Давид Фонкинос

Тайна Анри Пика

David Foenkinos

LE MYSTÈRE HENRI PICK

Copyright © Editions GALLIMARD, Paris, 2016

© И. Волевич, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эта библиотека опасна.

Эрнст Кассирер, о библиотеке Варбурга[1]

Часть первая

1

В 1971 году американский писатель Ричард Бротиган опубликовал роман под названием «Аборт»[2]. Это довольно необычная любовная история одного библиотекаря и молодой женщины с потрясающе красивым телом. Настолько красивым, что она стала в каком-то смысле его жертвой, словно эта красота несла в себе проклятие. Вайда – так зовут героиню – рассказывает, что некий человек погиб из-за нее, разбившись на машине; зачарованный волшебной незнакомкой, идущей по улице, водитель просто-напросто забыл, что он за рулем, и врезался в стену. Женщина подбежала к искореженному автомобилю, и окровавленный человек только и успел, что прошептать в агонии, перед смертью: «Как вы прекрасны, мисс!»

На самом деле история Вайды интересует нас куда меньше, чем история библиотекаря. Ибо в ней-то и кроется главная особенность этого романа. Герой работает в библиотеке, которая принимает все сочинения, отвергнутые издателями.

Например, там можно увидеть рукопись, принесенную автором, которому больше четырехсот раз отказали в публикации. Таким образом, в библиотеке, на глазах рассказчика, накапливаются произведения самых разнообразных жанров, как то: эссе «Культура выращивания цветов в гостиничном номере при свечах», поваренная книга, где собраны рецепты всех блюд, упоминаемых в романах Достоевского, и многое другое. Главное преимущество этой структуры состоит в том, что автор сам выбирает для своего детища место на библиотечных полках. Он может бесконечно долго изучать рукописи своих неудачливых товарищей-отказников, пока не найдет для своего «шедевра» достойное место в этой когорте непризнанных гениев. Однако рукописи, присланные по почте, здесь не принимаются. Автор обязан самолично принести свой никому не нужный труд, словно этот акт символизирует его последнюю волю перед окончательным и бесповоротным забвением.

Несколько лет спустя, в 1984 году, автор «Аборта» покончил с собой в Болиносе, штат Калифорния. Мы еще вернемся к биографии Бротигана и обстоятельствам, толкнувшим его на самоубийство, но сейчас давайте обратимся к этой библиотеке, порожденной его вдохновенной фантазией. Дело в том, что в начале 1990-х годов его идея воплотилась в жизнь. В память о писателе один страстный любитель чтения создал-таки «библиотеку отвергнутых книг». Таким образом, «Brautigan Library», где принимают книги, не нашедшие издателя, начала свое существование в Соединенных Штатах. В наши дни библиотека покинула страну, переехав в Канаду, а именно в Ванкувер[3]. Инициатива этого поклонника наверняка растрогала бы Бротигана, хотя… кому ведомы чувства усопших?! Информация о создании необычной библиотеки широко распространилась благодаря многочисленным газетным статьям; заговорили об этом и во Франции. И вот один библиотекарь, живший в бретонском городке Крозоне, решил основать нечто подобное. В октябре 1992 года он создал французский аналог библиотеки отвергнутых авторов.

2

Жан-Пьер Гурвек чрезвычайно гордился маленьким плакатиком, висевшим у входа в его библиотеку. Это был афоризм Чорана, звучавший насмешкой для человека, практически никогда не покидавшего родимую Бретань:

Париж – идеальное место, для того чтобы погубить свою жизнь.

Он был из тех, кто любит свою провинцию больше, чем страну, хотя это далеко не всегда превращает людей в оголтелых националистов. Правда, его внешность как будто свидетельствовала именно об этом: долговязая, сухощавая фигура, шея, изборожденная вздутыми венами, багровое лицо, – на первый взгляд, эти признаки обличали холерический темперамент их обладателя. Глубокое заблуждение! Гурвек был человеком вдумчивым и мудрым, умевшим прозревать в словах и смысл, и предназначение. Стоило провести в его обществе несколько минут, как первое, обманчивое впечатление бесследно исчезало: в нем явственно чувствовалась личность со стройным, упорядоченным образом мыслей.

Именно он изменил систему расстановки книг на стеллажах городской библиотеки, дабы уделить место, в самой глубине помещения, обездоленным рукописям, нуждавшимся в приюте. Эта пертурбация напомнила ему одну фразу Хорхе Луиса Борхеса: «Брать книгу из книжного шкафа и ставить ее на место – значит утомлять полки». Сегодня они, верно, совсем измучены, с улыбкой думал Гурвек. То был юмор эрудита, более того, эрудита одинокого. Таковым он себя ощущал, и это было не слишком далеко от истины. Гурвек всегда отличался крайней нелюдимостью, редко смеялся над тем, что смешило его земляков, но умел заставить себя выслушивать их шуточки. Более того, время от времени он заходил выпить пива в бистро на дальнем конце улицы, болтал с посетителями о том о сем (в общем-то, ни о чем, думал он), а в некоторые дни этого бурного общения с земляками мог даже перекинуться с ними в картишки. Его мало заботило, что он выглядит при этом таким же «свойским парнем», как окружающие.

О нем почти ничего не знали, разве только то, что жил он один. Когда-то, в пятидесятых годах, он был женат, но никто не мог сказать, почему жена уехала от него всего через несколько недель после свадьбы. Говорили, что он вроде бы познакомился с ней через газетное брачное объявление, что они долго переписывались перед тем, как встретиться. Может, это и стало причиной неудачного брака? Может, Гурвек был из тех, чьи пламенные признания женщине приятно читать и ради которых она способна очертя голову выйти замуж, а потом обнаруживает, что за красивыми словами скрывается унылая действительность? Злые языки утверждали, что жена так скоропалительно бросила супруга из-за его импотенции. Вероятность этой гипотезы весьма сомнительна, но когда люди сталкиваются со сложной психологической загадкой, они предпочитают примитивные, вульгарные объяснения. Как бы то ни было, этот любовный эпизод навсегда остался тайной для всех.

После отъезда жены у него, насколько известно, были только мимолетные связи с женщинами, да и детей он так и не нажил. Трудно сказать, что представляла собой его сексуальная жизнь. Можно было бы вообразить его в роли любовника покинутых женщин, типа современной Эммы Бовари. Не исключено, что кто-нибудь из них и впрямь искал между библиотечными полками чего-то большего, нежели утоления романтических грез. Рядом с этим человеком, умевшим слушать – ибо он умел читать, – можно было бы спасаться от тоскливой будничной жизни. Однако никаких доказательств этого не существует. Неоспоримо одно: энтузиазм Гурвека, его страстная любовь к своей библиотеке никогда не угасали. Каждого посетителя он встречал как почетного гостя, стараясь вникнуть в его пожелания и проложить через предлагаемые книги дорогу к его сердцу. Проблема, по его словам, состояла не в том, любит или не любит человек читать, а в том, как научиться отыскивать себе подходящую книгу. Любой из нас может полюбить чтение – при условии, что человеку попадется в руки хороший роман, который ему понравится, найдет отклик в его душе, останется с ним навсегда. И Гурвек, желая достичь этой цели, разработал собственную методику, казавшуюся на первый взгляд почти мистической: внимательно изучая внешность посетителя, он мог точно угадать, какая книга ему нужна.

Неугасимая энергия, которую Гурвек вкладывал в жизнедеятельность своей библиотеки, побудила его увеличить ее фонды. Он расценивал это как важную победу, словно книги составляли редеющую армию, и любой акт, мешавший их неизбежному исчезновению с полок, являл собой маленький триумф. Мэрия Крозона пошла даже на то, чтобы учредить должность помощника библиотекаря, и Гурвек дал объявление: «Требуется…» Он любил заказывать по списку новые книги, расставлять их по полкам согласно своей системе и заниматься прочими необходимыми делами, но мысль о принятии решения, касающегося живого существа, приводила его в ужас. Тем не менее он мечтал видеть рядом с собой человека, который стал бы его литературным наперсником, с кем можно было бы часами обсуждать употребление многоточий в прозе Селина или мотивы самоубийства в творчестве Томаса Бернхарда[4]. Правда, этому мешала одна черта его характера: он прекрасно знал, что не способен отказать кому бы то ни было. И потому принял самое простое решение: он возьмет в помощники первого, кто придет наниматься. Вот так и появилась в библиотеке Магали Кроз, отличавшаяся одним неоспоримым достоинством – мгновенной реакцией на предложение работы.

3

Магали не слишком любила читать[5], но у нее было двое малолетних сыновей, и ей срочно требовался хоть какой-нибудь заработок, поскольку ее муж работал на «Рено» механиком на полставки. В начале 1990-х годов, когда на Францию уже неотвратимо надвигался кризис, страна производила все меньше и меньше автомобилей. И Магали, подписывая договор в библиотеке, думала о руках своего мужа, руках, в которые навечно въелась машинная смазка. А переставлять книги на полках с утра до вечера – вот уж это занятие не грозило ей никакими проблемами. В том-то и крылось главное различие: с точки зрения чистоты рук муж и жена двигались в диаметрально противоположных направлениях.

В конечном счете Гурвек примирился с тем, что у него в библиотеке будет работать человек, который не почитает книги как святыню. Ну и ладно, подумал он, можно ведь состоять просто в добрых отношениях с коллегой, даже если не получится каждое утро анализировать вместе с ним немецкую литературу. Итак, он занимался тем, что давал советы читателям, а Магали ведала логистикой, и этот тандем действовал весьма слаженно. Магали никогда не позволила бы себе критиковать инициативы своего начальника, однако она не скрыла сомнений по поводу этой истории с отвергнутыми рукописями:

– Какой вам интерес держать тут книжки, которые никому не нужны?

– Это американская идея.

– Ну и что?

– Я делаю это в память о Бротигане.

– Это еще кто такой?

– Был такой писатель. Вы разве не читали его роман «Грезы о Вавилоне»?[6]

– Нет. И все равно, странная какая-то идея. Так вы что, и вправду хотите, чтоб они стаскивали к нам свои сочинения? Да сюда вмиг сбегутся все местные психопаты! Писатели – они же вообще чокнутые, это давно известно. А уж те, кого не напечатали, небось в сто раз хуже!

– Но так они хотя бы получат здесь приют. Можете рассматривать это как акт благотворительности.

– Ага, я уже поняла: вы хотите сделать из меня Мать Терезу для писак-неудачников.

– Н-ну… что-то вроде этого…

Однако Магали очень скоро признала, что в этой идее есть и хорошие стороны, и принялась с жаром воплощать ее в жизнь. Тогда же Гурвек разместил объявление в специализированных газетах и журналах, в частности таких как «Lire» и «Magazine littéraire». Авторам отвергнутых рукописей предлагалось приехать в город Крозон, чтобы оставить свое сочинение в местной библиотеке. Эта инициатива была мгновенно принята на ура многими писателями-горемыками, которые не колеблясь пустились в путь. Многие из них пересекали всю Францию, стремясь избавиться от горьких плодов своего неуспеха. Это напоминало какое-то мистическое паломничество, литературное подобие богомолья в Сантьяго-де-Компостела[7]. Проехать сотни километров, чтобы исцелиться от горького сознания своей литературной никчемности, – в этом крылся мощный символический стимул, то был путь к избавлению от Слова. И возможно, путь этот манил их тем сильнее, что библиотека находилась в Крозоне, в Финистере – самом западном департаменте Франции, что лежит на краю земли.

4

За каких-нибудь десять лет библиотека пополнилась примерно тысячей рукописей. Жан-Пьер Гурвек, зачарованный обилием этих бесполезных сокровищ, не уставал любоваться ими. Однако в 2003 году он тяжко занемог и долго пролежал в больнице Бреста. В его глазах это было двойным несчастьем, правда собственное здоровье огорчало его куда меньше, чем разлука с книгами. Даже из больничной палаты он продолжал засыпать Магали директивами, оставаясь в курсе литературного процесса и прекрасно зная, какие издания ей нужно заказывать, чтобы его библиотека была укомплектована полностью. Он тратил последние силы на дело, которое так его вдохновляло. Увы, похоже было, что о собрании отвергнутых рукописей стали забывать, и это очень угнетало Гурвека. Первый острый интерес публики давно угас, и теперь его слабо подогревали только отрывочные сведения, передаваемые из уст в уста. Да и сама «Brautigan Library» в Соединенных Штатах тоже дышала на ладан. Никто больше не желал принимать отвергнутые книги.

Гурвек вернулся из больницы страшно исхудавшим. С первого взгляда было понятно, что дни его сочтены. И жители городка, проникшиеся к нему жалостью, внезапно выказали горячее стремление брать книги в библиотеке. Магали пооощряла как могла этот искусственный читательский пыл, сознавая, что он подарит Жан-Пьеру последние радостные дни. Изнуренный болезнью библиотекарь даже не догадывался, что нежданный наплыв посетителей никак не может быть естественным. Напротив, он тешил себя мыслью, что его долгий подвижнический труд наконец-то приносит плоды. В этом счастливом заблуждении ему и предстояло уйти из жизни.

Магали зашла еще дальше: она обратилась ко многим своим знакомым с просьбой скоренько написать роман, дабы пополнить запасы отвергнутых рукописей в библиотеке. И даже попыталась привлечь к этому свою мать.

– Но я не умею сочинять, – ответила та.

– Вот и попробуй, давно пора начать. Напиши мемуары.

– Да я уже ничего не помню, и потом, я наделаю массу ошибок.

– Это не важно, мама. Нам нужны новые рукописи. Пусть даже это будет твой список покупок, и такое сойдет.

– Вот как?! Ты думаешь, это может быть кому-то интересно?

– …

И в конечном счете она согласилась переписать телефонный справочник.

Эти сочинения, по которым плакала помойка, разумеется, уводили проект от его начальной цели, но какое это имело значение?! Восемь рукописей, собранных Магали за несколько дней, добавили счастья Жан-Пьеру. Он расценил это событие как новый всплеск интереса к его инициативе, знак, что не все еще потеряно. Теперь он уже не мог наблюдать, как прежде, за расширением своей библиотеки, поэтому взял клятву с Магали, что она сохранит хотя бы те рукописи, что он собрал за долгие годы работы.

– Обещаю вам, Жан-Пьер!

– Эти писатели доверили нам самое дорогое… мы не должны предавать их…

– Я за этим прослежу. Здесь они будут в безопасности. И у нас всегда найдется местечко для тех, кто больше нигде не нужен.

– Благодарю.

– Жан-Пьер…

– Да?

– Это я хотела вас поблагодарить…

– За что же?

– За то, что вы дали мне прочесть «Любовника»…[8] Ах, какая прекрасная книжка!

Гурвек взял Магали за руку и долго не отпускал ее. Через несколько минут, сев в свою машину, она расплакалась.

* * *

Спустя неделю Жан-Пьер умер у себя дома. В городе с сочувствием говорили об этом замечательном человеке: как его будет не хватать всем и каждому! Однако на скромной погребальной церемонии собралось довольно мало народу. Так что же в конечном счете осталось от Жан-Пьера Гурвека? В тот печальный день можно было, наверное, понять причину его одержимого стремления создать и расширить библиотеку отвергнутых книг. Она должна была стать ему памятником, символом борьбы с забвением. Увы, никто не придет поплакать на его могиле, как никто не захочет читать отвергнутые рукописи.

* * *

Магали, конечно, сдержала обещание сохранить рукописи, собранные Гурвеком, но у нее не было времени на расширение этого проекта. Вот уже несколько месяцев мэрия пыталась сократить бюджетные расходы где только можно, и уж конечно, в первую очередь экономили на культуре. После смерти Гурвека руководство библиотекой свалилось на Магали, однако ей не разрешили взять помощника. Пришлось управляться со всеми делами в одиночку. Полки в глубине помещения были заброшены; все эти сочинения, не нашедшие своего читателя, отныне скрывались под слоем пыли. Да и сама Магали, заваленная работой, очень редко вспоминала о них. Могла ли она представить себе, что эта история с отвергнутыми книгами перевернет всю ее жизнь?!

Часть вторая

1

Дельфина Десперо́ жила в Париже уже почти десять лет – к этому ее обязывала профессия, – но никогда не переставала считать себя бретонкой. Она казалась более высокой, чем была на самом деле, и туфли на шпильках были тут совершенно ни при чем. Трудно объяснить, почему некоторым людям удается выглядеть выше, чем они есть, – то ли в силу их честолюбивой натуры и уверенности в своем блестящем будущем, то ли потому, что их очень любили в детстве. А может, всего понемногу… Дельфина была женщиной, которую хотелось слушать, с которой хотелось общаться; она обладала мягкой, отнюдь не навязчивой харизмой. Будучи дочерью преподавательницы-филолога, она, можно сказать, с пеленок жила в литературе. И в детстве ужасно любила изучать проверенные матерью школьные тетрадки; ее восхищали исправления, сделанные красными чернилами, и она старалась покрепче запомнить ошибки или неудачные обороты, чтобы избегать их самой.

Сдав экзамены на степень бакалавра, Дельфина уехала в Ренн и поступила там на филологический факультет университета, но вовсе не потому, что решила стать преподавателем. Ей хотелось работать в области книгоиздания. Во время летних каникул она старалась устроиться стажером в какое-нибудь издательство, на любую должность, которая помогла бы ей попасть в литературные круги. Она очень скоро поняла, что не способна писать сама, но это ее вовсе не смущало: она хотела совсем другого – работать с писателями. Никогда не забудет она священного трепета, охватившего ее при первой встрече с Мишелем Уэльбеком. У нее тогда была стажировка в издательстве «Файяр», где он опубликовал свою «Возможность острова». На какое-то мгновение Уэльбек остановился рядом с ней, но не для того, чтобы рассмотреть, а, скажем так, чтобы принюхаться. Она пролепетала: «Здравствуйте!» – ответа не последовало, но даже этот мимолетный эпизод запечатлелся в ее памяти как самая содержательная беседа.

В следующие выходные Дельфина приехала повидаться с родителями и чуть ли не целый час взахлеб рассказывала им об этом, в сущности, пустяковом эпизоде. Она безмерно восхищалась Уэльбеком и его потрясающим чувством романа. Ее раздражала бурная полемика по поводу его творчества и то, что критики недостаточно горячо хвалят язык его книг, заложенные в них отчаяние и юмор. Она говорила о писателе так, словно они были знакомы всю жизнь, словно тот простой факт, что они столкнулись в коридоре издательства, давал ей возможность глубже, чем кому бы то ни было, постичь дух его творчества. Одним словом, она была в экстазе, и родители поглядывали на нее с добродушной усмешкой: в конце концов, они приложили немало усилий, чтобы воспитать в дочери именно такие качества – готовность оценить чужой талант, умение постигнуть смысл произведения, восхититься его красотой, – и в этом они, кажется, преуспели. Дельфина проявила способность улавливать скрытые импульсы, делающие текст живым, органичным. И по мнению всех, кто встречал девушку в тот период, ее ожидало блестящее будущее.

Пройдя стажировку в издательстве «Грассе», она была принята на работу в качестве младшего редактора – в порядке редкого исключения: юнцов здесь обычно не брали. Но всякая удача – дитя подходящего момента: Дельфина появилась в издательстве как раз в тот период, когда руководство решило омолодить и феминизировать свой контингент. Девушке доверили работу с несколькими авторами (разумеется, не с самыми маститыми), а они были счастливы сотрудничать с такой юной издательницей, готовой заниматься их произведениями со всей пылкой энергией неофита. Также ей поручили просматривать, в свободное от основной работы время, рукописи, присланные самотеком. Именно Дельфина стала инициатором публикации первого романа Лорана Бине «ННhН»[9] – потрясающей книги об эсэсовце Гейдрихе. Наткнувшись на этот роман, она бросилась к гендиректору «Грассе» Оливье Норá и стала умолять его как можно скорее прочесть рукопись. Ее энтузиазм принес богатые плоды: они успели подписать договор с Бине до того, как издательство «Галлимар» сделало ему такое же предложение. Через несколько месяцев книга получила Гонкуровскую премию «За первый роман», а Дельфина Десперо заработала прочный авторитет в своем издательстве.

2

Прошло еще несколько недель, и ее снова постигло внезапное озарение: она открыла для себя первый роман юного автора Фредерика Коскá «Ванна» – историю о подростке, который отказывался выходить из ванной комнаты. Дельфину буквально очаровала эта книжка, веселая и вместе с тем меланхоличная. Ей не составило большого труда заразить своим энтузиазмом редакционный совет. Этот роман очень напоминал гончаровского «Обломова» или «Барона на дереве» Итало Кальвино, однако его эстетика отказа от общения с окружающим миром имела вполне современную форму. Главное отличие заключалось в том неоспоримом факте, что в наше время, при наличии компьютерной информации, поступающей со всех концов света, с ее видеорядом, социальными сетями и прочим, каждый подросток может узнать о жизни все, не выходя из дома. Тогда какой смысл покидать ванную?! Дельфина могла рассуждать об этом романе часами. Она сразу же зачислила Коска в юные гении. К этому ярлыку она прибегала крайне редко, несмотря на готовность восхищаться всем и вся. Однако следует уточнить еще одну подробность: она мгновенно поддалась обаянию самого автора «Ванны».

Они встречались много раз еще до заключения договора, сначала в «Грассе», потом в кафе и, наконец, в баре большого отеля, чтобы обсудить роман и условия его публикации. Сердце Коска взволнованно трепетало при мысли, что его произведение скоро увидит свет: сбывалась заветная мечта – увидеть свое имя на обложке книги. Он был глубоко убежден, что тогда-то и начнется его настоящая жизнь, а пока этого не случилось, он всего лишь утлое суденышко, плывущее по воле волн, дерево без корней. Беседуя с Дельфиной, он восхвалял ее познания, – она и впрямь отличалась широчайшей эрудицией. Они сравнивали свои литературные пристрастия, но никогда не затрагивали личные темы. Издательница горела желанием узнать, есть ли в жизни ее нового автора какая-нибудь женщина, но, разумеется, не позволила бы себе прямо спросить его об этом. Она, конечно, пыталась разузнать это всяческими обходными маневрами, но потерпела фиаско. В конечном счете первым осмелился Фредерик:

– Можно задать вам вопрос личного характера?

– Да, пожалуйста.

– У вас есть любимый человек?

– Хотите начистоту?

– Да.

– Ну так вот: у меня нет любимого человека.

– Не может быть!

– Может… потому что я ждала вас, – вдруг вырвалось у Дельфины, не ожидавшей от себя такой откровенности.

Девушка тут же спохватилась: нужно взять свои слова обратно, убедить его, что это просто шутка. Но она-то сама знала, что говорила чистосердечно, и никто не усомнился бы в искренности ее признания. Конечно, Фредерик внес свою лепту в этот опасный диалог, воскликнув: «Не может быть!» Такая реплика подразумевала, что она ему нравится, – разве нет? Дельфина никак не могла совладать с замешательством, ей уже было ясно, что ее признание продиктовано правдой. Той формой правды, что зовется чистой, а стало быть, неуправляемой. Да, ей всегда хотелось полюбить такого человека, как он. Именно с такими физическими и интеллектуальными достоинствами. Иногда говорят, что любовь с первого взгляда есть проявление чувства, которое уже заложено в нас. Вот и Дельфину, с их первой встречи, постигло смутное ощущение, что она давно знает этого человека, – может быть, даже когда-то видела его в неясных снах, суливших светлое будущее.

А растерянный Фредерик не знал, что и ответить. Сейчас Дельфина показалась ему абсолютно искренней. Всякий раз, как она нахваливала его роман, он улавливал в ее восторге легкое преувеличение, нечто вроде профессиональной обязанности подбадривать автора, так ему казалось. Но сейчас в ее голосе не было и тени притворства. Он должен был что-нибудь сказать, понимая, что от его слов зависят их дальнейшие отношения. Может, ему лучше держать ее на расстоянии? Ограничиться лишь официальным общением, касающимся и этого романа, и последующих? Но все это так тесно связано между собой. И разве он имеет право оставаться равнодушным к этой женщине, которая так хорошо понимает его, так круто изменила ход его жизни?! Заплутавшись в лабиринте своих размышлений, он поневоле вынудил Дельфину заговорить первой:

– Даже если эта симпатия не взаимна, вы можете не сомневаться, что я опубликую ваш роман с тем же энтузиазмом.

– Благодарю вас за это уточнение.

– Не за что.

– Тогда… давайте предположим, что мы с вами будем вместе… – продолжал Фредерик неожиданно шутливым тоном.

– Н-ну… давайте предположим…

– И что произойдет, если мы расстанемся?

– Я вижу, вы настоящий пессимист. Ничего еще не началось, а вы уже заговорили о разрыве.

– Я просто хочу, чтобы вы мне честно ответили: если в один прекрасный день вы меня возненавидите, вы пустите под нож весь тираж моей книги?

– О, конечно! Но вы же знаете: кто не рискует…

Фредерик заулыбался, пристально глядя ей в глаза, и с этого взгляда все и началось.

3

Они вышли из бара и побрели через весь Париж. Шагали по своему городу, словно туристы, куда глаза глядят, то и дело сбиваясь с пути, но все же каким-то образом нашли дом Дельфины. Она снимала студию близ Монмартра, в квартале с неопределенным статусом – то ли простонародном, то ли буржуазном. Лестница вела их на третий этаж, к тому главному, что должно было там произойти. Фредерик смотрел на ноги Дельфины, а она, ощущая его взгляд, старалась шагать помедленнее. Войдя в квартиру, они подошли к кровати и легли в нее без всякого трепета, так, будто самое острое желание и должно было привести к такому же возбуждающему спокойствию. Чуть позже они занялись любовью. А потом долго лежали не двигаясь, не размыкая объятий, переживая странное ощущение полной близости с кем-то, кто еще несколько часов назад был чужим. Эта метаморфоза стала такой мгновенной – и такой прекрасной. Тело Дельфины наконец-то нашло вожделенный путь к наслаждению. Да и Фредерик теперь чувствовал себя умиротворенным; прежнее смутное сознание обделенности уступило место блаженному покою. Они оба твердо знали, что переживают сейчас то, чего никогда не бывает – или же очень редко – в жизни других людей.

Среди ночи Дельфина зажгла свет.

– Ну а теперь пора обсудить твой договор.

– Ах, вот что… значит, ты меня обольстила, чтобы легче было торговаться!

– Ну конечно. Я ведь сплю со всеми своими авторами, перед тем как подписать договор. Так легче закрепить за собой аудиовизуальные права.

– …

– Ну, так как же?

– Я их тебе уступаю. Все уступаю!

4

К сожалению, «Ванну» постиг провал. Хотя «провал» в данном случае слишком громкое слово. Чего можно ждать от публикации романа? Несмотря на все усилия Дельфины Десперо, на обращение к журналистам, которых она пыталась сподвигнуть на хвалебные рецензии, две-три снисходительные статьи о романтическом духе этого многообещающего таланта ничего не изменили в классической судьбе вышедшего романа. Считается, что публикация – вожделенный Грааль автора. Сколько людей пишут книги, лелея мечту удостоиться когда-нибудь такой чести. Но есть нечто худшее, чем несчастье быть неизданным, – издать свой труд и обречь его на полную безвестность[10]. Проходит несколько дней, и книги больше нигде не найти; тщетно несчастный автор бегает по книжным магазинам в поисках своего детища, начиная уже сомневаться: а было ли оно и впрямь когда-то напечатано? Издать роман, который не нашел своего читателя, – значит столкнуться лицом к лицу со всеобщим безразличием.

Дельфина старалась как могла подбодрить Фредерика, уверяя, что эта неудача никоим образом не скажется на надеждах, которые издательство возлагает на него. Но все было напрасно: он чувствовал себя одновременно опустошенным и униженным. Долгие годы он жил уверенностью, что когда-нибудь сможет всецело посвятить себя литературному труду. И как же ему нравилось быть молодым писателем, который создает свой первый роман и вскоре опубликует его! Так на что же он мог надеяться теперь, когда суровая действительность повергла в прах его мечту?! Он не желал ломать комедию, притворно восхищаясь горячим одобрением критики, превозносящей его роман, как это делали собратья по перу, хваставшиеся рецензией в три строчки, напечатанной в «Le Monde». Он, Фредерик Коста, всегда умел объективно оценивать свое положение. Отсюда вывод: он не должен изменять тому, что отличает его от других. Его не читают, – что ж, пусть будет так. «По крайней мере, издав этот роман, я встретил женщину моей мечты!» – утешал он себя. Значит, нужно идти дальше той же дорогой, с верой в свои силы, подобно солдату, отставшему от полка. Спустя несколько недель он снова начал писать. Роман носил рабочее название «Постель». Не вдаваясь в подробности сюжета, он просто сказал Дельфине: «Пускай это будет еще одно фиаско, лишь бы книга получилась более уютной, чем „Ванна“».

5

Они зажили вместе – иными словами, Фредерик переселился к Дельфине. Никто в издательстве не знал об их союзе, они хотели защитить свою любовь от посторонних суждений. По утрам она уходила на работу, а он принимался писать. Свою новую книгу он решил создать, лежа в их постели. Сочинительство – это, пожалуй, единственное ремесло, помогающее измышлять удивительные алиби. Например, оно позволяет автору весь день нежиться под одеялом, уверяя себя: «Я работаю!» Временами Фредерик задремывал и видел сны, убеждавшие его, что это полезно для творчества. Действительность же была совсем иной: он чувствовал, что выдохся вконец. Наяву он даже иногда подумывал: а что, если эта свалившаяся на меня любовь, и чудесная и удобная, повредит моему таланту? Разве писатель не должен быть беззащитным и несчастным, чтобы успешно творить? Хотя… нет, это глупо. Известно ведь, что одни шедевры создавались в эйфории, другие в отчаянии. Зато он, впервые в жизни, надежно пристроен. А Дельфина пускай зарабатывает деньги для них обоих, пока он пишет свой роман. Фредерик вовсе не чувствовал себя нахлебником или паразитом, просто позволил ей себя содержать. Это было нечто вроде любовного соглашения между ними: в конце концов, он ведь работает для нее, поскольку ей предстоит издать его книгу. Однако в глубине души он знал, что Дельфина будет судить о ней вполне объективно и что их отношения никоим образом не повлияют на ее вердикт.

Тем временем Дельфина публиковала других авторов, продолжая восхищать издательский мир своим даром предвидения. Она отклонила многочисленные предложения сменить издательство, сохраняя глубокую привязанность к «Грассе», где ей подарили первый шанс на успех. Иногда Фредерик, не выдержав, давал волю приступам мелкой зависти: «Господи, неужели ты выпустила эту книжонку? Но почему? Она ведь ужасно написана!» На что Дельфина отвечала: «Пожалуйста, не веди себя, как озлобленные писаки, считающие всех, кроме себя, бездарями. Хватит с меня и того, что я весь день общаюсь с такими самовлюбленными извращенцами у себя в редакции. И когда прихожу домой, хочу видеть автора, поглощенного своей работой, и только ею. А все другие меня не волнуют. Я их издаю лишь в ожидании твоей „Постели“. И вообще, все, что я делаю в этой жизни, это жду, когда ты мне покажешь свою „Постель“». Дельфина обладала волшебным умением развеивать страхи Фредерика. В ней каким-то загадочным образом сочетались два качества – литературный идеализм и трезвое мышление; свою душевную стойкость она унаследовала от предков и от любви родителей.

6

Да, так вот – о родителях. Дельфина ежедневно звонила матери, посвящая ее во все подробности своей жизни. Говорила она и с отцом, но в сокращенном варианте, избавляя его от ненужных деталей. Родители недавно вышли на пенсию. «Я выросла в семье преподавательницы французского и преподавателя математики, что и объясняет мою шизофрению», – шутила Дельфина. Ее отец работал в Бресте, а мать в Кемпéре; каждый вечер они возвращались домой в Моргá, в коммуну Крозона, волшебный уголок, защищенный от всех напастей. Там царила дикая природа, и заскучать было просто невозможно, одно только созерцание моря могло целиком заполнить жизнь.

Все свои отпуска Дельфина проводила у родителей, и предстоящий тоже не составлял исключения. Она предложила Фредерику ехать вместе с ней. Это будет удобный случай познакомить его с Фабьенн и Жераром. Он поколебался для виду, словно у него были другие планы, потом спросил:

– А как выглядит твоя кровать там, в вашем доме?

– Свободна от всех мужчин в мире.

– Значит, я буду первым, кто в нее ляжет?

– Первым и, я надеюсь, последним.

– Хотел бы я писать так же емко, как ты мне отвечаешь. Это звучит прекрасно, мощно и беспрекословно.

– Ты пишешь замечательно! Кому и знать это, как не мне!

– Ты чудо!

– Ну и ты тоже неплох.

– …

– Мой дом стоит на самом краю света. Мы будем гулять вдоль моря, и все будет чисто и ясно.

– А как же твои родители? Я ведь не очень-то общителен, когда пишу.

– О, они тебя извинят. Мы с ними можем разговаривать часами, но никого не принуждаем к участию. Это ведь Бретань.

– И что это означает? Ты все время твердишь: это ведь Бретань…

– А вот приедешь и сам все поймешь.

– …

7

Однако все произошло несколько иначе. Родители Дельфины с первой же минуты оказали Фредерику самый сердечный прием. Ясно было, что дочь впервые приехала к ним со своим молодым человеком, и они хотели знать о нем абсолютно все. Так что пришлось ему распроститься с надеждой избежать общения. Фредерик был отнюдь не расположен вспоминать прошлое, но его прямо-таки засыпали расспросами о его жизни, о родителях, о детстве. Он попытался выказать себя словоохотливым, приправляя ответы всякими игривыми анекдотами. Но Дельфина сразу почувствовала, что он их выдумывает на ходу, желая сделать свой рассказ более занимательным, чем его реальная унылая жизнь.

Оказывается, Жерар внимательно прочел «Ванну». Автору книги, оставшейся незамеченной, не всегда приятно общество читателя, который способен бесконечно долго рассуждать о ней, думая, что этим он польстит ее автору. Разумеется, Жерар поступал так из самых добрых побуждений. Но Фредерик, которому тут же предложили аперитив на террасе, откуда открывался волшебный вид, чувствовал себя неуютно: ему не хотелось портить впечатление от красоты пейзажа мыслями об этом, в сущности, довольно заурядном романе. Он уже начал отрешаться от него, находить в нем изъяны и слишком явное стремление поразить читателей. Как будто каждая фраза обязана была стать неоспоримым свидетельством большого таланта. Первый роман всегда выдает честолюбие «хорошего ученика». Одни лишь гении могут позволить себе быть двоечниками. И конечно, требуется долгое время, чтобы постичь тайну «свободного дыхания» текста, а для этого нужно отрешиться от желания блеснуть перед публикой. Фредерику казалось, что второй его роман будет лучше первого; он постоянно думал о нем, но ни с кем не хотел делиться своими мыслями. Интуитивные догадки нельзя доверять посторонним.

– «Ванна» – это замечательная притча о современном мире, – продолжал тем временем Жерар.

– Вот как… – промямлил Фредерик.

– Вы абсолютно правы: изобилие первым делом породило смуту в умах. И теперь оно привело к желанию отказа от всего. Иметь все – значит ничего не желать. Вот абсолютно неоспоримая формула, по моему мнению.

– Благодарю вас. Вы меня смущаете своими комплиментами.

– Воспользуйтесь ими! У нас их тут раздают не каждый день, – ответил отец Дельфины с немного принужденным смехом.

– В вашей книге чувствуется влияние Роберта Вальзера[11], не правда ли? – подхватила Фабьенн.

– Роберт Вальзер… я… да… это верно, он мне очень нравится. Я и сам не отдавал себе отчета, но вы, наверно, правы.

– Ваш роман особенно напомнил мне его новеллу «Прогулка». У него просто невероятный талант к описанию бесцельно блуждающих героев. Швейцарские авторы много лучше иных повествуют о скуке и одиночестве. Вот и в вашей книге это есть: вы умеете вдохнуть жизнь в пустоту.

– …

Фредерик прямо задохнулся от волнения. Боже, сколько доброжелательности в этих оценках, в этом внимании к его творчеству; как давно он не встречал такого отношения! Эти люди всего несколькими фразами сумели залечить раны, нанесенные равнодушием публики. Он уже совсем другими глазами взглянул на Дельфину, которая так круто изменила его жизнь; она ответила ему улыбкой, полной нежности, и ему вдруг ужасно захотелось увидеть ту знаменитую постель, в которой доселе не лежал ни один мужчина. Здесь, в этом доме, их любовь должна была расцвести пышным цветом.

8

После этой многословной вступительной беседы родители Дельфины уже не слишком докучали Фредерику вопросами. Шли дни, и он все яснее чувствовал, какое огромное удовольствие писать в этих краях, доселе ему незнакомых. С утра он садился за свой роман, днем они с Дельфиной совершали долгие прогулки, никогда никого не встречая по дороге. Словом, это была идеальная обстановка для того, чтобы стряхнуть с себя былые неприятности. Дельфине нравилось рассказывать ему урывками о своем отрочестве. Так прошлое возрождалось в мелких подробностях, и теперь Фредерик мог любить Дельфину на всех этапах ее жизни.

Дельфина воспользовалась отпуском, чтобы повидаться с друзьями детства. Есть такая особая категория дружбы – родство душ по географическому признаку. В Париже ей, вероятно, не о чем было бы говорить с Пьерриком или Софи, ведь все они стали такими разными, зато здесь могли болтать часами. Каждый из них описывал свою жизнь год за годом. Друзья расспрашивали Дельфину о знаменитостях, с которыми она могла общаться. «О, среди них много поверхностных людей», – ответила она, хотя и не очень искренне. Просто нередко приходится говорить то, что другие хотят услышать. Дельфина знала, что ее детским друзьям было бы приятно, если бы она ругала Париж, – это их возвышало бы в собственных глазах. В общем, они прекрасно проводили время, но ей не терпелось вернуться к Фредерику. Она была очень довольна, что ему хорошо пишется в Бретани. Дельфина посоветовала друзьям прочитать его роман, и они спросили:

– А он продается в мягкой обложке?

– Н-нет, – пролепетала она.

Несмотря на ее укрепившийся статус, она так и не сумела убедить руководство опубликовать в карманном издании эту книгу, потерпевшую полный провал. И никакие объективные доводы не давали оснований надеяться, что второе, дешевое издание поможет изменить коммерческую судьбу «Ванны».

Дельфина предпочла сменить тему, заговорив о привезенных сюда романах. Настало время новых технологий, и теперь ей уже не требовалось таскать с собой в отпуск чемоданы с рукописями. За август ей предстояло прочесть два десятка новых текстов, которые были сброшены на ее читалку. Ее спросили, о чем все эти романы, и Дельфине пришлось сознаться, что в большинстве случаев она бессильна пересказать их содержание. Ничего особо запоминающегося ей пока не попалось. Однако она продолжала искать, испытывая охотничий азарт всякий раз, как открывала очередной текст. А вдруг это хорошая книга? Вдруг ей повезет найти настоящего писателя? Профессия Дельфины выработала у нее обостренное внимание к текстам; она вела себя почти как ребенок, ищущий шоколадные яйца, спрятанные на Пасху в саду. Кроме того, она обожала работать с текстами авторов, удостоенных публикации. «Ванну» она перечитала в свое время не менее десяти раз. Уж если роман ей нравился, любая проблема, вплоть до мелочей пунктуации, заставляла взволнованно биться ее сердце.

9

В тот вечер было так тепло, что они решили ужинать на террасе. Фредерик помог накрыть на стол, испытывая чисто детское удовольствие оттого, что может быть полезным. Писателей часто приводит в восторг мысль о хозяйственных заботах. Им нравится сочетать свои туманные измышления с конкретными, приземленными радостями. Дельфина непрестанно разговаривала с родителями, и это поражало ее друга. «Им всегда есть о чем побеседовать!» – дивился он. Разговоры с ними никогда не прерывались неловкими паузами. Может, это дело привычки, выработанной годами их работы, когда слово цепляется за слово? Фредерик отмечал это свойство, с горечью констатируя, что сам он абсолютно не способен общаться со своими родителями. Прочитали ли они его роман? Вряд ли. Мать пыталась наладить с ним более теплые отношения, но теперь уже было трудно загладить прошлое, омраченное родительским равнодушием. В общем, он мало о них думал. И даже не помнил, как давно не разговаривал с ними. А провал его книги разобщил их еще сильней. Фредерик боялся увидеть презрение во взгляде отца, который наверняка заговорил бы о куче других книг, имевших успех.

Он даже не знал, чем мать с отцом занимаются этим летом. Ему вообще казалось диким, что родители живут вместе: они опять сошлись после двадцатилетнего разрыва. Интересно, о чем они думали? Вот, кстати, весомая причина податься в романисты – неспособность понять своих родителей. Можно было только предполагать, что, попытавшись жить врозь, друг без друга, они решили, за неимением лучшего, снова создать семью. В детские годы Фредерик долго мучился, перетаскивая свои вещи от матери к отцу и наоборот, и вот теперь, когда его с ними не было, они вдруг решили заново наладить совместную жизнь. Так разве это он должен чувствовать себя виноватым? Нет, все, конечно, гораздо проще: их пугало одиночество в старости.

Но тут Фредерик встряхнулся и обратился мыслями к настоящему[12].

– Неужели тебе не надоело читать все эти рукописи? – допытывалась Фабьенн у Дельфины.

– Нет, я это просто обожаю. Правда, в последнее время они мне слегка поднадоели: ничего интересного не попадается.

– А «Ванна»? Ее-то ты как обнаружила?

– Да очень просто: Фредерик прислал рукопись по почте. И я наткнулась на нее, когда разбирала полку, где были свалены пакеты с текстами. Меня первым делом привлекло название.

– По правде говоря, я сам принес ее в издательство и оставил в приемной. А до этого обошел многие другие издательства, хотя мало верил в успех. И даже представить себе не мог, что мне позвонят уже на следующее утро.

– Наверно, это бывает крайне редко – чтобы автору ответили так скоро? – спросил Жерар, всегда готовый поучаствовать в беседе, даже если она его не слишком интересовала.

– Да, такая мгновенная реакция, конечно, большая редкость. И то же самое с публикацией. У нас в «Грассе» издают в год не больше трех-четырех романов из тех, что присланы по почте.

– А сколько всего рукописей вы получаете? – спросила Фабьенн.

– Тысячи.

– Я полагаю, у вас кто-то занимается отказами? – пробормотал Жерар. – Ничего себе работка!

– Ну, как правило, это делает стажер, рассылающий стандартные письма, – объяснила Дельфина.

– Ах да – тот самый знаменитый ответ: «Несмотря на неоспоримые достоинства вашего текста… и так далее и тому подобное… мы с сожалением вынуждены сообщить, что тематика вашей книги не соответствует нашей общей издательской политике… примите, и прочее…» Какая удобная отговорка – эта ваша издательская политика! – воскликнула Фабьенн.

– Ты права, – ответила Дельфина. – Тем более что никакой политики у нас нет, это обычный предлог для отказа. Стоит хотя бы пару секунд полистать наш каталог, и вы увидите, что мы издаем самые что ни на есть разнообразные книги.

В беседе возникла короткая пауза – редчайший случай в семействе Десперо. Жерар воспользовался этим, чтобы подлить всем красного вина: за этот вечер они приканчивали уже третью бутылку.

И тут Фабьенн заговорила снова, начав с местного казуса:

– А знаешь, что придумал несколько лет назад крозонский библиотекарь? Он стал собирать книги, отвергнутые издательствами!

– Не может быть! – воскликнула пораженная Дельфина.

– Именно так! Кажется, его вдохновило создание такой библиотеки в Америке. Я не очень-то хорошо знаю подробности, помню только, что в свое время о ней много говорили. Это забавляло людей. Кто-то даже сострил, что крозонская библиотека – нечто вроде литературной свалки.

– Ну и глупо! Я считаю, что это прекрасная идея! – отрезал Фредерик. – Если бы мою книгу не приняло издательство, я бы порадовался, что ее хоть куда-то взяли.

– И что же, такое собрание существует до сих пор? – спросила Дельфина.

– Да. Не скажу, что оно активно пополняется, но несколько месяцев назад я зашла в библиотеку и увидела, что все стеллажи в глубине помещения по-прежнему заполнены отвергнутыми книгами.

– Представляю, сколько там всякого мусора! – с усмешкой бросил Жерар, но никто из присутствующих явно не оценил его юмора.

Тут Фредерик осознал, что не слишком внимательно прислушивался к дуэту матери и дочери, и в знак симпатии послал Дельфине легкую снисходительную улыбку, хотя и воздержался от громкого смеха. Но Жерар снова ринулся в бой, начав доказывать всю абсурдность этой инициативы. Вот он сам, например, математик, – так можно ли представить себе такое хранилище, где собраны все неосуществимые научные проекты или заявки на патенты, получившие отказ?! Должны же быть какие-то рамки, барьеры, водораздел между сферами успеха и провала! Он прибег и к другому сравнению, по меньшей мере странному: «Представьте себе, что вы любите женщину, которая не отвечает вам взаимностью, но позволяет все-таки завести с ней роман…» Дельфина и Фабьенн не очень-то поняли эту метафору, но оценили отважную попытку столь трезвомыслящего человека обратиться к области нежных чувств. Ученые, с их рациональным складом ума, иногда прибегают к поэтическим сравнениям, таким же пылким, как стишок, сочиненный четырехлетним ребенком. Однако пора было ложиться спать.

10

Лежа в постели, Фредерик нежно погладил ноги Дельфины, потом ее бедра, потом его палец остановился на самом заветном месте ее тела.

– А если я пройду глубже, ты откажешь? – шепнул он.

11

На следующее утро Дельфина предложила Фредерику проехаться на велосипедах в Крозон, чтобы посетить странную библиотеку. Обычно он работал до часу дня, но сегодня его мучило неотвязное желание увидеть, физически ощутить неудачу других авторов: а вдруг это вдохнет в него новые силы.

Магали по-прежнему работала в библиотеке. За прошедшие годы она сильно располнела. И, сама не зная почему, махнула на себя рукой. Это началось не сразу после рождения двоих сыновей, а несколькими годами позже. Может быть, в тот момент, когда она осознала, что проведет в Крозоне всю свою жизнь и досидится в библиотеке до самой пенсии. Эта безысходная перспектива отбила у нее всякую охоту заботиться о своей внешности. А когда Магали констатировала, что ее дородная фигура ничуть не огорчает мужа, она покатилась по наклонной плоскости, так что сама себя с трудом узнавала. Муж уверял, что любит ее, несмотря на раздавшееся тело; она могла бы порадоваться тому, насколько глубока его любовь, но увидела в этом лишь доказательство его равнодушия.

