Исаак Башевис Зингер. Кукареку

Информация от издательства

Оформление Натальи Салиенко

Исаак Башевис Зингер

Кукареку: рассказы / Исаак Башевис Зингер; пер. с идиша и сост. Л. Беринского. – Москва: Текст, 2017. – (Блуждающие звезды).

ISBN 978-5-7516-1473-7

В книге собраны мало или совсем неизвестные нашему читателю рассказы выдающегося еврейского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе Исаака Башевиса Зингера (1904–1991), написанные в течение многих лет и переведенные с идишского оригинала. Многие из рассказов публиковались только в периодических изданиях на идише. После присуждения Исааку Башевису Зингеру Нобелевской премии его спросили: «Ваши книги населены демонами и вурдалаками, подстерегающими человека, и никто кроме вас самого не понимает, что они говорят. Более сорока лет вы пишете – и это в Соединенных Штатах! – на языке идиш и к тому же о мире, которого сегодня больше нет». «Но этот мир, – ответил писатель, – всегда жив для меня… Для своих книг я использую еврейский фольклор с его фантастическими персонажами. Я верю, что мы окружены невидимыми силами, непознанными нами. Верю, что в XX веке люди так насытятся технологией, что пристально всмотрятся внутрь себя и откроют там истинные чудеса».

Copyright © The 2015 Zamir Revocable Trust. All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with The 2015 Zamir Revocable Trust, and Susan Schulman Literary Agency LLC, New York.

The Gravedigger. Copyright © 1964, 1970 by Isaac Bashevis Singer

The Two. Copyright © 1976 by Isaac Bashevis Singer

On An Old Ship. Copyright © 1967 by Isaac Bashevis Singer

Dr. Getzelson. Copyright © 1964 by Isaac Bashevis Singer

In The Terrestrial World. “Der shpigl” (1975 by Hebreisher Universitet in Yerusholaym, “Di goldene keit” (Tel Aviv Yiddish-language journal), “Forverts” (New York City Yiddish newspaper).

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

These stories published by arrangement with Susan Schulman Literary Agency, New York through Andrew Nurnberg Literary Agency.

© Л. Беринский, составление, перевод, 2017

© «Текст», издание на русском языке, 2017

Кукареку

1

Кукареку! На вашем, на человечьем, сие означает «доброе утро»! В Пинчеве светает, извольте-с пробудиться! У вас, у людишек, слов невпросчет, у нас же, дворовой птицы, «кукареку» – вся речь! А весь квэч[1]: на какой тон-полутон подналечь.

Сам я – дальний потомок того петуха, который во время оно не на зажарку пошел – а стоял у трона самого царя Соломона! Я и всякие ваши местные говоры знаю, потому захочу и ору: «Ку-кэ-ри-ку!» – на манер литваков, «ки-ке-рэ-ки!» – по-польску… Одно наше «кукареку» больше весит, чем девять мер слов[2] или десять. И не сам только крик, но – как крыльями хлопнешь, как гребень твой вспыхнет, вздернешь клюв к небесам, простертым просторно, и вздуются перья вкруг горла. А есть у нас и такие, что с молчанкою сжились и вовсе кричалок лишились.

Только не задавайте мудреных вопросов, у каждого своя суть, свое наследство от предков. Да что там, бывает: один и тот же петух дважды правду не кукарекнет. А имеющий уши – только услышит да крякнет!

По линии материнской род мой тянется от Слухаря. Можете посадить меня в темную клетку, а я на слух вам скажу, про что петухи на воле поют и кудахчут куры, смеркается там или скоро наступит рассвет, в тучах ли небо, светит ли солнце, дождик бьет или град горошит. Безошибочно распознаю: новый месяц, и полнолуние, и затмение тоже. И тысячу тысяч вещей, о которых вы, люди, и не догадываетесь, потому что премного болтаете, захлебываетесь на бегу. А истина, между прочим, в единственном слове: «кукареку»!

Я не вчера вылупился, перед глазами моими прошел целый мир, неисчислимое множество петухов и кур. Здесь, в этом старом птичнике, многие сиживали. Случалось, к слову сказать, и такое, что слишком ретивого певуна холостили и откармливали на убой. Мне прекрасно известно, чем все кончается. Зэ тарнэгл йилэх лэмисой[3]. А принесут ли тебя в жертву на Йом Кипур, зарежут ли на Пэйсэх или на Суккэс – шойхет ждет, нож востер, все готово: горшки для второго, кастрюля для бульона, доска для разделки и для выжарки – тарелки… Как там у вас говорится: обольщаться не приходится. Вся мусорная гора нашими кишочками да головками завалена. Всяка ваша шлимазлница, прибираючи, с нашим флэйдервиш[4] носится. Ну а повезет – и под нож не улягусь, все равно не вечно же бегать: в пупке у меня ноготь растет. И еще у меня типун. И еще, не про вас будь сказано, нутряная оспа. Оно ведь как: пока, петух ты несчастный, живешь, там камешек с голодухи сглотнешь, там проволочку, иголку, змееныша, какой помельче. А укропные зернышки! – до чего же тверды, если б, конечно, их разжевывать… Так что для всякого петуха – свой срок сдавать потроха. Всю жизнь, значит, дрожать на своем веку? Наш ответ, единственный: «Кукареку»! «Кукареку» – непокорность у нас, непреклонность. Кукарекаем мы издавна, еще до начала начал, и долго, наверно, нам еще кукарекать – нам исчезнуть не к спеху, переждем, пока все курофобы и шхитники[5] запрокинутся лапками кверху.

Что же такое петух и что – курица с ее нежною шейкой и гузкой, в самом, как говорится, соку? Он – не более чем гнездо для галантного «кукареку». Гнездышко сгнивает – галаган улетает. А курица околела – снести яичко успела. А если и не успела – свое все равно отквохтала, то есть отпела. Сподобилась жизнью земной упиться – и этого в ней уже не убьет никакой убийца!

Есть и Небесный Тарнэгл – наш апотропус[6]. Мы, петухи и куры земли, – его подобье и образ. Есть горнее «Кукареку», из которого мы и цедим наш мелос из неба. Это Он, это Он вопиет в наших глотках, через нас справляет свой хцойс – вздох полуночного молебна. И с нами встает на рассвете.

Есть Небесная Курица. Вы вот, люди, копаетесь в книгах, в каббале, а у нас каббала – в костях, в костном мозге и просто в мозгу. Ведь что такое «Кукареку»? Шэм-хамфойрэш[7].

Может, я разглашаю тайну? Но кому? Глухоухим… Предки ваши не поняли «Кукареку», божественного его смысла, а уж вам – черта лысого…

Вот, говорят, в дальних странах есть такие машины, кур поджаривают – мириадами. Потом выдвигают из ящичков – покупай не хочу! Одна куробойня такая – больше базара. И все на ней распределено: один курицу вяжет, другой режет, третий ощипывает. Ванны, полные крови. Облака перьев. В минуту – тысяча птиц. Ну скажите, как можно? Вспомню – под крыльями жженье и зуд. Ничего поделать с собой не могу: в зобу першит, язык дрожит, перья впились, как сверла, крик лезет в горло. Кукареку!..

2

Насчет того, что вы говорите: куры. Да, куры! Но с кондачка о них не судите. Когда я был молодой еще петушок, курица не значила для меня ни-че-го-шень-ки! Подумаешь, курица! Ни гребня, ни шпор, ни крепости в коготках, хоть бы на хвосте узор – один только «квох» да «квах». Откудахтает этак год-другой – яиц нанесет да цыплят попасет, сидит знай и трет о землю свою… как это у вас называется? Дуры, злючки, – в общем, те еще штучки! Лицемерие их я распознал еще в юности: всегда и любому готова поддаться. А между собой не умеют ужиться. На своем же подворье – сильная слабую долбит. Я, как вы догадались, и сам поговорить не любитель. Но вот кто поистине ни минуты помолчать не умеет – это курица. «Кво-кво-кво», «кво-кво-кво»! Мое правило: аль тарбэ сихэ им тарнэголэс[8], да – да, нет – нет. Хотя – и без кур не обойдешься. У каждого мать есть. Так что барэш-бэхэйн…[9] Не торчать же, в самом деле, до скончанья времен из скорлупы торчком! Но, только пожив, понимаешь, что так оно все и быть должно – он и она, сам и сама, и это – во всех мирах. От горнего до дольнего – на всех небесах.

«Кво-кво», конечно, не то что «кукареку»! Но и с курицей не так все просто. Вот любят ваши мудрецы вопрос задавать: что было раньше – яйцо или курица? Наши лукавцы тоже спорами заняты: что прежде явилось: «кво-кво» или «кукареку»? Болтология это. «Раньше», «позже» – там, по ту сторону забора, ничего похожего нет. «Вначале», «в конце» – все едино, начало еще будет в конце, а конец уже был вначале. Что, непонятно? Разъясняю: «Кукареку».

У меня – пять жен, каждая – своя повесть.

Первая – Кара. Аристократка. Осанистая, медлительная, с белой меточкой, ходит важно, с курами не якшается. Выбросит, например, хозяйка мусор – все разом бросаются, копошатся, рвут и хватают. Плебс, шантрапа, быдло. Моя Кара не торопится. У нее есть время. И терпение. Коли зернышко ей суждено – ее дождется оно. Кара содержит себя в чистоте, в достоинстве, на чужих петухов и не глянет, со всяким отребьем спознаваться не станет. Квохчет меньше других. Яйца кладет большие, белые. Настоящая, что и говорить, супруга. Я с ней давно, уже несколько лет, но все еще не знаю май декоамрэ ребецн[10]. Спросишь ее, бывает, о чем-нибудь, а она тебе в ответ: «Кво». А какой смысл это «кво» в себе таит – сто ученых голов не скумекают. Особого влечения я к ней не испытываю, да и она ко мне тоже. Но потомства у меня от нее больше народилось, чем от всех остальных. Каждый год высиживает по две дюжины яиц, не капризничая, со всем справляется, с чем ей, курице, полагается. А когда она перестанет нестись, ее зарежут, вытопят из нее добрый горшочек жиру, бульон получится нежный, ароматный, с большими глазками. Мне кажется, она и не знает, что на свете есть такая штука, как смерть, потому что частенько любит поиграть кишочками своих сестер у забора…

Это Кара.

Цып-Цып – полная противоположность. Рыжая, костлявая, крикливая, прожорливая, похотливая, заводится с ходу – истинно огонь. Передралась со всеми курицами, любит меня саконэс нэфошэс[11], как завидит меня, шмяк о землю – и в стороны крылья. Ждет, раскидавшись. Слаба, если сказать по-вашему, на передок. Но я ей прощаю. Что тут поделаешь – вся дрожит, трепещет, трясется. Яйца несет она мелкие, желток – с кровью. Сколько помню ее – мечется по двору как чумная и верещит. И все вокруг виноваты: та ее клюнула, эта ущипнула, та перышко выдрала, эта лакомого червячка утащила. Пробует летать – того и гляди, ногу сломает. То она на дереве, то на крыше уже. Ночью в курятнике покоя себе не находит, никак не уснет, вертится, всем мешает. Овес ей, видите ли, чересчур колок. Не будь она кожа да кости, давно зарезали бы ее. Хотя и это не жизнь, сама себя поедом ест – из-за кой, кто б спросил, ерунды б?..

Это Цып-Цып.

Чип-Чип – вся дебелая, ни злобы, ни желчи, добра как солнечный день, тиха што голубка, драк как огня сторонится. Малейшая стычка, пустячная заварушка, кидер-видер – и у нее запирается лоно. Любит меня смиренной и скромной любовью, полагает, что я большой охотник до кур, все это молча таит в себе, кудахчет вполголоса и день ото дня толстеет. Не слишком, пожалуй, умна. Приходит ей, скажем, пора на яйца садиться, а яиц нет, так она может и на камешек побелее усесться. Как-то высидела три утиных яйца. Пока утята в воду не лезли, считала, что это цыплята, а как пустились приблудки в луже поплавать – чуть жизни себя не лишила. Сама на берегу, сердце от страха обрывается. Я хотел было ей объяснить, что такое мамзэр, байстрюк, но пойди ты поговори с перепуганной матерью. Чип-Чип почему-то всей душою тянется к Цып-Цып, во всем старается ей помочь, угодить. Но Цып-Цып ненавидит ее. Другая на месте Чип-Чип давно бы этой непризнательной твари зенки выцарапала, а она – все так же добра, дружелюбна и не ждет в ответ ничегошеньки. Что-то есть в ней от высшей духовности, не сама ли Небесная Курица прообраз ее?..

Это Чип-Чип.

Пре-Пре – худшее из куриных созданий, какие я когда-либо видел. Все, что может быть отвратительного в курице, есть у нее. Черна как уголь, худа как щепка, воровка, сплетница, задира, завистница, всех вокруг осыпает проклятьями, интригует и подличает, слепа на один глаз – после семейной сцены с первым мужем, да будет ему свалка пухом. Пре-Пре – всем дать готова поять, и даже чужим петухам, шастает по дворам, копошится на помойках в хламье и отребье, а на голове у нее – у курицы! – петушиный гребень. И голос у нее петушиный. В полнолунье, при полной луне, начинает вопить, точно дыбэк[12] в нее вселился. Яйцо снесет – да сама же сожрет, а то просто так, из подлости расклюет. Сидит наблюдает, как оно медленно вытекает. Я ее ненавижу, эту кошелку мерзостей. Сколько раз себе клялся – с ней не знаться, с этой тварью распутной. Но ведь ей когда надо – вам в глаза заглядывает поминутно, будет клянчить, канючить, пока ей не пригрозишь, стерве, вздрючить… Вообще-то я не драчлив, но этой Пре-Пре от меня достается. Как ухвачу иной раз за чепец – только перья ловите! Пух столбом! Жены мои избегают ее, как напасти: чур-чура – да и врозь. Да и прочие ей товарки желают – хватило б и тысячной доли, – чтоб окочурилась. Поскорей бы уж, что ли. Но всякий раз, как хозяйка намерится отнести ее к шойхету, – нет ее: шляется, шлюха, подонок куриный, где-нибудь на соседском дворе…

Это Пре-Пре.

Квохточка – дочь мне, а про родную дочку отец дурного не скажет. Даже если она ему и жена. Гляжу на нее, и глазам не верится: да когда ж она выросла? Еще вчера, кажется, это был крошечный комочек пуха, только-только из скорлупы, несмышленыш, такая цыплюшечка. И вот пожалуйста – она уже строит вам глазки, знает все куриные штучки, кладет уже яйца, хоть и маленькие. Скоро я стану отцом, отцом своих внуков. Квохточку люблю я всем сердцем, хотя и догадываюсь, что ее-то сердце принадлежит другому, а именно – недоумку тому за плетнем. И что только нашла она в нем, в голодранце распатланном? Впрочем, ни одному петуху не додуматься, что такого в другом петухе нашла его курица. Может, понравилось перо на хвосте, или зубец на гребне, или шпоры на ногах, или просто как волочит он их – вальяжно, небрежно, поднимая над собой пыль. Оно-то, конечно, что для петухов жизненно важно и свято – для кур дело десятое. И наверно, наоборот. С моей Квохточкой я очень нежен, заботлив, но она этого не ценит. Хочу, к примеру, подать ей важный совет, а она слушает меня как кошку мышь. Я ее – как зеницу ока оберегаю, а она знай только и попадает из одной истории в другую. Что делать, новое поколение… Одного лишь хочу: покуда я жив, чтобы жила и она. Что потом – я бессилен. Впрок жизни не напасешься. Я всего лишь петух, персть землицы…

Это Квохточка, в жертву принес бы себя за ее коготок на мизинце.

3

Ваши йодэ-хэйн[13] знают, что «кукареку» – это вера. Религия. А что же еще – не разум же? Но вера тоже бывает разная, разной меры и глубины. И если запасец ее невелик, то чуть что – испарилась. И тогда петуху капец, смотришь – крылья обвисли, гребень побелел, глаза стекленеют. Крик застревает в горле: а во имя чего кукарекать? Во имя кого? Да и долго ль осталось?.. Петухи ведь спокон веку кричат и не остановятся, а какая в том цель? Как задумаешься – тошно становится. Еще, гляди, и расплачешься. Да-да, петухи, это надобно знать, тоже плачут. Вам подслушать бы ночью наш сдавленный стон, когда смотрите кой счетом сон – да сумеете разве вы? Да ведь будь у вас уши мир животных понять, ихни души – вы бы все топоры, все ножи повыбрасывали.

А теперь вам хочу рассказать.

Была темная ночь. Куры спали или прикидывались. Асэрэс-йэмэй-тшувэ[14] заканчивались, самый канун Йом Кипура и великого приношения жертв. После тягостного знойного дня небо в тучах. Луна и бочком не выглянет. Воздух – теплый и вязкий, как ил в утином пруду. Молний сверканье – без единой дождинки, без грома. Люди заперли ставни и потеют под одеялами. Травы замерли, листья на яблоне не шевельнутся. Не слышно сверчков – глухо уснули в полях.

Лягушки в болоте в рот набрали воды и молчат. Кроты улеглись под буграми земли, потеряв на гилгулим[15] надежду. Все безмолвно, умолкло и ждет, притаив дыханье. Вселенная – кому-то, где-то – задала, похоже, вопрос и в ожидании ответа вся напряглась. Да или нет, тьма или свет? – больше так оставаться не может. Мирозданье ждет выбора и готово смириться с судьбою – возвратиться в тойу-вовойу[16]. Канет вспять, в довременье, в бездну без дна, в пропасть – чтобы пропасть во мраке, куда не проникнет и свет, где нет ничего, кроме Великого Ничего, не знающего, что его нет. Во мне, петухе, погрузилась в себя каждая косточка, клеточка. Сердце в грудке моей не стучится, по венам кровь не струится, ждет – не течет. В брюхе червь не шебуршит, не сосет. Полночь – но крик из горла нейдет: неужели конец, всем затеям вселенским венец?

Вдруг – хлопанье крыльев неподалеку: «Кукареку»!

Я вздрогнул, всем слухом подался ввысь. Ах, это древнее «кукареку», но как нов его смысл! Древнее – но ведь новая искра, суть в нем иная. А этот мотив! О чем он – еще я не знаю, но тепло от него и светло, и умиротворение разливается нежно по телу. А не навоображал ли я все это сам? – спрашиваю себя. Миллионы предшественников, поколение за поколеньем голосило, орало, но такого истошного крика в небо не исторгало. Этот крик – нараспашку мозг распахивает, как дверь, в душе место надежде высвобождает: надейся и верь! Вот оно как! – маракую. А я-то, дурак, только и знал что сомнения. Стыд охватывает меня, стыд и восторг упоения. Самому, что ли, загорланить от счастья, от трепета? Цып-Цып просыпается, осведомляется:

– Что это? Где это?

– Новый голос, – отвечаю, – новое слово. Куры, – кричу, – вознесем Шэхэйону[17], не напрасно вы жили, дуры!

– А кто это? – вскидывается Пре-Пре.

– Да какая разница – кто? Суть – в крике, а не в петухе.

– А все же…

Что тут ответишь, я закрываю глаза. Крик смолк, но эхо еще висит в тишине, гулко бьется о купы дерев, о двускатные крыши, голубятни и трубы, эхо вновь улетает и вновь возвращается, вот оно здесь, то как скрипка поет, то гудит, словно колокол, то как зычный шойфэр – мощный рог полнозвучный – трубит. Просыпается в будке собака, гав – и умолкла. Поросенок – в сарайчике хрюкнул тишком, еле-еле. Каркнула где-то ворона. Лошадь в конюшне ударила об пол подковой. Тучи раздвинулись в небе, показалась луна, белая, мела белее.

Я уж, знаете, усомнился: померещилось, что ли? Но ведь жены слыхали мои! Ну и что? – сновиденье, наваждение такое нашло! Может, ветер колокол церкви качнул? Или воем волк разразился? Или труба трубача, рог охотника? Парубка пьяный загул? Мы, домашняя птица, всю жизнь дожидаемся чуда, а как явится чудо – не умеем поверить в него. Замер и слушаю: не откликнутся ли петухи? Нет, ни справа, ни слева, ни-ни… Или всех петухов уже вырезали? Только этот один и остался? Может, сам я валяюсь убитый, а голос его – увы, то, про что говорят: сон отрубленной головы. Я протискиваю свой клюв под перья крыла и щиплю себя, проверяю: почувствую ли боль в боку? И – опять: «Кукареку»! Тот же петух, тот же крик. Тот и не тот: поет, душу нам разрывает, к жизни нас воскрешает, на крыльях напева вздымает петушиную скорбь высоко-высоко, куда и орлу подняться невмочь. Ночь, а над башнями, над облаками – лучезарная ясность, пред которой самые яркие звезды черны. Все, что я знаю отныне, я обрел в эту ночь. Не про все сказать получается: беден язык. Но я слышал такой петушиный Крик, от которого золотом покрывается злодеянье, от которого грех очищается, выпрямляется кривизна. В нем всё, в этом «Кукареку»: птица и шойхет; горло и нож; перья и кровь; ванны, полные крови. Но: всё как есть – быть должно: крик петуха и кудахтанье кур, яйцо, брошенное на сковородку, и яйцо всмятку, и растоптанное каблуком, и с кровяным желтком.

Пой, петух, прославляй имя Бога, люби своих кур, не воюй с петухами, разве что сам нападет, как разбойник, клюй свое зернышко, пей водичку, стой на крыше над глубью двора и горлань на весь мир, словно все четыре стороны света только и ждали что крика твоего до утра. А ведь ждали! Ведь без него не хватает существеннейшего чего-то. Но одна фальшивая, помни, нота – несмываемое пятно. И пойми ты: вечность перед тобой. И такая же вечность позади, за спиной. Ты, петух, пройдешь еще через сто превращений. Если б ты знал, что тебя ожидает, – ты от счастья бы помер, петух! Но знать тебе это негоже: живи, пока жив, живи во весь дух…

Всю ночь он кричал, никто, ни один горлопан ему не ответил: ни гугу… А с первым лучом зари – выкрикнул он свое самое верхнее, самое чудное, божественное «Кукареку»…

А с утра – настоящий гармидэр, петухи всполошились. Тот клялся гребнем и шпорами, что ничего не слыхал, другие божились, что, мол, кажется, что-то и слышали, но то был не петух. Распространился слух, будто ночью здесь шастал хорек, и от вони его со сна кой-кому померещились «голоса» – наважденья такие и прежде, мол, были. Куры – те начисто всё забыли. Домашняя птица, от всего бы скорей откреститься! Правды боимся больше ножа, а неведенье сладко… Вот в чем тайна и вот в чем разгадка.

Но поскольку петух этот все же кричал и поскольку я слышал – я счастлив, я помню, я свидетельствую: все очень просто, тем более что грядет Йом Кипур, братья и сестры!

Благо тому, кто верит: время придет, все увидят, услышат, Всевышний Петух пропоет, все миры обзвонит на своем необъятном веку… А пока что: «Кукареку»!

Одержимость

Тишевицкая сказка

Я, бес, свидетельствую, что бесов на свете больше нет. На что нужны бесы, когда человек сам бесом стал? Кого совращать, если каждый, как говорится, и без того уже спекся? Я, наверно, последний из наших, из нечисти. Прячусь на чердаке, в городишке Тишевиц, жизнь моя – это чтение сказок на идиш-тайч, эти книжки завалялись здесь с давних времен, до катастрофы. Сами-то сказки – галиматья, перец кубеба на гусином надое, а все дело – в еврейской буквице! Как сказано: буквы мудрствования…

Что я еврей – и говорить не приходится. А кто же еще, гой, что ли? Да, я слышал, и у гойим есть свои бесы, но лично я никогда их не видел, не знал и знать не желаю. Иакову Исав – неровня.

Прибыл сюда я из Люблина. Тишевиц – это такая глухая дыра, куда и Адам в безлюдном мире не сцал. Въезжает в город телега: голова кобылы уже на базаре, а задние колеса еще на развилке скрипят. Грязь на Кущи как разольется – полгода не просыхает. В Тишевице козы с крыш солому таскают – не задрав бороды. Куры – посреди улицы на яйцах сидят. Пауки – в париках у женщин гнезда свивают. В портновскую синагогу, если миньян не набирается, общинного козла волокут. Все это я говорю в настоящем, а не прошедшем времени – потому что время остановилось.

Как меня занесло в эту глушь – и не спрашивайте! Асмодей пошлет – и не вякнешь! До Замосьца дорога знакомая, а дальше помогай себе сам. Подсказали примету: на синагоге, на крыше, железный петух красуется, а на голове у него всегда ворона сидит. Этот петух когда-то вертелся под ветром, но теперь много лет уже не шевельнется, ни в бурю, ни в град. В Тишевице и железный петух окочуриться может.

Прибыл я, а из наших, гляжу, никого. Кладбище в запустении. Нужника нет. Забрался я в баню, тут рядышком, уселся на верхний полок, выглядываю наружу, на камень надгробный, и думаю: и на кой я, к примеру, тут сдался? Ну, может, длиннохвостик какой был бы здесь кстати, но гонять матерого беса за столько верст? Из самого Люблина, когда тут Замосьц под боком? Или что у них – демонят-лапитутов не стало? Ну и ну!

На улице солнце, лето в разгаре, а тут холодно, мрачно. Над головой паутина колышется, паук сучит лапками – то прясть затевает, то снова притихнет. Мух нету, даже следов не видать. И что он здесь, думаю, ест? Свои же кишки? И вдруг слышу: он мне отвечает, да еще нараспев, как по Гемаре:

– Эйн хакомэц масбиа…[18]

Я аж расхохотался:

– Вот как? А с чего это ты вдруг – паук?

– А я здесь уже и червем и блохой побывал, – отвечает, – и лягушкой. Третью сотенку лет разменял, а заняться все нечем. И никуда не подашься – нет разрешения.

– Взял совратил бы кого-нибудь, что ж тут, одни цадики-праведники и живут?

– Да ну, мелкие людишки, ничтожные грешки. Соседу с вечера позавидует: у того новый веник, а с утра, смотришь, кается уже и постится. С тех пор как Аврум Залман, раввин здешний, внушил себе было, что он сам Божий Посланец, кровь в людишках точно застыла, совсем не течет. Будь я Сатана, я бы нашего брата понапрасну здесь не томил.

– Да ему-то что, жалко?

– И то сказать… Ну а что в мире новенького?

– Да смотря в каком… Если ты про Ситрэ-Ахрэ[19], то не шибко.

– Что так? Дух Добра укрепился на свете?

– Укрепился?.. Может, здесь у вас, в Тишевице… В больших городах про такое уже и не помнят. Дух Добра, ха!

– Ха-ха, Йейцер-Тов…[20] Даже в Люблине – где-где, но в Люблине! – он давно уже не главная шляпа.

– Ну, так это же хорошо!

– Что ж хорошего! Нам тоже кругом виноватыми быть ни к чему, а ведь дошло до того, что грешат уже больше, чем могут, чем сил достает. Жизнью жертвуют ради крохи греха.

Лечу я себе намедни над Левортовой улицей, подо мной еврей топает, борода черная, пейсы кудряшками, шуба скунсовая, в зубах янтарный мундштук. А навстречу – мадам.

Мне и взбрело, и говорю я ему: «А что, дядя, как насчет цацы?» Я просто так, подразнить его думал, на большее и не надеялся. А то еще, думаю, обложит и в рожу плюнет. Платок приготовил. А он этак с ходу, да еще недовольный, со злобой: «Меня-то чего уговаривать, ты вон с ней потолкуй…»

– Откуда ж напасть?

– Хаскала[21]. Ты пока двести лет здесь торчал, Господь новую кашу заварил. Нечто неслыханное. У евреев, вишь, писатели появились. Кто на святом иврите кропает, кто на идише, и неплохо, знаешь, профессию нашу освоили. Мало того, мы покуда одного шалопая околпачим – глотку надорвешь, а эти – стансы-шмансы свои напечатают, целую гору, и сидят, рассылают по всем тфуцэс-Йисроэл[22]. И уловки-то все наши: что, мол, свято – то свято, но и пожить ведь себе в удовольствие можно! Грязь, дескать, смоется при омовении, после смерти. Не иначе, весь мир погубить хотят. А ты вот дичаешь тут целых два века – а толку? Ну хоть одного кого-нибудь совратил? Или я – а что я за две недели успею?

– Сказано: гость на неделю видит на милю.

– А что тут видеть?

– Есть один раввинишка, перебрался из Мазл-Божица. Из ранних, тридцати нет. Зато – молэ-вэгодэш[23], весь шас[24] в голове. Каббалист – на всю Польшу такой! Понедельник и четверг – пост. Миква – холодная. Не подойди: в разговор и не вступит. Ребецн? Пас бэсалэ[25]. Железная стенка, и не пробуй… Спросили б меня – весь этот Тишевиц надо вычеркнуть из реестра! А ты бы помог мне, а? Чтоб меня отсюда убрали, я с ума тут схожу!

– Так… С этим рувчиком надо потолковать. С чего бы начать, ты как думаешь?

– Ха, с чего бы начать! Это ты мне сказал бы! Знаешь, как с ним: ты рот не открыл еще, а он уже соль на хвост тебе сыплет.

– Да я, братец, люблинский. Меня на соль не возьмешь…

2

По дороге допытываюсь у бесенка:

– А ты все-таки пробовал?

– Пробовал. Так и этак.

– Насчет баб?

– И не смотрит.

– Прочие прелести?

– На все один ответ.

– Деньги?

– Цурэс-матбэйе[26].

– Гордыня?

– Бойрэйх мин хаковэд…[27]

– Что, совсем не клюет?

– Ухом не поведет.

– Но ведь что-нибудь себе думает?

– Наверно, но…

Окошко в бэздине раскрыто. Влетаем. Все как положено: орн-койдеш[28], книги, мезуза в деревянном футляре. Раввин, молодой человек с русой бородкой, голубые глаза, рыжие пейсы, лоб высокий, в залысинах, сидит на своем кисэ-рабонес, углубившись в Гемару. При полном облачении: кипа, пояс, талескотн, цицэс, свитые двойной восьмеркой. Вслушиваюсь: что у него там в черепе? Чистые помыслы… И вдруг покачнулся – вперед-назад – да как забубнит: «…рохл тэуно вэгзизо…» – и давай истолковывать на свой идиш-тайч весь пассаж: «заросший ягненок, и он остриг его…»

– Рохл, – говорю, – это, конечно, ягненок, но Рохл может быть и женским именем.

– Так что?

– У ягненка – шерсть, а у юной девицы – волосы.

– И что из этого?

– Если она не айлэнис, то у нее, значит, симонэ-наарэс[29].

– Что ты несешь! Не мешай, дай разобраться…

– Погоди, – говорю, – Тойра твоя – не чай, не остынет. Йанкев действительно любил свою Рохэлэ, но, когда за него выдали Лею, он тоже не отравился. А когда Лея привела ему в наложницы Зилпэ, Рохл ей назло доставила ему Билхэ…

– В обоснование дарения Тойры.

– А как насчет царя Давида?

– А это задолго до рабби Гершома с провозглашенным хэйрэмом через отлучение!

– До отлучения, после отлучения! Мужику главное – отлучиться с бабенкой…

– Шейгец![30] – как завопит вдруг раввин. – Негодяй!.. Отведи, Шаддай, от меня Сатану! – И, схватившись за пейсы, в гневе отшатывается. Потом, подняв пальцами обе мочки, затыкает ими уши: не слышу! Я продолжаю говорить, а он в самом деле не слышит. С головой погружается в «Махаршо»[31]. Всё! Хоть к стене обращайся.

Бесенок мой замечает:

– Черствый ломоть, а? Весь день завтра будет поститься, терзаться. Отдаст нищим последний грош.

– В наши дни – и такая вера?

– Тверд как скала.

– Раввинша?

– Сказано, сама благочинность.

– Дети?

– Малы.

– Может, теща?

– Давно в мире ином.

– Распри?

– Ни пол-врага.

– Да откуда же он такой тахшэс[32]-паинька взялся?

– У евреев всего заваляется…

– Нет, я должен его дожать! У меня – задание. Справлюсь – в Одессу переведут, мне обещали.

– Это что еще?

– Рай. Ганэйдн для нашего брата. Спи себе в сутки двадцать четыре часа. Чернь греховодничает, а сам хоть бы палец о палец ударил…

– А чем все-таки день за днем заниматься?

– А с ведьмами развлекаться!

– Во-о-о… А тут – ни одной. Была одна старая сука – и та зенки смежила…

– Ну и как же обходишься?

– Известно… Старая история… Майсэ-Ойнэн…

– Это не дело! Вот что, ты мне подможешь, а я – клянусь бородой Асмодея! – вытащу тебя отсюда. Будешь у меня мэшорэсом.

– Это бы хорошо. Только надеяться не на что. Насчет этого рыжего не обольщайся…

– Ну-ну, – говорю, – не с такими справлялись…

3

Проходит неделя – дело с места не тронулось. И так муторно мне. Неделя в Тишевице – считай в Люблине месяц. Бесенок мой – паренек ничего, но как проторчишь двести лет в захолустье, попробуй не стань провинциалом! Анекдотцы рассказывает времен Ханэха и сам же, дикарь, и хохочет. Называет знакомых, а имена их, может, только в Агаде и встретишь! Историйки все – с бородой.

Пора сматываться. Но вернуться ни с чем – не шутка. У меня врагов среди этой братии хватает – затравят. Да меня, может, для того сюда и послали, чтоб я шею себе тут сломал? Наш брат, если он с родом людским не воюет, своего же угробить горазд.

Значит, так. Три главных соблазна: гордыня, блуд, деньги. В одну из сетей обязательно попадется, будь хоть трижды он цадиком! Ребчик он, конечно, упрямый, но с каким-то, видать, прицелом!

– Тишевицкий рув! – говорю. – Я не вчера, ты ведь знаешь, родился. К вам я из Люблина, там у нас дураками, как брусчаткой, мостят улицы. Благодетелями печи топят. От кабулэ-книг ломятся чердаки, а настоящего знатока, тебе равного, во всем нашем повяте, поди, не найдешь. Как же это случилось, что никто про тебя не знает? Понятно, конечно, истинный цадик – мудрец благочестный – бежит суеты… Но опять же, с другой стороны: под лежачий камень… А ведь тебе по плечу стать вождем и наставником, манэг-хадор поколения. А не каким-то – не хотелось бы вмешиваться – ребчиком в погребальном сем Тишевице… Пора о себе заявить, всем открыться! Такого, как ты, ожидают народы. Да что там – миры. Сам Мэшиех в кенципоре[33] величайшего цадика ждет, сидит не у дел – все глаза проглядел! Извини, конечно, но скажу откровенно: держать тебя здесь – все равно что слона впрячь в телегу и возить на нем сено…

– Кто ты? Что тебе надо? – спрашивает, перепуганный. – Учиться мешаешь…

– Эйс лаасойс! – кричу. – Время действовать! Оставь свою Тойру! Это может любой – перелопачивать вприсидку Гемару.

– Кто послал тебя?

– Послали. И вот он я – здесь. Ты что ж думаешь, наверху про тебя не знают? На тебя рассчитывают, да, в самых высоких сферах! Если не ты – вэр нох?[34] Дал Бог плечи – неси! Знаешь рифму к «венец»? «Делу конец»! Знай, что ребе Аврум Залман был Мэшиех бен-Йосеф, а тебе, всего прочего кроме, предначертана миссия Мессии бен-Довида![35] Закатай рукава, препояшь свои чресла! Не проспи, раскрой глаза шире! Мир погружается в мэм-тэт шаарэ-тумэ[36], ты один – святой в этом мире, ты думай!

По всем капищам слышится плач нечестивцев, вопят, ужасаются: ребе в Тишевице уже поднимается! Князь эдемитов напустил на тебя всю ораву чертей. Сам Сатана тебя подстерегает. Асмодей под тобой яму роет. Наама и Лилис над твоей нависают постелью. Шаврири и Берири[37] играют с тобою в прятки – ты их и не видишь, а они тебе наступают на пятки. Если б не ангелы – всякие клипэс, злобные духи давно разодрали б тебя на сплошные прорухи. Но не брошен ты, рув тишевицкий, на их произвол! Сандалфон твой путь охраняет. Сам Метатрон из ойлэм-хацахцохэс[38] за тобой наблюдает. Все теперь на чашах весов, ты решаешь, куда очень скоро, вот-вот, во Вселенной стрелку качнет.

– Что я должен?

– Выполнить все, что скажу. Все выдержать, сдюжить – даже если велел бы я Тойру нарушить.

– Кто ты? Как твое имя?

– Элиоху хатишби[39]. Я уже приготовил poг-шойфэр для Мессии, и что он вострубит? – эру Геулы, всеобщего избавления, или дальше во тьму египетскую погружение на тоф-рейш-пэй-тэс[40] тысяч лет? Ты решаешь теперь, ребе тишевицкий.

Долго молчал раввинчик. Лицо у него побледнело – как лист бумаги, на котором он только что записал свои толкования.

– Как мне знать, что слова твои истинные? – спрашивает дрогнувшим голосом. – Прости меня, ангел святый, но ты должен подать мне знак, какое-то знамение.

– Справедливо. Вот тебе знак.

И я поднял такой ветер в комнате, что листок с его писаниной взвился в воздух и начал летать и парить – настоящий голубь! А страницы книги перелистывались сами собой. Паройхэс[41] перед орн-койдешем вздулся, как парус. Ермолка сорвалась у рува с головы, хлопнулась о потолок и опять опустилась на темя.

– Этого хватит?

– Да.

– Ты уверовал?

Он еще колебался.

– И что же ты мне повелишь?

– Наставник и вождь поколения должен быть знаменит.

– И как стать знаменитым?

– Выбраться, поездить по свету.

– И чем же там заниматься, что делать?

– Проповедовать, собирать деньги.

– Деньги? А для кого собирать?

– Ты сперва собери. А как быть с ними – я потом укажу.

– Кто ж мне их даст?

– Евреи. Я распоряжусь.

– А кто меня будет кормить, содержать?

– Сбирающий имеет право на долю…

– А семья…

– Денег хватит на все.

– А что прямо сейчас?

– Захлопни Гемару.

– Ой, это же «нафши хашка бетора»…[42]

Но уже приподнял обложку, чтобы закрыть, значит, закрыть книгу. Сделай он это – все, он мой! А что бы он потом мог? Что, к примеру, удумал Йосеф дела Рейна? Дал Сатане нюхнуть табачку? Я уже тихо торжествовал: капец тебе, тишевицкий раввинчик! Мой бесенок в углу аж от зависти позеленел. При всем том, что я ж обещал его вытащить из этой дырки! Таков уж наш брат: зависть сильнее разума. А раввушко вдруг говорит:

– Прости, властелин мой, но я хотел бы еще одно подтверждение.

– Пожалуйста! – говорю. – Солнце остановить?

– Покажи мне ноги.

Как только он это сказал, я понял, что все пропало. Я мог показать ему что угодно, только не ноги – ноги у нас гусиные. У всех – от сопливого лапитута до самого Духа Мрири. Бесенок хихикнул в углу. В первый раз за тысячу лет у меня, у говоруна, отнялся язык.

– А вот ноги и не покажу! – воскликнул я в гневе.

– Значит, ты черт.

Да как заорет: лопни, мыльный пузырь! Изыдь, наважденье! Подбегает к книжному шкафу, хватает Брэйшэс и давай размахивать ею передо мной! Вот бандит! Против Книги Бытия все мы бессильны… Едва ноги унес бэфахэйнэфэш[43].

Что тут рассказывать… Застрял я здесь, в Тишевице. Вот тебе и Люблин, вот тебе и Одесса! В один миг все рассыпалось, как горстка золы: все потуги мои, ухищрения… От Асмодея пришел приказ: оставайся, мол, в Тишевице, за пределы тхум-шабэса[44] и носа сунуть не смей!

Давно ли я здесь обретаюсь? Вечность и еще одну среду. Все пережил – разрушение города, разорение Польши. Нет больше евреев. Нет больше бесов. Больше не выхлестывают на улицу бочку воды в ночь зимнего солнцеворота[45]. В чет и нечет не верят. Спозаранку не тарабанят в дверь полиша[46]. Не окликают прохожего: «Эй!» – перед тем, как выплеснуть ведро помоев. Местного ребе – аль кидэш хашэм, пал жертвой за веру – в день пятницы, в нисан-месяц убили. Кахал истребили, книги сожгли, кладбище опоганили. «Книга Творения»[47] опять у Творца. В бане парятся солдаты-йаваним. В склепе раввина Аврума Залмана устроили хлев. Не стало Искусителя злого, не стало Искусителя доброго, искушений не стало. Род людской уж семижды повинен, а Мэшиех все не приходит. А к кому он придет? Помочь евреям он не явился, и евреи ушли к нему. И кому нужны теперь наши бесы? И потом, нас ведь тоже всех уничтожили. Я один остался такой, я – беженец. Свободен, могу отправляться куда захочу, но – куда? Где найдет какой старый еврей кров для беса породы моей? А к убийцам я не пойду…

На чердаке, когда-то принадлежавшем бондарю Вэлвлу, среди рассохшихся бочек валяются несколько книг на «трэйф-посл»[48], на идиш-тайч. Тут и сижу я, последний наш бес. Ем пыль, сплю на оторванном гусином крыле. И читаю, читаю. Истории – как по заказу для нашего брата: про кугл, испеченный на свином жире; про то, как крестился благочестивый еврей. В общем, шкатулка с теми еще благовониями! Но буквы-то, буквы! В них теперь вся моя жизнь. Печалюсь и радуюсь. Буквы еврейские, наш алэфбэйс! Алфавит уничтожить они не смогли! Я и сижу – переставляю, перечитываю слова. Рифмы плету – рифмоплетствую. Всякую буквочку истолковываю по-своему: алэф – армия, армия прет; бэйс – беженец, беженец мрет; гимл – голод, голод морит; далэт – деревня, деревня горит; хэй – хутор, хутора нет; вов – вешатель, перевешал весь свет; зайен – зыбка, зыбка пуста; тэс – тишина, тиха пустота; йуд – еврей; ламэд – лопата; мэм – могила, могильная мята…

Пока хватит еврейских словечек – буду жив, пока моль не сожрала последнюю строчку последней страницы – есть чему посмеяться. А что будет после – я и сказать не хочу.

Без еврейской буквы, без

Алэфбэйса сдохнет бес…

Вавилонский еврей

Вавилонский еврей, как прозвали необычайного сего чудотворца, трясся всю ночь в повозке, направляясь из Люблина в Тарниград, захолустнейший городок. Возчик, маленький человек с широченными плечами, всю дорогу молчал, сокрушенно качал головой, одолеваемый своими мыслями, изредка щелкал кнутом, понукая лошадь, медленно переставлявшую ноги. Кляча прядала ушами, скосив большой блестящий глаз, наполненный отраженным светом луны и почти людским любопытством, с которым, казалось, она удивлялась странному седоку в меховой шапке и плюшевом чапане с пушистой по вороту оторочкой, вздергивала верхнюю черную губу, и тогда у нее получалось что-то вроде улыбки.

Чудотворец шептал какие-то заклинания, а может быть, и проклятия, отчего возчик пугался еще больше, начиная уже понимать, кого он везет.

– Пшла-пшла, скотина ленивая! – расходился в ночи его голос.

Они ехали средь полночных полей, мимо смутных огромных скирд сена, ветряных мельниц, которые то появлялись в стороне, то пропадали вдруг и вновь возникали. Их распростертые в полутьме крылья, как размашистые разлапья, вертелись и без запинки, похоже, задавали путникам направление. Ухал филин, с неба срывались падучие звезды, оставляя в воздушных высотах сверкающий след. Чудотворец глубже кутался в шаль, повязанную поверх чапана, и глухо стонал.

– Нет больше сил моих, – вздыхал он, – одолевают они меня.

Долгие годы вел он войну, да нет, битву не на жизнь, а на смерть, с потусторонним миром – чертями, бесами, демонами. И теперь, когда он состарился, они все больше брали верх над ним, мстили за прошлое, эту злобную мстительность их ощущал он и днем и ночью.

В Польше он появился лет сорок назад – рослый, сухой как щепа, в желто-белом полосатом халате, в белых чулках и сандалиях, какие носили евреи из Йемена и прочих арабских земель. Называл он себя Кодэш бэн-Мафли – такое вот странное имя – и утверждал, что искусство волшебства постигал в Вавилоне. Лечил он бессонницу и сумасшествие, помогал женщинам, страдавшим немочью, снимал чирьи и сглаз. Еще у него имелось черное зеркало, в котором можно увидеть человека, недавно умершего, или узнать, где лежит пропавшая вещь. Благочестив был он: в зимнюю ночь плескался, случалось, в нетопленой микве. Раввины, конечно, и другие чины общины обвиняли его в темных связях с Нечистым, чьим посланцем он и был якобы. Поговаривали, будто осталась жена у него где-то в Риме, дама с очень дурной репутацией…

В какой город, в какое местечко бы он ни заехал – беременные прятались от его глаз, а девочкам родители надевали два фартучка: один спереди, другой сзади – на всякий случай! Малышам запрещали даже взглянуть на него. В Люблине, где он поселился уже на старости лет, после долгих скитаний и странствий по этой стране, ему не позволили проживать в еврейских кварталах, посещать синагоги или молельни поменьше, и он снял для себя развалюху на окраине города, хибару, рассыпающуюся под ветром. Вид он имел диковатый и жалкий, многие при встрече с ним хватались за сердце: длинные рыжие патлы, лицо кирпичной расцветки, все в страшных морщинах, всклокоченная борода, топырящаяся во все стороны, точно буря ее растрепала.

Хотя раввины и приняли его здесь враждебно и оставался во все эти годы он для всех чужаком, почитай что изгоем, он не переставал исцелять и лечить местных, да и окрестных евреев, воистину чудодействуя и копя понемногу, по горошине, то жемчужинку, а то алмазик, их подвешивая в мешочке у себя на груди, под одеждой. Ибо таил он надежду, что, когда вовсе состарится, примет он наконец покаяние и направится в святоземную Эрец-Исраэль. Но и в этом ему не везло: его постоянно грабили и избивали на больших дорогах, и снова и вновь оставался он, что называется, наг и бос.

Пробовал он и жениться, и даже не раз, но жены боялись его и – кто раньше, кто позже – тащили к раввину: развод! И вот теперь, когда здоровье и силы иссякли, за дело принялись бесы, да что бесы – вся нечисть терзала его и мучила, мстя, воздавая сторицей за все, что он с ними творил, пока чудодейство его было властно над ними. Уже несколько лет, как не мог он нигде уснуть, ни в какой постели. Только задремлет – слышит женский смех, пение, музыку, визг и хохот шутовской свадьбы, сладкозвучные голоса демониц, звуки скрипки. Домовые по стеклам стучали, дергали его за бороду. Чем ни попадя колотили по оконному переплету, меблишко в доме с места сдвигали, перетаскивали, лапсердак его распускали, и талес, сматывая нити в клубок. Демоницы – босые, нагишом, с роскошными волосами по самые бедра – подсаживались, похохатывая, к нему на кровать, сверкая в ночной темноте перламутровыми зубами и воруя золотые монеты из потайного мешочка – он чувствовал, как они шарят там своими перстами. Заплетали свои длинные волосы в косу и обматывали вокруг его шеи, душили и слезно умоляли отдаться им – да так напористо, с такой тошнотворной прилипчивостью, что несколько раз он просто терял сознание.

– Благочестье и святость, – говорили они, – все равно ты утратил уже, так что лучше смирись, поспеши уподобиться нам, стань одним из наших.

Кодэш знал: орды бесов только и ждут его смерти – поскорей ухватить горемычную душу, разодрать ее в клочья! Порой обнаруживал, осматривая мезузу, что священные слова на пергаменте стерты или перевраны злонамеренно. Книги в шкафу, большей частью каббалистические, сплошь изъедены мышами и молью. В доме, хотя по зимам он его и отапливал, всегда было холодно, а воздух, как в погребе, отдавал сыростью. Свои вещи он хранил в сундуках, обитых по ребрам железом и запертых на огромный замок, продетый сквозь медные кольца. Но все это не помогало. Хозяйка, у которой снимал он жилье, конечно же еврейка, прибирать у него отказалась, а гойка, приходящая из соседней деревни, развешивала – прежде чем взять в руки метлу или щетку – по стенам крестики. И всегда с собой приводила зачем-то собаку и кошку.

Опасаясь, что ему скормят трефное, Кодэш сам готовил себе еду, но злыдни, обитавшие на чердаке, сыпали ему соль в кастрюлю полными жменями, так что есть это варево было невмоготу. Особо же доставалось ему по субботам и в праздники. Накроет скатерть на стол, а глянь – вся в непотребных каких-то там пятнах; свечи зажжет в подсвечниках – те возьмут и погаснут. Иногда он пробовал, как в годы былые, наколдовать себе вкусного голубя или нацедить стаканчик вина из стены – но чудеса удавались все реже и реже.

– Битву я проиграл, – говорил он себе, – спасу же хоть душу.

И вот ехал теперь он в град Тарниград – оказать помощь Фалику Хэйфэцу, богачу, у которого стал подгнивать новый, только-только поднятый дом. Дом покрылся мхом и дикими, по всем стенам, грибами-поганками.

Вавилонский еврей сидел в тряской повозке и тревожно подремывал. Голова от усталости свесилась, он храпел и посвистывал носом. Ближе к рассвету небо затянулось тучами, дорога едва проглядывала в плотном тумане, как если бы они приближались к открытому морю. Возница весь путь шагал рядом: уж лучше пешком, нежели с колдуном! Лошадь обеспокоенно вскидывалась, и тогда тот хлестал ее и кричал:

– А не твое это дело, дохлятина! Ты шагай себе знай…

Целый долгий день провел Кодэш у реб Фалика Хэйфэца в доме, подготавливая свои амулеты и прочие причиндалы для очистки строенья от хвори. Полупустые комнаты отсырели, желтые пятна проступали на стенах. Кодэш не сомневался, что здесь где-то прячется вечный враг его – Злой Дух. Запах Нечистого – вонь разложения – почуял он сразу, с порога. Но где ж затаился Враг Человеческий, грязный и лживый?.. Кодэш обошел, обшарил углы. Взяв свечу в руку, обследовал печь, дымоходы, карабкался на чердак, спускался в подвал. Реб Фалик сопровождал его всюду. Чародей останавливался, поджигал паутину, и огромные белобрюхие пауки соскальзывали по стенам и убегали, а он бормотал свои заклинания, формулы и еще что-то непонятное и невнятное, шевелил посиневшими губами и сплевывал в поганое место, где мог прятаться невидимый враг. Это был небось решительный бой, завершавший многолетнюю битву его с Властью Зла. И если теперь эту нечисть отсюда не вытравить – кто еще и когда изгонит, вышвырнет ее за пределы мира сего, в черную пустошь, лежащую за Цепью Возгорий, в песках Вечности?

В Тарниград – так было условлено с Хэйфэцем – он приехал тайно. Но в местечке прознали, и толпа евреев уже поджидала его у зараженного дома. В него тыкали пальцами издали, перешептывались. Позже, когда он прошел в дом, несколько пацанов, посмелее других, стали заглядывать внутрь, взбираясь друг дружке на плечи, или щуриться в щелку над ставнем: чем он там занимается? Подвалили и привели с других улиц, а то и вовсе из дальней округи: калек, эпилептиков, дурачков, хромоножек – давай исцеляй! Одна женщина принесла младенца, тот был при смерти, глазки, бедненький, уже закатил. Какой-то портной привел сына-лунатика…

Реб Фалик Хэйфэц вышел к людям и объявил, что лечения не будет, он просит всех разойтись. Но толпа росла и росла. С плечами высунувшись в окно чердака, Кодэш упрашивал их: «Дайте же отдохнуть! Вы ж меня доконаете, сил моих больше нет!» – но до самого вечера пришлось врачевать больных и увечных.

Наконец он собрался в обратный путь, но тут пришел человек и сказал, что его, Кодэша, ожидает раввин. Кодэш последовал за посыльным, они вошли в дом, ставни были уже закрыты. Старый раввин, облаченный во все темное, шляпа на голове, широкий пояс под грудью, взглянул на него с нескрываемой злобой:

– Вы и есть тот самый Кодэш бэн-Мафли?

– Я, ребе.

– По имени ты «святой чудотворец», но какой ты святой, ты – настоящая погань!

И орать принялся.

– Ты не думай, что целый мир уснул и не видит! Ты колдун, ты якшаешься с мертвыми!

– Нет, ребе.

– Не отрицай! – он ударил об пол ногой. – Ты сообщник дьявола. Но у нас тебе это так не сойдет…

– Это, ребе, я уже понял.

– И крепко еще пожалеешь! – перешел тот на визг, схватил длинный чубук, точно хотел наброситься на Кодэша. – Век за веком, эру за эрой будешь ты обретаться среди чертей, да что там, тебя даже в ад не допустят! Нет, ты знай, что не все еще в мире – тьма и хаос…

Кодэш вдруг задрожал, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но язык как отнялся. Он хотел объяснить раввину, что – напротив, он лишь помогает роду людскому, что многих избавил от тяжких болезней, от преждевременной смерти спас. Он шарил рукой в глубоком кармане, где были благодарственные, на многих языках и наречиях, письма, – но пальцы не слушались. Он бросился вон, побежал на подламывающихся ногах, не разбирая дороги, под шум голосов и глумливый смех.

– В Люблин! Трогай! Ну, быстро…

Но возница ехать с ним отказался.

Что делать? Пришлось остаться в пустом доме Фалика. Служанка реб Хэйфэца принесла постель и свечку в подсвечнике, чайник с не остывшим еще кипятком, хлеб и миску борща.

Он присел поесть, но горло как будто петлей сдавило. В голове шуршал, пересыпался песок. Студеный ветер – хоть окна и были плотно закрыты – гулял по дому. Пламя свечи колыхалось, тени качались в углах, извиваясь как змеи. По полу бегали большие жуки, воздух отдавал гнилью. Не раздеваясь, Кодэш лег на кровать. Едва задремал – оказался в городе каббалистов, в Цфате. Его йеменская жена опустилась перед ним на колени, сняла с его ног сандалии, вымыла ему ноги, а воду выпила. Вдруг его что-то подбросило, как при землетрясении, он упал с кровати, и в темноте ему показалось, что стены расходятся. Комнату качало, как в бурю корабль. Омерзительные рогатые рожи с козлиной бородкой теребили, бодали его, щипали и щерились, кружили вокруг, как стая волков. Метались летучие мыши. Что-то билось во все четыре стены, с такой силой, точно дом порушить намерились, на куски развалить. Кодэш хотел было, как всегда в подобные ночи, заклясть, зачурать эту нечисть, но впервые за все эти годы вдруг забыл все могущественные имена, названия, формулы. Сердце, показалось ему, остановилось. Ноги оледенели. Мешочек под одеждой свисавший, сам собой развязался, и было слышно, как алмазики, жемчужины и золотые монеты, просыпались на пол.

На ощупь, вслепую он выбрался из дому. Кровяного цвета луна пробивалась из-за облаков. Он шагал, а со всех сторон исступленно лаяли псы. Топот множества ног настигал его сзади. Ветер ворвался ему под чапан, и он взлетел, как на парусе. Мерцал и вспыхивал свет, доносилась музыка, громкий бой барабанов, взрывы хохота. Мразь, отребье всего мироздания, полночные существа плясали вокруг него и кричали: «Мазлтов, Кодэш!» Было ясно, что это черти женят его на ведьмачке. Собрав последние силы, он возопил: «Шаддай, уничтожь сатану!»

Он хотел побежать, но подгибались колени. Чьи-то длинные руки обнимали его, мяли, месили его как тесто. Нет сомненья, да, это он, Кодэш, здесь балэбос, хозяин, виновник сего торжества. Его лобызали, щекотали, ласкали, облизывали, обливали слюной и семенем. Гигантская женщина прижала его к обнаженной груди, навалилась всем телом и тихо-тихо просила: «Не позорь же, Кодэш, меня… Ну… Ну, давай же…»

Он слышал звон разбиваемых стекол, топот ног, смех и вопли. Перед ним пританцовывал скелет бывшей старухи…

Кодэш закрыл глаза. Теперь он знал, что женится на Лилис, на царице ада.

Ранним утром нашли его тело. Он лежал ничком, за городом, с погруженной в песок головой, с распростертыми руками и ногами, как если бы его сбросили сверху, с большой высоты.

Жизнь земная

Много лет просидев взаперти – в добровольном затворничестве под чердаком, в темной душной каморке – за дотошным, доскональным изучением каббалы, Шимэн объявил как-то вечером, а точнее, в субботу отцу своему, ломазинскому старому ребе, что отправляется в галут – в рассеяние, и сюда никогда не вернется. А до этого дня он месяц за месяцем питался печеной картошкой, долгие ночи пролеживал в холодной микве, кувыркался, раздевшись, в лунных крапивах, схлопатывая волдыри и мучительный зуд, а после протыкал огромные пузыри иглой: страстотерпствовал.

Ни слезы ребецн, ни беседы родителя не помогли: уж если чего не возжелали на небесах или, напротив, загадала Лилис совсем в другом месте…

Упрямец, горячечный спорщик, Шимэн ничьих доводов просто не слушал. Нашел на горище скомканное пальто мышиной расцветки, препоясал чресла красной бечевкой и, позабыв нахлобучить на голову теплую шапку поверх ермолки с опушкой, воткнул обе ноги в пару латаных опорок коробом – и был таков, улизнул в полночь из дому, точно вор, и сокрылся аки камень в воду…

Старухи, кривя провалившийся рот, сообщали друг дружке в глухие отвислые уши, что, молодчик, мол, тот не иначе как с Нечистым спознался, его и видели верхом на козле: сам на ём скачет, а поперед их – черный пес кудловатый…

Оно и до этого в Ломазе поговаривали, будто Шимэн в себе не вполне, дебошир, разругался уже с табуретками и дубовым столом, ором с разбегу орет почем зря, а их шикса, ну, холопайка у них, поклялась даже, что однова своими глазами видала, как играл он с двумя кошками сразу, ага…

Ну, исчез Шимэн – штейтл ходором заходил, две-три недели – телеграммы, письма туда, письма сюда, мать с тетками в обмороках, ворожеи, гаданья со снадобьем, к ворожеям и ведьмам в деревню мотались. Ребе, как водится, проведователей на все стороны разослал: вернуть в любом виде, хотя бы и связанного. Но Шимэн – отощавший, кожа да кости, длинноногий собой, на две головы всех округ выше, взлохмаченный, с глубоко вдавшимися в шевелюру висками, впалыми щеками и бородкой заостренным клином, – Шимэн уже пробирался лесами, ел с незнанья черную ягоду, отчего вскоре без мала б уканыкала его напасть, привет от Орхи-Порхи, дикой той зверюги и бестии.

Лицом, как не сказано, Шимэн вот какой был: нос багровый, большой, навсегда обиженно свисший; глаза – маленькие, с туманцем сумеречным, часто моргающие и смотрящие недоуменным испуганно-тоскующим взглядом поверх крыш, вечно вдаль.

Уверовав, что каббалу он постиг уж до дна, в сокровеннейшие формулы ее проник, – держал он в уме все окрест синагоги, молельни и укромные в них уголки, и решил, что должен – кто-то ж должен, в конце-то концов! – исправить непростительнейшую ошибку Йосефа дела Рейна, а именно: изловить Сатану и беспощадно его уничтожить. А незадолго до ухода на подвиг сказал, гневно скрипнув зубами, старому габэ Айзику, как тот потом вспомнил:

– Деларина сам злыдень был, и к тому же дурак. Из моих бы уж рук Сатана, дух нечистый, нипочем не ушел бы!

Теперь Шимэн искал Сатану. Везде и повсюду, и всеми возможными способами, не пренебрегая и методом обнаружения во сне – есть такой метод. Нечистого он искал напрежь-поперву среди базарных торговцев, слонялся, прикинувшись простаком, стоеросиной, дурнем: Враг не должен его до поры распознать. Враг и заподозрить не должен, что Шимэн разыскивает его – да, чтобы связать и удавить, да, вот этим вот узеньким ремешком, завещанным ему, Шимэну, самим реб Лэйб Сурес.

И блуждает Шимэн от местечка к местечку, от селенья к селенью, от города к городу, по ночным шагает и по залитым солнцем дорогам, по незнакомым и таким чуждым трактам, он идет, движется, чапает, обхватив кулаком оструганный посох, палку проще сказать. Воду пьет из польских колодцев и потчует из переметной сумы деревенских собак ломтем замшелого хлеба.

