеснить правый фланг римлян и резервный отряд их союзников. Марцелл попытался спасти положение, введя на место отступавших свежий легион, но и он, не выдержав натиска карфагенян, подался назад, увлекая остальную армию. Разгром, впрочем, не был полным, и римлянам удалось вернуться в свой лагерь. Потери их были хотя и чувствительными (до двух тысяч семисот убитыми, в том числе четыре центуриона и два военных трибуна), но не настолько большими, чтобы легионеры, после сделанного им Марцеллом внушения, не могли еще раз выйти на бой. Узнав, что римляне опять строятся в боевой порядок, Ганнибал воскликнул: «Ну и противник! Он не может перенести ни удачи, ни неудачи! Победив, он свирепствует над побежденными; потерпев поражение, он снова бросается в бой». Пунийская армия тоже изготовилась к сражению.

Упреки полководца пошли римлянам на пользу, и они стойко сражались против иберов, занимавших первую линию пунийского войска. Решив переломить ситуацию, Ганнибал ввел в дело слонов. Сперва это дало ожидаемый эффект: первые ряды римлян смешались и начали подаваться назад. Положение спас военный трибун Гай Децим Флав, который повел за собой манипул гастатов, приказав бросать в слонов дротики. Раненые животные начали пятиться и, увлекая за собой здоровых, смяли строй карфагенян. Пехота римлян перешла в атаку и окончательно опрокинула врага, а конница преследовала отступающих до самого лагеря. По оценкам Ливия, потери карфагенян составили восемь тысяч человек и пять слонов, а из армии Марцелла погибло тысяча семьсот римлян и более тысячи трехсот союзников. Возможно, впрочем, что соотношение потерь было и несколько другим, по крайней мере, когда на следующую ночь Ганнибал снялся с лагеря и ушел в Бруттий, Марцелл не смог его преследовать из-за большого количества раненых (Ливий, XXVII, 13, 8–13; 14).

Не менее успешно, чем у Марцелла, шли дела у консула Фульвия Флакка. Ему, выдав пунийские гарнизоны, сдались жители Гирпинской области и Лукании. Вероятно, осознав все преимущества милостивого обращения со своими союзниками и учитывая, что сам Ганнибал находится неподалеку, Фульвий Флакк никак не наказывал их за прошлую измену, ограничившись только словесными упреками. Плоды от такой политики последовали незамедлительно: скоро к Фульвию Флакку явились братья Вибий и Пакций, наиболее могущественные из бруттиев, в чьих землях пунийцы в последние годы действовали очень активно. Они предлагали консулу снова принять под власть Рима их племя на тех же условиях, что и гирпинов с луканцами. О том, согласился Фульвий или нет, Ливий ничего не говорит, но это было уже не столь важно (трудно предположить, чтобы Фульвий отказался). Факт был в том, что Ганнибал не мог рассчитывать на верность последних племен юга Италии, если только он сам не находился на их территории (Ливий, XXVII, 15, 2–3).

Тем временем армия Фабия Максима продвигалась к Таренту. Попутно им была взята Мандурия, где римлянам досталась большая добыча и до трех тысяч пленных. После этого Фабий подошел к самому Таренту и расположил свой лагерь напротив акрополя, в то время как с моря город блокировал римский флот, снаряженный всеми необходимыми для штурма метательными и стенобитными машинами (Ливий, XXVII, 15, 4–6).

Положение тарентинцев было незавидным, поскольку, как в свое время капуанцам, в борьбе с осаждающими им приходилось рассчитывать почти исключительно на собственные силы: армия Ганнибала была в Бруттии, а карфагенский флот ушел к Коркире для поддержки наступления, которое Филипп V собирался развернуть против Этолийского союза. Возможно, горожанам и удалось бы продержаться до подхода Ганнибала, но все решил случай, добавивший в кровавую историю войны долю романтики. Так как оставленный в городе карфагенский гарнизон был очень небольшим, его начальник Карталон пополнил его отрядом бруттиев, командир которого оказался влюблен в женщину, чей брат служил в осаждающей город армии Фабия Максима. Из письма сестры солдату стало известно, что она завела отношения с богатым и уважаемым чужеземцем (возможно, он узнал также должность бруттия), и решив, что этим можно воспользоваться, он доложил обо всем консулу. Фабий Максим отнесся ко всему услышанному всерьез и приказал ему под видом перебежчика проникнуть в Тарент. Там солдат с помощью сестры познакомился с командиром бруттийского отряда и, опять же, не без ее участия уговорил его пропустить римлян через подконтрольный ему участок стены. Все обсудив, перебежчик выбрался из города и сообщил о результатах своей миссии Фабию (Ливий, XXVII, 15, 9–12; Аппиан, Ганнибал, 49).

В назначенную ночь консул незаметно для осажденных подвел штурмовой отряд к восточной стороне города, а по его сигналу из акрополя, с постов, охраняющих гавань, и подошедших к берегу кораблей раздались звуки труб, призывающие к атаке. Хотя реально ни на одном из направлений штурм так и не начался и дело ограничилось отвлекающими маневрами, город охватила паника. Тихо было только на восточном участке, обороной которого руководил Демократ, ранее командовавший тарентинским флотом. Слыша раздающиеся повсюду звуки тревоги, по которым можно было подумать, что в город уже вступил враг, он не выдержал и увел своих людей к акрополю, от которого доносился наибольший шум. Не ушли только бруттии, так же как и их командир, готовые сдать город римлянам. Именно этого и ожидал Фабий Максим, тут же направивший к опустевшим укреплениям припасенный ранее отряд. Римляне без труда преодолели стену, оставшиеся бруттии помогли им подняться. Ближайшие ворота были взломаны, и через них прошли уже основные силы осаждавших (Ливий, XXVII, 15, 13–19).

Под утро римляне, не таясь, двинулись к форуму. По пути им не встретилось ни одного вооруженного человека, так как все собрались у акрополя и гавани. Сопротивление было оказано только при входе на форум, но и здесь до серьезной рукопашной так и не дошло: тарентинцы бежали, когда у них кончились дротики. Двое из их вождей, Никон и Демократ, погибли в бою, Филемен, вероятно, окончил жизнь самоубийством, командир пунийского гарнизона Карталон был убит, когда шел к консулу, желая напомнить, что их отцов связывали узы гостеприимства, а значит, он вправе рассчитывать на сохранение жизни. Римляне убивали всех подряд – карфагенян, тарентинцев, вооруженных и безоружных, в том числе и бруттиев, причем, по словам Плутарха, отчасти подтверждаемых Ливием, соответствующий приказ отдал сам Фабий, который не хотел, чтобы остались свидетели того, что Тарент был взят изменой, а не штурмом (Ливий, XXVII, 16, 1–6; Плутарх, Фабий, 21–22).

После прекращения убийств начался грабеж. По слухам, возможно преувеличенным, было захвачено тридцать тысяч пленных, восемьдесят три тысячи фунтов золота, много серебра в монетах и изделиях, различные статуи и картины (Ливий, XXVII, 16, 7).

Тем временем Ганнибал восстанавливал свое влияние в Бруттии. Отряд из Регия, которому Фабий Максим приказал осаждать Кавлонию, при приближении пунийской армии отошел от города и занял позицию на холме, но долго обороняться не мог и сдался. Однако радость от успеха быстро померкла, когда Ганнибалу сообщили о начале осады Тарента. Он тут же быстрыми переходами двинулся на выручку, но опоздал: Тарент был взят. Пунийцу на это оставалось только заметить: «И у римлян есть свой Ганнибал: хитростью мы взяли Тарент, и такой же хитростью его у нас отобрали». Подойдя к потерянному городу и простояв у него несколько дней, в течение которых Фабий не делал попыток атаковать его, Ганнибал ушел в Метапонт (Ливий, XXVII, 16, 9–11).

Решив попытаться сквитать свое поражение, он послал к Фабию двух послов от имени правителей Метапонта. Они говорили, что готовы сдать ему город и пунийский гарнизон, если за старую измену против него не будут проводиться репрессии. Фабий ничего не заподозрил и назначил день своего подхода к городу. Ганнибал приготовил засаду, но в последний момент Фабий отказался от похода, так как результаты птицегаданий дважды свидетельствовали о том, что боги не одобряют его предприятия. Кроме того, жрец советовал остерегаться вражеских хитростей. На образцового римского гражданина, каким был Фабий, это произвело сильное впечатление, и когда от метапонтийцев прибыли новые послы с требованием к консулу поторопиться, их схватили, и те под угрозой пытки рассказали о засаде (Ливий, XXVII, 16, 12–16).

Таким образом, кампания 209 г. до н. э. окончилась для Ганнибала новым крупным поражением. С потерей Тарента он лишался последнего сильного оплота на территории Италии, осложнялась доставка подкреплений из Карфагена, а и без того небольшие шансы на высадку союзных войск Филиппа V становились и вовсе призрачными. Из всех территорий, ранее завоеванных Ганнибалом в Италии, под его контролем оставалась только ее южная оконечность – Бруттий и частично Лукания, да и там его положение было очень ненадежным. Доверие к нему латинов и греческих колонистов было потеряно, и удерживать их от перехода к римлянам можно было только силой, которая неуклонно убывала. Оставалось надеяться на приход армии Гасдрубала.

Испания, 209 г. до н. э. Взятие Нового Карфагена

Как уже говорилось, Сципион выработал тактику своих действий в Испании еще до того, как туда поехать. Теперь же, досконально изучив ситуацию на месте, он внес в свой первоначальный план значительные изменения. Сражаться с объединенными пунийскими армиями было едва ли не самоубийственно, так как в таком случае противник располагал слишком большим численным превосходством. Нападение же на одного из вражеских полководцев должно было неминуемо привести к тому, что после предполагаемой победы придется одновременно защищаться от двух других. Повторить судьбу отца и дяди Сципион не хотел, поэтому стал искать более перспективный вариант начала военной кампании. Целью, которую он выбрал для атаки, стал ни много ни мало Новый Карфаген. Его захват должен был кардинально изменить баланс сил на Пиренейском полуострове. Помимо того, что сюда стекались все богатства, собираемые карфагенянами в Испании, в городе содержались заложники всех зависимых местных племен, и он обладал если не единственными, то самыми удобными гаванями на полуострове, пригодными для размещения флота и морских войск. Будучи главной базой агрессии Карфагена в Испании, он мог стать лучшим перевалочным пунктом для римского вторжения в Африку.

Разведав местонахождение вражеских армий, он обратил внимание, что все они находятся не менее чем в десяти днях пути от столицы пунийской Испании. Более того, выяснилось, что городской акрополь охраняет отряд, насчитывающий всего около тысячи человек, а многочисленное ремесленное население в военном отношении представляет скорее обузу. Новые разведданные оказались еще более обнадеживающими. Как рассказали рыбаки, море вблизи города очень мелко, во многих местах проходимо вброд, и обычно каждый вечер наступает сильный отлив. Собрав все эти сведения воедино, Сципион в течение зимы разработал и продумал план, столь же дерзкий, сколь и гениальный (Полибий, Х, 8).

Операция готовилась Сципионом в строжайшей секретности, и только его друг и начальник флота Гай Лелий был посвящен во все подробности (Полибий, Х, 9, 1).

В начале весны 209 г. до н. э. Сципион переправился через Ибер, взяв с собой двадцать пять тысяч пехотинцев и две с половиной тысячи всадников. Параллельно ему продвигался флот во главе с Гаем Лелием. Охранять земли к северу от Ибера остался Марк Юний Силан с тремя тысячами пехоты и тремястами или пятьюстами всадниками.

На седьмой день пути римляне достигли Нового Карфагена. Казалось, что с точки зрения обороны город расположен очень удобно. Находясь на полуострове в глубине большого залива и окруженный со всех сторон морем, Новый Карфаген был соединен с материком узким перешейком (Полибий определял его ширину не более чем в две стадии). На этом-то перешейке Сципион и приказал разбить лагерь, закрыв тем самым выход из города, а флот блокировал гавань. При этом, чтобы не стеснять себе возможность для атаки и держать пунийцев в напряжении, сторона римского лагеря, обращенная к полуострову, никак не укреплялась.

После этого Сципион обратился к воинам с речью, объясняя цель похода, выгоды в случае победы («взяв этот город, вы завоюете всю Испанию») и обещая награды отличившимся при штурме. Для подкрепления уверенности в будущем успехе он сказал, что сам Нептун, явившись ему во сне, подсказал план операции и гарантировал свою помощь (Полибий, Х, 11, 5–8; Ливий, XXVI, 43, 2–9).

Тем временем Магон, комендант города, готовился к отражению штурма. Разделив гарнизон, одну его часть он оставил для охраны цитадели, другую разместил на одном из холмов в восточной части города. Так как сил было явно недостаточно, он вооружил две тысячи наиболее пригодных горожан, поставив их у ворот, ведущих на перешеек, а также вдоль стен (Полибий, Х, 12, 2–3; Ливий, XXVI, 44, 1–2).

На следующий день римляне начали штурм. Магон, не желая отсиживаться за стенами, сразу же бросил на вылазку отряд горожан. На перешейке закипел ожесточенный бой, успех в котором первое время не склонялся ни к одной из сторон. Понимая, насколько чувствительным станет поражение для и без того немногочисленного вражеского гарнизона, Публий поставил своих солдат поблизости от лагеря, что давало возможность беспрепятственно поддерживать сражавшихся, в то время как для карфагенян посылка подкреплений была затруднена. Именно этот фактор и решил исход боя. Не выдержав натиска превосходящих сил противника, карфагеняне с большими потерями отступили. При виде постигшей их отряд неудачи горожане запаниковали и начали бросать свои посты на стенах. Сципион, который в сопровождении трех щитоносцев все время находился в гуще событий, дал сигнал продолжить приступ. Но даже с самой небольшой охраной стены Нового Карфагена представляли собой очень серьезную преграду. Высота их была такова, что многие штурмовые лестницы ломались под тяжестью солдат, успевших на них залезть, а поднявшихся доверху не составляло труда сбросить. Ободренные этим, бежавшие ранее карфагеняне вернулись на стены и отбили все попытки римлян их занять.

Сципион дал сигнал к отступлению, но только для того, чтобы заменить отряды штурмующих на свежие. Тем временем начался отлив. Из бесед с рыбаками римский полководец знал, что в такое время морская лагуна, прикрывавшая город с запада, сильно мелеет и глубина ее в некоторых местах доходит только до колен. Видя это, легионеры вспомнили слова Сципиона о помощи, обещанной ему Нептуном, с новым рвением пошли вперед и, построившись черепахой, достигли ворот. В то же самое время заранее выделенный отряд в пятьсот человек под руководством местных проводников прошел по дну обмелевшей лагуны до городских стен, которые с этой стороны никто не охранял. Легионеры беспрепятственно приставили лестницы и, не встречая сопротивления, проникли в город. Ворота были взломаны с двух сторон, и вот уже основные силы римлян вступили в город (Полибий, Х, 13, 11; 14; 15, 1–3; Ливий, XXVI, 45, 6–9; 46, 1–7).

Отдав приказ убивать всех встречных, Сципион поделил армию – часть атаковала пунийцев, занимавших холм, а сам с тысячью воинов пошел к цитадели. Холм был взят с ходу, а Магон, видя, что дело проиграно, капитулировал. После этого повальные убийства прекратились, и римляне занялись систематическим грабежом.

Собранная добыча была огромна. Только золото и серебро оценивалось более чем в шестьсот талантов, что в полтора раза превосходило сумму, выделенную Сципиону для войны в Испании (Полибий, Х, 19, 1–2). В руки римлян попало большое количество военного снаряжения, в том числе сто двадцать больших катапульт и двести восемьдесят одна меньшая, двадцать три больших баллисты и пятьдесят две меньших, много «скорпионов» и семьдесят четыре знамени. Кроме того, было взято шестьдесят три транспортных судна с различными грузами и восемь боевых кораблей (по Полибию – восемнадцать), а также много зерна (Полибий, Х, 17, 13; Ливий, XXVI, 47, 5–10).

В плен попало десять тысяч человек (мужчин). Из них граждане Нового Карфагена были освобождены сразу, причем их имущество возвращалось, а городские порядки сохранялись в неприкосновенности. Около двух тысяч ремесленников, очевидно относившихся к категории зависимых («бодов» или «сидонских мужей»), объявлялись государственными рабами, но при условии усердной работы им была обещана свобода по окончании войны. Из остальных пленных самые здоровые были отправлены на корабли в качестве гребцов. Содержавшихся в качестве заложников детей иберийских вождей, всего около трехсот, он щедро одарил и обещал, что скоро они вернутся к родителям. Гай Лелий отправлялся в Рим вместе с плененными Магоном, членами городского совета и знатнейшими карфагенянами (Полибий, Х, 17, 6–16; 18, 1–6; 19, 8–9; Ливий, XXVI, 47, 1–4; 49, 7–10).

(Наряду с вышеприведенными численными данными существовали и другие, отличающиеся весьма существенно, о чем не преминул посетовать Ливий: «Досада берет называть их (иберийских заложников. – Е. Р.) число: у одних писателей я нахожу, что их было около трехсот, у других – три тысячи семьсот двадцать четыре; такое же разногласие и в остальном. Один пишет, что карфагенского гарнизона было десять тысяч, другой – семь, третий – не больше двух тысяч; в плен взято, согласно одному – десять тысяч, согласно другому – больше двадцати пяти. Силен, греческий писатель, говорит, что захватили около шестидесяти больших и малых «скорпионов»; Валерий Антиат – шесть тысяч больших и тринадцать тысяч малых; предела его вымыслам нет. Даже в именах полководцев есть расхождения: большинство считает начальником флота Лелия, но некоторые – Марка Юния Силана. Начальника карфагенского гарнизона, сдавшегося римлянам, Валерий Антиат называет Арином, а другие писатели – Магоном. Различно число захваченных кораблей, различны суммы захваченных денег и слитков золота и серебра. Если надо с кем-то соглашаться, то правдоподобнее средние числа» (Ливий, XXVI, 49, 1–6). Любопытно, насколько различались данные не дошедших до нас источников о других рассматриваемых событиях?)

Помимо благосклонного отношения к заложникам, Сципион сделал и другие шаги, поднявшие его авторитет среди местного населения. Знатным женщинам, в числе которых была супруга Мандония, брата вождя илергетов Индибила (у Полибия – Андобала), он гарантировал неприкосновенность. Когда же легионеры привели ему в качестве дара девушку исключительной красоты, он, узнав, что та в ближайшее время должна была выйти замуж, вернул ее жениху, который в благодарность присоединился к его армии с отрядом в тысячу четыреста всадников (Полибий, Х, 18, 7–15; 19, 3–7; Ливий, XXVI, 49, 11–16; 50).

Подчинив себе город, Сципион не стал пока продолжать наступление, но и без дела тоже не сидел. Восстанавливались городские стены, пленные ремесленники изготовляли оружие, а солдаты и матросы занимались разнообразными тренировками. Полководец лично следил за выполнением своих распоряжений, старался вникнуть в каждую мелочь, тренировался вместе с солдатами. После того как дела были налажены, оставив в городе гарнизон, Сципион уехал в Тарракон, где был назначен сборный пункт для иберийских союзников (Ливий, XXVI, 51, 3–10).

Так первая же боевая операция, самостоятельно проведенная Сципионом, показала, что у римлян появился незаурядный полководец, в перспективе способный на равных противостоять самому Ганнибалу. Не исключено даже, что некоторые тактические и дипломатические приемы Пуниец сам невольно подсказал своему противнику – до тех пор за всю войну, наверное, ни один из римских военачальников не уделял такого внимания предварительной разведке, а обращение с побежденными (строгое к главным врагам – карфагенянам и милостивое к их союзникам) очень напоминало политику, проводимую Ганнибалом в отношении населения Италии. Как Пуниец старался представить себя освободителем италийцев от гнета римлян, так и Публий создавал себе образ защитника иберов от притеснений карфагенян. Впрочем, не приходится сомневаться в том, что Сципион оказался способен сам творчески подходить к любой стоявшей перед ним задаче, а не следовать чьему-то стереотипу.

Италия, 208 г. до н. э

Римское командование, будучи удовлетворено общим ходом военных действий и не забывая уроков прошлого года, при подготовке к очередной кампании оставило общее количество действующих легионов без изменений – двадцать один. Новыми консулами стали Марк Клавдий Марцелл и претор прошлого года Тит Квинкций Криспин. Были продлены полномочия Квинту Фульвию Флакку (его переводили в Капую), Марку Валерию Левину (Сицилия), преторам Гаю Гостилию Тубулу (Этрурия), Луцию Ветурию Филону (Галлия), Гаю Аврункулею (Сардиния), Публию Сульпицию (Греция и Македония). Получили назначения и новые преторы: Секст Юлий Цезарь (вместе с Валерием Левином) Сицилию, Квинт Фабий Фламин – Тарент (Ливий, XXVII, 22).

Обоим консулам в качестве провинции назначили Италию, и, по взаимной договоренности, Марцелл вернулся командовать своей прежней армией, оставшейся на зимовку в Венузии, а Криспин повел подкрепления в Луканию.

Всерьез опасались, что карфагеняне готовятся высадить десанты на Сицилии, Сардинии и италийском побережье, для чего в Новом Карфагене строился флот в двести кораблей. Для предотвращения этого пятьдесят кораблей из эскадры Публия Корнелия Сципиона переводились в подчинение Гаю Аврункулею, контролировавшему Сардинию, а к семидесяти судам сицилийской эскадры Марка Валерия Левина добавили тридцать кораблей из-под Тарента. Даже претор Публий Лициний Вар, чьей обязанностью было охранять Рим, должен был с пятьюдесятью кораблями (тридцать из них были старыми и нуждались в ремонте) обеспечивать безопасность морских подступов к Вечному Городу (Ливий, XXVII, 22, 6–9, 12).

Неожиданно осложнилась обстановка на севере. Еще в самый день консульских выборов от пропретора Гая Кальпурния пришло известие, что Этрурия находится на грани отделения от Рима, при этом зачинщиками являются жители города Арретии. В тот раз сенату оказалось достаточно направить туда Марцелла, чье приближение само собой прекратило готовый разразиться мятеж – так силен был страх перед сицилийским палачом (Ливий, XXVII, 21, 6–7). Вскоре, однако, слухи о волнениях в Арретии возобновились, и ответственному за Этрурию Гаю Гостилию поручили взять у горожан заложников, доставить которых в Рим должен был Гай Теренций Варрон. Гостилий ввел в город войска и забрал сто двадцать детей арретинских сенаторов. После этого для предотвращения возможного восстания город контролировал Варрон с одним легионом, а окрестности патрулировал Гай Гостилий (Ливий, XXVII, 24).

Тарент тоже строго охранялся. В нем разместили постоянный гарнизон, а жителям запрещалось покидать город. Степень наказания за их измену решено было определить, когда обстановка в Италии станет более спокойной (Ливий, XXVII, 25, 1–2).

Этим летом римляне вновь дали карфагенянам почувствовать, что такое война на собственной территории. Марк Валерий Левин, выполняя распоряжение сената, предписывавшего не ограничиваться только обороной, с эскадрой в сто кораблей организовал набег на африканское побережье. Высадившись поблизости от Клупеи, римский десант произвел большие опустошения, не встретив почти никакого отпора. Прекратить грабеж заставило только известие о приближающемся флоте пунийцев. Эскадра Левина вышла в море и, не успев отойти далеко, встретилась с карфагенской, насчитывавшей восемьдесят три корабля. В последовавшем бою победили римляне, захватив восемнадцать неприятельских кораблей, после чего с большой добычей вернулись в Лилибей (Ливий, XХVII, 29, 7–8).

Консульские войска продолжали наступление на юг Италии. Правда, прибытие Марцелла к своей армии было задержано выполнением данных им ранее религиозных обетов, а пока Криспин предпринял попытку осадить Локры, один из немногих портов, остававшихся еще в распоряжении Ганнибала. Но осаду пришлось бросить, так как стало известно, что пунийское войско подошло к Лацинию, и Криспин поспешил на соединение с армией Марцелла. Они разбили свои лагери в Апулии, милях в трех друг от друга, между городами Венузией и Бантией. Вскоре туда же подошел и Ганнибал, оставивший Лициний, как только узнал о снятии осады с Локр. Римские консулы, уверенные в своем превосходстве, день за днем выстраивали свои войска, надеясь на генеральное сражение, которое для пунийской армии должно было бы стать последним. Ганнибал, сходным образом оценивая соотношение сил, от битвы уклонялся, надеясь найти возможность для засады. Пока что все ограничивалось небольшими стычками с переменным успехом (Ливий, XXVII, 25, 7–14; 26, 1–3).

Создавшееся положение никак не устраивало консулов. Время шло, враг был слаб, но добить его не удавалось. Чтобы результаты летней кампании не свелись к охоте за пунийскими разъездами, римские полководцы решили возобновить осаду Локр. Луцию Цинцию Алименту с частью сицилийского флота предписывалось блокировать город с моря, а на суше осаду должен был вести отряд из гарнизона Тарента. Осада еще не началась, а о планах римского командования стало известно Ганнибалу – ему донес кто-то из жителей Фурий. Не теряя времени, он расположил под холмом у Петелии, мимо которой должен был проходить римский отряд, засаду из трех тысяч всадников и двух тысяч пехотинцев. На этот раз все прошло удачно. Шедшие безо всякой разведки римляне были застигнуты врасплох и рассеяны, потеряв около двух тысяч убитыми и около полутора тысяч пленными. Уцелевшие вернулись в Тарент (Ливий, XXVII, 20, 3–6).

Тем временем противостояние консульских и пунийских войск продолжалось. Их позиции разделяла цепь лесистых холмов, и многие римские офицеры опасались, что Ганнибал займет ее, поставив римлян в сложное положение, если те сами его не опередят. Марцелл решил, что, прежде чем начинать подобные маневры, необходимо должным образом провести рекогносцировку местности, причем на этот раз ему захотелось осмотреть все лично. Его авантюризмом заразился и Криспин, и вот оба консула, а вместе с ними два военных трибуна, одним из которых был сын Марцелла, и два префекта союзников, взяв с собой всадников – сорок фрегелланцев, сто восемьдесят этрусков и человек тридцать легких пехотинцев (велитов), отправились изучать окрестные высоты. Ни Марцелл, ни его спутники, конечно, не могли догадаться, что именно в этот день отряд нумидийцев выберет себе место для засады как раз на одном из интересующих римлян холмов. Внезапно, когда они находились во впадине, готовясь начать подъем, часть нумидийцев отрезала им путь к лагерю, другая атаковала с фронта. Все происходило на глазах у римских воинов, оставшихся в лагере, но прийти на помощь никто из них не успел. В ходе скоротечного боя погибли консул Марцелл, военный трибун Авл Манлий, префект союзников Маний Авлий и еще сорок три всадника, в основном, вероятно, фрегелланцы, так как этруски бежали первыми. В плен попали восемнадцать всадников и префект союзников Луций Аррений. Консул Криспин и сын Марцелла получили ранения и едва избежали смерти или плена (Полибий, X, 32, 1–6; Ливий, XXVII, 26, 7–14; 18, 27). Рассказ Аппиана вновь сильно отличается от варианта Полибия и Ливия. В соответствии с ним Марцелл сам с тремястами всадниками напал на нумидийских мародеров, но когда к врагу подошло подкрепление, многие из римских конников бежали, а Марцелл, не замечая этого и продолжая рваться вперед, был в итоге убит (Аппиан, Ганнибал, 50). Впрочем, еще Тит Ливий упоминал о разноречивости сведений источников о смерти Марцелла: «При всех различиях большинство согласно в том, что Марцелл вышел из лагеря ознакомиться с местом, и все – что попал в ловушку» (Ливий, XXVII, 27, 14). Так один из самых способных римских полководцев, завоеватель Сиракуз и большей части Сицилии, до сих пор наиболее успешно противостоявший Ганнибалу, был убит в результате собственной неосторожности и самонадеянности.

Узнав о гибели консула, Ганнибал сразу же перенес свой лагерь на роковой для Марцелла холм и приказал захоронить его тело. Криспин, пребывавший в растерянности после всего случившегося, ночью снялся со стоянки и отступил в горы, хорошо укрепившись на новом месте. Небольшая кавалерийская стычка оказалась для Ганнибала столь же полезной, как и выигранная битва: вражеский командир убит, его войско отступило, и у пунийцев на некоторое время оказались развязаны руки. Кроме того, Ганнибал поспешил воспользоваться и тем, что к нему попало кольцо с личной печатью консула. Впрочем, здесь Криспин его опередил, сразу же разослав гонцов во все окрестные города с сообщением, что Марцелл убит и нельзя больше верить приказам, подписанным его именем. Это помогло сорвать попытку Ганнибала захватить Салапию. Римский перебежчик принес в этот город письмо якобы от Марцелла, где тот предупреждал, что скоро придет и его необходимо принять. Заподозрив хитрость, жители Салапии подготовились совсем не так, как рассчитывал Ганнибал. Когда ночью его армия приблизилась к городским стенам, идущие во главе колонны перебежчики, для большего правдоподобия экипированные в трофейные римские доспехи, были без проблем пропущены через ворота, но потом, когда воротная решетка опустилась, всех их перебили. Ганнибал, который никак не мог помочь своим оказавшимся в западне солдатам, ушел от Салапии к Локрам, осаду которых вел Луций Цинний (Ливий, XXVII, 28, 1–13).

Как и в прошлый раз, Локры Ганнибалу удалось спасти. Гонец сообщил коменданту города Магону, который уже отчаивался удержать оборону, что на помощь идет пунийская армия, а впереди нее движется нумидийская конница. Ободренный этим, Магон повел своих воинов на вылазку. Бой шел на равных, но когда в тыл римлянам ударили нумидийцы, те дрогнули и, бросив осадные машины, бежали к берегу, где стоял их флот, и спаслись, выйдя в море (Ливий, XXVII, 14–17).

Уход Ганнибала на юг позволил Криспину перевести дух. Страдая от тяжелых ран, он не мог полноценно руководить армией и отступил со своими легионами к Капуе, едва пережив дорогу. Контролировать оставленное направление он поручил военному трибуну Марку Марцеллу, передав ему власть над войсками погибшего отца. Написав обо всем случившемся в Рим и опасаясь, что Ганнибал, развивая успех, пойдет отвоевывать Тарент, Криспин просил прислать ему легатов, с которыми он мог бы выработать дальнейший план действий. Из Рима на смену Марцеллу-младшему отправили Фабия Максима-младшего, а к Криспину трех легатов: Секста Юлия Цезаря, Луция Лициния Поллиона и Луция Цинция Алимента. Будучи не в силах прибыть в город, Криспин назначил диктатором для проведения приближающихся консульских выборов Тита Манлия Торквата. Вскоре после этого сам Криспин умер от ран (Ливий, XXVII, 29, 1–6; 33, 6).

Итак, по сравнению с предыдущей кампания 208 г. до н. э. могла считаться для Ганнибала достаточно успешной. Не понеся больших потерь (кроме разве что шестисот римских перебежчиков в Салапии), он удержал почти все свои территории, избавился от обоих римских консулов, на некоторое время лишив вражескую армию необходимого управления и сильно подорвав планы сената. Тем самым его армия сохранила шанс продержаться до подхода из Испании воинов Гасдрубала и с новой силой продолжить борьбу.

Испания, 208 г. до н. э

После взятия Сципионом Нового Карфагена вплоть до следующего, 208 г. до н. э. в Испании не происходило активных боевых действий, а борьба продолжалась методами дипломатии. Римское войско непрерывно пополнялось, так как вожди иберийских племен, успевшие разочароваться в правлении карфагенян, искали только удобного случая, чтобы отколоться. Расчет Сципиона на то, что с захватом в Новом Карфагене иберийских заложников он сможет располагать силами выдавших их племен, полностью оправдался. Одним из первых на сторону римлян перешел вождь эдетанов Эдескон. Его, помимо желания вернуть оказавшихся теперь во власти Сципиона жену и детей, вдохновляла надежда возглавить другие иберийские племена, которые, по его мысли, скоро неминуемо должны были одно за другим добиваться союза с римлянами. Публий, конечно же, вернул ему семью и признал другом римского народа. Примеру Эдескона вскоре последовали и другие иберийские вожди со своими отрядами, в частности, покинувшие армию Гасдрубала Баркида Мандоний и Индебил (Полибий, Х, 34–35; Ливий, XXVII, 17, 1–3).

Время шло, силы римлян росли, а у карфагенян убывали. Понимая, что дальнейшее промедление грозит только ухудшением и без того сложного положения, Гасдрубал решился перейти в наступление. По словам Полибия, в случае поражения пунийский военачальник намеревался пробиться в Галлию, откуда, набрав пополнения из местных племен, идти в Италию на помощь Ганнибалу (Полибий, Х, 37, 3–5). Надо полагать, что, если бы Гасдрубалу удалось победить, целью его дальнейшего похода тоже стала бы Италия, как это и планировалось в Карфагене, но в этом случае он допускал возможным потратить определенное время на улаживание отношений со своими коллегами-полководцами и, возможно, объединение армий.

Сципион со своей стороны тоже стремился к сражению – ему не хотелось упускать инициативу, к тому же надо было пользоваться моментом, пока пунийские войска не объединились. Рассудив, что на море в ближайшее время боевые действия вестись не будут, он приказал поставить флот на стоянку в Тарракон, а всех пригодных матросов вооружить и распределить по манипулам, дополнительно усилив таким образом сухопутные войска. После того как из Рима вернулся Гай Лелий, Сципион выступил в поход, намереваясь перехватить армию Гасдрубала Баркида. Вскоре к нему присоединились ушедшие ранее от карфагенян Индебил и Мандоний. Сципион вернул им жен и дочерей и заключил договор, по которому иберы обязывались во всем следовать приказаниям римских военачальников. Именно тогда иберийские вожди впервые в порыве благодарности назвали Публия царем. Такая почесть была неожиданна, присутствовавшие римляне обратили на это внимание, а Сципион смутился и постарался умерить пыл своих новых подчиненных. Тем не менее наверняка такое проявление чувств не было для него неприятным, и практичный римлянин учел на будущее возможность использования подобных настроений среди местного населения (Полибий, Х, 37, 6–10; 38, 1–6; Ливий, XXVI, 17, 8–17).

Римляне настигли армию Гасдрубала Баркида, когда та находилась у города Бекулы (ныне Байлен) в окрестностях Кастулона. Карфагенский лагерь охранялся конными разъездами, и передовые отряды римлян с ходу атаковали и едва не ворвались на их плечах в расположение противника. Узнав о подходе римлян, у которых был явный численный перевес, Гасдрубал не отважился на открытое сражение и перевел свою армию на более безопасную позицию. Для нее был выбран достаточно высокий и обрывистый холм с плоской вершиной, перед которым находились более низкие холмы, а с тыла карфагенян прикрывала река Гвадель, приток Гвадалквивира. На более низкой площадке Гасдрубал поставил нумидийцев, балеарских пращников и ливийцев (Полибий, Х, 38, 7–9; Ливий, XXVI, 18, 1–7).

Выбранная Гасдрубалом местность настолько благоприятствовала обороне, что Сципион в течение двух дней не решался ее атаковать. Долго выжидать он тоже не мог – в любой момент остальные пунийские полководцы могли уладить свои склоки и прийти на выручку Гасдрубалу. На третий день Сципион, поставив в окрестностях две когорты, чтобы перекрыть противнику пути к бегству, начал наступление. Несмотря на трудности подъема и град метательных снарядов, римские велиты упорно продвигались вперед и, достигнув первой площадки, заставили пунийских стрелков отступить к основным силам. Подтянув тяжелую пехоту, Сципион атаковал вражеский строй с трех сторон, при этом сам командовал левым флангом, а правый поручил Гаю Лелию. По словам Полибия, Гасдрубал не ожидал, что римляне продолжат наступление так скоро, если вообще на него решатся, поэтому к моменту рукопашной далеко не все пунийские воины оказались готовы к бою. Гасдрубал не успел еще должным образом организовать сопротивление по фронту, как его армия была атакована с флангов. Надеяться на благополучный исход битвы в таких условиях было невозможно, и Гасдрубал, забрав казну, вместе со слонами и частью армии вышел из боя и по долине Тага направился к Пиренеям, попутно подбирая беглецов (Полибий, Х, 38, 10; 39; Ливий, XXVI, 18, 8–20; 19, 1).

Несмотря на то что бой, по-видимому, длился не очень долго и значительную часть своих сил Гасдрубалу удалось увести, карфагеняне понесли довольно ощутимые потери. Убито было восемь тысяч, пленных оказалось десять тысяч пехотинцев и две тысячи всадников (Полибий, Х, 40, 1; Ливий, XXVI, 18, 20; 19, 2). Как и раньше, иберов отпустили без выкупа, а карфагенян продали в рабство. Тут же римское войско пополнилось новыми союзниками, и иберы вновь на переговорах называли Сципиона царем. Ситуация для него была довольно неудобная, ведь в республиканском Риме слово «царь» было равносильно слову «тиран», а любые претензии полководца на усиление собственной власти могли восприниматься как попытка мятежа. Помня об этом, Сципион через глашатаев объяснил, что желал бы только, чтобы его считали человеком с царственной душой, но не считали и не называли бы царем. Единственный титул, который он признавал для себя подходящим, был просто «военачальник». Такая скромность, естественно, еще больше укрепила его авторитет и среди римлян, и среди иберов (Полибий, Х, 40, 2–7; Ливий, XXVI, 19, 3–6).

Когда происходила продажа пленных, случилось событие, имевшее для римлян исключительно важные последствия. Из всей толпы ливийцев внимание квестора, ведающего торгами, привлек необычно красивый юноша. На вопрос, кто он, пленник ответил, что принадлежит к царскому роду. Квестор отправил его к Сципиону. Юноша назвался Массивой, племянником нумидийского царя Масиниссы. Сципион не мог упустить такого случая заставить вражеского командира почувствовать себя в долгу пред ним и, щедро одарив Массиву, отпустил его, дав сопровождающих до любого места, какое тот ни пожелает (Ливий, XXVI, 19, 8–12).

Перед Сципионом встал выбор: пытаться ли преследовать Гасдрубала, не давая ему прорваться в Италию, или заняться оставшимися пунийскими армиями в Испании, пока они не объединились и не свели на нет все, чего он достиг до этого. Недолго раздумывая, молодой проконсул выбрал второе. Таким образом, одержанная победа не дала римлянам практически никаких преимуществ: Гасдрубал мог теперь беспрепятственно идти в Италию, а понесенные им потери было легко возместить наборами добровольцев из местных племен. Пресечь прибытие подкреплений Ганнибалу на дальних подступах не удалось.

Вскоре выяснилось, что, отступая с поля битвы к Тарракону и отказываясь от преследования Гасдрубала Баркида, Сципион не только «отпустил» его в Италию, но и не предотвратил его соединения с армиями Магона и Гасдрубала, сына Гисгона, которые подошли к нему из Западной Испании спустя несколько дней после битвы при Бекуле. С подкреплениями они опоздали, но зато получили возможность согласовать свои дальнейшие действия. Положение, в котором находились карфагеняне, было по-прежнему сложным. По словам Гасдрубала, сына Гисгона, они могли рассчитывать на верность только племен, проживавших на крайнем западе и юге полуострова, и то лишь пока до них не дошли сведения о римлянах и их новом полководце – Сципионе. Его коллеги согласились, что единственный способ удержать иберов от перехода к римлянам – это отправить их подальше от Сципиона, например, в Галлию и затем в Италию. Исходя из этого, все иберийские отряды войска Магона были переданы Гасдрубалу, сыну Гисгона, который должен был уйти на запад, в Лузитанию, и в сражения с римлянами не вступать, а Гасдрубалу Баркиду тоже предстояло пополнить свои потрепанные войска иберами. Магон отправлялся на Балеарские острова вербовать новых наемников, а Масинисса должен был довести численность своих всадников до трех тысяч и разорять области, подконтрольные римлянам. Решив так, карфагеняне разъехались готовиться к новой кампании (Ливий, XXVII, 20, 3–8).

Поход Гасдрубала

Задача, вставшая перед римскими сенаторами в конце 208 г. до н. э., была не из легких. После чувствительных потерь и более чем скромных достижений в Италии за прошедшую кампанию им предстояло подготовиться к вторжению новой пунийской армии, которую вел Гасдрубал. Для этого в первую очередь надо было назначить способных полководцев, достаточно храбрых, чтобы не убегать от врага, но и не настолько горячих, чтобы не дать завлечь себя и армию в засаду. Из всех имевшихся в наличии полководцев в качестве первой кандидатуры рассматривался Гай Клавдий Нерон, тот самый, что уже воевал в Испании до Сципиона и отличился тем, что позволил обмануть себя Гасдрубалу. Эту неудачу ему, впрочем, простили и считали вполне подходящим для новой должности, только излишне вспыльчивым и скорым на решения.

По мысли сената, недостатки характера Нерона должен был уравновесить другой консул, и наиболее соответствующим «антиподом» для него был признан Марк Ливий Салинатор, бывший консулом в 219 г. до н. э., успешно сражавшийся в Иллирии, но обвиненный в незаконном присвоении военной добычи после войны. Остро переживая обиду, Марк Ливий демонстративно не участвовал в общественной жизни и даже не стригся и не брился, а когда ему предложили должность, долго отказывался. Но, как ни удивительно, получилось так, что никто, кроме него, в коллеги Гаю Клавдию Нерону не годился – Фабий Максим, Валерий Левин и Тит Манлий происходили из патрициев, а по закону в пару к патрицию, каким был Нерон, полагался плебей. В итоге Марк Ливий согласился и вновь стал консулом (к тому времени уже постриженный и побритый). Впрочем, даже после этого он не забыл допущенной к нему несправедливости, и когда перед выступлением в поход осмотрительный Фабий Максим советовал ему начинать сражение, только хорошо изучив своего врага, Марк Ливий ответил, что, как увидит врага, так и станет с ним биться. Когда же его спросили, зачем так торопиться, ответ был весьма примечательным: «Я либо прославлюсь победой над врагом, либо порадуюсь беде сограждан: они того заслужили, хотя чести это мне не прибавит» (Ливий, XXVII, 40, 9).

