Гала Дали

Жизнь, придуманная ею самой

© ООО «Яуза-пресс», 2017

* * *

Предисловие. Вся ее жизнь – мистификация

Вся.

Скупые строчки официальной биографии справедливы лишь в том, что Елена Ивановна (Дмитриевна) Дьяконова училась в московской гимназии (с сестрами Цветаевыми), лечилась в швейцарском Клаваделе и была супругой Поля Элюара и Сальвадора Дали (в первом браке родила дочь, которой интересовалась крайне мало).

Все остальное от имени до отношений с теми, чьей Музой была Елена Дьяконова – Гала Дали, – вполне может оказаться выдумкой.

Два величайших мистификатора XX века – Сальвадор и Гала Дали жили в придуманном ими мире, и где граница этого мира и действительности, понять невозможно.

Ее имя переиначили с Гали на Галу, словно подчеркивая, что она праздник («гала» по-французски означает «праздник»), но праздником Гала Элюар, как и Гала Дали, не была, скорее наоборот.

В жизни Галы намешано столько всякого, что разобраться трудно.

Елена Дьяконова, по ее словам, родилась в Казани в 1894 году, но исследователи не смогли найти там документы, свидетельствующие о семье Дьяконовых. Мало того, в доме, на который указала Гала, родился и вырос писатель Василий Аксенов, история этого дома хорошо известна, и в нем Дьяконовы никогда не жили.

И братья ее не учились в указанное время в казанских гимназиях. И отец Иван Дьяконов не числился служащим Министерства сельского хозяйства, как утверждала Гала.

Ничто из предоставленных ею сведений о жизни до Москвы не подтвердилось.

Зачем Гала солгала? Возможно, из опасений доставить неприятности своей семье. Но возможно, просто не желая открывать правду о своем происхождении. Почему-то это было для нее важно.

Она покинула Россию навсегда в 1916 году, чтобы стать женой Эжена Гренделя – будущего Поля Элюара. По некоторым сведениям, однажды бывала в Москве и Ленинграде, но родные воспоминания об этом визите почему-то не сохранили.

Гала дружила с сестрами Цветаевыми, практически создала Поля Элюара, заставив того поверить в собственные силы, все время вращалась среди поэтов, писателей, художников… Но писала ли она сама?

Всегда считалось, что нет. Детские нелепые стихи не в счет, но подражать Марине Цветаевой не удавалось, и Леночка бросила затею с рифмой. Стихи мужа и его друзей Гала только читала.

А кисти и в руки не брала, в семье достаточно одного гения-живописца.

Недавно в ее последнем пристанище, замке Пуболь, найден дневник, он переведен на несколько языков и опубликован. Но в письме Галы к сестре однажды шла речь не только о дневнике, но и о романе.

Что это за текст – действительно незавершенный рассказ о самой себе, некое оправдание собственной жизни или попытка объяснить всему миру, кем же была Гала Дали, Муза трех Гениев (кроме Элюара и Дали Гала некоторое время вдохновляла и художника Макса Эрнста)?

Говорят, в ней притягивал прежде всего взгляд. Не глаза, а именно взгляд – пронзительный, проникающий внутрь, прожигающий насквозь.

Он таков на многих фотографиях, но далеко не на всех. Посмотрите на снимки, для которых Гала не позировала, те, на которых она запечатлена случайно. Там совсем иная женщина, во взгляде которой… неуверенность.

Сальвадор Дали почти всю жизнь играл – сначала не вполне осознанно, затем сознательно изображал сумасшедшего. «Разница между сумасшедшим и мной только в том, что я не сумасшедший». Но если очень долго играть роль, в нее вживаешься. Конечно, он не сошел с ума, но надевал маску с вытаращенными глазами мгновенно, стоило заподозрить присутствие чужого. Тем более это делалось перед репортерами. Маска стала его вторым «я».

А Гала, носила ли она маску женщины-вамп, самоуверенной, жесткой, меркантильной?

Какой в действительности была Елена Дьяконова – Гала Дали?

Мы никогда не узнаем об этом, хотя Гала оставила дневник и даже попыталась рассказать о себе вот этим текстом.

И дневнику, и незавершенным мемуарам едва ли можно вполне доверять, ведь их писала великая мистификаторша, женщина, создавшая Сальвадора Дали. Несомненно, она показывает нам себя такой, какой хотела быть, но это не менее интересно – понять, какой же видела сама себя Гала Дали.

Интересно наблюдать, как она препарирует, а затем интерпретирует свою жизнь, что-то объявляя неважным, что-то выпячивая, а в чем-то откровенно привирая. Гала вправе делать это – ведь это описание ее жизни.

Несомненно, Гала писала о себе, это выдает местами взволнованное повествование, попытка даже спорить, только вот с кем – с теми, кто так и не понял ее, или вообще с самой собой?

Рефреном звучит фраза о том, что если окружающие ошибаются во мнении о ней, то какая разница, как и в чем именно ошибаются?

В воспоминаниях о детстве и жизни в Клаваделе она сбивается на «Галю», как называла себя сама еще тогда, а еще на «я». Позже она стала Галой, согласившись на более понятный французский вариант имени. Гала – праздник. Ей очень хотелось быть праздником…

В ее повествовании довольно четко разделены Елена (рассказ идет от первого лица) и Галя-Гала, какой она стала в Клаваделе, словно родившись заново с этим новым именем.

Наверное, так и было, потому Гала пишет о себе до санатория в швейцарских Альпах и встречи с Полем Элюаром как о Елене, а потом как о Гале.

Сальвадор Дали и сама Гала очень любили говорить о себе в третьем лице: «Сальвадор подумал», «Сальвадор считает», «Гала не хочет»…

И все-таки в одном месте – рассказывая о противостоянии с сестрой Сальвадора Аной Марией – Гала сбивается на первое лицо. Утверждая, что просто не замечала «эту шавку», Гала слишком эмоциональна, чтобы поверить, что это правда. Она даже не заметила перехода на первое лицо, явно выдавая собственные эмоции.

В том, что Гала удивительная, не сомневался никто из знавших эту женщину, не сомневаются и те, кто исследует ее жизнь сейчас. К ней не относились равнодушно, обычно ненавидели даже те, кому Гала не сделала ничего дурного, особенно женщины, или любили и обожали те, кто знал лучше нас с вами, – Поль Элюар и Сальвадор Дали. Любви одного из гениев Гале вполне хватало, чтобы не замечать ненависти остального мира.

Это великое умение – жить своей жизнью, подстраиваясь только под одного-единственного. Но этот единственный должен быть гением. Просто Гением.

Гала не только подстраивалась, Дали и Элюар признавались, что полностью подчиняясь их воле, не возражая, не произнося ни слова, эта женщина умудрялась диктовать волю свою. Как-то так получалось, что, будучи послушной, она правила, будучи подчиненной, властвовала, будучи ненавистной, оказывалась безумно популярной, находясь в тени своих гениев, временами затмевала их, даже Дали, затмить которого было просто невозможно.

Ее можно не любить, даже ненавидеть, но не восхищаться ею невозможно.

Приглашаем заглянуть во внутренний мир этой необычной женщины, даже если это всего лишь очередная ее мистификация.

Как кошка…

Говорят, мои глаза похожи на кошачьи, хотя и не желтые – взгляд цепкий и сверлящий.

Но у кошки есть две особенности, она всегда падает на четыре лапы и имеет девять жизней.

Жизнь научила меня приземляться на лапы и вскакивать, чтобы жить дальше.

И девять жизней у меня тоже есть, вернее, восемь из них уже прошли. Предстоит девятая, которая может оказаться самой короткой, а потому должна получиться самой насыщенной. Нет, не событиями, но пользой.

Я не хочу и не собираюсь исправлять ничего в предыдущих жизнях, не намерена оправдываться. Я жила так, как жила. Может, кому-то и не нравится, но это моя жизнь, а каждый осуждающий пусть представит, что его также судят другие.

Как некрасивая молчаливая московская девочка стала властительницей жизней сначала Поля Элюара, а потом величайшего художника и мистификатора нашего века Сальвадора Дали?

Очень просто – я во многом их и создала. Не смущаясь, могу сказать, что и в том, и в другом половина меня.

Конечно, из трухлявой деревяшки не выточишь Аполлона, для этого нужен мрамор. Но не всякий скульптор сможет разглядеть в куске мрамора будущего Аполлона, и не у всякого достанет терпения и таланта извлечь скульптуру из этого куска.

Да, я ставлю себе в заслугу то, что разглядела в скромном стеснительном мальчике Эжене Гренделе, сочиняющем неплохие стихи, будущего замечательного поэта Поля Элюара.

Я увидела и помогла утвердиться странному молодому человеку Сальвадору из Кадакеса, над которым окружающие просто смеялись, помогла ему стать великим Сальвадором Дали.

И еще кому-нибудь помогу, этому будет посвящена моя девятая жизнь.

Проще всего подняться по отвесной стене, встав на спину, плечи или даже подставленные ладони друга.

Я именно это и делала – подставляла спину, плечи и ладони. А если потом, поднявшись, мои Поль и Сальвадор помогали подняться и мне, так как можно за это осуждать?

Дали написал о себе в «Тайной жизни Сальвадора Дали».

Та книга – такая же мистификация, как и эта.

Не существовало Сальвадора Дали, который описан в «Тайной жизни…», он показан таким, каким Сальвадор сам себя видел. Другие (например, его сестра Ана Мария), как выясняется, видели его иным.

Именно «Тайная жизнь» подвигла и меня на попытку рассказа о той Гале, какой я вижу себя сама. Наплевать на то, что думают при этом чужие, они всегда не правы, так какая разница, как именно не правы?

Меня обвиняют в любви к деньгам.

Я люблю деньги. Почему бы нет?

Все, у кого они есть или были, деньги любят. Деньги помогают создать нужный уровень комфорта. Не любить их могут только те, кто не познал вкуса обладания деньгами.

Я – «серый кардинал» для Дали, заправляю его жизнью, как своей собственной.

Почему бы нет?

Я всегда на полшага позади и обычно молчу. Интересно, что сказали бы, поставь я Сальвадора позади? И да, я заправляю, но не его, а нашей общей жизнью. Много лет мы с Сальвадором неразделимы, как сиамские близнецы. Это началось тогда, когда я стала Дали, а сам Сальвадор не был ни известен, ни богат, наоборот, был нищим, всеми порицаемым чудаком. Так имею я право распоряжаться нашей общей жизнью, находясь на полшага сзади гениального Дали?

Говорят, человек не забывает ничего из того, что когда-либо видел или слышал в жизни. Просто какие-то факты и видения прячутся глубоко в закоулках памяти, чтобы дать о себе знать обрывками мыслей, картинок или чувств.

Я помню только то, что хочу помнить.

В моей жизни было несколько рождений и смертей – моих собственных.

И если кому-то интересно, я вполне могу преподать урок, как умирать и возрождаться. Как кошка.

Первое рождение – физическое. Документы утверждают, что оно произошло в 1894 году. От того, что я изменю дату, сам возраст не изменится.

Где? Какая разница? Пусть будет Казань – большой красивый город.

Это жизнь, о которой я просто не желаю помнить, а если я не желаю помнить, значит, и рассказа не будет.

Или все же стоит рассказать о «счастливом периоде жизни в Казани»? Лида спрашивала, почему именно Казань? Не знаю, просто пришло в голову. Большой город, там легко затеряться и люди друг друга не знают, как в маленьких.

Из Казани была Аня, мы встречались с ней в Коктебеле.

Второе рождение – переезд в Москву.

Считается, что нас осчастливил отчим – Дмитрий Ильич Гомберг, чье имя в качестве отчества я приняла, а вот фамилию нет. Почему? Не предлагали. Осталась Дьяконовой. Странно, не правда ли? Но вполне символично – Дмитрий Ильич то ли считал себя моим отцом, то ли нет.

Щедрости нашего отчима умилялись, как же, он не жалеет денег на содержание не только четверых детей супруги от ее первого брака, но и двух ее племянников.

Не буду комментировать ни щедрость, ни тайные пружины и мотивы таких поступков, скажу только, что Дмитрий Ильич Гомберг действительно был хорошим человеком, большим либералом и даже демократом и действительно не жалел на нас денег.

У нас было все, что нужно, но не более.

Забота об эстетике жилища и самой жизни – удел женщины, маме же было все равно. Она перепоручила домашнее хозяйство прислуге, а детей няням.

Отчим был адвокатом, а мама писала детские рассказы. Я не помню их изданными, но в своем кругу литераторов мама их читала. Рассказы больше походили на переработанные сказки с нотациями, которые одни звери и птицы читали другим.

Стиль общения с нами самой мамы был похож: нотации, правда, в укороченном варианте.

Именно от нее я глубоко впитала уверенность, что дети – это обуза, их достаточно родить и отдать на воспитание. Позже меня много и с удовольствием упрекали в полном невнимании к собственной дочери Сесиль, но я не могла делить материнскую любовь между своими мужьями-мальчиками и дочерью. Оба супруга требовали именно материнской заботы, причем с полным в нее погружением. А Сесиль воспитала ее бабушка Жанна-Мария Грендель и добрые наставницы пансиона.

Это не эмоциональный холод, а просто неумение делить себя между кем-то, я всегда принадлежала кому-то одному. Позже, когда физически пришлось принадлежать двум сразу, это привело к краху.

Но до таких страстей еще далеко.

Рядом были сестры Цветаевы, вернее, Ася, мы учились вместе и дружили. Марина уже почти взрослая, у нее своя жизнь. Она старше нас с Асей на два года, но эмоционально на все десять.

Сестры Цветаевы дружили между собой по-настоящему, на них было так завидно смотреть!

У Цветаевых был странный дом, хотя не странней нашего собственного. Но много богаче.

И семья странная, тоже отличная от нашей.

Кто воспитал меня больше? Боюсь, что Цветаевы.

Своей маме я безразлична, братья родные и двоюродные учились и жили своей жизнью, а Лида еще маленькая и воспитывалась больше няней. Мама в это время писала детские рассказы. Сочиняя истории для других детей, она словно забывала о существовании собственных.

Маме бы задуматься – наша квартира на шестом этаже в доме на Трубниковской улице в Москве вовсе не была местом, откуда хотелось бежать. Дмитрий Ильич Гомберг – адвокат, он большой либерал, к нам – четверым детям от первого брака супруги и двум ее племянникам – относился как к родным, был щедр и терпелив. Дом – полная чаша, дети определены в хорошие учебные заведения, собранная Дмитрием Ильичом библиотека вызывала зависть у его приятелей, таких же свободомыслящих и образованных людей.

Но дочь при этом при любой возможности спешила в другой, чужой дом – к Цветаевым на Трехпрудный.

И дело было не в том, что там старенький деревянный особняк, просто у Цветаевых атмосфера иная.

Я никогда не видела их маму. Мария (уже не помню ее отчества, пусть будет просто Мария) умерла до нашей с Асей встречи. Знаю только, что она училась у Рубинштейна, но после замужества посвятила себя семье.

Мама Марины и Аси умерла от чахотки незадолго до того, как они перебрались в Москву окончательно. В последние годы жизни она лечилась в санаториях в Швейцарии и Германии, а девочки жили в пансионатах там же.

У сестер Цветаевых я научилась тому, что чужая страна, чужие правила и чужой язык – это вовсе не страшно, можно ко всему привыкнуть и на любом языке научиться говорить. Ася и Марина прекрасно владели французским, глядя на них, и я пыталась разговаривать с нашей горничной Жюстин по-французски. Жюстин – швейцарка, она с удовольствием рассказывала о великолепии Альп, чистом воздухе и замечательных людях.

Сестры Цветаевы научили самостоятельности, меня вовсе не пугала чужая жизнь и необходимость самой отвечать за свои поступки.

Марина научила меня еще одному: умению создавать людей.

Нет, она не учила нарочно, более того, не желала замечать прилипчивую девчонку вообще. Не потому, что моложе, ведь общалась же на равных с Асей, просто я «из других».

У Марины была особенность: она не просто влюблялась (неважно в кого – мужчину или женщину), но боготворила того, кто вдруг становился мил. То есть придумывала себе человека, в кого влюблялась. Даже непонятно, что именно происходило сначала – влюбленность или выдумка. Я подозревала, что второе, Марина по одному слову, одному взгляду, жесту вдруг очаровывалась кем-то и выдумывала его таким, каким тот и близко не был.

Богатейшая фантазия немедленно подсказывала тысячу прекрасных черт возлюбленного, которые вскоре оказывались дымом и развеивались, оставляя горьковатый привкус обмана. Но обманывала она себя сама, объекты ее влюбчивости в том виноваты не были.

Находясь рядом, я постоянно видела рождение и смерть таких идеалов.

Наблюдая за Мариной, я поняла, в чем ее ошибка, – нужно не мысленно наделять очаровавшего тебя человека какими-то качествами, а развивать их, «делать» свою любовь самой.

Однажды я сказала Асе, что, когда полюблю, не стану ждать, а просто превращу любимого человека в такого, каким хотела бы его видеть.

Подруга возмутилась, мы поспорили, а потом едва не поссорились.

Марина училась с нами недолго, она, шестнадцатилетняя, сумела убедить отца позволить слушать курс по старой французской литературе в Сорбонне. Зачем Марине старая французская литература? Неважно, она уехала в Европу, не очень-то печалясь об оставленной в Москве сестре. Во всяком случае, нам с Асей тогда казалось так. Мне казалось.

Вскоре закончилась и наша учеба в гимназии, а следом за ней и дружба.

1912 год оказался переломным во всем.

Ася влюбилась (внушила себе, что влюблена) и собралась замуж. Марина к тому времени из Парижа вернулась и замуж вышла.

Между нами уже не было тех девчоночьи доверительных отношений, мы не сидели за одной партой, а ходить в дом Цветаевых нежеланной гостьей не хотелось. И все же Ася призналась, что ждет от любимого человека ребенка. Сознание предстоящего материнства переполняло ее, сдержаться было трудно.

Ася – мама?! Такое не могло прийти в голову. Наличие детей я связывала с семьей, но при чем здесь влюбленность? Разве обязательно рожать детей, если ты кого-то любишь, во всяком случае, разве это обязательно делать сразу? Во мне укоренилось убеждение, что любовь – это одно, а дети – нечто совсем иное. Любовь – счастье и воля, а дети – обязанность.

Но Ася Цветаева была влюблена, беременна и счастлива.

Она отдалилась окончательно – со своими заботами, планами, здоровьем…

Вторым жутким изменением в жизни было именно здоровье. Не Асино – мое собственное.

Первые сомнения возникли внезапно, как-то вдруг.

– Елена Ивановна Дьяконова… – делая книксен перед большим старым зеркалом, я невесело усмехнулась, – московская барышня. Нет, купчиха, так верней. Провинциальная девица с провинциальной фамилией и отчеством. Да и имя не лучше.

В зеркале отражалось узкое лицо с близко посаженными темными глазами, длинным прямым носом, обрамленное тонкими и оттого не желавшими выглядеть ухоженно волосами.

Внешность – просто беда. Глаза словно ввалились, узкие губы, чтобы не показывать не самые красивые на свете зубы, приходилось держать сомкнутыми, это вошло в привычку и привлекательности не добавляло. А еще проклятая бледность – не интересная, аристократическая, а слегка мертвенная, словно я больна. Может, и правда больна?

Наверное, в тот момент родилось предчувствие возможной беды, краха.

Ася Цветаева говорила, что мертвенно бледной была их мама, а она болела чахоткой, от которой и умерла.

Сердце сжалось от страшной мысли: вдруг и у меня чахотка?! Постоянное покашливание, боль в груди, простуды… и эта самая бледность. Кашляя, стала непременно прикладывать платочек к губам – вдруг там кровь? Быстро комкала, чтобы никто не увидел, а потом осторожно разглядывала, отвернувшись. Крови не было, но беспокойство не отпускало. Я чувствовала, что внутри что-то не так, что-то черное.

А потом появилась и кровь на платочке. Немного, едва заметно, но это уже приговор.

Кашель, температура, легкая лихорадка, бледность и потеря сил…

Бесконечные врачи и диагноз: чахотка. Не скоротечная, есть надежда…

Я понимала такое по рассказам Цветаевых, у их мамы была вялотекущая чахотка, которую та лечила несколько лет в санаториях в Альпах, а потом вялотекущая стала быстрой и также быстро свела женщину в могилу.

Третья моя жизнь началась в Клаваделе.

Третья жизнь – Клавадель и Жежен

Клавадель…

Счастье и горе.

Нет, сначала горе, а потом счастье.

Великолепная природа, горный воздух, которым невозможно надышаться, и болезнь.

Снаружи – горы, внутри – запах хлорки, снаружи – буйство красок, внутри – все бело и бледно. Внутри кашель с кровью, бледные лица и немощь, а нередко даже смерть.

Но по порядку…

Чахотка!

И вольно или невольно от тебя стараются держаться хоть на полшага подальше – заразная. Каверны совсем небольшие и только в одном легком, но сам воздух от твоего дыхания становится опасным, можно подхватить эту самую чахотку, которую отныне заумно именуют туберкулезом.

Смотрят с сожалением и даже жалостью, мол, такая молоденькая… Во взглядах осведомленных о твоей болезни читается приговор.

С этого начинается путь в Клавадель, к подножию великолепных Альп, на швейцарский курорт, где лечат горным воздухом, прогулками, питанием и невыносимой стерильностью. Дорого и… почти модно! Правда, только не для тех, кто действительно болен.

Когда рентген показал маленькие каверны в легком, мама первой сделала полшага назад, тут же опомнилась и вернулась на место, но ведь сделала же!

Я в ответ отступила сама, объяснив:

– Лучше не подходите близко, мало ли…

– Что ты, что ты! Ничего страшного, но мы тебя вылечим.

С этого мгновения семья перестала существовать. Мать и отчим что-то узнавали, организовывали, договаривались, особенно суетилась мать, но это уже неважно – теперь я была сама по себе.

Прозрачная, но непробиваемая стена между мной и миром выросла именно тогда, потом эта стена лишь видоизменялась, пропуская на мою сторону очередного достойного, но всегда только одного, не более, остальной мир был снаружи и не столь уж важен.

Никому и никогда не понять состояния изгоя, кроме тех, кто это пережил.

Далеко не всех заболевших туберкулезом сторонятся родственники, многих сопровождают на лечение, навещают, даже живут в одной комнате до самого их конца. И ничего, Господь оберегает от заражения.

Чаще всего заражается тот, кто боится, но как объяснить это домашним? Да и стоит ли?

Но во всем есть свои плюсы, кузены под разными предлогами теперь обходили меня стороной, меня не заставляли ничего делать в доме, даже вышивать, я отдыхала и читала.

О месте в швейцарском санатории в Клаваделе договорились быстро, отчим написал, ему ответили, и вот принцесса на горошине, как называла меня мама, складывала вещи, чтобы отправиться в далекую Швейцарию на лечение.

Я немало слышала об альпийских курортах от Аси, по ее словам выходило, что мест красивее просто не существует – горы, озера, леса, воздух… Если бы не болезнь, то получилось путешествие в рай.

Выяснилось, что ехать не в чем – из прошлогодней шубки я выросла, да и рукава обтерлись. Покупать новую накладно и… стоило ли? Кто знает, понадобится ли она мне в следующем году.

Ужасно? Но это правда жизни, от чахотки вылечивались не все, больше погибало.

Мама великодушно предложила ехать в ее манто. Чуть великовато, зато завернуться можно уютней. Я в нем слишком взрослая? Так это к лучшему, меньше будет вопросов, ведь путешествовать в одиночку юной девушке не совсем прилично.

Я только кивала, кивала и кивала. Болезнь давала о себе знать, меня лихорадило, постоянно хотелось спать и плакать.

Но плакать я себе категорически запретила. Даже на смертном одре они не увидят у меня ни слезинки.

Врач нашему решению обрадовался, сказал, что знает уже троих, кто вернулся из Клаваделя почти здоровыми, напомнил, что у меня начальная стадия, которая поддается лечению, что я должна, просто обязана соблюдать все требования тамошних докторов, чтобы тоже вернуться…

– Почти здоровой? – усмехнулась я.

Это «почти» резало слух не меньше самого диагноза, «почти» означало, что совсем выздороветь невозможно, что рано или поздно чахотка одержит верх. Так не лучше ли раньше, чем много лет кашлять кровью, мучиться и разорить семью?

Радостных мыслей не было совсем, выздороветь я не надеялась, просто очень хотелось уехать от всех этих сочувствующих охов и ахов.

И вот, наконец, прощальные слова, слезы (мама плакала по-настоящему), напутствия, и поезд повез меня на запад.

В гимназии мы учили немецкий, потому проблем с языком не возникло ни на границе, ни потом в санатории.

Швейцарские Альпы действительно великолепны, глядя вокруг, я пыталась понять, что наша горничная Жюстина делает в Москве, если ее родня здесь, в Швейцарии.

Швейцария – это горы. Давно известную истину постигаешь, как только попадаешь в Альпы. Это не просто горы, а ГОРЫ. Они вокруг, заслоняют горизонт, ограничивают пространство, но при этом не давят. Даже в ущельях не появляется клаустрофобия.

Клавадель – прекрасное местечко, куда от станции в Давосе вела извилистая неширокая дорога (едва разъехаться двум экипажам). Санаторий отправлял за своими пациентами экипаж, чтобы не пришлось добираться случайным транспортом, которого могло и не быть. Звук авто и бензиновый запах его выхлопов чужеродны для такого места. Потому экипаж конный – нечто вроде пролетки с подъемным верхом.

Я уже привыкла, что отсутствие сопровождающих неизменно вызывает недоумение, потому сразу жестко предупреждала:

– Я одна, никого ждать не будем.

В самом санатории приятно поразила чистота и простота вкупе с максимально возможными удобствами и неприятно – запах дезинфекции. Там царила Гигиена – все мылось не один раз в день, причем мылось с дезинфицирующими средствами, а потому пахло противно.

Прижав платочек к носу, я подумала, что умру от голода, если и в столовой будет пахнуть так же.

К счастью, ошиблась – не пахло. И вообще санаторий оказался местом приятным для отдыха, если бы не болезнь, присутствие которой проявлялось на каждом шагу от сплошной стерильности до старательно изображавших здоровье обреченных.

В первый же день меня поразило именно это – фальшивый оптимизм при бесконечных обсуждениях состояния своего и собеседников. Как можно поверить в излечение, если вокруг только и говорят о кавернах (пусть даже уверяя, что почти все закрылись), температуре, анализах и врачебных осмотрах?

Здесь не боялись заразиться, все равно больны, но слишком повседневно и обреченно говорили о самой болезни.

Персонал делал все, чтобы по возможности не напоминать о болезни пациентам, никого не называли ни пациентами, ни больными, только гостями. Услышав такое обращение впервые, я вздрогнула – мы гости на Земле?

Но довольно быстро привыкла к бесконечному цинизму приговоренных, научилась и сама разговаривать цинично и не замечать этого вокруг. Хотя первые дни спокойное обсуждение каверн и прочих гадостей резало слух, ведь дома все вокруг, и я в первую очередь, старались делать вид, что такой гадости, как каверны в легких, вообще не существует.

В таком положении были свои плюсы и минусы. Человек начинал почти спокойно относиться к болезни, не делая большой трагедии из крови на платке и не шарахаясь от тех, у кого кашель, но это же заставляло привыкать к мысли о смерти.

Конечно, в санаторий не допускали тех, у кого болезнь выражена слишком явно, умирали в Клаваделе немногие, в основном те, кто бывал здесь уже не впервые, но все же умирали. Если в каком-то номере слишком рьяно проводили дезинфекцию, все понимали, куда выбыл «гость».

Я так подробно описываю ситуацию в Клаваделе, чтобы было понятно, в каких условиях мы встретились с Полем. Думаю, окружающая обстановка оказала большое влияние на нашу жизнь.

Итак, по порядку.

Попытку описать Клавадель сделал позже Томас Манн, поместив своего героя в этот санаторий. Но ему не удалось.

Чтобы понять, что такое любой санаторий такого типа, неважно, для чахоточных или других больных, нужно оказаться там не заезжим гостем, прибывшим от скуки, а больным. Это разное состояние и меняет все вокруг.

Даже проникнувшись духом лечения, герой Манна не стал настоящим постояльцем Клаваделя.

Но в остальном все верно – горы, постоянные прогулки, многочасовое лежание на верандах, то и дело градусник во рту, врачебные осмотры и еда.

Сутки именно так и делились – лежание, прогулки и еда.

Мы лежали в своих постелях по ночам, на лежанках во время дневного сна, в шезлонгах на открытой террасе, если позволяла погода.

Мы гуляли по дороге, вдыхая и вдыхая чистейший горный воздух.

И мы ели. Наверное, Ели надо писать именно так – с большой буквы. Питанию в Клаваделе уделялось особое внимание. Обилие и разнообразие еды могло поспорить с любым дорогим рестораном Европы. Первый завтрак, второй завтрак, обед, полдник и ужин… Никогда бы не подумала, что больной человек может поглощать столько за день!

Это было первое, на что я обратила внимание в столовой, – аппетит, с которым приговоренные уписывали разносолы за обе щеки. Позже я тоже ела немало, хотя и меньше многих. Сказывался горный воздух, он магическим образом усиливал аппетит.

В первый день я попала на обед и, хотя чувствовала себя после путешествия неимоверно уставшей, попыталась последовать примеру остальных, то есть попробовать все предложенное. Не получилось, было слишком много и к тому же питательно – суп, рыба, мясо, птица, все это с большим количеством овощей в виде гарнира, овощи сами по себе, сыр, фрукты, выпечка, любые соки или напитки, конечно, не горячительные. Кофе, чай, молоко, бульон, горячий шоколад – это и многое другое можно получить в любое время дня вместе с сухариками, бисквитами, гренками, пирожными или простой булкой.

И это не на выбор, а для каждого!

Я огляделась почти в ужасе, разве можно предлагать столько больным? Но увидела, как загорелые (прогулки и лежание на солнце) люди уписывали еду за обе щеки.

Вообще, по загару можно было безошибочно определить, кто сколько пробыл в Клаваделе, у тех, кто прибыл давно, лица бронзового цвета, новички вроде меня – бледно-зеленые.

Я относилась к последним. Соседка по столу, заметив мое оторопелое смущение, с усмешкой заметила:

– Ничего, погуляете по горам, тоже будете кушать без остановки. Здесь это приветствуется – поднимают гемоглобин.

Вечером кулинарное безумие повторилось – снова был суп (очень вкусный, кстати), жаркое, разное тушеное мясо с овощами на выбор – кто-то предпочитал телятину, а кто-то свинину или птицу, кто-то картофель, а кто-то шпинат, безумное количество выпечки от огромных кусков торта до крошечных профитролей и марципановых фигурок, лучшие сыры и любые напитки.

И это при том, что между обедом и ужином все подкрепились плотным полдником с огромными кусками разных пирогов, плюшек, булочек, пряников и прочего, горячим шоколадом, сливками, круассанами… Тем, кто не любил сладкого, подавали бульон – мясной или рыбный с соответствующими пирогами.

После такого подкрепления сил организм сам требовал либо полежать, либо погулять. Все на свежем воздухе, потому к следующему приему пищи аппетит снова давал о себе знать.

Такая круговерть еды, прогулок и сна могла затянуть, как болото.

Единственное послабление, которого я добилась, – разрешения читать во время лежания на веранде и совершать длинные прогулки. Состояние мое по сравнению со многими окружающими оказалось не столь уж тяжелым, вернее, совсем не тяжелым, врач пообещал, что если я буду соблюдать все требования: хорошо питаться, отдыхать, гулять и не нарушать режим, то смогу вернуться домой здоровой.

Я не очень-то поверила, наверняка они говорили так всем, но решила, что действительно выздоровею. Обязательно!

Одной из причин явилось присутствие в Клаваделе заинтересовавшего меня юноши.