– На, жри, – говорит он собаке хриплым голосом на гойском, сколь владеет уж, языке, чтобы и пес догадаться не мог, из каких он, Шимэн, происходит краев, – жри, пся крев!

Спал он неизменно на росистых полянах или во ржи, раскидав ноги, навзничь, что-то подолгу, до того как уснуть, бормоча, мыча, обращаясь в нависшее небо. Летом, в мороз ли – окунался в реке, брел дальше, не дневал, где ночевничал, а с рассветом поднявшись, топал дальше, вперед и вперед, поджав губы и вслушиваясь в каждый шорох оттопыренными своими большими ушами.

Обошел он немало в Германии и в России, все ярмарки Лейпцига и других мест базарных, ощупывая разнородный товар, все что-то вынюхивая, обнюхивая, важно осведомляясь о ценах, торгуясь, костлявыми пожимая плечами, поводя – нет-нет! – головой, дескать, дорого, понимающе цокая языком и вдруг бросаясь к другому торговцу, оставив первого в недоумении.

Бездонные его карманы были наполнены старыми монетами, куском заговоренного цадиком янтаря, обрывками поганых еретических рукописей и пергаментов, и всяких письмен, найденных на задворках синагог, обломком старой камеи, талисмана, мелко исписанного книжником, испещренного заповедями или анафемами, чудными именами ангелов, изображениями чертей на куриных ногах.

В торбе – опять же черепки с письменами, щеточка – перо гуся, длинный заржавленный нож с деревянной ручкой.

Гордый порэш[49], он ненавидел простецкий люд, услужающий Господу бездумно, как скот. От рожденья подверженный меланхолии, ни с кем не вступал в разговор, слова, бывало, не вымолвит, постился всегда в одиночку, субботу справлять ни к кому не ходил, на всякие там «шалом», «добрый вечер» – либо не отзывался, либо, если уж вынужден по обстоятельствам поручковаться – зло и молча подавал холодную влажную узкую ладонь.

Отыскав синагогу в местечке, начинал в ней метаться, как медведь на цепи, от стены до стены, горбился, в кровь искусывал свои тонкие губы, проглатывал, как большие куски, абзацы молитвы, давился ими – вена вздувалась и подрагивала на виске. А то как-то пристал к нему благостного вида еврей, самолично, может, раввин, сразу с кучей расспросов: кто, мол, откуда и куда направляется, по какому насущному делу… Шимэн вздрогнул, встрепенулся всем телом, сдвинул брови и высокомерным взглядом смерил того с головы до ног, буркнув сквозь зубы, не умея скрыть неприязнь:

– Откуда… Куда… Оставьте вы меня в покое!

– Но субботу вы здесь проведете?

– Нет, не здесь… Да вы тут все и представления не имеете, что такое суббота и когда она наступает… Своими бы заботами обеспокоились!

Обычно Шимэн старался, войдя в синагогу, сразу оказаться у сфойрим-шанка, у книг, брал что-нибудь по каббале, подносил пожелтевшую от сроков страницу вплотную к глазам и так застывал на долгие иногда часы, неподвижно, окаменев, только тяжело сопя или всхрапывая, или вдруг, случалось, как мертвец, побледнев. В день и час будничный, когда прошмыгнуть удавалось, взбегал по деревянной какой скособоченной лестнице в эзрэс-ношим[50], запирал за собой дверь на щеколду, потом подпирал еще тяжелым дубовым пюпитром или массивным штендером, чтобы, значит, никто ни ногой к нему. Стаскивал с ног полпудовую обувь и расхаживал босиком и на цыпочках: внизу чтоб не услыхали. В полукруглые узкие окна лился белый прохладный чердачный свет, пахло пылью, испареньями воска, нафталином, субботней женской одеждой. Здесь могла оказаться и забредшая, сдуру вскарабкавшаяся коза, безголосая от одиночества и страха и с рыжей, в пыли, бородой. Отрывисто и монотонно тренькал сонный сверчок. Птичья стайка кружила и рассаживалась на страницах разодранной книги, тюкая блестящими клювиками в черные буквицы. Шимэн, несколько недель уже не молившийся основательно, истово, облачался наконец в желтый, сплошь залоснившийся талес турецкой работы и озираясь – не вошел ли кто? – закреплял потрескавшиеся тфилн. Потом, подмигнув, подавал знак воображаемому сар-атфилэсу[51].

Молитвы Шимэн знал все на память, быстро-быстро прошептывал их, то опасливо и покаянно, падая, как в Йом Кипур, на колени, а то вдруг посредине гэбэйта принимаясь разглядывать свои плоские белые ногти, часто кивая головой и – «да-да-да» – с самим собой разговаривая:

– И мир древний, значит, и мир нынешний – от всего этого отстранились, да? Все возложено на меня одного? Но подите найдите-ка поганого сего Сатану, а может, он прикинулся возчиком – песок перевозит?

Надолго задумывался, всматриваясь в даль, в черную точку, шевелящуюся там, в поле, над которым плавают и уплывают облака. Различив пахаря, идущего за волом, догадывался, что уже высевают озимые и скоро наступят Йомим-нэроим – Дни трепета.

В этот раз, почти усыпая после многих ночей без сна, отощавший, оголодавший до обмороков, с онемевшими, точно отнятыми руками и ногами, он тупо и путано думал о том, что хорошо бы уйти на край земли, на берег моря. Сел на пол – и увидел сон: в желтых песках посреди пустыни высилась башня с тремя пристальными глазами; лев, огромный как дом, распахивал зев и со злобой, поглощающей всю окрестность, ревел и плевался слюной огненной, рык его доносился надрывно и мощно:

– Горе, Шимэн, горе тебе, ибо ты осквернил мое имя! Разгуливаешь по свету и женщин бесчестишь! Горе, горе тебе!

Шимэн вскочил, как от укуса, в холодном поту, ощущая всем телом ужас, проникающий внутрь, как сквозь сито, сквозь поры. Отпрянув от увиденного – понял, что визия эта не что иное, как происки нечисти: это всё Ситрэ-Ахрэ, всё их царство поганое напускает на него чары, дабы искусить, совратить, покрыть грязью и погубить его.

Солнце было на сходе. Наполненное огнем, оно опускалось между кронами двух дерев. Воронья стая кругами носилась над каменной ветряной мельницей, тяжелые птицы сталкивались на лету и, как по сговору, разлетались в разные стороны, истошно каркали – и страхом веяло от их крыльев, вековечным страхом перед настающей ночью и ее призраками во тьме.

Шимэн быстро снял с себя облачение, далеко вперед плюнул по высокой дуге и, расставив широко ноги, затараторил, зажмурив глаза, словно был внезапно ослеплен светом:

– Что, упираешься? Артачишься? Первым напасть решил, да? Так и будем друг за дружкой ходить, подстораживать?..

2

Целых восемь дней прошатавшись на ярмарке в Ленчине и ничего там толком не содеяв для избавления человечества от Сатаны, Шимэн впал в отчаяние. С рассвета до позднего вечера слонялся между телегами, вступал в беседы с торговцами, бранился в лавках, требовал показать ему то один, то другой, то третий товар, перебирал пальцами зерно в мешках, слизывал с ладони муку, шел к мясникам, похлопывал по бычьим задам, путался у всех под ногами, смешивался с толпой – и не забывал, зачем он здесь: принимал униженный вид, получал от раздраженных лошадников отхлест кнутом, досталось и от потных багроволицых пьяных крестьян, у которых то и дело кто-то что-нибудь воровал, и они, озверев, били чем ни попадя всякого, кто подвернется…

Это случилось сразу после праздника Суккэс, когда в селах амбары уже все засыпаны, а базары, ухабистые и загаженные вместе с прилегающими улицами, запружены повозками и лошадьми. Из раскрытых настежь дверей вырывался, клубясь, как из бани пар, горький приторный белесый чад. Хриплые голоса долетали оттуда, пенье и выкрики. Крестьянские парубки – парняги с льняными нечесаными головами и хмельными, сведенными от разгула глазами – плясали, в наплыве любви и похоти, с паненками в широченных цветастых юбках, девки – кровь с молоком, цыцок полные пазухи.

Ярид, ярмарка в Ленчине. Разгоряченный воздух безумия, визг, вопли, ор, рев множества ртов, пенье гармошек, ржанье, предсмертный хрип недорезанных в клетях свиней, петушиный крик и кудахтанье кур.

Евреи и гойим собрались со своими лотками, складушками-стойками, ятками; карлики и нероженки со всей Польши понаехали к знаменитому чудотворцу, бал-мойфесу, склеивающему осколки души у жен-разведенок, у агун-брошенок, разыскивающих мужей; у калек, страждущих избавленья от болей; у чистушников-путников, спящих в телегах под открытым небом или гуртом в нищих приютах, в прихожих чужих синагог; в пристройках у вечно молящихся за чужие грехи и скорбь в своих собственных душах.

Несло свиньями, сгнившей соломой, сырыми смрадными шкурами. Посреди всего этого бедлама и укачивающего гомона, в самом центре площади, на просторном помосте стояли несколько «турок» в красных тюрбанах и полотняных халатах. Они что-то горланили на своем диком говоре, помеси турецкого с польским, подбрасывая оловянные ложки в воздух, вытягивая изо рта разноцветные ленты, втыкая в живот себе длинный кинжал или саблю, и такие при этом рожи скраивая, что земля от раскатов похабного смеха толпы гулко вздрагивала.

– Старый Пейтуш на войну не пошел, кохал жену – слушал в бабьем пузе шорох, да и нюхал, знать, не порох… Ислам-бей, труса бей!

– Посетите-ка, паньё, наше представление и получите свое от нас поощрение: нитки задаром и сбавка на чесучу, бери – не хочу!

Шимэн давно ждал уже этого дня. Через книгу «Зоар» подан был ему знак, что Сатана нынче здесь будет, и как только удастся его ухватить, миру тут же во всем блеске предстанет Мэшиех бен-Довид. От страшной мысли, что Нечистый может улизнуть и на сей раз, у Шимэна мурашки в голове засеменили…

Весь расхристанный, с разметанными полами, Шимэн носился без устали, ко всем приставал, что-то подолгу нахрапом втолковывал, бежал дальше на своих длинных, как жерди, тонких ногах. Две старые бабки, увидев его с козел повозки, ужаснулись, вместе ухватились за кнут и беззубо заверещали, что явился Антихрист.

Привязанная к заднему колесу собака, с обрубленным хвостом и слезящимися узкими глазками, полными унижения и запекшейся злобы, кровожадно вонзила Шимэну зубы в икру и молча смотрела на него снизу с необъяснимой ненавистью во вздернутой, с раздувшимися ноздрями, морде.

Шимэн рванулся, метнулся в сторону сидящего, сгорбившись втрое, нищего – старичка в желтом кацапском армяке, из-под краев которого торчали босые скрюченные пальцы ног с кругляшками больших гулей.

Голова у старика была приплюснутая, вся в остатках седых волос и пятнах давней парши. На шее – несколько нанизанных на шнурок бусин, украшенных медными крестиками и всякими изображениями. Там, где на лице должен быть нос, – повязка на двух тесемках, а вместо глаз – две красные мясного цвета дыры. Перекошенный облезлый рот, исторгая проклятья, растягивался от уха до уха, изо рта не переставая текла слюна.

Взглянув на старика, Шимэн весь переменился, зрачки вдруг расширились, руки и ноги затряслись. От уверенности, что он наконец отыскал Сатану, в мозгу у него померкло, он сразу забыл все заклинанья и формулы, язык, как обледенелый, с трудом шевелился во рту. Потом Шимэн заговорил, громко произнося несуществующие, на слух как будто гойские слова, чтобы, значит, не выдать себя:

– Ту-ту-ту гроши… маш… веж…

Обе руки он сунул в карманы, нашаривая и вытаскивая потертые русские трешники, медные пятаки с дыркой в середке, которые он стал сыпать нищему в шапку.

Вспомнив, что перво-наперво следует очертить вокруг Сатаны круг размером в четыре локтя, он принялся прорывать ногой желоб в грязи и мусоре, с трудом соблюдая расчет и что-то без передышки пришептывая. Кадык у него выпер на горле; ермолка, как крышка над паром, приподнялась над головой, удерживаемая той таинственной сверхчеловеческой силой, что таится в безумцах; слова сыпались изо рта, как из мешка, бесконечные формулы, имеющие отношение к иным мирам и почерпнутые из «Зоар» и «Книги Творения», при чтении которых мальчики в хэйдэре бледнеют и потом их мучают страхи…

– Хасорэф хагодл вэхагибэр.[52]

Несколько мужиков в нарядных камзолах и синих фуражках с блестящими козырьками, в добротных высоких сапогах, стали на него с удивленьем оглядываться и, должно быть, подумали, что жид хочет всякими премудростями и уловками заморочить нищего и выдурить у него его милостыню. Покручивая желтоватые от пива усы, с терпеливой враждебностью и любопытством ждали они, чем все это кончится. Низкорослый парень в белом кафтане и огромной бараньей шапке, чернявый, как грузин, и с горбатым еврейским носом, вдруг подскочил к Шимэну и стал орать что-то на своем наречии, а наоравшись, бросился молотить его железными кулаками по голове, по лицу. Земля покачнулась под ногами у Шимэна, в помутневшем пространстве посыпались крупные искры огня, загудели разным звоном колокола, и тысячегласый хор подхватил погребальный вопль:

– Ой! Ой-ой! Вэй-вэй! Сатана победил! Бедный Шимэн, ты падаешь в бездну…

Он упал, теряя сознание. Очнулся в полночь, в непроглядной тьме, и опять уснул тягостным сном, без сновидений.

Проснулся в грязи, весь в кровоподтеках, с распухшими выпученными глазами. Ярмарка кончилась, опустела. Был вечер, с низкого свинцового неба, затянутого тучами, моросил редкий, тонкими струями, дождь. В черных, как дыры, окнах лавчонок дотлевали, как угли, красные огоньки ночников или каганцов. Во мраке все это лезло в глаза, ослепляло, высокие расплывчатые фигуры, как разросшиеся пятна на ходулях, проходили с необычайной скоростью мимо, сталкивались, шли поперек себя, становились ничем.

Шимэн брел, по колени погружаясь во что-то, потом долго карабкался в гору, ощупывая перед собой темноту, и наткнулся на дерево. Голова его, череп был пуст, ноги, отяжелев, волоклись без видимой цели. Было, наверно, совсем уже поздно, потому что ставни уже везде затворили. Где-то внизу у разрушенной мельницы горел в окне огонек. Шимэн пошел в ту сторону, огонек разгорался, мерцал, а над ним трепетала, вилась ниточка дыма. Шимэн вошел.

Голые стены, обшарпанные, в паутине. За столом – старик, перед ним раскрытая книга, на плечах – капота, сплошь в прорехах, сквозь которые, чуть желтея, просвечивает талескотн. Грузный, ширококостный, с зеленой бородой, слипшейся лопатой. Над бородою горбатый нос, огромные ноздри, сквозь которые тот тяжело сопел, точно решая непомерную, не по силам задачу. Брызги из носа летели на стол.

Старик, долго не поднимая глаз, нюхал табак из табакерки замутненной кости, втягивая его, казалось, до самого мозга, что-то ворчливо бубня при этом. Вдруг почувствовал, что кто-то здесь есть, резко вскочил, топнул об пол ногой и заговорил страшным рубящим голосом:

– А? Опять уже здесь? Опять ты?

– Я.

– А, значит так? Кто ты? Что тебе нужно?

Шимэн склонил уже голову набок, чтобы ответить, но язык не слушался. Старик, вскинув бровь, осматривал его искоса, сверля черным зрачком, жутким, как бездонная миква.

– Как зовут тебя? А?

– Меня?.. Меня зовут… Мое имя непроизносимо, нет таких букв, чтобы его записать…

– Да? И кто же ты? Чем занимаешься?

– Я… Я не помню… Я не знаю… Я – сокровенный, я тот таинственный…

– Нет-нет! Ты давай уж выкладывай! И не врать! – заорал старик и схватил со стола длинный чубук, точно собираясь размозжить ему голову. – Говори! Ведь ты – с того света? А?

Старик зачерпнул щепоть махорки, набил трубку и, оттопырив ладонью большое волосатое ухо, приготовился слушать. Шимэн подался назад, к двери, ощупал опухшее лицо и изобразил прощальный поклон, как будто прося прощения, обознался, мол, дверью.

– То есть… Выходит не к вам я… Лань лежит уже, спутанная железной цепью, а на горе Сеир скачет черный бык. Велик и огромен вид его, но еще больше – рог на носу растущий. Вы и представления не имеете о подобных вещах, да и знать о них не желаете… По-вашему – пусть гарцует Лилис на своем лошаке… Мало, мало душ на земле, страшащихся этого…

Шимэн разговорился! В первый раз за столько лет… Слова сыпались быстро и дробно, мысли вылетали комьями, кусками – так разговаривают во сне. Он что-то пытался объяснить, метался по дому, расшагивая взад и вперед, умолкал и опять начинал проповедовать, глядя куда-то рассеянным, плохо видящим взглядом. Мозг был как из песка, пересыпался, не мог собрать себя, а уста – тонкие, благородного очертанья, но искаженные долгим молчаньем, – уста говорили. Говорили, казалось, помимо воли их обладателя, и повествовали о мимолетности земных забот, о нездешних совсем именах и предметах и – без всякого перехода – о Пэйсэхе, который все празднуют вовсе не так, как положено, о том, как трудно порой отделить сон от яви… Все во Вселенной вертится, и в круговерти той невозможно взору на чем-то остановиться…

Старик пыхтел все чаще и чаще, наполняя комнату густым белым дымом. Лицо его побагровело, покрылось испариной. Он приподнял другую бровь. Голос его стал хриплым, как если б от страха, а тень на стене раздвоилась, огромная и пугающая, и казалось, что она улыбается.

– А? Значит, ты обитаешь в мире призраков? А? Сам с собой разговариваешь и сам не знаешь, про что говоришь? Все вокруг – только видимость, а? Ничего достоверного, настоящего? А?

– Нет… Ничего…

– Всем чего-то да надо, а у тебя все уже есть? А? Ходишь-бродишь, себя не находишь, а?

– Не нахожу…

– Ладно, хватит прикидываться! – старик пятился, двигая руками и бровями. – Тут и слепому ясно, что ты – мертвец… Расстегни капоту – там привидение в саване…

Дверь за Шимэном хлопнула. В овраге, в темном, как отверстая бездна, пространстве чернели вздернутые ввысь макушки тополей. Дальше, за лесом – шумел, пенисто струился ручей. Шимэн поднял воротник и, весь как-то съежившись, начал спускаться. И ветер, напущенный на него темнотой, подхватил его, словно огненный шквал, и понес под гору, разрывая тело с урчанием и воем, как свора собак…

Пожар

– А могу я вам, йидн[53], историю рассказать? Не сказку из книги, а быль. Много лет я хранил ее в тайне, но сейчас, в этом жалком приюте, на охапке соломы, с которой мне уж не встать… Да, евреи, я чувствую, что отсюда меня вынесут на тахрэ-брэйтл[54]. И не подобает человеку правду в могилу с собой уносить. Послал бы я за ребе с его подручными, чтобы все здесь записали дословно, но у брата моего, знаете, дети остались и внуки, и не хочется, чтобы им стыдно было. А история вот какая.

Родом сам я из Йонева, что под городом Замосьцем. Местечко наше называли вотчиной короля Голытьбинского. В самом деле, богачей там у нас не много. У отца моего, олэвхашолэм, было семеро нас, но пятерых позже не стало – выросли крепкими, что твой дуб, и разом, как по сговору, покинули свет. Три сына и две дочери. Что к чему – толком никто и не понял: подхватили лихоманку – и в дальний путь. Когда младшего, Хаим-Йойнэлэ, похоронили, мама начала таять как свечка. Болезни у нее не нашли. Просто легла в кровать и перестала есть. Соседки, бывало, заходят, спрашивают: «Бэйлэ-Ривке, что с вами?» А она: «Ничего такого, хочу умереть». Приводили врача, пускали кровь, ставили банки, пиявки, заговаривали от сглаза, натирали – не помогло. Помаялась пару недель, вся высохла, мешочек костей. После видэ[55] подзывает она меня и говорит: «Лейбуш, братец твой Липэ всегда сухим из воды выйдет, а тебя мне жаль». Дело в том, что отец меня не любил. За что – не знаю. Липэ, тот был повыше меня, в мамину родню, голова у него больше к ученью пригодна была. Но правда, учиться он не хотел. Я-то, скажем, очень хотел, а что толку: в одно ухо, бывало, влетит, в другое вылетит. Все же я и сейчас еще помню немного из Хумэша. Ну, забрали меня из хэйдэра. Братец Липэ был настоящей, как у нас говорили, виньеткой, а я, извините… Если брату случалось чего сглупить, отец отвернется, бывало, и не заметит, а то и подхвалит даже, а меня за любую промашку лупцевал беспощадно. И рука у него, да не зачтется мне в грех, была тяжеленная. Залудит – предков возвидишь. И сколько я себя помню, бил он, бутузил меня. Чуть что – снимает ремень и давай, так что полосы по всему телу. Ни единой малости не прощал. В бесмедреше[56], известно, мальчишки всегда балуют, за молитвой толкаются. Стоило ж мне какой «омэйн» пропустить – в ухо. Дома я делал самую тяжкую работу. У нас была ручная мукомолка, так я напролет днями рукоятку вертел. Водоносом был, дрова рубил, топил печь, чистил нужник. Пока мама жива была, заступалась, как могла. А когда умерла, стал я в доме совсем наподобие пасынка. Обидно мне было, конечно, но что я мог? Братец Липэ тоже не прочь был поездить на мне. Лейбуш, подай то, Лейбуш, убери это. Вожжался он с подмастерьями, выпивал с ними. В шинке своим был.

А жила у нас в местечке девушка, Хавэлэ звали, и славилась она своей красотой. Отец ее торговал мануфактурой, настоящий хозяин, и, понятное дело, зятем желал иметь человека из семейства достойного. Вознамерился подкатить к ней, однако, мой брат. И забросил сеть. Подкупил шадхенов, чтобы те, значит, никого ей другого не сватали. А по всей округе слух пустил, будто в семье у них кто-то когда-то повесился, ну и тому подобное. Дружки подсобляли ему, а он угощал их водкой и пирогами с маком. Вскрыл ящик отцовый и брал оттуда, сколько хотел. Язык он имел без костей, сходился с людьми легко. Ну и кончилось тем, что папаша этой Хавэлэ сдался, просто устал. Отдали ему, братцу то есть, первую в Йоневе красавицу. На кнас-мол[57] все местечко гуляло. Обычно жених не вносит приданого, а тут Липэ уговорил отца, и тот выдал ему двести гильденов. Дом им обставили как у богачей. Два оркестра играли на свадьбе – из Йонева и билгорайский. Как говорится, купили билет и въехали в родословную. А мне, между прочим – как-никак жениха всё же младшему брату, – даже одежку к событью не выправили, а уж что за обувь на ногах… Отец, правда, пообещал мне, но все тянул и откладывал, так что когда и купил наконец материал, шить поздно было: портные не успевали. На свадьбе слонялся я как забредший нашарник, оборванец в каких-то обносках. Девушки надо мной смеялись, выдразнивали меня.

Я считал, что конец меня ждет такой же, как у трех моих братьев и обеих сестричек: свалюсь и помру. Но было мне суждено жизнь прожить, и немалую. Липэ женился и вошел в свой собственный дом с правой, как говорится, ноги. Он стал торговать зерном – и ему повезло. Под Йоневом стояла водяная мельница, принадлежала она доброму одному еврею, реб Исруэл-Довиду, сыну, как об этом еще помнили здесь, старой Малки. Братец мой стал сразу у реба Довида, что называется, колвелох – большой поварешкой. И хозяин продал ему мельницу за бесценок. Почему – не знаю. Поговаривали, будто мельник собрался, совместно с родней из Венгрии, в Эрец-Исраэль. Но старик вскоре умер.

Хавэлэ рожала детей, и дети у нее были друг дружки красивей. Люди каждый раз прибегали, смотрели на новорожденного и восхищались. Мой отец, выдав брату на приданое, сам себя подкосил. Остался без денег. Торговля пошла не та. Да и силы его начали таять. Но если вы думаете, что братец Липэ поддержал его, подставил плечо, то вы ошибаетесь. Нет, он прикинулся слабовидящим и сыграл в «моя непонимай». А отец всю горечь свою изливал на меня. Ругался, зверел, проклинал. Чего он хотел от меня, до сих пор не догадываюсь. Так бывает, родитель ненавидит свое же дитя. Что, бывало, я ни скажу – я дурак, что ни сделаю – плохо. Ну а потом отец заболел, и сразу видно было, что добром эта хворь не кончится. Братец весь в гешефты свои ушел, а я отцом занимался. Умывал его, причесывал, купал, горшки выносил. У него желудок попортился, и что он, бывало, ни съест, от всего его рвет. Позже болезнь перекинулась в ноги. Он совсем перестал ходить, и я все подносил ему. А он заедал меня, измывался, просто уничтожал. И так порой становилось невмоготу, что хоть на край света беги. А куда побежишь, да и как бросишь больного отца? Короче, я молчал и терпел. Терпел и молчал. В последние, помню, недели сущий ад разгорелся. Отец беспрерывно стонал и сыпал проклятиями. Братец Липэ раза два появлялся, войдет так бодренько и с веселой улыбочкой спрашивает: «Ну что, папа, сегодня не лучше?» И отец мгновенно преображался – ни охов, ни брани. Да простит ему все это Бог, я-то простил: разве ведал человек, что творил?

Ну, гсисэ[58] две недели тянулась. Что-то страшное. Он открывал глаза и с ненавистью меня разглядывал… А после похорон еще выяснилось, что отец меня и наследства лишил, все отписал брату Липэ: дом, шкафы, сундук, мукомолку, даже кухонную посуду. Местечко встревожилось, заговорили, что это нарушение еврейских законов. Отыскали соответствующий посэк[59] и предложили брату мне дом уступить. Липэ в ответ расхохотался. Мукомолку и мебель он тоже увез к себе, мне оставил одну подушку. Трудно поверить, но все это – чистая правда, мне бы чистым таким пред Богом предстать.

Пошел я работником к столяру, но платил он – на хлеб не хватало. Спал я в чуланчике. Братец Липэ совсем обо мне забыл. А ведь кто целый год читал по усопшему Кадиш? Я, а не он. Я, видите ли, живу «в городе», а там легче миньян собрать. По субботам он тоже не может: в местечке у нас нет эрува[60]. Мастер был на увертки. Ну, поначалу о нем посплетничали, потом перестали. Начали поговаривать даже, что поделом мне, что «такую палку» я, наверное, заслужил чем-то. Когда человека пинают, всяк норовит ногой приложиться.

Я уже парнем был, бороденка уже пробивалась, но сватать меня и не думали. Один раз, правда, сватали, но такую, прости господи… Врать не стану, нравилась мне одна девушка, дочка сапожника. Я ее иногда видел, по утрам, когда она помойное ведро выливала. Но прочили ее бондарю. А круглый сирота кому интересен? Настолько глуп, чтобы это не задевало меня, я не был. Ночами, помню, не сплю, и меня прямо как от озноба трясет. За что? Почему? Что плохого я сделал отцу? Я даже хотел Кадиш бросить читать – но тут и год траура кончился. И потом: кто же мстит мертвецу?

Как-то вечером в пятницу улегся я в своем чуланчике на куче стружек. День был тяжелый. В те времена к работе приступали с рассветом, а заканчивали уже в сумерки, когда свечи зажигать пора. Так что у меня даже не было времени сходить в баню.

По пятницам на обед горячего обычно не подают, чтобы, значит, приберечь аппетит на вечер, для субботней трапезы. Зато вечером все получили по доброму куску рыбы, и только мне хозяйка положила костистый хвост, которым я сразу и подавился. Бульон был водянистый, без единой жиринки, а когда дошло до курицы, то мне из кастрюли достались две жилистые будыли. Мало что их не разжуешь, они еще плохо влияют на голову. Даже халы мне не досталось. А к цимесу и притронуться не успел. И отправился спать голодным.

Стояли зимние ночи. В чуланчике было холодно, шмыгали мыши. Я лежал, окоченевший, на стружках, накрывшись всяким тряпьем, и гнев меня охватил. Казалось, попадись мне сейчас мой братец – на куски разорвал бы. А жена его Хавэлэ? У приличных людей невестка – ближе, чем сам брат, а эта… Помнит только себя и своих кукленков-детей. Наряжается – панна, а если появится изредка в синагоге на какой церемонии – невесту, к примеру, сопровождать, – то непременно в шляпе с пером. Куда ни пойдешь, только и слышно: Хавэлэ это купила, Хавэлэ то купила. Всех забот у семейки одна – выфрантиться и выпендриться. Хавэлэ заказала себе две шубы и надевала их через раз – то каракулевую, то чернобурку. А всяких на ней финтифлюшек, а всяких на ней побрякушек! А я валяйся тут как собака и слушай музыку в животе… Ну и начал же я их честить! Даже Бога просил, чтоб наслал он на них всяких бед и хвороб. С тем и уснул.

Просыпаюсь среди ночи и чувствую: нет, я должен расквитаться. Точно бес меня за волосы приподымает и орет прямо в ухо: отомсти им, Лейбуш! Отомсти, отомсти! Я встал, в темноте нашарил мешок, набил его стружкой. В субботу заниматься делами запрещено, но я, по правде сказать, и забыл, что еврей. Точно дыбэк вселился в меня. Тихонько оделся, вскинул мешок на плечо, прихватил фитиль и два кремня. И прочь со двора – жечь дом брата своего, жечь мельницу брата своего, жечь амбар брата своего, жечь все, что там еще есть у брата.

Ночь была темная, черная, а дорога – далекая. Я пробирался задними улочками. Дальше – через болото, через луга, где летом коровы пасутся. Через лес и поляны. Я понимал, что я всё для себя потеряю – мир здешний и мир будущий. Вспомнил маму: что она скажет там, лежа в могиле? Но уж если ты дал овладеть собой злобе, то, как говорится, себе же глаз выколешь, только б оба – другому. Я не очень даже опасался, что меня могут увидеть – припозднившийся сельчанин или еще кто. Я был в состоянии, что называется, хосэр-дэйе[61], шел, и шел, и шел дальше. Налетал порывистый ветер, стынь пронизывала тело насквозь. Я застревал по пояс в снегу, выбирался и тут же оказывался в соседнем сугробе. На подходе к Хоинкам – деревенька такая – на меня напали собаки. Оно ведь как: стоит одному псу поднять лай, вся округа сбегается. Озверевшая стая – и за мной! и за мной! Догонят – в куски, в лоскутки разорвут. Чудо еще, что мужики не проснулись, они бы со мной уж разделались, поди убеди их, что не шел я к ним, в столь время ночное, красть лошадей… Несколько раз я хотел уже сбросить мешок и бежать сколько ног хватит, хоть обратно в чуланчик поспать, а хоть просто куда глаза глядят, через всю страну, на край света… Но снова и снова ударяло мне в голову бешенство: иди! иди! Иди отомсти! Теперь или никогда!

И я шел, проваливаясь в намёты, поднимался, шел дальше. Стружки – вещь нетяжелая, но ведь – полный мешок! Спину ломит, потом весь обливаюсь, а – иду. На свою же погибель.

И вот, йидн, что дальше.

Иду я и вижу: небо вдруг как зарделось. Неуж заря брезжит? Дело ж было на короткую пятницу, когда ночи вон как длинны. А смотрю – по приметам и до мельницы недалеко. Я – скорей, только что не бегом…

Ну, что долго расписывать? Подхожу и вижу: горит мельница. И дом брата в огне. Вы о таком когда-нибудь слышали? Я собрался поджечь – а оно уж само горит. Остановился, смотрю как помешанный. И чувствую: мозг в голове шевелится. Все, думаю, свихнулся. Сбросил мешок с плеча – и туда! Стрелой из лука! И что-то ору во весь рот. Метнулся к мельнице, но вспомнил: Липэ! Липэ, Хавэлэ, дети! Влетаю в дом: дым, огонь. И от дыма они, наверно, потеряли сознание. Балки горят. Светло, как на Симхэс-Тойрэ. Жар, как в печи. В спальню вбегаю, подхватываю на руки брата и, высадив раму, выбрасываю его на снег. Хватаю Хавэлэ. Ребенка. Другого ребенка. Все семейство. Сам едва лишь не задохнулся, но всех их спас. И только вынес последнего малыша – рухнула крыша. На снегу угоревших в чувство приводят. Это на вопли мои сбежались окрестные жители. От дома ничего не осталось, груда золы и печная труба. А мельницу почти затушили. Тут я вижу мешок мой, ну и в огонь его.

А уже рассвело. Брат на снегу очнулся, сел и спрашивает: что случилось? И ко мне: «А ты откуда здесь взялся?» А я что ответить не знаю. Невестка как завопит: «Это он поджег! Он!» И бросается на меня глаза мне повыцарапать. Крестьяне меня в круг берут: «Да, каким чертом тебя занесло?» У меня, понимаете, речь отнялась, а они меня палками! Палками! И со злобой такой… Брат мой, когда видит, что я весь в крови уже, говорит: «Довольно, соседи, есть Бог, он его и накажет» – и плевок мне в лицо.

Кое-как я добрался домой. Не ногами шел, а ползком, окровавленный, как подстреленный зверь. Несколько раз садился, прикладывал к ранам снег.

Возвращаюсь домой, а в городе переполох. Все с расспросами: «Ты где был? Ты откуда узнал, что у брата горит?» И при этом, конечно, убеждаются в своих подозрениях. Столяр мой в чуланчик заходит да как завопит оттуда: «Мешок! Его мешка нет!» Йонев шумит, как же: брат брата поджег! Да еще в субботнюю ночь!

Вижу я, дело плохо, засадят еще в тюрьму или привяжут в прихожей бэйскнесэса, где каждому вольно будет ударить меня, оплевать. Взял я и сбежал.

Старый балэголэ меня пожалел и на исходе субботы вывез из Йонева. В тот раз он вез не людей, а груз и товар, а меня усадил между бочками. Ночью мы тихо выехали на Замосьц. Но в Замосьце тоже об этой истории стало известно, и я убрался в Люблин. В Люблине освоил столярное дело. Женился. Жена оказалась нероженкой. Я много и тяжело работал, но работа мне мазл-брохэ[62] не принесла. Мой брат Липэ стал настоящим магнатом, пол-Йонева отошло к нему. Мы с ним больше никогда не встречались и не писали друг другу. Он потом породнился с раввинами и богачами. Его уже нет на земле. Прожил жизнь в достатке и почестях.

Раньше я никому про все это не рассказывал, кто поверил бы мне? Я даже скрывал, откуда я родом, врал, что из Щебжешина. Теперь, на смертном одре, не могу больше, йидн, обманывать. И вот рассказал вам всю сущую правду. Одного не пойму: почему пожар у брата случился как раз тогда? А недавно пришло мне на ум, что дом занялся неслучайно – от гнева от моего, а? Вы как думаете, может такое быть?

– Гневом дом не запалишь.

– А вот говорят же: гневом пылает.

– Это только так говорят.

– Да, но, когда я увидел огонь, я ведь сразу все счеты забыл, я же бросился к ним, всех их спас! Ведь если б не я, сгорели б дотла, до черных углей. И теперь, перед смертью, я хочу одного: чтобы люди правду узнали!

Эстер-Крейндл Вторая

В городе Билгорае жил меламед по имени Мэйер-Зисл, коренастый приземистый человек, полнолицый, со щеками как яблоки на Симхэс-Тойрэ, борода черная, окладистая, полный рот крепких зубов, глаза – спелая черешня, на затылок сползающая шевелюра, густая и темная – настоящая звериная шерсть. Мэйер-Зисл любил хорошо поесть, мог выпить зараз полкварты водки, имел голос певучий и зычный и на свадьбах плясал до утра. Для особо подробных наставлений детишкам терпения у него не хватало, но местные богачи все равно отдавали ему в обучение своих отроков, ибо был он во всем остальном человек основательный.

В тридцать шесть лет он овдовел. Жена оставила ему полдюжины деток, так что вскоре женился он на вдове из Крашника, на Рейцэ. Рейцэ – женщина молчаливая, высокого роста, костлявая, с длинным носом и конопатым лицом – служила в девичестве молочницей у одного еврея-тихони, после чего вдруг вышла замуж за богатого семидесятилетнего реб Ижбицера и родила ему девочку. Этот реб Танхум Ижбицер незадолго до смерти своей обанкротился, то есть разорился, то есть вдове ничего не оставил, кроме робкой, всего боявшейся маленькой Симэлэ. Но к тому времени Симэлэ умела уже писать, могла прочитать страницу-другую из тайч-Хумэша, а покуда реб Ижбицер жив был, он всегда привозил ей с ярмарок – кроме всяких там бус и платочков, башмачков и комнатных тапочек – книжку сказок, купленную у бихэр-трейгера, у книгоноши. И вот теперь, когда мать ее вышла замуж, Симэлэ все это привезла с собой в Билгорай, и они стали жить в доме отчима, у Мэйер-Зисла.

А у Мэйер-Зисла, как сказано, было два сына и четыре дочери – крикуны, драчуны, ободранцы, обжоры, замашки имели настоящих мэшумэдов[63], в любое время готовые что-нибудь выклянчить, высмотреть, прибрать к рукам. У Симэлэ они сразу все отняли. Потом понемногу стали ее поколачивать и дали ей прозвище: панночка. Это потому, что Симэлэ была брезгливой – не доедала с чужих тарелок, и чересчур манерной – не раздевалась при своих сводных сестрах.

Вся в мать – длинноногая, узкие бедра, белая кожа, большие глаза на тонком лице со впалыми щеками, черные как смоль волосы, – такая была Симэлэ. Она сразу прекратила водиться с детьми Мэйер-Зисла, не смогла подружиться и с соседскими девочками и старалась поменьше выходить из дому, потому что уличная босота бросала камни в нее. Весь день просиживала она в углу, перечитывала свои книжки и плакала.

Она с малолетства любила истории. Мать, бывало, ей перед сном что-нибудь расскажет, реб Ижбицер, случалось, присаживался на край постели и сказку читал ей, выбрав какую почудесней да пострашней. А то происшествие вспомнит какое, чаще – из жизни друга его Зораха Липовэра. Зорах Липовэр жил в Замосьце и богатством своим славился на пол-Польши. У него и жена из богатых происходила, и про нее реб Ижбицер тоже рассказывал маленькой Симэлэ, а звали ту жену Эстер-Крейндл. И про детей их рассказывал, и про всю их роскошную жизнь.

Вот возвращается как-то Мэйер-Зисл к обеду домой и приносит ужасную новость: у реб Зораха Липовэра из Замосьца жена умерла. Симэлэ как услышала – затряслась вся, и глаза сразу большие, просто огромные. Почему-то вспомнились тут и рассказы отца, реб Ижбицера, и город Крашник, то прекрасное время, когда была у нее своя комнатенка, кровать с двумя пухлыми подушками и сатиновым покрывалом, и даже домработница, подставлявшая ей к постели сахарки и всякие вкусности. А теперь жила Симэлэ в духоте, дом почти не покидая, в одном и том же износившемся платье и рваных ботинках, в волосах пух какой-то, вся себе самой неприятная, в бане наскоро, толком не мытая, всегда в тесноте, в толчее, в окружении этих просто бандитов, только и ищущих повода, чтобы поизмываться над ней, что-нибудь ей подстроить, наподличать… Ну вот, и когда Мэйер-Зисл вошел с этой новостью, Симэлэ всплеснула руками, закрыла лицо ладонями и заплакала. Она и сама понять не могла, отчего она плачет: то ли покойницу жаль, которой теперь в темной могиле истлевать суждено, то ли себя оплакивает, жить обреченную – жить в этом доме.

2

Сводные братья Симэлэ, отпрыски Мэйер-Зисла не давали ей выспаться по утрам. Место ей выделили на жесткой узкой лавке, с которой она то и дело скатывалась, так что Рейцэ стала забирать дочку в свою постель, но и это было нехорошо, потому что Мэйер-Зисл нередко наведывался к жене по ночам, а Симэлэ уже понимала, конечно, про отношения между взрослыми и лишь притворялась, что спит.

Как-то раз, когда Симэлэ опять спала с матерью, Мэйер-Зисл вернулся, уже за полночь, с какой-то свадьбы, вусмерть пьян, весь раззадоренный и разохоченный. Он сгреб Симэлэ своими двумя лопатищами и перебросил ее на лавку – прямо на кучу мокрого белья, с вечера оставленного там Рейцэ. Вскоре Симэлэ удалось заснуть, а когда она снова проснулась, в комнате стоял храп. Было очень сыро и холодно, и она на ощупь укрылась каким-то мешком. Вдруг послышался шорох, будто кто-то скрёб пальцем по древесине. Кровь у Симэлэ застыла от ужаса, она открыла глаза. Дом наполнен был мраком, а над печью стена светилась какими-то всполохами. Но откуда б им взяться? Ставни плотно закрыты, и свеча не горит. И вот смотрит Симэлэ, а свет на стене начинает дрожать и меркнуть, и постепенно складываться в некий образ. И не успела Симэлэ испугаться, как мерцающие точки и пятна собрались, как на вышивке, в женский облик, настоящий портрет: лоб, глаза, нос, рот, шея. Лицо разомкнуло уста и заговорило голосом, который, наверно, был слышен только ей, Симэлэ:

– Симэлэ, девочка моя, знай, что я – Эстер-Крейндл, жена реб Зораха Липовэра. Покойники – да, пребывают в покое, но мне, Симэлэ, покоя нет, ибо муж мой тоскует по мне, окликает меня днем и ночью, рыдает и никак не может с моей смертью смириться, хотя скорбные дни, отпущенные живому для того, чтобы свыкнуться с горькой утратой, прошли, кончились. Если б могла я встать из могилы и вернуться к нему, я бы, конечно, сделала это, но на мне неподъемная толщь, четыре локтя земли. А черви уже выели мне зрачки. И поэтому я, душа той, что прежде была Эстер-Крейндл, получила соизволение найти для себя другое тело. И я выбрала тебя, Симэлэ. Твой отец реб Танхум и мой муж – побратались, и чужой я себя не почувствую. Сейчас я войду в тебя, и ты станешь мною. Не пугайся, ничего плохого с тобой не случится, утром встанешь, оденешься, покроешь, как женщине следует, голову и сообщишь своим близким, что с тобой ночью произошло. Толстокожие типы откажутся верить и начнут, кто в чем, обвинять тебя, но я, Симэлэ, – во всем и всегда буду тебе заступницей, ты только все хорошо запомни, что я сейчас скажу тебе. Ты отправишься в Замосьц к моему безутешному мужу и станешь ему женой, супругой, возляжешь у чресл его и будешь служить ему верно и преданно, как служила ему я все сорок лет, день за днем. Мой Зорах, может быть, поверит не сразу, но я дам тебе доказательства. И прошу тебя, поторопись, потому что он там жестоко терзается, и если помедлить, то можно и опоздать. А исполнятся сроки – мы станем с тобой двумя скамеечками у его ног в раю. На меня обопрет он правую ногу, на тебя – левую, и будем мы как Рохл и Лея, и дети мои будут твоими детьми, как если бы они вышли из общего нашего лона…

Долго еще говорил светозарный тот лик, поверяя юной Симэлэ всевозможные тайны и всяческие секреты, которые может знать и должна знать только жена. И только когда петух закричал на своем насесте, а между створками ставней вспыхнул луч зари, голос в комнате смолк. И в тот же миг Симэлэ ощутила, словно что-то глубоко проникло ей в ноздри, что-то плотное, твердое, как горошина, поднялось к голове и протиснулось в череп. Мгновенная боль – и сразу все стало в ней разбухать и расти. Она чувствовала, как удлиняются ноги и руки, расширяется грудь, увеличивается живот – тело зрелой женщины. Зрелыми становились и мысли – мысли супруги, матери, бабушки, хозяйки большого дома, распоряжающейся прислугой, кухней, работниками. Слишком было все удивительно, чтобы при этом еще и удивляться. Симэлэ пробормотала что-то о призраках и опять впала в сон. И во сне к ней опять пришла Эстер-Крейндл и оставалась с ней, пока Симэлэ не открыла глаза.

3

Выросшая в доме реб Ижбицера неженкой, Симэлэ по утрам пыталась, коль удавалось, попозже поспать. Но в этот день она проснулась вместе со всеми. Сводные братья и сестры, увидев ее, укрытую мешком из-под муки, стали смеяться и уже собирались поиздеваться над ней – поводить по пяткам соломинкой, облить из таза водой – но Рейцэ отогнала их. Симэлэ села на лавке и добродушно так рассмеялась и сотворила «Мойдэ ани». Вообще-то не принято, чтобы юной девице подавали к постели нэйгл-васэр[64], но Симэлэ попросила, и мать, пожав плечами, принесла ей воду и таз. Затем Симэлэ оделась, мать дала ей позавтракать – ломоть хлеба и чашку цикория. Симэлэ сказала, что хотела бы сперва помолиться. Она достала субботний платок и повязала голову. В то утро Мэйер-Зисл был дома и пораженный наблюдал за поведением падчерицы. Симэлэ молилась по сидэру, наклонялась, била в грудь себя, после слов «ойсэ шолэм бимроймов»[65] сделала три шага вперед, а произнося «Алэйну», после слов «ибо они поклоняются…», как положено, сплюнула. Перед тем как сесть завтракать, снова вымыла руки по локоть и благословила трапезу. Пацанва в недоумении окружила ее, наперебой тараторя, а она с материнской улыбкой старалась их утихомирить: «Дети, дети, уймитесь, дайте и мне слово сказать!» Младшую девочку поцеловала в голову, потрепала за щечку мальчонку, другого заставила выдуть нос и утерла его своим передником. Рейцэ только глаза таращила, а Мэйер-Зисл сидел и скреб в затылке.

– Что за штуки она выкидывает? Х’лебн[66], ее просто не узнать…

– Так повзрослеть за одну ночь… – пробормотала Рейцэ.

– И молится точь-в-точь как габэтша Трайнэ-Йентэ, раскачивается, – заметил старший из братьев.

– Симэлэ, у тебя что-нибудь случилось? – спросила наконец, отчего-то смущаясь, Рейцэ.

Та не сразу ответила. Она ела, обстоятельно пережевывая еду, и, только проглотив, что было так на нее непохоже, спокойно заметила:

– Я больше не Симэлэ.

– Что? Не Симэлэ? А кто ж ты, по-твоему? – опешил Мэйер-Зисл.

– Эстер-Крейндл, жена реб Зораха Липовэра. Сегодня ночью в меня вселилась ее душа. Теперь вы должны отвезти меня в Замосьц к моему супругу и детям. Хозяйство там без меня пропадает, реб Зораху нужна жена и домоправительница…

Старшие ребята так и прыснули со смеху, младшие рты пораскрыли. Рейцэ вся как мел побелела. Мэйер-Зисл сгреб в кулак бороду:

– В эту девушку дыбэк вселился!

– Никакой не дыбэк, а святая душа Эстер-Крейндл. Она не смогла улежать в могиле, потому что реб Зорах тоскует и мается, а дом приходит в упадок… Она доверила мне все расчеты, поручила вести хозяйство. Если вы мне не верите, то у меня есть все подтверждения.

И Симэлэ открыла им кое-что из того, что сообщила ей Эстер-Крейндл ночью – наяву и во сне. И чем дольше Симэлэ говорила, тем сильней удивлялись Мэйер-Зисл и Рейцэ. Рассуждения, сам тон ее речи были необычными для девушки ее возраста. Это сидела почтенная и опытная в делах женщина, мать взрослых дочерей, у которых есть уже мужья. Слова она употребляла такие, что Симэлэ и произнести не посмела бы, если б даже и знала их, она вспоминала свои болезни, больше всего последнюю, когда знахарки и доктора совсем доконали ее пилюлями, кровопусканиями, притираниями, пиявками. И как это всегда бывает в захолустных местечках, где под дверью у всех подслушивают и подсматривают в замочную скважину, слух разошелся мгновенно, и сбежалась большая толпа.

4

Симэлэ вызвали – срочно! – к раввину. Собрались все парнэйсим[67] и другие почтенные йидн. Ребецн набросила крючок на дверь, а сам ребе и с ним рошекоол[68] и несколько наидостойнейших женщин устроили Симэлэ настоящий допрос, силясь выяснить, не врет ли она, не поселился ли в ней Руэх-ра[69] или, по меньшей мере, какой-нибудь лапитут из тех, что всегда норовят одурачить, сбить с панталыку честного, порядочного человека, завлечь его в свою сеть. После долгих многочасовых расспросов все, в конце концов, убедились, что Симэлэ ничего не выдумывает и не врет, что рассказ ее – чистая правда, потому как не только речь, голос и тон, но и выражение лица, улыбка, привычка вдруг нос шейным платком утереть, покачать головой, а также изысканные манеры – все это тютелька в тютельку как у покойной Эстер-Крейндл (которую большинство присутствующих знало). И потом: Нечистый – он ведь гордец, он высокомерен, унижает людей и позорит, а тут – ко всем уважительность, мудрость в ответах, тонкость суждений. Мужчины – те сгребли в кулак бороды, а женщины – одна сидела, вывернув ладони с переплетенными пальцами, другая с тревогой ощупывала чепец, третья потуже затягивала и опять распускала тесемки на фартуке. Прибежали ветхозаконницы из хэврэ-кэдишэ[70], которых, известно, не так просто прослезиться заставить. Но слезы текли у них по мясистым щекам, потому как здесь и слепой бы увидел, что на белый свет возвратилась сама Эстер-Крейндл.

Тут же Зайнвл-балэголэ запряг лошадей в повозку и, прихватив свидетелей, погнал в Замосьц: известить реб Зораха Липовэра о случившемся. Реб Зорах выслушал их и заплакал. Потом сел с дочерьми и сыном в карету, и четверка цугом понесла их в Билгорай, причем кучеру было сказано не беречь впрок кнута. Шлях к той поре уже весь просох, кони летели как на крыльях, и к вечеру реб Зорах с детьми были на месте. А Симэлэ все это время оставалась в доме раввина, жена его за нею присматривала и не давала всяким умникам и зубоскалам к ней приставать. Симэлэ сидела на кухне и вязала чулок для ребецн (а ведь Рейцэ давно уже сетовала, что, смотрите, дочь скоро девушкой будет – а вязать так и не научилась), рассказывая присевшим вокруг нее женщинам про всякие стародавние происшествия, про неслыханные морозы, каких уж теперь не бывает, про ужасные засухи и страшные снегопады в разгар лета, про вот такой вот град, проламывавший крыши, про падающих на землю рыб и лягушек, про ураганный ветер, обрывающий крылья у мельниц. Она выказала обширные познания в том, какие кушанья варят или пекут в богатых домах, размышляла о женских слабостях и недугах, о болезнях молодых рожениц и о всяком таком, что может знать только женщина, сама выносившая и родившая много детей. Все слушали ошеломленные: отроковица разговаривала с ними, как ровня и сверстница. Донесся скрип колес, карета остановилась, и реб Зорах Липовэр с семейством ворвался в дом. Он влетел в кухню, и Симэлэ поднялась со стула, отложила чулок и сказала:

– Зорах, я вернулась.

Женщины разразились рыданиями. Зорах смотрел на нее как одержимый…

Начался новый допрос, затянувшийся за полночь. Те, кто был при этом, рассказывали о той ночи еще многие годы спустя, и, как оно завсегда бывает, одни помнили одно, а другие – совсем другое. Споры вспыхивали и нередко кончались ссорой и руганью. Но в одном все сходились: та, что поднялась со стула навстречу реб Зораху, была не кто иная, как истинная жена его Эстер-Крейндл. Зорах не сразу пришел в себя – больше часа сидел и плакал, сиречь выл, скулил, ревел дурным голосом. Сын Зораха тут же назвал Симэлэ мамой. Сестры его так с наскоку не поддались, одна за другой они подступали к Симэлэ, пытались ее уличить, подозревая в ней проходимицу, желающую присвоить богатство их матери. Но постепенно они убеждались, что все рассказанное – правда. И прежде чем наступил рассвет, две дочери Зораха произнесли наконец-то это слово: «мама».

5

Зорах Липовэр и Симэлэ могли б сразу, не погрешив против Закона, стать под хупу, но со свадьбой еще подождали. У реб Зораха была еще одна дочь, Бинэ-Ходл, так вот эта Бинэ-Ходл заупрямилась – и хоть ты что: девица ломает комедию! Не верьте ей, этой Симэлэ, она наслушалась разговоров про Эстер-Крейндл. Где? В родительском доме. А может, сдружилась с какой-нибудь из служанок, работавших прежде в хозяйстве или на кухне у реб Зораха. Или просто она кишэфмахерша[71] или знахарка. Ведьма, про которых рассказывают, что они взбивают колтун в волосах у невест перед хупой. Или дыбэк засел в ней. Бинэ-Ходл, кстати, была не единственная, кто не поверил Симэлэ. Разведенки и вдовы, имевшие виды на реб Зораха, ну и, конечно, мамаши, мечтавшие выдать за него свою дочь, – те, молча, как сговорились не уступить этой Симэлэ, этой голи перекатной, хитрой лисе, которой взбрелось проскользнуть в чужой сад…

В общем, дошло это все аж до замосьцского раввина, и теперь уже он посылает за Симэлэ – новое, значит, расследование. И уж там ей, конечно, учинен будет самый въедливый, дотошный допрос! Придут прежние Эстер-Крейндл подруги, товарки, соседки, раз по десять на день заходившие к ней. А то – слыхано ль? – наглость какая, самозванство какое!..

Рейцэ, та как услышала, что замосьцские перхуньи задумали, как говорится, на цимбалы посадить ее Симэлэ, вдруг заявляет, что пусть реб Зорах будет-таки себе здоров с хозяйством своим и богатством, но таскать ее родное чадо по свету, дать над девочкой измываться она не позволит! Мэйер-Зисл, однако, имел на все это виды другие. Меламедство ему осточертело. Он давно грезил перебраться в Замосьц, в настоящий город, где живут настоящие толстосумы и разгульные их сынки – парни из ешивы! В Замосьце, между прочим, был погребок, пивоварня. В Замосьце играли в шахматы, сочиняли стихи, там вечно что-то ваяли, лепили, выпиливали, рисовали, задавали друг другу мудреные загадки и сыпали притчами… Мэйер-Зисл настоял – и Рейцэ, в конце концов, согласилась, чтобы он, так и быть, повез Симэлэ в этот Замосьц, но был при ней неотступно, ни на шаг от нее! Под это дело Мэйер-Зисл получил от реб Зораха приличненько гильденов – на дорожные то есть расходы.

Ну, приводят Симэлэ к замосьцскому раввину, весь город, понятно, уже собрался, но в бэздн, разумеется, попали не все. Сам Мэйер-Зисл с помощью своих сторонников позаботился о том, чтобы допущены были исключительно люди почтенные, истинные балэбатим. Рейцэ, собирая дочь в путь, отдала ей свое праздничное платье и шелковый платок на голову, и теперь стала Симэлэ словно ростом повыше и вся поокруглей, солидней. Вопросы посыпались сразу же, но Симэлэ на всё отвечала со знанием дела, с таким тактом и выдержкой, что даже те, кто пробрался сюда посмеяться над ней и потешиться, позатыкались. Во всем, что она говорила, не было противоречий, не было путаницы или фальши. Сама Эстер-Крейндл не смогла б отвечать обстоятельней и точнее. Сперва Симэлэ долго расспрашивали про мир иной. Она рассказала все по порядку: про свою гсисэ, про омовение тела, похороны, про то, как потом явился к ней ангел Думэ с огненным прутом в руке и спросил, как ее зовут. В нее, в Эстер-Крейндл, рассказывала Симэлэ, пытались проникнуть и укрепиться в ней черти, но Кадиш, который неустанно читали по ней, оградил ее неприступной стеною от нечисти. Затем Симэлэ описала, как ее повели на Суд Небесный, как взвешивали на чашах весов все ее прегрешенья и благие дела и как Сатана возводил китрэг[72] на нее, а святейшие ангелы – заступались. Припомнила встречу на том свете с отцом и матерью, с бабушкой, дедушкой и другими душами, давно уж обретшими успокоенье в раю. Симэлэ рассказала, что по дороге в Суд ей позволили заглянуть в два оконца – в ад и в рай. Когда Симэлэ стала описывать присутствующим малахэ-хаболэ – терновые лежаки, сугробы снега и груды раскаленных углей, где грешники то покрываются льдом от мороза, то поджариваются, раскаленные жерди, на которых подвешены вероотступники и вероотступницы – кто за язык, кто за груди, – крики ужаса вырвались у собравшихся. Даже скептики, даже лайдаки-зубоскалы затрепетали, когда Симэлэ начала им – поименно, одному за другим – передавать приветы от замосьцских гультаев, увязающих нынче в бочках смолы или бредущих пустынею ада с единственной целью: насбирать больше хворосту для костра, на котором самому же гореть. Привет передать попросили ее и мошенники, и блудодеи, изъязвляемые там змеями и скорпионами, терзаемые мышами летучими и драконами-пиперностерами. Всех грешников этих называла Симэлэ по именам, притом и таких, о ком в городе и память уж давно выветрилась. Это было невероятно: чтобы юная девушка, к тому же приезжая, стольких знала бы и про каждого помнила, на ком какой грех!

Потом Симэлэ обрисовала им рай. Золоченые кресла, колонны из бриллиантов, восседающие меж ними праведники с венками на головах – они вкушают нежное мясо Лэвйосэна или быка Шорабора[73], запивают тончайшим йаин-хамшумэр[74], в то время как ангелы им раскрывают таинства Тойры. Большой новостью было для всех свидетельство Симэлэ о том, что праведники в раю вовсе ногами не опираются на жен своих, как на скамеечку. Нет, нет и еще раз нет. Жены на самом деле сидят там рядом с мужьями, и даже – да, представьте себе! – ножки их стульев чуть-чуть повыше: вот настолько примерно! Замосьцские женщины, услышав сие, приободрились, конечно. Многие плакали. Некоторые смеялись и плакали разом. Реб Зорах закрыл руками лицо, но все равно было видно, как слезы у него струятся по бороде.

В сопровождении толпы близких и дальних родственников реб Зораха, его детей, соседей и знакомых Симэлэ отвели в дом Эстер-Крейндл – на главный экзамен, по пунктам: ведение хозяйства; отношения с родней; обращение с прислугой, с торговым людом… Расспрашивали про всяких нищенок и стариков, которым бывшая хозяйка носила в хекдэш[75] бульоны и каши… Симэлэ, однако, ни разу не растерялась, все она знала, все кругом узнавала. Дочери реб Зораха указывали ей то на один, то на другой комод или ящик шкафа – а комодов и шкафов здесь стояло немало, – и Симэлэ говорила, где какое лежит белье, где какие висят одежды, хранятся вещи. Из одного ящика достала дорогую расшитую скатерть и вспомнила, как Зорах привез давным уж давно эту скатерть из Лейпцига, постойте, это было ровно на следующий год после того, как он купил – вот оно! – это ружье в Праге на ярмарке. К пожилым женщинам Симэлэ обращалась на «ты», а одну из них вдруг спросила:

– А у тебя, Трайнэ, все еще покалывает под ложечкой? И только после обеда?

– Пешэ-Бейлэ, – спросила она другую, – ту кофточку с китовым усом, что я тебе подарила, – ты ее еще носишь?

– А ты, Ривке-Гутэ, как твоя язвочка на левой груди, не прошла?

Симэлэ даже начала добродушно подтрунивать над дочерьми реб Зораха:

– Ну что, все еще не переносишь запаха редьки? – спросила у средней. А младшей напомнила:

– А помнишь, как я водила тебя к доктору Палецкому и ты испугалась зайца?

Она помогла и женщинам вспомнить, кто какие слова над ней говорил, когда ее обмывали, а потом хоронили. И опять повторила, что безутешная тоска по ней мужа не давала костям ее успокоиться, и тогда Тот, Кто правит миром живых, смилостивился над Зорахом и возвратил ему душу любимой супруги. Симэлэ не без некоторой торжественности заявила, что умрет сразу же после смерти реб Зораха, ибо собственные ее годы уже, как известно, вышли, и живет она теперь только ради него. Это предсказание или, может быть, обещание очень всех тогда удивило: невозможно представить себе, чтобы юное такое создание пожелало уйти из жизни вместе со стариком.