Следует отметить еще одну важную перемену: с годами Магали полюбила литературу. Когда-то она попала на работу в библиотеку чисто случайно и совершенно не интересовалась книгами, зато теперь могла давать советы читателям, влиять на их выбор. Более того, начала менять интерьер по своему вкусу. Обустроила часть помещения для самых маленьких посетителей, создала игровые уголки, где им читали вслух. Ее сыновья, давно уже взрослые, иногда приходили сюда по выходным помогать матери. Занятная была картина: двое здоровенных парней, рослых, как их отец, и работавших вместе с ним на «Рено», сидели, скорчившись в три погибели, перед малышами и читали им сказку «Про маленького крота, который хотел знать, кто накакал ему на голову».

Собранием отвергнутых рукописей теперь мало кто интересовался, даже сама Магали почти забыла о них. Лишь изредка какой-нибудь подозрительный тип робко входил в библиотеку и стыдливо бормотал, что никто не захотел печатать вот эту его книгу, а он, мол, слышал от друзей, знакомых с друзьями неопубликованных авторов, что здесь их принимают. В этом сообществе отвергнутых писателей информация передавалась из уст в уста.

Молодые люди вошли в библиотеку, и Дельфина представилась Магали, сказав, что живет в Морга.

– Так ты, значит, дочка Десперо? – спросила Магали.

– Да.

– Я тебя помню. Ты сюда приходила, когда была маленькая.

– Да, верно.

– Ну и твоя мама часто брала для тебя книжки. Скажи, это не ты, случайно, работаешь в Париже, в издательстве?

– Да, я.

– А ты не могла бы присылать нам книги? Только бесплатно, – добавила Магали, чья коммерческая хватка шла вразрез с природной деликатностью.

– Гм… ну… я подумаю, чем можно помочь.

– Вот спасибо!

– Во всяком случае, я уже сейчас могу порекомендовать один прекрасный роман – «Ванну». И даже обещаю раздобыть бесплатно несколько экземпляров.

– Ах да, я что-то о нем слышала. Вроде бы он совсем никакой.

– О нет, наоборот! И вот, кстати, познакомьтесь – это его автор.

– Ой, извините, ради бога! Вечно я ляпну что-нибудь не то.

– Не переживайте, – успокоил ее Фредерик. – Мне тоже случается сказать о какой-нибудь книге, что это, мол, дрянь, тогда как я ее даже не читал.

– Но уж я-то теперь обязательно прочту. И поставлю ее на видное место. У нас тут, в Крозоне, не каждый день бывают знаменитые писатели, – воскликнула Магали, спеша загладить свой промах.

– Ну… знаменитый… это слишком громко сказано, – промямлил Фредерик.

– Да-да, именно так. А главное, изданный!

– Вот именно, – подхватила Дельфина. – А мы пришли к вам, чтобы посмотреть знаменитое собрание, о котором нам рассказали.

– Догадываюсь, вы имеете в виду собрание отвергнутых рукописей?

– Да, именно это.

– Так они все вон там, в глубине зала. Я их сохранила в память о создателе этой библиотеки, только это, скорее всего, куча дрянной писанины.

– Да, наверняка. Но сама идея мне очень нравится, – ответила Дельфина.

– Ах, как это было бы приятно услышать месье Гурвеку, который ее создал! Он бывал просто счастлив, когда кто-нибудь проявлял к ней интерес. Это было, можно сказать, главным делом всей его жизни. Он сотворил свой успех из неуспехов других людей.

– Прекрасно сказано! – заключил Фредерик.

Магали произнесла последнюю фразу, даже не осознав, насколько поэтично это прозвучало; она позволила молодой паре пройти в отдел, отведенный книгам-париям. И только позже упрекнула себя в том, что давненько не стирала пыль с тех полок.

Часть третья

1

Через несколько дней Дельфина и Фредерик снова наведались в библиотеку. Их захватило чтение всех этих несуразных текстов. Некоторые названия вызывали у них неудержимый хохот, но бывали и волнующие минуты, когда им попадались мемуары – конечно, скверно написанные, но все-таки дышавшие искренними чувствами автора.

Они провели там целый день, совсем забыв о времени. К вечеру мать Дельфины, обеспокоившись, вышла в сад и наконец увидела возвращавшуюся молодую пару. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, но их можно было заметить издали по свету велосипедных фар. Фабьенн тотчас признала дочь по ее уверенной манере езды, о чем свидетельствовал прямой луч света. Зато луч фары Фредерика вел себя куда более нервно: его велосипед то и дело вихлял туда-сюда, сбиваясь с дороги. Похоже было, что он и не смотрит, куда едет. И Фабьенн подумала, что они составляют удачную пару – союз конкретного мышления одной с романтическим духом другого.

– Прости, мама, у нас телефоны разрядились. И вообще кое-что задержало.

– Что же?

– О, нечто совершенно необыкновенное.

– Да что же такое стряслось?

– Давай сперва позовем папу, вы оба должны это услышать.

Последние слова Дельфина произнесла особо торжественно.

2

Спустя несколько минут, за аперитивом, Дельфина и Фредерик рассказывали, как они провели день в библиотеке. И каждый из них поочередно дополнял историю, начатую другим. Чувствовалось, что они нарочно тянут время, не желая с ходу посвящать слушателей в свое главное открытие. Они вспоминали, как их развеселили некоторые рукописи, особенно самые бесстыдные или экстравагантные, например «Мастурбация и суши» – эротическая ода сырой рыбе. Родители поторапливали их, желая сократить повествование, но тщетно, – в этих словесных странствиях молодые то и дело сворачивали на окольные тропы, останавливались, чтобы насладиться пейзажем, превращали свое путешествие в медленную, сладостную одиссею. И наконец подошли к развязке.

– Мы раскопали настоящий шедевр! – объявила Дельфина.

– Неужели?!

– Да! Сперва я подумала: вот несколько удачных страниц, почему бы не почитать дальше, а потом эта история захватила меня так, что я не смогла оторваться. Я проглотила весь текст за два часа. И была совершенно потрясена. Главное, книга написана в очень странной манере, одновременно и просто и возвышенно. Я ее дочитала и передала Фредерику; никогда еще я не видела его таким – он был буквально ошарашен.

– Да, именно так, – подтвердил Фредерик; казалось, он до сих пор не оправился от шока.

– Но о чем же она, эта книга?

– Мы привезли рукопись с собой, я дам тебе ее.

– Ты что же, взяла ее без разрешения?

– Да, и уверяю тебя, этого никто даже не заметит.

– Но все-таки, какой у нее сюжет?

– Она называется «Последние часы любовного романа». Это потрясающе! Там описана страсть, которой суждено умереть. По самым разным причинам двое молодых людей больше не могут продолжать любить друг друга. И книга повествует о последних часах их романа. Но самое фантастическое в этой истории то, что параллельно автор рассказывает об агонии Пушкина!

– Да-да, Пушкин был ранен на дуэли, – подхватил Фредерик, – и перенес адские мучения в те часы, что предшествовали его смерти. Вы только подумайте, какой необыкновенный замысел – свести воедино конец любовной страсти юной пары и страдания великого русского поэта!

– Кстати, книга начинается такой фразой: «Тому, кто не читал Пушкина, никогда не понять Россию», – добавила Дельфина.

– Мне не терпится ее прочесть! – объявил Жерар.

– Тебе? Мне казалось, ты не очень-то любишь чтение, – возразила Фабьенн.

– Да, но такую книгу пропустить нельзя.

Дельфина пристально взглянула на отца. Сейчас она смотрела на него не как дочь, а как издательница. Ей сразу стало ясно, что этот роман имеет все шансы заинтересовать читающую публику. Ну и конечно, сама история находки тоже станет прекрасной рекламой для «Грассе».

– А кто автор? – спросила мать.

– Не знаю. Какой-то Анри Пик. На обложке написано, что он родом из Крозона. Наверно, его легко будет найти.

– Это имя мне что-то говорит… – промолвил отец. – Уж не тот ли это человек, который долгие годы держал там пиццерию?

Молодые люди пристально смотрели на Жерара. Он высказывался только в тех случаях, когда был уверен в своей правоте. Его гипотеза казалась невероятной, но разве вся эта история не была таковой?!

На следующий день мать Дельфины тоже прочла роман. Она сказала, что история красивая и написана вполне доходчиво, потом добавила, обращаясь к дочери:

– Ты права, от нее исходит трагическая сила, благодаря параллели с агонией Пушкина. А я и не знала о том, как он погиб.

– Пушкин почти неизвестен во Франции, – заметила Дельфина.

– Это ужасно – такая бессмысленная гибель…

Фабьенн собралась было порассуждать о русском поэте и его агонии, но Дельфина прервала мать: ей хотелось поговорить об авторе романа. Она думала о нем всю ночь. Кто мог написать такую книгу, не выдав себя?

Отыскать следы таинственного писателя оказалось совсем нетрудно. Набрав имя в Интернете, Фредерик наткнулся на траурное объявление: Анри Пик умер два года назад. Значит, он уже никогда не узнает, что его книга нашла таких восторженных читателей, а в их числе и издательницу.

«Нужно разыскать его родных», – решила Дельфина. В справочнике значились имена жены и дочери Пика. Его вдова жила в Крозоне, адрес был указан в том же справочнике. Словом, расследование оказалось несложным.

3

Мадлен Пик недавно исполнилось восемьдесят лет; после смерти мужа она жила одна. Супруги владели пиццерией более сорока лет. Анри стоял у плиты, она обслуживала посетителей. И вся их жизнь была подчинена ритму работы в этом заведении. Выход на пенсию стал для супругов подлинным несчастьем. Но старость брала свое, силы убывали. Вдобавок Анри перенес инфаркт.

Ему поневоле пришлось продать пиццерию. Иногда он возвращался туда – уже как обычный посетитель. Он признался Мадлен, что в такие моменты чувствует себя разведенным мужем, который следит за бывшей женой с ее новым супругом. В последние месяцы жизни он совсем помрачнел, от всего отрешился, ничто его больше не интересовало. Мадлен, которая всегда была более общительной и жизнелюбивой, могла только беспомощно наблюдать за надвигавшейся трагедией. Анри Пик умер в своей постели, через несколько дней после того, как долго бродил под дождем, – трудно сказать, было ли это формой самоубийства, замаскированного под неосторожность. На смертном ложе он выглядел умиротворенным.

Теперь Мадлен проводила почти все время в одиночестве, но при этом никогда не скучала. Иногда занималась вышиванием, – прежде она находила это занятие нелепым, но со временем пристрастилась. Вот и теперь она делала последние стежки на салфетке, как вдруг позвонили в дверь.

Мадлен отворила, не спросив, кто там, чем удивила Фредерика. Видимо, в этих краях не ведали страха перед злоумышленниками.

– Здравствуйте! Извините за беспокойство… Вы мадам Пик?

– Ну да, вроде как бы и я.

– А вашего мужа звали Анри Пик?

– Ну да, так его и звали, пока был жив.

– А я Дельфина Десперо. Не знаю, может, вы знакомы с моими родителями? Они живут в Морга.

– Ну, может, и знакома. У нас в пиццерии столько всякого народу перебывало. Но твоя фамилия мне что-то говорит. Ты, случайно, не та девочка с косичками, что ездила на красном велосипеде?

– …

Дельфина прямо онемела: как эта старая женщина могла запомнить такие подробности? И ведь все верно. На какой-то миг она даже перевоплотилась в ту девчонку с косичками, гонявшую на красном велике.

Они вошли в гостиную. Тишину нарушало только громкое тиканье стенных часов, бесцеремонно напоминавших о себе. Мадлен, видимо, так привыкла к нему, что уже и не замечала: эти щелчки, отмечавшие секунду за секундой, стали для нее обыденным звуковым фоном. Многочисленные безделушки, расставленные по всей комнате, придавали ей сходство с магазинчиком бретонских сувениров – в этом доме все дышало Бретанью, и только ею, – хозяева явно не признавали путешествий в другие края. Когда Дельфина спросила у старухи, бывала ли она в Париже, ответ прозвучал неожиданно хлестко:

– Да уж, как-то разок съездила. Это ад кромешный! Народу уйма, суета, вонь. А уж эта хваленая Эйфелева башня… и с чего из-за нее такой переполох, понять не могу.

– …

– Выпьете чего-нибудь? – предложила Мадлен.

– Да, спасибо, с удовольствием.

– Что вам налить?

– О, что хотите, – ответила Дельфина: она уже поняла, что лучше не раздражать хозяйку дома. Та вышла, оставив молодых людей в гостиной. Они недоуменно переглянулись.

Мадлен скоро вернулась, неся две чашки чая с карамельным ароматом.

Фредерик из вежливости выпил чай, хотя больше всего на свете ненавидел запах карамели. Ему было неуютно, душно, даже слегка страшновато в этом доме – так и чудилось, что здесь произошли какие-то ужасные события. И тут он заметил на каминной полке фотографию – портрет мрачного человека с пышными усами торчком.

– Это ваш муж? – вполголоса спросил он.

– Да. Мне очень нравится этот снимок. Здесь он выглядит таким счастливым. Даже улыбается, хотя такое бывало нечасто. Анри не любил выставлять напоказ свои чувства.

Эта последняя реплика могла бы послужить вполне конкретной иллюстрацией к теории относительности: молодые люди не усмотрели на снимке даже намека на улыбку или на выражение счастья. Напротив, взгляд Анри на портрете был исполнен глубокой меланхолии. Однако Мадлен продолжала расписывать радость жизни, которой, по ее мнению, дышало лицо покойного мужа.

Дельфина намеренно не прерывала хозяйку дома. Пускай сначала выговорится, расскажет о жизни, о муже, а уж потом они раскроют цель их визита.

И Мадлен принялась описывать работу мужа, вспоминая, как Анри проводил в пиццерии долгие часы, чтобы все приготовить к открытию. Хотя, вообще-то, и сказать особо нечего, призналась она под конец. Жизнь пролетела как во сне – была и нету. Мадлен говорила спокойно, даже отрешенно, но вдруг ее охватило волнение: она осознала, что никому еще не рассказывала о муже. С тех пор как Анри умер, он исчез из разговоров, из повседневной жизни, а может, даже из памяти окружающих. И Мадлен пустилась в откровения, что ей было совсем не свойственно; она даже не задавалась вопросом, почему эти молодые незнакомцы, сидящие в ее гостиной, так внимательно слушают рассказ о покойном. Когда что-то доставляет людям удовольствие, они принимают это как должное и редко доискиваются причины. Мало-помалу из воспоминаний Мадлен вырисовывался образ скромного, замкнутого человека, прожившего на редкость честную трудовую жизнь.

Наконец Дельфина улучила момент, чтобы вставить словцо и ускорить ход беседы:

– А были у него какие-нибудь увлечения?

– ?..

– Ну, например, вы не видели в пиццерии пишущую машинку?

– Что-о-о? Пишущую машинку?

– Да, машинку.

– Нет, никогда.

– А читать он любил? – спросила Дельфина.

– Кто, Анри? – усмехнулась Мадлен. – Нет, я никогда не видела его с книжкой в руках. Да он и вообще ничего не читал, кроме телепрограммы.

Лица гостей выражали смешанные чувства, от испуга до возбуждения. Удивленная их молчанием, Мадлен неожиданно добавила:

– Стойте-ка, я кое-что вспомнила. Когда мы продали пиццерию, нам пришлось потратить много дней на разборку всего, что скопилось в помещении за долгие годы. И знаете, я нашла в подвале картонную коробку, набитую книгами.

– Вы думаете, он их читал в ресторане тайком от вас?

– Да нет же! Я тогда еще спросила его насчет них, и он ответил, что складывал в коробку книги, забытые посетителями за все годы. Он их сохранял на случай, если за ними кто-нибудь явится. Мне это тогда странным показалось: не припоминаю, чтоб наши посетители оставляли книжки на столах. Но я ведь не постоянно находилась в зале. Да и после работы я шла домой, а он оставался прибирать. И в пиццерии он проводил гораздо больше времени, чем я. Уходил туда в восемь-девять утра, а возвращался только к полуночи.

– Н-да, ничего себе рабочий денек! – заметил Фредерик.

– Для Анри такая жизнь была счастьем. Он обожал утренние часы, когда никто ему не мешал. Замешивал тесто, старался почаще изобретать новые рецепты, чтобы клиентам не приедались наши пиццы. А еще, забавы ради, давал им имена. Помню, одну пиццу он назвал «Брижит Бардо». А другую, с красным перцем, – «Сталин».

– Почему «Сталин»? – удивилась Дельфина.

– Да откуда мне знать?! У него были свои причуды, и немало. К примеру, он очень любил Россию. Ну, то есть русских. Говорил, что это гордый народ, прямо как мы, бретонцы.

– Вот как…

– А теперь вы уж извините, но мне пора уходить, я должна навестить подругу в больнице. Больница, дом престарелых да кладбище – вот и все мои развлечения. Так и хожу из одного места в другое, прямо заколдованный круг какой-то. А вы с чем ко мне пожаловали-то?

– Скажите, вам нужно идти прямо сейчас?

– Да.

– В таком случае нам лучше встретиться еще раз, – сказала приунывшая Дельфина, – у нас есть к вам разговор, который может занять некоторое время…

– Вон как… Вы меня прямо заинтриговали, но мне и вправду пора.

– Спасибо, что уделили нам время.

– Не за что. А вам понравился мой карамельный чай?

– Да, очень вкусный! – дружно ответили Дельфина с Фредериком.

– Ну, тем лучше, потому что мне его подарили, а я его терпеть не могу. Вот и пытаюсь от него избавиться, когда гости приходят.

Увидев ошарашенные лица парижан, Мадлен добавила, что это просто шутка. Старея, она обнаружила, что никто не считает ее способной на розыгрыши. Почему-то считается, что старики все сплошь мрачные, бестолковые и напрочь лишены чувства юмора.

Прощаясь, Дельфина спросила, когда они смогут увидеться еще раз. Мадлен объяснила, не без иронии, что свободна от всяких обязанностей, они могут приходить когда угодно. Договорились на завтра.

И тут старуха обратилась к Фредерику:

– А вы, молодой человек, неважно выглядите.

– Вот как?

– Вам бы невредно побольше гулять у моря.

– Вы правы. Я действительно мало гуляю.

– А чем же вы занимаетесь?

– Пишу.

И Мадлен бросила на него соболезнующий взгляд.

4

Войдя в больничную палату, где лежала ее подруга, Мадлен рассказала ей о сегодняшних посетителях. И увенчала свой рассказ шуткой о карамельном чае, чтобы развлечь больную. Сильвиана сжала ее руку, в знак того, что оценила юмор. Эти женщины дружили с детства, вместе прыгали через веревочку в школьном дворе, делились рассказами о первом поцелуе с мальчиком, потом обсуждали, как воспитывать детей, а жизнь тем временем проходила, и вот уже умерли, почти одновременно, их мужья, и теперь одной из них предстояло уйти раньше другой. Однако Мадлен продолжала демонстрировать радость жизни, – по ее мнению, именно так и следовало держаться в подобных обстоятельствах.

5

После этого прерванного визита Дельфина и Фредерик решили пообедать в заведении, которое принадлежало некогда супругам Пик. Пиццерия превратилась в блинную, что, в общем-то, было более логично. Приезжая в Бретань, люди хотят есть бретонские блины и запивать их сидром, а значит, нужно следовать местным кулинарным традициям. Таким образом, при новых владельцах клиентура заведения радикально изменилась: местных завсегдатаев потеснили туристы.

Молодые люди долго осматривали помещение, пытаясь представить себе, каким образом Пик мог написать здесь свой роман. Фредерику такая гипотеза казалась маловероятной.

– Не очень-то симпатичное место, а вдобавок жарко и шумно… Ты считаешь, он мог здесь писать?

– Почему бы и нет? Зимой клиентов не бывает. Представь себе, бо́льшую часть года в этих краях тихо, как на кладбище. Как раз та гнетущая атмосфера, в которой нуждаются писатели.

– Н-да, в этом что-то есть. Гнетущая атмосфера… именно так я ее и называю, когда пишу у тебя в доме.

– Ты шутишь!

И они развеселились: их все больше и больше возбуждала вся эта история, принимавшая реальные очертания. Да и характер Мадлен Пик произвел на них сильное впечатление. Им не терпелось увидеть, как она отреагирует, когда завтра узнает о тайной деятельности своего мужа.

Официантка[13] спросила, чего они желают. Всякий раз процедура заказа проходила одинаково: Дельфина мгновенно выбирала себе еду (как правило, салат с морепродуктами), тогда как Фредерик растерянно перелистывал меню и долго колебался – точь-в-точь писатель, застрявший на неудачной фразе. Пытаясь найти выход из этого мучительного тупика, он поглядывал на тарелки других клиентов. Блины выглядели довольно аппетитно, но какой из них выбрать? Он взвешивал все «за» и «против», уныло сознавая, что над ним довлеет проклятие нерешительности. И в конечном счете всегда делал неудачный выбор. Дельфина, сжалившись над ним, посоветовала:

– Ты вечно ошибаешься, так что, если хочешь «полный», бери лучше «лесной»[14].

– Да, ты права.

Хозяйка молча выслушала этот диалог, но, передавая заказ мужу, предупредила: «Поаккуратней там, это для парочки психопатов».

Чуть позже, с удовольствием поедая свой блин, Фредерик признал, что его подруга решила проблему по-своему успешно: достаточно было пойти против собственной интуиции.

6

За столом они продолжали смаковать историю обнаруженной рукописи.

– Мы заловили нашу Вивиан Майер! – провозгласила Дельфина.

– Это еще кто?

– Знаменитая женщина-фотограф, чьи снимки были найдены только после ее смерти.

– Ну да… пожалуй, ты права: Пик – это вторая Вивиан.

– И практически та же история. А люди просто обожают подобные сюжеты.

История Вивиан Майер

(1926–2009)

В Чикаго жила американка французского происхождения, довольно эксцентричная особа, которая всю свою жизнь занималась фотографией, никому и никогда не показывая снимки. Ей и в голову не приходило демонстрировать свои работы на выставках, к тому же у нее часто не хватало денег, чтобы отпечатать их. В результате она так и не смогла увидеть бóльшую часть своих фотографий, хотя, видимо, сознавала, что Бог наделил ее талантом. Так отчего же она не пыталась жить на доходы от своего искусства? Вместо этого Вивиан, ходившая в унылых мешковатых платьях и неизменной старенькой шляпке, всю жизнь проработала гувернанткой. Дети, которых она опекала, долго не могли ее забыть. Особенно хорошо им помнился висевший у нее на шее фотоаппарат, с которым она никогда не расставалась. Но никто не подозревал, каким зорким и верным был ее глаз. В результате полупомешанная старуха умерла в нищете, оставив после себя тысячи снимков, чья стоимость теперь, после их обнаружения, возрастает с каждым днем. Перед смертью она попала в больницу, и с тех пор уже не могла платить за ячейку, где хранила плоды своего многолетнего творчества, поэтому коробки с фотографиями и негативами были выставлены на аукцион. Один молодой человек, снимавший фильм о Чикаго 1960-х годов, купил их буквально за гроши. Он набрал имя фотографа в поисковике Google, но ответа так и не получил. Зато когда он создал в Интернете сайт и разместил там снимки неизвестной женщины, то получил сотни восторженных отзывов. Работы Вивиан Майер никого не оставляли равнодушным.

Несколько месяцев спустя он снова набрал ее имя в поисковике, и на сей раз ему попалось объявление о ее смерти. Двое людей – родные братья – организовывали похороны своей бывшей няни. Молодой режиссер созвонился с ними и таким образом узнал, что эта женщина – гениальный фотограф, чьи снимки он приобрел, – бóльшую часть жизни проработала в качестве baby-sitter.

Вот потрясающий пример почти тайной жизни художника. Вивиан Майер не нуждалась в славе, она не желала показывать свои работы другим. Зато сегодня ее фотографии обошли весь мир, ее считают одним из самых великих фотографов двадцатого века. Эти снимки потрясают особым взглядом на сценки повседневной жизни, такое ви́дение свойственно только ей одной. Но ошеломляющая посмертная известность Вивиан Майер прочно связана с невероятной историей ее жизни, они неотделимы одна от другой.

* * *

Для Дельфины сравнение Вивиан Майер с Пиком было вполне объяснимо. Ведь речь шла о простом бретонском владельце пиццерии, который точно так же, втайне от окружающих, создал великое произведение. И при этом никогда не пытался его опубликовать. Разумеется, это обстоятельство всех сильно заинтриговало. Дельфина засыпала вопросами своего возлюбленного: «Как по-твоему, в какие моменты он писал? О чем думал при этом? Почему так никому и не показал свою книгу?» И Фредерик пытался отвечать ей с точки зрения романиста, стремящегося определить психологию некоего персонажа.

7

Мадлен рассказала им, что каждое утро Пик уходил в ресторан очень рано. Так, может, пока подходило тесто, он как раз и писал? А когда являлась жена, прятал пишущую машинку. Таким образом, никто не мог заподозрить, чем он занимается. Ведь у каждого человека есть свой тайный, заповедный сад. Для него этим садом было сочинительство. Исходя из этого, продолжал Фредерик, он и не пытался опубликовать роман, у него не было никакого желания посвящать в свои секретные дела посторонних. Зная историю библиотеки отвергнутых рукописей, он прямо туда и отдал свою рукопись. Но Дельфине не давал покоя один вопрос: почему он подписал роман своей фамилией? Ведь его в любое время могли обнаружить на полке и увидеть имя автора. Между этой подпольной жизнью и риском разоблачения была какая-то неувязка. Хотя… возможно, Пик был уверен, что никто не станет раскапывать эти завалы в глубине библиотеки. Это ведь как бутылка с письмом, брошенная в море. Написать книгу и где-то оставить ее… Кто знает, может, в один прекрасный день ее и обнаружат.

Дельфину мучил еще один вопрос: Магали объяснила ей, что авторы обязаны лично приносить свои рукописи. Не странно ли, что человек, так упорно хранивший свою тайну, подчинился этому требованию? Может, он был знаком с Гурвеком, ведь они прожили рядом больше пятидесяти лет. И если да, то какие отношения их связывали? А может, библиотекари обязаны хранить профессиональную тайну подобно врачам, предположил Фредерик. Или же Анри Пик просто буркнул, выложив на стол свой роман: «Жан-Пьер, я надеюсь, ты не проболтаешься, когда придешь ко мне на пиццу…» Конечно, для тайного литературного гения звучит не слишком изысканно, но вполне могло быть и так.

Дельфина и Фредерик с большим удовольствием перебирали всевозможные гипотезы, пытаясь раскрыть романтическую подоплеку этого романа. Внезапно автора «Ванны» посетило озарение:

– А что, если мне описать эту историю – все перипетии нашего открытия?

– Ну конечно, прекрасная мысль!

– Я мог бы назвать ее «Рукопись, найденная в Крозоне».

– Да, это удачная параллель[15].

– Или, например, так: «Библиотека отвергнутых рукописей». Тебе нравится?

– Еще того лучше! – одобрила Дельфина. – И вообще, меня устроит любое название, лишь бы ты опубликовал эту книгу в моем издательстве, а не в «Галлимаре».

8

Тем вечером хваленый роман был на устах у всех обитателей дома Десперо. Фабьенн находила его очень личным: «Он все-таки кажется автобиографическим, да и действие происходит в наших краях…» Дельфина же старалась не думать об интимной стороне романа. Она очень надеялась, что и Мадлен ничего такого не заподозрит, иначе, не дай бог, вдова запретит его публикацию. Когда-нибудь, позже, у них еще будет время покопаться в жизни Пика и определить, есть ли в книге какие-то личные мотивы. Поразмыслив, молодая издательница решила рассматривать замечание матери как поощрение; если книга нравится, всегда стремишься узнать побольше: что́ в ней подлинно, что́ автор пережил на самом деле? Литература гораздо чаще, чем другие, изобразительные виды искусства, возбуждает в людях нездоровое любопытство – жадный поиск «интима». Леонардо да Винчи, в отличие от Гюстава Флобера с его Эммой, никогда не мог бы сказать: «Джоконда – это я!»

Конечно, сейчас еще рано было предвосхищать события, однако Дельфина уже понимала, что читатели неизбежно будут копаться в личной жизни Анри Пика. От такой книги можно ожидать любых сюрпризов, она это чувствовала, хотя и не могла уверенно прогнозировать ее судьбу. Случается, издателя, убежденного в том, что он нашел будущий бестселлер, постигает полный крах, но бывает и наоборот: книга, от которой ничего особенного не ждали, вызывает настоящий фурор. Сейчас Дельфине предстояло главное – добиться от вдовы Пика согласия на публикацию. Фредерик, смеха ради, величал ее ПИКовой дамой, однако Дельфине было не до веселья, она-то понимала серьезность ситуации. Фредерик пытался ее успокоить:

– Ну с какой стати она будет упираться? Ведь это же так приятно – обнаружить, что ты провела свою жизнь, сама того не подозревая, рядом с эдаким Пицджеральдом…

– Да… конечно… Но ведь это такой шок – вдруг узнать, что твой муж был совсем другим человеком.

Дельфина побаивалась, что ее сообщение потрясет Мадлен. Ведь та утверждала, что ее муж никогда ничего не читал. И все же в каком-то смысле Фредерик был прав: эта новость сулила вдове большие деньги. Да и услышать ей предстояло не о существовании соперницы, а всего лишь о романе[16].

9

Ближе к полудню Дельфина и Фредерик позвонили в дверь мадам Пик. Она тут же отворила и пригласила их войти. Опасаясь с порога приступать к главному, они немного поболтали о погоде, затем осведомились о состоянии больной подруги Мадлен, которую та вчера навещала. Фредерик, задавший ей этот вопрос, очень неумело притворялся, что это его интересует, и Мадлен подозрительно спросила:

– А что, вас это и вправду заботит?

– …

И в ответ на смущенное молчание сказала:

– Ладно, пойду-ка я приготовлю чай.

Вдова исчезла в кухне, что позволило Дельфине испепелить своего спутника яростным взглядом. С влюбленными иногда случается такое: они вдруг начинают видеть друг друга словно в кривом зеркале. Фредерик стал для Дельфины воплощением социофобии, а сам он смотрел на нее как на выскочку с неумеренными амбициями.

Дельфина торопливым шепотом сделала ему выговор:

– Нашел время изображать заботу о больных! Она любит искренность в отношениях, это же слепому видно!

– Я просто хотел создать атмосферу доверия, вот и все. А ты не притворяйся святой. Я уверен, что ты уже отпечатала договор.

– Я?! И вовсе нет. Он еще у меня в компьютере.

– Ну конечно, я был в этом уверен, я ведь тебя знаю как облупленную. И сколько же ты собираешься предложить ей за авторские права?

– Восемь процентов, – с легким смущением ответила Дельфина.

– А за аудиовизуальные?

– Пятьдесят на пятьдесят – классический вариант. Как думаешь, по этому роману можно снять фильм?

– Да, и притом шикарный. А может, удастся даже сделать американский ремейк. Например, такой: действие происходит где-нибудь в Сан-Франциско, среди пейзажей, окутанных легкой туманной дымкой…

– А вот и карамельный чай! – объявила Мадлен, внезапно войдя в гостиную и прервав взволнованное обсуждение условий договора. Могла ли она вообразить, как далеко зашли в мечтах ее гости, уже возмечтавшие о Джордже Клуни в роли ее покойного мужа?!

Фредерик, которого, как и накануне, раздражало звонкое тиканье часов, спрашивал себя, можно ли ясно соображать при таком звуковом сопровождении. Он тщетно пытался думать в краткие промежутки между секундами, – это было все равно что пробираться между струйками в дождливый день. И решил: пускай говорит Дельфина, у нее лучше язык подвешен.

– Вам знакома библиотека Крозона? – начала девушка.

– Ну еще бы! Я и Гурвека хорошо знала, бывшего библиотекаря. Славный был человек и работу свою обожал. Но почему вы спрашиваете? Хотите, чтобы я взяла там какую-нибудь книжку?

– О, вовсе нет. Я заговорила об этой библиотеке, потому что в ней есть одна особенность; может, вы даже о ней слышали?

– Нет, ничего такого я не знаю. И вот что, хватит ходить вокруг да около, скажите наконец, что вам от меня надо. Мне ведь не так уж много осталось жить, – добавила Мадлен своим саркастическим тоном, который приводил ее гостей в замешательство и не позволял насмешливых улыбок.

И тогда Дельфина начала рассказывать ей о библиотеке, все еще не решаясь подступиться к главному. «Интересно, зачем эта девица явилась ко мне – неужели только для того, чтобы поведать историю местной библиотеки, когда она и без того всем известна?» – недоуменно думала Мадлен. Этот проект с отвергнутыми рукописями ее не удивлял, от Гурвека всего можно было ожидать. Вдова отозвалась о нем как о страстном библиофиле только из вежливости и уважения к его памяти. На самом деле она считала его слегка тронутым. Люди говорили, что он очень образованный, но сама Мадлен видела в нем вечного подростка, не способного жить, как взрослые. Всякий раз при встрече он напоминал ей поезд, сошедший с рельсов. Кроме того, она еще кое-что знала о нем. Знала его жену. Окружающие судачили о причинах ее бегства, но Мадлен-то было доподлинно известно, почему жена покинула Гурвека.

«Если хочешь чего-то добиться от человека, нужно его заморочить долгими разговорами», – думала Дельфина. И она сыпала подробностями этой библиотечной истории, выдумывая их прямо на ходу. Фредерик восхищенно пялился на нее, спрашивая себя, почему она сама не пишет романы. Ей удавалось расцвечивать прошлое такими яркими красками, словно она видела все собственными глазами, а не жила за сто верст отсюда. Чувствовалось, что ею движет искренний, вдохновенный порыв. Наконец Дельфина приступила к главному, начав расспрашивать об Анри. Вдова отвечала так, словно муж был еще жив. Взглянув на Фредерика, она сказала: «Вы сидите в кресле Анри, – пока он был жив, оно принадлежало только ему. Бывало, вернется домой поздно вечером, устроится в нем и отдыхает от трудов праведных. А я любила глядеть, как он сидит там, задумчивый такой, и ему это было приятно. Нужно вам сказать, что работал он без передышки. Однажды я решила сосчитать, сколько же пицц вышло из-под его рук. Думаю, не меньше десяти тысяч. Это вам не пустяк. Ну так вот, ему было хорошо в этом кресле…» Фредерик привстал было с места, но Мадлен его удержала: «Сидите, молодой человек, это все равно не поможет, его уже не вернуть».

Сейчас эта старая женщина, вначале показавшаяся им жесткой и ироничной, выглядела гораздо более человечной, даже трогательной. Говоря о покойном муже, она не скрывала правды, а правда была в том, как больно быть вдовой. Дельфина даже заколебалась: что, если разоблачение Анри Пика станет для Мадлен чересчур сильным потрясением? В какой-то миг она встретилась взглядом с Фредериком, прочитала в его глазах ту же мысль и почти уже решила отказаться от своей затеи.

– Но почему вы так подробно расспрашиваете меня о прошлом? – спросила Мадлен.

Ее вопрос остался без ответа. В комнате воцарилось неловкое молчание; Фредерику даже показалось, что бодрое тиканье часов стало как-то слабее отдаваться у него в голове, а может, он просто начал к нему привыкать.

Наконец Дельфина ответила:

– В этой библиотеке отвергнутых рукописей найдена книга, написанная вашим мужем.

– Моим мужем? Да вы шутите!

– На ней стоит имя Анри Пика, а другого Анри Пика, насколько мне известно, не существует. И потом, он ведь жил в Крозоне, так что все указывает на него.

– Вы говорите, мой Анри написал книгу? Честно говоря, меня это удивляет. Он и мне-то никогда не написал ни слова. И ни одного стишка. Нет, это невозможно. Я даже представить себе не могу, чтобы он – и написал книгу!..

– И все-таки это именно он. Может, он тайком писал в ресторане, по утрам?

– И вот еще: он никогда не дарил мне цветы!

– А… какое это имеет отношение? – удивленно спросила Дельфина.

– Ну… не знаю… это я так, вообще…

Фредерик как раз нашел вполне убедительной эту аналогию с цветами. Видимо, Мадлен придавала ей какое-то магическое значение, словно цветочные лепестки являли собой визуальное воплощение писательского таланта.

10

Старуха снова заговорила, но было ясно, что она им не верит. А вдруг какой-то человек, написавший книгу, взял да и поставил на обложке имя ее мужа, скрылся под чужой фамилией?

– Это невозможно. Гурвек принимал рукописи только из рук в руки. И дата появления книги относится к самому началу создания библиотеки.

– Вот уж кому я не верю, так это Гурвеку! Откуда вы знаете, – может, он сам взял да и прикрылся именем моего мужа?

– …

Дельфина растерянно молчала. В конце концов, Мадлен не так уж не права. Ведь до сих пор ничто, кроме фамилии на обложке, не доказывало авторства Анри Пика. Но тут в беседу вступил Фредерик.

– Ваш муж любил Россию, – напомнил он. – Вы сами нам об этом сказали.

– Да, ну и что с того?

– А в его романе рассказывается о великом русском поэте. О Пушкине.

– Это еще кто такой?

– Пушкин. Его мало читают во Франции. И нужно действительно очень любить русскую культуру, чтобы…

– Ну, это уж вы хватили! Если он назвал пиццу «Сталин», это вовсе не значит, что он был знатоком вашего Пушекина. Нет, ей-богу, вы оба какие-то странные!

– Самое лучшее, если вы прочтете этот роман, – решительно сказала Дельфина. – Я уверена, что вы услышите в нем голос вашего мужа. Знаете, это довольно распространенное явление, когда у человека есть тайная страсть, но он не желает разделять ее с окружающими. Может, и у вас есть такая?

– Чего нет, того нет. Я вот люблю вышивать, но даже не подумала бы скрывать это от Анри!

– Ну а другие тайны? – настаивал Фредерик. – Вы ведь наверняка что-нибудь да утаили от мужа за всю вашу жизнь. У каждого из нас есть свои секреты, правда?

Мадлен не нравилось, что разговор принял такой оборот. Да кем они себя возомнили? И эта история с романом… не верит она им, вот ни на столечко! Анри – писатель? Нет, это смеху подобно! Даже меню на грифельной доске перед рестораном, и то всегда писала она. Так мог ли он рассуждать о каком-то там русском поэте? И еще вдобавок история любви… Верно, они оба так и сказали. История любви – и Анри, ну и ну! Да он ни разу не написал ей ни одной нежной записочки. А уж придумать целый роман – нет, такого и быть не может! Единственные написанные им слова неизменно касались снабжения пиццерии: «Не забудь купить муку», «Вызови плотника, пусть починит стулья», «Закажи кьянти». И такой человек написал целый роман?! Мадлен в это не верила, но житейский опыт подсказывал ей, что люди иногда преподносят самые невероятные сюрпризы. Сколько раз она слышала истории о «двойной жизни».

И она стала припоминать, чего же Анри не знал о ней самой. О ее заветных тайнах. Обо всем, что ей удалось скрыть от него или изобразить в ложном свете. Ему были известны ее вкусы и пристрастия, родственники, жизнь до замужества, но остальное так и осталось при ней. Он ничего не знал про ее ночные кошмары и мечты о несбыточном; не знал о любовнике, которого она завела в 1972 году, и о том, как она горевала, расставшись с ним навсегда; не знал, как она мечтала родить второго ребенка, хотя утверждала обратное, а правда была в том, что ей никак не удавалось забеременеть. Словом, чем больше Мадлен размышляла, тем больше убеждалась, что муж не так уж много знал о ней. И потому вынуждена была сказать себе, что история с романом тоже вполне может оказаться правдивой. В недавнем разговоре она исказила образ Анри: да, он, конечно, не читал книг и вроде бы не интересовался литературой, но следует признать, что у него был свой, особый взгляд на жизнь. И еще она ценила в нем определенное душевное благородство: он никогда не осуждал людей с ходу и никогда не спешил высказывать о них свое мнение. Это был человек, во всем свято соблюдавший меру, он жил в ладу с убеждением, что мир можно понять, только глядя на него со стороны. И Мадлен, мысленно приукрашивая портрет мужа, постепенно приходила к мысли, что вообразить его в роли писателя не так уж и трудно.

А через несколько минут она и вовсе сказала себе: почему бы и нет? Да, это сомнительно, но вполне возможно. И, кроме того, следует принять во внимание еще одно: ей пришелся по душе этот возврат к прошлому. Она была готова поверить чему угодно, лишь бы это помогло снова встретиться со своим Анри, – так некоторые люди увлекаются спиритизмом. А может, он вообще оставил этот роман специально для нее? Чтобы вновь появиться в ее жизни – вот так, неожиданно. И сообщить, что он все еще с ней. Может, этот роман – как бы способ шепнуть ей о своем присутствии, напомнить, что их общее прошлое еще живо. И тогда Мадлен спросила: «Я могу прочитать его книгу?»

11

На обратном пути в Морга Фредерик пытался развеять уныние своей возлюбленной. Все не так уж плохо, и нет ничего страшного в том, что им не удалось сразу обсудить возможность публикации. Старушку нельзя торопить, нужно дать ей время попривыкнуть к такой ошеломляющей новости. Как только она прочтет роман, у нее не останется никаких сомнений в авторстве мужа. И она поймет, что эта книга не может долго оставаться в тени. Она, конечно, будет лопаться от гордости и сознания, что была спутницей жизни такого писателя; сможет уверять всех, что она-то и вдохновила его на творчество. Выступать в роли музы великого человека приятно в любом возрасте.

12

Читатели всегда так или иначе узнают себя в любой книге. Чтение – это возбуждающий и чисто эгоистический процесс: мы бессознательно ищем то, что близко нашей душе. Авторы могут сочинять самые причудливые, самые фантастические истории, – все равно найдутся читатели, которые скажут: «Просто невероятно, вы же описали мою жизнь!»

Что касается Мадлен, это чувство было вполне объяснимо. Кто знает, а вдруг этот роман действительно написан ее мужем? И она жадно, как никто, вчитывалась в текст, ища в нем отзвуки их жизни. Правда, ее несколько удивила манера описания Бретани, явно поверхностная для такого стопроцентного бретонца, как он. Наверно, этим он хотел подчеркнуть, что антураж не имеет большого значения, что главное – передать сокровенность чувств, точность эмоций. А эмоций там было хоть отбавляй. Ее поразили чувственные, чтобы не сказать эротические, пассажи романа. Мадлен всегда считала Анри внимательным, но, в общем-то, приземленным человеком, добродушным, но отнюдь не романтичным. А в романе героев связывали тонкие, изысканные чувства. И все было так грустно! Вот они пылко обнимаются перед тем, как расстаться навсегда. Вот касаются друг друга в безнадежном томлении. А вот автор, говоря о последних часах любви, прибегает к красивой метафоре: медленно догорающая свеча, агония пламени, которое отчаянно сопротивляется гибели; оно уже как будто совсем угасло, но нет, вспыхивает снова и снова, продолжая дарить надежду.

Как же это ее муж мог скрывать в себе такие бурные чувства?! По правде говоря, чтение романа вернуло Мадлен к началу их собственной любовной истории. Теперь она ясно вспоминала ее. Вспоминала, как в то лето, когда ей исполнилось семнадцать, родители на целых два месяца увезли ее на север Франции, в гости к родственникам. А они с Анри уже были влюблены друг в друга, и разлука казалась им страшным горем. И они весь день не размыкали объятий, чтобы крепче запомнить свою любовь, и клялись постоянно думать о ней. С годами тот день напрочь стерся в памяти Мадлен. А ведь он оказался самым важным, – долгая разлука лишь укрепила их чувства. И, встретившись вновь, уже в сентябре, они пообещали друг другу никогда больше не расставаться.

Мадлен была растрогана до глубины души. Значит, муж сохранил в сердце этот страх потерять ее, а позже выразил это на страницах своего романа. Она не понимала, почему он решил не показывать ей хотя бы отрывки, но у него наверняка были на то причины. Да, теперь совершенно ясно: книгу написал именно Анри. И Мадлен, забыв о прежних сомнениях, с радостью окунулась в эту новую реальность.

13

Едва закончив чтение, Мадлен позвонила Дельфине. От волнения у нее даже сел голос. Она попыталась сказать, что роман написан прекрасно, но не смогла этого выговорить. И просто попросила молодую пару приехать к ней завтра.

А ночью, проснувшись, она стала перечитывать некоторые страницы, открывая наугад. Значит, вот оно как: Анри вернулся к ней через два года после смерти, словно хотел сказать: «Не забывай меня!» Да она и не забывала. То есть почти не забывала: она часто думала о нем. Но, честно говоря, она уже привыкла жить одна. Все нахваливали ее душевную силу, мужество, с которым она перенесла утрату, но это было не так уж и трудно. Она заранее приготовилась к фатальному исходу и встретила его почти спокойно. Так уж человек устроен: даже самое страшное он принимает легче, чем предполагал. И вот теперь Анри возвращается к ней на страницах этого романа.

При следующей встрече с молодыми людьми Мадлен попыталась облечь в слова то, что чувствовала:

– Странно все-таки, что Анри вернулся ко мне вот так… Мне все кажется, что я его до сей поры и не знала.

– О нет, вы не должны так говорить, – возразила Дельфина. – Просто он держал это в тайне, потому что был неуверен в себе.

– Вы так думаете?

– Да. Или же он не рассказывал вам о романе, чтобы сделать сюрприз. Но, поскольку никто не захотел издать книгу, он и спрятал ее подальше. А потом, когда Гурвек открыл свою библиотеку отвергнутых рукописей, сказал себе, что для нее это самое надежное место.

– Ну, может, и верно. Я в этом мало что смыслю, но, по-моему, роман прекрасный. И история того поэта тоже очень даже интересная.

– Вы правы, роман и вправду замечательный, – повторила Дельфина.

– Я так думаю, что он вдохновлялся нашей двухмесячной разлукой, это когда нам было по семнадцать лет, – добавила Мадлен.

– Ах, вот как! – воскликнул Фредерик.

– Да. Но вообще-то, он там многое изменил.

– Ну естественно, – успокоила ее Дельфина. – Это же роман. Но раз вы говорите, что узнали в нем себя, значит теперь не может быть никаких сомнений?

– Никаких.

– А вы как будто еще колеблетесь?

– Ох, не знаю… Я прямо сама не своя…

– Как я вас понимаю! – сказала Дельфина, поглаживая руку Мадлен.

После долгой паузы старуха продолжала:

– Муж оставил у нас на чердаке целую кучу картонных коробок. Но я не могла туда лазить. Когда он умер, Жозефина поднялась и заглянула в них.

– Жозефина – это ваша дочь? – спросила Дельфина.

– Да.

– И она нашла там что-то интересное?