Я не проявила бы к нему повышенный интерес, не окажись он предметом внимания сразу нескольких молодых особ разного возраста и степени интеллигентности, а если я вижу, что за кого-то борются другие, мне непременно нужно им обладать, независимо от того, нужно ли это в действительности. Боюсь, что в моем случае начиналось именно так, а уже потом развилось в серьезные отношения.

Молодого человека звали Эжен Грендель. В Клавадель он приехал со своей любвеобильной мамашей Жанной-Марией Грендель, которая делала все то, что мне так ненавистно в любвеобильных мамашах: она зорко следила, чтобы сынок съедал все с тарелки, гулял положенное время, дышал воздухом на террасе (ему, как и мне, разрешили читать во время лежания в шезлонге) и не волновался, то и дело поправляла что-то – то салфетку на его коленях, то галстук на шее, то выбившуюся прядь волос…

А еще она звала сына Жеженом, видно, имитируя его детский лепет.

От такой заботы лично я либо сбежала бы либо повесилась. Юноша терпел, видно, бороться с любвеобильной мамашей бесполезно, и он привык.

Сначала мне стало его жалко, и даже появилось желание бросить скатанный хлебный шарик через стол в тарелку мадам Грендель. Но что-то остановило.

Нет, не правила приличия, появилось вдруг чувство, что от этой женщины будет многое зависеть в моей собственной жизни. Что за чушь?

Но так и произошло.

Интересно, как сложилась бы моя жизнь, соверши я тогда эту проделку? Мамаша Грендель увезла бы своего сыночка под мышкой в другой санаторий подальше от русской нахалки?

Иногда бывает полезно вовремя остановиться.

Жежен был интеллигентен, скромен и молчалив.

Когда девушка, обычно отдыхавшая в соседнем со мной шезлонге, сказала, что он пишет стихи, я даже тихонько присвистнула: бедолага еще и поэт! Наверное, только поэт мог вытерпеть такую материнскую заботу… Жежен, кажется, свои кандалы даже не замечал.

Соседка передавала добытые сведения: они из Парижа, супруг мадам Грендель весьма состоятелен, он торгует землей в Париже, Жежен закончил учебу, но поработать не успел – заболел. У него поражено только левое легкое, и то немного, но бдительная мама немедленно повезла единственного сына на курорты. Они были в Арозе, а вот теперь в Клаваделе. Жежен действительно пишет стихи, только хорошие или нет – соседка не знала, она не читала по-французски.

Жежен много гулял, много лежал с книгой в шезлонге, несмотря на все увещевания матери, мало ел. Мадам Грендель следовала за сыном неотступно, они даже жили в одной комнате!

От безделья я начала наблюдать за Жеженом. В его руках почти всегда была книга, говорили, что с каждой почтой приходит посылка для Гренделей. Мадам читала едва ли, значит, все для Эжена.

Однажды в час положенной прогулки что-то заставило мадам Грендель остаться в комнате, и Жежен отправился один, вернее, мы шли довольно большой компанией. Нечаянно я оказалась рядом с ним, Жежен даже протянул мне руку, чтобы помочь перешагнуть через какое-то препятствие.

Сначала разговор не клеился, хотя мы явно испытывали взаимный интерес, просто Жежен очень плохо говорил по-немецки, а я по-французски. Но постепенно тарабарская смесь слов помогла наладить контакт.

Неожиданно я попросила его прочесть свои стихи. Жежен страшно смутился, но прочел. Я мало что поняла, однако звучало хорошо, юноша явно дружил с рифмой.

Что-то заставило меня объявить, что моя близкая (!) московская подруга тоже пишет стихи и даже печатает книги (о литературных опытах своей собственной матери я почему-то промолчала).

– Марина недавно вернулась из Парижа, изучала в Сорбонне старую французскую литературу. Вы не встречали там Марину Цветаеву?

А что если Жежен знаком с Мариной и напишет ей о нашей «дружбе», а та опровергнет? Ну и ладно, не очень-то нужно!

Но Жежен не был знаком с Цветаевой, он сбивчиво попытался объяснить, что вообще не учился в университете и никого из поэтов не знает.

Это придало мне уверенности, и я объявила, что это только пока, что у него великое будущее, поскольку стихи хороши и непременно будут напечатаны!

Жежен смутился еще сильней, оказывается, его родные вовсе не считали сочинение стихов серьезным занятием, им семью не прокормишь. Я удивилась, разве мсье Грендель не имеет средств, чтобы его сыну приходилось кормить семью?

Мой новый приятель подтвердил, что его отец весьма состоятелен, но считает, что у мужчины должна быть специальность и дело в руках, чтобы его семья ни в чем не нуждалась.

Разговор становился категорически неинтересным, и я перевела его на красоту, нас окружавшую.

О себе сказала коротко: русская, из Москвы, отец (зачем ему знать, что отчим?) – адвокат, приехала одна, поскольку компаньонка в последний момент заболела, а мама сопровождать не могла, ведь на ней весь дом, прислуга сама не справится. Это звучало вполне респектабельно.

А еще назвала свое имя: Галя. Почему так? Не знаю, вспомнила то, как называла меня мама.

Жежен почти обрадовался:

– Гала? Ты похожа на праздник!

Мы уже на «ты» или он просто плохо знает немецкий? Но я была согласна, как и с французским толкованием названного имени. Гала-праздник… Почему бы нет?

Хорошая погода, красивые окрестности, чистейший воздух, с утра ни единой попытки кашлять, рядом интеллигентный француз, отец которого торгует недвижимостью в Париже… Праздник.

Только долго ли продлится? И вообще, как надолго мы с вот этим Жеженом на Земле?

Думать об этом не хотелось, лучше обсуждать заснеженные вершины, темную еловую и сосновую зелень, приближение весны и прочее.

Я заметила, что в местах, подобных Клаваделю, большая часть приговоренных делится на две категории. Одни только и говорят о своей болезни, анализах, обследованиях, забывая и о будущем, и о том, что живут среди природной красоты. Другие, наоборот, старательно делают вид, что приехали в санаторий чуть ли не по ошибке, что «доктор прописал немного отдохнуть», а кровь на платочке от порезанного пальца (или «десна опять кровоточит»), они строят планы на следующее десятилетие, причем планы обязательно нереальные.

И те, и другие действительно приговорены.

Через год пребывания в санатории я научилась безошибочно определять, кто выживет, а кто нет, кто вернется сюда вскоре, а кто покинет Клавадель надолго, если не навсегда. И отказ от планов на дальнейшую жизнь, и нереальность лелеемых означает гибель. Планы должны быть реальными, даже если другим таковыми не кажутся. Физически, а не эмоционально реальными.

Уезжая из Клаваделя в Москву, я точно знала, что мои планы именно таковы – они исполнимы физически, хотя потребуют максимума эмоционального труда. Но тогда до возвращения оставалось еще полтора года…

В обед Жежен вдруг пересел от своей матери ко мне на свободное место. Мадам Грендель изумленно приподняла бровь, но сын не смутился:

– Мне здесь удобней, мама. Там солнце бьет в глаза.

С этого дня мы почти не расставались.

Мой плохой французский, как и его немецкий, стремительно смешивались, не улучшая ни тот, ни другой. Жежен давал мне французские книги, я в ответ давать русские не могла. На тарабарской смеси мы обсуждали прочитанное, он читал стихи, чаще чужие, читал не так, как читают поэты – заунывно и без выражения, а весьма профессионально, с чувством. Жежену очень нравились русские стихи, вернее, мелодичность фраз, ведь в моем переводе на плохой французский смысл терялся окончательно.

А мне не нравилось его имя – Жежен.

Оказалось, что и ему тоже.

– А какое предпочел бы ты?

Жежен задумался:

– Не знаю… Наверное, имя своего дяди – Поль. – И неожиданно добавил: – А у мамы фамилия красивая была до замужества – Элюар.

– Решено, я буду звать тебя именно так.

Он почему-то испугался:

– Не стоит. Мама ценит, что она Грендель.

Как же он все-таки боялся своей драгоценной мамочки! Как опасался вызвать ее недоумение.

– Но хоть Полем тебя называть можно? Когда мадам Грендель не слышит. Я ведь тоже не Гала, а Елена.

– Елена? Нет, ты Гала, ты праздник.

Я упрямо мотнула головой:

– Вот и договорились, ты зовешь меня Гала, а я тебя – Поль. Это будет наш секрет.

Секретов вскоре появилось немало.

Мадам Грендель вовсе не была рада знакомству обожаемого сына с «этой русской». Какой матери скромного сына понравится его знакомство с девушкой, самостоятельно приехавшей из неведомой страны, где по улицам расхаживают бандиты в обнимку с медведями? Или медведи в обнимку с бандитами?

Я подтвердила, что медведь есть даже у нас дома. Увидев, как в ужасе округляются глаза мадам, спокойно объяснила:

– Вернее, медвежья шкура на полу в папином кабинете. А самих медведей я видела несколько раз…

Снова почти паника во взоре француженки.

– Да, один раз в детстве в зоопарке, пару раз в цирке на представлении и в виде чучела в зоологическом музее.

О медведях на ярмарках говорить не стала, зато добавила, что было еще одно чучело зверя – в спектакле на сцене театра.

– Вы ходите в театр?

– Конечно, мадам. Я отдаю предпочтение трагедии, моя сестра Лидия обожает балет, а брат – водевиль. Мама любит оперу, но я нахожу оперу скучноватой, а вы?

– Да… нет… Впрочем, не знаю…

Почему-то мне показалось, что мадам Грендель не в выборе затруднилась, а просто не очень хорошо представляла разницу между балетом и водевилем. Я не стала раздражать мадам Грендель дальше, ведь и мои рассказы о любви Лидии к балету были ложью, в юные годы сестра предпочитала цирк.

Но тирада произвела на мать Поля впечатление.

Она разузнала обо мне все, что смогла. Могла немногое, я порадовалась, что не спешила рассказывать всем вокруг о своей семье.

Меня удивило то, как спокойно она отнеслась к фамилии отчима – Гомберг. Большинство осторожно интересовалось, не иудейка ли я. Я была готова сказать, что православная, это было правдой, но мадам мое вероисповедание не интересовало, позже я узнала, что Грендели атеисты.

Зато на нее произвела впечатление мамина беличья шубка с кроличьей отделкой (меха!), а также то, что Гомберг адвокат.

Свое самостоятельное путешествие я объяснила просто: компаньонка заболела, пришлось ехать одной.

– Почему же она не приехала сюда до сих пор?

Я округлила глаза:

– Зачем? Мне здесь достаточно спокойно, а когда придет время возвращаться, тогда и посмотрим.

– Но почему никто из ваших родных не навещает вас?

– Мадам Грендель, Москва в десять раз дальше от Клаваделя, чем Париж. И пересечь нужно несколько границ. Не думаю, что должна подвергать маму таким испытаниям, достаточно, что я прошла их сама.

Это тоже произвело на мадам впечатление, но она все равно переживала из-за знакомства сына со столь странной девушкой. Кто-то рассказал ей, что в России много террористок, именно женщины бросают под ноги императорам бомбы, причем так регулярно, что императоров скоро не останется.

Я округлила глаза:

– Неужели? Боже мой! А я и не слышала. Правда, я совсем не интересуюсь политикой… Знаю только, что предыдущий император умер от болезни лет… двадцать назад. А нынешний, слава богу, жив-здоров.

Кажется, она не вполне поверила. На следующий день я услышала, как она расспрашивала о российских императорах русского профессора биологии, привезшего в Клавадель свою супругу. Тот подтвердил, что нынешний император правит два десятка лет.

Факт устойчивости российской монархии никак не повлиял на мнение мадам Грендель обо мне. Жанна-Мария все равно была против. «Эта русская» не для ее мальчика, вернее, Жежен Грендель не для всяких там русских девушек, француженок достаточно.

Иногда мне кажется, что не будь вот такого стойкого сопротивления нашему с Полем знакомству, оно лишь знакомством и осталось бы. Но когда мне что-то или кто-то сопротивляется, я вкладываю все силы в преодоление, независимо от того, человек это, бедность или чье-то невнимание. Если я хочу чего-то, то непременно добьюсь. Так было, так есть и будет!

В первые дни меня не так уж сильно заинтересовал Поль, но была его мама, противившаяся нашей дружбе, следовательно, я должна привязать юношу к себе.

С этого все началось, а закончилось настоящей влюб-ленностью, переросшей в настоящую любовь с обеих сторон. Любовь не с мадам Грендель, конечно, а с ее сыном.

Мадам считает, что стихи ее сына не стоят даже бумаги, на которой написаны?

– Поль, ты талантливый поэт, ты должен писать и как можно больше! У тебя есть чувство ритма и рифмы, ты будешь знаменитым!

К счастью, я не ошиблась, Поль Элюар действительно талантлив, а вот знаменитым стал рядом со мной.

Мама боится, что сын навсегда задержится в санатории?

– Поль, поторопись, до того как ты закончишь лечение, выздоровев, не так много времени, ты должен успеть написать как можно больше, в Париже будет некогда.

Он удивлялся:

– Ты думаешь, что я выздоровею?

– Конечно! У тебя слегка поражено одно легкое, с таким не умирают.

– А… ты?

Я впервые позволила себе задуматься о собственном пребывании в Клаваделе – когда оно закончится и, главное, как? Ответила максимально бодро и уверенно:

– Я тоже. Мы можем договориться и выздороветь одновременно.

Поль слабо улыбнулся, но смотрел уже с надеждой.

С того дня у нас появился еще один секрет: два раза в неделю «докладывать» друг дружке об улучшении самочувствия.

Помогло. Удивительно, но мы вместе быстро шли на поправку. Конечно, мы и без того не были смертельно больны, но уверенность в выздоровлении еще ни одному больному не помешала.

Мы встречались все чаще, влюбленность переросла в настоящее крепкое чувство, Полю была нужна моя поддержка во всем.

Мы стали словно два близнеца, во всяком случае, на костюмированный бал так и оделись – в костюмы Пьеро. Две похожие фигуры, два белых лица с нарисованными бровями и ртами, два колпака, скрывающие волосы… Не все сразу догадались, что это мы.

Сначала мадам Грендель скрепя сердце мирилась с нашей дружбой, потому что врач сказал ей, что я помогаю выздоровлению ее сына. Ради этого стоило потерпеть соседство русской нахалки.

Потом ее помощь понадобилась в Париже мсье Гренделю, и к нашей радости мадам уехала, оставив Полю увесистую тетрадь с рекомендациями, написанными крупным почерком полуграмотного человека. У людей, не привыкших к ежедневному труду с ручкой или карандашом в руке, буквы имеют немного разный наклон и размер, я заметила это давно. Почерк словно неуверенный.

Еще больше наставлений было сказано.

Мне кажется, у Поля распухла голова от маминых наставлений, хотя он привык…

Не знаю, что именно говорила мадам Грендель сыну по моему поводу, но я постаралась произвести на нее впечатление ради самого Поля. Чтобы не навлекать на Поля дополнительные выговоры еще и в письмах, я постаралась произвести на мадам Грендель приятное впечатление – обещала, что буду так же строго, как она сама, следить за тем, чтобы Жежен соблюдал режим и все рекомендации врача, вовремя гулял и хорошо кушал.

Она не сказала, что меня об этом никто не просит, для мадам Грендель самое важное в жизни – Жежен и его здоровье, потому женщина даже расчувствовалась. Я нашла точку соприкосновения с матерью Поля. И хотя она уехала страшно недовольная, я знала, что сумею переломить ее отношение ко мне.

Я не обманула Жанну-Марию Грендель, действительно следила за режимом Поля, чтобы он справился с болезнью.

После ее отъезда я на правах опекунши проводила рядом с Полем много времени.

Была ли это любовь? Боюсь, что тогда еще нет, скорее взаимная влюбленность и симпатия. В любовь это чувство переросло постепенно и в немалой степени благодаря необходимости сопротивления внешним обстоятельствам.

Если бы мы с Полем встретились в московской гостиной или где-то, где достаточно молодых людей вокруг, – могли пройти мимо. Но в Клаваделе юноша был один, а раз так, он должен принадлежать мне! К счастью, с Полем было интересно.

В конце 1913 года Поль на свои деньги выпустил книжку стихов. Конечно, в этом была и моя заслуга – я буквально заставила его вложить свои личные небольшие средства в издание.

Но главной победой было имя, которым он подписался: Поль-Эжен Элюар!

Мадам Грендель обрадоваться бы, ведь Элюар – это ее девичья фамилия. Я потому и настаивала на таком варианте, но она не оценила, обиделась и, найдя повод, уехала.

Нам хуже не стало, Поль опубликовал второй сборник – «Диалоги бесполезных людей». Надо ли говорить, что название придумала я?

Мы бесполезные люди? А почему я должна быть кому-то полезна? Мир сам по себе, а мы сами. И если миру что-то не нравится в нас, в наших отношениях, то… пусть катится подальше!

Знать бы, что вскоре покатится.

Возможно, все дело было в юности и нашем физическом состоянии, когда надежда выжить подпитывалась взаимным чувством. Наша влюбленность крепла с каждым днем, каждым словом и взглядом. Мы нашли друг друга и поняли, что больше врозь жить не сможем. А ведь как раз это после излечения и предстояло.

Когда еще возможно, чтобы вылечившиеся (что вообще редкость) пациенты Клаваделя не рвались домой, в свободную жизнь?

А мы с Полем не рвались, особенно я. Москва безумно далеко от Клаваделя, но ведь еще дальше от Парижа.

Конечно, это была моя инициатива – устроить неофициальную помолвку. Официально не могли, ведь Поль еще не был совершеннолетним, к тому же он собирался работать в фирме отца. Мы так и договорились – Поль пока будет работать, копить деньги и убеждать родителей в нашей любви. А еще будет писать стихи и публиковать их, чтобы делать себе имя.

Поль вовсе не был уверен, что литературным трудом можно зарабатывать на жизнь, но я всячески убеждала, что Господь нам поможет, если Он свел нас так далеко от дома в таком необычном месте, то обязательно поможет быть вместе.

Грендели были атеистами, хотя Поль крещен, потому он странно воспринимал мою уверенность в божьей помощи, но я решила, что всему свое время.

В апреле 1914 года мы разъезжались в разные стороны, постаравшись сделать это в один день, чтобы оставшемуся не было так тяжело.

До расставания и во время я умудрилась не плакать, держалась бодро и уверенно, заражая своей уверенностью и Поля.

– Поль, я упрямая, если что-то задумала – обязательно исполнится. Мы будем вместе, несмотря ни на что! Я этого хочу, если так же сильно будешь желать и ты, то нам не помешает никакое расстояние.

Мы не переступили грань физической близости, не стали настоящими любовниками, но разве это самое главное? Мы любили друг друга и были готовы преодолеть любые преграды.

Во всяком случае, я.

А уж преграду в пару-тройку стран, лежавших между нами, тем более.

До совершеннолетия Поля оставалось почти три года, но меня это не смущало, казалось, они пролетят мгновенно, как пролетели полтора года, проведенные в Клаваделе.

Но когда поезда уже несли Поля на запад, а меня на восток, я вдруг физически почувствовала это расстояние и расплакалась. Соседка по купе испугалась, решив, что мне плохо, но я не позволила себя жалеть. Да, мне плохо, очень плохо из-за разлуки с любимым человеком, «моим мальчиком», как я уже называла Поля, но кому какое до этого дело?

Мы договорились, что через год я приеду, чтобы посмотреть Париж и повидаться. Год – это много или мало? Если вместе, то очень мало, а во время ожидания безумно много.

Я нарисовала 365 черточек, чтобы вычеркивать по одной в ожидании встречи.

Две книжечки стихов грели душу, не успев вычеркнуть и десятка черточек, я знала каждую страницу наизусть. Но оставалось еще так много! Черточек много, как и будущих стихотворений Поля, во втором я была уверена. На первой же станции опустила письмо ему, в котором заклинала: не забывай нашу любовь! Ты будешь великим поэтом, твое имя будет вписано в анналы Франции и всего мира, верь мне.

Четвертая жизнь Я приеду!

Возвращение в Москву было не очень радостным.

Москва не Санкт-Петербург, но и там чувствовалась напряженность. В воздухе просто витало предчувствие беды и потрясений.

Дома изменилось мало что, мама по-прежнему писала свои рассказы, которые читала на заседаниях литературного общества и прятала в стол, отчим пропадал в суде, братья учились, Лида завидовала. Мне кажется, она завидовала всему, даже моей болезни, ставившей меня в особое положение.

А мои мысли унеслись вместе с Полем в Париж.

Только после расставания я поняла, насколько сильно влюбилась. Теперь меня не удивляла безрассудность Аси, выскочившей замуж вопреки всему. Кстати, ее брак трещал по швам, грозя распасться. Но я с Цветаевыми не встречалась, не хотелось видеть вообще никого, все мысли только о Поле.

А через пару месяцев удар – война!

Я никогда не интересовалась и не интересуюсь политикой, если только та не угрожает моей собственной жизни или жизни моих мужчин.

Тогда угрожала, причем напрямую Полю.

Франция вступила в войну, и в Париже объявлен призыв.

Поль вылечился, и он достиг призывного возраста. Это означало, что моего Поля могут призвать и отправить на войну!

Письма теперь шли подолгу, о том, что так и случилось, я узнала нескоро, но и без того страшно переживала. Началась лихорадка, меня постоянно знобило, температура повышалась безо всякой причины. Родные забеспокоились, снова начались хождения по врачам. Те не находили ничего опасного в моем состоянии, даже сделанный рентген никаких каверн – ни новых, ни старых – в легких не выявил.

Диагноз был переутомление и общая слабость.

Совет: поменьше нервничать, больше отдыхать, гулять и лучше питаться.

Хоть возвращайся в Клавадель, откуда я вернулась загоревшей и посвежевшей. Была минута, когда отчим и мама были готовы снова отправить меня туда, несмотря на все расходы, но я бы не смогла вернуться в Клавадель, ведь там не было Поля. Это еще хуже.

Что оставалось? Спать, гулять и кушать в Москве.

Но кусок не лез в горло, хотя наша кухарка готовила тоже вполне прилично. Осень выдалась дождливой, и гулять не хотелось вовсе.

И спать не получалось, стоило закрыть глаза, как лезли разные нехорошие мысли об опасностях, подстерегающих Поля.

Отдушину находила только в письмах – я писала Полю каждый день.

Рассказывать не о чем, потому я твердила о своей и его любви, о том, что мы непременно встретимся, несмотря на войну. Слава Богу, наши страны не оказались по разные стороны фронта, но между ними пролегала территория воюющей страны.

Я никому не могла ни пожаловаться на безжалостную судьбу, ни просто поплакать на плече, мама меня не понимала, подруг не осталось, а Лида слишком маленькая для таких переживаний.

Я запиралась в своей комнате, часами сочиняя очередное послание любимому где-то в далекой Франции, меня знобило, поднималась температура…

Поль достиг призывного возраста (это жениться без разрешения родителей ему нельзя, а брать оружие в руки и идти погибать на войне можно!), теперь следовало ждать призыва.

У Поля помимо не вполне залеченного легкого и малого веса обнаружили серьезное воспаление носоглотки, и приписали к нестроевой службе. Я поняла только одно: до зимы его на фронт не отправят, будет дома!

Мама вспомнила о своей квалификации медицинской сестры и решила, что должна помогать в госпитале. Она звала с собой и меня, но я отказалась категорически. Не потому что боялась тяжелой работы или грязи, но видеть страдания раненых, привезенных с передовой, и думать о том, что мой Поль может вот так же мучиться…

В семье решили, что неженка Леночка не должна напрягать силы и лучше оставаться дома.

В другое время я натворила бы что-то противное здравому смыслу, но тогда просто не заметила всеобщего осуждения отсутствием у меня гражданского долга и интереса к происходящему вокруг.

Да, война начала сказываться, в Москву, как и Санкт-Петербург, стали прибывать составы с ранеными, покалеченными, взлетели цены на все, на улицах появилось много военных, вчерашних крестьян, ныне переодетых в солдатские шинели. Разговоры только о войне, о том, как помочь раненым, фронту, как уберечься от многих проблем самим…

Но мне все равно, меня интересовал только Поль и его дела.

Моего любимого все же призвали.

Узнав об этом, я стала вглядываться в лицо каждого солдата, словно Поль мог оказаться в Москве. Чтобы не сойти с ума от беспокойства, вообще перестала выходить из дома. Все сосредоточилось на листах бумаги, конвертах и ожидании почтальона.

Мама недовольно фырчала, что я перегружаю почту, что почтальон мог бы доставлять письма другим, а вынужден стопками носить их в наш дом. Эгоистично? Наплевать! Мои письма могли уберечь от войны и гибели моего Поля, значит, я должна писать и думать должна тоже только о нем.

В каждом письме заклинание: Поль, ты должен беречь себя ради нас обоих, я без тебя ничто, я не выживу, если с тобой что-то случится, я без тебя просто не смогу существовать.

Я повторяла и повторяла это заклинание сотни раз сначала в Москве, а потом и в Париже.

Но тогда до Парижа было еще далеко.

Получив известие, что Поля призывают, что теперь все письма нужно пересылать через мадам Грендель, я едва не потеряла сознание. Проклятая война могла отобрать у меня Поля – единственное, что заставило меня бороться с болезнью в Клаваделе и одержать над ней победу, единственного, кто вообще держал меня на этом свете?!

Я верующая, а потому теперь подолгу простаивала перед иконами, теми самыми, что были со мной в Клаваделе, умоляя Господа помочь, уберечь моего любимого от беды, от гибели, от ранения. Сберечь его для меня.

Молитва, как всегда, помогла, вселила уверенность, что наша любовь победит даже войну. Теперь я знала, для чего жить – своими молитвами, своей верой я спасу Поля для будущей счастливой жизни, нашей с ним счастливой жизни.

Помимо писем для Поля через мадам Грендель, я написала ей самой.

Писала о том, как волнуюсь за Поля, как хочу, чтобы ничего дурного с ним не случилось, что моя любовь обязательно спасет его, защитит от шальной пули, от раны, от беды. Вдруг оказалось, что все свои страхи я могу выплеснуть на бумагу той самой женщине, которую почти презирала! Самому Полю я не могла писать о страхах, напротив, мои послания были полны оптимизма и веры в наше общее светлое будущее, а вот его маме могла помимо надежды высказать опасения.

Мой французский, конечно, оставлял желать лучшего, но писала душой, а не ручкой с чернилами, потому мадам Грендель поняла.

Она сообщила, что Жежен, к счастью (!), снова заболел и его уложили в госпиталь в тылу. Удивительно, но мы обе радовались тому, что у Поля слабое здоровье.

Поль заболел бронхитом, и его, подержав в госпитале, отпустили домой подлечиться. Виват бронхиту, который приходит вовремя!

Следующей оказалась анемия, потом хронический аппендицит, мигрень, упадок сил. Конечно, это больно, но ведь не в окопе же.

Почти до конца года Поль оставался в госпиталях, верная мама была рядом. Она просиживала сутками у его постели, приносила книги и письма, конечно, мои. Думаю, частота, с которой я писала, произвела на нее впечатление. А еще бесконечные разговоры обожаемого Жежена о русской девушке, которая его так любит.

Мадам Грендель значила в семье много, но главным все же был Клеман Грендель. Отец Поля тоже оказался призван, но его отправили на интендантскую службу. На него наши с Полем клятвы в любви впечатления не производили, мсье был раздосадован войной, болезнями сына, своим отсутствием в конторе и снижением торговой активности. Кругом одни неприятности и убытки, о какой любви могла идти речь?!

У меня дома не лучше.

К концу года, когда Поля выписали из очередного госпиталя и снова появилась угроза отправки на фронт, я поняла, что больше так не могу, я должна быть рядом со своим любимым, я, как мать, неспособна переживать за него издали. Мой любимый мальчик, мое дитя… Я стала называть Поля именно так. Я писала ласковые письма самому Полю, называя его Эженом-Полем, чтобы не вызвать нарекания со стороны матери, а потом стала писать не менее проникновенные и самой мадам Грендель, подписываясь «русская девочка Гала». В каждом письме матери Поля звучало: я не конкурентка, мы с вами обе болеем за Жежена, обе хотим защитить его, обе его любим. И он любит нас обеих.

Мадам, кажется, удалось убедить, но мсье оставался непоколебим: война не время для разговоров о любви.

У нас дома считали так же: идет война, без конца твердить о своей любви к далекому французу непатриотично, в конце концов! Нельзя же думать только о себе, о своих чувствах.

И наступил момент, когда я поняла, что больше не могу. Голова раскалывалась от беспокойства, лихорадило от дурных предчувствий, ни на чем не удавалось сосредоточиться и даже нормально заснуть.

Когда из Парижа пришло сообщение, что выписанный из госпиталя Поль умудрился вывихнуть колено и ходит на костылях, я поняла, что должна ехать.

– Куда?!

Меня изумило мамино непонимание.

– Конечно, в Париж.

– Елена, идет война. – Голос мамы непривычно звенел металлом, но меня это не смутило, мысленно я уже была далеко.

– Какое мне дело до войны?

– А если твоего Поля отправят на фронт? Если он вообще погибнет?

За один такой вопрос я могла возненавидеть кого угодно!

Жизнь не могла быть столь несправедливой, Бог милостив, он всегда защитит влюбленных. Я твердо верила, что моя любовь поможет Полю избежать участи стать жертвой этой страшной бойни.

– Тебе не дадут разрешения на выезд, для этого требуется масса документов и повод, наконец. Во время войны никто не путешествует по миру просто так, чтобы развеяться. Тем более прямого сообщения с Парижем уже давно нет, а между нами территории вражеских стран.

Я и без маминого экскурса в географию помнила об этом, но оставаться в Москве, когда Поль так далеко, была просто не в состоянии.

Чтобы получить разрешение ехать во Францию, нужен повод? А любовь разве не повод? Нет, она больше, она причина. Правда, эту причину не признавали уважительной не только у меня дома, чиновникам тоже было непонятно стремление молодой особы отправиться во Францию к возлюбленному в такое время.

Для этого нужно приглашение семьи Грендель, которого у меня, конечно, не было.

Я написала Полю. Сознаваться в необходимости приглашения не стала, это выглядело бы унизительно, посчитала, что сначала нужно убедить его родителей, что те хотят меня видеть.

Поль от моей идеи приехать был в восторге, мадам Грендель вовсе нет, а уж мсье категорически против. Снова зазвучали те же слова: идет война, не время думать о чьей-то любви и чьих-то визитах.

Клеман Грендель был более прагматичен и прозаичен: где русская мадемуазель будет жить, кто будет ее содержать? О возможном проживании у них в доме и особенно о нашей женитьбе он категорически запретил даже думать.

Поль в ответном письме, конечно, смягчил отказ отца, но я все поняла.

Это означало, что приглашения от Гренделей не будет, мадам в таком серьезном вопросе, как официальные бумаги, против мужа не пойдет. Дальше все просто: нет приглашения – нет разрешения. Чиновники тоже не станут рисковать своей службой ради какой-то влюбленной особы, которую в Париже не очень-то хотят видеть.

Круг замкнулся. У меня было ощущение, что это не просто круг, а пылающее кольцо вроде того, через которое в цирке заставляют прыгать хищников. Чтобы попасть к Полю, я должна совершить нечто похожее на прыжок сквозь пламя без всякой надежды, что по ту сторону меня не встретит огненный океан.

Выход совершенно неожиданно нашел отчим, выслушав очередное упрямое заявление о том, что я все равно поеду, он устало вздохнул:

– Хорошо, будем считать, что ты едешь поступать в Сорбонну, а до начала учебы годик поучишь французский. Так всем и скажем.

Реакция родственников и знакомых была единодушно недоуменной:

– Боже мой! В такое время?!

Я только пожимала плечами:

– Но если я буду ждать окончания войны, то рискую успеть состариться.

– А в Москве или Петербурге учиться нельзя?