Ожидалось, что разбирательство этого дела продлится несколько дней, однако все очень скоро убедились и в один голос заключили, что да, Симэлэ – истинная Эстер-Крейндл. Даже кошка в ней признала хозяйку – едва Симэлэ переступила порог дома, как она бросилась ей в ноги и начала тереться головой, тоскливо при этом мяуча. Служанки Эстер-Крейндл обнимали Симэлэ, целовали ее. Дочери, кроме, конечно, заупрямившейся Бинэ-Ходл, тоже бросились ей на грудь, рыдая и называя ее мамой. Сын смеялся и плакал, всячески выказывал ей почтительность. Внуки целовали у бабушки руки, а она раздавала им сладкие коврижки и орехи. И все-таки некоторые, и прежде всего Бинэ-Ходл, настаивали на своем: эта Симэлэ – лгунья, мошенница, или же дьявол вселился в нее и являет нам свои черные чары. Но их отругали, не особенно выбирая слова, даже чуть не поколотили. А реб Зорах Липовэр тут же назначил, посоветовавшись с Мэйер-Зислом, день свадьбы.

6

Свадьбу сыграли шумную. Ведь душа – душа Эстер-Крейндл, но тело-то, плоть – девичья! После свадьбы семейство Мэйер-Зисла перебралось в Замосьц, реб Зорах Липовэр обо всем позаботился, отдал им во владение дом, а самого Мэйер-Зисла сделал своим посредником в торговых операциях с помещиками. Дети Мэйер-Зисла, еще недавно жестоко и злобно издевавшиеся над Симэлэ, являлись к ней теперь раз в неделю пожелать доброй субботы, а она угощала их вином и миндальными хлебцами. Впрочем, самоё имя Симэлэ было сразу забыто. Даже Рейцэ называла ее не иначе как Эстер-Крейндл. Самой Эстер-Крейндл, когда она умерла, было уже за шестьдесят, и поэтому с Рейцэ она обращалась теперь так, словно это была ее дочь. Чудно было слышать, как она говорит ей «детка», «дитя мое», дает советы по кухне или насчет того, какую вещь как лучше связать, или вовсе наставляет ее в делах воспитания детей – в духе уважения к старшим. Мэйер-Зисл стал у нее своим человеком, можно сказать – незаменимым, поскольку она, подобно первой Эстер-Крейндл, занялась торговлей, и ни одной сделки реб Зорах не заключал без нее.

Вторую Эстер-Крейндл, как в свое время и первую, весьма почитали, постоянно просили то невесту сопроводить в синагогу, то сделать что-нибудь такое, для чего требовался ее большой опыт и авторитет. Люди думали, что она, выйдя замуж, тут же примется рожать детей, но вот прошел год, другой, третий, а она все не беременела. И еще замечать стали: возвернувшаяся на свет Эстер-Крейндл как-то слишком уж быстро старится, и это, конечно, истолковывалось в том смысле, что правы те, кто сразу поверил Симэлэ. Она вся раздалась, располнела, на шее появились морщины и складки, одеваться она стала в какие-то старомодные жупицы с фалдами и шлейфами, в шубы с высокими плечиками. Молодухи попробовали было с ней сблизиться, подружиться, но она сразу же дала им понять, что они ей неровня и не сверстницы. И даже стала надевать, когда к месту, гзэйрэ-копку[76] с вуалью.

Вообще-то не принято как-то, чтобы молодые женщины ходили молиться в вайбэршул[77] всякий день. Новоявленная Эстер-Крейндл каждое утро туда направлялась, в руках держа сидэр и тхинэс[78]. На рошхойдэш[79], в канун Йом Кипура она появлялась там вместе с матронами в годах, а в месяц элул и в месяц нисан, в дни, когда по обычаю люди навещают родительские могилы, Эстер-Крейндл вторая, безутешно распластавшись на холмике земли, где лежала первая Эстер-Крейндл, давилась слезами, голосила и просила прощения, а люди вокруг стояли и смотрели, как покойница пришла плакать и молиться с «Майнэ-лошн»[80] в руках над своей же могилой…

Время шло, Зорах Липовэр состарился, здоровьем стал слаб и всю торговлю передал в руки жены: сын его был, как сказано, к делу этому неспособен. Но поскольку женщина – это все-таки женщина, и не может она во всем заменить мужчину, – основная часть сделок легла на плечи вечно бодрого Мэйер-Зисла. Он уволил прислугу и старых работников и нанял в хозяйство новых, молодых. Дело поставил на широкую ногу, и если реб Зорах Липовэр, бывало, кланялся каждому помещику, сгибал спину перед что ни есть завалящим господинчиком, то Мэйер-Зисл сам надел господский кафтан и соболиную шапку, обедал с высокими чинами, пил вино с ними и ходил на охоту. И называли его уже не Мэйер-Зисл, но «господин посессор». Эстер-Крейндл, правда, не раз ему выговаривала: негоже, дескать, еврею так забываться – это вызывает досаду у гойим, да и деньгами сорить не резон. Но Мэйер-Зисл и ухом, бывало, не поведет. Потом перестал заходить к Рейцэ в спальню, а злые языки распустили слух, что вроде шашни завел он с графиней Замойской.

Мэйер-Зисл поздно вставал по утрам, выпивал натощак бокал вина. Люльку только с янтарным курил мундштуком и серебряной крышечкой. Когда пьян бывал – разбрасывал мелкие деньги крестьянам, точно истинный граф. Ездил верхом или усаживался в колэс, в шикарную карету, запряженную в шестерку цугом. Сыновей своих он отправил учиться в Падую. Дочерей повыдавал за магнатских сынков из Богемии. В бэйскнесэс он ходил только на Йомим-нэроим. Как-то раз он повздорил с одним дворецким из-за распутной некой нэкейвы, и оба ушли на луг с пистолетами. И Мэйер-Зисл весьма ловко вогнал тому пулю под дых.

К этому времени Зорах Липовэр лежал уже на смертном одре, а Эстер-Крейндл, не отходя ни на шаг, проводила ночи у его изголовья. Умирал Зорах долго и тяжело, а когда все было кончено, Эстер-Крейндл всем телом упала на мертвого, вцепилась в него и никак не давала убрать. И явившимся из хэврэ-кэдишэ силой, да, силой пришлось ее оттащить.

В свое время она, то есть Эстер-Крейндл вторая, сама же себе напророчила, что умрет за мужем вдогонку, но тогда мало кто обратил на это внимание, а теперь и вовсе уже позабыли. С похорон Зораха Эстер-Крейндл вернулась домой вместе с детьми его, и начались семь дней шивэ[81]. Зорах умер глубоким уже стариком, так что отпрыски его не слишком скорбели, и, сидя в носках на низких скамеечках, обсуждали насущные свои дела. Известно было, что Зорах оставил завещание, но где оно? Зорах, предположительно, отписал там вдове гору золота, и теперь следовало поскорей, своевременно, начать тяжбу. Даже те из них, кто недавно еще называл ее мамой, отворачивались теперь от нее. Так и сидели – избегая с ней встретиться взглядом. Эстер-Крейндл держала в руках отворенную Книгу Иова на иври-тайч, в который раз в жизни читала историю этого бедолаги и родных его. Она читала и плакала. Бинэ-Ходл, слезинки не уронившая во все долгие дни и недели, пока отец умирал, да и после, на похоронах, – Бинэ-Ходл пробормотала:

– Божья воровка.

– Дети, я хочу с вами проститься.

Бинэ-Ходл подняла брови:

– Тетя отправляется куда-то?

– Да, этой ночью. К вашему отцу.

– А… Ну-ну… Поживем – увидим…

Потом все ужинали. Эстер-Крейндл к еде не прикоснулась. Она стояла у восточной стены, била поклоны, молилась, колотила себя в грудь, как на Йом Кипур. Рейцэ возилась на кухне. Мэйер-Зисл еще раньше устремился в пивную. Эстер-Крейндл пошла в спальню и попросила служанку приготовить постель. Наглая девка пробубнила в ответ, что хозяйка могла бы прилечь в другом месте, а не там, где хозяин испустил свой последний вздох. Где, мол, фитилек в лампаде горит и стоит стакан воды с мокрым платочком, которым душа умершего может время от времени освежить себя. Да и что это вообще за желание – провести ночь в комнате, откуда намедни покойника вынесли?..

Эстер-Крейндл откликнулась:

– Исполняй, что велено!

Служанка послушно все сделала. Эстер-Крейндл разделась, легла в постель – и тут лицо у нее сразу стало меняться, пожелтело и сморщилось, как у старухи. Домашние заподозрили что-то неладное, сбежались. Послали за доктором, но Эстер-Крейндл угасала на глазах. Стоявшие у ее кровати рассказывали потом, что она стала как две капли воды похожа на первую Эстер-Крейндл. Когда та умирала, она лежала точно так: тихо, с невидящим взглядом, а когда ее окликали – никого не слышала, не отзывалась. Пробовали влить ей ложку бульона в рот, но все выплеснулось обратно…

И вдруг Эстер-Крейндл издала стон и разом опростала душу. Бинэ-Ходл припала к мертвой и заголосила:

– Мама… Святая…

Похороны были пышные. Омывали Эстер-Крейндл из серебряной ложки, не забыли и про желток. Саван шили самые почтенные жительницы города. Раввин произнес над ней хэспэд[82]. Похоронили Эстер-Крейндл вторую рядом с первой. После похорон Мэйер-Зисл принес раввину два завещания. В одном завещании Зорах Липовэр оставлял жене три четверти своего состояния. В другом – Эстер-Крейндл вторая поручала вложить третью часть своей доли в недвижимость, а две трети завещала Рейцэ и детям. Мэйер-Зисл был апотропусом, опекуном.

Если раньше находились еще не поверившие в то, что душа Эстер-Крейндл переселилась в юную Симэлэ, то теперь ее смерть – сразу после кончины Зораха – неоспоримо доказывала, что девушка не лгала. Бинэ-Ходл ежедневно ходила на кладбище и, упав на свежую могилу, плакала и просила у покойной прощения. Сын Зораха неустанно читал Кадиш по ней. Рейцэ на сей раз сидела шивэ вместе с осиротевшей семьей реб Зораха.

После смерти Зораха сыновья его попытались заняться торговлей, но дело у них не пошло. Вскоре умерла Бинэ-Ходл, и Мэйер-Зисл оказался единственным распорядителем богатств, оставшихся после Зораха, всех его предприятий и лавок. Однако без советов и опыта Эстер-Крейндл второй быстро все развалилось: Мэйер-Зисл выдавал ссуды явным банкротам, товары закупал втридорога, а продавал по дешевке, вложил большой капитал в строительство имения – настоящего дворца для себя, устраивал гулянья и задавал пиры, ходил на скачки, взял привычку биться об заклад, затевал тяжбы – на манер избалованной шляхты. Он даже стал забывать идиш-лошн и все по-польску, как с гороху, трещал. Все чаще ему приходилось скрываться от кредиторов и королевских инкассантов – бессердечных налогосборщиков.

Как-то ночью жители Замосьца проснулись от волчьего воя. Евреи, ясное дело, закрылись в домах, а гойим зажгли фонари, вооружились кольями, палками, ружьями – и вышли на зверя. Погнались за ним было – но волк исчез в темноте. Только слышали, как он где-то там сквернословит, матерится по-польски – верный признак, что оборотень. Люди – кто убежал, кто осенял себя крестным знамением, кто заговоры шептал. Выстрелили наугад. Раздался ужасающий крик. Оборотень поднялся на задние лапы и побежал, потом упал, стал по земле кататься, снова вскочил, побежал и упал – и в момент издох. А когда подошли к тому чудищу, то и сразу признали в нем Мэйер-Зисла. Он лежал босой и без шляпы, в шубе на голом теле и с дыркой от пули в груди.

7

Прошли годы и годы. Камень над могилой первой Эстер-Крейндл покосился и теперь опирается о надгробье Эстер-Крейндл второй. Над могилой реб Зораха выросла верба. Рейцэ умерла в приюте для нищих, в хекдэше. Все ее падчерицы и пасынки окрестились и поразъехались в дальние страны. От имения реб Зораха Липовэра ничего не осталось, но в Замосьце, Билгорае, Янове и Красноставе и даже в Люблине люди до сих пор вспоминают историю о юной девице, которая легла спать как Симэлэ, а проснулась – Эстер-Крейндл. Какой-то бадхэн даже песню про то сочинил. Ее пели в мастерских белошвейки. Долгими зимними вечерами над всем этим размышляли девчонки и задумывались женщины за рубкой капусты, или за сбором перьев для наволок, или просто рассевшись кружком со спицами и чулком. А то и мальчишки в хэйдэре страшным шепотом друг другу рассказывали про какую-то Симэлэ, превратившуюся в Эстер-Крейндл.

Ну что, а потом появились в Замосьце и в Щебжешине просветители, и они-то всем разъяснили: сплошной обман и мошенничество. Смеялись над Зорахом Липовэром и его семейством: зачем-де они дали себя одурачить? И ведь кто их – подумать! – за нос водил-то: соплюшка, девчонка-хитрюшка. А придумал все это – по их словам – Мэйер-Зисл, которому больно уж захотелось уйти из меламедов, а заодно, конечно, сграбастать состояние Зораха. Впрочем, каждый из них, из умников, судил на свой лад. Один добрел до того, что, мол, Мэйер-Зисл, сей жуткий распутник, вошел в сговор и тайную связь с падчерицей и научил ее, как дураков этих, значит, вокруг пальца… Другой же считал, что это был замысел Рейцэ и что она именно подготовила Симэлэ – сообщила ей разные секреты и тайны умершей Эстер-Крейндл. Нашелся в Замосьце еще один просветитель, доктор Эттингер, тот сказал: «Чтобы еврейка, уже похороненная на кладбище, воскресла и возвратилась к мужу – это, конечно, чудо. Но чтобы четырнадцатилетняя девочка одурачила всех вместе замосьцских мудрецов-хухэмов – сие чудо премного значительней, ибо Замосьц, известно, – не Хелм!»

Ну, допустим, все они правы, но тогда как понимать, что Симэлэ неспособна была забеременеть или что она умерла сразу в ночь после похорон Зораха? С Малхамовэсом[83] контракта ведь не подпишешь…

Мир полон загадок, разгадок своих не имеющих. Писано: даже Илия не ответит на все вопросы и заморочки. Сам Бог на седьмом небе не находит, может, ответа на все, про что можно спросить. Оттого, наверно, Он и прячет лице свое.

Кол наклоняется,

Кол выпрямляется,

Наша сказка кончается.

Вожделение

Зеркало

Монолог беса

[84]

1

Эта сеть – как Мафусаил стара и как паутина мягка, вся – в прорехах и дырах, а еще и сегодня нет надежней сети на свете. Устанет бес за вчерашним днем гоняться или в подветренных крыльях мельницы кувыркаться – устроится в зеркале, как в засаде паук, и сидит, и можете не сомневаться: муха в невод его попадется! Дал Бог женскому роду кокетство, особливо молоденьким и красотой наделенным, особливо ж – богатым и разумом не сверх меры обремененным, у которых к тому же пустого времени много, а развлечений – половицы считать от окна до порога.

Нашел я такую бабенку в Крашнике, городке захолустненьком, страшненьком. Отец деревом промышляет – по лесам разъезжает. Муж – в плаваньях: плоты в Данциг сплавляет. У матери на могиле ветры траву пропылили. Вот она, Цирл, так ее звали, и слонялась одна по дому, кругом старые сундуки, лари, обитые кожей, альмер дубовый на ножках изогнутых, а в нем книжки в шелковых переплетах. Старуха служанка глуха, а молодую горничную одна занимала повесть: всё с клезмэром, с музыкантишкой то есть, сидит смехоёвничает – со смехом чаёвничает… Нет у Цирл подруг – и откуда бы вдруг, если в Крашнике женщины ходят в мужских сапогах, сами мелят пшеницу на жерновах, щиплют перо, варят юшку, беременеют, рожают мальчонку либо девчушку, тянутся стаями за похоронами этакими воронами. О чем было ей, Цирл, красавице, выросшей в Кракове, ценительнице искусств и книголюбке, – да о чем было ей разговаривать с местными этими чучелами, с раками в юбке? Лучше раскрыть томик немецких стихов, сесть что-нибудь вышивать по канве бисером – Моисея с Ципорой, Давида с Вирсавией, Артаксеркса с царицей Эсфирью. Роскошные платья, напривезенные супругом, душнели в шкафу; бриллианты и жемчуг мерцали во мраке шкатулки; шелковых ее рубах, панталончиков с кружевами, под тугой платок убранных огненных грузных волос – никому видеть не довелось, вы скажете – супруг, но: днем – день, недосуг, а ночью – темно.

Зато была у Цирл своя комнатка на чердаке, «будуар» она у нее называлась, и висело там зеркало голубое – вода перед заморозью, перед тем, как стать льдом, – с легкой трещиной посередине, в позолоченной раме, украшенной львами, змеями, розанами, венцами и чудищами-пиперностерами. На полу перед зеркалом мохнатилась под босыми ногами медвежья шкура и стояло кресло с подлокотниками из кости, с плюшевым красным сиденьем.

И что может быть сладостней, чем посидеть в этом кресле раздетой, голой, вороша боком ступни жестковатую шерсть и любуясь: вот какая ты есть! Кожа – атлас, груди – два упруго наполненных бурдючка, волосы – как в закат водопад, живот нежен и узок, ноги – стройные и высокие, как у индусок. Часами, бывало, сидит, наглядеться не может, и – хоть заперта дверь на крючок и задвижку – так и видит: входит в комнату принц. Или воин. Или охотник. Или поэт. Известно: все подспудное в мире желает вылезть на свет. Тайнам надоедает быть тайной, секретами. Любовь так и ждет, чтоб ее выдали, предали. Святость – белые разметавши воскрылья, ждет, чтоб ее осквернили. Небеса и земля поклялись, чтобы в мире что ни случалось – плохо кончалось.

Ну, я как набрел на эту красулю, сразу понял: моя. Только немного терпения. И вот – летний день, и опять она голая в кресле раскинулась, разглядывает свой левый сосок и вдруг в зеркале видит меня – черного, точно что ком смолы, длинного, как лопата, уши ослиные, рога козлиные, нос как у хрюшки, рот лягушки, ниже рта – борода. Глаза – пара зенков, без белков. И так она оторопела, что испугаться забыла. Ей «Шма, Исраэль» кричать, а она, дуреха, смеется:

– Ой, какой же ты страшный!

– Ой, – из зеркала ей отвечаю, – как ты прекрасна!

Похвалка моя ей понравилась.

– Ты, – спрашивает, – кто такой?

– Не бойсь, – говорю, – я бес, но не полный. Я – леший. Пальцы у меня, видишь, без ногтей, рот – без зубов, руки – тягучки, совсем как лакрица, рога – мякушки, воском готовы пролиться. А сила моя – в сладкоречье. Я – бадхэн, шут, беру шуткой да флиртом, штука я, как говорится, с вывертом. А желаю я отныне разгонять твое унынье, бо все время ты одна, мне печаль твоя видна…

– Где ж ты был до сих пор?

– В спальне у вас, за печкой, где сверчок свирчит, мышь сухой веткой лулева шуршит, трутся прутья вербы сонно, выколоченная хойшайна[85]…

– Чем же ты занимался?

– На тебя любовался.

– Ой, и давно?

– Да не очень. Со свадебной ночи.

– Хм… Любовался… Чем же ты там питался?

– Благоуханием твоего тела, сияньем волос, светом глаз, грустью лба.

– Ну ты и льстец, и подлиза! – говорит она. – И в кого ж ты такой уродился?

Тут я и рад, понаплел ей сплошь чушь: отец мой, вишь, был золотарь, мать – ведьма. Спаровались они, значце, в погребе, на мотке гнилого каната, чи проволоки. А я – выблудок их. Жил я поперву на горе Сеир, в городке лапитутов, в кротовой норе. Но потом эти черти прознали, что отец у меня человек, и меня прогнали. И стал я скитальцем, бродягой несчастным. Ведьмам со мной не в охотку, бо на мне пятно – отблеск бэнодэма, сына человеческого. А жены людские, дщери Евы, духа моего избегают. Собаки на меня лают, дети, стоит мне показаться, плачут. А что во мне страшного? Зла никому не чиню, и впредь не начну. Мне бы только смотреть на прекрасных супружниц, а если какая со мной освоится, свыкнется, посидеть, поболтать с ней, словцом перекинуться…

– О чем? Умных женщин так мало…

– Да ну… Умные в раю – скамеечка у ног красавицы.

– А моя ребецн учила меня наоборот.

– Твоя ребецн врет. Да и то сказать – откуда ей знать? По книжкам? У этих писак вот такая вот головенка – как у моли или клеща! Только вторят друг дружке, с гороху треща и прелестниц пугая – настоящие попугаи! Ты меня спроси! Ум – это только здесь, до первого Неба, а оттуда и выше – все красотой, все желаньем и страстью дышит. Скажем, ангелы вот – совсем безмозглый народ. Херувимы – не могут одолеть простой счет. Серафимы – те возьмут совочек и играют в песочек. Оралимы – под Кисэ-хаковэдом, перед Троном Господним пасутся, как стадо овец. Сам Бог-Отец Саваоф умом не силен. Усядется он и тянет Лэвйосэна за хвост. Слишком уж прост, быку Шорабору дает себя облизать. А то сам начнет щекотать Великую Богоугодницу, между нами сказать – большую негодницу, и потом она яйца кладет: мириад штук в день, ну-ка – в год? Причем многие из этих яиц – звезды…

– Врать-то брось ты! Потешаешься надо мной?

– Кто над тобой потешается, пусть у того потешка на носу вскочит и залупается! Был я потешник – весь вышел, теперь мое дело – либо все как есть говори, либо помалкивай да сопи в две ноздри.

– Ну а как у тебя насчет этого… насчет детей?

– Я, госпожа моя, – мул. Весь наш род собою замкнул. Но – бывает спросону и потянет к женскому лону. И очень даже могу, если кто из них рад, облегчить одинокую женщину – на свой, правда, лад. Бо извращенье, разврат – мое святодейство, молитва моя – богохульство, ересь – хлеб, вино и пьянство – священнейший стих, гордыня – мозг костей моих. Ну а вообще-то я умею две вещи: похабничать и кривляться.

Она засмеялась и говорит:

– Нет уж, не для тебя и подобных тебе родила меня мать. Ступай откуда явился. И лучше подобру-поздорову, не то приведу кишэфмахера, – говорит, – он тебя заговорами вытурит.

Я говорю:

– Турить меня незачем, обойдемся без знахарей. Я не из тех, кто навязывается, прощевай, сами уйдем…

И моя рожа рассеялась в зеркале – как дым.

2

Семь дней не показывалась Цирл в своем будуаре. Я сидел себе в зеркале и дремал, ждал, когда любопытство возьмет в ней верх. Сеть раскинута, жертва уже на подходе, никуда ей не деться. Позевывая, я обдумывал впрок – то один, то другой будущий фортель. Таковых вообще-то немало: можно, к примеру, в брачную ночь отнять силу у жениха. Можно трубу в синагоге забить. Или у магида, проповедника, скажем, из Триска, благословенное в пятницу вечером вино скислить! Или у той благой девы из Людмира колтун на голове заплести. Или в шойфэр забраться, а как возьмется балтэйкэ трубить… Или чтоб в Хелме у того хазана глотка – только он распоется – вдруг отказала… Да мало ли дел у беса, а уж в канун Йомим-нэроим, когда даже рыба в реке трепещет, от страха дрожит… Подремываю, значит, грежу, всякая, как говорится, лунная накипь в голову лезет или семя индейского петуха, и вдруг – фу-ты ну-ты, ха-ха, входит моя раскрасавица! И глазами ищет меня, но меня конечно же нет. Смотрит в зеркало, но я, понимаете, сдох. «Примерещилось, – слышу, бормочет, – привиделось… Сон наяву… Ну и дела…» И сбрасывает с плеч халатик и остается в чем мать родила.

А я ж знаю, что муж ее в пригороде возок сучьев попу сдавал, с ранья, считай, за бесценок попустовал, а до этого ночью свою справу с Цирэлэ справил, она еще загодя в микву сбегала. Но ведь как в Гемаре писано: жену злоохочую, как желоб дождем, не наполнишь…

Ах, ей скучно, этой Цирэлэ-Рэйзэлэ, ей меня не хватает, глаза полны грусти. Моя! Моя! Уже в преисподней розги готовят, огонь под котлом разводят, черт-истопник, сам не грешник, собирает щепу и валежник. Все на месте: вот сугроб снега, вот груда углей; вот крюк подъязычный, а вот щипцы для грудей; вот мышь, печень грызущая; вот глиста, желчь сосущая. А певчая моя птичка порхает, судьбы своей близкой не знает, ей и во сне не приснится такая жуть – и сидит она, и поглаживает то правую, то левую грудь. Ниже томный взор опустила – разглядывает живот, еще ниже – свой медальончик, тот самый, вот-вот, еще ниже – ах, что за пальчики на ногах! Чем бы заняться, думает, немецкую книжицу, что ль, почитать? Ногти пилочкой пополировать? Можно волосы распустить, как у феи у дикой. Муж ей духов понавез – и несет от нее розовой водой и гвоздикой. А вот и последний его подарок – коралловая нитка на шее. Да ведь что есть Ева без Змея? Что благовония Рая без вони? Солнце – без тени? Бог – без Сатаны? И очи у Цирл желанья полны. Она вожделеет, алкает. Меня призывает. День такой солнечный, долгий, а в сердце – томленье, ожиданья осколки. Вновь и вновь ищет меня и зовет, и глазами, как курва, играет, и – ах, вот оно что – она и заговор знает: ветер-ветр, лети со склона; черный кот, приляг у лона; лев всех рыб сильнее в мире, плоть мою бери, Берири!

Только она это имя произнесла – я перед нею. Лицо ее озаряется светом и радостью.

– Так ты не ушел?

– Ушел… Сейчас вот вернулся.

– Где ж ты был?

– А где перец черный растет. В замке шлюх, рядом с дворцом Асмодея.

– Опять надо мной смеешься?

– Глаз моих светоч, не веришь? Отправимся вместе! Сядешь мне на плечи, ухватишься за рога, а я крылья раскину и понесу тебя над горами и долами, а?

– Да я голая.

– А там одетых и нет.

– Муж не будет знать, где я.

– А он и сейчас не знает.

– А долгое ль путешествие?

– Короче мгновенья.

– И когда ж возвращусь?

– Туда кто попадает, вернуться назад не желает.

– Вот как? Чем же буду я там заниматься?

– На коленях у Асмодея сидеть, заплетать косички в его бороде, есть миндаль, запивать медком.

– А потом?

– Ну, станцуешь ему, на щиколотки подвесят тебе колокольца. Лапитуты закружат в вихре тебя…

Вижу: хочется ей, да колется. Не напираю, мечтательно так продолжаю:

– Понравишься моему господину – сам возляжет с тобой, а нет – отдаст тебя слугам-рабам, они за ним ходят толпой по пятам.

– А утром?

– Утра там не бывает.

– И ты тоже по… будешь со мной?

– Возможно. Если только ради тебя. Обсосу косточку, как говорится.

– Бедный ты бедный. Правда, мне тебя жалко, бес. Но все равно никуда я с тобой не отправлюсь!.. Ишь ты, понравлюсь я его господину – или не понравлюсь… Да у меня есть муж! У меня есть отец, золото, серебро, жупицы, шубы, туфельки на каблуках – самые высокие в Крашнике!

– Жалкие все вы святоши… Жалкие грешники…

– Да! Я – дочь и жена!

– Все ясно… Прощай!

– Постой… А что я должна?

– Во – о–о… Вот это разговор. Приготовишь корж из белой муки. Вобьешь в тесто яйцо, чтоб желток с кровинкой. Добавишь сальца топленого, да свиного жирка, да рябиновой, покрепче, настоечки. Испечешь все это на углях в субботу. А когда случится у тебя нечистая ночь, подманишь его, муженька, к своей коечке, того-сего, а после всего дашь отведать ему пирога. Скажешь: ешь-ешь, купила, мол, втридорога. Да вином раззадорь, а потом усыпи его. Как уснет – отстриги ему полбороды и правую пейсу. Ты не бойся. Все золото выгреби, векселя сожги, ксубу в клочки разорви. Украшенья свои и камешки под окно подбрось гою – местному свинобою. Это будет подарок мой свадебный месье Сатане. И сразу ко мне. Путь наш проляжет от Крашника до пустыни – над полями поганок, над лесами вурдалаков; над руинами Содома, где змеи возносят Творцу свои гимны, а гиены, заслушавшись, вертят задами; где вороны проповедничают, а разбойники добродейничают. В той пустыне уродство – красота, кривизна – прямота, злодеяние – благом вознаграждается, милость – карается. Там пытка, страх и судилище – театр, веселое зрелище. Мода – вянет быстрей травы. Авторитеты лопаются как мыльные пузыри. Болтология там – синекура, тот пан – кто треплется ловко. А ценнее всего – насмешка, издевка! Чуть что – рога соседу в бока: не зевай, не валяй дурака!.. Так что, красотка, поторопись: жизнь коротка!

– Мне страшно, бес, я боюсь…

– Все боятся, а к нам всё ж изволят являться.

Она что-то еще хотела спросить, отговорку или отсрочку себе испросить, но я – раз! – и рожа моя пропала. Этот способ проверен и прост… А она прижалась губами к зеркалу и поцеловала меня… Под хвост.

3

Отец плакал, муж рвал пейсы на обеих щеках, прислуга обшарила все амбары, дровяной сарай, погреб. Свекровь потыкала палкой в печной трубе. Балэголы и мясники отправились в лес, всю ночь жгли факелы, звали, окликали, а родичи навзрыд орали: «Цирл! Где ты, Цирл?» Эхо, взлетев, кувыркалось по верхушкам дерев. Заподозрили нашу красавицу даже в смертном грехе: а не в церковь ли подалась, там и спряталась? Но поп Христом их поклялся, что, кхе-кхе, во храме не обреталась. Посылали за кишэфмахером, посылали за старой гойкой-колдуньей, что на воске гадает, за мужиком, что показывает в черном зеркале: кто так запропастился, а кто умер. Помещик – дал собак, те пробовали взять след, но ежели я что забрал – того на сем свете нет! Я летел уже, крылья раскинув, Цирл что-то мне там физдипела, но я глухоухим прикинулся – про что еще говорить! Покружил над Содомом, повисел над Лотовой жинкой: три быка облизывали ей нос. Сам Ной в пещере сидел с дочерьми – бухой в стельку, как Лот! В мире призрачном, так называемом «здешнем и грешном», все вокруг изменяется, но нас это все не касается. Для нас все остается, как было – время застыло: Адам еще гол, Ева чего-то такого желает – сама еще толком не знает; Змей ее соблазняет; Каин Авеля убивает; потоп разливается; слон в ковчеге с блохой спознается; евреи глину в Мицраиме месят; Иов коростой покрылся и в язвы ногтями лезет – так и будет чесаться до скончанья времен!

По обычаю прежде, чем сбросить грешника в ад, затевают игру, театр, маскерад. Сгрузил я кралю свою на горе Сеир, тороплюсь в сортир, а она мне:

– Куда же ты, бес?

Я ей:

– Стой и жди здесь!

Потом присел на вершине скалы, навроде дохлого нетопыря, и почем зря блещу двумя бельмами. Земля далеко внизу бурая, небо над нами желтое. Бесы, гляжу, хороводятся, стоят кружками, помахивают хвостами. Две черепахи целуются. Камень-самец и камень-самка похабно паруются. Появляется Шаврири, следом – Берири. Шаврири – этаким щегольком с погнутой шпагой, весь пышет отвагой, а сам дураком дурак, на голове островерхий колпак, ноги гусиные, бороденка козлиная, нос под очками – вроде клецки, и говорит по-немецки. Берири – то он обезьянка, то попугай. То он крысой прикинется, то он летучая мышь. Кыш!

Шаврири кланяется всем в пояс, выступает вперед и поет:

Хаца-плаца,

вот и наша цаца!

Ближе, Цирл, ближе к сердцу,

приоткрой нам свою дверцу —

там записочку найду,

ах, как манит в запись ту!

Он хочет обнять ее, но Берири кричит:

– Не давай ему, этому пугалу, не давай ему воли – не оберешься вони! Под колпаком у него парша, а в штанах – ни шиша! Нужна ему бабенка – как выхолощенному мошонка. Он уже тысячу лет – аскет, покружит-походит, а потомства не производит. У него и отец был неспособный, и от этого очень злобный. А мамаша его еще девочкой поторговывала своей плёночкой. А дед у него – знаменитейший был Шел-Импот! Вот! – выбери лучше меня, я – Берири, у меня и своя избушка, и рядом – пивнушка. Бабка моя была прачкой у Прегрязной Наамы-виньетчицы. Мать ухаживала за девкой Балшема, когда та ходила по-большому. Отец, мир праху его, жил заложником у раввина сего за нужником.

Шаврири тянет ее к себе, Берири – к себе. Каждый как дернет – клок волос в лапе. Видит Цирл: попалась, зря не верила маме и папе. Да как заорет:

– Рятуйте!

– Это что еще за шалахмонэс-подарочек? – вопрошает Гневливый сурово.

– Да так, бабенка одна. Корова. Голяком, как Вашти.

– Ну, так уважьте!

Выскакивает оборотень:

– Ой, кто ж эта девушка, красоты такой необлядной?

Церемониймейстерша, вся распатланная, с луженой глоткой:

– Надо б ее на кошерность проверить, как там с этим, все гладко?

– Если что – подлечим. Эй, могильщик, возьми у нее на пробу легкое или печень.

– Караул! – вопит Цирл.

– Нечего-нечего… С воплями, барышня, ты, як то кажуть, припiзнилась. Теперь тебе, как говаривал некий из Пизы гонец, конец: пойдешь на жаркое и на холодец.

– Мамочка! – плачет Цирл и таким ором заходится, что эхо по всей пустыне расходится. Лилис просыпается, с ее грудей сбрасывает свою бороду Асмодей. Та высовывает голову из пещеры, глазея. Каждый волос – змея.

– Чего она, сука, глотку дерет?

– Ей тут, видите ли, пупок оцарапали чуток.

– И соли туда не забудьте… Ишь ты, пупок!

– Да спустить ей немного жирок…

Тысячи лет этим играм, но чернявой братве еще не надоели. И все знают здесь свои роли. Каждый бес имеет свой интерес. Каждый шут со своим делом тут. Кто ущипнет, кто когтем ляжку кольнет, кто перси царапнет, кто за передник, а кто за пердельник цапнет. С мужским-то полом грешникам вытерпеть еще как-то можно: самцы – хоть и черти, и терзают, да не до смерти. А вот ведьмы когда приступают – те пощады не знают: голыми руками таскай им кипящие горшки с потрохами; не сгибая пальцев, заплетай косичку меж рожками у их мальцев; без воды постирай их мерзкие простыни и наволоки с подушек; в горячем песке налови им лягушек; сиди взаперти, а пройдись в то же время снаружи; лезь в микву, а выйди оттуда сухой – как гусь из лужи; из камня им маслица взбей; бочку разбей, а вино не разлей! А праведницы в раю знай задницу греют свою, поразваливались, как в борделе, каждая поверх постели, на грешниц поглядывают и одну за другой по одной похаивают. А праведники – те в креслах плетеных расселись, как на балконе, мудрствуют, хохмами сыплют, нюхают табак, разъясняют друг другу – всяк на свой лад – «Маавар Йабок».

Есть ли Бог? И в самом ли деле всемилостив он – Эйл Рахум? И ему ли пришло на ум этот мир сотворить? И может ли быть, чтобы он дал Закон этот – Тору? Придет ли Мессия, а то разговору… Вострубит ли Илия на шойфэре своем, на Масличной горе, возвещая с высот ее горних тхиес-хамэйсим – воскресение из мертвых? Сразится ли Всеблагой с Нечестивым, зарежет ли Бог Сатану? Или верно Дьявол предрек, всех в бараний, мол, рог согну?.. Да ну, что мелкий бесенок знает про то, кто чем заправляет? И то сказать, будешь много знать – не успеешь бока подставлять… Мое свойство: верю в ересь, в еврействе она называется «апикорсим» – эпикурейство. Так вот: ничего, кроме атомов, нет; дикий гриб – белый свет. Такая чернилка, в ней дырка-макалка; чернила пролились, вон клякса ползет – вверх, вниз, взад, вперед; клякса – суть бытия: глянешь слева – Эдем, глянешь справа – Голгофа; всё – в одной кляксе, от А до Я, то есть от Алэфа до Тофа. Время окоченело. Одна эпоха сменяет другую, а Вселенная – все то же тойу-вовойу. Впрочем, кто знает? Всяко бывает. Может, и праведен человек, и выберется из ямы? – когда-нибудь перед самым Концом Времен, перед ахрис-хайомим? Но пока что – командуем мы, так что, люди, лэс дин вэлэс дайен – несть законов, ни судей. Хоть ты трижды муку просей – полон помол отрубей.

Ну а я, бедный Мукцэ бэн Пигл, погань-срань невсубботняя, сижу себе опять в зеркале, скучаю, таращу буркалы: новую бабочку поджидаю – жертву для Дьявола, бо тую Цирл уже наша компашка схавала. Как говорит Йосеф дела Рейна, «не выбрось нечистого, покуда не имеется чистого»… Бог – это вечное Тейку, вечный вопрос без ответа, Сомненье Сомнений. Ситрэ-Ахрэ – Дьявол и злобные духи – мерзость, конечно, и быть тут не может двух мнений. Но у них сила и власть. Они назначают кару. Бар вэшэмá – уж лучше определенность, чем невесть что на авось. Я учился в хэйдэре и знаю Гемару.

Смерть Мафусаила

Был жаркий, изнуряющий летний день, и Мафусаил почивал в своем бедном шатре. Путь жизни его был долог – старику перевалило за девятьсот. Он лежал непокрытый, только чресла его обнимал легкий пояс из свежих переплетенных листьев. Старик то и дело приподымался на своем ложе – на груде оленьих, козьих и бычьих шкур – и тянулся слабой рукой за кувшином, чтобы отпить глоток тепловатой влаги. Зубов во рту давно не было, щеки глубоко провалились. В молодые некогда годы он славился своей силой, мужчина был крепкий, но, когда тебе за девятьсот, ты, конечно, уже не тот. Тело ссохлось, кожа задубела, и по ней пошли сплошь коричневые разводы, должно быть, от солнца. Волос совсем не осталось, нигде и ни на груди, руки и ноги в каких-то шишках, узлах, жестких вздутых наростах. Кости выпирают торчком, ребра – как обручи на растресканной бочке, нос – горбовидный обломок хряща.

Мафусаил лежал в забытьи – не спал и не бодрствовал. Со стороны могло показаться, что от зноя он впал в беспамятство, что-то бормочет, несет несусветицу. Но ум его был ясен. Он хорошо сознавал окружающий мир и в этом мире себя, такого старого Мафусаила, сына Еноха, того самого Еноха, который не умер, а был взят Господом на небеса. А случилось оно, как известно, у всех на виду, и свидетели сего происшествия были весьма многочисленны – жена Еноха и разного возраста чада его. Шел себе по полю – он любил гулять по полям – и вдруг пропал. Это видели все, но одни полагали, что земля под ним провалилась и поглотила его, а другие, таких было больше, – что Господня рука опустилась из горних высот и, утверждали они, поддев Еноха, вознесла его к сияющим сферам, посколь то был муж праведный, ибо «ходил Енох пред Богом…».

Вот и Мафусаил втайне надеялся, что покинет землю таким же образом, Бог протянет ему чудодейную руку и одним рывком поднимет к Себе, а заодно и к родителю Еноху, к ангелам – серафимам, офанимам, херувимам, к священным животным и иным обитателям неба. Да, но когда, когда уже? Ему ведь за девятьсот! Девятьсот и еще шестьдесят девять. Видимо, он – насколько он себе представлял – самый старый теперь человек на земле. Самый старый на свете мужчина. А самая старая женщина, если она еще, конечно, жива, – Наама. Наама, которую он когда-то любил, дочь Зиллы и Лэмэха, сестра, если не перепутал, Тубал-Каина, ковавшего орудия из железа и меди. Нааму Мафусаил повстречал много столетий назад. И с тех пор – подумать только! – не перестает желать ее, и всю жизнь мечтал лишь о том, чтоб еще полежать рядом с ней, у бедер ее. Ходили, помнит он, слухи, будто вовсе не дочь она Лэмэху, а дитя падшего ангела, одного из тех, что с дальних разглядели высот, как прекрасны дщери земные, и сошли, и сожительствовали с ними – кто какую себе избрал. Но потом Наама куда-то исчезла, и доходили слухи, что, мол, примкнула она к воинству демонов, к дочерям Лилис, с которой Адам возлежал века за полтора до того, как усыпил Господь его и произвел ему из ребра его Еву.

В распаленной своей полудреме, невдалеке от затянувшейся смерти, думал Мафусаил о Нааме. Обычно он думал о ней по ночам, но случалось и днем, и не всякий раз различал он уже между грезой и явью. Откроешь глаза – и стоят пред тобою видения. И голоса так ясно слышны, множество голосов и каждый в отдельности. Слышит он и братьев умерших своих, и сестер, сынов, дочерей. А еще был сын у него, которого он назвал Лэмэхом, в память об отце Наамы. И родил этот сын себе сына по имени Ной, сына Лэмэха, сына Мафусаила, у которого много отпрысков было, и пастушествовали они, странствовали со стадами овец и ослов, и мулов, лошадей и верблюдов. А дочери его тоже находили себе мужей, мужчин, чьих имен ему теперь уж не вспомнить. Толпы, орды внуков и правнуков тянулись за Мафусаилом, среди них и такие, наверное, которых он и в глаза никогда не видал и про них и не слыхивал.

Земля, слава Богу, обширна и не сплошь еще засеяна. Многие из мужей дочерей его занимались охотой, промышляли зверей, ловили животных, убивали, жарили на огне, поедали их плоть, обрабатывали шкуры и шили себе одежды и обувь. Они наловчились метко стрелять из лука заостренными стрелами или, подобно Тубал-Каину, лить и ковать всякие орудия из железа и меди, а то еще из золота и серебра. Они научились плести рыболовные снасти, господствовали на реках. Друг у друга приобретали оружие, затевали жестокие войны, уничтожали своих же братьев, точь-в-точь как Авеля убил Каин. И вот стало в мире известно, что Господь Адонай сожалеет уже о содеянном, о Сотворении, и больше всего – человека. Ибо увидел, как велико Зло в человеке и помысел всякий, зарождающийся в уме человеческом, ведущем его ни к чему иному, как только к Греху. Ну что ж, размышлял Мафусаил, мне уже никакой грех не грозит, к миру живому я почти не принадлежу, не сегодня-завтра отправлюсь в Шойл-тахтие… Мошкара и грузные мухи вились над ним, но сил не было отогнать их. Юница вошла в шатер, полуодетая и босая, и Мафусаил не знал, рабыня она или одна из его правнучек. А хоть бы и рабыня – все равно его семени, ибо сожительствовал он со всеми рабынями, какие были у него во все годы. Он хотел спросить у девицы, как имя ее, но горло, словно липкой паутиной, обложило вязкой слюной. Она поднесла деревянный сосуд, наполненный соком фиников, он протянул дрожащую руку и попил. И опять почему-то вспомнил, что у Лэмэха, у сына его, был сын по имени Ной, имевший троих сыновей. «Где же все они? – думал Мафусаил. – Почему бросили меня одного? Кто меня похоронит, когда я умру?»

Он поднял глаза. Перед ним стояла Наама. Вся обнаженная, в чем мать родила. Красный отсвет закатного солнца пылал у нее на лице, на грудях, на животе. Черные волосы ниспадали на бедра. Он обнял ее, и они поцеловались.

– Мафусаил, вот, я пришла к тебе! – сказала Наама.

– Все эти годы я очень скучал по тебе, – отвечал он ей.

– А я по тебе.

– Где ж ты была? – спросил он.

– Я была с ангелом Ашиилом, в глубокой пещере посреди пустыни. Ела пищу небес и пила вино небожителей. Демоны мне прислуживали, пели песни. Танцевали для меня, расчесывали мне волосы, заплетали, балуясь, косички в бороде Ашиила. Кормили нас померанцами, финиками, хлебом с медом. Бряцали на лирах, барабаны били, когда я просила. Возлегали со мной, и их семя наполняло мне лоно.

Рассказ Наамы исподволь пробуждал страсть в Мафусаиле. Он почувствовал, как молодеет, опять обретает мужскую силу. Он спросил:

– А что, Ашиил тебя к тем не ревнует?

– Нет, – отвечала Наама, – эти падшие ангелы – они все мои слуги, рабы. Ноги моют мне и воду пьют.

– Зачем же ты, спустя столько столетий, вернулась ко мне?

– Я вернулась забрать тебя. Мы отправимся в город, построенный Каином. Он назвал этот город именем своего сына, который предшествовал тебе и твоему сыну Лэмэху, охотнику, убившему мужчину и отрока. А женат он был на Аде и на моей матери Зилле. Я – дочь убийцы и внучка убийцы, и живу в городе, возведенном убийцей. В этот город я и уведу тебя, мой любимый. В этот город и свалился с неба мой Ашиил, сверзился сам и привел за собой целый сонм ангелов. Знай, что Создатель коварен и злобен, он – Бог мести и ревности. Искушает тех, кто верой и правдой служит ему. И чем крепче их преданность, тем жестче карает их!

Но мы в городе Каина служим отнюдь не ему, но – Сатане и супруге его Лилис, с которой праотец наш когда-то Адам такие в муравах казал закидоны!.. А брат Сатаны – Асмодей. И оба они – божества страсти, и такова ж их супружница Лилис. И все вместе всяко ублажают и другим получить удовольствие дозволяют. Сами в Того не веруют и от подданных веры не требуют. А вот Адонай, Он, известно, до всего до сего не ахти охоч да спор, а вот на руку – скор. Уж больно суров: плоть – обуздывай, и весь разговор. И все боится, хотя столькие времена уже минули, как бы внизу адамиты и адамицы, всласть себе кувыркаясь, трон его не опрокинули… Мне, к слову сказать, донесли, что готовит он страшный потоп, хочет все на земле утопить живое – и людей, и зверей! Так что спасибо, слава деду Каину, знал, где город поставить – туда вода не дойдет. Там мы будем с тобой в безопасности.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Мафусаил, принахмурясь.

– А зря, что ль, мы держим шпионов?

– Да-да, жутко боюсь Адоная и кары его… Много я нагрешил за свои девятьсот с лишком… А тебя желал днем и ночью…

– Там, в городе Каина, желанье – не грех. Напротив, величайшая добродетель.

Мафусаил хотел что-то сказать, но Наама прервала, воскликнув:

– Летим! Летим, мой любимый! Там для нас приготовлено ложе! – и она распростерла обе руки, а он потянулся за нею. Они полетели, он все движенья ее повторял, и были подобны двум птицам, стали парой крылатой, впредь которой не разлучиться. Все болезни, недуги, немощи старости сами собой как стряхнулись, петь захотелось, клич восторга и воли вырвался из груди, клич в свободном полете. Он знал, что иногда Господь Адонай награждает человека безгрешного чудом. Но за что это чудо сейчас для него, греховодника, жившего блудом? Он и прежде знал, как богата земля, и щедра, и обильна, но сейчас, увидав с высоты цепи гор и долины, озера и реки, леса и поля, и сады с древесами столь разных пород и плодов, зарыдать был готов. А каких городов и селений понастроили внуки и правнуки, покуда он ел или пил, или спал, или с новой валялся на травке… Проложили дороги, поперек рек протянули мосты, возвели жилища и башни, маяки, и, смотрите, суда бороздят воды синих морей, плывут туда и сюда…

Он летел за Наамой – и вот они прибыли в город всадников и пешеходов, с мастерскими и лавками, и главной улицей, такой просторной, и с человеками разных племен и расцветок – белой, желтой и черной.

В молельнях и капищах они поклонялись своим богам. Звонили колокола. На алтарь возлагались животные, кровь разбрызгивалась по стенам, воскуряясь, сжигался тук. Воины с мечами, тяжело свисающими с бедра, и связкой копий на спине, вели пленников, скованных цепью, убивали их в пути или мучили. Дым вздымался из труб. Женщины – многие из них – облачены в золотые и серебряные украшения, фаллические символы колыхаются между грудями. Иные, не прикрывшись, как самки, стоят в проемах дверей, зазывая пастухов и проводников караванов, сотни дней проведших в пустыне. Мафусаил вдыхал ароматы, до сил пор ему незнакомые, а когда пала ночь, в темноте засветились огни.

Люди собирались в говорливые толпы, смеялись, горланили и плясали. Бесновались безумцы, дикий вой нагонял на сердце страх. В пустыне, за городом, вставала большая луна. И при свете ее он увидел отверстую бездну, ведущую, как ворота, в недра земли. Осыпающиеся крутые ступени уходили вглубь, в пропасть. Это и есть Шойл-тахтие, подумал Мафусаил. Он давно уже был готов встретить смерть, но все равно было странно и любопытно.

Мать когда-то рассказала ему про Власть Тьмы. Силы Тьмы вели войны с Господом, снова и снова на него ополчались, не давали осуществиться Божьему Промыслу. Жизнь они называли смертью, а смерть – жизнью. Праведное – греховным, а греховное – праведным. Но Цила, которая мать Наамы, как-то, помнится, ей объясняла, что Силы эти – довременные, древние как сам тойу-вовойу, Хаос, предшествовавший Творению. Господа Бога считали они узурпатором, вставшим на пути Сотэна и осквернившим Вселенную светом и жизнью. И как же, подумал Мафусаил, как нелепо, как дико и несправедливо, что он в его годы, когда тело вот-вот рассыплется, попал сейчас к ним, к этим Силам, к этим богопротивникам.

Наама ввела его в свое жилище. Там было сумрачно, но он различил в углу постель и огромного в ней мужичину, лежавшего весь раскидавшись. Это и был Ашиил, падший ангел, один из сынов Анака, знаменитого на всем белом свете гиганта. Наама подвела к нему Мафусаила и сказала:

– Вот он, самый лучший из моих любовников.

– Ты, значит, Мафусаил? – спросил Ашиил. – Тот самый, про которого она мне так часто рассказывала? Наама всегда хотела тебя, да-да, тебя, который не больше самца саранчи, хотя рядом с ней был я, великан по сравненью с тобой. Он мал, – говорила она про тебя – но он настоящий мужчина, а твое семя – как вода, водянистая пена. Что ж, теперь я уйду, к мудрецам и ученым…

И Ашиил ушел, а Мафусаил обнял Нааму и вошел в нее. И открыла ему тайны небес и земли.

– Твой отец Енох, – говорила она, – главный ангел у Адоная. Там он стал Метатроном, и все вокруг него – слуги его. Твой сын Лэмэх – в мире теней, во владениях Думы, попечителя мертвых.

Наама ему сообщила, что мать ее Цила была потаскухой и перевалялась со всеми друзьями своего мужа. И со всеми врагами – тоже. Ее, Нааму, она зачала с одним из адамитов, с Тувалом, предком тех, кто играет на лирах и трубах.

– Да будет известно тебе, – продолжала Наама, – что сей мир, сотворенный Адонаем, это помещение для сумасшедших, психушка. Человека, конечно, сварганил он на тяп-ляп, хорошего мало, и теперь собирается наслать на землю потоп и уже велел Ною, одному из внуков твоих, построить ковчег, чтобы спасти эту семейку, ну и еще по паре животных. Но потопа – уж будь уверен! – мы не допустим. У нас тут сейчас собралась Ассамблея, Совет мудрейших со всего света – из страны Куш и из Индии, из Ниневии и Содома, из Гоморры, из Шинара. Адонай стар и слаб, полагает, что он – единственный Бог, и ревнует человечество ко всем остальным божествам, постоянно опасаясь, что ангелы на него восстанут и захватят власть во Вселенной. Мы – демоны нашего поколения, – мы сильны, молоды и многочисленны. Иегова грозит открыть створы небесные и обрушить на землю потоп. Но мудрецы наши, исследователи и ученые, знают, как не дать этим створам открыться. Наука – пока ты, Мафусаил, шворился со своими прекрасными женами и наложницами, вспахивал свое поле, проливал на нем пот, ходил за стадами овец, – наука продвинулась, притом очень далеко. Ученые могут теперь расщепить волос, сосчитать песок на всех морских побережьях, выглянуть в окружающий мир из зрачка мухи, измерить объем воздуха, испорченного навонявшим скунсом, определить силу яда проползающей мимо змеи. Иные научились приручать крокодилов и пауков, могут обратить старика в цветущего юношу, дурака – в мудреца, поменять человеку пол: мужской на женский или наоборот. Третьи проникли в тайны всевозможных перверсий, разнообразнейших извращений. Оставайся же с нами, Мафусаил, оставайся и сделаешься вдвое мудрей и в бессчетное множество раз сильней как мужчина.

И пока говорила Наама, она целовала его, ласкала и нежила. Она говорила:

– У Адоная-то – одна всего-навсего жена, Шхина, да и с той он уже целую вечность как не живет по причине ее фригидности и своей импотенции. Вот он и другим запрещает все, что может доставить наслажденье мужчине и женщине. Да и всякое дело вообще, способное возбудить человека. Осудил воровство. Осудил убийство. Осудил адюльтер. Возжелать жену ближнего – уже преступление!.. Но здесь, в нашем городе, у него это не прошло! Здесь царят у нас похоть и садизм. Соитие возвели мы в истинное искусство. Пойдем, если хочешь, я отведу тебя в Ассамблею, ты сам убедишься в успехах наших ученых и мудрецов, а заодно и узнаешь, что нас здесь ожидает в самом близком счастливом будущем. Ведь туда и отправился мой Ашиил, там теперь и другие падшие ангелы, уже пресытившиеся дочерьми Адама и обретшие склонность спать друг с другом! А тебе, если ты останешься с нами, тебе, Мафусаил, я отдам всех служанок моих и в придачу гурьбу бесенят – к обоюдной нашей с тобой радости и восторгу.

Мафусаил и Наама встали с ложа, и она повела его по лабиринту нескончаемых переходов. Они вошли в капище, где один за другим поднимались на подиум ученые и рассказывали о своей стране и о своем народе.

Мудрец из Содома поведал собравшимся об их методах преподавания детям науки убийства, а также поджога, мотовства, лжи, грабежа, предательства, оскорбления стариков, изнасилования малолетних, обжорства и так далее. Докладчик из Ниневии разъяснял, как есть мясо еще живых, не совсем дорезанных животных и высасывать кровь у них через вену. Призовые места и почетные грамоты отдаются в Ниневии, он объяснил, самым гениальным ворам и грабителям, мошенникам и проституткам, сыновьям и дочерям, опозорившим своих родителей, вдовам, с особым искусством отравившим своих мужей, и т. п. В Ниневии, рассказал он, учреждены спецкурсы по лжесвидетельству, прорицательству и клятвопреступничеству. Сам Нимрод Великий, страстный, как известно, охотник, преподает там науку жестокости.

Старый демон Шаврири произнес речь и сказал среди прочего: Адонай – Бог прошлого. Мы – будущее! Адонай, если Он еще жив, все равно скоро отбросит копыта. А Нахаш, змей-искуситель, – в полном себе здравии и плодит все новых и новых змеенышей, совокупляясь с царицею нашею Лилис и дамами из ее свиты. Ангелы на небесах – поослепли от света, а мы верим в реальный мир изначальнейшей тьмы, являвшейся первосутью любого порока.

Резкая, рвущая уши музыка гремела в ложах Ассамблеи, слышалось дикое пение. Не различить было, где смех, а где стоны, где плач, а где визг чертей, подбадривающих женщин и озверевших самцов из рогатой компании. «Нет, я уже стар для подобного пиршества», – сказал Мафусаил то ли сам себе, то ли Нааме. Он упал перед ней на колени и взмолился, упрашивая перенести его назад, обратно в шатер, на стариковское ложе, где он снова обрел бы покой, подобающий возрасту. В первый раз за почти тысячу лет страх перед могилой отпустил его, и он готов был встретить объятиями Малхамовэса с его острым мечом и тысячью глаз.

Утром, когда юница принесла Мафусаилу сосуд с финиковым отцежьем, она нашла его мертвым. Весть о том, что самый старый на земле человек возвернулся во прах, разошлась по всем пределам. Узнал и Ной, что дед его умер, но эта новость ни на минуту не отвлекла его от постройки ковчега, от исполненья наказа Всевышнего во спасение жены и трех сыновей – Сима, Хама и Иафета. Решение Бога обрушить на землю потоп вот-вот должно было осуществиться. Створы небес уже начали приоткрываться, и никто, разумеется, не мог этому помешать. Все князья Шинара, Содома, Ниневии и Адмы очутились на краю гибели. Куда-то в глубины Шеола попрятались своры чертей, бесов и демонов – среди них и Наама. Мафусаилу, пока он был жив, хорошо знакомо прошлое было, но сумел заглянуть он и в будущее. Бог, конечно, сильно рисковал, создавая человека и давая ему превосходство и власть надо всем живым на земле. Но теперь, уже после потопа, Господь готов был поклясться вот этой вот радугой, вставшей над водами, что никогда, никогда больше впредь не прольет на сушу подобных потоков, не станет заживо нас топить. Он осознал, что покарание было напрасным, что плоть – с момента Творения и поныне – вовеки останется грязной пеной, накипью на блистающем Замысле. Он, Бог, одарил Адамовых отпрысков мыслью и разумом, воображением и иллюзией пространства и времени, но не вложил в них инстинкт Цели и Справедливости. И человек всегда будет на этой земле шаг за шагом продвигаться вперед или отползать назад – до тех пор, пока сроки Завета между Богом и человеком не выйдут и самое понятье бэнодэма, сына Адамова, не сотрется из Книги Жизни – раз навсегда.

Тайбэлэ и Хурмиза

1

В Лашнике, местечке от Люблина не столь отдаленном, проживала супружеская пара, его звали Хаим-Носн, а ее – Тайбэлэ. Жили они одиноко, бездетно, при том что муж был вполне плоден, да и Тайбэлэ нероженкой не назовешь: произвела она мальчишку на свет и двух девочек, но только все они, все то есть трое – померли в раннем младенчестве, кто от коклюша, кто от скарлатины. После чего лоно у Тайбэлэ затворилось и никакие заговоры да пришептывания, никакие травки да варки не помогали. Хаим-Носн впал в горе и стал настоящим порэшом, благонравнейшим фарисеем. Перестал есть мясо, от жены, как говорится, отстранился, не то что в одной с ней комнате больше не спал, а вовсе в синагоге ночевать приспособился, на скамье.

В свое время Тайбэлэ досталось наследство – мануфактурная лавка, там теперь она и просиживала долгими днями, положив деревянный аршин по правую, ножницы – по левую от себя руку, а прямо перед глазами – раскрытое Пятикнижие. Хаим-Носн – длинный, худющий, темноглазый и с бородкой клинком, – тот и прежде, когда еще все вроде слава Богу было, ворчуном слыл, брюзгой и нелюдимом. Тайбэлэ – маленькая, круглолицая, светловолосая, глаза голубые. Хоть и сурово карал ее Бог, а все еще на губах промелькнет, бывало, улыбка и ямочки на щеках угадаются. Не осталось больше кому варить, для кого кухарить, но каждый день разжигала она огонь в печке или примус и готовила на себя одну кашу-гречку, бульон, а то борщ. Вязала жилетку или чулок, по канве вышивала, сидела – не в ее природе было растравлять в душе раны и горевать безгранично.

Ну а что Хаим-Носн? Уложил раз как-то в мешок молитвенные свои причиндалы, белья немного, караваец хлеба – и ушел из дому. Соседи на улице встречают его: куда, мол, реб Хаим-Носн?

– А куда глаза глядят.

Прибежали к Тайбэлэ в лавку: муж уходит! – но догонять поздно было, он уже на пароме через реку на ту сторону перебрался, а потом, как дознались, подводу до Люблина подрядил. Тайбэлэ не мешкая наняла, конечно, шэлиэха[86], тот как будто и вправду на розыск пустился, но обратно уже ни муж, ни искалец не вернулись. Осталась Тайбэлэ в свои тридцать два года агуной – ни жена, ни вдова, ни опять замуж выйти.

Надеяться больше не на что было, отнял Бог у нее и детей, и супруга, обрек на одиночество, дом да лавка – все заботы и радости. Люди сочувствовали и жалели ее, потому что была она женщина тихая, добросердая и подробно честна. И за что ж ей кары такие от Господа, воистину: пути Его неисповедимы.