– Да нет. Она мне сказала, что в них главным образом бухгалтерские книги и прочие документы нашей пиццерии. Но надо бы поискать получше, она ведь только заглянула туда наскоро, да и ушла. Может, он оставил какое-то объяснение или еще одну книгу.

– Верно! Хорошо бы все это просмотреть, – подтвердил Фредерик и удалился, якобы в туалет. На самом деле он решил оставить Дельфину наедине с Мадлен, так как догадывался, что сейчас девушка заговорит с ней об издании романа. Он побродил по дому, заглянул в спальню. И заметил там пару мужских носков, наверняка принадлежавших Анри. Фредерик подумал: «Интересно, будет ли какая-нибудь женщина хранить мои носки после того, как я умру?» С минуту он разглядывал их, и в его воображении родился образ Пика. Он походил на Бартлби, героя Мелвилла[17]. Этот скромный переписчик упорно избегал активного участия в жизни и без конца твердил о том, что предпочитает ничего не делать. Он стал символом неприятия реальной действительности. Фредерику всегда нравилась эта личность, отринувшая социальные контакты, – она-то и вдохновила его на создание «Ванны». Вот и о Пике можно было сказать то же самое. В его поведении угадывался отказ от мира людей, словно его влекло к царству тьмы, к бегству от эпохи, где каждый жадно стремится к свету.

Часть четвертая

1

По коридорам издательского дома уже пронесся слушок о неведомом шедевре. Дельфина сразу поняла, что сейчас нужно говорить о найденной книге как можно меньше, – таким образом вокруг нее удастся создать атмосферу тайны, которая быстро обрастет совсем уж невероятными подробностями. Дельфину расспрашивали, о чем этот роман, но она отвечала коротко: автор – умерший писатель-бретонец. Некоторые фразы обладают свойством прерывать нежелательный разговор.

2

Фредерик делал вид, что ревнует: «Ты теперь занята одним только Пиком. А моя постель тебя больше не интересует?» Дельфина утешала его – когда словами, когда телом. Она одевалась так, как он желал, – чтобы он раздевал ее так, как желала она. Их взаимное влечение не нуждалось в искусственных ухищрениях, чтобы сохранять свой накал, и физическая любовь по-прежнему являла собой самую сладостную из бесед. С первой их встречи время бежало все быстрее, в этом ускорении минуты мелькали так, что некогда было вздохнуть, а усталость казалась недостижимым горизонтом. Случались и другие мгновения – когда нужно было облекать чувства в какие-то слова. Ревность Фредерика к Анри Пику часто проявлялась в нелепых капризах. Дельфину раздражали эти ребяческие выходки ее друга. Видимо, от чересчур усердного писательства человек впадает в детство. Когда Фредерик изображал непонятого гения, у нее прямо руки чесались встряхнуть его как следует. На самом же деле Дельфине были даже приятны эти страхи. Она чувствовала, что нужна этому человеку, а его слабости… это ведь не врожденные пороки, а скорее легкие, вполне извинительные недостатки! Фредерик только притворялся хрупким и беспомощным; за его метаниями скрывалась немалая сила. И для того, чтобы писать, он нуждался в обоих этих противоречивых качествах. Он чувствовал себя потерянным и угнетенным, но его сердце питалось вполне реальным честолюбием. И еще одна интересная деталь: Фредерик ненавидел назначенные встречи. Ничто так не угнетало его, как необходимость повидаться с кем-то по делу, ведь для этого нужно идти в кафе, вступать в диалог. Он находил идиотским сам этот способ общения, когда человеческие существа сходятся в условленном месте, дабы за час или два обговорить какие-то проблемы. Он предпочитал беседовать с городом, иными словами – ходить. Отработав первую половину дня за письменным столом, он бродил по улицам, стараясь объять взглядом все окружающее, особенно женщин. Когда ему попадался какой-нибудь книжный магазин, его охватывала острая горечь. Он входил, осматривал это про́клятое место, наводящее уныние на любого, кто пишет и публикует романы, и сознательно растравлял себя, ища глазами «Ванну». Разумеется, его книги давно уже нигде не было, но ведь могло так случиться, что хозяин магазина забыл вернуть ее издателю или предпочел оставить на полке? Фредерик просто искал доказательство ее существования, терзаясь сомнениями: вправду ли она была опубликована? И чтобы убедиться в этом, ему понадобилась жестокая пощечина реальности. Однажды он повстречал на улице свою бывшую подружку Агату. Они расстались пять лет назад – целая вечность! Увидев ее вновь, он мысленно вернулся в ту пору, когда был совсем другим человеком. Агата знала Фредерика незавершенного – нечто вроде черновика. С тех пор она стала еще красивее, как будто рядом с ним ей невозможно было расцвести в полную силу. Их разрыв не стал драмой – скорее, он совершился «по обоюдному желанию»; эта холодная формулировка означает негласный договор между партнерами, подразумевающий в конечном счете констатацию взаимного охлаждения. Они неплохо ладили между собой, но, расставшись, больше никогда уже не встречались. Перестали звонить друг другу, обмениваться новостями. Им не о чем было говорить. Они любили, потом перестали любить, вот и все. А теперь им неизбежно предстояло затронуть настоящее. «Ну, что ты поделываешь?» – спросила Агата. Фредерику очень хотелось ответить: «Ничего», но все-таки он не удержался и небрежно сказал, что работает над вторым романом. Агата встрепенулась: «Вот как? Значит, у тебя уже вышла одна книга?» Казалось, она была рада услышать, что он осуществил свою мечту; ей и в голову не приходило, как больно его ранили эти слова. Если уж эта женщина, которую он так любил, с которой прожил почти три года и даже теперь отчетливо помнил запах ее подмышек, не знала о выходе «Ванны», значит его постиг сокрушительный провал. Он пробормотал, что очень рад этой неожиданной встрече, торопливо попрощался и ушел, не задав Агате ни единого вопроса. А она подумала: надо же, совсем не изменился, по-прежнему воображает, что он пуп земли. Ей было невдомек, что он обижен. Но эта обида имела особый характер – чисто нарциссический; она затронула самую заветную струну его души. В каком-то смысле Фредерик отказывал Агате в праве не знать, что он опубликовал роман. И важность, которую он придавал этому факту, настолько ошарашила его самого, что он предпочел оборвать разговор. Потом ему все же захотелось догнать ее. К счастью, Агата шла медленно, – хоть в этом-то она не изменилась. Была у нее такая привычка – ходить неторопливо, как некоторые читают книгу, не пропуская ни строчки. Нагнав девушку, он несколько секунд шагал рядом, поглядывая на нее со стороны, прежде чем окликнуть. Агата испуганно вздрогнула: «Ой, как ты меня напугал!» – «Ну извини, я просто вдруг подумал, что мы слишком быстро расстались. Ты ничего не рассказала о себе. Хочешь, давай сядем где-нибудь и выпьем кофе?»

3

Мадлен все-таки трудно было смириться с мыслью, что муж скрывал от нее свою страсть к сочинительству. Его прошлое приняло совсем иную окраску, – так меняется портрет или пейзаж, стоит взглянуть на них под другим углом. Ей было не по себе, она даже подумывала: не пойти ли на обман? Ведь можно объявить: она, мол, знала о том, что Анри пишет книгу. И кто бы посмел это опровергнуть?! Хотя нет, так поступать негоже. Она обязана с уважением отнестись к его молчанию. Но почему, почему же он молчал? Эта рукопись вырыла целую пропасть между ними. Мадлен понимала, что такую книгу за пару недель не напишешь, это должно было занять месяцы, а то и годы. Значит, он изо дня в день жил с этой историей в голове. И по вечерам, когда они лежали в их общей супружеской постели, тоже, наверно, думал о своем романе. А с ней, с Мадлен, он обсуждал только их общие, повседневные проблемы с клиентами или поставщиками. Ее мучил и другой вопрос: неужели Анри и впрямь желал издать свой роман? Ведь принес же он его в библиотеку, вместо того чтобы взять да выбросить. Значит, надеялся, что книгу прочтут… но в этом Мадлен не была уверена. Откуда ей знать, чего он хотел или не хотел? Все теперь покрыто мраком неизвестности. В какой-то момент она подумала, что издание книги поможет хоть отчасти воскресить мужа. А это главное. О нем заговорят, и он снова будет все равно что живой. В этом ведь и состоит задача творческих личностей – бороться со смертью, создавая произведения искусства. И потом… вдруг это только начало? Вдруг в жизни ее Анри откроются еще какие-то свершения? Не исключено, что он был одним из тех людей, чья значимость обнаруживается только после смерти. С тех пор как он умер, она ни разу не поднималась на чердак. Анри сваливал туда картонные коробки и прочий хлам, копившийся годами. Она даже не знала точно, что там хранилось. А Жозефина в последний приезд лишь мельком заглянула на чердак. Нет, нужно поискать как следует, может, она там найдет еще один роман? Но подняться наверх было сложно, пришлось бы вставать на табурет, а у нее не хватит на это сил. И Мадлен подумала: его это, наверно, устраивало, он мог хранить на чердаке все, что хотел, зная, что я туда не доберусь. Значит, ей нужна помощь Жозефины. Заодно она наконец расскажет дочери о романе, написанном ее отцом. До сих пор Мадлен не решалась заговорить с ней об этом. Они вообще нечасто беседовали, но такой сенсационной новостью ей, конечно, следовало поделиться раньше. А причина ее молчания была проста: история с романом позволила Мадлен измыслить новые отношения с мужем, отношения, связывающие только их двоих, и она не хотела приобщать к ним дочь. Однако нельзя же было вечно держать ее в неведении, ведь книга скоро выйдет из печати. Жозефина наверняка отреагирует, как и она сама, иными словами, тоже придет в изумление. А этого Мадлен побаивалась еще по одной причине: реакции дочери ее утомляли.

4

С момента развода Жозефина, в свои пятьдесят с лишним лет, пребывала в безнадежном отчаянии. Она не могла произнести и двух фраз подряд, не всхлипывая. Несколько лет назад от нее ушли – почти одновременно – обе дочери и муж. Дочери – потому что решили жить своей жизнью, а муж – потому что решил пожить без нее. И вот, отдав им всю себя, во имя их счастья, как ей казалось, она вдруг очутилась в полном одиночестве. Последствия этого эмоционального шока вылились в депрессию, временами перераставшую в агрессию. Грустно было видеть, как эта женщина, которую всегда отличали веселая непосредственность и энергия, погрузилась в глубокую меланхолию. Это состояние могло бы стать преходящим, поправимым, но Жозефина не могла с ним справиться: боль все крепла, все прочнее внедрялась в сердце, разрушала тело, накладывала горькие морщины на лицо. К счастью, Жозефина любила свою работу. Она держала магазин женского белья и проводила в нем все дни напролет, словно в коконе, защищавшем ее от безжалостного внешнего мира. Ее дочери переселились в Берлин и открыли там ресторан; Жозефина изредка навещала их. Бродя по этому городу, современному и вместе с тем еще не залечившему раны прошлого, она поняла, что с потерями можно сладить, не стараясь забыть их, а, наоборот, принимая как данность, и что можно построить счастье даже на былых страданиях. Увы, такое легче сказать, чем сделать, а людям на это отпущено гораздо меньше времени, чем городам. Жозефина часто говорила с дочерьми по телефону, но это ее не утешало: она хотела видеть их. Время от времени ей звонил бывший муж, спрашивал, как она живет, но это звучало так же принужденно, как обслуживание покупателя после оплаты товара, только здесь речь шла о супружеском разрыве. Он приуменьшал счастье своей новой жизни, тогда как на самом деле был абсолютно счастлив без нее. Разумеется, ему было неприятно вспоминать о пепелище, которое он оставил после себя, но у каждого человека наступает тот критический возраст, когда ему кажется, что для удовольствий осталось слишком мало времени и нужно поскорей наверстать упущенное. Их телефонные беседы случались все реже и реже, а потом и вовсе сошли на нет. Жозефина уже много месяцев не говорила с Марком. Теперь она даже запретила себе произносить вслух его имя – не хотела, чтобы оно звучало в ее устах; это была хоть и крошечная, но все же победа над собственным телом. Увы, он постоянно занимал ее мысли. И сам Марк, и Ренн, где они жили и где он теперь жил с новой пассией. Мужчина, бросивший жену, обязан проявить хоть такую деликатность – переехать подальше. Жозефина считала этот город союзником Марка в ее семейной трагедии. География всегда переходит на сторону победителей, и Жозефина смертельно боялась встретить на улице бывшего мужа, стать невольной свидетельницей его счастья, а потому не выходила за пределы своего квартала – столицы ее горя. К этому добавилась еще и смерть отца. Не сказать чтоб их связывала такая уж близость: Анри был скуповат на ласку. Но он всегда находился рядом, готовый помочь и защитить. В детстве она могла часами сидеть в ресторане, наблюдая, как он готовит пиццы. Он даже сотворил одну, шоколадную, специально для дочери и назвал ее «Жозефина». Девочку завораживала храбрость отца: как это он в одиночку сражается с такой огромной плитой?! И Анри нравилось чувствовать на себе восхищенный взгляд дочери. До чего же легко быть героем в детских глазах! Жозефина часто вспоминала о тех годах, канувших в прошлое: никогда в жизни она больше не войдет ни в одну пиццерию. Ей было приятно, что дочери пекут в своем ресторане бретонские блины для немцев: они как бы подхватили и понесли дальше семейное знамя. Но что оставалось теперь ей самой? Потеря отца лишь усилила боль от обманутой любви. Будь он жив, она прижалась бы к его плечу, и ей стало бы легче. Его сильное тело было надежной защитой от всех бед на свете. Иногда отец приходил к Жозефине в снах, казавшихся почти реальными, вот только он никогда не говорил с ней во время этих ночных появлений. Просто присутствовал в ее сонных грезах, точно так же, как при жизни – в своем успокаивающем молчании. Жозефина ценила в нем эту черту: он не снисходил до осуждения людей. То есть, может, он и думал о ком-то плохо, но не желал попусту тратить на это слова. Другие могли считать Анри угрюмым молчальником, но для нее он был кем-то вроде мудреца, взирающего на мир со стороны. И вот его не стало. Теперь он разлагался на кладбище Крозона. Как и она сама. Она была жива, но смысл ее жизни тоже умер: Марк ее отверг. Мадлен, конечно, огорчил их разрыв, но она не понимала, почему дочь никак не может утешиться. Родившись в бедной, скромной семье и пережив войну, она считала всякие слезливые переживания «современными выдумками». Чем оплакивать измену мужа, надо взять да и наладить новую жизнь. Эти слова приводили Жозефину в ужас. Что плохого она сделала в прежней жизни, если от нее требуют «наладить новую»? С недавних пор она стала посещать близлежащую церковь; религия приносила ей хоть какое-то утешение. По правде говоря, ее привлекала не столько вера в Бога, сколько атмосфера храма. Это было место, неподвластное времени, защищенное от превратностей судьбы. И Жозефина верила не так в самого Бога, как в Его дом. Дочерей беспокоила эта перемена, несовместимая с былым здоровым оптимизмом матери. Они звонили ей из Берлина, уговаривали чаще бывать на людях, вести активный образ жизни, но Жозефина не могла побороть уныние. Почему ее близкие непременно хотят, чтобы она взбодрилась? Человек имеет право страдать от горестей любви. Однако она все же решила порадовать своих подруг и приняла несколько приглашений на свидание. Но всякий раз это было омерзительно. Один из ухажеров, отвозя ее домой на машине, запустил руку ей между ног, неуклюже пытаясь нащупать клитор. И хоть бы для начала поцеловал, так нет, решил обойтись без церемоний! Изумленная такой наглостью – иначе не назовешь, – она резко оттолкнула его. Но он ни капельки не смутился и стал нашептывать ей на ухо самые что ни на есть гнусные сальности, надеясь возбудить хоть этим. И тут Жозефина расхохоталась от всей души. Для нее самой это стало полной неожиданностью, но какой приятной неожиданностью, – давненько она так не веселилась. И, выходя из машины, все еще заливалась смехом. Ее ухажер наверняка клял себя за излишнюю поспешность: зря он взялся щупать ее в первый же вечер, хотя и вычитал где-то, что женщины это обожают.

5

По дороге к матери Жозефина размышляла над ее словами: «Ты должна срочно ко мне приехать!» Мадлен не захотела объясняться по телефону, лишь коротко сказала, что ничего страшного не произошло. Такое случалось крайне редко, – Мадлен никогда ни о чем не просила дочь, они вообще разговаривали нечасто. Это был наилучший способ избежать разногласий или стычек. Молчание – вот самое надежное средство от раздоров. Мадлен утомляли причитания дочери, а Жозефине так хотелось, чтобы мать хоть как-то проявила свою любовь к ней – обняла, например. Внешняя холодность старшей из них вовсе не говорила о равнодушии, здесь сказывался возраст. Любви меньше не становилось, ее только выказывали не так щедро.

Приезжая в Крозон, Жозефина спала в своей бывшей детской. И всякий раз ее одолевали воспоминания: она снова видела себя хитрющей девчонкой, ершистым подростком или соблазнительной девушкой. Все эти Жозефины проходили перед ее мысленным взором, как на смотринах. А в доме ровно ничего не менялось. И сама Мадлен выглядела по-прежнему – женщиной без возраста. Вот и сегодня все было как всегда.

Жозефина чмокнула мать в щеку и с места в карьер спросила: что за срочные дела такие? Но та ответила не сразу – сперва приготовила чай, потом неторопливо уселась и, наконец, сказала:

– Я узнала кое-что новое о твоем отце.

– О господи! Только не говори мне, что у него объявился внебрачный ребенок.

– Да нет, вовсе нет.

– А что же тогда?

– Выяснилось, что он написал роман.

– Папа… роман? Ерунда какая-то!

– И тем не менее это правда. Я его прочитала.

– Да он никогда ничего не писал. Даже на поздравительных открытках я всегда видела только твой почерк. И на всех других тоже. И ты хочешь меня уверить, что он написал целый роман?!

– Говорю тебе: это правда.

– Ну, все ясно, знаю я этот метод. Ты считаешь, что я в глубокой депрессии, и говоришь незнамо что, лишь бы встряхнуть меня как следует. Я читала об этом в одной статье; «мифотерапия», вот как это называется.

– …

– Я только не пойму, чем тебе-то мешает, что я все вижу в черном цвете? Запомни наконец, что это моя жизнь, и только моя. Ты вот у нас всегда такая веселая, все тебя обожают за твой распрекрасный характер. Ну и слава богу, а я на тебя не похожа, уж извини! Да, я слабая, пугливая, мрачная личность.

Вместо ответа Мадлен поднялась, взяла рукопись и протянула ее дочери.

– Ну, ты закончила свое представление? Вот он, этот роман.

– И… что же это? Поваренная книга?

– Нет, именно роман. История любви.

– История… любви?

– Да. И теперь ее хотят издать.

– Что-о-о?

– Издать. Подробности я тебе расскажу попозже.

– …

– А сейчас я хочу, чтобы ты поднялась на чердак. Ты уже мельком заглядывала туда, но ничего не искала, а теперь, если покопаешься как следует, может, там и найдется еще что-нибудь эдакое….

Жозефина не ответила, она как завороженная глядела на первую страницу рукописи. Сверху было написано имя ее отца – Анри Пик. А посредине – название:

Последние часы любовного романа

6

Жозефина долго сидела в немом изумлении, разрываясь между неверием и испугом. Мадлен поняла, что поиски на чердаке начнутся не скоро, – дочь уже погрузилась в чтение первых страниц романа. И это притом, что она вообще читала книги очень редко, а точнее, никогда. Она предпочитала женские глянцевые журналы или желтую прессу. Последним серьезным произведением, которое она удостоила своим вниманием, была книга Валери Триервейлер «Благодарю за этот миг»[18]. Вот этот сюжет был ей очень близок! Она жадно читала исповедь несчастной отвергнутой женщины о том, как та боролась с несправедливой судьбой. Ах, если бы она, Жозефина, могла написать такую же книгу о Марке!.. Жаль, что это ничтожество никого не интересует. Конечно, она считала, что бывшая подруга президента Франсуа Олланда зашла слишком далеко, но эта женщина не заботилась о том, что́ о ней подумают. Рассказ о своих страданиях, как бы он ни походил на месть, стал для нее важнее собственного имиджа. Она была камикадзе любви и предпочла спалить все дотла, вместе со своим прошлым. Только такое острое горе может сподвигнуть женщину на эту предельную откровенность, и Жозефина всем сердцем сочувствовала ей. Она и сама временами переходила эту опасную границу в беседах со своими подругами, надоедая им непрестанными жалобами и интимными излияниями. Такие бурные чувства невольно ведут к искажению действительности, и ненавидимый мужчина становится черным злодеем, монстром, чья жестокость соразмерна лишь с отчаянием покинутой женщины; он существует для нее лишь таким, каким она его описала или представила себе.

Итак, Жозефина увлеченно читала книгу. Она не узнавала в ней голос своего отца, но могла ли она вообразить, что он вообще способен был написать книгу?! Нет. И, однако, то, что она сейчас ощущала, было отзвуком другого чувства, которое ей трудно было определить точно. При жизни отца ей часто казалось, что она не может проникнуть в его мысли. Он казался ей каким-то загадочным, и это ощущение усилилось за последние годы, после того как он вышел на пенсию. Он мог часами сидеть, глядя на море, словно что-то замкнулось в нем. В конце дня он шел в кафе, сидел там за кружкой пива в компании завсегдатаев, но никогда не выглядел пьяным. Всякий раз, как он встречал на улице знакомого, Жозефина замечала, что они особо и не разговаривают – так, перебрасываются какими-то невнятными словами; она была уверена, что эти посиделки в кафе главным образом помогали отцу развеивать скуку. Но теперь ей казалось, что за его умолчаниями и стремлением напрочь отгородиться от мира скрывалась, быть может, поэтическая натура.

Жозефина сказала, что эта история напоминает ей фильм Клинта Иствуда «Мосты округа Мэдисон».

– Чей фильм? Какого еще округа? – удивилась ее мать.

– Ладно, не важно…

– Так ты слазишь на чердак?

– Да.

– Ну давай поднимайся.

– Я прямо опомниться не могу от всего этого.

– Да и я тоже.

– Вот так живешь и не знаешь, что у людей на уме, особенно у мужчин, – вздохнула Жозефина, не в силах забыть хотя бы на пару минут о собственной несчастной судьбе.

Наконец она встала и пошла за скамеечкой, без которой нельзя было подняться на чердак. Встав на нее, она откинула люк и с трудом, согнувшись в три погибели, забралась в этот пыльный закуток дома. Первым делом ей бросилась в глаза деревянная лошадка с гнутыми полозьями, на которой она качалась в детстве. А вот и ее школьный письменный столик. Она и забыла, что родители заботливо сохранили все, относившееся к прошлому. Выбрасывать старую рухлядь было не в их характере. Жозефина нашла всех своих кукол, отличавшихся общей странностью: на них не было никакой одежды, одни только трусики. «С ума сойти, неужели я уже тогда увлекалась нижним бельем?» – подумала Жозефина. Чуть дальше она обнаружила целую стопку кухонных фартуков отца. Вся его трудовая жизнь воплотилась в этих лоскутах материи. А вот и картонки, о которых говорила мать. Она открыла первую попавшуюся и уже через несколько секунд сделала потрясающее открытие.

Часть пятая

1

Дельфина разъясняла суть проекта торговым представителям издательства «Грассе». Этим мужчинам и женщинам предстояло объехать Францию и сообщить книготорговцам о скором выходе в свет книги с такой загадочной судьбой. Для молодой издательницы эта первая публичная презентация была наиважнейшим тестом: ее коллеги еще не читали роман, и ей было интересно, как они отреагируют на происхождение рукописи. Она попросила директора издательства Оливье Норá дать ей немного больше времени, чем обычно, чтобы как можно подробнее рассказать историю романа. Именно этот «роман романа» должен был произвести нужный эффект. И директор, конечно, охотно разрешил; он так же, как Дельфина, пришел в восторг от этого проекта. Несколько раз он изумленно переспрашивал: «Значит, ты была в отпуске у родителей и обнаружила там библиотеку отвергнутых книг? Фантастика!..» Обычно этот в высшей степени элегантный господин держался невозмутимо, как английский лорд, но тут он изменил себе – сидел, потирая руки с простодушной радостью мальчишки, выигравшего в шарики у приятелей.

Дельфина сияла от счастья: наконец-то она могла представить роман Пика на суд коллег. В тот день она надела туфли на высоких каблуках, так что ее было видно отовсюду, – казалось, будто она парит над залом. Дельфина говорила с мягкой, но непреклонной уверенностью человека, абсолютно убежденного в том, что открыл миру редкостного автора, который скрывался за личностью покойного владельца пиццерии. Собравшиеся, не колеблясь, решили поддержать продвижение книги; было решено организовать невиданную по размаху рекламную кампанию, какой не удостаивался еще ни один первый роман. «Мы все в нашем издательстве твердо верим в успех!» – объявил Оливье Нора. Один из распространителей сообщил, что знает о существовании этой библиотеки в Бретани: ему довелось прочесть о ней в какой-то статье, только это было очень давно. Сабина Рише, ведавшая распространением книг в районе Турени, страстная любительница американской литературы, напомнила присутствующим о романе Ричарда Бротигана, который натолкнул его на мысль о создании библиотеки. Она обожала эту книгу-эпопею, нечто вроде road book[19], повествующую о том, как попасть в Мексику; ее сюжет позволил автору иронически описать Калифорнию 1960-х годов. Жан-Поль Энтховен[20], писатель и сотрудник «Грассе», начал расточать похвалы эрудиции Сабины. Та залилась краской смущения.

Дельфине никогда еще не приходилось участвовать в такой презентации. Чаще всего, на этих собраниях царила скучная школьная атмосфера, где каждый прилежно записывал какие-нибудь сведения о планируемой книге. Но на сей раз все было совершенно иначе. Ее засыпали вопросами. Какой-то человек в узком, не по фигуре, костюме спросил:

– А как у вас обстоят дела с рекламой?

– Мы привлечем к этому жену автора, восьмидесятилетнюю бретонку, женщину с большим чувством юмора. Она ничего не знала о тайной деятельности своего мужа, и могу вас заверить, что ее стоит послушать, когда она об этом говорит.

– А есть у него другие книги? – спросил тот же человек.

– Как будто нет. Жена и дочь перерыли все коробки, где он хранил свои вещи, и никаких рукописей больше не обнаружили.

– Но зато, – вмешался Оливье Нора, – они сделали другое важное открытие, не правда ли, Дельфина?

– Да. Они нашли книгу Пушкина «Евгений Онегин».

– А какое это имеет значение? – спросил другой сотрудник.

– Да ведь именно Пушкин и есть главный герой романа! В книге, найденной его дочерью, Анри Пик подчеркнул некоторые фразы. Надо будет взять у нее эту книгу и просмотреть – может, он оставил в ней еще какие-нибудь пометки, а может, выделенные отрывки помогли ему что-то выразить в своем романе.

– У меня есть предчувствие, что нас ждут новые сюрпризы, – объявил Оливье Нора, стремясь подогреть всеобщий интерес.

– «Евгений Онегин» – это замечательный роман в стихах, – подхватил Жан-Поль Энтховен. – Мне его подарила, несколько лет назад, одна русская дама. Очаровательная женщина и, вдобавок, необыкновенно эрудированная. Она пыталась мне объяснить красоту пушкинского языка. Но ни один перевод не в силах ее отразить.

– А этот ваш Пик говорил по-русски? – спросил еще один распространитель.

– Мне это неизвестно, но он обожал Россию. Даже создал новую пиццу, которую назвал «Сталин», – добавила Дельфина.

– И вы хотите, чтобы мы использовали этот аргумент, предлагая книготорговцам его роман? – с усмешкой бросил тот же человек, вызвав громовой хохот в зале.

Собрание закончилось не скоро: обсуждение столь необычного романа заняло много времени. Остальным книгам, которые предстояло выпустить той же весной, присутствующие уделили гораздо меньше внимания. Такое часто бывает, когда издатель решает судьбу книг: далеко не каждая имеет шансы привлечь его внимание. Пристрастия издателя – вещь капризная, у него есть любимые и нелюбимые детища. Роман Пика обещал стать для «Грассе» сенсацией весеннего выпуска и внушал надежду, что его успех продлится и в летние месяцы. Оливье Нора не хотел ждать до сентября, то есть до начала нового литературного года, когда книгам присуждаются главные осенние премии. Обычно это слишком бурный, агрессивный период, и он опасался, что роман расценят не как прекрасное произведение, а как попытку создать литературную сенсацию а-ля Ромен Гари[21]. Все начнут доискиваться, кто укрылся под этим именем – Анри Пик, тогда как искать-то нечего. Невероятной была лишь сама история обнаружения рукописи в таких условиях. Но иногда приходится верить и в такие невероятные истории.

2

Эрве Маруту воспользовался короткой паузой в обсуждении, чтобы затронуть вопрос, который считал очень важным. Вот уже много лет он колесил по восточным районам Франции, выезжая туда трижды в неделю, и за это время свел дружбу со многими владельцами книжных магазинов. Он знал вкусы каждого из них, что позволяло ему прицельно выбирать для показа книги в каталогах «Грассе». Продвижение книг – очень важное звено в издательском процессе, связь на личном уровне с реальностью, притом часто с реальностью трагической. «С каждым годом все больше владельцев закрывают свои магазины, – сказал он, – соответственно, и мои маршруты сокращаются, как шагреневая кожа. Что нас ждет в будущем?»

Люди, боровшиеся за распространение книг, восхищали Маруту. Вместе они противостояли новому, современному миру, который был не лучше и не хуже прежнего, но, похоже, больше не считал книгу главной ценностью современной культуры. Эрве нередко встречался со своими конкурентами и особенно тесно подружился с Бернаром Жаном, сотрудником издательской группы «Ашетт». Они часто останавливались в одних и тех же отелях, заказывали одинаковые комплексные обеды «специально для торговых агентов», предлагаемые в отелях сети «Ибис». И вот недавно, за десертом, пышно именуемым «Фарандола», Эрве упомянул Пика, на что Бернар Жан ответил: «Странно как-то – издавать отвергнутого писателя!» Об этом эпизоде, имевшем место именно в тот момент, когда один из них смаковал нормандский торт, а другой – шоколадный мусс, Эрве Маруту и рассказал на собрании в «Грассе». Он всегда успевал раньше других предвосхищать события.

Поэтому он и спросил у Дельфины:

– Может, и в самом деле рискованно издавать книгу, объявляя при этом, что ее нашли на полке с отвергнутыми текстами?

– Ничуть не рискованно, – ответила издательница. – Вспомните длинный список шедевров, не принятых в свое время издателями. Я подготовлю вариант такого перечня, и это будет наш ответ скептикам.

– Верно сказано! – со вздохом произнес кто-то в зале.

– И потом, у нас нет никаких сведений, что Пик куда-то отсылал свою рукопись. Лично я полагаю, что, написав роман, он отнес его прямиком в библиотеку.

Эта последняя фраза в корне изменила настрой зала. В самом деле, вполне вероятно, что рукопись вообще не предназначалась для печати и никакому здательству не пришлось отказывать автору. Хотя проверить это было трудно: издательства не хранят в своих архивах списки забракованных текстов. Дельфина была готова уверенно и решительно отвечать на любые вопросы, она не хотела, чтобы у слушателей осталась хоть капля сомнения в успехе проекта. И она заговорила о красоте этого поступка – отказа от публикации, от любого признания и славы. «Вы должны представлять его книготорговцам как гения, укрывшегося в тени! – заключила она. – В наше время, когда все стремятся получить признание любой ценой, не гнушаясь никакими средствами, вдруг появился человек, который долгими месяцами шлифовал свое произведение, заранее обреченное на безвестность».

3

После этого собрания Дельфина решила подготовить некоторые материалы, подтверждающие ее мысль о том, что отказ в издании никоим образом не может свидетельствовать о качестве книги. Так, одним из самых одиозных стал отказ напечатать «В сторону Сванна» Марселя Пруста. Журналисты и критики написали об этом позорном промахе столько аналитических статей, что из них можно было бы составить огромный том, куда большего объема, чем сам роман. В 1912 году Марсель Пруст был известен главным образом своим пристрастием к великосветскому обществу. Вероятно, поэтому его и не принимали всерьез. Люди относятся с бо́льшим почтением к творцам-отшельникам и охотнее хвалят молчунов и болящих. Но разве нельзя быть одновременно гениальным писателем и игривым селадоном? Достаточно прочитать любой абзац из первой главы романа «В поисках утраченного времени», чтобы оценить его литературные достоинства. В ту пору в литературный комитет издательства «Галлимар» входили такие знаменитые писатели, как Андре Жид. Есть сведения о том, что он только бегло просмотрел, а не прочитал книгу; что он a priori был настроен против автора, а тут еще наткнулся на выражения, которые счел неуклюжими[22], и на фразы, которые назвал «мучительно длинными, как бессонница». Не принятый всерьез и отвергнутый, Пруст был вынужден опубликовать роман за свой счет. Позже Андре Жид признал отказ напечатать роман самой страшной ошибкой NRF[23]. А «Галлимар» поспешил исправить свой просчет и все-таки опубликовал Пруста. В 1919 году второй том цикла – «Под сенью девушек в цвету» – получил Гонкуровскую премию; с тех пор прошел почти целый век, а Пруст, отвергнутый поначалу издателями, по-прежнему считается одним из величайших писателей современности.

Можно было бы привести и другой показательный пример – «Сговор остолопов» Джона Кеннеди Тула. Автор, измученный постоянными отказами издать книгу, покончил с собой в 1969 году, в возрасте тридцати двух лет[24]. В качестве эпиграфа к своему роману он выбрал известную, отмеченную провидческой иронией фразу Джонатана Свифта: «О появлении истинного гения в этом низменном мире можно узнать по тому, как дружно все дураки объединяются против него». Почему же столь яркая книга, с ее острым, своеобразным юмором, не нашла своего издателя?! Мать Тула после смерти сына долгие годы добивалась исполнения его мечты. И ее упорство было вознаграждено: в 1980 году книга стала достоянием общественности и получила громкое международное признание. Этот роман считается классикой американской литературы. История самоубийства автора, доведенного до отчаяния невозможностью пробиться к читателям, несомненно, способствовала его посмертной славе. Шедевры часто сопровождаются такими романтическими историями – романом о романе.

Дельфина старательно записала эту информацию, на случай если ей будут слишком настойчиво докучать разговорами об отказах, якобы полученных Пиком. Заодно она собрала дополнительные сведения о Ричарде Бротигане. Она часто слышала, как авторы – в частности, Филипп Женадá[25] – ссылаются на этого писателя, но до сих пор не удосужилась его прочесть. Иногда люди составляют себе представление об авторе только по названию его книги. Вот и Дельфина, услышав о «Частносыскном романе 1942 года», стала воспринимать Бротигана как alter ego инспектора Марлоу, только в хипповом варианте. Эдакий коктейль из Богарта и Керуака[26]. Однако, прочитав Бротигана, она обнаружила в его книге удивительную тонкость, юмор, иронию с легким налетом меланхолии. Теперь она нашла в нем сходство с другим американским писателем, которого недавно открыла для себя, – Стивом Тесичем, автором романа «Кару»[27]. Но при этом она понятия не имела о том, что Бротиган был увлечен Японией – страной, занимавшей важное место как в его жизни, так и в творчестве. В своем дневнике он написал 29 мая 1976 года фразу, особо отмеченную Дельфиной:

Все японские женщины настолько соблазнительны,

что остальных следовало бы топить при рождении.

Возвращаясь к истории отверженных рукописей, следует сказать, что Бротиган также хлебнул горя, получая в издательствах отказ за отказом. Прежде чем стать знаменем целого поколения, идолом всех хиппи, он прожил несколько лет почти в нищете. Ему нечем было заплатить даже за проезд в автобусе и приходилось три часа идти пешком, чтобы встретиться с очередным издателем; есть тоже было нечего, пока кто-нибудь из приятелей не покупал ему сэндвич. И все эти тощие годы были отмечены регулярными отказами издателей. Никто не верил в его талант. Тексты, которые впоследствии ждал такой громкий успех, удостаивались лишь беглого презрительного взгляда. Идея создания библиотеки отвергнутых рукописей несомненно родилась в этот период, когда его слова встречали всеобщее презрение. Уж он-то прекрасно знал, как живется непонятому художнику[28].

4

Чем ближе была публикация книги и чем восторженней к ней относились книготорговцы и критики, тем сильнее Дельфину одолевал страх. Впервые в жизни она испытывала такой стресс. Молодая издательница всегда тратила много сил и нервов на свои проекты, но история с романом Пика привела ее в непривычное возбуждение: ей казалось, что это поворотный момент ее жизни.

Каждый вечер Дельфина звонила Мадлен и спрашивала, что нового. Она всегда предпочитала личные контакты со своими авторами, но сейчас ей почему-то особенно хотелось быть рядом с вдовой писателя. Похоже, Дельфину одолевали недобрые предчувствия. Нужно было подготовить старую женщину к предстоящему «выходу на сцену», но вместе с тем девушка боялась внести в ее устоявшуюся жизнь хаос, какого она и предвидеть не могла. Иногда ей становилось совестно, и она начинала жалеть, что уговорила Мадлен согласиться на публикацию романа мужа. Вся история этого издания шла вразрез с привычными правилами работы, – за ней скорее стоял вызов судьбе, а может быть, даже неуважение к воле автора.

А Фредерик тем временем маялся со своим романом. В период надвигавшихся литературных бурь ему было трудно подыскивать нужные слова – и не только для работы: он не мог понять, какими словами успокоить Дельфину. Отсутствие вдохновения отравляло все вокруг них, ввергая молодую пару в полное расстройство чувств. Приключение в Крозоне, поначалу такое волнующее, даже веселое, мало-помалу оборачивалось чем-то гнетущим, если не сказать грозным. Теперь они реже занимались любовью, чаще ссорились. Фредерик был не в духе, целыми днями сидел дома, бесцельно кружа по квартире в ожидании своей подруги, словно ее приход мог подтвердить существование других людей в мире. С недавних пор ему ужасно хотелось стать центром всеобщего внимания – так ребенок пускается на глупые шалости, чтобы родители занялись им. Поэтому он холодно объявил Дельфине:

– Да, забыл тебе сказать, я тут встретил свою бывшую пассию.

– Вот как?

– Совершенно случайно, на улице. И мы зашли в кафе.

– …

Дельфина не нашлась с ответом. Не то чтобы она ревновала, но ее удивил откровенно злорадный тон, которым Фредерик сообщил эту новость, – он подчеркивал значимость события. А что же произошло на самом деле? Да собственно говоря, ничего. Когда Фредерик догнал Агату и предложил посидеть в кафе, она ответила, что ей некогда. Он расценил этот отказ как второе оскорбление. Что было глупо: она ведь вполне любезно разговаривала с ним. Но Фредерик все видел теперь в ложном свете и счел оба невинных ответа Агаты демонстрацией презрения. Хотя девушка вполне могла спешить на какую-нибудь встречу, и уж точно не была виновата, что роман ее бывшего любовника не наделал достаточно шума, чтобы она о нем узнала. Увы, Фредерик не желал принимать это спокойно: возможно, его ярость была первым предвестием паранойи.

– Ну и что, хорошо посидели? – спросила Дельфина.

– О да! Проговорили часа два, я и не заметил, как время пролетело.

– А почему ты мне это рассказал?

– Хотел, чтобы ты была в курсе, вот и все.

– Ну ладно, только у меня сейчас полно других забот, я сама не своя. И есть из-за чего, ты же знаешь. Так что мог бы и поберечь меня…

– А что я такого сказал?! Просто встретил бывшую подружку, я же не переспал с ней!

– Ну и ладно, а теперь я пойду, мне надо лечь.

– Как, уже?

– Да, я совсем вымоталась.

– Ну вот, я так и знал!

– Что ты знал?

– Что ты меня больше не любишь. Ведь ты меня больше не любишь, Дельфина?

– С чего ты взял?

– Ты даже не даешь себе труда обидеться!

– А ты считаешь, что это и называется любовью?

– Да, именно так! И на самом деле я все выдумал, чтобы проверить…

– Проверить – что?

– Я действительно встретил ее на улице. Но мы с ней не сидели в кафе.

– Ничего не понимаю. Где тут правда, а где вымысел?

– Я просто хочу, чтобы мы поссорились.

– Поссорились? Тебе нужно, чтобы я ради твоего удовольствия грохнула об пол вазу?

– Ну, хотя бы!..

Дельфина подошла к Фредерику со словами: «Ты с ума сошел!» И она действительно с каждым днем все больше убеждалась, что с ним творится неладное. Ей и раньше было известно, что жить с писателем нелегко; но она любила Фредерика, очень любила, она полюбила его с первого взгляда. И поэтому сказала:

– Значит, ты хочешь ссоры, любимый?

– Да!

– Ладно, только не сегодня, у меня совсем нет сил. Но это будет скоро, любимый. Очень скоро…

И оба знали, что она всегда держит свои обещания.

5

Молодая издательница уповала на триумф книги, желая его так страстно, что утратила сон и покой, но могла ли она предвидеть все последствия своего открытия?! Нет, это было просто невозможно. Даже ее пылкое воображение, открытое самым дерзновенным мечтам, никогда не смогло бы предугадать невероятные события, которые ждали их в ближайшем будущем.

Началось с шума, поднятого в средствах массовой информации. Все печатные издания смаковали эту историю, которую называли «выходящей за рамки возможного». Они, конечно, передергивали, но наше время склонно к раздуванию фактов. Не прошло и нескольких дней, как роман Пика занял центральное место в литературной жизни страны. Роман и, конечно, вся история его создания и публикации. Газеты и журналы жадно ухватились за этот богатый сюжет и выжимали из него все, что могли. Один из журналистов, приятель Дельфины, осмелился даже на такое странное сравнение:

– Это прямо как последний Уэльбек.

– Да неужели? А почему ты так думаешь? – спросила она.

– «Покорность» – самый громкий успех Мишеля. Она даже затмила его гонкуровский роман[29]. Но это наименее удачная из его книг. Я просто не смог ее дочитать. Нет, в самом деле: все, кто любит Уэльбека, признали, что этот опус сильно уступает предыдущим. Ведь он обладает исключительным даром романиста, а тут… ну просто никакой истории. Даже несколько хороших страниц о сексуальности или одиночестве – это перепевы старого, только написано много хуже.

– Ты что-то очень уж придирчив, мне кажется.

– Вовсе нет; все сразу кинулись его читать, так как основная идея романа была просто блестящей. Уже через два дня после выхода книги о ней заговорила вся Франция. Даже у президента Республики спросили во время интервью: «Вы будете читать Уэльбека?» Ну а по размаху рекламной кампании издатели переплюнули самих себя. Рейтинг романа держится только на общественной полемике, просто потрясающе!

– Это случается всякий раз, как он выпускает новую книгу. И люди толкуют его произведения вкривь и вкось, но все равно он необычайно талантлив.

– Да не в том дело! Написав «Покорность», Уэльбек миновал стадию традиционного романа. Он опередил других писателей, создав новую литературную территорию, где текст уже не имеет значения: главное – раскрыть основную, самую яркую идею. Идею, которая заставит о себе говорить.

– И какое отношение это имеет к Пику?

– Его книга не так скандальна, не так блистательна и, в общем, написана далеко не литературным гением, но о ней все говорят, не придавая ни малейшего значения тексту. С таким же успехом ты могла бы опубликовать каталог «ИКЕА». Честно говоря, книжка-то не очень хороша. В ней есть длинноты, банальности. Единственная по-настоящему интересная часть – это агония Пушкина. В общем, это роман о бессмысленной гибели поэта.

Дельфина не разделяла мнения журналиста. Разумеется, сказочный коммерческий успех романа Пика был связан с привходящими обстоятельствами, но она не думала, что это все объясняет. К ней приходили отзывы читателей, которых книга по-настоящему растрогала. Да она и сама считала текст замечательным. Но в одном отношении ее знакомый был прав: люди говорили не столько о книге, сколько о тайне Анри Пика. Множество журналистов названивали Дельфине, пытаясь разузнать побольше о скромном хозяине пиццерии. Некоторые из них уже начали розыски с целью восстановить все этапы его жизни. Каким он был? В какой период своей жизни написал эту книгу? Отчего не пожелал опубликовать ее? Все эти вопросы требовали объяснения. И конечно, правда об авторе «Последних часов любовного романа» неизбежно должна была выйти наружу.

6

Один успех влечет за собой другой: когда цифра продаж романа превысила сто тысяч экземпляров, многие газеты вновь заговорили о нем, называя феноменом. И всем не терпелось взять интервью у «вдовы», обогнав коллег. До сих пор Дельфина благоразумно держала ее в тени, скупо отмеряя информацию и тем самым побуждая людей выдумывать всякие небылицы. Теперь же, когда книгу уже прочли, когда все о ней узнали, настало время подогреть интерес публики, направив его на ту, что была спутницей жизни Анри Пика.

Дельфина выбрала для этого передачу «Книжный мир»[30]. Ведущий программы Франсуа Бюнель добился у нее эксклюзива на следующем условии: это будет запись беседы с глазу на глаз, в Крозоне. Мадлен категорически отказалась ехать в Париж. Бюнелю, конечно, временами приходилось брать интервью вдали от своей студии, но тогда его собеседниками были Пол Остер или Филип Рот[31], ради которых не жаль слетать и в Соединенные Штаты. Однако сейчас он был в восторге оттого, что перехватил у других это сенсационное интервью: наконец-то можно рассчитывать на какие-нибудь новые откровения. В конце концов, почти за каждым писателем скрывается женщина.

Накануне отъезда в Бретань издательница почти не спала. Среди ночи она внезапно вздрогнула, как от толчка, села на кровати и спросила у Фредерика, что случилось. Он ответил: «Да ничего, любимая, ровно ничего». Но Дельфина так и не сомкнула глаз, просидев на диване в гостиной до рассвета.

7

Несколько часов спустя она, в сопровождении съемочной группы, позвонила в дверь Мадлен Пик. Старая женщина даже представить себе не могла, что столько людей предпримут такую дальнюю поездку ради ее скромной особы: в группе была даже гримерша. Мадлен сочла это полной глупостью, проворчав: «Я же не какая-нибудь Катрин Денев». Тщетно Дельфина объясняла ей, что перед телесъемкой всем положено гримироваться; старуха заупрямилась. Она хотела выглядеть естественно, и, вероятно, это было к лучшему. Гости поняли, что старая бретонка не позволит навязывать ей что бы то ни было. Франсуа Бюнель попытался умаслить ее, расточая комплименты убранству гостиной, для чего ему пришлось напрячь все свое воображение. В конечном счете он понял, что уместнее всего поговорить с ней о ее прекрасной родной Бретани. Попутно он упомянул о нескольких бретонских авторах, но выяснилось, что Мадлен никого из них не знает.