– Я буду изучать старую французскую литературу, едва ли в Москве или Петербурге есть настоящие профессионалы по этой специальности.

Такого не поняли совсем.

– Зачем тебе старая французская литература?!

– Буду переводчицей.

Одна из вредных семейных старух отчетливо прошипела в сторону:

– Путаной ты будешь, а не переводчицей.

Только опасение сорвать поездку удержало меня от попытки выцарапать ее глаза, руки чесались еще несколько минут.

Чтобы не подвергаться подобным нападкам, я просто перестала выходить к гостям, запираясь в своей комнате. Это добавило вздохов и ахов, мол, девушка и без того слаба здоровьем, а ее еще и отправляют учиться так далеко и в такое время.

Но мне упрямства не занимать.

Заверения Дмитрия Ильича, что падчерица никак не может обойтись без курса старинной французской литературы именно сейчас, а потому он дает согласие и деньги на учебу в Сорбонне, может, и не убедили чиновника, но дали ему повод разрешить мой выезд за границу без сопровождения.

Он был рад избавиться от настырной просительницы, как, впрочем, и остальные. Даже домашним надоела моя упрямая настойчивость и намерение идти в Париж пешком и через границу ползком, если не получится иначе.

Наконец, к осени разрешение было получено, можно покупать билет.

Неожиданно со мной засобиралась Жюстина – наша горничная. Она решила во что бы то ни стало добраться до дома. Похвальное рвение, вместе будет легче.

После покупки билета мама позвала меня в кабинет Дмитрия Ильича и, плотно прикрыв дверь, указала на большое кресло. Я не любила это кресло, в нем тонешь и чувствуешь себя ничтожной. Конечно, мама усадила меня туда нарочно для демонстрации важности предстоящей беседы.

Она ошиблась, меня уже ничем не сбить, даже если бы речь снова зашла об их несогласии с моим отъездом, я скорее вышла бы из кабинета и следом из дома, в чем была, чем согласилась отказаться от своей затеи.

Мама взволнованно заходила по кабинету, щелкая костяшками пальцев (терпеть не могла эту ее привычку!). Я молча наблюдала.

Наконец, она решилась, но отговаривать меня от поездки не стала, лишь коротко повторила о трудностях путешествия и пребывания девушки в чужой стране.

– Ты понимаешь, что мы не можем сопровождать тебя. У Дмитрия Ильича дела, а я…

К чему объяснять, если билет куплен только для меня? Но слушать запоздалые оправдания не хотелось, и я поспешно согласилась:

– Мне не нужно сопровождение, мама.

Она протянула пачку денег:

– Вот, возьми. Это тебе на дорогу и несколько месяцев проживания в Париже. Думаю, на полгода, если учитывать необходимость снимать жилье и обновление гардероба, не хватит, но месяца четыре при известной экономии прожить сможешь. Потом постараемся выслать еще.

Я приняла деньги, пробормотав простое «спасибо». Это выглядело не слишком вежливо, но одного взгляда на купюры было достаточно, чтобы понять, что суммы не хватит и на пару месяцев проживания в Париже даже без съема жилья.

Не дождавшись бурного проявления благодарности, мама вздохнула, мол, чего и следовало ожидать, мы для нее все, а она…

Кто определил размер выделенной суммы? Они безвылазно жили в Москве, не представляя цены за границей, но я-то знала, что денег хватит только на карманные расходы, чтобы добраться до Парижа, тем более война и все подорожало. Моя непрактичная мама об этом просто не думала, но отчим?

Однако просить добавки я не стала. Еще раз поблагодарила, ожидая, что на том беседа и закончится, но ошиблась. За несколько купюр весьма скромного достоинства мама считала себя вправе прочитать целую лекцию на свою излюбленную тему: благоразумие, благовоспитанность и скромность. Пришлось выслушать.

Я сидела, серьезно кивала и думала о своем. Нет, не о деньгах, о них лучше вообще не думать, но о том, что не буду даже вспоминать этот дом, кабинет и маму, рассуждающую о благоразумии за спиной надежного супруга. Она не знала о жизни ничего! Вообще ничего. И советы могла давать только теоретические, почерпнутые из книг, написанных в прошлом веке, и размышлений о добре и зле из собственных же произведений для детей, в которых мудрые вороны наставляли неразумных птичек.

Как это все далеко от самой жизни!

Но маме не объяснишь, и я просто коротала время, разглядывания узор на обоях, пока она вдохновенно расписывала ценность «приличного поведения юной девушки». Это при том, что ее юная дочь отправлялась в другую страну к будущему (возможному) супругу одна-одинешенька.

Заметив, что я только киваю, но не слушаю, мама прервала свою тираду на полуслове и очередной раз сокрушенно вздохнула (излюбленный прием):

– Ты совсем не слушаешь. Неудивительно, что поступаешь так опрометчиво.

– Я слушаю, мама, просто ты уже много раз повторяла все это, а у меня хорошая память.

Мама все равно обиженно поджала губы, всем своим видом давая понять, что я могла бы и послушать.

Время до отъезда прошло словно в тумане. Я собиралась, перебирая вещи, ведь взять с собой многое не получится, прощалась и благодарила, не вполне понимая, что говорю и делаю. Меня продолжало лихорадить, но уже не от болезни, а от волнения, ведь я ехала к своему Полю!

Боязни пересечь столько границ, опасное в такое время года море, сменить поезд на корабль, потом снова поезд, снова корабль и еще раз поезд не было. Я упрямая и если что задумала, непременно совершу. Я стремилась к Полю и в новую, непременно счастливую жизнь. Как могло быть иначе?

На перроне отчим отозвал меня в сторону и, старательно заслоняя собой, сунул в руки небольшой пакет:

– Леночка, здесь деньги на обратную дорогу. Пожалуйста, не трать просто так. Откроешь, когда придет время покупать билет в Москву. На жизнь тебе мама дала. Конечно, если цены возрастут или будут какие-то иные проблемы, телеграфируй, я спешно пришлю еще. Надеюсь на твое благоразумие, дорогая.

Господи, и этот о благоразумии!

О каком благоразумии могла идти речь, если я, влюб-ленная по уши, мчалась очертя голову на другой конец Европы к своему любимому?

Но я кивнула:

– Обещаю.

Мама, конечно, догадалась, а может, просто знала о деньгах, она стиснула мое запястье и зашептала, словно это большая тайна:

– Дмитрий Ильич всегда был добр к тебе. Ты должна быть благодарна…

Как меня коробило вот это «должна», сколько раз хотелось крикнуть, что никому ничего не должна! Но я снова промолчала, не время спорить, да и к чему?

– Я благодарна, мама.

– Пиши чаще, чтобы мы знали, где ты и что с тобой. Помни все, чему тебя учили дома.

А вот писать я не обещала, прекрасно понимая, что вряд ли вообще стану это делать.

По-настоящему плакала только Лида, я не понимала почему, ведь мы не были дружны, как Цветаевы, после долгого отсутствия в Клаваделе я прожила дома совсем немного. Лида тоже попросила писать, явно ни на что не надеясь, но именно ей я ответила:

– Напишу. Обязательно расскажу тебе о Париже.

Вагон дернуло, и перрон медленно поплыл назад. Мама приложила платочек к глазам, это должно показать всем, как она печалится из-за отъезда любимой дочери. Но я знала, что прищуренные глаза и платочек скрывают совсем иное – почти радость, что в семье больше не будет проблемы под названием «Елена». Или «Галя», как маме нравилось меня называть вопреки документам.

И вдруг мама с криком вцепилась в Лиду:

– Верни ее, слышишь, верни!

Словно Лида могла остановить поезд или меня саму. В гудке паровоза мне послышалось:

– По-о-оздно…

Вешая свое пальто в купе, я вытащила из кармана пакет, полученный от отчима, не удержалась и, прежде чем положить его в сумочку, заглянула внутрь. Дмитрий Ильич Гомберг щедр не более своей супруги – к тому времени, когда я доберусь в Париж, денег хватит только на обратный билет в товарном вагоне.

Я понимала, что отчим и без того потратил кучу средств на меня и моих братьев, не говоря уж об общем содержании семьи из четырех взрослых детей мамы и двух ее племянников. Но лучше не давать совсем, чем таясь, вот так сунуть подачку.

Они с мамой твердили, что пришлют еще, если понадобится. Из этого следовало, что я должна добраться и сообщить им адрес. А если не сообщу?

Наблюдая, как постепенно уплывает назад перрон, я невесело усмехнулась: конечно, не сообщу!

Перрон окончательно исчез из вида, и мимо окон потянулись серые строения вокзальных служб. Из-за паровозного дыма они всегда серые, даже если выкрашены в желтый цвет.

Стоявший у соседнего окна толстяк уже второй раз окинул меня изучающим взглядом с ног до головы. Терпеть не могу, когда меня разглядывают, да еще и оценивающе!

В ответ я смерила взором его.

Разглядывать было нечего, передо мной стоял образец фальшивой роскоши: все, что могло, блестело, сверкало и демонстрировало дурной вкус. Цветастый жилет с трудом застегивался на стеклянные пуговицы, видно, изображавшие драгоценные, цепочка карманных часов, как и запонки, из дутого золота, головка галстучной булавки размером с голубиное яйцо… Меня просто передернуло от обилия фальшивого золота и стекляшек в роли бриллиантов.

Почему-то неприятный тип воспринял мой далеко не благостный взгляд как поощрение и придвинулся ближе.

– Мадемуазель… позвольте пригласить вас в ресторан. Выпьем за знакомство…

Вот так запросто. Он полагал, что отсутствие у меня компаньонки дает ему право чувствовать себя хозяином положения?

Я передернула плечами:

– Пшел вон!

Толстяк снова смерил меня взглядом, не сулившим ничего хорошего, и недобро усмехнулся:

– Ишь, красавица нашлась. А я вот сейчас скажу полицейскому, что ты ко мне пристаешь…

Угроза серьезная. Ехала одна, куда и зачем – объяснить не смогла бы, вполне можно заподозрить неладное. Но главное – внешний вид. Одета скромно, багаж бедненький, не то разночинка, которых полиция страшно не любила, не то сбежавшая из дома дочь разорившихся дворян. В любом случае неприятности из-за его жалобы были бы обеспечены.

Меня взяло зло, неожиданно даже для себя повернулась и вперилась взглядом в его лицо. Всегда говорили, что у меня странные глаза, они словно прожигают насквозь. Тогда я не впервые испробовала силу своего взгляда, но впервые так откровенно и против взрослого человека.

Наступала на обидчика и шипела сквозь стиснутые зубы:

– А я не буду жаловаться на тебя в полицию – я тебя прокляну! Сглажу на всю жизнь…

Дольше он не выдержал, сначала в поросячьих глазках появилась неуверенность, следом заметался настоящий страх.

– Тю… дурная… Ведьма!

Последнее слово толстяк выпалил уже из-за двери своего купе, куда поспешно ретировался. Несмотря на серьезность ситуации, стало смешно. Я уткнулась лбом в холодное стекло, почти ничего не видя снаружи, и вдруг дала себе слово, поклялась, что добьюсь своего, стану богатой и буду выглядеть так, чтобы вот такие даже глаза поднять не смели, не то что делать скабрезные предложения!

Я не знала, как это будет, примут ли меня в Париже, в семье Поля, доберусь ли я туда вообще, но я знала, что у меня все получится!

Елена Дьяконова, вынужденная донашивать материнскую шубу и путешествовать в одиночку и без защиты, умерла окончательно. Теперь существовала одна Гала, жизнь которой будет посвящена только любви и успеху любимых мужчин.

И в ее жизни совсем не осталось места ничему прежнему, прошлому. Было только будущее – пока смутное, но обязательно успешное. Поль прав, переиначив имя с Галя на Гала. Она станет праздником для любимого, превратит в праздник его жизнь, да и свою тоже.

Обязательно станет!

Честно говоря, мое путешествие из Москвы в Париж было вовсе не таким.

Это не поездка в Швейцарию 1912 года, теперь между нами с Полем лежала война, Россию и Францию разделяла территория воюющей с нами Германии и ее союзников. То, о чем столько твердил отчим, проявилось в реальной жизни. Мне пришлось добираться морем, делая огромный крюк через Швецию и Англию.

И со мной отправилась наша горничная. Бедная Жюстина была в ужасе от мысли, что ей придется провести годы войны в далекой от ее Швейцарии Москве. Но какая Жюстина компаньонка, если мы даже путешествовали разным классом. А вот толстяк с фальшивым золотом в вагоне поезда на Санкт-Петербург был…

Вспоминать о страданиях от качки в море не хочется совсем, это мерзкая болезнь – морская, позже, когда возникла необходимость пересечь океан по пути в Америку, я больше всего боялась именно качки, но на океанском лайнере она оказалась не страшна.

Так что пусть будет поезд и навязчивый попутчик в соседнем купе.

Чтобы добраться к своему любимому Полю, я была готова перенести не только морскую болезнь, но и что-то похуже. Остановить меня могли только собственная смерть или нежелание Поля меня видеть.

Но Поль звал, а жизнь продолжалась. Жизнь больше не Леночки Дьяконовой, а Галы.

Семья Дьяконовых-Гомберг просто перестала для меня существовать. Перестала существовать сама Елена Дьяконова, я окончательно стала Галой. Пока без фамилии, но, возможно, буду мадам Грендель.

Париж в пятой жизни

Увидеть Париж и умереть!

Париж всегда праздник!

Да не был он никаким праздником, когда Гала наконец добралась до города влюбленных.

Был хмурый день, вокзальная суета, неприветливые лица, собственная усталость после долгой тяжелой дороги. Хотелось поскорей забраться в ванную и хорошенько вымыться, а потом выспаться, потому что спать на полке вагона получалось плохо.

Застегивая пальто перед выходом на перрон в Париже, Гала подумала, что отсутствие Поля скорее удача, ведь он не видел ее вот такой измотанной и грязной. Лучше встретиться, когда все будет приведено в порядок.

Но предстояла встреча с мадам Грендель, которая помнила ее по Клаваделю, встреча, от которой многое зависело. Что, если мадам не пригласит невесту сына жить в их доме? На съем жилья денег у Галы просто не было, а Поль приедет не завтра…

Гала помнила, что у них с матерью Поля есть одна точка соприкосновения, зато какая! – сам Поль. Это правильно и справедливо, это поможет ей.

Гале не пришлось играть или фальшивить, когда, едва шагнув на перрон, она бросилась к мадам Грендель с вопросом:

– Как Жежен? От него есть известия?

Мадам даже не заметила отсутствия приветствия со стороны русской девушки и не ставший лучше французский, ведь Гала затронула главную тему жизни мадам – ее сына.

– У него все в порядке, он служит санитаром в госпитале, но я все равно боюсь, – взволнованно ответила будущая свекровь.

– Мне кажется, что, будь я здесь, вдвоем мы убедили бы Поля избежать мобилизации.

И снова Гала пролила бальзам на израненную душу матери, та запричитала:

– Да-да, мне тоже так кажется.

– Все будет хорошо, я уверена, мадам Грендель, все будет хорошо. Залог тому наша с вами любовь к Полю. Она спасет его в самую тяжелую минуту.

Расчувствовавшаяся дама промокнула слезы платочком.

Разве после того мадам Грендель могла отказать в приюте русской девушке?

Возможно, она не рассчитывала, что этот приют так надолго, но, сказав первое слово, пришлось продолжать.

– А папочка по-прежнему в управлении военных пекарен, – всхлипывая, доверительно сообщила мадам Грендель.

Только привычка помалкивать удержала Галу от нелепого вопроса: кто? В следующее мгновение она уже сообразила, что будущая свекровь говорит о свекре, и что нахождение в каком-то управлении для Клемана Гренделя сродни брони от попадания на фронт.

Грендели не из тех, кто тратит все заработанное. Сказывалась крестьянская прижимистость, выходцы из крестьян и простых рабочих, даже заметно разбогатев, жили крайне скромно. Улица Орден – пристанище рабочего люда. Имея доходы Гренделя, можно было выбрать район и получше, но Гале было уже все равно, лишь бы скорее добраться до ванны и мягкой постели. Мать не зря называла ее принцессой на горошине за любовь к удобствам и комфорту.

Уже предвкушая удовольствие от горячей воды и хорошего мыла, Гала огляделась. Но то, что увидела, было далеко от привычного московского комфорта.

Узкая лестница, темный коридор, неприятный запах застарелой пищи, общая спертость воздуха… Не лучше оказалось и в самой квартире. Мелькнула даже мысль, что мадам нарочно сняла для нее такую нору, чтобы поскорей выпроводить обратно.

Да, конечно, так и есть! Мадам Грендель же писала, что договорится о комнате в пансионе. Ладно, сегодня главное принять ванну, привести себя в порядок, а завтра Гала постарается поискать жилье получше.

Но она ошиблась, именно в этом доме и жили Грендели. Мадам Грендель прошла в квартиру и жестом показала Гале:

– Вот комната Эжена, жить будете там. Потом решим, что делать дальше. Это Жермена, наша горничная. Она поможет разложить вещи и умыться.

– Благодарю, мадам.

В голове крутилась навязчивая мысль: и это Париж?! Гала прекрасно понимала, что Париж тоже разный, как Москва и Санкт-Петербург, но мириться с необходимостью пребывания в таком доме оказалось не так легко… Особенно когда выяснилось, что ванной нет и в помине, умываются в раковине на кухне, где моется и посуда тоже. Вместо ванны используется большая лохань, воду греют на печке.

От истерики спасла только сильная усталость. Жермена помогла девушке вымыться и проводила в комнату. Проваливаясь в сон, Гала услышала, как горничная сообщает мадам, что «мадемуазель великолепно сложена, фигура не то что лицо».

Проснувшись, Гала не сразу поняла, где находится. Не трясло, не качало, за окном раздавался чуть визгливый женский смех, детский плач и еще какие-то голоса. Нет, это не Трубниковская в Москве, но и не тот Париж, которого она ждала.

Стараясь не шевелиться, чтобы не выдать себя, она некоторое время размышляла.

Пока быт Гренделей не оправдал ее надежд совершенно, Гала привыкла к куда большему комфорту дома. Права ли она, что приехала, не лучше ли было добиться приезда Поля в Москву? Но что делать там французскому поэту?

А что делает в Париже, в чужом доме, чужой семье она, русская девушка, к тому же не очень радушно принятая будущими родственниками?

Нет, мадам Грендель была вежлива и предупредительна, но все равно у Галы положение незваной гостьи, даже для нее не секрет, что Клеман Грендель категорически против. Едва ли отец Поля за время ее долгого и тяжелого путешествия изменил свое мнение.

Оставалась надежда только на Поля. Его письма полны любви и ожидания встречи, но это ответы на ее письма. К тому же они не виделись два года, в таком возрасте это много, безумно много. Какой будет встреча?

Мадам Грендель сказала, что Жежену обещали предоставить короткий отпуск для свидания с невестой. Значит, она все же невеста? Жанна-Мария не могла позволить, чтобы невеста сына жила где-то в съемной комнате или пансионе, потому поселила у себя дома вопреки мнению мужа. Это хорошо и плохо одновременно.

Немного подумав, Гала решила, что плюсов больше, чем минусов. Не надо платить за жилье, такое положение надежней, есть возможность ближе познакомиться с мадам и завоевать ее сердце до возвращения мужчин с фронта… И возможность попрактиковаться во французском тоже не лишняя.

А что касается мытья в лохани вместо ванны и необходимости терпеть кухонный запах круглые сутки, то это временно. Вот вернется Поль, они поженятся, снимут отдельное жилье, в котором будут и большая ванная комната, и высокие потолки, и хорошая прислуга. В крайнем случае снимут номер в хорошем отеле.

Но чтобы получить все это, нужно дождаться Поля, а за время ожидания покорить его мать, чтобы она заступилась перед отцом.

Гала была твердо уверена, что все получится. Два года битвы за свое счастье не могли пройти даром.

Говорили, что у нее кошачьи глаза, но ведь у кошки есть замечательное качество – она умеет падать на все четыре лапы и имеет девять жизней. Гала усмехнулась: две уже прошли, даже целых четыре – до Москвы, в Москве, потом в Клаваделе, снова в Москве. Теперь начиналась пятая. Нужно было сделать все, чтобы эта оказалась успешной и счастливой.

Гала дождалась – Поля отпустили на побывку. Это означало встречу.

Она страшно волновалась, ведь письма – это одно, а реальность – совсем иное. Помня о Марине Цветаевой, которая влюблялась почти заочно, а потом без конца разочаровывалась, Гала больше всего боялась разочарования своего или Поля.

На перроне она с трудом сдерживалась, чтобы не трястись, хотя холодно не было.

От этой встречи зависело многое. Они не виделись слишком долго, чтобы не бояться. Много-много месяцев переписки и клятв в любви вовсе не означали, что любовь жива. Несмотря на эйфорию, Гала это хорошо понимала.

Поль повзрослел и без мамы рядом наверняка сильно изменился. Говорят, война вообще меняет всех до неузнаваемости. Гала понимала, что увидит совсем не того послушного восторженного мальчика, который жил в Клаваделе, но Поль мог оказаться и не тем влюбленным джентльменом, образ которого складывался по письмам.

Письма – обманчивая вещь. Что, если она, как и Марина Цветаева, просто придумала себе Поля, а он ее? Что, если этот выдуманный Поль окажется изменившимся до неузнаваемости или новая Гала в реальности не будет соответствовать его представлениям?

Неизвестно, боялся ли этого Поль, но мадам Грендель боялась.

Жанна-Мария видела волнение невесты и сына, чутьем любящей матери поняла его и волновалась тоже. Что, если не сложится, и эти двое, столько твердившие о своей любви, действительно не примут друг друга воочию? Даже если не оба, но хотя бы один окажется разочарованным?

Как тогда быть с русской? Выставить вон из дома? Но это ужасно. Навязать сыну во исполнение его обещаний? Эта мысль нравилась мадам Грендель еще меньше, единственный сын Гренделей должен быть счастлив!

И вот перрон, запах паровозного дыма, металлический грохот состава, толчея встречающих и прибывших, приветственные крики…

Как в этой толпе среди множества шинелей и одинаковых лиц даже не узнать – просто увидеть любимое? Галу охватило отчаяние, на глазах появились и готовы были пролиться ручьем слезы.

– Гала!

Поль заметил ее первым.

Худой, почти тощий, с тонкой шеей из воротника шинели, немного нелепый в тяжелой одежде и обуви, но такой родной!

– Поль!

Остановил, не позволив к себе прижаться:

– Нет-нет, на мне могут быть… вши… Госпиталь, понимаешь…

Он пытался еще что-то объяснять про мерзких насекомых, но Гала замотала головой и все же прижалась:

– Пусть… Пусть твои вши станут моими. Хоть что-то общее.

Слезы все же прорвались ручьем.

Когда подошла мадам Грендель, сын и невестка (мадам уже не сомневалась, что так) стояли, обнявшись и плача.

На вопрос, почему плачет, Гала всхлипнула:

– От счастья.

И снова залилась слезами.

Поль не был придуманным, и их любовь тоже.

Мадам Грендель тоже плакала, впрочем, слез на перроне было довольно и без их троицы.

Как все хорошее, отпуск Поля быстро закончился. Три дня счастья показались даже не часами, а минутами, мгновениями жизни.

Пожениться они не могли, ведь Поль еще не достиг совершеннолетия, и ему требовалось разрешение отца. Клеман Грендель считал женитьбу в такое время невозможной, а сами разговоры о ней неприличными – Франция воюет, Поль в армии, какая может быть семья?

Не переубедило даже присутствие в их квартире на рю Орден невесты Жежена.

Мадам Грендель просто не знала, что ей писать мужу. Конечно, она призналась, что не стала снимать комнату в пансионе для невесты Жежена, поселив ее у себя дома. И конечно, это вызвало недовольство главы семьи.

Теперь мадам приходилось всячески скрывать малейшее собственное недовольство Галой и выискивать то, за что ее следовало похвалить перед Клеманом Гренделем.

К счастью, поводы для похвалы находились.

Гала аккуратна во всем и большая любительница чистоты.

О том, что девушка избегает работы по дому, мадам умалчивала, к тому же если была необходимость, русская засучивала рукава и мыла, скребла, чистила, выносила мусор, но обычно предпочитала, чтобы эту работу выполняла Жермена.

У Галы хороший вкус, она умеет одеваться.

Будущему свекру необязательно знать, что будущая невестка только себе и посвящает все время. Она либо пишет письма Жежену, либо читает, либо ухаживает за собой. Ногти всегда вычищены и покрыты лаком, волосы вымыты и уложены, платья выглажены.

Будущая невестка словно дает понять, что окружающая жизнь не для нее, она достойна лучшей, но при этом девушка достаточно умна, чтобы не вызывать открытых нареканий и обвинений.

Деньги тратит, не задумываясь, правда, пока свои.

Если честно, свои быстро закончились, даже при полном содержании (жилье и еда) со стороны мадам Грендель, при известной щедрости мадам («Ты можешь пользоваться нашим мылом и зубным порошком, а вот эта щетка Жежена») и даже помощи («Это мое платье можно перешить на тебя, я помогу, я же портниха») Гала умудрилась израсходовать не только свои, но и деньги Поля.

Чистить зубы старой щеткой Поля или умываться простым довольно вонючим мылом она не могла, пришлось купить нежное розовое и новые щетки с порошком. И платья мадам Грендель хоть и можно использовать для переделки, но их расцветка…

Гала много ходила по магазинам, но не в бакалейные лавки («Я ничего не смыслю в покупке продуктов и наверняка ошибусь, потратив лишнее»), она подыскивала интересные вещички и пыталась ими скрасить немудреный быт дома Гренделей.

Грандиозным приобретением оказалось красное кресло, купленное в комиссионном магазине, это кресло оживило скудную обстановку комнаты Поля, но окончательно подорвало финансы самой Галы.

Семья Грендель сама находилась в нелегком финансовом положении, торговля земельными участками затихла, а глава семьи отсутствовал. Но и в такой ситуации родители ни в чем не отказывали обожаемому сыну – Жежену по-прежнему выделялись любые суммы на книги.

Это и стало отдушиной для Галы. Теперь книги приобретала и отправляла Полю она.

И однажды допустила непростительную, с точки зрения мадам Грендель, ошибку – вместо покупки очередной партии книг для Поля Гала потратила почти всю сумму на… духи. Флакон обожаемых ею «Blanc de Coty» оказался слишком притягательным. Чувствуя свою вину, Гала призналась в растрате любимому и поклялась, что даже не откроет флакон до его возвращения с фронта, что просто хотела бы встретить Поля «во всеоружии», что все для него, в том числе и умопомрачительный запах.

Боже мой! Ну почему женщина должна оправдываться за то, что желает быть красивой, ухоженной, со вкусом одетой и отменно пахнущей?! Разве это не должно быть присуще настоящей женщине? Разве обязательно выглядеть рабочей лошадью или несчастной серой рабыней, чтобы иметь репутацию достойной матроны?

А если именно достойной матроной быть не хочется, если хочется во всем быть «Галой» – праздником для любимого человека?

Конечно, Поль простил невесте такую трату, преподнеся первый урок: прояви слабость, покайся, объяснив эту слабость желанием нравиться именно ему, и будешь не только прощена, но и поощрена. Поль прислал деньги на книги из своих карманных, выразив надежду, что духи действительно дождутся его возвращения, и никто другой не вдохнет аромат его любимой женщины.

Гали подтвердила клятву, которую, конечно, не выполнила – по капельке флакон оказался наполовину опустошен, пришлось покупать новый точно такой же.

Откуда деньги?

Сдержав свое обещание рассказать Лидии о Париже, она отправила в Москву письмо. Конечно, ни слова об отсутствии у Гренделей минимальных удобств, о том, что живут в рабочем районе, о неприятии со стороны Клемана Гренделя, о необходимости рассчитывать только на подачки со стороны будущих родственников.

Зато было восхищение городом, описание радушной встречи с любимым человеком, который пока должен отдавать долг своей Родине, а еще легкое сетование на то, что скоро нечем будет платить за курсы рисования (а ведь она успешна, вот доказательство – рисунок очередного придуманного наряда в стиле а-ля рус) и, конечно, французского (обещала же отчиму).

На те и другие курсы Гала действительно ходила, хотя рисовать бросила довольно скоро, утомившись необходимостью кропотливо трудиться над классическими формами, по-французски говорила уже бегло и каждый вечер писала под диктовку мадам Грендель диктанты или переписывала целые страницы французских книг. Это помогло, русский акцент оставался еще очень долго, но это лишь придавало речи пикантную живость.

Дмитрий Ильич понял заботы падчерицы правильно, а может, поинтересовался ценами в Париже, и выслал определенную сумму на адрес Гренделей.

Следующий флакон духов Гала приобрела уже за свои средства, как и несколько винтажных туалетов, чтобы переделать их под себя.

Умение будущей невестки создавать элегантные наряды буквально из ничего, как и ее желание научиться работать иглой профессионально (но только не зарабатывать этим на жизнь!), понравилось мадам Грендель, ведь Жанна-Мария сама была прекрасной портнихой и некоторое время даже держала помощниц, помогая мужу зарабатывать деньги на содержание семьи.

Из-за этого несколько раз возникали забавные ситуации. Мадам Грендель давала Гале уроки шиться и вышивки, наставляя по поводу предпочтений парижанок, мол, если это учитывать, то заработок может существенно повыситься.

Но когда Жанна-Мария предложила Гале попытаться открыть небольшую мастерскую и помогать «нашим мужчинам», та посмотрела так, словно будущая свекровь предложила торговать телом. Мадам Грендель даже чуть смутилась:

– Но не кокоткой же становиться!

Неизвестно чем все закончилось бы, но пришли письма от Поля, в которых тот сообщал две вести – одну радостную, вторую ужасную.

По особому разрешению Поль, уже ставший к тому времени совершеннолетним и не обязанный получать разрешение отца на женитьбу, именно для этого и выбил себе увольнительную с 20 февраля 1917 года всего на три дня.

Это означало, что уже на следующий день они смогут пожениться и обвенчаться, Гала станет законной супругой Поля Гренделя, станет мадам Грендель! Эта часть битвы будет выиграна. Сопротивление Клемана Гренделя вовсе не сломлено, но ему придется считаться с законностью пребывания в их доме «этой русской» и называть ее снохой.

Первое известие вознесло Галу ввысь, теперь она не сомневалась в счастливом будущем с Полем (она не сомневалась никогда, однако теперь это счастливое будущее переходило из разряда мечтаний в реальность).

А вот второе известие было катастрофическим.

Увольнительную Полю давали перед отправкой в действующую армию, в окопы!

Поль писал, что больше не может проводить дни и месяцы в лазаретах, не имеет права болеть, когда с фронта идут машины, полные раненых, страдающих людей, он должен быть в окопах вместе со всей Францией, отсиживаться в тылу, даже будучи в форме, было бы трусостью.

Эжен-Поль Грендель решил стать настоящим солдатом и взять в руки оружие тяжелей карандаша и перевязочных материалов.

Первую весть он сообщил Гале – 21 февраля они поженятся, вторую матери.

Гала выскочила из комнаты с горящими от счастья глазами, мадам Грендель из своей в ужасе.

Обменялись письмами, чтобы понять, что же произошло. Прочтя рассуждения Поля о необходимости отправиться на передовую, Гала вдруг жестко заявила:

– Мадам Грендель, когда я стану женой Поля, у меня будет больше прав, чтобы отговорить его от такого решения.

Жанна-Мария была потрясена столь простой истиной.

– Да-да, дорогая! Мы должны отговорить Жежена, патриотом можно быть, и не умирая в окопе.

Женщины обнялись, всплакнув – Гала от счастья, мадам Грендель от избытка чувств.

Гале даже в голову не приходило, что ее обожаемый Поль может не уступить.

Они стали мужем и женой 21 февраля 1917 года, зарегистрировав свой брак и обвенчавшись. На невесте было темно-зеленое платье, шить белое загодя Гала не решилась, а спешно изготовить нечто необычное просто не успели бы. Да и в голосе мадам Грендель слышались слезы отнюдь не счастья.