Приятельствовала наша Тайбэлэ с некоторыми из сверстниц своих, со времен еще девичьих. Ну, днем, известно, те всё по хозяйству, а по вечерам, случалось, собирались товарки у Тайбэлэ – так, посидеть. Летом перед домом на лавке рассаживались, рассядутся – и пошли речи с печи, небыль, случаи страшные, сказки.

В один летний вечер безлунный такой, когда в городе тьма как в Мицраиме, пересказывала Тайбэлэ жуткую подругам историю, из книги сказок, купленной у книгоноши. Про еврейскую девушку, которую бес силой заставил с ним жить как жена с мужем. Все подробности, мелочи помнила Тайбэлэ, и такой на бабенок ужас напал, что хватали друг дружку за руки, вслух отплевывались и тем смехом смеялись, что не от веселья, а от страха изнутри поднимается. Одна женка спросила:

– Что ж она, прогнать его не могла? А камея была у нее?

– Так не всякому ж бесу камея страшна, – отвечала ей Тайбэлэ.

– Ну съездила б к балшему какому, чудеснику!

– Застращал ее бес: если, мол, скажешь кому – удушу!

– Жуть какая… А мне же одной сейчас домой возвращаться…

– Ладно, я провожу тебя, – подала голос третья.

А в это время проходил в темноте мимо них Эльхонон, бедный белфер, мечтавший стать шутом-бадхэном. Он лет пять уж как вдовствовал, имел репутацию человека легкомысленного, да что там, настоящего шута, скомороха, той еще штучки! Ходил он всегда шагом тихим, точно крался, а почему? – а потому, что каблуки на ботинках у него совсем стерлись и ступал он на голые пятки. Проходя близко и услышав голос Тайбэлэ, он остановился, да так и стоял в темноте, не пошевелившись: тьма была такой гущины, а бабенки так перепуганы, чуть не в обмороке, что ни одна из них, хоть и смотрели в упор, его не заметила. Эльхонон этот был тип, как сказано было, распущенный, вечно насчет женщин алчущий, настоящий – чтобы выразиться приличней – мандолинист, к тому же любил всякий розыгрыш и проделку, такое мог выкинуть! И тут же, пока столбом стоял в темноте, возник в голове его план – дерзновенный и сладкий!

Подождав, пока все разойдутся, Эльхонон пробрался во двор и застыл под деревом. Когда Тайбэлэ – а он видел ее в окне спаленки, – когда Тайбэлэ легла в кровать и задула лампу, он проник в дом. Двери были незаперты: про воров в тех местах не слыхивали. Снял в сенях лапсердак и штаны и остался в чем мать родила. На цыпочках он приблизился к Тайбэлэ – а та уже засыпала и вдруг видит чей-то в темноте силуэт, контур голой фигуры. И даже закричать от ужаса не может.

– Кто это? – спрашивает сдавленным голосом, а он так спокойно ей говорит:

– Ты, Тайбэлэ, только не кричи смотри. Закричишь – тебе и конец, на месте прибью. Я – бес Хурмиза, я многое мог бы открыть тебе про дожди, град и морок, про диких зверей и чудовищ. Я – тот самый Злой Дух, совративший невинную деву, о которой ты намедни рассказывала, да так красиво, знаешь, рассказывала, что я уши из бездны своей навострил и, слыша твой голос, тело твое возжелал. А ты постарайся мне не противиться, ибо тех, кто отказывается исполнять мою волю, я уволакиваю за хорэ-хойшех, за темные горы, на вершину Сеир, в пустыню, где не ступает нога человека и скот не пасется, где земля – железо, а небо – медь, где жертву свою я бросаю в язвящие тернии, в огонь, где гореть ей среди скорпионов и пиперностеров, покуда каждая косточка в ней не перемелется и не исчезнет она в том гниенье, под землею, в Гехэнэме. И напротив: меня ублажишь – об счастье, считай, спотыкнулась, во всем тебе стану споспешествовать, куда б ни пошла и в какую сторону ни повернулась…

Как сквозь обморок слышит Тайбэлэ эти слова. Сердце в груди встрепетнулось и замерло, все, умерла, думает Тайбэлэ. Потом с силами кой-как собралась и пролепетала:

– Чего ты от меня хочешь? Я замужняя женщина.

– Муж твой умер, – начал чревовещать этот жалкий белфер, – я сам пролетал над ним, когда его хоронили. Жаль, конечно, что я не могу явиться к вашему раввину, чтобы засвидетельствовать смерть твоего супруга и освободить тебя от мертвеца, да и кто бы, ламца-ца, мне, бесу, поверил бы? Наша заповедь – «не преступи порог места святого» – я уважаю Закон, питаю к нему уважение… Так что отбрось все сомненья: муж твой мертв и давно похоронен под сенью… Черви уже источили его нос. Да будь он и жив – и тогда мы с тобою могли б… быть знакомы: на нас, бесов, не распространяются ваши законы…

Долго белфер словесами сыпал – то страшными, то сладостно-радужными. Ангелов по именам называл, чертей и вампиров. Клялся, что Асмодей, то есть царь их, – его отчим, и он же – двоюродный дядька; что Лилис, их царица, для него, Хурмизы, на одной ноге пляшет и вертится, и готова перед ним расстелиться. Что Шивта-бесовка, крадущая у рожениц детей, печет для него на адском огне пончики с маком и маслит их жиром кишэфмахеров-знахарей и черных псов. Осыпал прибаутками, притчами, такие сюжеты и позы ей рисовал, что Тайбэлэ – даже в бедственном ее положении – не могла удержаться, чтобы не рассмеяться, сквозь слезы, конечно. А Хурмиза добавил, что давно ее, Тайбэлэ любит, любуется ею, назвал-перечислил все шубки, в которых ходила она в прошлый год и в позапрошлый; угадал все кручины ее и тревожные мысли, которые то на кухне ей в голову лезли, когда она тесто замешивала, то в бане, то, простите, в уборной; ткнул ей пальцем – в знак доказательства – в ее синячок на левой груди. Она-де, глупая, думала, что это смерти щипок, а на самом деле – его, Хурмизы, поцелуй: этим способом о приходе своем возвещают бесы и черти, а вы уж тут как хотите: верьте, не верьте…

И забрался бес в постель к Тайбэлэ, и стал с ней все делать, что хотел. И возгласил, что отныне и впредь будет дважды в неделю – в субботу и в среду – к ней по ночам приходить: по ночам, мол, у бесов полная власть и сила – натешишься всласть. А ежели, снова предостерег, кому проболтается – горько, горько раскается. Малейший намек – и месть неминуема: волосы вырвет, оба выколет глаза, выгрызет у нее нежный – вот он, пупик, пупик! – пупок. И зашвырнет далеко в пустыню, где жуткий холод и тьма, где питаться придется ей хлебом не из белой муки, а из дерьма, воду пить – кровь, днем и ночью слушать жуткие вопли терзаемых вновь и вновь.

И поклясться велел – костьми матери…

И Тайбэлэ всё бессилье свое, всю беспомощность осознала. Поклялась, обняла его бедра, и делала все, что чудовище ни пожелало.

Перед уходом Хурмиза долго-долго ее целовал, и хоть был он не настоящий мужчина, а бес, Тайбэлэ жарко отвечала на его поцелуи и слезами всю бороду ему залила. И то сказать, будучи дьявольской породы, он еще по-божески с ней обошелся.

Хурмиза ушел, а Тайбэлэ весь проплакала день, до самого захода солнца.

Хурмиза стал приходить к ней каждую среду и субботу. Она очень боялась понести от него и родить ублюдка с хвостом и рогами, а то еще обоюдополого или другого какого монстра, но Хурмиза обещал, что будет с ней осторожен и убережет от позора. На вопрос, следует ли ей всякий раз перед визитом его омываться в микве, Хурмиза отвечал, что законоуклад сей – для обычных людей, а не тех, кто спознался с Ситрэ-Ахрэ, царствием дьявола.

Есть пословица: бойся того, с чем не можешь обвыкнуться. Так оно и случилось. Поначалу Тайбэлэ опасалась, как бы сей ночевальщик порчу в дом не занес: мало ли – заразой какой наградит, чесоткой, коростой, колтуном вдруг одарит, а то еще собакой лаять почнешь, да-да, и такое, говорят, случалось. А про одну рассказывали – так та пить мочу стала, а уж чем питалась…

Хурмиза – тот, правда, ни розгами, ни вервием Тайбэлэ не стегал, до боли не щипал, в лицо и на груди ей не плевал, а напротив – нежно ласкал, нашептывал веселые, хоть и срамные, слова, сочинял про нее всякие вирши, вроде: «А у Тайбэлэ в гнезде, что мы свили с ней в…» Она хохотала, а он, лапитутику-постреленку под стать, продолжал болтать что-то детское, несусветное, вытворял черт-те что: вдруг за мочку уха потянет, плечо покусает, хоть не больно, а все до утра след зубов остается. Вот, уговорил волосы под париком отрастить, а потом сидел и подолгу заплетал ей косички. Обучал всяким заговорам и снадобьям, рассказывал про ночных своих братьев, про духов, с которыми кружит-летает над руинами, над полями поганок, над столбом соляным в Содоме, над застывшими водами ледовитого моря. Не отрицал, что бывает он и с другими женщинами, только все они – ведьмы. А из дочерей человеческих одна у него – она! Что ж до тех, нелюдиц, то, ублажая ее любопытство, называл бабьи их имена: Наама, Аф, Хулда, Злуха, Нафка, Хейма, Махлас…

Про Нааму рассказывал, что черна как смола и всегда после порева наполняется злобой. Поднимая скандал, в него ядом плюется, из ноздрей клубы дыма и огня вырываются. У Махлас лицо – пиявки, и стоит ей до кого языком дотронуться, у того горячка начинается. Аф любит всякие украшения, всякое там серебро, бриллианты, смарагды. Косы у нее из червонного золота. На ногах – браслеты с колокольцами. В танец пустится – звон по всей пустыне идет.

Хулда – та обычно в образе кошки, и мяучит, а не говорит. Глаза – как зеленый крыжовник, и пока яется, медвежью печенку жует – питается.

Злуха – вражина невест человеческих. В брачную ночь отнимает силу у женихов. А в полночь как выйдет невеста на двор – в лицо ей бросается и пляшет, и скачет, и прядает. И от этого невеста каменеет или в обморок падает.

Нафка – распутница, всюду шлёндрает, за всеми чертями таскается. Сам же он, Хурмиза, от себя потому лишь не гонит ее, что уж больно по-грязному она выражается и такие ведет разговоры под утро, от которых зело и щекотно, и муторно.

Хейма, судя по имени, должна б злюкою быть, а Наама – «приятной женщиной». Все, однако, не так: Хейма – ведьма добродушнейшая, вся, как говорится, без желчи. Любит быть благодетельницей, добротворительницей, замешивает, к примеру, тесто в доме, где хозяйка больна, или хлеб приносит в семью, где царит нищета.

Всех кошелок своих обрисовал Хурмиза, тут же изобразил, как он с ними время проводит – над крышами в воздусях кувыркаются, на виду у Вселенной то этак, то так развлекаются. Каждая женщина, известно, ревнива, но может ли Тайбэлэ ревновать это бесово диво? Да еще к кому – к ведьмам? Нет-нет, откровения Хурмизы даже нравились ей – и, бывало, просит еще что-нибудь рассказать, и расспрашивала, вникала. А порой он такие тайны ей открывал, о которых не знает, никогда не знал ни один человек – про Бога, про ангелов, про палаты горние, семь небес, и, конечно, про то, как мучают там шлюх и разбойников, обитающих до поры до времени здесь – в бочках кипящей смолы, на угольях в печах, на кроватях, утыканных тернием, или в снежных сугробах по грудь, или про то, как вся нечисть, собравшись, сечет их по печени раскаленными прутьями.

Хурмиза ей открыл, что величайшая кара в аду – щекотка. Там для этого шут-хохотун, и зовут его Лэкиш. Начнет Лэкиш охочих бабенок в пятки, под мышкой или еще куда щекотать, стон и вопли стоят, как густой угар, и невыносимый хохот страдалиц доносится аж до острова Мадагаскар.

Так развлекал Хурмиза свою Тайбэлэ темными сладостными ночами, и вскоре, конечно, кончилось тем, что без него она стала скучать. Слишком короткой казалась ей летняя ночь: чуть петух встрепенулся – Хурмиза, глядишь, прочь. Да и зимние не Бог весть как длинны: свет дневной все равно собой застит смутный проблеск луны. Правда же состояла в том, что Тайбэлэ любила своего Хурмизу, хотя знала, что полюбить беса нельзя. Любила и вожделела. Очень. Ждала его днем и ночью.

2

Эльхонон, как сказано, вдовствовал, и, хотя был он беден, почти что нищ, всякие сваты и сводники про него не забывали. Кто, казалось бы, мог позариться на его заработок да и на него самого – белфера, ветрогона, насмешника, – а желающие находились: девицы на выданье из неимущей семьи, бесприданницы, вдовы, брошенки. От свах и посредников он на всякий лад отделывался: та – некрасивая, у этой – грязный рот, сквернословит, третья – грязнуха, шаркунья. Сваты дивились: ты-то, жалкий белфер, с твоими тремя ломаными грошами в неделю, ты с каких пор переборчив так стал?

Но силой – известно – под хупу никого не загонишь.

Эльхонон шатался по городу, длинноногий, тощий, с рыжей всклокоченной бородой, в расхристанной нараспашку рубашке, только острый выпирающий – вверх-вниз, вверх-вниз – кадык так и скачет.

И опять же как сказано, Эльхонон дожидался, когда бадхэн реб Зекеле отойдет в мир иной, и он сам, остроумец и пересмешник, переймет его дело.

Но реб Зекеле не торопился. На свадьбах он, как в лучшие свои годы, сыпал бодрыми рифмами, звенел, как стеклянной игрушкой, подначкой да похабной частушкой. Попробовал Эльхонон стать дардэке-меламедом, но никто ему своих малышей обучать не доверил. И остался кем был – провожал ребятишек утром из дому в хэйдэр, а вечером домой. И целыми днями просиживал на дворе у меламеда Ичелэ, бездельничая, вырезая бумажные всякие розочки, пальмы финиковые, которые и нужны-то один раз в году, на Швуэс, или человечков из глины лепил.

А через дорогу там стоял, рядом с лавкой Тайбэлэ, колодец, и бегал туда Эльхонон то и дело набрать два ведра родниковой воды для реб Ичелэ или просто так, вроде пить захотелось. Медленно выбирал из бездонной, казалось, глуби тяжелую мшистую по бокам бадью и, уставив ее на край сруба, припадал губами к сверкающей влаге, прихлебывая и обливая рыжую бороду. Пил он длинно, с передышками, исподлобья направив жадный, неутоленный взгляд на Тайбэлэ, вышедшую постоять в дверях лавки. Смотрела и жалела его, такого одинокого, неприкаянного, никому на свете не нужного… Он же думал при этом: «Ой, Тайбэлэ, знала б ты правду…»

Люди почтенные вообще перестали детей доверять ему, и белфером остался он только у самых бедных и у типов с дурной репутацией, так что не во всякий уж день, а все реже и реже доставалась ему у них в доме тарелка бульона или борща – отделывались чем попало, любой сухомяткой.

Он совсем отощал, но летучей походки своей не утратил, по улице не шагал, а словно скачками перелетал на своих длинных ногах – точь-в-точь на ходулях. И еще словно жажда какая сжигала его: посидит на дворе у реб Ичелэ – и к колодцу, посидит – и к колодцу. А там – попьет, а не уходит, еще попьет – не уходит. Все вокруг того места вертится, то мужику конягу напоить подсобит, то с плутоватым лошадником вокруг дюжей кобылы вертится, пока та, нижнюю оттопырив губу, знай себе пьет, пьет и пьет.

Как-то раз Тайбэлэ окликнула его и предложила зайти. Войдя в лавку, он на мгновение поднял на нее испуганный вопрошающий взгляд.

– У вас, вижу, одежа несколько пообносилась, если хотите, я отмерю вам несколько локтей на капоту, а вы мне потом понемногу, даст Бог, выплатите, по гривеннику в неделю, согласны?

– Нет.

– Почему ж нет? – удивилась Тайбэлэ. – Я же вас к ребе судиться не потащу… Отдадите, когда сможете…

– Нет.

И быстро вышел из лавки, чтобы она не узнала его по голосу.

В летнюю пору ночные походы к ней давались ему без труда. Кое-как прикрыв голое тело, он пробирался задворками, заброшенными глухими тропинками, пустырями. Но зимой приходилось в сенях снимать с себя долго всякую ветошь, а под утро, уходя, опять одеваться в нетопленом закутке. А эти сугробы или обледенелый наст. А следы на свежем снегу – ведь докучные люди очень просто могли проследить по ним, кто шел и куда.

Этой зимой он начал покашливать, потом кашель усилился и не проходил: катарус. В постель к Тайбэлэ он забирался, стуча зубами, дрожа всем телом и долго не в силах согреться. Опасаясь, что она догадается, обнаружит обман, Эльхонон заранее придумывал то одну, то другую отговорку. Но Тайбэлэ ничего и не спрашивала об этом, она давно поняла, что бес Хурмиза страдает всеми человеческими слабостями. Он потел, чихал, икал и зевал. Иногда от него несло чесноком или луком. Сложения был он такого же примерно, как покойный муж ее, – костлявый и волосатый, с таким же большим кадыком ну и многое другое. Как у всякого человека, у него менялось настроение, то смех на него нападет, то вдруг вырвется из груди долгий тягостный вздох. Ноги у Хурмизы вовсе не были, как ему полагалось, гусиными, а обычными для людей, с ногтями и даже несколькими мозолями. И когда Тайбэлэ спросила его однажды об этом, бес объяснил:

– Стоит только вступить нам в связь с земной женщиной, и мы сразу принимаем облик бэнодэма, сына Адамова. А не то б ты так ужаснулась, что окаменела бы.

Да, Тайбэлэ полюбила, привыкла и уже почти перестала стыдиться его шуток, признаний и даже выкрутасов, которые он проделывал с ней. Удивительные рассказы его никогда не кончались, не иссякали, но теперь она в них замечала много несовпадений, какую-то путаницу, похожую на вранье. Как все вруны, он имел, наверно, короткую память. Недавно, к примеру, он заявил ей, что бесы бессмертны, живут то есть вечно, а тут ночью вдруг спрашивает:

– И что, Тайбэлэ, будет с тобой, когда я окочурюсь?

– Так ведь бесы не умирают?

– Ну да, их вниз забирают, в Шойл-тахтие.

После Суккэс грянула эпидемия. Гнилостные осенние ветры задували с реки, с болот, из лесов. Малые дети лежали рядом со взрослыми и стариками, сгорая в лихорадке, долгие дожди шли вперемешку с градом. Вода поднялась, и рухнула дамба у мельницы, у которой ветер успел уже оторвать крыло. В среду ночью, когда снова пришел Хурмиза, Тайбэлэ ощутила всем телом, как он пышет жаром, горит, только пятки – две льдышки холодные.

Он дрожал и тихо постанывал. Попытался было обнять ее, но пальцы на руках, как обмороженные, не слушались. Хотел, подсобравшись, немного развлечь ее, стал рассказывать ей, как ведьмы соблазняют юнцов и предаются утехам и играм, плещутся в миквах, завивают у женихов колтун в бороде… Но язык заплетался, и он, бес Хурмиза, не сумел даже побыть с ней как с женщиной, а только лежал весь обмякший и выжатый и пылал. Никогда прежде не являлся он к ней таким жалким, в таком горестном виде. У нее защемило в груди, и спросила:

– Может, дать тебе молока с малиной?

– Нет, это снадобье не для нашего брата, – усмехнулся он.

– А вы что делаете, когда заболеете?

– Чешемся – тем и тешимся…

Потом долго молчали. Потом Хурмиза опять захотел к ней, стал целовать ее, но изо рта у него пошел нутряной, какой-то пережаренный запах. Обычно у нее оставался до первых петухов, но сейчас вдруг заторопился, вскочил и вышел в сени, и Тайбэлэ, вся притихшая, лежала и слушала, как он возится там в сенях, в темноте. А ведь он уверял, что всегда вылетает там через окошко, даже если оно и заперто, почему же – да-да! – явно дверь заскрипела? Она знала, нельзя молиться за бесов, напротив, их следует проклинать, проклинать самый дух их, дыханье, но теперь Тайбэлэ не удержалась и стала просить Бога, повторяя в испуге:

– Столько бесов на свете, пусть одним будет больше…

В субботу она прождала всю ночь до рассвета, но он не пришел. Она мысленно призывала его, повторяла всякие заговоры, которым он обучил ее, но в сенях было тихо, тихо-тихо… Она лежала ошеломленная, потрясенная. Потом вспомнила, как Хурмиза однажды похвастался ей, будто некогда позабавился над гнусавцем Каином. Если верить ему, то он и Еноха водил за нос, и слизывал соль с носа Лотовой женки, и за бороду тянул самого Артаксеркса. Вот и ей он в тот раз напророчил, что лет через сто она, Тайбэлэ, будет, преобразившись, принцессой, а он, Хурмиза, вместе со слугами своими – Нижайшим и Наинижайшим – похитит ее и пленит, унесет во дворец Васимафы, жены Исава. Ну вот, а сейчас он, должно быть, лежит где-нибудь весь больной, без присмотра, одинокий беспомощный бес, сирота сиротой, ни отца, ни матери, ни жены, которая поднесла бы глоток воды. В последний его приход он так хрипло дышал – как распиливают ржавой пилой бревно, – а потом хотел выдуть нос, и она услыхала, как у него свистит в ухе. И до самой среды жила Тайбэлэ, словно во сне, в среду кое-как дождалась полночи, но Хурмиза не пришел. А потом настал и рассвет – и Тайбэлэ повернулась лицом к стене.

Утро за окном наступило сумрачное, темней прошлого вечера. Снежная сыпалась пыль с небес, дым не мог подняться над трубами и расстилался на крышах, как грязные простыни. Каркали вороны, выли, не переставая, собаки. После длинной бессонной ночи Тайбэлэ, вся как побитая, лавку сегодня решила не открывать. Позже, пересилив себя, вышла из дому. Навстречу приближались четыре носильщика с митой[87] на плечах. Из-под припорошенного снегом покрывала торчали синие ноги мертвеца. Провожал синагогальный служка. Тайбэлэ тихо спросила, кто умер, и шамэс[88] ответил:

– Эльхонон-белфер.

Странная мысль пришла ей на ум: проводить до могилы этого неудачника, жившего в одиночестве и одиноким покинувшего сей мир. В лавку сегодня, в такую погоду все равно никто не отправится, да и что ей в том заработке, если она все утратила? Содеет, по меньшей мере, хесэд шел эмэс[89], проводит покойника. Путь, засыпанный снегом, оказался нескорым, на кладбище пришлось еще ждать, пока разгребет могильщик сугроб и выроет яму в промерзшей земле. Тело белфера завернули в талес, положили два черепка на глаза и сунули ему между пальцев прутик, которым он, когда явится на землю Мессия, пророет себе дорогу в Эрец-Исраэль. Потом могилу засыпали, и могильщик произнес Кадиш. И тут Тайбэлэ разрыдалась. Эльхонон этот жил одиноко, как и она. Как и она, не оставил потомства. Теперь – всё, отплясался. По рассказам Хурмизы она знала, что умерший не сразу направляется в рай. Каждый грех, совершенный человеком при жизни, порождает бесов; бесы – дети умершего человека, когда тот умирает, они являются к нему и требуют своей доли наследства. Называют мертвеца отцом, волокут или кубарем катят его по сплошь диким лесам, покуда он свое не претерпит и не будет готов к очищению гехэновым пламенем.

Так с тех пор Тайбэлэ и осталась одна, дважды агуна – после благочестивого фарисея и после беса. Старость быстро справилась с ней, ничего не осталось у Тайбэлэ, кроме тайны, которую и доверить-то никому никогда нельзя. Да и ведь не поверят! Есть такие на свете тайны – сердце устам не откроет. Человек их уносит в могилу, вербы шепчут про них, вороны кричат о них криком истошным, надгробья друг дружке рассказывают – на беззвучном языке камней. Мертвецы восстанут когда-нибудь из могил, но тайны их останутся с Богом и Божьим Судом и пребудут там до скончания всех поколений.

Бендит и Дишка

Монолог тети Ентл

Вот говорят: подходят друг дружке, созданы друг для друга. А нужно ли, не знаю, чтобы муж и жена так уж были притерты тютелька в тютельку? Возьмите меня и Гедалье, моего первого мужа, олэвхашолэм. Двух более разных людей трудно было сыскать. Он – высокий, стройный, настоящий, одним словом, богатырь. Я – маленькая толстушка. Ему подавай все соленое, горькое, острое. Я – сластена, даже в бульон кладу сахар. Он – из самых суровых миснагдим. Я – из хасидов. Он – не про вас будь сказано – был наполовину литвак, литовский еврей, куда дальше! А прожили мы с ним столько лет. Понятно, между супругами чего не бывает, но к раввину за правосудьем не бегали – сами справлялись. Он, бывало, если чем недоволен – молчит. День молчит, два молчит, неделю молчит, настоящий медведь! Но ведь долго мужик, извините, без бабы не может. Ну, я, как водится, сбегаю в микву – и опять в доме мир. А потом дети! А внуки! А когда у ребеночка режутся зубки и стены ходуном ходят – какие еще обиды? А дальше – стареете, ходите рядышком, держась друг за дружку, и ругаться нет просто сил. Только вместе трепещете пред ангелом смерти, перед Малхамовэсом.

Если, бабоньки, есть у вас терпенье и время, расскажу вам историю. Только ближе садитесь, оно и теплей, и горло не драть. Ты что вяжешь там, Фэйгелэ? Отложи, не сбежит. Это во-первых. А во-вторых, если хочешь – можешь вязать. Я к тому только, чтобы ты, не дай Бог, себе в глаз не ткнула.

История эта не чтоб тары-бары, абы поговорить. Своими глазами, можно сказать, я все сие видела. Имя у него было странное – Бендит. Он даже каким-то был мне там родственником: седьмая водица. Моя тетка Кейлэ второй женою была у его дядьки, реб Йойла. Так что я даже ходила к ним в дом, до последнего дня. Потому что я знала, как делают кровопусканье. У нее, понимаете, была лишняя кровь. Но давайте поперву невод закинем, а потом уж рыбку ловить… Имя странное – Бендит. Отец его, Бецалэл Красной, был у нас первый богач. Все в городе принадлежало ему: пивоварня, мельница, лавки. Каждый третий дом – его. А Бендит был у отца единственным сыном. Сестра умерла, упаси нас Господь, в самые Шэвэ-Брохэс, в первые дни после свадьбы. Детки мои, все рассказывать – года не хватит.

Этот Бендит еще должен был стать моим женихом. Я лет, правда, на пять или шесть была младше его, но про нас насчет этого все вокруг говорили. А в те времена в таком возрасте ты была уже девкой на выданье. Только реб Бэцалэл и жена его Миндэлэ захотели в родню богачей. Ну, добрые люди подыскали невесту из Калиша, это в Польше Великой, а звали невесту ту Дишка. Отец ее был не то что богач – магнат! Что заставило его с нашей глушью-то породниться – не скажу вам, не знаю. Если верить злым языкам, Дишка влюбилась там, в Калише, в своего, мол, учителя, и случился позор.

Всяких красавиц я видела в жизни, но такой, как Дишка, не было больше и нет. Она хоть была и тогда уж чуток полноватой, да разве ж это изъян? Ростом – почти что с него, а он, Бендит, был, скажу вам, видный мужчина. Картина! Оба – русые, голубоглазые. Бендит тоже плотный такой, налитой. И одеться оба любили. Насчет того, что говорят: подходят друг другу. Эти – точно скроены были по одной мерке. Я на свадьбе у них не плясала, свадьбу сыграли в Калише, а от нас дотудова – с гаком. Но вскоре отец его, реб Бэцалэл, покинул сей мир. Раньше-то как: занемог – и бывай, моргнуть не успеешь. До сих пор не пойму: что с ним все-таки было? Гуткинд, наш врач, тоже, похоже, ничего толком не понял. Миндэлэ – с ног посбивалась, но исход, видать, был предрешен. Она и сама недолго потом с козел правила. Заживо, можно сказать, похоронила себя. А все потому, что не могла без мужа. Как иной – без руки.

Уже в точности не припомню, когда Бендит вернулся. Приехал сперва один, без жены. Потом привез Дишку. Принял дом и наследство. Дишка мебели понавозила! Я у баров наших такой не видала. А наряды ее! Один Бог знает, сколько их было и во что они ей обходились. А кольца! А серьги, браслеты! Дом реб Бэцалэла ей, вишь, не пришелся: во-первых, он старый. А кроме того, что за дом – на базаре! Поселяться среди евреев ей не хотелось. Ей нужен был дом с садом, с клумбами. Бендит и выстроил ей палац. Вот чего только им не хватало, так это детей. Я так понимаю, что Дишка себе там все-таки что-то попортила. И теперь не могла зацепить. Что-то все-таки там в Калише произошло, хотя, правду сказать, у нас поначалу она вела себя – что ты! что ты! А как уж любили друг дружку! Он ей – Дишкэлэ, она ему – Бендэлэ, воркуют, наглядеться не могут. Гулять соберутся – в обнимку. А в те времена про такое и не слыхали, но богачи! – им позволено все. А как Дишка на фортепьяне играла! – люди стояли под окнами! Она и пела красиво. И пешком – никуда. Сядет, бывало, в свой колес – и катит, как барыня. А если сегодня ей нужно, простите за выражение, в микву – кучер подвозит к самым воротам, извольте, мол, а сам потом ждет. Я один раз там ее видела. Голую. Кожа – шелк. Вся – кровь с молоком. А фигура! У нас в миквах такую не встретишь. А ее белье! А чулки с прицепками – к матькам прицепляются, извините. И была она вечно веселая, вечно шутит, хохмами сыплет. У нас в городе ее любили. Хотя подмечали: слишком о себе высокого мнения. Свысока разговаривает. Особо с богатейками нашими. Оно-то понятно, Калиш не Карцев. Она и по-русски ведь знала, и по-польски, и по-немецки. По-французски. Если прежде, до нее, Бендит одевался как принято, во все длинное, правда, зауженное в плечах, то теперь щеголял в шляпе и пиджаке. Только по праздникам и по субботам – в капоте. Бородку подстриг. Ну а что? На благотворительность они не жалели. Если помочь сироте или собрать кой-чего для бедной невесты – тут они щедрой рукой. А потом Дишка получила наследство, умер отец. Там, правда, еще были сестры и братья, но хватило, я думаю, на всех! Так и шло оно год за годом. Супругам, конечно, очень хотелось детей, но коль Бог не дает – не обрящешь.

В маленьком городишке все знают, что и когда у кого в котле закипает. Они хоть и жили от евреев отдельно, а прямо сказать – среди гойим, но что такое наш Карцев – всего с шишку! И во-вторых, у Дишки служили две девушки: еврейка и шикса. И еще у нее был свой кучер, стангрет, как она его называла. И был свой мэшорэс у Бендита, Мэндэлэ, или Макс. Вот они и рассказывали. В доме – множество комнат. Столовая комната, спальная комната, зала. Кабинет. Одна комната называлась так: будуар. В саду стояла беседка. Я забыла сказать: Дишка привезла с собой и кухарку из Калиша. Наше варево ей не годилось. Набрались манер. У Бендита – у того свой винный погреб. Там у него – тонкие вина, ликеры. Граф, да и только. Я как-то на Пурим сидела в гостях у раввина, является Мэндэлэ: шалахмонэс от Бендита. Таких лакомств я в жизни не видела: рыба лосось, сардины и фрукты – гранаты, ананасы и еще что, откуда мне знать. Дом весь наполнился благоуханиями. Понятно, они ни в чем себе не отказывали, услаждались в свое удовольствие. Сглаза и зависти не боялись: не верили. А во-вторых, они делали много добра, от кого сглаза ждать-то? И кто им станет завидовать: не могут же все бедняками быть!

Ну, если ходишь по будням в нарядах и жуешь марципаны, тут тебе и гостей подавай. А какие в Карцеве гости? Нас, родню, один раз позвали, на какой-то праздник, но это так, вроде негордость свою показать. А на самом деле – перед нами же повыставляться. Полы сверкают как зеркала, ходим по расшитым коврам – это в зале. Кушанья подали на фарфоре. Разговоры ведут по-еврейски, но это с родней, а между собой, конечно, по-польски. Или по-русски. Стали дружиться с местными франтами. Лазарь-аптекарь. Яшка – он у нас прошения составлял. Стояли в городе и военные, начали к ним заходить офицеры. Ничего такого за Дишкой не замечалось. Дишка и вправду любила мужа, а во-вторых – прислуга же все разнесет. Ну, конечно, ей нравилось веселиться, чтоб всегда ей был праздник. Нравилось это и Бендиту. То он в хромовых выйдет сапожках, то в лайковых. То польский на нем пиджачок, то строгий сюртук. Гранд-франт! Носил золотые часы в кармашке, с пением. Был у него потертый намеренно такой кошелек, и он охотно всякий раз его доставал, когда нищие руки тянули. Или придут на чью-нибудь свадьбу, он с Дишкой пляшет камаринского, а музыкантам швыряет бумажные деньги. Девушки станут кружком и в ладоши хлопают, и не сводят глаз с этой пары. Особенно, конечно, с него. Зачем врать? Мне и самой он не был противен. Но знаете как, становишься чьей-то невестой, потом женой, потом дети – и забываешь все эти глупости.

Теперь выслушайте историю. Квартировали в нашем городе, значит, военные, и был у них свой военный врач. До него был другой, Бобров, бородатый, настоящий русский фоня. Этот Бобров за сто рублей выдавал рекруту синий билет – временное освобождение. За двести – белый. Когда его ни покличут, бывало, к больному – он является пьяный, как Лот. Наверно, за эти-то пьянки и взятки и смазали ему пятки, а на его место прибыл другой, молодой, по фамилии Гальперт. Наши тут же заговорили, что это еврей, потому, дескать, что Гальперт – не что иное, как Альперт, но после увидели, что он ходит в церковь. Выяснилось: новый врач – мэшумэд, может, еще папаша его съехал с верного шляха. Да и на вид это был настоящий гой, темноволосый, высокий, мундир на нем – точно вылит. Идет по базару, а девушки к окнам подбегают, выглядывают. Кругом грязь по колено, а он в начищенных до блеска сапожках, и только глазами по сторонам – стрель! стрель! Он был холостой.

Офицеры имели свой клуб, в этом клубе он жрал и играл в бильярд. Там и в карты резались, и про одного офицера рассказывали, что как будто жену проиграл. Солдатня, что вы хотите…

Проходит какое-то время, и в городе начинают болтать, что, мол, доктор Гальперт слишком часто заходит к Дишке и Бендиту. Особо-то удивляться было тут нечему, ходили и другие к ним офицеры. Как-то пришла я, помнится, за нэдовой для одного больного, так фуражек и шинелей в прихожей как в казарме навешано было. Где-то в комнатах, в глубине, пел, а лучше сказать – блеял какой-то кацап, а Дишка подыгрывала на фортепьяне. Такие это были люди. Но про Гальперта говорили не просто, а с намеком. Ходит, мол, туда каждый вечер и сидит до глубокой ночи. Замечали, как он входил к ним и днем, когда Бендит занят на мельнице. Одна девка повстречала их – Дишку и Гальперта – прогуливающихся на люблинской дороге. Держат этак друг дружку за руку, а потом остановились и взялись целоваться. Губы в губы. От людей разве что скроешь? Даже у гойим начались разговоры. Бендит время от времени ездил в Варшаву, и тогда доктор совсем поселялся у Дишки, вроде жильца. Все так, кто один раз сошел с еврейской дорожки, от того всего ожидай. Особо кто молод и до ягод охочий. Когда десять раз на дню меняешь наряды – почему бы и мужчину не поменять? Ведь до чего вареники с вишней – а и те приедаются. Йейцер-хорэ[90], избавь нас Господь, он речист, вмиг уломает. Я-то лично тогда ничего не видала. Мы жили на другом конце, а во-вторых, я была беременна, носила Мэнаше. Но весь город шумел – ходил ходором. Куда ни заглянешь – в лавку, к резнику, – только и слышно: Дишка и Гальперт, Гальперт и Дишка. Бендит сначала не замечал или, может, прикидывался. Но сколько мужчина может молчать? И потом – ведь стыдно же перед людьми. Ей-то что, она пришлая, она чужая, а он, как ни ерзай, все-таки карцевский, наш! Вдруг слышно: Бендит навешал Дишке пощечин, а доктор, мол, этот распутник, выхватил револьвер. Я рядом там не стояла. Зима была лютая, таких морозов я больше и не упомню. Снегу повыпало! А потом он подтаял и смерзся – сплошь гололедица. По утрам прорубаешь дорожку лопатой.

Что-то все-таки между супругами произошло. Оно и понятно. Дишка еще в девицах, в Калише, обламировалась, так что кровь у ней в жилах текла трэйфная, испорченная. На Пэйсэх новость. Гальперт покинул город. То ли сам убрался, то ли вытребовали его – этого я не знаю. Бендит же был лиферант у полковника – поставщик и подрядчик. Так что мог и словечко подбросить в удобный момент. Гальперт уехал, если верить, прямо среди ночи, а на его место прислали нового. Маленький, пухленький, кривоноженький. И антисемит. Но какой – настоящий сойнэ-Исрул![91]

Ну, проходит зима, опять приближается Пэйсэх. Бендит хоть и был он в вере не ахти усерден, а является тоже к раввину, на мацу записаться. Потом два человека идут с ним домой, и он выдает им на моэс-хитим[92] изрядную сумму. Он, конечно, не прогадал: муку-то пасхальную потом на его же мельнице смалывали! А Дишки той совсем не видать. Снега как растаяли – грязь до колен. А к Пэйсэху речка вышла из берегов, дома по окна в воде. А бедняки с Мостовой улицы – те и вовсе узлы на чердак поперетаскали, там и живут. Ну, Дишка, известно, пешком по грязи не пойдет, а колес проехать не может. Говорить про нее перестали. Доктор Гальперт уехал, шарлатан этот подлый, – чего тут еще говорить? А вот Бендит мне несколько раз на глаза попадался. Грустный такой. И никому напрямик в лицо не посмотрит. Стыдно ему, понятное дело. Чтобы так человека жена опозорила! Рассуждали, что может дойти до развода, но он сильно ее, наверно, любил. А кроме того, он, понимаете, пустил в оборот ее деньги, а вложить деньги в дело намного легче, чем взять их назад. А во-вторых, если ей по сердцу – так он, может быть, размышлял, – то что ж, и его не убудет.

Ближе к лету грязь высохла. Благодатные установились, теплые дни. Поля и сады вокруг нашего Карцева очень летом красивы, не то что в других городах. Обычно Дишка, как Пэйсэх закончится, ездила на базар, закупала сукно и бархат. Иногда ей нравилось самой сесть за кучера, покрасоваться на козлах. А если девушки, случалось, затеют бал, она, бывало, тоже там появлялась – но теперь перестала. Бендит – мрачен и хмур. На мельнице почти не показывается. Его в парнэсы произвели, стал чином в общине, а на сходы и не является. Идет по базару, весь распатлан, расхристан, не глядит. Его останавливают, у кого какое дело к нему – но он всегда в спешке, ему некогда! Раньше не видели, чтобы он курил, а теперь шагает задумавшись, трубкой пыхтит. Или цигарку прикусит в губах – и дымит. Что мужчина курит – что же тут удивительного, но этот так в курево влез, с головою, как пьяница в водку. Была у него своя табачная лавка, для местных курильщиков, он как-то пошел туда и велел прислать себе от всех сортов: русский титун и турецкий титун, папиросы такие и папиросы сякие, и всяческих пипок и мундштуков. А у нас шпилитер, так его называли, товары в лавки возил из Варшавы и Люблина. И Бендит заказал ему всех табаков, какие в большом городе только бывают. Он раздобыл где-то книгу, где описывались титуны разных стран. Всякая страсть может стать безумием. Он обставил комнату наверху, на этаже, и поднимался туда курить свой кальян. На огромном столе были разложены пачки и кучи табака, и служанке запрещалось там убирать. Даже окна открывать запретил, и комната всякий раз наполнялась дымом.

Как ни таись – все наружу выходит. Пальцы у него пожелтели, начался кашель. Милые мои, а у Дишки свое безумье! Он целыми днями курит, а она за жратву принялась. Он отправляет шпилитера за новыми табаками, а ей яства возят: сыры, лосось, икра и черт ее ведает что! Он высох, как кость, а она наливается жиром. В те времена платья шили с накладными карманами, так у нее все карманы шоколадом набиты были, мармеладками, изюмом, орехами! Я как-то зашла к ней в будуар: сидит в кресле перед буфетом и отщипывает то от этого, то от того. А там чего только нет, прям обжорка какая-то: пироги на смальце, халва, лакрица, царский пряник, рыба копченая и маринованная. У самого богатого богача, даже в Пурим, такого вы не увидите. А что я там делала? Это особый сказ. Они поссорились из-за чего-то с Гуткиндом, врачом нашим. Из-за чего – до сих пор не знаю. В те годы верили в кровопускание. А моя бабушка, олэхашолэм, меня научила когда-то этому делу. В чем тут искусство? Чикнешь по вене – а кровь сама себе вытекает. Ну, потом прикладываешь крахмал или паутину, или спирт втираешь. У меня для этого специальное лезвие было. Одним словом, Дишка желает, чтобы я ей пускала кровь. У нее, как она говорит, много лишней крови, и оттого все, мол, путается в голове. И пока она мне это рассказывает, она, милые, отрезает кусок голландского сыра, намазывает сливочным маслом, поливает медом – и в рот. Я объясняю: от сладкого кровь густеет, а она возражает: ты, мол, делай свое. Ну, открыла ей вену, а кровь – аж с пеной, с шипеньем. От денег я отказалась, у своих не беру. И вот, пока вожусь с ней, отворяется дверь. Входит Бендит. В роскошном шлафроке, расшитом по лацканам золотом, и люлька у него до колен. Дым – точь-в-точь труба, изо рта, из ноздрей. Клубы дыма. Я гляжу, а это не Бендит: весь иссох, под глазами торбы висят. Он даже меня не узнал, пришлось объяснять ему, кто я. Смутился, раскашлялся. Вижу: нет, не жилец. Столько курить, говорю, для здоровья вредно. А он с такой хитрецой: «А что же полезно?»

Детки мои, я тут до утра могла бы сидеть и рассказывать, но в чем суть? Вскорости он занемог. Приехал откуда-то доктор, курить запрещает. А пока доктор ему запрещает, он сидит и пускает ему клубы дыма в лицо. Раньше он, может быть, хоть по субботам себя соблюдал, а теперь, после доктора, начал дымить и в субботу. А чтоб с улицы не видали – велел окна завесить. Торговлю и мельницу отдал в руки служащим, гойим. Те обкрадывали его, грабили – а ему хоть бы что. Стало известно, что у Бендита кровохарканье. И как уголь весь почернел. Что тут долго расписывать, кто решил себя умертвить – тот того и добьется.

– Умер?

– А что же? Неужели ж воскрес? Сжег себе легкие. Лучше б он себе горло ножом перерезал…

– А она? С ней что было?

– Подождите… Я всегда, когда про него говорю, немножко поплакать должна…

Тетя Ентл продула нос и утерла глаза.

– На похоронах Дишка появилась среди людей в последний раз. Она стала в два раза толще. Не идет, а переваливается как утка. Слезинки не проронила. Некому было молитву сказать над могилой, пришлось это сделать шамэсу. Люди смотрят, а Дишка что-то жует. Детки мои, она стояла над свежей могилой мужа и жрала! Тут всем стало ясно, что нечистый в нее вселился. Приехал врач из Замосьца и, узнав про это, сказал, что у нее цестод. А это такая гадюка, что сидит в человеке и высасывает у него мозг. Заводится это от сладкого. Но почему бы ей было не попить глистогонной травы, не пососать вэрэм-цикерлэх, сахарков от червей? Ведь от этого можно избавиться! И потом: если в ком засел червь – человек тощает, с тела спадает, а эта толстеет! Нет, никакой это не был глист, а, скажу я вам, меланхолия. Было так: сидит она семь дней поминальных, если, конечно, она соблюдала это, и приходят евреи, чтобы, значит, в доме покойного помолиться. Приходят, а их не впускают. Женщины тоже явились – все-таки траур! – а двери на все щеколды позаперты. Еврейскую прислугу она разогнала, заодно и Мэндла-мэшорэса, а набрала себе гойим. Один из них, Щубак его звали, стал у нее за распорядителя, и на мельнице, и кругом. И был он пьяница и злодей. Покуда жил Бендит, они во дворе держали собаку. Собака, чтоб вы знали, – это страж богачей. Теперь же у Дишки развелась их целая стая. Люди мимо ходить опасались, набросятся – разорвут! И никто не знал, что там у Дишки творится. Посылает она за нашим Залманом-шпилитером и дает ему список: разве что птичьего молока привезти не велит. В больших городах есть магазины, где продаются исключительно деликатесы: колбасы такие, варенья, копчености, рыбья икра. И все это в баночках, знаете, или в коробочках. И конечно – страшно все дорогое. А главное – нечистое, трэйф! Но чистой пищей, кошерной – разве насытишь такую утробу? Евреи рассуждали так, что, мол, Залман не должен ей этого привозить. Но с другой стороны, чего не сделает человек ради заработка? Тем более Дишка с ним не торгуется, платит по всем счетам. Залман тоже не без резона: не я привезу – другой привезет, каждый рад заработать! Но правда, когда ей потом захотелось свининки – тут уж он ей не уступил. Ну и что же вы думаете? Отправила служанку к Мацеку-колбаснику, и та натаскала ей шпика и разных ветчин.

Опять за мной посылает. Я прихожу. Очень страшно было собак, но их привязали. Цепи лязгают, лай. Настоящие волки. От одного этого лая брюхатая женка скинуть могла б. Двор запущен, кругом кучи мусора. Забор сломан. Пристройки настежь, пустые. Вхожу, вижу Дишку. Детки мои, но это не Дишка. Это какая-то бабища, в два раза старше и в три раза толще. Такого я в жизни не видела: настоящая бочка. На плечах мяса наросли и свисают, аж боязно! Голос грубый, как у мужика, и сипит, как астматик. «У меня, – хрипит, – лишняя кровь, а ты хорошо это делаешь». А служанка несет уже таз. Дишка предупреждает: «Пусть течет, пока я сама не скажу». Вскрываю ей вену, и мигом – полтаза крови. Мне аж дурно стало, и только боюсь, не потерять бы сознание. Из нее течет, как из животного, а она сидит вот так, подливает себе вишневой настоечки и медовым пряничком заедает. На этот раз я деньги взять согласилась. У меня уже дети были и муж. Бендит – тот да, тот был моим родственником, а она-то мне кто?

Пробую поговорить с ней, хочу объяснить, что все это нехорошо, но она же как была гордой барыней, так и осталась. Я, между нами, за нее опасалась, не померла бы, шутка ль, столько крови зараз потерять! Но черт ее не побрал! И стала она посылать за мной каждый месяц. А сама – все толще и толще, не хотелось грешить, но скажу: от нее уже стало попахивать. При такой толщине невозможно быть чистой. Я пускала ей кровь, и это была для меня настоящая пытка. Потом умер Гуткинд, нам прислали нового лекаря, и больше меня к ней не звали – за что я благодарила Господа, да!

Нового доктора звали Липэ, и он все рассказывал в городе. Дишка уже не могла ходить. Ноги у нее разнесло, как колоды. Было трудно подобрать ей обувку. Старые платья на нее не налазили, а новых она не заказывала. Завернется в старую шубу или ротонду – и так и сидит. Залман привез ей мужские домашние туфли, в них она и просиживала весь день, на скамеечку ноги поставит, а служанка кормит ее, ну как ребенка… И вот так, сидя в кресле, она проела свою мельницу, лавки, дома, все, что было. Ее обворовывали, а что оставалось – ей в жерло отправлялось. Она даже камень Бендиту не поставила…

Говорят же: на халяву – наедайся на славу… Пока Залману щедро платили, он все привозил ей. А как в долг попросила – онемел и оглох. Прислуга крала, воровала, потом вся вдруг исчезла. Даже некому было собак покормить, и они передохли или гицель попереловил. Теперь к Дишке повадилась Годэлэ Шмойш, баба ушлая, или, как у нас говорят: вор с глазами. В доме еще кое-что оставалось: украшения, цацки. Все это Годэлэ распродавала и снабжала Дишку едой – не из Люблина уже, конечно, из местных лавчонок. И всякий раз подавала Дишке дутый счет, дурила ее как хотела. И даже не очень таилась – уличить-то ее было просто, но, когда человек ожирел, у него заплывает и мозг. А может, Дишка все видела, а что было делать? Набрала в рот воды – и молчок. В ее положении хуже, чем быть паралитиком. Потом Годэлэ нашла одного афериста. Тот стал давать Дишке деньги, под залог. Ну, и отнял у нее дом, а Годэлэ тоже, как говорится, косточку обсосала.

Дишке велели убраться. А кто ее возьмет к себе, это же кусок горя! В городе зашумели. А дело было зимой, в самый мороз. На улице ее не бросишь, живое существо! Гадали-рядили – поселить ее в хекдэше, в приюте у кладбища. Нищие там, конечно, подняли гвалт: эта клоздра займет всю избу! Ругали общинников последними словами. Хотя Дишка, ясное дело, была обреченная, но ей все-таки освободили место, поставили кровать, застелили соломой, сверху рогожей – и пускай из котла хлебает еще один рот. Теперь выслушайте историю.

Выводят Дишку из ее будуара – а она не проходит, дверь узка. Представляете, чистая правда! Тащат, пихают, собрались мясники, балэголы, те еще парни, – ни в какую! Чего только с ней не проделывали – чудо, что еще осталась жива. Наконец вытащили. Дальше: привозят ее в хекдэш – а она опять не пролазит. Опять суматоха. Целый час ее, может, мучили, вволокли, кладут на кровать, а кровать под ней кряк – на две доли. Уже думали, не пережить ей этого дня. Но кому назначено маяться – тот положенное отмается. Разыскали железную кровать, поместили, лежит.

Добрые люди стали приносить ей поесть. Но ведь сколько ей ни тащи – не хватает. Поглощает, как зверь. А другим чего принесут – лапу тянет. От той Дишки, какую я некогда знала, совсем ничего не осталось. А что, я тоже, хотя у самой была уже куча детей, каждый день приносила ей что-нибудь: кашу, бульончик. Она уже, правда, не перебирала, кто вчерашней картошки подаст, кто черствых клецок – все сгребает. У нее отнялась речь – лежит и мычит, как немая. Вставать она не могла, и все, бедная, под себя. Женщины-габэтши, да и другие, приходили к ней, обмывали, обтирали ее. И вдруг – это случилось за несколько дней до Пэйсэха – садится она на кровати и внятно так говорит: «Зовите, евреи, людей, я пошла умирать…»

Три еврея явились из синагоги, приняли, как положено, покаяние, потом она отвернулась к стене и умерла. В хекдэше она, конечно, спала телом, но и мертвая была так тяжела, что гроб несли ввосьмером – нашлись добрые люди…

Насчет того, что вот говорят: подходят друг дружке. Эти двое были, считай, как один человек. Оба сами себя убили. Он – курением, она – едой. А почему они это сделали? Можно было подумать, что по взаимной договоренности. Про доктора Гальперта больше никто не слыхал. Погубил две души и уехал. Для него это было, конечно, – так, приключение. Но есть Бог, и он ведет счет. Человек за все платит – не сегодня, так завтра, не здесь, так там. Мама моя говорила, олэхашолэм: никому ничего не дается задаром – даже луковичная шелуха…

Йохэд и Йэхида

Абраму Суцкеверу к его юбилею

[93]

В замке, где дожидаются своей участи души, осужденные на изгнание в Шеол, то есть на Землю, как его еще называют, томилась душа женского пола, Йэхида. Йэхида прегрешила в обществе, куда спустилась с высот, где стоит престол Господа кисэ-хаковэд. Души забывают свое происхождение. Пурэ, ангел забвенья, господствует надо всем, что не Эйн Соф[94]. Пурэ – создание противоречивое. Йэхида закатывала скандалы, подозревала каждую ангелицу в шашнях со своим возлюбленным, с Йохэдом. Случалось – возводила хулу на Бога, а то и вовсе отрицала Его. По нелепым ее представлениям получалось так, будто души никем не сотворены, а появляются как-то сами собой, безо всякой цели и замысла, и поэтому, значит, лэс дин вэлэс дайен[95].

Судьи, однако, там есть, притом многотерпеливые и благосклонные. Но дело дошло до суда, и Йэхиду приговорили к смерти – то есть к изгнанию на небольшую планетку Земля.

Ее защитник подавал апелляции в Верховный суд, даже самому, кажется, Метатрону, но мнение о Йэхиде сложилось такое, что никто уже помочь ей не мог. Йэхиду разлучили с Йохэдом, отрубили ей крылья, остригли волосы и надели на нее длинное одеяние, саван для тех, кто подлежит аннигиляции. Ее перестали питать Небесной музыкой, благоуханиями рая, тайнами Торы, лучезарным сиянием Шхины. Она не купалась больше в бальзамных источниках. Сумрак нижнего мира ойлэм-хатахтн[96], заранее поданный в камеру, наводил тоску. Но гораздо мучительней была тоска по Йохэду. Йэхида потеряла возможность общаться с ним телепатически. Связь ясновидения тоже между ними была прервана. Да что там, даже отняли слуг – несколько душ юных отроков и отроковиц. Ничего не оставили бедной Йэхиде, кроме страха смерти.

Смерть, правда, – гостья не редкая, но беда эта обычно случалась с душами низменными, пустыми, не познавшими любви. Что происходит с умершей душой – этого Йэхида не знала, да и не очень-то интересовалась. Скорее всего, душа просто угасает, исходит, как свечка. Хотя некоторые полагают, что искорка жизни сохраняется в ней. Но сразу же начинала гнить, покрывалась коростой и струпьями, и могильщик клал ее в могилу, которая называется лоно. Там она превращалась в опухоль, фунгус, паразитическое образование под странным названием: ребенок. Потом начинались терзания ада – рождения, роста, труждения. Если верить мудрым книгам, то смерть – далеко не последняя стадия. Душа очищается и опять возвращается к своим корням. Откуда мудрые книги черпали все эти сведения? Ведь, насколько Йэхида себе представляла – а была она весьма просвещенной, – до сих пор с Земли никто еще не возвращался, да и что там может вернуться после того, как душа сгнивает дотла, рассеивается во мраке? И теперь ей, Йэхиде, предстояло отправляться туда. Думэ, этот малхамовэс с его огненным мечом и тысячью глаз, мог явиться в любую минуту.

Первое время Йэхида плакала днем и ночью. Потом слезы иссякли, но мысли о нем, о Йохэде, мучили ее, не переставая, наяву и во сне. Где он сейчас? С кем он? Она отдавала себе отчет в том, что вечную верность хранить ей он не станет. Храмы полны юных девственниц, ангелиц, серафимиц и херувимиц, девиц-аралим и прочих прелестных созданий. Как долго сможет он устоять? Ему ведь считаться не с чем, ведь он, как и она, Йэхида, – неверующий. Это именно он и внушил ей, что дух – никакой не плод Творения, а побочный продукт природно-естественного процесса, который он называл «эволюция». Йохэд не признавал Божественного Промысла, свободы выбора, святости и греха. Что же может теперь побудить его к воздержанию? Небось разлегся уже в коленях какой-нибудь крылатой бабенки и рассказывает ей про Йэхиду, как рассказывал ей, Йэхиде, про других. Хвастал своими победами. Как же быть? Что предпринять? Все каналы к нему перекрыты. Ждать милости не от кого. Прощенья не будет. Путь один – вниз, на Землю, в неуютную плоть, в этот ужас, называемый «тело». Тело – мясо и кровь, нервы, мозг, дыханье и прочая мерзость, от которой при одной только мысли пробирает мороз. Хотя фрумаки[97] и сулят воскресение! Душа, видите ли, не остается, согласно их проповедям, вечно прозябать на Земле. По отбытии наказания душа якобы снова поднимается вверх, в мир, откуда спустилась. Какое ханжество, какое грубое суеверие, рассчитанное на простаков! О какой еще душе можно толковать после того, как она была тлением, гнилью, так называемой плотью? Нет, воскресение – миф, греза, наукой не подтвержденная. Утешительная ложь для душ примитивных и трусливых. Почему-то никто еще добровольно на кладбище это – на Землю – не отправлялся. Разве что несколько помешанных самоубийц.

2

Как-то ночью, когда Йэхида лежала в углу своей камеры, терзаясь воспоминаниями о Йохэде, о наслаждениях, которые он мастер был доставлять, о поцелуях его, о таинственном шепоте, играх, которым он ее научил, – явился Малхамовэс. Он обратился к ней:

– Сестра, твое время пришло.

– И никак нельзя отпроситься?

– Живым отсюда никто еще не выходил.

– Что ж, делай что полагается.

– Покайся в грехах. Раскаяние помогает, даже сейчас.

– Сейчас, когда меня вот-вот сбросят на Землю? Нет, раскаиваться мне не в чем, разве только, может быть, в том, что я мало грешила.

Она умолкла, молчал и Малхамовэс. Потом он сказал:

– Я знаю, сестра моя, что ты гневаешься на меня. Но я-то в чем виноват? Я не сам назначил себя ангелом смерти. Я – благородного происхождения, из верхнего мира. Там я много грешил, как ты – здесь, и меня спустили сюда стать тем, кем я стал. Мне так же не хочется убивать тебя, как тебе – умирать. Но поверь, смерть не так уж страшна, как ты рисуешь себе ее. Кое-что в моем ремесле я постиг. Да, спуск на Землю и погружение в лоно – дело малоприятное. Но затем – девять довольно сладостных месяцев. Ты все позабудешь, ничего не будешь помнить. Потом – начало второго посмертного семестра, выход из лона. Трудный момент. Зато детство – золотая пора. Тело гибкое, свежее. Ты обнаруживаешь и изучаешь все его слабости, познаешь законы нового существования, приспосабливаешься к нему. А потом оно так становится тебе дорого, что начинает казаться, будто вся эта смерть – и есть жизнь. А со временем начинаешь даже страшиться того дня, когда эта смерть прекратится…

– Если ты должен убить меня, – прервала его Йэхида, – делай свое дело. Но слушать твои циничные россказни я не желаю.

– Сестра, я говорю правду. Смерть длится только несколько десятилетий. Лишь самые закоренелые из преступников остаются в мертвых лет сто. Смерть – это только приготовление к новой жизни, к обновленному началу…

– Хватит риторики…

– Тебе следует знать: там тоже – свобода выбора и ответственность за содеянное.

– И этот про свободу выбора… Знаешь, даже тебе, Малхамовэсу, эта чушь не к лицу…

– Да, и свободный выбор, и ответственность за поступок. Среди ужасов смерти, в глубине преисподней – та же Тора, те же законы и воздаянье по ним. По тому, как пребывала ты в смерти, воздастся тебе, когда ты вернешься сюда. Смерть – верстак для реабилитации душ. И кто это понимает, тот ее не боится.

– Ну все… Кончай со мной.

– Не торопи меня. У тебя еще есть капля времени, и я должен дать тебе необходимые наставления. Так вот. На Земле тоже бывают деяния добрые и деяния злые. Самое большое преступление – это кого-нибудь снова к жизни вернуть.

Даже в том горестном состоянии, в каком она находилась, Йэхида расхохоталась:

– Это как же, один мертвец оживляет другого?

– Именно. Дело в том, что плоть состоит из такой непрочной материи, что от неловкого прикосновенья рассыпается в прах. Ты вот считаешь, что воскресение вещь невозможная. А между тем это проще всего. Смерть – она как паутина. Достаточно слабого дуновения ветра… Так что возвратить кому-нибудь жизнь, даже себе самой – страшное злодеяние. Сокращать срок смерти нельзя. За это последует новая кара и новая смерть. Но мертвецов нельзя оживлять – потому что их нельзя убивать! Подобно тому, как здесь – жизнь под охраной закона, там под охраной закона – смерть…

– Вранье. Ложь. Вымыслы Малхамовэса…

– Нет, все это истина. Все законы там зиждутся на одном принципе: смерть ближнего тебе так же должна быть дорога, как собственная твоя смерть. Запомни эти слова, они пригодятся тебе в дольнем мире.

– Не хочу слушать, невыносимо…

И Йэхида заткнула уши.