Правда, существовала еще одна проблема, касающаяся новых консулов, и заключалась она в том, что Нерон и Марк Ливий относились друг к другу настолько неприязненно, что это ни для кого не было секретом. Поскольку вопрос взаимодействия армий имел принципиальное значение, по инициативе Квинта Фабия Максима сенат заставил примириться давних врагов, по крайней мере внешне (Ливий, XXVII, 35, 5–9).

В соответствии со жребием Гаю Клавдию Нерону досталось вести войну против Ганнибала в Бруттии и Лукании, а встречать Гасдрубала в Галлии выпало Марку Ливию Салинатору. Общее количество легионов увеличили на два (всего двадцать три), а по фронтам они распределялись так: четырьмя командовал Сципион в Испании, по два у каждого консула, два «штрафных» легиона по-прежнему на Сицилии (Гай Мамилий), два на Сардинии (Авл Гостилий Катон), два в Бруттии (Квинт Фульвий Флакк), два в Таренте (Квинт Клавдий), два в Этрурии (Гай Теренций Варрон), один в Капуе (Гай Гостилий Тубул), два в Цизальпинской Галлии (Луций Порций Лицин) и два для защиты Рима (Гай Гостилий Катон) (Ливий, XXVII, 36, 10–14). Таким образом, только в Италии действовали пятнадцать легионов, из них семь на юге и восемь на севере.

Как и в предыдущие годы, при проведении мобилизации не удалось избежать трудностей. Людей не хватало, что нагляднее всего показала перепись, организованная в том же году. Теперь римских граждан насчитывалось всего сто тридцать семь тысяч сто восемь человек, в то время как за десять лет до этого их было двести семьдесят тысяч двести тринадцать (Ливий, XXVII, 36, 7; Содержание, 20). Вследствие этого солдат набирали даже в приморских поселениях, которые раньше были освобождены от обязанности выставлять новобранцев (Ливий, XXVII, 38, 1–5).

Тем временем с севера приходили новости одна тревожнее другой. Гасдрубал шел в Италию, и шел быстро. Еще в конце прошлого года послы из Массилии донесли, что пунийская армия прибыла в Трансальпинскую Галлию и активно пополняется наемниками из местных кельтов. По данным послов, Гасдрубал намеревался идти через Альпы уже весной, как только будут свободны перевалы (Ливий, XXVII, 36, 1–4).

Карфагенская монета с изображением Гасдрубала Барки, брата Ганнибала (?).

Так и случилось: в Риме не закончили мобилизацию, а консулы еще не выехали к своим войскам, когда стало известно, что переход армии Гасдрубала через Альпы уже начался. По сравнению с теми опасностями, которые пришлось преодолевать на своем пути Ганнибалу, поход его брата был на удивление легким и быстрым. Причина была в том, что местные племена, в свое время едва не уничтожившие в горах пунийскую армию, теперь отнеслись к пришельцам совсем по-другому. То ли они, как объясняет Тит Ливий, уже привыкли к проходящим по их территориям иноземным войскам и знали, что самим им при этом ничего не угрожает, то ли Гасдрубал сумел более надежно, чем брат, обеспечить их лояльность, но помех по дороге ему никто не создавал. Наоборот, его армия только пополнилась добровольцами из арвернов и прочих кельтских племен, желающих повоевать в Италии. Кроме того, и в самой Италии его уже ожидали союзники: восемь тысяч лигуров были готовы присоединиться к нему, когда он переправится через горы (Ливий, XXVII, 39, 1–10).

Столь быстрый переход пунийской армии через Альпы оказался неожиданным не только для римлян, но и для Ганнибала, который, узнав о нем, стал спешно сниматься с зимнего лагеря и готовиться идти навстречу. Однако все достигнутые преимущества были упущены, когда армия Гасдрубала вступила в долину Пада. Желая, очевидно, своими успехами привлечь еще больше кельтов Цизальпинской Галлии, Гасдрубал начал осаждать Плаценцию, в скором падении которой не сомневался. Однако, вопреки его ожиданиям, колония не сдалась, а попытки взять ее штурмом либо не были удачными, либо не проводились вообще. Потеряв время и ничего не добившись, Гасдрубал прекратил осаду и отправил к Ганнибалу гонцов (четырех кельтов и двух нумидийцев) с письмом, в котором говорил, что намерен соединиться с ним в Умбрии (Ливий, XXVII, 39, 6–12; 43, 1).

Тем временем Ганнибал, узнав об осаде Плаценции и подозревая, насколько это может задержать брата, тоже на некоторое время замедлил свое продвижение. Его остановка, впрочем, не затянулась, и он повел армию на север, в Саллентинскую область. По пути пунийцы подверглись нападению войск претора Гая Гостилия Тубула, который, по словам Ливия, «учинил страшное побоище», в результате которого Ганнибал потерял четыре тысячи человек и девять знамен (Ливий, XXVII, 40, 10–11). Сомнительно, впрочем, чтобы единственный легион Тубула смог нанести пунийцам такой ущерб. Более серьезными неприятностями грозила Ганнибалу встреча с войсками Квинта Клавдия, вышедшими навстречу ему из Саллентинской области. Не желая оказаться зажатым между двумя вражескими армиями, Ганнибал отступил в Бруттий (Ливий, XXVII, 40, 10–12).

Тем временем консул Клавдий Нерон, приняв командование своими легионами, пошел на юг. Под Венузией он встретился с войском Гая Гостилия Тубула, лучшие воины которого перешли под командование Нерона. Теперь, опять же по словам Тита Ливия, консул располагал сорока тысячами пехоты и двумя с половиной тысячами всадников (не очень понятно, как такое количество солдат можно было набрать из двух легионов Нерона и одного – Тубула, даже учитывая союзников) (Ливий, XXVII, 40, 13–14).

Ганнибал тоже пополнил армию отрядами, расквартированными в Бруттии, и направился в Луканию. Туда же двинулся и Клавдий Нерон. Противники встретились у Грумента, который Ганнибал надеялся взять по пути. Его лагерь стоял всего в полутораста шагах от городского вала, а в полутора милях от пунийцев расположились римляне. Врагов разделяло поле, слева от карфагенян ограниченное холмами. После нескольких мелких стычек Нерон решил воспользоваться особенностями местности и, копируя прием Ганнибала, ночью спрятал за холмами отряд во главе с военным трибуном Тиберием Клавдием Азеллом и префектом союзников Публием Клавдием, а наутро вывел из лагеря армию в боевом порядке. Карфагеняне приняли вызов, и сражение началось. В разгар дела из-за холмов в тыл карфагенянам ударила засада, и Ганнибал, чтобы не быть отрезанным от лагеря, поспешил отступить, благо было недалеко. Разгрома удалось избежать, и хотя цифры потерь карфагенян снова могут показаться завышенными (восемь тысяч человек и четыре слона убито, больше семисот человек и два слона захвачено), Ганнибал не чувствовал себя в силах продолжить сражение. Простояв несколько дней на месте, в течение которых римляне предпринимали попытки атаковать его лагерь, в одну из ночей он удалился, оставив видимость присутствия, на север, в Апулию (Ливий, XXVII, 41; 42, 1–11).

После того как Нерон понял, что Ганнибал ушел, он, дав легионерам разграбить вражеский лагерь, поспешил в погоню. На следующий день он догнал пунийцев недалеко от Венузии. Правильного сражения не получилось, но и на этот раз контакт с неприятелем стоил Ганнибалу ненужных потерь: более двух тысяч убитых (Ливий, XXVII, 42, 14–15). Не желая расходовать силы на борьбу с Нероном и оказавшись перед необходимостью пополнить успевшие поредеть войска, Ганнибал, идя ночами через горы, сумел оторваться от консульской армии и отступил к Метапонту. Пока его воины отдыхали, командир метапонтского гарнизона Ганнон набрал в Бруттии новое пополнение, после чего Ганнибал вернулся к Венузии, от которой проследовал дальше на север, к Канузию. Все это время Нерон контролировал его передвижения, но в новые сражения не вступал (Ливий, XXVII, 42, 15–17).

Тем временем четверо кельтов и два нумидийца, которых Гасдрубал отправил передать письмо брату, пытались найти его армию. Пробираясь по чужой стране, они смогли пересечь с севера на юг всю Италию. Осечка произошла уже в самом конце пути, когда они, пытаясь догнать Ганнибала, в то время отступавшего от Венузии к Метапонту, спутали направление и попали в окрестности Тарента. Здесь, на одном из полей, их захватили римские фуражиры и отвели к пропретору Квинту Клавдию. Из допроса стало ясно, что они несут письмо от Гасдрубала к Ганнибалу, и Квинт Клавдий под усиленной охраной переправил их вместе с письмом, которое сам так и не посмотрел, Нерону (Ливий, XXVII, 43, 1–5).

Когда консулу стало известно предполагаемое место встречи пунийских армий, он понял: в его руках шанс, от реализации которого зависит исход кампании, а в перспективе и всей войны. Теперь, чтобы его не упустить, необходимо было действовать быстро и решительно, и Нерон не побоялся рискнуть. Он сразу же отослал письмо Гасдрубала в сенат, приложив к нему свое, в котором не спрашивал разрешения, а только объяснял, что будет предпринимать в сложившейся ситуации. Сенаторов его планы шокировали. Зная, что Гасдрубал направляется в Умбрию, Нерон оставлял порученное ему направление и шел наперерез. Чтобы прикрыть Рим, он советовал перебросить туда легион из Капуи, войска, охраняющие город, разместить в Нарнии (в Южной Умбрии) и провести дополнительный воинский набор (Ливий, XXVII, 43, 5–9).

Для обеспечения собственного передвижения консул выслал гонцов по маршруту, которым собирался следовать: в Ларинскую область, в земли марруцинов, френтанов, претутиев – с приказанием жителям вынести на дорогу съестные припасы, приготовить лошадей и повозки, чтобы можно было подвезти тех, кто отстанет на марше. Из всей своей армии Нерон отобрал самых лучших – всего шесть тысяч пехоты и тысячу всадников (по Фронтину – десять тысяч). Командовать оставшимися должен был Квинт Катий. Объявив, что целью похода станет захват города в Лукании, Нерон ночью вывел свои войска из лагеря и большими переходами пошел в Пицен, где располагались армии консула Марка Ливия и претора Луция Порция Лицина, действовавших в тех местах раньше (Ливий, XXVII, 43, 10–12; 46, 5–6; Фронтин, 1, 1, 9).

Истинную цель своего похода консул раскрыл воинам, только когда достаточно удалился от расположения Ганнибаловой армии. Правда, сохранить предприятие в абсолютной тайне было невозможно, так как во всех городах и селениях, где должны были проходить войска Нерона, жители были заранее предупреждены, и таким образом о маршруте римлян знали десятки тысяч людей. Легионерам приходилось идти буквально сквозь толпы мужчин и женщин, сбежавшихся с окрестных полей, благословлявших их на бой и предлагавших взять все, что может понадобиться. Многие хотели присоединиться к армии, и консул брал тех, кто подходил для военной службы, так что солдат у него прибавилось. К счастью для римской армии, среди всех этих людей не оказалось сочувствовавших карфагенянам, по крайней мере, ни Ганнибалу, ни Гасдрубалу о марше Клавдия Нерона ничего известно не было.

Дойдя до Сены Галльской, где располагались армии Марка Ливия, и остановившись в ближайших горах, Нерон через гонцов связался со своим коллегой, чтобы обсудить план действий. Было решено сохранять скрытность и разместить людей Нерона в лагере Ливия, каждого воина у равного ему по званию, так чтобы общее число палаток осталось прежним. Операция была проведена ночью, и хотя войска Гасдрубала стояли всего в пятистах шагах от позиций Марка Ливия, для римлян все прошло успешно (Ливий, XXVII, 45; 46, 1–5).

На следующий день римские военачальники держали военный совет. Большинство присутствовавших было за то, чтобы дать отдохнуть солдатам, проделавшим долгий марш, и готовиться к сражению не раньше, чем через несколько дней. Нерон был против. Он не только убеждал, но просил и умолял действовать немедленно, пока пунийские полководцы еще не знают, что консульские армии объединились под Сеной Галльской. Если дать бой сразу, можно не только разгромить Гасдрубала, но и успеть вернуться на юг, в Апулию, где пока еще находился Ганнибал. Промедление, наоборот, даст возможность Ганнибалу разгромить опустевший лагерь Нерона и соединиться с армией брата в любом месте, где ему покажется удобным. Все эти доводы в конце концов подействовали, и в тот же день римская армия вышла в поле, предлагая карфагенянам сражение (Ливий, XXVII, 46, 5–12).

Карфагеняне тоже построились в боевой порядок, но Гасдрубал не торопился давать сигнал к атаке. Причина была в том, что при осмотре вражеского войска пунийский полководец обратил внимание на некоторые детали, весьма его насторожившие. Так, он заметил, что многие легионеры вооружены старыми щитами, которых раньше видно не было, лошади некоторых всадников истощены, как после долгого марша, хотя армия Марка Ливия последнее время стояла на месте, и, наконец, общая численность римлян как будто увеличилась. Подозревая, что противостоящий ему консул получил подкрепления, он отдал сигнал по армии вернуться в лагерь, а для проверки своей догадки выслал разведчиков. Принесенные ими сведения в целом подтверждали опасения Гасдрубала. Римских лагерей было по-прежнему два – Марка Ливия и Порция Лицина, в размерах они не изменились, количество палаток тоже. Зато в преторском лагере сигнал звучал один раз, а в консульском – дважды, а это значило, что и армий в том лагере было две. По-видимому, пунийским разведчикам не удалось захватить в плен ни одного из римлян, и Гасдрубал не знал, каким образом перед ним оказались сразу два консула. Пытаясь анализировать ситуацию, он предполагал, что его письмо было перехвачено, что его брат разгромлен (иначе он, конечно, пришел бы на соединение с ним) и теперь продолжать войну в Италии безнадежно (Ливий, XXVII, 47, 1–8).

Выход был только один: отступать, не принимая сражения, по крайней мере до тех пор, пока не станет ясно истинное положение дел. Но Гасдрубалу не повезло. Когда следующей же ночью его армия снималась с лагеря, воспользовавшись общей суматохой и невнимательностью охраны, бежали все местные проводники. Куда теперь надо было идти, никто не знал. Первое время пунийская армия блуждала по полям, когда же воины совсем измотались, Гасдрубал решил подождать до рассвета, а затем идти вдоль берега реки Метавр. Выбор пути оказался не очень удачным, так как русло реки было извилистым, брода не было, и карфагеняне только понапрасну потеряли время, что очень скоро позволило римлянам их догнать (Ливий, XXVII, 47, 8–11).

После того как начались нападения конницы Клавдия Нерона и велитов Порция Лицина, Гасдрубал остановил движение и приказал ставить лагерь на одном из ближайших холмов. В это время подошли основные силы Марка Ливия, и стало ясно, что сражение неизбежно. Прервав обустройство лагеря, Гасдрубал начал строить свои войска в боевой порядок. То же самое делали и римляне.

В первой линии пунийской армии были поставлены десять слонов, за ними лигуры, левый фланг занимали кельты, на правом были иберы, а сам Гасдрубал находился в центре построения. Пунийский полководец сузил фронт своей армии, за счет чего была увеличена глубина строя (Полибий, XI, 1, 2–3; Ливий, XXVII, 48, 5–7).

У римлян центром командовал претор Луций Порций Лицин, правым флангом – Гай Клавдий Нерон, а левым – Марк Ливий Салинатор, который, в соответствии с очередностью, считался в тот день главнокомандующим (Полибий, XI, 1, 4–5; Ливий, XXVII, 48, 4).

Битва началась, и Гасдрубал бросил все силы центра и правого фланга своей армии на левый фланг римлян, решив погибнуть или победить. Ни тем ни другим не удавалось сломить врага, обе стороны сражались с равным упорством, а слоны, вначале потеснившие римлян, вскоре, будучи закиданными дротиками и стрелами, вышли из повиновения и в равной степени мешали как чужим, так и своим (Полибий, XI, 1, 4–6; Ливий, XXVII, 48, 8–11).

Между тем пребывавший на правом фланге консул Клавдий Нерон оказался не у дел: позиции противостоявших ему кельтов прикрывал высокий холм, исключавший всякую возможность для атаки. Обойти левый фланг пунийской армии тоже было невозможно. Наконец, Клавдий Нерон не выдержал и, взяв с собой несколько когорт, от которых на правом фланге все равно не было никакой пользы, прошел по тылам римского строя, обогнул левый фланг и ударил во фланг и тыл иберам Гасдрубала. Этот маневр определил исход битвы. Зажатые спереди и сзади, иберы были почти поголовно перебиты, после чего настал черед лигуров, а затем и кельтов. Из десяти слонов погибли шестеро, причем, по словам Ливия, большинство из них было убито не римлянами, а собственными погонщиками, которые вбивали животным в основание черепа специальное долото, если те выходили из повиновения. Остальные четверо прорвались сквозь ряды сражавшихся, лишились погонщиков и были пойманы после битвы. Гасдрубал находился в рядах своих воинов, но до последнего момента вел себя осмотрительно и делал все, что могло бы исправить положение. Когда же ситуация стала окончательно безнадежной, он ринулся на коне во вражеский строй, где и погиб (Полибий, XI, 1, 4–12; 2, 1; Ливий, XXVII, 48, 7–17; 49, 1–4; Аппиан, Ганнибал, 52).

Сразу после битвы легионеры принялись грабить вражеский лагерь и убивать кельтов, многие из которых до сих пор спали после попойки, которую они традиционно устроили перед битвой (Полибий, XI, 3, 1). Победа была полной, и когда Марку Ливию сообщили, что не вступавшие в бой или бежавшие лигуры и кельты уходят, а для их перехвата достаточно выслать один конный отряд, тот только отмахнулся: «Пусть останется хоть один человек, чтобы рассказать о нашей доблести и поражении врага» (Ливий, XXVII, 49, 8–9).

Бронзовый шлем. III в. до н.э. Британский музей, Лондон.

Данные наших источников о понесенных сторонами потерях расходятся необычайно сильно. Полибий говорит, что пало более десяти тысяч человек из армии Гасдрубала, включая кельтов, а у римлян около двух тысяч. Знатные карфагеняне в основном погибли, но общее количество пленных было велико, и выручка от их продажи составила больше трехсот талантов (Полибий, XI, 3, 2–3). Ливий называет совсем другие цифры: пятьдесят шесть тысяч пунийцев убиты, пять тысяч четыреста взяты в плен; римляне и союзники потеряли около восьми тысяч убитыми, зато освободили из плена более четырех тысяч римских граждан (Ливий, XXVII, 49, 6–7). Исходя из информации Ливия выходит, что численность армии Гасдрубала превышала шестьдесят тысяч человек, что само по себе невероятно, не говоря уже о таких больших потерях. Причина преувеличения, очевидно, лежит в желании римского историка сделать наиболее убедительным сравнение между битвами при Метавре и Каннах, которое он проводит в своем труде (Ливий, XXVII, 49, 5).

На следующую же ночь после сражения Клавдий Нерон ускоренным маршем повел своих солдат обратно в Апулию. Те немногие люди, которых они встречали по пути, разносили весть о победе, дошедшую вскоре до Рима, вызвав там взрыв небывалого ликования. Это было и не удивительно, ведь последние несколько дней все горожане буквально замерли в тревожном ожидании, гадая, чем же закончится авантюра Нерона. Новости об этой победе были настолько желанны, что поначалу им даже боялись верить. Теперь же уверенность в благополучном окончании войны укрепилась настолько, что вновь, как и в мирное время, активизировалась торговля, римляне стали заключать долгосрочные сделки, давать взаймы и возвращать долги (Ливий, XXVII, 50; 51, 1–10).

Тем временем солдаты Нерона всего за шесть дней преодолели расстояние от Метавра до Канузия, у которого по-прежнему стояла армия Ганнибала. Тот, по-видимому, так и не заметил, что часть стоявших напротив него римлян куда-то уходила. Не зная о перехваченном письме брата, он, конечно, не мог догадаться о назначенной ему встрече в Умбрии, как и о том, что происходило на Метавре. Но Нерон не упустил случая особым образом оповестить своего врага. По его приказу специально привезенную отрубленную голову Гасдрубала бросили к постам карфагенян, а в виду лагеря были выставлены захваченные в плен ливийцы, двоих из которых отпустили рассказать о битве. Теперь Ганнибал осознал, что последняя реальная надежда поправить дела в Италии провалилась. Война была проиграна, и единственное, что он еще мог сделать, – это задержаться на Апеннинском полуострове как можно дольше. Снявшись с лагеря, он вернулся на зимовку в Бруттий, который мог еще контролировать. Сюда же им были переведены все жители Метапонта и части Лукании, где он тоже сохранял свое влияние (Ливий, XXVII, 51, 11–13).

В конце лета сенаторы отозвали в Рим обоих консулов, причем Марк Ливий должен был привести и свою армию, так как после разгрома Гасдрубала для контроля над Цизальпинской Галлией было достаточно легионов претора Луция Порция. Консулы подошли к городу в один и тот же день. Доложив в сенате об исполнении своей должности, они в ознаменование одержанной ими великой победы попросили воздать благодарственные молитвы богам, а для себя разрешение войти в город с триумфом. Сенаторы согласились, а так как консулы действовали совместно, то и триумф должны были справить вместе, с той разницей, что Марк Ливий въезжал в город на колеснице во главе своих солдат, а Клавдий Нерон верхом и без войск. Тем не менее в глазах большинства римлян истинным героем был именно Нерон (Ливий, XXVII, 9, 1–16).

Испания, 207 г. до н. э

После того как Гасдрубал Баркид ушел в Италию, накал боевых действий в Испании несколько снизился, хотя и ненадолго. Под властью римлян находилось Средиземноморское побережье и почти вся восточная часть Пиренейского полуострова. Армия Гасдрубала, сына Гисгона, располагалась на юге, под Гадесом, а на смену Гасдрубалу Баркиду из Африки прибыло войско Ганнона, которое, объединившись с силами Магона, пополнилось новобранцами из племен Кельтиберии – северо-восточной части Центральной Испании (Ливий, XХVIII, 1, 1–4).

Именно по группировке Ганнона и Магона Сципион задумал нанести главный удар кампании 207 г. до н. э. Всю операцию он поручил пропретору Марку Юнию Силану. Взяв с собой не более десяти тысяч пехоты и пятисот всадников, Силан выступил навстречу врагу, причем двигался такими глухими дорогами и настолько быстро, что до пунийцев не успели дойти даже слухи о его приближении. Когда до расположения противника оставалось миль десять, местные проводники и одновременно разведчики донесли Силану, что впереди по дороге находятся два лагеря. Левый занимают кельтиберы, всего более девяти тысяч человек, а в правом базируются собственно карфагеняне. Выбрать, на кого напасть первыми, не составило труда: если пунийский лагерь был охраняем по всем правилам, то у кельтиберов, чувствовавших себя на родной земле в безопасности, караульная служба была поставлена из рук вон плохо (Ливий, XXVIII, 1, 5–8).

Чтобы не быть замеченным карфагенянами, Силан повел свою армию левее и, подойдя к кельтиберскому лагерю на три мили, дал солдатам передохнуть и поесть. После этого, выстроившись в боевой порядок, римляне пошли в атаку. Так как местность была усеяна поросшими кустарником холмами, приближение римлян заметили, только когда они были уже в миле от лагеря. Прозвучал сигнал тревоги, воины начали вооружаться, а для организации обороны из пунийского лагеря прибыл Магон. Он вывел кельтиберов из лагеря, всего четыре тысячи тяжелой пехоты и двести всадников, оставив легкую пехоту в резерве. Бросив друг в друга дротики, армии сошлись врукопашную. Здесь все преимущества оказались на стороне римлян, привыкших сражаться в плотном строю и соответствующим образом вооруженных. Прижатые к валу своего лагеря, кельтиберы не имели возможности маневрировать и скоро были почти поголовно истреблены. Спаслись только те, кто вместе с Магоном бежал в самом начале боя (этих, впрочем, было не так и мало: до двух тысяч пехотинцев и вся конница). Подошедшие на подмогу карфагеняне тоже были разбиты, а их командир Ганнон попал в плен. Магон и часть уцелевших – почти вся конница и те, что остались от прежнего состава пехоты, – добрались до Гадеса, занимаемого армией Гасдрубала, сына Гисгона, а новобранцы кельтиберы разошлись по домам (Ливий, XXVIII, 1, 9; 2, 1–12).

Теперь, после ликвидации армий Ганнона и Магона, в Испании оставалась только группировка Гасдрубала, сына Гисгона, и за нее Сципион решил взяться лично. Однако, узнав о приближении врага, пунийский военачальник нашел способ избежать генерального сражения. Он распределил свою армию по подвластным городам юга Испании, так что римлянам пришлось бы по очереди штурмовать каждый из них. Сципиону это показалось хоть и выполнимым, но чересчур долгим делом, и он повернул назад (Ливий, XXVIII, 2, 13–16; 3, 1).

Чтобы поход принес хоть какой-то результат, а также, вероятно, желая дать возможность выдвинуться своему брату, Луцию Корнелию Сципиону, Публий поручил ему захватить стратегически важный город Оронгий (возможно, Авринга), что в области племени месессов. Имея в своем распоряжении десять тысяч пехотинцев и тысячу всадников, Луций поставил свой лагерь рядом с городом, а его жителям предложил заключить союз – иными словами, сдаться на выгодных условиях. Ему ответили отказом, и Оронгий был взят в осаду. Город окружили рвом и двойным валом, а армию Луций разделил на три части, намереваясь вести непрерывный штурм, поочередно их сменяя. Атаку первой трети горожане отбили, и Луций, видя, что для победы такой численности нападающих недостаточно, бросил на приступ две оставшиеся трети. Осажденные, истощенные первым штурмом, дрогнули и оставили стены, то же сделали и воины пунийского гарнизона. Город был взят. Грабежей не было, а тех, кто не пытался сопротивляться, не убивали, за одним трагическим исключением: группа горожан вышла за ворота, надеясь сдаться, а так как они прикрывались щитами от случайных дротиков, их, вероятно приняв за воинов, изрубили на месте. По словам Ливия, при штурме погибло не более девяноста римлян и около двух тысяч горожан и пунийцев. Самоуправление в городе было сохранено, а имущество возвращено жителям, конечно, кроме тех, кто закрыл ворота перед римлянами и был пленен (около трехсот человек). Таким образом, Луций Сципион старался проводить на завоеванных территориях ту же достаточно мягкую политику, что и его брат (Ливий, XXVIII, 3).

Публий Корнелий Сципион всеми силами постарался превознести успех своего во всех отношениях менее одаренного брата, приравнивая захват Оронгия к взятию Нового Карфагена. Приближалась зима, и ни на какие новые действия времени не оставалось. Сципион отправил Луция в Рим с отчетом о сделанном, а также Ганноном и другими знатными пленными. Разместив армию по зимним лагерям в восточной части Испании, Сципион уехал в Тарракон (Ливий, XXVIII, 4, 1–4).

Испания, 206 г. до н. э. Битва при Илипе

После гибели в Италии Гасдрубала и его армии основное значение приобрел Испанский театр военных действий. По-видимому, пунийское правительство не теряло надежды отвоевать Пиренейский полуостров и в перспективе вновь попытаться вторгнуться в Италию.

Весной 206 г. до н. э. Гасдрубал, сын Гисгона, вышел из Гадеса, провел набор воинов в Лузитании и Бетике, а затем под Илипой – городом на правом берегу Бетиса – соединился с силами Магона Баркида. Карфагенские полководцы были настроены на решительное сражение и выбрали соответствующее место для лагерей – у подножия гор, на краю удобной равнины. Общая численность пунийских войск достигла, по одним данным, пятидесяти тысяч пехотинцев и четырех с половиной тысяч всадников, а по другим – семидесяти тысяч пехоты, около четырех тысяч конницы и тридцати двух слонов (Ливий, XXVIII, 12, 13–14; Полибий, XI, 20, 2). В данном случае большие цифры называет Полибий, при этом Тит Ливий о них тоже знает, но, по его словам, их придерживалось гораздо меньше авторов, чьей информацией он сам располагал. Здесь надо иметь в виду, что, так как Гасдрубал, сын Гисгона, противостоял Сципиону, у Полибия были достаточно веские основания завысить численность его войск.

Сципион оценил всю серьезность предстоящей борьбы и тоже занялся пополнением армии, так как римских легионов было явно недостаточно. Назначив место сбора в Кастулоне, он выступил туда из Тарракона, а Марка Юния Силана отправил к союзному иберийскому вождю Кулху, обещавшему предоставить воинов. В Кастулон Силан привел три тысячи пехотинцев и пятьсот всадников, откуда он вместе со Сципионом перешел к Бекуле. Силы, которыми располагали теперь римляне, насчитывали до сорока тысяч пехотинцев и около трех тысяч всадников. По мнению Сципиона, такого количества воинов хватало, чтобы успешно противостоять пунийцам (еще один довод в пользу того, что армия Магона и Гасдрубала насчитывала скорее пятьдесят, чем семьдесят тысяч человек), но его сильно беспокоило то, что из всей этой массы большую часть составляли иберы, над которыми римляне не могли сохранять полный контроль. Он хорошо помнил, что именно из-за измены союзников погибли его отец и дядя, но ситуация была такова, что выбирать ему не приходилось. Тем не менее, чтобы подстраховаться на случай возможных неожиданностей, Сципион решил на будущее иберов в дело не посылать, оставив их в строю лишь «для вида», а в сражение вести только римские легионы (Полибий, XI, 20, 3–8; Ливий, XXVIII, 13, 1–5).

Продолжая марш, римляне достигли Илипы и, подойдя к пунийским позициям на расстояние прямой видимости, начали разбивать лагерь на ближайших высотах. Магон и Масинисса постарались воспользоваться этим моментом и большими массами конницы атаковали не успевшую пока укрепиться армию Сципиона. Но выяснилось, что противник пунийцев вовсе не так прост, как им казалось, и римский полководец, предвидя подобную опасность, укрыл за одним из холмов свою полностью готовую к бою конницу. Она-то и встретила нумидийцев и карфагенян, сразу же опрокинув тех, кто первым доскакал до римских позиций. Остальные сражались более упорно, но когда подтянулась легкая, а затем и тяжелая пехота, они тоже не выдержали и начали отступать, вначале организованно, но вскоре под натиском преследовавших римлян окончательно утратили порядок и бежали до самого лагеря. Несмотря на то что результаты боя сильно подпортили настроение карфагенянам, в течение нескольких следующих дней обе враждующие армии строились друг против друга, но пока все ограничивалось небольшими стычками между конницей и легкой пехотой (Полибий, XI, 20, 9; 21; Ливий, XXVIII, 13, 6–10).

Все это время противники действовали одинаково. Гасдрубал, сын Гисгона, выводил свою армию из лагеря довольно поздно, после полудня, в центре строя ставил ливийцев, на флангах иберов и балеарцев, а впереди них слонов. Сципион строил свои войска еще позже, и в середине у него находились римские легионы, а по флангам иберы. Ни разу за эти дни не было попыток начать общую битву. Ближе к вечеру Гасдрубал уводил своих людей в лагерь, затем поле покидали и римляне (Полибий, XI, 22, 1–3; Ливий, XXVIII, 14, 1–4).

Сципиону первому надоело такое бездействие, и он, предвидя, что и на завтра карфагеняне собираются действовать точно так же, как и раньше, выработал план предстоящего сражения. Предупредив, что следующий день будет жарким, он распорядился, чтобы еще до рассвета солдаты хорошо позавтракали и вооружились, а всадники накормили и поседлали лошадей. С восходом солнца Сципион скомандовал коннице и велитам атаковать сторожевые посты карфагенян, а сам следом за ними начал выводить из лагеря пехоту. Его расчет был точен. Карфагеняне, привыкшие, что римляне выходят в поле еще позже них, никак не ожидали столь раннего нападения и едва успели вооружиться. Времени на завтрак у них не было, поэтому уже с самого начала дня пунийские воины вынуждены были сражаться, будучи далеко не в лучшей форме. Отправив конницу и легкую пехоту прогнать наседавших на лагерь римских всадников и велитов, Гасдрубал, сын Гисгона, в спешке вывел и построил свои основные силы. В этот момент пехота Сципиона была уже готова к бою, но порядок ее был совсем не тот, к которому успел привыкнуть Гасдрубал и остальные пунийские военачальники. Теперь в центре построения находились иберы, а с флангов располагались римские легионы – левый под командованием Сципиона, правый во главе с Юнием Силаном и Луцием Марцием (у Тита Ливия наоборот: Сципион на правом фланге, Силан и Марций на левом). Впрочем, первое время пехота обеих сторон в бой не вступала, и между их строями кипела кавалерийская схватка. Итог ее оставался ничейным, так как всадники и пешие стрелки всегда имели возможность отойти под прикрытие тяжелой пехоты, восстановить порядок и атаковать снова (Полибий, XI, 22, 1–9; Ливий, XXVIII, 14, 5–13).

Солнце поднималось все выше, и Сципион решил, что настала пора начинать битву всерьез. Был дан сигнал, по которому римская конница вместе с велитами отступила сквозь промежутки между манипулами, после чего заняла позиции на флангах за римской пехотой: впереди велиты, вслед за ними конница. Когда расстояние между армиями было не больше пятисот шагов, Сципион распорядился, как должно происходить дальнейшее наступление. Стоявшие в центре иберы продолжали медленно идти вперед, в то время как фланги, составлявшие пять боевых линий (гастаты, принципы, триарии, велиты, конница), выполняли более сложный маневр. Полибий описал его подробно и вместе с тем не очень вразумительно, но если обобщить, привлекая при этом изложение Тита Ливия, картина получается примерно следующая: после соответствующей перегруппировки фланговые войска удлинили свою боевую линию, затем, перестроившись в колонны, начали быстро идти на сближение с противником. Легионеры на флангах опередили идущих в центре иберов, а перед соприкосновением с противником развернулись обратно в линию, так что сверху весь строй армии Сципиона должен был напоминать перевернутый полумесяц.

Смысл же всего этого состоял не только в том, чтобы охватить вражескую армию, но и в том, чтобы наиболее боеспособные части армии Сципиона сражались против худших отрядов Гасдрубала, в то время как лучшие пунийские воины в бою вообще не участвовали. Замысел удался блестяще. На флангах уже кипел бой, тогда как благодаря малой скорости, с которой шли иберы, середины строев не сблизились еще на расстояние броска дротика. Ливийцы стояли без движения, так как, если бы они пытались поддержать своих товарищей на флангах, это дало бы возможность иберам прорвать середину пунийского строя. Слоны под градом стрел и дротиков скоро вышли из повиновения и, мечась в разные стороны, причиняли не меньший ущерб своим, чем римлянам. Постепенно они собрались в середину строя, где уже не принимали участия в битве (Полибий, XI, 24, 1–4; Ливий, XXVIII, 14, 18–20; 15; 5).

Примерно до полудня ни одной из сторон не удавалось склонить успех на свою сторону. Но у карфагенян, которые, в отличие от римлян, вышли на бой совершенно неподготовленными, сил хватало ненадолго, и фланги их строя стали постепенно подаваться назад. На первых порах им удавалось в процессе отступления сохранять боевой порядок, но чем дальше, тем натиск римлян становился сильнее, и вот уже отступление перешло в бегство. Гасдрубал пытался выправить ситуацию и организовать сопротивление у холмов, но все было тщетно, и деморализованные пунийцы укрылись в лагере. Преследовавшие врага римляне могли завершить его окончательное уничтожение, с ходу захватив и лагерь, но в этот момент начался сильный ливень, так что сражение пришлось прекратить (Полибий, XI, 24, 2–9; Ливий, XXVIII, 15, 2–11).

Так битва при Илипе выглядит со слов Полибия и почти дословно следующего за ним Ливия. Альтернативные источники если и существовали, не сохранились, и следует, пожалуй, согласиться с мнением Конноли о том, что имеющиеся в нашем распоряжении данные оставляют много вопросов, найти убедительные ответы на которые вряд ли возможно. Хотя пунийская конница не могла быть уничтожена в начале сражения, ничего не говорится о том, что она делала, когда римляне начали свой фланговый маневр. Опять же, выглядит довольно странным, чтобы для победы над противником римлянам оказалось достаточно завязать бой на флангах, при этом стоящие в центре пунийцы не сделали ни одного движения, чтобы поддержать своих сотоварищей или атаковать неприятельский центр. Рассуждения о том, что в таком случае пунийцы подверглись бы риску нарушить целостность своего строя, выглядят несколько надуманными, потому что в случае их бездействия опасность не удержать положение была еще более очевидной. Кажется невероятным, чтобы Гасдрубал, сын Гисгона, спокойно наблюдал, как римляне постепенно переламывают его фланги, и никак не пытался их поддержать, хотя его лучшие воины в центре стояли без дела. Необычно и отсутствие данных о потерях, которые должны были бы с неоспоримой ясностью показать эффективность использования Сципионом своего тактического приема, а также, забегая вперед, то, что римляне не пытались штурмовать или блокировать вражеский лагерь на следующий день, хотя легко могли захватить его сразу после сражения. В итоге с уверенностью можно констатировать лишь то, что под Илипой Сципион одержал победу. Вопросы о том, как он ее достиг и чего она ему стоила, скорее всего, так и останутся в значительной мере дискуссионными.

Всю ночь после сражения карфагеняне укрепляли лагерь, надеясь выдержать осаду, но сразу же стало ясно, что их положение безнадежно. Как и следовало ожидать, после победы римлян на их сторону начали одно за другим переходить иберийские племена, вначале турдетаны во главе с вождем Аттеном, затем сдались два ближайших города вместе с гарнизонами. Узнав об этом, Гасдрубал решил не дожидаться, пока вся округа станет римской, и следующей ночью пунийцы оставили лагерь.

Хотя Сципион и не блокировал остатки вражеской армии, упускать их в его планы не входило, и он сразу же начал погоню, выслав вперед конницу. По совету проводников римляне не стали идти точно по следам пунийцев, а более коротким путем вышли к переправе через Бетис, куда направлялся Гасдрубал, в результате чего тот был вынужден повернуть на запад, к океанскому побережью. Это дало пунийцам некоторый запас времени, но римляне все равно их догнали, вначале конница, а потом и тяжелая пехота. Последующее побоище пережило около шести тысяч человек вместе с Гасдрубалом, которые хорошо укрепились на высоком холме недалеко от морского берега и отбили все атаки римлян. Но поскольку долго держаться на этой позиции было невозможно, воины начали переходить к противнику, наконец, и сам Гасдрубал, а вслед за ним и Магон бежали на кораблях в Гадес, бросив оставшихся в лагере (Ливий, XXVIII, 16).

Когда Сципиону стало известно, что пунийские военачальники скрылись, а значит, их армия больше не представляет угрозы, он выделил для осады лагеря десять тысяч пехотинцев и тысячу всадников во главе с Юнием Силаном, а сам пошел в Тарракон, по пути налаживая контакты с местным населением. Постепенно пунийцы, которых контролировал Силан, сдались ему или разбежались по окрестным городам. Армия Гасдрубала, сына Гисгона, и Магона перестала существовать, и никакой сколько-нибудь заметной группировки пунийских войск в Испании не осталось, кроме разве что гарнизона Гадеса (Ливий, XXVIII, 16, 9–13).

Большие планы

Как и после взятия Нового Карфагена, в Рим с победными реляциями и знатными пленниками Сципион отправил своего брата Луция. Удачливый полководец, единолично подчинивший целую страну, теперь купался в славе. Похвалы и поздравления сыпались на него со всех сторон, но когда Сципиону желали, наконец, отдохнуть от тяжелого труда и наслаждаться спокойной жизнью после войны, он, поблагодарив, говорил, что больше всего его занимает, как начать войну против карфагенян, так как, по его словам, «до сих пор воевали карфагеняне против римлян, теперь судьба дозволяет римлянам идти войной на карфагенян» (Полибий, XI, 24а, 1–3).

Да, Сципион вовсе не хотел ограничиваться Испанией и всерьез разрабатывал планы переноса боевых действий в африканские владения карфагенян, тем более что для этого обнаружились весьма благоприятные предпосылки. Еще когда Марк Юний Силан осаждал остатки армии Магона и Гасдрубала, царевич нумидийцев-массилиев Масинисса начал всерьез склоняться к тому, чтобы перейти на сторону римлян. Причины для этого у него были самые веские и вовсе не исчерпывались явными неудачами, которые в последние годы преследовали карфагенян в Испании и на других фронтах. Реконструировать их позволяют данные Аппиана, дополненные информацией Тита Ливия.

Как уже упоминалось, еще перед походом Масинисса был просватан за дочь Гасдрубала, сына Гисгона, но к описываемому времени отец пересмотрел планы на ее будущее, и главным фактором, повлиявшим на его решение, вновь стала политическая конъюнктура и забота о благе Карфагена. Дело заключалось в том, что, пока Масинисса воевал в Испании, скончался его отец, царь Гала, после чего в Нумидии развернулась борьба за власть. Таким образом, из завидного жениха Масинисса превратился в обычного командира конного отряда, которому еще предстояло отстоять свое право на отцовский престол. Исходя из этого, карфагенское правительство решило поменять политику в отношении нумидийских племен и сосредоточило усилия на привлечении на свою сторону Сифакса. Эти усилия вскоре дали результат, а в качестве дополнительной награды за союз пунийцы предложили в жены Сифаксу дочь Гасдрубала Софонисбу, причем, по словам Аппиана, без ведома не только Масиниссы, но и ее отца, что звучит весьма странно. Так или иначе, но Софонисба вышла замуж за Сифакса и впоследствии приобрела на мужа большое влияние. Для Масиниссы это был жестокий удар, и он в отместку решился перейти на сторону римлян. Об этом своем намерении он и сообщил Силану. (Слова Ливия о том, что после этого он отправился в Африку, не согласуются ни с данными Аппиана, ни с приводимым в дальнейшем сведениями самого Ливия, из которых следует, что в конце того же года у Масиниссы была встреча со Сципионом; сомнительно, чтобы до нее Масинисса успел съездить в Нумидию и вернуться, не вступив в борьбу со своими соперниками) (Аппиан, Ливия, 19; Ливий, XXVIII, 16, 14–12; ХХIХ, 29).