Нет, мадам больше не противилась браку единственного сына, но она так боялась его отправки на передовую!

Их любимый мальчик проявил недюжинную волю и твердость, он категорически отказался даже обсуждать этот вопрос, ответив обеим женщинам, как каждой по отдельности, так и двум вместе, гранитное «нет!» в ответ на все их мольбы.

Не помог даже шантаж Галы в виде угрозы вернуться в Россию или отправиться на фронт медсестрой. Поль не воспринял эти угрозы серьезно, зато очень серьезно заявил, что желает уважать себя, когда закончится проклятая война, и прямо смотреть остальным в глаза.

Перед тем как повести Галу к алтарю, Поль серьезно поговорил с ней, признавшись в своих сексуальных «ошибках».

– Поль, о чем ты говоришь?! Какая разница, что было у тебя в прошлом? Главное, что мы будем вместе, я – одно целое с тобой, а потому все пойму и прощу. Да и прощать нечего, ты ничего не совершил, слышишь, ничего! И ничего дурного не совершишь, что бы ни делал, если это не помешает твоей любви ко мне.

Что имела в виду Гала?

Конечно, простую измену.

Мужчине на фронте (хотя Поль стал мужчиной совсем недавно в ее собственных объятиях во время первой побывки) всегда тяжело, она помнила эти разговоры еще дома, в Москве. Причем тяжело и без женщин тоже. Там рядом всегда находятся женщины, способные скрасить тяжелые ночи и тоску по дому.

Как не хотелось об этом думать, представлять доступную женщину, действительно скрашивающую жизнь Полю.

Но ничего этого тогда не произошло – слабое здоровье Поля не выдержало первого же испытания, уже через месяц он снова оказался на больничной койке. Гала помчалась к любимому – ухаживать, выхаживать, поддерживать.

У Поля отпуск по болезни – целых двадцать дней вдвоем, настоящий медовый месяц!

Клеман Грендель вернулся в Париж и предпочел бы видеть сына и сноху дома, но Гала легко убедила всех, что Полю куда полезней пить парное молоко и дышать свежим воздухом, а не кашлять в полутьме квартиры на улице Ордене.

Когда отпуск подходил к концу, Гала тайно написала мадам Гренель, что постарается снова уложить мужа на больничную койку, это куда лучше, чем сырая земля.

Так и произошло, едва успев появиться в полку, Эжен Грендель снова слег.

Бесконечные госпитали привели к переводу во вспомогательную службу, как совсем недавно Клеман Грендель, Поль теперь учитывал военные мучные запасы. Помог ли в таком определении сына в тылу сам Грендель, неизвестно, но вполне вероятно.

Гала была благодарна свекру за такую заботу, потому что наступило счастливое время. Она перебралась в Лион к мужу и делала все, чтобы его быт вне службы был максимально удобным.

Где-то далеко в России царь отрекся от престола, бушевали революционные страсти, армия разваливалась, как разваливалось все остальное. Мама все же изыскивала возможность присылать Гале пятьдесят франков в месяц на жизнь. Еще семьдесят пять добавляли Грендели. Когда Гала переехала в Лион, пришлось выделять больше, хотя бизнес Клемана Гренделя терпел убытки, война не лучшее время, чтобы выгодно заниматься перепродажей земли.

Революция на Родине, война в Европе… А они каждый вечер вдвоем в небольшой комнатке на бульваре Либерте читали друг другу стихи и мечтали о будущем – обязательно светлом и счастливом, а каком именно, неважно.

– Лишь бы ты был здоров, любимый.

Это стало единственной заботой Галы, она не уставала повторять Полю, как делала и раньше: я – это ты, ты отвечаешь за двоих, ведь без тебя меня тоже не будет.

Беременность Галы не примирила ее с родителями Поля, Клеман Грендель так и остался убежденным противником брака своего сына с «этой русской» до окончания войны и обустройства Эжена в жизни. Рождение ребенка означало, что содержать теперь придется троих, ведь Эжен хоть и служил в армии, но на фронте не был и жил практически на средства папаши.

Гала вовсе не мечтала о ребенке, но решила, что надо родить сына и обязательно назвать его Пьером. Поль мечтал о дочери, которую назовут нежным именем Сесиль.

Клеман и Жанна-Мария Грендели не мечтали ни о чем, кроме как об окончании проклятой войны.

В ноябре Клеман Грендель вернулся домой возбужденный. Поскольку хороших новостей с фронта ждать не стоило, женщины перепугались. Грендель бросил на стол газету со словами:

– В твоей России революция!

Ничего не понимая, Гала схватила газету. Заголовки кричали о том, что в Петрограде произошел переворот – власть захватили большевики.

Гала пыталась вспомнить, кто это такие, но ничего не припомнила. Император отрекся от престола еще весной, а теперь вот сбросили и какое-то Временное правительство. Почему из-за этого надо переживать?

Гала пожала плечами:

– Ну и что?

Папаша Грендель даже рассердился:

– Я понимаю, что женщинам не стоит интересоваться политикой, но со здравым смыслом дружить стоит? Большевики заключат мир с немцами и все вместе пойдут на бедную Францию. Это хоть ты понимаешь?!

Она не нашла ничего умней, как напомнить, что русские уже были в Париже, и французам это даже понравилось.

Свекор обсуждать такое возражение не стал, молча повернулся и ушел к себе в комнату, отказавшись от ужина.

Отношения испортились окончательно.

Рожать Галу отправили в деревню. Во-первых, немцы вовсю обстреливали Париж, во-вторых, в деревне сытней и воздух свежий.

Гала подозревала, что главной причиной было нежелание Клемана Гренделя присутствовать при родах.

В мае родилась маленькая Сесиль. На счастье Галы ее опекали старшие женщины Грендель, иначе она просто не справилась бы. Глядя на сморщенное личико новорожденной дочери, Гала ловила себя на том, что не испытывает к Сесиль-Антонине никаких чувств – ни материнских, ни даже простого любопытства.

Второе имя девочке дали в честь русской бабушки, это было все, чем Гала могла отблагодарить свою собственную мать.

Из-за революции, в которую перерос простой переворот, многие, в том числе и Дьяконовы-Гомберг, потеряли все, что имели. Адвокатские услуги отчима Галы вряд ли кому-то понадобились бы, а уж детские рассказы матери тем более. Родня в Томске тоже осталась ни с чем.

Подумав однажды об этом, Гала только пожала плечами: умные люди давно уехали из России, прихватив все, что можно.

На что и как жила семья, она не имела понятия, связь с Россией прервалась. Сообщила только о рождении внучки.

Несколько недель Гала честно пыталась пробудить у себя к этому орущему существу материнские чувства, кормила грудью, меняла пеленки, не высыпалась, сцеживала молоко, пеленала и купала… Конечно, все с помощью свекрови, но все равно было слишком тяжело.

От недосыпания и переутомления ее начало лихорадить и слегка поднялась температура. Мадам Грендель перепугалась страшно, вдруг у невестки снова обострение чахотки и она заразит малышку?!

От предложения кормить Сесиль коровьим молоком и держать в соседней комнате, подальше от матери, Гала не отказалась. Она уже усвоила, что слабое здоровье – прекрасный повод отказываться от всего, что тебе не хочется делать.

Сесиль переместили в комнату к бабушке, а сама Гала уехала отдыхать с Полем, которого отпустили на побывку к семье.

Где-то там за маленькой Сесиль ухаживали ее бабушка и прабабушка, а также тетя Поля, где-то еще шла война – Первая мировая и в России уже Гражданская, расстреляли бывшего императора и его семью, а Гала занималась только мужем. Эгоистично? Но ведь не собой же! Вернее, и собой тоже, но только для того, чтобы нравиться Полю, вызывать у него восхищение и чувство гордости за красивую женщину рядом.

Гала прекрасно понимала, что черты ее лица некрасивы, потому оставалось одно – быть ухоженной и уверенной в себе.

У нее маниакальное стремление ко всему лучшему, к чистоте и качеству, потому с первым пунктом проблем не было.

Уверенной в себе можно быть двояко – либо от полной глупости, либо от ума, начитанности, образованности. Никакой курс старинной французской литературы для Галы не был возможен, но она всегда старалась быть в курсе литературных новинок, много, очень много читала, предпочитая чтению только занятия любовью или сон. Даже от сна можно было отказаться ради хорошей книги.

Поль мог гордиться своей супругой – прекрасно сложенной, элегантно одетой, начитанной и безумно в него влюбленной. Он и гордился.

Война, наконец, закончилась, солдаты вернулись домой, можно было больше не бояться артиллерийских обстрелов, призыва в армию, раненых и прочего. Дела Клемана Гренделя улучшались, доходы росли, теперь контора располагалась на первом этаже, а Поль и Гала жили на четвертом. Маленькая Сесиль еще некоторое время оставалась в деревне, а потом большую часть времени проводила с бабушкой, поскольку родители то уезжали, то уходили по своим делам.

Грендели наняли шофера для поездок и кухарку, чтобы стол был более изысканным, теперь они могли себе это позволить. Жизнь налаживалась и становилась обеспеченной весьма.

Семья Дьяконовых-Гомберг тоже приходила в себя, Дмитрий Ильич нашел свое место, он оказался опытным адвокатом и сумел устроиться, никуда переезжать родные не собирались. Гале было все равно, ее заботил только муж, который продолжал болеть.

Спокойная беспокойная жизнь

У них началась спокойная жизнь.

В небольшой комнате, арендованной Гренделями для Поля и Галы на четвертом этаже того же дома, было неудобно маленькой Сесиль, и девочка большую часть суток проводила у бабушки. Мадам Грендель была рада, ведь после женитьбы сына чувствовала себя не очень-то нужной.

Все чаще Сесиль оставалась там на ночь и, конечно, днем, когда папа уходил на службу в контору, а мама на прогулку по магазинам или просто читала, удобно расположившись в кровати после обеда.

Галу часто упрекали (и упрекают) в плохом отношении к дочери.

Оно не плохое – никакое.

У Галы уже был один большой и требующий постоянного внимания ребенок – Поль, а как известно, матери не умеют делить свое внимание поровну, как бы ни старались. Все внимание Галы было безраздельно отдано мужу, потому она с легкостью перепоручила дочь свекрови (к тройному удовольствию).

Странно, что я пишу такие вещи вместо того, чтобы оправдываться?

Но почему все должны быть одинаковыми, плодить детей и испытывать к ним материнские чувства?

Мне не раз обещали, что в ответ я не получу дочерней поддержки от дочери. Но никто не поинтересовался, нужна ли она мне.

Я плохая мать?

А почему я должна быть хорошей?

И почему признавать это – преступление?

Хватит мерить всех по одним меркам. Я прекрасная мать своим мужьям – и первому, и второму. Этого вполне достаточно, они ГЕНИИ и тем ценны. А мою дочь воспитала ее бабушка.

Разве лучше, если бы я вытирала нос, водила за ручку и баюкала Сесиль вместо того, чтобы заботиться о Поле, а потом о Сальвадоре? Разве человечество больше выиграло бы, посвяти я себя домашнему хозяйству и дочери, но при этом не поддержи Элюара или Дали?

«Кукушка! Родила и подбросила ребенка бабушке!»

Сколько раз я слышала такие слова в свой адрес.

Забывают об одном: кукушка – птица особенная, только она уничтожает каких-то там жучков, с которыми остальные бороться неспособны. А жучки эти для кукушат вредны, потому у кукушки выбор невелик – либо кормить своих птенцов другими жучками, либо поручить кукушат чужим птицам, а себя посвятить тому, чего не могут делать остальные.

Так виновата ли кукушка в том, что подбрасывает яйца в чужие гнезда?

Я кукушка и тем горжусь.

Не поручи я дочь заботам бабушки, творчество Элюара дальше тоненьких книжечек, изданных на собственные средства, могло не пойти. И уж конечно, не было бы Сальвадора Дали, сюрреалиста Дали, его семья либо вынудила бы Сальвадора писать «как все», либо отправила бы в психиатрическую лечебницу.

Но об этом позже…

Итак, у Галы был любимый муж, был домашний уголок, где супруга можно ждать с работы, было вполне приличное материальное обеспечение, забота свекрови и прислуги, дочь, порученная заботам бабушки.

Французы, как и русские, различают любовь и секс. Одно необязательно сопутствует другому. У Галы и Поля любовь и занятия любовью были единым целым.

Заниматься сексом, чтобы потом, обессилев, читать друг другу стихи или делиться впечатлениями о прочитанной книге… Это ли не чудо? Многие ли семейные пары могут таким похвастать?

Гала, как и Поль, всегда любила читать. В Париже она делала это еще и под предлогом совершенствования своего французского. Но теперь книги занимали все свободное пространство, книги приносил Поль, Гала предпочитала тратить деньги на создание элегантных нарядов.

Она быстро поняла, что станет для мужа неинтересной, если не будет с ним на одном интеллектуальном уровне. Добиться такого можно, только постоянно читая.

Это тоже повод быть недовольной дочерью – у Сесиль не было такой тяги к книге. Позже она пыталась объяснить это тем, что родители не воспитали, но и нас с Полем вовсе не понуждали к чтению, однако мы сами к нему тянулись.

Негодная отговорка, просто Сесиль удалась в Гренделей, для которых чтение не представляло интереса.

Утром Поль спешил в контору к отцу (честно говоря, не очень-то спешил, просто был обязан там появляться), чтобы заняться «делом». Это дело состояло в… придумывании названий новым улицам и кварталам, землю под которые продавал Грендель-старший. На большее поэт Элюар был в бизнесе не способен.

За такое участие в бизнесе папаша Грендель платил сыну неплохие деньги, кроме того, все расходы по дому на обе семьи тоже ложились на Гренделей. Свою зарплату Поль тратил на книги, себя и жену. Вернее, Галу, книги и себя, так верней.

У Галы теперь было если не все, то многое из желаемого – любвеобильный любимый муж, спокойная жизнь в достатке и возможность не перетруждать себя ничем. Грендели не забывали об их с Полем слабом здоровье, а потому не перегружали ничем.

Домашняя работа вызывает мигрень? Справимся без тебя.

Трудно гулять с дочкой? Погуляем сами.

Слабость и сонливость?

Отдохни, тебе нужно больше отдыхать.

Дорогая и бесполезная безделушка…

Это Галу вполне устраивало… некоторое время.

Отдыхала, читала, ждала возвращения мужа.

Все прекрасно и… скучно!

Оказалось, что спокойная беззаботная жизнь неимоверно скучна. Одиночество с книжкой в руке приятно только в определенных дозах.

Еще хуже стало, когда Поль связался с дадаистами.

Дада – новое течение в искусстве и жизни, все отрицающее, на все плюющее, все подвергающее разрушению. Отрицание ради отрицания.

«Дада» – так французы называют детскую лошадку-качалку. Никакого смысла в том, что течению дали такое название, нет, но дадаисты и не гнались за смыслом, совсем наоборот. Дадаизм зародился среди тех, кто прошел войну, видел бесполезную гибель товарищей, кто желал разрушить этот мир, чтобы кошмар не повторился.

Поль никогда разрушителем не был, это не его характер, но разочарованным в бессмысленности жизни был. А еще, думаю, ему очень хотелось почувствовать себя бунтарем, послушный маменькин сынок страстно желал свободы хотя бы в выражении своих чувств.

Много лет мадам Грендель диктовала своему «малышу» правила поведения, даже женившись и обзаведясь дочерью, он не стал свободным, на работе и дома его окружала все та же рутина. В Гале Поль нашел родственную душу, ее больше всего пугала перспектива превратиться в новую мадам Грендель.

Но к открытому бунту против семьи оба были не готовы, для этого требовалось бы с этой семьей порвать (что позже случилось с Дали). Разрыв с семьей означал бы необходимость самим зарабатывать на жизнь, а значит, все ту же работу и нудный быт.

Пока оба пытались освободиться от давления материального, от него не отрекаясь.

Иногда я задумывалась, что было бы, порви мы с семьей Гренделей окончательно.

Клеман Грендель был достаточно состоятельным уже тогда, чтобы обеспечивать наши невеликие прихоти, сами мы с Полем заработать не смогли бы, Элюар не Дали, да и я не была такой, какой стала с Сальвадором.

Подспудно чувствуя, что одной любовью сыт не будешь, мы терпели диктат Гренделей, который особенным диктатом и не был. Мадам и мсье по-прежнему обожали своего слабого здоровьем сына, содержали его и его супругу, воспитывали внучку и надеялись, что все как-то само собой образуется.

Это «образуется» означало, что Жежен станет хорошим помощником отцу, я – хорошей матерью и добропорядочной хозяйкой дома, мы будем зарабатывать и экономить, чтобы накопить на собственную безбедную старость и обеспечить будущее Сесиль – все то, чего я боялась больше всего.

Я страшно боялась, что жизненная программа Гренделей может затянуть, понятие «долг прежде всего» одержать верх.

В одном мы с мсье Гренделем были схожи, для него ценности располагались в таком порядке: мой малыш (то есть Жежен), я и моя семья, все остальные не в счет. Для меня тоже на первом месте был Поль, потом я, но мы и составляли эту самую семью.

И эта самая семья существовать пока без Гренделей не могла.

Я мечтала вырваться из тесного кружка обыденности и семьи, но как?

Поль тоже мечтал и попытался.

Стремление к бунту без бунта привело Поля к дадаистам.

Где-то там, на востоке, бунтовали по-настоящему, в России произошла революция, и обратного пути уже явно не было. Гала не понимала, что именно происходило на родине, но и не желала разбираться. Бунт – это всегда ужасно, опасно и непредсказуемо.

Но бунт бунту рознь, в Париже тоже бунтовали… против правил приличий.

Дадаисты устраивали выставки и представления, на которых плевались, говорили гадости, оскорбляли посетителей, читали бессмысленные стихи, демонстрировали бессмысленные картины.

Во всем в жизни есть смысл, даже в бессмыслице, потому что бессмыслица ведь такова только в точке зрения здравого смысла.

Для Поля дадаисты словно порыв свежего воздуха. Он стал ходить на встречи, читать там свои стихи и сочинять новые в стиле дада. Элюар так и не стал настоящим дадаистом, кажется, даже не понял сути, для этого он слишком любил настоящую поэзию.

Гала почувствовала угрозу – муж отдалялся, конечно, он рассказывал о новых друзьях, о том, как проходили встречи, что говорилось и делалось, но это было слабое отражение. Гала почувствовала, что должна быть рядом с Полем, если не хочет потерять его.

Само отрицание ради отрицания ее интересовало мало, но допустить, чтобы Поля увели друзья, а она осталась в тесном мирке Гренделей, было нельзя.

Дадаисты считали себя мужской компанией, куда женщины не допускались, то есть запрета не было, но энтузиазма от присутствия тоже.

Женщины болтливы.

Женщины неспособны постигнуть суть дада.

Женщины озабочены только своими глупыми домашними делами.

Если они вырываются за пределы домашнего круга, то становятся эмансипе в худшем виде.

Женщины… это женщины!

Все, кроме последнего, Гала была готова опровергнуть.

Она всегда была молчаливой, суть дада постигла довольно быстро, хотя и об этом предпочитала молчать, никакими домашними делами озабочена не была, но и эмансипе не стала.

Гале удалось нащупать золотую середину, оставив из домашних забот только заботу о муже, и при этом вне дома, не став настоящей суфражисткой. И мадам Грендель, и суфражистки были для Галы одинаково неприемлемы. Удержавшись посередине, она сумела стать необыкновенной.

Мужское сообщество дада терпеть не могло Галу, но это ее мало волновало. Они просто боялись ее взгляда, ее молчания и ее необычности даже на фоне собственных отличий от остальных.

Полю нравилось, что жена столь необычна, он с удовольствием стал брать Галу на заседания. Неприятие компании дада Галу не смущало, для нее оставался главным Поль. Интуитивно чувствуя, что должна быть рядом со своим любимым мужчиной, Гала также чувствовала, что не должна уподобляться мадам Грендель, то есть не должна ни в чем ограничивать Поля.

Это оказалось не так-то просто.

Поль твердил, что для него существует только одна женщина – его Гала, и это было прекрасно.

Все изменилось, когда дадаисты Парижа расширили свой круг, сначала связавшись с Тцарой – румыном, объявившим себя отцом-основателем дадаизма. Тристана Тцару долго заманивали в Париж, а когда он наконец приехал, у дадистов началась новая жизнь.

Гала не сразу почувствовала угрозу.

Все начиналось прекрасно. Им с Полем очень нравился подход дадаизма к жизни – быть беззаботными, избегать любой обязательности, сторониться людей серьезных, скучных, быть поэтом, жить играючи… Кто будет обеспечивать эту жизнь-игру, конечно, не задумывались.

В среде дадаистов у Галы появились соперницы. Пока Поль не интересовался другими женщинами, но Гала невольно чувствовала себя неуютно рядом с некоторыми подругами дадаистов. Если в тесный мужской круг ее почти не допускали, то когда круг расширился и в него проникли другие женщины, стало только хуже.

Эти другие имели и умели то, чего не умела сама Гала и чего, возможно, не хватало в ней Полю.

Гала старательно делала вид, что не замечает особенностей женщин Анри Бретона – абсолютной свободы Жоржины или критического, цепкого ума Симоны. А еще легкого очарования Дениз. В самом существовании этих двух – Симоны и Дениз – Гала почувствовала настоящую опасность. Поль смотрел на Дениз влюбленными глазами, а об умении Симоны мыслить строго логически, о ее образованности, умении вести беседу с поистине мужской логикой вообще отзывался с восторгом:

– Представляешь, она объявила Бретону, что не дадаистка!

Хотелось спросить, что же в этом необычного, но Гала вдруг осознала, что сама бы вот так не смогла, поскольку подобное заявление из ее собственных уст означало изгнание из общества. А вот Симоне Бретон простил, они стали любовниками.

Гала была способна бросить вызов семье, обществу, но только чтобы заполучить любимого человека, от которого полностью зависела. Но просто бросать вызов или противопоставлять себя она не могла.

Я поняла это много позже.

Мне был нужен один-единственный мужчина, это оказалось моей границей, моим подобием мадам Грендель. Если другие ограничивали себя домом, семьей и бытом, то я Полем.

С первого дня я подчинила любимому человеку не только свои чувства, но и мышление. Толкая Поля вперед, я шла шаг в шаг следом, я поддерживала, настаивала, но вел он.

Нутром чувствовала, что так нельзя, что стоит Полю разлюбить или хотя бы изменить, и вся моя жизнь полетит к черту, но поделать с собой ничего не могла. Мне был нужен один-единственный мужчина. Даже если бы это не был Поль.

Дадаисты проповедовали свободу во всем, в том числе и от брачных уз. Брак – это оковы, кандалы, это скучно. К чему подчиняться?

Вот с этим Гала согласиться не могла. Их с Полем брак должен быть прочным, любое увлечение мужа другой женщиной грозит бедой.

О возможности собственной измены Гала даже не помышляла.

Когда в воздухе просто запахло угрозой измены (Поль увлекся Дениз, как и остальные участники их общества), Гала постаралась увезти мужа подальше от опасности. Это было нетрудно, они просто уехали отдыхать.

Отдых привел их к Максу Эрнсту.

Вернее, с Максом и его более чем странным творчеством дадаисты познакомились раньше, еще в Париже.

Он был бош, то есть немец, к тому же участвовавший в войне (позже Поль и Макс выяснили, что во время недолгого пребывания Поля на фронте невольно оказались по разные стороны, то есть буквально могли убить друг друга!). Париж уже не первый год жил мирно, но бошей терпеть не мог.

Но дадаисты решили устроить выставку дадаиста-боша.

Такой плевок и скандал!

В мае 1921 года Париж познакомился с новым скандальным художником.

Галы с Полем в Париже не было, потому они услышали о невероятном успехе (то есть скандале) от друзей.

Это был дадаизм в высшем проявлении, Макс Эрнст отрицал все, в том числе и живопись. На выставку он прислал свои коллажи – подобие почтовых открыток, на которые наклеены вырезки из старых журналов, газет, книг, учебников вплоть до словарей, и все это снабжено бессмысленными надписями.

Не будь знакомства Элюаров с Максом Эрнстом, неизвестно, как позже Гала восприняла бы живопись Дали. Но все случилось, как случилось.

Выставка дадаистов вызвала страшный скандал, посетители плевались и ругались, даже требовали назад заплаченные за вход деньги, хотя их предупреждали, что это нечто непривычное. Программа выставки гласила: в 22 часа – кенгуру, в 22.30 – высокая частота, 23.00 – раздача сюрпризов, 23.30 – интимные отношения.

Что за кенгуру или частота, не объяснялось.

Возможно, посетителей больше привлекла последняя часть, но то, что они увидели, ошарашило. Дадаисты встречали их воплями, беззастенчивыми приставаниями и безобразными комментариями, балаганный фарс превзошел все ожидания (или опасения).

Немногие дождались обещанных интимных отношений, большинство ограничилось бы созерцанием собственно коллажей Эрнста, если бы им дали такую возможность. Нет, коллажи никуда не делись, их внимательно разглядывали, кто снисходительно улыбаясь, мол, шутник этот автор, кто откровенно ругая – Эрнст не художник, наклеивать вырезки на картон может любой ребенок, кто возмущаясь.

Но сюрпризом оказалось отключение света и прочие фокусы, а также объявление Тристана Тцара, что он подсыпал в один из стаканов большую дозу слабительного.

Главное, к чему привела выставка для самого Макса Эрнста, – всеобщее убеждение, что он совсем не художник и ни на что не способен. Удивить дурацкими подписями и криво наклеенными вырезками Париж невозможно.

А еще результатом выставки оказался развал сообщества дадаистов. Часть горячо поддержала выставленные «шедевры» и устроенный балаган, другая посчитала, что приглашение боша и праздник в честь его творений – явная глупость.

Самого Эрнста на выставке не было (может, и хорошо, он мог оказаться пострадавшим), его не выпускали из страны после ареста. Арест тоже был связан со скандальным мероприятием, но дома, в Германии.

Эрнст и его супруга Роза-Лу пригласили согласных с художником дадаистов вместе отдохнуть в Тироле. Поль, пропустивший все интересное в Париже, решил, что им с Галой стоит поехать. Но пока они раздумывали, собравшаяся там компания разъехалась.

Закончилось все тем, что супруги Элюар отправились в гости к Максу Эрнсту в Кельн.

Закончилось, чтобы начать новый этап в жизни всех троих, приведший к развалу семьи Элюаров, семьи Эрнстов и вообще краху всего, что создавалось долгие годы. Этот развал получился долгим, к тому же чтобы появилось новое, должно умереть (или рухнуть) старое.

Жизнь втроем, или моральное предательство

Макс Эрнст был меньше всего похож на солидного художника, скорее на теннисиста или миллионера-яхтсмена. Голубоглазый блондин умел наслаждаться жизнью, он не считал живопись, как и все остальное искусство, трудом, но лишь игрой, развлечением.

Это то, к чему так рвался Поль, – легкость жизни, умение не тащить груз обязанностей и ответственности, а лететь по ней на крыльях.

Эрнст был женат на такой же светлой, голубоглазой немке Луизе – Лу или Розе-Лу, как звали ее друзья. У них был очаровательный сынишка Джимми. Лу зарабатывала деньги, трудясь в каком-то музее, и получала от отца неплохое содержание. Макс жил на средства жены, занимаясь созданием своих шедевров, которые никто не покупал и которыми был забит их дом. Со своей собственной семьей он порвал из-за их неприятия идей дадаизма. Родители Лу тоже терпеть его не могли, но были не в состоянии отказать любимой дочери в содержании. Этого семье хватало.

Поль буквально влюбился в Макса и его творчество с первого момента. В мастерской нового приятеля они не увидели коллажей, там была настоящая живопись, похожую Гала потом увидела на полотнах Дали.

Эрнст нигде не учился, лишь наблюдал за тем, как рисует его отец, тоже вовсе не художник, который писал сверхреалистичные картины. Но Максу реализм был противен, и он создавал нечто, выловленное из закоулков своей памяти, своих видений.

Поль купил у него картину, которая стала основой будущей коллекции сюрреалистов. Все десять дней, проведенных вместе, Макс и Поль были неразлучны. Если не отправлялись никуда с женами, то вместе сочиняли стихи, подписи к картинам Эрнста или выбирали рисунки для иллюстраций нового сборника стихов Элюара.

Впервые Гала почувствовала сильный укол ревности.

Это было странное чувство – мужа уводил от нее друг, а не подруга. Нет, они не стали любовниками, Поль и Эрнст не были бисексуалами, но они стали духовными братьями. Впервые за много лет Поль обходился без Галы, без ее мнения и поддержки – у него был Макс. Наступил момент, когда Гала вдруг почувствовала себя даже лишней.

Супругу Макса Розу-Лу единение мужа с новым приятелем вовсе не волновало. Хотя такое едва ли бывало раньше, она продолжала безмятежное существование. Но это только сначала.

Гала давно не встречала столь непохожую на себя женщину, они совершенно разные. Лу – послушная супруга, интересовавшаяся только созданием уютного дома для своего мужа и своего сына. Внешне очень похожая на своего Эрнста, Роза-Лу мягкотелая, скромная и всегда готова уступить. Только вот кому?

Она отстояла перед родными свое право жить с Максом и на их средства, но не смогла отстоять самого Макса перед новым другом. Эрнст стремительно отдалялся от супруги, все больше очаровываясь Элюарами – сначала Полем, а потом и Галой.

Дело в том, что Гала вовсе не собиралась отходить в сторону и скромно сидеть, обсуждая с Розой-Лу семейные проблемы. Как и в Париже, ее тянуло в мужскую компанию, Гала не желала отдавать Поля даже Максу Эрнсту!

В результате уже через пару дней компания разделилась на две неравные части – Лу оставалась с сынишкой, а Макс уходил с Элюарами.

Гала быстро показала Максу, что она не Лу, что она настоящая дадаистка, хотя и не похожа на Симону, жену Бретона. Гала чувствовала себя в ударе, на фоне мягкой Лу выглядеть женщиной-загадкой, женщиной-дада было довольно легко, это не остроумная, острая на язык Симона.

Закончилось все тройной симпатией – Макс, Поль и Гала были практически влюблены друг в друга. Пока это чувство Элюаров к Эрнсту носило еще дружеский характер.

Наверное, когда Элюары уехали, Роза-Лу вздохнула свободно, но Галу это нимало не волновало. На время она тоже забыла Макса.

Потом последовала книга, выпущенная Полем и Максом совместно, новая встреча в Кельне и примечательные каникулы в Имсте.

Вот там все и закрутилось.

Если до того их связывала просто взаимная дружба и симпатия, то в Имсте, где собрались дадаисты, Элюары и Эрнсты, Поль вдруг признался жене, что любит Макса больше, чем ее саму! Намного больше.

Услышать такое после стольких лет, посвященных исключительно Полю… Гала показала, что она тоже дадаистка, усмехнулась:

– Я тоже, Поль.

Теперь обратного пути просто не было, симпатия к Максу, легкая влюбленность в его умение радоваться жизни просто обязана перерасти в серьезный флирт и даже связь.

Сначала играла, пытаясь заставить мужа хоть немного ревновать. Не получилось, Поль понимал «тягу» жены к названому брату и даже поддерживал. Постепенно Гала увлеклась по-настоящему, проводила все больше времени вдвоем с Эрнстом, беседуя обо всем на свете, даже о Поле.

И все же эта любовь осталась бы платонической, не веди себя так странно Элюар. Гала и окружающие могли ожидать чего угодно – обиды, взрыва негодования, поспешного отъезда Поля, но только не его полного согласия с чувствами жены и названого брата и даже поощрения. Поль не обиделся, казалось, он даже доволен тем, что Гала выбрала Эрнста, а тот ее.