– Пойдем, сестра.

3

Прошли годы. Йэхида совсем позабыла тот мир, в котором когда-то жила. Но там оставалась мать – и каждый год она зажигала поминальные свечи по дочери. Здесь, на Земле, у Йэхиды была новая мать – мертвая. Как и мертвый отец. И мертвые братья. Мертвые сестры. Йэхида была студенткой горнорудного техникума и одновременно посещала семинар в университете. Университет носил пышное имя «Ригор мортис»[98] и располагался в центре молодежного городка мертвецов, поставляя мертвые кадры для кладбищенских нужд.

Была весна, время года, когда гниль на Земле расцветает всею своей коростой – зеленым и красным. От могил, от деревьев, надгробий, от вод, в которых омываются трупы, – поднималось зловоние. Мириады существ, еще недавно под снегом живых, выбирались на волю, становясь то цветами, то мухами, то бабочкой, то червяком – всякий сообразно своему предздешнему преступлению и своему наказанию. Они исторгали крики, рычание, шорохи – разноголосье агонии. Но Йэхида успела уже породниться с этим хэвл-хаволим, суетою сует мертвецов, и потому все вокруг представлялось ей жизнью. Она сидела в парке на скамье, устремив взгляд к луне – вечному черепу, слегка разбавлявшему земную тьму.

Как всякий мертвец женского пола, Йэхида мечтала продлить свою смерть: предоставить могилу своего лона какому-нибудь только-только умершему. Но чтоб это стало возможным, нужен был еще «он», мертвец-самец. С ним ей следовало соединиться, а как это сделать без ненависти – без чувства, которое на лживом языке мертвецов называют «любовь»?

Йэхида сидела на скамье, глядя в пустые глазницы и провал носа на черепе мертвой луны, и тут на другой край скамьи присел молодой мертвячок, в белом саване, в соломенной шляпе и башмаках, сшитых из кожи теленка. Два мертвеца стали в сумерках пялиться друг на друга, таращить глаза, которые и при солнечном-то свете – непроглядно слепы. Потом незнакомец спросил:

– Извините, фройляйн, не скажете, который час?

На этом обширном кладбище время всегда отмеряют. Каждый мертвец в глубине своего существа ждет, чтобы ссылка его поскорее закончилась. Ждет и надеется. Но сам про это не знает. Напротив, всем им даже кажется, что жаль каждой ушедшей минуты.

– Который час? – так и вздрогнула отчего-то Йэхида.

На запястье у нее был некий прибор, деливший время на доли и дольки. Но знаки на циферблате были так мелки, а свет такой тусклый, что она ничего не могла разобрать. Заметив это, молодой мертвячок, не без умысла, придвинулся к ней и предложил:

– Позвольте, я взгляну. У меня стопроцентное зрение!

– Взгляните, пожалуйста.

Все, что на кладбище этом делается, – одно притворство. Для всего ищут повода, видимости, зацепки, – чего-нибудь для отвода глаз. Не зря называют Землю: ойлэм-хашэкер[99]. Собеседник взял руку Йэхиды и наклонился над циферблатом. Не в первый раз к ее руке прикасалось мужское существо, но сейчас она вся затрепетала. Он долго рассматривал цифры, потом сказал:

– Четверть одиннадцатого или около этого…

– Так поздно? – всполошилась Йэхида. – Мне пора…

– Разрешите представиться. Йохэд.

– Йохэд? Как вы сказали: Йохэд? Это ж я – Йэхида.

– Йэхида?.. Невозможно… Такое редкое имя – и вдруг!

Они оба умолкли. Оба сидели, прислушиваясь к смерти в крови. Потом Йохэд сказал:

– Прекрасная ночь.

– Удивительная.

– Есть нечто в весне, чего словами не передашь.

– Словами ничего не передашь…

И как только она это произнесла, оба поняли, что обречены стать парой и подготовить могилу для нового мертвеца. Потому что, как ни мертвы мертвецы, в них всегда остается искра жизни – искра знания, заполняющего Вселенную и не дающего нам заблудиться во мраке. Смерть – это маска, личина. Сквозь эту личину всякий раз пробивается тонюсенький лучик сверкающей правды. Мудрецы про смерть говорят: «Мыльный пузырь, он висит не больше мгновенья, и проткнуть его можно соломинкой». Но мертвецы – глупцы. И гордецы. Они, видите ли, стыдятся смерти своей! Обряжают ее словесами, иносказаниями. Чем мертвее мертвец, тем разговорчивей он, тем речистей.

– А можно спросить, где вы живете? – спросил Йохэд.

«Где же я видела его? – мучительно припоминала Йэхида. – Откуда мне так знаком этот голос?»

– Да здесь неподалеку, – отвечала она.

– Вы не будете возражать, если я вас провожу?

– В этом нет необходимости, благодарю вас… Но если вам хочется…

– Да, конечно!

Йохэд поднялся, Йэхида встала следом за ним. «Так это и есть мой суженый, мой нареченный, тот, о ком я мечтала с детства? – спрашивала она себя. – Йохэд! Это же надо, совпаденье какое! Случайно ль оно? Может, это судьба? Да, но что такое судьба? Лишь вчера профессор нам объяснил, что судьбы не бывает. Никакого такого “промысла Божия” нет. Вселенная – это определенный физико-химический процесс, результат космического взрыва…»

Мимо проехали дрожки, и Йэхида услышала, как Йохэд ей говорит:

– Вообще-то я по природе не из отважных… Не хотите ли прокатиться на дрожках?

– Прокатиться?.. Куда?

– Просто так. Прогуляться. Здесь такие аллеи…

Она не обиделась, не рассердилась, как обычно, когда ей, случалось, предлагали подобное. Она только сказала:

– Может, лучше не надо? Зачем же вам тратиться?..

– Ах, что деньги? Живем один раз!

Дрожки подъехали, и они сели. Йэхида сознавала, что напрасно она согласилась так сразу, – поехала, толком даже не зная с кем. И потом, что он подумает про нее? Что она какая-то шлюха, готовая с кем попало отправиться… Ей хотелось ему объяснить, что и она по природе скромная, даже очень, а совсем не такая, как может ему показаться, – но вдруг поняла, что поздно: она безнадежно скомпрометировала себя! Йэхида сидела, прислушиваясь к себе и удивляясь. Неведомой какой-то близостью веяло от него. Она почти могла читать его мысли. Ей хотелось, чтобы эта ночь не кончалась. Вот так ехать и ехать рядом с ним. Что это, любовь? Но разве так вот бывает – чтоб сразу? «И что же я, счастлива?» – спрашивала она себя. И снова прислушивалась к себе и ответа не получала. Мертвецы счастливыми не бывают. Никогда. Даже пляшут они с тоскою в глазах. Йэхида сказала:

– Странное у меня ощущение. Будто все это со мной уже было.

– В психологии это явление известное: дежа вю.

– А может, в этом действительно что-то есть?

– Что именно?

– Что мы уже были с вами знакомы. В другом мире.

– В каком еще мире? У нас с вами один только мир – Земля.

– А у наших душ?

– Абсолютно исключено. И уж кому-кому, а мне это известно доподлинно. Я студент-медик.

Он вдруг обнял ее за талию. И хотя Йэхида никому, даже друзьям детства, такого не позволяла, ей сейчас как-то было неловко начинать вырываться, упрямиться, требовать, чтобы руку убрал. Она сидела потрясенная, сама поражаясь своей податливости, сожалея, стыдясь того, что принесет с собой ночь. «У меня совсем нет характера, – ругала она себя. – Я ханжа: сама делаю то, что в других осуждаю. Ипокритка и лгунья. Но в одном он, конечно, прав: если не существует души, значит, нет и Бога, нет Закона, нет свободного выбора и ответственности за него. Мораль – надстройка, следствие экономических отношений…»

Йэхида закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Лошадь ступала ровно, шаг за шагом. Ночь сгущалась. И всякий в этой ночи мертвец – человек и каждая тварь – громко оплакивал свою смерть: кто – хохоча, кто – крича, щебеча, кто шорохом крыл. Прошла группа скелетов, напившихся зелья, давшего им ненадолго забыться в этом Гехэнэме. Йэхида вся погрузилась в себя, тишина и оцепенение объяли ее. Она задремала, совсем ненадолго, но, когда мертвые спят, у них восстанавливается связь с прошлой жизнью. Во сне исчезает иллюзия времени и пространства, причины и следствия, масштаба и соразмерности. Во сне Йэхида опять оказалась в родном ее мире. Видела мать, подруг и учителей. Йохэд, должно быть, тоже вздремнул, потому что и он оказался там. Они узнали друг друга и обнялись. Смеялись от счастья и плакали. Им открылась истина: смерть на Земле только призрак. Только стадия, ступень на подъеме к высшей, более светлой любви. Юная парочка проезжала мимо дворцов, островов для небесных птиц, рощ, в которых пасутся божественные стада, мимо оазисов с выздоравливающими душами. Они поравнялись с тюрьмой, заглянули в оконце. Там сидела душа, приговоренная к изгнанию на Землю. Йэхида уже знала, что это – ее будущая дочь. И, просыпаясь, услышала голос:

– Могила и могильщик нашли друг друга. Погребенье – сегодня ночью.

Бывальщина

Гимпл-дурень

1

Я – Гимпл-дурень. Сам-то себя дурнем я не считаю. Даже наоборот. Но так уж прозвали меня. Давно, еще когда я мальчиком ходил в хэйдэр. Семь прозвищ у меня было, на выбор: Болван, Остолоп, Недоумок, Тупица, Осел, Окорок, Дурень. Последнее ко мне и прилипло. А в чем была моя дурость? В том, что меня легко было разыграть. Скажут, к примеру: «Гимпл, у нашего ребе жена родила. Завтра занятий не будет». Ну я и не пошел в хэйдэр. А оказывается, меня разыграли. А откуда мне знать было? Как же, у ребецн не было, мол, живота! А я на ее живот и не смотрел. Где ж тут дурость? Все вокруг гогочут, аж трясутся. Рожи корчат, скачут передо мной, «хоронят»: «Эль молей[100] – дуралей…» А то насыплют мне два полных кармана орешков – овечьих, конечно, – вместо изюма, что роженицам раздают.

Вы меня видите? Слабачком я не был. Врежу – Краков узреешь. Но я не драчлив по природе своей. Ладно, думаю, меня не убудет. Ну и всегда находились весельчаки за мой счет. Иду утром в хэйдэр, вдруг – гав! – как гавкнет собака. Я собак не боюсь, но лучше с ними не связываться. Еще бешеная попадется – и татарин потом не поможет! Ну, я ноги, конечно, в руки. А базар вповалку: это, видите ли, не собака была, а Вольф-Лэйб, местный вор, олэвхашолем. А как я мог это знать, если лаял он по-настоящему, этот пес носатый?

Когда баламуты поняли, что меня можно, не получая по кумполу, разыгрывать, каждый решил, что должен попытать счастья. «Гимпл, во Фрамполь царь приезжает!», «Гимпл, в Турбине свалилась с неба луна!», «Гимпл, Ходэлэ Шмойш откопала за баней клад!» А я что тот Гойлэм. Потому что, во-первых, все действительно может случиться, как сказано где-то в Талмуде, в каком уж там пэйрэке[101], точно не помню. А во-вторых, не верить было мне уже невозможно. Попробуешь иногда возразить: «Э, бросьте, все это враки…» – тут такой поднимется гвалт! «Ах, ты не веришь? Обыкновенное дело – а ты нам не веришь? Весь Фрамполь – обманщики, да?»

Сиротою я был. Дед, растивший меня, уже пахнул землицей. Ну, пристроил меня в пекарню. Что началось там – не спрашивайте! Каждая девка и баба, приходившая что-то испечь, должна была обязательно хоть разок на мне отыграться. «Гимпл, выглянь, там на небе ярид! Гимпл, раввин отелился и родил недоноска!», «Гимпл, корова летела над крышей и снесла два медных яйца!» А как-то прибегает ешиботник, знаток, понимаете, Талмуда: «Эй, Гимпл, ты тут пока ковыряешь лопатой, Мэшиех явился, там вовсю уже тхиэс-хамэйсим[102] идет!» – «Как, говорю, может это быть, если шойфэр еще не трубил?» Тут как все заорут: «Трубил! Трубил! Мы своими ушами слышали!» Рейцэ-свечница влетает, осипшая, как всегда, и хрипит: «Гимпл, твои мама и папа встали из гроба! Они тебя всюду разыскивают!» Я, конечно, знал, что все это бредни и чушь, но… если все говорят! Накинул рубаху на плечи и вышел: мало ли что, а вдруг? А что я теряю?.. Ну-ну! Устроили мне настоящий кошачий концерт…

С тех пор я поклялся: больше не верить. Ни во что. Никому. Никогда. Ничего, конечно, не вышло. Они меня так заморочили, я уже сам не знал, где правда – где вранье? Пошел к раввину, он говорит: «Писано в книгах: лучше будь глупцом во все свои годы, чем один час – злодеем. Никакой ты, говорит, не дурень. Дурни – они. Ибо не понимают: осрамивший ближнего утратит грядущую жизнь». Ну и там же на месте меня дочка его надурила. Выхожу от него, а она меня спрашивает: «Ты, – спрашивает, – стенку уже поцеловал?» – «Нет, говорю, какую еще стенку?» – «Такое, говорит, правило: пришел к раввину – стенку целуй!» Ладно, чмокнул я стенку сарайчика, денег, что ль, стоит? А она как завизжит, затрясется от радости: Гимпла-дурня обманула – тоже мне, большое искусство!

Хотел уже бросить все и уехать. Но тут меня начали сватать. Это только сказать: сватать! Полы мне пообрывали, в уши так заливали, что там, наверно, мокрицы завелись. Понимаете, это была уже баба, а мне толкуют – девица! Хромая, на ногу припадает, а мне объясняют, что это она из кокетства, интересничает! Был у нее пацанчик, выблудок, мамзэр, а мне внушают: братишка. Я кричу: «Зря стараетесь! Я с этой шлюхой под хупу не встану!» А они как взъерепенятся: «Ах, вот ты как заговорил! Так знай, потащим тебя к раввину, и заплатишь как миленький кнас[103] за то, что возводишь позор на дщерь еврейскую». Вижу, целым от них я не вырвусь. Ладно, думаю, пусть это будет моя жертва им всем. И потом, мужик-то, в конце концов, я – не она! Коли ей по сердцу, то и мне по душе.

Во-вторых, все равно в отутюженном лапсердаке в могилу не ляжешь. И отправился я к ней в ее глиняную халупу на песках. А за мной – вся капелла, как медведя в загон загоняют. Дошли до колодца, тут они позамешкались. С Элькой встречаться-то боязно, язычок ее всем известен был. Вхожу в дом, а дом – мост без настила. От стенки к стенке веревки протянуты, белье сохнет. Сама у лоханки стоит, полощет, босая и в плюшевом платье. Две косицы – калачиком, настоящая, прости Господи, шикса. Ароматы стоят – аж дых перешибло. Ей, видать, про меня уже рассказали, потому что зыркнула искоса и говорит:

– Какой сюрприз, он уже здесь, во елдак! Бери стул и разваливайся…

Потолковал я с ней, врать не стал. «Скажи и ты, – говорю, – мне всю правду. Правда ли, – говорю, – что ты девушка, целка, а Йехилик – твой братик? Не вводи меня, – говорю, – в позор, потому что я сирота, а сирот обижать – сама знаешь!» – «Я тоже, – отвечает она, – сирота. А кто тебя опозорить хочет, хай позор у того на шнобеле вскочит! Но только нехай те кахальники[104] и не думают, что я дам себя облапошить. Я, – говорит, – пятьдесят гильденов требую, это, значит, приданого, ну и обеспечение. А не то хай они меня поцелуют в эту самую, как это…» Я говорю ей: «Приданое – дело невесты, а не жениха». А она: «Ну да, ты еще со мной поторгуйся! Да – да, нет – нет, и пошел откудова выбрался». Ну, думаю, слава Богу, с этим тестом им калача не испечь. Но бедных кахалов не бывает. Вышло все по-ейному, и свадьбу на себя взяли. А у нас недавно как раз эпидемия, дизентерия, прошла. Так что хупу поставили на кладбище[105], у самого тарэ-штибл[106]. Перепились. Стали брачный договор составлять, слышу, писарь спрашивает: «Невеста – вдова или разведенная?» А габэтша отвечает ему: «И то и другое». У меня в глазах потемнело. А что теперь было делать? Бежать из-под хупы?

Отплясали, отсвадебничали. Какая-то бабка танцевала передо мной с большим калачом. Бадхэн – этому ж просто положено! – произнес надо мной, над живым пока, «Эль молей». Мальчишки из хэйдэра, как на скорбный день Тиша бе-ав[107], швырялись репейником. Были подарки: доска для раскатки теста, корыто, несколько веников, поварешки, – полная, как говорится, обстановка! Смотрю, два парня несут колыбельку. «С чего это вдруг колыбелька?» – спрашиваю. «А пусть у тебя, – говорят, – о том голова не сохнет!» И правда, думаю. Я уже понял, конечно, как меня намотали на локоть и во что я, извините, вляпался. Но с другой стороны – а что мне было терять? Погляжу, думал, погожу – что из этого всего выйдет? Не сошел же с ума целый город!

2

Подхожу я ночью к постели жены, а она меня не пускает. «Как, говорю, для того мы и поженились!» – «А я, объявляет, сегодня трефная!» – «Как же так, удивляюсь, вчера еще вели тебя с музыкой к микве…» – «Сегодня, – отвечает она, – не вчера, а вчера – не сегодня. А если тебе не подходит, так слухай: мешок на горбок и – чухай!» Но я все же решил подождать. Месяца три с половиной прошло – моя женка рожает. Весь Фрамполь смеется в кулак, а мне что же делать? Ведь не бросишь ее тут в корчах и муках – на стенку ведь лезет! «Гимпл, – кричит, – мне конец! Прости меня, Гимпл!» Дом полон баб. Воду носят в горшках, омывать ее собираются. Крики, вопли до неба. В общем, я в синагогу – Тхилэм[108] читать. А нашим шутам только этого нужно. Молюсь в углу, а они так серьезно стоят, головами качают. Молись, говорят, молись, пока язык не устанет: от молитвы, смеются, жена вдругорядь не забрюхатится. А какой-то молокосос подносит охапку сена. Прямо ко рту: жуй, мол, осел! И – х’лебн – он прав был!

Родила она, к счастью, мальчишку. В пятницу вечером шамэс громко хлопает в ладоши: внимание, евреи! Господин реб Гимпл имеет честь всех вас пригласить на шолэм-зохэр[109]. Все смеются. У меня, чувствую, лицо запылало, как от пощечин. А что делать? Я ведь и вправду считался отцом малыша. Явилось полгорода. Женщины пряностей понанесли, из шинка бочку пива доставили. Ел я и пил со всеми, и меня поздравляли: «Мазлтов!» Совершили обряд, дал я мальчику имя в память отца моего, олэвхашолэм. Ну, потом разошлись, остаюсь я с роженицей один. Она занавеску приподняла и зовет меня: «Гимпл!» Подхожу. «Что ж ты, Гимпл, молчишь? Или кислого молока обожрался?» – «А что говорить, – говорю, – красиво ты со мной обошлась, с сиротою. Если бы мама моя, – говорю, – дожила б до сегодня, она бы опять умерла». Она говорит: «Гимпл, ты что, сумасшедший?» – «Ты из меня, – говорю, – сумасшедшего не изображай. Я все-таки взрослый мужчина». – «Да что с тобой? Что ты забрал себе в голову?»

Вижу, самое время разобраться начистоту. «Разве так, – говорю, – поступают? Ты же мамзэра, выблудня мне родила!» А она: «Ты оставь эти глупости! Запомни: ребенок твой!» – «Да откуда ж он мой? Мы всего-то пятнадцать недель как женаты». А она начинает втолковывать мне: это, мол, дитя недоношенное. «Недоношенное, – говорю, – не значит – неношеное!» А она про какую-то свою бабушку, у которой только скороспелки такие и были, и она, дескать, Элька, вся в бабушку – как две капли воды! И такими при этом клянется клятвами – гою на базаре поверишь! Я-то, по правде сказать, не поверил и на другой день поговорил об этом деле с нашим с меламедом. «О подобном же случае, – объяснил он, – имеется упоминание в Гемаре. Адам и Ева взошли двое на ложе, а сошли с него четверо. А поскольку любой, мол, из человеков сей Евы потомок, то чем же и Элька должна быть хуже своей прародительницы?» Так или иначе, а зубы он мне заговорил. Опять же, а кто может знать? Вот говорят же, что Исусёнок совсем без отца появился…

В общем, стал я уже свой позор забывать понемногу. Сильно мальчика полюбил, и он меня тоже. Завидит, бывало, и ручонками ну бултыхать, ну бултыхать! Ко мне, значит, просится. А бывало, зайдется, с ним это случалось, только я его в чувство и привожу. Зубки полезли – я купил ему костяную баранку с золотыми прожилками. Через день к бабкам бегал – то от сглаза спасал его, то от сморга. Работал тогда я как вол. В доме ребенок – потребностей больше. Да и Элька – что же врать? – вовсе мне не была неприятна. Хоть и честила она меня, и проклинала, и ползал я, можно сказать, у нее в ногах. Глянет – стоишь, молнией пораженный. А язычок, язычок! Она тебя в ребра и в печень, а ты улыбаешься, слушаешь: наслаждение!

Каждый вечер я получал от хозяина буханку хлеба, а для Эльки – сдобную халу, которую сам для нее выпекал. Для нее я стал поворовывать, тащил, что плохо примостилось: край пирога, пучок макарон, жменьку изюма, горсть миндаля. Да не зачтется мне в грех: под субботу отпирал у хозяина чолнтэр[110], доставал шматок мяса, ну, прихватывал и хвост колбасы, кусок торта. Она ела и становилась округлей, миловидней. В будни я дома не ночевал, приходил на ночь в пятницу. Но каждый раз у нее была отговорка: то под ложечкой жжет, то колет в боку, то болит голова. А то еще икотка на нее нападала! А эти «красные дни»! Что говорить, бабья плоть в самом деле капризна. Так что мне позволялось одно – ишачить, и все! А тут еще братик ее, этот мамзэр! Подрос и намайстрился меня поколачивать. А дашь сдачи – визг поднимут на пару, белый свет зеленым привидится. И разводом грозят. Другой бы давно убежал на край света, где черный перец растет. А я не такой, я лучше смолчу, отмахнусь. А что делать? Дал Бог плечи – волоки на них голову…

Как-то ночью несчастье в пекарне случилось, печь дала трещину, хорошо еще, не пожар. Работы нет, я и пошел домой. Побарствую, думаю, сегодня и я на кровати. Вхожу потихоньку, чтоб ребенка не разбудить, и слышу: сопят в углу двое. Один – тихо, свистливо, другой – как зарезанный бык. Мне это сразу не понравилось. Приближаюсь к постели – у меня темнеет в глазах. Рядом с Элькой вот такой мужичина! Другой бы на моем месте поднял крик бы, что город сбежался бы. А я думаю: мальчика зачем же из сна вырывать, он, воробышек, в чем виноват? Возвратился в пекарню, улегся опять на мешках с мукой, до рассвета глаз не смыкаю. Все, думаю, хватит! Был ослом – надоело! Дурень не дурень – а все имеет предел!

С утра бегу к ребе: как быть? Переполох, гармидэр. Шамэс – за Элькой, та является. С ребенком на руках. И что, по-вашему, делает? А начисто все отвергает. Он, говорит, сумасшедший. Он спятил. Все бы мои ночные кошмары на его бы, говорит, голову! Рув в крик, стращает, кулаком по столу – где там! Ни о чем таком, говорит, и не мечтала, – полный смур и напраслина. Мясники и лошадники – за нее. Какой-то юнец, из их шайки, берет меня под руку: «Ты теперь, считай, меченый, ты теперь у нас на счету…» Малыш, бедненький, разрывается, вот-вот зайдется. Гвалт, базар. Вдруг вспоминают – орн-койдеш стоит же здесь! Эльку – вон.

Я бросаюсь к ребе: что теперь?

– Теперь, – говорит, – разводись, и сейчас же.

– А если она не согласна?

– Хорошенько навесишь – согласится.

– Ладно, – говорю, – я, ребе, подумаю.

– А тут, – говорит, – и думать нечего. Тебе теперь с ней под одной крышей нельзя.

– А если я, к примеру, захочу ребенка увидеть?

– И ребенка тебе видеть нельзя. И шла б она, – говорит, – эта шлюха со своими выблядками…

И выносит решение: мне запрещается переступать порог ее дома. Ни под каким предлогом и во веки веков.

Ну, днем я об этом не печалился: волдырь должен был раньше-позже лопнуть! Но только улегся на мешки ночью – ворочаюсь, уснуть не могу. Такая тоска. Как же: дома жена, малыш… Попробовал разбудить в себе злость: злости нет. Это моя беда – отходчив. Ну, во-первых, думаю, мало ли – человек оступился. Тот юнгач ей глазки, наверное, строил, подарки, может, носил. А у женщины волос, известно, долог, а ум короток. Вот он ее и подбил. Во-вторых, она так решительно все отрицает… А вдруг мне и вправду мужик померещился, вдруг? Такое бывает, вроде вот оно: зверь какой или человек, а подойдешь – никого! И тогда, значит, зря я грешил на нее и ее же позорил… И, вот так размышляя, начинаю я плакать. Рыдать. Мешки под щекой намокли. А с утра опять к ребе: ошибка. Раввин все мои объяснения – гусиным пером на бумагу, а бумагу обещает сейчас же куда следует отослать. Подождем, что ответят, а мне до тех пор к жене и не приближаться. Что единственно можно – передавать для них хлеб и деньги на пропитание.

3

Три четверти года ждали ответа: рувы спорили между собой. Письма туда, письма обратно. И кто б мог подумать, что такое простое вроде бы дело заставит их перелопатить всю Тору! Элька, пока суд да сказ, опять родила, теперь уже девочку. В субботу, как полагается, я был в синагоге и вознес мишебэйрэх[111]. И дал имя малютке, в память тещи моей, олэхашолэм. Хозяйки и девки в пекарне – опять языками чесать, весь Фрамполь упивался позором моим. Но я уже решил про себя: верить. Верить всему и всегда! Из неверия ничего путного не выходит: сегодня не веришь жене, завтра разуверишься в Боге.

Каждый вечер сосед наш, а он был подмастерьем у нас в пекарне, передавал Эльке хлеб от меня, ржаной и пшеничный, ну и несколько бубликов, кусок лейкеха или там ромовой бабы. Парень был он участливый, прибавлял ей, случалось, и от своей доли. Прежде, правда, он постоянно меня задирал, то в бок локтем ткнет, то по носу щелкнет. А с тех пор, как стал к нам домой заходить, переменился. «Знаешь, Гимпл, – говорит он мне как-то, – а ведь женка твоя ничего, и детишки такие смышленые. Ты не стоишь их, х’лэйбн!» – «А что ты скажешь насчет того, – спрашиваю, – про что люди болтают?» – «Языки у людей без костей, – отвечает, – а ты будь умней, и пусть тебя все это трогает, как прошлогодний мороз».

Как-то ребе посылает за мной и говорит:

– Ты, Гимпл, уверен, что обознался в тот раз?

– Конечно, ребе. Ошибся.

– Постой, но ведь ты это видел своими глазами?

– Может, – отвечаю, – это тень была. Тень от балки.

– Что ж, – говорит, – если хочешь, возвращайся домой. И благодари рува из Янова, это он раскопал один такой пункт у Рамбама.

Я припадаю к руке наставника, лобызаю и – бегом домой. Шутка ли, почти год не видеть жену и детей! Потом думаю: нет, надо остыть, вернусь-ка я лучше в пекарню, отработаю день, а уж там – на всю целую ночь, по-людски. Никому ничего не рассказываю, только на сердце, чувствую, праздник. Бабы и девки, конечно, меня, как обычно, подначивают, смехом захлебываются. Да залейтесь вы, думаю, хоть совсем, истина, видите, все равно на поверхность всплывает – как масло в воде! Если сам уж Рамбам решил, что «кошер» – дело чистое.

Поздно вечером, покончив с закваской, я беру свою долю выпечки, насыпаю мешочек муки-пеклеванки – и домой! В небе круглая светит луна, звезды сверкают. Я шагаю, а впереди бежит моя тень. Дело было зимой, накануне снегу насыпало. Иду я – и хочется петь. Однако час поздний, не будить же людей! Стал я что-то насвистывать, вдруг вспоминаю: нельзя, бесов к ночи накличешь. Пошел молча. Собаки лают вдогонку. У гойим на каждом подворье собака. Ладно, думаю, лайте, щелкайте злобно зубами, вы – собаки, а я человек. Мужчина, муж достойной жены, отец славных детишек…

Приближаюсь, а сердце: бух! бух! И вроде бояться-то нечего, и боязно как-то. Ну, будь что будет… Берусь потихоньку за клямку, отпираю, вхожу. В доме темно. Элька, наверно, уже уснула. Ставень прикрыт, через щель бьет луна. Остановился на миг возле люльки: девочка, ясное личико. И чувствую, что сразу ее полюбил. Шаг-другой – подхожу к кровати. И что же я вижу? Лежит Элька, и рядом – наш подмастерье, вот негодяй! Луна померкла. В глазах темно. Руки-ноги дрожат. Зубы пляшут. Хлеб из рук выпал. Элька проснулась, голос подает: кто там, а?

– Это я… – лепечу.

– Гимпл? Откуда ты, – удивляется, – взялся? Тебе разве можно?

– Можно, – отвечаю, чуть жив. – Ребе позволил…

А сам весь как в лихорадке.

– Слушай, Гимпл, – говорит она, – ты бы вышел во двор, поглядел бы, как там коза. Что-то к вечеру ей похужело…

Я забыл сказать, мы держали козу. Я как услышал, что с козой не в порядке, бегом к ней, к ней привязан я всей душой, мне она – как человек. Добродушнейшее созданье…

Открываю сарайчик, коза стоит себе как ни в чем не бывало, коза как коза. Ощупал бока. Потянул за рога. Помял вымя, живот. Ну конечно, опять коры обожралась! А так все в порядке. «Спокойной ночи, – говорю, – тебе, козочка. Не болей, будь здорова». И бессловесное это животное отвечает мне: «Ме-э-э…» То есть спасибо, благодарствуем…

Вернулся и вижу: парень исчез.

– А где, спрашиваю, подмастерье?

– Какое еще подмастерье? – не понимает она.

– Да как же, тот самый. Из нашей пекарни. Он ведь только что, – говорю, – с тобой тут лежал…

– А все бы мои, – отвечает, – хворобы на твою голову! Можно – и в печень. А лучше – на всего на тебя и на всю твою жизнь! Не иначе, – кричит, – как нечистый вселился в тебя и мороку наводит. – И как заорет: – Вон отсюда, лунатик! Припадочный! Клепнутый! Колтень несчастный!

Я думал, весь Фрамполь сбежится. А тут братец ее из-за печки выскакивает, да как даст мне в потылицу! Кулаком! Хребет, думал, треснет. Молчу, каша заваривается, вижу, крутая. Не хватает еще, чтоб по городу слава пошла, что я колтень, с нечистым спознался. Кто станет покупать тогда мою выпечку, пропаду…

– Ладно, – говорю, – не строй из себя неструганую. Все понятно, не подымай шума. Кончили.

В общем, кое-как ее утихомирил.

– Кончили – так кончили, – вздыхает. – Черт с тобой, ляжь спать, и чтоб тебя там свело калачиком. Дугой. Колесом.

Утром в пекарне отзываю парня в сторонку. Так, мол, и так, что скажешь? А он на меня глядит, точно с крыши я сверзился:

– Х’лэйбн, – отвечает, – х’зол азой лэйбн… А тебе, говорит, обязательно к доктору надо. Или к старой знахарке-гойке. Боюсь, – говорит, – что пары заклепок у тебя все-таки не хватает. Вот здесь, – и тюкает меня пальцем по голове. И добавляет, сочувствует: – Мне тебя жаль, Гимпл… Так что не бойся, я никому, х’лэйбн, не расскажу.

На том и решили.

Чтобы короче: прожил я с Элькой больше двадцати лет. Родила она мне шестерых – двух мальчиков и четырех девочек. Все в эти годы было, всяко случалось. Но я как оглох и ослеп. Не слышу, не вижу. Еще и ребе мне, помню, сказал: «Благо тебе, если веришь. Писано: цадик своей верой живет».

И вдруг: с Элькой плохо. Началось вроде с ерунды – пупырышек на груди. Но годы ее, видать, вышли. Потратил я на ее болезнь состояние. Забыл сказать, что к тому времени я имел уже собственную пекарню. И во Фрамполе считался почти богачом. Врач – каждый к ней день. Все ворожеи, шептуньи перебывали у нас. Пьявки, банки. Доктор из Люблина приезжал: поздно. Перед самой кончиной Элька подзывает меня:

– Прости, Гимпл.

– За что, – говорю, – прощать? Ты была мне женой, супругой.

– Ой вэй, Гимпл, все эти годы я тебя грязно обманывала. А теперь я хочу предстать перед Господом с чистой душой. Знай, Гимпл, что все эти дети – не твои.

Лучше палкой бы по голове.

– А чьи ж они? – спрашиваю.

– Кто их знает, – пожимает плечом, – разные бывали. Знаю только, что не твои.

И с этими словами запрокидывает головку, захлопывает глаза, и нет больше Эльки. А на белых губах – усмешка, как будто сказать хочет: «Ну как, здорово разыграла я этого дурня?»

Столько лет с ней промучился – и нате вам…

4

Как-то ночью – семь дней шивэ прошли – лежу я на своих мешках, то ли сплю, то ли нет. И является Тот. Да-да, сам Искуситель.

– Что же, Гимпл, ты спишь?

– А что ж мне еще делать? Поел бы вареников – нету.

Он:

– Вот они, люди. Оставили в полных тебя в дураках. Ответь же им тем же!

Я:

– Каким это образом?

Он:

– А ты каждый день, как приспичит, собирай хаштонэ[112] в ведерко. А ночью заливай в тесто, пусть они, эти цадики фрампольские, жрут с-под тебя!

Я:

– А вам по ту сторону света зачем это нужно?

Он:

– Никакого потустороннего света и нет. Внушили тебе, что котенком беремен…

Я:

– Есть зато Бог!

Он:

– И Бога нет.

Я:

– Что же все-таки есть?

– Есть, – говорит, – бездонная топь, болото.

Так и вижу его, краснобая: бородка козлиная, рожки козлиные, зубы волчьи и хвост. И только хотел я его за хвост этот… – брык с мешков: как ребра целы остались! А тут мне, чувствую, как раз бы и надо. И тесто, гляжу, подошло, словно просит: ну же! ну! Короче, поддался я дьявольскому наущению. А когда развиднелось – помощник приходит. Ну, мы все по лоткам, тмином булки посыпали – и в печь. Он ушел, а я сижу перед огнем на куче тряпья: вот ты, думаю, Гимпл, и отомстил им. За весь свой позор на земле отомстил. Мороз на дворе трещит, а мне тут тепло и уютно. Жар в лицо пышет. Склонил я голову и задремал.

Сплю и во сне вдруг Элька приходит, в саване белом. «Гимпл, что ж это ты натворил?» – «Это ты во всем виновата», – отвечаю ей, а сам плачу. «Ты, Гимпл, дурень. Это ж если Элька тебя обманывала, весь белый свет виноват? Весь мир, значит, лжив? А я ведь только себя одну обманула. И за все теперь, Гимпл, расплачиваюсь. Там ничего не прощают, ты взгляни на мое лицо». Я глянул: лицо как уголь! И тут же проснулся. Долго оцепенелый сидел, чувствую: всё на весах. Один миг – и весь мой будущий мир, весь ойлэм-хаэмэс для меня навеки потерян. Но Бог мне помог. Схватил я лопату, хлебы повытаскивал, на двор выволок и – прямо на снег. Стал яму копать – земля мерзлая, не берется. Помощник идет. «Что это, хозяин, вы делаете?» – а сам побелел как мертвец. «А то, что ты видишь!» – говорю и закапываю всю выпечку. Потом отправляюсь домой, достаю деньги из тайничка и раздаю их моим ребятишкам. «Сегодня ночью, – говорю, – я, дети, видел вашу маму. Она, бедная, вся почернела».

А они сидят, онемели, слова не вымолвят.

– Оставайтесь, – говорю им, – здоровы и забудьте, что был такой Гимпл.

Напяливаю свой капелюх, натягиваю сапоги, беру сверток с талесом в одну руку, палку – в другую. И целую мезузу на косяке двери. На улице люди встречают меня, удивляются: реб Гимпл, куда вы? «Куда глаза глядят», – отвечаю. И ушел из Фрамполя.

Стал я странничать, добрые люди не давали мне умереть. Шли годы, я поседел и состарился. Всего насмотрелся, наслушался. Каких только нет историй на свете, чудес, небылиц. Чем дальше я жил, тем больше я убеждался, что всякое на свете случается. Если не с каким-нибудь Гоцмахом, так с Груманом. Не сегодня – так завтра. Через год. Через сто лет, какая разница? Слушаешь, бывало, про совсем нечто невероятное и думаешь: нет, вот уж этого быть не может никак. А пройдет год-другой – слышишь: именно это и произошло, в том или в другом месте… А хоть бы и небылица. И в небылице есть что-то от истины. Почему это один выдумывает одно, а другой – другое?

Обошел я немало земель, заходил в чужие селенья, дома, за чужими столами сидел… Понаслушался… Ну и сам, бывало, что-нибудь присочинишь – с бесами, знаете, с вурдалаками, вэйсэхвос[113], бредень бред бередит… Детвора пообсядет: расскажите, дедуня, сказку какую, присказку! А то сами попросят, про что рассказать. Ну и плетешь им то-се, жалко, что ли? А один голопуз мне как-то заметил: «А ведь все сказки, дедушка, – это все про одно!» И он прав, этот шалопай, этот шейгец!

То же самое сны. Сколько лет уже, как ушел я из Фрамполя, а чуть где прилягу – снова там объявляюсь, здрасьте! И кого там, по-вашему, вижу? Эльку. Стоит у лоханки, полощет, босая и в плюшевом платье – как в тот первый раз. А лицо сияет, глаза лучатся, святая – и только! И разговаривает со мной на каком-то чужом языке, рассказывает про что-то мне непонятное. Просыпаюсь – все разом забыл. А покуда сплю – счастье вокруг благодатное. Что ни спрошу – Элька мне отвечает, и все так разумно и правильно. Я плачу, я умоляю ее: позволь мне остаться с тобой. Она гладит меня и велит еще потерпеть: недолго уже, осталось-то куда меньше, чем было. Иногда она даже целует меня, и ее слезы текут по моим щекам. Проснусь – губы соленые.

Все так: этот мир только в нашем воображении. Но он – отражение мира следующего, достоверного. Перед дверью лачужки, в которой лежу, уже приготовлен, знаю, тахрэ-брэйтл. И уже для могильщика все подготовлено: гроб отверст, черви голодны, тахрихим[114] я ношу с собой в этой торбе. Другой нищий, знаю, ждет не дождется занять мой матрас. Подоспеет миг – я уйду, даже с радостью. Что б там дальше ни сталось – будет взаправду: без шутовства, козней, измен. Там, слава Богу, даже Гимпла обмануть невозможно.

Короткая пятница

Жил портной в Лапчице, Шмил-Лэйб, а с ним жена его Шоша. Шмил шил понемногу, понемногу скорняжничал, но по большей части – бедствовал. Своего дела он толком не знал – не выучился, городской для пана сюртук или хоть простой малахай у него выходил то коротким, то узким, то с поясом под самую грудь, то с хлястиком уже на заду или пуговицами где-то под мышкой, а раз, рассказывали, пришил ширинку на брюках там, где должен карман быть.

На городских панов Шмил, впрочем, не зарился, а доволен бывал, если свой брат бедняк в перешив пальтишко принес или сельский сермяжник доверил прореху на тулупе заделать. А к тому же и был наш портнишко не ах как проворен: неделю сидит-корпит над заказом, с которым иной за день-два бы, смотришь, управился.

А вот люди – при всем том, как говорится, и этом – уважали Шмила. Шов клал надежный, не жмотился, нитку брал номер десять! Доклад, всякая, значит, подкладка, бортовка там, волос, – высшего качества, самому, случалось, в убыток. И никогда, как тот крохобор, не выгадывал лоскутков для себя, остатков, и если – что редко – оставался кусок, обязательно отдавал клиенту: получите, мол, ваша собственность, пригодится на случай, вдруг прожжете или пятно посадите…

И все равно – помер бы Шмил-Лэйб от голода, когда б не Шоша: и в богатых домах прибиралась, и сама дома тесто замешивала, и всякую ягоду летом в лесу собирала, грибы заготавливала, заодно и хвороста связку, случалось, и шишек с дерев на растопку несет, а зимой – набивала перины, столь нужные для приданого местных невест. Да и шить, бывало, присаживалась, а уж выкраивала посообразительней мужа, когда тот вдруг сопеть и бурчать начинал, что всегда означало одно: не туда чуть ножницами заехал! Брала Шоша мел в руку и перемечала: эту выточку поправей, а вот пройму можно поглубже.

Дети у них не рождались, и было ясно, что повинна не Шоша, у той куча сестер и все – роженки, а вот единственный брат Шмила, как и он, оставался бездетным. Известное дело, уж не раз приставали к ней: разводись с ним, мол, Шоша, но она и слушать не желала, потому как сильно мужа любила, хоть и был он у нее, можно сказать, миниатюрненький, да и сложен как-то не слишком складно: руки длинные, ноги тоже несоразмерные, лоб навыкате, по-бараньи округлый: общая примета для тех, что с неба звезд не хватают. Щечки румяненькие как два яблочка, гладенькие, без единого волоска, и только на подбородке две-три тоненькие паутинки пробились. Голова, как у скатанного из снега деда, посажена прямо на туловище, на плечи, шеи совсем нет. При ходьбе подволакивал стопы, шаркал так, что издалека узнавали: Шмил-Лэйб идет.

Он всегда напевал себе что-то под нос, всегда улыбался чему-то, улыбка была у него добродушнейшая! И редко когда с кем общался. Станут дразнить его или обидно как-нибудь обзовут – а он ничего, улыбается; если же кто обидчика пристыдить вздумает – что ж ты, дескать, честного и благочестивого человека оскорбляешь? – он еще и заступится, ладно, мол, что меня, убыло, что ли? И еще угостит мальчугана – а чаще всего это были мальчишки – орешком либо леденцом. Да, добрейшей души человек!

Шоша – та повыше ростом была, на целую голову. До замужества настоящей считалась красавицей, и девушкой к тому же трудолюбивой, расторопной, так что в домах, куда ее приглашали хозяйке помочь перед праздником там или к большой стирке с уборкой, весьма Шошу многие пробовали в жены для сынка заполучить, ну, не богачи, конечно, ясное дело, а ее же, если можно так выразиться, сословия. Но Шоша выбрала – сама выбирала! – Шмилика, потому что был он смиренен и тих, и домосед, не в пример другим сверстникам, гурьбой отправлявшимся раз в неделю в Люблин, чтобы там послоняться по шумным улицам, задевая идущих мимо девиц. Шмил же был скромен в желаньях и трепетен в вере, а Шоша тоже любила – когда выдастся свободное время – Тору почитать или сбегать в хекдэш помочь одинокой старушке, присев рядышком и заштопывая при свете закатных лучей рваный чулок под какую-нибудь не имеющую конца историю.

Раз в месяц, накануне рошхойдэша, Шоша постилась. Она исправно посещала бэйскнесэс, хотя в те поры это считалось уже как бы не обязательным, и даже находились среди ее знакомых такие, кто подтрунивал над ней. Выйдя замуж, Шоша обрила голову и надела парик. Благочестивейшая – куда дальше – окунальщица[115] – и та не раз поощряла ее добрым словом за ее поведение: к омовению, не в пример иным, Шоша относилась очень серьезно, соблюдала все правила, не позволяя себе плескаться, играть там, визжать.

В своем хозяйстве Шоша строжайше блюла кашрэс, мясо покупала – пусть с переплатой – самое, что называется, вне подозрений, если сомнение все же оставалось, отправлялась к раввину и, случалось, выбрасывала по его решению весь кусок, будь он трижды на вид аппетитным. Бывало, и горшок, как ни жаль, разобьет: кошер – значит кошер!

Супруги, разумеется, придерживались всех праздников, но прежде всего и превыше всего соблюдали субботу. Просидев полдня за шитьем, Шмил аккуратно по пятницам складывал незаконченную работу, отправлялся в микву и там четырежды, по разу на каждую букву священного и непроизносимого Имени, окунался. Потом шел в синагогу, где помогал укрепить свечи на столе у восточной стены.

Вынужденная экономить во все дни недели, Шоша всю щедрость свою дарила субботе, пекла пироги, халу, разнообразные штрудели. В зимнюю пору фаршировала гефилтэ хэлдзэлэх[116], летом варила лапшовник, усердствовала над рисовой запеканкой в курином жире, обдавая ее сахарной мучицей и пряной корицей. Поставив глубоко в печь горшок, наполненный гречкой вперемешку с фасолью и утонувшей мозговой вкусной косточкой, Шоша обмазывала дверцу тестом – пусть как следует настоится. А Шмилик потом нахвалиться не мог:

– Шоша, у нас тут обед прямо для небожителей!

– Кушай, дорогой. На здоровьице, кушай!

С памятью у Шмила обстояло можно бы лучше. Выучить главку из Мишны было делом для него почти невозможным, потому он по праздникам подсаживался к жене, и они вместе читали Танах и другие духовные книги, купленные у книгоноши, случалось, на последний грош.

Книги были, конечно, на идише, на лошн-койдеш не осилили бы. В чем сила их была – в соблюдении Закона.

Утром, встав ото сна, Шмил перво-наперво омывал десницу и шуйцу, произносил молитву и отправлялся в бэйскнесэс – вместе с еще девятью благочестивыми евреями они там составляли миньян. Ежедневно читал он свой Тилимл[117] и все остальное, что полагается из большого молитвенника, унаследованного от отца. При этом говорил он нередко:

– Пребывать мне в аду. По мне-то и Кадиш прочесть будет некому.

– Откуси себе лучше язык, – отвечала ему, всполошившись, Шоша. – Бог не попустит. Во-первых, Адонай поступает по справедливости, и Он всевластен. Во-вторых, жить ты будешь долго, и уже при жизни твоей прибудет Мессия. В-третьих, я, может быть, умру раньше тебя, и тогда ты женишься на другой, которая родит тебе сына.

Шмил-Лэйб поднимал крик:

– Боже, избавь от такого! Нет! Лучше я буду гореть в аду! Как вам нравится: она умрет раньше меня…

Каждая суббота была в радость супругам, но больше – зимой. Короткая пятница, зимняя ночь, когда они вовсе спать не ложились: Шоша замешивала тесто, накрывала его белым полотенцем, а сверху еще подушкой, лучше взойдет.

Затапливала печь, дрова заготавливались загодя – высушены, и лучинки нащеплены.

Запирала окна и ставни, куховарила при свечах. Ощипывала гуся или курицу – что подешевле купить удавалось, – обмывала тушку, а прежде чем густо ее посолить, соскребывала весь жир. Печеночку поджаривала для мужа и подавала с плетеной халой, на которой, нередко, сдобным вензелем на корке располагалось сдобное ее имечко: Шоша.

Он ел и посмеивался:

– Шоша, я съедаю тебя! Все! Съел без остатка!

Забирался на печь и оттуда взирал на многие деяния жены: Шоша месила, рубила, варила, пекла, перемешивала, маслила, поджаривала, а потом любовалась ароматной субботней халой.

Все мелькало и подтанцовывало в ее руках – ухват, кочерга, скалка, гусиное перо, служившее щеточкой, которой можно, обмакнув предварительно в жир, дочиста вымыть внутри закоптевший горшок. Второпях, бывало, Шоша хватала руками и угли, быстро-быстро перебрасывая их с ладони на ладонь. Шмилу, хоть и пообедал уже, она подавала наверх то куриный пупок, то ломтик сдобы, сливу, вынутую из эсик-флэйш[118], при этом поддразнивая муженька:

– Ешь, обжора!

Но, заметив, что он – что редко случалось – вдруг обиделся, торопливо оправдывалась:

– Да нет же, нет, это я виновата, я тебя чуть голодом не уморила…

Постель бывала расстелена с вечера, но лишь перед самым, бывало, рассветом они решали немного соснуть… Но зато с утра у Шоши было все-все готово, и, окинув довольным, но придирчивым взглядом стол, она со спокойной душой встречала начало святого дня отдохновения.

Это произошло зимой, в самую короткую пятницу. Всю ночь валил снег, он засыпал окна почти доверху, дверь окучил огромным сугробом. Супруги опять допоздна суетились, готовясь к субботе, и уснули только под утро. Проснулись поздно: петушиный крик не разбудил их, и свет дня, не пробившись сквозь толстую наледь на стеклах, не потревожил их сон.

Воздав Адонаю страстное благодарение за то, что и в это утро Тот возвратил ему душу, Шмил вышел во двор с метлой и лопатой, расчистил снег перед дверью, принес воды из колодца и поспешил к утренней молитве, а вернувшись позавтракал и отправился в баню.

Пар стоял непроглядный, но банщик знай подливал, поддавал водицы ведро за ведром, ведро за ведром. Вот в этом Шмил знал толк! Взобравшись на верхний полок, он стегал себя веником из свежих ивовых прутьев – по бокам, по спине, так что весь стал аж красный. Одевшись, снова заторопился, и поспел к молитве, даже раньше немного, подсобил шамэсу свечи расставить и стол скатертью застелить.

Потом вернулся домой, переоделся. Все заранее постирано было и выглажено, Шоша подала ему белье, рубаху, носки. Он облачился в талес. Свечи уже горели, и в доме ощущалось дыхание субботы. Жена на голову набросила шелковый плат, выбрала платье апельсинного, но неяркого цвета, и глянцевые, узкой лодочкой, туфли. Золотая на груди цепочка, подарок к помолвке от матери, олэхашолэм. И золотое на пальце кольцо. Горящие свечи отражались в окне, и Шмилу вдруг показалось, будто там, за окном, – такая же комната, где такая же Шоша ходит при таких же свечах. Ему захотелось сказать ей что-нибудь ласковое, сказать, какая она у него хорошая, просто удивительная, но пора уже было ему выходить, не задерживать же миньян. И, борэх хашем[119], он не опоздал.

После «Шир хаширим», этой действительно Песни всех песен, хазан запел Благодарственную, потом «Возликуем». Шмил молился горячо, упоенно, слова казались ему сладкими на вкус, стих, как живой, слетал с его уст и перепархивал к восточной стене, а облетев орн-койдеш и золоченых львов, устремлялся в высь, расписанную знаками двенадцати небесных созвездий, откуда – в том сомнений не было – воздымался прямо к Божьему трону. Молебствие кончилось, он пожелал каждому в отдельности доброй субботы, и все вежливо и с достоинством – и шойхет, и габэ, и остальные – отвечали тем же ему.

– Шабэс-шолэм, Шмил-Лэйбл! – заорали, корча рожи, мальчишки на улице. Он добродушно потрепал одного из них за длинные пейсы. Теперь он шел домой. Снегу нападало столько, что сугробы выросли вровень с крышами хаток. В небе луна, и ее ясный, почти дневной свет наполнял и очерчивал все вокруг – дома, улицу, старый плетень. На краю неба до сих пор еще не погасло облачко, а уж звезды, если перевести взгляд левей, горели так ярко, словно Лапчица, чудесным образом, слилась с небесами. Жил Шмил-Лэйб от синагоги невдалеке, и теперь его домик повис над сумерками, стелющимися по самой земле, и вспомнился ему стих: «Эр шпрэйт ойс ди цофн-зайт ибер дем лэйдикн орт ун хэнгт ди эрд ойф горнит»[120]. Шел он неторопливо, хотя и очень уже хотелось домой – Закон не велит суетиться, возвращаясь с молитвы. Но какая-то тревога, беспричинная смута вдруг хлынула в душу: как там Шоша? Мало ли, помилуй нас, Господь, что может случиться, пошла по воду и упала в колодец… Какие только опасности не подстерегают живущего человека… Но вот уж и дверь, и, потопав ногами на дорожке, стряхнув снег с обуви, он вошел в дом. Комната напоминала рай, печь, недавно выбеленная, вся сияла, свечи в медных подсвечниках источали сиянье и запах, смешавшийся с благоуханием оставшейся доходить в печи трапезы. Шоша сидела, дожидаясь его, и, увидев, – зарделась как девушка. Шмил и ей пожелал доброй субботы, и она того же пожелала ему. Нараспев, как принято, он произнес «Шолэм алэйхэм, малахей хашорэс…»[121] – чем простился с ангелами-хранителями, сопровождающими еврея по пути из синагоги домой, а потом стал читать вполголоса «Добродетельную жену»[122], о коей говорилось, что она – «истинное богатство мужа». О, как понятны и близки ему были эти строки и каждое слово в них! Шоша – вот про кого это!

А Шоша, догадываясь, для кого звучат сейчас эти слова, да и столь еще благоговейно, Шоша думала: «Сколь же милостив наш Господь, давший счастья вкусить мне, давший мне такого супруга, возносящего в мою честь молитвы».

Весь день, стараясь приберечь аппетит и ничем почти не разговевшисъ, Шмил-Лэйб благословил вино теперь и дал отпить Шоше из своего бокала. Потом они вместе вымыли руки и вытерли их с двух концов одним полотенцем. Он взял субботнюю халу и хлебным ножом отрезал две шибки – для себя и для жены. И похвалил: удалась хала, а Шоша смущенно отмахнулась:

– Да ну, ты всегда это говоришь, каждую субботу…

– Но ведь так же оно…

Рыбу, конечно, зимой раздобыть непросто, но Шоше удалось купить где-то кусок щуки, который она нарубила на ломтики, проложила кругляшками лука, добавила перца, морквы и петрушки и сварила с укропчиком. Шмил, попробовав, прям аж зашелся и отставил тарелку: нет, такое яство следует предварить рюмкой водки! Из песнопений он выбрал нечто приличествующее столу. Шоша вторила ему, негромко, больше душой, чем голосом. Подала бульон, в котором плавали, как монеты, золотые жиринки.

Когда тарелка его опустела, Шмил снова запел – вознес гимн Царице Субботе. Шоша положила ему гусиную ногу, гуси были нынче недороги.

Потом он полакомился сластями и еще раз омыл руки, произнося при этом молитву. При упоминании надобностей бренной плоти, он поднял глаза горе и сжал кулаки: всю жизнь молился он непрестанно о заработке, о хлебе насущном, дабы никогда – никогда, Господи! – не пришлось просить ему у других, не искать подаяния! Он прочел главу из Мишны и еще несколько молитв из своего большого молитвенника, и перикопу из Танаха дважды на лошн-койдеш и один раз на таргум, по-арамейски. Он строго следил за своим чтением, особо же в арамейских стихах, где и моргнуть глазом не успеешь, а уже глянь, ошибся и все переврал…

Шмил стал позевывать, веки слипались, слезы застилали взор, после каждых двух слов он засыпал. Шоша, заметив это, постелила ему на лавке, а себе на кровати. Из последних сил закончив молитву, Шмил стал готовиться ко сну.

– Доброй тебе субботы, жена, я что-то очень сегодня устал, – только и произнес он, забираясь под одеяло и отворачиваясь к стене.

Шоша прежде, чем лечь, посидела еще, о чем-то задумавшись перед свечой, пускавшей уже струйку дыма. У постели супруга поставила она таз с водой для утреннего омовения, и легла спать. Она сразу уснула, но сквозь сон услышала, как муж окликнул ее.

– Что? – всполошилась она. – Тебе нехорошо?

– Как у тебя сегодня… день чистый? – с заминкой спросил он.

Шоша подумала и сказала:

– Да.

Он говорил ей слова про любовь, про то, что не может такого быть, чтобы у них от этой любви не родился сын.

– А дочка, значит, тебе не нужна? – шепнула она с укором.

– Почему? Пусть будет дочка, если Господь пошлет.

Шоша вздохнула:

– В мои-то годы?

– Ну и что годы? А сколько Саре было, праматери нашей? Много больше…

– Да, но это же Сара… Все же надо бы тебе со мной развестись… Подумай, женишься на другой женщине…

Он ладонью прикрыл ей рот.

– На другой?.. Да знай я, что стану родоначальником всех двенадцати колен Израилевых – и тогда бы не оставил тебя. На другой! Я к другой и приблизиться не посмел бы…

– Ну а вдруг бы я умерла?

– Господи, пощади!.. Нас бы, Шоша, вместе и похоронили бы, я без тебя и дня… и тот день бы не дожил.

– Не гневи Бога! Ты – мужчина, ты всегда найдешь себе женщину. А вот я, если что… Нет-нет, о чем я…

Он хотел уже перебраться обратно на лавку, но какая-то необычно тяжелая дрема навалилась вдруг на него, что-то заломило в висках и в затылке. Шоша тоже пожаловалась на боль в голове.

– Чувствуешь, гарью пахнет, может, заслонку открыть?

– Никакой гари не чувствую, – возразил он. – Все тепло выдует.

И они уснули.

И ужасный сон привиделся Шмилу. Будто умер он. Прибыли люди из хэврэ-кэдишэ – перевернули его на постели, открыли окно, вознесли молитву. Потом его обмывали, укладывали в гроб, везли на кладбище. И будто похоронили его, и сам могильщик произнес над ним Кадиш. «Удивительно, – думал он при этом, – удивительно, что я не слышу ни плача, ни причитаний! Или Шоша, упаси Господи, умерла вслед за мной, сразу, с горя?» Он хотел окликнуть жену, но не смог. Хотел приподняться и встать из могилы – но весь точно окостенел. И вдруг он проснулся. «Страх какой, – он подумал, – так можно и с ума сойти».

И в ту же минуту проснулась Шоша. Он поведал ей про свой сон, и она не сразу ответила:

– Горе нам, вэй из ундз. Тот же сон и я видела.

– Тот же сон? – спросил Шмил и теперь испугался всерьез. – Что-то здесь не так…

Он хотел приподняться, но не получилось. Хотел в окно посмотреть – не светает ли? – но окна не увидел, темнота окружала его. Прислушался: может, услышит хоть стрекот сверчка или шорох копошащейся в углу мыши? Безмолвие, оцепенелая тишина стояла вокруг.

– Шоша, – произнес он упавшим голосом, – меня, кажется, парализовало.

– Меня тоже, – ответила. – Пошевелиться не могу.

Они долго молчали, потом Шоша сказала:

– Мы, наверно, уже в могиле.

– Наверно. Ты права.

– Господи, когда же это произошло, мы же уснули совершенно здоровые.

– Наверно, мы угорели.

– А ведь помнишь, я хотела заслонку открыть…

– Что теперь об этом…

– Боже праведный, что же нам теперь делать. Мы же вовсе еще не старые, даже, можно сказать, молодые.

– Судьба, – сказал Шмил-Лэйб. – Это судьба.

– Но как же так можно, я столько наготовила к субботе всяких шеек, потрошков…

– Ничего этого нам с тобой больше не нужно.

Шоша промолчала. Она вслушивалась в себя: но нет, аппетит не разыгрывался, не помогло даже упоминание потрошков. Если чего ей и захотелось, то – плакать. Но слез тоже не было.

– Наша жизнь закончилась, Шмил-Лэйб, – сказала она. – Нас уже похоронили.

– Да, Шоша, это так. И мы в Божьей власти, да будет благословенно имя Высшего Судии.

– Хорошо, что мы лежим с тобой рядышком, – шепнула она.

– Хорошо, воистину. Помнишь, Шоша, как в книжках писалось: «Они прожили жизнь в любви и согласии, и даже смерть не смогла разлучить их!»

– А что будет с хозяйством, с домом, ты даже завещания не оставил…

– Сестрице твоей достанется, кому же еще…

Шоше очень хотелось спросить его еще кое о чем, но что-то ей подсказало, что такой вопрос будет здесь неуместным, может, даже и неприличным. А все же: хоть кто-нибудь достал из печи все, что она наготовила? Не пропало ли, съели? По вкусу пришлось ли? Увы, теперь она больше уже не была той Шошей-штрудельщицей, чьи пироги славились на всю Лапчицу.

Нет, теперь была она хладным, ледяным трупом, завернутым в тахрихим, с черепками на прикрытых глазах, с веточками между пальцами рук. Вот-вот должен явиться Дума, попечитель умерших, а там уж и Суд.