Монета с портретом нумидийского царя Масиниссы.

Но и такого перспективного союзника, как Масинисса, Сципиону показалось недостаточно, и он решился на дерзкую авантюру – возобновить договор с Сифаксом. Римский полководец был уверен, что и Карфагену Сифакс будет верен лишь настолько, насколько это будет казаться ему выгодным, а недавние победы римлян в Испании могут опять повлиять на его симпатии. Гай Лелий, которого Сципион отправил к нумидийскому царю, сумел заинтересовать его своим предложением, но скрепить союз клятвой Сифакс был согласен только в том случае, если римский полководец приедет к нему лично, положившись на гарантии неприкосновенности. Каким бы опасным ни казалось путешествие в земли, формально входившие в состав Карфагенской державы, перспективы, открывавшиеся в случае успеха миссии, были слишком заманчивы, и Сципион согласился. Передав управление Испанией Луцию Марцию в Тарраконе и Марку Юнию Силану в Новом Карфагене, он вместе с Гаем Лелием и небольшой свитой на двух квинкверемах отправился в Африку.

Дальнейшие события были вполне достойны того, чтобы послужить материалом для эпизода в приключенческом романе. Волею случая в день выхода Сципиона в море из Гадеса по направлению к резиденции Сифакса, Сиге, отправились семь пунийских трирем, на одной из которых находился Гасдрубал, сын Гисгона. Увидев два римских корабля, карфагеняне попытались их перехватить, но Сципиона выручил усилившийся ветер, и римляне достигли желанной гавани раньше, где их уже не осмелились атаковать. Гасдрубал тем не менее высадился первым, а сразу за ним и Сципион с Лелием. Сифакс радушно принял столь важных гостей и, не желая ослаблять пикантность ситуации, предложил вместе обсудить приведшие их к нему дела. Римлянин не стал вести переговоры с Гасдрубалом, сославшись на отсутствие санкции сената, но на приглашение к совместному пиру согласился. Так, во дворце нумидийского царя за одним столом и, следуя его желанию, на одном ложе два непримиримых врага развлекали хозяина легкой беседой, в ходе которой Сципион своим обхождением и вежливостью расположил к себе не только Сифакса, но и Гасдрубала. После этого вечера пуниец признался Сифаксу, что Сципион показался ему еще опасней в дружеской беседе, чем на поле боя (Полибий, XI, 24а, 4; Ливий, XXVIII, 17, 12–16; 18, 1–7).

Опасения Гасдрубала полностью оправдались. Личное обаяние Сципиона вновь хорошо ему послужило, и он заключил союз с Сифаксом. Условия этого договора неизвестны, что, впрочем, не так и важно, поскольку жизнь ему была уготована недолгая. Как бы то ни было, это был серьезный успех, и удачливый дипломат вернулся в Испанию, едва не погибнув в штормовом море на обратном пути.

Наведение порядка

Теперь, когда с карфагенским влиянием на Пиренейском полуострове было покончено, Сципион спешил заменить его римским. Прежде всего, следовало примерно покарать изменников, первыми среди которых были жители городов Кастулон и Илитургис. После гибели Сципионов они нарушили союз, заключенный ранее с римлянами, а в Илитургисе еще и истребили римский гарнизон. В их отношении Публий Корнелий Сципион был не склонен проявлять щепетильность. Отправив Луция Марция с третьей армией осаждать Кастулон, он с остальными силами подступил к Илитургису. Горожане знали, что на пощаду рассчитывать не приходится, и все, вплоть до женщин и детей, вышли на стены, готовые стоять насмерть. Несколько штурмов были ими отбиты, и перед римлянами встала реальная перспектива потерпеть поражение, которое могло поставить под угрозу то, что было завоевано раньше. Сципион понимал, что, если измена не будет отомщена, это может вновь поколебать лояльность иберов, и значит, войти в город нужно было любой ценой. Вдохновляя солдат личным примером, он сам повел их на очередной приступ, поддержанный с другого направления атакой под предводительством Гая Лелия, и на этот раз сопротивление было сломлено. Город был сожжен и разрушен, а его жители поголовно истреблены, вне зависимости от пола и возраста (Ливий, XXVIII, 19; 20, 1–7).

Жуткая расправа над Илитургисом оказала свое действие и на жителей Кастулона. Населявшие его иберы, находясь в страхе перед подобной же участью, поспешили наладить контакт со Сципионом и сдали город вместе с занимавшим его пунийским гарнизоном. Вряд ли эта капитуляция полностью сняла с них ответственность за прошлое непостоянство, и наверняка многие из кастулонцев были отправлены на невольничьи рынки, но массовых убийств им, по-видимому, удалось избежать.

После взятия Кастулона Сципион вернулся в Новый Карфаген, организовывать обещанные ранее в память отца и дяди гладиаторские бои, а завершить покорение иберийских племен, до сих пор не признавших власть Рима, было поручено Луцию Марцию. Вначале все складывалось для него успешно, и два города южнее Бетиса сдались без боя, но под Остиппо, связи которого с карфагенянами были традиционно сильны, римляне встретили сопротивление. Положение горожан было отчаянное, милости от римлян они не ждали и в то же время знали, что выдержать осаду будет нереально. Не видя другого выхода, они решили подороже отдать свои жизни и не дать возможности врагам хоть как-то выиграть от своей победы. На форуме был сложен огромный костер, на него посадили женщин с детьми и положили все ценности. После этого ворота распахнулись, и в своей последней атаке горожане отбросили вначале римскую конницу, потом велитов, и, только подойдя к самому лагерю, они были остановлены тяжелой пехотой, окружены и перебиты. Тем временем костер на форуме был подожжен, и все мирные жители тоже погибли, в огне или от рук тех, кто не пошел на вылазку. Ворвавшимся в город римлянам не досталось ничего – ни сокровищ, ни рабов. К счастью для Луция Марция и Сципиона, случаи такого упорства были все же единичны, и остальные города Южной Испании капитулировали без сопротивления (Ливий, XXVIII, 22; 23, 1–5).

Но римлянам было рано расслабляться, так как все, чего они достигли за последние годы войны в Испании, могло пойти прахом. Иберам очень быстро стало ясно, что с долгожданным изгнанием карфагенян они не стали свободнее и теперь им снова надо давать людей для службы в чужой армии и участия в заграничных походах, а в их городах будут стоять иностранные гарнизоны. Для того чтобы поставить под угрозу римские завоевания, оказалось достаточно малого – всего лишь распространения слухов, что Сципион опасно заболел и уже чуть ли не при смерти. Сразу же по всей стране, особенно на ее окраинах, начались волнения. Многие иберийские племена, чьи отряды в качестве союзников вошли в состав римской армии, решили воспользоваться благоприятным, как им казалось, моментом, чтобы порвать с новыми хозяевами. Особенно остро сложилась ситуация на севере, где вожди Индибил и Мандоний, разочаровавшись в надеждах занять лидирующее положение среди иберов после изгнания карфагенян, подняли на восстание племя лацетанов и напали на сохранявших лояльность римлянам свессетанов и седетанов.

Положение усугубилось открытым мятежом, который едва не вспыхнул уже в римских войсках, в лагере под Сукроном, между Ибером и Новым Карфагеном, где размещалось восемь тысяч человек. В тех местах давно уже не велось боевых действий и сложилась типичная ситуация, когда безделье влияет на армию более разрушительно, чем самая сильная опасность. Привыкшие к войне и добыче воины постепенно начинали роптать на своих командиров, им было непонятно, почему их держат среди замиренных племен, а не отправляют туда, где бои еще продолжаются, или назад в Италию. Дисциплина падала, а уверенность в безнаказанности подогревалась слухами о смерти Сципиона. Вскоре начались грабежи местного населения, а когда военные трибуны попытались восстановить порядок, их просто выгнали из лагеря. В качестве предводителей были выбраны простые солдаты Гай Альбий и Гай Атрий. Они надеялись, что со смертью Сципиона война в Испании разразится с новой силой и тогда никто не сможет помешать им продолжать вымогать деньги у союзников и грабить города (Ливий, XXVIII, 24, 5–16).

Однако разрушить эти планы оказалось не труднее, чем разработать. Когда выяснилось, что Сципион жив и здоров, мятежные настроения среди солдат сами собой пошли на убыль. Когда же разнеслась весть о том, что и Индибил с Мандонием прекратили свое восстание, как только узнали, что Сципион жив, стало ясно, что их выступление заранее обречено на провал. Вскоре от самого Сципиона в лагерь прибыли семь военных трибунов, которым удалось разрядить ситуацию, расспросив легионеров о причинах их недовольства. Они были стандартны: задержка с выплатой жалованья и отсутствие наград за прошлые победы. Сципион, которому до этого не приходилось подавлять мятежи в собственной армии, посчитал, что самым простым выходом будет удовлетворение претензий воинов, тем более что они были обоснованными, и вместе с тем покарать главных зачинщиков беспорядков, ограничившись для остальных лишь словесным порицанием. Такая мягкость объяснялась не в последнюю очередь тем, что год подходил к концу, а значит, приближалось время консульских выборов, на участие в которых Сципион уже нацелился. Необходимые деньги были вскоре собраны, и для их получения солдат пригласили прийти в Новый Карфаген. Поскольку до серьезных бесчинств дело так и не дошло, все участники бунта надеялись на снисходительное к себе отношение и в полном составе явились за жалованьем (Полибий, XI, 25; 26; Ливий, XXVIII, 25).

Их ждали. Перед тем как мятежная армия вошла в город, ее главарей по отдельности пригласили на пир, где они и были схвачены. Когда же на следующий день солдаты собрались на форуме, надеясь получить свои деньги, их окружили верные Сципиону войска, а сам полководец обратился к ним с обвинительной речью (у Ливия ее изложение заняло больше места, чем рассказ о самом бунте). После этого на форум были выведены зачинщики мятежа и подвергнуты показательной казни. Остальных воинов заставили повторно присягнуть на верность римскому народу, после чего им было выплачено обещанное жалованье (Полибий, XI, 27; 28; 29; 30; Ливий, XXVIII, 26, 7–15; 27; 28; 29, 9–12). В традициях римской армии такие меры по ликвидации солдатских мятежей никак не могли считаться достаточными, и воины Сципиона могли только радоваться, что им довелось служить под началом такого полководца. Его весьма либеральное отношение к своим солдатам и их проступкам во многом послужило причиной того, что армия Сципиона не без оснований называлась его политическими противниками наименее дисциплинированной и управляемой, по крайней мере, в отсутствие своего военачальника.

Тем временем у римлян появилась возможность избавиться от последних остатков присутствия карфагенян в Испании. Их оплотом оставался Гадес, который пунийское командование в Испании, прежде всего Магон Баркид, не оставляло надежды использовать в качестве отправной точки для возобновления активных боевых действий на Пиренейском полуострове. Формировалась новая армия, для которой командиром гадесского гарнизона Ганноном и Магоном был проведен большой набор воинов на африканском побережье и в Южной Испании. Однако в Гадесе нашлось немало сочувствующих римлянам, которые и сообщили им о своей готовности сдать город вместе с гарнизоном. Между заговорщиками и римским командованием был утвержден соответствующий договор, после чего к Гадесу направились Луций Марций с велитами и Гай Лелий с семью триремами и одной квинкверемой. По пути солдаты Луция Марция разгромили только что сформированный пунийцами четырехтысячный отряд иберов, но главные расчеты римского командования не оправдались: Магон каким-то образом узнал о планирующейся измене, и заговорщики были схвачены. Их посадили на квинкверему, которая под защитой восьми трирем должна была доставить их в Карфаген. Неожиданно при входе в Гибралтарский пролив карфагенская эскадра наткнулась на корабли Гая Лелия. В дальнейшем бою успех сопутствовал римлянам: их квинкверема потопила две пунийские триремы, а у третьей сломала весла. Пользуясь поднявшимся ветром, уцелевшие корабли ушли в Карфаген.

Вскоре римлянам стало известно о провале заговора в Гадесе, и, не чувствуя себя в силах взять город самостоятельно, Гай Лелий и Луций Марций вернулись в Новый Карфаген. Это, а также информация о восстании илергетов побудили Магона отправить гонцов в Карфаген с просьбой прислать подкрепления, пока сохраняется благоприятный момент для развития наступления (Ливий, XXVIII, 23, 6–8; 30; 31, 1–4).

Основания для таких планов были, поскольку ситуация в стране продолжала оставаться напряженной и после подавления солдатского мятежа. Собственно, именно известия о казни его главарей и послужили толчком к новой активизации восстания Индибила и Мандония, которые были теперь уверены, что за их измену наказание будет не менее суровым. Собрав двадцать тысяч пехоты и две с половиной тысячи всадников, преимущественно из илергетов и лацетанов, они вернулись в область седетанов.

Ожидать ответных действий вождям пришлось недолго. Сразу после того, как пришедшим из-под Сукрона легионерам было выплачено обещанное жалованье, римская армия во главе со Сципионом выступила из Нового Карфагена и уже через две недели находилась в виду иберийского лагеря. Между ними лежало поле, окруженное горами, и Сципион решил, что место хорошо подходит для засады. Чтобы выманить неприятеля, он приказал пасти перед вражеским лагерем скот. Иберы не выдержали соблазна и попытались его отбить, но были вначале встречены велитами, а потом смяты и частично окружены всадниками Гая Лелия, заранее скрытыми за отрогом одной из гор. Однако эта неудача ничуть не уменьшила решимости Индибила и Мандония, которые на следующий же день дали римлянам новое сражение. Ширина долины была недостаточной, чтобы в ней могло развернуться все иберийское войско, и около трети пехоты заняли позицию на склоне холма. Сципион использовал особенности рельефа местности по-другому: строю илергетов и лацетанов противостояла только пехота, а конница Гая Лелия осуществляла по холмам обходный маневр в тыл вражескому войску. Иберы и на этот раз поняли замысел римского полководца только тогда, когда отступать было уже поздно. Блокированные спереди и сзади, они храбро защищались, и все те, кто сражался в самой долине, были перебиты до последнего человека. Таким образом, если верить данным Ливия, из восставших пало примерно двенадцать тысяч пехотинцев и две с половиной тысячи всадников, еще три тысячи были взяты в плен при последующем захвате лагеря; у римлян погибло около тысячи двухсот человек и было ранено около трех тысяч. Те из илергетов и лацетанов, что стояли на склоне холма, вообще не вступили в сражение и без труда спаслись, равно как и сами Индибил с Мандонием (Полибий, XI, 31; 32; 33, 1–6; Ливий, XXVIII, 32; 33; 34, 1–2).

Продолжать сопротивление было бессмысленно, и единственное, что оставалось Индибилу и Мандонию, – это капитулировать, понадеявшись на милость победителя. Выход оказался вовсе неплохим: вопреки принятой римлянами традиции отношения к побежденным народам, Сципион не только никого не казнил, но даже не потребовал заложников или сдачи оружия, и все, чем пришлось пожертвовать иберам, – это определенная денежная сумма для выплаты жалованья легионерам (Ливий, XXVIII, 34, 1–11). Всякому трезво мыслящему человеку (и Сципиону в том числе) должно было быть ясно: несмотря на победу, гарантий верности илергетов и лацетанов не было никаких, и ничто не мешало им снова восстать, если римлянам вдруг опять изменит удача или иберам надоест их присутствие. Но и в проявленном Сципионом, казалось бы, легкомысленном милосердии был свой практический расчет. Он был уверен, что Индибил и Мандоний с готовностью пойдут на его условия и в ближайшее время будут вести себя тихо, что даст ему формальное основание объявить об окончательном замирении Испании и установлении там власти Рима. С такими заслугами победа Сципиона на консульских выборах, до которых оставались считаные месяцы, была делом почти решенным. Получив же новую должность, он должен был получить и новую провинцию, так что обстановка в Испании уже в следующем году его, вероятно, не очень беспокоила.

(Преемникам Сципиона в Испании действительно очень скоро пришлось расхлебывать последствия его политики. Летом следующего, 205 г. до н. э. Индибил начал новое восстание, рассудив, что теперь у римлян в Испании нет достойного полководца и настало время вернуть себе свободу. В решающем сражении объединенная армия проконсулов Луция Лентула и Луция Манлия Ацидина наголову разгромила войска иберийских племен. Индибил с честью пал в бою, а Мандоний и другие вожди, повинные в восстании, были выданы римлянам и казнены. С иберов стребовали годовую дань в двукратном размере, полугодовой запас зерна, плащи и тоги для войска и заложников от почти тридцати племен (Ливий, XXIX, 1, 19–26; 2; 3, 1–5).

Подготовка к экспедиции в Африку – вот что по-настоящему занимало Сципиона в то время. Получив деньги от илергетов, он вместе с Луцием Марцием направился на юг, к Гадесу, – нужно было завершить переговоры с Масиниссой. Нумидиец уже давно намеревался поменять лагерь, но прежде он хотел непременно лично встретиться со Сципионом и скрепить с ним союзный договор дружеским рукопожатием. Через Луция Марция Масинисса узнал о приближении Сципиона и под предлогом грабежа окрестных земель добился у командовавшего гадесским гарнизоном Магона разрешения выйти за пределы города. Последовавшую встречу римский полководец мог с полным правом занести в список своих дипломатических успехов. Если еще, по слухам о его подвигах, нумидийский вождь был готов относиться к Сципиону со всем возможным уважением, то, пообщавшись с ним, он проникся к римлянину искренним восхищением, которое сохранял на протяжении всей жизни. Вначале Масинисса горячо отблагодарил проконсула за освобождение своего племянника, а потом выразил желание служить Сципиону и римскому народу лучше, чем любой другой иноземец. Он поддержал планы перенести войну в Африку, где сам мог бы быть наиболее полезен Сципиону. В итоге цель встречи была достигнута: заключен союз между Масиниссой и Сципионом, выступавшим от лица Римской республики. Чтобы карфагеняне не узнали об этом раньше времени, Масиниссе было велено вернуться в Гадес, а для большего правдоподобия успешного похода ему разрешили разграбить окрестности города (Ливий, XXVIII, 35).

После подавления мятежа в римской армии и восстания илергетов и лацетанов все усилия Магона Баркида, пытавшегося подготовить в Гадесе базу для наступления в Испании, оказались безнадежны. В Карфагене это тоже понимали и приказали Магону перевести весь подчиненный ему флот к берегам Италии, набрать там воинов из кельтов и лигурийцев и привести подкрепления в помощь Ганнибалу. Перед тем как отправиться в поход, Магон в добавление к деньгам, присланным ему из Карфагена, изъял у жителей Гадеса все имевшееся в наличии золото и серебро, а заодно опустошил городскую казну и храмы. Затем его флот вышел в море и вдоль побережья дошел до Нового Карфагена, который Магону пришла фантазия попытаться захватить. Сохранить свое приближение в тайне он не смог и, наверное, не хотел, так как рассчитывал, что в городе найдутся сторонники карфагенян, которые попытаются помочь ему при штурме. Достиг он совсем другого: при известии о разорении окрестных полей гарнизон и жители города приготовились к отпору, и когда ночью Магон произвел высадку со стороны лагуны, где римляне в свое время вошли в город, его воины были встречены яростной атакой и бежали при первом же натиске врага. В начавшейся панике многие пунийцы так и не сумели вернуться на свои корабли, а всего их за ночь погибло около восьмисот человек (Ливий, XXVIII, 36).

Потерпев неудачу под Новым Карфагеном, Магон пришел назад к Гадесу, но его жители пунийцев к себе не пустили, очевидно памятуя о недавнем грабеже. Штурмовать Гадес Магон не мог и только расправился с его суффетами, которых сумел выманить из города. Как только карфагеняне ушли, жители Гадеса тут же сдали город римлянам. Последняя база пунийцев в Испании прекратила свое существование. После этого Магон направил свой флот к острову Питиусе (Ибиса), где местные пунийские колонисты не только помогли его воинам, но и пополнили их ряды добровольцами. Осень заканчивалась, и в качестве места для зимовки Магон наметил Балеарские острова, однако и здесь не обошлось без неприятностей. К большему острову пунийцам пристать не удалось, настолько мощному обстрелу подвергли их корабли его жители. Подойдя к меньшему из островов, Магон действовал осмотрительнее: его воины высадились вне главной гавани и без сопротивления завладели городом. После этого зимовка для карфагенян прошла спокойно, а две тысячи островитян были набраны в армию и отосланы в Карфаген (Ливий, XXVIII, 37).

В конце 206 г. до н. э. Сципион передал командование вновь обретенной провинцией Луцию Лентулу и Луцию Манлию Ацидину, а сам с эскадрой в десять кораблей вернулся в Рим. Отчитываясь перед сенаторами об исполнении должности и перечислив свои заслуги (разбиты четыре вражеские армии, а в Испании не осталось ни одного карфагенянина), в качестве награды для себя Сципион попросил триумф, хотя и не настаивал на нем, так как до него ни один проконсул подобной почести не удостаивался. Не дали ее в этот раз и Сципиону, но зато отметили его победу гекатомбами – жертвоприношением сотни быков.

* * *

С самого начала войны ситуация в Испании неоднократно менялась, и ни одна из сторон не могла считать, что ее успехи окончательны. Теперь, после четырех лет пребывания в стране Сципиона, положение римлян утвердилось как никогда прочно. Больше у карфагенян не было шансов вернуть свои владения на полуострове, а значит, больше не было шансов отправить в помощь Ганнибалу сколько-нибудь крупную армию. Тем самым был окончательно предрешен исход всей войны, проигравшим в которой оказался Карфаген.

Италия, 206 г. до н. э

Характеризуя военную кампанию 206 г. до н. э. в Италии, можно сказать, что на всем ее протяжении противоборствующие стороны продолжали находиться под впечатлением итогов битвы при Метавре. Очередными римскими консулами были выбраны Луций Ветурий Филон и Квинт Цецилий Метелл. Оба они были легатами и отличились во время уничтожения армии Гасдрубала, что и способствовало их назначению. Правда, с получением новой должности они ничего не прибавили к своему прежнему послужному списку, и объяснялось это практически полным отсутствием боевой активности в Италии. Казалось, что после тринадцати лет войны наконец наступило перемирие. Сенаторы даже предложили консулам побуждать людей возвращаться к работе на земле: теперь, когда вражеская армия находится далеко на юге Апеннинского полуострова, заботиться об урожае в Лации не опаснее, чем на Сицилии (Ливий, XXVIII, 11, 8–9).

Едва ли не единственной боевой операцией римских войск, состоявшейся в этом году, стал поход консульских армий на Консенцию, главный город Бруттия. Штурмовать его, по-видимому, не пытались, ограничившись грабежом окрестностей. Когда нагруженные добычей римляне проходили через какое-то ущелье, они подверглись нападению бруттиев и нумидийцев. Хотя вначале положение казалось опасным, для римлян все обошлось благополучно, и они не только сохранили обоз, но и почти не понесли потерь. На пути из Бруттия консульские армии вошли в Луканию, жители которой и раньше намеревались оставить союз с карфагенянами, а теперь окончательно признали над собой власть Рима (Ливий, XXVIII, 11, 13–15).

В том, что дело Ганнибала проиграно, не сомневался, наверное, уже никто, в том числе и сам Пуниец. Находясь в Бруттии, где его блокировали многократно превосходившие вражеские войска, он ничего не предпринимал в течение всего года, что было и не удивительно. Колоссальное напряжение, переживаемое им вот уже больше десяти лет подряд, потеря всего, чего ему удалось ценой этого достичь, наконец, гибель брата – все это в конечном итоге не могло не привести к депрессии и чувству полной безысходности. Но вот что удивляло античных авторов и удивляет до сих пор. Даже теперь, когда надежды не оставалось ни на собственные силы, ни на помощь извне, продовольствия и денег не хватало, и, наконец, несмотря на то что, находясь в этом положении, пунийские воины были обречены на бездействие, среди них ни разу не возникло попыток к мятежу или волнениям. Неизвестно, чтобы за время нахождения пунийской армии в Бруттии хоть один из ее отрядов пытался перейти к римлянам, хотя можно не сомневаться, что, имей место такой случай, наши авторы не упустили бы возможности о нем рассказать. Ганнибал по-прежнему мог полностью положиться на своих ветеранов.

Италия, 205 г. до н. э

В Риме мало кто мог сомневаться в том, кто станет одним из консулов 205 г. до н. э. После того как Публий Корнелий Сципион вернулся из Испании, он стал поистине народным героем. Количество желающих принять участие в выборах было самым большим с тех пор, как началась война. Люди съезжались не только проголосовать, но и просто посмотреть на прославленного полководца, любимца Фортуны. Толпы народа собирались и на Капитолии, где Сципион совершал жертвоприношения, и у его дома. Все ждали, что именно ему предстоит победоносно завершить эту войну, что он выгонит остатки карфагенского войска из Италии и добьет противника уже в Африке (несомненно, сам покоритель Испании хорошо постарался для создания соответствующего настроения в обществе). В итоге, в соответствии с волей всех центурий, Публий Корнелий Сципион был избран консулом, а его напарником стал Публий Лициний Красс. Распределение провинций тоже прошло в полном соответствии с желанием Сципиона. Поскольку Публий Лициний Красс занимал должность великого понтифика, ему полагалось оставаться в Италии, поэтому он без жеребьевки взял себе Бруттий, уступив Сципиону Сицилию (Ливий, XXVIII, 38, 6–12).

Теперь было необходимо получить от сената разрешение на ведение войны в Африке. В том, что это будет легко, Сципион сомневался и заранее давал понять, что, если такового разрешения не последует, он обратится к народному собранию. Действительно, далеко не всем сенаторам, особенно наиболее влиятельным из них, понравилась инициатива молодого полководца, но большинство из них, зная, насколько популярен Сципион в народе, не решалось возражать в открытую. Спросили мнение Фабия Максима. Никогда не боявшийся отстаивать свою точку зрения, Кунктатор и теперь не посчитался с господствующими настроениями и высказался против африканской экспедиции. Причины приводились разные. Прежде всего, ее не стоило начинать, пока в самой Италии находится армия Ганнибала – противника по-прежнему опасного и достойного. Воспользовавшись отсутствием одного из консулов, пунийцы могут переправить Ганнибалу новые подкрепления и вновь атаковать Рим. Далее, на содержание консульских армий, находящихся так далеко друг от друга, просто не хватит средств. Наконец, ведение войны в Африке грозит неизмеримо большими трудностями, чем те, с которыми пришлось столкнуться в Италии и даже в Испании (Ливий, XXVIII, 40–42).

В своей ответной речи, подкрепленной соответствующими историческими примерами, Сципион преимущественно заострил внимание на том, что экспедиция в Африку вовсе не является такой безнадежной, как это хочет показать Фабий. Шансов на успех гораздо больше, если учесть само государственное устройство Карфагена: его наемная армия не отличается верностью, а подвластные племена только мечтают избавиться от своих господ (Ливий, XXVIII, 43–44; Аппиан, Ливия, 7).

Обстановка накалялась: все слышали о том, что Сципион намерен обратиться к народному собранию, если не получит разрешения от сената, и теперь его спросили, станет ли он соблюдать решение сената. Сципион ответил, что будет действовать, как потребует благо государства. Обратились к народным трибунам, и те потребовали, чтобы Сципион заранее определил, чьему решению он будет подчиняться – сената или народного собрания. Тот попросил день на размышление и обсуждение с коллегой, после чего заявил, что последует решению сенаторов.

Надежды Сципиона оправдались: ему разрешили воевать в Африке, если он сочтет это нужным, и предоставляли флот в тридцать кораблей. Правда, в проведении воинского набора ему отказали, но зато он имел право нанимать добровольцев за собственный счет, как если бы окончательный разгром Карфагена был его личным делом (Ливий, XXVIII, 45, 13–14; Аппиан, Ливия, 7).

И этого оказалось совершенно достаточно. По всей Италии, прежде всего в этрусских и умбро-сабелльских городах, началась настоящая кампания по сбору средств и материалов на снаряжение армии и флота для африканской экспедиции (так, только город Арретий поставил три тысячи щитов, столько же шлемов, различные копья и дротики, а также топоры, косы, заступы, корзины, ручные мельницы в количестве, достаточном для сорока боевых кораблей; кроме этого, сто двадцать тысяч модиев пшеницы и дорожные деньги десятникам и гребцам). Города Умбрии и Сабинии (Нурсия, Реата, Амитерн) выставляли солдат, много добровольцев на флот вызвались из племен марсов, пелигнов и марруцинов, а из города Камерин пришла когорта в шестьсот человек. Всего в армию Сципиона вступило семь тысяч добровольцев. Было заложено тридцать кораблей (двадцать квинкверем и десять квадрирем), при этом строительство велось такими темпами, что было закончено уже через полтора месяца. Располагая этими силами, Сципион переправился на Сицилию, где продолжил подготовку к атаке на Карфаген (Ливий, XXVIII, 45, 15–21; 46, 1).

Кроме италийских добровольцев в армию Сципиона вошли «штрафные» легионы, до сих пор дислоцированные на Сицилии. Несмотря на то что в Риме они продолжали считаться «опальными», консул ничуть не сомневался в их боеспособности и опыте, ведь они вынесли всю тяжесть войны на Сицилии, а в свое время, как и сам консул, сражались и выжили под Каннами. Им и предстояло составить основу армии вторжения.

Для обеспечения снабжения войск Сципион распределил людей по разным городам, потребовав продовольствие от сицилийцев (оставив нетронутыми запасы, привезенные из Италии), а чтобы экипировать конницу, провел любопытную комбинацию. Он заранее выделил из добровольцев триста человек, но никаким оружием их не снабдил и вообще не объяснял их будущего назначения. Одновременно с этим Сципион приказал тремстам самым знатным и богатым сицилийским юношам явиться к нему верхом с полным снаряжением. В назначенный день все были на месте, хотя ни самих всадников, ни тем более их родителей и родственников не привлекала перспектива участия в заморском предприятии римлян. Сципиону все это было отлично известно, и на общем сборе он объявил сицилийцам, что, поскольку до него дошли слухи, будто кто-то из них боится идти в поход, он готов выслушать недовольных, так как не хочет вести с собой в Африку негодных солдат. Один из всадников решился высказать свое нежелание идти на войну, и Сципион разрешил ему вернуться домой при условии, что оружие, лошадь и всю амуницию он передаст человеку, готовому его заменить, а также обучит его конному бою. Юноша с радостью согласился, а остальные, видя такое понимание своих настроений со стороны полководца, тоже пожелали выставить вместо себя добровольцев. Сципион выполнил и их просьбу, в результате чего в его распоряжении оказалось триста комплектов доспехов и отлично снаряженных лошадей, которые он передал тем самым тремстам воинам, которых ранее специально не вооружал. Так без каких-либо затрат со стороны Сципиона в его армии появился конный отряд (Ливий, XXIX, 1, 1–11; Аппиан, Ливия, 8).

Обустроив свои войска на новом месте, Сципион прибыл в Сиракузы, где занялся разбором жалоб местного населения. Особым указом он возвращал сиракузянам утраченное во время войны имущество (предыдущее распоряжение сената выполнялось, очевидно, плохо), а тех из римлян, кто отказывался подчиняться, привлекал к суду. Благодаря этому Сципион обеспечил себе уважение и готовность помочь в подготовке похода не только сиракузян, но и остальных сицилийцев (Ливий, XXIX, 1, 15–18).

* * *

Слова Фабия Максима о том, что если один из консулов покинет Италию, то карфагеняне смогут этим воспользоваться и прислать Ганнибалу новые подкрепления, оказались пророческими. Брат Ганнибала Магон, проведший зиму на Балеарских островах, существенно пополнил там свою армию, которая теперь достигала двенадцати тысяч пехотинцев и почти двух тысяч всадников. Летом он под охраной тридцати боевых кораблей переправил эти силы в Северную Италию. В той области побережье никак не охранялось, и внезапным налетом пунийцы захватили Геную. Главной надеждой Магона, как в свое время и Ганнибала с Гасдрубалом, было поднять на восстание против римлян местные племена, прежде всего кельтов. Для этого он заключил союз с ингавнами и поддержал их в войне с другим племенем – горными эпантериями. Начало похода складывалось для Магона успешно, и один за другим отряды кельтских племен начали вливаться в ряды его армии. Правда, когда до Магона дошли сведения о подготовке Сципионом высадки в Африке, большую часть его флота пришлось отправить обратно для защиты берега. Остались только десять кораблей, экипажам которых Магон предписал охранять город Савону, где находилась взятая пунийцами добыча (Ливий, XXVIII, 46, 7–11).

Новости об очередном вторжении на севере очень обеспокоили сенаторов. Чтобы противодействовать угрозе, проконсул Марк Ливий должен был перейти из Апулии под Аримин, а два городских легиона поручались управлению Марка Валерия Левина, который отвел их в Арретий. В задачу римских полководцев пока не входило уничтожение вражеского контингента, их цель была, как и в случае с Гасдрубалом, не допустить встречи Магона с Ганнибалом. В сравнении с ситуацией двухгодичной давности сделать это было куда проще, так как Ганнибал даже не пытался выйти за пределы Бруттия, проведя все лето у храма Юноны Лацинийской. Да и трудно ему было надеяться на успешный проход через всю Италию, в то время как солдаты его армии страдали от голода, а еще больше от разыгравшейся в той области чумы. Пожалуй, единственным значимым поступком Ганнибала за это лето стало основание и освящение алтаря, снабженного большой надписью на пунийском и греческом языках, в которой рассказывалось о ходе войны. Впоследствии эту надпись видел Полибий и использовал ее информацию в своем труде.

* * *

Пока на Сицилии шла подготовка к полномасштабному вторжению в Африку, Сципион отправил в набег на карфагенские территории эскадру под командованием Гая Лелия. Римские корабли ночью подошли к берегу поблизости от Гиппона Царского, а на рассвете солдаты и моряки начали грабить окрестности. Не ожидавшие ничего подобного местные жители не могли не только организовать сопротивление, но даже спокойно разобраться в ситуации и отправили гонцов, которые сообщили в Карфаген, что прибыл большой римский флот во главе с самим Сципионом (Ливий, XXIX, 1, 14; 3, 6–8).

В пунийской столице началась паника, так как по опыту все очень хорошо знали, насколько шатким станет положение Карфагена, если непосредственно на его территории будет действовать сильная вражеская армия. Начали предпринимать активные меры для отражения угрозы: было решено объявить воинский набор среди собственно пунийского населения, дополнить его вербовкой новых ливийских наемников, отправить Гасдрубала, сына Гисгона, на охоту за слонами, подготовить Карфаген к осаде и выслать корабли для атаки римского флота у Гиппона Царского. Вскоре, однако, выяснилось, что римский отряд очень мал и во главе его находится не Сципион, который по-прежнему оставался на Сицилии, а Гай Лелий. Осознав, что непосредственной опасности вражеского вторжения пока нет, пунийцы тем не менее постарались сделать все, чтобы исключить ее в будущем или, по крайней мере, максимально отдалить. Для этого было необходимо активизировать действия в самой Италии, о чем были проинструктированы пунийские полководцы. Магону предписали идти на соединение с Ганнибалом и угрожать Риму, а для усиления его армии были направлены двадцать пять боевых кораблей, шесть тысяч пехотинцев, восемьсот всадников и семь слонов, а также деньги для наемников. Для подтверждения ранее заключенных союзов были направлены посольства к Сифаксу и остальным африканским вождям. Вспомнили и о македонском царе Филиппе V, которому пообещали двести серебряных талантов, если он высадит армию в Италии или на Сицилии (Ливий, XXIX, 3, 9–15; 4, 1–6; Аппиан, Ливия, 9).

В то же самое время, пока солдаты Гая Лелия собирали добычу, к нему с несколькими всадниками прибыл Масинисса. С момента их последней встречи в Испании в жизни нумидийского царевича произошло множество событий, в результате которых он превратился из наследника царства в бесправного изгнанника и заклятого врага Сифакса и карфагенян. История его приключений достойна того, чтобы быть пересказанной хотя бы вкратце.

Масинисса воевал в Испании, когда умер его отец, царь западно-нумидийского племени массилиев, Гала. Его трон перешел к брату Эзалку, который тоже вскоре умер, передав власть сыну Капуссе. Однако Капусса был свергнут и убит в борьбе с дальним родственником царского дома Мазетулом, который стал править от имени последнего сына Эзалка, малолетнего Лакумаза. Теперь главным врагом Мазетула стал Масинисса, и, чтобы усилить свою позицию, он поспешил заключить союз с Сифаксом.

Получив известия о смерти отца и дяди, Масинисса приехал из Испании и вступил в пределы своей страны. Хотя силы его поначалу были невелики, он атаковал Лакумаза и разбил его войско. Следующим противником стал Мазетул, но и его значительно более многочисленная армия (пятнадцать тысяч пехоты и десять тысяч конницы) была разгромлена. Вернув себе отцовское царство, Масинисса установил мир с Мазетулом и Лакумазом, но оставалось еще одолеть Сифакса, которого Гасдрубал, сын Гисгона, умело на него натравливал. В первом же сражении новой войны Масинисса был наголову разбит и еле спасся с немногими последователями, после чего устроил базу на некой горе и разорял ближайшие карфагенские территории.

По просьбе пунийцев Сифакс направил на Масиниссу своего полководца Букара, который справился со своей задачей почти на «отлично»: массилии были разогнаны, но Масиниссе с пятьюстами пехотинцами и двумястами всадниками удалось вырваться из окружения. Вскоре воины Букара вновь его настигли, и на этот раз из всего отряда уцелело только пятеро. Одним из счастливчиков оказался получивший ранение Масинисса. Чтобы спастись от преследования, они бросились вплавь через протекавшую поблизости широкую и бурную реку (возможно, Баграду). Двое из пятерых утонули. Букар посчитал, что одним из них был Масинисса, и не стал догонять выживших. Сифакс и карфагеняне торжествовали, но Масинисса и на этот раз избежал смерти и, залечив рану, возобновил борьбу за свое царство.

Началась новая война с Сифаксом. Основным районом действий Масиниссы стал горный район между Циртой и Гиппоном Царским. Войско Сифакса пошло в наступление двумя частями: одна под командованием самого царя, другая – его сына Вермины. Совместным ударом они разгромили армию Масиниссы, у которого в конце битвы осталось только около двухсот человек. Этих двухсот Масинисса поделил на три отряда, которые начали прорываться из окружения. Один из отрядов сдался, другой был уничтожен. Масинисса оказался в третьем отряде, который благополучно ушел от преследовавшего его Вермины. С шестьюдесятью всадниками он обосновался в области Малого Сирта, так и не оставив надежд на продолжение борьбы (Ливий, XXIX, 29, 6–13; 30–33). Очевидно, там он и находился, когда узнал о прибытии эскадры Гая Лелия, с которым и поспешил встретиться.

Теперь в беседе с Гаем Лелием Масинисса говорил, что начинать серьезное вторжение в Африку римлянам надо как можно скорее, пока сохраняется благоприятный момент. Сам он обязательно им поможет, а вот Сифакс в ближайшем времени непременно вернется к союзу с Карфагеном, уже на официальном уровне. Перед тем как попрощаться, Масинисса предупредил о скором прибытии крупного пунийского флота, и Лелий на следующий день отплыл обратно на Сицилию (Ливий, XXIX, 4, 7–9; 5, 1).

Вскоре после этого находившийся в Северной Италии Магон Баркид получил отправленные к нему подкрепления и приказ набрать как можно больше войска. Не теряя времени, он созвал на совет вождей кельтов и лигурийцев и объявил, что пришел освободить их от римлян, но одной его армии для борьбы явно недостаточно, особенно если силы Спурия Лукреция и Марка Ливия, контролирующие север Италии, объединятся. Ввиду этого требуется призвать дополнительные войска, и чем больше, тем лучше. Ответ был не таким, на который рассчитывал Магон. Вожди кельтов сказали, что и рады были бы поддержать пунийцев, но одна из римских армий расположена непосредственно на их территории, а другая по соседству в Этрурии, поэтому помощь они могут оказать только тайно. Лигуры тоже не отказались выставить воинов, но установили срок в два месяца, так что на серьезные подкрепления Магону в ближайшее время рассчитывать не приходилось. Вместе с тем его опасения по поводу действий римлян подтвердились, и Марк Ливий перевел свои войска из Этрурии в Цизальпинскую Галлию на соединение со Спурием Лукрецием. Правда, ничего большего они не предприняли, выжидая активных действий со стороны неприятеля, но и Магон в ближайшее время не имел возможности развивать наступление (Ливий, XXIX, 5, 2–9).

В то время как положение на севере Италии оставалось относительно стабильным, у римлян появился шанс нанести пунийцам новый удар на юге. Боевые действия в Бруттии уже давно приняли характер полупартизанской войны. Обе стороны не решались на серьезные столкновения, ограничиваясь грабительскими набегами. Во время одного из них римлянам удалось захватить нескольких жителей контролируемого карфагенянами города Локры, на восточном побережье Бруттия. Среди пленных оказались мастера, выполнявшие работы в одном из двух городских акрополей. Когда их привели в римский лагерь, их узнали находившиеся там локрийцы, ранее бежавшие из города от карфагенян. Пленные обещали, что, если их выкупят на свободу, они помогут римлянам захватить акрополь. Локрийцы тут же их выкупили, договорились о дальнейших действиях и отпустили в город, после чего через своих земляков обо всем сообщили в Сиракузы консулу Сципиону (то, что локрийцы обратились именно к нему, возможно, было обусловлено тем, что в лагере ответственного за Бруттий Публия Лициния Красса свирепствовала эпидемия, вследствие чего его армия была небоеспособна). Тот заинтересовался и приказал военным трибунам Марку Сергию и Публию Матиену с тремя тысячами воинов перейти от Регия к Локрам. Кроме них командовать предстоящей операцией было поручено легату Квинту Племинию (Ливий, XXIX, 6, 1–9).