Тристан Тцара, который терпеть не мог Галу с момента знакомства, во всем обвинил именно ее, мол, разыгрывает страсти «по Достоевскому». Гала пожала плечами:

– Нужно по Шекспиру? Убить кого-то или броситься в море самой?

Хотелось добавить:

– Не дождетесь.

Хотя Тцара был прав, для Галы это действительно был Достоевский и Шекспир, вместе взятые. Как мог муж спокойно относиться к флирту любимой жены с другим, пусть даже братом по духу? Гала даже заподозрила, что Поль подталкивает ее к Максу намеренно, чтобы избавиться. Нашел другую?

Но нет, Поль твердил, что любит ее, правда, и Макса тоже любит, и рад, что им хорошо вместе.

Кажется, идеи свободы дадаистов слишком глубоко укоренились в его разуме.

Гала просто не знала, что делать, впервые в жизни она не могла выбрать, впервые была столь нерешительна. Она умела только подталкивать Поля, да и других к нужным ей решениям, но не умела принимать их сама.

Вот если бы все решил тот или другой мужчина!

Однажды мелькнула ужасная мысль: что будет, если победит братская дружба и оба от нее откажутся?

Гала принялась очаровывать Эрнста. Они действительно подолгу гуляли, выбирая укромные, уединенные места. Что при этом чувствовала Роза-Лу, Галу волновало мало, со своими проблемами разобраться бы.

Остальных дадаистов, несмотря на всю их фальшивую свободу действий и отношений, создавшаяся ситуация просто шокировала. Виноватой, конечно, считали Галу. Путана! – вердикт Тцара.

Гала в долгу не осталась, но не стала устраивать скандал, улучив момент, когда с Тцарой удалось поговорить наедине, высказала все, что думала о его фальши:

– Почему вы не были против, когда Бретон жил с замужней Жоржиной Дюбрей, пока та из ревности не спалила его квартиру? Почему не протестовали, когда Дениз очаровывала всех и спала со всеми, с кем удавалось? Почему вас не беспокоил моральный облик Симоны, но так волнует мой? Если Поль не против, то какое вам дело?! Где же ваша хваленая свобода выбора и действий?

Тцара остался при своем мнении, но это Галу уже не заботило совсем. Беспокоила только необходимость выбора.

Она давно и преданно любила Поля, была готова признать его единственным мужчиной, если бы он объявил ее единственной женщиной. Но этого-то и не было!

Нет, у Поля не появилась другая, он даже не смотрел в сторону Розы-Лу, которая была бы не против «отомстить» мужу его же способом, но Поль признавал, что делится между Галой и Максом.

Поль делился! Его сердце рвалось пополам между Галой, которая сделала из застенчивого Жежена Гренделя известного поэта Поля Элюара, и пока безвестным (не считать же скандальную известность среди дадаистов) художником Максом Эрнстом.

Гала чувствовала, что почти десять лет борьбы за Поля идут прахом. Она сумела отбить его у семьи, но теряет из-за обаяния Эрнста.

Поль был готов делиться с новым братом даже своей женой. Это говорило только об одном: не столь уж Гала ему дорога. Самым дорогим не делятся, она не смогла бы.

Тцара кричал, что Гала своим русским характером испортила им весь отдых, на вопрос, чем именно ему мешают их отношения, ответил, что мешает она сама.

– Так уезжай! Выбери другое место отдыха для своей драгоценной туши и тупой головы! Твое свиное рыло надоело мне не меньше твоего занудства!

Хорошо, что Тристан не понимал по-русски, но он и без перевода понял отменные ругательства, которыми Гала, уже не стесняясь, сопроводила эту тираду.

И все же безумие могло закончиться вместе с окончанием отдыха. Они бы просто разъехались в разные страны и только переписывались. Гала помнила, какими были письма ее и Поля после Клаваделя, и прекрасно понимала, что с Максом этого не будет. А до следующей встречи можно остыть, разобраться в отношениях с мужем и окончательно отдалить его от надоевших дадаистов.

Зря Тцара обвинял Галу в излишнем трагизме по отношению к ситуации, куда трагичней воспринимал все Поль, но воспринимал на свой лад. Если за год до того Полю и Максу было достаточно переписываться, то теперь Элюар решил, что без присутствия нового брата жить не может.

Но Максу Эрнсту запрещен выезд за границу Германии. А он так мечтал побывать в Париже…

Они разъехались в разные стороны – Элюары в Париж, а Эрнст в Кельн, но только чтобы проводить домой Розу-Лу и отправиться во Францию по фальшивому паспорту Элюара. Поль заявил об утере паспорта и получил новый в консульстве, а свой, якобы потерянный, отдал Эрнсту.

Путешествовать под чужим именем и с чужим паспортом после войны было хотя и возможно, но очень опасно. Мечущаяся в нерешительности Гала временами даже мечтала, чтобы Макс попался и был посажен под арест. Тогда все разрешилось бы само собой – Поля наказали бы тоже, запретив на несколько лет выезд за пределы Франции.

Но все прошло гладко, немного погодя Элюары встречали своего друга-брата в Париже. Где он будет жить? Конечно, у них, ведь Элюары больше не делят жилье с Гренделями, Клеману Гренделю надоели дадаистские ужимки сына, и он согласился на аренду для супругов небольшого домика с садиком в северном предместье.

О чем думал и на что рассчитывал Поль, отдавая другу свой паспорт и приглашая его в свой дом? Несомненно, на то, что и Гала, и Макс будут любить его, Поля Элюара. Только вот как любить – не знал и сам.

Эрнст приехал, поселился и некоторое время жил безвыездно, поскольку не имел документов (не пользоваться же «утерянным» паспортом Поля рядом с ним самим). Появляясь в Париже без документов, он рисковал быть обвиненным в шпионаже и посаженным уже не на пару суток, немецких шпионов в Париже никогда не жаловали.

Друзья подсуетились и выправили ему документы на чужое имя, потом нашли работу и заказы. Картины Макса понемногу стали продаваться, и хотя этого хватило бы на скромную жизнь в одиночку, Эрнст не спешил съезжать из гостеприимного дома Элюаров.

Началась жизнь втроем. Какая? Да какая только возможна! Глупо думать, что, оставаясь на целый день с красивым мужчиной, влюбленным в нее, Гала могла не нарушить клятву супружеской верности. Нарушал ли эту клятвы Поль? Конечно, он нередко оставался в Париже на ночь, проводил время в кабаках и у шлюх.

Жалел ли о своей дружбе и приглашении Макса в их семью?

Удивительно, но не жалел. Поль не раз уверял и Галу, и Макса, что готов делиться с ними всем, в том числе и друг другом.

Некоторое время Гала была в ужасе от такого положения дел, и непонятно, что именно терзало ее больше – возможность принадлежать сразу двум мужчинам или необходимость выбора между ними. Но выбирать не пришлось.

За Максом приехала Роза-Лу с сыном, однако убедить блудного мужа вернуться в семью не удалось. Роза-Лу вернулась в Кельн, Макс остался.

Почувствовав неладное, забеспокоились Грендели. Почему в доме Поля и Галы живет другой? Клеман Грендель нашел свой выход – он купил сыну небольшой дом на большом участке с хорошим садом неподалеку от собственного в Обоне. Родители надеялись, что в новый дом, где были только комнаты для супругов и для Сесиль, не переедет Макс Эрнст.

Клеман Грендель рассчитал все, вплоть до количества комнат и того, что из Обоне просто так в Париж не приедешь, а возить Эрнста на своей машине он не намерен.

Не ожидал только упрямого желания сына видеть своего названного брата рядом.

Поль немедленно распорядился снести перегородки на самом верху, в получердачном помещении, чтобы превратить его в мастерскую художника. Грендели были в ужасе, но поправить ничего не могли.

Сумасшедший дом

Сумасшедший дом – это не только психиатрическая лечебница, но симпатичный особнячок с черепичной крышей в саду из каштановых деревьев и множества розовых кустов. Особнячок становится сумасшедшим, если в нем селится сумасшедший художник.

Много лет живя бок о бок с Дали, Гала научилась тому, что сумасшествие – это вполне обычное состояние для большинства людей, только есть те, кто этого состояния боится, и те, кто его приветствует. Дали и Макс Эрнст из вторых. Но если Дали старался и выглядеть таковым, то Эрнст, напротив, производил прекрасное впечатление на всех, кто не видел его картины.

Голубоглазый красавец, обаятельный, умеющий вести беседу, чуть лукавый и всегда веселый Макс писал только монстров. Таковым у него выходило все – от людей до цветов и ягод. Эрнст писал страх и только страх. Почему – в этом смог бы разобраться только Фрейд, что-то в детские годы Макса повлияло на его психику, но дружелюбный, милый, очаровательный молодой человек (Макс Эрнст выглядел куда моложе собственного возраста), стоило ему взять кисти в руки, превращался в вестника апокалипсиса, художника безумия.

– От его картин хочется бежать сломя голову! – таким был вердикт даже Бретона, которого удивить трудно.

Вот этот сумасшедший художник поселился на вилле в Обоне, чтобы там же и творить.

Где поселился? Не в мастерской. Если уж делиться, то всем – Поль решил, что будет проще поселить Макса прямо в супружеской спальне! Полю словно мало оказалось понимания того, чем занимаются Гала и Макс в его отсутствие, понадобилось, чтобы это делали прямо на его глазах.

Жить втроем, так жить втроем!

Осознав, что муж приверженец особой формы извращения – морального, Гала пришла в настоящий ужас. Поль получал удовольствие от собственных страданий, видя, как его жена и его друг занимаются любовью рядом с ним в его постели. Позже он твердил, что это его возбуждает. Наверное, возбуждало, но было настолько ненормальным, что заставляло плакать даже Галу. Правда, она старалась делать это в отсутствие мужа и любовника.

В паре с Полем Гала всегда была в сексе ведущей, Поль ведомым. Это вызывало у него вопросы еще в первые месяцы близости, казалось, что Гала слишком умелая, опытная, слишком горячая. Однажды в письме с фронта Поль даже открыто поинтересовался, как много у Галы было мужчин, где она научилась всему, что умеет.

Гале пришлось убеждать жениха, а после и мужа, что если она любит, то все, что позволяет себе с любимым человеком, правильно, не оскорбительно и свидетельствует не о распущенности, а о сильном чувстве.

«Ты можешь сколько угодно оскорблять меня, но не мою любовь к тебе. Я люблю и потому права!»

Неизвестно, убедили ли такие строки Поля, но ведомым он так и остался. Это Поль научился писать «целую тебя везде», позаимствовав выражение у Галы.

Макс же был ведущим, а потому ситуация непривычна ни для Поля, ни для Галы. С Максом она познала новые, необычные ощущения. Познал и Поль, наблюдавший за их любовными играми.

Что понял муж, глядя, как любовник обращается с его женой?

Однажды, когда Макс уехал в Париж, а Поль в очередной раз болел, Гала попыталась выяснить:

– Тебе нравится такая жизнь?

– Лишь бы она нравилась вам.

– И ты готов терпеть?

– Что терпеть, Гала? Ты – моя любимая женщина, Макс – мой любимый брат, которого у меня никогда не было. Я рад, что вам хорошо вместе.

– Неужели ты ничуть не ревнуешь?

– Кого к кому? Было хуже, когда вы оставались одни, а я уезжал. Неведение хуже всего, теперь я знаю, как это выглядит…

– Поль, прекрати! Если я больше не нужна тебе, так и скажи. Прогони нас с Максом или одну меня, оставив Макса здесь, но только не терпи вот такое положение!

– Я подумаю…

Почему она еще тогда, когда он в самом начале совместной жизни каялся в своих ошибках, предпочла оправдать их и ему же заявить, что он ничего дурного не совершил?

Почему решила, что рядом с ней не будет ничего подобного?

Откуда эта уверенность, что человека можно изменить, переделать своей любовью?

Она не Марина Цветаева, влюблявшаяся по уши в придуманных людей и без конца разочаровывавшаяся в своих выдумках. Гала не придумывала Поля, она всего лишь помогла ему забыть все прежнее, все прошлое, как перечеркнула и забыла сама.

Но ей нечего было перечеркивать и забывать, кроме семьи, а вот ему было что.

Почему же она решила, что это прошлое не вмешается в их жизнь снова, не изуродует отношения, что странный опыт не даст о себе знать?

Поль был готов жить втроем, наблюдая, как его любимая женщина занимается любовью с его другом, а потом занимать его место? Как же Гала давно не поняла, что у Поля давно зрело это желание – трое в одной постели?! Он даже подталкивал жену к такому, когда праздновали его двадцатипятилетие в Тунисе. Дома это было невозможно, ведь они жили с Гренделями, а потом в их жизни появился Макс…

Сексуальный опыт, приобретенный на войне, оказался слишком ярким, чтобы не тянуло испытать его еще и еще раз.

Была ли к этому готова она сама? Гала не могла понять, хотя чувствовала себя отвратительно. Не потому, что от них отвернулись все – когда троица появлялась среди друзей дада, повисало молчание, их обсуждали и осуждали. Только мягкотелость Розы-Лу не позволила ей заявить, что муж живет под чужим именем, но все понимали, как осуждает Галу, Поля и, конечно, Макса его жена.

Гала никогда не боялась чужого мнения, и на сей раз ее куда больше тревожила неопределенность положения.

Художник не просто поселился в доме, не просто начал заполнять своими безумными апокалипсическими работами гостиную и столовую, он взялся за стены.

Довольно скоро все они превратились в сплошную картину, от которой даже у привыкшего к любым безумствам Бретона волосы встали дыбом. Даже комната маленькой Сесиль была расписана ужасами. Поль – собственник виллы, потому Клеман Грендель возразить не мог, даже если бы пытался. Но он не пытался, успешный торговец землей все чаще хватался за сердце. Было от чего, единственный наследник не только не собирался идти по его стопам и развивать дело отца, но и вел себя как последняя тряпка, содержа любовника жены.

Иногда покладистость Поля раздражала даже Галу. Нельзя же так загонять себя в угол! Достаточно было одного его слова, чтобы Гала просто выставила Макса вон, несмотря на симпатию к нему, но Поль предпочитал страдать, как Пьеро, сжавшись в уголке в комочек. Может, не зря он тогда, в Клаваделе, предложил образ Пьеро для карнавала? Гала приняла это за маску, а оказалось – суть.

Сколько могла продолжаться жизнь в сумасшедшем доме?

Она оборвалась вдруг – в конце марта 1924 года Поль вдруг исчез.

Забрал все деньги, что были – семнадцать тысяч франков, отправил отцу очень деловое письмо с сообщением о своем отъезде в никуда, просьбой позаботиться о Гале и Сесиль и советом не искать, чтобы не наделать бед, и исчез.

Луи Арагон заявил, что Поль поговаривал о самоубийстве, он был несчастен, кабаки и продажные девки не помогали от тоски и одиночества. Поль сбежал, потому что стал не нужен.

Внимание всех дада было приковано к Гале: как она будет себя вести, что предпримет, будет ли плакать, рвать на себе волосы, каяться?

Они ошиблись, внезапное исчезновение мужа было настоящим ушатом холодной воды на голову Галы. Она не верила в его решимость покончить жизнь самоубийством, Поль хоть и не был ревностным католиком, но слишком нерешителен для такого страшного шага. Когда на такой страшный исход намекнул Клеман Грендель, Гала спокойно возразила:

– Когда идут за веревкой для повешения, не берут с собой столько денег, хватило бы и нескольких франков. Он вернется.

Но ждать возвращения отчаявшегося супруга тоже не стоило. Мало того, Поль оставил ее просто без денег, четыреста франков – мелочь по сравнению с необходимыми суммами. Грендели обещали помочь им с Сесиль, но при условии, что Макс немедленно уедет из их дома.

Никто не понимал одного: Гала, слабая в обычной жизни, становится очень сильной, если на нее давят. Она приняла вызов Поля, друзей и самой судьбы. Вопреки всем требованиям Гала не прогнала Макса, но стала искать способ заработка, чтобы жить.

Чем может заработать женщина, не имеющая никакого образования. Во время войны, сама едва освоив французский, ради небольшого заработка Гала учила русскому соседских детей. Все, больше опыта работы у нее не было. Но и желания вставать на колени перед Гренделями тоже.

– Мы будем изготавливать галстуки – ты расписывать, а я шить и продавать! – объявила Гала Максу.

Тот изумился:

– Я – галстуки?

– Только умоляю, не рисуй на них ужасы.

Расписывать галстуки не пришлось, Поль сдался первым. Оказавшись далеко от жены, он вдруг осознал, как сильно любит ее… и друга. Уже через два месяца пришло письмо от Поля и доверенность на продажу предметов его драгоценной коллекции. Поль признавался, что не может думать ни о чем и ни о ком – только о своей Гале, Поль звал к себе, для того и прислал доверенность.

Он успел совершить немыслимое путешествие через океан и писал уже с Таити. Какого забвения или какой гибели он там искал? Гала никогда не спрашивала, Поль не рассказывал.

Поль собирался в Индокитай и звал туда к себе Галу.

Чтобы отправиться в далекое путешествие, одной решимости мало, нужны деньги. Мадам Грендель согласилась взять к себе Сесиль и поговорить с мужем о средствах на поездку. Клеман Грендель был непреклонен:

– Нет! Ни франка! Пусть сначала вернет то, что взял без спроса.

Имелись в виду семнадцать тысяч франков из кассы конторы.

Гала в очередной раз доказала, что давить на нее нельзя. Она продала часть коллекции Поля и сразу принесла эти семнадцать тысяч свекру. Грендель сидел в гостиной, насупившись, увидев сноху с внучкой, коротко фыркнул:

– Нет, денег не дам!

Гала подтолкнула Сесиль к бабушке, сама шагнула к Гренделю и почти швырнула пачку денег на стол перед ним:

– Здесь все, можете не пересчитывать!

Вышла, не оглянувшись даже на дочь, только услышала вслед плач Сесиль и голос успокаивающей ее ба-бушки.

Мадам Грендель приехала к Гале на следующий день, но застала только рабочих, выносивших картины Эрнста. Она решила, что нахлебник съехал, и поспешила сообщить об этом мужу. Но мадам ошиблась, Макс, глядя на Галу, просто распродавал свои работы, чтобы… отправиться вместе с ней к Полю.

– Гала, я думаю, Поль будет рад меня видеть.

Это было новое сумасшествие, но Гала не нашла что возразить.

Поль действительно был рад видеть обоих, но врозь. Теперь уже не было жизни втроем и страданий, обсуждали возвращение.

Перед самым отъездом из Парижа Гала зашла попрощаться с дочерью и свекрами, Клеман Грендель снова сидел у камина насупленный и мрачный, поцеловав Сесиль и мадам Грендель, Гала подошла к свекру и пообещала, не обращаясь ни к кому:

– Я верну Поля в Париж. Обещаю это.

Уже по пути в Сайгон стало ясно, что прежних отношений с Максом не будет. Не для того Гала добиралась к Полю через полмира, чтобы сумасшествие продолжалось.

Возвращались в Париж они на средства Клемана Гренделя. Поль обещал отцу заниматься только участками, не пускать в жизнь семьи никаких посторонних, перекрасить стены в особняке и впредь быть послушным сыном. Он не объяснил, как потратил взятые с собой деньги, но никто не спрашивал, папа-Грендель немедленно выслал чек на нужную сумму, и восстановленная семейная пара отправилась в обратный путь.

Макс вернулся следом, но из особняка в Обоне немедленно съехал. Дружба-любовь втроем закончилась, как обычно бывает после сильной бури, на небосводе засияло яркое солнце.

Начались самые скучные годы в их жизни. Несмотря на воссоединение, прежней любви, прежних отношений больше не было. Между ними не стоял призрак Макса, им никто и ничто не мешало, но и жизненные силы словно иссякли.

Дадаизм приказал долго жить, трансформировавшись в сюрреализм и почти сохранив прежний состав общества. Бретон объявил, что просто отрицать уже не модно, теперь следовало довериться своим снам, неожиданным мыслям, видениям и прочему, улавливать их и выражать на бумаге словом или на холсте красками.

Но компания во главе с Бретоном, простившая и принявшая обратно в свои ряды Элюара, не желала возвращения Галы. Ее открыто игнорировали. Гала не нуждалась в этом сообществе, потому почти не сопровождала туда Поля. Они по очереди отправлялись куда-то поправлять здоровье, пытаясь хоть как-то расцветить ставшую серой жизнь.

Все изменила смерть Клемана Гренделя…

Семья миллионеров

Клеман Грендель не выдержал ударов судьбы в виде разочаровавшего его сына и неудачной семьи Жежена. Здоровье было подорвано, и в начале мая 1927 года главы семьи Гренделей не стало. Наследниками названы Эжен и Жанна-Мария Грендели. Сыну Клеман оставил акции, а жене все движимое и недвижимое имущество.

Это означало для Поля и Галы свободу финансовую и моральную.

Больше некому было осуждать и запрещать, Поль становился сам себе хозяином. Его никогда не интересовало дело отца, и первое, что сделал послушный при жизни отца сын, – перестал ходить в контору вообще.

Что думала об этом вдова Клемана Гренделя?

Конечно, обвинила во всем Галу и удалилась в дом в Обоне.

Это оказалось супругам на руку – к бабушке при необходимости удобно отправлять Сесиль. Необходимость бывала постоянно, и девочка практически переселилась к Жанне-Марии.

Гала никогда не скрывала, что не может делить любовь на двоих – мужа и дочь. Дарить любовь двоим мужчинам – это одно, но к Полю и Сесиль она должна испытывать материнскую любовь, а это совсем иное. Даже в лучших семьях у лучших матерей непременно бывают любимчики. Грендели не стали рожать второго ребенка, опасаясь, что кто-то из сыновей почувствует себя обделенным вниманием и любовью, но они категорически не понимали Галу, не желавшую делать выбор между Полем и дочерью.

Постепенно Сесиль превратилась в собственность мадам Грендель, которая, потеряв влияние на сына, обрела таковое на внучку. Однако зря мадам надеялась таким образом отомстить Гале, та была не против опеки бабушки над Сесиль, ведь это развязывало руки самой Гале.

Ужасно?

Возможно, с точки зрения общества, Гала хорошей матерью для Сесиль не была, но она была таковой для Поля. Правда, лишь до тех пор, пока сам Поль этого желал, пока не стал разменивать ее заботу и любовь на мимолетные ласки других женщин.

Милый мальчик повзрослел и предал обеих обожавших его женщин – в этом мадам Грендель и ее невестка оказались практически равны.

Жанна-Мария гордилась тем, что у нее осталась внучка и репутация порядочной женщины, она не понимала, что мнение родственников Гренделей для Галы не значит ничего, а опека бабушки над Сесиль попросту развязывает руки.

Поль снова болел, впрочем, как обычно.

Но ночные бдения с любовницами, долгие посиделки с приятелями, выпивка и прочее серьезно расшатали его здоровье.

После смерти Клемана Гренделя сказалось еще чувство ответственности. Поль вдруг понял, что изображать какую-то деятельность в конторе отца, находясь за его спиной и постоянно испрашивая отпуска, – одно, а самому отвечать за финансовое благополучие семьи – совсем иное.

Акции приносили доход, но чтобы его приносил и бизнес, им следовало заниматься. Ну как поэту заниматься торговлей земельными участками? При жизни отца Поль всего лишь выполнял его поручения, не слишком вникая в суть дела, не собирался вникать и теперь. Проще было продать часть акций, хотя доход при этом заметно уменьшался.

А вот расходы нет. Но задумываться о каких-то тратах, когда на счету больше миллиона франков, неприлично. Поль и не задумывался.

Еще меньше сомневалась в праве удовлетворять свои желания Гала. Разве она не достойна всего самого лучшего?

И они тратили – легко, не считая, не глядя, подписывали чеки, покупали картины для своей коллекции, предметы искусства, договорились арендовать и по-своему отделать большую пятикомнатную квартиру в Париже… Жизнь стала финансово благополучной, но радостней почему-то не стала.

И Поль, и Гала много болели, то и дело отправляя Сесиль то к бабушке, то в пансионат.

Гала уже давно поняла, что обострение болезней у мужа связано с трудностями, так реагирует его организм, она и сама научилась пользоваться таким приемом. Как только надоедало однообразие жизни, немедленно обнаруживалось какое-то недомогание, которое нужно срочно лечить на курорте. Лучше дорогом европейском. Гала любила Альпы, возможно, в память о первом лечении, принесшем счастье встречи с Полем.

Поль тоже любил Альпы, сначала он почти с радостью согласился отправиться на новый курс лечения в пансионат Ароза, втайне надеясь, что Гала составит ему компанию и у них поневоле получится новый медовый месяц. Это было бы великолепно!

Но не получилось. Гала предпочитала лечиться и развлекаться отдельно, она больше не была привязана к Полю, как когда-то, научилась не просто существовать отдельно, но даже стала тяготиться его обществом. Много лет назад Лена Дьяконова готова была пойти против всех, пересечь пол-Европы, чтобы увидеть любимого Поля, теперь же Гала находила поводы, чтобы быть подальше.

Поль, наоборот, почувствовал, что не может жить без своей Галы, но только не были ли эти две женщины – придуманная им и настоящая – одной и той же?

По некоторым признакам Гала понимала, что вернись все на круги своя, возвращение будет полным, Поль вкусил запретной любви втроем и не готов отказаться от возможности попробовать еще раз.

Это пугало сильней всего – снова стать яблоком раздора, причиной трагедии и самой пережить трагедию она не желала. Жизнь была готова пойти по кругу, а Гале так хотелось разорвать этот круг! Иногда даже любой ценой. Скучающую состоятельную женщину ничто не держало в этом мире, в нем больше не было прежней любви мужа, ее Поля, ради которого Гала готова пожертвовать всем. Была готова, теперь нет. Ведь Поль мог снова поделиться ее любовью с другим.

Осенью Гале вдруг сказали, что в Париж к своей старшей сестре Марине приехала Анастасия:

– Это сестры Цветаевы, так их звали в девичестве.

Ася и Марина в Париже?

Гала испытала двоякое чувство – с одной стороны, хотелось немедленно разыскать адрес и навестить подругу детства, с другой – бежать из Парижа, чтобы не встретиться даже случайно на улице.

Несколько лет после революции в России Гала сознательно избегала всяких контактов с русскими иммигрантами, не хотелось выслушивать стенания и объяснять странность собственной жизни и судьбы. Уехав тогда из Москвы, она оборвала все связи с ней. Переписывалась с сестрой, но не более того.

Весной, когда Поль вдруг стал миллионером, а она супругой миллионера, Гала решила, что пришло время появиться в Москве.

Элегантнейшие наряды, дорогие подарки родным и… страх. Необъяснимый, почти животный страх, что пока она в Москве, в Париже случится что-то дурное, или ее не выпустят обратно…

На что она надеялась, чего хотела и ждала – поразить, что-то доказать, заставить завидовать? Скорее другое – убедиться, что уехала не зря.

А еще хотела испугать Поля, ведь Гала не раз грозила, что вернется обратно в Россию, если мужу больше не нужна. Он не верил и испугался, лишь когда увидел ее в окне вагона (ожидал, что все блеф, Гала одумается и выскочит на ходу?). Не одумалась и не выскочила.

Стояла или сидела у окна в поезде, неотрывно глядя на пробегающие мимо леса, поля, деревни и города, и пыталась понять, что было бы, откажись она тогда от своей безумной идеи отправиться через всю Европу к Полю.

Жизнь с Полем разладилась окончательно, не помогло даже то, что он стал богат. Гала лучше мужа понимала, что богатство ненадолго, Поль не умеет ни экономить, ни зарабатывать, он и не задумывается об этом.

Но дело вовсе не в состоянии и необходимости на что-то жить, а в пустоте, как ржа, разъедающей их отношения, саму их жизнь. Безумно хотелось обновления, чистоты, может, даже нового ощущения той влюбленности, которое охватило ее тогда в Клаваделе и не отпускало в Москве, помогая бороться с семьей.

Решила ехать вдруг, однажды проснулась и поняла, что там, в городе своей юности, может очиститься от всего, что налипло за эти годы.

Но Полю ничего объяснять не стала, они стали почти чужими, любое объяснение, любые слова могли показаться фальшью. Крутилась мысль:

– Вот вернусь…

Казалось, что что-то изменится, а что – и сама не знала.

Даже если бы Клеман Грендель оставил сыну не миллион, а в сотню раз больше, смысла жизни это не добавило бы. Немного больше десяти лет назад она мчалась в Париж куда более трудным путем, невзирая ни на что, только бы увидеть своего Поля, только бы быть с ним рядом и слышать слова любви. А теперь, уезжая из Парижа, даже адреса толком не оставила.

Гала знала, что муж все еще любит ее, но больше не верила в спасительную силу этой любви. Роман с Максом, вернее то, что Поль предпочел делить жену с другом, сломало что-то внутри. Сожженное не вернуть. Любовь не птица Феникс, из пепла не возрождается.

Москва потрясла, быт ее жителей оказался настолько непохожим на то, к чему привыкла мадам Грендель в Париже (она уже забыла неудобства квартиры Гренделей на рю Орден), что первые дни Гала чувствовала себя чужой в чужой стране.

Дома перенаселены, в каждую большую квартиру подселили столько чужих людей, что сами квартиры стали походить на осиные гнезда.

О французском поэте Поле Элюаре если и имели представление, то смутное, а о дадаизме и не слышали, это чуждо советской действительности.

На вопрос брата о том, кем же работает ее муж, Гала пожала плечами:

– Он больше не работает, он рантье.

– Кто?

– Мой муж – миллионер.

– Миллионе-ер… – протянул брат, что-то прикидывая – то ли возможность разжиться деньгами, то ли опасность общения с женой миллионера. Позже Гала поняла, что второе.

Обратно вернулась молчаливая и рассказывала о поездке неохотно. Как объяснить то, чего она и сама не поняла? Наверное, в России нужно было прожить все эти трудные годы, чтобы понять, что происходит, сердцем уловить изменения, а у нее не получилось даже разумом. Впрочем, когда это Россию можно было понять разумом?

Поль не расспрашивал, его совершенно не интересовали далекие незнакомые родственники и быт варварской России. Его почему-то называли коммунистом, каким Элюар, конечно, никогда не был.

К тому же навалились собственные неприятности – снова дали знать о себе больные легкие, доктора требовали лечения в горном санатории.

И вот когда Поль уже собрался ехать, Галу вдруг разыскала Ася Цветаева. Сама разыскала, Гала так и не решила, стоит ли встречаться с подругой детства.

Странная штука судьба, Гала не сказала Асе, что совсем недавно была в Москве и Ленинграде, что нарочно избегала мест, где могла бы встретиться с Цветаевыми – не хотелось рассказывать о себе. В Москве Гала поняла, что у людей новой эпохи России новые приоритеты, там важней производственные успехи, чем духовные искания сюрреалистов, а уж выходки дадаистов и вовсе не поймут. Кубизм и прочее – это другое дело, это звало вперед к тем самым трудовым производственным подвигам.

Гала не знала, какова сейчас Ася, но, даже услышав, что Марина Цветаева в Париже, желания возобновить знакомство не ощутила. Там, в Москве, она поняла, что прошлое умерло окончательно, его не вернуть и даже пытаться не стоит.

Теперь в Париже, беседуя с подругой детства и показывая ей дом, Гала убедилась, что это так.

Асю интересовал Поль, она-то была наслышана о поэте Поле Элюаре, говорила о нем с Мариной и мечтала познакомиться.

Это знакомство состоялось, Поль очень понравился Асе, а та ему, муж Галы подчеркнуто восхищался тем, что только с русскими женщинами можно вести такие беседы – раскованные и интеллектуальные одновременно.

Убежденность Аси, что Поль коммунист, вызвала у него смех.

– Нет, я… – Он почему-то не сказал «дада», смягчил, – сюрреалист. Это новое течение в искусстве.

Ася обрадовалась:

– Я знаю. Ничего в этом не понимаю, но безумно интересно.