Сроки жизни, годы страстей человеческих и волнений – иссякли. И Шмил-Лэйб, и Шоша – оба они перешли в мир иной. Супруги молчали. Потом послышалось хлопанье крыльев и тихое в полном безмолвье песнопение: это к портному Шмил-Лэйбу и жене его Шоше приближался, снижаясь, ангел Господний, чтобы сопровождать чету в рай.

Цейтл и Рикл

Часто слышу, не верят: этого быть не может, того быть не может, это немыслимо, то блажь, ну и тому подобное.

Глупости! Если что случиться должно – непременно случится! Бабушка моя говорила: беда стенку со стенкой сведет. Какому раввину предначертано с крыши сверзиться – тот пойдет в трубочисты. Как у гойим говорят: кому висеть – не утопнет.

В моем родном городе приключилась история – кто бы мне рассказал – вруном назвала б! Но я их обеих знала, да замолвят они слово за нас на том свете! Они уже там, конечно, отстрадали свое, отмучились.

Старшую Цейтл звали, а младшую – Рикл.

Отец этой Цейтл, реб Исруэл Бэндинэр, при мне уже был стариком. Похоронил трех жен. Цейтл у него от третьей. Может, и с прежними дети были – не знаю. К нам он приехал в самом конце пятидесятых, женился на юной девушке, и она вдруг скончалась от родов. Младенца вызволили щипцами, это и была Цейтл. А тесть реб Исруэла, уходя в мир иной, оставил дочери кирпичный дом и торговый ряд на базаре – тринадцать лавок. И после смерти жены реб Исруэл унаследовал их.

Про этого реб Исруэла рассказывали странные вещи. Жил когда-то в Польше лже-мэшиех Яков Франк. Многих евреев он совратил, сбил с панталыку. Он позже подох, но оставил целую секту. Дочь его получала от них со всего света золото, в бочках. С виду эти евреи от прочих не отличались, а только по ночам собирались в подвалах и читали поганые свои пергаменты.

Реб Исруэл одевался как рав: сподик, бархатная жупица, белые чулки, башмаки. И без конца что-то писал: встанет у пюпитра и пишет, а Цейтл, рассказывали, все это потом переписывает, в копиях множит. Седобородый, лоб высоченный, на кого взглянет, бывало, – насквозь прожжет. Цейтл обучала нас, девочек из богатых домов, письму по шурэ-гризл[123], я была одной из ее учениц.

О людишках из секты болтали, что они ужас как охочи до баб и втихую черт-те что вытворяют. Да, но с кем это было у нас реб Исруэлу предаваться разврату? Потом Цейтл вышла замуж. Полгода прожили и разошлись. Муж ее родом был из Галиции, и поговаривали, будто сам он тоже из этих же китэс, из отщепенцев. Почему, считай сразу, дошло до развода – я не знаю, всё в доме реб Исруэла было тайной. Там стояли сундуки под двойными замками. Шкафы, полные книг. Молиться ходил он раз в неделю, по субботам, в «Холодную»[124]. Редко с кем слово скажет. Принесут ему лавочники дирэ-гелт[125], а он и не глянет, сунет деньги в карман – и бывайте.

В те времена еще не велось, чтобы провизию доставляли кому-нибудь на дом. Самые богатые наши богачки брали кошелку в руку и шли на базар. Одной только Цейтл все приносили: хлеб, пышки, масло и яйца, мясо, сыр. Счет подавали один раз в месяц, как в Варшаве. Манеры у нее были взаправдашной барыни. Как сейчас помню: смуглая, статная, лицо тонкое, волосы черные, подобраны вверх. Можете представить себе: в те времена она отказывалась брить голову! Когда, правда, из дому выходила, надевала платок. Но когда такое случалось? На чердаке у них имелось окно прямо напротив церковного сада, там она и проводила свои летние вечера, воздухом дышала.

С нами, девочками, она занималась диктантами, два раза в неделю. В учебник она не заглядывала, помнила все наизусть: «Во первых строках моего письма позвольте, дражайший жених мой, уведомить Вас о благополучном моем здоровье, да благоволит Господь и мне от Вас получить подобное же известие. Затем позвольте уведомить Вас…» Кроме идиша, Цейтл знала немецкий и польский. Глаза у нее были огромные, как у теленка, и полные тоски. Но вдруг, бывало, как расхохочется – по всем комнатам гул. Или такой вот каприз: станет, в середине года-то, у плиты и жарит хрэмзлэх[126]. И любила загадки нам задавать и рассказывать истории, от которых – волосы дыбом.

Теперь Рикл. Отец Рикл был у нас шойхетом. Реб Тодье его звали. Резники сплошь, как известно, народ благочинный, но реб Тодье – тот истинный был цадик: свят и мудр! Ему, бедному, не везло. То сын как-то летом в микву пошел и захлебнулся. Я думаю, судорога его схватила. То старшая дочь, сестра Рикл, умерла от родов. А проходит несколько лет – в доме стуки какие-то. Кто-то в стены стучит, понимаете, а кто и зачем – неизвестно. И так, бывало, колотит – балки трещат! Весь город сбегался, даже гойим, все обшарят, обыщут – чердак, подвал, закутки. И – никого.

А у нас в городе стояли войска, полковника звали Семятицкий. Был он из выкрестов, кажется. Рыжебородый такой, и все шутками сыпал. От его шуток люди с ног падали. Семятицкий узнал, что творится в доме у Тодье, взял солдат и велел обшукать все до щелочки. Во всякую нечисть – бесов, чертей, лапитутов – не верил, называл это «забобонами». Приказал жильцам выйти на улицу, расставил вокруг казаков с нагайками – чтобы, значит, никто и приблизиться не мог. И тут вдруг оно как замолотит! Стены – вот так, ходуном!

Я рядом там не стояла, но мне рассказывали, что Семятицкий расспрашивал «гостя», чего ему надо, и тот, дескать, на все вопросы ему отвечал: один удар – «да», два удара – «нет»…

Враги есть у каждого, но когда человек живет «от кахала»… Сразу же нашлись умники: реб Тодье больше не может быть шойхетом, нужно его отстранить от дела, от, видите ли, «священнодействия». Кое-кто давно уже, оказывается, замечал, что он пользуется «трефным», в каких-то там пятнах, ножом. На жену реб Тодье это так все подействовало, что она вскорости померла.

Рикл была невысокая, худенькая, рыжая, в конопушках.

Помогала отцу: тот режет птицу, а она ощипывает, ну и все остальное, я не очень-то разбираюсь. Одно время поговаривали, что, мол, это она стучит в стены. Но каким образом? Для чего? А когда она иногда оставалась спать у родственников, стуки вроде бы прекращались. Ну и всякое такое, мало ли что кому взбрести может. Но как-то ночью так у них ухнуло, что стекла повылетали в трех сразу окнах. Дотоле «он» окон не бил. Это было, правда, в последний раз, на том все и кончилось.

Реб Тодье остался без заработка и сделался дардэке-меламедом, стал учить самых маленьких. Он проел, я так понимаю, приданое дочери, и ей пришлось стать невестой какого-то ешиботника, из города Крашник, хромого к тому же. Тот был из хасидов, и после свадьбы почти сразу вернулся обратно, к своему учителю. Первое время он еще у жены появлялся на Пэйсэх и Йомим-нэроим, а потом и вовсе пропал. Рикл стала агуной – а опять выйти замуж, пока с первым не выяснилось, не позволяется. Отец ее к этому времени умер и оставил ей старый разваленный дом. Что делать агуне? Ходила по семьям, учила молиться девочек, брала на дом шитье, штопала. Она много читала, ей нравились сказки и всякая небывальщина. В канун Пэйсэха она становилась чем-то вроде шалотн-шамэс[127] у женщин и разносила харойсэс[128]. Ее брали в сиделки к одиноким старухам, к больным. Она научилась отворять кровь, ставить банки. Голову, как и Цейтл, не брила, надевала платок. Любила придумывать всяческие истории, бывают такие мастерицы на небылицы.

Старые девы, чтоб вы знали, сплошь полоумные. А если у женщины уже был муж и она остается одна – это еще хуже на голову действует, все равно как обухом! Может быть, Рикл и попробовала бы разыскать своего муженька, но ведь по белу свету сама не отправишься, а нанять кого – реб Тодье не оставил ей ни гроша.

Но все же, почему этот муж бросил ее? Кто может знать? А потом, есть такие мужчины – женится, и все ему сразу приестся. Ну и уходит куда глаза глядят, и никто никогда не узнает, где кости его гниют.

2

Как и когда сошлись Цейтл и Рикл – мне неизвестно. Вроде бы реб Исруэл занемог, и Рикл пришла растирать его терпентином. И тот вроде бы глаз на нее положил. Я в это не верю. Он уже был нойтэ ломэс[129]. Он и в самом деле вскорости помер. И остались они, Цейтл и Рикл, две круглые сироты. Поначалу все думали, что Рикл у нее в прислугах. Да, но ведь раньше Цейтл слуг не держала – с чего вдруг теперь?

Пока реб Исруэл был жив, Цейтл почти не сватали. Было известно, что отец держит ее при себе. Есть такие отцы, даже у евреев. Чубук у него, к примеру, погаснет – а Цейтл бежит уже с угольком. Стряпала для него, ну и все что там надо. В микву он никогда не ходил почему-то, и злые языки распустили слух, что, мол, дочь сама его моет, в деревянной лохани. Я рядом там не стояла, но сомневаюсь. Мало ль что могут натрещать балабоки, для таких что ни грех, то находка. Реб Исруэл так, мол, отшил шадхенов, что те внукам своим заказали. Но теперь Цейтл осталась одна, и тут началось. Она им отказывает, а они снова порог с ранья обивать. Тогда начала по-хитрому: хорошо, – соглашается, – только не сегодня, когда-нибудь… после… может быть… Была у нее такая привычка: говорит, а сама поверх человека смотрит. Ну, потом к этим засватчикам Рикл выходить стала, дверь на цепочку откроет: а Цейтл нет дома! Или: Цейтл спит! Или: Цейтл читает!

Те побегали и перестали, сколько можно? Но в маленьком городке рот заткнуть свой не очень торопятся: судят, судачат, перемывают…

Говорили, к примеру, что Цейтл и Рикл едят вместе. И что? Спят вместе. Рикл в ее платьях ходит – подогнала, приукоротила. Теперь, когда счет подавали из лавок, Рикл расплачивалась, она у Цейтл вроде кассирши стала, дирэ-гелт оприходовала. Днем Цейтл и Рикл редко из дому выходили. В летний вечер прогуливались по Грязской и дальше, по дорожке до леса. Цейтл руку положит ей на плечо, а та ее за талию обнимает. Так и идут, и беседуют. С ними здороваются: «Добрый вечер!» – а они и не слышат. И о чем две бабы могут столько болтать? Пробовали следом пройтись, подслушать, – те на шепот, вот ведь что интересно! И подальше уходят, к мельнице, к самой реке.

Принесли это все на тарелке раву, реб Айзеле. А он говорит: нет закона, по которому двум женщинам запрещалось бы ходить к мельнице. Реб Айзеле был миснагид[130], из литваков. А у тех, известно, – либо белое, либо черное, либо треф, либо кошер! Город, однако, не успокоился, людям рот не заткнешь. Нафтоле, ночной сторож, видел, как Цейтл и Рикл целовали друг дружку в губы. Остановились у лесопилки, возле сваленных бревен, и пошли у них поцелуи – как у парня с невестой. Цейтл ей – «голубушка», Рикл ей – «мой котеночек». Не очень-то, правда, этому Нафтоле и поверили, он, знали, в горло залить не дурак, а тогда ему все, что хочешь, ярид в небе увидится. А все-таки где дым, там огонь. Эти обе пустились, детки мои, в такую любовь – в черный год не приснится! Искуситель – он ведь всех по-разному с ума сводит. Тут ведь как: одна клепка сместилась – все вкривь пошло. Жила в Краснотаве барыня, так про ту говорили, что она с жеребцом ялась. А возьмите потоп, там даже животные паровались с чужой породой! Про это даже в тайч-Хумэше есть.

Подождите, история только еще начинается. Приходят люди опять к реб Айзеле, а тот на своем: в Торе нет такого запрета! Для мужчин – да, такое воспрещение существует. И потом: где свидетели? Ведь это же значит их опозорить – а на каком основании?

Но все же послал за ними. Является Рикл – и начисто все отрицает. А язычок у нее был с двух краев заостренный. Реб Айзеле и говорит ей: «Ты, – говорит, – возвращайся домой и не бери близко к сердцу. Не тебе, – говорит, – а клеветникам твоим суда высшего надо страшиться. Сказано: лучше в печи сгореть, чем напрасный позор возвести на ближнего».

Я забыла сказать: к тому времени Цейтл нас уже не учила. Я тогда была еще почти девочкой, но кое-что до меня доходило. Ребятня – народ смышленый, не утаишь!

Теперь слушайте, какая история.

Было лето, жара несусветная. Я всякие в жизни зной и мороз видала. Но другого такого лета не упомню. С утра солнце жечь принималось – огонь! Не только что манц-лайт[131] – девицы и женщины, старые йидэнэс спускались к реке смыть жарищу с себя. Солнце пылает, вода, кажется, сейчас закипит!

Помню, мама моя, да будет она мне заступницей на небе, взяла меня как-то с собой.

И вот плещусь я в реке, в первый раз! Манцблы те – голяком, девицы и бабы – в рубахах. Хамэрэйзлэн[132] не хуже тех лошаков шныряют по берегу, подглядывают, не отогнать!

Только слышно: крики, визг. Какая-то тетка стала тонуть. Другая вопит, что ее укусила лягушка. Я долго купалась, даже плавать попробовала и так устала, что забралась в кусты полежать, там неподалеку. Пообстыну, думаю, и отправлюсь домой. А тут сон навалился, сама смерть, прости, Господи, не тяжелей, поди. Голова свесилась, лежу наподобие камня. В глазах – темнота, и чувствую: проваливаюсь. Проспала, знать, изрядно.

Просыпаюсь – темно. Небо затянуто тучами. Лежу и не помню, кто я, где. Трава мокрая от росы. Провела по себе руками – в одной рубахе. Я уже закричать, заплакать хотела, завопить «Шма, Исраэль!» – вдруг слышу голоса. Ну, думаю, конец мне, нечисть явилась! И такой страх меня взял! А все же прислушиваюсь. И вроде две женщины между собой разговаривают, и один вроде голос мне очень знаком, а другая, слышу, спрашивает:

– Значит, нужно пройти через ад?

А эта ей отвечает:

– Да, душа моя. Но если вместе с тобой, вот так, рука в руку, то и ад – это счастье. Господь милосерден. Наказанье продлится не дольше чем одиннадцать месяцев. Потом мы очистимся и перейдем с тобою в ганэйдн. Мужей у нас нет, так что нам не придется быть скамеечками у их ног. Будем купаться в бальзамных фонтанах, питаться мясом Лэвйосэна. У нас вырастут крылья, и мы станем летать, как две птицы.

Всего я уже не упомню, про что там они говорили. Помню только, дыханье перехватило – я их узнала! Та, что спрашивала, – была Рикл, а Цейтл ей отвечала. Потом Цейтл рассказывает: «Мы там встретим наших мам и отцов, наших бабушек, дедушек, всех-всех прародителей – Авраама, Исаака, Иакова, Рохл, Лею, Бат– Шеву…» И так это все уверенно и определенно, точно она сейчас прямо оттуда и каждое слово – жемчужина. Я даже заслушалась, забыв, где я и в чем: одна-одинешенька и почти голая. А Цейтл продолжала: «Мой отец нас ждет, он во сне ко мне приходил. Они там с твоей мамой вместе…» Рикл спрашивает: «Они что, поженились?» А Цейтл: «Да. Мы там тоже с тобой поженимся. В небесах нет никакой разницы между женщиной и мужчиной…»

Вдруг блеснула молния, и я увидела в траве свое платье, туфли, чулки. И увидела их, Цейтл и Рикл, они сидели у самой воды, в белых рубахах, с распущенными волосами, бледные как смерть. Если я в ту ночь не померла со страху, я, наверно, теперь никогда уже не умру.

3

– Дальше что?

– Потерпите ж минутку… Домой я пришла, может, к ночи. Матери уже не было, уехала с вечера на какую-то ярмарку – она у меня занималась торговлей. Отец в ту ночь нес охрану в синагоге. Я легла спать, а утром, когда проснулась, мне все с вечера показалось как сон. И рассказать об этом я никому не решилась. Но говорится же: небеса и земля поклялись, чтобы в мире тайн не осталось…

Вдруг слух: Цейтл и Рикл целыми днями постятся. Ночью кой-чего перехватят, а весь день не едят. А у нас габэтши были, уж такие святоши, чуть свет – они уже в вайбэршул, на верхах синагоги, и уже благоговейно бубнят. Через день на кладбище бегают, навещают покойных. И вдруг: Цейтл и Рикл туда тоже повадились! Обрили головы обе, надели парики. И усердно там молятся – но как, ни один посэк не пропустят! – и всё плачут, плачут, слезы жаркие льют. На кладбище придут, бросятся на могилу реб Исруэла, руки раскинут – рыдают лежат.

Ну, поварешек у нас полный таз! Побежали к полковнику, а тот: «Я в ваши еврейские вздоры влезать не имею желанья. Мне, – отвечает, – солдатиков моих достает. Казаки, – говорит, – добрые вояки, только им пашквили из дому пишут, будто жены их шлендрают. А от этого, – говорит, – они делаются совсем дикие». Это правда. Сколько раз было, разгонится казак на коне, ворвется в толпу и давай, и давай своей пикой направо, налево, не смотрит! Ну, отслужит пять лет, напоследок является в лавку: подарки берет для родителей, для братьев берет, для сестер, для родни. Спросят его: «А что ж ты, Никита, для жены приготовил?» А он: «Нагайку!» Возвращались они домой, в донские степи, а там их приблудки ждут. Отрубит жене голову, сам – прямиком в Сибирь, на каторгу…

О чем я? Да, обнимаются Цейтл и Рикл, и все у них разговоры про тот свет, и уже никого не таятся. Какой книгоноша прибудет – они первые покупатели. Проповедник приедет – сразу с расспросами: сколько времени длится хибэт-хакейвер?[133] Сколько есть видов ада? Кто приговор выносит? Кто стегает грешников и какими прутьями – железными, медными?

Было над чем зубоскалам у нас наржаться!

В ту пору к нам многие бал-дрошнс[134] возвещать наезжали. Особенно одного помню. Реб Йойл его звали. Тот как заведет: «Судный день наступил…» Ад, бывало, так обрисует – по коже мороз. Говорили, беременным лучше не слушать его, потому что, мол, несколько баб уже выкинули после тех нравоучений. Но известно: чем страшнее – тем сладостней. Бегут, в женской части ограждение рушится. Голос был у него – по всем углам гром. Каждое слово – нож.

Помню, и я примчалась. Ад, оказывается, не один, адов целых семь, и в каждом огонь в шестьдесят раз сильнее, чем в предыдущем. А у нас старый еврей из Козлова жил, перекрученный, как говорится, замок, так он точно уж подсчитал, что в седьмом аду в мириады раз жарче, чем в первом. Мужчины, бывало, как дети, плачут, женщины – в голос кричат. Вопят и рыдают.

Цейтл и Рикл конечно же тут. Прошмыгнули вниз, где жинкам нельзя, через прихожую и взгромоздились позади на лавку. По глаза в шали закутаны. Обычно женщины стоят у нас вместе с мужчинами только на Симхэс-Тойрэ. Но когда вайбэршул переполнена, их пускают и вниз, из прихожей послушать, ну а оттуда уж кто как ловка.

Реб Йойл всему человечеству карой грозил, но особенно женщин огнем поливал, пламенем ада. Описал, как их будут за груди подвешивать, за волосы, как их черти кладут на постель из терниев и что с ними делает нечисть в свое удовольствие. А потом из пылающих углей – на снег. А потом – обратно на угли. А прежде чем тебя в ад пропустят, ты еще покувыркаешься в ямине мерзостей – с чертями, бесами и лапитутами. Ужас, волосы дыбом. Я была совсем юной, на меня аж икотка напала, думала – задышусь. Смотрю на Цейтл и Рикл – а они хоть бы хны. Ни слезинки. Только глаза в два раза больше и белы, как известка. Какое-то светилось безумие в двух этих лицах, и мне представилось, что их ждет нехороший конец.

Назавтра реб Йойл опять проповедничал, но с меня хватило вчерашнего. Мне потом рассказали, что, когда он закончил, Цейтл к нему подошла и в гости его пригласила. В гости его звали многие: шутка ли – честь какая! Но реб Йойл отправился к ней. О чем они там беседовали, я не знаю. И не помню, ночевал ли он там. Наверно, нет. Как может манцбл остаться с двумя нэкэйвами? Хотя литвак всегда зацепку найдет! Литваки эти – они даже Тору на свой лад перетолковали. За это их и прозвали: литвак – кособокий чердак! Дед мой, олэвхашолэм, часто рассказывал про одного литвака: тот в грехе ублажал свою гойку и, представляете, при этом Гемару читал!

Ну, уехал реб Йойл, все утихло. Так прошло лето.

Как-то раз, в зимний вечер, уже и ставни закрыли, вдруг слышим: жуткие крики. Понабежали: думали гойим напали. А в тот вечер луна была, и видим картину: идет Файвл-мясник и несет на руках Рикл. Та визжит, вырывается, норовит глаза ему выцарапать. Он, ясно дело, обороняется. Мужчина он был богатырь и понес ее прямо бэздн-штуб[135] к руву. Реб Айзеле, случалось, до ночи засиживался, всё чего-то там изучает и себя чайком из самовара бодрит. Люди кричат, Рикл хочет удрать. Двое мужчин ее держат. Раввин начинает допрашивать.

Я рядом там не стояла. Обычно спать я ложилась рано, но в тот вечер у нас рубили капусту, девушки собрались. Так было заведено, все вместе рубим, заквашиваем в кадушки. Хлебом с гусиными шкварками лакомимся, рассказываем что пострашней. Сегодня сидим у одной, завтра – у другой. И попляшем, бывало, друг с дружкой; договариваемся: ты парень, я девушка. А тетка моя на гребешке умела дрынчать – ну там «Шер», «Дзень добри», «Обида».

Когда вдруг слышим: шум, гармидэр. Мы – на улицу.

Так вот, Рикл сперва ничего раввину объяснять не желала. Только кричит, чтоб ее отпустили. Файвл говорит: «Она в колодце утопиться хотела». Понимаете, он ухватил ее, когда ногу уже перебросила.

– Как тебе такое могло прийти в голову? – спрашивает реб Айзеле.

А она отвечает:

– Мне белый свет опротивел. Хочу узнать: что там, в лучшем мире?

Раввин ей втолковывает:

– Если такое над собой сотворить – никакого лучшего мира тебе не увидеть.

– Ну и что? – отвечает. – Ад – тоже для человека, не для коз.

И опять в крик: хочу к маме и папе! хочу к бабушке! хочу к дедушке! Не желаю, мол, больше жить в этой юдоли. Так прямо и говорит. Все сразу поняли, что это Цейтл ее просветила, потому что Цейтл разбиралась в подобных вещах. Кто-то и спрашивает: а где ж Цейтл? «Где Цейтл? – вздыхает Рикл. – Ей уже хорошо. Моя Цейтл уже там…» Милые мои, а Цейтл бросилась в тот же колодец. Чуток раньше, первой ушла.

Сбежалось полгорода. Зажгли факелы, всей толпою – к колодцу. Цейтл – вниз головой, голова в воде, ноги торчат. Спустили лестницу и вытащили ее мертвую.

Теперь надо же Рикл стеречь, отвели ее в хекдэш у кладбища, приставили к ней старика из нищих: глаз не спускать! Цейтл сразу же и захоронили, но за оградой, конечно, внутри – нельзя. Рикл сделала вид, что одумалась и обо всем сожалеет. А рано утром, когда все еще спали, поднялась и – прямо к реке. Река льдом покрыта была, так она дырку пробила, камнем, наверно. Просыпаются – Рикл нет. Ну, следы на снегу, побежали к реке. Рикл ушла вслед за Цейтл. Ее рядом и закопали, без могильного холмика даже, без дощечки.

Городской дом Цейтл опечатали. Нашли и письмо от нее – объясняла, почему покидает сей мир: чтобы узнать, что там.

В чужую голову не влезешь. Заберет себе человек какую-нибудь меланхолию, и начинает она в нем, как тот веред, расти. Понимаете, верховодила Цейтл, а Рикл смотрела ей в рот. Сорок лет прошло, они обе, конечно, уже отмаялись там, свое отстрадали.

До самого моего отъезда из города дом реб Исруэла стоял заколоченный, никто не вселялся. Кое-когда в окнах видели огоньки. Кто-то рассказывал: идет мимо ночью и вдруг слышит два голоса: Цейтл что-то расспрашивает, а Рикл ей отвечает, а потом обе смеются, целуются, плачут. Бесприютные души, не могут, нэбэх[136], землю покинуть и сами не знают, что их место давно уж не здесь…

Слышала я, позже вселился туда офицер. В одно утро приходят к нему, а он в петле болтается.

Дом – это не просто бревна и доски. Человек, пока он в доме живет, что-нибудь в нем оставляет. Каждый. Ну, потом весь базар сгорел. Хорошо еще, что пожары случаются. А то накопилось бы всякой вони до неба…

Могильщик Мендл

1

– Человек ко всему привыкает, – сказала вдруг тетя Ентл. И как только она это произнесла, я понял, что сейчас последует одна из ее неоскудных историй. Тетя Ентл, по обыкновению своему, быстро провела пальцем под носом, словно смахнув что-то с верхней губы, потом взялась перебирать концы своего чепца, расшитого бисером. Правый глаз у нее сощурился, левый смотрел на меня или, может быть, на крышу дома, стоявшего через дорогу, или на закопченную трубу, озиравшую сверху дальние дали за городом, где небо припадает к полям. Две товарки, навестившие ее в этот час перемолвиться негромким словом – Бэйлэ-Рива и Брайнэ-Гитл, – сидели на лавке, во всем соглашаясь с хозяйкой и кивая в лад головой. Я тоже присел на краешек деревянной скамеечки, рядом кошка пристроилась, никогда не упускавшая случая повнимать рассуждениям моей тети Ентл. Веки у кошки смыкались, превращаясь в две продолговатые щелки, она уже разделила с нами дневную трапезу, и от нее веяло субботним покоем.

– Ну ладно еще, если человек привыкает к чему-то хорошему, – размышляла тетя Ентл, – тут удивляться нечему. Поставь трубочиста царем – он уже и министром быть не захочет. Но ведь бывает как? Жил у нас почтенный еврей один, Мендл-могильщик. Так и вижу его: высокий, стройный, широкоплечий, борода черная – личность! И при том, как говорится, в мудреных буквицах разбирался – Тору знал и тому подобное. И с чего б это было такому еврею в могильщики вдруг подаваться? Ему бы рош-хакахалом[137] подошло стать у нас… А за похоронную свою профессию принялся сразу он после свадьбы. Вообще-то здесь в Турбине как? – если ты могильщик, значит, и обмывальщик, и отпевальщик, и что там еще? Но Мендл ничем этим не занимался, знал одно свое дело – не больше. Кахал отдал ему домишко при кладбище, там он и жил. Жена его, Пешэ, каждый год болела, она у него, не про нас будь сказано, харкала. Но вы ж знаете как – больная-больная, а пять дочерей родила ему. И были они одна красивей другой, все – в отца. Ну, что может, меж нами сказать, заработать могильщик? Воду на кашу. Мендл с голоду помер бы, если б не Пешэ и дочери. Помогали. Пешэ вязала – жакетки, всякие там покрывальца. И брала-то по мелочи. Девчонки годам к девяти уходили в прислугу. При домике был отрезок земли, они там садик разбили, огород посадили, своя картошка, морква, буряки или репа. Кур держали, гусей… Короче, перебивались. И что это, жизнь? Я как-то была у них: окна прямо на могилы выходят. В двух шагах – мэйсим-штибл, у нас нарекли – «Холодильня». Как это можно – всегда смерти в глаза смотреть? Я этого понять не могу. Я сама, когда два раза в год, бывало, в месяц нисан и в месяц элул, к родителям на могилку ходила, – я потом несколько дней ничего в рот взять не могла. Ну ладно. Пешэ и саваны шила – состояла в хэврэ-кэдишэ. Рассказывали, что во время одной эпидемии, когда «Холодильня» переполнилась и уже некуда было новых девать, – Мендл раскладывать стал покойников у себя в доме. Девочки – те уже к смерти привычные были. И даже, представьте себе, всегда веселые, шумливые и хохотушки! А за мать и отца готовы были голову, как говорится, в петлю… Таких детей и по тем временам не часто найти было.

Пешэ, как сказано, вязала, скатерти расшивала, лицевала одежу – пару раз и у нас появлялась. И насколько, знаете, Мендл рослый, просто огромный был, настолько она была маленькая – настоящая пигалица, худенькая, вся иссохшая. Голос плачущий. И постоянно одно и то же: мне уже, Господи, все равно, говорила, но дети мои – я хочу, чтобы жили среди людей, а не на мертвых выселках… И знаете что? – все ее дети, дочки эти, в Америку потом поуехали. А кто тогда уезжал в Америку? Самый сброд и голь. Старшая еще здесь вышла замуж, за порт-нишку, а тут ему призыв в армию – ну они и тикать… А уж после одна за другой потянулись. И одну за другой провожала их Пешэ в Америку, и над каждой рыдала, как на похоронах. Дом опустел: дзяд з бабон, как сказал бы тут гой. Но, правда, деньги от них, от девчонок, почти сразу получать стали. Кроме старшей, там все они вышли за тертых парней, соображающих что к чему и как живую денежку выручить… Ну вот, и родителей не забыли: каждый месяц письмо почтальон приносит и квиточек такой, по которому в Люблине или Замосьце деньги выдадут. Мендл, что называется, ожил. И полезли к нему доброхоты-советчики: нашто, мол, реб Мендл, вам теперь еще кладбище, перебирайтесь в город… Люди, во-первых, любят соваться в чужие дела, это так. Но кроме того: жил тут бедняк у нас, висел, нэбэх, у кахала на шее. Парнэйсим[138] и надумали отдать ему место Мендла. Пинеле звали его, Пине сын Двойры-Кейлэ. Мендл, однако, съехать не торопился. Пешэ женщинам так это объясняла, изыскивая предлог за предлогом: на отшибе оно, конечно, тоскливо и от людей далеко, но зато воздух чище. И тихо. И потом, они любят свой садик, и свой огород, и даже кур своих. Женщины спрашивали: а ночью не страшно? А чего, она отвечала, бояться? Всем там лежать. Да и мертвецы, говорит, по ночам не разгуливают. А хоть бы, говорит, и разгуливали, еще лучше, я бы маме моей свою душу могла бы выплакать… Ну, в маленьком городке не спрячешься. Почтальон, бывало, как выпьет – так пошел языком мести. Мендл, оказывается, богачом стал. Один толэр у них там в Америке – это два рубля тут, а дочери знай шлют и шлют… А одна из них там вышла даже за сынка миллионщика. Красавица Добэлэ, царская внешность. И этот сынок в нее втрескался, и жизнь ей устроил – сплошной праздник!

Мендл давал людям деньги в долг, просто так, никаких процентов! А вообще, давал на синагогу, на школу, на микву, на хекдэш. Орхим-порхим[139], когда дознались, – как началось тут паломничество! И никого, представьте, с пустыми руками не отпускал.

Город толкует ему: уж если Господь возвысил вас, реб Мендл, на что вам погост?

Тем временем Пешэ слегла и отправилась… Выплюнула последнюю кроху легкого, да минует нас это. Мендл сам ее похоронил. Ну а после скорбного семидневья оставаться там уже ему не дали: как может человек жить один на безлюдье? Недолго ж, Боже упаси, и свихнуться. Он попробовал было еще упираться, но Хаскелэ, ребе наш, послал за ним и сказал: «Мендл, довольно!» А если реб Хаскелэ уже сказал свое слово – с ним не спорят. Мендл вышел из бранжи, а Пинеле, с женой и детьми, перебрался на кладбище. Всё лучше, чем голодать.

Сколько времени может мужчина оставаться один, тем паче который напичкан деньгами? И насели на него шадхены – как та саранча. Предлагали вдовиц, и разводок, и девушек. Он-то думал снять себе где-нибудь комнату, но маклеры так облепили его, что пришлось купить дом на базаре. Ну а если у тебя дом, то в дом же нужна и хозяйка! Окрутили его с одной старой девой, сиротой. Было ей двадцать шесть лет, а звать звали Зисэле. Отец ее, пока жил, был сойфэром[140], переписывал тексты Писания и тому подобное. Фигурой и ростом Зисэле была еще мельче Пешэ-покойницы. Она числилась у ребе в прислуге, но ребецн про нее говорила, что она и яйца сварить не умеет. Прозвали ее Зисэле-чап. Почему Мендл женился на ней, хотя выбрать мог работящую и самую вам раскрасавицу? – пойди спроси его. Всем, понимаете, отказывал, а показали ему Зисэле – согласился. Люди смеялись в кулак. Нахальники – из тех, что вечно сидят в шинке и рогочут, острили, что Зисэле – в двух каплях воды от Пешэ. И то сказать, разве узнаешь, что у Мендла тогда на уме было? А правда, она единственно вот в чем: кому что назначено. Записали на небесах, чтобы Зисэле этой познать беззаботную жизнь, – так тому, сколько мы ни гадай тут, и быть! У нее ж до того гроша ломаного за душой не имелось. Мендл щедрой рукой на всё про всё дал: на свадьбу там и другие хойцоэс[141]. А посколь первый раз, девицей, значит, за вдовца выходила – хупу во дворе синагоги поставили. Понабежало!.. Званые и какая есть незвань. Невесту габэтши в бархат и в шелк разрядили, только выглядела она все равно, точно с печки слезшая. Я на свадьбе той тоже «Шер» с девушками плясала. Не поверите, а сразу после женитьбы Мендл нанял служанку. Чтобы дом и хозяйство вести – это ж силы нужны. И – охота… Ну, ребецн Бога благодарила, что от Зисэле освободил. А та, Зисэле, как ночь отсвадебничали, с утра опять влезла в старое платье, пару драных боканчей на ноги напялила и – чап! чап! – пошла шлепать из комнаты в комнату. Осмотрела все, не дотрагиваясь – и в кровать. День лежит, два лежит, с утра до ночи и с ночи опять до утра лежит – ничего ей не надо. Раз-другой служанка спросила, что ей, знаете, приготовить, на базар, может, сбегать, – но ответ от хозяйки был один: ей все равно… Стайч[142], все равно сюда, все равно туда, но жизнь-то идет! Думали, детей ему народит – как же! Она и к тому не пригодна была. Два раза скинула, а потом лоно у ней вовсе заперло.

– Такие шлимазлницы в каждом городе есть, – вставила и свое словцо Бэйлэ-Рива.

– А у нас поговорка была, – откликнулась Брайнэ-Гитл, – худшей собаке самая достается кормная кость.

2

– Вы, милые мои, слушайте, не томошитесь!.. Ну вот, женился он, значит, на ней. А ей чего ж более? Она и раньше-то ленива была, а теперь и вовсе, как сама себе барыня… Совсем, врагам нашим бы, в кусок глины уже превратилась. Днем подхрапывает, ночью дрыхнет. Встать пообедать – и то лень. Спросят ее что-нибудь, а она спросонков всегда: «Га? Кого? Куда?» Ну, потом и за стол уже сядет – и жует, будто снова во сне.

Дочери Мендла как узнали в Америке, кем отец их покойную мать заменил, – кассу-то и прикрыли. Но денег у него уже сполна было. Служанка – ушла от них: никому она, дескать, здесь не нужна. Зисэле та – лежит на манер паралички в постели, Мендл ей то одно поднесет, то другое, а она только носом воротит и не трескает. Сам же он – ломоть хлеба отрежет, в соль луковицу обмакнет, тем и обходится. И каждый день на кладбище ходит. Лавочку сбил у могилы, сидит возле Пешэ, молится… Пине, сын Двойры-Кейлы, там же где-нибудь близко по службе, да какой из него могильщик, он и лопату в руки взять не умеет. Ну, Мендл за него все и делает. Жена Пини тоже в грядках никак не освоится, Мендл опять же и землю взрыхлит, и посадит что надо, сорняк повыпалывает. Уже там и спать остается, разве что на субботу домой ходит. Люди спрашивают: хайтохн, как это можно, реб Мендл, все на кладбище да на кладбище? А здесь я, отвечает, у себя дома. И правда, разве был он, меж нами сказать, там, в своем доме на базаре, у себя дома? Чолнт[143] ему Зисэле не готовила, а если редким случаем и подаст – то либо почти сырой, либо сгоревший. Поговорить бы ему с ней – не с кем разговаривать: он ей слово – она ему десять! Ходить в микву совсем перестала: мужчина ей, видите ли, не нужен. Да и ему, похоже, такая, как она, женщина не нужна. Это что – женщина? Кучка мусора, да не зачтется мне слово во грех. И вот уже ест у Пини, там же днюет у них и ночует. Разложат ему матрас соломенный на полу – и вот постель тебе и все при постели… И могильщик уже опять он, а не Пинеле: тот только плату взимает… И уже Мендл за всю хэврэ-кэдишэ работает: придет в дом умершего, перышко приставит к ноздрям – помер, сам и отвезет его, и ночь над покойным прободрствует, и омоет, и похоронит, и что там еще? А повелось у нас так, что на Симхэс-Тойрэ габэ дает обед всей хэвре. Ну, решили и Мендла уважить, в благодарность за усердье и помощь. А евреи из той хэвры, надо знать, за воротник заложить мастерюги! Бочку водки выставят, жены кур нажарят, гусей, наварят капусты котел, штруделей напекут, лэйкеха, царского хлеба, – чего только душа спросит. И затеяли ему, Мендлу, надеть дыню со свечами на голову и над собой на руках поднять в знак почтения, – да он убежал. К покойнику там какому-то. Дело в том, что умерших в Шминацэрэс хоронят на Симхэс-Тойрэ. Такой закон.

В то лето – когда ж это было? за два года до пожара, – в то лето прошла у нас эпидемия. Да минует нас, люди, такая беда, в семь недель полгорода вымерло. Базар бурьяном порос. Сегодня, было, говоришь с человеком, и он в полном здравии, а назавтра он в дороге уже, на пути, как говорится… Доктор Обловский, поляк, запретил есть сырые овощи и пить некипяченую воду. Но вокруг мерли целыми улицами. Человек сваливался, у него начинались корчи, а лечение одно было: растирать ноги и живот водкой. Но и это – кто это делать станет? Стоило прикоснуться к такому больному – и ты сам уже корчился в судорогах. Доктор Облонский отказался ходить к больным. Это, скажем, не очень ему помогло. Умер. И жена его следом. Аптекарь повесил замок на дверь. Сам на чердак залез и никого в дом не впускал – кроме служанки, она ему еду приносила. Но и он не выжил. И при этом – наоборот – были бродяги и нищие, что и воду прямо из колодца хлебали, и яблоки недозревшие ели – и хоть бы им что! Кому жить суждено – живым будет. И все же люди старались не вымереть, и только… Милые мои, вот когда город увидел, кто такой Мендл! Он ходил по домам, от дома к дому, и растирал больных. А кто умирал, Мендл сам отвозил его на бэсойлэм. Половина хэврэ-кэдишэ на тот свет уже перебралась, остальные как мыши попрятались. Мендл был тогда всем у нас – врачом, могильщиком и тому подобное. Пинеле со своим семейством в деревню удрал. Базар, сказано, опустел. В окно выглянешь – ни души. Даже собаки из конур своих разбежались или все передохли. Мендл – всюду, всех обходит с ведром спирта в руках, всегда там, где первей нужен. Совсем не спал. Руки ведь у него железные, если кого растер – спирт насквозь человека пропитывал. Один Бог знает, скольких он спас. Остальных похоронил. Он входил в лавки, торговавшие до эпидемии тканями, и запасался полотном на саваны. Когда еще холера только начиналась, борода у него почти сплошь была черная, а когда несчастье, если можно сказать, закончилось – это был уже глубокий старик. Я не упомянула: Зисэле-чап тоже в те дни умерла. Хотя внешне это мало, наверно, в ней что изменило: она и при жизни, считай, неживой уж была. Мендл похоронил ее. Только не рядом с Пешэ, первой женой своей, а возле отца ее, сойфера. А возле Пешэ для себя местечко оставил. Значит, так, холера у нас началась в пост, на шивосэр-бетамэз[144] или что-то пораньше, а затихла лишь в середине элула.

Когда город немного пришел в себя, люди решили воздать Мендлу почесть, но он говорит: почестей мне не нужно. Чего же вы хотите? – спрашивают его, а он отвечает: хочу опять стать кем я был, Мендлом-могильщиком. Люди из общины ушам своим не поверили. Объясните, просят, в чем смысл? И он объясняет: там я жил и там я хочу умереть. Ну, поскольку Пинеле в живых уже не было – его тоже судороги в деревне той прихватили, – Мендл и перебрался обратно в кладбищенский домик. Пробовали привести ему новую жену, как же может мужчина жить один, да еще на бэсойлэме? Но он отвечал: двух раз с меня хватит! Ребе предупреждает: Мендл, это кривая дорожка. Он молча все выслушал, а остался-таки при своем. Он вообще был молчун, молчал, слово – червонец! Улыбается, слушает и головой кивает.

Ну, дочери как узнали в Америке, что мачехи уже нет, – опять к нему переменились. Страшно там поразбогатели и деньги шлют чуть не каждые два дня на третий. Придет почтальон, а Мендл ему: «Мне столько не нужно». – «А если тебе не нужно, – почтарь отвечает, – ты их мне отдай. Только сперва получи их и распишись». И стал Мендл великим балцдокэ[145] – один на всю Польшу такой! Никому ни в чем не отказывает, каждому помочь норовит. В свой дом на базаре вселил соседствовавшую семью, дирэ-гелт с них, ясно, не берет. Ему сватают наших первых красавиц, а он только плечами пожимает… А в городе повелось, что каждую субботу, когда люди на прогулку летом выходят, молодняк обязательно на окраину к Мендлу свернет. А он уже там им субботней зелени с огорода набрал, пару бревен на дворе уложил, и сидят гезэлн[146]-портняжки допоздна с белошвейками, а Мендл подносит им, потчует… Но еще раньше ему, правда, прозвище дали: Мендл-мэс[147].

Ну и что прозвище? Жил он долго, на девятый вышел десяток… Проезжаем мы как-то в санях мимо домика его, да, зимой. А перед тем снег три дня и три ночи сыпал, все мацэйвэс[148] по верх замело. Березы – они по себе-то и сами белые, а в снежной наволоке – не иначе мертвецы в саванах. И гляжу: Мендл с лопатой, дорожку перед дверью своей расчищает. Увидел нас и как остолбенел, сюда смотрит. Ну, сани мы остановили, и муж мой, тогда еще первый, да будет в том мире заступником, спрашивает: «Реб Мендл, вам что-нибудь, может быть, нужно?» А тот отвечает: «Нет, ничего вроде». – «А продукты у вас есть?» – «Есть, картошки вот напеку…» Муж говорит: «А вам здесь не тоскливо?» А тот: «А с чего мне должно здесь тоскливо быть?» Ну вот, большего от него не добьешься…

Я уже оттуда уехала, когда Мендл умер. И сама к тому времени овдовела. Рассказывали мне, что Мендл сам себе могилу выкопал, рядом с Пешей. Он, понимаете, заболел и уже больной стоял и копал себе яму.

– А так разве можно? – спросила Бейлэ-Рива.

Тетя Ентл, поразмыслив, кивнула:

– Наверно, можно. Он-то знал, настоящий фрумэр йид[149] был…

– И какой же был смысл в этом?

– А это я вас спрашиваю.

– Писано, – отозвалась Брайнэ-Гитл, – на тайч: помни, мол, про день смерти – избегнешь грешить.

– Хм, одно дело – помнить про смерть, а другое дело – провести всю жизнь среди мертвецов… Величайший цадик не решился бы…

– У него это было, конечно, безумье, или малахолия, – заметила Бейлэ-Рива.

– Что-то, конечно, там было. Заберет человек себе в голову шалэмойз и с этим живет. Под Кочицей был помещик, граф Хвальский, так тот не в кровати спал, а в трумне.

– И что вдруг в трумне?

– А он говорил, поскольку в конце нашей жизни – трумна, то и, значит, нужно к ней привыкать позаранее: чем раньше, тем лучше. У него ни жены, ни детей не было.

– И что ж он, так в трумне и умер?

– Он сгорел. Дотла. У него был дворец деревянный, и как-то ночью этот дворец вспыхнул, как фонарь…

Стало тихо. Кошка, должно быть, спала. Тетя Ентл вскинула взгляд на меня:

– Что, любишь истории всякие, а?

– Очень, тетя, люблю.

– А что в них, в историях тех? Лучше бы ты из Мишны главу прочел.

– Я, тетя, позже.

– Ну хорошо. Я, пожалуй, прилягу пойду… Да, вот что еще, у меня для тебя там коржик фруктовый, с субботней начинкой.

Чета

Доктору Ентэсу было под сорок уже, когда он женился, в литовском некоем местечке, на богатой вдове, много старше его, и уехал с ней в Варшаву, где открыл кабинет на окраине города, в нижней части улицы, ведущей к погосту, пустынной и жутковатой, как самый воздух, отдававший, казалось, трупным запахом и кладбищенским страхом. Вдова – маленькая сухая евреечка с облупившимся, в красных пятнышках носом и всегда испуганными глазами – сразу стала ссужать потихоньку соседям деньги под процент, как делала это при первом муже, олэвхашолем. Вдвоем со служанкой, старенькой гойкой, они вели всю домашность, прибирали пять сумеречных комнатенек и кухоньку, а потом, подустав, хозяйка садилась и листала русскую книжицу из тех, что нашлись в чулане, в трухлявом расписном сундуке. В оны годы была она дочерью богача, помнила и сегодня еще по-французски, возила за собой огромное фортепиано, которое никогда уже не открывала, и несколько ну прямо картин, вышитых ею в девичестве по канве, одностежкой. Фортепиано стояло затянутое желтым чехлом с двумя прорезями для подсвечников; позолота на рамах картин рассохлась, а румяная щечка у Моисея прорвалась, нитка свисала далеко вниз, до самих скрижалей. Дети у нее с доктором не рождались, пациентов в доме тоже, считай, не бывало. И, толком еще даже не обжившись, докторша поняла, что высматривать и дожидаться здесь нечего, и стала всякий день повторять:

– Папочка, надо выбираться отсюда. Ничего мы с тобой тут не высидим.

Доктор Ентэс, папочка, как супруга его называла, кивал головой, встряхивая пепельно-серыми прядями, смотрел поверх шлифованных своих очков и отмалчивался. Невзрачный, болезненный, подверженный припадкам эпилепсии, он мог пролежать с утра до ночи на софе в полутемной убранной комнате и молчать, рассеянно и близоруко перелистывая газету, приходившую из Петербурга. Лицо, изжелта-блеклое, всегда было в каких-то пухловатых вмятинах, как у баб или кастратов. Усы – два пучка свалявшихся волосков – казались наклеенными, из ваты. Он заранее соглашался со всем, что скажет жена, и только помыкивал в ответ, прикусив нижнюю губу, что-то невнятное, поступай, мол, как знаешь… Никуда они так и не перебрались, а прочно увязли в своих клетушках-комнатушках. Да и куда, по правде сказать, было им с места срываться: здесь их уважали, кое-кто задолжал им пусть и не большие, но все-таки деньги; к ним обращались – подолгу, случалось, не имея заказов – за «прогнозом» могильщики, гробовщики, камнерезы. На себя супруги тратили мало, так что еще оставалось. Жена, когда нечем оставалось заняться, усаживалась перед позеленевшим от времени зеркалом и подолгу укладывала так и этак свои редкие поседевшие волосы, ухитряясь понатыкать в них полную пригоршню заколок и шпилек. С тех пор как она, литвачка из захолустья, стала жительницей столицы и получала газеты, она постоянно рассуждала о грабежах, ворах и разбойниках и даже среди бела дня запирала дверь на засов. Ее малюсенькие ушки всегда были навострены: то ей шорох послышится, то будто стон, то словно возится кто-то в дальней комнате, в ящиках шкафа, и она без конца окликала старуху, опять задремавшую на кухне:

– Мариша!

Пусть Мариша прикроет форточку, а то кто-нибудь влезет… Пусть Мариша проверит, накинут ли третий крючок…

– Мариша!

Мариша была туга на ухо и никак не умела понять: кто и как сюда может влезть, по какой, что ль, спустившись водосточной трубе? Она выполняла распоряжение хозяйки, дурковато кивая нечесаной головой без единого, впрочем, поседевшего волоса, – и опять отправлялась на кухню подремать на железной койке рядом с мурлычущим толстым котом, развалившимся у нее в ногах и всегда снедавшим с ней из одной тарелки.

Первое время докторша еще получала письма от какой-то дальней родственницы. Тогда она напяливала очки с золотым ободком на самый кончик облупленного носа и читала, обдумывая с необыкновенной серьезностью каждое слово, затем перечитывала письмо и садилась отвечать на него, всякий раз при этом исписывая один – всегда один – лист бумаги. Когда родственница умерла, почтальон вовсе перестал заходить к ним, а газету опускал, проходя мимо, в железный ящик, прикрепленный снаружи на входной двери. И стали у докторши пошаливать нервы, и начала она пить бром, плохо спала по ночам, а днем приставала к мужу с нелепыми жалобами: как ей, ну пойми же, одиноко на свете и почему, не спорь, никому до нее дела нет. А он, законный ее супруг, всхлипывала, все суетится и делает вид, что ничего такого особенного не замечает…

Доктор Ентэс ей не отвечал, только смущенно и как-то глупо улыбался, целовал ее миниатюрную костлявенькую руку, тер покрасневшие под стеклами очков глаза, и его ученая, много знавшая голова не могла в такую минуту придумать ни одной фразы в ответ, как будто в ней все мигом выветрилось или – наоборот – давно уж там ссохлось. А докторша, отдернув штору, надолго застывала у окна и смотрела на улицу. Что могла она там увидеть? На сей раз – похороны: мертвеца, обложенного венками; серебряный крест на крыше катафалка. Крест шатался, кренился, клонился вперед, словно указывая путь процессии – чужеверцам в высоких сапогах, ступавшим под белым серебряным фонарем мелкими коротенькими шажками и согласно кивавшим головами в фуражках с двумя козырьками – сзади и спереди. Они казались ей истуканами или потусторонними существами. Прямо через дорогу – красное кирпичное здание с квадратными черными окнами за ржавой решеткой. Тонким из окон лучом – зеленый раздробленный свет, и сколько ни вглядывайся – не поймешь, есть ли там кто живой или дом заброшен и пуст. Глаза у докторши опять наполнились слезами и желтой тоской.

– Папочка, ты что, уснул? Вот, еще одного везут… Целый день только возят и возят…

– А?

– Эпидемия в городе. В который раз… Хоть бы к нам не пришел никто…

Доктор Ентэс улыбался, точно говоря: вот нашла еще о чем думать… Дрожащей рукой наливал пятнадцать капель в большую мельхиоровую ложку и глотал их, кривясь и покачивая головой: нет, ничем хорошим эти боли не кончатся…

Иногда появлялся гость – старый врач Барабанер, дальний родственник докторши, весь седой, сухощавый, длинноногий, вечно в темных очках на носу, нависшем над козлиной бородкой. Старикан давно бросил практику, жил у сына, известного гинеколога, а сюда добирался с другого конца Варшавы. Подъезжал в лакированной сыновой коляске, церемонно лобызался с докторшей и усаживался, вертя шеей в накрахмаленном тесном воротнике. Осматривал и простукивал обоих супругов, затем долго выписывал, усердно водя пером, рецепт, а потом говорил, перейдя на свойский тон, с хриплым смешком:

– А вообще-то… Воздух, дети мои, главное – воздух…

Афоризмы про воздух произносил он всегда по-русски:

– Э-э-эх… Чем больше, дети мои, кислорода…

Каждый год перед самой весной докторша заводила разговоры про лето: этим летом обязательно надо съездить на две-три недели в Отвоцк, причем нужно это не столько ей, сколько мужу, да и как бы он мог здесь остаться один, без нее, без присмотра, беспомощен ведь как дитя…

Произошло это сразу после Пэйсэха. Доктор Ентэс закашлялся и выплюнул кусок крови.

Докторша набросила на себя позеленевшее траурное лицо, целыми днями металась из комнаты в комнату, всякий раз подбегала к нему в своих мягких домашних туфлях, как бегают поминутно к одру умирающего, поила его желтым от растопленного масла молоком в высоких стаканах и без конца повторяла то ли себе самой, то ли еще непонятно кому:

– Кругом грабежи… Куда ни глянешь…

– А?

– Вчера опять у одних тут белье с веревки стянули…

Время от времени доктор Ентэс надевал свой выцветший фрак с шелковыми отворотами, котелок, купленный некогда к свадьбе, брал в руку тонкую металлическую тросточку с никелированным набалдашником и не спеша отправлялся прогуляться по улице, до самого низа, к деревянным домишкам. При ходьбе он сильно потел, к тому же супруга напяливала на него кучу всяких нижних рубах и жилеток, так что нестерпимый зуд волной прокатывался у него по груди, по спине и плечам. Автохтоны, пациенты его, снимали при встрече фуражки, раскланивались. Сапожник в кожаном фартуке, свесив польские, кончиками вниз, усы, выносил и ставил перед дверью стул: пусть пан отдохнет. И пока доктор отдыхал, сапожник стоял рядом и рассказывал ему истории времен японской войны, размахивая огромными ручищами, торчавшими из засученных рукавов, потом показывал, где именно в животе у него сидит пуля. С этой пулей, говорил он, ему, видно, умереть суждено: поди-ка выковыряй ее! Иногда выходила к ним и жена сапожника, большегрудая, с толстой шеей, вокруг которой рядами колыхались мониста. Она любила похвастать своими познаниями в лекарском деле.

– Вот ваша пани докторша… Нет, пусть пан доктор не смеется, женщина навроде меня, только родившая семнадцать детей и девять похоронившая… О, я многое познала… Многое…

Доктор Ентэс понимающе кивал головой, рассеянно улыбался и воровато закуривал папироску. Но бывало, что, вот так сидя на стуле, он вдруг чувствовал, что становится нехорошо ему, начинал морщиться и кривиться, как если б съел что невкусное. Тогда сапожница, все быстро поняв, брызгала на него водой, насильно впихивала ему в судорожно сжатую руку какой-нибудь металлический предмет и отвозила на двуколке домой. Там докторша укладывала мужа на софу, растирала ему лицо ей одной лишь известной жидкостью и всовывала ему в рот кусочек сахара, смоченного в валерьяновых каплях. Сапожница тоже присаживалась на стул, заскрипевший под пятью пудами ее телес, долго помешивала в стакане красный чай и рассказывала о случившемся:

– А я глянь – а он, бедненький, головку вот так вот запрокинул… О Хосподи, думаю, Боженька Езус, и давай же ж мужа кричать…

День или два доктор Ентэс лежал потом в полудреме, плохо помня, что с ним произошло, постанывая и бормоча невнятицу. Пациентам в такие дни докторша назначала на завтра, сама же передвигалась по комнатам тихо, на цыпочках, все обметая и обметая с мебели пыль, обмотав руку тряпкой. Наконец шла на кухню, где старая Мариша, ну конечно, опять подогревает молочко любимцу коту, усевшемуся на подоконник, свернув кольцом хвост и зевая так, что слезы появлялись в огненно-желтых глазах, а из черной пасти показывались два острых длинных клыка. Докторша быстро от него отворачивалась к плите и, сутулясь и ежась, бралась обмасливать сковороду, притом не по-гойски – щеткой или чем они там, а как видела с детства – гусиным крылом. И сама с собой заговаривала:

– Воздух – это все… Лекарства – что? Лекарства – чепуха…

В один из летних солнечных дней стало известно, что русский царь начинает войну. Приходящая из Петербурга газета теперь много писала про немцев и австрияков – врагов Отечества. Мимо окон потянулись – кроме обычных похоронных процессий – нестройные толпы пожилых мужчин с белыми жестяными жетонами на груди, следом шли, провожая, держа узел в руке, закутанные в шали женщины. Потом был день, когда докторша Ентэс пошла купить немного угля, а торговка отказалась взять у нее бумажные деньги, заявив, что предпочитает серебро или золото. Докторша оторопела, нос сразу вытянулся, и вся она сгорбилась, заторопилась, почти побежала к их, Ентэсов, должникам: пора, мол, расчет произвести. Но везде, куда бы она ни зашла, паковали вещи, забивали деревянные ящики, мальчики с крестиком на груди и девочки с негустыми косицами на худеньких плечиках жались, побледневшие, по углам, напуганные бедой, свалившейся вдруг на взрослых. В каждом дворе на нее, как взбесившиеся, набрасывались собаки, словно разъяренные наглостью, с которой она посмела явиться – в такое-то время – морочить хозяевам голову какими-то там векселями и помятыми выцветшими расписками. Сами же должники с виноватой улыбкой отмалчивались, предоставляя возможность объясниться с докторшей своим возмущенным женам:

– Так ведь уходит он… на войну. Вернется ли… Самим нужно!

Домой докторша вернулась лишь под вечер, чувствуя ломоту во всем теле. Не раздеваясь, легла в постель, а утром поднялась вся седая, с остывшим пеплом в глазах. Всех накоплений у них остался один двадцатипятевик в железной коробочке, и с ней-то докторша отправилась на базар. Во всех лавках приоткрыта была только левая или правая створка дверей, внутри стоял полумрак, попахивало скрытым товаром и спекуляцией. Торговки, сдвинув брови, упрямо не узнавая ее, с головой уходили – как будто читают – в газету и пожимали плечами:

– Нету… Ничего… Языком слизнуть не наберется…

Докторша с трудом сдерживалась, чтоб не расплакаться.

Позже, крепко стиснув в руке четвертную, очень долго уговаривала толстенных евреев с мясистыми шеями и желтыми, обсыпанными мукой бородами, не отставая от них, вертелась впритулку, следила – глаз не спускала, а Мариша ей помогала, – и наконец поздно вечером отправила домой два туго наполненных мучных мешка.

После этого дня звонок над дверью доктора Ентэса замер. Сам он еще надевал по привычке белый халат по утрам, аккуратно завязывал его на спине, прохаживался взад-вперед по кабинету, опустив руки, которые теперь было нечем занять, выходил на порог и, стоя в открытых дверях, весьма осмотрительно насмехался над немцами, тонко намекая на что-то им грозящее, проглатывая окончания фраз, как заика:

– Ну-ну… А наши казачки? Хе-хе!.. А царская армия!.. В-о-от!

Многозначительно хмыкал, и вид у него был такой, будто он знает нечто очень секретное и только колеблется: разглашать или нет? Но когда немцы основательно расположились в городе и стало недоставать хлеба, доктор сник, потерял весь кураж. Петербургская газета больше не поступала, и от этого комнаты казались совсем опустелыми, даже чужими. А как-то вечером докторша легла спать и не смогла утром подняться. Дрожащими руками, беспомощными движениями Ентэс оделся и, потерянный, сказав что-то старой Марише, отправился в аптеку заказать порошки. Жена лежала в постели маленькая, совсем ссохшаяся, и лицо у нее было синее, цвета ощипанной куриной тушки. Широко раскрытыми глазами она неподвижно смотрела на стенку, и трудно было понять, в самом ли деле она больна или это засели в ней злость и упрямство?

Доктора Барабанера в живых уже не было, и пришлось пригласить незнакомого врача, молодого человека в огромных отблескивающих очках, который в ответ на все пояснения Ентэса бессловесно кивал головой и все писал, выписывал какой-то рецепт, задвинув ноги глубоко куда-то под стул, под себя. Тоном крупного профессора он заявил, что это, должно быть, тифус. Он приходил еще два раза, а потом потребовал, чтобы больную отправили в стационар: дома она изойдет как свеча. Доктор Ентэс соглашался с ним, совал руки в рукава и за пояс, хотел было что-то сказать, но вдруг задохнулся, рухнул вниз лицом и стал бить по полу кулачком и костлявым локтем, а другой рукой отрывать доску пола, судорожно силясь ее приподнять.