В условленную ночь римляне подошли к стенам акрополя и с помощью мастеров-изменников проникли внутрь. Пунийских часовых перебили во сне, после чего поднялась тревога и начался бой между римским отрядом и гарнизоном акрополя. В темноте и суматохе невозможно было определить настоящие масштабы опасности, и вскоре карфагеняне, хотя их и было больше, бежали в соседний акрополь. Теперь Локры оказались поделенными между тремя силами: сам город был во власти граждан, в одном акрополе находились карфагеняне во главе с Гамилькаром, в другом – римляне под командованием Квинта Племиния. Впрочем, локрийцы в своем большинстве поддерживали римлян, что и позволило тем удержаться в городе. Ежедневные стычки не могли решить дела, и карфагеняне призвали отряды, находившиеся поблизости, а потом к городу направился с армией сам Ганнибал (Ливий, XXIX, 6, 10–16).

Когда Сципиону доложили об угрожающем положении отряда Квинта Племиния, он сразу же отплыл из Мессаны в Италию, оставив вместо себя брата Луция. Тем временем Ганнибал, подойдя к городу, приказал Гамилькару на рассвете завязать с римлянами и поддерживавшими их локрийцами решительный бой, во время которого он пойдет на штурм. Началось все, как и было задумано: гарнизон акрополя начал бой, пунийская армия подошла к стенам города, но тут произошло непредвиденное. Стрелой, выпущенной из скорпиона, был убит воин, стоявший рядом с Ганнибалом, на которого это произвело настолько сильное впечатление, что он приказал остановить штурм и разбить лагерь на безопасном расстоянии (такая пугливость полководца, с молодости лично участвовавшего в сражениях, выглядит странной; единственным логичным объяснением в данном случае кажется только не преодоленные последствия тяжелой депрессии, несомненно, охватившей Ганнибала после гибели его брата при Метавре и осознания крушения своих планов) (Ливий, XXIX, 7, 1–6).

Вечером того же дня к Локрам из Мессаны подошли корабли Сципиона, и римляне вступили в город. Когда на следующий день карфагеняне снова пошли на штурм, им навстречу из городских ворот устремились легионеры Сципиона. Успех в схватке был на стороне римлян, которым удалось убить до двухсот осаждавших. Ганнибал, узнав, что теперь ему противостоит консульская армия, дал сигнал к отступлению и, потеряв надежду отбить Локры, ночью снялся с лагеря. Гарнизону акрополя полководец посоветовал спасаться самостоятельно. Чтобы отвлечь римлян, пунийцы подожгли занимаемые ими ранее постройки и вскоре догнали свои основные силы (Ливий, XXIX, 7, 7–10).

После ухода карфагенян Сципион приказал казнить инициаторов перехода Локр к Ганнибалу, а их имущество передал вождям проримской партии. Более он не предпринял ничего, посоветовав локрийцам обратиться к римскому сенату за решением своей дальнейшей участи. Оставив в городе отряд во главе с Квинтом Племинием (часть солдат подчинялась непосредственно легату, а остальные военным трибунам Публию Матиену и Марку Сергию), он с остальной армией отбыл обратно в Мессану.

И тут локрийцам пришлось прочувствовать на себе нравы, царившие в армии Сципиона. То, что началось в Локрах после отъезда консула, заставило горожан забыть все обиды, которые им довелось ранее претерпеть от карфагенян. По словам Ливия, по части жестокости и зверств в отношении местных жителей Квинт Племиний далеко превзошел Гамилькара, командовавшего пунийским гарнизоном Локр. Не отставали от своего легата и простые воины: начались повальные грабежи и все мыслимые виды насилия. Были разграблены даже храмы и, что сильнее всего возмутило локрийцев, сокровищница Прозерпины, чей культ был в городе особенно почитаемым. Наконец, бесчинства достигли апогея, когда ссора вспыхнула между самими римлянами. Один из солдат Племиния украл у локрийца серебряную чашу, но случайно остановившие его военные трибуны чашу отняли. На шум стали сбегаться другие легионеры, и в начавшейся потасовке подчиненные Квинта Племиния были побиты. Они прибежали жаловаться легату, который вызвал к себе трибунов и тут же приказал их раздеть и высечь. В ответ на это воины военных трибунов напали на легата с его свитой и вначале избили ликторов, а затем добрались и до него самого, истязали и отрезали нос и уши. Когда об этом узнал Сципион, то сразу приехал в Локры для разбирательств, по итогам которых Племиний был оправдан, а легаты признаны виновными и отправлены в Рим. Племинию и этого показалось недостаточным, и после того, как Сципион уехал в Сиракузы, он, чувствуя полную безнаказанность, до смерти запытал трибунов и оставил их тела без погребения. Таким же образом он расправился и с локрийцами, которые ездили к Сципиону с жалобами на него (Ливий, XXIX, 8–9).

В течение некоторого времени на события в Локрах не было никакой официальной реакции, но после консульских выборов о них, наконец, узнали в Риме, когда в сенат прибыло посольство от многострадального города. Дело было рассмотрено, при этом обвинения посыпались не только на Племиния, но и, даже в большей степени, на Сципиона, с чьего попустительства все и случилось. Его враги в сенате, среди которых наиболее активен был Квинт Фабий Максим, потребовали судить Племиния в Риме, возместить ущерб локрийцам, а на рассмотрение народного собрания поставить вопрос о лишении Сципиона властных полномочий (на тот момент он оставался проконсулом). В первый день ни до чего договориться не удалось, но Сципиону припомнили и солдатский мятеж в Испании, и даже его приверженность к греческой культуре (сенаторов возмущало, что находившийся в Сиракузах римский полководец разгуливает в греческом плаще и сандалиях, занимается гимнастикой и читает книги греческих авторов – поведение, недостойное не только римлянина, но и воина). В конце концов приняли предложение Квинта Метелла: по усмотрению консулов выбрать комиссию из десяти сенаторов, претора Марка Помпония, эдила и двух народных трибунов, которые и должны разобраться, происходили ли злодеяния в Локрах с ведома и желания Сципиона или нет и, соответственно, лишать или не лишать его должности. Вначале комиссия прибыла в Локры, граждане которых показали, что Сципион об их бедствиях не знал. Племиния же и еще тридцать два подозреваемых отправили в цепях в Рим. Там Племиний, по одной версии, умер до суда, по другой – был убит в тюрьме (Ливий, XXIX, 16–22; Аппиан, Ганнибал, 55).

204 г. до н. э

С началом пятнадцатого года войны главными чувствами, охватывавшими римское общество, были надежда и нетерпеливое ожидание. Все знали: этим летом боевые действия должны перенестись в Африку, а значит, до конца войны остается недолго. Провинции для обоих новых консулов были назначены в Италии: Этрурия – Марку Корнелию Цетегу и Бруттий – Публию Семпронию Тудитану.

Однако главное внимание было, конечно, приковано к Публию Корнелию Сципиону, которому продлили командование. Хотя Африку никому в качестве провинции не назначили, всем было ясно, что именно там будет действовать его армия. Ее боеготовность Сципион продемонстрировал сенатской комиссии, прибывшей в Сиракузы из Локр после разбора дела Племиния. Были проведены показательные маневры и учебный морской бой, затем сенаторов ознакомили с арсеналами и всевозможными складами с запасами для похода. Все прошло на лучшем уровне, и сенаторы остались очень довольны увиденным. Теперь никто не ставил Сципиону в упрек его неподобающее поведение или недостаток дисциплины в войсках. Напротив, у членов комиссии сложилось твердое убеждение, что только он в состоянии окончательно победить карфагенян. В итоге по возвращении в Рим они добились от сената, чтобы Сципиону была позволена переправа в Африку и разрешалось взять в экспедицию столько войск из размещенных на Сицилии, сколько проконсул сочтет нужным (Ливий, XXIX, 22, 1–6, 11).

Тем временем в Карфагене тоже шла подготовка к ожидаемому вторжению. Особое внимание было уделено привлечению союзников, и прежде всего нумидийского царя Сифакса. Главной наградой для него должна была стать дочь Гасдрубала, сына Гисгона, Софонисба. Одновременно с брачным договором был заключен и государственный союз. Чтобы застраховаться от очередной измены, которую от Сифакса можно было ожидать в любой момент, особенно если римляне высадятся в Африке, Гасдрубал заставил его отправить послов к Сципиону. Ими было заявлено, что Сифакс сменил союз с Римом на союз с Карфагеном и советует Сципиону воевать подальше от его владений, а если римляне вторгнутся в Африку, то в его лице у них будет враг. Для римского полководца это был неприятный удар, и он, отослав Сифаксу просьбу не нарушать былого договора, во всеуслышание объявил, что на самом деле нумидийцы передали требование их царей к римлянам как можно скорее начинать вторжение. Флот и армия переводились в Лилибей, откуда при установлении хорошей погоды предполагалось переправиться в Африку (Ливий, XXIX, 23; 24, 1–7).

Вместе с претором Марком Помпонием Матоном Сципион обсудил состав и численность экспедиционного корпуса. Его основой стали оба каннских легиона. После смотра Сципион заменил тех, кого посчитал негодными для предстоящего похода, и довел количество солдат в легионах до шести тысяч двухсот пехотинцев и трехсот всадников. Из италийских союзников тоже были выбраны те, кто воевал при Каннах (Ливий, XXIX, 24, 8–14). Вопрос об общей численности армии Сципиона вызывал разногласия еще между античными авторами. Вот что говорит об этом Тит Ливий: «О числе солдат, перевезенных в Африку, писатели очень спорят: у одних я нахожу, что посажены были на суда десять тысяч пехотинцев, две тысячи двести всадников; у других – шестнадцать тысяч пехотинцев и тысяча шестьсот всадников; у третьих – больше чем вдвое: тридцать пять тысяч пехотинцев и всадников. Некоторые числа не называют, и я вместе с ними предпочитаю остаться в сомнении» (Ливий, XXIX, 25, 1–3). Нельзя сказать, чтобы и сейчас этот вопрос был разрешен однозначно, но, по крайней мере, можно не доверять первой цифре из приводимых Ливием – десять тысяч пехоты и две тысячи двести конницы, поскольку известно, что в армии Сципиона было два легиона, суммарная численность солдат в которых уже составляла тринадцать тысяч человек. Вследствие этого более достоверными кажутся большие цифры, тем более что данные о шестнадцати тысячах пехоты и тысяче шестистах всадниках повторяются у Аппиана (Аппиан, Ливия, 13).

Всего для переправы было приготовлено около четырехсот транспортных судов и сорок боевых (по данным Аппиана, боевых кораблей было пятьдесят два; Аппиан, Ливия, 13). Запасов продовольствия должно было хватить на сорок пять дней. В качестве места высадки Сципион назвал Эмпории – область африканского побережья к югу от Карфагена и на следующий день отдал приказ к отправлению. Перед самым отплытием он обратился с молитвой об успешном завершении похода, текст которой находим у Ливия: «Боги и богини, населяющие море и сушу, к вам обращаюсь с молитвой: да будет все, что под моим командованием совершено, совершается и свершится, ко благу моему, римского народа и плебса, союзников и латинов, которые на земле, на море, на реках властью и ауспициями народа римского и моими, будьте им благими помощниками, возвеличьте добрым успехом, верните домой здравыми и невредимыми, победителями, победившими злых врагов, украшенными трофеями, нагруженными добычею и справляющими со мною триумф, дайте возможность отомстить недругам и неприятелям; даруйте мне и народу римскому показать нашу силу на карфагенском народе, который замышляет против народа нашего» (Ливий, XXIX, 27, 1–4). Затем, после того как в море были брошены внутренности жертвенного животного, прозвучал сигнал к отплытию (Ливий, XXIX, 25, 5–13; 26, 3).

Вскоре римская эскадра достигла африканского побережья в районе мыса Гермеса (мыса Бон), но Сципион не спешил с высадкой и приказал двигаться дальше на запад, пока корабли не дошли до Прекрасного мыса. Скорее всего, именно его с самого начала проконсул и планировал в качестве конечного пункта морского перехода, назвав Эмпории, чтобы скрыть истинное направление удара. Там и была проведена высадка. Сухопутные войска разбили лагерь на холмах недалеко от берега, а флот блокировал находившуюся поблизости Утику (Ливий, XXIX, 27, 6–13; 28, 1, 11).

Теперь уже в Карфагене запаниковали всерьез, ведь в городе не было армии, способной противостоять завоевателям, а самый опытный из находившихся в Африке полководцев – Гасдрубал, сын Гисгона, – уже неоднократно терпел от Сципиона поражения. Всем было ясно, что на этот раз обычным грабительским набегом дело не обойдется и нужно будет сражаться за само свое существование. Дороги были забиты беженцами, стремившимися укрыться в городах, в столице был объявлен набор воинов, ее ворота заперли, а на стенах расставили караулы, как будто осада уже началась. На разведку римских позиций был высланы пятьсот всадников, которые наткнулись на отряды римской конницы, разъезжавшие по окрестностям, и были разбиты, потеряв своего командира Ганнона (Ливий, XXIX, 28, 2–10; 29, 1).

Итак, начало африканского похода складывалось для римлян весьма успешно. Они одержали первую победу, взяли один из соседних городов, захватили большую добычу (только пленных восемь тысяч), но самое важное было в том, что к их армии присоединился Масинисса с конным отрядом численностью в двести, а по другим данным – в две тысячи человек.

Чтобы восполнить понесенные потери, карфагеняне сформировали новый конный отряд, отдав его под командование Ганнону, сыну Гамилькара. Одновременно с этим были посланы гонцы к Сифаксу и Гасдрубалу, сыну Гисгона, с просьбами о скорейшей помощи. Новый командир конницы занялся набором добровольцев, в основном нумидийцев, и быстро довел численность своего отряда до четырех тысяч человек. С этими силами он занял город Салеку (у Аппиана – Лоха) милях в пятнадцати от Утики, к которой перенесли свой лагерь римляне. Узнав, что вражеская кавалерия заняла позиции в городе, Сципион сделал вывод о неопытности его командира и решил, не теряя времени, его атаковать. По дороге к Салеке направился со своими всадниками Масинисса, а параллельно ему, скрываясь за холмами, продвигалась римская конница. Подойдя к городу, Масинисса сумел ложным отступлением выманить отряд Ганнона, после чего его окружили вышедшие из засады римляне. В ходе боя и последовавшей за ним погони было убито и взято в плен около трех тысяч пунийцев, из них не менее двухсот карфагенских граждан, в том числе и командир Ганнон (Ливий, XXIX, 34). (По версии Аппиана, Масинисса в то время еще не перешел к римлянам в открытую и пользовался доверием у Ганнона, которого и заманил в засаду. После разгрома отряда Масинисса взял Ганнона в плен и потом обменял у Гасдрубала на свою мать (Аппиан, Ливия, 14).

Сципион захватил Салеку и несколько ближайших городов, после чего попытался взять Утику. Штурмы со стороны суши и моря были отбиты, и Сципион перешел к осаде. Единственными, на кого в этой ситуации могли рассчитывать горожане, были Гасдрубал, сын Гисгона, и Сифакс. По прошествии достаточно продолжительного времени, в течение которого Гасдрубал ожидал выступления Сифакса, оба они привели свои армии под Утику и расположились неподалеку от римского лагеря. Силы у них, если верить Полибию, были довольно внушительные: около тридцати тысяч пехотинцев и трех тысяч конников у Гасдрубала и пятьдесят тысяч пехоты и десять тысяч конницы у нумидийского царя. Это заставило Сципиона оставить осаду и перенести лагерь на мыс, немного южнее города. Приближалась зима, и в этом, не очень выигрышном для римлян положении военные действия в Африке были приостановлены (Полибий, XIV, 1, 14; Ливий, XXIX, 35, 4–15).

* * *

Тем временем в Италии война шла своим чередом. В Бруттии в окрестностях Кротона армия консула Публия Семпрония Тудитана вступила в бой с Ганнибалом и, потеряв около тысячи двухсот человек, отступила. На следующий день Тудитан соединил свои силы с армией проконсула Публия Лициния Красса и вновь атаковал карфагенян. Численное превосходство римлян сыграло свою роль, и Ганнибал вынужден был отойти в Кротон. По словам Ливия, пунийцы были разбиты наголову, и их потери составили больше четырех тысяч убитыми и почти триста пленными. Хотя данные о потерях трудно опровергнуть, вряд ли итоги этого боя были для Ганнибала особенно тяжелы, иначе можно было бы ожидать, что римская армия станет его преследовать, чтобы добить окончательно, но этого не произошло (Ливий, XXIX, 36, 4–9).

Вместо этого консул продолжил сокращать территорию, подконтрольную пунийцам. На западном побережье Бруттия им была штурмом взята Клампетия, а несколько небольших городов (в числе них называются Консентия и Пандосия) сдались римлянам добровольно (Ливий, XXIX, 38, 1).

На севере Апеннинского полуострова карфагенянам тоже не удалось добиться каких-либо успехов. Ливий не говорит ничего о действиях Магона, очевидно, он весь сезон провел в ожиданиях, когда контингенты от лигуров и кельтов станут достаточными, чтобы можно было на равных противостоять контролировавшим его римским армиям. Консул Марк Корнелий Цетег использовал затишье для нормализации обстановки в Этрурии, где с появлением армии Магона усилились антиримские настроения, причем в первую очередь среди местной аристократии. Об организованном мятеже речи пока не шло, поэтому консул не прибегал к карательным операциям, ограничившись проведением судебных разбирательств (по словам Ливия, «вполне беспристрастных»). В результате преследований оппозиция оказалась обезглавленной: те, кто не был осужден (и, вероятно, казнен), бежали, а их имущество было конфисковано (Ливий, XXIX, 36, 10–12).

Подводя итог, можно сказать, что карфагеняне были не в состоянии не то что вернуть себе инициативу в войне в Италии, но и отвлечь римлян от операции в Африке, а те, в свою очередь, просто не хотели тратить силы на уничтожение противника, выжидая, пока, вследствие действий Сципиона, Ганнибал уберется сам.

* * *

Хотя зимой 204–03 г. до н. э. военные действия, как обычно, остановились, противники активно готовились к их продолжению и не оставляли дипломатической борьбы. Карфагеняне строили новый флот, чтобы отрезать снабжение римской экспедиционной армии, в то время как Сципион задумал внести раскол в лагерь противника, попытавшись снова переманить на свою сторону Сифакса. Нумидийский царь был, в общем, не против, но при этом он еще хотел обеспечить прекращение войны и поэтому требовал, чтобы карфагеняне ушли из Италии, римляне из Африки, а остальные захваченные территории оставили при себе. Согласиться на это Сципион не мог, но переговоры поддерживал, давая Сифаксу понять, что компромисс возможен. В то же самое время римский полководец не оставлял надежды найти у противника слабое место, чтобы ему не пришлось сражаться с объединенными силами карфагенян и нумидийцев (Полибий, XIV, 1, 1–11; Ливий, XXX, 3, 3–7). Аппиан также рассказывает, что Сифакс, в свою очередь, пытался установить мир с Масиниссой, предлагая ему в жены любую из своих дочерей и одновременно планируя его убийство на случай несогласия (Аппиан, Ливия, 17).

Воспользовавшись тем, что в последнее время обмен посольствами с Сифаксом усилился, а количество послов и их перемещения в стане противника никак не ограничиваются, Сципион стал включать в состав посольств своих лучших центурионов. Они, переодетые рабами-конюхами, самым тщательным образом осматривали вражеский лагерь, замечая планировку, расположение выходов, организацию караульной службы и материал, из которого изготовлены жилища воинов. Всего, как уже говорилось, лагерей было два, один карфагенский, другой нумидийский, расстояние между которыми было около десяти стадий. При этом если карфагеняне сделали себе подобия домов из дерева и листьев, то у нумидийцев большая часть людей жила вообще вне лагеря, а в качестве жилищ у них были шалаши из тростника и листьев. Это и навело Сципиона на мысль устроить поджог нумидийского лагеря (Полибий, XIV, 1, 11–15; Ливий, ХХХ, 3, 8–10; 4, 1–3).

К началу весны Сципион узнал все, что хотел, и начал готовить операцию. Корабли, которые за зиму были вытащены на берег, снабдили осадными машинами и спустили на воду, а господствовавшие над Утикой высоты были снова заняты пехотой (всего около двух тысяч человек), чтобы создавалась видимость осады и горожане не осмеливались идти на вылазку. Одновременно с этим очередное римское посольство потребовало от Сифакса определенного ответа, присоединятся ли к нему карфагеняне, если он пойдет на соглашение с римлянами, или с ними тоже надо будет вести отдельные переговоры. Обнадеженный тем, что римляне как будто всерьез настроены на заключение мира, Сифакс спросил Гасдрубала, сына Гисгона, что тот собирается в таком случае предпринять. Карфагенянин ответил, что готов согласиться на мир. Сифакс радостно сообщил об этом римлянам, а те донесли Сципиону. По словам Ливия, Гасдрубал предлагал свои условия примирения, которые для римлян были совершенно неприемлемы. Даже если это было и так, Сципион в любом случае не собирался обсуждать что-либо всерьез и ответил Сифаксу, что, хотя сам-то он желает мира, все члены его военного совета высказались за войну, так что дальнейшие переговоры бессмысленны. Таким образом, Сципион мог возобновить боевые действия, не опасаясь обвинений в вероломном нарушении перемирия.

Огорченный крушением своих планов, Сифакс отправился на совет к Гасдрубалу, а Сципион, не теряя времени, поделился своим замыслом с военными трибунами и вечером того же дня объявил сбор войска. Еще раз сверив данные своих разведчиков и Масиниссы о расположении противника, он выделил солдат для охраны лагеря и подал сигнал к выступлению. Половину армии вместе с нумидийцами Сципион отдал под командование Гая Лелия, поручив ему нападение на лагерь Сифакса, а остальных не спеша повел на позиции Гасдрубала (Полибий, XIV, 3, 1–3; 4, 1–5; Ливий, ХХХ, 5, 1–6).

Ни сами Гасдрубал с Сифаксом, ни их воины даже мысли не допускали, что им грозит от римлян какая-либо опасность. Никто не заметил, как армия Гая Лелия и Масиниссы подошла к лагерю Сифакса и блокировала выходы, а когда шалаши нумидийцев были подожжены, все, начиная от простых воинов до командиров, были уверены, что пожар вспыхнул из-за какой-то случайности. Люди бросались тушить огонь, но натыкались на вооруженных врагов. Многие погибли в давке, которая возникла в воротах, а те, кому удавалось выбраться за пределы лагеря, гибли под мечами поставленных в соответствующих местах римлян и нумидийцев Масиниссы (Полибий, XIV, 4, 6–10; Ливий, ХХХ, 5, 7–10).

Когда зарево пожара стало видно в лагере Гасдрубала, карфагеняне тоже подумали, что он начался по неосторожности. Некоторые побежали помогать тушить, остальные вышли из лагеря, чтобы просто поглазеть на такое зрелище. Лучшего момента для атаки пожелать было невозможно, и Сципион его не упустил. Первыми погибли те, кто отправился тушить, затем настал черед зрителей. О каком-либо сопротивлении не могло быть и речи, так как карфагеняне не брали с собой оружие, и тех, кого не убили сразу, загнали в лагерь, который тоже был подожжен. Только теперь они поняли, что происходит на самом деле, и стали пытаться спастись. Посчастливилось очень немногим. Если верить Ливию, который, скорее всего, основывается на Полибии, погибло в огне и было убито сорок тысяч человек, пять тысяч пленено, в том числе одиннадцать членов пунийского правительства и много других знатных карфагенян, захвачено сто семьдесят четыре знамени, более двух тысяч семисот коней, шесть слонов (еще восемь слонов было убито). Уйти из огненного ада удалось только двум тысячам пехотинцев и пятистам всадникам, в том числе и обоим горе-военачальникам – Сифаксу и Гасдрубалу (эти данные, впрочем, не очень согласуются с приводимыми ранее цифрами изначальной численности войск – более девяноста тысяч) (Полибий, XIV, 5; Ливий, ХХХ, 6).

У Аппиана мы, как обычно, находим заметно отличающуюся версию событий. Согласно ей, после провала мирных переговоров Сифакс и Гасдрубал задумали напасть на римскую армию и флот, и когда Масинисса, узнав об этом через кого-то из нумидийцев, оповестил Сципиона, тот поспешил провести упреждающий удар. В ту же ночь римская армия напала на лагерь Гасдрубала и уничтожила его, при этом карфагенский полководец был ранен, но спасся с пятьюстами всадниками, а Сифакс, когда с рассветом стала ясна картина произошедшего, бежал вместе с войском. Потери римлян составили около ста человек, у карфагенян – почти тридцать тысяч убитыми и две тысячи четыреста пленными (Аппиан, Ливия, 18–24).

Какому бы из источников ни отдать предпочтение, итог ночного боя заключался в том, что армии Сифакса и Гасдрубала сына Гисгона если и не перестали существовать, то противостоять Сципиону были уже не в состоянии. Положение карфагенян в одночасье стало из угрожающего крайне тяжелым. Гасдрубал вместе с немногими уцелевшими отступил в некий город поблизости от Утики (у Аппиана – Анда), но задерживаться там не решился, опасаясь, что местные жители выдадут его римлянам, и ушел в Карфаген. Его подозрения были не беспочвенны, город, из которого он бежал, добровольно сдался Сципиону, а вслед за ним римляне захватили и разграбили еще два города. В Карфагене ожидали, что следующей целью Сципиона станет их столица, и совет пытался выработать дальнейшую линию поведения. Было высказано три основных предложения: вызвать из Италии армию Ганнибала, начать переговоры о мире со Сципионом или, наконец, набирать новое войско и обратиться за помощью к Сифаксу. Последнее предложение и возобладало. Через месяц Гасдрубал и Сифакс имели в своем распоряжении более тридцати тысяч бойцов, из которых главной ударной силой был отряд в четыре тысячи кельтиберских наемников. Их лагерь расположился на так называемых Великих Равнинах, местности, которая локализуется примерно в 120 км к юго-западу от Утики, в верховьях реки Меджерды (Полибий, XIV, 6; 7, 3–9).

Вопреки страхам пунийцев, Сципион после учиненного побоища не пошел на Карфаген, а продолжил осаду Утики. Приготовления к приступу были в разгаре, когда ему донесли о созыве новой вражеской армии. Оставив для продолжения осады необходимое количество пехоты и флот, Сципион с остальным войском пошел на врага. Через пять дней пути он был на Великих Равнинах, а спустя еще день перенес лагерь с возвышенности в долину, поближе к неприятелю, и построил воинов для битвы. В течение следующих двух дней стороны ограничивались мелкими стычками, пока, наконец, не решились на генеральное сражение (Полибий, XIV, 8, 1–4; Ливий, ХХХ, 8, 1–4).

Построение римлян было классическим: три линии пехоты – гастаты, принципы и триарии, италийская конница на правом фланге, нумидийцы Масиниссы на левом. У Гасдрубала и Сифакса центр позиции занимали кельтиберы, левый фланг – нумидийцы и правый фланг – собственно карфагеняне. С первого же натиска конница Сципиона и Масиниссы опрокинула составленные преимущественно из новобранцев фланги вражеского войска. Оставшиеся без прикрытия кельтиберы сражались стойко: бежать в незнакомой стране им было некуда, а попасть в плен к Сципиону после того, как он завоевал Иберию, для них было равносильно смерти. Своим сопротивлением они сковали силы римлян и, пока не были перебиты почти до единого, дали возможность спастись бегством воинам Гасдрубала и Сифакса. Первый из них возвратился в Карфаген, а второй – в свою страну (Полибий, XIV, 8, 5–14; Ливий, ХХХ, 8, 5–9).

На совете после битвы Сципионом было решено вновь поделить армию: одна часть под его командованием продолжила поход на Карфаген, подчиняя все попадающиеся на пути города, а другая часть римлян и нумидийцы во главе с Гаем Лелием и Масиниссой должны были продолжать преследование Сифакса (Полибий, XIV, 9, 1–3; Ливий, ХХХ, 9, 1–2).

Нетрудно представить, какие чувства вызвали в Карфагене известия об очередном поражении. Способы выхода из ситуации назывались разные, и в итоге были приняты все: обсудить со Сципионом условия мира, укрепить свой город на случай осады, атаковать осаждающий Утику римский флот и, наконец, призвать Ганнибала из Италии (мечта Сципиона осуществлялась) (Полибий, XIV, 9, 6–11; 10, 1; Ливий, ХХХ, 9, 3–9).

Тем временем римская армия, не встречая особого сопротивления (кроме нескольких городов, которые приходилось штурмовать), подошла к самому Карфагену. Отослав огромную добычу в лагерь под Утикой, Сципион, по-прежнему без боя, занял Тунет (Тунис), из которого Карфаген было видно невооруженным глазом – до него оставалось всего три мили (Полибий, XIV, 10, 1–6; Ливий, ХХХ, 9, 10–12).

Но долго изучать неприятельскую столицу римлянам не пришлось, так как стало известно, что карфагеняне спустили на воду корабли и направили их против флота под Утикой. Обеспокоенный новой серьезной угрозой, Сципион покинул Тунет и повел армию назад. К Утике он успел раньше карфагенян, а так как большинство его судов было оборудовано всевозможными осадными машинами, не пригодными для морского боя, Сципион поставил боевые корабли у самого берега, окружив их в три-четыре ряда транспортными, которые были связаны между собой канатами, а поверх них устроен деревянный настил. В некоторых местах между судами были оставлены промежутки, через которые могли выходить небольшие сторожевые корабли. Поставив на этой своеобразной стене тысячу воинов, снабженных большим количеством метательных снарядов, римляне стали ждать приближения врага. Карфагеняне, хотя и имели численное преимущество, уверенности в своих силах не чувствовали и только на утро следующего дня подошли к расположению римлян и изготовились к бою. Римляне атаковать не собирались, и после довольно долгого раздумья карфагеняне пошли вперед (Ливий, ХХХ, 10, 1–11).

Последующее сражение больше походило на штурм укрепления с моря. В начавшейся перестрелке преимущество было на стороне римлян, так как борта их кораблей были выше. Напротив, действия легких кораблей римлян, которые выходили за пределы оборонительного круга, сильнее всего вредили им самим, так как сражаться с боевыми пунийскими кораблями они не могли, а стрельбе с грузовых судов мешали. Через некоторое время карфагеняне поменяли тактику. Теперь они забрасывали на палубы вражеских кораблей цепи с абордажными крюками и, отходя назад, пытались вытащить их из общего ряда. И это дало результат: гребцы работали так, что канаты не выдерживали, и иногда одному пунийскому кораблю удавалось увести за собой сразу несколько римских транспортов. Помост над первым рядом кораблей разрушился, и легионеры еле успели перейти на второй. На этом сражение и закончилось. Добычей карфагенян стали почти шестьдесят транспортных кораблей. Для римлян такой итог, с одной стороны, не мог быть приятен, но в то же время им удалось полностью сохранить свои боевые корабли, что при ином ходе боя было бы вряд ли возможно (Ливий, ХХХ, 10, 12–21). Если же обратиться к рассказу Аппиана, то римляне вообще вышли из битвы победителями: не выдержав обстрела с кораблей и с земли, карфагеняне к вечеру отступили, а римляне их преследовали и сумели захватить один корабль (Аппиан, Ливия, 25). Впрочем, такой благополучный для римлян итог внушает большие сомнения.

Тем временем, продолжая погоню за Сифаксом, Масинисса в сопровождении Гая Лелия вступил в свои прежние владения. Его власть была восстановлена быстро и без сопротивления. Но еще нужно было покончить с Сифаксом, который набрал в своих землях новую армию, численностью не уступавшую прежней и организованную, как когда-то учил римский центурион. Расположив лагеря поблизости друг от друга, противники начали высылать разведочные дозоры, между которыми стали происходить стычки, постепенно переросшие в настоящее конное сражение. Успех его склонялся в пользу Сифакса, когда на помощь массилиям пришли легионеры Гая Лелия. Оказавшись перед строем римской пехоты, масайсилии остановились, а затем, под напором всадников Масиниссы, начали отступать. Сифакс пытался остановить бегущих, но его лошадь была ранена, а сам он взят в плен (по версии Аппиана – лично Масиниссой, пленившим также и сына Сифакса) и отведен к Гаю Лелию. По данным Ливия, погибших в этой битве было сравнительно немного – не больше пяти тысяч и две с половиной тысячи пленных (Ливий, ХХХ, 11; 12, 1–5). По Аппиану, поражение карфагенских союзников было куда более тяжелым: убито десять тысяч человек, взято в плен четыре тысячи, из которых две с половиной тысячи были массилии, ранее перешедшие к Сифаксу от Масиниссы. Выданные Гаем Лелием нумидийскому царю, все они были перебиты. Правда, эти данные вызывают сильное сомнение при сравнении с приводимыми Аппианом потерями римлян и нумидийцев – семьдесят пять и триста человек соответственно (Аппиан, Ливия, 26).

Далее, не теряя времени, Масинисса подошел к столице Нумидии Цирте. Ее он взял без боя – достаточно было лишь показать жителям закованного в цепи пленного Сифакса. Последовавшие за этим драматические события описываются в источниках с небольшими отклонениями, но, как и предыдущие эпизоды жизни Масиниссы, могли бы послужить материалом для автора литературного произведения, на этот раз трагедии. Из дошедших до нас трех версий (Тит Ливий, Аппиан, Диодор Сицилийский) возьмем за основу рассказ Тита Ливия.

В царском дворце Масиниссу ждала встреча с Софонисбой. Она была по-прежнему прекрасна и смогла очаровать победителя (или, если вспомнить слова Аппиана об их давней помолвке, в нем ожило старое чувство). Желая защитить дочь Гасдрубала, сына Гисгона, и жену Сифакса от преследования римлян, Масинисса в тот же день сам женился на ней. Это вызвало огромное неудовольствие Гая Лелия, он чуть ли не стащил Софонисбу с брачного ложа, чтобы отправить вместе с остальными пленниками к Сципиону. Масинисса с трудом упросил его этого не делать, при этом согласившись, что именно римский полководец должен определить дальнейшую судьбу его жены. Колонна пленных была отправлена к Сципиону без Софонисбы.

Из всех, кто был захвачен во время похода Масиниссы и Гая Лелия, наибольший интерес толпы притягивал, конечно, Сифакс. Общее настроение овладело и Сципионом, и когда бывшего нумидийского царя, ради переговоров с которым он когда-то рисковал жизнью, привели к нему в палатку, то не удержался и спросил, чего ради тот изменил заключенному ранее союзу. Сифакс отвечал, что главный виновник этого – его жена Софонисба, дочь Гасдрубала, сына Гисгона. Именно она уговаривала его ориентироваться во внешней политике на Карфаген, не прекращать помогать ему и в итоге привела на край гибели. Единственное, что Сифакса в данный момент утешало, так это то, что теперь Софонисба стала женой его злейшего врага, Масиниссы, который моложе и менее опытен. Его она погубит так же, как погубила Сифакса.

Трудно сказать, насколько слова бывшего царя нумидийцев-масайсилиев были искренни, а насколько продиктованы ревностью и желанием отомстить, но на Сципиона они подействовали, и тот всерьез забеспокоился о лояльности своего самого ценного африканского союзника. Как и всякий варвар, тот казался римлянину человеком излишне эмоциональным и непостоянным, а значит, не могло быть гарантий, что и он не послушает слова любимой женщины, для которой ценнее всего собственная родина – Карфаген. Как раз в это время в лагерь явились Гай Лелий с Масиниссой, и Сципион тут же отозвал нумидийца для серьезного разговора. Упрекнув Масиниссу за неуместное на войне легкомыслие, он заявил, что Софонисба, как и остальные пленники, является добычей Рима и в Рим должна быть отправлена, где ее судьбу решит сенат. Масинисса понял, что спорить бесполезно, и после мучительных переживаний прислал Софонисбе своего раба с порцией яда и письмом, в котором говорил, что у него остался единственный способ спасти ее от римлян и ей самой теперь решать, принимать его или нет. Дочь карфагенского полководца предпочла дороге в Рим быструю смерть (Ливий, ХХХ, 12, 11–22; 13–14; 15, 1–8; Аппиан, Ливия, 27–28; Диодор, XXVII, 7).

На следующий день Сципион, чтобы утешить своего друга и союзника, впервые на большом собрании называл его царем всей Нумидии и осыпал различными дарами и наградами, полагавшимися полководцу-триумфатору. Гай Лелий, тоже получив золотой венок, был, как обычно, отправлен в Рим, сопровождать пленных и докладывать о победах (Ливий, ХХХ, 15, 9–14; 16, 1).

После полного подчинения Нумидии Сципион вновь, не встречая сопротивления, перевел свою армию под Тунет, к незаконченному в прошлый раз лагерю. Теперь, после поражения Сифакса, карфагеняне не знали, что противопоставить Сципиону, и, чтобы потянуть время, отправили к нему посольство, состоявшее из членов Совета Тридцати. Ничего конкретного они не предлагали, а только просили не губить их государство окончательно, и тогда его распоряжения относительно их участи будут выполнены.

Сципион выставил следующие условия мира: возврат Карфагеном всех пленных, перебежчиков и беглых рабов, вывод войск из Италии, Галлии, всех островов между Италией и Африкой, отказ от дальнейших претензий на Испанию. Из вооружений карфагенянам дозволялось оставить только двадцать боевых судов, а в качестве контрибуции отдать полмиллиона модиев пшеницы, триста тысяч модиев ячменя и денег (Ливий приводит разные данные – пять тысяч талантов, или пять тысяч фунтов серебра, или двойное жалованье для солдат). На размышления Сципион дал три дня. Карфагеняне не стали отвергать выдвинутых им условий и направили два посольства: одно к проконсулу для заключения перемирия, другое – в Рим, для мирных переговоров (Ливий, ХХХ, 16).

* * *

Боевые действия 203 г. до н. э. в Италии знаменовали собой окончательный крах планов пунийского правительства и военачальников на продолжение войны на Апеннинском полуострове. Их последней надеждой оставалось соединение войск Ганнибала и Магона – задача сверхсложная, если учитывать, что для этого им было необходимо пройти через всю вражескую страну, преодолевая сопротивление многократно превосходивших армий противника. Тем не менее Магон, очевидно, набрав, наконец, достаточное пополнение, попытался это сделать. В области инсубров ему преградили путь два легиона претора Публия Квинктилия Вара и два легиона проконсула Марка Корнелия Цетега. Римляне разделили свои силы: армия Квинктилия Вара должна была принять на себя главный удар врага, а легионы Марка Корнелия держались в резерве, в то время как сам проконсул руководил ходом битвы совместно с претором. О построении армии Магона Тит Ливий ничего не сообщает, что сильно мешает восстановить картину битвы, ход которой был далеко не простым.

Первой с обеих сторон вступила в дело пехота, и в течение продолжительного времени борьба шла на равных. Надеясь добиться перелома в ходе боя, Квинктилий Вар вместе с сыном Марком повел в атаку всю легионную конницу. Магон отреагировал незамедлительно, введя в бой слонов. Их вид, рев и запах настолько напугали незнакомых с такими животными римских лошадей, что они совершенно вышли из повиновения, и конница потеряла боеспособность. Положение римлян становилось все более угрожающим, один из преторских легионов (двенадцатый) понес настолько тяжелые потери, что был бы опрокинут, если бы не подошедший ему на подмогу резервный тринадцатый легион. На него Магон бросил свой пехотный резерв, но составлявшие его кельты были быстро рассеяны. Дело решил одиннадцатый легион, атаковавший слонов. Животных забросали дротиками, в результате чего четыре слона были убиты, а остальные повернули на своих. Этим сразу же воспользовались римские всадники, постаравшиеся развить наметившийся успех. Пунийцы начали отступать, но первое время, благодаря стараниям своего полководца, сохраняли боевой порядок. Развязка наступила, когда Магон получил тяжелое ранение в бедро и был вынесен из строя, после чего отступление пунийцев перешло в бегство. Впрочем, даже из изложения самого Ливия итог этой битвы трудно отнести к бесспорным победам римлян. Об этом говорят приводимые им данные о потерях: до пяти тысяч убитых у карфагенян, две тысячи триста – у римлян, в том числе три военных трибуна (Ливий, ХХХ, 18). Для того чтобы подорвать боеспособность армии Магона, такое количество погибших выглядит явно недостаточным, и, очевидно, именно его рана послужила основной причиной того, что пунийцы прекратили сражение и не смогли продолжать дальнейшее продвижение в глубь Италии.

На следующую ночь Магон снялся с лагеря и отступил к лигурийскому побережью. Там к нему прибыли гонцы из Карфагена с приказом правительства как можно скорее возвращаться в Африку, так как действия Сципиона поставили пунийское государство в такое положение, что о войне в Италии приходилось забыть. Ничего другого в сложившейся ситуации Магону и не оставалось. Полноценно руководить армией он не мог, а неудачный исход сражения неминуемо должен был повлечь за собой измену лигурийцев. Погрузив свои войска на корабли, он отправился в Африку. О дальнейшей судьбе брата Ганнибала сохранились весьма разноречивые сведения. Со слов Аппиана следует, что спустя два года он был все еще жив и находился, очевидно, на севере Италии, где продолжал набирать армию кельтов (Аппиан, Ливия, 49). По Зонаре, он прибыл в Африку, но был снова отправлен в Италию (Зонара, IX, 13, 10), а согласно Корнелию Непоту, он уже после окончания войны бежал из Карфагена и погиб, возможно, при кораблекрушении или был убит своими рабами (Непот, Ганнибал, 8). Но наиболее достоверной выглядит информация Тита Ливия, в соответствии с которой Магон умер от раны во время морского перехода в Африку, как только его корабли миновали Сардинию (Ливий, ХХХ, 19, 5). В любом случае ни один из источников не говорит, что Магон сколько-нибудь заметно участвовал в событиях, происходивших после его поражения от римлян в стране инсубров, будь то в Италии или в Африке, что, учитывая его статус, кажется совершенно невозможным.