Гала видом и новыми, незнакомыми манерами давней подруги была неприятно удивлена. Цветаевы для Елены Дьяконовой были образцом для подражания, а теперь даже французский Аси оставлял желать лучшего. Ее разговоры, интересы, заботы были такими далекими, что желания поддерживать беседу уже не вызывали.

Марина? Больна, у нее скарлатина, подхватила от сынишки.

Она почти не пишет, некогда, ведь приходится полностью вести дом, все на ней – закупка продуктов, готовка, уход за ребенком. Выпускает журнал, но лишь один номер в год, денег нет и заработать не удается.

У самой Аси в Москве положение не лучше, она служит в библиотеке, зарплата мизерная.

Гала тоже пожаловалась на усталость и занятость – в саду много розовых кустов, обрабатывать их самой нелегко…

Дочь у бабушки, Сесиль нравится там.

Муж все еще занят делами с наследством.

Много времени отнимают поездки.

На вопрос, куда, удивленно пожала плечами:

– В Швейцарию, вообще по Европе. Скучно же сидеть дома, на одном месте.

Рассказала об Индокитае, впрочем, почти умолчав о поводе путешествия.

Асю изумило то, что подруга ездит без мужа и что они вообще живут каждый сам по себе. Гала порадовалась, что Цветаевой ничего не известно о Максе Эрнсте. Нет, прошлые знакомства лучше не возобновлять.

Больше вопросов о занятости Ася не задавала.

Они никогда более не встречались, Марину Гала не навестила и к себе не пригласила. Отпуск Аси закончился, и та уехала в Россию. Позже уехала и Марина Цветаева. Вернулась на Родину, чтобы погибнуть.

Но все это было в другом мире, дверь куда надежно захлопнулась и не открылась, даже когда Лидия перебралась в Вену.

Поля отправили в санаторий в Арозу, Гала поехала с мужем, но быстро поняла, что второго Клаваделя никогда не будет. Она уехала развеяться, но не к дочери, не в Париж, а сама по себе.

Начались измены, причем с обеих сторон.

Гала и Поль не понимали, каким образом Клеману Гренделю удавалось увеличивать свой капитал. У них же деньги исчезали с невообразимой скоростью. Оказалось, что потратить миллион можно очень быстро, и главное – бестолково.

Мадам Грендель слышать о них не хотела, но заявила, что во всем виновата Гала.

Наверное, большая вина Галы в том, что наследство растаяло, была, но не меньше виноват Поль. Он содержал любовниц, швырял деньги и вообще не задумывался о том, много ли осталось.

Когда поинтересовался, оказалось, что совсем немного.

То, что они больше не могут позволить себе достойный отдых в Альпах или на Лазурном Берегу, явилось для обоих – Поля и Галы – неприятным сюрпризом. Тем более впереди было лето, а разгневанная мадам Грендель категорически отказалась забрать на летние месяцы Сесиль, напомнив, что у девочки есть родители, хотя и недостойные такого названия.

Пришлось брать Сесиль с собой.

Семья поехала в каталонский Кадакес, куда Поля позвал его новый случайный знакомый – художник Сальвадор Дали.

Этот юноша горячо убеждал, что лучше места нет на всей Земле, а толпы нуворишей там не отдыхают только по незнанию, и слава богу!

Жизнь в этом раю, по словам Дали, была баснословно дешевой и безумно приятной.

Гала подозревала, что не все так, что Поля соблазнила дешевизна. К тому же в Испании в августе настоящее пекло. И присутствие Камиля Гоэманса и Рене Магрита с женами ее тоже не вдохновляло. Но деваться все равно некуда, она вяло дала согласие на поездку в Испанию, в забытый богом Кадакес, – деревушку на самом краю Земли. Да, Каталония не Португалия, и побережье средиземноморское, но нормальной дороги туда нет, а значит, не будет и привычных удобств.

Кадакес судьбы

Хуже места для отдыха не найти – ужасная природа, ужасная погода, ужасное общество… Голые скалы, страшная жара, крошечная рыбацкая деревушка безо всяких излишеств и сумасшедший молодой художник-каталонец, пригласивший их отдохнуть в этом диком «раю». А еще понимание, что Поль притащил семью в такую глушь в целях экономии – «отдых в Кадакесе не будет нам почти ничего стоить». Это означало, что наследство, оставленное Клеманом Гренделем, почти иссякло. Печальный факт сам по себе и ужасающий для Галы, поскольку заработать на приличную жизнь семьи Поль не мог. Она тоже.

После Лазурного Берега и свободной траты денег по всей Европе Кадакес с единственной дешевой гостиницей казался особенно неподходящим, не помогло даже известие, что огромная пятикомнатная квартира в Париже, которую Поль арендовал и обставлял для Галы, осенью будет готова.

Она привычно молчала, пытаясь найти выход из тягостной ситуации. Искала и не находила.

Удивительно, но ее сердце не дрогнуло от предчувствия резкой перемены в судьбе, причем какой перемены!

Пригласивший их художник оказался настоящим местным сумасшедшим, разодетым в пух и прах самым дурным образом – на Сальвадоре Дали, как звали молодого человека, были обтягивающие белые брюки и заправленная в них шелковая рубаха с жабо, слишком просторная и яркая, чтобы не казаться вызывающей. А еще на шее болтались не менее яркие бусы, волосы сильно припомажены и даже приклеены какой-то дрянью к черепу, чтобы не изменить форму прически после купания или на ветру.

Даже через много лет, вспоминая облик Сальвадора в то лето, Гала не могла не ужасаться. Более дурной вкус трудно представить.

Гала понимала, что это просто вызов общепринятой манере одеваться и причесываться, что мальчишка таким образом пытается привлечь к себе внимание, выделиться из толпы, но почему она должна взирать на этого глупца, слушать его нелепый смех и чувствовать на себе сверлящий взгляд больших черных глаз?

Оставаться в Кадакесе ее вынуждала только непривычная нерешительность – Гала вообще не знала, что делать со своей жизнью.

Общение с дикарем в цветастой шелковой рубахе оказалось и вовсе мучением. Бедолагу то и дело разбирали приступы истерического смеха. Стоило ему открыть рот, как этого Дали буквально скручивало от очередного приступа, он закатывался и валялся по земле, не в силах остановиться.

Оливковый загар, большие, чуть навыкате глаза, дурацкие усики вкупе с жилистой худобой, странной дерганой походкой и неизменно напомаженными волосами порождали странный образ.

А потом они увидели картины этого дикого юноши.

Гала испытала истинное потрясение – Дали был настоящим сюрреалистом, ей показалось, что изображения, сделанные Максом Эрнстом на стенах их дома в Обоне, перекочевали на полотна в Кадакесе.

Конечно, далеко не все было именно таким, но уже многое.

Но было еще и то, до чего не додумался даже Эрнст.

Сальвадор Дали изобразил на полотне экскременты. Да, это были испачканные дерьмом трусы, причем изображено было так подробно и даже с любовью, что рука сама тянулась заткнуть нос.

Гала, привыкшая ко многому рядом с приятелями мужа, общавшаяся с основателями дадаизма, а потом и сюрреализма, все же незаметно передернула плечами, хотя стоило признать, что в этом ненормальном, как и в его картинах, что-то есть…

И все же Кадакес не лучшее место для отдыха, тем более с дочерью, и не лучшее общество для нее самой.

Стало даже смешно – они с Полем докатились до того, что вынуждены коротать прекрасные летние дни в дешевой гостинице рыбацкой деревушки на краю Земли в обществе чокнутого копрофага.

Оказалось, что подозрение в склонности Дали к этому отклонению родилось не у нее одной, приехавшие с ними друзья и Поль тоже почувствовали в натуре Сальвадора не только тягу к чудачеству, но и нечто более серьезное.

Например, он боялся кузнечиков.

– Кого? – изумилась Гала, услышав об этом впервые.

Взрослый молодой человек страшно боялся безобидной саранчи? Ну, конечно, не вполне безобидной, но не смертельно же опасной.

Поль сказал, что этот страх у Сальвадора с детства. Не только это, но и еще много что.

– Занятный малый, ты не находишь? У него нездоровый интерес к изображению человеческих испражнений. Ты не могла бы осторожно расспросить, чтобы понять, насколько все серьезно? Ты женщина умная, у тебя получится. Тем более чудак смотрит на тебя влюбленными глазами…

Гала не могла поверить собственным ушам: Поль хочет, чтобы она расспрашивала полусумасшедшего разряженного, словно петух, юнца о том, не копрофаг ли тот?! Что он имел в виду, когда старательно выписывал на полотне кучу экскрементов и перепачканные трусы? Что означает вонь, которая периодически исходит от него самого? Неужели это действительно запах навоза? Сын нотариуса ночует в козлятнике?

А если еще вспомнить, что этот чудак то и дело закатывается истерическим хохотом безо всякого по-вода…

У нового приятеля явно больная фантазия, он представляет на головах у людей маленьких сов, которые испражняются прямо на лица. Это и вызывает гомерический хохот странного художника.

Поль попросил у Галы выяснить, у всех ли видит этих сов Сальвадор. Женщина едва сдержалась, чтобы не поинтересоваться, в каких выражениях должна выпытывать такие подробности у Дали. А что, если Сальвадор скажет, что такая же сова сидит у нее самой на голове и гадит как раз во время вопроса?

От одной мысли появилось непреодолимое желание умыться.

Еще тошней стало, когда Гала поняла, что муж почти готов пригласить этого юнца-копрофага третьим к ним в постель!

Внешне Сальвадор неплох, даже красив, но его склонности к… К тому же приятели утверждали, что Дали был соблазнен Лоркой и уже вкусил сладость мужской любви. Он мастурбирует, он вообще извращенец…

При воспоминании о навозной вони, которую Дали принесет в таком случае в их постель, и вовсе становилось дурно.

И все же она согласилась побродить по горам с этим Дали наедине. Даже Поль удивился такой уступчивости жены, не подозревая, чем та вызвана.

Позже Гала не раз задумывалась, как поступил бы муж, зная о настоящей причине ее согласия. Думала и не знала ответ.

Дело в том, что Дали не интересовал Галу как любовник, да и как художник тоже. Его странные картины были похожи на творения Эрнста, но не это волновало Галу. Ее жизнь дошла до какой-то точки, грани, за которой гибель – это она понимала отчетливо.

И дело не в том, что оставленное Гренделем наследство слишком быстро истощилось, не в том, что ни Элюар, ни она сама не умели зарабатывать, а значит, довольно скоро они будут вынуждены идти на поклон к мадам Грендель и жить у нее на содержании. Жить жизнью мадам Грендель для Галы равносильно гибели, но сейчас она думала не об этом.

Галу никогда не заботили деньги, ее беспокоило только количество – для комфортной жизни денег должно быть много, неважно, откуда они возьмутся и как будут заработаны.

Но пока о грядущей бедности можно не думать, средств еще хватало. А потом, как уже не раз бывало в ее жизни, все как-то само собой устроится.

Галу мучило другое – с ранней юности она мечтала стать единственной женщиной для своего единственного мужчины. Гала стала такой для Жежена Гренделя, но когда Поль подружился с дадаистами, проявилось то, в чем он так горячо каялся в начале их любви.

Прошлое властно вторглось в их жизнь изуродованной психикой ее любимого человека. Гала давно жалела о том, что потакала сексуальным фантазиям Поля, что старалась раскрепостить его. Все это она делала для самой себя, а оказалось – для многих.

Об этом уже думано-передумано, Гала даже пыталась забыться в объятьях других, вызвать ревность у мужа. Но забыться не удавалось, любовники проходили чередой теней, не задевая душу, а муж вместо ревности радовался ее любвеобильности и… страдал от ее измен. Странное мазохистское удовольствие, которого Гала понять так и не смогла.

Это все уже не было новостью, после разрыва с Максом мало что изменилось по сути, разве что в постели не было третьего (хотя вот теперь такая угроза появилась). И Гала вдруг осознала, что больше так жить не может.

Если нет прежней любви, казавшейся совсем недавно вечной, если нет прежнего Поля, да и ее самой прежней тоже нет, к чему тогда и жизнь?

Будь она хорошей матерью для Сесиль, возможно, поступила бы как жена Эрнста, сосредоточившись на дочери, но Гала еще до рождения ребенка сделала выбор между ней и Полем, обратного пути не было.

Теперь не было и самого Поля. Он находился рядом, делал ей подарки, был щедр, иногда без надобности, поощрял ее романы, был терпелив, но не желал ограничивать ни свою, ни ее свободу. Как объяснить, что такая свобода ей не нужна?! Гала не сумела, да и не пыталась объяснить это мужу. Если не понял тогда, когда письма из Москвы или из Парижа на фронт были полны клятв в верности, то какие слова помогут теперь?

Поль словно и впрямь исполнял собственное пророчество потерять свою любовь. Он находил удовольствие в осознании предстоящей потери, играл словами и чувствами, упивался своей настоящей и будущей болью.

Это он…

А она?

Поль так и не понял, что для Галы такая потеря равносильна потери самой жизни, что она не желает жить с болью потери, лучше не жить вообще.

Страшный грех – думать о нежелании жить, но эта мысль все чаще посещала ее голову.

И вдруг Каталония, горы и море те же, но другие, нет радостной картины Лазурного Берега, все строго, даже сурово, все словно взывало к принятию рокового решения.

Кадакес подталкивал ее к гибели так же, как Поль подталкивал к изменам.

Все довольно просто осуществить, вокруг много скал, падение с которых отправит на тот свет. Но Гала верила в Бога по-настоящему, понимала, что это смертный грех, и решиться шагнуть с обрыва не могла. Нет, ей не жаль оставлять Сесиль, о девочке будет кому позаботиться, не жалко даже Поля, внутри что-то умерло, но преступить этот порог, отделяющий от небытия, самостоятельно Гала не могла.

Однажды мелькнула мысль: вот если бы кто-то другой…

Такая мысль уже появлялась, что греха таить, она даже мечтала, чтобы муж убил ее из ревности. Но Поль не ревновал! Лучше бы ревновал.

Есть женщины, твердящие, что жить с ревнивым мужем очень трудно, даже невозможно. Они либо не любили сами, либо не жили с неревнующим супругом. Когда муж для тебя единственный, но он готов делить тебя с другим, это может значить только одно – твой любимый человек тебя не любит.

Можно не ревновать, считаться со свободой любимого человека, позволять ему поступать по-своему, поддерживая или не поддерживая при этом, но сознательно делиться с кем-то другим – настоящее предательство.

Если тебя предают один раз – это может оказаться случайным, но если раз за разом, о любви можно забыть, что бы он ни твердил.

Поль до самой своей смерти твердил, что любит Галу, но НИКОГДА не говорил, что она единственная. Ей бы понять это в самом начале отношений. Но если бы и осознала, уверенность в победе ее собственной любви была так велика, что вряд ли что-то сложилось бы иначе.

Поль ничего с ней не сделает, даже если получит доказательства измены, он готов быть «одним из…», в то время как Гала вовсе не желала больше делить мужа с другими и принадлежать сразу двоим.

Это очень трудно – признать, что стать единственной так и не удалось. Жить, как и Поль – меняя любовников, было уже невыносимо. Лучше вниз со скалы. Но и броситься сама не могла. Оставалась надежда на вот этого Сальвадора, смешного парня, выглядевшего как плохой танцор и вонявшего, как старый козел.

Впрочем, Дали немного изменил свою внешность и перестал интересоваться козлиными экскрементами, от него уже не пахло навозом.

Но он был влюблен, смотрел то глазами побитой собаки, то горячим взглядом мачо, способного украсть свою пассию.

Беда была в том, что Гале вовсе не хотелось принимать его влюбленность, принимать ответственность еще и за эту жизнь, ей не нужен сумасшедший фигляр. Вернее, нужен, но совсем для другого – Дали должен совершить то, что вера не позволяет совершить самой, он должен помочь уйти из жизни!

Это будет похоже на несчастный случай, сумасшедшему художнику простят такую оплошность, тем более он сын местного нотариуса, а она совсем нежеланная гостья в Кадакесе. Куси Дали-старший обязательно найдет хорошего адвоката или даже подкупит полицейского, чтобы все было представлено как несчастный случай с участием Сальвадора, и для молодого человека все обойдется.

Может потребовать серьезного расследования только Поль, но станет ли это делать? Что, если и для Поля ее падение со скалы станет подарком, освобождающим от неволи?

Чем больше Гала думала над своим «проектом», тем тверже верила в то, что никто не пострадает и все будут даже рады такому повороту событий.

Чтобы действительно никто не пострадал, требовалось подготовить ее гибель тщательно.

Пытаясь оправдать мысли о самоубийстве, Гала убеждала себя в том, что это жертва. Да, когда-то она принесла себя в жертву желаниям мужа и стала делить постель сразу с двумя мужчинами или заниматься любовью с Максом на глазах у Поля, теперь настало время для другой жертвы, освобождающей всех.

– Даже мадам Грендель! – усмехнулась она своим мыслям.

Оставался вопрос: достаточно ли безумен этот Сальвадор, чтобы сделать то, что ей нужно? Судя по его поведению, да.

– Господи, я не хочу умирать, но и быть «одной из…» тоже не могу. Прости, я просто не вижу другого выхода.

Как можно просить прощения за ТАКОЕ? Уже сама мысль о смерти греховна, а ведь своей задумкой она толкала на совершение страшного греха и другого человека.

Если бы в тот день Поль поинтересовался ее состоянием, предложил уехать в Париж вместе, наверное, ничего не было бы. Они бы вернулись к странному сосуществованию то ли вдвоем, то ли втроем с очередным Максом, но у Поля были свои планы. Гала прекрасно понимала, какие именно – кто-то из любовниц звал его в Париж. Делить мужа с очередной красоткой она не желала. Нет, лучше не думать об этом…

Дали не подозревал о роли, которую ему уготовила та, кем он восхищался.

Он и впрямь перестал изобретать собственный запах, смешивая клей, рыбьи остатки и козий навоз, снял с шеи часть украшений и перестал хохотать, как сумасшедший, без повода. Как он говорил позже, увидел «свою Галючку» – девочку из старой игрушки, которую ему показывал еще школьный учитель.

Там какая-то странная история, о которой Дали твердил всем и написал в своей книге. Мол, школьный учитель, который приходил в класс, только чтобы спать на уроках, приглашал его к себе домой и показывал всякие чудеса вроде подзорной трубы и вот этой игрушки. Внутри прозрачной сферы была тройка лошадей, в санях сидела девочка, на которую я оказалась похожа, все засыпал снег.

Кто сказал, что девочку зовут Гала, Галючка – неизвестно. Скорее всего, игрушка досталась учителю уже подписанной, именно там и было имя.

Сальвадор якобы воспринял это существо из игрушки как свое будущее. Русская девочка Галючка сидела в его пророческой игрушке, потому, узнав, что Гала русская, а потом и услышав ее имя, Сальвадор просто по-своему помешался. В кризисный момент, когда родным надоело его увлечение сюрреализмом, и они были готовы отказаться от поддержки строптивого гения, появилась Гала-Галючка. Это ли не знак?

Гала выслушала этот сбивчивый рассказ об игрушке, подтвердила, что в России есть такие игрушки, чтобы снег сыпался снова и снова, шарик нужно переве-рнуть.

Дали, почувствовав, что его слушают, принялся открывать душу. Видно, наболело, он мог долгими часами разглагольствовать о сюрреализме, о параноидальных видениях, о значении сновидений.

А потом еще и показал свои записи на эту тему.

Гала взяла листки, скорее, чтобы не оттолкнуть будущего исполнителя ее казни, но когда вчиталась, поняла, что всему, что она слышала у дадаистов, далеко до философского уровня этого мальчишки-клоуна.

Полю и Гоэмансу Гала сказала, что Сальвадор вовсе не копрофаг, но что именно не так, она еще не поняла и попытается понять.

Поль не возражал. Пусть разбирается. Листочки с философскими размышлениями непризнанного гения он даже в руки брать не стал, поморщившись:

– С меня хватит Тцара и его друзей. Если хочешь, читай сама.

Гала привычно промолчала и действительно принялась читать.

Дали увлекался работами Фрейда, это звучало в каждой строчке. Если бы Гала сама не читала Фрейда, едва ли поняла бы некоторые сентенции, но скучающая Гала, вопреки мнению многих, не была пустышкой и Фрейда читала.

Первое впечатление: записи безумца. Но если вдуматься, кто из живущих на Земле не безумен? Каждый безумен, только по-своему, вернее, большинство желает быть безумными по образу толпы, принимает ее правила, ее законы безумия. Если толпа многочисленна, она становится обществом и диктует правила уже жестче.

Тех, кто пытается этим правилам не подчиняться, называют в лучшем случае странными, в худшем – сумасшедшими с отправкой на лечение.

Сальвадору пока везло, его неравенство толпе воспринималось как чудачество, но пройдет время, и отношение будет совсем иное. Если, конечно, этот безумец не навяжет свое видение мира остальным.

Когда они в очередной раз гуляли вдвоем по пустынным утесам, Гала попросила объяснить кое-что из его записей. Удивленный и обрадованный вниманием и пониманием его мыслей, Сальвадор принялся возбужденно размахивать руками, объясняя суть написанного. Она слушала и поражалась: с точки зрения простого обывателя, юноша был настоящим сумасшедшим, он странно одет, странно вел себя, говорил излишне взволнованно и то, что неискушенному человеку могло показаться бредом.

Гале не казалось, она вдруг поняла, что Сальвадор гениален в своем безумстве, что само безумие для него не более чем способ существования в таком же безумном мире, способ выразить протест не как дада – отрицанием всего, а диктатом собственного видения и своей воли.

Это было настолько неожиданное понимание, что она даже забыла, зачем, собственно, ей нужен разряженный, словно петух, красавчик.

За его нелепой внешностью, дурацкими повадками и выходками скрывалось нечто, чего не было у всех дада, вместе взятых! Дали гениален, но совсем иначе, чем Поль или Макс, чем Тцара или Лорка. Он гениален не как другие, он сам по себе, и именно это особенно ценно.

Немедленно пришло еще одно сознание: его никогда не поймут, действительно будут считать сумасшедшим и не позволят выразить талант в полной мере. Никто не поймет, даже друзья-сюрреалисты. Они все словно пигмеи рядом с этим сумасшедшим мальчишкой, словно стоят у подножия Сфинкса и пытаются смотреть на него свысока.

Галу пронзила мысль, что только она может помочь этому мальчику проявить всю его гениальность, поддержать даже более умело, чем когда-то поддержала Поля, буквально заставив поверить в себя и стать тем, кем он без нее никогда не стал бы.

Неужели теперь очередь Дали?

Эта мысль была столь неожиданной, что Гала даже остановилась, буквально замерев на месте.

Сальвадор тревожно уставился на Галу:

– Что я должен сделать с вами? Что вы хотите, чтобы я с вами сделал?

Еще несколько минут назад до своего пронзительного понимания она ответила бы:

– Убить.

И можно не сомневаться, что мальчишка выполнил бы ее желание, бросившись вместе в пропасть или в морские волны.

Но теперь Гала знала, для чего будет жить дальше, почему произошла эта встреча, что ей делать. Нет, не ради убийства-самоубийства, а ради жизни, будущей блестящей жизни.

– Не бойтесь, мой мальчик, мы больше не расстанемся. Никогда!

Дали в своих мемуарах солгал о том, как состоялось это объяснение, возможно, он не лгал специально – просто не помнил, поскольку был слишком взволнован. Гала помнила.

Она все же произнесла это:

– Убить. Я хочу, чтобы вы меня убили.

А глаза говорили совсем иное: хочу жить для тебя, просто хочу жить.

Он поднял глаза, мотнул головой:

– Потом, когда-нибудь потом…

Это про убийство.

Вместо толчка в грудь, чтобы полетела вниз, на камни, кувыркаясь в воздухе, Сальвадор притянул Галу к себе и буквально впился в раскрытые навстречу ему губы.

Он категорически не умел целоваться, но вложил в поцелуй столько страсти, что вызвал желание ответить. Гала ответила. Получила его ответ и ответила снова…

Несомненно, Поль понял, что они стали любовниками, и давно привыкший не ревновать жену, промолчал и попросту уехал в Париж один.

Это было лучшим доказательством гибели их брака и любви. Не просто отдать Галу другу, наблюдая за любовными играми и хотя бы присутствуя при этом, не просто позволить развлекаться с другими где-то далеко, но, видя сумасшедшие глаза Дали и ответный огонь у Галы, удалиться, понимая, что последует – это предательство.

Если Гала и сомневалась, что больше не связана с Полем любовными узами, то теперь все сомнения рассеялись. Любви больше не было, сколько бы позже Поль Элюар о ней ни твердил. Нельзя любить и отдавать любимую другому вот так явно, отдавать не тело, а саму ее душу.

Поль позволил Дали завоевать душу Галы и тем самым предал ее.

Прежних Галы и Поля больше не было, зато появились Гала и Сальвадор.

Была ли это страсть? Была ли это любовь?

Если вспомнить, каким был Сальвадор Дали (нет, не внешне, это наносное, но в душе) – едва ли.

Речь не о его девственности и полном неумении обращаться с женщиной, не в отсутствии любовных фантазий при обилии сексуальных, это все поправимо.

Главное было в другом.

Сальвадор выдумал Галу так, как придумывала своих героев Марина Цветаева. Придумал и влюбился в эфемерную Галу-Градиву.

И Гале не оставалось ничего, кроме как всю оставшуюся жизнь соответствовать этому образу.

Никто не знает каково это – соответствовать идеалу ГЕНИЯ.

Считается, что Гала неузнаваемо изменила Дали, причем к лучшему или худшему – мнения противоположны.

Но насколько Дали заставил измениться Галу, не задумывался никто.

Если Поль когда-то ужаснулся ее опыту вакханки, почерпнутому из модных журналов и дамской болтовни, то ко времени встречи с Сальвадором у Галы был колоссальный практический опыт в этой сфере. Что и говорить, Поль подготовил свою супругу ко встрече с соперником!

Как и Поль когда-то, Дали оказался неумехой-девственником, о чем позже раструбил на весь мир в своей книге.

Это дело поправимое, несколько свиданий с опытной женщиной способны превратить самого закоренелого девственника и даже женоненавистника в настоящего развратника (как явно случилось с Полем, хотя он в этом никогда не признавался, и роль воспитательницы принадлежала вовсе не Гале).

Научить Сальвадора премудростям любви несложно, а вот что делать с комплексами?

Разница между ним и Полем была еще в одном: Поль в себе сомневался, Гала была ему нужна для самоутверждения сначала в стихах, потом в любви, потом вообще в жизни и сексе. Потребовалось немало сил и тщательно подобранных слов, чтобы Жежен Грендель стал Полем Элюаром, сознающим, что он талантлив более многих других.

Только упорство Галы заставило Поля не просто писать, но и публиковать свои произведения, поверить, что он настоящий поэт и достоин места в Зале Славы Ее Величества Поэзии.

К тому времени, когда прекратилось давление Клемана Гренделя на Поля, разладились и их с Галой отношения. Пожалуй, влияние отца и Галы были для Поля подобны двум костылям – с одной стороны, требования, с другой – заверения в любви и его гениальности уравновешивали друг друга, и Поль уверенно балансировал, даже не сознавая роли отца и Галы. Оказавшись сам себе хозяином, он решил, что справится, но не сумел, так и остался потерянным мальчиком.

Сальвадор в своей гениальности не сомневался, вопреки всеобщему мнению, вопреки насмешкам, исключениям отовсюду, где учился. Семья поддерживала своего мальчика, но едва ли родные понимали степень таланта и, главное – направление, в котором этот талант должен развиваться.

Дали не пришлось убеждать в его даровании, в уготовленном для него месте в истории, он мысленно возносил себя даже выше, чем Гала его. Сальвадор знал свои сильные и слабые стороны, знал свои комплексы и… не желал ничего менять!

Это означало, что если Гала желает быть рядом (сам Сальвадор этого желал страстно, убежденный, что она дарована Богом), то должна подчиниться его таланту и его видению мира и жизни.

Гала имела опыт подчинения и хорошо выучила урок, преподанный Полем.

И она решилась.

Решилась безо всяких шансов на успех, на то, что этот сумасшедший гений действительно добьется чего-то в жизни, что не разлюбит ее уже послезавтра, увлекшись новой Музой, что просто не бросится вниз со скалы просто потому, что увидел потрясающей красоты закат или задула трамонтана – проклятый ветер тех мест.

Решилась вопреки всему – наличию мужа и дочери, мнению окружающих, ненависти родных Сальвадора, его полному неумению обеспечить семью (это позже Дали научился любить деньги и делать их), вопреки самому здравому смыслу, твердившему, что тридцатипятилетней женщине опасно связывать судьбу с неуравновешенным молодым человеком на десять лет моложе.

Но она интуитивно чувствовала еще одно: именно для этого странного малого она может стать и станет единственной женщиной, даже если их будут окружать тысячи других более достойных!

Результат известен всем: Сальвадор стал ДАЛИ, а Гала его вечной Музой.

Но сколько труда и переживаний к этому вели…

Дон Сальвадор всегда на сцене!

Что такое Сальвадор Дали?

Гала боялась, что никто так никогда и не поймет его душу, упиваясь лишь внешней игрой, что кривляка-Дали навсегда заслонит от человечества его настоящего.

Но со временем пришло ужасное понимание, что маска слишком прочно приросла не к лицу, не к телу, а к самой душе, что Сальвадор не прав, заявляя, мол, различие между ним и сумасшедшим в том, что он не сумасшедший.

Нельзя десятилетиями играть роль шута и шутом не стать, невозможно играть роль сумасшедшего и не сойти с ума хотя бы отчасти.

Так что же такое Сальвадор Дали?

Безусловно, ГЕНИЙ.

Его слава и популярность заслужены, не каждому бунтарю удается прожить бунтарем всю жизнь, Дали удалось. При этом его бунт разрушал, созидая. Да, то, что он создавал, было не всем по нутру, но в отличие от дадаистов он создавал, а не просто крушил.

Дали заявил, что сюрреализм – это он сам. И был не прав.

Нет, он не сюрреалист, он ДАЛИСТ, причем в единственном числе на всей планете.

Все просто, любое течение в искусстве, музыке, даже науке предполагает подчинение определенным правилам, а правила – это то, чего Сальвадор никогда не любил и чему не подчинялся.

Нет, он не сюрреалист, поскольку давно отверг правила сюрреализма и установил свои собственные.

Он ДАЛИ, и пусть мир подчиняется его правилам.

У Дали множество последователей, но никто из них не в состоянии даже приблизиться к его мастерству и творчеству именно потому, что пытаются писать по его правилам вместо того, чтобы создавать свои.

Сальвадор однажды сказал, что только идиоты думают, будто он сам следует тем советам, которые дает остальным людям. Он не остальные, а потому эти советы ему не нужны.

Вот то главное, к чему Сальвадор Дали пришел за время своей жизни, в том числе и с помощью Галы.

Мир должен играть по его правилам, но для этого правила должны заметить. А чтобы заметили, надо быть заметным. Глупо надеяться, что стоя в сторонке и шепча о своем кредо, можно это кредо сделать популярным и вообще дождаться, чтобы услышали.

Чтобы услышали, увидели, обратили внимание, требуется скандал. Чем ярче, чем громче, тем лучше.

Сальвадор давно научился напрашиваться на скандалы, они сопровождали Дали всю жизнь, с детства.

Но до встречи с Галой скандалы были местного масштаба – как раз для Кадакеса (нелепые наряды, вонь вместо духов, странные картины, дикий хохот и истерики…). Гала помогла вырастить эти скандалы до мирового уровня. Пожалуй, это главная ее заслуга – поднять Сальвадора от Кадакеса до всего мира и при этом самой остаться в его тени.

А с чего начиналось? Нет, не для них двоих, а для самого Сальвадора Дали?