Это был самый тяжелый припадок, какие с ним когда-либо случались. Много дней и ночей пролежал он потом, впав в беспамятство и лишь смутно, в обход сознания, припоминая, как жену одевали в платье и еще что-то сверху, а потом выносили из дома на больничных носилках. Видение приходило чаще по вечерам, и ему представлялось, что морской корабль ожидает его где-то рядом, под окнами…

Стояли холодные, на редкость светлые дни. Иногда у его постели появлялась Мариша, подносила поесть. Возникал фельдшер, живший по соседству, качал головой и опять исчезал. Вокруг жирандоли роились черные мухи. По утрам раздавалась на улице траурная музыка, скорбная труба в пустоте звучала как провозвестник грядущих бед: это отвозили на кладбище погибшего солдата. В такие минуты доктор Ентэс вдруг с ужасом вырывался из своего полусознательного, сомнамбулического состояния, вспоминал о больной, заброшенной в какой-то больнице жене, ощущал, как мозг у него шевелится в черепе, пересыпаясь сухой ядрицей, и бил ладонью по спинке кровати, зовя Маришу. Старуха входила растрепанная, с заплывшим лицом и разговаривала с ним как с малым дитятей:

– Ням-ням нету… Хи-хи… Нету ам-ам…

– Что с пани? – спросил он как-то ее. – С хозяйкой что?

– Больна… В больнице… – пробормотала та невнятно, и в ее мутных раскосых глазах он неожиданно увидел злобу и коварство хитрого расчетливого зверя.

В кармане фартука у нее всегда лежала двойная колода засаленных карт, которую она то и дело раскладывала, гадая на счастье – то себе, то соседской прислуге. Кот, совсем одуревший от сидения взаперти, бегал за ней, не отставая, как собачка, и раздирал ей зубами подол. После праздника Суккэс доктор Ентэс в первый раз сполз с кровати, понемногу оделся во все мятое и нечищеное и кое-как доплелся до кухни сообщить Марише, что уходит.

На кухне было грязно, неубрано, постель старухи раскидана. Та всплеснула руками:

– Езус Мария! Куда пан собрался? Пан нездоров. Там дождь, там холодно.

Он послушал, кивнул головой, поскоблил тросточкой что-то налипшее на полу и вышел из дому. Направился он в больницу, к жене, смутно размышляя и прикидывая, что кризис у нее уже должен был, пожалуй, миновать, и расстраиваясь оттого, что не может ей принести чего-нибудь вкусного. С крыш срывались большие ржаво-зеленые капли, огромный рыжий пес, волоча огромный хвост, преградил ему путь, обнюхал его оба колена под расходящимися полами пальто и медленно повернул назад с важностью посланника, исполнившего свой долг. В пустоте улицы лениво тянулась похоронная процессия, всего, собственно, несколько человек. Доктор Ентэс приподнял воротник и принялся что-то напевать себе под нос, мурлыкать, ощущая при этом, что некое словцо свисает у него с самого кончика языка и вот-вот сорвется – постыдное, скользкое, не дающее уловить себя и щекочущее ему губы.

Он шел долго, пока наконец добрался до инфекционной больницы, длинного, как казарма, неоштукатуренного здания с длинным рядом окон. Кругом желтели огромные комья свалявшейся с грязью травы, груды камней. У низенькой темной двери толпились несколько гойек, повязанных шалями; низкорослый парень с подвитыми рыжими усиками, тоже из местных, вышел к нему, скрипя синим коленкоровым фартуком, и, почесав пальцем под козырьком, спросил:

– Пан к кому?

– А? Я доктор Ентэс…

– Докторша Ентэс умерла, – деловито ответил парень и вдруг заморгал маленькими, красными от бессонницы глазами, – ее давно увезли.

Доктор Ентэс с любопытством взглянул на него, как-то криво приоткрыл рот, чтобы что-то спросить, да так и остался стоять – со сдвинутой на сторону шляпой и удивленно приподнятыми очками. Потом повернулся и осторожно, очень обдуманно сделал первый шаг, потом второй, третий. Он шел медленно, словно еще ожидая, что могут окликнуть… Несколько евреев в черных помятых капотах и надвинутых фуражках тесно толпились, как вороны, посередине двора, глядели куда-то один мимо другого и галдели наперебой. Чуть поодаль стоял в ожиданье еврей с кнутом в руке, в шинели с двумя рядами железных пуговиц. В уголке рта дымился окурок.

Вечер спускался туманный и скорый, пошел тонкий колючий дождь, стуча по спине, как град. В мокрой, полной ухабинами темноте подслеповато мерцали и раскачивались пригородные фонари, локомотивы свистели с долгим протяжным упрямством, словно искали друг друга и никак разыскать не могли. Под крышей какой-то уборной доктор Ентэс наконец примостился и сел, прикусив беззубыми деснами краешек мягких, как вата, усов, и так, сидя, закоченел.

На старом корабле

В тот самый день, когда Натан Шпиндл, маленький человечек с пухлыми женскими ручками и в капелюхе, приплюснутом на голове, получил визу из Южной Африки, где жил его дядька, – в тот же день он отказался от лекций, перестал посещать варшавскую публичную библиотеку и даже кафе, где он вот уже много лет ужинал по вечерам и, случалось, играл партию-другую в шахматы, – даже в это маленькое кафе он теперь не заглядывал. Теперь он был занят одним: успевал только бегать из одного учреждения в другое, от одного чиновника к следующему. Нужно было получить заграничный паспорт. А так как паспорта у него вообще никакого не было, пришлось начинать с самого начала. Чтобы доказать, что он гражданин и уроженец данной страны, следовало прежде всего получить свидетельство о том, что факт рождения его зарегистрирован в соответствующей книге актов гражданского состояния. В книге этой, однако, он почему-то не значился, и посему надлежало добиться письменного подтверждения, что в ней, по крайней мере, записан его отец. Для этого нужно было совершить путешествие почти до самой большевистской границы, в захудалое местечко, куда он добирался более суток – по железной дороге и потом на волах. Но оказалось, что архив там сгорел во время войны. Тощий длинноногий шейгец с бледным лицом и близоруко выпученными глазами сочувственно покачал узкой лошадиной головой и выпростал две костлявых руки в черных, по локоть, нарукавниках:

– Да-да, плохо дело… И ничего ж не придумаешь… Н-н-ничего!

Было это сразу после Суккэс. Большой с прямыми углами базар, весь расквасившийся под долгими ливнями, напоминал болото. Домишки по четырем сторонам – скособоченные, обмазанные блеклой глиной – стояли почти что по пояс в засасывающей трясине. Пожелтевшие, позеленевшие мшистые крыши отражались в огромных лужах со всеми своими заплатами, и могло показаться, что внизу, под ногами, разместилось еще одно богом забытое местечко – подводное, полное потусторонней тоски. Стекла в маленьких окнах чернели, как в руинах; над рядком голых, врозь торчащих стволов каштана с горестным криком носилась стая ворон, и Натану Шпиндлу вдруг представилось, что он попал в город мертвых. Водонос с подобранными полами, с мокрой бороденкой и растрепанными пейсами, заговорив голосом настоящего ламедвовника[150], посоветовал обратиться в бэйскнесэс.

– Там вам, конечно, скажут, что делать! – прошамкал он благостным беззубым ртом и указал пальцем: – Во-о-он там… Вам туда надо…

Натану почудилось, что еврей имеет в виду нечто более глубокое, значительное, предостерегающее: довольно, мол, по миру шлендать, возвращайся туда, к своим!..

В синагоге стены были, как в бане, черны от копоти. Шкафов с книгами, как полагалось бы, не было, несколько совсем дряхлых старцев безмолвно слонялись без дела. Поначалу они и речь его не распознали, но продолжали слушать, оттопырив ладонями уши. А когда наконец сообразили, что тот говорит не по-польску, а на идише, – все равно понять не смогли, чего он хочет от них.

Натан решил дождаться кого-нибудь посмышленей.

И действительно, между послеполуденной и вечерней молитвами, когда больше приходит народу, он нашел нескольких стариков, знавших его отца, умершего лет тридцать назад. Габэ сразу во всем разобрался:

– Два свидетеля отправятся в магистрат и клятвенно подтвердят, что отец ваш, олэвхашолэм, из наших евреев, из местных. А шейгецу этому надо будет дать, и лапа у него большая.

На следующий день двое старикашек из тех, что ходят по домам, собирая установленную для них – нет, Боже избавь, не милостыню! – норму вспомоществования, клятвенно засвидетельствовали в магистрате, что лично знали отца присутствующего здесь Натана Шпиндла. Председатель пошептался о чем-то с шейгецем, и Натан получил документ, в котором черным по белому было написано, что именно здесь, в этом городе, родился и умер его отец. Натану обошлось это в несколько злотых для кахала и еще немного на ремонт синагоги, на микву и в пользу хэврэ-кэдишэ. Его отвели на кладбище, где лежали мать и отец. Над могилой матери не было даже камня, из земли торчал полусгнивший брусок с дощечкой. Надгробье отца наполовину ушло уже в землю и со всех сторон обросло желтыми какими-то вьющимися стеблями, расцветкой напоминавшими отцову бороду. Серо-землистый, испещренный дождями полукруглый валун припал, похоже было, головой к отлогому холмику, словно хотел скорей погрузиться в землю и не видеть белого света…

Все давалось с большими трудностями. Раздобыв в конце концов свидетельство о регистрации, он потом еще должен был себе выправить метрику, потом паспорт и множество всяких бумаг. И каждый раз полагалось подавать прошение, и на каждом таком прошении надлежало красоваться оплаченной марке. Молодые люди и громогласые девицы, сидевшие за служебными столами не поздней трех часов пополудни, отсылали его друг к другу, без конца выискивали и находили в его заявлениях, как, впрочем, и в нем самом, погрешности и изъяны. Предстояло достать еще где-то справку о несудимости и еще одну – что морально устойчив. Налоговый инспектор вдруг вспомнил о какой-то давней, якобы не выплаченной пошлине, а позже выяснилось, что в военном билете у него не по форме сделана какая-то запись, и ему пришлось, в его годы, заново проходить военную комиссию. Стоя голым, в чем мать родила, перед двумя молодыми врачами в мундирах, он дрожал – может быть, и от холода. Плечистый полковник с медалями во всю грудь насмешливо, да что там – с откровенной издевкой, как бы сочувственно качал головой, а потом подмигивал одним глазом. Врачи осмотрели его ладони и локти, велели поочередно поднять правую и левую ногу, заглядывали ему в рот, проверяли на прочность зубы, пробуя, как у лошади, их расшатать. К тому времени Натан весь исхудал, кожа на лице натянулась, как у чахоточного, ребра торчали наподобие ободов на бочке, живот вяло обвис пустой торбой, глаза покраснели.

Полковник перестал паясничать и показал, поднеся к лицу, кулак:

– Чего, недоносок, нажрался, а? Мы ведь знаем, как это делается…

И он что-то черкнул карандашом на листке.

Когда Натан получил наконец книжицу с ярким орлом на обложке, он чувствовал себя выпотрошенным, точно вымученным тяжелой болезнью. В постоянном страхе, что у него могут этот паспорт выкрасть, он то и дело хватался слева за грудь, ощупывая внутренний карман. По ночам ему снился один и тот же сон: вор выуживал у него паспорт и убегал. Он, Натан, бросался его догонять, бежал изо всех сил, но схватывало сердце, а ноги утопали в земле. Он кричал, звал на помощь – крик получался приглушенный и сиплый, как будто чем рот забит. Просыпаясь, он трясся всем телом, так что кровать под ним прыгала, и вскакивал, обливаясь холодным потом. Опять ложился, нахлобучив подушку на голову, но уснуть уже не мог до утра.

– О Господи… – стонал он. – Только этих пыток в жизни мне не хватало… О Господи… Господи…

Началось хождение по пароходным компаниям. Его дядя, единственный на свете еще живой родственник, не выслал ему из Йоханнесбурга шифскарту, вместо этого – небольшую сумму на весь переезд. Большая часть денег ушла на получение паспорта, осталось всего ничего. Натан был готов, конечно, ехать третьим классом, но и в третий класс за те несколько фунтов, что он сэкономил, билета не купишь. Он продал книги, все какие были – сочинения Шекспира, Гете, двадцатипятитомную энциклопедию, – но на билет все равно не набиралось. Выход был один: обратиться – как нищий, первый раз в жизни! – в какую-нибудь благотворительную контору, споспешествующую эмигрантам. Но, войдя в приемную и увидев людей, явившихся за помощью, он отшатнулся. На длинных скамьях сидели дремучие старики, женщины в непомерно больших, набок съехавших париках, в тяжелых шалях. Посреди этой, похожей на вокзальный зал ожидания, комнаты играли на полу или сдавленно плакали дети. Во всех углах стояли плевательницы, пахло йодом и больными зубами. За одной из дверей врач лечил глаза девочке, страдающей трахомой. Всякий раз, когда доктор пытался дотронуться до ее страшных век, малышка начинала кричать, как от ожога. Слышно было, как он говорит ей:

– Ну что ж, мама и сестрички поедут к папе… А ты, значит, останешься здесь… Ну что ж…

И девочка, видимо, изо всех сил решалась терпеть, но мгновенье спустя раздавался тот же душераздирающий крик, а когда он стихал, опять доносились слова доктора:

– Ну что ж, а ты останешься здесь… Здесь, значит, останешься…

Натан Шпиндл вышел, весь сникший, измотанный, как после длительного поста, и с неожиданно ясной мыслью, что все старания напрасны и никогда, никогда он из этой страны не выберется. Торопиться ему было некуда, лекций больше он не давал, и его место занял кто-то другой. А нового места по сегодняшним временам не получишь. Оставалось одно: лечь в кровать и умереть.

Он шел, не разбирая пути. Его маленькие ножки, утонувшие в паре тяжелых галош, сами вели его куда-то по улицам и переулкам, которые были то как будто знакомы, то незнакомы ему. День завис отсыревший, колышущийся в желтом воздухе. Клочья тумана колыхались на щербатой брусчатке, клубились, как сгустки чада на погашенном пепелище. Хотя было вроде не скользко, но там и сям, оступаясь, падали битюги, ломовые огромные лошади с исхлестанными мокрыми спинами и мохнатыми ногами. Балэголы били их кнутовищами, прохожие, понукая грубыми окриками, помогали подняться. Лошади, пытаясь вскочить, так царапали подковами мостовую, что искры летели. Пар бил у них из ноздрей, обволакивал шею, живот и широкий объемистый зад. Большие темные глаза, до краев наполненные зрачком, смотрели с невыразимой мукой бессловесных созданий. Вдруг Натан вздрогнул. Прямо через дорогу, невысоко над тротуаром, он увидел на стене дома вывеску пароходной компании, которую раньше никогда здесь не замечал, хотя проходил этой улицей часто.

Бюро размещалось в полуподвале с небольшим оконцем. Вывеска была очень старая, полузатертая, такие обычно висят над давно закрывшимися, обанкротившимися магазинами. Стекла в окне, немытые, в разводах побелки, наводили на мысль, что там, возможно, ремонт. Но, войдя, он увидел неряшливо подвешенную на стене карту мира. По всей лазури, покоробившейся и местами ободранной, но все же обозначавшей собой моря и океаны планеты, были пунктиром натыканы ржавые булавки, указывавшие маршруты судов. За большим старомодным письменным столом сидел молодой еще, сухощавый, с дурно выбритым лицом человек и что-то писал. Перед ним, на груде бумаг, стоял обеденный судок с ломтиком хлеба на краешке крышки. Когда Натан вошел, молодой человек даже вздрогнул, сюда редко, похоже, кто-нибудь заходил.

– Пароходная компания еще существует? – спросил Натан.

– Существует, – отвечал молодой человек тоном, могущим означать: если только это можно назвать пароходной компанией…

– Пароходы курсируют?

– Курсируют…

– Мне нужно в Южную Африку…

И Натан начал рассказывать, во что обошлось ему получение паспорта и сколько денег у него на сегодня осталось. Молодой человек слушал его безучастно, вчуже, выражение лица его говорило, что все ему и без объяснений понятно и что вообще из всей этой затеи ничего не выйдет… Нос у него на лице весь как будто втянулся, но при этом стал еще длинней и острей.

– Не о деньгах речь… – вдруг сказал он. – Мы бы вас, может быть, и за несколько ваших фунтов повезли… Остальное бы отдали там, по прибытии… Но вы сами на нашем пароходе не поедете…

– Почему это? – спросил Натан, и его обдало ужасом.

– Видите ли, мне бы следовало вас заманивать, уговаривать… – впавший, провалившийся рот у него стал дрожать и кривиться, – но… я порядочный человек… может быть, оттого у меня и лицо такое… Наши суда – очень старые, без удобств… А до Йоханнесбурга вам тащиться целых два месяца… И кормят так, что…

– Когда отходит ваш пароход?

– Мы перевозим грузы, поселян…

– Когда отходит ваш пароход на Йоханнесбург?

– Завтра, – отвечал молодой человек.

– Где я могу сесть на него?

– В Данциге.

Кровь бросилась Натану в голову, пульсировала в висках. Голос его разом стал гулким, словно что-то оборвалось внутри.

– Послушайте, – сказал он, – у меня только две возможности: либо ехать, либо умереть. Если вы поможете мне уехать завтра, вы спасете человека от верной гибели. Вот все, что у меня есть… – И он выложил из горсти на стол несколько смятых банкнот, потом достал паспорт, завернутый в какую-то замасленную бумагу.

Молодой человек раскрыл паспорт, полистал его с некоторой опасливостью, словно заведомо предполагая, что не может там быть все в порядке и по всей форме, как полагается. Затем подрагивающими пальцами сосчитал деньги.

– Я вас предупредил, что удобств нет. Пароход очень старый. Там вообще один класс! Можете называть его третьим классом или даже четвертым…

– Койка у меня будет?

– Это да. Да.

– Хлеб и воду дадут?

– Хлеб и воду – конечно.

– Ну и весь разговор! – с жаром воскликнул Натан. – Я еду!

Он рывком достал из кармана платок и стал утирать им лоб; он обливался потом, как человек, только что избежавший смертельной опасности. У него дрожала нога, защемило сердце, на мгновение потемнело в глазах и помутилось в голове. Когда понемногу вокруг развиднелось, он почувствовал, что стены как будто бы накренились, закачались, точно стоял он уже на пароходе, а пароход – плыл…

– Значит, все? – спросил он.

– Если вам угодно, то – все! – холодно сказал молодой человек. – С моей стороны никаких осложнений… Да вы бы присели!

Он вскочил и успел подставить Натану стул.

Среди множества судов, стоявших в данцигском порту, куда на другой вечер прибыл Натан Шпиндл, покачивался и норвежский «Тронхейм», над которым развевался грязноватый красный с голубым крестом флаг. Пароходы с погашенными огнями, приарканенные грубыми канатами к берегу, пустынные и студеные, напомнили Натану те сказочные корабли из детских книжек, что были унесены штормом в Йам-хакерах – в Ледяное море – и навсегда остались там, затертые льдинами, среди которых, тоскуя и сходя с ума, умирали от голода и жажды матросы. Высоченные железные краны на берегу казались толпой великанов, явившихся из довременья, где их навеки покарали бессмертьем – за древний какой-нибудь грех. Такими же древними и заброшенными казались низкие толстостенные амбары, пакгаузы с полукруглыми дубовыми дверями. Несколько серых чаек-поморников сидели на бревнах и смотрели прямо перед собой, неподвижные, как набитые чучела. Из-под горизонта выплывала половинка луны в туманном белесом ободе. Она похожа была на небесный глаз, не смаргивая глядящий на эту землю, на эту пустошь, слушающую собственную немоту.

На «Тронхейме» готовились к отплытию матросы, они перебросили на берег грузовой трап и вкатили на борт несколько огромных бочек в железных громыхающих ободьях. Работали они молча, с ленцой. Так же молча, лениво один из них взял у Натана билет и пропустил его. На палубе негде было ступить. Гигантские кольца канатов, ящики, бочки, мешки, укрытые, насколько хватало его, рваным брезентом. Узкий ход, как в нору, вел куда-то вниз.

Натан очутился в тесном, сжатом стенами коридоре. По обе стороны располагалась кухня. В распахнутые двери бил острый, пряный пар; в пару, в глубине, возились полуголые люди, мокрые и нечесаные. Жар шел как из хлебной печи, тяжелый дух мяса, жира и еще чего-то, от чего вдруг перешибло дыхание, окатил его, как волной, и он, почти теряя сознание, превозмог себя и как-то удержался на ногах. Два бородатых парня, заметив это, оглушительно расхохотались. Так хохочут, наверное, черти в преисподней, в самом пекле, пересмешничая и кривляясь. Потом Натана опять повели по каким-то лестницам, лесенкам, ступенькам, все вниз и вниз, словно был тот корабль бездонным, вовсе дна не имел. На мгновенье показалось, что его ведут в подземелье, в один из тюремных керкеров – страшных подвалов, так часто описываемых в старинных романах. После долгих блужданий и спусков – еще ниже и еще ниже – он с провожатым оказался в узком проходе с запертыми каютами. Одна дверь стояла распахнутой, и ему указали пальцем: туда. Он вошел – как животное в хлев.

Тесная каюта, тяжелый чад машинного масла. Четыре железные койки: две внизу, две над ними. Три по пояс обнаженных типа, небритых, помятых, с коричневой – от рождения или под солнцем побуревшей – кожей. Один перебирал в руках рубаху вдоль шва – бил вшей. Натан вошел – и все разом умолкли, словно пораженные тем, что сюда еще кто-то согласен был поселиться. Потом тот, что сидел внизу, ближе к двери, заговорил с ним, но это был какой-то чудной иноземный язык. Натан отрицательно покачал головой: не понимает.

Ему показали, куда поставить чемодан и как с помощью металлической лесенки взобраться на верхнее место. Чуть повыше койки был крошечный иллюминатор, мутный, замызганный, в который Натан, едва пароход отчалил, уставился пустым долгим взглядом. Море чернело, густое, как расплавленная смола, краны и суда, пятясь в обратную сторону, отдалялись; половинка луны над кромкой воды подернулась дымкой и казалась изнемогающей. Потом луна пропала куда-то, и только беспросветное кругом море редким всплеском напоминало о себе, ворочаясь, как огромное зловещее животное. Все это Натан как будто уже где-то видел – во сне или в прошлом своем воплощении…

Он смотрел и смотрел в темноту, а когда обернулся, соседи его уже спали. Мощный храп и густая вонь наполняли каюту. Крошечная лампочка в проволочной сетке горела над ним, источая чернотой отдающий свет, а сама сетка, которой он почти касался щекой, была вся в ржавой испарине, как будто металл пропотел духотой. Застлана его койка была темным продранным одеялом, в изголовье лежала подушечка, набитая упругой травой. Переворачивая ее, он увидел широкий оранжевый пояс и понял, зачем на стенке, у самого носа, приклеен листок с изображением дюжего мужичины, который – надев на себя такой пояс – прыгает в воду…

Уснуть ему не удалось. Началось с того, что корабль стало качать, и в голове сразу все закружилось. Что-то подобное Натан уже испытал – давно, в детстве: он встал на качели, а ребята его раскачали, и вдруг он ощутил, что повис вверх ногами, вниз головой. И вот теперь, когда корабль наотмашь вдруг накренился, миг – и перевернется! – Натан почуял острый удар в сердце, и что-то оборвалось и стало перемещаться у него в животе, где тоже все перевернулось. Искры, вспыхнув, рассеяли взгляд. Боясь вырвать прямо на койке, он кое-как сполз с нее и, выбравшись в коридор, упал там ничком и провалялся уже до рассвета. Оклемавшись, собрался с силами и вернулся в каюту. Вскарабкался и распластался на койке, снова в полубреду. Голова раскалывалась, ноги ломило, спать не спал, и как будто все время разговаривал с кем-то, спорил, ругался.

Его разбудили к завтраку, он не мог шевельнуться. Стюард в засаленной форме и заляпанном фартуке принес поесть: несколько картофелин в кожуре и ломтик позеленевшей рыбы, от которой, только глянешь, стошнить может.

Начались тяжкие испытания. Несколько дней подряд Натан почти не спускался с койки. От качки и крена у него мозги словно перемешались. Взглянув на себя в осколок зеркальца, висевший на стенке, он увидел желтое осунувшееся лицо, изможденное, с выпученными глазами, и побелевшие, как после желтухи, губы. Иллюминатор не открывался, и от смрада его все время клонило в дрему. Он потерял счет времени и, как тяжелобольной, вовсе перестал есть, ощущая в себе пустоту, как будто из него вынули внутренности. Но при этом он пробовал потихоньку проверять свою жизнеспособность – хоть и с трудом, но взбирался по лесенке, а иногда ему даже удавалось прожевать и проглотить пару холодных картофелин – картофелем, похоже, там в основном и кормили. Подняться на палубу было делом почти непосильным. Ноги подламывались, ступеньки словно сами бежали навстречу, так что шаг получался слишком широким. Или наоборот: лестница убегала вперед – и он опрокидывался на спину. На палубе воздух всегда был соленый, холодный. Небо, затянутое тучами, свинцовые воды. Насколько видел глаз – вскипающие барашки, гонимые ветром, дух Брэйшэс, первых дней сотворения мира. Редко-редко мелькал вдали парусник, он возникал как призрак, мертвец в саване, бредущий по морю. И вдруг исчезал – ни дать ни взять привидение. Острый ветер налетал порывами, бил с разгону и хлестко, одежда сразу пропитывалась влагой, приходилось скорее спускаться вниз. В столовой, больше смахивающей на корчму, постоянно рассиживали лапотники. Их всегда было много, и всегда горланили наперебой, и голоса у них были отсыревшие, как непроваренные. Все курили один вонючий табак, смачно сплевывая себе под ноги, и у Натана сразу закладывало нос и першило в горле. К сушеной рыбе и копченому окороку он не притрагивался и понимал, что теряет последние силы. Ужасней всего было в уборной, общем помещении, без кабинок, все нараспашку, как в казарме. Шел восьмой день пути, до конца, до Йоханнесбурга, еще семь долгих недель.

«Нет, живым мне отсюда не выбраться, – повторял Натан, шевеля беззвучно губами, уже отвыкнувшими что-то в голос произносить, – Господи… Господи…»

Как-то ночью, уснув наконец на своей верхней полке, он был вдруг разбужен пушечным залпом или раскатом грома. Пароход взбрыкнул, взвился на дыбы и так накренился, что пол встал отвесно, а ноги у Натана оказались над головой, каюта и все в ней зависло, а судно как будто напоследок задумалось: перевернуться ему или нет? Потом каюта резко откинулась в обратную сторону, и на миг мозг у Натана выключился…

В грязном оконце он увидел огромно белеющую волну, и чудовищный вал ударил в борт как гигантским молотом. Дверь распахнулась. Кто-то вошел. Это был матрос, он взлетел одним махом под потолок, задраил иллюминатор железной крышкой и так же ловко спрыгнул вниз и исчез.

Ночью Натан опять не мог уснуть, соседи тоже глаз не сомкнули. Шторм гремел за толстенным бортом и все не кончался. Корабль замедлил ход. Между двумя ударами волн становилось немного тише. Машины замерли, повеяло страхом.

Наступил день, но свет в оконце никак не пробился, только лампочка тускло освещала каюту, и ночь, казалось, все продолжается и не закончится никогда.

Пассажиры и часть команды в лежку лежали. Официанты, разносившие завтрак, скользили и падали, все расплескивалось и рассыпалось по полу. В коридорах было грязно от рвоты, в уборной и на всем пути к ней – ни пройти, ни пробраться. И вот именно в этот день, ближе к полдню, Натан вдруг почувствовал себя лучше. Он оделся, чтобы выйти на палубу. Медленно, долго шел, оступаясь, к люку, ведущему наверх из подпалубных лабиринтов, и еще дольше по нему поднимался. Но на выходе, оказалось, стоял матрос и на «променад-дек» не выпускал. Натан только успел увидеть часть блестящей, белой, точно воском натертой палубы и кусок моря, сверкающего от пены. Корабль накренило, бездну бросило «на попа», а небо унесло за спину, потом водяная стена опустилась и на место свое поднялись небеса. Шла вселенская, космическая игра. Лохмы ветра, холодные, как прикосновение льда, и колющий дождь ворвались за ретировавшимся Натаном в коридор, одежда на теле сразу набрякла, встопорщилась.

Близился вечер. Громыханье за бортом не смолкало. Теперь корабль швыряло уже не с боку на бок, а как пьяницу, во все стороны. Безумолчно выл гудок, протяжно и хрипло, как мычанье обессилевшего быка. Команда, кажется, совсем сбилась с ног, слышались окрики, удары в закрытые двери, тяжелый топот. При этом пассажиров совсем было не слышно. Со штормом они уже свыклись – как свыкаются с затяжною болезнью. Кого желчью зеленой рвало, кто лежал и лишь обреченно постанывал, кто дремал в забытьи с полуоткрытыми, как в белой горячке, глазами или на дрожащих ногах пробовал дойти до уборной.

Еще пару дней назад Натан обнаружил в конце коридора, чуть ниже по лестнице, крошечную пустую каюту. Кроме двух незастеленных коек, там стояло несколько туго чем-то набитых мешков и впривалку к ним раздвижная стремянка. Натан, впервые за все дни на пароходе, смог здесь уединиться и даже попробовал почитать книжку, которую прихватил с собой. Чтобы дверь не распахивалась при крене, он подпер ее лестницей. Теперь он лежал, обливаясь потом, и, хотя у него ничего не болело, стонал, по привычке. Вдруг почувствовал невероятную слабость, в голове все смерклось. Он уснул, отяжеленный той тягостью, что наполняет грудь, когда нечем дышать. Так засыпают в знойный душный день, не найдя, куда спрятаться от пекла и отдавшись на волю Господню… Еще веки не сомкнулись, а голова уже свесилась, словно окаменев, и всплывали из темной бездны видения.

Эта ночь была самой длинной из всех здесь. Он просыпался, как в бреду, и опять засыпал. В полусне или полуяви слышал крики, гудки сигнальной трубы, беготню. Один раз ему показалось, будто кто-то сильно пнул ногой дверь и что-то рявкнул там. Потом перед ним чередой пошли появляться и сменяться картины развала, распада, разрушения мира. Солнце погасло, с черного неба падали звезды, ночь, минуя рассвет, обернулась сияющим полднем. Доносились громовые глухие раскаты, как будто кто-то вдали перекатывал утесы и скалы. Все пространство кругом наполнилось густым черным дымом, объятое мраком и ужасом, как на тлеющем угарном пожарище.

Натан открыл глаза. Но не мог понять, где он. Не мог вспомнить, кто он. Так просыпаются после тяжкой и долгой болезни, высвободясь из промежутка между жизнью и смертью, где мир иной ближе, чем наш земной. Понемногу припомнил, что находится в море, на пароходе. И подумал, что как-то уж слишком тихо вокруг, и почему-то темно, хотя лампочку он, кажется, не выключал. И уж очень какие-то они тягостные – тишина эта и эта тьма. Что-то в них необычное. И – духота, не продохнуть, просто нечем дышать. Будто заживо похоронен. Слева сердце – он потрогал – нет, не бьется, остановилось…

Кораблекрушение! – как молния блеснуло в мозгу.

Рванулся впотьмах сесть, но ударился головой так, что опрокинулся на спину и почувствовал, как набухает огромный шишак. Вытянул руку, ища, за что б ухватиться, но повсюду была пустота. Собрав силы, сполз с койки, но встать на ноги не получилось, не нашлось места выпрямиться, как если б каюта лежала на боку. Нашарил стремянку – взломать ею дверь! – а в голове понеслось все кругами, и подкосились ноги. Ужас и холод объяли его. И впервые за многие долгие годы он вскрикнул:

– Мама!..

Отшвырнул стремянку и каким-то несуразным броском выкинул себя в коридор. Пол отвесно стоял перед ним, пришлось карабкаться по нему вверх, помогая себе руками. В темноте он по обе от себя стороны открывал ногой двери кают и что-то орал туда, но голос застревал еще в горле, и он сам не различал своих слов, точно выкрикивал их на чужом языке. Просовывался дальше наверх, больно бился головой и спиной и лез дальше. И вдруг в этой тьме, в конце вздыбившегося коридора, померещилась чья-то фигура, он позвал, он просил подождать, но, когда сам подполз ближе, – призрак исчез. Натан замер. Напряг слух и долго прислушивался. Волосы на голове поднялись дыбом: кто-то рядом громко храпел, как храпят во сне. Потом понял: это его собственный нос, храпит – его нос.

С этой минуты Натан больше не знал, что с ним происходит. Он словно опьянел от ужаса, конечности тела, казалось, одна за другой отключались от тулова, каждая двигалась сама по себе: обе руки врозь ощупывали темноту, ноги, не сообразуясь, нашаривали опору, рот кричал или что-то быстро шептал, или с кем-то вел разговор, с кем-то явственным, видимым. То он оказывался у какой-то глухой стены, то перед ним вырастали ступени, а в какой-то раз он увидел, как ступает по потолку, вверх ногами. В другой раз он повис, как червяк, просто свесился с лестницы на сгибах обеих ступней и махал руками в поисках чего бы нибудь, за что можно ухватиться. Какие-то двери открывались и закрывались, стена оказывалась полом, пол – потолком. А то вдруг как будто повеяло ветерком и донесся шорох колес, проезжающих по гравию. Из-за туч, в разрыве, выглядывала луна. Он был на палубе. В небе сверкали звезды. Налетел леденящий свист. Палуба крутым торчком поднялась, и пришлось уцепиться за борт, чтоб не снесло…

Натан Шпиндл стоял теперь как триумфатор, как человек, одолевший вершину и гордо осматривающий дольний мир под собой. Шторм кончился, хотя море еще вскипало и пенилось, как в огромном котле. В предрассветном мутном тумане волны или, может, людские фигуры быстрым бегом подскакивали к кораблю и, наорав на него, отступали, качая белыми гребнями – головами в бараньих шапках. А за ними уже набегали другие, новым сомкнутым рядом, ухватив, что ли, друг друга за руку и о чем-то весело споря – дикая дивизии потустороннего воинства, ветреная, пересмешливая, наводящая ужас. Натан, может, подумал или даже отчетливо понял, что его тут покинули, бросили одного на тонущем корабле, – потому что схватился двумя руками вдруг за голову и возопил:

– Гевалд, спасите! Гевалд…

Ветер рванул маленького человечка за волосы, вздул на нем, как парус, рубаху и отшвырнул. Дикий визг раздался, рычание, хохот. Море залаяло жестким отрывистым лаем, точно свора гончих вырвалась из пучины, а потом, справив дело собачье, зашлась долгим воем…

Сатиры

Приятель Кафки

1

О Франце Кафке был я наслышан задолго до того, как прочел его. А рассказывал мне о нем приятель его Жак Коэн[151], в прошлом еврейский актер. Я говорю «в прошлом» потому, что к тому времени, как мы познакомились, он уже со сцены ушел. Это было в начале тридцатых, когда еврейский театр в Варшаве стал терять своих зрителей, а сам Коэн превратился в болезненного, сломленного жизнью человека. Одевался он с претензией на щегольство, но одежда его блистала потертостями в тон тускловатому моноклю под левой бровью. Старомодный тугой воротничок «Фатерморд»[152], лакированные туфли, на голове котелок. Циники из еврейского Клуба писателей, который мы оба тогда посещали, наградили его кличкой Лорд. Сутулость уже вовсю пригибала его, но он старался держать осанку, забавно оттягивая плечи назад. Остатки рыжевато-седых волос он зачесывал на голом черепе этаким дугообразным мостиком и, соблюдая традиции старого доброго идиш-театра, нередко переходил на пышный германизированный, особо же – когда заводил речь о Кафке. Примерно тогда же он начал пописывать, но редакторы еврейской прессы как по сговору возвращали ему рукописи. Жил он в мансарде где-то на Лешно и, когда ни встретишь, хворал. В клубе шутили: «С утра до заката – заряжается из кислородной подушки, а ночью – что твой Дон Жуан!»

Встречались мы с ним обычно по вечерам. Медленно отворялась дверь, и Жак Коэн входил с видом европейской знаменитости, соизволившей, так уж и быть, заглянуть сюда, в это захолустное идиш-гетто. Прищурив правый глаз, надменно оглядывал зал, выражая в брезгливой гримасе свое отвращение к тяжкому духу селедки, чеснока и чиповых сигарет. Взор с презреньем скользил по столам, заваленным истрепанными газетами, сломанными шахматными фигурами и воняющими окурками в непомерных пепельницах, вкруг которых, клокоча и вдруг взвизгивая, спорили о литературе неуемные завсегдатаи. Жак Коэн стоял и многозначительно кивал головой, как бы размышляя и самому себе поддакивая: «А чего еще ожидать было от шлэмохэм?»[153] А я, завидев его, сразу совал руку в карман и ощупывал злотый, который он неизбежно попросит взаймы.

В тот вечер Жак, видимо, чувствовал себя получше. Он даже улыбнулся, обнажив вставные, плохо пригнанные фарфоровые зубы, слегка шатавшиеся при разговоре, и важничал так, словно с подиума вещал. Подавая костлявую длиннопалую руку, поинтересовался:

– Как сим вечером поживает восходящая наша звезда?

– Вы опять за свое?

– Что вы, друг мой, я всерьез, совершенно серьезно. Талант я распознаю с первого взгляда, хотя самому мне такового не совсем достает. Когда в одиннадцатом году мы играли в Праге, о Кафке никто еще не слыхал. Но только зашел он к нам как-то за кулисы, я почувствовал присутствие гения. Да-да, нюхом, как, скажем, кошка с порога унюхивает мышей. Так началась наша тесная дружба…

Эту историю я слышал от Коэна не в первый раз и во множестве вариантов, но понимал, что, хочешь не хочешь, а придется выслушать снова. Он сел за мой столик, и официантка Маня принесла нам по стакану чая с бисквитами. Жак выгнул бровь. Желтоватые белки его глаз были прошиты кровяными прожилками. «О Господи, – говорил он всем своим видом, – вот что у варваров называется чаем!» Он небрежно бросил в стакан пять кусков сахара и вспенил чай оловянной ложечкой. Затем двумя пальцами – ноготь указательного был непомерно длинен – отломил ломтик бисквита и сунул в рот, пробормотав «Ну, йо…»,[154] что должно было означать: «Увы, воспоминаниями о прошлом сыт не будешь».

Все это было актерством чистой воды. Он был из хасидской семьи в одном из бесчисленных местечек в Польше, где его, несомненно, называли не Жаком, а Янклом. Впрочем, он действительно прожил многие годы в Праге, Вене, Берлине, Париже и играл не только в еврейском театре, но и на известных сценах Франции и Германии. Среди его друзей значилось немало знаменитостей. Он помог Шагалу подыскать студию в Бельвиле, частенько гостил у Израэла Зангвилла[155], посещал семинар Макса Рейнхардта[156], закусывал телятиной с самим Пискатором[157]. Я видел дружеские письма к нему не только от Кафки, но и от Якоба Вассермана[158], Стефана Цвейга, Ромена Роллана, Ильи Эренбурга, Мартина Бубера. Все они обращались к нему на «ты». А когда мы с ним сошлись ближе, он дал мне взглянуть на фотографии и записки знаменитых актрис, с которыми Франц крутил романы.

Каждый злотый, «одолженный» Жаку Коэну, по-своему сближал меня с Западом, с Европой. Он манерно носил свою трость с посеребренным набалдашником, что казалось мне чем-то экзотическим. Он и курил не так, как шмалили в Варшаве, а по-другому, с изыском. В тех редких случаях, когда он делал мне замечание, ему удавалось подсластить пилюлю изящным комплиментом. Но больше всего в нем меня восхищало его обхождение с женщинами. Сам я с молодыми дамами робел, заливался краской, терялся, он же был с ними – ну граф графом! – самоуверен. Льстил даже самым неаппетитным, с добродушной и всегда ироничной усмешкой сладострастника, который все на свете познал и от всего отвернулся.

Он так прямо и говорил мне:

– Юный друг мой, я, можно сказать, импотент. Это всегда начинается с развитием утонченного вкуса. Голодному не нужны марципаны и паюсная икра. Я дошел до порога, за которым ни к одной женщине уже не влечет, а мне виден изъян каждой. Это и есть импотенция. Для меня все платья их и корсеты прозрачны, как воздух. Никакой косметикой, никакими духами не одурманишь меня. На всем этом я и проел свои зубы, так что женщине и рта раскрывать не надо, чтобы я в нем увидел все ее пломбы. У Кафки, по чистой случайности, была та же проблема в писательстве: он видел все недочеты – у себя и у других. Большую часть литературы делают плебеи и строчкогоны вроде Золя и Д’Аннунцио. То же самое я видел в современном театре, это с Кафкой и сблизило нас. Но должен заметить, что всякий раз, когда речь заходила о театре, Кафка становился слепым. Он мог до небес возносить наши вульгарные спектакли на идише. Он мог отчаянно влюбиться в эту комичку мадам Чиссик[159]. Когда я вспоминаю, как он изнывал и грезил об этом создании, мне становится стыдно за человека и его иллюзии. Бессмертие не переборчиво, и всякий, кому по случаю довелось приблизиться к великому человеку, семенит за ним, нелепо переступая, в вечность…

Мне кажется или вы действительно как-то спросили, что меня заставляет оставаться в этой дыре? А что заставляет и придает мне сил терпеть нищету, болезни и – что хуже всего – безысходность? Хороший вопрос, юный друг. Я задал его себе, когда в первый раз прочел Книгу Иова. Чего ради Иов продолжал жить и страдать? Чтобы в конце концов нарожать новых дочерей, заиметь новых ослов, новых верблюдов? Нет, это была игра во имя самой игры. Каждый из нас играет в шахматы с паном Фатумом, Роком. Его ход, наш ход. Он хотел бы уложиться в блиц, в трехходовку, мы стараемся не допустить этого. И хотя ясно, что победа будет за ним, что-то нас побуждает противостоять этому. Он, мой соперник, – ангел упертый, и против Жака Коэна применяет все уловки, ловушки. Сейчас вот зима, и затопишь – холодно, а у меня уже несколько месяцев печка дымит. А хозяин не хочет ею заняться. А хоть бы и в порядок привел – все равно нет денег на уголь, так что разницы нет: в мансарде мороз, как снаружи. Если вы не жили на чердаках, вам себе и представить трудно, какой там наверху ветер. Оконные рамы даже летом ходором ходят. Кот, бывает, на крышу вылезет и всю ночь за окном у меня кричит, как роженица при схватках. Я весь дрожу, накрывшись тряпьем, а он там вопит, то ли милку зовет, то ли голоден. Я и дал бы ему, чтоб унялся, пожрать или бы чем в него запустил – но, спасаясь от холода, я набрасываю на себя все что только найдется, до рваных половиков и старых газет. Так что одно неосмотрительное движение – и надышанного под тряпьем тепла как и не было…

И все же, мой дорогой, уж если играть в игру эту, то предпочтительней – с достойным противником, а не слабаком. Я, во всяком случае, своим противником восхищаюсь, а его прямота меня просто порой зачаровывает. Представьте, сидит он там в своем офисе на третьем или, может быть, седьмом небе, в департаменте, скажем, Промысла, ведающем нашей мини-планеткой, – сидит с одним делом: как бы этого Жака Коэна закапканить и доконать. У меня, понимаете, жизнь на кону, а ему, по всему судя, поручено: «Бочонок разбей, а не дай пролиться вину». Так он и поступает, и это еще чудо, что он до сих пор ухитрялся живым сохранить меня. Ведь сказать стыдно, сколько всяких у меня лекарств, пилюлей, таблеток… Если б не мой знакомый аптекарь, я бы в нищих ходил. Перед сном я глотаю их жменями – и даже не запиваю. Запьешь – до утра потом бегаешь, у меня же простата, и без того вскакиваешь ночью по нескольку раз. В темноте, знаете, категории Канта не пригодятся: время больше не время, а пространство уже не пространство. Только что держал что-то в руке, а в руке – ничего. Зажечь лампу – целый процесс: то бутыль с керосином пропала куда-то, то спички, вот тут ведь лежали… Весь чердак кишит бесенятами. Я, бывает, так им и говорю, знал бы только кому: «Эй ты, уксус-сын вина перекисшего, может, хватит уже штучек-дрючек!»

А то вот среди ночи недавно – в дверь стучат, слышу женский голос. И непонятно – смеется там или плачет… Кто бы это? – думаю. Лилис? Наама? Или собственной персоной Кетэв-Мэрири?[160] Я и крикнул: «Мадам, вы ошиблись адресом!» А она как заколотит, как заколотит – и сразу тихо, и слышу: стон, и вроде как что-то обмякло тяжелое. Ну что, опять шарю, на ощупь ищу те проклятые спички и вдруг нахожу их… в своей сжатой долони. Ну, выбрался из постели, зажег лампу, накинул халат, отыскал шлепанцы, иду к двери, а из зеркала вдруг – вот такая чья-то жуткая зеленая физиономия. Наконец открываю. Молодая блондинка, босиком, но в шубе собольей поверх спальной рубашки. Лицо бледное, волосы длинные, по плечам рассыпались…

– Что случилось, мадам?

– Он… Тут один… Меня хочет убить. Впустите меня, умоляю! До утра переждать…

Хотел спросить было, кто и где этот убийца, но она вся дрожала и к тому же, похоже, была не трезва. Я дал ей пройти, на запястье блеснул браслет с крупными бриллиантами.

– У меня не протоплено.

– Лучше, чем на улице закоченеть.

И вот мы вдвоем, глаза в глаза. А что мне с ней делать? Кровать у меня одна. Я не пью, для меня это яд, но кто-то из знакомых презентовал мне бутылец коньяка, ну где-то еще коробка галет. Я дал ей выпить и зажевать, и она вроде пришла немного в себя.

– Мадам, а вы здесь живете?

– Нет, на Уяздовских[161].

Это была, конечно, истинная аристократка. Завязался разговор, и понемногу я узнал, что она графиня, вдова, и что ее любовник живет в нашем доме – свирепый дикарь, содержавший в одной из комнат подрастающего львенка. Человек тоже благородного происхождения, но опустившийся и уже отсидевший год в тюрьме за покушение на убийство. Она же, графиня, живет у строгой свекрови, поэтому ей приходится самой навещать его. В эту ночь он приревновал ее к кому-то там, побил и, в довершение, приставил ей к виску пистолет. Она чудом вырвалась из квартиры, успев только набросить на плечи шубу. Никто из соседей ее не впустил, один я оказался добрым таким…

– Мадам, – сказал я, – ваш друг, вероятно, уже вас разыскивает. Представьте, что он обнаружит вас здесь, а я уж не тот, кого можно назвать рыцарем.

– При других он не посмеет скандалить, – отозвалась она. – Его и отпустили-то на поруки. Я порываю с ним… Сжальтесь, не выгоняйте меня среди ночи.

– Как же вы в таком виде вернетесь домой?

– Не знаю. Я устала от этой жизни, но чтобы… этот… убил меня… брр!

Что было делать?

– Знаете, мне уж все равно не уснуть. Располагайтесь, моя постель к вашим услугам. А я устроюсь в этом кресле.

– Ни за что, – возразила она. – Вы не молоды, и вид у вас неважный. Ложитесь, а я тут посижу.

Мы еще немного попрепирались и… решили лечь вместе.

– Вам меня нечего опасаться, – заверил я. – В мои годы люди уже обходятся без женщин.

Мне показалось, что я ее убедил…

Да, так о чем мы с вами?.. Короче, я очутился в одной кровати с дамой, чей кавалер мог в любой момент вломиться ко мне. Мы накрылись двумя разными одеялами, и я не стал сооружать обычный мой кокон из всякой рвани. И был до того разволнован, что просто забыл про холод. Кроме того, меня согревала ее близость. От ее тела исходило странное тепло, непохожее на то, какое я ощущал в прежние годы, лежа с женщиной в одной постели. А может, я просто забыл…

Так или иначе, но я понял, что мой Партнер выбрал новую стратегию. И то сказать, последние несколько лет Он всерьез меня уже не воспринимал. Есть, знаете, такое понятие, как шахматный юмор. Я слышал, что Нимцович любил в старые времена подразнить противника. Да и великого Морфи многие считали таким шутником… Вот и я оценил. «Что ж, блестящий ход, – мысленно сказал я Ему, – просто шедевр!» И вдруг я сообразил, что знаю любовника моей гостьи! Мы встречались с ним, да, на лестнице. Огромный такой, великан с лицом наемного убийцы. Пикантный финал для Жака Коэна – пасть от рук Отелло-поляка!

При этой мысли я тихонечко рассмеялся и скорее почувствовал, чем услышал, как она тоже смеется. Я обнял ее и прижал к себе. Она не противилась. И вдруг чудо: я ощутил, что – мужчина.

Понимаете, я сейчас вспомнил, как давным-давно, в захолустном городке, был четверг, вечер, я стоял возле бойни и видел, как бык спаривается с коровой перед тем, как их вместе отправят на мясо к субботе. Не знаю и уже никогда не узнаю, почему она, моя то есть гостья, согласилась. Может, мстила любовнику. Жарко целовала меня и шептала всякие нежности… Потом послышались тяжелые шаги и кто-то грохнул кулаком в дверь. Мадам вмиг скатилась с кровати на пол и затаилась. Я уже было собрался прочесть отходную, но стало как-то не по себе перед Господом, да и зачем доставлять удовольствие насмешливому противнику? Нет-нет, и в мелодраме существуют границы жанра.

Хам на лестнице продолжал дубасить в дверь, и поразительно, что она выдержала. Потом он пустил в ход ноги. Дверь затрещала, но не поддалась. И вдруг все стихло. Отелло убрался.

Наутро я снес браслет гостьи в ломбард и на вырученные деньги купил ей платье, белье и туфли. С размерами я что-то недоучел, но ведь ей нужно было только дойти до такси – конечно, при условии, что любовник не караулит на лестнице. Все обошлось. Но что любопытно – бретер после той ночи пропал, ни на лестнице, ни еще где-нибудь я больше ни разу его не встречал.

На прощанье она поцеловала меня и просила еще пригласить, но я же не сумасшедший. Как в Талмуде сказано: «Не во всякий день случается чудо».

А вы знаете, Кафка, несмотря на свою молодость, был подвержен тем же страхам и тревогам, что мучат теперь меня, старика. Они донимали его и в сексе, и в творчестве. Он жаждал любви и бежал от нее. А написав фразу – тут же зачеркивал. Таким же точь-в-точь был и Отто Вейнингер – сумаспятивший гений. Я с ним в Вене встречался. Он сыпал афоризмами и парадоксами, одну из сентенций я никогда не забуду: «Клопов Бог не создавал». Чтобы понять смысл, надо знать Вену. А кстати, кто ж их, клопов, все же создал?

Гляньте – Бамберг явился! Вон, переваливается на своих коротеньких ножках. Не спится мертвяку в могилке! А что, недурная идейка – учредить клуб для трупов, мающихся бессонницей. Ну и чего он шатается по ночам? На кой ему все эти клубы, кабаре? Врачи махнули на него рукой еще тогда, в Берлине, но это не мешало ему трепаться с проститутками в «Романишес-кафе», ну, что при гостинице «Уолдорф-Астория», часов до четырех утра. Как-то Гранат, актер, объявил, что устраивает у себя вечеринку, настоящую оргию, и среди прочих позвал и Бамберга. При этом каждый должен был привести с собой даму – жену или подружку. Но ни той ни другой у Бамберга не было, и он заплатил проститутке за сопровождение и даже купил ей вечернее платье. Компания подобралась из интеллигенции – писатели, профессора, философы, ну и просто, по обыкновению, шаромыжники. И все, как оказалось, поступили, как Бамберг, – наняли себе бланкеток. Я тоже там был, с моей давней знакомой, актрисой из Праги. Вы Граната знаете? Мужлан. Коньяк хлещет, как содовую, может слопать в один присест омлет из десятка яиц. И только гости собрались, он все скинул с себя и пустился в пляс с потаскушками – в пику, значит, интеллектуалам. Ну, те поначалу точно к стульям прилипли и только глазами хлопали, а потом взялись рассуждать о проблемах секса: Шопенгауэр – то, Ницше – сё… Кто такого не видел, представить себе не может, сколь смешны могут быть эти гении. А тут еще Бамбергу дурно стало, позеленел весь, как юная травка, и покрылся испариной. «Жак, – сказал он мне, – я подыхаю. Ничего местечко нашел окочуриться?» Уж не знаю, что там у него прихватило, почки или желчный пузырь. Я почти вынес его на руках – и в больницу. К слову, не займете ли злотый?

– Два, берите.

– Ого! Вы ограбили Польский банк?

– Рассказ продал.

– Поздравляю. Ужинаем на пару, я угощаю…

2

Не успели мы приняться за ужин, подходит Бамберг к столу. Мелкорослый, на вид съеден чахоткой, сутулый, с кривыми ногами в лакированных туфлях и гетрах. На острой макушке рядком несколько седых волосков. Один глаз больше другого – красный, вытаращенный и, похоже, напуганный всем, на что смотрит. Ухватился за край стола костлявыми ручками и сообщает квохчущим голосом:

– Жак, я вчера дочитал «Замок» твоего приятеля, Кафки. Интересно, весьма интересно, но куда он все-таки клонит? Для грезы – слишком длинно, иносказания должны быть короткими.

Коэн поспешно проглотил свой кусок.

– Садись, – сказал он. – Мастер не обязан следовать правилам.

– Есть правила, с которыми должен считаться и мастер! Ни один роман не может быть длиннее «Войны и мира», да и тот не мешало бы подсократить. Если б Танах состоял томов этак из восемнадцати, его все забыли бы.

– В Талмуде тридцать шесть томов, а евреи помнят.

– Евреи вообще слишком многое помнят. Это наша беда. Две тысячи лет, как изгнали нас из Эрец-Исраэль, а мы все еще рвемся туда. Безрассудство, а? Если б в нашей литературе отразилось это безрассудство, она бы стала великой. Но увы, слишком избыточно в ней здравомыслия – ну и хватит об этом.

Бамберг с усилием – над бровями лоб сморщился – поднялся и, перебирая ножками, зашаркал прочь. Подошел к граммофону, поставил пластинку, какой-то танец. Всем бывающим в клубе известно было, что он уже много лет ни строчки не написал. А с недавних пор стал учиться танцам, следуя философии своего друга Митцкина, автора «Энтропии разума». Митцкин в той книге доказывал, что человеческий интеллект обанкротился, а истинная мудрость может, мол, постигнута быть исключительно через чувство.

Жак Коэн покачал головой:

– Гамлет из недомерков… Кафка боялся стать Бамбергом – потому и довел себя до смерти.

– А графиня больше не объявлялась? – спросил я.

Коэн извлек из кармашка монокль и пристроил его куда нужно.

– А если б и да? Моя жизнь – преобразование предметного мира в слова. Все вокруг – одно говорение, говорят, говорят. В этом и состоит философия Митцкина: человек кончит тем, что станет машиной по производству слов. И сам будет есть слова, пить слова, жениться на словах и, в конце концов, отравится словами. А знаете, доктор Митцкин тоже был тогда в числе приглашенных к Гранату. Получил возможность на практике проверить то, что проповедовал, и с тем же успехом мог бы написать что-нибудь вроде «Энтропии страсти».

Да, графиня еще несколько раз была у меня. Она тоже оказалась интеллектуалкой, только без интеллекта. Вся штука в том, что женщины, хоть и козыряют вовсю прелестями своей плоти, – понимают в сексе столь же мало, сколь в интеллекте.

Ну возьмите хоть мадам Чиссик. Кроме тела, у нее никогда ничего не было. Но попробовали бы вы спросить ее: что такое тело? Сейчас она безобразна, но в Праге, в те далекие дни, что-то в ней было. Я был ее артистическим посредником, она обладала неким своим, хотя и крохотным, талантом. В Праге мы заработали немного денег и встретили гения, который, казалось, только нас и поджидал. Хомо сапиенс в последней стадии самоистязания. Кафка хотел быть евреем, но не знал как. «Франц, – сказал я ему однажды, – ты молод. Живи, как живем мы все». Мне известен был в Праге один бардачок, и я уговорил Кафку вместе сходить туда. Он был еще девственником. Мне не хотелось бы сейчас говорить о девушке, с которой он был обручен. Он по горло увяз в буржуазном болоте. А у евреев, составлявших его круг, был один идеал: стать гецндинэром[162], причем не чешским, а – немецким. Ну я и уломал его, и вот идем мы темным переулком, в районе бывшего гетто. Открываю дверь – как если б отдернул занавес. На «сцене» – все как положено: шлюхи, гости, мадам… Никогда не забуду этой минуты. Кафка затрясся, ухватил меня за рукав, отпустил, круто развернулся и – бегом, по ступенькам вниз. Я даже испугался: шею бы себе не свернул. На улице его вытошнило, как мальчишку. На обратном пути, когда мы проходили мимо синагоги, он вдруг заговорил о Гойлэме. Он верил в истинного Гойлэма и считал, что в будущем должно еще появиться не одно подобное существо. Он верил, что и вправду есть магические слова, способные превратить ком глины во что-то живое. Разве Господь, согласно каббале, не сотворил мир, когда произнес несколько священных слов? В начале было Слово.

Вот так, и все это – затянувшаяся партия в шахматы. Всю жизнь я боялся смерти, а сегодня, размышляя о смерти, – не трушу. Моему Партнеру хотелось бы потянуть время. Ему нравится мучить меня медленно, мало-помалу. Сперва он отнял у меня дар актера и увлек писательством, а вскоре писателя-то и прихлопнул во мне. Следующим ходом – лишил меня мужской силы… И догадываюсь, что с эндшпилем он не спешит. Что, по правде сказать, прибавляет мне сил. В мансарде холодно? Ну и пусть. Нечем поужинать? – не беда, лягу голодным. На каждый его саботаж отвечаю своим саботажем. Возвращаюсь я недавно домой, поздняя ночь. Мороз жуткий. Смотрю – ключа нет, потерял где-то. Бужу дворника, а он никак не найдет запасного, дышит на меня перегаром, и вдруг шавка его хватает меня за щиколотку… В прежние годы я впал бы в отчаянье, а тут говорю так тихо Партнеру: «Если хочешь, чтобы я заболел пневмонией, что ж… считай, что со мною покончено». Вышел со двора и решил отправиться на Венский вокзал. Ветер с ног сбивает. Такси в этот час дожидаться – минут сорок, не менее. Прохожу мимо Союза актеров и вижу: свет в окне. Может, позволят перебыть до утра? На лестнице задеваю что-то носком ботинка и слышу: звякнуло. Наклоняюсь и подбираю ключ. Мой ключ. Шанс найти его на темной лестнице и в этом здании – был один, может, из миллиона. Просто мой Партнер испугался, что с жизнью распрощаюсь я раньше, чем он подготовится. Фатализм? Если угодно, пусть – фатализм.

Жак Коэн поднялся и, извинившись, сказал, что должен кому-то там позвонить. Я сидел в одиночестве. Бамберг танцевал на трясущихся ножках с какой-то литературной дамой. Глаза его были закрыты, голова покоилась у нее на груди. Танцевал и, казалось, спал одновременно. Жака долго не было – много дольше, чем нужно для обычного телефонного звонка. Когда он вернулся, его монокль изливал сияние.

– Знаете, кого я видел в соседней комнате? Мадам Чиссик, страстную любовь Кафки!

– В самом деле?

– И рассказал ей о вас. Пойдемте, я вас представлю.

– Не пойду.

– Почему? Женщина, которую любил сам Кафка, стоит того, чтобы взглянуть на нее.

– Мне не интересно.

– Вы просто дрейфите, вот и все. Кафка тоже дрейфил, как ешиботник. А я никогда ничего не боялся и… поэтому, может быть, не преуспел… ни в чем. Да, друг мой, и вот что, мне бы нужно еще грошей двадцать: десять здесь для швейцара и десять – для нашего дворника. Без денег туда хоть не возвращайся.

Я выскреб из кармана всю мелочь и высыпал ему в ладонь.

– Так много? Нет, вы определенно обчистили банк. Сорок шесть грошей! Пиф-паф! Что ж, если есть Бог, он вас вознаградит. А если нет Его, кто ж проделывает все эти кунштюки с Жаком Коэном?

Доктор Гецлзон

Доктор Арон Гецлзон вздрогнул и открыл глаза. Смотреть на часы не было необходимости, он знал, что сейчас ровно четыре. Но все же взглянул и увидел маленькую стрелочку на четырех и большую на двенадцати. В темноте покачал головой: ну да, конечно… Что должно было означать: конечно, счетчик времени упрятан в нас, в глубинах нервной системы, да, конечно, где-то какой-то имеется план упорядочения всего этого безумия. Но все же, в чем же он – этот общий, всеобъемлющий смысл?