Началась запись. Бюнель сделал вступление, рассказав еще раз историю обнаружения романа. Он говорил с неподдельным энтузиазмом, но при этом тактично воздерживался от чрезмерных дифирамбов автору. Ведущие литературных передач должны находить золотую середину между восхвалением писателя, которого представляют с экрана, и тактом, импонирующим серьезной публике, которая предпочитает сдержанность дешевому фиглярству. Затем он обратился к Мадлен:

– Добрый день, мадам!

– Называйте меня просто Мадлен.

– Здравствуйте, Мадлен! Можно вас спросить: где мы находимся?

– Но… вам это хорошо известно. Какой странный вопрос!

– О, просто мне хотелось бы, чтобы вы представили эти места нашим телезрителям. Ведь обычно телепередачи снимаются в Париже.

– Ну конечно, у вас все самое интересное там, в Париже. То есть это парижанам так кажется.

– Значит, сейчас… мы находимся…

– У меня дома! В Бретани! В Крозоне!

Мадлен произнесла эти слова чуть громче предыдущих, словно гордость за родной край измерялась напряжением голосовых связок.

Сидя за спиной оператора, взволнованная Дельфина слушала начало беседы. Мадлен держалась на удивление спокойно, – вероятно, она даже не вполне осознавала, что на нее будут смотреть сотни тысяч телезрителей. Да и как вообразить столько народу за одним-единственным человеком, который вас расспрашивает?! Тем временем Бюнель решительно приступил к главной теме:

– Говорят, вы и понятия не имели, что ваш муж написал роман?

– Это правда.

– Вас это сильно удивило?

– Поначалу да, сильно. Я даже не сразу поверила. Но Анри был человеком особенным.

– В каком смысле?

– Не любил болтать попусту. Вот я и думаю: может, он берег слова для своей книги?

– Он ведь держал пиццерию, не так ли?

– Да. То есть мы держали.

– О, простите! Значит, у вас была пиццерия. И вы каждый день работали там вдвоем. Так в какое же время он мог писать?

– Наверняка по утрам. Анри любил выйти из дома пораньше, чтобы все приготовить для полуденных посетителей, но у него могло оставаться немного свободного времени.

– На рукописи нет никакой даты. Нам известно только, в каком году она была передана в библиотеку. Так, может, он работал над книгой долгие годы?

– Может, и так. Тут я ничего не могу сказать.

– Ну а что вы думаете о самом романе?

– О, это прекрасная история.

– А вы не знаете, любил ли он каких-нибудь писателей?

– Да я никогда не видела его за чтением книг.

– Не может быть! Он что же – ничего не читал?

– Что значит «не может быть»? Не стану же я вам врать, в моем-то возрасте.

– А Пушкин? Правда ли, что у вас в доме была найдена книга этого поэта?

– Правда. На чердаке.

– Я должен напомнить, что в романе вашего мужа рассказывается о последней встрече влюбленных, которые решили расстаться, а параллельно – об агонии Пушкина. Агонии ужасной, которая обрекла поэта на адские муки.

– Это верно. Там, в романе, он все время стонет.

– Итак, действие происходит 27 января 1837 года, и раненому, осмелюсь сказать, не повезло умереть сразу. «Жизнь не хотела покидать поэта, она упорно держалась в его теле, причиняя невыразимые страдания» – это я цитирую вашего мужа. Он пишет о крови, струившейся из раны и застывавшей на простыне. И этот образ настойчиво повторяется, напоминая об умирающей любви, которая точно так же исходит кровью, застывающей черными каплями. Великолепно написано!

– Спасибо на добром слове.

– Значит, вы нашли книгу Пушкина?

– Да, как я и говорила. Наверху, на чердаке. В коробке.

– А вам доводилось видеть эту книгу в доме?

– Нет, Анри ведь ничего не читал. Даже газету и ту пролистает да отложит. Он говорил, что там одни только плохие новости.

– Так чем же он занимался в свободное время?

– Да не сказать, что у него было много досуга. В отпуск мы никуда не ездили. Правда, велосипед он очень любил, а особенно «Тур де Франс». Болел за наших, за бретонцев, всем сердцем. Однажды ему повезло увидеть самого Бернара Ино, он прямо в себя не мог прийти. Я его таким счастливым никогда не видала. Чтоб его чем-то поразить, нужно было очень постараться.

– М-да, представляю себе… но, если позволите, вернемся к «Евгению Онегину», роману Пушкина, найденному у вас в доме. Ваш муж подчеркнул там одно место. Разрешите, я вам его прочту?

– Ну давайте, – согласилась Мадлен.

Франсуа Бюнель раскрыл книгу и прочел несколько строк[32]:

Celui qui vit, celui qui pense

En vient à mépriser les hommes.

Celui dont le coeur a battu

Songe aux jours qui se sont enfuis.

L’enchantement n’est plus possible.

Le souvenir et le remords

Deviennent autant de morsures.

Tout cela prête bien souvent

De la couleur aux discussions[33].

– Вам этот пассаж о чем-нибудь говорит? – спросил ведущий после долгой паузы, совсем непривычной для телепередачи.

– Нет, – решительно ответила Мадлен.

– В этом отрывке речь идет о презрении к людям. Ваш муж, если вдуматься, прожил очень скромную жизнь. Он даже не попытался опубликовать свою книгу. Чем это объясняется – может быть, нежеланием уподобляться окружающим?

– Да, он был человек скромный, что верно, то верно. И предпочитал сидеть дома, когда мы не работали. Но зря вы сказали, что он не любил людей. Он никогда никого не презирал.

– А эти слова Пушкина о раскаянии? Может, он сожалел о чем-то, что было в его жизни?

– …

До сих пор Мадлен отвечала на вопросы быстро и уверенно, но тут она заколебалась и промолчала. Пауза затягивалась, и Бюнелю опять пришлось заговорить самому:

– Вы раздумываете над каким-то эпизодом из его жизни или просто не хотите отвечать?

– Это очень личное. А вы задаете столько вопросов… Это что – передача или допрос?

– Ну конечно, всего лишь передача, уверяю вас. Мы просто хотим побольше узнать о вас и о вашем муже. Нам всегда интересно, что за человек скрывается за автором.

– Мне думается, он не хотел, чтобы кто-то это узнал.

– Вы считаете, что в этой книге есть что-то личное? Что она может быть отчасти автобиографической?

– Я уверена, что он вспоминал нашу разлуку, когда нам было по семнадцать лет. Но дальше идет совсем другая история. Может, он ее в ресторане от кого-то услышал. Некоторые клиенты засиживались у нас в ресторане после обеда, пили и рассказывали свою жизнь. Вот как я, бывает, делюсь со своим парикмахером. Так что это я могу допустить. Кстати, я хотела бы его поприветствовать, он будет доволен.

– О, конечно!

– Хотя даже не знаю, смотрит ли он вашу передачу. Ему-то нравятся кулинарные.

– Не беспокойтесь, мы его все-таки поприветствуем, – бросил Бюнель с легкой заговорщицкой улыбкой, надеясь приобщить телезрителя к этой «светской» беседе; правда, в отличие от передач, записываемых в студии, на публике, ему было трудно определить, удалось ли наладить контакт с парикмахером Мадлен, или этот привет с экрана улетел в никуда. Однако ему не хотелось, чтобы интервью перешло в легкую болтовню, чтобы старуха говорила о чем угодно. Он был твердо намерен держаться своего сюжета и все еще надеялся вытащить из нее неизвестную или мало-мальски занятную информацию об Анри Пике. Чтение этого романа неизбежно вызывало у любого человека острый интерес к истории его невероятного происхождения. Наша эпоха вообще скрывает истину за чем угодно, а особенно за фикцией.

8

Теперь в интервью пора было сделать вставку, дабы зрители не утратили интереса к программе. Обычно эту вставку посвящали беседе с владельцем книжного магазина, разделяющего симпатии публики к обсуждаемому автору, но, поскольку сегодняшняя передача была исключительной, журналист взял интервью у Магали Кроз, чтобы узнать побольше о заветном отделении библиотеки, приютившем отвергнутые рукописи.

С той минуты, как Магали согласилась на телесъемку, она пребывала в полном отчаянии. Первым делом она купила в аптеке состав для имитации загара, который окрасил ее лицо в жутковатый цвет – нечто среднее между бледно-желтым и морковным. Затем трижды сходила к парикмахеру (тому самому, которого приветствовала с экрана Мадлен) и каждый раз выбирала стрижку, заставлявшую ее горько пожалеть о предыдущей. В конечном счете она остановилась на варианте с очень странной челкой, безобразно удлинившей ее лицо. Парикмахер же назвал эту челку «шикарной» – он с гордостью произнес это слово, всплеснув руками, словно и сам не мог поверить, что сотворил такой шедевр. И в самом деле, было чему удивляться: в истории причесок никому доселе не приходилось видеть такую стрижку, одновременно затейливую и классическую, футуристическую и старозаветную.

Оставалась проблема одежды. Но ее Магали разрешила сразу, выбрав свой бледно-розовый костюм (на самом деле единственный наряд, достойный такого события). Тут ее ждал неприятный сюрприз: она никак не могла в него влезть и добилась этого только с риском задохнуться. Новый цвет лица, новая стрижка и розовый костюм, извлеченный из недр платяного шкафа, сделали свое дело: она едва узнала себя в зеркале, ну прямо хоть обращайся на «вы» к этой даме! Жозе, ее муж, который все больше худел по мере того, как она толстела (словно им был отпущен один вес на двоих и они распределяли его между собой), прямо остолбенел, увидев преображенную супругу. Ему представился розовый, туго надутый воздушный шар с головой, напоминавшей воронье гнездо.

– Ну, как ты меня находишь? – спросила Магали.

– Н-не знаю… странновато вроде.

– Ох, господи, ну что с тебя взять, понимал бы ты…

Жозе благоразумно ретировался в кухню, спасаясь от урагана. Вообще-то, жена уже давно говорила с ним именно так и не иначе. Они либо молчали, либо объяснялись на повышенных тонах, и звуковой фон их супружеской жизни редко оставался на нормальном уровне. С каких же пор это началось? Трудно определить начало угасания любви. Агония чувств – вещь коварная, она подступает незаметно, но быстро и неумолимо. С рождением сыновей жизнь супругов свелась почти к одной логистике. Они оправдывали взаимное охлаждение гнетом повседневных забот, думая: вот ребята вырастут, и все будет как раньше. Однако «ребята» выросли, покинули отчий кров, а отношения испортились вконец: дом опустел, и между супругами воздвиглась невидимая стена отчуждения, победить которое их усталой любви было не по силам. Мальчики вдыхали жизнь в домашнюю атмосферу, приносили темы для разговоров, обсуждали все на свете. А теперь ничего этого больше не было.

Подождав немного, Жозе решил все-таки вернуться к жене и подбодрить ее:

– Не волнуйся, все пройдет хорошо.

– Ты так считаешь?

– Ну конечно, я уверен, что ты будешь великолепна.

Его внезапная нежность растрогала Магали. Ей пришлось признать, что сердечные чувства – вещь сложная и необъяснимая, настоящие американские горки; в общем, она не знала, что и думать. Под влиянием гнева можно разнести все вокруг в пух и прах, а потом, глядишь, любовь-то никуда не делась, возвращается, как ни в чем не бывало.

Такая же путаница царила в голове у Магали из-за самой телесъемки. По правде говоря, она не очень-то поняла суть передачи и настроилась так, словно ее пригласили поучаствовать в вечерней новостной программе. Для нее «сняться на телевидении» означало: «Меня все увидят на экране!» Ей и в голову не приходило, что она всего лишь озвучит двухминутный сюжет, почти целиком состоящий из съемок библиотеки и комментариев читателей. Столько усилий – и все ради каких-нибудь семнадцати секунд в литературном сюжете, который, даже побив рекорды популярности, будет интересен лишь узкому кругу людей! Журналистка попросила Магали рассказать, как возник замысел создания библиотеки. Та в нескольких словах описала Жан-Пьера Гурвека и восторг, с которым она встретила этот блестящий проект[34].

– К сожалению, успех пришел не сразу. Но с появлением книги месье Пика ситуация в корне изменилась. В библиотеке стало больше посетителей. Люди ведь так любопытны. А тех, кто принес мне свою рукопись, я узнаю еще с порога. Конечно, для меня это дополнительная работа, но…

Магали уже приготовилась к пространным разъяснениям, но тут ее поблагодарили за «ценное свидетельство». Журналистка знала, что сюжет будет коротеньким, и не нуждалась в лишнем материале, который лишь осложнит монтаж. Магали, глубоко разочарованная, тем не менее продолжала вещать, не заботясь о том, работает ли камера. «Даже странно: иногда ко мне приходит до десяти человек разом. Того и гляди, в один прекрасный день к библиотеке подкатит полный автобус японцев!» – говорила она с широкой улыбкой, но ее уже никто не слушал. Хотя она была не так уж не права: людской интерес к этому месту обещал угаснуть не скоро. А пока Магали ушла в свой маленький кабинет и сняла макияж, с унылым смирением старой актрисы, сидящей в гримерке после своего последнего спектакля.

9

Видеосюжет о библиотеке был смонтирован так быстро, что Мадлен смогла его посмотреть прямо во время записи своей беседы с Франсуа Бюнелем. Тот спросил ее, как она к этому относится.

– Прямо невероятно, что тут творится, – сказала Мадлен. – Я слыхала, будто люди рвутся в нашу пиццерию, хотят посмотреть, где он мог писать свой роман, мой муж. Ведь не за пиццей же они туда ходят, теперь-то там блинная.

– А что вы думаете об этом повальном увлечении?

– Я его просто не понимаю. Это ведь всего лишь книга.

– Вы правы, но трудно помешать желанию читателей узнать о ней побольше. Как и журналистам, которые расследуют прошлое вашего мужа.

– Да, я знаю, все они хотят со мной поговорить. Роются в нашей жизни, а мне это не очень-то по нраву. Вот меня попросили с вами побеседовать. Надеюсь, вы довольны. Да и я тоже: скажу, что думаю, и пусть меня оставят в покое. Тут некоторые даже ходят на его могилу, хотя знать его не знали. Это уж никуда не годится. Он ведь мой муж. Я, конечно, довольна, что его книгу читают, но порезвились – и хватит, точка!

Последние слова Мадлен произнесла твердо и решительно. Этого никто не ожидал, но она откровенно высказала то, что было у нее на сердце. Ей действительно не нравился весь этот цирк, устроенный вокруг ее мужа. Франсуа Бюнель упомянул о журналистах, расследующих жизнь Пика; удастся ли им раскопать какие-нибудь сенсации? Некоторые интуитивно чувствовали здесь что-то неладное. Многие[35] вообще полагали, что пиццайоло не мог написать этот роман. Они не знали, кто его создал и почему автор укрылся под именем Анри Пик, но у него, несомненно, были на это веские, хотя пока и неизвестные причины. Интервью с Мадлен, утверждавшей, что ее супруг вел размеренную трудовую жизнь и был малообразован, подтверждало их сомнения. И нужно было сделать все возможное, чтобы найти ключ к этой загадке. А главное, постараться найти первым, обойдя конкурентов.

10

На следующий день после передачи всех поразил ее рейтинг. Он был рекордно высоким – такого не видывали уже много лет, с тех пор как Бернар Пиво вел свои «Апострофы»[36]. А еще через несколько дней книга заняла первое место в списке продаж. Даже в продажах Пушкина, доселе очень мало читаемого во Франции, наметилось некоторое оживление. Сенсация вышла за пределы страны, спрос на книгу все возрастал, особенно в Германии. В суровых экономических условиях, в нестабильной геополитической обстановке искренность Мадлен, вкупе с невероятной историей рукописи, создала условия для оглушительного успеха романа.

Сенсационное интервью, снятое в Крозоне, в корне изменило отношение местных жителей к Мадлен. Покупая продукты на рынке, она всей кожей чувствовала эту перемену: на нее пялились, как на ярмарочного клоуна, и она заставляла себя расточать направо и налево притворно-сладкие улыбки, чтобы скрыть неловкость. Мэр города предложил организовать небольшой прием в ее честь, но тут уж Мадлен встала на дыбы. Пусть скажут спасибо, что она разрешила напечатать книгу своего мужа и выступила по телевидению, но и хватит с них! Даже речи быть не может, чтоб она согласилась еще на какие-то перемены в своей жизни (хотя, вообще-то, сомнительно, что человек сам может это решать).

Столкнувшись с упрямством Мадлен, журналисты решили отыграться на дочери писателя. Жозефина, столько лет прозябавшая в тени и безвестности, расценила этот нежданный интерес к своей особе как подарок судьбы. Наконец-то жизнь позволила ей взять реванш! Когда Марк ее бросил, она почувствовала себя ничтожеством, а тут ее вдруг вывели на авансцену. Журналисты допытывались у нее, как выглядел ее отец, рассказывал ли он ей сказки, когда она была маленькой, – в общем, чем дальше, тем больше; похоже, скоро они начнут спрашивать, что он предпочитал – брокколи или баклажаны. Жозефина, как виртуальная героиня реалити-шоу, готова была поверить в свою исключительность. «Уэст-Франс» прислала к ней журналистку для пространного интервью. Жозефина в себя не могла прийти от изумления. «Самая читаемая газета Франции!» – восхищенно шептала она. А для фотографии, естественно, попросила снять ее перед магазинчиком белья. На следующий же день число ее клиенток удвоилось. Женщины стояли в очереди, чтобы купить бюстгальтер у дочери хозяина пиццерии, который в глубокой тайне от всех написал роман (еще одна из дурацких дорог, какой шла эта странная посмертная слава).

Жозефина вновь начала улыбаться. Теперь она часто расхаживала перед своим магазином, с торжествующей миной человека, выигравшего в «Спортлото». Свои рассказы об отце она варьировала в зависимости от слушателей, повествовала об их взаимной горячей любви, лгала, утверждая, что всегда угадывала в нем богатую внутреннюю жизнь. В конечном счете Жозефина объявила то, что всем и хотелось услышать: ее, мол, совсем не удивило появление романа. Теперь уж она помалкивала – а может, и просто забыла – о своей первой реакции на эту новость. Она успела хлебнуть сладкой отравы известности и теперь хотела испить ее полной чашей (с риском захлебнуться).

И тут судьба преподнесла ей еще одну нечаянную радость – звонок Марка. После своего ухода он еще какое-то время звонил и спрашивал, как она живет, а потом бесследно исчез. Жозефина круглые сутки не расставалась с мобильником, надеясь, что муж позвонит и признается, как он сожалеет о своем уходе. В некоторые дни она десятки раз включала и выключала телефон, проверяя, не сломался ли он, то и дело бессмысленным жестом поднимая его к небу: может, так он вернее поймает сигнал. Но Марк ни разу больше не позвонил. Как он мог разорвать их связь, такую нерасторжимую прежде?! Впрочем, их последние разговоры сводились к лавине упреков (с ее стороны) и попыток уклониться от объяснений (с его), и оба понимали, что эти словесные баталии только причиняют им лишнюю боль.

Есть расхожая поговорка «все проходит», но бывают непреходящие страдания. Жозефине мучительно не хватало Марка – и его присутствия в постели, по утрам, и даже его недостатков, начиная с дурацкой манеры взрываться по любому поводу и вовсе без повода. Жозефина любила теперь все, чего раньше не выносила. Она постоянно вспоминала их первую встречу, рождение дочерей. И прочие образы их семейного счастья, оскверненного таким концом. И ту роковую минуту, когда он ей сказал: «Мне нужно с тобой поговорить». О, эта безжалостная фраза, которая означает, наоборот, что все уже сказано! Итак, все кончилось навсегда. Но вот в магазине зазвонил телефон. Это был Марк, он спрашивал, как дела. Окаменев от изумления, Жозефина молчала, не в силах вымолвить ни звука. Он продолжал: «Я бы хотел увидеться; давай посидим где-нибудь, выпьем кофе?» Да, это был Марк, и он ей звонил, и он хотел с ней увидеться! Жозефина судорожно собиралась с мыслями, спеша выбрать из них одну, только одну, которая воплотилась бы в ее «да». Она записала время и место встречи, повесила трубку. И еще долго стояла неподвижно, тупо глядя на телефон.

Часть шестая

1

Книга продолжила свое триумфальное шествие, заняв первое место в списке бестселлеров и превратившись в героиню дня, с несколькими неожиданными последствиями. Права на перевод тут же были закуплены во многих странах; в Германии, где текст срочно перевели на немецкий, ее ждал оглушительный успех. Журнал «Der Spiegel» посвятил роману длиннейшую статью – целое исследование, в котором Пика причисляли к когорте таких «скрытных» писателей, как Джей Ди Сэлинджер или Томас Пинчон[37]. Мало того, его даже сравнивали с Жюльеном Граком, который отказался от Гонкуровской премии, присужденной ему в 1951 году за «Побережье Сирта». Разумеется, нынешняя ситуация была несколько иной, и все же бретонского автора вполне можно было приобщить к той довольно распространенной категории писателей, которые желают быть читаемыми, но невидимыми. В Соединенных Штатах роман готовились выпустить под названием «Unwanted Book»[38] – странный выбор, говоривший скорее об истории публикации романа, нежели о его содержании. Вот оно – наглядное свидетельство того, что наша эпоха движется к полному господству формы над смыслом.

Кроме того, многие кинорежиссеры проявили интерес к экранизации романа; правда, пока не был подписан ни один договор. Томá Лангманн, продюсер «The Artist», начал уже размышлять над созданием фильма, но посвященного не роману, а биографии его автора; он объявлял направо и налево всем, кто мог оценить его остроумие: «Это будет настоящий БайоПик!»[39] Однако создание сценария, повествующего о жизни Пика, пока еще не представлялось возможным: слишком скудны были сведения о нем самом, а главное, об условиях, в которых он писал свою книгу. Никто не станет смотреть двухчасовой фильм о том, как человек по утрам месит тесто для пиццы и втайне от всех пишет романы. «Созерцательный кинематограф имеет свои границы. Этот сюжет великолепно получился бы у Антониони, с Аленом Делоном и Моникой Витти в главных ролях!» – мечтательно говорил Лангманн. И в конечном счете не принял никакого решения. Хайди Варнеке, немка с бархатным голосом, которая ведала в «Грассе» авторскими правами, продолжала принимать заявки на экранизацию, но не давала на нее согласия. Она считала, что торопиться некуда: лучше одно, зато самое солидное предложение; ввиду растущего успеха книги оно не заставит себя ждать. Про себя Хайди мечтала о Романе Полански; уж она-то знала, что только он один способен создать потрясающий образ человека, запертого в четырех стенах. Этот роман был историей запрета, невозможности отдаться любви, а режиссер «Пианиста» умел отразить на экране физическую и моральную ущемленность как никто другой. Увы, в данный момент Полански был занят: он уже начал снимать свой новый фильм – историю молодой немецкой художницы, погибшей в Освенциме[40].

2

Были и другие последствия, куда более неожиданные. Так, в обществе начали восхвалять счастье быть отвергнутым. Вдруг выяснилось, что издатели не всегда правы: Пик стал новым тому подтверждением. При этом люди как-то упускали из виду, что он, возможно, никогда и не предлагал свою рукопись для публикации, – никаких конкретных доказательств этого не нашлось. Однако на такой волне можно было «серфинговать» сколько угодно. С развитием цифровых технологий все больше и больше авторов выкладывали свои произведения в Сеть, получив отказ в традиционных издательствах. А читающая публика могла создать им успех, как это случилось, например, с серией «After»[41].

Первым, кого посетила эта замечательная маркетинговая идея, стал Ришар Дюкуссе, сотрудник издательства «Альбен Мишель». Он поручил своей ассистентке подобрать для него несколько книг («только не самых плохих!») из числа отвергнутых за последнее время. Бывает ведь так, что издатель колеблется, но в конечном счете отказывает автору в публикации, несмотря на определенные достоинства его книги. Ассистентка позвонила одному из намеченных ею авторов и спросила, сколько раз ему отказали.

– Вы звоните мне именно для этого – чтобы выяснить, сколько отказов получила моя книга?

– Да.

– Странный вопрос.

– Я просто хочу это знать.

– Ну… кажется, около десяти…

– Благодарю вас, – сказала она и повесила трубку.

Десять отказов… нет, это маловато. Нужно отыскать чемпиона среди отказников. Им стал некий Гюстав Орн, автор романа «Слава моего брата», получившего тридцать два отказа! Ришар Дюкуссе тотчас распорядился подписать договор с автором, который счел это предложение глупой шуткой или розыгрышем, для съемки скрытой камерой. Но нет, договор выглядел вполне реальным.

– Я ничего не понимаю. Несколько месяцев назад вы отфутболили мою книгу. Я получил стандартный текст с отказом.

– А теперь мы передумали. Всякий может ошибиться, не так ли? – объяснил издатель.

Через несколько недель книга вышла с яркой врезкой на обложке, где было написано:

Роман, получивший 32 отказа

Эта книга не удостоилась такого громкого успеха, как роман Пика, но цифра продаж превысила двадцать тысяч экземпляров – вполне достойный показатель. Сочинение, отвергнутое столько раз, заинтриговало читателей. В этом было что-то привлекательное, привкус запретного плода. Гюстав Орн, неспособный почувствовать двусмысленность ситуации, вообразил, что его талант наконец-то признан. И, пребывая в этом заблуждении, никак не мог понять, почему издатель отверг его следующую рукопись.

3

Вездесущий и неизменный Жак Ланг, бывший министр культуры, выдвинул предложение учредить «День неизданных авторов»[42]. Таким образом, считал он, можно будет поощрить тех, кто пишет, не надеясь заполучить издателя. В первый же год это событие было отмечено всенародным успехом. По примеру Праздника музыки, также детища Ланга, сотни начинающих писателей и поэтов вышли на улицы, чтобы прочесть свои сочинения или рассказать о них всем, кто хотел их послушать. Опрос, проведенный газетой «Ле Паризьен», подтвердил, что каждый третий француз пишет или хочет писать. «Таким образом, можно сказать, что сегодня у нас больше писателей, нежели читателей», – заключил в своей статье Пьер Вавассер. Бернар Лею, отражавший на RTL[43] успех этого мероприятия, заметил: «В каждом из нас есть что-то от Анри Пика». Успех этой книги, найденной в куче отвергнутых рукописей, согревал душу целой нации, желающей, чтобы ее читали. Огюстен Трапнар воспользовался случаем, чтобы пригласить на радио венгерского философа, специалиста по теории «стирания» – в частности, по творчеству Мориса Бланшо[44]. Но тут случился конфуз: философ так остро воспринимал тему разговора, что разделял свои слова нескончаемыми паузами, словно хотел «стереть» с ленты звукозаписи и себя самого.

Таким образом, имя Пика было у всех на устах, символизируя мечту любого человека прославиться в один прекрасный день благодаря своему таланту. Можно ли верить тем, кто утверждает, что пишет для себя? Слова всегда имеют предназначение, ждут чужого взгляда. А писать для себя самого – все равно что складывать вещи в чемодан, никуда не собираясь ехать. И если роман Пика нравился читателям, то именно историей жизни автора, трогавшей их сердца. Она, эта история, позволяла им уповать на то, что за серенькой внешней оболочкой может скрываться совсем другой человек, супергерой, чей редкостный талант никому не известен, чья скромность – оборотная сторона потаенного литературного дара. И чем меньше было известно об Анри Пике, тем сильнее он завораживал общество. Его биография говорила о самой обычной, ничем не примечательной жизни. Но именно это и вызывало восхищение, порождая множество мифов. И читателям все больше хотелось пройти по его следам, задуматься, стоя над его могилой. Самые пылкие поклонники Пика приезжали на кладбище Крозона. Мадлен иногда заставала их у могилы и, не вникая в намерения этих незваных гостей, решительно выпроваживала оттуда, требуя, чтобы ее мужа оставили в покое. Уж не боялась ли она, что они разбудят мертвого? Мало ли… а вдруг кто-нибудь да проникнет в его тайну!

Те же необычные посетители не обходили своим вниманием и пиццерию, когда-то принадлежавшую супругам Пик. Но неизменно разочаровывались, обнаружив вместо нее блинную. Новые хозяева, Жерар Миссон и его жена Николь, при виде этого наплыва клиентов, сколь неожиданного, столь же и благословенного, решили добавить в меню «пиццу на заказ». Первые попытки закончились полным провалом: блинных дел мастер никак не мог освоить новое блюдо. «Ну вот, теперь я должен делать пиццы – и все из-за какой-то книжки!» – горестно причитал он, беспомощно топчась у плиты. Однако скоро дела в блинной пошли на спад: клиенты хотели главным образом увидеть подвальный этаж, где Пик сочинял свой роман. И Миссон с удовольствием проводил там экскурсии, беспардонно выдумывая истории из жизни Пика, о которой не знал ровно ничего, но каждый месяц расцвечивая их все новыми подробностями. Так создавался роман о романе.

Однажды утром Жерар Миссон раскладывал продукты на полках в подвале и вдруг решил притащить сюда из ресторана маленький столик. Затем он взял стул и уселся. Блинный мастер, в жизни не написавший ни строчки, вообразил, что в этом волшебном месте вдохновение может посетить и его; достаточно лишь сесть за стол перед листом бумаги, взять ручку, и произойдет чудо. Однако чуда не случилось. В голове ни одной мысли, ровно ничего. И ни одна фраза не приходит на ум. Нет, все-таки куда легче печь блины – да что там блины, даже пиццы! Жерар был глубоко разочарован, а ведь он уже несколько дней мечтал стать таким же успешным писателем, как Пик.

В этой непривычной позиции его и застала супруга.

– Ты что тут делаешь?

– Это… это совсем не то, что ты думаешь…

– Ты чего… писателем хочешь заделаться? Ты?!

Николь расхохоталась от всей души и поднялась в зал. Такую реакцию с ее стороны можно было назвать даже нежной, однако Жерар почувствовал себя уязвленным. Значит, жена считает, что он не способен писать или хотя бы размышлять? Больше они к этому эпизоду не возвращались, но он стал первой трещиной в их семейной жизни. Да, время от времени человеку стоит предпринять что-нибудь неожиданное, сойти с протоптанной дорожки, и тогда он доподлинно узнает, что́ думают о нем его близкие.

4

Эта трещина в жизни четы Миссон стала лишь одним из бесчисленных последствий публикации романа Анри Пика. Роман влиял на человеческие судьбы. И разумеется, известность книги повлекла за собой известность библиотеки отвергнутых рукописей.

Магали на протяжении многих лет не уделяла им внимания, но теперь ей пришлось заново организовывать пространство, отведенное этим пасынкам литературы. И если вначале она столкнулась всего с несколькими горе-писателями, то скоро работы стало через край, как будто каждый француз носил под мышкой рукопись. Многие считали, что свое произведение не обязательно приносить самолично, и теперь почта ежедневно доставляла в библиотеку десятки увесистых бандеролей, словно в большое парижское издательство. Захлебнувшись в этом потоке, Магали воззвала о помощи к мэрии, и та открыла пристройку к библиотеке, специально предназначенную для неопубликованных книг. Крозон превращался в Мекку писателей-отказников.

Странно было видеть, как этот провинциальный городишко, с его вековым спокойствием, заполонили призраки писателей, мужчин и женщин, горевших любовью к Слову. Тех, кто привез сюда свою рукопись, легко было распознать с первого взгляда. И кстати, далеко не у всех был побитый вид. Некоторые просто считали «шикарным» оставить здесь хоть какую-то писанину, будь это даже личный дневник. Город принимал все подряд у всех подряд, и этот безумный поток был неиссякаем. Иногда писатели приезжали из совсем уж дальних краев: так, в городе однажды увидели двух поляков, специально прибывших из Кракова, чтобы вручить Магали то, что они считали непонятым шедевром.

Молодой человек по имени Жереми явился в Крозон со сборником новелл и несколькими поэтическими опусами – плодами его творчества за последние месяцы. Ему было лет двадцать, и внешне он слегка походил на Курта Кобейна[45] – та же высокая сутулая фигура, те же светлые волосы, длинные и сальные; однако этот незавершенный alter ego обладал какой-то волнующей аурой. Казалось, Жереми отстал от современности: такие лица можно было увидеть в фотоальбомах 1970-х годов. В его текстах чувствовалось влияние Рене Шара или Анри Мишо. А поэзия, претендующая на звание «ангажированной и интеллектуальной», была непонятна до слез – всем, кроме него самого. Жереми отличала хрупкая незащищенность тех, кому никак не удается найти свое место в жизни и кто вечно скитается в поисках уголка, где можно приклонить голову.

Магали до того устала принимать бесчисленных авторов с их рукописями, что ей случалось проклинать Гурвека за его идиотскую затею. Чем дальше, тем больше она убеждалась в бесплодности этого проекта, видя, что он выливается только в дополнительную работу, которая свалилась на ее плечи. Увидев Жереми, она подумала: ну вот, еще один псих, непризнанный гений, сейчас будет надоедать, как все прочие. Но он вручил ей свой текст с ангельской улыбкой. Его кроткий взгляд никак не сочетался с дикой, запущенной внешностью. В конечном счете Магали смягчилась и, приглядевшись, обнаружила, что паренек необыкновенно хорош собой.

– Я надеюсь, вы не станете читать мою рукопись, – сказал он почти шепотом. – Это… очень личное.

– О, не беспокойтесь! – ответила Магали, слегка покраснев.

Жереми, конечно, понимал, что эта женщина прочтет его рукопись, и прочтет именно из-за его просьбы. Но что с того?! Эта библиотека была островком, где чужое мнение его уже совершенно не волновало. Здесь юноша чувствовал себя легко. Невзирая на внешнюю уверенность, он был по натуре очень робок, но сейчас все же решил остаться еще ненадолго и понаблюдать за Магали. Смущенная пристальным взглядом его голубых глаз, она попыталась принять непринужденную позу. Хотя сразу же, с того момента, как Жереми вошел в библиотеку, почувствовала, что с ним такие фокусы не пройдут. Почему этот парень так на нее уставился? Может, он психопат? Да нет, с виду вроде кроткий, безобидный. Достаточно посмотреть, как он ходит, разговаривает, дышит – словно извиняется за то, что живет на свете. И все-таки в нем чувствуется какая-то притягательная сила. От него трудно оторвать взгляд, он похож на падшего ангела[46].

Молодой человек все еще стоял в зале, не говоря ни слова. Время от времени они с Магали обменивались улыбками. Наконец он подошел к ней:

– Может, посидим с вами где-нибудь в кафе, когда вы кончите работать?

– В кафе?

– Да. Я здесь совсем один. Приехал издалека, чтобы оставить у вас мою рукопись. Я никого тут не знаю… и вот… вы не согласились бы?..

– Хорошо, – сказала Магали, сама удивляясь тому, как быстро, ни секунды не колеблясь, она ему ответила. Ну что ж, назад хода нет: раз она так сказала, значит придется пойти с ним в кафе и выпить по рюмочке. Просто из чистой вежливости, ведь он тут ни с кем не знаком. Впрочем, именно по этой причине он ее и пригласил, а что тут такого? «Ему грустно и одиноко, это сразу видно, вот он и хочет посидеть в кафе со мной вдвоем», – подумала Магали, всесторонне проанализировав эту ситуацию.

5

Несколько минут спустя она послала мужу эсэмэску: «Задержусь, накопилось очень много работы». Она впервые солгала ему – не потому, что раньше могла выбирать между правдой и обманом, просто до этого у нее не было никаких поводов скрывать правду. Но вот незадача: Крозон – город маленький, здесь все у всех на виду. Может, им лучше остаться в библиотеке, после закрытия? У нее есть кабинетик, там они и могли бы… выпить. И все же почему она согласилась? Да потому, что ее соблазнила сама возможность прожить по-настоящему хотя бы один короткий миг. Если она откажется, в ее жизни ничего хорошего больше не будет. Разве она не мечтала о таком вот случае? Она и сама не понимала, что с ней творится. Знала только, что давно уже распрощалась со своими желаниями, со своей сексуальной жизнью. Муж перестал ее волновать; иногда он возбуждался и удовлетворял свое вожделение чисто механически, это было приятно, но напоминало животное спаривание, не отмеченное никакими высокими чувствами. И вот явился красивый молодой человек, который хочет выпить вместе с ней. Сколько же ему лет? Он выглядел моложе, чем ее сыновья. Двадцать? Магали надеялась, что не меньше. Иначе это вообще позорище. Но она не собиралась это выяснять. Ничего не хотела знать о нем, пускай их встреча будет тайной, чем-то нереальным, что не оставит никакого следа в ее последующей жизни. И вообще – что тут страшного, они просто выпьют вместе, вот и все, просто выпьют вместе.

Жереми допивал свое пиво, не спуская глаз с Магали, и она слегка отвернулась, пытаясь скрыть смущение и через силу выдавливая из себя какие-то пустяковые слова, лишь бы нарушить это невыносимое молчание. Но Жереми попросил ее не церемониться: она вовсе не обязана его развлекать. Они могут посидеть и молча, так даже приятнее. Он презирал всякие условности в отношениях между людьми, и в первую очередь вот эту необходимость беседовать, когда остаешься с кем-то наедине. Тем не менее он же и заговорил первым:

– Странная у вас библиотека.

– Почему странная?

– Да вот ваш закуток для отвергнутых книг, разве это не странно? Прямо какое-то про́клятое место, чуть ли не книжная преисподняя.

– Это была не моя идея.

– Ну а ты-то сама что думаешь об этом?

– Ой, я вообще об этих рукописях начисто забыла. А потом вдруг появился роман Пика…

– И ты уверена, что его действительно написал он?

– Ну конечно! Почему бы ему не написать книгу?

– Да потому. Представь себе: вот ты с утра до ночи готовишь пиццы, никогда не читаешь книг, а после твоей смерти вдруг выясняется, что ты накропала целый роман. Разве это не странно?

– Н-ну… не знаю…

– Вот тебе приходилось когда-нибудь делать то, о чем никто не знает?

– Нет…

– А эта библиотека отвергнутых книг – кто ее выдумал?

– Жан-Пьер Гурвек, он и взял меня сюда на работу.

– А сам он писал что-нибудь?

– Не знаю. Я не так уж близко была с ним знакома.

– Сколько же вы проработали вместе?

– Чуть больше десяти лет.

– Значит, на протяжении десяти лет вы с ним сидели бок о бок в четырех стенах, а теперь ты утверждаешь, что не знала его?!

– Ну, в общем… мы, конечно, беседовали. Но о чем он думал… это мне неизвестно.

– Я так понимаю, ты прочтешь мою рукопись?

– Не знаю. Разве что ты сам меня попросишь. Я никогда не заглядываю в книги, которые мне приносят. Надо тебе сказать, многие из них очень плохие. Теперь все воображают себя писателями. Ну а после успеха Пика тексты стали еще хуже. Послушать этих авторов, так все они непризнанные гении. Так мне и объявляют. Меня уже тошнит от всех этих неприкаянных.

– Ну а я?

– Что – ты?

– Что ты подумала обо мне, когда увидела?

– …

– Не хочешь говорить?

– Я подумала: «Какой красавчик!»

Магали сама себе дивилась: неужели она способна так выражаться – просто и откровенно?! А ведь ее вполне мог шокировать этот допрос – но нет, ей хотелось говорить с ним еще и еще и пить до самого утра, в сумасшедшей надежде, что эта ночь не приведет к новому дню, а затеряется в какой-нибудь фантастической петле времени. Магали была человеком прямым и открытым, но никогда не говорила вслух о своих чувствах. Так почему же сейчас она призналась, что считает его красавчиком? Наверно, потому, что это было самое главное ощущение, подавившее все остальные. Беседа с ним доставляла ей удовольствие, но это было ничто по сравнению с желанием, которое поднималось в ней. Как давно она не испытывала такого? Она и сама не помнила – может, вообще впервые в жизни. Желание было таким же мучительным, как эротическая пустота предыдущей жизни. А Жереми все смотрел на нее, смотрел неотрывно, с еле заметной улыбкой, – казалось, он испытывает удовольствие оттого, что тянет время, не торопит события.

Наконец он встал и подошел к ней. Опустил голову ей на плечо. Магали постаралась затаить дыхание, боясь, что он услышит смятенное биение ее сердца. Потом он провел рукой по ее телу, сверху вниз, приподнял подол юбки и прежде даже, чем поцеловать, проник в нее пальцем. Она свирепо стиснула его плечи; одно только это прикосновение унесло ее в давно забытый волшебный мир. Вот тогда-то он и впился ей в губы властным поцелуем, крепко надавив на затылок; Магали откинулась назад, легкая, почти невесомая, словно ее тело растаяло от блаженства. Жереми взял ее руку, прижал к своему члену, и она подчинилась его воле, не рассуждая, действуя с неловким усердием, хотя он и без того был уже достаточно возбужден. Он велел ей встать, повернуться спиной и бесцеремонно овладел ею сзади. Магали даже не сознавала, сколько времени это длилось, – каждый миг заслонял предыдущий в остром наслаждении, которое затмевало память о реальности.

6

Теперь они оба лежали на полу, в полутьме, – Магали с задранным подолом и Жереми в спущенных брюках. Она услышала телефонный звонок: наверняка это муж, ну и пусть. Ей все было безразлично, хотелось только одного – отдаться еще раз, сегодня же вечером; и вдруг ее пронзило удивление: как она могла столько времени жить без мужских тел?! Но все-таки она встала и привела в порядок одежду, стыдясь своей наготы. Неужели он мог хотеть ее? И отчего именно ее? Ему, наверно, ничего не стоило поиметь любую женщину. Прямо наваждение какое-то… или встреча из тех, что бывают только в фильмах. Нет, ни в коем случае нельзя принимать это всерьез, но почему бы не насладиться красотой этого мгновения; он ведь потом уйдет, ну и прекрасно, а она сможет вспоминать и вновь переживать каждую секунду их встречи, и это позволит ей верить, что жизнь еще не кончена.

– Зачем ты одеваешься?

– Я… не знаю…

– Тебе пора домой? Тебя ждет муж?

– Н-нет… то есть… да.

– Мне бы хотелось, чтобы ты осталась; ты можешь? Я-то уж точно здесь заночую, если позволишь. Не успел снять комнату.

– Да, конечно.

– И я опять хочу тебя.

– А ты не считаешь меня…

– Что?

– Ну… слишком полной?

– Да вовсе нет. Я люблю женщин в теле, мне с ними как-то спокойнее.

– Значит, тебе так сильно хотелось успокоиться?

– …

7

Встревоженный Жозе прислал Магали вторую эсэмэску: он сейчас приедет за ней в библиотеку. Она написала в ответ: «Извини за опоздание, засиделась над инвентарными списками, скоро вернусь». Потом кое-как сгребла в кучу свои вещи, исподволь бросая взгляды на мужчину, с которым только что занималась любовью.

– Так… значит, я – инвентарный список, – вздохнул он.

– Мне надо идти, иначе…

– Не беспокойся, я понимаю.

– А ты… будешь здесь завтра утром? – спросила Магали, заранее зная ответ. Он, конечно, уйдет, такие мужчины всегда уходят. Однако Жереми уверенно сказал, что да, будет, – и, похоже, не обманывал. Он поцеловал ее на прощание, ничего больше не добавив. А Магали чудилось, будто она слышала нежные слова. Может, он и впрямь их произнес? Ее смятенные чувства преображали эту минуту в одну из тех коротких галлюцинаций, когда нужно крепче уцепиться за партнера, чтобы убедить себя в реальности происходящего. Наконец он все-таки шепнул: «Завтра утром приходи до открытия библиотеки, разбудишь меня губами…» Магали не стала раздумывать над точным смыслом этой эротической просьбы; сейчас ей хватало счастливого сознания, что через несколько часов, когда они снова будут вместе, ее ждет такое же дивное плотское наслаждение.

Сев в машину, Магали не торопилась уезжать, хотя ей давно пора было вернуться домой. Неспешно включила фары, потом мотор. Каждый из этих обыденных жестов обретал почти магическое значение, словно то, что случилось, озарило нездешним светом всю ее жизнь. Даже дорога, по которой она ездила каждый день, из года в год, показалась ей преображенной.

Часть седьмая

1

Еще несколько лет назад Жан-Мишель Руш оказывал реальное влияние на литературный процесс. Все побаивались его статей, особенно когда это были передовицы в «Фигаро литтерер». Ему нравилось выступать в роли властителя дум, почетного гостя на обедах с пресс-атташе, куда его приходилось долго заманивать и где он многозначительно молчал, прежде чем высказать свое мнение о том или ином романе, непреложное, как пророчество оракула. Он единолично правил этим эфемерным королевством, полагая, что так будет вечно. Но стоило газете сменить директора, как Руша вежливо выставили за дверь. Отныне уже другому автору редакционных статей было суждено упиваться своим престижным положением – до тех пор, пока, через несколько лет, не уволят и его; таков бесконечный круговорот этой хрупкой власти.

За годы своего могущества Руш, сам того не подозревая, нажил себе множество врагов. Критикуя сверхуспешных авторов и прочих влиятельных лиц, он вовсе не считал себя злобным или несправедливым – напротив, искренне верил, что действует как честный интеллектуал. Никто не мог бы обвинить его в низменных карьерных соображениях. Но теперь ему никак не удавалось найти область применения: радио, телевидение и уж тем более печатные органы в нем не нуждались. Ему грозило скорое забвение, когда само это имя – Руш – сгладится из людской памяти.

Как ни странно, этот трудный период не ожесточил его, а сделал, напротив, почти благожелательным. Теперь он выступал в роли ведущего на круглых столах в провинции; наконец-то до него дошло, что за каждым писателем, даже самым посредственным, стоит тяжкий труд и мечта о создании произведения искусства. Он не брезговал и шведскими столами, курил «косячки» в компании свидетелей своего падения. А по вечерам, сидя в гостиничном номере, разглядывал в зеркале свои волосы, уныло констатируя неумолимое их выпадение, особенно на макушке. И проводил грустную параллель между нынешним состоянием своей карьеры и своей шевелюры; вывод напрашивался сам собой: он начал терять волосы с момента увольнения.

Едва роман Пика вышел в свет, как Руш развил бешеную деятельность, докапываясь до истины. Брижит, его подруга, с которой он жил три последних года, недоумевала: отчего эта история, которую он называл сомнительной, не сходит у него с языка? По словам Руша, здесь пахло литературной мистификацией.

– Тебе всюду мерещатся заговоры, – возражала Брижит.

– А я не верю, что художник, кто бы он ни был, хочет остаться безвестным. То есть это, конечно, случается, но крайне редко.

– Вовсе нет! В мире полно людей, наделенных каким-нибудь талантом, который они предпочитают держать при себе. Взять хоть меня: вот ты знаешь, что я люблю петь под душем? – объявила Брижит, очень гордая своим полузвуковым, полуводяным аргументом.