О нем написано немало чуши и еще будет написано в сотни раз больше. В том числе его собственными стараниями. Дали попытался рассказать о себе, объяснить себя миру, впрочем, без особой надежды, что поймут.

Если верить Сальвадору, он был капризным, даже избалованным мальчиком, намеренно делающим гадости родным, чтобы заставить выполнять любые свои прихоти.

Писался в постель, прекрасно зная, что этого делать нельзя.

Зато отец купил красный велосипед.

Устраивал истерики, чтобы немедленно приобрели ненужную вещь с витрины.

Вызывающе вел себя со всеми, от кого зависел. Поступая в Академию, Сальвадор намеренно выполнил рисунок слишком маленьким, хотя знал, что такой не примут к рассмотрению. Демонстрация удалась – сначала его попросили нарисовать другой, а после того как второй рисунок был выполнен еще меньшего размера, профессора проглотили пощечину и приняли наглеца к обучению.

Потом он отказался сдавать экзамены, заявив в лицо преподавателям, что те ничему его научить не могут. Не сомневаюсь, что Дали был прав по сути, но терпеть такую наглость в Академии не собирались – его выставили вон.

Восторг? Да, для Сальвадора это был восторг, он освободился от уз Академии и мог писать, как хотел и что хотел.

Он вообще стал делать то, что хотел, а желания все чаще шли вразрез с требованиями правил поведения, приличий, семьи и даже здравого смысла. Но если бы Дали их соблюдал лишь отчасти, он никогда не стал тем Дали, которого знает весь мир.

Гала пыталась понять, каким был Дали до их встречи, позже она до известной степени сама создавала Сальвадора.

Почему он такой, что действительно не так в психике Дали?

Но поняла, только прожив некоторое время в Кадакесе уже в качестве жены и Музы, сложив сложную мозаику из обрывочных рассказов и воспоминаний Сальвадора.

Правильно ли поняла?

Но кто знает, что вообще правильно, а что нет?

Сальвадор Дали был в своей семье не первым Сальвадором Дали. И дело не в том, что одним из имен Дали-старшего тоже было Сальвадор.

Сальвадором Дали был его старший брат, первенец Дали, умерший ровно за девять месяцев до рождения Сальвадора Дали.

У Галы даже закружилась голова от обилия Сальвадоров и Дали, казалось, что в Кадакесе всех только так и зовут и что Сальвадоры Дали множатся, словно в зеркалах, куда ни кинь взгляд. Понадобилось усилие, чтобы осознать.

Первый сын в семье нотариуса Куси Дали родился в 1901 году, и его звали Сальвадором. В 1903 году он умер от менингита, и когда ровно через девять месяцев у четы родился второй сын, родители не придумали ничего умней, как назвать его тем же именем!

Еще глупей они поступили позже, объявив Сальвадору, что он реинкарнация своего старшего брата и потому должен прожить жизнь, во всем тому соответствуя.

Маленький мальчик, еще толком не успев понять, что же он такое вообще, разом лишился своего «я», став двойником, тенью своего умершего брата. И как соответствовать тому, кого уже нет и кого ты ни разу в жизни не видел?

Сальвадор вспоминал, как расспрашивал мать о старшем брате, о том, каким тот был, а в ответ слышал странные для малыша заявления: прислушивайся к своей душе, брат будет подсказывать тебе именно через нее.

Фрейд прав – все у нас из детства, все комплексы Сальвадора именно оттуда. Родители сами нагрузили ребенка немыслимой ответственностью, ничего не объяснив, а потом удивлялись его нервной организации, его капризам, срывам и полубезумию.

Всю оставшуюся жизнь Сальвадор доказывает, что он есть, он не реинкарнация, а сам по себе, заявляет о собственном «я». Это так, хотя говорить об этом самому Дали нельзя, он не терпит бесед на эту тему.

Пойми Гала истоки комплексов Сальвадора чуть раньше, многих проблем удалось бы избежать, хотя она не была уверена, что предпочла бы общение с семьей Дали вечной с ними конфронтации. Делить Сальвадора с семьей Гала не желала.

Жуткий комплекс неполноценности, отсутствия своего «я» породил многие другие. Сальвадор всю жизнь это «я» искал и доказывал, прежде всего самому себе, что существует не только как чье-то отражение.

Даже став знаменитым и непререкаемым авторитетом в своем деле, он в каждой картине и теперь ищет себя.

Остальной мир считает это сумасшествием, эпатажем, простым желанием заработать на скандалах. Пусть считает, если осуждающие не правы, то какая разница, в чем именно?

Но это были не все комплексы, которыми любящие родители (о, какое же это проклятие для многих и многих детей!) буквально нашпиговали Сальвадора.

Суровый Куси Дали-старший предусмотрительно познакомил совсем юного отпрыска с ужасными последствиями неразборчивости в связях с женщинами. Сделал он это, как делают многие родители – несколько раз «забывал» на видном месте открытую на нужной странице книгу.

Нечто похожее происходило и в семье Галы в Москве, время от времени она заставала братьев и кузенов с хихиканьем разглядывающих картинки в подобных изданиях. Видно, книги были умней и не столь откровенны, потому что дальше приставания к ней самой дело не зашло. Приставание было не вполне невинным, но получив отпор и обещание пожаловаться отчиму, кузен ретировался и больше попыток не повторял.

Дали-старший, видно, выложил перед сыном нечто более впечатляющее. Сальвадор вспоминал, что там были картинки половых органов мужчин, пострадавших от разных заразных болезней. Нарисовано столь реалистично и ужасающе, что надолго отбило у него охоту даже приближаться к представительницам противоположного пола. Нет-нет, мало ли что!..

Так родился второй сильнейший комплекс.

К нему тут же добавился третий – нотариус, словно невзначай, поведал об ужасах мастурбации. Но картинок не было, в чем именно ужас, непонятно, и Сальвадор… попробовал! Ничего не отвалилось и не посинело, зато было приятно.

Но осуждение отца…

Понимая, что это очень дурно, отвратительно, недостойно, кляня себя в самых резких выражениях, Сальвадор каждый раз давал слово, что это последний, и продолжал.

К моменту встречи с Галой в двадцать пять лет Сальвадор был ежедневно мастурбирующим девственником, увлеченно рисующим гениталии и кучи дерьма. Он поссорился с Лоркой из-за одного предложения стать любовниками, не знал женщин и обожал картинки с гениталиями и фантазии на эти темы.

Вот этот комплекс предстояло лечить ей.

Осознав, кто виноват во всех комплексах Сальвадора, как Гала могла относиться к его отцу?

Если с Клеманом Гренделем у них было нечто вроде пакта о ненападении – Гала не мешала свекру держать Поля в конторе на коротком поводке, а он молча терпел их вольную жизнь вне дома Гренделей, то с Дали-старшим началось противостояние с первой минуты. И это при том, что они не ссорились, не спорили и даже не встречались.

В любой собачьей или волчьей стае есть вожак и парочка подтявкивающих, тех, кто готов облаять любого, на кого вожак укажет. Они обычно подают голос из-за спин более сильных и тут же прячутся, а если чувствуют себя в безопасности, то тявкать могут громко и долго.

Вот такой «храброй» в семье Дали была сестра Сальвадора Ана Мария.

Неплохая девушка, если бы только держалась подальше от брата и не пыталась заработать на его имени.

Ана Мария на четыре года младше него, она буквально заглядывала в рот грозному отцу – Дали-старшему – и громко подавала голос, когда чувствовала, что это можно делать.

Ана Мария не была в числе облизывающих Сальвадора, напротив, пыталась воспитывать его, в том числе в той области, в которой ничего не смыслила.

Она приписывала себе честь главной Музы и вдохновительницы творчества Дали на том основании, что была единственной моделью для брата.

Интересно, кто еще мог позировать ему в Кадакесе, например, отклячив толстый зад у окна?

Сальвадор любил писать сестру со спины, но что это за спина! Галу изумляло, почему Сальвадор не нашел нужным изобразить Ану Марию хоть немного изящней. Тот отмалчивался, видно, это означало: я так вижу. Спина непременно толстая, а поза нелепая.

И все же он писал и писал ее. Толстозадой и нелепой.

Сальвадор рассказывал Гале, что еще до поступления в Академию сестра вынуждала его («ради практики») перерисовывать из цветных журналов картины старых мастеров.

Наверное, она была по-своему права, такая практика принесла свои плоды – Сальвадор Дали всегда славился потрясающей техникой и мастерством светотени.

Но наступил момент, когда просто копировать или писать похоже означало бы топтание на месте. Сальвадор перерос своих учителей, он мог и должен был писать иначе, так же мастерски, но свое!

Это сюрреалистическое «свое» было совершенно непонятно Ане Марии, ничего, кроме Кадакеса и Фигероса, не видевшей. Она не смогла дотянуться до выросшего брата и потому объявила, что все, им создаваемое, плохо.

Ана Мария делила творчество брата на две части – до встречи с сюрреалистами и после, признавая достойным внимания только ученические работы, больше похожие на плохие копии чужой мазни. При этом, когда Сальвадор уже стал знаменит благодаря тем самым осуждаемым ею сюрреалистическим картинам, сестра с удовольствием эти картины продавала за его спиной.

Позже, следом за самим Сальвадором, Ана Мария выпустила книгу о его детстве и юности. Она попыталась противопоставить его воспоминаниям свои, утверждая противоположное. Если Сальвадор твердил, что был капризным, избалованным ребенком, то Ана Мария заявляла, что ничего подобного не происходило, мол, брат был просто агнцем и всего лишь боялся кузнечиков. В Кадакесе, как и на картинах Сальвадора, саранча, а не кузнечики, но для Аны Марии это слишком заумно – понять разницу.

А что до капризов, то кто же из детей не капризничает?

И в постель писают. И Сальвадор наговаривает на себя, когда твердит, что до восьми лет писал нарочно. И истерики на улицах закатывал тоже нарочно.

Не беда, с кем не бывает?

Все плохое, по мнению Аны Марии, с Сальвадором начало происходить с тех пор, как он попал под влияние сюрреалистов и особенно после знакомства с Галой.

В этом они с Дали-старшим были солидарны!

Впервые увидев сестру странного художника, Гала поняла, что та перепугана. Ана Мария и впрямь испугалась, заметив взгляд, которым ее брат пожирал парижанку.

Чего бояться, если Гала приехала с мужем и дочерью и не обращала на Дали никакого внимания? Но Ана Мария была права в своих опасениях, Сальвадору оказалось наплевать на мужа своей Галючки, на всех остальных и на правила приличия, которые он и без того не соблюдал.

Сальвадор увидел женщину своей мечты и не желал считаться с тем, что Гала на десять лет старше, что она замужем, а ее супруг благоволит к нему самому и даже готов купить его странные картины.

Но то, что было безразлично Дали-младшему, не было таковым для Дали-старшего и его дочери.

С того дня, как Сальвадора за непризнание авторитета профессоров вышвырнули из Академии, в семье стали строже относиться и к нему, и к его творчеству. Консервативный Дали-старший и его разумная, воспитанная на классике дочь пришли в ужас от «мазни» недоучившегося художника. Сальвадор больше не повторял шедевры старых мастеров, он использовал наработанное за время бесконечного копирования мастерство для создания «диких», «нелепых наборов бессмысленных вещей». К тому же вещи не всегда «приятно пахли» – Сальвадор и впрямь рисовал отходы человеческого организма.

А еще смерть, вернее, разложение.

И не только изображал на картинах, но и снимал в кино.

– Ты сошел с ума вместе со своими сумасшедшими приятелями! – бушевал нотариус, прочитав рецензии на фильм, снятый его сыном и Бунюэлем.

С его точки зрения, было от чего прийти в ужас каталонскому обывателю – показывать в кино разлагающуюся тушу дохлого осла или то, как любовник бритвой разрезает глаз своей возлюбленной, – это слишком!

А ведь сняли и даже показали, и даже были удостоены критики. Сальвадор рассказывал Гале, что на премьеру предусмотрительно не пришел, опасаясь быть побитым, а Бунюэль, с которым они создавали этот шедевр сюрреалистического кино, сидел позади экрана с полными карманами булыжников – отбиваться от возмущенных зрителей, если те решат потребовать свои деньги обратно.

Сальвадор зря боялся – не потребовали.

Почему?

Не поняли, о чем фильм, но решили посоветовать посмотреть и другим, чтобы не быть дураками в одиночестве.

Конечно, критика обругала и дохлого осла на рояле, и бритву, и прочие ужасы.

Приятели радовались – лучшей рекламы не придумаешь, теперь на следующий фильм публика повалит валом.

Сальвадор получил прекрасный урок рекламы при помощи скандала.

В то время уже стало модным эпатировать, вызывать скандал и тем самым интерес к своему творчеству. Само творчество дадаистов, а потом сюрреалистов было скандалом.

Нотариусу Дали-старшему скандалы с сыном не были нужны вовсе. Быть известным, знаменитым можно, и не рисуя или снимая всякую дрянь. Сын не оправдал надежды на славу Веласкеса или Гойи, Сальвадора больше привлекало творчество Пикассо.

– Что?! Пикассо? Этот мазила, пусть и известный, но изображающий черт-те что?

Возможно, Дали-старший такого не произносил, но очень могло быть…

– Это все никуда не годные друзья в Мадриде!

Не все приятели Сальвадора вызывали у отца гнев, вот Лорка ему определенно нравился.

Приятный молодой человек, ничего что поэт, повзрослеет – остепенится. К тому же Франсуа Гарсия понравился Ане Марии, он любезен с девушкой. Так недалеко и до помолвки…

Интересно, когда Дали-отец узнал, что Лорку больше интересовал его сын, а не дочь? И какова была его реакция, если узнал?

Сальвадор испугался перспективы стать любовником Лорки, и дружба закончилась, хотя некоторое время юноши еще переписывались.

Ана Мария не рассказывала, что почувствовала, узнав, что обожаемый ею Лорка предпочитает ее брата ей самой. Наверное, это потрясение – влюбленная по уши девушка строгого воспитания, которой давно пора замуж, вдруг осознала, что ее возлюбленный – гомосексуалист, предпочитающий ее собственного брата.

Но Гале Ану Марию ничуть не было жалко. Она попортила немало нервов и ей, и Сальвадору и была с первой минуты Гале почти врагом. Закончилась вражда только тогда, когда Ана Мария поняла, что та просто не обращает на эту шавку внимания.

Правы древние греки, твердившие, что лучшая месть – отсутствие всякой мести. Полное невнимание бьет куда сильней, чем самые горячие и злые ответы.

Сальвадор проводил почти все лето в Кадакесе, много писал сестру, у Аны Марии появилась смутная надежда все же вернуть его на путь истинный и снова вынудить копировать классику или хотя бы пробовать писать, «как приличные художники». Надоест же ему самому когда-нибудь рисовать грязное белье и разную гадость?

Правда, в Кадакес собрался приехать тот самый скандальный киношник Бунюэль, но ведь не запретишь же…

Но того, что произойдет летом 1929 года в Кадакесе, семья Дали не ожидала никак.

В жизни Сальвадора появилась Гала.

Появилась, чтобы остаться навсегда, и не просто остаться, а навсегда занять центральное место.

Замужняя!

Парижанка (что само по себе означает легкомысленное поведение и разврат)!

С ребенком!

На десять лет старше Сальвадора!

Да еще и русская?!

Кроме молоденьких каталонок – строгих католичек, – никто иной не мог бы удовлетворить строгий вкус Дали-старшего и его дочери.

Гала была противоположностью Аны Марии и уже потому не подходила, но когда прояснились и другие «недостатки», самый большой из которых – «эта русская» не только не пыталась наставить Сальвадора на путь истинный, то есть вернуть в семью и в классическую живопись, но наоборот, поощряла занятия черт знает чем! Несомненно, если бы не «русская путана», их мальчик одумался бы и перестал называть себя дурацким словом «сюрреалист». А заодно снова взялся бы за портреты родни вместо сумасшедших картин с разными гадостями.

Дали-старший сказал «фас!», и его дочь залилась отчаянным лаем на негодную.

Никому не было дела даже до того, что эта негодная сначала вовсе не желала общаться с их обожаемым сыном и братом.

Разрыв с семьей произошел после парижской выставки.

В Париже Камиль Гоэманс готовил выставку Дали.

Тот привез картины и сразу же известил Галу о своем прибытии роскошным букетом роз.

Гала пришла посмотреть, что за картины, увидев полотно со странным даже для сюрреалистов названием «Великий Мастурбатор», вдруг поняла, что написавший его человек достоин великого будущего, а она сама способна это будущее организовать.

– Мальчик мой, твои полотна будут стоить миллионы, поверь.

Дали махнул рукой:

– Пока они стоят гроши. Но я рад, что тебе нравится.

И они… попросту сбежали. Вдвоем от всего мира, наплевав на выставку и всеобщее недовольство, на Поля, на порицание общественности, на все условности.

Сбежать из Парижа с Дали накануне открытия его первой серьезной выставки совсем не то, что с другими любовниками. Если с Полем Гала начинала с настоящей битвы с обстоятельствами и родными, то с Сальвадором – с пощечины. Да, они ударили мир наотмашь, и мир послушно проглотил эту пощечину.

Выставка удалась, картины распроданы, Гоэманс озолотился, а Сальвадор хорошо усвоил первый урок: люди целуют руку, ударившую их.

Сколько раз потом он поступал именно так: плевал, опрокидывал кофе на дорогие скатерти, одежду посетителей ресторана, откровенно оскорблял публику, бросая ей вызов и получая ответные аплодисменты и просьбы об автографах. Сколько раз он бросал вызов своими работами, поведением, мнением, и публика с восторгом обожествляла своего Гения.

А тогда они впервые так открыто наплевали на мнение публики, им просто было хорошо вместе.

Как воспринял это Поль? Делал вид, что не произошло ничего страшного. Разве впервые Гала удаляется куда-то с любовником? Как и он сам с любовницей.

Поль еще не понимал, не желал понимать или делал вид, что не понимает серьезности нового положения. Ему казалось, что Гала просто заигралась или набивает себе цену. Это дорого ему стоило, пусть уже ничего нельзя было исправить, но ведь он не делал попыток исправления.

Позже Гала спрашивала у Поля:

– Почему ты сначала подтолкнул меня к Сальвадору, а потом не сделал попытки удержать?

Тот отвечал:

– Я хотел, чтобы ты развлеклась, чтобы поняла, что я нужней, что со мной тебе лучше.

– Ты не боялся, что тот, за кого не борются, уходит?

И тогда он честно признался, что Гала так долго убеждала его в своей любви и готовности всегда быть рядом, быть его настоящей половинкой, тенью, отзвуком, что он даже представить не мог, что потеряет ее.

Гала осознала главную ошибку в своем отношении к Полю и в поведении по отношению к нему: нельзя все время говорить о себе только как об отражении, нельзя твердить, что ты всего лишь за спиной, что готова на все. Даже самый любимый человек, за которого готова отдать жизнь, без которого невозможно существование, должен знать, что существует угроза потерять тебя.

Он должен чувствовать, что есть грань, за которой всего этого не будет, при жизни есть такая грань.

Можно действительно быть на полшага позади, выглядеть послушной и исполняющей волю, любые желания, капризы, растворяться в любимом человеке, в его жизни, подчинить свою жизнь ему, но при этом он ежесекундно должен помнить, что это не вечно, что такое подчинение и послушание он должен заслужить, что твои желания и даже капризы куда важней его капризов. И все в его жизни может происходить только с твоего согласия.

К счастью, Гала поняла это прежде, чем успела полностью подчинить свою жизнь Дали.

Урок Поля пошел впрок, при видимом полном послушании Галы Сальвадору сам Сальвадор был куда более подчинен Гале.

Не в финансовых вопросах, как твердили многие, обвинявшие ее в меркантильности, но в самой сути. Стоит к тому же вспомнить, что это Гала сделала Сальвадора богатым, сам он не смог бы добиться такого коммерческого успеха либо спустил бы все, как песок между пальцев.

С первого дня Дали знал одно: Гала будет и без него Галой, а вот Сальвадор без нее будет ли кем-то? Этот гениальный мальчишка всем существом потянулся даже не к самой Гале, а к зависимости от нее, подчинил себя ее воле куда сильней, чем она сама подчинилась его гениальности.

Возможно, это и привело к успеху?

Но прежде чем стать успешным, Сальвадору предстояло обуздать свои комплексы.

А это произошло не сразу и, безусловно, по воле Галы.

Особенно недоволен был отец Сальвадора.

Когда-то Гала сумела перетянуть на свою сторону мадам Грендель, и уже вместе они справились с недовольством Клемана Гренделя. У Сальвадора такой возможности не было, да он и неспособен кого-то очаровывать.

У Поля и Дали было немало различий, но было и общее – они оба совершенно не умели зарабатывать деньги.

Поль жил сначала на средства отца, даже когда работал у него в конторе, а потом на деньги, оставленные Клеманом Гренделем в наследство. Когда наследство оказалось почти растраченным, у Элюара начались финансовые проблемы.

Твердят, что Гала ушла от Поля к Дали потому, что у Элюара больше не было денег. При этом забывают, что Поль все же был достаточно состоятельным, а Сальвадор НИЩИМ. Нищим в буквальном смысле слова, отец выгнал его из дома, лишив всякой поддержки, а чтобы покупали картины, нужно приложить немало усилий. Эти усилия приложила Гала, а не кто-то другой!

В умении самостоятельно зарабатывать не лучше, чем у Поля, дела обстояли и у Дали.

Обожаемый сын так же жил и чудил на средства отца. Даже когда первые картины были куплены Гоэмансом, и тот продал их за большие деньги, сам Сальвадор получил сумму, сравнимую с карманными средствами, ее едва хватило на оплату красок и холстов.

Если отцы оплачивают увлечения своих взрослых сыновей, они считают себя вправе требовать соблюдения определенных норм.

В понятие такой нормы у Клемана Гренделя не входил роман с русской и приезд Галы из «дикой» Москвы в Париж в разгар войны. Для Дали-старшего безусловным нарушением нормы был роман сына с замужней русской женщиной, явившейся из «города порока» Парижа.

В семье Гренделей были готовы сложить свои жизни ради здоровья Поля, потратить все имеющиеся деньги на его лечение и потакать всем его прихотям и капризам, кроме одного – «этой русской».

Дали готовы терпеть любые чудачества Сальвадора, его нелепый внешний вид, его странные картины, его дикие выходки и гомерический хохот, от которого сотрясались стены дома, но связь с русской женщиной на десять лет старше, имеющей дочь и мужа!..

Галу и только ее посчитали виновной в дурацкой выходке Сальвадора, написавшего на рисунке «Иногда я ради удовольствия плюю на портрет своей матери».

В семье память об умершей от рака матери Сальвадора была свята, все помнили, как переживал сам юноша, и вот теперь так оскорбить имя матери!..

Сальвадор и сам был не в состоянии объяснить выходку, о которой Гала даже не знала, но ни просить прощения у родных, ни что-то говорить не пожелал из упрямства. Это упрямство семья в нем и воспитала, Сальвадора облизывали в детские и юношеские годы, потакали во всем, терпели любые выходки, но когда он совершил поистине оскорбительную – приписали это влиянию появившейся в его жизни женщины.

Удобная позиция, мол, мальчик хоть и был капризный и дурной, но ведь на портрет матери не плевал… А вот появилась «эта русская» и испортила любимца семьи.

Гала не раз задумывалась, почему и Грендели, и потом Дали так противились ее появлению в жизни их сыновей. Поняла: она забирала у родителей их единственных обожаемых сыновей, делая тех своими единственными и притом чего-то стоившими.

Кем был бы Жежен Грендель, зализанный, заласканный мальчик без нее – Галы? Послушным сыном, послушным клерком отцовской конторы, послушным поэтом-любителем, послушно пишущим никчемные стихи ни о чем… Необходимость воевать за свое право быть счастливым с русской женой, писать настоящие стихи и жить по-своему сделала из него Поля Элюара.

Но разве не так с Дали?

В конце жизни Дали-старший был вынужден признать, что без Галы Сальвадор закончил бы свои дни в психиатрической лечебнице, что это она сделала из Дали успешного художника.

Но до такого признания было еще очень далеко.

Жизнь по знакам Зодиака

Это позже Дали полюбил деньги, когда Гала научила его красиво тратить.

Тогда, в самом начале их совместной жизни, он был папенькиным сынком, способным только требовать оплаты счетов за холсты и краски. Да, он некоторое время жил самостоятельно, когда учился в Академии, но зарабатывать при этом не пытался – писал ради учебы и удовольствия.

В этом они с Полем были очень похожи, оба дорогих мальчика Галы были беспомощны в жизни.

Сама Гала тоже не умела ничего создавать, чтобы продавать, а ежедневный труд дома, присущий женщинам, ей и вовсе претил. Домашняя работа бесконечна, бестолкова и неблагодарна – эту истину никто не отменял.

Так зачем же ею заниматься? Нет, пусть ее выполняют другие.

Но других нужно нанимать, следовательно, нужны деньги.

Дали не зря нарисовал отца в образе льва, желающего его съесть. Куси Дали-старший лишил строптивого сына наследства, возможности пользоваться деньгами семьи и права жить в их семейных домах, в том числе в Кадакесе. Он хотел лишить Сальвадора вообще возможности приезжать в Кадакес, но так далеко власть нотариуса уже не распространялась – пляжи и бухты любимого местечка не были частными, следовательно, любой мог приехать и купаться именно там.

Позже Гала и Сальвадор так и сделали – приехали и поселились, даже построили дом неподалеку от летнего пристанища оскорбленного Дали-старшего.

Но это позже, а тогда лишение всякой поддержки означало крах, жить было просто не на что.

Дали красочно расписал свое поведение и свои чувства после решающей ссоры с отцом – в знак протеста он обрил голову (потеря лелеемых волос – какой ужас!) и сфотографировался с морским ежом на бритой голове (Вильгельм Телль?).

Дали-старший не дрогнул, вид морского ежа на лысой голове сына его отца-нотариуса не потряс, тот был слишком зол.

Это произошло после «медового месяца» Сальвадора и Галы, проведенного на зимнем пляже Ситжеса. Отца возмутило безответственное поведение сына, удравшего с любовницей перед самым открытием выставки, то, что Сальвадор потратил на Галу почти все заработанные от продажи картин деньги, вместо того, чтобы вложить их в дело или хотя бы положить в банк, и конечно, эта оскорбительная фраза про портрет матери…

Когда он появился в Париже нищим, потратившим последние франки на огромный букет роз, даже Поль испытал жалость.

Но жалость к Сальвадору показывать нельзя – он способен за жалость просто растерзать.

Гала поняла, что теперь ответственна за жизнь этого сумасшедшего мальчика. Но в отличие от Макса Эрнста ни принимать Дали третьим к ним с Полем, ни даже оставаться с мужем она больше не может, Сальвадор не Макс, да и Поль уже не тот.

Поль понял все и уехал в Обоне. Сесиль, по счастью, как обычно, жила у бабушки.

Но поселить нового возлюбленного и подопечного в квартире, любовно обставленной мужем, – это одно, а жить с ним совсем иное. Речь не об интимных отношениях, в этом проблем не было, раскрепостившийся мальчик оказался любовником с фантазиями.

Проблемой стали деньги.

Возможно, Поль какое-то время содержал бы их с Сальвадором, но средства почти закончились и у Элюара. Квартира – это все, что он мог сделать для супруги с ее любовником.

Требовалось срочно найти источник средств, желательно обильный и неиссякаемый, ведь и Гала, и Дали привыкли к хорошему. Она, даже будучи без средств, тратила последние деньги на дорогие духи, а он еще студентом предпочитал бокал перно обеду в дешевой столовой.

Гала хорошо понимала, что таким источником средств является сам Дали, вернее, его картины, но это в будущем, а счета магазинов и ресторанов нужно оплачивать немедленно. В тот момент Сальвадор просто растерялся и даже смалодушничал, наступила минута, когда он был даже готов вернуться к отцу с покаянием. Если бы это не означало потери Галы навсегда, так и случилось бы – блудный сын приполз бы на коленях, посыпал бритую голову песком пляжа Кадакеса, уничтожил свои полотна и поклялся никогда больше не называть себя сюрреалистом и писать исключительно сестру на фоне открытых окон.

Понимал ли это он сам?

Наверное, да, но старательно прятал даже от себя такое понимание. Дали прятал от всех свое отчаяние, помогла привычка фиглярничать на публике – за игрой в шута скрывались и неуверенность в завтрашнем дне, и даже отчаяние.

Однажды, когда Гала попала в подобную ситуацию после отъезда Поля в Индокитай, она пыталась придумать, как заработать на продажах изделий Макса. Тогда ее выручил муж, позволив продать часть своей коллекции и позвав к себе. Теперь рассчитывать на помощь Элюара не стоило. Но это Галу не смутило.

Нужно продержаться год, за это время она сумеет доказать всем, что Сальвадор гениален, а его картины – подлинные шедевры, стоимость которых со временем будет только возрастать. Но все это время нужно что-то есть, покупать холсты и краски для Дали, нужны деньги на самую скромную жизнь.

А денег не было.

Может, на это и рассчитывал Поль, отдавая любовно обставленную и оформленную квартиру Гале с Сальвадором? Надеялся, что она, оставшись, как когда-то с Максом, без средств к существованию, одумается и вернется к мужу?

Но Дали не Эрнст, а отношения с Элюаром у Галы изменились необратимо. И она приняла вызов.

Много лет Гала жила, не заботясь о средствах к существованию, сначала все оплачивал отчим, потом Грендели, потом Поль. Теперь предстояло искать самой.

Ничего продавать из квартиры она не имела права, все принадлежало Элюару.

Среди роскоши и гламура жили двое нищих – у Галы и Сальвадора денег едва хватало на скромную еду, которую еще нужно было закупить и приготовить.

Утром, выпив дешевого кофе (на деликатесы денег не было вообще), Гала брала папку и, поцеловав Дали, отправлялась пешком (экипаж стоил слишком дорого) в обход галерей и художественных лавок.

– Вот работы гениального художника, приобретайте, пока он не вполне оценен, вы сможете уже скоро хорошо заработать.

Предлагала и профессиональным оценщикам, и просто знакомым, о которых знала, что коллекционируют живопись. Ситуации оказывались разные.

Одни вообще не принимали. Эти люди не знали, что у Галы прекрасная память и обид она не прощает и не забывает, что позже им будет закрыт доступ к знаменитому Дали.

Другие подолгу держали в приемной или прихожей, а потом разговаривали сдержанно и быстро, чтобы избавиться от нежелательной посетительницы. Это было унизительно – сидеть в мокрой обуви, пряча ноги под стул, чтобы не была заметна лужа, ждать, когда тебя соизволят принять, потом выдерживать оценивающий взгляд (нет, не на принесенные рисунки, а сначала на тебя саму), получать отказ или гроши за то, что вскоре будет продано за тысячи.

Находились те, кто радовался ее визиту, зная, что Гала живет отдельно от Поля и нуждается в средствах, а у Элюара благодаря той же Гале прекрасная коллекция, значит, можно поживиться. Но как только она предлагала рисунки или картины скандального сюрреалиста, все радушие пропадало.

Сколько раз, буквально ковыляя домой из-за усталости и почти без денег, Гала клялась, что сделает все, чтобы Сальвадор стал великим, чтобы его картины, его личность оценили по достоинству, чтобы у них были деньги, большие деньги, огромные, безумные деньги!

Она никогда не жаловалась Сальвадору на неприветливых и надменных коллекционеров, не говорила о бедности, о прохудившихся ботинках, о том, что давно пора сшить новое платье, неудобно появляться в галереях в одном и том же, что просто надоело каждый день кушать простую еду. Он сам, увлеченный работой, не замечал.

Он многого не замечал, не потому, что был невнимателен к Гале, просто мысли витали далеко от житейских проблем.