Тем временем на юге Италии армия консула Гнея Сервилия продолжала постепенно сокращать территорию, подконтрольную Ганнибалу. Исход войны был очевиден всем, и города Бруттия (в их числе Авфуг, Берги, Безидии, Окрикул, Лимфей, Аргентан) один за другим сдавались консулу. Тогда же произошло последнее сражение между римским консулом и Ганнибалом на территории Италии. Единственное, что о нем известно достоверно, – это место, и то весьма приблизительно: окрестности города Кротон. Кто вышел из него победителем – тоже не ясно, по крайней мере, Тит Ливий резко отрицает данные Валерия Антиата о пяти тысячах погибших со стороны пунийцев; очевидно, по его мнению, эта цифра завышена. Но даже если Ганнибал тогда и победил, использовать плоды своего успеха он был не в состоянии, хотя бы по той причине, что к нему, как и к Магону, прибыли послы из Карфагена с требованием покинуть Италию, чтобы спасать родной город.

Несмотря на то что неудача похода в Италию была очевидна уже давно, осознание того, что его необходимо прекратить, далось Ганнибалу нелегко. По крайней мере, именно такое впечатление остается от речи, которую вложил в уста Пунийцу Тит Ливий: «Уже без хитростей, уже открыто отзывают меня те, кто давно уже силился меня отсюда убрать, отказывая в деньгах и солдатах. Победил Ганнибала не римский народ, столько раз мною битый и обращенный в бегство, а карфагенский сенат своей злобной завистью. Сципион не так будет превозносить себя и радоваться моему бесславному уходу, как Ганнон, который не смог ничего со мной сделать, кроме как погубив Карфаген, только бы погрести под его развалинами мой дом» (Ливий, ХХХ, 20, 2–4). Сомнительно, впрочем, чтобы Ганнибал всерьез мог относиться к этим словам, если вообще их произносил, ведь почти на всем протяжении войны он получал подкрепления из Карфагена, а влияние в совете его противников – «партии» Ганнона Великого – было крайне малым (единственное за всю войну упоминание о Ганноне связано с приездом в Карфаген Магона после битвы при Каннах, но и тогда его слова остались неуслышанными). Судя по всему, пунийский полководец просто хотел извлечь хоть какую-то выгоду из своего поражения, заранее возложив ответственность за него на своих политических противников. Далее Ливий прямо подтверждает, что Ганнибал предвидел необходимость ухода из Италии и приготовил для этого флот.

О последних днях, проведенных Ганнибалом в Италии, сохранились противоречивые данные. Ливий сообщает, что Пуниец выделил из остатков своей армии лучших воинов, а остальных под видом гарнизонов распределил по подвластным ему городам, оставляя их тем самым на милость римлян. В соответствии же с Аппианом, перед тем как навсегда покинуть Бруттий, Ганнибал отдал на разграбление города, в которых стояли его гарнизоны. Эта версия выглядит гораздо более логичной, так как сомнительно, чтобы в данной ситуации у Ганнибала оказались бы «лишние» воины или же на них вдруг не хватило кораблей (ведь, как признает сам Ливий, Ганнибал заранее готовился к отплытию). Не менее правдоподобно и объяснение такого поведения, данное Аппианом: возвращаясь после шестнадцати лет своего неудачного похода в Карфаген, полководец как нельзя более нуждался в верных сторонниках, самыми лучшими из которых были его воины (Аппиан, Ганнибал, 58). Единственными, кого Ганнибал мог не брать с собой, были сражавшиеся на его стороне италики; для тех из них, которые не успели отличиться в боях, отъезд в Африку казался более страшной перспективой, чем суд римлян. Их Ганнибал дал приказ убить, просто для того, чтобы римляне не могли привлечь их на свою сторону (Аппиан, Ганнибал, 58; Ливий, ХХХ, 20, 6).

После того как Магон и Ганнибал покинули Италию, в Риме, а вернее вне городской черты, в храме Беллоны, были проведены переговоры с карфагенскими послами относительно условий мирного соглашения. Рассказ о них у Ливия и Аппиана (соответствующее место в труде Полибия утрачено) опять различается довольно сильно. Согласно Ливию, карфагеняне перекладывали всю ответственность за развязывание и ведение войны на Ганнибала, а их собственное поручение заключалось в том, чтобы восстановить мирный договор, который был заключен после Первой Пунической войны. Но когда старые сенаторы, участвовавшие в его разработке и утверждении, стали задавать вопросы по существу, выяснилось, что послы из-за своей молодости не помнят условий упоминаемого ими договора. Все это убедило римских сенаторов в правоте мнения, высказанного Марком Валерием Левином: лицемерные карфагеняне и не собирались вести переговоры всерьез, а их послы – обыкновенные лазутчики, которые должны протянуть время, пока в Африку не вернутся Ганнибал и Магон. Вследствие этого было решено карфагенян немедленно выслать, не давая им никакого ответа, а Сципиону предписать продолжать боевые действия (Ливий, ХХХ, 22–23).

У Аппиана мы находим совсем другой рассказ о римско-карфагенских переговорах. Из него следует, что Сципион, к которому первоначально явились послы, согласился на перемирие и отпустил их в Рим для заключения окончательного договора. Мнения сенаторов по этому поводу разделились. Одни напоминали о коварстве карфагенян, не веря в их желание заключить и соблюдать мир, другие же, указывая на перенесенные за время войны потери и сохраняющуюся опасность для армии Сципиона, настаивали на заключении мира. В итоге было решено предоставить решение Сципиону, к которому для обсуждения вопроса направлялись советники. Римский полководец был готов пойти на мир. Его условия были следующими: Магон должен вывести свои войска из Лигурии, карфагенянам запрещалось иметь больше тридцати боевых кораблей и производить вербовку наемников; им запрещалось вмешательство в дела других народов, за исключением территорий, ограниченных Финикийским рвом, то есть собственно карфагенских земель; они должны были вернуть всех пленников и перебежчиков, а также выплатить тысячу шестьсот талантов серебром; наконец, они должны были признать Масиниссу законным правителем в землях, принадлежащих ему по наследству и тех, которые он сумеет удержать из царства Сифакса. Карфагеняне приняли эти условия, и для утверждения договора их послы отправились в Рим, а римские – в Карфаген (Аппиан, Ливия, 31–32).

Таким образом, если, по словам Ливия, целью мирных переговоров со стороны карфагенян была попытка выиграть время, чтобы Магон и Ганнибал успели переправиться со своими армиями в Африку, после чего борьбу можно будет продолжить, то из рассказа Аппиана следует, что карфагеняне вполне искренне хотели или уж, по крайней мере, делали видимость, что хотят заключить мир. Как бы ни относиться к этим версиям (их подробный анализ проделал И. Ш. Кораблев в своей монографии «Ганнибал», отдав предпочтение Титу Ливию), дальнейшие события показали, что карфагеняне были не намерены признавать свое поражение и очень скоро нарушили перемирие (если верить Ливию) или мир (если верить Аппиану).

Пока переговоры не были завершены и карфагенские послы еще не вернулись из Рима, а Ганнибал из Италии, римляне продолжали снабжать провиантом армию Сципиона. Эскадра претора Публия Лентула из Сардинии без проблем достигла африканского побережья, но двести грузовых и тридцать боевых кораблей Гнея Октавия, идущие от Сицилии, были застигнуты бурей и большей частью отнесены к острову Эгимура, находившемуся примерно в сорока пяти километрах от пунийской столицы, а остальные – к Горячим Водам, расположенным прямо напротив Карфагена. Все это было хорошо видно из города, и его жители, раззадоренные беззащитным положением, в котором оказались вражеские суда, собрались на центральной площади, требуя от правительства принять соответствующие меры. Был созван городской совет, и большинством голосов решили не упускать легкую добычу. К Эгимуре была направлена эскадра Гасдрубала, которая и привела в Карфаген римские транспорты. Тех из экипажей, которые попались в руки карфагенян, заковали в цепи (Полибий, XV, 1, 1; Аппиан, Ливия, 34; Ливий, ХХХ, 24, 5–12).

Возмущенный столь наглым нарушением перемирия – ведь переговоры еще не были завершены и пунийское посольство не вернулось из Рима, – Сципион немедленно направил в Карфаген своих послов: Луция Бебия, Луция Сегия и Луция Фабия. Они вначале выступили перед городским советом, затем перед народным собранием. Они напомнили, что своим нападением карфагеняне нарушили договор, которого сами же униженно добивались. Теперь их положение крайне осложнилось, потому что и с армией Ганнибала они не могут быть уверены в своей победе, а в случае поражения их участь будет гораздо худшей. Содержала ли пересказанная Полибием речь римских послов какие-либо конструктивные предложения, кроме упреков, не ясно, но, по-видимому, они действительно потребовали возвращения кораблей с грузом и экипажами (Полибий, ХV, 1).

Однако радикально настроенные члены совета и горожане не собирались уступать. На народном собрании разъяренная толпа едва не избила римлян (по данным Аппиана, их хотели схватить и держать до возвращения карфагенских послов), и их с трудом удалось спасти лидерам антибаркидской «партии» Ганнону Великому и Гасдрубалу Козлу. Теперь им надо было покинуть город, для чего им выделили квадрирему и две триремы сопровождения. Когда корабли достигли устья реки Баграды, откуда уже был виден римский лагерь, триремы повернули назад, а корабль с послами атаковали три пунийские квадриремы из находившегося поблизости флота Гасдрубала. Полибий говорит, что это была заранее спланированная акция, Ливий сомневается, была ли это инициатива правительства или лично Гасдрубала, но наиболее логичным кажется утверждение Аппиана о том, что отправкой римских послов руководили Ганнон Великий и Гасдрубал Козел, а нападение на них организовали приверженцы Баркидов, «партия войны». Захватить римский корабль пунийцы не смогли, но во время перестрелки большая часть команды была перебита, а корабль был вынужден выброситься на берег, чтобы могли спастись оставшиеся (Полибий, XV, 2, 4–6; Ливий, ХХХ, 25, 5; Аппиан, Ливия, 34).

Как раз в это время в лагерь Сципиона из Рима прибыли карфагенские послы в сопровождении Гая Лелия и легата Квинта Фульвия Гиллона (как уточняет Аппиан, их туда занесло бурей). Сципион заявил им, что считает перемирие нарушенным, после чего отпустил и стал готовиться к продолжению войны. Мягкость Сципиона в обращении с послами дала повод карфагенской «партии мира» поднять вопрос о возобновлении мирных переговоров, но подавляющее большинство совета было по-прежнему настроено воевать, тем более что именно тогда, а может, несколькими днями раньше в Африку прибыла армия Ганнибала. Правда, у Пунийца при возвращении на родину возникло дурное предчувствие. Когда до берега оставалось уже недалеко, он спросил матроса, что находится у них по курсу. Оказалось, что корабли идут прямо на некую разрушенную гробницу. Это показалось Ганнибалу плохим предзнаменованием, и он приказал сменить курс, после чего высадка была произведена в Малом Лептисе, примерно в ста двадцати километрах к югу от Карфагена (Полибий, XV, 3, 1–4; 4; Аппиан, Ливия, 35; Ливий, ХХХ, 25, 9–12; Орозий IV, 19, 1).

На этом закончилась кампания 203 г. до н. э.

Последняя схватка

Против обыкновения зима 203–02 г. до н. э. в Африке не стала временем затишья. Владения карфагенян уже сильно пострадали от войны, урожая ожидать не приходилось, потому что сев был сорван, а ко всему прочему Сципион блокировал Карфаген с моря. Вследствие этого пунийское правительство требовало от своих полководцев действовать как можно быстрее.

Сразу после высадки Ганнибал стал искать способы пополнить свои войска и заготовить для них припасы. Среди прочих на его сторону во главе тысячи всадников перешел Мазетул, бывший участник борьбы за власть в Нумидии, а также второй сын Сифакса Вермина, сохранявший еще влияние на значительной части территории отцовского царства (в последовавшей вскоре битве при Заме Вермина не участвовал). Кроме этого, в Ливию из Македонии прибыл четырехтысячный отряд под командованием Сопатра – спустя почти тринадцать лет после заключения союзного договора Филипп V все-таки поддержал карфагенян (Полибий ничего не говорит о наличии македонян в пунийской армии, но, возможно, это связано с тем, что он не желал очернять соотечественников-эллинов) (Ливий, ХХХ, 26, 3; Аппиан, Ливия, 33).

«Стратегемы» римского писателя Фронтина содержат упоминание о том, что сразу после прибытия в Африку армии Ганнибала Сципион решил захватить несколько пунийских городов, очевидно, имевших важное местоположение. Не желая брать их штурмом, он провел в их окрестностях несколько демонстративных набегов и отступлений, призванных убедить Ганнибала, что Сципион боится серьезного боя. Уловка подействовала, и Пуниец, собрав в одно войско гарнизоны этих городов, попытался навязать римлянам генеральное сражение. Сципион уклонился от столкновения, а тем временем Масинисса захватил оставшиеся без защиты города (Фронтин, III, 6, 1). Ни у Ливия, ни у Полибия, ни у Аппиана проведение Сципионом такой операции не подтверждается. Особенно «красноречивым» выглядит молчание Полибия, который в силу своего положения не только должен был прославлять своего патрона и его предка – Сципиона Африканского, но и имел доступ к соответствующей информации, в частности семейным преданиям Сципионов, в которых столь успешное применение военной хитрости наверняка не было бы оставлено без внимания. Кроме того, сомнительно, чтобы Ганнибал повел себя в данной ситуации настолько неосмотрительно. Вследствие этого сообщение Фронтина выглядит малодостоверным, но, как кажется, его не следует безоговорочно отметать по причине, о которой речь пойдет ниже.

Из Малого Лептиса Ганнибал перевел свою армию в Гадрумет, примерно в тридцати километрах на юго-запад. Здесь ему стало известно, что римляне уже на подступах к Карфагену, и он направился к Заме, городу, находившемуся в пяти переходах к западу от Карфагена.

(Его более точное местоположение с уверенностью назвать нельзя хотя бы потому, что в Северной Африке известны, по крайней мере, две Замы. Возможно, это была Зама Регия (Зама Царская, ныне Джама, в 130–140 км к западу от Гадрумета), впоследствии ставшая резиденцией нумидийского царя Юбы. Определение точного времени описываемых событий представляет не меньшие сложности. Источники не называют никаких дат, связанных с битвой при Заме, так что исследователи колеблются в своих оценках от весны до начала зимы. В пользу первой половины 202 г. до н. э. говорит как будто бы то, что со времени высадки и зимовки Ганнибала в Африке до самой битвы источники не упоминают о каких-либо затяжных операциях (кроме описанного сомнительного фрагмента из «Стратегем» Фронтина), а предположение, что противоборствующие армии бездействовали в течение нескольких месяцев, выглядит невероятным. В то же самое время у Тита Ливия говорится, что вскоре после битвы при Заме (точнее сказать нельзя) был праздник Сатурналий, отмечаемый 17 декабря (Ливий, ХХХ, 36, 8), а значит, и сама битва имела место ближе к концу года. Таким образом, предпочтение «ранней» или «поздней» датировки битвы при Заме зависит от доверия к подлинности рассказа Фронтина и молчанию остальных авторов о применении военной хитрости Сципионом после высадки Ганнибала в Африке. Подводя итог, можно сказать, что по-настоящему надежных аргументов в пользу той или иной датировки нет и противоречие между ними вряд ли можно считать разрешимым.)

Для разведки позиций противника Ганнибал отправил трех человек. Все они были пойманы римским охранением и доставлены Сципиону. Тот, вопреки распространенной практике, запретил причинять им вред, напротив, выделив в сопровождение военного трибуна, разрешил самым подробным образом осмотреть его лагерь и армию. Посмотреть было на что, так как в тот же день к силам Сципиона присоединился Масинисса, приведший с собой шесть тысяч пехотинцев и четыре тысячи всадников (по Полибию, это случилось несколько позже). Когда прогулка по лагерю закончилась, пунийские разведчики были отпущены. Показная обходительность Сципиона простиралась настолько, что он дал им денег на дорогу и провожатых, напутствовав рассказать Ганнибалу обо всем, что они видели (Полибий, XV, 5, 3–7; Ливий, ХХХ, 29, 1–4). Многие исследователи отвергают этот сюжет, как прямое заимствование из сочинения Геродота, в котором рассказывается о подобном поведении царя Ксеркса, показавшего вражеским лазутчикам всю мощь своего войска. Однако нет ничего невероятного в том, чтобы увлекавшийся греческой культурой и литературой Сципион тоже читал соответствующее место в «Истории» Геродота и теперь постарался воспроизвести его «живьем».

Пуниец ничуть не порадовался столь успешному выполнению разведчиками своего задания. Ему стало ясно, что у Сципиона есть силы для того, чтобы чувствовать уверенность, которую сам Ганнибал явно не испытывал. Трезво оценивая шансы в предстоящей борьбе, он решил попытаться использовать последнюю возможность для примирения, а заодно и лично пообщаться со своим противником. Сципион был не против, и, чтобы встреча могла состояться, римская армия перешла к городу Нараггаре (возможно, совр. Сиди-Юсеф, в 80 км от Замы Царской), а карфагеняне заняли позицию на холме в четырех милях от них (Полибий, XV, 5, 8–14; 6, 1–2; Ливий, ХХХ, 29, 4–10).

На следующий день оба военачальника вышли из лагерей под охраной небольших конных отрядов, которые были оставлены на условленном расстоянии, после чего, сопровождаемые каждый одним переводчиком, великие полководцы встретились. Первым заговорил Ганнибал. Он признавал права римлян на Сицилию, Сардинию, Испанию и все прочие острова между Африкой и Италией. Сципион возразил, что вышеперечисленные земли и так уже находятся во власти римлян и предложенные Ганнибалом условия значительно мягче тех, на которых уже заключался нарушенный пунийцами договор. По его мнению, новый договор должен основываться на прежнем, но быть жестче для Карфагена, включив в себя возмещение за захваченные корабли и оскорбление послов. Для Ганнибала это было неприемлемо, и, не предпринимая дальнейших усилий по сближению позиций, полководцы прервали переговоры. Все должна была решить битва (Полибий, XV, 6, 3–8; 7; Ливий, ХХХ, 30; 31).

На следующий день войска построились в боевой порядок. У римлян, как обычно, были три линии: гастаты, принципы и триарии. Новым было то, что манипулы стояли не в шахматном порядке, а один за другим, образуя колонны. Сделано это было для того, чтобы слоны, которыми Ганнибал, по данным Сципиона, должен был непременно воспользоваться, прошли бы сквозь образовавшиеся между манипулами широкие проходы, не нанеся ущерба пехоте. Там же, в проходах, были поставлены велиты, на долю которых и выпадала борьба со слонами. Левый фланг прикрывала римско-италийская конница под командованием Гая Лелия, на правом фланге стояли нумидийцы Масиниссы (Полибий, XV, 9, 6–10; Ливий, ХХХ, 33, 1–3; Аппиан, Ливия, 41).

Ганнибал тоже построил свою армию в три линии, впереди которых были поставлены восемьдесят слонов – по словам Ливия, большего их количества он до сих пор в битвах не использовал. За ними первую линию пехоты составляли вспомогательные войска из лигурийцев, кельтов, мавров и балеарцев, всего до двенадцати тысяч человек (возможно, это были остатки армии Магона). На небольшом расстоянии от них располагалась вторая линия, в которой стояли собственно карфагеняне, ливийцы и, по словам Тита Ливия, македоняне. Третья линия, отстоявшая от второй на целую стадию, включала в себя воинов, которых Ганнибал привез с собой из Италии. Здесь, очевидно, кроме италийцев из Бруттия, были ветераны, прошедшие всю войну. Конница стояла на флангах, пунийская на правом, нумидийская на левом. Всего, по данным Аппиана, армия Ганнибала составила до пятидесяти тысяч человек, что явно преувеличение (Полибий, XV, 11, 1–4; Ливий, ХХХ, 33, 4–7; Аппиан, Ливия, 40). Более точных сведений о численности армий источники не содержат, поэтому о них можно говорить лишь достаточно гипотетически, основываясь на дальнейшем ходе сражения. В соответствии с ним у римлян был перевес в коннице, численность которой была около шести тысяч всадников (из них четыре тысячи нумидийцев), а в отношении пехоты силы были либо примерно равными, либо небольшим преимуществом располагали карфагеняне. Здесь наиболее часто встречающиеся оценки – около тридцати тысяч человек.

Закончив строить войска, полководцы выступили с подобающими случаю речами. Сципион всеми своими словами и видом выражал уверенность в победе и столь долгожданном окончании войны. Ганнибал говорил со своим многонациональным воинством с помощью переводчиков и для каждого народа находил то, что могло придать ему упорства и решительности. Всем была ясна цена победы: карфагеняне боролись за существование своего государства, для римлян она означала шаг к мировому господству.

Битва началась спонтанно, с небольших схваток на римском правом фланге, где нумидийские всадники, очевидно не выдержав ожидания и не дождавшись команды полководцев, начали меряться силами с врагом. Вскоре после этого Ганнибал подал сигнал, и в дело пошли слоны. Вероятно, не все из них были в должной мере обучены (это вполне естественно, учитывая отчаянное положение, в котором проводилась последняя мобилизация пунийской армии), и несколько животных, испугавшись звуков труб и криков легионеров, повернули назад и смяли строй нумидийской конницы на своем левом фланге. Этим сразу воспользовался Масинисса, и его всадники быстро оттеснили неприятеля. Одновременно с этим часть слонов отошла к правому флангу, но оказавшиеся против них римские всадники забросали их дротиками, после чего Гай Лелий повел их в атаку, и пунийская кавалерия была так же точно отброшена назад.

Таким образом, пехота карфагенской армии осталась без прикрытия, но пока это ей ничем не угрожало – отряды Масиниссы и Гая Лелия, увлеченные преследованием противника, оказались далеко в тылу Ганнибаловой армии и долгое время не вмешивались в ход битвы. Атака слонов не принесла особого успеха. Они, как и рассчитывал Сципион, прошли сквозь промежутки между манипулами и в большинстве своем погибли в борьбе с велитами, которым, впрочем, смогли нанести значительный урон.

Настал черед главных сил армий. Мерным шагом, постепенно ускоряясь, римские и пунийские пехотинцы двинулись друг на друга. Выкрикнув боевой клич, воины вступили в рукопашную. Вначале римским гастатам пришлось непросто, но постепенно они начали брать верх и теснить первую линию карфагенян.

Далее сражение приобрело довольно необычный характер. Отступающие воины первой линии пунийской армии натолкнулись на фалангу, составлявшую вторую линию, и, по словам Полибия, возмущенные тем, что их своевременно не поддержали, начали сражаться против своих же товарищей. Вероятнее, впрочем, причина этого замешательства заключалась в том, что отступавшие хотели укрыться за шеренгами второй линии, но их, во избежание нарушения строя, Ганнибал приказал не пускать (у Полибия есть на это недвусмысленное указание). Зажатые между своими и врагами, воины первой линии были вынуждены отходить на фланги и продолжать бой уже там.

Вступившей в дело фаланге карфагенян удалось остановить натиск гастатов и расстроить их ряды. Видя, что ситуация начинает выходить из-под контроля, Сципион провел перестроение. По сигналу гастаты отошли назад и восстановили порядок, а на фланги выдвинулись принципы и триарии. Раненые были отнесены за строй. Сражение возобновилось с прежним накалом. Ни Полибий, ни Ливий не говорят, что в бой вступила третья линия пунийской армии, но логика сражения наводит на мысль о том, что Ганнибал в ответ на перестроения римлян мог также удлинить фронт за счет выведения на фланги своих ветеранов и бруттийцев. Карфагеняне, как и римляне, дрались отчаянно, и ни тем ни другим не удавалось переломить ход боя в свою пользу.

Судьба сражения, а вместе с ним и войны решилась, когда из затянувшегося преследования вернулись всадники Масиниссы и Гая Лелия (слова Полибия о том, что они «каким-то чудом вовремя подоспели к делу» (Полибий, XV, 14, 7), создают впечатление, что пунийцы уже начинали брать верх; если так, то Ганнибалу не хватило лишь времени для того, чтобы одержать очередную победу). Их удар в тыл пехоты Ганнибала знаменовал собой ее окончательный разгром (если бы третья линия карфагенян на тот момент не была задействована в рукопашной, атака конницы пришлась бы, скорее всего, на нее и не имела бы таких фатальных последствий; однако без ее поддержки вторая линия вряд ли выдержала бы одновременный натиск гастатов, принципов и триариев). Оказавшиеся в окружении карфагеняне гибли массами, а те, кто пытался спастись, настигались римской и нумидийской конницей. Когда ничего уже сделать было нельзя, Ганнибал вместе с немногими всадниками бежал к Гадрумету, где у него еще могли оставаться войска (Полибий, XV, 12; 13; 14, 1–8; Ливий, ХХХ, 33, 12–16; 34; 35, 1–2).

Несмотря на то что Ганнибал потерпел полное поражение, в битве при Заме он еще раз продемонстрировал свое полководческое искусство, что отмечали потом поколения историков, начиная с Полибия. В самом деле, описание битвы дает основания предполагать, что у пунийского полководца был хоть и рискованный, но реальный план, полностью отвечающий соотношению сил сторон. Главной задачей для него стало нейтрализовать сильно превосходящую неприятельскую конницу, чтобы не оказаться в такой же ситуации, как когда-то римляне под Каннами. Не надеясь опрокинуть, он решил увести ее подальше от поля боя притворным отступлением, что и было сделано. В расчете на это была построена и действовала в ходе боя карфагенская пехота: первая линия приняла на себя наиболее сильный натиск противника, после чего в дело вступили лучшие воины, расположенные во второй и третьей линиях. Однако и Сципион выведением вперед триариев и принципов достиг использования всей мощи армии, что и позволило римской пехоте продержаться необходимое время до подхода конницы. В итоге Ганнибал был разбит, находясь в шаге от победы.

(Совершенно другое описание сражения дает Аппиан, однако в данном случае воспринимать его как заслуживающий доверия источник не представляется возможным. Так, одним из его центральных эпизодов, во многом определивших ход сражения, стали личные поединки Ганнибала – вначале со Сципионом, а потом с Масиниссой, в ходе которых пунийский полководец поразил коней своих противников, а Масинисса получил ранение. Этот сюжет, подходящий для героического эпоса и в принципе способный иметь место в биографии Масиниссы, совершенно нереален, учитывая боевые традиции как римлян, так и карфагенян, и добавляет сомнений при рассмотрении других мест в произведении Аппиана, где трактовка событий отличается от принятой Полибием и Ливием. Аппиан, Ливия, 43–47).

Данные о потерях сторон в источниках заметно различаются. Полибий называет такие цифры: более полутора тысяч убитых римлян (очевидно, нумидийцев он не посчитал), более десяти тысяч погибших и немногим меньшее число пленных карфагенян (Полибий, XV, 14, 9). По Аппиану, погибло две с половиной тысячи римлян, еще больше нумидийцев Масиниссы, двадцать пять тысяч воинов Ганнибала, при этом в плен было захвачено восемь с половиной тысяч пунийцев; кроме того, в ходе битвы на сторону римлян перешли триста иберов и восемьсот нумидийцев (Аппиан, Ливия, 48). Самое несоразмерное соотношение потерь находим у Ливия: более двадцати тысяч убитых пунийцев, столько же взятых в плен, а также в качестве трофеев сто тридцать два знамени и одиннадцать слонов; потери победителей римский историк оценил примерно в полторы тысячи убитыми (Ливий, ХХХ, 35, 3). Но даже если цифры Ливия считать завышенными, итог битвы не оставлял сомнений: карфагенская армия перестала существовать и продолжать борьбу Ганнибалу было не с чем. Приехав из Гадрумета в Карфаген, он объявил в совете, что проиграл не только битву, но и всю войну (Ливий, ХХХ, 35, 10). Теперь он мог надеяться только на мирные переговоры, на организацию которых и направил все свои силы и влияние.

Конец войны

Собрав трофеи, Сципион направился к Утике. Отправив Гая Лелия сообщить в Рим о своей самой славной победе, Сципион во главе флота двинулся на Карфаген. Сухопутная армия под командованием пропретора Гнея Октавия следовала вдоль берега. Римский флот подходил к гавани Карфагена, когда навстречу ему вышел корабль с десятью главами правительства, среди которых были Ганнон Великий и Гасдрубал Козел, своим видом выражавшие покорность и просьбу о снисхождении. Сципион не был настроен беседовать на корабле и в качестве места для переговоров выбрал Тунет, куда он намеревался перевести свою армию (Аппиан, Ливия, 49; Ливий, ХХХ, 36, 1–6).

Вернувшись в Утику, Сципион пошел на Тунет. По пути стало известно о приближении нумидийской армии Вермины, сына Сифакса, которая в результате своевременно устроенной засады была наголову разгромлена (сведения Ливия о потерях Вермины – пятнадцать тысяч убитых, тысяча двести пленных – явно завышены; Ливий, ХХХ, 36, 7–8). И без того плачевное положение карфагенян стало еще хуже, но вместе с тем оно не было безнадежным. Несмотря на то что большинство из военного совета Сципиона желало разрушить Карфаген, всем было ясно, что даже теперь захватить этот прекрасно укрепленный город будет если и возможно, то потребует много времени, а Сципион им в таких количествах не располагал. Как и его противники, он был горячо заинтересован в скорейшем заключении мира, пока в Африку не прибыл получивший ее в качестве провинции консул Тиберий Клавдий Нерон и не присвоил лавры победителя (Ливий, ХХХ, 36, 10–11).

Новое пунийское посольство, на этот раз из тридцати человек, прибыло в римский лагерь под Тунет. После неизбежных упреков в нарушении перемирия и вероломстве Сципион изложил карфагенянам свои условия прекращения войны. За ними сохранялось право на все земли на территории Африки, которые у них были до войны, со всем находящимся на них имуществом. Карфаген сохранял свои законы, и ни в одном из его городов не должен был оставаться римский гарнизон. Карфагеняне должны были возместить римлянам ущерб, нанесенный во время нарушения перемирия, выдать всех пленных и перебежчиков, передать всех без исключения слонов и все боевые корабли, кроме десяти трирем. Отныне карфагенянам запрещалось вести самостоятельную внешнюю политику и объявлять кому бы то ни было войну без разрешения римского сената. Все наследственные владения и имущество Масиниссы должны быть возвращены, причем в тех пределах, как укажет сам Масинисса (впоследствии эта неопределенность стоила карфагенянам чрезвычайно дорого). Была названа и сумма контрибуции – десять тысяч серебряных талантов со сроком выплаты в пятьдесят лет. Наконец, до утверждения договора в римском сенате карфагеняне должны были в течение трех месяцев обеспечивать армию-победительницу продовольствием и жалованьем. В качестве обеспечения договора Сципион потребовал сто заложников в возрасте от четырнадцати до тридцати лет (Полибий, XV, 18; Ливий, ХХХ, 37; Аппиан, Ливия, 54; Дион Кассий, фрагменты, 82).

Выслушав Сципиона, послы удалились в Карфаген оповестить правительство и народ. Условия были очень тяжелы, причем их главная опасность заключалась в пунктах, касающихся Масиниссы и зависимости Карфагена от Рима в решении вопросов войны и мира. По сути дела, в соответствии с желаниями римлян карфагеняне могли стать совершенно беззащитными перед лицом любой внешней агрессии, прежде всего со стороны своего соседа – Нумидии.

Обсуждение требований Сципиона в совете и народном собрании Карфагена было непростым. Даже теперь еще далеко не все считали, что продолжение борьбы невозможно. Наиболее воинственным было настроение торгово-ремесленных слоев городского населения, которым в случае подтверждения условий договора предстояло не только расстаться со значительной частью своего имущества, но и переживать голодные времена, так как и без того скудные продовольственные запасы пойдут римлянам. Надеясь получить поддержку, они обратились к Ганнибалу, но тот, наверное, больше других граждан Карфагена желал скорейшего заключения мира, и когда один из членов совета, некий Гисгон, начал было выступать перед народом с призывами не соглашаться на условия Сципиона, полководец сам стащил его с трибуны. Такое поведение в совете, конечно, не было нормой, и Ганнибал, искренне или не очень, просил прощения за свою несдержанность, оправдываясь более чем тридцатилетним отсутствием на родине. Вместе с тем он убеждал своих сограждан утвердить предлагаемые условия договора, которые в их положении были далеко не такими жесткими, какими могли бы быть. Его авторитет подействовал на всех, и договор утвердили. Невозможным оказалось только возвратить римлянам грузы с разграбленных кораблей. Вместо них было установлено возмещение в размере двадцати пяти тысяч фунтов серебра (Полибий, XV, 19; Ливий, ХХХ, 37, 7–12; 38, 1–5).

Окончательное заключение договора на уровне правительств заняло довольно много времени. Карфагенские послы отправились в Рим, где сопровождавший их Луций Ветурий Филон рассказал о последних событиях в Африке. Прибытие посольства совпало с очередными консульскими выборами, так что переговоры оказались под угрозой – одному из новых консулов, Гнею Корнелию Лентулу, очень хотелось самому повоевать в Африке и получить ее в качестве провинции. Однако по решению народного собрания командование сухопутными войсками в Африке было сохранено за Сципионом, а Лентулу дан флот. После этого карфагенское посольство предстало перед сенатом. Речь возглавлявшего его Гасдрубала Козла была встречена в основном благосклонно. Когда же один из сенаторов спросил его, именами каких богов они будут клясться, если прошлый договор нарушили, он ответил: «Все теми же, которые так сурово карают нарушителей договора» (Ливий, ХХХ, 40; 42, 11–21).

Только консул Лентул был по-прежнему против договора, но народное собрание единогласно высказалось за мир и поручило его заключение Сципиону. После этого сенаторы позволили карфагенянам забрать из тюрем своих пленных родственников (всего набралось около двухсот человек), которых обещали отдать без выкупа, если мир будет установлен. Затем посольство вернулось в лагерь Сципиона и подписало договор, завершив войну, длившуюся уже семнадцать лет (шел 201 г. до н. э.). В соответствии с ним были переданы римлянам и сожжены карфагенские корабли (общим количеством около пятисот), также отданы слоны, возвращены четыре тысячи пленных, выданы беглые рабы и перебежчики, из которых латинские союзники были обезглавлены, а римляне распяты. Масинисса получил в дар от римского полководца Цирту и остальные территории царства Сифакса, занятые римлянами. Войско Сципиона было погружено на корабли и возвратилось вначале на Сицилию, а потом в Италию. Сам полководец вступил в Рим с еще невиданным ранее триумфом, а к его имени было добавлено почетное прозвище Африканский (Ливий, ХХХ, 43; 44).

Итоги

Вторая Пуническая война была завершена. Как и за сорок лет до этого, победа осталась на стороне Рима. Причины этого были во многом сходны с теми, которые определили исход первого столкновения Карфагена и Римской республики. Победил Рим, потому что он был изначально сильнее своего соперника, и определялось это прежде всего самим государственным устройством противоборствующих стран. Как и во времена Первой Пунической войны, Рим обладал огромным превосходством в ресурсах, прежде всего в количестве населения, которое могло участвовать в боевых действиях, что вытекало из системы комплектования армии. Благодаря ей, несмотря на беспрецедентные потери, понесенные Римом в первые годы войны и исчислявшиеся сотнями тысяч человек, республика, хоть и ценой напряжения всех своих сил, оказалась в состоянии в течение нескольких лет выставлять армию, насчитывавшую более двадцати легионов (то есть более двухсот тысяч человек). Так же как и в прошлый раз, римляне располагали тем неоспоримым преимуществом, которое давала им организация своих сухопутных войск, вернее, их основной единицы – легиона, а также индивидуальная подготовка и вооружение солдат. Как показал опыт подавляющего большинства всевозможных сражений, римская пехота при прочих равных условиях оказывалась более эффективной, чем ее противники, к каким бы национальностям они ни относились.

Но, конечно, было бы большой ошибкой сводить причины итогов Второй Пунической войны только к социально-экономическим особенностям стран-участниц. Не только в ее процессе, но и в самом зарождении огромное значение получает личностный фактор, что нашло отражение в альтернативном названии самой войны – Ганнибалова. Действительно, Вторая Пуническая война стала борьбой великих личностей, первой из которых был, безусловно, ее «автор» – карфагенский полководец Ганнибал Барка. Нет сомнения, что второй раунд борьбы между двумя растущими средиземноморскими хищниками – Римом и Карфагеном – был предрешен, но именно Ганнибал и разработанный им план определили его течение.

Ганнибал был потомственным врагом Рима и в борьбе с ним видел смысл своего существования, невзирая на реальное соотношение сил и шансы на победу. План его похода в Италию при всей своей дерзкой расчетливости был исключительно авантюристичен. Не имея возможности вследствие огромной растянутости коммуникаций надеяться на регулярные подкрепления непосредственно из Карфагена по морю или из Испании через Альпы, свою главную ставку Ганнибал делал на распад римско-италийского союза, в результате чего он не должен был испытывать недостатка ни в союзниках, ни в припасах. Для того чтобы этого достичь, Ганнибал был обязан только побеждать. Права на поражение у него не было.

Главная опасность заключалась в том, что при всем своем таланте полководца Ганнибал оказывался в сильнейшей зависимости от действий своих противников. Ему было нужно, чтобы римские военачальники не только уступали ему в искусстве управления армией, но и не отказывались дать генеральное сражение. И в течение первых трех лет войны Ганнибалу невероятно везет. Никакие расчеты не могли бы дать гарантию того, что Публий Корнелий Сципион Старший, Гай Фламиний, Гай Теренций Варрон, Луций Эмилий Павел будут вести себя именно так, как это требовалось пунийскому полководцу. Одна за другой консульские армии гибнут, не причиняя противнику заметного урона. Но все меняется, когда командование армиями перешло к Квинту Фабию Максиму, который вовсе не горел желанием сразиться с врагом как можно скорее, и это сразу же поставило Ганнибала в очень затруднительное положение. Тем не менее Пуниец находит меры противодействия и для него, в результате чего курс на генеральное сражение принимает римский сенат. Битва под Каннами стала высшим достижением не только Ганнибала, но и всего военного искусства Античности. О подобном успехе можно было только мечтать, но и его оказалось недостаточно ни для достижения решительного преимущества над римлянами, позволяющего штурмовать их столицу, ни для распада римско-италийского союза.

Победа при Каннах стала роковой для Ганнибала потому, что научила даже самых недалеких из римских полководцев и политиков правильному методу борьбы. Он был прост и противопоставлял таланту терпение, выдержку и стойкость. Придерживаясь тактики Фабия Максима, Ганнибалу успешно противостояли даже посредственные полководцы, а когда их уровень превышал средний (как, например, у Тиберия Семпрония Гракха, Марка Клавдия Марцелла, Гая Клавдия Нерона), безнадежность положения пунийской армии становилась очевидной. Даже такой одаренный человек, как Ганнибал, не мог успевать везде, и если римляне не решались открыто выступать против него самого, им было достаточно сосредоточить внимание на других участках фронта и выигрывать войну за счет побед над остальными полководцами карфагенян и их союзников. Показательно, что, когда в лице Сципиона у римлян появился, наконец, достойный соперник Ганнибалу, изгнание пунийцев из Италии было давно предрешено падением Капуи, и встреча на поле боя двух военных гениев произошла только в Африке.

Может вызывать лишь удивление, как Ганнибалу удалось продержаться во враждебной стране на протяжении пятнадцати лет, при этом не довести свою армию до разгрома и избежать солдатских бунтов. И в этом опять прежде всего заслуга его личного таланта полководца и дипломата.

Итоги Второй Пунической войны были многоплановы. В результате нее Карфаген окончательно утратил статус великой державы и так и не смог оправиться от поражения. Теперь, вместо того чтобы претендовать на господство в Западном Средиземноморье, ему нужно было бороться за собственное существование с ближайшим соседом – Нумидией, при этом стараться не дать повод для вмешательства Риму, от которого он полностью зависел.

Важность войны же для Римской республики была настолько велика, что уже ближайшие потомки ее участников разделяли историю своей страны на эпохи до и после Ганнибала.

Положение Рима изменилось как в средиземноморском масштабе, так и в контексте отношений между народами самой Италии, на которых последствия войны отразились очень по-разному. По сути, борьба с карфагенянами слилась с процессом окончательного закрепления господства Рима на Апеннинском полуострове. Вторжение Ганнибала предоставило последний шанс старым соперникам Рима – в частности, кампанцам, этрускам, самнитам, – и они попытались его использовать, однако поражение и последовавшие репрессии исключили в дальнейшем всякую возможность отобрать ведущую роль у Вечного Города. Так, Капуя и Тарент лишились былого самоуправления, а их земли были распроданы. Еще хуже пришлось бруттиям, которые до последнего сражались в составе армии Ганнибала. Они были лишены всех прав и частью проданы в рабство. В целом же тяжелейшие испытания, которые выдержал римско-италийский союз, способствовали его дальнейшей консолидации вокруг Рима и еще большему усилению. Система отношений, установленных между римлянами и остальными народами Италии, основанная в значительной степени на добровольном подчинении, доказала как свои преимущества, так и само право на существование.

Последствия войны сказались и на внутриполитической обстановке в республике. Позиции римских демократических слоев ослабли, как в результате катастрофических поражений, которые потерпели их лидеры (Гай Фламиний и Варрон), так и по причине самой специфики управления государством в условиях затянувшихся боевых действий. Демократические принципы управления показали свою полную несостоятельность в армии и начинали терять значение в гражданской жизни. Выросла роль аристократии в целом, что отразилось в усилении магистратур и сената, который теперь только изредка нуждался в утверждении своих решений народным собранием. Неоднократно возникала ситуация, когда даже выборы консулов происходили по прямому указанию занимавшего эту должность ранее (как, например, в конце 215 г. до н. э., когда Фабий Максим стал консулом второй год подряд, отстранив от участия в выборах Тита Отацилия). Затяжной характер войны привел к тому, что консульские и преторские полномочия в течение многих лет сохранялись за наиболее талантливыми военачальниками, а в своих армиях они пользовались практически бесконтрольной властью.