– Нет, я не знал. Вообще-то, не в обиду тебе будь сказано, мне кажется, это нельзя назвать талантом.

– …

– Слушай, я прямо нюхом чую, что там не все чисто. И когда правда выйдет наружу, все ахнут, поверь мне.

– А я нахожу эту историю очень красивой, что бы ты там ни говорил! Просто ты уже во всем разуверился, как ни печально!

На эту заключительную и, честно говоря, жестокую реплику Жан-Мишель не нашел достойного ответа. Он чувствовал упрек в тоне Брижит. И подозревал, что она начинает уставать от него. Он терял волосы, прибавлял в весе, не участвовал в прежней светской жизни и зарабатывал все меньше и меньше, а потому не мог уже водить ее по ресторанам, как раньше, по первому ее желанию. Теперь ему приходилось экономить буквально на всем.

По правде говоря, это обстоятельство не так уж огорчало Брижит: главное, она хотела, чтобы Жан-Мишель стал прежним – пылким любовником, как в начале их романа, остроумным рассказчиком, человеком, способным увлекаться всем на свете. Он и сейчас почти всегда был нежен и внимателен к ней, но она чувствовала: его что-то грызет, он готов уступить надвигающемуся отчаянию. Вот почему ее не удивило, что он не верит в историю бретонского автора. Однако тут она ошибалась. Все было иначе: именно теперь Жан-Мишель встрепенулся. Ему давно уже не подворачивалось такой интересной темы. И он решил провести расследование, в полной уверенности, что результат будет в его пользу. Благодаря этому Пику он сможет вернуться на олимп литературной жизни. Нужно только прислушаться к собственной интуиции и выяснить мотивы этого подлога. Так вот, для начала он поедет в Бретань.

Он выпросил у Брижит ее машину. Она уступила неохотно, зная, что водитель из него никакой. Но она ничего не имела против его отъезда: пускай проветрится, несколько дней разлуки пойдут на пользу им обоим. И она согласилась, приказав ему вести машину очень осторожно: теперь она не настолько богата, чтобы платить за ремонт, не предусмотренный страховкой. Он торопливо собрал вещи, сел за руль. И, не проехав двухсот метров, на первом же крутом вираже ухитрился зацепить чужой «вольво» и поцарапать крыло своего.

2

Посмотрев телеинтервью с Мадлен, Руш сразу понял, что не выжмет из нее никакой новой информации. Лучше было обратиться к ее дочери, – той явно нравилось разглагольствовать перед аудиторией. До сих пор ее просили рассказывать только истории из прошлого, в которых не было ничего обличительного, но Руш решил сделать все возможное, чтобы выудить у нее как можно больше документов. Он был уверен, что найдет в них подтверждение своим интуитивным догадкам. А Жозефина тем временем упивалась этой новой, неожиданной известностью. И никогда не упускала случая упомянуть о своем магазинчике, заодно делая ему рекламу, что было немаловажно. Готовясь к поездке, журналист изучил в Интернете всю информацию об этой женщине: она была явно глуповата и произвела на него отрицательное впечатление.

По пути в Ренн он печально размышлял о царапине. Брижит воспримет это очень плохо. Конечно, он может изобразить дело так, будто виноват другой водитель. Это его оправдало бы в ее глазах. Он якобы отошел от машины, а вернувшись, обнаружил ее уже в таком виде, а тот вандал даже не оставил номер своего телефона, вот и все. Но он знал, что Брижит ему не поверит. Он был из тех, кто вполне способен поцарапать машину, которую ему одолжили. Конечно, он охотно привел бы ее в порядок за свой счет, но где взять деньги? Бедность так усложняет отношения с окружающими! Начать с самого этого факта – просьбы одолжить машину. Будь у него средства, он бы взял автомобиль напрокат, оплатив все страховые случаи, включая и этот – «царапина на корпусе».

Сидя за рулем, он вновь и вновь перебирал последние месяцы своей жизни, спрашивая себя, до каких пор его будут преследовать неудачи. Ему уже пришлось оставить большую, уютную квартиру и перебраться в комнатку на последнем этаже парижского жилого дома, правда вполне респектабельного и с престижным адресом, – так еще можно было делать хорошую мину при плохой игре. И никто не знал, что ему теперь даже лифт недоступен и он вынужден ходить вверх-вниз по черной лестнице. Единственным человеком, кому он сказал правду, была Брижит. После трех лет их любовной связи он уже не мог скрывать от нее правду. Сначала он так упорно отказывался пригласить ее в свою каморку, что она заподозрила худшее: не иначе как ее друг женат. И вздохнула с облегчением, когда ей открылась совсем другая история: Жан-Мишель был всего-навсего разорен. А это в ее глазах не имело большого значения. Она ведь и сама всю жизнь боролась за существование, одна растила сына и никогда ни на кого не рассчитывала. Узнав правду, Брижит горько улыбнулась: вечно она влюбляется в мужчин-неудачников. Однако с течением времени это становилось все тягостнее.

Подъезжая к Ренну, Руш попытался выбросить из головы злосчастную царапину и общий итог своих жизненных поражений: нужно было сосредоточиться на предстоящем расследовании. Сидя за рулем, он чувствовал, что оживает. Иногда человеку полезно смотреть на пейзаж, мелькающий за окном машины: это убеждает его в реальности существования. Конечно, его поиски не преследовали раскрытие какого-нибудь убийства или серии похищений в Мексике[47] – он готовился разоблачить всего-навсего литературную мистификацию. Поскольку ему давно уже не приходилось так долго сидеть за рулем, он решил, что невредно бы сделать паузу, и, довольный собственным благоразумием, выпил банку пива на автостанции. Потом долго прикидывал, не купить ли плитку шоколада, но их там было слишком много, он никак не мог выбрать и вместо этого взял вторую банку пива. Он уже не раз давал себе зарок пить меньше, но нынче ситуация была особая.

Руш приехал в Ренн во второй половине дня. Поскольку навигатора у него не было, он потратил больше часа на поиски магазинчика Жозефины. И, обнаружив свободное место для парковки как раз напротив, счел это скорее добрым предзнаменованием, нежели простой удачей. Он прямо в себя не мог прийти от радости: на протяжении многих лет всякий раз, как ему случалось вести машину, он долго колесил по улицам, чтобы в конце концов припарковать ее на служебной стоянке для поставщиков, и это портило ему настроение на весь вечер. Зато сегодня все шло иначе. Растроганный этим нежданным подарком судьбы, он слишком резво крутанул руль и снова оцарапал машину.

Ну вот, не успеешь порадоваться, как жестокая реальность тут же напомнит о себе! Хуже того, теперь он уж точно не сможет доказать Брижит, что это случилось по чужой вине. Вероятность подставить крыло машины в один день сразу двум вандалам почти равна нулю. Разве что… изобрести другую версию – сознательную порчу автомобиля. За ним, мол, охотился некто, желавший помешать его расследованию. Жан-Мишель никак не мог решить, убедительна ли такая гипотеза. Ну кто мог ополчиться на него за намерение выяснить имя подлинного автора, этого призрака, стоящего за хозяином бретонской пиццерии?!

3

Слегка приуныв, Жан-Мишель решил зайти в ближайшее кафе и взять пивка, чтобы взбодриться перед тем, как приступить к первой части своего расследования. Осушив кружку, он тут же заказал «младшую сестренку» – ласково-ироничное выражение, милое сердцам выпивох, коим они маскируют тягу к спиртному.

Несколько минут спустя журналист вошел в магазинчик. Выглядел он скорее старым извращенцем, любителем перебирать девичьи трусики, чем мужем, желающим подарить своей половине изящное белье. К нему подошла Матильда, новая продавщица. Окончив с отличием коммерческую школу, она долго искала постоянную работу, но ей подворачивались только временные заработки. И вот наконец повезло: она подписала контракт с хозяйкой магазина дамского белья. Своей удачей она была обязана роману Анри Пика: многочисленные интервью создали магазину такую громкую рекламу, что Жозефине пришлось нанять помощницу. По этому случаю Матильда, конечно, прочитала «Последние часы любовного романа» и даже поплакала над ним, правда она была слезлива от природы.

– Добрый день, месье, чем я могу вам помочь? – спросила девушка.

– Мне хотелось бы поговорить с Жозефиной. Я журналист.

– К сожалению, ее сейчас нет.

– А когда она придет?

– Не знаю. Но я не думаю, что сегодня.

– Вы предполагаете или знаете?

– Она сказала, что будет отсутствовать некоторое время.

– Это не очень-то определенно. А можно ли связаться с ней по телефону?

– Я уже пыталась, но она не отвечает.

– Гм… все-таки это странно. Еще несколько дней назад ее видели повсюду.

– Ничего странного тут нет, она меня предупредила. Просто ей, наверно, нужен отдых, вот и все.

– Отдых? – тихо повторил Руш, заинтригованный этим внезапным исчезновением.

В этот момент в магазин вошла женщина лет пятидесяти. Продавщица спросила, что она желает, но та замялась, смущенно поглядывая на Руша. Он понял: ее молчание объясняется его присутствием. Покупательница явно стеснялась называть перед незнакомым мужчиной предметы нижнего белья. Он коротко поблагодарил Матильду, вышел и от нечего делать снова расположился на террасе бара, через улицу.

4

В это же время Дельфина и Фредерик заканчивали обед; сегодня он тянулся дольше обычного. Дельфина так много работала в последние несколько месяцев, что решила наконец уделить хоть немного времени себе и своему любимому автору. Он давно упрекал ее в том, что они почти не видятся (впрочем, это не мешало ему наслаждаться периодами одиночества – вот одна из многих парадоксальных черт его характера). По убеждению Фредерика, жизнь вдвоем не должна была сводиться ко времени, проводимому вместе.

А Дельфина сосредоточила все усилия на собственной карьере. Теперь она была востребована все больше и больше; одни стремились поздравить ее с успехом, другие пытались переманить к себе. Издатели видели в ней одну из тех будущих королев книжного рынка, которые прежде других чуют шансы на успех той или иной публикации. Иногда ей было даже страшновато: находясь в центре всеобщего внимания, сама она чувствовала себя глупой девчонкой и боялась, что ее вот-вот разоблачат. А продажи романа Пика тем временем достигли цифры триста тысяч экземпляров – результата, далеко превосходившего все ожидания.

– Через десять дней «Грассе» устраивает праздничный вечер в честь этого триумфа, – объявила Дельфина.

– Да уж, в честь моих продаж коктейля устраивать никто не будет.

– Потерпи, я уверена, что ты получишь премию за свой второй роман.

– Ну, спасибо, это очень мило с твоей стороны. Но, увы, я не бретонец, не умею готовить пиццу, а самое худшее – это то, что я еще жив.

– Прекрати!

– Я целых два года писал «Ванну». И что же – на сегодняшний день ее приобрели тысяча двести человек, и это считая моих родных и друзей, плюс экземпляры, что я купил сам, для подарков. Добавим сюда и тех, кто купил роман чисто случайно. И тех, кто сжалился надо мной, когда я подписывал книги в магазине. Словом, если считать только реальные продажи, они, вероятно, сведутся к двум книжкам, – с усмешкой заключил он.

Дельфина невольно расхохоталась. Ей всегда импонировала самоирония Фредерика, хотя в его голосе нередко сквозила горечь. Он продолжал:

– А ажиотаж по поводу Пика все растет и растет. Тебе известно, что многие издатели посылают в Крозон своих стажеров? Они надеются обнаружить в библиотеке еще один шедевр. А ведь ты видела, сколько там всякой дряни, смотреть не на что!

– Ну и пусть себе тешатся. Это не имеет значения. Для меня сейчас самое важное – твоя следующая книга.

– А кстати, совсем забыл тебе сказать: я придумал для нее название.

– Правда? Как здорово! И ты мне сообщаешь это вот так, между прочим?!

– …

– Ну, говори же! Какое?

– Она будет называться «Человек, сказавший правду».

Дельфина молчала, пристально глядя на Фредерика. Неужели ей не понравилось это название? Наконец она пробормотала, что сначала нужно ознакомиться с текстом, а потом уж судить о названии. И Фредерик ее успокоил: она скоро прочтет его роман.

Они посидели еще несколько минут, и он попросил Дельфину провести с ним послеобеденное время. Ему хотелось, как и при первой их встрече, прогуляться с ней, а потом лечь в постель. Дельфина сделала вид, будто колеблется (именно эта притворная нерешительность его особенно злила), но все же сказала, что у нее слишком много работы, особенно из-за подготовки праздничного вечера. Он не стал ее уговаривать (а именно этих уговоров она особенно ждала), и они расстались посреди улицы, обменявшись беглым поцелуем – предвестием более жарких ласк, чуть позже. Фредерик смотрел ей вслед, сверля глазами ее спину в надежде, что она обернется. Ему очень хотелось, чтобы Дельфина помахала ему на прощание, – этот жест помог бы ему дождаться их следующей встречи. Но она так и не обернулась.

5

Руш просидел на террасе кафе до вечера, безостановочно осушая, одну за другой, кружки пива. Его расследование зашло в тупик, еще не начавшись; он не знал, что теперь делать. Еще накануне он воображал себя рыцарем без страха и упрека, защитником французской литературы; казалось, жизнь снова обернулась к нему светлой стороной. Увы, сегодня он столкнулся с жестокой реальностью: Жозефины нигде не было, и никто не знал, когда она появится. Он не мог назвать себя скверным расследователем – ведь ему не удалось даже приступить к своей задаче; пока что он уподоблялся всего лишь автогонщику, засидевшемуся на старте[48]. Земля уходила у него из-под ног, удача изменяла – вот уже несколько лет судьба упорно наносила ему удар за ударом. Алкоголь производит двоякий эффект: он либо пробуждает в человеке более или менее бурную общительность, либо низвергает его в адскую пропасть черных, трагических видений. Таким образом, поглощенная жидкость должна выбрать в теле одну из двух дорог; у Руша она пошла по второму, скорбному пути, омраченному еще и самоуничижением.

К счастью, он вдруг получил мейл от пресс-службы издательства «Грассе», с приглашением на коктейль в честь триумфа Пика. В первый момент он подумал: ну и умора, я читаю их послание именно в тот день, когда отправился по следу этого жулика! Однако главным чувством, которое он сейчас испытывал, было совсем другое – счастливое сознание, что его включили в список гостей, а это означало, что он еще не совсем забыт. С каждым месяцем Руша все чаще обходили при таких церемониях; конец его могущества повлек за собой конец общественной жизни; его больше не приглашали на званые обеды, некоторые пресс-атташе, которых он считал друзьями, отвернулись от него – не по злобе, а из чисто прагматических соображений: к чему терять время на встречи с журналистом, чье медийное влияние сошло на нет, съежилось подобно шагреневой коже. Ликующая мысль – его пригласили! – вызвала у Руша усмешку: прежде он всегда сетовал на то, что его «буквально рвут на части»; увы, приходит день, когда ты становишься пасынком судьбы и начинаешь безумно любить то, чего раньше совсем не ценил.

Потягивая пиво, Руш наблюдал за бесконечным мельтешением входивших и выходивших покупательниц в дверях бельевого магазина. Он пытался представить себе каждую из них в примерочной кабине, полураздетой, но это были мысли не похотливого старца, а скорее мечтательного подростка. А еще он подумал, что если проследить, как женщина выбирает нижнее белье, то можно постичь ее тайные желания, ее психологию. Это была одна из его бесчисленных послеполуденных (то есть алкогольных) теорий. Но вот последняя клиентка удалилась, Матильда вышла из магазина и заперла дверь. И тут она заметила на террасе кафе, через улицу, того самого мужчину, который выспрашивал у нее про хозяйку. Он приветствовал ее фамильярным взмахом руки и широкой дружеской улыбкой, словно они были знакомы целую вечность. Девушка удивилась: какой резкий контраст с мрачным, неприветливым типом, который недавно скупо цедил слова.

Руш сопроводил свою улыбку жестом, который мог означать и просто дружеское приветствие, и приглашение подойти. Матильде оставалось выбрать одно из двух. Но до того как сообщить о ее реакции, нужно уточнить одну важную деталь: она никого не знала в этом городе. Родилась она в маленькой деревушке департамента Атлантическая Луара, училась в Нанте и лишь потом нашла свою удачу в Ренне. Чем шире распространялась безработица, тем активнее народ передвигался по стране; таким образом, во времена экономического кризиса в города хлынули целые полчища одиноких людей, покинувших родное гнездо. Вот почему Матильда решилась подойти к Рушу, а подойдя, с ходу спросила:

– Вы все еще здесь?

– Да. Я подумал: а вдруг ваша хозяйка заглянет в магазин ближе к вечеру, – добавил он.

– Нет, она не приходила.

– Может, звонила?

– Тоже нет.

– А вы не хотите выпить со мной за компанию?

– …

– Ох, я надеюсь, вы не скажете «нет» три раза подряд?

– Ну ладно, так и быть, – с улыбкой ответила Матильда; ее рассмешила эта последняя фраза.

Журналист взглянул на девушку почти с испугом. Давненько такого не случалось – чтобы незнакомая женщина согласилась выпить с ним просто так, не по легкомыслию и не из профессиональной обязанности. Он-то всего лишь пошутил, даже не надеясь на успех; значит, нужно взять это на вооружение: когда нечего терять, можно позволить себе быть добреньким. Вот и свое расследование он проведет тем же манером – пойдет напролом, не делая ставки на результат. Однако сейчас у него возникла небольшая проблема: девушка уже тут и, значит, с ней нужно о чем-то говорить. Ведь не для того же он ее приглашал, чтобы сидеть, набрав в рот воды. Н-да, говорить… но о чем? Что обсуждают в такой ситуации? В довершение всего девушка показалась Рушу красавицей с того момента, как приняла его приглашение, и это усугубило его растерянность. Однако назад хода не было: теперь ему нужно выглядеть остроумным, очаровательным, интересным собеседником. Невозможная триада! Господи, и зачем только он ее подозвал?! Какой идиот! Да и девица тоже хороша – выпивать с человеком, способным в один и тот же день дважды поцарапать свою машину! В общем, она несет свою долю ответственности за сложившуюся неловкость. Раздумывая надо всем этим, Руш пытался скрыть свои страхи за притворно-любезными улыбочками. Но ясно чувствовал, что Матильда обо всем догадывается по его лицу: он был уже не способен притворяться.

На его счастье, мимо пробегал официант. Матильда выразила желание взять пиво, а Руш заказал бутылочку «Перье», дабы сделать разворот на пути к опьянению и вернуть себе ясность мысли. А пока, стараясь подавить замешательство, решил продолжить свои расспросы:

– Значит, вам неизвестно, где ваша хозяйка?

– Нет, я же вам сказала.

– Вы уверены, что не знаете?

– Послушайте, вы журналист или сыщик?

– Не беспокойтесь, я журналист.

– Да я и не беспокоюсь. Или… вы считаете, что мне есть о чем?..

– Нет… конечно же нет!

– Жозефина сказала, что дала слишком уж много интервью, хватит с нее. Но для магазина это было очень даже полезно.

– …

Когда Руш не находился с ответом, он просто многозначительно замолкал посреди разговора. Жизненные испытания стерли с его лица маску притворства. Теперь оно полностью преобразилось: циничное выражение уступило место растерянному, былая жесткость исчезла, преобразившись в боязливое смирение, которое вызывало у окружающих доверие, почти жалость. И Матильда, растроганная этим робким незнакомцем, решила рассказать ему все, что знала.

6

Это началось примерно дней десять назад. Как-то утром Жозефина ворвалась в магазин, возбужденная до крайности; внешне это выглядело весьма странно: она вроде бы и не двигалась, а казалось, будто воспаряет к потолку.

До сих пор девушка знала свою хозяйку как веселую, приветливую женщину, отнюдь не склонную к бурным проявлениям чувств, и теперь с удивлением открывала для себя новую грань ее натуры: казалось, Жозефину переполняют бурные чувства, больше свойственные юным подружкам Матильды. Она была не в силах молчать о случившемся, словно девчонка, пережившая потрясающий любовный опыт. И доверила свою тайну первым попавшимся ушам, а именно ушам своей молоденькой продавщицы:

– Это просто невероятно: я провела ночь с Марком! Нет, ты представляешь? После стольких лет…

Матильда, неспособная оценить важность ситуации, все же подыграла хозяйке: вытаращила глаза и вполне натурально изобразила величайший восторг. По правде говоря, ее реакция была продиктована главным образом удивлением: с чего это вдруг хозяйка пустилась в интимные признания, ведь они так мало знакомы. Но она заставила себя выслушать длинный монолог Жозефины, старательно изображая восхищенный интерес.

Так Матильда узнала, что Марк – это бывший хозяйкин муж, который когда-то внезапно бросил ее ради другой женщины. И вот она осталась одна, потому что обе их дочери уехали в Берлин и открыли там ресторан. Теперь, задним числом, она понимает, что тяжелее всего было именно это одиночество. Но она сама виновата – не захотела общаться с подругами, а со свидетелями ее прошлой семейной жизни и того меньше. Все, что напоминало о Марке, было мучительно больно. А он, за почти тридцать лет их совместной жизни, отметил своим присутствием чуть ли не весь Ренн. Поэтому она избегала посещения кварталов, где они бывали вместе, и город свелся для нее к совсем крошечной дозволенной территории. Так что к ее отчаянию добавилось еще и это горькое ощущение, будто она в тюрьме.

Но вот он позвонил, и все началось снова. Когда она сняла трубку, он просто сказал: «Это я». Как будто законность этого «я»» была неоспоримой. Как будто это местоимение возрождало их супружескую близость. Ведь только у супругов не принято называться друг другу по имени. После нескольких банальных фраз типа «ах, как бежит время» он ей признался:

– Я видел твое фото в газете, это ж прямо невероятно! Оно меня так взволновало, до сих пор в себя не могу прийти!..

– …

– Да, невероятно – вся эта история с романом, написанным твоим отцом. Вот уж никогда бы не подумал…

– …

– Алло! Ты слушаешь?

Да, она слушала.

Но не могла произнести ни слова.

Марк позвонил ей!..

В конце концов он предложил встретиться.

И тут она пролепетала, что согласна.

7

Увидеться вот так, после долгих лет разлуки, – это походило на первое свидание. Жозефину волновало, как она выглядит: что он подумает о ней? Она ведь несомненно постарела. Но, внимательно изучив себя в зеркале, с удивлением нашла, что в нем отражается вполне красивая женщина. Странно: она ведь никогда не считала себя таковой, скорее наоборот – часто с горьким удовольствием предавалась самоуничижению. Однако в последнее время снова ощутила вкус к жизни, и вот, пожалуйста, результат – лицо выглядело явно помолодевшим. Как же она могла убить столько лет, горюя понапрасну?! Сейчас ей было почти стыдно за свои страдания, как будто они объяснялись не плотским голодом, а сознательным отказом от любви. Жозефина думала, что все кончено, что теперь она сможет встретить Марка на улице, не ощутив боли. Но это было не так: услышав в трубке его голос, она тотчас поняла, что никогда не переставала его любить.

Марк назначил ей встречу в кафе, где они часто обедали в годы их совместной жизни. Жозефина решила прийти пораньше: лучше ей сидеть за столом, когда он войдет. Иначе придется ходить по залу, отыскивая его взглядом, а это рискованно: тогда он сможет как следует рассмотреть ее фигуру. Жозефина даже рассердилась на себя: ну что за страхи, ей ведь уже нечего терять! В кафе за эти годы ничего не изменилось, обстановка была прежней, и это окончательно повергло ее в смятение: настоящее оборачивалось прошлым. Жозефина заказала бокал красного вина, предварительно изучив весь список предлагаемых напитков, от травяного чая до абрикосового сока, не считая шампанского. Красное вино показалось ей надежным компромиссом, оно подчеркнет всю значимость их встречи, не выглядя при этом слишком уж празднично. Ох, до чего же сложная ситуация – непонятно, как себя вести, куда девать руки и ноги, на что смотреть. Нужно ли принять нарочито беззаботный вид или же выразить ожидание, сидя в напряженной позе, словно в засаде. А Марк все еще не показывался, и это было мучительно.

Наконец он вошел – тоже чуть раньше назначенного часа. И с широкой улыбкой бросился к ней:

– Ты уже здесь?

– Да, я… у меня тут поблизости была назначена встреча, – ответила Жозефина, покривив душой. Они тепло обнялись и так постояли с минуту, улыбаясь и разглядывая друг друга. Марк заговорил первым:

– Странно все-таки, вот так встретиться…

– Ты, наверно, думаешь: как она ужасно выглядит!

– Вовсе нет. Я же говорил, что видел твое фото в газете. И тогда еще нашел, что ты совсем не изменилась. Уж скорее я сам…

– Нет, ты все тот же. Как всегда, такой…

– Да ладно тебе, вон смотри, какое брюхо наел, – возразил он.

Марк тоже заказал красное вино, и они разговорились так, словно и не было этой долгой разлуки. Беседа текла гладко, без сучка без задоринки: они благоразумно избегали опасных тем. Это ведь очень удобный выход: поладить друг с другом, обсуждая самые невинные, нейтральные сюжеты – новые фильмы или последние события в жизни людей, некогда бывших их общими друзьями. Они выпили еще несколько бокалов вина в этой вновь обретенной легкости – только была ли она искренней? У Жозефины не выходила из головы мысль о той, другой женщине. Этот вопрос буквально жег ей язык, грозя вылететь наружу, его невозможно было сдержать, как нельзя удержать человека, бегущего из дома, объятого пожаром:

– А…. она? Ты все еще… с ней?

– Нет. Там все кончено. Еще несколько месяцев назад.

– Вот как? Почему же?

– Ну… это сложно объяснить. Мы с ней в последнее время плохо ладили…

– Она, верно, хотела ребенка? – предположила Жозефина.

– И это тоже. Но главное, я ее не любил.

– И когда же ты это понял?

– Довольно скоро. Но поскольку я разрушил нашу с тобой жизнь из-за нее, то какое-то время обманывал себя, до того момента, когда твердо решил уйти.

– А со мной почему захотел встретиться?

– Я уже говорил: увидел твое фото в газете. Это был словно знак какой-то. Если помнишь, я газет никогда не читаю. Вначале я долго колебался, думал: а имею ли я право тебе звонить? Ты ведь так настрадалась из-за меня. И потом, я ведь не знал, как ты теперь живешь…

– Вот в это я не верю. Девочки наверняка тебе все рассказывали.

– Ну, по их словам, ты не замужем. Но я подумал: может, ты не все им говоришь…

– Нет, я от них ничего не скрываю. После тебя у меня никого не было. Я, конечно, могла бы… но нет, так и не смогла.

– …

8

За ужином Жозефина не могла отделаться от мысли, что этот вечер принимает какой-то странный оборот. Он совсем не походил на классическую встречу бывших супругов, которые подводят итог годам, прожитым в разлуке; здесь было что-то другое. Марк все яснее давал понять Жозефине, что желает вернуться. А может, ей это просто чудилось? Но нет, он упорно твердил о том, как ему одиноко без нее, как ему дорого их прошлое, как он сожалеет о своих ошибках. Временами, понурившись, он несмело выражал надежды на будущее. Обычно самоуверенный, а иногда и нахрапистый, он сейчас держался точно робкий проситель. Зато в Жозефине, при виде его потерянности, взыграли былые чувства, укрепилась вера в себя. Она сама этому дивилась – неужели ей хорошо? Но ей и впрямь было хорошо, потому что все теперь стало ясно. Она провела долгие годы в одиночестве лишь потому, что ждала этого момента. Взяв салфетку, Жозефина стерла капельки пота со лба своего бывшего мужа, и все началось сначала.

Позже они занялись любовью в квартире Марка. Странное было ощущение – вновь почувствовать рядом, после стольких лет, такое знакомое тело. Жозефине было страшно, как в первый раз, даром что к этой боязни примешивалось доскональное знание партнера. Вот только одно изменилось коренным образом – теперь Марк старался доставить ей наслаждение. Жозефине всегда нравилось спать с ним, но в последние годы их совместной жизни его объятия были какими-то равнодушными. И все реже сопровождались эротическими изысками. А вот нынче вечером он обращался с ней совсем по-другому. Жозефина обнаружила в бывшем супруге новую любовную энергию, новую готовность к любовному сражению. Он хотел, чтобы плотское слияние стало залогом перемен в их жизни. Жозефина и рада была бы дать себе волю, но ее сковывало осознание самого акта. Ей еще требовалось время, чтобы привыкнуть к мужу, отдаться ему бездумно, безоглядно. И все же она испытала настоящий оргазм, а потом они оба долго лежали бок о бок, оглушенные случившимся. В конце концов Жозефина уснула в объятиях Марка. А утром, открыв глаза, убедилась, что все пережитое не было сном.

9

В последующие дни эта идиллия продолжилась. Они встречались по вечерам, ужинали вместе, перебирали свои воспоминания и ошибки, планы и счастливые события, а кончалось все это постелью в квартире Марка. Он выглядел счастливым и беззаботным и только изредка вспоминал, как та, другая, душила его порывы, лишала свободы, хотела контролировать каждый его шаг. И потом, она требовала, чтобы он осыпал ее подарками, ублажал деньгами. Жозефину коробили эти излияния, они возвращали ее к собственным душевным мукам, оставляя в душе горький осадок. Поэтому она старалась отвлечь его от прошлого:

– Давай не будем об этом, ну прошу тебя, не надо об этом говорить.

– Да, ты права, извини меня.

– С тем покончено.

– А скажи, ты считаешь своего отца способным написать такую историю? – спросил Марк, внезапно сменив тему.

– Что-что?

– Я о книге твоего отца… Ты могла предвидеть что-нибудь в этом роде?

– Нет. Но я точно так же не могла предвидеть и то, что случилось с нами. А значит, в жизни все возможно.

– Да, это уж точно. Ты права. Разница в том, что мы с тобой в результате не продаем столько книг!

– Верно.

– Они называли тебе цифры?

– Цифры чего?

– Ну как же… цифры продаж… продаж книг твоего отца. Я читал в газетах, что продано уже триста тысяч экземпляров.

– Да, кажется, так. И это еще не конец.

– Колоссально! – воскликнул Марк.

– Я, конечно, не могу сказать точно, во что это выльется, но думаю, цифра будет солидная.

– Да, это так, ты уж поверь мне.

– А главное, вот что странно: мои родители всю свою жизнь работали как про́клятые, жили скромно, и вдруг оказалось, что отец написал книгу, которая сделает мою мать богатой. Но что толку: ты же ее знаешь, она плевать хотела на деньги. Не удивлюсь, если она пожертвует все до гроша на благотворительность.

– Ты думаешь? А жаль. Тебе надо бы потолковать с ней об этом. Ты ведь могла бы наконец осуществить свою мечту – купить себе катер…

– Ох, неужели ты помнишь…

– Ну конечно, я все прекрасно помню. Все…

Жозефину и впрямь удивило, что он не забыл такую подробность – мечту о катере, которую она лелеяла в молодости. Для нее подлинная свобода была возможна только на воде. Родившись на Атлантическом побережье, она с детства полюбила море и волны. И позже, возвращаясь в Крозон, первым делом – даже не зайдя к матери – бежала поздороваться с океаном. Вот и теперь она заснула с мечтой о катере, который могла бы купить. До сих пор она не обсуждала с матерью вопрос об авторских правах и доходах от продажи книги ее отца. Но теперь их жизнь неизбежно должна была измениться.

10

А в настоящее время последствия этой истории были в основном медийными. Жозефине по-прежнему названивали журналисты, желавшие взять у нее интервью и получить какие-нибудь новые сведения об отце. Она обещала им предпринять поиски, но не очень-то понимала, чем может им помочь. Они настаивали: разве у нее нет писем отца или других документов, написанных его рукой? И вдруг Жозефине пришло на память одно событие. Она была почти уверена, что получила письмо от отца в тот год, когда ей исполнилось девять лет. Письмо пришло в летний лагерь на юге Франции, куда ее отправили на каникулы. Это было единственное отцовское послание, потому-то она его и запомнила. В те времена люди еще не звонили друг другу, расставшись на какое-то время. Поэтому, чтобы связаться с дочерью, Анри поневоле взялся за перо. Как же она поступила с тем письмом? И о чем он ей там сообщал? Нужно его найти во что бы то ни стало. Наконец-то у нее будет какая-никакая память об отце, листок с его почерком. Чем больше Жозефина думала об этом, тем больше убеждалась, что он нарочно не оставил после себя никаких письменных документов. Человек, способный написать втайне от всех такой большой роман, точно знал, что делает.

Так куда же она его задевала? Жозефина не могла вспомнить это наяву, зато она обладала даром видеть по заказу вещие сны. Вот и в эту ночь она попыталась мысленно отыскать место, где хранила письмо. Она знала: ей понадобится одна-две ночи, чтобы найти решение этой загадки. Люди с неглубоким сном либо сами страдают от этого недостатка, либо причиняют страдания окружающим. Жозефина жила именно в таком биполярном ритме, чередуя дни, когда она еле таскала ноги, с днями, когда ее обуревала бешеная энергия. Приходя по утрам в магазин, Матильда никогда не знала, кого она там застанет – вялого моллюска или электрического ската. В последнее время все чаще имел место второй вариант: Жозефина говорила без умолку. Ей не терпелось поведать о своих переживаниях целой вселенной, иными словами – маленькой планете, находившейся в поле ее зрения, а именно юной особе по имени Матильда. Молодая продавщица выслушивала – надо сказать, не без удовольствия, – подробные отчеты о воссоединении Марка и Жозефины. Ей было приятно видеть, как эта женщина, к которой она питала искреннюю симпатию (и которая вдобавок взяла ее на работу), взахлеб рассказывает о своем романе, бурно жестикулируя, точно влюбленная школьница.

На следующую ночь Жозефина снова произвела вылазку в закрома своей памяти, стараясь выяснить, куда же она засунула письмо. После развода она отвезла много коробок с вещами в Крозон, но ясно помнила, что оставила у себя коллекцию пластинок. Она долго не могла решить, стоит ли их хранить, ведь проигрывателя у нее уже не было, но эти виниловые диски напоминали ей о временах отрочества. Достаточно было взглянуть на любой конверт, чтобы сразу ожило какое-то воспоминание. И вот теперь, в глубоком сне, она вдруг явственно увидела, как вкладывает отцовское письмо в один из конвертов; она сделала это тридцать лет назад, с мыслью: «Когда-нибудь я захочу послушать этот альбом и найду там папино письмо; вот будет сюрприз!» Да, она была абсолютно уверена, что поступила именно так. Но что это за конверт? И она объявила Матильде, что должна съездить домой и послушать свои старые виниловые пластинки. Молодая продавщица ничуть не удивилась, – за последние дни она уже привыкла к странному поведению хозяйки.

11

По дороге Жозефина думала о Битлах и «Пинк Флойд», о Бобе Дилане и Алене Сушоне, о Дженис Джоплин и Мишеле Берже, да и обо всех других. Почему, собственно, она перестала слушать музыку? У себя в магазине она иногда включала «Radio Nostalgie», но просто так, ради звукового фона, сама она пропускала эти мелодии мимо ушей. И ей вспомнилось, с каким трепетом она покупала когда-то новую пластинку на тридцать три оборота и как ей не терпелось ее послушать. Когда она включала проигрыватель, окружающее переставало существовать для нее; сидя на кровати и разглядывая конверт от пластинки, она улетала в волшебное царство музыки. Как давно все это было! Она вышла замуж, родила двух дочерей и забросила свои альбомы. Ну а потом появились компакт-диски, как будто специально изобретенные для того, чтобы оправдать это пренебрежение к музыке прошлого.

Войдя в дом, она спустилась в подвал и вытащила наверх две коробки, покрытые толстым слоем пыли. Ее, конечно, обуревало нетерпеливое желание поскорее найти письмо, но сперва она доставила себе удовольствие – совсем неуместное и отнявшее много времени – просмотреть все конверты подряд. Каждая пластинка хранила в себе какое-нибудь драгоценное воспоминание, мгновение, чувство. Жозефина перебирала их, одну за другой, и перед ней проходила череда знаменательных этапов ее жизни, отмеченных то глубокой грустью, то сумасшедшим беспричинным хохотом. Она заглядывала в каждый конверт, надеясь обнаружить письмо, но вместо него попадались какие-то записочки, киношные билеты и другие бумажки, которые ей нравилось совать туда, поближе к музыке, – пускай лежат рядом с ней долгие годы, чтобы потом, в один прекрасный день, вынырнуть на свет божий. И вот теперь былое возвращалось к ней, миг за мигом, и все Жозефины прошлого оживали в образах, окрашенных ностальгией по ушедшим годам; вот здесь-то, в самом сердце этой ностальгии, она и нашла письмо своего отца.

Оно было спрятано в альбоме «Боль жизни». Барбарá…[49] Почему она сунула отцовское письмо именно в этот конверт? Но вместо того, чтобы сразу его прочитать, Жозефина загляделась на пластинку. Тридцать три оборота. И какая чудесная песня – «Геттинген»! Жозефина помнила, что слушала ее без конца, восхищаясь этой певицей, с ее мрачной, колдовской силой. Конечно, это обожание было преходящим, как оно часто бывает с юношескими увлечениями, но все же она много месяцев жила под впечатлением от ее меланхолических мелодий. Жозефина набрала «Геттинген» на своем мобильнике, чтобы сейчас же, не сходя с места, послушать песню, и отдалась ее убаюкивающему ритму:

У нас есть волшебница Сена,

Лужайки и кущи Венсена,

Но, боже, как розы прекрасны

В зеленых садах Геттингена!

У нас и печаль и измена

Живут в скорбных строчках Верлена,

У них – меланхолия в сердце

И тихая песнь Геттингена.

Барбара отдала должное этому городу, да и всему немецкому народу. В 1964 году это был смелый поступок. Маленькая еврейская девочка, которую в годы войны прятали от фашистов, стала знаменитой певицей и долго колебалась перед тем, как выступить с концертом в стране бывшего врага. Даже приехав туда, она держалась вначале холодно и неприступно. Капризничала, требовала заменить концертное фортепиано роялем[50] и в результате вышла на сцену с двухчасовым опозданием. Но публика простила все и устроила ей бурную овацию, горячо выражая свою любовь. А импресарио делали все возможное и невозможное, чтобы ее гастроли прошли успешно. Никогда еще певицу не принимали так радушно, Барбара была тронута до слез. Она решила продлить гастроли и написала эти два четверостишия, звучавшие более патетично, чем любая речь. Жозефина не все знала о создании этой песни, но ее заворожила мелодия – бесхитростная, как наигрыш шарманки, меланхоличная, словно музыка шарманки. Наверно, поэтому она и спрятала единственное отцовское письмо именно в этом конверте. И теперь, под звуки «Геттингена», она перечитывала его слова, написанные больше сорока лет назад. Ей чудилось, будто отец возник из небытия, чтобы нашептывать их ей на ухо.

Вернувшись в магазин, Жозефина решила спрятать письмо в маленьком сейфе, где всегда хранила наличные деньги. Вторая половина рабочего дня прошла в непривычном ажиотаже: покупательницы валом валили, такого наплыва у них еще не бывало, просто вздохнуть некогда. Да и вообще, последние недели резко отличались от предыдущих лет, словно жизнь вдруг решила наверстать упущенное, восстав против извечной пустоты или убожества людских судеб.

А вечером Марк явился за Жозефиной в магазин. Матильда исподтишка разглядывала этого мужчину, о котором столько была наслышана. Увы, она представляла его себе совсем не таким. Между Марком, порожденным ее фантазией после бесконечных дифирамбов хозяйки, и реальным Марком, который в ожидании курил на тротуаре у входа, зияла бездонная пропасть. И Матильда инстинктивно выбрала того, воображаемого, которого придумала со слов Жозефины.

12

Поужинав в ресторане, воссоединившаяся пара отправилась к Марку. Жозефина предпочитала проводить ночи у него. Ей почему-то не хотелось приглашать его к себе, все чудилось, что ее квартира выставит свою хозяйку в невыгодном свете. Она рассказала Марку историю с найденным письмом, в восторге оттого, что может разделить с ним этот великий момент. Он как будто обрадовался, несколько раз повторил, какое все-таки чудо эта эпопея с романом. Потом добавил:

– Как и наше примирение…

– Да.

– Скажи, тебе нравится Ричард Бартон? – спросил вдруг Марк без всякого перехода.

– А кто это?

– Ну, Ричард Бартон, актер.

– Ах, тот самый, что играл в «Клеопатре», муж Лиз Тейлор! А почему ты спрашиваешь?

– Да вот именно поэтому: они ведь тоже сперва поженились, потом развелись… а потом еще раз поженились.

– …

Что он хотел этим сказать? Уж не было ли это завуалированным предложением руки и сердца? С тех пор как они начали вместе проводить ночи, Жозефина поклялась себе не строить воздушных замков. Просто жить как живется, наслаждаясь этим неожиданным счастьем. Наконец Марк сказал:

– Ты молчишь.

И Жозефина только кивнула.

Марк взял ее за руку и потянул было в спальню, но она продолжала сидеть на диване: нахлынувшие чувства мешали ей двинуться с места. И вдруг у нее брызнули слезы. Вот в чем красота слез – они имеют два разных объяснения. Можно плакать от горя, а можно от радости. На свете не много таких двойственных физических выражений эмоций, способных отразить душевное смятение. Но в этот момент рука Жозефины, скользнув под диванную подушку, коснулась какой-то тряпки. Она вытащила ее, взглянула и обнаружила… женские трусики.

– Что это такое?

– Понятия не имею, – смущенно пробормотал Марк, выхватив у нее трусики.

Жозефина ждала объяснений. Марк стал уверять, что не знает, как они здесь очутились. Наверно, давно уже лежат тут и вот… попались на глаза. Это звучало так неубедительно и глупо, что впору было смеяться.

– Значит, ты с ней еще видишься? – спросила Жозефина.

– Да нет, конечно нет!

– Почему ты мне лжешь?

– Я не лгу, это правда!

– Чем ты докажешь?

– Да я клянусь тебе, что не видел ее уже несколько месяцев. Мы поссорились и расстались. Она долго жила здесь, – видимо, эти трусы завалялись под подушкой еще с того времени.

– …

– Ну прошу тебя, не делай из мухи слона!

Марк произнес эти слова в высшей степени убедительным тоном. И все-таки Жозефина находила ситуацию крайне сомнительной. Появление призрака прошлого, да еще в виде женского нижнего белья, в тот момент, когда они заговорили о своем новом браке… Может, это дурной знак? Марк все еще разглагольствовал, пытаясь свести на нет значение этой находки. Трусики он патетическим (и нелепым) жестом выбросил в окно. В конце концов Жозефина предпочла сменить тему. Но зато этим вечером больше никаких разговоров о браке с Марком не вела.

13

В ту ночь она так и не сомкнула глаз. Мерзкий лоскуток, найденный под диванной подушкой, не выходил у нее из головы, не давал покоя. Марк лежал рядом, чередуя, по своему обыкновению, фазы храпа и тишины (его сон также был двойственным). Рядом с ним, на ночном столике, лежал мобильник, и Жозефина боролась с соблазном включить его и просмотреть эсэмэски. За все годы их супружеской жизни она никогда не позволяла себе обшаривать карманы мужа, даже в тех случаях, когда у нее имелись причины подозревать его в изменах; и это был вопрос не только доверия, а уважения к свободе другого. Но сейчас, в этом ночном мраке, Жозефине казалось, что все дозволено. Ей пятьдесят лет, в этом возрасте уже нельзя ошибиться в выборе. Он хочет вновь жениться на ней – пусть так, но она не должна идти на это с закрытыми глазами и открытым сердцем.

Жозефина бесшумно встала, взяла мобильник и заперлась с ним в ванной. Ох, какая она идиотка, – он, конечно же, заблокировал аппарат. Она попробовала набрать один пароль, но тот не сработал: Марк уж точно не стал бы выбирать для него дату своего рождения. Может, попробовать две другие? Как глупо было надеяться прочесть его переписку, она ведь изучила его лучше некуда! Они прожили вместе почти тридцать лет, вырастили двух дочерей; и что же она рассчитывала найти? Она знала его достоинства и его недостатки – иногда первые перетекали во вторые. В какой-то статье она прочитала, что сейчас все больше разведенных пар вступают в повторный брак. Нередко случалось, что люди находили свою первую любовь и воссоединялись для нового брака, вооруженные опытом предыдущего. Жозефина не могла разочароваться в Марке больше, чем прежде, – слишком часто он разочаровывал ее в прошлом. Убеждая себя в этом, она все-таки продолжала искать пароль. Марк обожал дочерей, часто ездил к ним в Берлин. Так, может, он просто-напросто взял даты их рождения, соединив две цифры – 15 и 18?

Она набрала «1518», и телефон включился.

Жозефина остолбенела от изумления. Она и не надеялась, что удастся так легко угадать пароль. Ее толкала на это какая-то темная сила, и, судя по всему, эта попытка не должна была увенчаться успехом. Однако судьба решила иначе, с божественной щедростью встав на ее сторону. За дверью по-прежнему слышалось хриплое дыхание Марка. Жозефина нажала на кнопку «почта» и увидела имя «Полина», которое давно уже запретила себе произносить, имя женщины, которую ненавидела смертельной ненавистью, даже не сознавая, заслуживает ее та, другая, или нет. Но первое же послание открыло ей страшную правду: Марк солгал. Он переписывался с «той». И последняя эсэмэска была отослана еще сегодня, нынешним вечером.

Жозефина сидела на полу в ванной, у нее закружилась голова. Стоило ли читать дальше? Но дурнота тут же прошла, уступив место холодной ярости. И она прочла все письма, а их там было немерено – любовные признания, обещания скорой встречи, упоминания о плане, «который успешно осуществляется». План… это, конечно, она, Жозефина. Но какой план? В чем он состоит? Она ничего не понимала, чувствовала, что сходит с ума. У нее началось удушье, она вся горела и никак не могла унять этот страшный огонь, паливший ее изнутри.

И тут в дверь постучал Марк:

– Ты здесь, любимая?

– …

– Что ты там делаешь?

– …

– Тебе что, нехорошо? Открой мне, я волнуюсь!

Марк слышал за дверью дыхание Жозефины, больше похожее на стон. Что происходит? Ей наверняка стало плохо.

– Слушай, если ты не откроешь, я позвоню в экстренную службу.

– Не стоит, – холодно сказала она.

– Но что случилось?

– …

Жозефина не могла оторваться от экрана мобильника, читая письма, в которых говорилось о деньгах. И внезапно ей все стало ясно. Ее охватила дрожь, она больше не слышала умоляющих выкриков Марка, который заклинал ее открыть, ответить, объясниться. А что она могла сделать? Выйти из ванной, ударить его, сколько хватит сил, или просто уйти молча? Ей было невыносимо больно, она чувствовала, что не способна к открытой стычке. С трудом встав на ноги, она кое-как ополоснула лицо. Потом наконец открыла дверь и подошла к дивану, на котором оставила свою одежду.