Спать доктор Гецлзон лег поздно, в полпервого, уснул, должно быть, минут через пятнадцать. И эти два с половиной часа его сна были настоящим кошмаром. Все сразу, конечно, напрочь забылось, но какие-то сполохи все же, дух оргии, вакханальный психоз, – все это еще обвевало его, сводило леденящим ужасом, как дыхание бездны: истошные вопли, колокольный звон, пожарища, зарезанные дети, кладбищенское болото с разлагающимися трупами, темные удушливые пещеры, наполненные таким страхом, которого он наяву бы не выдержал.

Проснулся доктор в холодном поту. Волосы, обрамлявшие лысый череп, были мокрыми. Колотилось сердце, не унимаясь. Большим и указательным пальцами правой руки он сжал запястье левой и внимательно прислушался к пульсу. Пульс был учащенный, на мгновенье совсем пропадал. Да, конечно, с такими кризами на свете не заживешься – где сил наберешься?..

Попытаться опять заснуть? Нет, не получится, только промаешься до рассвета.

Доктор Гецлзон свесил ноги с кровати и вяло направился к ванной. Принять снотворного? Бесполезно…

Самые разные, казалось бы, несовместимые ощущения роились в нем: он чувствовал себя больным и бодрым, он был полон юношеского вожделенья и дряблой суетливости восьмидесятилетнего старика. За окном, далеко внизу лежал свежевыпавший снег. Полуночно мерцали уличные фонари. Сентрал-Парк-Уэст-авеню распростерлась тихая, без всегдашнего днем автомобильного гула. На светофоре зеленый свет сменился красным, и доктору Гецлзону подумалось, что красный свет – это символ жесткой законоукладности, мидэс-хадин. Да, конечно, Бог лишил этот мир своей благосклонности. В России правят красные. Германией и половиной Европы помыкают коричневые убийцы. Вон японцы недавно в куски разнесли Пёрл-Харбор. Маньяк Муссолини заодно с Гитлером… Некто там, в горних сферах, потерял, по-видимому, терпение и уступил свое место Злотворцу: иди и уничтожай. Эксперимент с Землей и ее людишками провалился, похоже, в их небесной лаборатории, и тогда какой-нибудь чин при божественной канцелярии сказал, должно быть: «Проект на той малогаборитной планетке придется закрыть…»

Доктор Гецлзон стоял в ванной комнате и смотрел в узкую створку окна. Шурша, пронеслись несколько автомобилей. Он, доктор Гецлзон, издавна подвержен навязчивости идей, и теперь смена зеленого цвета в светофоре на красный пробудила вот какую в нем мысль: а что, если вся мировая история – подобная же система переключения сигналов: суд – помилование, суд – помилование… И автоматическая, по всей вероятности, регуляция. Сидит себе какой-нибудь там заслуженный ангел и только переводит, не перетруждаясь, маленький рычажок. И не исключено, что все это неким образом соотносится с трафиком в небесах. Нужно, к примеру, пропустить левый ряд горних автомобилей. Или, скажем, карету «скорой помощи»…

Стены ванной комнаты отсвечивали фиолетовыми сполохами – сочетание белого снега и раскаленного с вечера нью-йоркского неба. Было все различимо. На вешалке висел его, доктора Гецлзона, купальный халат. На полу тесной парой стояли комнатные туфли. Он оделся и вышел в просторную комнату, служившую одновременно гостиной, библиотекой и столовой. В двух окнах видны были две разные части Сентрал-Парка с его прудами и небоскребами на Пятьдесят девятой улице, на участке Сентрал-Парк-Саут. По вечерам окна в этих высотках сверкали, как драгоценные камни гигантской броши, но теперь они были погашены, все, кроме одного, на каком-то верхнем уже этаже, где кто-то, конечно, сидел за столом, занят какими-нибудь расчетами, планами. Возможно, это даже имеет какое-то отношение к войне, про которую Рузвельт сказал, что обязательно должен ее выиграть, а не то…

Доктор Гецлзон не спешил включить свет. Он присел на диван и без света все видел как днем. Жалюзи были подняты, и стояла ясная полутьма, как при солнечном затмении. Он четко различал отдельные книги на полках. На столе – рукописи, уиджо-дощечка[163] – круг, посредством которого он общался со вселенскими силами, задавая им шайлэс, религиозно-нравственные вопросы. Он придумал свою систему символов с определенным значением: буква «Нун» – «нет», буква «Гимл» – «да», буква «Хэй» – «ждать», буква «Шин» – «вопрос поставлен неправильно». А может, вообще все шайлэс – неправильные?

Доктор Гецлзон подложил под затылок подушечку-думку. Хотелось курить, но он недавно поклялся не курить по ночам. Вдруг его потянуло – да так сильно – к автоматическому письму. Он не раз уже занимался этим, писал не включая света, хотя потом всегда убеждался, что строки все перепутаны, наползают одна на другую, так что сам и не разберешь, что ты там накалякал.

Он поднялся и включил освещение. На стене, между двумя окнами висело зеркало, оставшееся от прежнего жильца, и доктор Гецлзон на мгновенье увидел себя: роста среднего, полноватый, с черными вокруг плеши прядями длинных волос и парой плотных, на русский лад, бакенбардов. Глаза темные, брови сходятся над широким и несколько вздернутым носом. Губы толстые. Узкий, почти мальчишеский подбородок, который он временами прятал, отращивая бородку. Да, конечно, он, доктор Гецлзон, похож на кацапа. На этот счет даже подтрунивали, что, мол, одна из бабок его водила небось шашни с йовном[164]. Но какая ж из них? И когда бы сие случиться могло? Он знал свою родословную до самых, как говорится, до Свитков. Бабки и прабабки его, почти все, были раввинши. Хотя, разве… Но нет, не славной своей родословной гордился он. А тем, например, что в свои, было дело, пятьдесят – еще вышагивал, не уставая, миль по пятнадцать. Да он и сейчас еще гору дров наколоть способен, как это было нынешним летом, у знакомых на ферме. Он мог подолгу не вставать из-за стола, много съесть и порядочно выпить – полбутылки, запросто, коньяка, выкурить за день три пачки сигарет или дюжину сигар. Сам он сравнивал себя с дубом, который крепок, конечно, снаружи, но прогнил весь внутри. Все болезни его и недуги связаны с нервами, точнее – с душой. Засел в нем этакий враг, саботажник, двойник его, что ли, вечно с ним воевавший – второе «я». И если один из них хотел съесть бифштекс, другой требовал поститься. Один мечтал о деньгах, о славе, о женщинах, оргиях, другой обвинял и судил его, и грозил вечной смертью, всеми карами ада. Этот другой, этот «цадик в шубе»[165], как называл его Гецлзон, наказывал его по ночам ужасающими сновидениями. Оба эти «я» (а может, их было и больше двух, три или дюжина) заключали, случалось, между собой перемирие и ненадолго объединялись, слившись в некую цельность. И тогда доктор Гецлзон усаживался за автоматическое письмо. И тогда находили свое выражение примиренные силы, обычно противоборствующие в нем. И он с любопытством, как бы со стороны, к ним прислушивался, и такое иногда мог услышать, что ужас охватывал его или – смех…

Доктор Гецлзон взял в руку карандаш, положил перед собой лист бумаги и стал ждать, когда «это» начнется. Обычно происходило так: что-то вдруг словно щелкнет в пальцах и – глянь! – карандаш побежал по бумаге. Но теперь там где-то заело, «автомат» не включался… Тогда он стал просто писать имена, но записывал их не в ширину страницы, а столбиком, одно под другим. Ничего подсознательного, автоматического в этом не было – он составлял список своих бывших любовниц. Первой шла в этом списке женщина, у которой он квартировал, когда окончил ешиву и приехал учиться в Варшаву. Ну и театр устроила она ему, настоящую оперу!.. Дальше список продлился уже в Берлине, потом в Париже, Берне, Цюрихе, Лондоне, перепорхнул в Палестину, затем опять в Польшу, и наконец – Америка. Удлиняя свой список, он то и дело спохватывался, что кого-то – ту или другую – упустил, да, забыл. Он понимал, что занимается ерундой, полнейшей бессмыслицей. К тому же такие списки составлял он и раньше. Но какая разница, эта блажь с головой увлекла его, и столь властная увлеченность выдавала его мужское тщеславие, инфантильность и опустошенность личности. Не насытясь перечислением женщин, он стал располагать их по группам: любови серьезные, любови затянувшиеся, быстротечные, и такие, что вовсе не заслуживали этого слова – романтические поиски, очень скоро оборачивавшиеся кошачьей похотью. Он опять вспомнил все безумства свои, закидоны, и, казалось, кто-то в нем смеется над ним, издевается: ну что, видишь? – мир кровью истекает, а ты вот чем сидишь-тешишь себя… Животное, ниже некуда падать…

Да, предела падению нет, отвечал «ему» доктор Гецлзон, человек, отступивший от Бога, превращается быстро в свинью…

Горькая правда состояла, однако, в том, что он просто провалился во всех своих жизненных начинаниях, и теперь этот список был, собственно, тем, про что говорят: «…зэ халукей мекол амоли…»[166]

Он хотел стать писателем – сочинял пьесы, романы, новеллы и эссе на иврите, по-немецки и даже на своем родном идише, но до сих пор не издал ни одной книжки ни на одном из этих языков. Он изучал философию в нескольких университетах, но его докторская степень была, если честно признаться, фальшивкой. Здесь, в Америке, он выдавал себя за холостяка, хотя в Польше у него где-то осталась жена и дети. Вытворял он, случалось, такое, о чем сам потом вспоминать и не смел. Даже имя его – Арон Гецлзон – было не его именем, хоть оно и значилось в паспорте и в подделанном свидетельстве о рождении, с которыми он когда-то выехал из России. Но как это у Спинозы: «…нет ничего позитивно наличествующего в природе, что можно было бы назвать сомнительным»? За всякой ложью прячется достоверность. За всем кривомыслием и заблуждениями стоит закон причины и следствия или – по меньшей мере – иллюзия такового. И если ты, епископ Беркли, прав, и весь космос – не что иное, как сновидение Бога, то чья же вина, что Бог видит дурные сны?

Доктор Гецлзон сидел на диване, положив на колени для твердости книгу, а сверху лист бумаги, уже густо исписанный. Он слегка покачивался, морща лоб и по забывчивости сгребая в горсть недавно сбритую бородку. Сколько же раз он отращивал и снова ее сбривал? Сто? Нет, до ста, пожалуй, не дошло и никогда, наверное, не дойдет. А что до списка, то ни один бровастый негр в Гарлеме подобным похвастать не мог бы. Впрочем, не бог весть какое искусство брать в плен солдат, только и ждущих, кому бы сдаться. Невелика, конечно, победа, но именно ради этих побед он, Арон Гецлзон, прочно вычеркнул из памяти свое настоящее имя, отказывался от себя и других… Влечение к женскому полу и по сей день было и остается его страстью номер один. Возможно, это досталось ему в наследство от предков, от дедов, почтенных евреев – этот неутолимый завет соединяться с другими жизнями, эта вечная жажда проникнуть в суть сходного с тобой существа, в его сокровенность, в то, что Гемара определяет словами: «Их сердце не отверзает им уст». Он, Гецлзон, был еще и психоаналитик, и постиг он сие искусство задолго до чтения Фрейда. Адлер и Юнг тоже ничего нового ему не открыли. На свой лад он был, конечно, гаоном, гением, но из тех, о ком мир никогда не узнает. В этом – судьба его, его рок и трагедия. Но в каком свитке записано, что гениальности непременно сопутствует слава? Кто сказал, что гений обязательно должен оставить после себя книги, картины, ноты или скульптуры?

Как всегда, когда он просыпался до рассвета, на него потом нападала усталость. Лист бумаги соскользнул с книги. Книга упала с колен. Он прилег головой на думку и сомкнул веки. Едва задремав – сразу попал в последний свой, еще не растаявший с ночи сон, словно тот поджидал его где-то в засаде. То же кладбище. Тот же ров, ведущий к болоту смерти, гнили и ужаса. Лабиринт, тропа все теснее, удушливый воздух. Вырваться, сейчас же отсюда выбраться – или навек погрузишься в подземную жуткую тьму. Но как это сделать? Нет опоры для ног, почва – загустевшая кровь, комья мяса и слизи, рукам не за что ухватиться. Он тонул в ней все глубже, в окруженье каких-то злобных, страшных, насмешливо-враждебных существ…

Он вздрогнул и открыл глаза. Свет лампы ослаб, стал ненужным. Доктор Гецлзон поднялся с дивана, выключил электричество. Он, конечно, прошел во сне маленький ад, но почти сразу почувствовал, как силы к нему возвращаются. Подойдя к окну, он, не открыв его, стоял и смотрел. Солнце еще не встало, но снег уже отдавал бледно-алым, а местами и розовым… Вода в дальнем пруду слабой медью покрылась. Сквозь плотно закрытые створки прорывался птичий щебет, пернатые комочки выжили, кто где переждали снежную бурю и теперь воздавали в голос хвалу Создателю.

Доктор Гецлзон стоял у окна, понемногу то ли успокаиваясь, то ли медленно наполняясь стыдом. И что странно: ему захотелось произнести вслух молитву. Достать из шкафа тфилн и талес, облачиться и прямо тут, у восточной этой стены вознести, подражая пичужкам, славословие Вседержителю – истинному Ребойнэ-шел-ойлэм… Хорошо бы, но… А какой в этом смысл? Таким ведь, как он, молиться нельзя – похуже богохульства будет… И вдруг он забормотал, как в детстве, дорогое и незабытое, надо же: «Элэйай, нешомо шеносато…»[167] Удивительно: слова не поблекли, не поистерлись, не стали чужими и нудными, как вся эта мировая поэзия или афоризмы Ницше. В них – свежесть заоконного снега, и солнечных бликов, и воробьиного щебета. Вот так, вдруг… В чем же сила их?

Одним рывком, неожиданно для себя доктор Гецлзон распахнул окно. Глубоко вдохнул воздух. Да! Как прекрасно все это – что-то писать, телефонировать, пить кофе, отправиться в дальнюю прогулку от Сентрал-Парк-Саут до самого до Батарейного…

Записав автоматически несколько строчек, он застрял, выждал, попытался продолжать, опять застрял и положил карандаш. Насколько легко ему было выражать свои мысли устно – настолько же мучительно трудно давалась речь письменная. Он ясно ощущал в себе внутреннее сопротивление: пальцы натужно обхватывали стило, кисть сводило до судороги, буквы выползали кривые, а фраза наполнялась непостижимой материализовавшейся тяжестью. И фразы эти, одну за другой, он вытягивал, вытаскивал, выволакивал, преодолевая свой и их саботаж. Автоматическое письмо обычно шло куда легче, одухотворенней, но смысловой эффект бывал чаще всего таким, что всё написанное оставалось порвать да выбросить. Вообще-то он, по правде сказать, давно отказался от привычного бумагомарания, но иногда еще что-то подстрекало его, подзуживало вернуться к этому еще раз.

Тема предполагавшейся главной работы звучала так: «Амнезия современной культуры». Доктор Гецлзон считал, что в наши дни человек забыл одну из самых основных своих функций: игру. Нынешнее искусство – не более чем суррогат игры, открывшаяся перед человеком возможность играть не самому, непосредственно, а через посредника, через творческий акт художника, будь то живописец, которым восторгаются на выставках, или актер, которому аплодирует зал, или писатель, чьи книги зачитываются до дыр. Человек рядовой больше не участвует в ритуальных плясках, не бегает на состязаниях, и даже когда он ощущает потребность помолиться Богу, за него это делает поп или раввин. Даже секс – куда дальше! – так подавлен и загнан, что почти полностью утратил игровые приметы. Доктор Гецлзон собрал гору материалов, доказывающих, что религия необходима была до тех пор, покуда в себе содержала игру: пение перед Богом или идолом, церемониальные хороводы, жертвоприношения, сексуальные – но в честь божества – вакханалии, даже истязания плоти или войны во имя Его. В современной цивилизация человек настолько специализирован, что среднему, как принято говорить, гражданину ничего больше не остается, кроме как быть созерцателем, читателем, слушателем, то есть пассивным потребителем культуры, и конечно же никакой психоанализ не может ему заменить потребность в игре. Доктор Гецлзон считал, что фашизм – негативная, от обратного, попытка вернуться к древним играм, в чем и кроется его трефная, нечистая сила. Своей книгой он намерен был предупредить просвещенную часть человечества, что если сегодняшний мир не найдет способа объединить монотеизм с игрой, а идеал справедливости – с влечениями и манерами древнего человека, то наступит духовное и физическое – неизбежно! – разрушение нашей цивилизации. И даже если Гитлер и Мусоллини потерпят в нынешней войне поражение, то все равно останется вероятность такого возврата в мир темных праязыческих сил…

Над этим своим сочинением доктор Гецлзон работал несколько лет, да и предыдущие годы были, в сущности, подготовкой к этой работе. Но в работе своей то и дело он увязал – наяву, как и в своих сновиденьях, – в каком-то непролазном болоте. Набрал груды, тюки, мешки заметок и выписок, но так и не сумел их расположить, скомпоновать, рассовать по отдельным разделам и главам. Нестыковки, несовместимость посылок и выводов находил он в каждом параграфе, на всякой странице. Часть «Игры во имя Божественного» начал он писать на немецком, потом перешел на иврит, а уже здесь, в Америке, продолжал на английском. Написав слово, закуривал новую сигарету. Давился, как мяса куском, каждой фразой. А в иврите вообще не нашел терминов, отражающих его, доктора Гецлзона, представления о мироздании, и заранее опасался быть обвиненным в ереси, а то и антиеврействе…

Зазвонил телефон, он поднялся. Вот, опять вот мешают… Но телефон все ж опять предпочел бумаге и карандашу.

С женщинами д-р Гецлзон говорил не церемонясь – про что хотел и как хотел, слов особо не подбирал. На сей раз он знал, кто звонит: в такую рань это может быть только Лота, или, как он называл ее на еврейский лад, Лея. Он поднял трубку:

– Лейэлэ, бист шойн ойфгештанен?[168]

На другом конце провода ему не ответили, и он сразу понял, что ошибся. Произнес по-английски:

– Айм сорри. Ай мэйд э мистэйк[169].

Никто не отозвался, и д-р Гецлзон уже было подумал, что там повесили трубку. Но все же прибавил:

– Дис из доктор Гецлзон[170].

Послышался то ли шорох, то ли сдавленное прерывистое дыхание. Женский голос сказал:

– Ир зент доктор Гецлзон?[171]

Голос был молодой, низкий, почти мужской. Это сразу взбодрило. Это был новый голос, новая надежда, вероятность возобновить связь с миром. Он ответил:

– Йо, их бин доктор Гецлзон, ир хот гетрофн[172].

Женщина опять молчала. Как будто проглотила там собственный голос. Он понял, что ей трудно начать разговор, и помог ей:

– Пожалуйста, без церемоний. Говорите. Со мной можно запросто.

– Я слушала ваш реферат. В Лайбор-темпл.

– А, в Лайбор-темпл?.. И когда ж это было? А, да-да, вспомнил!

– Вы говорили на тему «Потребность в духовных гормонах».

– Да? Да, ну а как иначе: духовные гормоны…

Его полушутливый тон и легкая самоирония разогнали, похоже, ее сомнения. Она там кашлянула в сторону и сказала:

– Вы простите, что я звоню вам так рано, я всю ночь не спала, никак решить не могла: звонить вам или не звонить. По-польски вы говорите?

– Да, говорю. Но так давно уже не приводилось, что, пожалуй, и подзабыл. То есть – разговорную речь, а читать я читаю…

– Я росла и воспитывалась по-польску, при том что отец был из настоящих хасидских евреев. Вы ведь знаете, как это было: мальчиков отправляли в хэйдэр, а девочек – в гимназию. Домработница у нас была гойка, ну и все остальные там… У отца был свой дом на Швентоерской улице, вы, может, его фамилию даже слышали: Мендл Крымский.

– Я так давно не был в Варшаве… Ну и что же с ним? Остался под Гитлером?

– Отца уже нет в живых.

– Понятно.

– Там еще оставались мама и два моих брата.

– И вы ничего о них не знаете?

– Последнее письмо я получила за день до начала войны.

– Да, старые горести…

Она молчала.

И снова заговорила:

– Ваша лекция мне очень, просто очень понравилась. Ужасно понравилась. Я хожу на все еврейские лекции, это как связь с родным домом. Ну, не на все, конечно, я работаю в книжном на Бродвее, продавщицей, но, когда у меня выпадает свободный вечер, особенно по субботам, я обязательно хожу послушать еврейскую речь. Я шла вечером по Четырнадцатой и увидела ваше имя на объявлении… Оказалось – чрезвычайно интересно. Необычайно интересно. Я даже слов таких раньше никогда не слыхала, даже в университете. Я училась в Варшавском университете. Литература и английский.

– А здесь вы давно?

– С тридцать седьмого.

– Почему именно Америка?

– О, это история долгая. У меня дядя здесь жил. Потом умер.

– Понятно.

– А с тех пор, как я побывала у вас на лекции, я забрала себе в голову, что должна с вами встретиться лично, поговорить. Сама себе тысячу раз объясняла, что это глупо… Вы, я же понимаю, человек занятой… Но у меня это стало теперь вроде мании… А сегодня решила: позвоню вам – и все! Простите, если разбудила вас…

– Нет, вы меня не разбудили, я сидел за столом и марал. И вам не следовало так долго раздумывать. Мне будет очень приятно побеседовать с вами.

Женщина как будто снова что-то там проглотила.

– Ну так… спасибо…

– А вас как зовут, а?

– Меня? Маша.

– Маша? Типичное еврейско-польское имя…

– Да. Но мама была родом из Риги.

– То есть вы плод смешанного брака?

– В Польше евреи называли меня «литвачкой». Литваки называют меня «полячкой»…

– Где бы вы предпочли встретиться? А может, знаете что, вы бы просто зашли ко мне, а? Вы когда свободны?

Она там призадумалась.

– Я могу освободиться когда угодно. Хоть сегодня.

– Сегодня?.. А знаете что, приходите сейчас, да, прямо сейчас!

Он объяснил ей, куда и как добираться. Потом положил трубку и громко сказал:

– Ну, поздравляю тебя, вот и новая жертва…

Помолчал и добавил:

– Старый идиот… Зокнмамрэ…[173]

Суббота в аду

По субботам в аду, как известно, гасят огни. Лежаки, утыканные гвоздями, аккуратно задраены. Крюки, на которых в будние дни подвешивают мужчин и женщин, злословцев – за язык, воров – за руки, блудодеев – за ребро или обе бабьи груди, сибаритов, всю жизнь гонявшихся за грехами, – головой вниз, то есть за ноги, – крюки эти задернуты пологами, заставлены всяческой городьбой. Целых гор раскаленных углей и сугробов колючего снега, в которых, то и дело их переворачивая, поджаривают или морозят грешников, – в этот день не видать. Экзекуторы-демоны рассовывают куда подальше свои раскаленные прутья. Законопреступники, в аду причастившиеся благочестия (есть и такие!), отправляются в небольшую синагогу, где неправедный кантор распевает субботние молитвы. Вольнодумцы (а в Гехэнэме их предостаточно!) сидят на бревнах и открыто беседуют. Тема у них все та же: как судьбу к себе лицом повернуть, облегчить свое пребывание в преисподней.

В поздний предзимний вечер Янкл Фарзейер, обращаясь к своим согрешникам, говорил:

– Все наши беды оттого, что мы слишком эгоистичны, каждый только о себе помышляет. Стоит кому понадеяться, что он может какой-то уловкой избежать двух-трех лишних плетей, как он уже счастлив, он уже на седьмом небе! Если бы мы сумели организоваться, объединиться в единый фронт, тогда отпала бы необходимость в личных ходатайствах, протекциях и пр. Тогда бы мы выступили с общими требованиями…

При слове «требованиями» рот у него наполнился густой вязкой слюной, он сглотнул и чуть ею не подавился. Янкл был видный, толстый мужчина с широченными плечами, большим животом и короткими ножками. Зачесанные наверх пряди, давно не стриженные, плохо прикрывали его обширную лысину, а борода – не та благопристойная бородка, какую носят праведники в раю, а дикая, воистину бунтарская бородища – свидетельствовала о его революционности. Тщедушный злодейчик, из воришек, с заплетенными в хвостик волосиками, перехваченными проволочкой, вытянутой из лежака, спросил:

– А с какими именно требованиями, товарищ Янкл?

– Во-первых, шесть рабочих дней – это много, мы согласны на четырехдневку. Во-вторых, каждый из нас, из преступивших Закон, получает полуторамесячный отпуск, который он, по желанию, может провести на земле, причем с правом нарушения Десятисловия – всех десяти заповедей! В-третьих, не отгораживать нас от женщин, от наших сестер по несчастью. Мы требуем регулярного секса и свободной любви. В-четвертых, в случае…

– Сон отрубленной головы! – произнес Хаим Бонц, бывший разбойник. – Думэ, ангел, под чьим попечительством мы тут все, то есть умершие, находимся, не очень-то испугается твоих петиций. Он и читать не станет, утруждать себя…

– Что же вы лично, Хаим, предлагаете?

– Ангелы, как и люди, понимают один язык – язык силы. Мы должны вооружиться. Взять штурмом небесный дворец, помять ребра нескольким святым, захватить рай с Лэвйосэном, мясом которого их там целый день кормят, быка Шорабора, вина благословения и все остальное… А после этого…

– Вооружиться? – не выдержал мелкий буржуйчик, попавший в ад за мошенничество. – Где ты тут раздобудешь оружие? Они даже вилок не выдают нам, не то что ножей… Уголья на завтрак – и те руками хватать приходится… Но главное, в этом Гехэнэме быть же нам не больше года, при этом вычти субботы, праздники… Я, например, освобождаюсь сразу после Пурима, на второй день… А начни гоношиться, конспирацией всякой-якой тут заниматься – гляди и прибавят. И вообще, понимаете, что такое бунт против Думэ?!

– Вот! Я же и говорю: все наши беды от этого! – завопил, разбрызгивая скопившиеся слюни, Янкл Фарзейер. – Каждый только за себя! За себя – и только! А ты подумал о тех, кто придет после нас? Обо всех этих несчастных?.. Этот год еще так-сяк: двенадцать месяцев – и ни днем больше! А следующий-то ведь – високосный?!

– А не мое это дело, заботиться обо всех грешниках и преступниках в мире! – отпарировал буржуйчик. – Лично я здесь случайно. По недоразумению. Вся вина моя – маленькая подделка. Даже не подделка – клякса в ведомости. Я пролил чернила. Да, а не кровь! Какие они мне братья, эти убийцы людей, поджигатели домов, губители младенцев, насильники женщин… Я бы сам, будь я главным здесь, держал бы их до… шеститысячного[174] года, вот! И ни днем меньше!

– Вот-вот! Я же и говорю… – перебивает его Янкл. – Если мы не объединимся, они и впредь будут вертеть нами, как хотят… Да о чем, вашу машу, и с кем тут у вас говорить… Жалкие вы существа… Сдавайте карты, суббота скоро кончится…

– Товарищ Янкл! – подает голос преступник в очках. – Можно мне сказать?

– Ну, говори. Хотя чего зря время тратить…

– Мнение мое такое. Я считаю, что мы должны сосредоточить наши усилия на одном – на культуре. Прежде чем выступить с программой, предусматривающей отпуск, регулярный секс и свободную любовь, мы должны показать им, что мы – личности, так сказать, обладаем духовностью! Я предлагаю издавать журнал.

– Журна-а-ал?

– В Гехэнэме?

– В аду?

– В преисподней?

– Да, журнал! И пусть бы так он и назывался: «Наш преисподник»! Петиции, обращения – да в них они и не заглянут, подотрутся и в дырку. А журнал – это уже что-то! Это они почитают. Опять же – святые в раю. Они ж там со скуки подыхают. Тайнами Торы по горло насытились. Не сомневаюсь: им бы оч-чень хотелось узнать, что тут у нас в аду деется… И что мы думаем обо всем этом мире. И вообще – наши мысли, наши мечты, идеалы, сексуальные грезы! Ну а прежде всего – почему до сих пор мы еще атеисты? Можно опубликовать серию статей: «Атеист в аду». Ну, и рубрики всякие… «Происшествия», «Разное»… Колонку «Слухи»… Или вот еще: «Адская порнография»… Да они там, святоши эти, пальчики оближут, о чем речь!

– Пустомудство все это, – зевнул Хаим Бонц, разбойник. – Все, я спать пошел.

– Ну и кто же будет писаниной той заниматься? – спросил другой бандит со скребущим, как наждак, голосом.

– Вот на сей счет уж не беспокойтесь. – Преступник в очках поднялся. – Пишущих тут предостаточно. Я сам был писателем на земле. За это сюда и попал. Дескать, мутил чернь, подстрекал к разным всяким бунтам. А это я просто менял свои убеждения. По четвергам и понедельникам, как перчатки. Закажут коммунизм – я пламенный коммунист, дадут под капитализм аванс – я горячий адепт загнивающей сей формации. Ну а что, а читатели, они, что ли, не такие?.. Может, здесь уже, в аду…

Моложавый на вид беззаконник с волосами, стекающими на плечи, раздумчиво возразил:

– Журнал – не то… Вот театр открыть… Журнал… А где мы бумагу возьмем? И потом, весь тираж быстро сгорит, в пекле-то этом… А что до святых в раю – они все лупоглазые и близорукие, куда им читать! И язык наш им непривычен, наш идиш… Мой совет: собрать театральную труппу.

– Ну да! Театр в аду, совсем тронулся… А кто играть будет? А кто смотреть будет? Где ты актеров возьмешь? А зрителей? Нас же всех тут днем и ночью лупцуют.

– Играть – по субботам и праздникам.

– А где пьесы брать?

– Пьесы?.. Есть у меня один замысел… Любовь… Между грешником ада и юницей святой в горних сферах…

– Ты – того? Какая любовь, если они и разу встретиться не смогут! Соображаешь? Он – здесь, она – там.

– Я все продумал. Мой герой лежит на гвоздях и вопит. По профессии он был оперный певец. Она, то есть та писюха святая, слышит эти его вопли и влюбляется в голос – баритон, годится? – но как влюбляется? С ума сходит! И вот…

– А святые – они ж все тугоухие, ни хрена там никто его не услышит!

– А эта услышит! Вот такое вот исключение!

– Ну ладно, что дальше…

– Ей нужно с ним встретиться, так? Она, значит, уговаривает ангела Ашиила обратить ее в демона, наподобие тех, что нас раскаленными прутами стегают. Происходит встреча. Она его, бедного, сечет так, что не заподозришь, а только Думэ отвернется на минутку – бросается к бедняге, обнимает его, поцелуи, того-сего… И вскоре, понимаешь, они уже друг без дружки никак…

– Жалкая мелодрама. Самого низкого пошиба.

– Да? А вам что в аду подавай? «Мигдал оз»[175] Мойше-Хаима? Нет уж, наш брат тут сюжет предпочитает, действие, а не бесконечную говорильню… А моя пьеса дает актеру возможность и спеть, и сплясать, и соленую шутку втравить…

– Так, поставили. Дальше? Что нам это даст? Результат.

– Театр – важнейшее из всех искусств. В смысле пропаганды. Идей. Кто может поручиться, что и сами ангелы к нам не придут? Посмотреть, поразвлечься. И вот представьте себе: антракт. И мы вступаем с ними в неформальный разговор, в дискуссию… Высказываем им наши взгляды, принципы, мировоззрение…

– И пьеса твоя нереалистическая, и весь твой план – нереальный. И где мы тут играть будем – среди этих куч угля? Хм, да никакой сюда ангел и носа не сунет… То же самое праведники… Весь день они Тору постигают, Лэвйосэна вкушают, а по вечерам из рая выйти боятся.

– Чего ж им бояться?

– Недавно нескольким насильникам и убийцам удалось убежать отсюда. Ну и промышляют там теперь по ночам. И уже, между прочим, кокнули парочку этих, в нимбах… И чуть не увели Сору, Саббатая Цви жинку.

– Первый раз слышу.

– Ясно дело. Пока у нас не будет прессы, журнала, мы лишены информации. Журнал держал бы нас в курсе событий и заодно давал бы этим событиям оценку.

– Бредни собачьи, – вмешивается до сих пор молчавший лиходей из бывших политиков. – Никакой театр, никакой вам журнал и культура не решат наших проблем. Что нам необходимо, так это прогрессивная политическая партия, созданная на демократических основах. Нет, товарищ Янкл, не с максималистскими, практически неосуществимыми программами должно нам выступить, но добиваться того, что возможно, – разумного реального минимума. Мне вот, к примеру, известно, из достоверных, поверьте, источников, что среди ангелов есть либералы, направление, группа, выдвинувшая инициативу, предусматривающую определенные реформы в аду…

– Какие еще реформы…

– Такие. Они предлагают ввести для нас пятидневку. И предоставить нам – это помимо праздников и суббот! – недельный отпуск в ойлэм-хашэкер, как они называют бывшую нашу среду обитания живых. Кроме того, уменьшить длину гвоздей на два миллиметра, ввести кое-какие послабления, касающиеся гомосексуализма, лесбийских забав и мастурбации. Мы могли бы добиться и многого другого, будь у нас деньги.

– Де-еньги? – всполошились все сразу.

– Ну да, деньги. «Деньги решают все!» – как выразился один мудрец, кажется, Кохэлет. Будь у нас деньги, мы имели бы все, чего захотим, – и это без революций, петиций и вашей шуры-муры-культуры! В аду, как и везде, все обладает стоимостью. Вы тут, ребятки, новички еще, желтоклювики, а я-то Гехэнэм этот насквозь изучил, сверху донизу, изнутри и снаружи! А деньги, поверьте мне…

И бывший политик собрался уже представить грешникам их светлое будущее, как…

Моцэ-шабэс[176].

Загорелись огни. На лежаках раскалялись гвозди. Демоны-истязатели принялись за свои прутья и розги, крючья, бичи и котлы, послышались раздирающие душу крики, плач, вой и стоны. Лиходей от политики, только что рассуждавший про деньги, подмигнул одному из чертей-надзирателей, и оба куда-то скрылись, куда и зачем – неизвестно. Провернуть, должно быть, одно из тех делец, какие совершаются в аду.

Глоссарий еврейских понятий в оригинальном и русифицированном произношении

Ав – одиннадцатый месяц по еврейскому календарю, июль – август.

Агуна – «соломенная вдова»; женщина, муж которой пропал без вести и которая из-за этого не может получить развод и опять выйти замуж.

Ахрис-хайомим (ахарит хайамим) – конец времен.

Бааль-Шем-Тов, сокращенно Бешт (1700–1760), один из величайших еврейских мистиков, основоположник современного хасидизма.

Бадхэн – шут, участвующий в свадебном ритуале.

Балэбос (мн. ч. – балебатим) – хозяин, глава семьи, вообще самостоятельный человек.

Балэголэ – человек, занимающийся извозом.

Бармицвэ – религиозное совершеннолетие мальчика в возрасте тринадцати лет.

Белфер – помощник меламеда.

Брэйшэс (Берешит) – Первая книга Моисеева.

Бэздин – раввинский суд.

Бэйскнесэс – синагога.

Бэсойлэм – кладбище.

Вашти, в русском синодальном переводе – Астинь, жена царя Артаксеркса.

Габэ – синагогальный староста; габэтша – его жена.

Ганэйдн – рай.

Гаон – сан, первоначально обозначавший главу талмудической академии; позже – мудрец, выдающийся знаток Торы и Талмуда.

Гемара – пояснения к Мишне, одна из частей Талмуда.

Гехэнэм – ад, преисподняя.

Гой (мн. ч. – гойим) – в просторечье: нееврей, в Танахе: вообще всякий народ, включая евреев.

Гойлэм (Голем) – глиняный истукан, оживленный с помощью магии, по преданию, пражским раввином Лёвом, Иехудой бен Бецалелем (ок.1525–1609).

Дардэке – меламед – учитель для самых маленьких.

Дрэйдл – четырехгранный волчок, который запускают в дни Хануки.

Думэ – ангел, на попечении которого находятся души умерших сразу после кончины.

Ешива – высшее религиозное учебное заведение, где изуча-ют Талмуд. Ешиботник – учащийся ешивы.

Зоар – книга «Сияние», мистический комментарий к Пятикнижию. Одна из основных книг Каббалы, ее авторство приписывается рабби Шимону бар-Иохаи (II в. н. э.).

Иаваним – наименование народов, населявших Грецию, Македонию, Сирию, происходивших, по преданию, от упоминаемого в Танахе. Явана – так евреи собирательно называли солдат русской армии греко-православного вероисповедания, обыгрывая созвучие с именем Иван.

идиш-тайч (иври-тайч) – старое название языка идиш.

Йосеф дела Рейна – испанский каббалист (ок. 1470), пытавшийся приблизить приход Мессии мистическими средствами.

Иче, ичелэ – уменьшительная форма имени Ицхок (Исаак).

Йомим-нэроим (Ямим-нораим) – букв. «Грозные дни»: Рош а-Шанаа и Йом Кипур.

Йом Кипур – День искупления, или Судный день, приходится на десятое число месяца тишрей (сентябрь – октябрь). В этот день Бог решает судьбу каждого человека и всего народа на предстоящий год и отпускает грехи.

Каббала – букв. «Устная традиция», уходящее корнями в глубокую древность мистическое учение иудаизма об отношениях между Богом и мирозданием. Вошла составной частью в учение Бааль-Шем-Това.

Кадиш (Каддиш) – молитва, читаемая только во время общественного богослужения; один из видов Кадиша – Кадди-шятом – молитва поминальная.

Капота – традиционная верхняя одежда восточноевропейских евреев, напоминает халат.

Капелач – шляпа.

Кахал – кагал, еврейская община.

Кенципор – букв. «гнездо птицы», понятие из Каббалы; Ципора – «птица», имя жены Моисея.

Коэн (Коган, Коген, Кон) – потомок Аарона, «священник».

Кошерный – дозволенный законами иудаизма.

Красноликие израильтяне – еврейские племена, десять колен Израилевых, якобы уведенных в плен за реку Самбатьен.

Лилис (Лилит) – имя праматери демонов. Она же – первая жена Адама, сотворенная из грязи и ила до сотворения Евы.

Лошн-койдеш – «священный язык», иврит, на котором написан в основном Танах.

Лулэв – пальмовая ветвь, атрибут праздника Кущей.

Лэвйосэн (Левиафан) – морское чудовище, упоминаемое в Танахе; его мясом питаются праведники в раю.

Мазлтов – букв. «доброе созвездие»: традиционное еврейское пожелание счастья и удачи.

Мафусаил – патриарх, прославившийся своим долголетием: он прожил 969 лет.

Мезуза – кусочек пергамента со словами молитвы «Шма, Исраэль!», прикрепленный к косяку двери.

Метатрон – Енох – Ханойх – праведник в седьмом поколении от Адама; был взят живым на небо и назначен там «вождем небесной рати».

Миква – бассейн для ритуальных омовений.

Миньен (Миньян) – кворум для совместной молитвы, десять взрослых мужчин.

Митэ – носилки для умершего.

Мицраим – еврейское название Египта.

Мишна – свод основополагающих религиозных предписаний иудаизма (II в. до н. э. – II в. н. э.), часть Талмуда.

Меламед – учитель еврейской религиозной школы.

Малахэ-хаболэ – ангелы ада.

Мэшорэс – слуга.

«Мойдэани» – благодарственная молитва, читаемая по пробуждении.

Моэс-хитим – деньги на мацу, выдаваемые богатыми членами общины беднякам.

Нисн (Нисан) – седьмой месяц еврейского календаря, приходится на март – апрель.

Ной (Ноах, Нэвах) – последний (десятый) из ветхозаветных патриархов, происходящих по прямой линии от Адама. Сын Ламэха (Лэмэха), внук Мафусаила, отец Сима, Хама и Иафета.

Носн – Натан.

Нэдовэ – деньги или вещи, которые состоятельные члены общины отдают неимущим, скорее благотворительность, нежели милостыня.

Одэм (Адам: Бен-одем) – сын человеческий, человек.

Ойлэм-Хаэмэс – букв. «истинный мир» – мир за пределами земной жизни.

Олэвхашолэм (при упоминании умершего) или «олэхашолэм» (при упоминании умершей) – соответствует русскому «мир праху его (ее)» или «да покоится в мире».

Пиркей Авот – талмудический трактат «Поучения Отцов».

Пурим (Пурим) – весенний еврейский праздник в память о чудесном избавлении от гибели евреев Персидского царства при Артаксерксе.

Пэйсэх (Песах) – еврейская Пасха.

Ребе – учитель, у хасидов – наставник. Ребецн – жена ребе.

Рош а-Шана – Новый год по еврейскому календарю, первое число месяца тишрей (сентябрь – октябрь).

Самбатьен – легендарная река, непреодолимая из-за бурного течения в будние дни и покоящаяся по субботам. За ней находится царство десяти колен Израилевых, некогда уведенных в плен.

Содом – город на западном берегу Мертвого моря, по библейскому преданию уничтоженный Богом вместе с городом Амора (Гоморра) за грехи жителей.

Симхэс-Тойрэ (Симхат-Тора) – праздник Торы, завершающий праздник Кущей.

Сойфер – переписчик священных свитков.

Сподик – меховой головной убор наиболее ортодоксальных польских евреев.

Сфойрим-шанк – книжный шкаф.

Суккес (Суккот) – праздник Кущей, связанный со сбором урожая. Полагается в течение семи дней жить в специально поставленных шалашах – «кущах».

Таар-штибл – помещение, где омывают покойника.

Тайч-Хумэш – Пятикнижие в переводе на идиш.

Талес (таллит) – продолговатая накидка прямоугольной формы с кистями по углам, которой покрывают голову и плечи во время утренней молитвы.

Талмуд – букв. «Учение», зафиксированная в письменном виде устная религиозная традиция, состоит из Мишны и Гемары.

Тамэз (тамуз) – десятый месяц еврейского календаря. Приходится на июнь – июль.

Танах – Священное писание у евреев, акроним названий трех сборников священных текстов в иудаизме: Тора (Пятикнижие), Невиим (Пророки), Кетувим (Писания).

Ташлэх – молитва у водоема на Рош а-Шана с просьбой к Всевышнему «бросить в море все наши горести».

Тосефта – дополнение к Мишне, не вошедшее в основной текст.

Тойрэ (Тора) – Пятикнижие Моисеево, пять первых книг Танаха.

Треф, трефное – все недозволенное по иудаистским канонам, буквально – в пище, в расширительном смысле – в поведении, действиях, связях и пр.

Тфилн (тфилин) – филактерии, коробочки с написанными на пергаменте словами из Торы, которые евреи надевают утром во время молитвы на голову и на руку.

Ханука (Ханукка) – еврейский праздник в память о чуде, происшедшем при освящении Храма после победы войска Иехуды Маккавея над войсками царя Антиоха в 164 году д. н. э. Начинается 25-го числа месяца кислева и длится восемь дней.

Хасидизм – религиозно-мистическое движение, зародившееся в эпоху второго Храма и актуализированное в семнадцатом веке н. э. как оппозиционное на ту пору к официальному укладу кахала (см. Бааль-Шем-Тов).

Хупа – балдахин, под которым во время свадебного обряда стоят жених и невеста.

Хцос (хцот) – полночь, полночная молитва.

Цицэс (цицит) – кисти из шерстяных нитей, прикрепляемые к краям талеса или талескотна (предмет нижней одежды, который благочестивые евреи носят постоянно).

Шаддай, Эль Шаддай (в синодальном переводе – Бог Всемогущий) – одно из имен Бога.

Шадхен – сват.

Шикса – девушка-нееврейка.

Шалахмонэс – праздничные гостинцы на Пурим.

Шлимазл – неудачник.

«Шма, Исраэль» – молитва «Слушай, Израиль, Господь Бог наш, Господь един…».

Шминацэрэс (Шмини-ацерет) – восьмой, последний день праздника Кущей.

Шимэнэсрэ (Шмона-Эсре) – «Восемнадцать (фактически девятнадцать) благословений», основная молитва еврейского ритуала, читаемая трижды в день.

Шойфэр (шофар) – бараний рог, в который трубят на Рош а-Шанаа и Йом Кипур.

Шойхет – резник, забивающий скот согласно канону.

Шорабор – огромный бык, мясо которого едят праведники в раю.

Шхина (Шехина) – явленная Божественность, Сияние, Бог.

Шэвэ-Брохэс – первые семь дней по заключении брака.

Эйн Соф – «Бесконечный», определение Бога в каббале; также: Вселенная и всякая бесконечность.

Элул – двенадцатый месяц еврейского календаря, приходится на август – сентябрь.

Эрец-Исраэль (эрэц-Йисроэл) – земля Израилева.

Ярид – ярмарка.

От переводчика

Книга под таким названием и в таком составе никогда автором, Нобелевским лауреатом Исааком Башевисом Зингером, не выпускалась. В ней собраны мало или совсем неизвестные русскому читателю рассказы, в оригинале опубликованные большей частью в издании Еврейского Иерусалимского университета «Дер шпигл», в израильском журнале «Ди голдэнэ кейт» и в нью-йоркской газете «Форвертс». Предлагаемые здесь переводы печатались в таких периодических изданиях, как тель-авивский журнал «Зеркало», израильский еженедельник «Конец недели», московский «Вестник еврейской советской культуры», «Литературное обозрение», а ранее всего – в журнале «Иностранная литература» в 1989 году, № 4, что явилось первой в СССР публикацией короткой прозы этого автора на русском языке.

В послесловии к публикации («Вознесение над стерней») я тогда писал: «Будучи писателем щедринского, или, как раньше говорили, мизантропического, склада, Зингер не полирует и не героизирует своих персонажей. Свой взгляд на человека и на его судьбу он не находит нужным менять, когда речь заходит о сородичах его – о евреях».

Можно сказать, что о евреях Башевис[177] и пишет-то не «по умыслу», хотя и «зазнамо» – не из идеологической какой или мировоззренческой заданности, но – в унисон с языком, в объеме которого он своеволен как рыба в воде, и в ментальном пространстве типажей и реальных прообразов, быт, устремления и психологию которых он знает в наибольшей мере. Знает обширно и глубоко. Среди них вырос – в смысле самом дословном, так как их повседневно видел и слышал у себя дома, куда те являлись с бедами своими и тяжбами к его отцу, раввину и религиозному судье.

Раввином был и дед писателя, этой семейной традиции остался верен и младший брат Моисей; к этой деятельности готовился и юный Ичелэ-Ицхок-Исаак, который много десятилетий спустя заметит: «Если я не стал раввином, то это не помешало мне верить в Б-га. Я не верю, что Вселенная – случайное образование, некий химический или физический прецедент».

В интервью по случаю присуждения ему Нобелевской премии Зингер внятно высказывается и по поводу «странности» мира его прозы. Интервьюер замечает: «Ваши книги населены демонами и вурдалаками, подстерегающими человека, и никто, кроме вас самого, не понимает, что они говорят. Более сорока лет вы пишете – и это в Соединенных Штатах! – на языке идиш и к тому же о мире, которого сегодня больше нет». «Но этот мир, – отвечает писатель, – всегда жив для меня. Мои персонажи – не святые. Я их не восславляю. Да и вообще, святые не могут быть героями прозы. (…) В своих книгах я пользуюсь еврейским фольклором с его фантастическими персонажами. Я верю, что мы окружены невидимыми силами, непознанными нами. Верю, что в XX веке люди так насытятся технологией, что предпримут ряд разведок внутрь себя и обнаружат там подлинные чудеса».

Л. Б.

Над книгой работали

Редактор Л. Тарасова

Корректор Т. Калинина

Издательство «Текст»

E-mail: text@textpubl.ru

www.textpubl.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2017

1

Буквально: «жалоба», здесь: «секрет» (идиш). Переводчик использует привычное ему идишское (ашкеназское) произношение, характерное для евреев Восточной Европы, за исключением тех случаев, когда имеется устойчивое русское произношение и написание. (Здесь – примеч. редактора, далее – примеч. переводчика.)

2

Найн мос рэйд – фразеологический оборот (идиш).

3

Этот петух обречен на смерть (ивр.).

4

Крыло домашней птицы, которым сметают пыль (идиш).

5

От слова «шхитэ» – «убой» (ивр. – идиш).

6

Опекун, покровитель (греч. – идиш).

7

Тайное имя Всевышнего (ивр. – идиш). Курсивный знак «х» соответствует мягкому «украинскому» звуку «г».

8

Не засиживайся за долгим разговором с курицей (ивр.).

9

Поскольку уж… (ивр.)

10

Дословно: «что говорит раввинша» (идиш.) – пародийный перефраз талмудического выражения.

11

Не на жизнь, а на смерть (ивр. – идиш).

12

Диббук – душа умершего, «прилепившаяся» к душе живого человека.

13

Каббалисты, знахари (ивр. – идиш).

14

Десять дней покаяния (ивр. – идиш).

15

Странствия души, перевоплощения; метаморфозы (ивр. – идиш).

16

Довселенский хаос (ивр. – идиш).

17

Молитва, благодарение Богу «за то, что дал нам дожить до этого времени» (ивр. – идиш).

18

Начало сентенции «Не насытится лев горстью, и не переполнится колодец песком, оседающим из его воды…» (Талмуд Бавли: Брахот).

19

Бесовский мир, царство нечисти (ивр. – идиш).

20

Стремление души к добру (идиш).

21

Просвещение (ивр. – идиш).

22

Здесь: по всему еврейскому миру (ивр. – идиш).

23

Набит знаниями (ивр. – идиш).

24

Шесть частей, на которые делятся Мишна и Талмуд.

25

Здесь: «В ней всё, что ему нужно, другого не надобно» (ивр. – идиш).

26

Здесь: «И не знает, как выглядят».

27

Избегающий тщеславия… (ивр.)

28

Кивот для свитков.

29

Айлэнис – несозревшая женщина с частично мужскими приметами; симонэ-наарэс – признаки женской половозрелости (ивр. – идиш).

30

Нейтрально: парень-нееврей. В контексте: наглец, проходимец.

31

Текст в комментариях рабби Шмуэла Эйдлиса (Польша, 1555–1631).

32

Милый мальчик, добрый юноша (идиш).

33

Одно из важнейших мест в раю (ивр. – идиш).

34

Кто еще? (идиш)

35

Мессия из рода Давида.

36

Сорок девять врат нечистот (ивр. – идиш).

37

Имена демонов.

38

Мир сияния, где стоит Божий трон (каббал.).

39

В значении Ильи-пророка (ивр. – идиш).

40

Буквы древнееврейского языка и современного иврита имеют со-ответствующие каждой или суммарному их набору численный эквивалент. В данном случае – 689.

41

Расшитый занавес перед кивотом для свитков (ивр. – идиш).

42

«Душа моя жаждала Тору…» (Тосефта, Йевамот, 8:7).

43

С перебитым дыханием (ивр. – идиш).

44

«Субботняя черта» – расстояние в 2000 локтей, дальше которого еврею в субботу нельзя отходить от дома (идиш).

45

Обряд возлияния воды на камень в надежде вызвать дождь – на Ткуфат Тевет, в самый короткий световой день о дожде просят в молитве «Таль умутар».

46

Передняя в синагоге (идиш).

47

Сэфер Йецира – «Книга Творения» – одна из самых древних каббалистических книг, в ней изложены основные принципы сотворения мира, переданные Творцом праотцу Аврааму.

48

«Нечистый и запретный» (ивр. – идиш).

49

Фарисей (ивр. – идиш).

50

Женское отделение синагоги (ивр. – идиш).

51

Распорядитель при молениях (ивр. – идиш).

52

Ангел великий и могутный… (идиш).

53

Евреи (идиш).

54

Доска очищения, здесь: погребальные носилки (ивр. – идиш).

55

Покаянное признание умирающим своих прегрешений (ивр. – идиш).

56

Малая синагога.

57

Праздничный обед по случаю заключения брачного договора (ивр. – идиш).

58

Агония (ивр. – идиш).

59

Предложение, цитата и т. п. из Танаха (ивр. – идиш).

60

Оцепление (веревкой и т. п.), позволявшее в субботу переносить предметы в пределах этого пространства.

61

Невменяемость, сумасшествие (ивр. – идиш).

62

Благословение, богатство, счастье (ивр. – идиш).

63

Мэшумэд – еврей, принявший другую веру (ивр. – идиш). Близкие соблюдали по нему семидневный траур, как по умершему.

64

Буквально: вода для ногтей (идиш). После сна и ранней молитвы омовение кончиков пальцев рук, согласно канону, но явно с гигиенической целью.

65

«Приносящий умиротворенность» (ивр. – идиш).

66

Чтоб я так жил (идиш).

67

Парнэс – представитель общины (ивр. – идиш).

68

Председатель общины (ивр. – идиш).

69

Злой Дух (ивр. – идиш).

70

«Святой союз», похоронное братство (ивр. – идиш).

71

Колдунья (ивр. – идиш).

72

Клевета на еврея во время Суда Небесного (ивр. – идиш).

73

Рыба и бык, из которых в раю готовят еду для праведников.

74

Райское вино (ивр-идиш).

75

Богадельня (ивр. – идиш).

76

Траурный черный чепец (ивр. – идиш).

77

Женское отделение в синагоге (идиш).

78

Молитвенник и сборник молитв на идише для женщин (ивр. – идиш).

79

Новолуние (ивр. – идиш).

80

Сборник молитв, произносимых на кладбище.

81

Семь дней траура по умершему (ивр. – идиш).

82

Похвальное слово (ивр. – идиш).

83

Ангел смерти (ивр. – идиш).

84

Опыт раешного перевода.

85

Осанна (идиш).

86

Гонец (ивр. – идиш).

87

Носилки для умершего.

88

Синагогальный служка (идиш).

89

Благодеяние, проводы умершего (ивр. – идиш).

90

Искуситель (ивр-идиш).

91

Враг народа израильского (ивр. – идиш).

92

«Деньги на пшеницу», которые дарят на изготовление пасхальной мацы для бедных (ивр. – идиш).

93

Единственный и Единственная (ивр. – идиш).

94

«Бесконечный», определение Бога в каббале, также: Вселенная и всякая бесконечность.

95

Несть законов, ни судей (ивр.).

96

Нижний, земной или физический мир (ивр.).

97

Святоши (идиш).

98

«Оплот мертвых» (лат.).

99

Мир лжи, ложный мир (ивр. – идиш).

100

«Боже, преисполненный милосердия…» – поминальная молитва (ивр. – идиш).

101

Раздел в Танахе или Талмуде (ивр. – идиш).

102

Воскресение из мертвых (ивр. – идиш).

103

Денежный штраф (ивр. – идиш).

104

Члены управления еврейской общины.

105

Во время эпидемий суеверные евреи устраивали венчание на кладбище. Для этого подыскивали жениха и невесту из нищих и калек.

106

Помещение на кладбище, где обмывают покойника (ивр. – идиш).

107

Девятое ава – день разрушения Первого и Второго Храмов в Иерусалиме.

108

Псалмы (ивр. – идиш).

109

Торжество в честь рождения мальчика, в пятницу вечером накануне обрезания (ивр. – идиш).

110

Место, где хранился субботний чолнт – мясное рагу или запеканка.

111

«Тот, Кто благословил…» – первые слова надлежащей молитвы (ивр. – идиш).

112

Урина (ивр. – идиш).

113

Невесть что (идиш).

114

Саван, в котором умершего кладут в могилу, предварительно вынув его из гроба.

115

Прислуга при микве, следящая за полным погружением женщин в купели.

116

Куриные шейки с начинкой.

117

Малоформатное издание Псалтыри.

118

Кисло-сладкое жаркое (идиш).

119

Слава богу (ивр. – идиш).

120

Вольный пересказ из Книги Иова, 26:7: «Он распростер север над пустотою, повесил землю ни на чем» (идиш).

121

«Привет вам, ангелы, служители Всевышнего, Царя царей и святого Бога, да будет благословен Он…»

122

Субботнее песнопение «Эшет Хаиль» (ивр.).

123

Пропись (идиш).

124

Так в быту назывались синагоги, в которых отопление изначально не планировалось.

125

Плата за проживание (идиш).

126

Сладкое пасхальное изделие, приготовленное из толченой мацы или галет.

127

Здесь: на побегушках (ивр. – идиш).

128

Сладкая паста из орехов и фруктов, едят на Пэйсэх, в память о глине на строительстве египетских пирамид.

129

Смертельно болен (ивр. – идиш).

130

Противник хасидизма как религиозного течения в иудаизме (ивр. – идиш).

131

Мужчины (идиш).

132

Хамэрэйзл – сексуально-озабоченный мужчина (идиш).

133

Посмертные терзания в могиле (ивр. – идиш).

134

Здесь: проповедники.

135

Рабочая комната раввина (ивр. – идиш).

136

Бедняга – от укр. – белорус. «небога».

137

Глава общины (ивр. – идиш).

138

Богатые члены общины, руководящие ее делами (ивр. – идиш).

139

Странники, скитальцы, попрошайки (ивр. – идиш).

140

Писатель, калиграф, переписчик Торы, молитв и мезуз (ивр. – идиш).

141

Затраты (ивр. – идиш).

142

Как можно (идиш).

143

Жаркое или густой мясной суп с овощами – традиционное еврейское блюдо.

144

Семнадцатый день месяца тамуз (ивр. – идиш).

145

Филантроп, благотворитель (ивр. – идиш).

146

Подмастерья (идиш).

147

Мертвец (ивр. – идиш).

148

Надгробный камень, памятник (ивр. – идиш).

149

Набожный еврей (идиш).

150

Тайный праведник, один из 36-ти цадиков-современников (ивр. – идиш).

151

Прототип Жака Коэна – известный венский актер Ицхок Жак Леви, у которого была тесная связь с Ф. Кафкой и с которым он состоял в переписке.

152

«Vatermörder» – буквально: «Отцеубийца» (нем.).

153

Неудачники (нем. – идиш).

154

«Ну, да…» (идиш)

155

Английский писатель и еврейский деятель.

156

Наст. имя Макс Гольдман – актер и режиссер.

157

Режиссер, театральный деятель, один из основателей политического театра.

158

Немецкий писатель, романист, издал автобиографию «Мой путь как немца и еврея».

159

Актриса странствующей еврейской труппы.

160

Женские персонажи еврейской демонологии.

161

Элитарный район в довоенной Варшаве.

162

Кумирник, многобожец, язычник (идиш).

163

«Говорящая доска» или «уиджа» (англ. ouija board) – доска для спиритических сеансов.

164

Йовн (Иаваним) – в контексте: русский или украинский солдат или полицейский.

165

Персонаж притчи, цадик, надевший шубу в нетопленом помещении и не желающий затопить печь для других.

166

«…моя доля от всех трудов моих…» (Еккл. 2:10).

167

«Бог мой! Душа, которую Ты мне дал, чиста…» – слова утренней молитвы «Мойдэ ани».

168

Лейэле, ты уже встала? (идиш)

169

Извините. Я ошибся (англ.).

170

Это доктор Гецлзон (англ.).

171

Вы доктор Гецлзон? (нем.)

172

Да, я доктор Гецлзон, вы верно попали (нем. – идиш).

173

Букв. «строптивый старец» (идиш) – ученый, отступающий от авторитетного толкования Моисеева закона синедрионом, что считалось капитальным преступлением, за которое полагалась казнь через удушение.

174

Хронология в описываемом пространстве ведется, конечно, по еврейскому календарю от сотворения мира, а начало христианской эры приходится на 3761 год.

175

Сочинение М.-Х. Луцатто «Крепкая опора», 1737.

176

Исход субботы (идиш).

177

В современном идишском литературоведении нередко пользуются одним этим именем, имея в виду писателя И.Б. Зингера.

Content

Исаак Башевис Зингер. Кукареку

Информация от издательства

Кукареку

Одержимость

Тишевицкая сказка

Вавилонский еврей

Жизнь земная

Пожар

Эстер-Крейндл Вторая

Вожделение

Зеркало

Смерть Мафусаила

Тайбэлэ и Хурмиза

Бендит и Дишка

Йохэд и Йэхида

Бывальщина

Гимпл-дурень

Короткая пятница

Цейтл и Рикл

Могильщик Мендл

Чета

На старом корабле

Сатиры

Приятель Кафки

Доктор Гецлзон

Суббота в аду

Глоссарий еврейских понятий в оригинальном и русифицированном произношении

От переводчика

Над книгой работали

1