Естественно, война с таким опасным противником, как Ганнибал, способствовала развитию римского военного искусства. Вслед за Пунийцем римские полководцы, в первую очередь Сципион, начали уделять особое внимание всем видам разведки. Тактика легионов стала более гибкой, их строй стал лучше приспосабливаться к конкретным задачам (как в битве при Заме), усилилась роль конницы. Действия на значительном удалении от метрополии (в Испании, Иллирии, Африке) потребовали совершенствования организации снабжения войск и обеспечения коммуникаций. Изменилось и оружие легионеров – у иберов ими был заимствован так называемый «испанский» меч, позволяющий не только рубить, но и колоть.

Победив Ганнибала, Рим одолел противника, сравнимого с которым у него не будет до самой своей гибели в эпоху переселения народов. Теперь Римская республика могла по праву считаться самым могущественным государством всего Средиземноморского региона, обладавшим не только амбициями на мировое господство, но и возможностями их удовлетворить.

Сумерки полководцев

Итак, Вторая Пуническая война была закончена, армия Карфагена перестала существовать, а он сам превратился во второразрядное, зависимое государство, не представлявшее реальной угрозы. Означало ли это, что римлянам больше нечего было опасаться с его стороны? Нет, покуда был жив Ганнибал. Потерпев поражение, он не смирился с ним, и его целью по-прежнему оставалась борьба с Римом, которую он намеревался вести до победного конца или собственной гибели.

Добившись заключения мира, который спас Карфаген от завоевания и тем самым сохранил возможность реванша, Ганнибал стал предпринимать усилия для захвата власти в родном городе. Задача оказалась не из легких, так как после поражения в войне значительно усилилось влияние его исконных соперников – «партии» Ганнона Великого, чьим главным лозунгом был отказ от агрессивной внешней политики и заморских захватов. Теперь они перешли в решительное наступление, и, очевидно, именно их усилиями Ганнибалу было предъявлено обвинение в присвоении захваченной в Италии добычи и отказе штурмовать Рим (Дион Кассий, фрагменты, 86).

Недостаток источников не позволяет выяснить, как защищался Ганнибал и как вообще развивалась внутриполитическая борьба в Карфагене в первые годы после окончания Второй Пунической войны. Но из данных о событиях, происходивших в то время в других регионах античного мира, можно понять, на что надеялся карфагенский полководец в случае прихода к власти и какими приемами пользовался, чтобы эту власть получить.

* * *

Едва закончилась война с Ганнибалом, как Рим оказался на пороге новых серьезных испытаний. Это было связано с резко обострившейся ситуацией на Востоке Средиземноморья, где в конце III в. до н. э. изменился баланс сил между ведущими эллинистическими государствами. Птолемеевский Египет стремительно клонился к упадку, и этим не замедлили воспользоваться существенно увеличивший в последнее время свои владения царь Сирии Антиох III и Филипп V Македонский. Поделив между собой неафриканские владения Египта, они начали против него войну: Антиох – в Южной Сирии и Палестине, Филипп – на море, причем жертвами его агрессии стали преимущественно не имевшие отношения к Египту острова Эгейского моря и полисы Босфора и Геллеспонта. В результате этого против Филиппа объединились Родос, Хиос, Пергам, Византий и некоторые другие греческие полисы. В 201 г. до н. э. они обратились за поддержкой к Риму. Выбор был не прост, ведь республика только-только закончила войну с Ганнибалом и теперь ее население больше всего желало мира. Тем не менее сенат принял решение вмешаться. Объяснялось это желанием поскорее приструнить своего старого врага, в последнее время слишком явно набиравшего силу, а также предотвратить возможное совместное выступление Филиппа с царем Сирии Антиохом III, чьи успехи в Малой Азии и на Ближнем Востоке начинали всерьез беспокоить римлян. В 200 г. до н. э. римское посольство предъявило Филиппу заведомо невыполнимый ультиматум и началась Вторая Македонская война (200–196 гг. до н. э.).

Таким образом, возникали условия для создания новой антиримской коалиции, в которую могли бы войти Македония, уже находившаяся в состоянии войны, Сирия, чьи интересы неминуемо должны были столкнуться с римскими, и Карфаген. Правда, выяснилось, что Антиох вовсе не намерен поддерживать Филиппа, а предпочитает наблюдать за ходом боевых действий со стороны, но Ганнибал явно не терял надежды перетянуть его в стан противников Рима, не жалея усилий на «обработку» сирийского царя (Ливий, ХХХIII, 45, 6).

Пока Сирия сохраняла выжидательную позицию, Македонии приходилось воевать не только с римлянами, но и с союзными им Родосом, Пергамом, Иллирией, Этолией и Дарданией. В течение первых двух лет ни той ни другой стороне не удавалось достичь значимых успехов, хотя в 199 г. до н. э. македонская армия и потерпела поражение. Положение изменилось в 198 г. до н. э., когда командование римскими войсками перешло к Титу Квинкцию Фламинину. Успешным маневрированием и победой на реке Аосе он вынудил Филиппа оставить значительную часть занимаемых им ранее греческих территорий, а с помощью дипломатии добился перехода на свою сторону Ахейского союза, а потом Спарты и Беотии. Попытки мирных переговоров результатов не дали – несмотря ни на что, македонский царь был не готов выполнить требования Фламинина и отказаться от Греции. Вместе с тем положение его было таким, что он не мог больше выжидать и должен был надеяться только на решительную битву. Проведя тотальную мобилизацию, весной 197 г. до н. э. Филипп V выступил в поход, и в июне в Фессалии, в холмистой местности под названием Киноскефалы (Собачьи головы), произошло сражение, определившее исход войны. Македонская армия была полностью разгромлена, и о дальнейшем сопротивлении не могло быть и речи. Условия мира были для Филиппа V сравнительно мягкими. По договору 196 г. до н. э. он должен был очистить Грецию от своих войск, численность которых ограничить пятью тысячами человек, а флот пятью кораблями, выплатить тысячу талантов контрибуции, выдать пленников и перебежчиков и не воевать с союзниками Рима. Таким образом, Македония выпадала из возможного «антиримского фронта», и теперь главным претендентом на лидерство в Восточном Средиземноморье становился царь Сирии Антиох III.

В то же самое время Ганнибал продолжал бороться с политическими противниками у себя на родине. Его главным демагогическим приемом стало перекладывание вины за неудачу своего итальянского похода на городской совет, который якобы не обеспечил должной поддержки его армии. И хотя упреки его были, по меньшей мере, не совсем справедливы, многие простые жители Карфагена воспринимали их всерьез. Это свидетельствует о том, что Ганнибала по-прежнему поддерживали широкие слои городского населения, прежде всего ремесленники и мелкие торговцы, и, несомненно, сражавшиеся под его командованием ветераны. На волне популярности среди них к 196 г. до н. э. он сумел добиться для себя должности суффета (Корнелий Непот, Ганнибал, 7, 4; Ливий, ХХХIII, 46, 3).

Обретя новую власть, Ганнибал сразу же пошел в наступление на своих противников – крупных землевладельцев. Первый удар принял на себя Совет Ста Четырех – высший судебный орган государства, должности в котором пожизненно занимали знатнейшие граждане. Повод к этому дал магистрат, ведавший финансами города, который проигнорировал призыв Ганнибала явиться к нему для решения каких-то вопросов. Поскольку уверенность в собственной безнаказанности давала казначею его скорый переход в Совет Ста Четырех, Ганнибал на народном собрании подверг резкой критике этот государственный орган за пренебрежение к законам и другим должностным лицам. Толпой горожан его слова были встречены сочувственно, и, воспользовавшись этим, Ганнибал сразу же провел закон, согласно которому члены Совета Ста Четырех должны были избираться сроком на один год, при этом запрещалось избрание в течение двух лет подряд (Ливий, ХХХIII, 46, 1–7). Таким образом, в ближайшее время состав совета должен был полностью поменяться. Неудивительно, что после этого большая часть карфагенской аристократии стала считать Ганнибала своим кровным врагом, а для рядовых горожан он стал признанным лидером.

Следующим шагом полководца стало наведение порядка в финансах. Положение в этой сфере было плачевным. Часть денежных поступлений откровенно разворовывалась высшими государственными чинами, значительное количество средств расходовалось не по назначению, то есть тоже, надо полагать, оседала в карманах предприимчивых граждан. Денег не хватало даже на очередные выплаты контрибуции римлянам, так что дело шло к введению экстраординарного налога. Ганнибал лично занялся выяснением распределения финансовых потоков. Изучив, какие пошлины взимаются, на какие цели расходуются и сколько при этом расхищается, он пришел к выводу, что если государство будет получать все причитающиеся ему деньги в полном объеме, то не надо будет придумывать никаких новых налогов – средств окажется вдоволь (забегая вперед, отметим, что полководец все рассчитал правильно, и уже в 191 г. до н. э. карфагеняне были в состоянии выплатить всю оставшуюся сумму контрибуции, без рассрочки; римляне, правда, на это не согласились (Ливий, ХХХVI, 4, 5–9). Об этом он и объявил на народном собрании, после чего взыскал все недостающие суммы (Ливий, ХХХIII, 46, 8–9; 47, 1–2).

С этим привыкшие к безнаказанному казнокрадству карфагенские олигархи примириться уже не могли и, будучи не в состоянии справиться с врагом собственными силами, обратились за помощью к римлянам. Сенату доносилось, что Ганнибал ведет тайные переговоры с царем Сирии Антиохом III и готовится к новой войне – обвинения, очевидно, недалекие от истины. В Риме с готовностью ухватились за такой повод избавиться от человека, который продолжал внушать жителям Вечного Города самый большой страх и ненависть. Против высказывался только Сципион, которому подобная травля побежденного противника казалась недостойной римского народа, но слушать его никто не стал. В Карфаген было направлено посольство в составе Гнея Сервилия, Марка Клавдия Марцелла (сына завоевателя Сиракуз) и Квинта Теренция Куллеона, официальной целью которого было объявлено урегулирование пограничного спора между пунийцами и Масиниссой, но истинные намерения римлян были другими. По данным Тита Ливия, послы должны были потребовать выдачи Ганнибала как замышлявшего войну, а в соответствии с информацией Юстина – организовать его убийство (Ливий, ХХХIII, 47, 6–8; Юстин, ХХХI, 2, 1). Последняя версия, впрочем, выглядит менее обоснованной, поскольку кажется, что для физического устранения своего противника заинтересованным в этом карфагенянам не было необходимости обращаться за поддержкой в Рим, равно как сенаторам – пытаться самим руководить операцией.

Однако Ганнибал понял, зачем, вернее, за кем на самом деле приехали римляне. Подготовив все необходимое, он весь день провел на виду, а с наступлением темноты вместе с двумя слугами бежал из города на юг, в область Бизакий, откуда на следующий день прибыл в свое укрепленное имение между Акиллой и Тапсом. Там его ждал снаряженный корабль, на котором он переправился на остров Керкину к востоку от Тунета (Ливий, ХХХIII, 47, 9–10; 48, 1–3).

Тем временем об исчезновении Ганнибала стало известно в Карфагене. О его судьбе по городу ходили самые разные слухи и предположения: кто-то говорил, что он бежал, кто-то – что его убили по наущению римлян. Наконец, пришли известия, что его видели на Керкине. Это само собой охладило готовое вылиться в восстание народное недовольство, и римские послы стали действовать в открытую. Они выступили на заседании карфагенского совета, напомнив, что именно Ганнибал склонил в свое время к войне с Римом Македонию, а теперь старается подтолкнуть к тому же Этолийский союз и Сирию, куда он наверняка теперь и бежал. Вследствие этого карфагенское правительство, если хочет сохранить хорошие отношения с Римом, должно принять соответствующие меры. Члены совета выразили полную готовность делать все, что римляне сочтут правильным. Ганнибал был объявлен изгнанником, его имущество конфисковали, дом разрушили, а в погоню выслали два корабля (Ливий, ХХХIII, 48, 9–11; 49, 1–4; Корнелий Непот, Ганнибал, 7, 7). А что же городские низы? В отсутствие своего лидера они не сделали ничего, чтобы воспрепятствовать выполнению требований римских послов, и вновь стали инертной массой, полностью подвластной правительству, которое еще совсем недавно было вынуждено с ними считаться.

А Ганнибал действительно держал путь в Сирию. Когда он прибыл на Керкину, его узнали и устроили пышную встречу. Беглого полководца и суффета это совсем не устраивало – в гавани стояло несколько финикийских кораблей, любой из которых мог еще ночью выйти в Гадрумет или Тапс, где о его местонахождении сразу станет известно. Чтобы максимально отдалить этот момент, он затеял жертвоприношения и пир для всех моряков и купцов, а чтобы создать навес для защиты от жаркого солнца, предложил приспособить корабельные реи и паруса. Когда же веселье было в разгаре, он незаметно удалился и продолжил плавание на своем корабле, оснастка которого, очевидно, разобрана не была. Его расчет вновь оказался верным: участники попойки пришли в себя только на следующий день и потратили еще немало времени на то, чтобы подготовить корабли к выходу в море. В Карфагене слишком поздно узнали о том, что Ганнибал останавливался на Керкине, и погоня оказалась безрезультатной. Тем временем беглец благополучно добрался до Тира, где его приняли со всеми возможными почестями; оттуда он отправился искать встречи с Антиохом III, которая произошла в Эфесе (Ливий, ХХХIII, 48, 2–8; 49, 5–7).

За годы Второй Македонской войны сирийский царь весьма существенно увеличил свои территории. Он захватил не только южный берег Малой Азии, Абидос, Эфес и Южную Сирию, но также переправился через Геллеспонт и занял приморские области Фракии. Все это очень обеспокоило римлян, и в 196 г. до н. э. их посольство попросило Антиоха уйти из Фракии, но получило отказ. Его враждебное отношение к Риму становилось все более очевидным.

В таких обстоятельствах прибытие Ганнибала в Сирию было весьма своевременным. Антиох получал в союзники не только самого знаменитого полководца эпохи, но и живой символ непримиримой войны с римлянами. План Ганнибала был весьма претенциозен. Он брался организовать новое вторжение в Италию, для которого он просил всего лишь сто кораблей, десять тысяч пехоты и тысячу конников. С этими силами Ганнибал намеревался вначале переправиться в Карфаген и добиться его вступления в войну против Рима, но даже если это не получится, он все равно планировал высадиться в Италии, где его должно поддержать местное население. При этом Антиоху будет достаточно только ввести войска в Грецию, имитируя возможность нападения (Ливий, ХХХIV, 60; Юстин, ХХХI, 3, 7–10).

Чтобы подготовить операцию, Ганнибал решил заблаговременно заручиться поддержкой своих сторонников в Карфагене. Для этого он отправил туда уже выполнявшего ранее его поручения тирийца Аристона, который должен был вступить в контакт с нужными людьми. Однако его прибытие в Карфаген привлекло к себе внимание, и не успел он приступить к своей миссии, как в нем стали подозревать агента Ганнибала. Аристон был схвачен и допрошен в совете. Сразу доказать его причастность к антиримскому заговору не удалось, имен своих сообщников он не назвал, и было решено продолжить разбирательство на следующий день. Дожидаться этого Аристон не стал и бежал (Ливий, ХХХIV, 60; Юстин, XXXI, 4, 1–3). Таким образом, о привлечении Карфагена к вторжению в Италию приходилось забыть.

Насколько эта неудача повлияла на Антиоха, сказать трудно, но он отказался от замысла Ганнибала и не выделил ему запрашиваемых войск и кораблей. Несмотря на это, в Риме, где стало известно о деятельности Аристона, были всерьез обеспокоены растущей угрозой новой войны, и в 193 г. до н. э. к Антиоху было направлено посольство, в состав которого вошли Публий Виллий Таппул и Сципион Африканский. В их задачу входило не только разрешить накопившиеся спорные вопросы и добиться невмешательства Антиоха в дела Греции, но и разведать планы Ганнибала.

Римское посольство прибыло в Эфес, где как раз в то время находился Ганнибал, а Антиох, напротив, был занят походом в Писидию. Воспользовавшись этим, Виллий Таппул свел знакомство с самым страшным для римлян человеком, преследуя при этом сразу несколько целей. Он хотел не только проникнуть в его намерения, но и (это было бы, конечно, самым большим из всех возможных дипломатических успехов) превратить из врага Рима в его друга, а в случае неудачи просто скомпрометировать полководца в глазах Антиоха.

Во всяком случае, последней цели он достиг: по-пунийски хитрый римлянин настолько часто встречался с Ганнибалом, что это само по себе стало казаться подозрительным, и доверие сирийского царя к своему великому гостю серьезно пошатнулось. В ходе этих интриг Сципион Африканский еще раз имел возможность побеседовать со своим бывшим противником. Им было что вспомнить и обсудить. Заходила речь и о том, в чем они разбирались лучше кого бы то ни было: о военном искусстве, – и Сципион спросил, кого Ганнибал назвал бы величайшим полководцем. Тот ответил, что Александра Македонского, потому что он с небольшим войском разбивал огромные вражеские полчища и дошел до самых дальних стран. На второе место Ганнибал поставил Пирра, так как тот первым особое внимание уделил устройству лагеря (утверждение, по меньшей мере, спорное, учитывая традиции тех же римлян), превосходно использовал местность и расставлял караулы, а также умел расположить к себе людей, так что даже италийские племена предпочли его правление власти римлян. Наконец, третье место среди великих полководцев Ганнибал оставил за собой. Если Сципион и был задет таким невниманием к собственной славе, то не подал виду и, рассмеявшись, спросил: «А что бы ты говорил, если бы победил меня?», на что Ганнибал ответил: «Тогда был бы я впереди Александра, впереди Пирра, впереди всех остальных полководцев». Так Сципион вместо грубой лести дождался утонченной – из слов Ганнибала следовало, что победа над римлянином была бы высшим из всех возможных достижений полководческого гения (Ливий, ХХХV, 14; Плутарх, Тит Фламинин, 21; Аппиан, Сирия, 10; Юстин, ХХХI, 4, 6–8).

Последовавшие за этим переговоры римских послов с Антиохом ни к чему не привели, но зато Ганнибалу пришлось доказывать свою лояльность царю. Наконец, видя, что ему все еще не верят, Пуниец рассказал, что, когда ему было девять лет, он дал клятву никогда не быть другом римлян и в борьбе с ними на него можно целиком положиться (Полибий, III, 11). Эти слова рассеяли сомнения Антиоха, вот только план создания общей антиримской коалиции его перестал привлекать. Теперь он ставил не столь масштабные цели, ограничиваясь завоеванием Греции, обстановка в которой давала надежду на успех.

Несмотря на объявленное римлянами «освобождение» Греции от власти Филиппа V, их хозяйничанье на Балканах особенно сильно ущемляло интересы простого народа, который в некоторых областях уже начал восставать против поддерживаемой из Рима правящей аристократической верхушки. Именно в Антиохе они видели своего истинного освободителя, а Этолийский союз даже провозгласил его своим верховным вождем. Уверенный в легкой победе, он принял решение о начале войны за Грецию.

Что же до Ганнибала, то очень скоро его мнение опять перестало иметь ценность в глазах Антиоха. Вполне возможно, что царю надоели неуемные амбиции Пунийца и он опасался, что талантливый полководец будет использовать победы прежде всего для собственной выгоды. В этом его убеждал и один из лидеров Этолийского союза Фоант (Ливий, ХХХV, 42, 2–14). В результате Ганнибалу не только не выделили в управление войска, но и не приглашали на военные советы, а если и приглашали, то все его слова звучали впустую, как, например, перед самым походом, когда он настойчиво советовал заключить союз с Филиппом Македонским и готовить нападение на Италию (Ливий, ХХХVI, 7; 8, 1).

Осенью 192 г. до н. э. Антиох, имея в своем распоряжении всего десять тысяч пехотинцев, шесть слонов и небольшой конный отряд, переправился в Фессалию. Однако, вопреки его ожиданиям, подкрепления от греческих союзников оказались совсем не такими значительными, к римлянам перешли Македония, Ахейский союз, Афины, и соотношение сил оказалось не в его пользу. В апреле 191 г. до н. э. армия консула Манлия Ацилия Глабриона нанесла Антиоху сокрушительное поражение при Фермопилах, после которого сам сирийский царь еле спасся. Поздним летом 191 г. до н. э. у мыса Корика был разбит и флот Антиоха.

В 190 г. до н. э. война продолжилась, но на этот раз в наступление пошли римляне. Вторжение в Малую Азию было поручено консулу Луцию Корнелию Сципиону, но подлинным руководителем операции был его великий брат, Публий, сопровождавший армию в качестве легата. Казалось бы, перед лицом такого противника Антиоху стоило одуматься и воспользоваться, наконец, опытом и знаниями Ганнибала, но царь нашел для полководца достаточно неожиданное применение: его назначили командовать наспех сформированной в Финикии эскадрой. Выбирать Ганнибалу не приходилось, и он взялся еще раз выйти на бой против Рима. Правда, с римлянами ему сразиться так и не удалось. По пути в Эгейское море его эскадра столкнулась с флотом союзного Риму Родоса. Сражение произошло в августе 190 г. до н. э. у побережья Памфилии, при Сиде. Численность флотов была примерно одинаковой, но, хотя корабли Антиоха отличались большими размерами (так, среди них были три гектеры и четыре гексеры, то есть с семью и шестью рядами гребцов), качественное превосходство было на стороне родосцев. В ходе боя левому крылу сирийского флота, которым лично командовал Ганнибал, удалось потеснить противника, но за это время правое крыло во главе с придворным Антиоха Аполлонием было опрокинуто. Будучи не в силах сопротивляться всему вражескому флоту, Ганнибал тоже был вынужден бежать и активного участия в боевых действиях больше не принимал (Ливий, ХХХVII, 23–24; Корнелий Непот, Ганнибал, 8, 3–4; Зонара, 9, 20; Евтропий, 4, 4).

Вскоре после этого настала очередь основных морских сил Антиоха. В сентябре того же года неподалеку от Корики, у мыса Мионесса, произошло генеральное сражение между сирийским флотом под командованием Поликсенида и римско-родосским во главе с претором Луцием Эмилием Региллом. Хотя у сирийцев и было небольшое преимущество (восемьдесят девять кораблей против восьмидесяти), они вновь были разгромлены и, потеряв сорок два корабля, больше уже не могли противостоять римлянам на море (Ливий, XXXVII, 29–30).

Теперь Антиох все свои надежды возлагал на решающее сухопутное сражение. Он поспешно отступил в глубь Малой Азии, где стал собирать войска. Римская армия вместе с контингентами своих союзников последовала за ним и в конечном итоге настигла у Магнезии. Заболевший Сципион передал командование бывшему консулу Гнею Домицию Агенобарбу, и тот оправдал оказанное доверие. Битва (ее точная дата не установлена, предполагается, что это было начало 189-го или конец осени 190 г. до н. э.) вошла в историю как одна из наиболее славных побед римлян. О том, какое впечатление произвела она на современников, лучше всего свидетельствуют совершенно фантастичные данные о потерях сторон, приводимые Ливием: погибло до пятидесяти тысяч пехотинцев и три тысячи всадников армии Антиоха, а у римлян – не более трехсот пехотинцев, двадцать четыре всадника и двадцать пять человек союзного войска Эвмена Пергамского (Ливий, ХХХVII, 38–43; 44, 1–2). Так или иначе, но продолжать войну Антиоху было не с чем, и он принял все условия мира, продиктованные ему победителем. Окончательно они были утверждены весной 188 г. до н. э. в городе Апамее и заключались в следующем: Антиох должен был отказаться от всех своих завоеваний в Европе и Малой Азии вплоть до Таврского хребта (большая часть этих земель досталась Пергаму), выплатить пятнадцать тысяч талантов контрибуции и выдать наиболее явных врагов Рима, первым из которых был назван Ганнибал (Полибий, ХХI, 14, 7; Ливий, ХХХVII, 45, 11–18).

Об этом последнем требовании римлян Ганнибал не мог не догадываться и заранее скрылся от возможного преследования. После разгрома Сирии на Средиземноморском Востоке больше не было силы, которая могла бы всерьез угрожать Риму. Вследствие этого Ганнибалу пришлось навсегда распрощаться с планами реванша и спасать свою жизнь, так как даже теперь для римлян он казался слишком опасной фигурой, чтобы оставлять его в покое.

Из отрывочных упоминаний источников его дальнейший путь выглядит так. Еще во время переговоров, последовавших за битвой при Магнезии, он бежал в Армению к царю Артаксию, но там он пробыл недолго, перебравшись на остров Крит, откуда ему тоже пришлось вскоре уехать. Его последним убежищем стала Вифиния, царь которой, Прусий, предоставил ему свое покровительство. Вифиния в то время довольно неудачно воевала с Пергамом, и для Прусия талант его гостя оказался очень кстати – Ганнибал стал его военным советником и полководцем. Он с воодушевлением взялся за любимое дело, утешаясь, вероятно, тем, что сражается с одним из наиболее верных римских союзников. И снова успех был на его стороне, причем способность находить нестандартные решения помогла Ганнибалу одержать победу и в морской битве – по его приказу на палубы вражеских кораблей бросили сосуды с ядовитыми змеями (Корнелий Непот, Ганнибал, 10; Юстин, ХХХII, 4, 6–7).

Римляне не могли оставить эту ситуацию без вмешательства и в 184 г. до н. э. добились заключения мира между Пергамом и Вифинией. На следующий год к Прусию в качестве посла приехал победитель Филиппа V Тит Квинкций Фламинин. О том, как проходил между ними разговор, в источниках говорится по-разному. По рассказу Корнелия Непота, Фламинин открыто потребовал выдачи Ганнибала. Прусий ответил, что не может нарушить законы гостеприимства, но и не помешает римлянам самим захватить карфагенянина (Корнелий Непот, Ганнибал, 12, 2–3). Тит Ливий не решался сказать определенно: то ли Фламинин просто упрекнул Прусия в том, что тот укрывает врага Рима и разжигателя войн, то ли вифинский царь поспешил сам проявить инициативу и в угоду послу выдать ему Ганнибала живым или мертвым (оба варианта представляют Фламинина в более предпочтительном свете). Так или иначе, но Прусий не пытался защитить своего гостя. Дом Ганнибала был окружен вифинскими воинами. Полководец был готов к подобному повороту событий, и в его доме было семь выходов, в том числе и потайные. Однако для Прусия это не было секретом, и все пути к бегству оказались отрезаны. Когда Ганнибалу стало ясно, что выхода нет и через несколько секунд его схватят – вифинцы уже ворвались в дом, – он, не желая сдаваться, принял яд. Судя по всему, к мертвому врагу римляне не проявляли враждебность. Похоронен он был в Либиссе, в каменном саркофаге с лаконичной надписью: «Ганнибал здесь погребен» (Ливий, ХХХIХ, 51; Плутарх, Фламинин, 20; Зонара, 9, 12; Аппиан, Сирия, 11; Корнелий Непот, Ганнибал, 12, 3–5; Орозий, IV, 20, 29).

* * *

Год смерти Ганнибала стал последним и в жизни его прославленного победителя – Публия Корнелия Сципиона Африканского, кончина которого, хоть и наступила гораздо более мирно, тоже отличалась несомненным трагизмом.

Мраморный бюст Публия Корнелия Сципиона Африканского (?). Музей Капитолини, Рим.

Вернувшись из Африки, Сципион отошел от активных дел и несколько лет жил в свое удовольствие. Однако постепенно влияние его самого и его «группировки» в обществе стало неуклонно спадать. Подтверждением этому стала история с римским посольством 195 г. до н. э. в Карфаген, которое против воли Сципиона потребовало выдачи Ганнибала. Чтобы восстановить популярность, надо было воевать, и на следующий год Сципион добился консульства, надеясь на поход в Македонию, но в тот раз все решили миром. Лишенный возможности выделиться на поле боя, он ничего примечательного не мог сделать в мирное время.

В 193 г. до н. э. Сципион возглавлял посольство, призванное решить пограничный спор Карфагена и Нумидии, но так и оставил его открытым, что как раз могло быть выполнением инструкции сената – чтобы сохранить напряженность между соседями. Не ознаменовался видными дипломатическими победами и 192 г. до н. э., когда в Эфесе Сципион беседовал с Ганнибалом.

Однако война с Антиохом стала реальностью и дала новый шанс вернуть свои позиции величайшему полководцу и его семье. Хотя честь победы при Магнезии по праву досталась Гнею Домицию Агенобарбу, именно Сципион формулировал условия мирного договора, утвержденного потом в Апамее и требовавшего выдачи Ганнибала. В 188 г. до н. э. братья Луций и Публий вступили в Рим с блестящим триумфом и невиданно богатой добычей.

Но именно теперь Сципиона Африканского подстерегала опасность, справиться с которой оказалось не легче, чем победить при Заме. Опасность эта исходила от неизбежной политической оппозиции, недовольной успехами влиятельного семейства. Возглавлял ее Марк Порций Катон, человек, ставший наряду со Сципионом символом эпохи. Он родился около 234 г. до н. э. во всаднической семье и сумел на славу повоевать во Второй Пунической войне, пройдя Канны, осаду Сиракуз, освобождение Тарента и битву при Метавре. В 204 г. до н. э. он получил должность квестора в армии Публия Корнелия Сципиона. Тогда-то и зародилась их вражда – Катон позволил себе критиковать начальника, так как, по его мнению, полководец не только неподобающе, «по-царски» держал себя, но и развращал армию своим излишне снисходительным отношением и многочисленными неоправданными подарками (как уже говорилось, дисциплина среди воинов Сципиона действительно была не на высоте). Яростный борец за чистоту нравов и соблюдение морали, непримиримый противник аристократии, Катон сделал блестящую политическую карьеру: в 195 г. до н. э. добился консульства и подавил очередное восстание в Испании, а его участие в битве при Фермопилах во многом определило победу римлян. Способный военный, со своими политическими недругами он расправлялся с помощью судебных преследований, по части ведения которых тоже обнаружил немалый талант. Став по-настоящему влиятельной фигурой, он нашел случай возобновить атаку и на Сципиона Африканского.

Возвращение братьев Сципионов после победы над Антиохом принесло им не только овации и восхваления. В 187 г. до н. э. их имена стали звучать в гораздо менее почетном контексте – благодаря стараниям Катона они были привлечены к суду. Луций обвинялся в присвоении части контрибуции, а Публий – в государственной измене, выразившейся в излишне мягких для Антиоха условиях мира, причиной чего послужила взятка и безвозмездное освобождение попавшего в сирийский плен сына полководца. Несмотря на защиту брата, Луций был осужден и едва не посажен в тюрьму, но в итоге отделался огромным штрафом. Правда, никаких следов похищенной будто бы части контрибуции у него не нашли, и даже штраф было платить не из чего, так что деньги ему собрали родственники, а симпатии народа были всецело на стороне Луция.

Разбирательство дела Публия тоже не принесло славы обвинению. Его слушание совпало с годовщиной битвы при Заме, чем и не преминул воспользоваться удачливый полководец. Его речь к присутствующим была краткой: отечество должно быть счастливо, что у него есть такие полководцы, как Сципион, а теперь он сам идет на Капитолий, чтобы вознести благодарственные жертвы всем богам, давшим римлянам победу над Ганнибалом и прочими врагами. И вся толпа последовала за ним на Капитолий, кроме разве что обвинителей (Ливий, ХХХVI, 50, 4–12; 51–60).

Но эта победа была для Сципиона последней. Опасаясь продолжения преследований, он уехал из Рима и жил в своем поместье у Литерна, в Кампании. В 184 г. до н. э. последовал новый вызов в суд, и из источников не ясно, являлся ли Сципион отвечать на обвинения или никуда не выезжал, ссылаясь на болезнь. В том же году Катон, бывший в то время цензором, исключил его из списков сената. Потерявший былое влияние, привыкший к всеобщему поклонению, народный герой доживал свои дни в безвестности, служа современникам наглядным примером того, что никакие прошлые заслуги не могут поставить римлянина выше законов своей страны. Но сколь бы ни были сильны переживания Сципиона от такого к себе отношения, они продолжались сравнительно недолго. С молодости отличавшийся неважным здоровьем, он умер в возрасте пятидесяти двух лет, в 183 г. до н. э. (в источниках нет единства по этому поводу, и большинство авторов, в частности Ливий, склоняются к более ранним датировкам, что основывается на мнении, будто при жизни Сципион не мог быть исключен из сенаторов, то есть до начала 184 г. до н. э., когда началось цензорство Катона и Флакка; однако известно, что цензорство Катона продолжалось до середины сентября 183 г. до н. э., так что вполне возможно, что Сципион умер до этого срока; кроме того, трудно безоговорочно утверждать, что Катон не смог бы при желании вычеркнуть Сципиона из списков сенаторов, не дожидаясь его смерти; Ливий, ХХХIХ, 52; Цицерн, О старости, 19). Будучи в обиде на своих соотечественников, Сципион запретил хоронить себя в Риме и был погребен в Литерне. Надпись на его могиле лучше всего свидетельствовала о безрадостном конце славной жизни: «Неблагодарное отечество, да оставит тебя и прах мой».

Третья Пуническая война

Что делать с Карфагеном?

После смерти главного врага Рима, Ганнибала, вопрос о дальнейшей судьбе Карфагена вызывал серьезные споры среди римских политиков. На протяжении трех десятков лет это было одним из главных пунктов разногласий между двумя влиятельными политическими группировками, лидерами одной из которых были Сципионы (после отхода от дел и смерти Сципиона Африканского его место занял Публий Корнелий Сципион Насика), а другой – Марк Порций Катон. По мнению Сципиона Насики, с Карфагеном следовало поддерживать мирные отношения, поскольку само его существование и тот страх, который он продолжал внушать римлянам, способствовали сохранению среди них дисциплины и добрых старых нравов. Иной позиции придерживались Катон и его единомышленники: Карфаген опасен и в интересах римлян сделать все, чтобы максимально его ослабить или даже уничтожить.

На практике же политика Рима по отношению к Карфагену заключалась в негласной, но совершенно явной поддержке Нумидии, которая год за годом захватывала все новые территории своих соседей. Пунийцы, в соответствии с условиями мирного договора, не имели права вести боевые действия без санкции римлян и могли лишь просить их о вынесении судебного решения по каждому конкретному случаю. В ответ на это из Рима высылались сенатские комиссии, которые практически всегда решали дело в пользу Нумидии.

Очередное столкновение между карфагенянами и нумидийцами, повлекшее за собой вмешательство римлян, произошло в 182 г. до н. э. Внутриполитическая обстановка в Карфагене в то время была достаточно сложна, и, как часто бывает в подобных ситуациях, основным спорным моментом в борьбе между различными общественными силами стала внешняя политика государства, вернее, его внешнеполитическая ориентация. Партия, возглавляемая Ганноном Великим, придерживалась проримской позиции, за союз с Масиниссой выступал Ганнибал Скворец, но наиболее влиятельной оказалась демократическая группировка, лидерами которой были Гамилькар Самнит и Карталон. У составлявших ее простых жителей Карфагена не было причин для симпатий к Нумидии и потворствовавшему ее агрессии Риму, и среди них были наиболее сильны патриотические и реваншистские настроения. Поэтому, когда римляне увязли в очередной войне с кельтиберами, а Масинисса был вынужден идти на выручку своему сыну, осажденному другими иберийскими племенами, карфагенские демократы решили воспользоваться удобным моментом для перехода в наступление на Нумидию. Его целью должны были стать земли, когда-то захваченные отцом Масиниссы Галой, у которого их отобрал Сифакс и передал Карфагену, а потом, в свою очередь, завоевал Масинисса (Ливий, XL, 17). Впрочем, ничего по-настоящему серьезного пунийцы не предприняли, и атаке подверглись лишь зависимые от Масиниссы кочевники, расселившиеся на спорной территории. Последовавшие за этим ожесточенные пограничные столкновения были прерваны римским посольством, которое должно было примирить воюющие стороны и решить территориальный спор. Не вникая в подробности дела, римляне передали его в сенат, который судил в пользу нумидийцев (Аппиан, Ливия, 68).

Отношения между Карфагеном и Нумидией вновь серьезно обострились в 174–173 гг. до н. э. Перевес в этой борьбе был на стороне Масиниссы: он захватил семьдесят пунийских городов. Теперь уже сами карфагеняне направили свое посольство в Рим, где в то время находился и сын Масиниссы Гулусса. По итогам разбирательства сенаторы ограничились общими заявлениями о намерении судить по справедливости, но окончательного решения не вынесли, очевидно, рассчитывая, что время сыграет на руку Нумидии (Ливий, XLII, 23–24; Аппиан, Ливия, 68).

В 157 г. до н. э., после очередного пограничного конфликта карфагенян с Нумидией, призванные разобрать его римские послы обнаружили в пунийской столице огромные запасы строевого корабельного леса (Ливий, Содержание, 47). Хотя в источниках и не говорится, какой флот собирались строить карфагеняне – торговый или военный, – эти новости были приняты римлянами настороженно, усилив позиции «партии войны».

Между тем в Риме распространились слухи, что карфагеняне собрали большую армию нумидийцев во главе с Ариобарзаном, внуком Сифакса, для войны против Масиниссы. Судя по тому, что в дальнейшем источники об этой армии не упоминают, эти слухи так и оставались лишь слухами, но поверили им легко. Катон даже настаивал на том, что эти приготовления направлены не против Нумидии, а против Рима, и карфагенянам надо объявить войну, однако благодаря противодействию Публия Корнелия Насики решили ограничиться посольством, чтобы разведать ситуацию (Ливий, Содержание, 48). Благовидный предлог для этого представился скоро.

В 153 г. до н. э. Масинисса поднял новый территориальный спор, речь в котором шла о принадлежности Великих равнин, а также об области пятидесяти городов – Туске. Пунийцы запросили римского арбитража, и в Ливию была направлена очередная комиссия, в состав которой входил и Катон Цензор. Прибыв на место, сенаторы не стали торопиться с вынесением вердикта, а отправились в путешествие по стране, на время заменив дипломатию обычной разведкой. Конечным пунктом их пути стала столица, которую римляне постарались осмотреть самым внимательным образом.

Каким же предстал Карфаген перед сенатской комиссией? Пунийская столица поражала своим великолепием. Город занимал собой скалистый полуостров, отделенный от материка перешейком шириной в двадцать пять стадий (немногим более четырех километров). С востока его омывали воды Средиземного моря, с севера и северо-запада – залив, на юго-западе находилось озеро, отделенное от моря узкой косой.

Карфаген по праву мог считаться если и не самым крупным, то одним из крупнейших городов Средиземноморья – длина его стен составляла 22 или 23 мили (более 32 км), а площадь превышала 20 кв. км. Даже такой город, как Александрия, занимал вдвое меньшую территорию, да и сам Рим еще спустя четыреста лет после описываемых событий имел площадь почти 18 кв. км.

Под стать размерам Карфагена было и количество проживавших в нем людей. По Страбону (XVII, 3, 15), перед Третьей Пунической войной оно достигало 700 тысяч жителей, что, несмотря на всю возможную условность этой цифры, приблизительно соответствует оценкам современных исследователей, принимавших во внимание также наличие рабов и прочих категорий негражданского населения.

Впрочем, не все пространство, заключенное в городских стенах, было равномерно застроено. Изнутри вдоль линии укреплений тянулись обширные пустыри, а кварталы, прилегавшие к находившейся рядом с гаванью площади, изобиловали шестиэтажными жилыми домами. В первые века со времени основания планировка Карфагена была хаотичной, но в IV столетии до н. э. под влиянием эллинских архитектурных идей она становится «регулярной»: отныне пересекающиеся под прямым углом улицы разделяли город на правильные кварталы. Сами улицы были достаточно узкими, шириной 6–7 м, и при этом, скорее всего, мощеными (если верить свидетельству Сервия (ad Aen. I, 422), первыми мостить улицы своих городов начали именно пунийцы).

Город делился на три крупных района: расположенную на холме цитадель Бирсу, у подножия которой лежал Нижний город, и находившиеся к западу от него, переходившие в пригород Мегары. Бирса была защищена собственной стеной и являлась крепостью внутри крепости. Пространство, занимаемое Нижним городом, было небольшим, дома здесь стояли тесно, многие из них были достаточно высокими – до шести этажей. Его центром была площадь неподалеку от порта, где-то там же находилось и здание городского совета. В отличие от двух других районов, Мегары были заселены гораздо менее плотно. Здесь было множество разделенных каналами садов, среди которых в основном располагались дома карфагенской знати.

Настоящим шедевром архитектуры был Котон – карфагенский порт. К тому времени в пунийской столице было две соединенных между собой гавани, построенных на месте старого порта примерно во второй половине IV в. до н. э. Первая, предназначенная для торговых кораблей, имела прямоугольную форму и сообщалась с морем через узкий канал шириной около 70 футов (21 м), который в случае опасности перегораживался железными цепями. Из нее короткий проход вел в круглую по форме военную гавань. Она была огорожена высокой стеной, скрывающей от нежелательных взглядов то, что в ней происходит, а в центре гавани был островок, на котором на высокой платформе находился шатер командующего флотом. Отсюда тот мог контролировать не только все, что происходит в порту, но и ближайшее к городу водное пространство, а для передачи его приказов были приставлены трубач и глашатай. Расположенные вдоль берега военной гавани доки были рассчитаны на двести двадцать кораблей, а на складах хранилось все необходимое для их оснастки.