– Да что с тобой стряслось? Я чуть не умер от волнения!

– …

– Что ты делаешь? Зачем ты одеваешься?

– …

– Не хочешь отвечать? Да скажи наконец, в чем дело?

– Зайди в ванную и посмотри сам, а меня оставь в покое, – выдавила наконец Жозефина.

Марк заглянул в ванную, увидел на полу свой мобильник и опрометью бросился назад к Жозефине:

– Ну прости меня, умоляю, прости! Мне так стыдно…

– …

– Я уже давно хотел поговорить с тобой об этом. Правда хотел. Потому что у нас с тобой все было так хорошо, и я прекрасно себя чувствовал…

– Замолчи! Я прошу только об одном: замолчи! Я ухожу, и больше видеть тебя не желаю.

Но тут Марк схватил ее за руку и начал умолять остаться. Она резко оттолкнула его, и это усилие так ослабило ее волю, что она, не сдержавшись, разразилась упреками:

– Но почему? Почему ты так со мной обошелся? Как ты мог?!

– У меня очень серьезные проблемы. Я остался без гроша, все потерял… и когда понял, что тебе светит богатство…

– Ах, вот, значит, как: ты решил на мне жениться, заграбастать мои денежки… и вернуться с ними к своей шлюхе? Да ты сам понимаешь, что говоришь?

– У меня все в голове помутилось, я просто не соображал, что к чему. Да, теперь я понимаю… я вел себя как последний мерзавец.

– А я-то хороша – как я могла столько страдать из-за тебя?!

– …

Марк разрыдался; Жозефина впервые видела его плачущим: прежде никакая трагедия в мире не могла заставить его проливать слезы. Но это ничего не меняло. И она ушла, не сказав больше ни слова; пускай пропадает, ничтожество! Выйдя на улицу, она долго и тщетно искала такси. И, не найдя, целый час брела по ночным улицам.

Сколько лет ушло у Жозефины на то, чтобы оправиться после ухода Марка, и вот, едва она пришла в себя, как он во второй раз нанес ей смертельный удар! И все из-за этого романа, будь он проклят! При жизни отец ни разу не приласкал ее, а теперь вдобавок оставил после себя книгу, сеявшую одни несчастья. Мало ей было страдать все эти годы, придется снести еще одно испытание – пережить последние часы любовного романа. Как будто агония еще не подошла к концу.

14

На следующее утро Жозефина дождалась прихода Матильды и объявила ей, что будет отсутствовать некоторое время.

15

Руш с напряженным вниманием следил за рассказом Матильды, надеясь выделить из него полезную информацию для своего расследования. Он, конечно, услышал лишь то, что знала молодая продавщица, иными словами, неполную версию драмы, постигшей Жозефину. Но даже в этих последних событиях он уловил главное, а именно письмо Анри Пика к дочери. Однако Руш решил, что не стоит идти напролом: он задаст девушке самый важный вопрос не сразу.

– Значит, с тех пор у вас нет от нее никаких известий? – спросил он.

– Нет, больше ничего. Я пыталась ей дозвониться, но там только автоответчик.

– А письмо?

– Какое письмо?

– Письмо ее отца. Она взяла его с собой?

– Нет, оно у нее в сейфе.

Матильда даже не подозревала, как важны были для Жан-Мишеля эти последние слова. Значит, он находится в нескольких метрах от документа, написанного рукой самого Пика![51] Матильда смотрела на своего собеседника с недоуменной усмешкой.

– С вами все в порядке? – спросила она.

– Да-да, все хорошо. Знаете, я, наверно, закажу еще пивка. От «Перье» у меня начинается депрессия.

Матильда рассмеялась. Ей нравилось общество этого человека, старше ее годами, с необычной внешностью: если на первый взгляд он выглядел скорее неприятным типом, то при более долгом общении в нем проглядывал некоторый шарм (а может, на нее так подействовало пиво?). Она находила Руша все более привлекательным, с этой его манерой всему удивляться, всем восхищаться и радоваться жизни. В нем чувствовалась энергия, свойственная выжившим после какой-нибудь катастрофы, – такие люди готовы довольствоваться любой малостью.

Что же касается самого Руша, то он избегал смотреть Матильде прямо в глаза, предпочитая обращаться к торчащему перед ним фонарному столбу; вот его он мог бы описать гораздо точнее, чем лицо девушки. А ведь она призналась ему, что никого не знает в этом городе. «Значит, для того, чтобы девушка согласилась провести со мной часок, ей нужно, как минимум, быть одинокой», – подумал он. Прежде он никогда не заботился о том, что и как говорит; зато теперь обдумывал и взвешивал каждое слово, и лишь затем произносил его вслух – невнятно и робко. Профессиональные неудачи лишили его уверенности в себе. К счастью, он встретил Брижит; он любил ее – или воображал, что по-прежнему любит. А она как будто стала от него отдаляться. Теперь они уже не так часто занимались любовью, и ему этого не хватало. Вот и сейчас происходило нечто странное: чем дольше Жан-Мишель беседовал с Матильдой, тем дороже становилась ему Брижит. Это не мешало Жан-Мишелю испытывать вожделение к молодой девушке, он ведь знал, что его сердце все равно принадлежит верной и надежной утешительнице – хозяйке дважды поцарапанной машины.

Незадолго до полуночи Руш наконец решился попросить Матильду показать ему письмо.

– Но сначала мне нужно спросить разрешения у Жозефины, разве нет?

– Ну, я тебя очень прошу, покажи…

– Так не полагается… ишь ты какой! – добавила девушка и расхохоталась.

Момент был критический, да и выпитое пиво сыграло свою роль. Наконец Матильда сказала:

– Ладно, будь по-твоему, месье Руш. Согласна… но только учти: если у меня будут проблемы, я скажу, что это ты меня заставил.

– Прекрасно, договорились. Будем считать, что я тебя совратил.

– Не совратил, а напоил, да еще прямо перед бельевым магазином!

– Ну какая разница…

– Вот именно, – заключила Матильда, вставая.

Журналист глядел вслед продавщице, любуясь ее походкой, грациозной и уверенной, несмотря на долгое сидение в баре и несчетное количество кружек пива. Две минуты спустя она вернулась с письмом в руках. Руш взял его, аккуратно открыл конверт и начал читать. Он прочел письмо несколько раз. Потом поднял голову. Теперь ему все стало ясно.

16

Матильда не хотела мешать журналисту, погруженному в размышления. Тем временем прохладный вечерний воздух слегка отрезвил его. Наконец девушка спросила:

– Ну как?

– …

– Что ты об этом думаешь?

– …

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Только «спасибо». Спасибо тебе.

– Да пожалуйста!

– А можно, я оставлю его себе? – спросил Руш.

– Ну нет, ты уж слишком многого от меня хочешь. Этого я сделать не могу. Знаешь, я сразу почувствовала, что это письмо очень важно для нее.

– Ладно, тогда позволь хотя бы снять с него копию. У вас в магазине наверняка есть ксерокс.

– Ну и ну, с тобой не соскучишься!

– А вот это мне не часто говорят! – с улыбкой ответил Руш.

Им трудно было вспомнить, после какой кружки пива они перешли на «ты», но теперь их отношения стали совсем уж сердечными. Хотя, кто знает, может, они были бы точно такими же, если бы вместо пива Руш с Матильдой дули воду? Расплатившись, они направились к магазину. Войдя в темное помещение, да еще в полночь, Руш дико испугался: на него пристально глядели манекены. Ему почудилось, будто они переговаривались между собой как раз перед их приходом. В присутствии людей они, конечно, замирали, но в остальное время явно строили планы побега. Интересно, почему его одолевают такие дурацкие мысли в столь важный момент? Матильда отксерила письмо. Теперь в руках у Руша была копия.

17

Выйдя на улицу, Руш наконец подумал о практической стороне своего путешествия. Он так и не снял номер в отеле. И спросил у Матильды, есть ли такой где-нибудь поблизости.

– Только не слишком дорогой, – торопливо добавил он.

– Ну, если хочешь, можешь переночевать у меня…

Руш заколебался. Что означали эти слова? Поразмыслив, он решил подвезти ее до дома, а по дороге прикинуть, что к чему. Доехав до цели, он сказал:

– Тебе не следовало бы приглашать к себе на ночлег незнакомых мужчин.

– Но мы ведь уже отчасти знакомы.

– А вдруг я психопат? Знаешь, я ведь несколько лет был литературным критиком.

– Ну и что? Может, это ты должен меня бояться. Вдруг я имею привычку убивать старых депрессивных критиков вроде тебя?

– Гм, это не лишено…

Они немного посидели в машине, перешучиваясь. Это походило на типичную ситуацию в конце вечеринки, когда трудно отличить попытку обольщения от простого приятельского трепа. Чего же хотела Матильда? Видимо, ей просто надоело ее одиночество. В конечном счете Руш предпочел воздержаться от продолжения. Это было не столько победой разума над плотью, сколько сознательным выбором, за который он себя и похвалил. По дороге сюда, мысленно разрываясь между двумя вариантами, он не переставал думать о Брижит. И пришел к окончательному выводу: их роман еще не окончен. Несмотря на недавнюю ссору, он отказывался признавать себя побежденным. Да, он любит ее, более того, любит еще сильнее именно сейчас. Конечно, он может провести ночь у Матильды просто так, не посягая на нее, это вполне вероятно. Но тогда он ни на минуту не сомкнет глаз, зная, что она тут, близко, такая красивая и желанная. Нет, лучше уж остаться в машине. Он спокойно поспит на заднем сиденье, зная, что у него в кармане копия письма Анри Пика. В конце концов, сейчас самое главное – сосредоточиться на своей миссии.

18

Они обнялись и долго сидели так, не размыкая рук. Потом Матильда вошла в дом, и Жан-Мишель сказал себе: я больше никогда ее не увижу.

19

Вначале Эрве Маруту не ощущал ничего необычного. Просто утомлялся чуть больше, чем в предыдущие дни, но куда ж деваться: он понимал, что стареет, а его работа была не из легких. Плюс к тому она становилась все более напряженной. Объем литературной продукции непрерывно рос, и нужно было прилагать много усилий, чтобы книги, которые он предлагал владельцам магазинов, нашли достойное место на их полках или, больше того, на витринах. Маруту прекрасно знал свой регион, много лет терпеливо завязывал и поддерживал связи с книготорговцами, и его ценили как отличного профессионала. Он неизменно испытывал волнение, когда получал рукопись, еще неизвестную широкой публике, задолго до публикации, и знакомился с текстом, чтобы наилучшим образом представить его своим клиентам. Воодушевленный энтузиазмом молодой издательницы из «Грассе», он смог заразить им владельцев магазинов. И результат не заставил себя ждать! Роман по-прежнему пользовался фантастическим успехом. Эрве тоже пригласили отметить успех, что ему очень польстило. Распространителей нередко привечали на первых этапах жизни той или иной книги, но обычно не спешили включать в число гостей, даже если книга хорошо раскупалась. Однако этот торжественный вечер стал приятным исключением, заключительным аккордом в литературной эпопее, не знающей себе подобных.

Прошло еще несколько недель, и Эрве вынужден был признать, что в его усталости есть что-то ненормальное. Однажды утром, в отеле «Меркюр», в Нанси, его вырвало, а потом весь день терзала невыносимая головная боль. Вдобавок страшно болела спина, причем боль была какая-то странная, поясницу как огнем жгло. Впервые за много лет ему пришлось отменить назначенные встречи, – не было сил ни вести машину, ни разговаривать. Он решил показаться врачу. Ему пришлось обзвонить несколько кабинетов, чтобы попасть на консультацию. Войдя наконец в приемную, он даже не взглянул на старые журналы, разложенные на столике: ему хотелось одного – найти средство унять эту кошмарную боль. Он с утра ничего не ел, и все же его снова одолел рвотный позыв. Он трясся всем телом, но не от холода, напротив, у него явно был жар. Странное, непонятное состояние, полное расстройство ощущений, словно в его теле сражались две армии. Он уже не помнил, сколько времени провел здесь в ожидании.

Наконец его вызвали в кабинет. У врача был нездоровый, желтоватый цвет лица, он сам выглядел больным. Кому охота лечиться у такого дохляка?! Врач начал с дежурных вопросов: детские болезни, наследственность и так далее. Маруту несколько воспрянул духом: вот сейчас его выслушают и определят, что с ним. Несколько порошков, короткий отдых, он быстро оправится и сможет приступить к работе. Первым делом нужно поехать в «Книжный мир», он особо ценил его директрису, ведь она послушалась его совета и заказала у него напрямую сразу сто экземпляров романа Пика.

– Вы можете кашлянуть? – спросил врач.

– Не получается, мне плохо, – еле прошептал Эрве.

– Да, у вас затрудненное дыхание.

– И что это значит?

– Придется сделать более подробные анализы.

– А я могу заняться этим через пару дней, когда вернусь в Париж? – спросил Маруту.

– Гм… лучше бы не откладывать, – ответил врач, слегка замявшись.

Несколько часов спустя Маруту, раздетый по пояс, стоял, прижавшись спиной к холодному рентгеновскому экрану в Медицинском университетском центре Нанси. Первый этап целой серии обследований. Который повлек за собой множество других. Это был тревожный знак. Врачи упорно твердили о необходимости уточнить диагноз. Что же это такое: когда у человека все в порядке, диагноз ставится сразу. А слово «уточнить» означает уже степень тяжести болезни. И нечего вилять, озабоченность на лицах врачей говорила сама за себя. В конце концов его спросили, хочет ли он знать правду. Ну что можно ответить на такое? «Нет, я согласен пройти обследование, только не сообщайте мне диагноз!» Разумеется, он хотел знать правду. Скорее это уж врач, сидевший напротив, никак не мог решиться ее озвучить. Маловероятно, что люди идут в медицину ради удовольствия объявлять людям о близкой смерти.

– И когда же? – спросил Маруту.

– Скоро…

Что значит «скоро»? Через день, через неделю, через год? Он склонялся к тому, что «скоро» может свестись к нескольким месяцам, но в принципе это ничего не меняло: диагноз означал конец его жизни. И он подумал о своей жене – не так, как обычно, а уже зная, что́ его ждет. Она умерла от рака в тридцать четыре года, именно в то время, когда они решили завести ребенка. Никто из коллег не знал о его горе. Маруту начал вести бродячую жизнь распространителя, потому что дал себе слово ни с кем больше не связывать свою жизнь. И вот, двадцать лет спустя, ему пришлось вспомнить жену, попав в ту же ситуацию. С одной большой разницей: теперь он остался один на один с этим ужасом. Когда умирала жена, он хотя бы мог сидеть рядом, держа ее за руку, ведь они любили друг друга до самого конца. Никогда ему не забыть последние часы их любви – как ни странно, безмятежные и ясные. У них оставалось самое главное – безумная любовь мужчины, провожающего жену на смерть. Ждет ли она его там, по другую сторону небытия? В это он не верил. Ее тело давным-давно разложилось, истаяло в могиле, – как скоро произойдет и с ним.

20

В день торжества, организованного издательством «Грассе», Маруту нашел в себе силы прийти: наверняка будет приятно повидать друзей и коллег. Нужно заставить себя жить, пока живется. Кто знает, вдруг он сможет осилить болезнь, ведь удавалось же это многим другим. Увы, ему не хватало нужного боевого духа; оставшись в одиночестве, он покорно скользил в пропасть, к своему последнему дню, уповая лишь на то, что ему повезет умереть без особых страданий.

Он быстро утомился и решил присесть где-нибудь в уголке, подальше от толпы. Проходя мимо бара, попросил у официантки виски. Празднество уже стало напоминать конец свадебного пира: было только восемь вечера, а гости успели порядком захмелеть. К Маруту, притулившемуся в глубине зала, подошел полуседой мужчина:

– Добрый вечер, вы разрешите мне тут присесть?

– Пожалуйста, – ответил Маруту.

– Руш, – тотчас представился человек.

– О, простите, я вас не узнал. Помню ваши статьи.

– Может, вы хотите, чтобы я пересел?

– Нет, вовсе нет. Маруту. Эрве Маруту. Рад познакомиться.

– Я тоже, – ответил Руш.

И мужчины пожали друг другу руки с вялой энергией моллюсков-неврастеников.

Затем они обменялись несколькими дежурными словами о том, что их объединяло: оба пили виски.

– Ну а вы? – спросил Руш. – Чем вы занимаетесь?

– Работаю на «Грассе» в восточных районах Франции. Рекламирую новые книги.

– Наверно, интересная работа?

– Да, но я скоро ухожу.

– Вот как? Уходите на пенсию?

– Нет, просто я скоро умру.

– …

Руш побледнел и пробормотал, что сожалеет…

Маруту продолжал:

– Извините, сам не понимаю, зачем я вам сказал. Тем более что это еще никому не известно, до сих пор я скрывал от всех. И вот, надо же, вдруг вырвалось. А вы попали под раздачу.

– Не извиняйтесь. В какой-то момент человеку важно выговориться. Вот я сижу здесь, с вами, так что, если хотите… просто я не слишком веселый собеседник.

– Почему?

– А впрочем, смешно жаловаться. Вы мне сообщили, что скоро умрете, а я буду грузить вас своими проблемами?

– О, прошу вас! – настаивал Маруту.

Руш подумал: что за дикая ситуация, он собирается развлекать потенциального мертвеца рассказами о своих несчастьях! Поистине, его жизнь вот уже несколько дней неслась каким-то безумным аллюром; он ощущал себя героем романа.

– Дело в том, что моя жена… – начал Руш, но тотчас осекся.

– Что с вашей женой?

– Ну, жена – это громко сказано. Вообще-то, мы не были женаты.

– И что же? – нетерпеливо спросил Маруту.

– Она меня бросила.

– О, теперь позвольте мне выразить вам сочувствие. Вы долго прожили вместе?

– Три года. Конечно, у нас не все ладилось, но думаю, что любил ее. Хотя… теперь уже не очень-то и верится. Но я был к ней привязан и держался за нашу близость, чтобы… устоять.

– Простите за нескромный вопрос: почему она решила вас бросить?

– Из-за машины.

21

Руш, конечно, несколько покривил душой, объясняя ситуацию, но в его словах была и доля правды. Переночевав в «вольво», он решил вернуться в Париж. Раздобытого письма вполне достаточно для его расследования – по крайней мере, на данный момент. Теперь у него в руках главный козырь! По дороге, вспоминая вечер, проведенный с Матильдой, он даже почувствовал себя везунчиком. «Но вообще таких мыслей лучше остерегаться, не то сглазишь!» – подумал он задним числом, как будто признание своей удачи грозило тотчас сделать его уязвимым перед судьбой.

Приехав к себе, Руш проспал большую часть дня, а к вечеру, перед приходом Брижит, принял душ. Не успела она войти, как он начал рассказывать ей о своем великом открытии, в надежде, что она разделит его энтузиазм, но с горечью убедился, что она совершенно равнодушна. А он-то мечтал о том, что это сообщение восстановит их согласие, их духовную близость, даст повод к бурным дискуссиям. Но нет, история с разоблаченным автором взволновала только его одного. Вместо этого Брижит спросила:

– Ну, как машина, с ней все благополучно?

– …

– Почему ты молчишь?

– Да так…

– Что-то случилось?

– Ничего… почти ничего…

– Ты где ее поставил?

Они спустились на улицу, она шла впереди, он плелся следом, точно осужденный на казнь. Увидев машину, Брижит остолбенела. «Это же пустяки, – лепетал Жан-Мишель, – замазать ничего не стоит». При других обстоятельствах инцидент, вероятно, не показался бы таким уж страшным, но с учетом общей напряженности в их отношениях Брижит восприняла это как символ. Она решилась доверить ему свой автомобиль, и вот результат – две царапины на крыле! Она взирала на них так, словно это были раны на ее собственном сердце. И внезапно почувствовала себя смертельно уставшей: нет, хватит с нее такой любви!

– Ну, всё! Я думаю, нам лучше расстаться.

– Что-о-о?! Ты же не собираешься бросить меня из-за какой-то царапины!

– Из-за двух царапин.

– Не важно. Из-за этого люди не расстаются.

– Я расстаюсь с тобой потому, что больше тебя не люблю.

– А если бы я поехал на поезде, мы все еще были бы вместе?

– …

Проведя накануне вечер с Матильдой, Руш убедился в том, что любит Брижит; увы, теперь было уже поздно. У нее накопилось слишком много обид на него. И сейчас наступили последние часы их романа. Жан-Мишель еще цеплялся за иллюзию, что все образуется, но взгляд Брижит не оставлял никаких сомнений: мольбы бесполезны, приговор обжалованию не подлежит, все кончено. Руш ощутил жгучую боль в груди, и это его удивило. Он и не подозревал, что его сердце, иссохшее от жизненных тягот, еще способно кровоточить.

22

Выслушав рассказ Руша, Маруту подтвердил, что человеку и впрямь трудно смириться с такой причиной для разрыва. Однако журналист сам же начал оправдывать Брижит, вспоминая, что она буквально спасла ему жизнь в тот момент, когда он был на краю гибели. И потому не имеет права сердиться на нее. После этого заявления они выпили еще по бокалу виски и завели речь о Пике.

– Итак, вы провели расследование этой истории? – спросил Маруту.

– Да.

– И вы думаете, что автор этой книги не он?

– Я не думаю, а знаю! – подтвердил Руш, понизив голос, словно раскрыл государственный заговор, угрожающий гибелью мировому геополитическому порядку.

Праздничная атмосфера вечера производила обратный эффект на обоих мужчин, бессильно обмякших в своих креслах: чем больше веселились гости, тем печальнее выглядели они сами. Бывают такие моменты, когда радость окружающих только усугубляет ваше уныние. Проходившая мимо женщина бросила им:

– Вы мне напоминаете Вуди Аллена и Мартина Ландау в финале «Преступлений и проступков»!

– Благодарствуйте! – ответил Руш, не зная, стоит ли расценивать ее слова как комплимент. Он совершенно не помнил этот фильм. А Маруту был уверен, что не смотрел его; ему всегда больше нравилось читать, а не ходить в кино. Но разве это еще важно – что ему нравилось, а что нет? Теперь все книги, которые он читал, любил, продвигал, свелись к нагромождению бессмысленных слов, и от красоты мира на его долю уже ничего не осталось. Да и сама жизнь вдруг обернулась в его глазах каким-то нелепым фарсом.

– Пойду-ка я принесу нам еще виски, – сказал Руш.

– Прекрасная мысль, – ответил его новый знакомый, еле слыша собственный голос. Маруту чувствовал внутри какую-то беспорядочную вибрацию, в голове у него стоял гул, мешавший различать все, что не имело отношения к его мыслям. Как раз в этот момент Оливье Нора, генеральный директор издательства «Грассе», произносил краткую речь, благодаря за работу своих сотрудников, и особенно Дельфину Десперо. Маруту узнал молодую издательницу, она оказалась в центре внимания собравшихся, все взгляды были устремлены только на нее. Дельфина выглядела взволнованной; похоже, она впервые утратила присутствие духа, и это делало ее более человечной и трогательной. Директор попросил ее сказать несколько слов. Дельфина наверняка заранее готовилась к этому, но теперь говорила неуверенно, слегка запинаясь. Гости слушали ее, затаив дыхание. Здесь были и родители девушки, и, конечно, Фредерик, с его лица не сходила сияющая улыбка. Словом, на этом литературном торжестве не хватало только представителя семьи автора. Жозефина, которой была предназначена эта роль, так и не появилась. Тщетно ее разыскивали, она исчезла.

Из своего дальнего угла Маруту наблюдал за этим действом, хотя перед глазами у него все плыло. Дельфина казалась ему робким подростком, затерянным в просторном женском наряде. Внезапно он встал и направился к ней, пошатываясь на ходу. Руш спросил, куда он идет, но Маруту его даже не услышал. Кое-кто удивленно смотрел на человека, властно раздвигавшего толпу; подойдя к Дельфине, он вырвал у нее микрофон и объявил: «Ну, хватит болтовни! Вы ведь все прекрасно знаете, что Пик не писал этот роман!»

Часть восьмая

1

На следующий же день пресса растиражировала это скандальное происшествие; попало оно и в соцсети. Любители заговоров любого калибра тут же подхватили и стали обсуждать эту новость. Еще бы: кого не соблазнит такая возможность – подвергнуть сомнению официальную версию! Директор издательства «Грассе» счел, что небольшая полемика отнюдь не помешает дальнейшему успеху книги, однако категорически опроверг гипотезу о том, что «Последние часы любовного романа» были созданы другим автором. Романист Фредерик Бегбедер, воспользовавшись ситуацией, объявил в своем «Твиттере»: «Пик – это я!» А почему бы и нет, ведь книгу выпустило его издательство. Кроме того, Бегбедер был известен как эксперт по России (там даже происходит действие одного из его романов)[52] и, уж конечно, как знаток Пушкина. Словом, такая версия выглядела вполне убедительной. В течение нескольких дней журналисты бегали за ним по пятам, и он не упустил случая объявить им о скором выходе своего нового романа. С точки зрения маркетинга это был гениальный ход. Таким образом, никто уже не мог пройти мимо его новой книжки, особенно с учетом ее названия: «Дружба тоже живет три года»[53].

Разумеется, Бегбедер не был автором романа Пика. И ничто не подтверждало сенсационного заявления, которое Маруту огласил с таким злорадством в самом разгаре торжества. Поговаривали, что он был мертвецки пьян и действовал по указке журналиста Жан-Мишеля Руша. Поэтому лихорадочный интерес общественности обратился на этого последнего. Прошел слух, что он знает истинную подоплеку дела. Но Руш категорически отвергал все просьбы объяснить свое отношение к этой истории. Какая ирония судьбы: быть самым жалким отщепенцем литературного Парижа и вдруг стать предметом всеобщего внимания! Люди, которые еще недавно даже не отвечали на его звонки, внезапно, как по волшебству, возымели желание пообщаться с ним. Однако радость первых мгновений славы быстро перешла в отвращение к этому маскараду. Руш принял твердое решение: никому ни слова. У него было письмо Пика – вероятно, единственное, написанное этим человеком, – и он не собирался преподнести его на блюдечке всем этим шавкам.

Его отпор объяснялся не только мстительным желанием насолить обществу: вооружившись доказательством своей правоты, Руш не хотел приподнимать завесу над этой тайной, пока не сможет раскрыть ее окончательно. Это было ЕГО, и только его расследование, и он дал себе слово держать рот на замке, чтобы успешно довести его до финала. Выходка Маруту, конечно, сильно подпортила ему дело. Он уже начинал догадываться, кто мог скрываться за Пиком, но теперь уж не собирался ни с кем делиться своим открытием, будь это даже другой пьянчуга, стоящий на пороге смерти. Единственным человеком, кому он мог бы рассказать все без утайки, была Брижит. Но Брижит больше не появлялась, так что слушать его было некому. С момента их разрыва она даже не отвечала на его звонки. Он оставлял ей на автоответчике самые что ни на есть разностильные послания, от шутливых до умоляющих, но все они остались без ответа. Бродя по улицам, Руш одержимо высматривал в потоке машин одни только «вольво»: после Пика это стало вторым его наваждением. И, завидев такую машину, он жадно обшаривал глазами ее кузов и крылья. Ни одна из них не была поцарапана. Отсюда он сделал вывод: в этом мире все любимы, кроме него.

2

На сей раз Руш сел в поезд. Ему всегда нравился этот вид транспорта, удобный для чтения. И почему только он не выбрал поезд тогда, в прошлый раз?! В пути можно свободно отдаться мыслям, не рискуя поцарапать машину. Вот теперь у него будет удобный случай посмаковать интригу романа Боланьо. Интереснейший литературный эксперимент, и такой оригинальный! Руш, тонкий знаток немецкой литературы, восхищался горячечным стилем «2666», искусным переплетением множества сюжетов в средоточии этого гигантского проекта, где отдельные истории терялись в лабиринтах повествования[54]. Мысленно он разделял современных романистов на две команды: в одной были Гарсия Маркес, Борхес и Боланьо, в другой – Кафка, Томас Манн и Музиль. А посредине Гомбрович, который не склонялся ни к тем ни к другим, – его он почитал арбитром. И журналист мечтательно размышлял об этом литературном противостоянии, размечавшем историю века запятыми.

Внезапно все показалось ему логичным: да, нужно ехать именно в библиотеку.

Почему же он сам так и не написал ни одного романа? А ведь он пытался, много раз. Исписывал страницу за страницей, и все они были бездарны. А потом он начал судить других писателей – часто весьма строго. И в результате пришел к убеждению, что не нужно публиковать свой опус, будь он даже ровно таким же средненьким, как и все, что ему приходилось читать. Правда, перелистывая некоторые книги, он все-таки иногда спрашивал себя: а почему бы и мне?.. Однако после долгих лет, отмеченных завистью и самоуничижением, Руш вынужден был признать себя побежденным. Судьба обделила его писательским талантом, и это стало для него почти утешением. Теперь он свыкся с гнетущим сознанием своего несовершенства, своей несостоятельности. И может быть, именно поэтому библиотека отвергнутых книг о многом говорила ему. Он, как никто, понимал суть этого акта – отказа.

3

В тот день в Крозоне дождь лил как из ведра. За его плотной пеленой ничего не было видно, куда ни пойди.

4

У Руша не хватало денег на такси, и ему пришлось пережидать ливень на вокзале. Он сидел рядом с киоском, торговавшим сэндвичами, и на него поглядывали с подозрением; ему и в голову не приходило, что кое-кто из пассажиров принимает его за бомжа, в основном из-за плаща, местами изношенного до дыр. Сам Руш всегда чувствовал себя уютно в этом одеянии, уподоблявшем своего владельца незаконченному роману. Конечно, его давно следовало сменить; Брижит несколько раз предлагала Рушу купить новый[55]. Она уверяла его, что это недорого, особенно в сезон распродаж, но все было напрасно, он твердо решил жить и умереть в этой истрепанной хламиде.

И вот теперь Брижит его бросила, а он по-прежнему таскает все тот же плащ. Эта мысль показалась ему дикой. Скольких женщин он знал с тех пор, как стал его носить? Он ясно помнил каждую из них и мог перечислить все свои любовные истории последних лет с помощью этой линялой тряпки. Вот встречи с Жюстиной: он отдает плащ гардеробщику в шикарном парижском ресторане; вот поездка в Ирландию с Изабель: там плащ надежно защитил его от ветра; вот, наконец, споры с Брижит по поводу того же плаща. Пока он перебирал в памяти все, что разделил со своим плащом, время шло, и дождь в Крозоне наконец унялся.

5

Библиотека была недалеко от вокзала, всего в нескольких шагах. По дороге Руш думал об истории, которая привела его сюда. Началось с того, что он собрал сведения об этом странном проекте – библиотеке отвергнутых рукописей. Попутно он кое-что разузнал о Жан-Пьере Гурвеке. И прочел «Аборт» Ричарда Бротигана. Вообще-то, Руш не очень любил американскую литературу. Кроме разве Филипа Рота, единственного писателя, снискавшего его благосклонность. Во времена своей еженедельной хроники он жестоко заклеймил Брета Истона Эллиса, назвав его «самым поверхностным писателем века». «Какая глупость! – покаянно думал он теперь. – Как я мог писать такие нелепости, строить из себя великого критика, щеголять громкими безжалостными эпитетами!» Нет, он не отрекался от самих оценок, но ему стал противен способ их выражения. Иногда его одолевало желание переписать свои статьи. Вот каков он был, этот Руш, безнадежно опоздавший переделать, усовершенствовать себя. То же самое мешало ему в отношениях с людьми: так, ему пришлось оставить при себе монолог, подготовленный для Брижит, который он не сумел произнести в нужный момент. Но сейчас, направляясь к библиотеке, он чувствовал, что наконец-то пришло его время. Он был там, где ему и надлежало быть.

Тем не менее уверенность Руша и на сей раз потерпела крах. Как всегда, между одолевавшим его нетерпением и реальностью пролегла пропасть. Иными словами, библиотека оказалась закрытой, а на двери висела записка:

Вернусь через несколько дней.

Спасибо за понимание,

Магали Кроз, заведующая муниципальной библиотекой Крозона

Ну вот, все в точности как с Жозефиной! С самого начала расследования стоило ему запланировать встречу с какой-нибудь женщиной, как она исчезала именно перед его приходом! Может, это знак судьбы? Может, он сам в чем-то виноват? Может, они тайком договаривались между собой, чтобы ускользнуть от него? Если добавить сюда безжалостный уход Брижит, все это было чересчур для одного человека. Что же делать? Ему необходимо встретиться с Магали. Только она может со всей определенностью сказать ему, каким образом был обнаружен пресловутый роман Пика. Кроме того, ему очень хотелось разузнать побольше о личности Жан-Пьера Гурвека. Руш был убежден, что ему стоит покопаться в прошлом бывшего директора библиотеки.

6

Но первым делом нужно было расшифровать эти загадочные слова: «несколько дней» – не очень-то определенный термин, опять-таки имевший нечто общее с «некоторым временем» Жозефины. Руш обошел несколько близлежащих магазинов, от рыбного до писчебумажного, чтобы получить более точные сведения о времени возвращения Магали. Но никто ничего не знал. Она просто взяла и уехала, оставив на двери эту загадочную записку. Впрочем, его заверили, что Магали Кроз – прекрасный специалист, она вкладывает всю душу в свою библиотеку. По словам торговцев, такой внезапный отъезд был совсем не в ее духе.

В прачечной-чистке Руш переговорил с владелицей, тощей долговязой женщиной, похожей на скульптуры Джакометти, и та дала ему разумный совет:

– Вам бы лучше сходить в мэрию.

– Вы думаете, там знают, когда она вернется?

– Ну, библиотека-то муниципальная, стало быть, она под началом мэра. Его-то она уж точно известила. Кстати, я тоже лицо заинтересованное. Она оставила у меня свой розовый костюмчик; хотелось бы знать, когда она его заберет. Если увидитесь с ней, передайте насчет меня.

– Непременно передам, спасибо за подсказку…

С этим поручением Руш и ушел, хотя отнюдь не собирался начать с него, если ему все-таки повезет разыскать Магали. Он, конечно, низко пал в своей профессии, но стать порученцем владелицы химчистки – это уж слишком. Розовый костюмчик… еще чего не хватало!

7

Секретарша мэрии, дама лет пятидесяти, объявила ему, что Магали уехала, не сообщив, когда вернется.

– А вам не кажется это странным?

– Ничуть. Она очень давно не была в отпуске. Тут у нас все друг друга знают.

– Что вы этим хотите сказать?

– Что все мы, кто работает при мэрии, друг другу доверяем. И меня вовсе не шокирует тот факт, что она уехала, не предупредив мэра. У нее такая куча работы, что она имеет полное право передохнуть.

– А прежде случалось, чтобы она уезжала вот так, не сказав никому ни слова?

– Нет, что-то не припомню.

– Извините за нескромный вопрос: вы давно здесь работаете? – спросил Руш.

– Да целую вечность! Пришла сюда стажеркой в восемнадцать лет и все еще торчу на этом месте. Не стану называть вам свой возраст, но, сами понимаете, это не пустяк…

– Можно мне задать вам еще один вопрос?

– Пожалуйста.

– Вы знали Анри Пика?

– Не близко. Я больше общалась с его женой. Мы хотели устроить для нее тут, в мэрии, небольшую церемонию, но она отказалась.

– Церемонию в честь чего?

– В честь ее мужа и его романа. Вы разве о нем не слышали?

– Слышал, конечно. А что вы об этом думаете?

– О чем?

– Об этой истории. О романе, написанном Анри Пиком?

– Лично я считаю, что это послужило нам потрясающей рекламой. Сюда теперь понаехали толпы любопытных. А это полезно для торговли. Вот как все просто: никакое информационное агентство не прославило бы наш город лучше, чем эта история. Ну а вопрос с библиотекой, я думаю, мы уладим: у меня тут есть девушка-стажерка, она подменит Магали. Не можем же мы разочаровывать всех этих новых посетителей.

Руш примолк на минуту, разглядывая эту женщину. В ней ключом била энергия: каждый ответ вылетал из ее уст подобно ядру из катапульты. Чувствовалось, что она способна часами решать любые проблемы с неисчерпаемой бодростью. Вот и сейчас она подняла самый важный вопрос – о Крозоне. Руш констатировал, что доселе слыхом не слыхал об этом городишке. А что, если вся эта история с найденной рукописью специально затеяна каким-нибудь бретонским гением рекламы? И внезапно он спросил секретаршу:

– А вы знали Жан-Пьера Гурвека?

– Почему это вас интересует? – отбрила женщина; ее агрессивный тон никак не вязался с любезностью предыдущих ответов.

– Да так, просто хотелось узнать. Ведь это именно ему принадлежит идея создания библиотеки отвергнутых книг.

– Верно, что касается идей, у него их было полным-полно. А в остальном…

– Что «в остальном»?

– Ничего. Если позволите, я хотела бы заняться своей работой.

– О, конечно, – сказал Руш; он понял, что настаивать бесполезно: отношения между этой женщиной и Гурвеком явно были не безоблачными. Вон как она побагровела при одном упоминании о библиотекаре. После «розового костюмчика» Магали его расследование начало окрашиваться в самые разные оттенки в рамках одной цветовой гаммы. Горячо поблагодарив секретаршу за неоценимую помощь, он ретировался.

Да, сегодня его дело явно далеко не продвинется. Нужно что-то решать. Пойти, что ли, выпить где-нибудь пивка? Идея, конечно, хорошая, но вряд ли конструктивная. И тут он понял, что ему следует делать: отправиться прямиком на кладбище и посетить могилу Анри Пика.

8

Магали и впрямь не принадлежала к разряду людей, способных внезапно исчезнуть, никого не предупредив; она вообще не умела действовать с бухты-барахты, вся ее жизнь была четко распланирована, от и до.

Когда несколько дней назад Магали ехала ночью домой, она то и дело останавливалась по дороге, чтобы собраться с мыслями и еще раз убедить себя, что все случившееся ей не приснилось. Но мысли путались (а точнее, в голове царил полный кавардак), зато стоило ей сделать вдох, как она чувствовала незнакомый запах. Запах Жереми. И этот запах, въевшийся в ее кожу, неоспоримо подтверждал: да, все было на самом деле. Магали вспоминала, как просто и властно юноша овладел ею, и теперь спрашивала себя, куда она едет, зачем оставила там, позади, этого красавца? Ее так и подмывало развернуться и помчаться обратно, даром что на этом отрезке шоссе запрещалось пересекать разделительную полосу. Ну и что? Неужели какая-то дурацкая белая линия может ей помешать?! И все же она продолжала ехать в сторону дома, хотя этот путь показался ей таким же долгим и путаным, как ее душевные метания.

Муж, удивленный ее опозданием, звонил ей еще несколько раз. Она придумала отговорку – инвентарные списки; ему даже в голову не пришло, что Магали всегда занимается ими в те дневные часы, когда библиотека закрыта. Любой другой, кто хоть мало-мальски интересовался ею, моментально раскрыл бы обман. Но с какой стати она стала бы лгать мужу? В Крозоне никто никогда не лжет. Просто нет повода. Поэтому его и озадачила эта необычная задержка; именно озадачила – и ничего более.

Входя в дом, Магали уже приготовилась к объяснениям. Вот сейчас он заметит ее всклокоченные волосы, помятую одежду, отблески физического наслаждения на лице. Да, Жозе, конечно, сразу все поймет. Ибо это бросалось в глаза, а Магали не умела скрывать правду. Однако сегодня все было по-другому: ее крайне удивило беспокойство… нет, почти тревога мужа. Магали всегда казалось, что она может исчезнуть на два-три дня, прежде чем он заметит ее отсутствие. Им случалось проводить вечера вдвоем, не обменявшись при этом ни единым словом; в другие вечера они обсуждали только вопросы чисто практического порядка, например, кто из них завтра пойдет за покупками. Стало быть, она ошиблась насчет Жозе: он звонил, просто чтобы спросить, чем она занята. А чего же хотелось ей самой – его подозрений или его безразличия? Наверно, она предпочла бы второе, чтобы он не прерывал своими звонками наслаждение, которое выпало на ее долю.

Она непрерывно думала о нем, об этом наслаждении, и у нее голова кружилась от счастья. Жереми велел ей прийти завтра утром и разбудить его «губами»; она не могла отделаться от этих слов и одновременно твердила себе: завтра его там не будет. Да, он обещал ее ждать, но это не может быть правдой, он уйдет. Вернется к себе домой или подцепит другую, такую же дуру, как она; ему это раз плюнуть, таких баб всюду полно – изголодавшихся по мужчине, считающих себя толстыми и безобразными. Наверняка он оставляет за собой целый шлейф незабываемых воспоминаний, вот и все, чем он отметит свое существование, ведь напечатать свою книгу ему не удалось. Да, конечно, завтра его там не будет. И Магали улыбнулась, на миг представив себе обратное.

Она вошла в дом и на цыпочках пробралась через гостиную, удивляясь тому, что нигде не горит свет. Очень странно для встревоженного мужа. Она тихонько отворила дверь спальни и обнаружила Жозе, с приоткрытым ртом, крепко спавшего сном праведника.

9

Бо́льшую часть ночи Магали пролежала, глядя в темноту. А на рассвете уехала, проведя перед этим целый час в ванной. Ей не пришлось объясняться с мужем: он так и проспал все то время, что она была дома. Ну ничего, когда он встанет, ему будет приятно увидеть в кухне стол, накрытый к завтраку, и горячий кофейник на плите.

Магали отперла дверь библиотеки; было еще очень рано, в зале стояла такая тишина, будто книги тоже крепко спали. Она прошла мимо стеллажей, направляясь к своему кабинету. Ее сердце билось по-новому, бурными, неровными толчками. Она могла бы идти быстрее, бежать к тому, что ждало ее в этой комнатке, но ей хотелось потянуть время, еще несколько метров, несколько секунд надеяться, что все возможно. Вдруг Жереми остался, вдруг он заснул там, ожидая, когда она придет и разбудит его губами. Она осторожно приоткрыла дверь и увидела юношу, лежавшего на полу и погруженного в сон, безмятежный, как швейцарское озеро. Магали прикрыла дверь и снова отворила ее, как будто хотела убедиться, что это ей не померещилось. Затем подошла ближе, чтобы получше разглядеть спящего. Накануне она боялась смотреть ему в лицо и смущенно отворачивалась, едва они встречались глазами. А вот теперь можно было вдоволь налюбоваться им, изучить его тело во всех подробностях, насладиться его красотой. Значит, она должна разбудить его губами. Чего же он хотел – поцелуев? И она начала осыпать легкими поцелуями его грудь и живот. Он вздрогнул, положил руку ей на затылок, провел по волосам, потом властно направил ее голову еще ниже.

Позже Магали сварила кофе и принесла его Жереми. Он уселся за ее письменный стол. Ночью он, видимо, бродил между стеллажами, потому что рядом с ним лежала маленькая стопка книг. Магали заметила на корешках имена Кафки, Керуака и Кундеры, – очевидно, он ограничился буквой «К». Поколебавшись в выборе между «Бродягами Дхармы» и «Процессом», он в конечном счете углубился в «Смешные любови»[56]. Магали с минуту наблюдала за ним, потом спросила:

– Ты не голоден? Хочешь, я схожу за круассанами?

– Нет, спасибо. У меня тут есть все, что нужно, – ответил он, указав на книги.

Магали оставила его: пора было открывать библиотеку. День у нее выдался на редкость спокойный, и это позволило ей несколько раз забежать к Жереми. Иногда он просил ее подойти и запускал руку под юбку, между ног. Она молча покорялась. Что будет дальше? Чего он хочет? Надолго ли останется здесь? Интуиция нашептывала ей, что нужно, не рассуждая, принять это сумасшедшее счастье и насладиться им, но разум невольно порождал лавину вопросов. Сегодня Жереми совсем не выглядел маргиналом или мучеником, как накануне; у него был вид довольного ребенка, простодушно радующегося подаркам судьбы. В конце дня она принесла в библиотеку бутылку вина, кое-какую еду, и они поужинали вдвоем, сидя прямо на полу. Теперь, в отличие от вчерашнего дня, они наконец разговорились. Жереми поведал ей о сложных отношениях с родителями, особенно с матерью; в детстве его отдали в закрытый пансион, потом в приют; он не виделся с ними обоими почти пять лет. «Может, они даже умерли», – сказал он тихо, но тут же добавил, что вряд ли, – его бы известили. Магали ужаснулась, слушая его. Когда она видела молодых попрошаек у дверей супермаркетов, то догадывалась, что причина их бродяжничества кроется в семейных проблемах. И она подумала о своих сыновьях: «Как редко я их вижу! Может, и я недодала им своей любви?»

Осмелев от признаний Жереми, Магали начала рассказывать о своих родителях. Они давно уже умерли, и она никогда не говорила о них, да никто и не расспрашивал ее о детстве. И неожиданно ее пронзила острая печаль. Долгие годы она жила бездумно, не задаваясь вопросом, чего ей не хватает. А тут вдруг поняла: ей больно оттого, что рядом нет матери. Прежде она считала, что ее кончина относится к тем явлениям, о которых принято говорить: такова жизнь. Но теперь Магали стало ясно, что самая обычная реальность вовсе не исключает ощущения смерти ближнего как страшного, несправедливого удара судьбы, от которого можно никогда не оправиться.

Она неумело пыталась выразить словами пустоту, в которой жила ее душа, объяснить, почему она махнула на себя рукой, запустила свое тело. Жереми почувствовал ее отчаяние и утешил несколькими жестами.

10

В последующие дни события разворачивались в том же духе. Магали жила, разрываясь между минутами эйфории, когда бурные чувства возносили ее на седьмое небо, и страхом перед происходящим. Она старалась избегать общения с мужем, что было теперь совсем нетрудно: в последнее время Жозе буквально падал с ног от усталости, теперь он работал полный день. Завод «Рено» увеличил темпы производства, и, чтобы сохранить цеха во Франции, нужно было трудиться с удвоенной энергией, доказывая преимущество отечественной высокой квалификации перед дешевой иностранной рабочей силой. В условиях этой бешеной конкуренции завод безжалостно эксплуатировал рабочих – и тех, кто держался за свое место, и тех, кто надеялся его получить. Но теряли и те и другие. Жозе ждал досрочного выхода на пенсию, как манны небесной: вот когда он наконец заживет по-человечески – сможет ходить на рыбалку и гулять у моря. Может, даже вместе с Магали; давненько они не отдыхали вот так, вдвоем, беззаботно слоняясь, где хочется, не думая о делах.

Жереми по-прежнему ночевал в кабинете, только теперь Магали принесла ему одеяло. Его ничуть не смущало отсутствие комфорта. А она не решалась его спросить, надолго ли он здесь осел. Но вот однажды он преспокойно объявил:

– Я еду домой.

– Когда?

– Завтра.

– …

– Сяду на парижский поезд. Сегодняшнюю ночь наверняка проведу здесь, а утречком отправлюсь в Лион. Там один друг предложил мне работу на полставки. Ты ж понимаешь, я не могу отказаться.

– Да… конечно.

– В Лионе у меня есть комнатенка на чердаке. Маленькая, но мне хватает. Ты тоже могла бы поехать.

– Поехать… с тобой?

– Да. А что тебе мешает?

– Что мешает… да все!

– Значит, не хочешь больше общаться со мной?

– Конечно хочу, нечего и спрашивать. Но… у меня же работа…

– А ты закрой библиотеку, притворись, что заболела. В Лионе, с твоим-то опытом, ты наверняка что-нибудь да подыщешь, я просто уверен.

– А… муж?

– Ты ж его больше не любишь. Дети твои уже выросли. А там мы будем счастливы, у нас ведь с тобой все по-настоящему. Это судьба привела меня сюда с моей книжкой, чтобы я тебя встретил. Никто еще не был так добр ко мне.

– Да я ничего особенного не делала.

– Эта неделя была самой прекрасной в моей жизни: полеживать здесь, с книгами под рукой и с тобой, когда ты заскакиваешь на минутку. Мне нравилось заниматься с тобой любовью. А тебе разве нет?

– Мне… да…

– Ну так в чем дело? Давай завтра же и уедем.

– Ох, все это так неожиданно.

– И что? Если не поедешь, потом будешь жалеть.

Магали рухнула на стул. Жереми говорил так спокойно, словно все, что он предлагал, было просто и очевидно, тогда как для нее речь шла о коренном перевороте в жизни. И она начала убеждать себя: «Он прав, нужно бросить все это не раздумывая, ведь ясно же, что я больше не смогу жить без этого мальчика, без его тела, его поцелуев, его красоты, не смогу прозябать тут, зная, что он где-то далеко; да, Жереми прав, я больше не люблю мужа, во всяком случае уже не испытываю никаких чувств, когда я с ним, ведь тут все уже окончательно расписано заранее, до самой смерти, а Жереми предлагает мне хоть на время сбежать от этой неминуемой смерти, дарит мне жизнь; здесь, среди книг, я задыхаюсь, меня уже тошнит от всех этих историй, которые мешают мне насладиться своей собственной; одни и те же фразы, одни и те же слова, из года в год, я устала от романов, мне надоели читатели, а еще больше писатели-неудачники, я больше не могу видеть книги, мне пора вырваться на волю из этой библиотечной тюрьмы; успокойся, Магали, успокойся, все люди в какой-то момент наверняка переживают то же самое, всем когда-то становится противна их жизнь, их работа; но ведь раньше я любила книги, я любила Жозе, да и сейчас, если честно, все еще люблю его, мне трудно его бросить, оставить одного, без жены и детей, но ведь нас уже ничто не связывает, он теперь просто присутствует в доме, он всегда здесь, под боком, бессменный и бесчувственный, нас соединяет только общее прошлое, общие воспоминания, хотя, может, это и есть самое главное – воспоминания, доказывающие, что любовь была, и вот реальное тому подтверждение – наши сыновья, наши дети, хотя они отдалились от нас; прежде я была для них всем, а теперь мне остались только их редкие звонки, равнодушно-ласковый голос, короткое „привет!“, больше похожее на „пока!“; они, конечно, отреагируют на мой отъезд, один скажет: „Ну что ж, это ее жизнь“, другой: „Да она рехнулась, как можно было так обойтись с папой!“ Но мне, в общем-то, плевать на их мнение, я ведь ни к чему их не принуждала, значит пускай теперь они дадут мне свободу, чтобы я могла найти свое счастье».

11

В эту ночь Магали опять почти не спала. Она думала о книге Анри Пика, в которой находила невероятное сходство с ее собственной историей. Но с кем ей суждено прожить свои «последние часы»? С Жереми или с Жозе? Всю ночь она смотрела на мужа – так смотрят на полюбившийся пейзаж в последний день каникул. Чтобы запечатлеть его в памяти. А он крепко спал, даже не подозревая об урагане чувств, бушевавшем рядом с ним. Все было смутно в эту ночь, но Магали твердо знала одно: она больше не сможет жить так, как жила раньше.

На следующее утро она уехала, не разбудив Жозе. Была суббота, выходной день, значит он проспит до полудня, а то и позже. Едва она вошла в библиотеку, как Жереми спросил, что она решила. Магали надеялась, что у нее будет хоть несколько секунд на размышление, но нет, сейчас ей придется сразу, очертя голову, совершить этот прыжок в пустоту.

– Я вернусь домой после двенадцати… – начала она и смолкла, не в силах продолжать.

– Так, а потом?

– Соберу вещи, и мы уедем.

– Прекрасно! – воскликнул Жереми, направляясь к ней.

– Погоди… Погоди, дай мне договорить, – шепнула Магали, отстраняя его.

– Ладно.

– Я проверила: в три часа дня есть автобус до Кемпера. А там мы сядем на парижский поезд, он отходит в пять двенадцать.

– Ну, ты молодец, все разузнала!

– …

– А почему бы нам не поехать на твоей машине? Это было бы дешевле.

– Я не могу так поступить: машина мужа уже несколько месяцев как в ремонте. Надо бы купить другую, но это слишком дорого. Сейчас его возит товарищ по работе, на завод и обратно. В общем, ты пойми… мало того что я его брошу, так еще и машину заберу.

– Н-да, может, ты и права.

– …

– Ну а теперь-то я могу тебя обнять? – спросил Жереми.

12

Все утро Магали заставляла себя работать как ни в чем не бывало. Ей всегда нравилось это выражение, помогающее скрыть главное – в данном случае готовность к прыжку в пропасть. Она то и дело заходила в кабинет, к Жереми, который выглядел так, словно был всецело поглощен своими мыслями[57]. Наверно, обдумывал романы, которые никогда не будут написаны; сколько жизней питаются такими иллюзиями! Магали тайком любовалась юношей, одновременно признаваясь себе, что бегство с ним – чистейшее безумие. Она ведь почти не знает его. Но ей было все безразлично, сейчас она переживала один из тех редких моментов, когда будущее не имеет никакого значения, а судьбой управляет только сиюминутная страсть. Она, Магали, любит его, и это главное! А уж описать огонь, сжигавший ее тело, даже и пытаться не стоило: в такой ситуации любые слова были бессильны. Магали могла открыть любую из тысяч окружавших ее книг, ни в одной из них она не нашла бы отклика на свои чувства.

В полдень, когда все посетители разошлись, она сказала Жереми:

– Я закрою библиотеку, а тебе лучше сейчас пойти на автобусную станцию. Через час я буду там с вещами.

– Прекрасно! А можно, я захвачу с собой парочку книжек? – беззаботно спросил он, словно не придавал никакого значения крутому повороту, который наступал в жизни Магали.

– Да, конечно, можно. Бери все, что хочешь.

– Я возьму только два-три романа, не хочу обременять себя ношей, раз мы не едем на машине.

Он собрал свою одежду, взял с полки три книги, и они вышли на улицу. Опасаясь чужих взглядов, они шагали, держась поодаль друг от друга, и расстались, даже не обнявшись.

13

Магали прошла прямо в спальню. Жозе до сих пор не проснулся, – видимо, был измотан вконец. Она присела на край постели; казалось, она готова разбудить мужа; казалось, готова во всем ему признаться. Сказать: «Я встретила другого мужчину и не могу поступить иначе; я должна тебя покинуть, ведь я просто умру, если отпущу его и он больше никогда не притронется ко мне». Но она молчала и только продолжала смотреть на Жозе, стараясь не шуметь, чтобы не нарушить его сон.

Она обвела взглядом комнату, ей был знаком тут каждый уголок. И нигде никаких сюрпризов; даже пыль и та не позволяла себе вольностей в этом четко налаженном распорядке. Здесь жизнь Магали была раз и навсегда расписана до мелочей, и она вдруг с удивлением осознала, как ей хорошо и спокойно в этом доме. Последние дни были волшебными по части плотских утех, но они же и высосали из нее все силы. Каждую минуту своей короткой любви она чувствовала, как у нее сосет под ложечкой и мутится в голове от животного страха перед осуждением. С Жозе все было, наверно, чересчур спокойно, но ей начинало казаться, что безмятежный покой также может доставлять определенное удовольствие. Ведь и в мирном домашнем уюте есть своя красота. То, что еще недавно казалось банальным, приземленным, теперь предстало перед ней в совсем ином свете; словно жизнь явилась ей в новом обличье. И Магали поняла: ей будет не хватать того, что она отвергла неделю назад. Боже, какая ирония судьбы – ощутить эту потерю в самый последний миг! И по ее щекам потекли слезы. Вместе с ними она освобождалась от всего, что держала в себе с того мгновения, как ее настиг этот безумный вихрь страсти.

Наконец она встала, чтобы достать сумку и сложить в нее кое-какие вещи. Но, открывая шкаф, нашумела и разбудила мужа.

– Что ты делаешь?

– Ничего, просто решила прибрать.

– Не похоже. Я гляжу, ты собираешь сумку.

– Сумку?

– Ну да, ты же складываешь вещи в сумку. Уезжаешь, что ли?

– Н-нет.

– А что же ты тогда делаешь?

– Не знаю…

– Как это – не знаешь?

– …

– Да ты никак плачешь? С тобой все в порядке?

Магали застыла на месте, как в столбняке, забыв даже дышать. Жозе с недоумением смотрел на нее. Мог ли он представить, что его жену ждет на автобусной станции мужчина – ровесник их сыновей?! Обычно он спокойно относился к перепадам настроения Магали. И если не понимал причины, просто говорил себе: ох уж эти женские штучки! Но на этот раз он встрепенулся и сел в постели. До него дошло, что происходит нечто странное, может быть, очень важное.

– И все-таки, что ты делаешь?

– …

– Ты можешь мне объяснить?

– Складываю сумку, потому что хочу, чтобы мы уехали. Сейчас же. Только ради бога, не спорь со мной.

– Уехали… куда это?

– Все равно куда. Просто сядем в машину и уедем. На несколько дней, вдвоем. Мы уже столько лет не отдыхали вместе.

– Да как я могу вот так вот взять и уехать, у меня же работа!

– А мне все равно, говорю тебе. Потом возьмешь больничный. Ты уже тридцать лет не брал отпуск по болезни. Я тебя очень прошу, не возражай!

– Так ты для этого сумку собираешь?

– Да, я укладываю наши вещи.

– А как же твоя библиотека?

– Я оставлю там записку. Давай одевайся скорей, и поехали.

– Но я даже кофе еще не выпил.

– Жозе, я тебя прошу, давай уедем прямо сейчас, и бог с ними, с вещами! Только быстро, быстро! А кофе выпьем по дороге.

– Ну и дела…

14

Через несколько минут они сели в машину. Жозе никогда еще не видел жену в таком состоянии, но почувствовал, что сейчас лучше с ней не спорить. В конце концов, она права: он совсем выдохся на работе, как бы концы не отдать. Давно пора все бросить, уехать и чуток передохнуть, чтобы прийти в себя. По дороге Магали остановилась перед библиотекой и прицепила к двери записку с сообщением о своей отлучке на несколько дней. Она гнала машину на полной скорости, сама не зная куда; даже эта неопределенность опьяняла ее. Наконец-то она действовала не по плану, а как бог на душу положит. Жозе опустил стекло со своей стороны, чтобы ему в лицо хлестал ветер: он боялся заснуть, настолько все происходящее походило на сон.

15

В тот день Руш, сам того не подозревая, встретил Жереми на автобусной станции. Он убедился, что библиотека закрыта, опросил местных торговцев, побеседовал с секретаршей мэрии, но все это не дало никаких результатов, что можно было расценивать как типичный эпизод его расследования. Иными словами, сперва его постигала неудача, которая затем оборачивалась удачей. До сих пор это была не одна, а целая серия неудач, значит они в конце концов просто обязаны навести его на верный след.

Руш начинал догадываться, почему его жизнь изобилует столь горькими разочарованиями: он вел ее, как хотел, стремясь утвердиться в литературных сферах и достичь успеха с помощью сознательной стратегии. А теперь наконец понял, что иногда невредно прислушаться и к своей интуиции. Вот почему он принял решение посетить могилу Анри Пика. Именно оттуда, казалось ему, можно будет пройти, шаг за шагом, к прошлому, которое позволило бы ему открыть всю правду.

Журналиста удивили размеры крозонского кладбища: сотни могил тянулись чередой по бокам центральной аллеи, ведущей к памятнику жертвам двух мировых войн. У входа он увидел домик сторожа, с облупленными розовыми стенами. Завидев Руша, сторож вылез из своей халупы:

– Вы небось к Пику?

– Да, – ответил слегка удивленный Руш.

– Тогда вам нужен номер эм – шестьдесят четыре.

– А-а-а… спасибо. Доброго вам дня.

Сторож молча вернулся к себе. Он не особо усердствовал: выходил, называл номер – М64 – и уходил. «Эм – шестьдесят четыре, – мысленно повторял на ходу Руш, вслед за чем вывел сентенцию: – Даже у мертвых есть адрес».

Он медленно шел по аллее, не обращая внимания на номера могил и стараясь глядеть только на имена, чтобы не пропустить место упокоения Анри Пика. И бессознательно начал подсчитывать количество лет, прожитых каждым покойником. Лоран Жонкур (1939–2005): рановато умер, всего-то шестьдесят шесть… И это только один пример среди множества прочих; журналист невольно подумал, что все они, как и он, прожили свой век, размеченный обычными вехами: каждый усопший когда-то впервые занялся любовью, поссорился с другом по причине, кажущейся теперь смехотворной, и не исключено даже, что кто-то из них в свое время тоже поцарапал машину. Руш считал себя единственным представителем живых в этом почившем сообществе, как вдруг обнаружил в нескольких метрах от себя другого такого же, вернее другую. Это была женщина лет пятидесяти, чье лицо показалось ему смутно знакомым. Он направился к ней, продолжая попутно читать имена на плитах, хотя был почти уверен, что женщина стоит у могилы Пика.

16

Подойдя ближе, Руш узнал Жозефину. Вот тебе и на! Он подстерегал ее у магазина, а в результате встретил здесь! Взглянув на могилу, он увидел груды цветов и даже несколько записок. Это зрелище убедило его в масштабах шумихи, созданной вокруг романиста. Его дочь стояла у плиты молча, неподвижно, словно в глубоком трансе. Она не заметила появления нового посетителя. На фотографиях, которые Руш видел в газетах, она неизменно улыбалась так широко, что иногда выглядела нелепо; но сейчас ее лицо выражало глубокую скорбь. Что было вполне естественно – ведь она пришла на могилу отца, – однако Руш почувствовал, что причина ее горя не в этом, что она ищет здесь утешения, которого не находила за стенами кладбища.

– Ваш отец написал вам замечательное письмо, – сказал он с сочувственным вздохом.

– Простите, что вы сказали? – удивленно спросила Жозефина, неожиданно обнаружив рядом с собой незнакомого человека.

– Я говорю о письме, которое вы разыскали, оно такое трогательное.

– Но… откуда вы знаете? И кто вы?

– Не бойтесь, меня зовут Жан-Мишель Руш, я журналист. Я пытался разыскать вас в Ренне, но вы исчезли. А про письмо мне рассказала Матильда. И я уговорил ее показать его мне.

– А вам-то какое дело до этого письма?

– Я просто хотел увидеть образец… написанный рукой вашего отца.

– Ну и ладно, а теперь оставьте меня в покое. Разве вы не видите – я молюсь.

– Да-да, конечно…

Руш отступил на несколько шагов и замер, проклиная себя за глупость: как же он не предугадал такой реакции?! Ну можно ли быть настолько бестактным?! Женщина стоит у могилы отца, а он явился незваным и пристает к ней с этим злосчастным письмом. И вдобавок с таким личным письмом, которое раздобыл, не спросив ее разрешения. Вот и получил по заслугам, – какого еще ответа он ждал от нее? Ему, конечно, хотелось успешно провести свое расследование, но он даже мысли не допускал, что может при этом кого-то оскорбить. Жозефина почувствовала, что он не ушел, и обернулась. Она чуть было не вспылила снова, но что-то ее обезоружило. Этот человек в мокром потрепанном плаще выглядел несчастным, безобидным сумасшедшим. И она спросила:

– Что вам, собственно, нужно?

– Я понимаю, сейчас неподходящий момент…

– Не виляйте, говорите прямо, что хотели сказать.

– Я подозреваю, что этот роман написал не ваш отец.

– Ах, вот как? И почему же?

– Просто интуиция. Что-то тут не сходится.

– И дальше?

– Я искал доказательство… письменное доказательство.

– Так вот для чего вам понадобилось письмо!

– Да.

– Ладно, вы его получили. И чем оно вам поможет?

– Вы сами прекрасно знаете.

– Что вы имеете в виду?

– Не стоит обманывать себя. Достаточно прочитать всего пару строк, чтобы убедиться: ваш отец никогда не смог бы написать никакой роман.

– …

– Письмо, конечно, трогательное, но очень наивное, корявый слог, масса ошибок… Вы со мной не согласны?

– …

– Видимо, ему пришлось сильно попотеть, чтобы написать вам эти слова, а написать было нужно – ведь все дети получают письма от родителей, когда отдыхают в лагере.

– Письмо, написанное второпях ребенку, и роман – две разные вещи.

– Ну, будьте же честны. Вы ведь знаете не хуже меня, что ваш отец не мог написать роман.

– Ничего я не знаю. И потом, как это проверить? Его ведь уже не спросишь.

И они оба взглянули на могилу Анри Пика. Ответа не было.

17

Часом позже Руш сидел в гостиной Мадлен, за чашкой карамельного чая. Как он понял, сейчас Жозефина, потрясенная предательством Марка, жила у матери, пытаясь прийти в себя, обрести хоть какое-то душевное спокойствие. Она выходила из дома лишь затем, чтобы посетить кладбище. И все же она сердилась на отца. Именно его посмертный роман стал причиной зла. Мадлен считала, что мерзкое поведение ее бывшего зятя как раз и позволит дочери окончательно «перевернуть страницу». И она была не так уж не права. Недавний пережитый кошмар положил конец многолетней печали; теперь Жозефина носила траур и по ней, и по надежде вернуть свое прошлое.

Марк забрасывал ее эсэмэсками с мольбами о прощении, с попытками объясниться: он по уши увяз в долгах, и его толкнула на это новая жена; он и сам не постигает, почему так бессовестно обошелся с ней; он тогда же действительно порвал с «той» и теперь живет воспоминаниями об их встрече; если вначале у него и были корыстные намерения, то скоро ему стало ясно, что истинное счастье – быть рядом с ней; он знает, что все испортил, но никогда не сможет отказаться от надежды на возрождение их любви; он теперь все понимает… Но было уже слишком поздно, Жозефина больше не захочет его видеть.

Сейчас она сидела в сторонке, в углу гостиной, предоставив обсуждение ситуации Рушу и матери. Мадлен несколько раз перечитала копию письма и сказала:

– Ну и что вы хотите от меня услышать?

– То, что вам угодно будет сообщить мне.

– Мой муж написал роман. Вот и все. Это была его тайна.

– Да, но письмо…

– Что «письмо»?

– Оно непреложно доказывает, что он даже не умел грамотно писать. Вы со мной не согласны?

– Ох, как же мне надоела эта история! Все прямо с ума посходили из-за какого-то романа. Вы только гляньте, до чего довели мою дочь! Это уж ни на что не похоже. Вот я сейчас возьму и позвоню издательнице.

Руш удивленно смотрел, как Мадлен встает, берет свой мобильник и, раскрыв старый обтрепанный блокнот в черной обложке, набирает номер Дельфины.

Было около восьми часов вечера; Дельфина сидела за столом вместе с Фредериком. Мадлен сразу приступила к делу:

– У меня тут один журналист, он говорит, что Анри не писал этот роман. Нашлось письмо…

– Какое письмо?

– Его письмо. Вроде бы неграмотно написанное… И верно, есть о чем задуматься, когда прочитаешь.

– Но письмо и роман – это разные вещи, – пролепетала девушка. – А кто он, этот журналист? Случайно, не Руш?

– Какая разница! Лучше скажите мне правду.

– Послушайте… правда состоит в том, что на обложке рукописи стояла фамилия вашего мужа. И договор на авторские права составлен на ваше имя. Вы же получаете свой процент с продажи книги. Вот и доказательство того, что я всегда считала автором вашего мужа.

Дельфина включила громкую связь, так что Фредерик слышал весь этот разговор. Он шепнул: «Скажи ей, пусть спросит журналиста, кого он считает настоящим автором». Мадлен повторила вопрос Рушу, и тот ответил: «Есть у меня одно предположение. Но в настоящий момент я ничего не могу утверждать с полной уверенностью. В любом случае нужно перестать приписывать роман Анри Пику». Дельфина попыталась успокоить Мадлен, заверив ее, что, пока кто-нибудь не докажет иное, автором романа будет считаться ее муж. А журналисту лучше бы держать язык за зубами, вместо того чтобы раскапывать старые письма, посланные девочке. И добавила в заключение: «Если бы кто-нибудь обнаружил список покупок, составленный Прустом, возможно, люди никогда не поверили бы, что этот человек способен написать „В поисках утраченного времени“ в семи томах». На этом доводе она пожелала Мадлен спокойной ночи и выключила телефон.

Фредерик бесшумно поаплодировал, со словами:

– Браво, прекрасный аргумент! Список покупок Пруста… надо же!

– Первое, что пришло мне в голову.

– Ну, в отношении Пика я был уверен, что этим когда-нибудь кончится. Ты и сама это прекрасно знала.

– То, что люди сомневаются, это нормально. Но такое письмо вовсе не свидетельствует о том, что Пик не писал этого романа. У них нет никаких конкретных доказательств.

– Пока нет, – добавил Фредерик с улыбочкой, разозлившей Дельфину. Обычно сдержанная, она сейчас пришла в ярость:

– Что значит «пока»? Неужели ты не понимаешь, что речь идет о моей репутации? Книга имеет сумасшедший успех, все нахваливают мою интуицию, вот и все! На этом – точка!

– Как это – точка?

– Да, точка! История прекрасна именно в таком виде, дополнений не требуется! – крикнула Дельфина, вскочив с места. Фредерик пытался поймать ее руку, но она его оттолкнула, бросилась к двери и выбежала из квартиры.

Звонок Мадлен обострил напряженность, и без того омрачавшую их отношения. Они придерживались разных мнений, но прежде могли, по крайней мере, говорить спокойно; так почему же Дельфина так резко отреагировала сейчас? Фредерик выбежал следом за ней на улицу, стал искать ее взглядом и с удивлением обнаружил, что она уже далеко. А ведь ему казалось, что он промедлил всего две-три секунды перед тем, как решился ее догнать. Видимо, он все больше терял ощущение времени: между тем, что творилось у него в голове, и реальностью образовался солидный зазор. Бывало, он теперь раздумывал над какой-нибудь фразой, а потом вдруг обнаруживал, что этот «творческий поиск» затянулся на целых два часа. Его внутренние часы явно давали сбой, и это состояние усугублялось по мере того, как работа над романом близилась к концу. Она была такой долгой и трудной, что на последних главах у него буквально плавились мозги. «Человек, сказавший правду» скоро должен был появиться на свет.

Фредерик догнал Дельфину и прямо посреди улицы, на виду у прохожих, схватил ее за плечо.

– Отстань! – крикнула она.

– Нет, пошли домой. Это черт знает что такое! Неужели нельзя поговорить без скандала?!

– Я наизусть знаю все, что ты скажешь, и заранее не согласна.

– Господи, да что случилось, я тебя никогда не видел в таком состоянии.

– …

– Дельфина, ну ответь же!

– …

– Ты полюбила кого-то другого?

– Нет.

– Тогда что с тобой?

– Я беременна.

Часть девятая

1

Поговорив с Дельфиной, Мадлен предъявила Рушу издательский договор. Она действительно получала десять процентов с продаж книги, что выражалось в довольно солидных суммах. Значит, издатель был уверен, что Пик является автором романа. В дальнейшем разговоре Мадлен и Жозефина признались, что дали себя соблазнить этой сомнительной гипотезой. И сами начали верить в нее, хотя в глубине души всегда считали эту историю маловероятной.

– Но тогда кто же написал эту книгу, если не отец? – спросила Жозефина.

– Да есть у меня одна мыслишка, – проронил журналист.

– Ну так говорите же! – торопила его Мадлен.

– Ладно, я вам скажу, что́ я об этом думаю, но сначала, будьте добры, налейте мне еще чашечку вашего превосходного карамельного чая.

– …

2

Когда все заговорили о феномене Пика, многие журналисты стали интересоваться судьбой его книги: как случилось, что ее отвергли издатели? Начали выяснять, кто же мог отказаться печатать «Последние часы любовного романа». Особо ретивые надеялись отыскать издательскую рецензию, которая обосновала отказ в публикации. Разумеется, можно было допустить, что бретонский ресторатор вообще никому не посылал свой роман. Просто писал себе и писал, скрываясь от всех, до тех пор, пока, волей случая, библиотека отвергнутых книг не появилась именно в его городе, в двух шагах от него. И тогда решил пристроить там свою рукопись. Все превозносили благородство человека, который не искал славы, и этот вариант был вполне возможен. Но все-таки следовало проверить, не посылал ли он свой роман в какие-нибудь издательства. Результат был нулевой: никаких следов.

По правде говоря, большинство издательств не хранили в архивах записи об отвергнутых книгах; исключением стал знаменитый «Жюйяр», опубликовавший «Здравствуй, грусть!» Франсуазы Саган. В его подвальном помещении пылился список всех книг, полученных за пятьдесят с лишним лет, – десятки тетрадей с колонками названий и фамилий авторов. Многие газеты послали своих стажеров изучить этот невероятный перечень всех, кто получил отказ. Но никакого упоминания о Пике они не обнаружили. А вот Руш, ведомый своей интуицией, стал искать другое имя – Гурвек. Чем черт не шутит: вдруг он сам когда-нибудь написал книгу, которую никто не принял? Энергия, с которой он воплотил в жизнь свой проект библиотеки отвергнутых рукописей, вполне могла быть реакцией на полученный отказ. Руш проверил эту гипотезу – и был вознагражден за свое упорство: в 1962, 1974 и 1976 годах – три раза! – Гурвек пытался опубликовать роман, который разослал в несколько издательств, в том числе и в «Жюйяр». Все они ему отказали. Эти неудачи наверняка стали для него тяжелым ударом, больше он уже не пытался напечататься, – во всяком случае, Руш не нашел свидетельства таких попыток.

Обнаружив следы романа, отвергнутого издательством «Жюйяр», Руш начал выяснять, что же Гурвек оставил после себя. И выяснил, что ровно ничего – ни детей, ни имущества. Теперь уже никому не дано было узнать, что он занимался писательством. Вполне вероятно, что он уничтожил все свои рукописи – все, кроме одной. Именно так думал Руш. Создавая эту библиотеку, Гурвек решил и сам проникнуть на ее полки, поставив туда свое произведение, но, разумеется, он даже мысли не допускал, что подпишет его своим именем. И поэтому выбрал в качестве заместителя самого что ни на есть бесцветного, незначительного человека в городе – Анри Пика. Это был чисто символический выбор: с помощью тени материализовать свой текст. По крайней мере, именно так думал Руш.

Гурвек был известен тем, что раздаривал книги всем подряд; вполне возможно, что в один прекрасный день он всучил «Евгения Онегина» Анри Пику. Хозяин пиццерии, не привыкший к таким знакам внимания, был растроган этим подарком и хранил книгу всю свою жизнь. Читать он не любил, поэтому роман Пушкина не раскрыл ни разу, иначе заметил бы, что в нем подчеркнуты некоторые строки:

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит

Призрáк невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований,

Того змия воспоминаний,

Того раскаянье грызет.

Все это часто придает

Большую прелесть разговору.

Эти строки вполне могли подразумевать и расставание с мечтой о литературном творчестве. Тот, кто пишет книги, наделен трепетным сердцем. А когда надежды разбиты, остается лишь горечь незавершенного труда и, более того, жгучее воспоминание о прошлом.

Отправляясь по следам Гурвека, Руш решил начать свои поиски с доказательства, что Пик не был автором книги. Он считал это первым и необходимым этапом. Как уже известно, он съездил в Ренн и увидел там письмо к Жозефине. А теперь он находился в Крозоне, в доме Пика, и объяснял обеим женщинам, что́ он об этом думает. Его удивило, что и мать и дочь довольно легко примирились с его гипотезой. Но тут следовало принять во внимание и вторую проблему: им обеим предстояло пережить неприятные, даже драматические последствия этой публикации. Они предпочитали вернуться к прежнему образу жизни; мысль о том, что Анри никогда не писал этот роман, скорее утешала их. Только позднее Жозефина уразумеет, что это разоблачение может лишить их обеих дохода с авторских прав, но в данный момент чувства преобладали над трезвым расчетом.

– Значит, вы думаете, что это Гурвек написал роман моего мужа? – спросила Мадлен.

– Да.

– И как вы собираетесь это доказать? – осведомилась Жозефина.

– Я уже сказал вам, что в настоящее время только строю предположения. Гурвек ничего не оставил после себя – ни рукописей, ни других свидетельств о своей страсти к сочинительству. Он вообще очень мало говорил о себе, Магали так и сказала об этом в своем интервью.

– Бретонцы – они все таковы. Болтунов среди нас нет. Так что для своего расследования вы выбрали не очень-то подходящий регион, – пошутила Мадлен.

– Да, это уж точно. Но я нюхом чую, что за этой историей кроется нечто важное. То, что пока ускользает от меня.

– Что вы имеете в виду?

– Когда я заговорил о Гурвеке в мэрии, секретарша прямо побагровела вся. А потом сразу заговорила ледяным тоном и отшила меня.

– Ну и что же?

– Вот я и подумал: а не было ли у них романа, который плохо кончился?

– Так же плохо, как и с его женой, – добавила Мадлен, не подозревая, что эти слова изменят весь ход дальнейших событий.

3

Час был поздний, и хотя Руш намеревался продолжить разговор – в частности, расспросить Мадлен о жене Гурвека, – он почувствовал, что лучше отложить все это на завтра. В пылу своей сыскной лихорадки он точно так же, как в Ренне, забыл позаботиться о ночлеге. На сей раз у него даже машины не было. Он деликатно спросил своих хозяек, нет ли у них на примете отеля в этом квартале, но время близилось к полуночи, и все отели, конечно, уже не принимали новых постояльцев. Ясно, что ему оставалось одно – провести ночь здесь, в их доме, и Руш рассыпался в извинениях: ему неудобно, как это он ни о чем не подумал заранее и теперь вроде бы навязывается. Однако Мадлен его успокоила, сказав, что ей это будет только приятно.

– Правда, раскладной диван у нас старенький, не советую вам располагаться на нем. Остается спальня моей дочери, там две кровати.

– В моей спальне? – удивилась Жозефина.

– Да я прекрасно переночую на этом диване. Не беспокойтесь: моя спина так досаждает мне, что хуже все равно не будет.

– Нет-нет, у Жозефины вам будет удобнее, – настаивала Мадлен; похоже, Руш вызвал у нее искреннюю симпатию. Она чувствовала в нем что-то детское, беспомощное и отнеслась к нему с материнской заботой.

Жозефина провела Руша в свою комнату, где он увидел две простые односпальные кровати. Это была ее детская, здесь все осталось, как в прошлом, когда она приглашала переночевать какую-нибудь школьную подружку. Между кроватями стоял столик, а на нем лампа с оранжевым абажуром. Глядя на все это, нетрудно было представить, как девчонки полночи болтали здесь, делясь своими переживаниями. Но теперь на этих же кроватях лежали два взрослых человека примерно одного возраста, каждый на своем одиноком ложе, как две параллельные прямые. Они заговорили о своих жизненных перипетиях, и эта беседа тоже не скоро кончилась.

Когда Жозефина выключила лампу, Руш заметил, что потолок спальни усеян мерцающими звездочками.

4

Они проснулись почти одновременно. Жозефина воспользовалась полумраком, чтобы прошмыгнуть в ванную. Рушу казалось, что он давно уже не спал так сладко, – наверняка это было следствием усталости, накопившейся за последние дни, и спокойствия, царившего в этом доме. Он смутно чувствовал и что-то другое, трудноопределимое. На самом деле это было ощущение легкости, словно у него тяжесть с души упала. И этой тяжестью был разрыв с Брижит. Можно сколько угодно убеждать себя в обратном, но именно тело решает, сколько времени ему нужно для того, чтобы затянулась душевная рана. Так вот, этим утром, открыв глаза, он понял, что ему дышится куда легче, по-новому. Сердечной муки как не бывало.

5

За завтраком Мадлен рассказала Рушу о жене Гурвека. Та недолго прожила в Крозоне, но она довольно хорошо знала ее, а причина была проста: Марина – так звали эту женщину – помогала обслуживать клиентов в их пиццерии.

– Потому что я тогда как раз беременна была, – пояснила Мадлен ровным тоном, не выдававшим драмы, которая крылась за этими словами[58].

– Значит, жена Гурвека работала с вашим мужем?

– Да, но всего две или три недели, а потом она уехала. Бросила Жан-Пьера и вернулась в Париж, так я полагаю. И с тех пор ни разу ничего не сообщила о себе.

Руш был изумлен: он-то думал, что Гурвек поставил на своей рукописи фамилию Пика почти случайно, чтобы не изобретать псевдонима, и вот теперь выяснилось, что они были знакомы.

– Значит, ваш муж знал ее лучше, чем вы? – спросил он.

– Почему вы так считаете?

– Но вы же сказали, что были беременны, а она вас заменила?

– Я, конечно, не могла бегать по залу с подносами, но все равно бывала там каждый день. И разговаривала она в основном со мной.

– Что же она говорила?

– Она была какая-то запуганная – все надеялась найти место, где можно жить счастливо. Часто повторяла, что трудно быть немкой во Франции в пятидесятые годы.

– Разве она была немкой?

– Да, но по ее речи это было незаметно. Я думаю даже, что вокруг никто об этом и не догадывался. Мне-то она призналась. Она выглядела какой-то прибитой. Но больше я ничего не могу сказать, уже мало что помню.

– А как она очутилась здесь?

– Да вроде бы они познакомились по переписке. В те времена многие так делали. Она рассказывала, что Гурвек писал ей такие прекрасные письма; вот она и решила выйти за него и обосноваться в наших местах.

– Значит, писал прекрасные письма… – задумчиво повторил Руш. – Надо бы разыскать эту женщину и ознакомиться с ними. Это может стать главным доводом…

– А что, вам так важно доказать, что мой отец не писал этой книги? – сердито прервала его Жозефина; ее агрессивный тон подействовал на журналиста, как холодный душ.

Он даже не сразу нашелся с ответом. Потом пробормотал, что это его навязчивая идея – найти подлинного автора романа. Ему трудно было объяснить причину этого наваждения. После фиаско, которое он потерпел в своей профессии, он почувствовал себя вконец опустошенным. Тщетно он пытался изображать бодрячка, кому-то расточал улыбки, кому-то пожимал руки, – ему все равно чудилось, что его телом медленно, но верно завладевает смерть. И только история с романом Пика вырвала его из этого мо́рока. Теперь он был убежден, что в финале этой загадочной авантюры его ждет нечто важное, а успех расследования позволит ему выжить. Вот почему он гоняется за неопровержимыми доказательствами авторства Гурвека, хотя все и так указывает на старого библиотекаря. Обе женщины с удивлением выслушали этот монолог, однако Жозефина не успокоилась:

– И как же вы собираетесь поступить с этими доказательствами?

– Пока не знаю, – признался Руш.

– Послушай, моя дорогая, – сказала Мадлен, – нам ведь тоже важно это выяснить. Не зря же я решилась выступить по телевидению, чтобы поговорить о романе твоего отца. И мне хотелось бы узнать правду до того, как я умру.

– Ой, мама, не говори так! – воскликнула Жозефина, схватив мать за руку.

Руш не мог знать, что за последние годы Жозефина все реже проявляла свою любовь к матери. Да и самой Мадлен тоже было не очень-то свойственно это ласковое обращение – «моя дорогая». Но, как ни странно, недавние события сплотили их. Им обеим пришлось пройти через испытание медийной славой, нередко чреватой самыми парадоксальными последствиями – счастьем и разочарованием, опьяняющим восторгом и невыносимым горем. В конечном счете Жозефина присоединилась к мнению матери. Может быть, Руш выяснит правду, и она вернет им душевный покой. Пускай едет на поиски этой Марины, ведь только она и сможет подтвердить, что за «Последними часами любовного романа» скрывается Гурвек. А заодно раскроет причины их внезапного разрыва после всего-то нескольких недель брака.

6

В середине дня Жозефина отвезла Руша на машине в Ренн; там он должен был сесть в парижский поезд. А она собиралась на следующее утро возобновить работу в магазине, который совсем забросила.

7

После разрыва с Брижит Руш вернулся в свою каморку под крышей. Нынче, воскресным вечером, он сидел в этой жалкой каморке, одинокий в свои пятьдесят лет, без гроша в кармане, и все-таки чувствовал себя счастливым. Счастье – вещь относительная: если бы кто-нибудь, много лет назад, предрек Жан-Мишелю такое будущее, оно бы его ужаснуло. Но теперь, после всех тяжких, унизительных испытаний, этот убогий закуток казался ему раем.

Перед отъездом из Крозона он обратился к Мадлен с просьбой: не сходит ли она в понедельник утром в мэрию, чтобы просмотреть книгу регистрации браков. Он ведь слышал о Марине только под фамилией Гурвек. И предположил, что после своего бегства она вполне могла снова взять девичью фамилию. В Интернете Руш не нашел никаких следов Марины Гурвек.

Мадлен пришлось иметь дело все с той же секретаршей, которую Руш видел два дня назад. Она изложила ей свою просьбу, и та едко ответила:

– Да вы все прямо помешались на этом Гурвеке!

– Ничего подобного. Просто я знала его жену и хотела бы ее разыскать.

– Ах, вот оно как, он еще и женат был! Первый раз слышу. Я-то думала, что он противник всяких семейных уз.

И Мартина Пемпек разразилась откровениями, из коих стало ясно, что они с библиотекарем были очень близко знакомы. Не дожидаясь вопросов, она выложила все, что у нее наболело; Мадлен не удивилась: она давно знала, что Гурвек жил только своими книгами, а больше никого и ничего не любил. И она попыталась утешить секретаршу:

– Ну, полно, вы тут ничем не виноваты. Я вообще думаю, что лучше держаться подальше от всех этих книголюбов. Вот я, по крайней мере, была спокойна, живя с Анри.

– Но как же… он ведь написал книгу…

– Это еще не доказано. Возможно, ее написал как раз Гурвек. Я вам прямо скажу: писатель, который указал на рукописи чужое имя, имя моего мужа, – просто псих! И нечего о нем жалеть.

Мартина не знала, стоит ли расценивать эти слова как утешение; в любом случае теперь это было уже не важно: он давно умер, а она по-прежнему его любила.

* * *

Так что, поразмыслив, она разыскала требуемую информацию и установила девичью фамилию Марины – Брюкке.

* * *

Пару часов спустя Руш корчился в углу своей комнатки, пытаясь поймать Wi-Fi. Он нагло пользовался сетью своего соседа с четвертого этажа, но мог ловить ее лишь в крайне ограниченной зоне, чуть ли не вжимаясь в стенку. Довольно скоро он обнаружил в «Фейсбуке» много женщин по имени Марина Брюкке, но с их фотографий чаще всего смотрели очень уж молодые лица. Наконец ему попалась ссылка на аудиодиск в конверте с дарственной надписью:

Марине, моей матери,

чтобы она могла на меня смотреть.

Поисковик нашел на этой странице связь имени Марина с фамилией Брюкке. На диске была записана «Венгерская мелодия» Шуберта в исполнении молодого пианиста Уго Брюкке. Имя Шуберта было знакомо Рушу: когда-то он любил посещать сольные концерты или оперу. И сейчас вспомнил, что давно уже не слушал никакую музыку, да и не ощущал в том потребности. Он поискал другие сведения об Уго Брюкке и выяснил, что завтра тот дает концерт в Париже.

8

Руш не попал на концерт – все билеты давно уже были проданы, – и он ждал в переулке у служебного подъезда, откуда должен был выйти пианист. Рядом с ним топталась женщина крошечного роста и неопределенного возраста, которая обратилась к нему:

– Вы тоже поклонник Уго Брюкке?

– Д-да…

– Я присутствовала на всех его концертах. В прошлом году он играл в Кёльне, это было божественно!

– А почему же вы сегодня не в зале? – спросил Руш.

– О, я никогда не покупаю билеты на его парижские концерты. Из принципа.

– Из какого принципа?

– Он живет в Париже. И вот это нехорошо. Уго играет в родном городе по-другому. На гастролях у него все звучит совсем иначе. Я давно уже это заметила. Разница почти неуловима, но я-то ее чувствую. И он это прекрасно знает, потому что я самая верная его поклонница. После каждого концерта я стараюсь сфотографироваться с ним в зале, но когда он выступает в Париже, просто жду его у выхода.

– Значит, вы считаете, что в Париже он играет хуже?

– Я не сказала «хуже», я сказала «по-другому», в смысле одухотворенности. И представьте себе, однажды я ему на это намекнула, и мой отзыв его заинтриговал. Нужно до глубины души проникнуться его исполнением, чтобы уловить эту разницу.

– Поразительно! Значит, вы самая пылкая его поклонница?

– О да!

– И вам наверняка известно, что свой последний диск он посвятил Марине…

– Ну конечно, это же его мать.

– И притом с такой загадочной надписью: «Чтобы она могла на меня смотреть».

– Прекрасно сказано, не правда ли?

– Это потому, что она умерла?

– Нет, вовсе нет! Она иногда приходит на его концерты, чтобы посмотреть на него… то есть послушать. Она ведь слепая.

– Вот как…

– У них очень трогательные отношения. Он ее навещает чуть ли не каждый день.

– А где она живет?

– В доме престарелых, на Монмартре. Он называется «Свет». Сын выбрал для нее комнату с видом на собор Сакре-Кёр.

– Но вы же сказали, что она слепая!

– Так что из этого?! Видеть можно не только глазами! – заключила маленькая женщина.

Руш взглянул на нее, пытаясь изобразить улыбку, но это ему не удалось. Она явно хотела узнать о цели его расспросов, но смолчала. А журналист уже получил от нее все нужные сведения, поэтому поблагодарил и удалился.

Несколько минут спустя вышел Уго Брюкке и в который уже раз позволил себя сфотографировать рядом со своей пылкой поклонницей.

9

На следующее утро Руш с бьющимся сердцем явился в дом престарелых. Он счел название «Свет» символическим – здесь должен был пролиться свет на его расследование. В приемной служащая спросила его о цели прихода, и он объяснил, что хочет навестить Марину Брюкке.

– Вы имеете в виду Марину Гурвек?

– Э-э-э… да, именно так.

– Вы родственник?

– Нет, не совсем. Я друг ее мужа.

– Но она не замужем.

– Была замужем, очень давно. Просто скажите ей, что я друг Жан-Пьера Гурвека.

Пока женщина ходила наверх, Руш терпеливо ждал в просторном холле, где увидел множество пожилых людей. Проходя мимо, они приветливо кивали ему. Он заподозрил, что его считают не гостем, а скорее новым обитателем приюта.

Вернувшись, служащая проводила Руша в комнату Марины. Он вошел и увидел ее со спины. Старая женщина сидела лицом к окну, из которого действительно был виден Сакре-Кёр. Она развернула инвалидное кресло и оказалась лицом к лицу с посетителем.

– Добрый день, мадам, – выдавил из себя Руш.

– Здравствуйте, месье. Можете положить плащ на мою кровать.

– Спасибо.

– Вам следовало бы купить себе новый.

– Что?!

– Я имею в виду ваш плащ. Он совсем износился.

– Но… как вы узнали?.. – пролепетал изумленный Руш.

– Успокойтесь, это шутка.

– Шутка?

– Конечно. Розелина, которая вас встретила, всегда что-нибудь рассказывает мне о внешности моих посетителей. Это у нас с ней такая игра. Сегодня она сказала: «Его плащ изношен вконец».

– А-а-а… Да, действительно. Вы меня слегка напугали, но вообще шутка удалась.

– Значит, вы друг Жан-Пьера?

– Да.

– Как он поживает?

– Мне грустно сообщать вам это, но… он умер много лет назад.

Марина молчала. Казалось, ей никогда и в голову не приходило, что это возможно. Она помнила Гурвека молодым, не старше тридцати; таким он навсегда и остался в ее памяти; ей трудно было представить, что он мог состариться и, хуже того, умереть.

– Почему вы решили меня навестить? – спросила наконец Марина.

– Я не хотел бы вас беспокоить, мадам, но мне необходимо восстановить некоторые моменты его жизни.

– Зачем?

– В свое время он создал весьма необычную библиотеку, и мне хотелось бы задать вам несколько вопросов о его прошлом.

– Но вы же назвались его другом.

– И все же…

– Ладно, но имейте в виду, что он был неразговорчив. Помнится, мы большей частью молчали. Так что же именно вы хотели узнать?

– Мадам, вы прожили рядом с ним всего несколько недель, а потом вернулись в Париж. Однако вы ведь были женаты. В Крозоне никто не знает причин вашего внезапного отъезда.

– Нет, никто… Представляю себе, как они там судачили. Меня ничуть не удивляет, что Жан-Пьер никому ничего не рассказал. Ах, как давно все это было… Ну что ж, теперь я могу вам признаться: мы никогда не были настоящей супружеской парой.

– Не были… настоящей парой? Не понимаю. Я слышал, что вы писали друг другу любовные письма.

– Ну, это была версия для посторонних. На самом деле Жан-Пьер не написал мне ни строчки.

– …

Руш, который нафантазировал себе пламенные послания двух влюбленных, надеялся, что они станут доказательствами его гипотезы. Услышанное глубоко огорчило его, хотя это ничего не могло изменить: все остальное слишком уж точно совпадало с его догадками, и он был по-прежнему уверен, что роман написан Гурвеком.

– Значит, ни одного письма? – переспросил он. – А он вообще что-нибудь писал?

– Что вы имеете в виду?

– Ну например, романы?