Город был надежно защищен. Каменные стены опоясывали его со всех сторон, в том числе и с моря, делая скалистые берега еще неприступнее, но самые мощные укрепления, естественно, прикрывали перешеек, ведущий на материк. Здесь линия обороны была, по крайней мере, тройной, что следует из сопоставления данных античных авторов и современной аэрофотосъемки: сперва ров с частоколом, за ними две каменные стены, первая, по-видимому, несколько ниже следующей. Последняя стена была тридцать локтей в высоту (15 м), тридцать футов в ширину (8,5 м), с башнями через каждые четыреста метров. Стена имела два яруса в высоту, причем на нижнем располагались загоны для трехсот слонов со складами фуража для них, а на верхнем – казармы на двадцать тысяч пехотинцев и четыре тысячи всадников, стойла для лошадей и склады для сена и овса.

Итак, вопреки возможным ожиданиям, Карфаген не только во многом восполнил потери, понесенные в войне с Римом, но и имел достаточно сильный потенциал, чтобы на равных противостоять, по крайней мере, своему агрессивному соседу. Город, казалось, процветал, а пограничные конфликты с Нумидией лишь увеличили его население за счет беженцев.

Осмотрев город, римские послы приступили к исполнению своей миссии – достижению примирения между Нумидией и Карфагеном. Прежде всего, они высказали неудовольствие по поводу того, что пунийцы готовят армию и материалы для строительства флота, нарушая тем самым условия мирного договора. Затем, однако, рассудили, что на этот раз в территориальном споре уступить должны нумидийцы. Причины именно такого, столь нетипичного для римлян решения остаются спорными. Возможно, хотя и маловероятно, что в сенате на короткое время возобладало мнение Сципиона Насики, и послам было указано отнестись к Карфагену более лояльно; может быть, римляне просто не хотели обострять ситуацию в Африке, пока шла длительная и изматывающая война с кельтиберами, а также назревала очередная война на Балканах. Как бы там ни было, карфагенский сенат одобрил предложение послов, но суффет Гисгон, сын Гамилькара, судя по всему, пользовавшийся большой популярностью среди горожан, имел другое мнение по данному вопросу. Его позицию можно охарактеризовать как ультрапатриотизм, отвергавший любое вмешательство Рима во внутренние дела Карфагена. Даже благоприятное решение Рима было для него неприемлемо хотя бы потому, что исходило от заклятого врага. В этом с ним были солидарны если и не все, то, по крайней мере, значительная часть рядового населения города, уставшая от десятилетий унижения и бессилия перед лицом враждебных соседей. Поэтому, когда Гисгон призвал к войне против римлян, это вызвало такие волнения, что римские послы почли за благо вернуться на родину, чтобы не стать жертвой разъяренной толпы (Ливий, Содержание, 48).

Таким образом, не только материальное благополучие, но и выбранный карфагенянами политический курс давал римлянам основания для беспокойства и прибавлял очки в пользу линии Катона, который и подвел итоги своей посольской миссии: пока существует Карфаген, его сограждане должны опасаться за свою свободу (Аппиан, Ливия, 69). А значит, Карфаген должен быть разрушен. Для Катона это стало целью всей оставшейся жизни, своего рода навязчивой идеей, которую он всячески стремился донести до остальных. Любую свою речь в сенате, по какому бы поводу она ни произносилась, венчали слова: «Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен» (Веллий Патеркул, 1, 13, 1; Плиний, 15, 74; Цицерон, Катон, 18; Флор, 1, 31, 4). И эти слова делали свое дело: мнение и сенаторов, и рядовой общественности все более склонялось на сторону Катона.

Вскоре после этого появилось новое доказательство агрессивных намерений пунийцев. Сын Масиниссы Гулусса донес о том, что в Карфагене строится военный флот и набирается войско. Катон настаивал на немедленном объявлении войны, но противодействие Сципиона Насики привело к тому, что в Африку была отправлена новая комиссия, которая по возвращении подтвердила сведения Гулуссы. И вновь Катон призывал отправить войска в Африку, а Насика возражал, указывая, что законного повода для нападения все еще нет. В результате сенат постановил, что, только если карфагеняне сожгут флот и распустят армию, они избегут войны с Римом, в противном случае консулы следующего года возглавят поход в Ливию (Ливий, Содержание, 48). Таким образом, Карфаген оказался перед выбором из двух зол: если он вел войну с Нумидией, его врагом автоматически становился и Рим, а единственной возможностью избежать этой равносильной самоубийству борьбы было бы сложить оружие, фактически отдавшись на милость соседа – еще одного давнего и непримиримого врага.

Последняя война с Нумидией – шаг в бездну

В Карфагене в следующем, 152 г. до н. э. сторонники демократии добились высылки из города сочувствовавших Масиниссе, всего около сорока человек. Более того, они убедили народное собрание поклясться никогда не принимать их обратно и даже не поднимать вопроса об их возвращении. Естественно, изгнанники бежали к Масиниссе с жалобами и требованиями возмездия. Нумидийский царь не заставил себя долго просить. Он отправил в Карфаген посольство, возглавляемое его сыновьями Микипсой и Гулуссой, с требованием принять изгнанных назад. До переговоров дело не дошло. Вероятно, даже после принесенной клятвы граждане Карфагена не были едины в отношении Нумидии, и не все одобряли политику, проводимую демократами. По крайней мере, боэтарх (начальник над вспомогательными отрядами) из опасений, что родственники изгнанников сумеют разжалобить народное собрание, попросту закрыл городские ворота и не впустил послов. А на обратном пути посольство Гулуссы подверглось нападению отряда во главе с Гамилькаром Самнитом, в результате чего некоторые из его свиты были убиты.

Лучшего повода для войны Масинисса не мог и желать. Он сразу собрал войско и осадил город Героскопу. Карфагеняне выставили против него армию в двадцать пять тысяч пехоты и четыреста всадников под командой боэтарха Гасдрубала, которому предстояло сыграть важную роль в грядущих событиях. Полибий, наверняка лично видевший и знавший Гасдрубала, дает ему весьма нелицеприятную характеристику. По его словам, он был плотного телосложения и «имел теперь огромный живот» (Полибий, XXXVIII, 2, 7), при этом был начисто лишен способностей государственного деятеля и полководца, оставаясь тщеславным и легкомысленным хвастуном (Полибий, XXXVI, 1, 1). Надо, впрочем, иметь в виду, что для Полибия Гасдрубал был врагом, и это его описание грешит определенной односторонностью, во всяком случае, в борьбе за власть пунийский военачальник показал себя достаточно хитрым и целеустремленным.

Поначалу поход проходил успешно – пунийскую кавалерию пополнили шесть тысяч нумидийцев, которых привели поссорившиеся с сыновьями Масиниссы таксиархи (командиры конницы) Асасис и Суба, а первые стычки с вражескими отрядами оканчивались победой Гасдрубала. Масинисса отступал все дальше и дальше, пока карфагенская армия не оказалась на окруженной крутыми холмами бесплодной равнине. Здесь нумидийцы остановились и раскинули лагерь. Только теперь Гасдрубал понял, что оказался в ловушке. Все, что ему оставалось, – отвести людей на холмы и стать лагерем.

На следующий день карфагеняне, получив подкрепления (по словам Аппиана, теперь они даже численно значительно превосходили нумидийцев (Аппиан, Ливия, 71), спустились на равнину, и противоборствующие армии построились в боевой порядок. Находившийся в это время в нумидийской армии Публий Корнелий Сципион Эмилиан, который, будучи легатом воевавшей в Испании армии Лукулла, приехал попросить у Масиниссы слонов, имел возможность наблюдать последовавшее за этим сражение, как в театре. Впоследствии Сципион не без юмора говорил, что, хотя сам он участвовал во многих битвах, никогда так не наслаждался, потому что лишь на это сражение, где сошлось сто десять тысяч человек, он мог смотреть совершенно беззаботно. И только двое, добавлял он, видели ранее подобное зрелище: Зевс с горы Иды и Посейдон с Самофракии во время Троянской войны (Аппиан, Ливия, 71).

Побоище длилось до вечера, его подробности неизвестны, но в конечном итоге победителем из него вышел, «по-видимому» (Аппиан, Ливия, 72), Масинисса. Узнав о том, что Сципион находится у нумидийцев, карфагеняне попросили его о посредничестве в заключении мира. Переговоры состоялись, и пунийцы предложили отдать Нумидии земли вокруг Эмпории, борьба за которые шла уже десять лет, двести талантов серебра сразу и восемьсот позднее, но когда Масинисса потребовал выдать перебежчиков, ему было отказано, и стороны разошлись, ничего не достигнув. Сципион, получив слонов, уехал в Испанию, а Масинисса, окружив холм, где обосновались пунийцы, рвом, отрезал их от возможного подвоза продовольствия. Положение нумидийцев тоже было не из легких, поскольку припасов им доставлялось мало, а у карфагенян еще имелся запас. Попыток прорыва Гасдрубал не предпринимал, так как пока не испытывал нужды в продовольствии, а еще узнал, что для улаживания конфликта прибывает римское посольство. Но переговоры не состоялись, так как им недвусмысленно сказали (насколько можно интерпретировать слова Аппиана (Аппиан, Ливия, 72), именно карфагеняне), что если дела Масиниссы плохи, то они могут договариваться о перемирии, а если хороши, то пусть только сильнее побуждают его к войне. По-видимому, послы должным образом оценили обстановку, да и вряд ли в их интересах было спасать карфагенян, и они уехали.

Между тем время работало на нумидийцев. Боев не было, в карфагенском лагере продовольствие скоро закончилось, в пищу пошли вначале вьючные животные, потом лошади, потом кожаные ремни. Дрова тоже подошли к концу, и вместо них стали жечь деревянные части оружия. Из-за большой скученности людей начались эпидемии, которые еще больше усиливались, потому что трупы умерших было невозможно ни сжечь, ни вывезти. О том, чтобы принимать сражение, теперь не могло быть и речи. Доведенные до крайности, карфагеняне запросили мира, разумеется, на гораздо более тяжелых условиях, чем сразу после битвы с нумидийцами. Они теперь не только выдавали перебежчиков, платили пять тысяч талантов серебром в течение пятидесяти лет, в нарушение ранее данной клятвы принимали обратно изгнанников, но и должны были покинуть лагерь безоружными, пройдя колонной по одному сквозь строй врагов. На этом пути, в отместку за нападение во время своего посольства в Карфаген, их атаковали всадники Гулуссы, учинив среди безоружных и ослабленных пунийцев жестокую резню. В итоге из всей карфагенской армии, численность которой Аппиан на этот раз определяет в пятьдесят восемь тысяч человек (Аппиан, Ливия, 73), до города добрались совсем немногие, среди них сам Гасдрубал и другие знатные пунийцы.

Тщетная капитуляция

Теперь карфагенянам было впору самым серьезным образом подумать о том, как спасти свою страну от гибели. Поражение от Масиниссы означало не только проигрыш очередного этапа затяжной борьбы с Нумидией. Ведь, вступив в войну без санкции Рима, Карфаген нарушил договор и мог ожидать любой кары с его стороны. Тактика защиты была выбрана далеко не самая удачная. Пунийцы не придумали ничего лучше, как свалить всю вину за поход против Масиниссы на его непосредственных исполнителей, и осудили на смерть боэтархов Гасдрубала (ему удалось бежать) и Карталона, а также остальных его участников. Кроме этого, в Рим отправили посольство, которое должно было как-то оправдаться перед сенатом.

Но судьба Карфагена была уже предрешена. Как только римляне узнали об итогах войны, по Италии объявили набор в армию – причем цель его заранее не разглашалась, – чтобы обеспечить внезапность дальнейших действий. Как это не раз уже бывало, для задумавших воевать римлян главным оставалось только найти благовидный предлог (Аппиан, Ливия, 74). Поэтому вряд ли карфагенские послы имели шансы отвести угрозу, тем более что их оправдания в сенате звучали достаточно неуклюже. Они одновременно обвиняли Масиниссу и своих полководцев, представляя военную кампанию их частной инициативой и результатом излишней ретивости в защите города, который сам договор не нарушал. В ответ один из сенаторов спросил, почему же карфагеняне осудили виновных в войне не в начале событий, а после поражения, и почему их посольство прибыло в Рим не раньше, а только теперь. Послы не нашлись, что на это сказать, и сенаторы заявили, что карфагеняне недостаточно оправдались перед римским народом. Римляне явно тянули время и старались подольше продержать пунийцев в неведении относительно своих планов, и когда послы спросили, как же они смогут смыть обвинение, «сенат дословно ответил так: «Если удовлетворите римлян» (Аппиан, Ливия, 74). Разумеется, для карфагенян вовсе не было очевидным, что именно должно удовлетворить римлян. Понимая, что им придется пойти на большие потери, они все же надеялись, что до самого страшного не дойдет. Кто-то предполагал, что дело ограничится увеличением суммы контрибуции, другие считали, что римляне хотят новых территориальных уступок Масиниссе. Было снаряжено новое посольство, которое попыталось доподлинно узнать римские требования, но его отослали обратно, заявив, что карфагенянам они и так хорошо известны.

В это время, когда римляне полным ходом готовились к войне, находившимся в смятении карфагенянам был нанесен удар с неожиданной стороны. Граждане крупнейшего союзного Карфагену города Утики решили, как когда-то во времена Ливийской войны, сменить покровителя и направили посольство, передавшее город в распоряжение римлянам. Теперь всем стало ясно: у Карфагена не осталось друзей и в успех его дела не верит уже никто.

После отложения Утики римляне, наконец, решили официально оформить свои намерения, по крайней мере частично. Собравшись на Капитолии, где обычно решались военные вопросы, сенат постановил объявить Карфагену войну за то, что, вопреки договору, они завели флот, вышли с войсками за свои границы, повели войну против Масиниссы, друга римского народа, и не допустили в свой город сына его Гулуссу, сопровождавшего римское посольство (Аппиан, Ливия, 75). Впрочем, в соответствии с ливианской традицией посольство из Утики явилось уже после объявления войны (Ливий, Содержание, 49). Теперь готовящийся поход приобрел невероятную популярность, ведь всем казалось, что он станет легкой прогулкой, и в надежде на поживу в армию шли охотно. Всего римский экспедиционный корпус составил восемьдесят тысяч пехоты и четыре тысячи конницы во главе с консулом Манием Манилием, а также флот из пятидесяти квинкверем, ста легких боевых кораблей (гемиолиев) и большого количества торговых судов под командой консула Луция Манция Цензорина. Консулам были выданы тайные инструкции не прекращать боевых действий до полного разрушения Карфагена.

В Карфаген известие об объявлении войны и выступлении римской армии принес один и тот же гонец. О том, чтобы организовать сопротивление, никто пока не думал, ведь у Карфагена не было ни флота, ни запасов, ни союзников, а недавняя война с Нумидией стоила слишком больших жертв. Не зная о тайном приказе консулам, карфагеняне все еще надеялись, что как-то удастся уладить дело миром. Они направили в Рим новое посольство из тридцати человек, дав ему полномочия действовать по ситуации, но добиться примирения. Послы пошли на все, что было возможно в их положении, – отдали город в полное распоряжение римлян, а это, по сути, означало безусловное рабство. Но для римлян этого было уже мало. Чтобы еще потянуть время, сенат заявил, что если для начала пунийцы выдадут им в течение тридцати дней триста детей из знатнейших семей в качестве заложников, а потом исполнят новые требования римлян, то Карфаген сохранит не только свободу, но также самоуправление и земли. В то же самое время консулам тайно подтвердили конечную цель похода – разрушение Карфагена.

Конечно, неопределенность римских условий настораживала, но та ложная надежда на мирный исход, которую сенаторы оставили карфагенянам, заставила их пойти и на это, хотя многие в городе были убеждены, что выдача заложников нисколько не облегчит их судьбу. Родители и домашние оплакивали детей, матери «…хватались за корабли, везущие их, и полководцев, их сопровождавших, бросались к якорям, разрывали снасти, обвивали моряков и препятствовали плаванию. Были среди женщин и такие, которые плыли за кораблем далеко в море, проливая слезы и смотря на детей» (Аппиан, Ливия, 77). Детей перевезли на Сицилию, куда уже переправилась римская армия, а оттуда претор Квинт Фабий Максим отправил их в Рим, где их поместили в док шестнадцатипалубного корабля (Полибий, XXXVI, 5, 8); скорее всего, этот док предназначался для огромного корабля македонского царя Филиппа V. Тогда же карфагенянам было сказано, что остальные требования римлян станут известны после высадки их армии в Утике.

Пунийцам нечего было на это возразить, и римляне беспрепятственно ввели флот в гавани Утики и разбили лагерь рядом с городом, на том же месте, где когда-то был лагерь Сципиона Африканского. Прибывшим туда вскоре карфагенским послам устроили торжественную и в то же время унизительную встречу. Прежде чем дойти до консулов, восседавших в окружении легатов и военных трибунов, пунийцам пришлось миновать весь строй стоявшей при полном параде римской армии и остановиться перед натянутой веревкой, ограждающей консульское место.

Получив разрешение, послы обратились с речью, в которой указывали, что Карфаген в своем нынешнем положении не представляет опасности и сам является пострадавшей стороной, напоминали о своем согласии выполнять любые условия римлян и спрашивали, зачем же те привели к Карфагену такую армию. В ответ консул Цензорин похвалил их за быстроту, с которой они выдали заложников, и потребовал сдачи всего находящегося в городе оружия – ведь карфагеняне искренне хотят жить мирно? Послы пытались возразить, что Карфагену угрожает приговоренный к смерти и находившийся недалеко от города Гасдрубал, которому удалось собрать армию в двадцать тысяч человек, но им сказали, что это уже забота римлян, и карфагеняне согласились на разоружение. На десятках повозок из города вывезли двести тысяч единиц доспехов и оружия, множество стрел и дротиков и до двух тысяч катапульт (Аппиан, Ливия, 80, Полибий, XXXVI, 6, 7; Страбон говорит о трех тысячах катапульт; Страбон, Х, 3, 15). Вместе с этим обозом к консулам вышли и знатнейшие жители города, чтобы услышать окончательное решение своей судьбы. Выдержав драматическую паузу, Цензорин сказал: «…Выслушайте с твердостью остальные приказы сената, уйдите для нашего спокойствия из Карфагена, поселитесь в каком хотите месте вашей страны в восьмидесяти стадиях от моря, так как этот город решено срыть до основания» (Аппиан, Ливия, 81).

Карфагеняне были потрясены. Перенесение в глубь страны города, граждане которого вот уже семьсот лет жили морской торговлей и не мыслили себе существования без моря, было равносильно их неминуемой смерти, а принимая во внимание такого соседа, как Масинисса, – весьма скорой. Горе карфагенян было столь сильным и неподдельным, что на какое-то время тронуло даже римлян. Наконец, первый шок прошел, и повисло гнетущее молчание, которое было нарушено Банноном Тигиллой – знатнейшим из карфагенян. Он снова указывал на полную беззащитность Карфагена и в то же время на неукоснительное выполнение его жителями всех договоров и нарушение римлянами собственных обещаний: «Если вы считаете законным его (Карфаген) уничтожить, то каким образом вы оставите его свободным или автономным, как вы говорили?» (Аппиан, Ливия, 83). Цепляясь за последнюю надежду, Баннон предлагал римлянам дать им хотя бы символическую отсрочку и передать просьбу о пощаде в сенат, но еще во время его речи стало ясно, что римляне не пойдут на уступки. Выражая сочувствие, Цензорин стал пространно, с разными историческими примерами, убеждать карфагенян, что в море-де и заключается причина их падения, потому что оно дает соблазн легкой добычи от дальней торговли, в то время как доходы от земледелия гораздо надежнее, да и города, находящиеся вдали от моря, меньше подвержены опасностям. А поэтому у карфагенян нет оснований ждать перемены своей судьбы, и решение сената должно быть выполнено ими немедленно.

Подавленные, послы двинулись обратно, причем некоторые предпочли сбежать по дороге, так как за свои новости ничего, кроме расправы, они уже не ждали. Оставшиеся вошли в город и, молча пробиваясь сквозь толпу, которая пыталась вызнать у них результаты переговоров, вошли в здание совета, где и изложили волю римлян. Тотчас же ее узнали и остальные граждане, и город погрузился в хаос. Обезумев, люди избивали проживавших в Карфагене италийцев, сенаторов, которые соглашались выдать римлянам заложников, закидывали камнями послов, принесших страшную весть. Толпы метались между арсеналами, стойлами для слонов и гаванью, но нигде ничего не могли найти, ведь все средства защиты были сданы римлянам. Лишь наиболее трезво мыслящие закрыли городские ворота и стали заготовлять камни на стенах.

Начало войны. Неудачи римлян

Отчаяние перед лицом неминуемой гибели сплотило карфагенян. Теперь ими владело лишь одно желание: сражаться до последнего, подороже продать свои жизни и умереть вместе с родным городом. Совет постановил воевать, освободил рабов, приговоренного ранее к смерти Гасдрубала назначил командующим армией за пределами города (отправленный к нему гонец просил не помнить зла, когда родина в опасности), а жившего в Карфагене внука Масиниссы по дочери, тоже Гасдрубала, – командующим внутри городских стен. Римских консулов еще раз попросили о тридцатидневном перемирии для посольства в Рим, но в этом снова было отказано.

В городе закипела работа. Под мастерские были приспособлены все сколько-нибудь крупные помещения, включая государственные учреждения и священные места. Мужчины и женщины посменно трудились днем и ночью. Были установлены нормы на питание. Каждый день изготовляли по 300 мечей, 100 (по данным Страбона – 140) щитов, 1000 стрел для катапульт, 500 дротиков и копий и сколько могли катапульт (Аппиан, Ливия, 93; Страбон, 17, 3, 15). Женщины стригли волосы, чтобы сделать тетивы для метательных орудий, отдавали драгоценности на покупку вооружения и продовольствия (Диодор, 32, 9).

Не зная обо всех этих приготовлениях и уверенные в своем полном превосходстве, римляне не спешили. Однако время шло, вопреки ожиданиям, Карфаген не страдал от голода (его снабжал продовольствием Гасдрубал, под контролем которого находилась большая часть ливийских владений), и горожане явно не стремились сдаться. В то же время обеспечение провиантом римской армии было далеко от желаемого: его поставляли только из пяти ливийских городов – Утики, Лептиса, Гадрумета, Сакса и Ахоллы (Аппиан, Ливия, 94). Становилось ясно, что штурма не миновать. Возник вопрос о союзниках Рима в Ливии. Консулы обратились к Масиниссе с призывом содействовать им. Но нумидийский царь, отдавший практически всю свою сознательную жизнь борьбе с Карфагеном, в этот момент уже меньше всего хотел помогать римлянам. Ведь теперь, после десятилетий набегов и войн, когда Карфаген оказался ослабленным настолько, что уже не мог противостоять сколько-нибудь серьезной атаке и представлял собой, казалось, легкую добычу, он доставался римлянам, которые даже не согласовали с Нумидией своих действий. Поэтому Масинисса равнодушно заявил, что поможет римлянам, если они будут в этом нуждаться. Когда же через некоторое время он осведомился, не возникла ли уже подобная необходимость, переставшие доверять ему римляне ответили, что позовут его, если это потребуется (Аппиан, Ливия, 94).

Свинцовые пули для пращи. Карфаген, 149–146 гг. до н.э. Музей Карфагена, Тунис.

Итак, консульские армии не спеша приблизились к самому городу и пошли на приступ с двух направлений. Манилий наступал со стороны материка по перешейку, намереваясь засыпать ров и напролом прорваться сквозь низкие, а потом высокие стены, а Цензорин с суши и моря атаковал наиболее слабый угол стены (какой именно – точно не ясно). Но, совершенно неожиданно для консулов, карфагеняне оказались в состоянии дать им настолько яростный отпор, что штурм провалился. Новый приступ был также отбит, а тылам римской армии начал угрожать Гасдрубал, расположивший свой лагерь неподалеку от города, за болотом. Ввиду этого консулы почли за благо на время прекратить атаки и тоже построили лагеря: Манилий – на перешейке, контролируя дорогу, ведущую на материк, а Цензорин – у болота, почти под самыми стенами Карфагена.

Таким образом, взять город с налету не получилось, и римлянам пришлось сменить тактику. Дальнейшие события показали, что поставленная перед ними задача вовсе не так легка, как могло показаться на первый взгляд. Карфаген был вполне обороноспособен, а консулы проявили себя совершенно бездарными военачальниками. Маний Манилий считался одним из самых способных юристов своего времени, но не более того. Не лучше него разбирался в военном деле и Цензорин. Среди остальных римских командиров более низкого ранга выделялся молодой военный трибун Публий Корнелий Сципион Эмилиан, на фигуре которого будет уместно остановиться более подробно.

Сципион Младший

При взгляде на биографию Сципиона Эмилиана невольно напрашивается мысль, что, руководя армией и воюя против Карфагена, он выполнял своего рода наследственную миссию. Его дед, консул Луций Эмилий Павел, с честью погиб в битве при Каннах в 216 г. до н. э. Отец, тоже Луций Эмилий, был прирожденный воин, сторонник строгой дисциплины на поле боя и радушный хозяин дома. В 191–190 гг. до н. э., исполняя должности претора и проконсула, он подавил масштабное восстание лузитан в Испании. В 182 г. до н. э., добившись консульства, он снова успешно сражался, на этот раз против восставших лигурийцев-ингавнов. Вершины славы Луций Эмилий достиг уже на закате жизни, в 168 г. до н. э., когда, став консулом, одержал блестящую победу над Македонией в битве при Пидне.

Его сестра Эмилия была замужем за Публием Корнелием Сципионом Африканским. Таким образом, дети покорителя Македонии были внуками не только полководца, погибшего при Каннах, но и победителя Ганнибала. Один из двух сыновей Луция Эмилия, Публий Корнелий Сципион Эмилиан, родившийся в конце 185-го или начале 184 г. до н. э., после скорой смерти Сципиона Африканского был усыновлен его сыном Публием. Живя в семье Корнелиев Сципионов, Эмилиан обучался у лучших греческих учителей, вместе с тем основу его воспитания составляли римская мораль и дисциплина.

С юности Сципион Эмилиан участвовал в боевых действиях. Ему было только шестнадцать лет, когда вместе со старшим братом Квинтом Фабием Максимом Эмилианом он служил при штабе отца во время кампании против Македонии. Луций Эмилий мог гордиться сыном: в битве при Пидне тот лично сражался и несколько часов преследовал убегающего врага. Победа в войне тоже пошла на пользу образованию будущего полководца – отец подарил ему с братом библиотеку македонских царей, а вместе с Публием посетил Олимпию.

События в Греции и вокруг нее имели и другое, более опосредованное влияние на жизнь Сципиона Эмилиана. В 167 г. до н. э. в Рим была отправлена большая группа заложников из государств Ахейского союза, чтобы обеспечить его лояльность. В числе них был и сын ахейского стратега Ликорты Полибий, впоследствии ставший величайшим историком Античности. Когда точно, неизвестно, но какие-то книжные дела привели его в дом Сципионов, где он познакомился с сыновьями Луция Эмилия Павла и разговорился с ними. Благородный и блестяще образованный эллин, гиппарх (командир конницы) Ахейского союза, участвовавший в боевых действиях, лично знавший правителей Пергама и Египта, оказался, безусловно, интересным собеседником. Юноши были буквально очарованы своим гостем и по мере того, как их знакомство окрепло, добились разрешения городского претора оставить его в Риме, а не отправлять куда-либо еще, как других заложников. Особенно привязался к нему Публий, для которого Полибий стал не только искренним другом, но и наставником, советам которого он старался следовать всю жизнь.

Надо заметить, что характер будущего полководца внушал его родным опасения, сможет ли тот быть достойным боевой славы своих предков. Хотя молодой человек отличался живым умом и отзывчивым характером, окружающим он казался вялым, ленивым и начисто лишенным честолюбия. Главными увлечениями Сципиона Эмилиана были книги и охота, в то время как к общественным делам он оставался равнодушен. Сам он отлично осознавал, насколько его поведение не соответствует той модели, которая считалась естественной для молодых римских аристократов его круга, и испытывал по этому поводу то, что сегодня назвали бы комплексом неполноценности. Однажды он поделился своими переживаниями с Полибием и высказал надежду, что с его помощью смог бы преодолеть недостатки своего характера, на что получил полное понимание и поддержку (Полибий, XXXII, 9–11).

Действительно ли так велика была роль Полибия в воспитании Сципиона Эмилиана, а хочется думать, что это было именно так, но уже через пять лет его было трудно узнать. Публий участвовал в политической жизни, ходил на форум, обзаводясь нужными знакомствами и завоевывая сторонников. Безусловно, большое влияние на него оказали идеи стоицизма, как нельзя более соответствовавшие традиционной римской морали, а также суровый Катон Цензор, породнившийся с семьей Эмилиев вскоре после битвы при Пидне. Воздерживаясь от развлечений, которые, наверное, свойственны «золотой молодежи» всех эпох и сводились к пирам, музыке и женщинам, он старался в равной степени тренировать волю и тело, что не раз впоследствии сослужило ему добрую службу. Еще одна черта, столь не свойственная его современникам, выгодно выделяла его на фоне остальных – бескорыстная щедрость. Став наследником большого состояния после смерти бабушки-тетки, Сципион Эмилиан позаботился обо всех своих родственниках, хоть сколько-нибудь нуждающихся в поддержке: от своей матери, находившейся после развода с Луцием Эмилием Павлом в достаточно стесненных обстоятельствах, до старшего брата, в пользу которого он отказался от своей доли отцовского наследства просто для того, чтобы их состояния сравнялись. Как говорил по этому поводу Полибий: «Ценою шестидесяти талантов – ибо такова сумма, которую он уделил из своего состояния, – купил Сципион никем не оспариваемую славу благороднейшего человека, причем не столько значили огромные размеры жертвы, сколько благонамеренность ее и умение, с каким услуга была оказана» (Полибий, XXXII, 14, 11). Из прежних занятий он по-прежнему не оставлял охоту, тем более что Полибий мог составить ему в этом достойную компанию.

В пятидесятые годы II в. до н. э. – точнее установить нельзя – Сципион Эмилиан женился и стал сенатором. Первое по-настоящему серьезное продвижение в военной карьере он сделал в 151 г. до н. э. при подавлении очередного восстания в Испании. Война там шла уже довольно долго и очень неудачно для римского оружия, и поэтому, когда был объявлен набор в армию для испанского похода, огромное количество молодых людей всех слоев общества постарались любыми возможными способами уклониться от службы. Даже легаты отказывались сопровождать в Испанию своих военачальников. Тем большее внимание обратил на себя Сципион Эмилиан, который вызвался идти в этот непопулярный поход в звании легата или военного трибуна. Конечно, его просьба была удовлетворена, он был назначен легатом при консуле Луции Лицинии Лукулле, а другие молодые аристократы тоже начали записываться в армию, чтобы не терять в глазах общественности от сравнения с Эмилианом.

В последовавших боевых действиях он зарекомендовал себя честным и грамотным командиром, заслужившим уважение не только своих, но и врагов, выгодно отличаясь от римского командующего, для которого война была прежде всего способом улучшить собственное благосостояние. Кампания развивалась не слишком удачно, но Сципиону не в чем было себя упрекнуть – он словно пытался быть примером для всей армии, не только руководя, но и лично сражаясь в первых рядах. Во время осады Интеркации он – уникальный для римских военных традиций случай – ответил на вызов могучего кельтибера и в поединке убил его (Луций Ампелий, 22, 3). Там же, во время неудачного штурма, он прорвался с отрядом в пролом в стене и, возможно, именно тогда спас жизнь боевому товарищу. После того как осада с Интеркации была снята, Сципион Эмилиан отправился в Африку просить у Масиниссы боевых слонов. Он оказался на месте в самый критический момент разразившейся карфагено-нумидийской войны, о чем шла речь выше. Уже одно имя Сципиона придавало ему такой авторитет в глазах карфагенян, и особенно Масиниссы, что его попросили быть посредником в мирных переговорах. Публий старался быть честным и беспристрастным, и никто впоследствии не винил его в том, что соглашения достичь не удалось. Получив слонов, он вернулся в Испанию.

Вскоре после этого Сципион Эмилиан выдвинул свою кандидатуру на должность военного трибуна и получил ее. В отношении Карфагена он, как и Сципион Насика, занимал миролюбивую позицию, что тем не менее не мешало ему поддерживать дружбу с Катоном. Впрочем, он не собирался оставаться в стороне от боевых действий и, когда начался последний поход на Карфаген, выступил в армии своего хорошего знакомого Мания Манилия. Вместе с ним был и Полибий, и мы можем только горько сожалеть об утрате той части его трудов, в которых он описывал осаду Карфагена, разворачивавшуюся у него на глазах.

Похвала Катона Цензора

Вскоре, осенью 148 г. до н. э., Цензорин переправился с отрядом через болото к ближайшему лесу, чтобы заготовить материал для осадных машин, но внезапно подвергся нападению конницы Гимилькона Фамеи. После ожесточенного боя римлянам все же удалось добыть некоторое количество древесины, но это стоило им около пятисот убитых и большого количества оружия, попавшего в руки карфагенян. Соорудив лестницы и прочие осадные приспособления, римляне вновь попытались штурмовать город, и вновь безуспешно. Единственное, что удалось армии Манилия, который продолжал приступ несколько дольше своего коллеги, – это разрушить часть передового укрепления, после чего консулы решили поменять направление атаки (Аппиан, Ливия, 97).

Штурм, руководство которым на этот раз осуществлял Цензорин, начался со стороны косы, выдающейся в море. За дело взялись серьезно: чтобы подвести к городским стенам две огромные осадные машины с таранами (одну из них передвигали шесть тысяч солдат), была засыпана часть болота, тянувшегося вдоль косы. И командиры, и рядовые бойцы работали, не жалея сил, и вскоре римлянам удалось обрушить часть стены, так что стали видны городские строения. Однако воспользоваться своим успехом они не смогли. Карфагеняне оттеснили римлян от пролома, который с наступлением темноты стали спешно заделывать. Понимая, что следующего приступа стена не выдержит, карфагеняне пошли на вылазку – кто с оружием, а кто и просто с факелами – и, пока не подоспело римское подкрепление, успели сжечь или привести в негодность вражеские осадные машины.

Утром следующего дня римляне снова попробовали ворваться в город через пролом, который карфагеняне еще не смогли как следует заделать. Сразу за городской стеной находился пустырь, на котором пунийцы и выстроили свои силы. Те, у кого не было оружия, вооружились кольями и камнями и составили задние шеренги карфагенского войска, а еще немалое количество горожан расположилось на крышах близлежащих домов, чтобы оттуда обстреливать врага. Не смущаясь той выгодной позицией, которую занимали карфагеняне, римляне начали втягиваться в брешь и очень скоро были выбиты оттуда с большими потерями. От полного разгрома римский штурмовой корпус был спасен Сципионом Эмилианом, который предвидел подобное развитие событий и запретил своим отрядам входить в город, расставив их поблизости от пролома, что и позволило ему прикрыть отступление основных сил (Аппиан, Ливия, 98; Ливий, Содержание, 49).

К неудачам первых штурмов римлян прибавилась эпидемия, поразившая расположенный у болота лагерь Цензорина во время летнего солнцестояния. Лагерь перенесли ближе к морю, где воздух был свежее (Аппиан, Ливия, 99).

Между тем инициатива постепенно переходила к карфагенянам. Когда дул подходящий ветер, они пускали в сторону римского флота начиненные серой и смолой горящие лодки и таким образом уничтожили значительную часть вражеского флота. А когда летом 148 г. до н. э. Цензорин оставил свою армию и уехал в Рим (надо было проводить выборы магистратов), пунийцы взялись за Манилия. Однажды ночью они напали на его лагерь, преодолели ров и начали разрушать вал. Положение снова исправил Сципион Эмилиан, который вывел конницу через задние ворота и, атаковав с тыла, вынудил карфагенян укрыться за городскими стенами (Аппиан, Ливия, 99).

После этого Манилий на время отказался от попыток штурмовать город и перенес активность в глубь страны. Дополнительно укрепив лагерь и пристань, он, во главе десяти тысяч пехоты и двух тысяч всадников, провел опустошительный рейд по стране, собирая продовольствие и строительный материал. Параллельно ему, скрываясь в зарослях и лощинах, шел со своей конницей Гимилькон Фамея, используя для нападений всякий удобный момент. Особенно сильно страдали от них отряды фуражиров, которыми командовали, сменяясь по очереди, военные трибуны. Исключение составлял только Сципион Эмилиан: в ходе заготовительных операций его воины никогда не нарушали боевой порядок и поддерживали такую дисциплину, что Фамея ни разу не решился напасть на него (Аппиан, Ливия, 100). Вместе с тем именно Сципион заслужил доверие ливийцев, потому что не только предоставлял свободный выход тем сельским жителям, которые прятались в местных башнях и укреплениях, но и провожал их до дому. Другие римские командиры обычно выманивали их на открытое место, а затем расправлялись. В итоге ливийцы стали заключать договоры о сдаче только со Сципионом.

Успехи Эмилиана вызывали не только восхищение, но и зависть. Так, например, другие военные трибуны, не столь удачливые в фуражировке, распространяли слухи, будто между Сципионом и Фамеей существуют дружеские отношения (Аппиан, Ливия, 101).

Когда, завершив рейд, армия Манилия вернулась в лагерь под Карфагеном, горожане вновь организовали ночную атаку, целью которой стало укрепление рядом с пристанями. Как и в прошлый раз, Манилий растерялся и не двигался с места, и снова угрозу от лагеря отвел Эмилиан. С десятью отрядами конницы, что должно было составить около шестисот сорока всадников, снабженных факелами, он, не вступая в бой, провел убедительную демонстрацию, при виде которой карфагеняне поспешно отступили в город (Аппиан, Ливия, 101).

Новый поход Манилия был направлен против города Нефериса, в окрестностях которого находился Гасдрубал. По поводу его необходимости мнения в военном совете разделились. Эмилиан пытался отговорить Манилия от этого предприятия, говоря, что местность, по которой придется идти, крайне неудобна: там густые заросли, сплошные овраги и холмы, вершины которых уже заняты неприятелем. Да и сам лежавший на юге Тунисского залива, хорошо укрепленный и окруженный бурной рекой Неферис представлял собой крепкий орешек. Но на этот раз возобладала точка зрения его противников, и поход состоялся. Вообще, судя по тому, как Аппиан описывает совет при римском главнокомандующем (Аппиан, Ливия, 102), группы высших офицеров постоянно боролись за возможность навязывать свою волю неопытному в военном деле Манию Манилию и достаточно беззастенчиво манипулировали им. Характерный случай: когда до позиций Гасдрубала было уже рукой подать (около трех стадий) и нужно было преодолеть бурную реку, а затем подняться на крутой берег, большинство совета высказалось за атаку. Сципион возражал, понимая все безрассудство этого решения, и предлагал хотя бы построить лагерь на своем берегу, чтобы было куда отступить в случае неудачи. Его осмеяли за трусость, а один из трибунов пригрозил бросить меч, если распоряжаться в армии будет не Манилий, а Сципион, как будто до сих пор в совете именно мнение Сципиона оказывалось решающим. Не построив лагеря, римляне ринулись в наступление и, естественно, были атакованы отрядами Гасдрубала на другом берегу реки. После кровопролитного боя пунийцы отошли на неприступную возвышенность, а римляне почли за благо отступить. Но, чтобы это сделать, им пришлось снова форсировать реку, и когда во время переправы римляне утратили боевой порядок, Гасдрубал вновь напал на них, на этот раз еще более удачно. Потери римлян были тяжелы, а среди прочих убитыми оказались и трое военных трибунов, настоявших на атаке (Аппиан, Ливия, 102).

Неизвестно, насколько тяжелым мог бы стать разгром римлян, если бы (в который уже раз!) не решительные действия Эмилиана. Он присоединил к своему конному отряду, насчитывавшему триста человек, всех всадников, оказавшихся поблизости, и бросил их на прикрытие отступавшей пехоты. Кавалеристы разделились на две части и нападали попеременно, причем не вступали в рукопашную схватку, а метали во врагов дротики. Этот обстрел оказался настолько эффективным, что ливийцы ослабили нажим на основные силы римлян и атаковали конницу Сципиона. Благодаря этому остатки римской пехоты успели перейти реку, а за ними отступила и конница, которую ливийцы уже успели потрепать (Аппиан, Ливия, 103).

Неразбериха, царившая в римской армии на протяжении этого сражения, была такова, что четыре когорты (по данным Ливия – две; Ливий, Содержание, 49) попросту потерялись. По какой-то случайности они оказались отрезанными от основных сил и заняли круговую оборону на одном из холмов, окруженном ливийцами. Вспомнили о них только тогда, когда в римской армии навели хоть какой-то порядок и остановили похожее на бегство отступление. Прошедший бой не только стоил римлянам больших потерь, но и сильно поколебал уверенность в собственных силах, поскольку среди офицеров нашлись такие, которые считали, что идти на выручку окруженным когортам не стоит, так как это слишком большой риск. Для Сципиона Эмилиана такая позиция была неприемлемой. Многие думали, что он идет на верную гибель, но Эмилиан с несколькими отрядами конницы переправился на другой берег реки, занял холм по соседству с окруженными когортами, а потом, воспользовавшись особенностями местности, вынудил ливийцев отступить и вывел пехоту из-под удара (Аппиан, Ливия, 103). Этот новый подвиг заставил говорить об Эмилиане как о наследнике славы Сципиона Африканского, солдаты считали, что ему помогает то же божество, что и его приемному деду.

Манилию же похвастать было нечем, а ко всем неудачам похода к Неферису добавились еще нападения Фамеи на римлян на обратном пути, а когда они входили в лагерь, карфагеняне совершили вылазку из города и убили нескольких обозников.

С момента начала войны против Карфагена прошел уже год, и римский сенат пожелал, наконец, получить полный отчет о том, как же идут дела. В Африку была отправлена комиссия, и, если верить Аппиану, чуть ли не единственным достойным похвалы среди римских полководцев оказался Эмилиан. Зато в его пользу высказывались все: и Манилий, и военный совет, и бывшие ранее в оппозиции к нему военные трибуны, и все рядовые солдаты, казалось, были готовы всячески его поддержать. Впрочем, никаких особых наград для него не последовало, и пока лишь «сенат радовался этому» (Аппиан, Ливия, 105). Главным же решением сенаторов было призвать на помощь Масиниссу – очевидно, потому, что больше противостоять на равных пунийской коннице было некому.