– Насколько я помню, нет. Зато читать он обожал, что да, то да. Читал непрерывно. Проводил за книгами все вечера, не поднимая головы. И при этом что-то бормотал. Он жил одной только литературой. Я-то любила слушать музыку, но ему требовалась тишина. В этом мы с ним совсем не совпадали.

– Так вы потому и расстались?

– Нет, вовсе нет.

– Тогда почему? И что вы имели в виду, когда сказали, что не были настоящей парой?

– Ну, не знаю, должна ли я рассказывать вам о своей жизни. Мне ведь даже неизвестно, кто вы.

– Я человек, который думает, что ваш муж, после того как вы расстались, написал роман.

– Роман?! Что-то я перестала вас понимать. Вы же меня спрашивали, не писал ли Жан-Пьер, а теперь утверждаете, что он написал роман. Какая-то путаная у вас история.

– Вот именно для того, чтобы ее распутать, мне и нужна ваша помощь!

Руш произнес эти слова со страстной убежденностью, помогавшей ему всякий раз, как он подходил к ключевым моментам своего расследования. А Марина давно уже научилась различать в голосах своих собеседников самые заветные, самые искренние чаяния; она сразу поняла, какая неистовая надежда привела к ней этого посетителя. И решилась рассказать ему то, что знала, а именно историю всей своей жизни.

10

Марина Брюкке родилась в 1929 году в Германии, в Дюссельдорфе. Ей с детства внушали пламенную любовь к родине и канцлеру[59]. В течение всех военных лет она жила как принцесса, словно в прекрасном золотом коконе, окруженная няньками и гувернантками, заменявшими ей родителей, которые не часто бывали дома, предпочитая посещать светские приемы, путешествовать, наслаждаться жизнью. При каждой встрече с ними Марина была на верху блаженства; она играла с матерью, выслушивала наставления отца, который учил ее достойно держаться в обществе. Присутствие родителей было редкой, но оттого еще большей радостью, и в такие вечера Марина ложилась в постель с надеждой, что они придут и поцелуют ее перед сном, чтобы ей слаще спалось. Однако неожиданно все переменилось, теперь отец и мать выглядели встревоженными, при встречах с дочерью не обращали на нее никакого внимания. Стали раздражительными, резкими, растерянными. В 1945 году они решили бежать из Германии – и уехали, бросив шестнадцатилетнюю Марину на произвол судьбы.

Через какое-то время девушку отправили в монастырский пансион, под начало французских монахинь; правила там были строгие, но ничуть не строже ее домашнего распорядка. Она быстро освоила французский язык и говорила на нем безупречно, прилагая все старания к тому, чтобы вытравить немецкий акцент, который мог выдать ее происхождение. Из разных источников до нее дошли отрывочные сведения о том, что представляли собой ее родители, к каким чудовищным преступлениям они были причастны; в настоящее время, затравленные, как дикие звери, и арестованные, они отбывали наказание в тюрьме, где-то под Берлином. И Марина поняла, что была отпрыском двух чудовищ. Хуже того, они постарались и ей забить голову всякими мерзостями, и теперь она чувствовала себя оскверненной, стыдилась своего прежнего образа мыслей. Само воспоминание о детстве стало ей отвратительно. Монастырская атмосфера помогла ей отринуть все личное, его сменили строго регламентированные отношения с Богом. Она вставала на рассвете, обращала свои помыслы к высшему разуму, читала наизусть молитвы, но в глубине души знала правду: жизнь – это сплошной мрак.

Достигнув совершеннолетия, Марина решила остаться в монастыре. По правде говоря, ей и идти-то больше было некуда. Но она не хотела принимать монашество, просто надеялась, что здесь ей дадут время определить, в чем смысл ее жизни. Так прошло еще несколько лет. В 1952-м ее родители добились помилования, по случаю воссоединения страны[60]. Они тотчас приехали к дочери, но не узнали ее – перед ними была взрослая женщина; да и она не узнала их – перед ней были тени. Она даже не стала выслушивать их покаянные объяснения, убежала. А заодно покинула и монастырь.

Марина решила отправиться в Париж, – монахини с восторгом описывали ей этот город, и она давно о нем мечтала. Приехав, она обратилась в ассоциацию франко-немецкой дружбы, о которой уже была наслышана. Эта маленькая организация старалась, в меру сил, налаживать связи между двумя народами, помогать нуждающимся. Один из волонтеров, Патрик, взялся опекать девушку. Он нашел для нее работу гардеробщицы в большом ресторане. И все шло прекрасно – вплоть до того дня, когда хозяин узнал, что она немка; он тут же обозвал ее «фашисткой» и уволил без всяких церемоний. Патрик тщетно пытался добиться от него извинений; хозяин вспылил: «А как же мои родители, – разве эти палачи извинились за них передо мной?» Подобное отношение к немцам встречалось на каждом шагу, – война ведь закончилась всего семь лет назад. И жить в Париже, непрерывно рискуя услышать обвинение в причастности к зверствам, становилось невозможно. Но Марина даже не допускала мысли о возвращении в Германию. И тогда Патрик ей подсказал: «Тебе нужно выйти замуж за француза, и это решит все проблемы. Говоришь ты без акцента. А с нужными документами вообще станешь самой настоящей юной француженкой!» Марина признала мысль удачной, но за кого же ей выйти, – в ее жизни тогда не было никакого мужчины. По правде говоря, в ее жизни никогда не было настоящего мужчины.

Сам Патрик не мог ей в этом помочь: у него была невеста – Мирей, высокая рыжая девушка, которая восемь лет спустя погибла в автомобильной катастрофе. Но он вспомнил о Жан-Пьере Гурвеке, бретонце, с которым познакомился во время военной службы. Человек он был, конечно, немного странный, очень замкнутый, убежденный холостяк, оригинал, проводивший жизнь среди книг, но, в общем, вполне способный принять такое предложение. Патрик написал Гурвеку, изложив ситуацию, и тому понадобилось не более десяти секунд, чтобы согласиться. Его армейский товарищ рассчитал верно, искушение было слишком велико: жениться на незнакомой немке – до чего же романтично!

Итак, стороны достигли согласия. Марина должна была приехать в Крозон, вступить в брак с Гурвеком, затем немного пожить там и уехать, когда ей заблагорассудится. Любопытным они скажут, что познакомились по брачному объявлению в газете, а потом, в ходе переписки, влюбились друг в друга. Вначале Марина тревожилась: слишком уж все просто, чтобы быть правдой; чего этот незнакомец потребует от нее взамен? Захочет спать с ней? Или превратит в служанку? Она ехала через Францию, на западное побережье, умирая от страха. Но Гурвек встретил ее, не проявляя излишних эмоций, и она сразу почувствовала, что все ее опасения были напрасны. Она нашла его очень милым и робким. Что касается Гурвека, он счел ее невероятной красавицей. До этого он ни разу не задумался о ее внешности и, согласившись жениться на незнакомой девушке, даже не поинтересовался, как она выглядит. Да и какое это имело значение, коль скоро брак – фиктивный?! Но красота Марины сразила его наповал.

Она поселилась в его маленькой квартирке, которая показалась ей мрачной и вдобавок была забита книгами. Под их тяжестью прогибались полки. Марина объявила Гурвеку, что не хотела бы погибнуть под полным собранием сочинений Достоевского, и он рассмеялся, а это с ним бывало крайне редко. Молодой библиотекарь известил двух своих кузенов (единственных оставшихся у него родственников), что намерен вступить в брак. Мэр спросил жениха и невесту, согласны ли они стать мужем и женой. Что те и подтвердили, сыграв необходимую комедию, но при мысли о том, что брак все-таки фиктивный, у обоих слегка защемило сердце.

11

Итак, у новобрачных началась совместная жизнь. Довольно скоро Марина стала тяготиться скукой. Гурвек, посещавший пиццерию Пиков, обратил внимание на беременность Мадлен и предложил хозяевам помощь своей жены; таким образом, Марина несколько недель проработала в пиццерии подавальщицей. Пик, подобно Гурвеку, был неразговорчив; к счастью, она могла хоть изредка перекинуться словом с его супругой. Узнав от Марины, что она немка, Мадлен очень удивилась: ведь та говорила без всякого акцента. Но больше всего ее интриговал унылый вид новобрачной: казалось, она горько сожалеет о том, что похоронила себя в Финистере. Зато как у нее сияли глаза, когда она вспоминала о Париже, о его музеях, кафе и джазовых клубах! Нетрудно было угадать, что ей не терпится уехать отсюда, хотя она говорила о Гурвеке с глубокой нежностью и однажды призналась Мадлен: «Я впервые в жизни встретила такого чудесного человека!»

И это была чистая правда. Гурвек относился к своей жене с трогательной заботой, не проявляя при этом назойливости. Уступил ей свою спальню, а сам ночевал в гостиной на диване. Часто готовил еду, пытался приучить ее к дарам моря. И Марина, которая была уверена, что не сможет их оценить, уже через несколько дней пристрастилась к устрицам. Наши вкусы, как бы они ни были постоянны, всегда можно изменить. Гурвек – и это был один из его секретов – любил смотреть на спящую Марину, любуясь ее безмятежным лицом ребенка, видящего приятные сны. Марина, со своей стороны, иногда заглядывала в книги, которые нравились Гурвеку; ей хотелось приобщиться к его миру, внести побольше реальности в их призрачную совместную жизнь. Она не понимала, почему он не пытается ее соблазнить, и однажды чуть было не спросила его: «Разве я тебе не нравлюсь?» – но вовремя удержалась. Их сожительство стало ареной борьбы двух противоположных сил – растущего взаимного притяжения и свято соблюдаемого негласного договора держаться на расстоянии друг от друга.

Марина, которая мечтала лишь о том, чтобы вернуться в Париж, тем не менее временами пыталась представить себе жизнь в Бретани. Почему бы ей не остаться здесь, подле этого надежного человека, с его ровным, невозмутимым нравом? Остаться – и покончить со своими страхами, с изнурительным поиском душевного покоя. И все же настал день, когда она объявила, что скоро уедет. Он ответил, что так ведь и было условлено. Марину озадачила эта реакция, внешне холодная и равнодушная. Она ожидала, что он начнет уговаривать ее остаться, повременить. Иногда достаточно всего нескольких слов, чтобы круто изменить человеческую судьбу. И эти слова звучали в душе Гурвека, но он не осмеливался произнести их вслух.

Последний вечер прошел в молчании; они выпили белого вина, поужинали дарами моря. Наконец, между двумя устрицами, Гурвек все же спросил: «Что ты будешь делать в Париже?» Марина ответила, что пока не знает. Сейчас она была уверена только в одном: завтра утром она уедет, а все дальнейшее было смутно и расплывчато, как это бывает в первый миг после пробуждения. «А ты?» – спросила она. Гурвек заговорил о библиотеке, которую хотел создать здесь, в Крозоне. Эта работа потребует многих месяцев. На этой вежливой беседе они и распрощались. Но перед сном коротко обнялись. Так они коснулись друг друга – в первый и последний раз.

Рано утром Марина уехала, оставив на столе записку: «Как только приеду в Париж, буду есть устрицы и думать о тебе. Спасибо за все. Марина».

12

Они любили друг друга, но так и не осмелились признаться в этом. Марина тщетно ждала, не позовет ли ее Гурвек. А годы все шли, и она уже чувствовала себя настоящей француженкой. Иногда добавляла даже, с ноткой гордости: «Я бретонка». Она стала работать в мире моды, ей повезло встретиться с молодым Ивом Сен-Лораном, и она испортила себе зрение долгой кропотливой работой над вышивками, которыми украшала причудливые корсажи платьев знаменитого кутюрье. За десять лет в ее жизни случилось несколько коротких увлечений, но ни разу не было настоящего, серьезного чувства; много раз она порывалась вернуться к Гурвеку или хотя бы написать ему, но убеждала себя, что он, наверно, давно живет с другой женщиной. Во всяком случае, он ни разу не обратился к ней, даже с просьбой расторгнуть их брак. Так могла ли она надеяться, что Гурвек ни с кем не связал свою жизнь после ее отъезда?!

В середине 1960-х годов Марина познакомилась на улице с одним итальянцем. Этот элегантный игривый красавец был наделен шармом Марчелло Мастроянни. А она только что посмотрела «Сладкую жизнь» Феллини и увидела в этом знак судьбы. Иногда жизнь все-таки бывает прекрасной. Алессандро работал в банке, чей головной офис находился в Милане, а несколько филиалов в Париже, и ему приходилось часто курсировать между двумя странами. Марине нравился этот роман с перерывами, – он не давал остыть их взаимным чувствам. Каждый раз, как он приезжал, они ходили развлекаться, шутили, смеялись. Он виделся ей прекрасным принцем из сказочного королевства. И все шло прекрасно, вплоть до того дня, когда она поняла, что беременна. Теперь Алессандро должен был взять на себя ответственность за дальнейшее и остаться с ней во Франции, или же она уедет с ним в Италию. Он объявил, что намерен просить о постоянной работе в Париже; мысль о том, что у него будет ребенок, приводила его в полное восхищение. «А главное, я уверен, что у нас родится сын! Как я мечтал об этом! – восклицал он и добавлял: – Мы назовем его Уго, так звали моего деда». В этот момент Марина подумала о Гурвеке: нужно связаться с ним, чтобы развестись. Но Алессандро терпеть не мог всяких официальных процедур, он считал, что институт брака изжил себя. Поэтому Марина смолчала и стала жить дальше, глядя, как округляется ее живот, и мечтая о счастливом будущем.

Интуиция не подвела Алессандро: Марина произвела на свет мальчика. В день ее родов Алессандро находился в Милане: ему было необходимо уладить последние дела перед началом новой жизни; тогда мужчины еще не присутствовали при родах; он приедет завтра – конечно, с кучей подарков. Однако назавтра он появился совсем в иной ипостаси – от него пришла телеграмма: «Очень сожалею. У меня уже есть семья в Милане – жена и двое детей. Никогда не забывай, что я тебя люблю. А.».

Так Марине пришлось растить сына одной – без родных, без мужа. И на каждом шагу чувствуя всеобщее осуждение: в те времена на мать-одиночку смотрели презрительно, шушукались за ее спиной. Но ей это было безразлично, – Уго придавал ей мужества и сил. Их горячая взаимная любовь была защитой от всех бед на свете. Прошло несколько лет, и она стала замечать, что видит все хуже и хуже, начала носить очки; ее офтальмолог поставил весьма пессимистический диагноз. Медицинское обследование показало, что острота зрения будет неуклонно снижаться и скоро болезнь приведет к полной слепоте. Уго, которому было в ту пору шестнадцать лет, подумал: если моя мать не сможет меня видеть, я должен сделать так, чтобы она ощущала меня каким-то иным образом. Поэтому он начал серьезно заниматься фортепиано: мать будет «видеть» его через музыку.

Он работал с неистовым упорством и занял первое место на вступительных экзаменах в консерваторию; примерно в это же время Марина полностью ослепла. Работать она не могла, зато присутствовала на всех репетициях и концертах сына. В самом начале карьеры он решил взять в качестве сценического псевдонима фамилию Брюкке. Это был способ утвердить себя тем, кем он и был на самом деле; это была его история; это была история их обоих, его и матери; она принадлежала только им двоим. Немецкое слово Brücke означает «мост». И Марина вдруг осознала, что ее жизнь похожа на россыпь отдельных эпизодов, ничем не связанных между собой, – точь-в-точь островки, которые если и соединяются, то вопреки природе, людскими руками.

13

Руш был потрясен ее рассказом. Помолчав, он уверенно сказал:

– Я думаю, что Жан-Пьер вас любил. Более того, он любил вас всю свою жизнь.

– Почему вы так считаете?

– Я ведь сказал вам: он написал роман. И теперь я знаю, что на этот роман его вдохновили вы, и ваш отъезд, и все те слова, которые он не сумел вам сказать.

– Вы действительно так думаете?

– Да.

– А как называется его книга?

– «Последние часы любовного романа».

– Красивое название.

– Да, вы правы.

– Как бы мне хотелось прочитать его, – вздохнула она.

В течение двух следующих дней Руш навещал Марину по утрам и читал ей роман Гурвека, медленно, выразительно. Иногда старая женщина просила его повторить тот или иной отрывок. И сопровождала его словами: «Да, вот здесь я узнаю его голос. Это так похоже на него…» По поводу темы любви, чувственной, но воображаемой, Марина подумала: он описал то, что хотел бы испытать в действительности. И ей, уже много лет погруженной в темноту, это стремление было понятно лучше, чем кому-либо другому. Она и сама без конца сочиняла истории, чтобы хоть мысленно испытать то, чего не могла видеть. Таким образом, она вела вторую, воображаемую жизнь, очень похожую на жизнь сочинителей романов.

– А Пушкин? Вы о нем говорили? – спросил Руш.

– Нет, это имя мне незнакомо. Но Жан-Пьер любил читать биографии. Я помню, как он рассказывал мне о жизни Достоевского. Его интересовали чужие судьбы.

– Вероятно, именно по этой причине он объединил современный сюжет с жизнью русского писателя.

– Ну, в любом случае, это написано прекрасно. Особенно та глава, где он рассказывает об агонии… Я и представить себе не могла, что он был способен так замечательно писать.

– Он никогда не делился с вами своей мечтой стать писателем?

– Нет.

– …

– А этот роман… что же с ним стало?

– Он попытался опубликовать его, но получил отказ. Мне кажется, он надеялся вернуться к вам именно в этой книге.

– Вернуться ко мне… – повторила Марина с рыданием в голосе.

Растроганный волнением старой женщины, Руш предпочел умолчать о публикации книги, по крайней мере сейчас. Вероятно, до Марины не дошли слухи обо всей этой истории. Пусть пока свыкнется с тем, что она услышала от него, и с содержанием романа. В тот момент, когда Руш уже стоял в дверях, Марина подозвала его к себе. И крепко сжала его руку в знак благодарности.

Оставшись одна, Марина всплакнула. Вот и еще один мост в ее жизни. Мост, по которому пришло к ней, после десятилетий молчания, ожившее прошлое. Она всегда думала, что Жан-Пьер ее не любил; он был заботливым, щедрым, нежным, но ни разу не выдал того, что лежало у него на сердце. И только этот роман обнажил его чувства, такие сильные, что после нее он уже не любил ни одну женщину. Теперь она могла признаться себе, что испытывала то же самое. Значит, это было у них – вот единственное, что имело значение. Да, это у них было. Так же как и те радужные сказки, которые она сочиняла в темных глубинах своей слепоты. У жизни есть такие запасники для историй, которым не дано воплотиться в действительность, но которые все равно что прожиты во всей своей полноте.

14

Приступая к расследованию этой истории, которую он с самого начала считал сомнительной, Руш даже вообразить не мог, что на него свалится столько волнующих открытий. Но ему оставалось выполнить еще кое-что важное.

Он проспал бо́льшую часть дня в своей каморке. И увидел сон, в котором Марина ела гигантских устриц, а те поочередно превращались в Брижит, кричавшую на него из-за поцарапанной машины. Руш в ужасе проснулся, вскочил и понял, что на улице уже темнеет. Включив компьютер, он попытался навести порядок в записях; он еще не знал, какой газете предложит свою статью – наверно, той, где больше заплатят, – но был уверен, что его разоблачения всколыхнут литературный мир. При этом он вовсе не собирался подвергать сомнению добросовестность издательства «Грассе»: было ясно, что там искренне считали Пика автором романа.

Он просидел за работой около двух часов, как вдруг ему на мобильник пришла эсэмэска: «Я в кафе у вас внизу, жду, Жозефина». Его первой реакцией было удивление: откуда она знает его адрес? Но тут же вспомнил, что сам назвал его во время их ночного разговора. Второй реакцией был вопрос: а что, если бы меня сейчас не было дома? Странно все-таки: ждать кого-то в кафе внизу, не предупредив заранее о своем приходе. Но сам же себя и опроверг: она считает меня человеком, которому ничего не остается, как сидеть дома по вечерам. Что ж, нужно признать, она не так уж не права.

И Руш ответил: «Сейчас спущусь». Однако спустился он не сразу: трудно было решить, что надеть. Нельзя сказать, что он желал понравиться Жозефине, но все-таки ему не хотелось и разочаровывать ее. Вначале, когда он читал интервью с ней, она показалась ему глупой бабенкой. Потом, встретив ее на кладбище, он изменил свое мнение. А теперь не знал, что и думать, бестолково топчась перед платяным шкафом и ругая себя за нерешительность. Как вдруг получил от нее второе послание: «Приходите как есть, все сойдет».

15

Они сидели в кафе и пили красное вино. Руш собирался заказать пиво, но в конечном счете взял то же, что и Жозефина. Пока он судорожно рылся в своих вещах, ему пришла в голову сумасшедшая мысль: может, ее привело сюда неодолимое влечение ко мне? Может, она хочет признаться в своих чувствах? Гипотеза, конечно, более чем сомнительная[61], но сейчас его уже ничем нельзя было удивить. После нескольких дежурных слов (которые тем не менее позволили им перейти на «ты») Жозефина объяснила ему причины своего появления:

– Я хочу тебя попросить не публиковать свою статью.

– Почему вдруг? Я полагал, что вы с матерью хотите обнародовать правду, ведь вам надоела эта шумиха.

– Да, верно. Мы хотели узнать все как есть. И благодаря тебе убедились, что отец не писал этот роман. Ты даже представить себе не можешь, как нас взбудоражила вся эта история. Нам стало казаться, что мы всю жизнь провели рядом с кем-то чужим.

– Понимаю. Но сейчас я как раз и хочу восстановить истину.

– Да что ты понимаешь, вот именно теперь-то все и взбесятся! Я представляю, как журналисты налетят на нас: «А ну-ка, скажите, как вы отнеслись к сообщению, что автор романа вовсе не ваш отец?» И так будет до бесконечности. Я считаю, что это унизительно для моей матери, после того как ее заставили выступить по телевидению и рассказать о романе. Да над ней смеяться будут!

– Прямо не знаю, что тебе ответить. Я-то считал, что самое важное – сказать правду.

– Ну и что она изменит, твоя правда? Всем на нее плевать! Какая разница – Пик или Гурвек? Людям нравилось думать, что это был мой отец, пусть и дальше так думают. Давай оставим все как есть. А потом… иначе возникнут и другие проблемы…

– Какие?

– Гурвек не оставил наследников. А «Грассе» перестанет выплачивать нам процент с продаж.

– Ах, вот в чем дело.

– Да, и в этом тоже! Ну и что плохого?! Поверь мне, даже если бы мы потеряли в деньгах, я все равно сказала бы то же самое. Слишком уж я настрадалась из-за этой истории, из-за ее последствий. И не хочу, чтобы о ней продолжали говорить. Хочу совсем другого. Я тебя очень прошу… Пожалуйста!

– …

– …

– Знаешь, я разыскал жену Гурвека, – сказал Руш. – И эта встреча просто потрясла меня. Я прочел ей роман, и из него она поняла, что Гурвек очень ее любил.

– Ах, вот чем ты занимался. Ну что ж, чудесно. Вот на этом и остановись.

– …

– А хочешь, я тебе сделаю хороший подарок? – спросила Жозефина с широкой улыбкой, пытаясь разрядить атмосферу.

– Решила купить мое молчание?

– Ты же сам прекрасно знаешь, что так будет лучше для всех. Ну, называй свою цену.

– Дай подумать.

– Ну же, говори, чего ты хочешь?

– Тебя.

– Меня? Нет, об этом даже не мечтай, я женщина очень дорогая. Нужно продать много книг, чтобы меня купить.

– Ладно, тогда… машину. Ты купишь мне «вольво»?

Разговор затянулся до самого закрытия кафе. Руш довольно скоро позволил себя уговорить. Прежде он надеялся, что расследование повлечет за собой кардинальные перемены в его жизни. Именно это сейчас и происходило, но не совсем так, как он ожидал. Теперь их связывало полное и взаимное доверие. И тут Жозефина объявила, что ей негде ночевать. По-видимому, она, как и Руш, принадлежала к той же секте недальновидных полуночников. Делать нечего, они поднялись в комнатку Руша, и, странное дело, сейчас его совершенно не пугало, что женщину может разочаровать эта берлога. Они снова улеглись параллельно, только на сей раз – в одной постели.

16

На следующее утро Жозефина предложила Рушу ехать с ней в Ренн. Собственно говоря, ему больше нечего было делать в Париже. Он мог начать новую жизнь там, в провинции – например, работать в книжном магазине или писать статьи для местных газет. Ему понравилась эта идея о новой жизни. Они медленно катили по шоссе, слушая музыку. По пути остановились на автозаправке, чтобы выпить кофе. И за кофе поняли, что влюбились друг в друга. Они были ровесниками, они больше не искали ложного успеха. «Первые часы любовного романа, – подумал Руш. – Как это чудесно – пить мерзкий кофе на мерзкой автозаправке и знать, что нет ничего прекраснее в этом мире!»

Эпилог

1

Фредерику ужасно нравилось прикладывать ухо к животу Дельфины, в надежде услышать сердцебиение ребенка. Но для этого было еще слишком рано. Зато они составили длиннейший список имен. Дошло чуть ли не до ссоры, и тогда писатель предложил подруге компромисс: «Давай так: если будет мальчик, имя выберешь ты. А если девочка, то я».

2

Прошло несколько дней после заключения «пакта об имени», и Фредерик объявил, что его роман закончен. До сих пор он не показывал своей издательнице ни одного отрывка; ему хотелось, чтобы она прочитала всю книгу разом. С легким страхом она взяла «Человека, сказавшего правду» и заперлась с рукописью у себя в комнате. Но не прошло и часа, как выскочила оттуда в ярости:

– Ты не имеешь права так поступать!

– Еще как имею. Это ведь и было предусмотрено.

– Но мы же обо всем договорились, и ты со мной согласился!

– А теперь передумал. Мне нужно, чтобы все об этом узнали. Я больше не могу молчать.

– Ты зашел слишком далеко. Тебе ведь очень хорошо известно, что мы все на этом потеряем.

– Ты – может быть. Но не я.

– Что это значит? Нас двое, и мы должны принимать решения вместе.

– Легко тебе говорить, у тебя-то все есть.

– Предупреждаю, Фредерик: если ты решишь опубликовать эту книгу, я сделаю аборт.

– …

Фредерик буквально онемел. Да как она посмела?! Спекулировать жизнью их ребенка ради этого договора! Какая мерзость! Дельфина и сама почувствовала, что перехватила, и попыталась дать задний ход. Подойдя к Фредерику, она стала просить прощения, ласково уговаривая подумать хорошенько. Он нехотя обещал: безжалостный шантаж, на который Дельфина решилась, желая его переубедить, ясно доказывал, как она боится все потерять. Может, она и права: ее жестоко осудили бы за то, что она манипулировала общественным мнением. Хуже того, внушила старой женщине, что ее муж написал роман. В общем, ее гнев вполне оправдан. Но он должен подумать и о себе. Это вполне естественно: сколько месяцев он мучился нетерпением! И как мечтал лишь об одном – о том дне, когда все узнают правду. То есть о том, что он и есть автор этого романа, лидера продаж. Конечно, ему бы этого не простили, – читателям больше всего понравилась история автора романа, простого бретонца, писавшего свою книгу тайком от всех; наверно, так все и было, но без этого текста его роман никогда не появился бы на свет. А теперь ему приказывают молчать. Остаться в тени, за спиной своей креатуры.

3

А история была очень простая. Несколько месяцев назад Фредерик впервые приехал в Крозон вместе с Дельфиной. Там он познакомился с ее чудесными родителями, открыл для себя красо́ты Бретани. Каждый день с утра он садился работать над своим романом. Он уже выбрал для него название – «Постель», но скрывал от всех сюжет. Фредерик всегда предпочитал писать в условиях строгой тайны, полагая, что рассказывать о книге, пока она пишется, все равно что растерять ее по дороге. Он уже почти закончил историю расставания влюбленной пары на фоне рассказа об агонии Пушкина. Фредерика вдохновляла эта находка; он надеялся, что его второй роман завоюет гораздо больший успех, чем первый, однако это было маловероятно: кроме нескольких авторов, притом далеко не лучших, на книжном рынке никто больше не находил спроса.

После разговора с родителями Дельфины они решили посетить эту знаменитую библиотеку отвергнутых книг. И тогда Фредерику пришла в голову идея: изобразить дело так, будто его новый роман был найден именно здесь, – блестящий маркетинговый ход. А когда книга начнет продаваться, он сможет объявить, кто ее автор. Он посвятил в свой план Дельфину, и она признала его гениальным. Только, по ее мнению, следовало поставить на рукописи какое-нибудь имя, но не выдуманное и не псевдоним, а принадлежащее реальному человеку, вот тогда роман всех заинтригует. И в этом отношении дальнейшие события подтвердили ее правоту.

Они отправились на кладбище Крозона, чтобы выбрать покойника на роль автора книги. И после долгих колебаний склонились к кандидатуре Пика, – им обоим нравились писатели, чье имя содержало букву «К». Пик умер два года назад и, следовательно, никак не мог воспротивиться тому, что его записали в авторы романа. Теперь нужно было объявить эту новость его родным, чтобы они заключили договор с издательством. После этого никто уже не заподозрит обмана. Фредерика неприятно поразило это условие, но Дельфина объяснила: «Ты не получишь гонорара за эту книгу, но, как только станет известно, что она написана тобой, о тебе все заговорят, и издатели будут гоняться за твоим следующим романом. Так что нужно доиграть эту комедию до конца. Кроме нас, ни одна живая душа не должна быть в курсе».

Фредерик долго трудился над романом. Но он опасался, что матери Дельфины может попасться на глаза черновой листок с названием «Постель», и поэтому предусмотрительно сменил его на другое – «Последние часы любовного романа». А вдобавок подыскал в компьютере шрифт, наиболее похожий на шрифт пишущей машинки. Молодые люди распечатали текст и постарались «состарить» бумагу, чтобы придать ей вид истрепанной рукописи. После чего привезли роман в библиотеку и сделали вид, будто обнаружили там это «сокровище».

Столкнувшись с первой реакцией Мадлен и ее недоверием к их рассказу, они решили, что тут не повредит лишнее доказательство. Поэтому во время второго визита Фредерик сказал, что ему нужно выйти в туалет, и ухитрился подсунуть книгу Пушкина в одну из коробок Анри Пика. Игра началась. Но молодые люди никак не могли предвидеть такого фурора. Поднявшаяся шумиха превзошла все их ожидания; в каком-то смысле они угодили в собственную ловушку. Дельфина поняла это сразу после интервью Франсуа Бюнеля. Мадлен до того растрогала телезрителей, что теперь было уже невозможно восстановить истину, не прослыв бессовестными махинаторами. Тяжелее всего пришлось Фредерику, вынужденному скрывать, что он автор самой читаемой книги во Франции, – ему оставалось довольствоваться имиджем неудачника, издавшего один-единственный роман, о чем не знала даже девушка, с которой он прожил целых три года. Раздраженный вечным отсутствием Дельфины, которой достались все лавры их затеи, он твердо решил разоблачить обман в своей новой книге. В ней он собирался описать все подробности этого дела, но одновременно подвергнуть критике современное общество, которое предпочитает внешний блеск глубине содержания.

4

Фредерик принял извинения Дельфины, согласившись, что разоблачение обмана погубит их репутацию. А несколько дней спустя они решили уехать в Крозон, поскольку уже начинался период отпусков.

По утрам Фредерик долго валялся в постели, пытаясь найти сюжет для нового романа, – увы, ему ничего не приходило в голову. Иногда он прогуливался у моря и в эти минуты размышлял о последних днях Ричарда Бротигана в Болиносе, на туманном побережье Калифорнии. Американский писатель чувствовал, что его успех сходит на нет, а слава угасает; он погряз в пьянстве, нес параноидальный бред. В течение многих дней не подавал о себе вестей никому, даже дочери. И в конце концов умер в полном одиночестве. Его разложившееся тело нашли много позже.

Однажды Фредерик решил наведаться в библиотеку Крозона. Туда, где и началась вся эта история. Он снова увидел Магали – и нашел ее изменившейся, хотя никак не мог определить, в чем именно. Может, похудела? Она встретила его с восторгом:

– А, это вы? Ну здрасте, писатель!

– Здравствуйте.

– Как дела? Вы тут на отдыхе?

– Да. И наверняка пробудем еще много месяцев. Дельфина беременна.

– О, поздравляю! Кого ждете – мальчика или девочку?

– Мы не хотим знать заранее.

– Ага, значит, сюрприз?

– Да.

– Ну а новую книжку-то написали?

– Да пишу потихоньку.

– Держите меня в курсе. Когда издадут, я ее сразу закажу. Обещаете?

– Обещаю.

– Ладно, а пока, раз уж я заловила вас тут, в Крозоне, вы не хотели бы проводить мастер-классы?

– Я… Право, не знаю…

– Это всего раз в неделю, не чаще. У нас тут рядом дом престарелых, вот и позанимайтесь с ними. А уж как они будут гордиться, что их учит настоящий писатель!

– Ладно, я подумаю.

– Подумайте! Это было бы здорово! Поможете им писать мемуары.

– Хорошо, там увидим. А теперь я хотел бы посмотреть книги, – может, выберу себе какую-нибудь?

– Милости просим! – ответила Магали с польщенной улыбкой, словно ей сделали комплимент.

Фредерик направился к стеллажам, раздумывая над предложением Магали. Когда издательство приняло к публикации его первую книгу, он вообразил себя в окружении почитательниц, представил, как ему вручают литературные премии, может даже Гонкуровскую или Ренодо. Думал даже, что его переведут на все языки мира, и он начнет ездить с лекциями то в Азию, то в Америку. Читатели будут с нетерпением ожидать выхода нового романа, а знаменитые писатели удостоят его своей дружбой. Вот о чем он тогда мечтал. Мог ли он предвидеть, что вместо всего этого ему предложат помогать старикам писать воспоминания в захолустном бретонском городишке?! Но, как ни странно, просьба Магали вызвала у него улыбку. Ему не терпелось все рассказать Дельфине; как же легко он чувствовал себя рядом с ней! И как хотелось поскорее стать отцом! Именно сейчас он вдруг понял яснее, чем прежде, что эта перспектива делает его самым счастливым человеком на свете.

5

Несколько минут спустя он вынул из сумки свою рукопись «Человек, сказавший правду» и поставил ее на полку библиотеки отвергнутых книг.

Сноски

1

Эрнст Кассирер (1874–1945) – немецкий философ и историк. Абрахам Мориц Варбург (1866–1929) – немецкий историк искусства, страстный библиофил, расставлявший книги по своей, оригинальной системе. (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, примеч. переводчика.)

2

Ричард Бротиган (1935–1984) – американский писатель и поэт, знаковая фигура контркультуры 1960–1970-х. Автор 11 романов, 10 поэтических сборников и 2 сборников рассказов, а также 6 эссе и музыкального альбома «Слушая Ричарда Бротигана».

Подзаголовок книги Бротигана: «Романтическая история, случившаяся в 1966 г.». (Примеч. автора.)

3

В Интернете легко найти сведения о деятельности этой библиотеки на сайте: www.thebrautiganlibrary.org. (Примеч. автора.)

4

Томас Бернхард (1931–1989) – выдающийся австрийский прозаик и драматург, всю жизнь страдавший болезнью легких.

5

Когда Гурвек впервые увидел Магали, он тотчас подумал: «Ну, этой наверняка понравится „Любовник“ Маргерит Дюрас». (Примеч. автора.)

6

Полное название – «Грезы о Вавилоне. Частносыскной роман 1942 года».

7

Сантьяго-де-Компостела – город в Испании, где, по легенде, был похоронен святой Иаков и куда от Средневековья до наших дней со всех концов Европы стекаются богомольцы в поисках чудесного исцеления от недугов.

8

«Любовник леди Чаттерлей» (1928) – роман Дэвида Лоуренса.

9

Лоран Бине (р. 1972) – французский писатель. «HHhH» – немецкая присказка времен Третьего рейха: «Himmlers Hirn heißt Heydrich» («Мозг Гиммлера зовется Гейдрихом»). Рейнхард Гейдрих (1904–1942) был самым страшным человеком в кабинете Гитлера, одним из идеологов холокоста.

10

Бротигану следовало бы создать еще одну библиотеку – из опубликованных книг, о которых никто не говорит, собрание безвестных произведений. (Примеч. автора.)

11

Роберт Вальзер (1878–1956) – швейцарский немецкоязычный поэт и прозаик.

12

Трудно сказать, как долго он был погружен в раздумья. Человек наделен уникальной способностью – машинально кивать, создавая впечатление, будто он внимательно слушает окружающих, но при этом думая о своем. Вот почему не следует надеяться прочесть правду в глазах собеседника. (Примеч. автора.)

13

Это была хозяйка заведения: блинная принадлежала супружеской чете, как прежде – Пикам. (Примеч. автора.)

14

Бретонские блины готовятся с разными начинками, например «лесной» – с грибами.

15

Отсылка к незавершенному роману польского аристократа Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе». Первые главы романа были опубликованы отдельно в 1797 г.

16

Некоторые скажут, что это одно и то же. (Примеч. автора.)

17

Бартлби – герой рассказа «Писец Бартлби» американского писателя Германа Мелвилла (1819–1891).

18

Валери Триервейлер – французская журналистка, гражданская жена президента Франсуа Олланда, который бросил ее в 2014 г., увлекшись актрисой Жюли Гайе.

19

Дорожный справочник, или атлас автомобильных дорог (англ.).

20

Жан-Поль Энтховен (р. 1949) – литературный критик, издатель, автор нашумевших романов «Последняя женщина», «Дети Сатурна», «Парижская страсть» и др.

21

Ромен Гари (1914–1980) – известнейший французский писатель и крупный дипломат. Написав почти три десятка романов, Гари прославился самой невероятной литературной мистификацией XX века, перевоплотившись в Эмиля Ажара, автора романа «Дальше ваш билет недействителен», и став, таким образом, единственным дважды лауреатом Гонкуровской премии (что запрещено уставом).

22

Как, например, упоминание о персонаже, у которого «словно позвонки на лбу» (кстати сказать, замечательное сравнение!). (Примеч. автора.)

23

NRF (La Nouvelle Revue française – «Новое французское обозрение») – французский литературный журнал, который некогда пользовался огромным влиянием, особенно в период между мировыми войнами.

24

Джон Кеннеди Тул (1937–1969) – американский писатель. Роман был написан в 1969 г. После самоубийства сына его мать прочитала роман и сочла несправедливым, что он не получил признания. Она отправилась к издателю и осадила его кабинет, загородив вход своим тучным телом. Столкнувшись с таким упорством, издатель согласился прочесть рукопись, предупредив, что не будет ее печатать, если она ему не понравится. Он прочел роман, нашел его великолепным и издал. В 1981 г. «Сговор остолопов» получил Пулицеровскую премию. Но на этом история не закончилась: год спустя издатель выпустил другой роман Джона Кеннеди Тула – «Неоновая Библия», – по которому был снят фильм. А еще через год появился следующий роман. Никто не мог понять, как человек, погибший из-за того, что не смог напечатать свою единственную книгу, продолжает творить, отправившись на тот свет. Но все объяснялось просто: издатель, устыдившись того, что он не оценил Тула при жизни, обыскал ящики его стола и опубликовал все, что там нашел, даже рассказы и школьные сочинения.

25

Дельфине этот писатель нравился и своей манерой письма, и внешностью хитроватого медведя, но она давно уже не встречалась с ним – после того, как он расстался с «Грассе», вернувшись к своему первому издателю – Жюйяру. (Примеч. автора.)

26

Хамфри Дефорест Богарт (1899–1957) – актер, которого Американский институт киноискусства назвал лучшим актером в истории американского кино. Джек Керуак (1922–1969) – американский писатель, поэт, важнейший представитель литературы «бит-поколения».

27

Стив Тесич (1942–1996) – американский сценарист, драматург, писатель, автор блестящего экстравагантного романа о пятидесятилетнем голливудском сценаристе Соле Кару на закате его карьеры.

28

Как будто признание состоит в том, чтобы тебя поняли! Никого из нас никогда не понимают, а уж писателей – тем более. Они блуждают в королевствах кривых зеркал и сами себя не признают и не понимают. (Примеч. автора.)

29

Самая престижная литературная награда Франции – Гонкуровская премия – была присуждена в 2010 г. Мишелю Уэльбеку за роман «Карта и территория», повествующий о жизни художника по имени Джед Мартин. Уэльбек ввел в роман несколько реальных персонажей, в том числе французского писателя Фредерика Бегбедера, и описал парижскую гламурную тусовку.

30

Книжный мир («La Grande Librairie») – полуторачасовая еженедельная передача, с 2008 г. выходящая на канале «France 5».

31

Пол Бенджамин Остер (р. 1947) – американский писатель и переводчик, сценарист, работающий в рамках постмодернизма, абсурдизма и экзистенциализма.

Фи́лип Милтон Рот (р. 1933) – американский писатель, автор более 25 романов, лауреат Пулицеровской премии.

32

Он продекламировал их медленно и торжественно, – можно было подумать, что его обучали в молодости актерскому мастерству. (Примеч. автора.)

33

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит

Призрáк невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований,

Того змия воспоминаний,

Того раскаянье грызет.

Все это часто придает

Большую прелесть разговору.

А. Пушкин. Евгений Онегин. Гл. первая, XLVI.

34

Всего лишь небольшая сделка с совестью; а те, кто мне не поверит, пусть потрудятся заглянуть в начало романа. (Примеч. автора.)

35

В их числе был Жан-Мишель Руш, бывший сотрудник «Фигаро литтерер» (ныне уволенный из этого еженедельника), специалист по немецкой литературе, изучавший творчество Генриха, Томаса и Клауса Маннов, который пытался работать как фрилансер, чередуя развлекательные статейки с отчетами о литературных дебатах. В настоящее время мы видим его имя только здесь, в комментарии, но вскоре он выйдет в этой истории на первый план. (Примеч. автора.)

36

Бернар Пиво в течение 28 лет вел самую популярную в стране литературную телепередачу «Апострофы». Она была чем-то вроде национального института, гибридом гигантского книжного магазина, справочного бюро, трибуны критиков и подмостками мировых звезд: от Гарсия Маркеса, Чарльза Буковского до Александра Солженицына и Владимира Набокова. Эту передачу сменил «Бульон культуры».

37

Джером Дэвид Сэлинджер (1919–2010) – американский писатель-романист. Томас Рагглз Пинчон-младший (р. 1937) – американский писатель, один из основоположников «школы черного юмора», ведущий представитель постмодернистской литературы второй половины XX века. Оба не любили давать интервью, отчего их и называли скрытными.

38

«Отвергнутый роман» (англ.).

39

Здесь: игра слов. Байопик (от англ. biographical picture) – т. н. биографический фильм или книга, отражающие основные события жизни героя.

40

Речь идет о Шарлотте Саломон (1917–1943), героине романа Д. Фонкиноса «Шарлотта» (2014). В настоящее время фильм по этому роману собирается снимать режиссер Оливье Даан.

41

Ever After High – когда-нибудь после (англ.). Здесь: книги, выложенные авторами в общественный доступ в Интернете.

42

Он колебался между двумя более короткими названиями – «День письменности» и «Праздник письменности». Но в конечном счете предпочел оказать честь неопубликованным авторам: конечно, не потому, что хотел восславить дилетантов от литературы, просто это был способ отметить непризнанных писателей. (Примеч. автора.)

43

RTL (Radio-Télé Luxembourg) – телерадиокомпания Люксембурга.

44

Мори́с Бланшо́ (1907–2003) – французский писатель, мыслитель-эссеист, разработавший оригинальную теорию «стирания» литературной речи.

45

Курт До́нальд Кобе́йн (1967–1994) – американский певец, автор песен, музыкант и художник, наиболее известный как вокалист и гитарист американской рок-группы «Nirvana».

46

Если бы Магали смотрела фильмы Пазолини, она могла бы вспомнить его «Теорему», где герой одним своим призрачным появлением приводит в смятение людские души. (Примеч. автора.)

47

Сейчас он как раз читал «2666» Роберто Боланьо. (Примеч. автора.)

Роман «2666» чилийского писателя Роберто Боланьо (1953–2003) вышел в Испании в 2004 г., уже после его смерти. Автор рассказывает об ужасных событиях ХХ века, убийствах и похищениях людей, в частности, в Мексике, устами различных персонажей, в том числе нью-йоркского журналиста, пишущего свой первый мексиканский репортаж, и детектива, разыскивающего женщин, на протяжении многих лет исчезающих в городе Санта-Тереса.

48

Весьма странное, чисто техническое сравнение, поскольку единственным реальным результатом путешествия Руша, начиная с момента отъезда из Парижа, стала двойная царапина на корпусе машины. (Примеч. автора.)

49

Барбарá (наст. имя Моник-Андре Серф, 1930–1997) – французская актриса, автор и исполнительница песен. Песня «Геттинген» (1964) стала гимном послевоенного немецко-французского примирения.

50

В концертном зале было только пианино; рояль нашли у одной старой жительницы Геттингена, которая предоставила его для концерта, и десять студентов из публики принесли его в зал на руках.

51

Подобно Христофору Колумбу, готовящемуся ступить на Американский континент. (Примеч. автора.)

52

Имеется в виду роман «Идеаль» и отчасти «Романтический эгоист».

53

По аналогии с романом того же автора «Любовь живет три года» (1997).

54

Роман Боланьо «2666» (имеется в виду количество страниц этого огромного тома) состоит из пяти книг с разными сюжетами, но составляющих единое целое.

55

Руш ненавидел шопинг больше всего на свете, равно как и занятия любым спортом; его тошнило от одной мысли войти в какой-нибудь магазин типа Zara или H&M, особенно из-за громкой фоновой музыки. (Примеч. автора.)

56

«Бродяги Дхармы» – роман Джека Керуака; «Процесс» – роман Франца Кафки; «Смешные любови» – сборник новелл Милана Кундеры.

57

Он напоминал тех людей, которых совестно отрывать от дел, тогда как они ровно ничем не заняты. (Примеч. автора.)

58

Мадлен потеряла первого ребенка при родах; это случилось за несколько лет до рождения Жозефины. (Примеч. автора.)

59

С 1933 г. канцлером Германии являлся Адольф Гитлер.

60

В 1952 г. правительство СССР направило США, Великобритании и Франции ноту, в которой предлагалось упразднение оккупационных зон и объединение их в единое государство на условии строжайшего нейтралитета. Были и другие условия, в частности, рядовым нацистским преступникам возвращались гражданские права. Предложение было отклонено, хотя некоторых заключенных освободили.

61

Давненько с ним не случалось такого: чтобы женщина проехала триста километров ради встречи с ним, даже не предупредив; а если уж совсем честно, то этого вообще никогда не случалось. (Примеч. автора.)

Content

Давид Фонкинос
Тайна Анри Пика

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Эпилог

Сноски