Неизвестно, откликнулся бы нумидийский царь на эту, в общем, приниженную просьбу, но в тот момент счастье улыбнулось римлянам. Посольство было еще в пути, когда Масинисса, девяностолетний воин, до конца жизни остававшийся энергичным и деятельным, скончался. Пикантность ситуации была в том, что незадолго до смерти Масинисса, оказавшись перед проблемой распределения наследства между сыновьями, решил посоветоваться об этом не с кем иным, как со своим «потомственным» другом Сципионом Эмилианом. Узнав об этом, Эмилиан тотчас же отправился в Нумидию, но тоже опоздал, и Масинисса на смертном одре завещал своим сыновьям подчиниться тому варианту раздела наследства, который предложит Сципион.

Вопрос был в самом деле спорный, так как после себя нумидийский царь оставил трех законных и десятки незаконных сыновей. Вследствие этого римляне получили уникальный шанс на совершенно легальном основании решить дальнейшую судьбу своего потенциального соперника в Африке, и Сципион постарался выжать из него все, чтобы максимально ослабить Нумидию. Обеспечив более или менее ценными дарами всех побочных детей Масиниссы, трем его законным сыновьям он отдал в общее владение сам титул царя, государственные доходы и сокровища. Земля оставалась нетронутой, разделенными оказались царские полномочия, как объяснялось, с учетом желаний и душевных склонностей наследников (Аппиан, Ливия, 106). Старшему сыну, Микипсе, досталась «столица» Цирта вместе с царским дворцом и, надо полагать, формальной верховной властью, второму же – Гулуссе – отошло право решать вопросы войны и мира, а младший сын, Мастанаба, получил право судить и решать тяжбы. В итоге государственная власть в Нумидии оказалась разделенной на совершенно независимые ветви, что одновременно мешало проведению единой политики и стимулировало междоусобицы.

Действительно ли второй сын Масиниссы отличался от братьев особенно воинственным нравом или же нет, но, передав именно ему руководство нумидийской армией, Сципион получил над ней полный контроль, так как Гулусса сразу же присоединил свою конницу к римским войскам. Первой задачей нового союзника стала борьба против всадников Гимилькона Фамеи, который продолжал наносить римлянам чувствительные удары. Вместе с ним действовал и Сципион.

Теперь, когда римляне обзавелись такой хорошей конницей, положение карфагенской армии, находившейся вне стен города, стало бесперспективным, и Гимилькон Фамея не мог этого не понимать. Очевидно, какое-то время Фамея и Сципион с Гулуссой без особого успеха гонялись друг за другом, но так не могло продолжаться до бесконечности. Наконец, в один ненастный зимний день они оказались совсем близко, разделенные непроходимым оврагом. Сципион решил сам осмотреть местность и выехал вперед вместе с тремя бойцами. Фамея решил не упускать такой шанс и направился ему навстречу. Если верить Аппиану, между ними состоялся следующий интересный разговор: «Сципион сказал: «Что же ты не заботишься о собственном спасении, если ничего не можешь сделать для общего?» На это Фамея ответил: «А какое для меня может быть спасение, когда карфагеняне находятся в таком положении, а римляне потерпели от меня столько бедствий». На это Сципион сказал: «Я ручаюсь, если только я достоин доверия и имею влияние, что со стороны римлян тебе будет и спасение, и прощение, и, кроме того, благодарность». Фамея же, высказав похвалу Сципиону как наиболее из всех заслужившему доверие, сказал: «Обдумаю и, когда сочту возможным, дам тебе знать». На этом они разошлись» (Аппиан, Ливия, 107–108). Так ли все произошло на самом деле или же были сказаны другие слова, суть встречи, несомненно, была именно в этом: отчаявшись, Фамея решился перейти на сторону врага и хотел лишь выждать подходящий момент.

Такой момент представился довольно скоро. Манилию не терпелось взять реванш за провал под Неферисом, и он снарядил новый поход к тому же городу, запасшись провиантом на пятнадцать дней. На этот раз он больше доверял мнению Сципиона, во всяком случае, разбитый под Неферисом лагерь римлян был укреплен должным образом. Что пытался предпринять далее Манилий и пытался ли вообще, неизвестно, но достичь ему не удалось абсолютно ничего (на этот раз об эффективности советов Эмилиана нигде не упоминается). Провиант кончался, и надо было возвращаться обратно. И, наверное, подобно предыдущим, эта боевая операция Манилия не принесла бы римскому войску ничего, кроме позора, если бы не Гимилькон Фамея. Он переправил Сципиону послание, в котором предлагал встретиться, несомненно, чтобы обсудить условия его перехода к римлянам. Сципион согласился, и в откровенной беседе Фамея полностью доверил ему свою судьбу, полагаясь на его слово и не уточняя размеров вознаграждения. На следующий день Фамея предложил своим воинам поменять хозяев, поскольку дело Карфагена проиграно, а римляне предоставляют гарантии неприкосновенности. За ним последовало до двух тысяч двухсот человек (по данным Диодора – тысяча двести), измене остальных воспрепятствовал некий Ганнон Белый (Аппиан, Ливия, 108; Ливий, Содержание, 50; Диодор, XXXII, 17, 1; Зонара, 9, 27).

После такого успеха Манилию было уже не стыдно вернуться под Карфаген, тем более что поход длился уже семнадцать дней вместо планируемых пятнадцати. Сципион и на этот раз помог всему войску, устроив конный рейд вместе с Гулуссой и Фамеей и добыв продовольствие. Его популярность среди воинов поднялась настолько, что многие уже молились о назначении Эмилиана на должность консула, поскольку считали, что только ему суждено покорить Карфаген (Аппиан, Ливия, 109).

Тем не менее консулом 148 г. до н. э. с назначением воевать в Африке был избран Луций Кальпурний Пизон Цезоний. Манилию нужно было сдавать должность и возвращаться в столицу, и туда же он отправил Эмилиана и Фамею. Когда они прибыли в Рим, сенат воздал хвалы первому и щедро наградил второго. Фамея получил пурпурное одеяние с золотой застежкой, коня с золотой сбруей, комплект доспехов и оружия, десять тысяч серебряных драхм, сто мин серебра в изделиях и снаряженную палатку. Пообещав после этого и дальше содействовать делу Рима, Фамея вернулся в Ливию (Аппиан, Ливия, 109).

А для Сципиона, наверное, самым ценным признанием его заслуг стали слова сурового Катона Цензора, сказанные им незадолго до смерти. Скупой на похвалу, самый непримиримый соперник Сципиона Африканского охарактеризовал его внука стихами из «Одиссеи»: «Он лишь с умом; все другие безумными тенями реют» (Гомер, Одиссея, Х, 495; Полибий, 36, 8, 6; Диодор, 32, 9а; Плутарх, Катон, 27).

Кампания 148 г. до н. э

Итак, новым командующим армией стал консул Луций Кальпурний Пизон Цезоний. Он был известен тем, что в 154 г. до н. э. в должности претора потерпел поражение от племени лузитан в дальней Испании и оказался не самой удачной заменой Манилию. Руководство флотом было поручено легату Луцию Гостилию Манцину. Весной 148 г. до н. э. новые военачальники прибыли в Африку и начали очередную кампанию. Аппиан описывает ее весьма скупо, полагая, вероятно, что отсутствие в армии Сципиона Эмилиана уже само по себе обрекало ее на неудачи.

Римляне не пытались штурмовать Карфаген или настичь Гасдрубала; выбранная ими стратегия заключалась в захвате остальных ливийских городов. Впрочем, и здесь дела у них шли неважно. Вначале Пизон и Манцин осадили с суши и моря Аспиду, но вскоре были вынуждены отступить, ничего не добившись. После этого Пизон захватил, возможно с помощью обмана, некий город, название которого неизвестно. Затем он приступил к осаде Гиппона Диаррита (Гиппагрет) – хорошо укрепленного города между Карфагеном и Утикой, жители которого часто перехватывали подвозимое римлянам продовольствие. Прошло лето, а результата не было, напротив, за время осады горожане дважды делали успешные вылазки, а пришедшие им на помощь карфагеняне (несомненно, воины Гасдрубала) сожгли осадные машины римлян. Причем в данном случае явно имело место достаточно кровопролитное сражение, подробности которого неизвестны, но результат был в пользу карфагенян. Показательно, что Аппиан лишь вскользь упоминает о нем, да и то в главе, посвященной уже другим событиям (Аппиан, Ливия, 111). В результате Пизону ничего не оставалось, кроме как снять осаду и отступить в Утику (Аппиан, Ливия, 110).

Бронзовые наконечники стрел, найденные на территории Карфагена. III в. до н.э.

За все время боевых действий против Карфагена положение римлян еще не было столь угрожающим. Армия Гасдрубала была цела, а серия поражений римского войска в поле, бездарное ведение осады самого Карфагена привели к тому, что уже их союзники стали переходить на сторону врага, как, например, нумидиец Битиас с восемьюстами всадниками из отряда Гулуссы. Братья Гулуссы, Микипса и Мастанаба, занимали выжидательную позицию, и карфагеняне совершали безнаказанные походы по стране, подчинив своему влиянию почти все области, ранее захваченные римлянами.

Более того, вновь обретя надежду на благополучный исход, карфагеняне стали искать себе союзников, пытаясь создать очередную антиримскую коалицию. Были разосланы послы к Микипсе и Мастанабе, к племенам маврусиев, а также в Македонию, где к власти пришел некий Андриск, выдававший себя за Филиппа, сына македонского царя Персея, и на первых порах успешно противостоявший римлянам (Аппиан, Ливия, 111). Правда, никаких заметных результатов эти дипломатические миссии не дали.

Если в Риме наиболее прославленным героем войны стал Сципион Эмилиан, то в Карфагене им был, безусловно, Гасдрубал. Нам неизвестно о том, как росла его популярность среди населения города, но к рассматриваемому времени она была такова, что Гасдрубал счел для себя возможным добиваться командования и теми войсками, которые находились в самом Карфагене, то есть, по сути, верховной власти в государстве. Во время очередного заседания городского совета он обвинил командира карфагенского гарнизона Гасдрубала, внука Масиниссы, в том, что тот предает национальные интересы и помогает Гулуссе, своему дяде. Эта клевета так потрясла Гасдрубала, внука Масиниссы, что тот растерялся, не нашел сразу, что ответить, и был насмерть забит скамейками (Аппиан, Ливия, 111).

Ход войны повлиял на внутриполитическую ситуацию не только в Карфагене, но и в Риме, где известия о новых позорных поражениях вызвали бурю народного возмущения. В глазах простых римлян спасти положение мог только один человек – Сципион Эмилиан. Вскоре пришло время выборов в комициях, и Эмилиан выдвинул свою кандидатуру в курульные эдилы, поскольку для должности консула (ему было тогда 36 или 37 лет) он был еще молод. Но народ Рима этим не удовлетворился, по мнению граждан, Сципион должен был быть только консулом, и возрастной ценз, на который указывал председатель собрания, не мог стать этому препятствием. Свою точку зрения граждане обосновывали тем, что по законам Сервия Туллия и Ромула народ полновластен в выборах должностных лиц и утверждении касающихся его законов. Наконец, один из народных трибунов, чье имя не сохранилось, пригрозил, что, если кандидатура Эмилиана не будет допущена к консульским выборам, он их остановит. В итоге сенат согласился отменить на год закон о возрастном цензе, и Сципион был избран консулом. Его коллегой по должности стал его же кровный двоюродный брат Гай Ливий Друз, который, судя по тому, что потребовал жеребьевки провинций, тоже не отказался бы повоевать в Ливии. Но популярность Сципиона была такова, что Друзу даже не дали шанса конкурировать с ним – по предложению народного трибуна (имя снова неизвестно) жеребьевка была отменена и выбор провинции был предоставлен народу (Аппиан, Ливия, 112). Естественно, Ливию получил Эмилиан. Ему было позволено произвести набор, который бы восполнил понесенные потери, воспользоваться добровольной помощью италийских союзников, а также других городов и царей.

Эмилиан и Гасдрубал

Весной 147 г. до н. э. Сципион прибыл в Утику, как оказалось, в самый нужный момент. Войска Кальпурния Пизона осаждали небольшие ливийские города, в то время как Луций Манцин предпринял морскую атаку Карфагена в том месте, где городская стена охранялась не так тщательно, поскольку берег был скалистым. Когда передовая часть его отряда высадилась на эти скалы, карфагеняне открыли ворота в стене и попытались было сбросить их в море, но были отбиты сами, после чего римляне смогли закрепиться в воротах и проникнуть в город. Воодушевленные этим успехом, остальные воины Манцина тоже бросились в ворота, многие из них толком не вооружившись и даже «почти голые» (Аппиан, Ливия, 113). Впоследствии оказалось, что на примерно пятьсот вооруженных в его отряде приходилось три тысячи безоружных (Аппиан, Ливия, 114). К вечеру они взяли какое-то укрепление у стены и только тогда осознали, в каком трудном положении оказались, ведь у них не было ни достаточного количества людей, чтобы продолжить наступление, ни оружия, ни провианта, чтобы можно было продержаться хотя бы несколько дней. Ожидая, что уже на следующее утро карфагеняне выбьют их оттуда, Манцин послал за помощью к Пизону и в Утику.

Сципион приехал в Утику вечером, а уже в полночь, узнав новости, приказал готовить флот на выручку Манцину, также призвал Пизона и послал оповестить карфагенян о своем присутствии в Ливии. Уже ранним утром следующего дня он вышел в море и вновь не опоздал. Карфагеняне оттеснили отряд Манцина на городскую стену и уже должны были покончить с ним, но при виде подошедшего флота римлян немного отступили и позволили им снять своих боевых товарищей (Аппиан, Ливия, 114).

Вступив, таким образом, в командование, Эмилиан решил прежде всего навести порядок в собственной армии. Командующий флотом Манцин был заменен на Серрана и отправлен в Рим. Затем нужно было восстановить дисциплину среди солдат, так как Эмилиан не надеялся «одолеть врагов, если не одолеет своих собственных воинов» (Аппиан, Ливия, 115). Главной проблемой было самое обычное мародерство и связанные с ним преступления. Эмилиан не стал начинать с репрессий, а обратился к воинам с речью, в которой призвал их к порядку и пока только предупредил о последствиях ослушания. Он выгнал из лагеря всех торговцев и скупщиков награбленного, а также заставил солдат избавиться от ненужных на войне предметов роскоши (Аппиан, Ливия, 117). Лагерь римлян был перенесен ближе к Карфагену, а пунийцы расположили свой примерно в километре от городских стен, теперь в нем находились Гасдрубал и командующий конницей Битиас и с ними около шести тысяч пехоты и тысячи конницы (Аппиан, Ливия, 114).

В отличие от своих предшественников на командном посту, Сципион не стал распылять силы, пытаясь захватить все не подчинявшиеся римлянам городки, а сосредоточился на осаде только самого Карфагена. Для начала он проверил бдительность пунийцев внезапной ночной атакой на обширное северо-восточное предместье города Мегары. Римляне действовали двумя колоннами, одной из которых руководил лично Эмилиан. Однако, когда его отряд приблизился к стене, его заметили, и последовавший за этим штурм результатов не дал. Тогда по приказу Сципиона самые храбрые юноши заняли очень кстати оказавшуюся рядом с городской стеной некую принадлежавшую частному лицу башню. Градом дротиков они прогнали карфагенян с ближайшего участка стены и перекинули на нее импровизированный помост, по которому проникли в город и открыли небольшие ворота для остальной армии. Колонна Сципиона, насчитывавшая четыре тысячи солдат, ворвалась в город. Казалось бы, цель всего похода близка, еще немного, и город будет взят, тем более что среди самих карфагенян началась паника и они побежали из Мегар в Бирсу, а вместе с ними бежали и воины из внешнего лагеря.

Но здесь Сципион остановился. Дело в том, что район Мегар, куда пробились римляне, был занят садами и огородами, пересечен всевозможными каналами и изгородями, и Эмилиан побоялся, что наступающие легионы попросту завязнут в этом лабиринте, а бой с хорошо знающими местность горожанами будет стоить слишком больших потерь. Он решил не рисковать и приказал отступить (Аппиан, Ливия, 117).

Сейчас вряд ли можно сказать, насколько оправданной была сдача столь легко завоеванной позиции, во всяком случае, Гасдрубал уже на следующий день по-своему отомстил римлянам за их ночное нападение. По его приказу на городскую стену, так, чтобы римским солдатам было хорошо видно, вывели пленных и подвергли самым страшным мучениям – им вырывали глаза, языки, жилы и половые органы, отрезали пальцы, подрезали подошвы ног и сдирали кожу, а остававшихся в живых сбрасывали со стен вниз.

Цель таких действий Гасдрубала очевидна. Мучительная смерть боевых товарищей должна была разозлить римлян и лишить карфагенян надежды на сколько-нибудь мягкие условия капитуляции, принуждая этим к самому отчаянному сопротивлению. Отчасти достичь этого удалось, по крайней мере, от римлян пощады уже никто не ждал. Но и популярность Гасдрубала сильно пошатнулась, ведь даже теперь далеко еще не все горожане стремились сражаться до последнего. Результатом этого стала новая вспышка борьбы за власть в городском совете, закончившаяся победой Гасдрубала, который арестовал и убил нескольких своих противников, став тем самым, по сути, единоличным правителем города. Таким образом, следует признать, что если на поле боя Гасдрубал и не проявил выдающегося таланта, то в качестве политического лидера был далеко не так бездарен, как его пытался показать Полибий.

Между тем Сципион, воспользовавшись тем, что карфагеняне накануне оставили свой внешний лагерь, захватил его и сжег, а затем приказал перекопать перешеек, соединявший Карфаген с материком. Пока шли работы, карфагеняне устроили вылазку, но были отбиты и помешать римлянам не смогли – город был отделен от большой земли двумя рвами длиной в пять километров каждый, которые дополнялись по флангам еще двумя. В итоге римский лагерь находился внутри четырехугольника, стороны которого образовывали рвы с частоколом. По направлению к Карфагену ров был дополнен почти четырехметровой высоты стеной, а в середине всего сооружения была воздвигнута высокая башня, с которой можно было наблюдать за тем, что происходит в городе. Теперь, впервые за все время осады, Карфаген оказался полностью блокирован с суши.

Когда перешеек был перекрыт, начальник карфагенской конницы Битиас, отвечавший за снабжение продовольствием, мог посылать его только морским путем, да и то лишь когда на берег с моря дул сильный ветер, позволявший транспортным судам прорывать цепь римских кораблей, блокирующих Карфаген. Поскольку Гасдрубал распределял еду только между тридцатью тысячами воинов, не заботясь об остальном населении, в городе скоро начался голод, от которого жители умирали сотнями, а многие бежали к римлянам (Аппиан, Ливия, 120). Сам Гасдрубал при этом устраивал пиры с дорогостоящими лакомствами и «вел жизнь не правителя государства, к тому же удрученного неописуемыми бедствиями, но откормленного быка, помещенного где-нибудь на рынке» (Полибий, 38, 2, 7).

После этого Сципион решил отрезать карфагенянам и выход в море. Для этого он приказал построить дамбу, закрывавшую гавань. Поначалу карфагеняне не верили, что римлянам удастся чего-либо достичь в этом деле, но все солдаты сутки напролет работали с таким напряжением, что дамба была завершена достаточно быстро. Теперь Карфаген оказался окончательно отрезанным и от моря (Аппиан, Ливия, 121).

Горожане осознали все отчаяние своего положения еще до того, как римляне достроили дамбу. Но отчаяние и подсказало им выход. В глубочайшей тайне, днем и ночью мужчины, женщины и дети копали новый выход из гавани, там, где уже глубина и ветер не позволили бы построить новую дамбу. Работа велась настолько скрытно, что даже захваченные римлянами пленные ничего определенного не могли сказать о том, что происходит в гавани. Одновременно с этим они строили боевые корабли, и, когда все было готово, пунийцы открыли выход из гавани и, к огромному удивлению римлян, вывели в море целый флот, насчитывавший пятьдесят квинкверем, трирем и более легких судов. Быть может, этот в самом деле ошеломляющий успех вскружил карфагенянам голову настолько, что они не сумели им должным образом распорядиться. Если бы они в тот же день атаковали стоявший на приколе и совершенно не охраняемый римский флот, то, безусловно, могли бы его полностью уничтожить. Однако среди пунийских военачальников не нашлось человека, который бы оценил такой редкий шанс, и карфагенский флот вернулся обратно в гавань, ограничившись только демонстрацией силы (Аппиан, Ливия, 121–122).

Когда на третий день карфагеняне вновь вывели свои корабли в море, фактор внезапности был утерян и им противостоял уже полностью готовый для битвы римский флот. В последовавшем затем полномасштабном сражении обе стороны дрались с огромным упорством и мужеством, и до конца дня победитель оставался неясен. Наконец, когда уже близился вечер, карфагеняне начали отводить свои корабли в гавань, надеясь продолжить бой на следующий день. Именно этот неудачно выполненный маневр и решил исход битвы. Более легкие и быстроходные суда опередили остальные корабли и, скопившись у входа в гавань, совершенно его загородили, в результате чего большие корабли были вынуждены выстроиться у тянувшегося вдоль берега мола и отражать атаки наседавшего римского флота. Карфагенские суда были лишены возможности маневрировать, но и в таком положении наносили противнику заметный урон, пользуясь тем, что для каждой новой атаки римлянам приходилось отступать, а во время разворота, который они делали перед самым строем пунийцев, их корабли оказывались особенно уязвимы. Однако моряки пяти кораблей из союзной римлянам греческой колонии Сида в Памфилии придумали, как усовершенствовать тактику нападения. Они бросили якоря на некотором расстоянии от неприятельского строя и после очередной атаки просто подтягивали к ним по канату свои корабли, не подставляя под удар борт, а затем вновь атаковали. Вскоре их примеру последовали и римские экипажи, и к наступлению ночи карфагенский флот был окончательно разгромлен. Немногие уцелевшие корабли укрылись в гавани (Аппиан, Ливия, 123; Ливий, Содержание, 51).

На следующий день Сципион предпринял атаку на мол, находившийся рядом с входом в гавань. На нем располагались укрепления, часть из которых римлянам вскоре удалось разрушить, а на самой насыпи установить осадные машины. Но когда наступила ночь, карфагеняне ответили им настолько дерзкой вылазкой, что, рассказывая о ней столетия спустя, Аппиан не скрывал уважения к жителям города. Раздевшись догола, с оружием и незажженными факелами в руках, карфагеняне двинулись к молу по мелководью, откуда их никто не ждал, кто вплавь, кто по шею в воде. Когда они его достигли и зажгли факелы, вспыхнула ожесточенная схватка, в ходе которой осадные машины были уничтожены, а римляне в страхе перед безумной отвагой пунийцев бежали. Паника среди них была такой, что Сципион, лично пытавшийся навести порядок в своей армии, приказал убивать бегущих, и несколько человек действительно поплатились жизнью, пока дисциплина не была восстановлена.

На следующий день карфагеняне починили и усилили оборонительное сооружение на насыпи, но римляне, восстановив осадные машины, вскоре сделали напротив него вал, с которого зажигательными снарядами сильно повредили укрепление пунийцев, а потом и вообще очистили его от врагов. На отвоеванной насыпи римляне построили кирпичную стену не ниже городской стены, и размещенные на ней четыре тысячи солдат подвергали карфагенян непрерывному обстрелу, благо до врага было близко (Аппиан, Ливия, 124–125). Более за все лето 147 г. до н. э. активных действий у города не предпринималось.

В начале зимы 147 г. до н. э. Сципион решил, наконец, покончить со всеми союзниками карфагенян, рассеянными по Ливии, и захватить остальные города. Основные силы были направлены против памятного римлянам двумя позорными отступлениями Нефериса, обороной которого теперь руководил Диоген. Его лагерь неподалеку от города и подвергся непрерывным атакам, которые Сципион поручил Гулуссе. Сам римский военачальник в течение некоторого времени ездил между Неферисом и Карфагеном, следя за обстановкой, а когда часть стены лагеря Диогена была разрушена, Эмилиан уже лично возглавил операцию. Поставив в засаду тысячу отборных бойцов, он бросил в пролом стены несколько отрядов общим числом в три тысячи человек, а когда бой был в разгаре, ввел в действие и засадный отряд, который проник в лагерь со стороны, которую никто не охранял. Разгром карфагенян был полным: по словам Аппиана, они потеряли до семидесяти тысяч убитыми, десяти тысяч пленными, и около четырех тысяч было рассеяно (Аппиан, Ливия, 126). Вскоре после этого в результате двадцатидвухдневной осады был взят Неферис, а затем сдались либо были захвачены и остальные ливийские города (Ливий, Содержание, 51). Карфаген лишился даже теоретической возможности получить помощь со стороны.

Скорее всего, именно в это время Гасдрубал предпринял попытку договориться со Сципионом о капитуляции города на приемлемых условиях. Ему каким-то образом удалось лично встретиться с Гулуссой, которого он и попросил передать свои предложения самому римскому военачальнику. Гасдрубал был согласен на любые требования римлян при условии пощады города. Но римляне не для того сражались два года, чтобы согласиться на условия, которые они не приняли еще до войны, о чем Гулусса и сказал Гасдрубалу. Тем не менее, надеясь на помощь союзников, Гасдрубал настоял на том, чтобы его предложения передали Эмилиану, который, в свою очередь, тоже не воспринял их всерьез. И все-таки осаду надо было так или иначе заканчивать, потому что близились очередные консульские выборы и Сципион рисковал отдать всю славу за победу над Карфагеном своему преемнику. Со своей стороны он через Гулуссу предложил Гасдрубалу гарантии жизни ему самому с женой, детьми и десятью родственными или дружественными семействами и возможность взять с собой десять талантов серебра или всех слуг. Но пуниец, «призвав богов и судьбу в свидетели, объявил, что никогда не наступит тот день, когда бы Гасдрубал глядел на солнечный свет и вместе на пламя, пожирающее родной город, что для людей благомыслящих родной город в пламени – достойная могила» (Полибий, XXXVIII, 2, 8). Гасдрубал тогда еще не знал, что помощи от иноземных союзников ждать нечего, а остальные ливийские города подчинены римлянами.

Весной 146 г. до н. э. осада Карфагена вступила в решающую фазу. Римляне начали штурм Бирсы и гавани Котон. Чтобы как-либо этому помешать, Гасдрубал приказал сжечь ночью четырехугольную часть Котона, а на следующий день круглая его часть была внезапно захвачена римлянами во главе с Гаем Лелием Сапиенсом. До вечера Сципион занял расположенную поблизости площадь, а утром в качестве подкрепления ему были присланы четыре тысячи солдат. Они, правда, в первую очередь принялись грабить храм Решефа (бог огня, войны и бури, греки называли его Аполлоном) и, пока не поделили золото весом в тысячу талантов, которым была покрыта статуя бога и его ниша, не подчинялись никаким приказам своих командиров (Аппиан, Ливия, 127).

От захваченной римлянами площади к Бирсе вели три улицы, вдоль которых Сципион и направил планомерную атаку. Здесь, под стенами и на крышах огромных шестиэтажных домов, которыми был застроен этот район города, разыгралось последнее отчаянное сражение. Истощенные голодом, потерявшие последнюю надежду горожане, многие из которых до войны никогда не имели дела с оружием, противостояли солдатам, разъяренным затянувшейся осадой, страшной смертью своих замученных на городских стенах боевых товарищей и надеявшимся вволю пограбить в богатейшем городе Ливии. Вот как описывает эти трагические события наш основной источник – Аппиан:

«…римляне, поражаемые отсюда (из домов у площади. – Е. Р.), захватили первые из домов и отражали с них занимавших ближайшие. И всякий раз, как им удавалось их одолеть и прогнать, они, набрасывая бревна и доски на промежутки между домами, переходили по ним как по мостам. В то время как эта война шла наверху, на крышах, другая развертывалась на узких улицах со встречными врагами. Все было полно стонов, плача, криков и всевозможных страданий, так как одних убивали в рукопашном бою, других еще живых сбрасывали с крыш на землю, причем иные падали прямо на поднятые копья, всякого рода пики или мечи. Но никто ничего не поджигал из-за находившихся на крышах, пока к Бирсе не подошел Сципион. И тогда он сразу поджег все три узкие улицы, ведущие к Бирсе, а другим приказал, как только сгорит какая-либо часть, очищать там путь, чтобы удобнее могло подходить постоянно сменяемое войско.

И тут представлялось зрелище других ужасов, так как огонь сжигал все и перекидывался с дома на дом, а воины не понемногу разбирали дома, но, навалившись всей силой, валили их целиком. От этого происходил еще больший грохот, и вместе с камнями падали на середину улицы вперемешку и мертвые, и живые, большей частью старики, дети и женщины, которые укрывались в потайных местах домов, одни из них раненые, другие полуобожженные испускали отчаянные крики. Другие же, сбрасываемые и падавшие с такой высоты вместе с камнями и горящими балками, ломали руки и ноги и разбивались насмерть. Но это не было для них концом мучений: воины, расчищавшие улицы от камней, топорами, секирами, другие остриями крючьев перебрасывали и мертвых, и еще живых в ямы, таща их, как бревна и камни, или переворачивая их железными орудиями: человеческое тело было мусором, наполнявшим рвы. Из перетаскиваемых одни падали вниз головой, и их члены, высовывавшиеся из земли, еще долго корчились в судорогах, другие падали ногами вниз, и головы их торчали над землею, так что лошади, пробегая, разбивали им лица и черепа, не потому, чтобы так хотели всадники, но вследствие спешки, так как и убиральщики камней делали это не по доброй воле; но трудность войны и ожидание близкой победы, спешка в передвижении войск, крики глашатаев, шум от трубных сигналов, трибуны и центурионы с отрядами, сменявшие друг друга и быстро проходившие мимо, все это вследствие спешки делало всех безумными и равнодушными к тому, что они видели» (Аппиан, Ливия, 128–129).

Шесть суток не прекращалось побоище, «как пламя из пепла потухшего пожара, днем и ночью пробивалась последняя сила, последняя надежда, последний отряд отчаявшихся людей» (Анней Флор, XXXI, II, 15, 15). Легионеры, утомившиеся в сражении, заменялись на свежих, но их полководец и теперь оставался на поле боя, без сна, питаясь на ходу и лишь изредка присаживаясь немного отдохнуть.

Резня продолжалась и на седьмой день, когда к Эмилиану пришли жрецы храма Эшмуна (у Аппиана – Асклепия) с молитвенными ветвями в руках. Они просили его лишь пощадить жизнь горожанам, желающим выйти из Бирсы, без каких-либо других условий. Эмилиан согласился, сделав исключение только для перебежчиков. Сквозь открытый римлянами проход вышли пятьдесят тысяч мужчин и женщин и тут же были взяты под стражу (согласно Орозию, там было тридцать тысяч мужчин и двадцать пять тысяч женщин (Орозий, 4, 23, 3); по Аннею Флору, сдались тридцать шесть тысяч воинов (Флор, XXXI, II, 15, 16).

Оставался только один очаг сопротивления. В огромном, выстроенном на отвесной скале храме Эшмуна собрались римские перебежчики, всего около девятисот человек, а с ними и сам Гасдрубал с женой и двумя малолетними детьми. Позиция их была достаточно крепкой, чтобы в храме можно было продержаться довольно долго. Но запасы еды скоро подошли к концу, силы были на исходе, спасение казалось невозможным, и осажденные, оставив внешнюю ограду, перебрались в здание и на крышу храма. Дальше отступать было некуда.

И в этот критический момент Гасдрубал сломался окончательно. Столь восхваляемая им ранее гибель вместе с родным городом оказалась на поверку гораздо страшнее. Тайком от своих же соратников и семьи он выбрался из храма, с молитвенной ветвью в руках пришел к римлянам и пал в ноги Эмилиану, в последний раз прося его о снисхождении. По словам Полибия, который, скорее всего, был свидетелем этой сцены, Сципион сказал окружающим: «Смотрите, какой внушительный урок дает судьба безумцам. Безумец этот – Гасдрубал, ибо недавно он отринул наши милостивые условия и говорил, что для него пламень горящего родного города – почетнейшая могила. И вот теперь с молитвенной веткой в руках он просит сохранить ему жизнь и на нас возлагает все упования свои. При виде этого человека не может не прийти на мысль каждому, что нам, смертным, никогда не подобает дозволять себе ни речей наглых, ни поступков» (Полибий, XXXIX, 4, 2–4). Впрочем, кроме стыда и угрызений совести, никаких других мук Гасдрубалу римский полководец не причинил; жизнь последнего предателя Карфагена была вне опасности.

Все происходящее было отлично видно осажденным в храме Эшмуна, и несколько перебежчиков подошли к самому краю крыши с просьбой к римским солдатам на несколько минут прервать свои атаки. Когда их желание было исполнено и над полем боя воцарилась недолгая тишина, защитники храма воспользовались ею, чтобы высказать напоследок своему бывшему вождю все, что он заслужил. Ему припомнили и нарушенные клятвы, и трусость, и «душевную низость вообще» (Полибий, XXXIX, 4, 5). Однако это было еще не самым большим унижением, которое пришлось вытерпеть Гасдрубалу в тот день.

Женщины не часто удостаивались внимания историков древности, но зато практически все из тех, чьи портреты дошли до наших дней, были поистине незаурядными личностями, не уступавшие талантом, силой воли и твердостью характера мужчинам. Несомненно, к ним относилась и жена Гасдрубала. Нам известен лишь один эпизод ее жизни, не сохранилось даже имени, но мужество, проявленное ею в критический момент, ставит ее в один ряд с самыми знаменитыми героями Античности.

Храм уже горел, подожженный отчаявшимися осажденными, когда, увидев Гасдрубала в ногах у Сципиона, его жена вышла вперед из толпы перебежчиков, ведя за собой двоих сыновей, и окликнула его. Он не ответил и только ниже пригнулся к земле, и тогда женщина обратилась к Эмилиану. Она не питала ненависти к римскому полководцу, а, наоборот, горячо поблагодарила за то, что он со своей стороны сделал все возможное для спасения ее и детей (так как большая часть труда Полибия, описывающая Третью Пуническую войну, не сохранилась, этот момент остается не вполне ясным; может быть, Эмилиан позволил им беспрепятственно укрыться в храме?). После этого, немного помолчав, женщина вновь заговорила со своим супругом. Ее последние слова мало отличались от тех, которые уже прозвучали в адрес Гасдрубала из уст римских перебежчиков. Она упрекала его за измену родному городу, лживые клятвы и призвала на его голову все возможные проклятия. После этого женщина зарезала своих детей, бросила их тела в охвативший храм огонь, а затем и сама, подобно основательнице города Элиссе, погибла в пламени, трагически подытожив историю Карфагена (Аппиан, Ливия, 131; Полибий, XXXIX, 4; Ливий, Содержание, 51; Диодор, XXXII, 23; Зонара, IX, 30; Орозий, IV, 23, 1–5).

Гасдрубал же после всего пережитого был, очевидно, щедро вознагражден за свою несколько запоздалую измену: сам Сципион оказал ему знаки внимания и, возможно, снабдил деньгами, чтобы последний правитель Карфагена смог уехать в какую-либо другую страну по собственному выбору (Полибий, XXXIX, 4, 12).

Пунийская столица горела семнадцать дней. Пребывавший в глубокой депрессии после всех ратных трудов Эмилиан смотрел на пылавший город, и невеселые мысли одолевали победителя. Находившийся поблизости Полибий заметил, как его великий воспитанник плачет и вслух жалеет разрушенный им Карфаген. Ему поневоле вспоминались другие некогда великие города и царства, также погибшие под ударами врагов. В раздумье Эмилиан произнес строки из «Илиады»:

«Будет некогда день, и погибнет священная Троя,

С ней погибнет Приам и народ копьеносца Приама».

«Что ты имеешь в виду?» – спросил его Полибий, и Сципион ответил, что боится за свою родину, ведь все человеческое преходяще (Полибий, XXXIX, 6, 2; Аппиан, Ливия, 132), и – кто знает? – не принесут ли такие же новости и о Риме (Полибий, XXXIX, 5, 1).

Когда от города остались одни руины, солдатам было разрешено в течение нескольких дней грабить все, что удастся найти, кроме золота, серебра и посвящений в храмы. Отличившиеся в боях получили награды, кроме тех лишь, кто так несвоевременно мародерствовал в храме Решефа, а в Рим с вестью о долгожданной победе был отправлен самый быстроходный корабль. Когда он прибыл, был уже вечер, но новость так обрадовала римских граждан, что ликованию не было предела: «…все выбежали на улицы и всю ночь провели вместе, радуясь и обнимаясь, как будто только теперь они стали свободными от страха, только теперь почувствовали, что могут безопасно властвовать над другими, только теперь уверились в твердости своего господства и одержали такую победу, какую никогда раньше не одерживали. Ведь они сознавали, что и ими самими совершено много блестящих дел, много совершено и их отцами в войнах против македонян, иберов, и недавно еще против Антиоха Великого, и в самой Италии; но ни одной другой войны они не знали такой близкой, как бы у своих дверей, и такой страшной для них самих вследствие храбрости, ума и смелости врагов, особенно опасной вследствие их коварства. Они напоминали друг другу, что перенесли они от карфагенян в Сицилии, Иберии и в самой Италии в течение шестнадцати лет, когда Ганнибал сжег у них четыреста городов и в одних битвах погубил триста тысяч человек и часто подступал к самому Риму, подвергая его крайней опасности. Думая об этом, они так были поражены победой, что не верили ей, и вновь спрашивали друг друга, действительно ли разрушен Карфаген; всю ночь они разговаривали о том, как у карфагенян было отнято оружие и как они тотчас против ожидания сделали другое, как были отняты корабли и они вновь выстроили флот из старого дерева; как у них было закрыто устье гавани и как они в течение немногих дней вырыли другое устье. У всех на устах были рассказы о высоте стен, величине камней и том огне, который враги не раз бросали на машины. Одним словом, они передавали друг другу события этой войны, как будто только что их видели своими собственными глазами, помогая жестами тому, что они хотели представить словами. И им казалось, что они видят Сципиона, быстро появляющегося повсюду на лестницах, у кораблей, у ворот, в битвах. Так провели римляне ночь» (Аппиан, Ливия, 134).

В Ливию была отправлена комиссия из десяти сенаторов, которые и установили новый порядок на завоеванных землях. Само место, на котором находился Карфаген, было проклято, а селиться на нем запрещалось. Разрушались и города, оказывавшие помощь Карфагену, а их владения были поделены между римскими союзниками (больше всех получила Утика), а для управления землями, отошедшими непосредственно Риму, был назначен претор. В честь победы в Ливии Сципион устроил игры, на которых, в частности, пленники сражались с дикими зверями, а после этого вернулся в Рим и справил один из самых роскошных триумфов той эпохи (Аппиан, Ливия, 135; Ливий, Содержание, 51).

Content

Евгений Александрович Родионов
Воины Карфагена: первая полная энциклопедия Пунических войн

Предисловие

Источники по истории Пунических войн

Карфаген: история и государственное устройство

Карфаген до Пунических войн

Социальная структура карфагенского общества

Государственное устройство Карфагена

Территориальное устройство карфагенской державы

Армия Карфагена

Флот Карфагена

Римско-италийский союз

Римское государственное устройство

Римская армия

Римский флот

Первая Пуническая война

Повод к войне

Начало войны

Начало войны на море

Между Милами и Экномом

Сражение у мыса Экном

Поход Регула

Сицилия, 254–249 гг. до н. э

Осада Лилибея

Сражение при Дрепане

Осада Лилибея, 248–247 гг. до н. э

Война Гамилькара

Финал

Условия мира

Итоги войны

Ливийская война

Подчинение Карфагеном Испании

Юность Ганнибала

Рим между Первой и Второй Пуническими войнами

Войны в Иллирии

Планы Ганнибала

Ганнибал в Испании

Судьба Сагунта

Война объявлена

Путь в Италию

Италия, 218 г. до н. э.: Тицин

218 г. до н. э.: война на море

Требия

Испания, 218 г. до н. э

Италия, зима 218–17 г. до н. э

Испания, 217 г. до н. э.; действия на море

Ганнибал в Этрурии

Тразименское озеро

Диктатура Фабия Максима

Консулы 216 года

Битва при Каннах

Упущенный шанс

После Канн

Борьба за Капую

Италия, конец 216 г. до н. э

216 г. до н. э.: итоги пунийских побед

Испания, 216 г. до н. э

Италия, 215 г. до н. э

Сиракузы и Испания, 215 г. до н. э

Италия, 214 г. до н. э

Сицилия, 214–210 гг. до н. э

1-я Македонская война

Испания, 214 г. до н. э

Италия, Испания, Северная Африка, 213 г. до н. э

Италия, 212 г. до н. э. Падение Тарента

Сражение под Беневентом

Смерть Тиберия Семпрония Гракха

Осада Капуи

Испания, 212 г. до н. э

Италия, 211 г. до н. э. Поход на Рим и падение Капуи

Испания, 211 г. до н. э

Будущий герой

Сципион в Испании

Италия, 210 г. до н. э

Италия, 209 г. до н. э

Испания, 209 г. до н. э. Взятие Нового Карфагена

Италия, 208 г. до н. э

Испания, 208 г. до н. э

Поход Гасдрубала

Испания, 207 г. до н. э

Испания, 206 г. до н. э. Битва при Илипе

Большие планы

Наведение порядка

Италия, 206 г. до н. э

Италия, 205 г. до н. э

204 г. до н. э

Последняя схватка

Конец войны

Итоги

Сумерки полководцев

Третья Пуническая война

Что делать с Карфагеном?

Последняя война с Нумидией – шаг в бездну

Тщетная капитуляция

Начало войны. Неудачи римлян

Сципион Младший

Похвала Катона Цензора

Кампания 148 г. до н. э

Эмилиан и Гасдрубал