Задумался и съел весь их скудный ужин, оставив Галу голодной до завтра. Она мыла посуду и улыбалась: ничего, кушать после шести вечера вредно, стройней будет…

Парижская сюрреалистская богема встала на сторону «обиженного» Элюара и отвернулась от Дали с Галой. Если бы они жили втроем и спали в одной постели, никто не осудил бы, но выставить вон мужа… Неважно, что Поля никто не выгонял, что он сам переехал к приятелю в квартиру неподалеку, главное – его неблагодарная супруга живет в снятой им квартире со своим любовником. Разве можно поддерживать этого ненормального нахала Дали, который так обошелся с Элюаром?!

Не поддерживали.

Но Гала не сдавалась, она буквально заставляла Сальвадора работать, внушая, что только так они смогут выбраться из нищеты, переехать в Кадакес и вообще сохранить свой союз.

А с Полем встречалась – надевала лучшее из оставшихся платьев, предварительно переделав до неузнаваемости (не идти же к мужу в том, что покупал он сам, причем покупал давно), и наносила «деловой» визит. Вовсе не для того, чтобы сохранить отношения на всякий случай, Гала понимала, что возврат к прежнему невозможен, но чтобы Поль лишний раз напомнил тем, с кем он знаком и кто имеет деньги, о существовании Дали и его полотен.

Отец проклял, друзья отвернулись, вырученных денег от продажи Галой рисунков Сальвадора хватало лишь на материалы для работы и очень скромную еду. Гала и Сальвадор оказались вдвоем против всего остального мира, но не сдались.

Это ВМЕСТЕ и ВДВОЕМ сплотило сильней любовной страсти и придало силы – ему для работы, а ей для стойкости. Избалованная всей предыдущей жизнью, принцесса на горошине теперь бегала по Парижу, сбивая каблуки и ноги, торговалась за каждый франк с зеленщицами на рынке, покупала продукты, выгадывая и экономя на всем, готовила еду, мыла, стирала, штопала, перешивала, а еще поддерживала Сальвадора и занималась с ним любовью.

Гостиная в роскошной квартире была превращена в мастерскую Сальвадора, Гала легко пошла на такую жертву, комната светлая и удобная, а элегантную мебель и прочие безделушки можно сдвинуть в угол, чтобы не мешали и не оказались испачканы.

Дали рисовал и писал «Невидимого мужчину», и его не интересовало мнение бывших друзей-сюрреалистов, не были нужны рестораны и развлечения, даже в парижских улицах он не нуждался. Дали нужны Гала и его картины.

Сальвадор оказался куда беспомощней самой Галы в быту, он вообще не представлял, сколько стоит еда и напитки, сколько нужно платить по счетам, даже о расходах на краски не задумывался. А пришлось…

Однажды в магазине, выбирая какие-то краски, он привычно взял с запасом, на всякий случай довольно дорогой тюбик. Гала вдруг подошла ближе, выложила на ладонь несколько монет и спокойно объяснила:

– Если ты купишь эту краску сейчас, завтра нам не на что будет купить еду.

Дали растерялся:

– Все так плохо?

– Я просто вынуждена экономить каждый франк. Мы должны накопить деньги на домик в Кадакесе, чтобы ты мог писать свои любимые пейзажи там.

У Сальвадора выступили слезы благодарности. Его Гала жертвовала всем, чтобы он мог работать там и так, как ему нравится. Краска не была куплена, но быть экономным Сальвадор не научился.

Но однажды все-таки заметил окружающий быт.

В тот день лил страшный дождь, Гала вернулась домой промокшей и почти без денег, удалось продать только один небольшой рисунок и купить на эти средства немного спаржи и хлеба. Теперь следовало быстро приготовить хоть какую-то еду и накормить ожидавшего ее Дали.

Сальвадор не писал, он сидел, задумчиво разглядывая какую-то из своих непринятых в галерее работ. Повернул голову и заметил мокрые туфли Галы, оставленные у порога, и лужу вокруг них. Сама Гала снимала чулки, чтобы разложить их на просушку. Прошли те времена, когда чулки не надевались повторно, теперь Гала даже штопала.

– Почему у тебя мокрые ноги? Почему ты не выбросишь прохудившиеся туфли?

Гала посмотрела на Сальвадора с изумлением.

– Если я их выброшу, то завтра придется идти босиком.

Это была правда, если платья Гала могла переделать, то с обувью просто беда – снашивалась мгновенно, а купить новую не на что.

На глаза Сальвадора неожиданно навернулись слезы отчаяния. Гала скорее ожидала взрыва, выражения ярости или чего-то подобного, но это оказалось именно отчаяние.

– Я не могу прокормить тебя и заработать на новые туфли! Я ничтожество!

Гала подошла, присела перед ним, взяла руки в свои.

– Не смей так говорить! Это временно, это ненадолго! Просто нам немного не повезло, мы раздобудем деньги, чтобы ты смог спокойно работать, Гоэманс продаст картины, и все наладится. Не смей отчаиваться, слышишь?!

Немного погодя они узнали, что галерея Гоэманса разорена и картины, продававшиеся в ней, пойдут с молотка…

Чтобы заработать на продаже картин, их мало написать, нужно найти тех, кто заплатит. Рассчитывать на галереи и лавки не приходилось, Дали еще не был столь известен, чтобы его произведения раскупались мгновенно, это было впереди. И Гала делала все, чтобы о Сальвадоре узнали состоятельные любители искусства.

Им помогло приглашение на ужин к виконту де Ноайю. Дали был небольшой жемчужиной в россыпи драгоценностей виконта и виконтессы, мог таковым и остаться, но неожиданно помогла рассеянность виконтессы. Когда она в очередной раз поинтересовалась у симпатичного гостя, как того зовут, Сальвадор, до тех пор терпеливо повторявший имя, рявкнул:

– Сальвадор Дали!

И это не дало бы результата, не отомсти Дали хозяйке дома простым пинком по ноге. Он извинился и даже попытался потереть пострадавшую конечность Мари-Лор. Неловкость удалось замять, а виконтесса не только запомнила имя нахала, но несколько дней рассказывала всем, как пострадала от своей забывчивости. Имя Сальвадора Дали появилось на слуху у парижских нуворишей.

Сам виконт отреагировал иначе, он узнал, что галерея Гоэманса, где выставлялись практически все картины Сальвадора, на грани банкротства и… прислал Дали чек на сумму 29 000 франков за будущую картину, неважно какую и на какую тему.

Сумасшедшие деньги для двоих нищих, хотя и живших в роскошной квартире, арендованной Элюаром.

Они могли безбедно прожить какое-то время на эти деньги, но сразу решили, что сумма неприкосновенна – это средства на домик в Кадакесе. Свое жилье в столь любимом Сальвадором месте.

Снова встал вопрос о деньгах. По совету виконта от галереи все же удалось получить небольшую сумму.

Домик в Порт-Льигате, что рядом с Кадакесом, к ужасу Дали-старшего и его дочери, был приобретен, началась его перестройка.

И тут Гала снова доказала, что никакие трудности не способны ее сломить. Она не вернулась к Полю и даже не приняла великодушно предложенную им помощь, Гала нашла другой выход. Ноай не одинок в своей возможности помочь, но просто предлагать картины состоятельным клиентам значило не иметь гарантии на получение средств. И тогда…

Приглашение на недурной обед получили двенадцать состоятельных коллекционеров Парижа. Обед устраивали Сальвадор Дали и супруга поэта Элюара Гала. Ни для кого не секрет, что они живут вместе, но Париж давно привык к таким ситуациям. К тому же на дворе 1932 год, это не Средневековье.

Гала подала приглашенным рисунки Сальвадора в виде знаков Зодиака:

– Выберите свой.

Конечно, каждый взял тот, под которым родился.

Дальше последовало весьма оригинальное предложение:

– Дали живет скромно, он не ходит в рестораны, не играет в казино, не транжирит деньги. Он только пишет картины. Содержание такого художника стоит не так уж дорого. Если каждый из вас возьмет на себя содержание в определенный месяц, то получит взамен любую из картин Дали, созданных в этот период.

Крайне необычно, финансово заманчиво и выгодно обеим сторонам.

Согласие получено, Дали и Гала на целый год оказались освобождены от необходимости предлагать произведения галереям и лавкам и экономить на красках, чтобы поесть завтра. Они получили от каждого из двенадцати по две тысячи четыреста франков.

Все участники были в восторге от выдумки Галы.

А она радовалась еще одному: приобретенные таким образом картины Сальвадора не будут спрятаны за шкаф, даже ради рассказа о необычном предложении их покажут гостям, упоминая имя автора. К тому же для выбора своей картины очередной благодетель придет в мастерскую, то есть в их квартиру, и возможно, уйдет не с одной, а двумя картинами, купив у Дали вторую.

К тому же за работами приходили не по поодиночке, картины Дали стали быстро распространяться по Парижу.

Год под знаками Зодиака оказался весьма успешным и принес достаточно средств, чтобы домик в Кадакесе мог быть отремонтирован и обставлен. Но главное – имя Сальвадора Дали, этого странного художника-сюрреалиста, стало известно парижским, а за ними и другим коллекционерам.

Домом то, что они приобрели в Порт-Льигате, назвать удалось нескоро.

Дали-старший сделал все, чтобы его непокорный сын не прижился рядом с семьей. Большую часть года семья жила в Фигерасе, но даже в летние месяцы Куси Дали не желал видеть сына и его любовницу в Кадакесе.

Что он мог сделать?

Всем своим авторитетом повлиять на владельца единственной гостиницы в Кадакесе, чтобы Сальвадору и Гале отказали в приюте. Вынудить отвернуться от них жителей Кадакеса, правда, всех не удалось, нашлись те, кому наплевать на мнение нотариуса из Фигераса и поведение его сына. Рыбаки и их жены не пожелали присоединяться к мнению семьи нотариуса.

Сальвадору и Гале удалось купить рыбацкую хижину в Порт-Льигате и даже подремонтировать ее.

Если Дали-старшему и хотелось создать максимум трудностей для сына, он в том преуспел. Порт-Льигат неподалеку от Кадакеса, но без лодки недостижим, их разделяет довольно высокий холм. Вокруг только море и солнце. А еще крики голодных чаек и рыбачьи лодки.

Хижина называлась домом условно, это была деревянная халупа размером четыре на четыре метра с пристроенным крошечным чуланом. И все! В хибаре не было ни электричества, ни каких других удобств. Раньше рыбаки хранили там сети зимой, потому в щели в стенах можно было легко просунуть пальцы, а от ветра сооружение просто тряслось.

Средства виконта позволили немного подремонтировать этот ужас, обложить кирпичом и устроить в чуланчике подобие туалета и душа. Больше денег решено не расходовать, довольствуясь тем, что есть. А электрические лампочки заменили привезенные с собой керосиновые лампы.

Наверное, если бы они принялись обустраиваться со всеми удобствами, местные жители отнеслись иначе, но в целях экономии средств Гала старалась все делать сама. Пришлось засучить рукава и надолго забыть о маникюре. Выгрести, вымести, вымыть, разложить, прибрать, поддерживать чистоту, без конца моя и стирая, – это о самом жилье. А еще нужно купить еду у местных жителей, в основном рыбу, приготовить ее, накормить Сальвадора, вдохновенно пишущего от рассвета до заката, когда становилось слишком темно.

А еще они ловили рыбу и морских ежей сами.

И были счастливы – своей простой жизнью даже без удобств, возможностью творить и радоваться морю, солнцу, вкусной чистой еде, близостью.

Наверное, это было самое счастливое лето в жизни.

Поль не верил, что Гала выдержит такую жизнь, надеялся, что осенью, когда наступит непогода, она вернется в покинутую квартиру, к нему, забыв своего странного художника. Сколько можно играть в самоотречение?

В каждом письме Поль рассказывал, как любит, как ждет, как надеется.

А еще писал о том, что видит сны об их близости втроем – она, он и Макс Эрнст… Ну, или кто-то вместо него… Не Сальвадор? Ей больше не нравится идея принадлежать сразу двум мужчинам? Хорошо, можно иначе – он и две женщины, у Поля, кстати, хорошенькая любовница – Нуш, она уже заранее обожает Галу и готова угождать им обоим.

Гала смеялась: ей не нужна Нуш и сам Поль. Она готова сохранить хорошие отношения, но ни о каком возвращении не может быть и речи.

Она готова жить в рыбацкой хижине, мыть полы и стирать в тазу, готова варить суп из рыбы, собирать морских ежей, штопать или читать Сальвадору по вечерам вслух, обсуждать с ним будущую книгу… – во все это Полю было трудно, невозможно поверить.

Успокаивало одно – скоро осень и холодные ветра.

Но Элюар просчитался, Гала не променяла Дали на обеспеченную жизнь втроем с Полем и его очередной любовницей. То, как они создавали сами себя – Дали и новую Галу, – скрепило союз куда сильней любых объяснений в любви.

Конечно, они вернулись в Париж, правда, не в прежнюю квартиру, Элюар был вынужден от нее отказаться, у него тоже не было денег. Чтобы картины Дали из галереи Гоэманса не пошли с молотка, Поль выкупил две из них, выплатив автору тысячу франков, но его дела тоже шли неважно, а потому большое жилье стало не по карману.

Гала не испытывала угрызений совести из-за того, что они с Сальвадором жили в квартире ее пока еще мужа – от этой помощи Поль только выиграл, купленные им картины Дали довольно скоро выросли в цене, и помощь Сальвадору и Гале вернулась к Элюару сторицей.

Шарль и Мари-Лор Ноайи сыграли особую роль в становлении Сальвадора Дали. Дело не только в финансовой поддержке, но и во введении в светское общество Парижа, затем Европы, а потом и Америки.

Мари-Лор была правнучкой самого маркиза де Сада, кем же она могла увлекаться, как не сюрреалистами и, конечно, Дали. Мари-Лор с гордостью демонстрировала гостям висевшую между Кранахом и Ватто «Свободную игру» Сальвадора. Гости вежливо делали вид, что не замечают некоторого своеобразия (изображения экскрементов) шедевра, и смущенно просили адрес художника. Если не в гостиной, то уж в спальне или кабинете этакое повесить можно…

Но работы Сальвадора уже висели в гостиных и красовались в галереях и на выставках, потому их можно не прятать. Сальвадор стремительно становился популярным.

В одно из первых своих появлений в светском обществе родился Дали-мистификатор. Гала была тому свидетельницей и поддержала Сальвадора.

Тогда он еще боялся всего – шумных улиц, машин, громких голосов, не любил общество, где нужно соблюдать массу правил приличия, которых он иногда просто не знал. Одно дело рестораны, где за своим столиком можно и отложить какой-то замысловатый столовый прибор, иное светский прием, где рядом масса умеющих пользоваться всякой всячиной хоть с закрытыми глазами. Это вовсе не означает, что Сальвадору было привычней есть руками и ложкой без ножа и вилки, но полный куверт с обилием хрусталя и столового серебра его явно угнетал.

Гала с тревогой следила за Сальвадором, молча и безучастно сидящим рядом с увлеченно беседующими и орудующими приборами гостями. Тогда приглашение на званый обед было для Дали и Галы также возможностью сэкономить на ужине.

И вдруг по короткому взгляду, брошенному Сальвадором вдоль стола, поняла, что тот что-то задумал, он не ест не зря. Оставалось только гадать, чем закончится обед и пустят ли их в этот дом в следующий раз.

Мари-Лор, заметив, что необычный молодой человек (теперь она помнила его имя) не ест, озабоченно поинтересовалась, не болен ли Сальвадор. После первой же фразы Дали остальные гости смолкли, потому что художник заявил, что еще переваривает съеденный дома десерт из стекла и дерева!

– Толченое стекло переварилось легко, а вот дерево… с ним оказалось сложней. Видно, попался мореный дуб или что-то подобное – до сих пор чувствую тяжесть в желудке. Извините.

После этой тирады головы дружно повернулись в сторону Галы, все знали, что они с Сальвадором живут вместе. Умные люди понимали, что Дали дурачится, и просто не могли определить собственную реакцию на его дурашливость.

Если бы у Галы дрогнули губы в усмешке, все вежливо посмеялись бы и на том игра закончилась бы. Но Гала осталась идеально невозмутимой, она серьезно кивнула и подтвердила, что Дали ел на завтрак именно битое стекло и грыз плашку из мореного дуба – любимый утренний десерт.

Гости все же рассмеялись, но это был вовсе не снисходительный смех – игру пары оценили, а они запомнили, что таким способом можно выйти из любого затруднительного положения.

Кстати, картину, висевшую между Кранахом и Ватто, после обеда разглядывали особенно внимательно, а Гала едва успевала диктовать адрес желающим приобрести нечто подобное и договаривалась о визитах.

Вернувшись из Порт-Льигата, Сальвадор и Гала перебрались в крошечную квартирку в рабочем районе на рю Гогэ – одна комнатка для жилья, вторая побольше для мастерской. Но там не было щелей с палец, зато имелись скромная кухня и душ.

Забавно было видеть в таком месте их новых друзей из высшего общества. Друзья появились благодаря все тем же виконту и виконтессе Ноай. В мастерской, где хорошо слышны гудки паровозов, формирующих составы на железнодорожной станции совсем рядом с домом, появлялись принц Фосиньи-Люсенж, законодательницы моды Коко Шанель и Эльза Скьяпарелли, муза импрессионистов Мися Серт, князь Мдивани и еще много кто. Они сами стали наносить визиты и посещать званые обеды.

Это было удивительное время контрастов – Сальвадор и Гала жили в крошечной квартирке, питались весьма скромно, самым большим развлечением, которое могли позволить на свои средства, было посещение захудалого местного кинотеатра, но при этом приятельствовали с высшим светом и бывали на роскошных званых обедах.

В светских гостиных пару считали просто экстравагантной, а их место проживание капризом художника и его Музы. Никто не догадывался, что они просто бедны.

Сальвадор однажды сказал, что смерть от голода в сущности пустяк, если вокруг все убеждены, что вы умираете от несварения желудка, объевшись черной икрой. Гале было наплевать на то, что думают другие, но нередко именно чужое мнение приносило деньги, следовательно, с ним приходилось считаться.

А еще лучше – формировать.

У художника, живущего в крошечной квартирке и пишущего рядом с кухней, картины купят, только если посчитают такой аскетизм капризом гения, а не признаком бедности. Потому на выход в свет наряды от Шанель (главное – не встречаться с мадемуазель слишком часто, она-то помнит свои произведения), взятые напрокат драгоценности (за несколько эскизов, сделанных Сальвадором, а еще за обещание упоминать имя в целях рекламы ювелир согласился давать напрокат), а дома скромность и для богатых визитеров игра в непритязательность.

Сколько раз по вечерам, когда скудное освещение уже не позволяло Сальвадору работать, они сидели при лампе и… плакали. Да, плакали от несправедливости жизни и от того, что приходится экономить на еде, чтобы купить холсты и краски, что кто-то бездарный имеет от рождения достаточно средств для любой жизни, а они двое вынуждены добывать эти средства, временами даже унижаясь.

Никто не знал, как это тяжело – обольщать и обольщать нуворишей – любителей искусства, чтобы купили картину, дали средства на сносное существование! Но при этом требовалось делать вид, что деньги их нисколько не заботят.

Сколько раз такие вечерние слезы заканчивались клятвами: мы будем не просто состоятельны, но богаты! Мир будет у наших ног!

К счастью, для этого не потребовалось предать свое видение мира и свое искусство, Дали никогда не признавал чужие правила, он предпочитал диктовать свои, возводить свое видение в закон. Именно в этом его сила. А сила Галы в том, что она почувствовала это и поддержала.

Гала не повторила ошибку Аны Марии, которая пыталась диктовать Сальвадору, как ему писать, заставляла брата копировать старых мастеров тогда, когда тот уже был готов писать по-своему.

Почувствовав, что у него есть поводырь во всем (в его искусство Гала никогда не вмешивалась, только продавала написанные полотна), Сальвадор с восторгом подчинился.

Однажды Сальвадор с изумлением заметил Гале, что светские интеллектуалы куда лучше понимают его, чем собственные друзья-сюрреалисты.

Друзья-сюрреалисты и вовсе предали Дали анафеме. Уже одно то, что рядом с ним была Гала (опять эта Гала!), ставило Дали в положение изгнанника. Позже Гала осознала, что именно это позволило ей поднять Дали на нужную высоту, сделать его пусть и скандально известным, но эти скандалы были иного, чем у приятелей Бретона, смысла.

Сальвадор и сам умел жить скандально, эпатируя публику. Но его эпатаж приносил неплохие прибыли, тогда как дадаисты, перекрасившиеся в сюрреалистов, перебивались случайными заработками.

Зарабатывать большие деньги на идеях отрицания и паранойи им казалось грешно.

Гала так не считала, деньги потекли рекой.

– Гала, как ты полагаешь, где у тебя должны лежать ребрышки?

– Что лежать?!

Сальвадор невозмутим:

– Бараньи ребрышки.

– У меня?

Кивок:

– Да, у тебя.

– Бараньи ребрышки?

– Угу.

– У меня своих нет?

– Все просто – я люблю тебя и люблю бараньи ребрышки. Хочу совместить это на картине.

– Сальвадор, я предпочла бы быть нарисованной отдельно от баранины. – Гала попыталась шутить, но он фыркнул, серьезный, как никогда:

– Вот и рисуй сама!

– Расположи на голове, как ежа у себя.

Попытка смягчить обиду не удалась, снова фырчание:

– Соус будет стекать по твоему лицу.

О, господи, только соуса от баранины ей и не хватает! Гала терпеливо сносила все требования Сальвадора, долгими часами позировала ему обнаженной, простужалась, болела, снова позировала… Но иногда он придумывал такое, что вынуждало сопротивляться.

– Хорошо, расположи на плече.

– На левом или правом?

– А есть разница? – И тут же спохватилась: – Лучше на правом.

Потом долго сидела вполоборота, попросив только об одном: чтобы ребрышки не были слишком горячими.

Галу все время обвиняли в том, что Поль тратит на нее все свои средства. Что он мог быть куда богаче, если бы не жена. Теперь Поль жил один, но богаче не стал, он продал все, что мог продать, – свои коллекции, квартиру, а потом и особняк в Обоне, который некогда расписывал Макс Эрнст.

Но так и не став коммерсантом, Элюар быстро потерял и полученные от продажи деньги. Поль не умел делать деньги, и ему никогда бы не пришло в голову, что это умеет делать Гала. Нет-нет, она способна только тратить! Несмотря на любовь к жене, теперь уже бывшей, Поль так и не увидел в ней главного, что могло поднять его над толпой не только благодаря талантливым стихам, но и благодаря ее дару выжимать деньги из всего.

Они действительно стали бывшими – в июле 1932 года суд признал развод Эжена и Гала Грендель. Сесиль осталась на попечении отца, поскольку Гала всю вину за развал семьи взяла на себя.

В том же году судьба преподнесла ей еще один «подарок» – тяжелую операцию, после которой иметь детей стало невозможно. Но ни Гала, ни Сальвадор об общем ребенке и не мечтали, не всем дано быть родителями, испытывать материнские и отцовские чувства к рожденному ими созданию.

Через два года Поль женился на своей любовнице и настоял, чтобы Гала оформила отношения с Дали. Рассуждения внезапно ставшего меркантильным Поля были просты: если с Сальвадором что-то случится, все его картины будут переданы в семью Дали, то есть ненавистной для Галы Ане Марии. Думать о том, что с Сальвадором что-то произойдет, не хотелось, но они расписались в консульстве Испании в Париже.

И способствовало этому бегство из Кадакеса.

Спокойствия больше не будет

Нет, семья Дали не гналась за ними по пятам, но бежать из Каталонии пришлось. Испания вползала в гражданскую войну.

А с отцом Сальвадор помирился как раз в те дни.

Сделал он это с помощью своего дяди, согласившегося стать посредником между сыном и отцом. Сначала Куси Дали и слышать не хотел о беседе с мятежным отпрыском, лишь увидев его, закричал что-то вроде:

– Вон из моего дома! Никогда!

Но дядя Сальвадора сумел уговорить его выслушать сына. Сальвадор трогательно попросил прощения и обещал окончательно порвать с сюрреалистами. Потом он говорил, что больше всего боялся требования порвать и с Галой, это означало бы новый разрыв с семьей. Но у отца хватило мудрости не требовать такого. Или в такую минуту он просто забыл о существовании «этой русской»? Примирение состоялось.

А на следующий день Сальвадору и Гале пришлось бежать из Барселоны, поскольку была объявлена всеобщая забастовка и практически началась гражданская война.

Барселона оказалась одним из самых беспокойных мест. Несмотря на раздобытую охранную грамоту, уехать не получалось, поезда не ходили, никто из таксистов ни за какие деньги не соглашался пускаться в опасный путь до французской границы. В стране было много вооруженных людей, которые и сами не знали, чего хотят, но точно знали, что злы на богатых.

Картины плюс вещи составляли такой большой багаж, что не вызывать подозрений он не мог. Найти таксиста удалось, и половину пути они проехали без приключений, не считая бесконечных остановок из-за заторов на дорогах. Но в одной из деревушек остановиться все же пришлось – надо раздобыть бензин. Пока шофер ходил в поисках горючего, Сальвадора с Галой едва не расстреляли. Просто так, «для острастки». Окружившим автомобиль местным анархистам не понравился вид огромного багажа.

Спас их знаменитый взгляд черных глаз Галы – она уставилась в лицо заводиле, не мигая, и принялась буквально прожигать его лицо глазами. Недаром говорили, что у Галы ведьмины глаза, в которых черное пламя, его и испугался главарь идиотов. Помогла также решительность шофера, вернувшегося на редкость вовремя, разогнав толпу криками (надолго ли?), он поспешил завести мотор и надавить на газ.

Пережитый ужас остался с Сальвадором надолго, даже когда в Испании было спокойно, он не рисковал туда приезжать, а уж появляться на машине в небольших деревнях и подавно.

В Париже Дали написал свое страшное «Предчувствие гражданской войны» и завел разговор о намерении перебраться за океан, подальше от сошедшей с ума Европы.

Возможно, они еще долго не решились бы на такое путешествие, не доводись удирать из Барселоны.

Но на поездку нужны деньги, это не такси из Испании во Францию. Денег хватало только на билеты самые простые – третьим классом, однако надо на что-то жить, не станешь же каждый день ходить по гостям, чтобы пообедать. Когда казалось, что поездка сорвется, помощь оказал Пикассо, ссудив недостающие пятьсот долларов.

Отправиться в путешествие через океан в самое неподходящее время – в ноябре – их пригласила Карес Кросби. Американская покровительница обещала помочь по прибытии в Америку, обратив на Дали внимание прессы, а также познакомить их с нужными людьми в высшем свете. Это существенная помощь, поскольку для художника безвестность – худшая из зол.

Карес Кросби убеждала, что времена «Титаника» канули в Лету и путешествие будет совершенно безопасным. Она не знала Сальвадора Дали…

Гала, и та с изумлением смотрела на своего супруга. Первое испытание началось в поезде, который вез их из Парижа прямо к причалу для посадки на лайнер. Во-первых, Дали страшно боялся потерять свои картины, казалось, что их непременно похитят, стоит только отвернуться. Потому к каждой упакованной картине была привязана нитка или даже тонкая веревочка, другой конец которой крепился на пальце, запястье или пуговице Сальвадора. Сдать в багаж такую ценность ему не приходило в голову.

Картин было много, ниток и веревок тоже. Любое движение его рук сопровождалось перепутыванием этих нитей, которые, в конце концов, смотались в сплошной клубок.

Во-вторых, он страшно боялся потеряться сам. Немало путешествовавший из Испании во Францию и обратно, Дали совершенно терялся, когда требовалось пересаживаться в незнакомом месте, за что-то платить и что-то организовывать.

В-третьих, его пугала сама мысль отправиться через океан в страну, где люди говорят на незнакомом ему языке.

– Я буду там подобно глухонемому! Я непременно потеряюсь. Не смогу даже спросить дорогу домой! Я пропаду!

Гала спокойно отвечала:

– Я буду рядом.

– Но ты тоже не знаешь английского!

– Зато я знаю себя.

– Тогда ты привяжешь меня за руку к своему запястью и не отпустишь, пока мы не сойдем на берег во Франции.

– Договорились.

Зря Гала думала, что это шутка, Сальвадор потребовал, чтобы она и впрямь держала его за руку.

Он боялся всего – шторма, случайного падения за борт, морской болезни, того, что потеряется в людской толчее или потеряет картины.

Сальвадору было не до мыслей об успехе или неуспехе в Америке – добраться бы…

На прогулку по палубе они надевали пробковые спасательные жилеты и упаковывались в теплые свитера, хотя остальные прогуливались налегке.

Уходя в ресторан на завтрак или обед, Сальвадор тщательно запирал каюту, иногда возвращался, поскольку ему померещилось, что ключ провернулся не до конца. А вернувшись, первым делом пересчитывал картины, и когда однажды упаковка меньшего размера оказалась позади более крупной и не была сразу замечена, с ним случилась почти истерика. Гале показалось, что Сальвадор готов заставить капитана дать команду «стоп» и повернуть корабль, чтобы посмотреть, не плавает ли его драгоценный шедевр в воде.

К счастью, Гала вовремя заметила нужную картину и показала Сальвадору. После того случая она сама тщательно пересчитывала все упаковки и расставляла их так, чтобы подобных срывов не случалось.

Уверенный в себе как художник, в повседневной жизни Сальвадор был совершенно беспомощным. Он не знал, как вызвать или поймать такси, назвать адрес, договориться о цене, заплатить, наконец. Не представлял, сколько стоит та или иная вещь, как делать покупки, как организовывать обычный быт.

А то, чего Сальвадор Дали не знал или не умел, вызывало у него почти ужас и приступы паники. Более беспомощного взрослого мужчины Гала не встречала. О Сальвадоре требовалось заботиться куда больше, чем о Сесиль. Она и заботилась.

Но самым эффектным оказалось прибытие в Нью-Йорк.

Уже после половины пути Сальвадор гулять по палубе прекратил – он готовился к прибытию.

– Какое прибытие, Сальвадор?! Нам еще плыть и плыть.

– Гала, вдруг я потом не успею собрать все картины?

Она даже рассмеяться не могла – настолько серьезным и почти отчаянным был его тон.

Пришлось терпеливо, как маленькому ребенку, объяснять, что корабль никуда не денется, пока все, абсолютно все пассажиры его не покинут.

– Но вдруг ты уйдешь, а я останусь?

– Куда я могу уйти, оставив тебя?

Убедить его посмотреть на Нью-Йорк и знаменитую Статую Свободы не удалось, Гала любовалась сама, а Дали сидел в каюте одетый и в тысячный раз пересчитывал свои шедевры.

В Нью-Йорке у прессы существовало правило: встречать прибывающие из Европы корабли, ведь там могло оказаться много подходящего для светской хроники материала. А уж светских львиц вроде Карес Кросби фотографировали непременно.

Когда репортеры сделали достаточно снимков ее роскошных алмазных браслетов, Карес вдруг посоветовала одному из знакомых репортеров посетить каюту Дали, сказав, что там великолепный материал.

Репортер последовал совету, но тут же вернулся, сообщив, что этот странный материал не знает ни слова по-английски и говорит на дикой смеси непонятных языков.

Репортер был прав, от волнения Сальвадор переходил на смесь испанского с каталонским, и никакая сила не могла заставить его изъясняться хотя бы по-французски. Вернувшаяся в каюту Гала застала мужа в состоянии паники.

– Ты ушла, а тут приходил какой-то тип и что-то требовал от меня на чертовом английском!

Гала не успела успокоить супруга – репортер появился снова, на сей раз в сопровождении госпожи Кросби, которая взялась переводить.

Услышав, что это представители прессы, от которой зависит его успех или неуспех, Сальвадор сменил гнев и отчаяние на милость и принялся демонстрировать картины, разрывая так заботливо накрученные упаковки и разматывая нитки и бечевки.

Самый большой интерес вызвал «Портрет моей жены», тот самый, с бараньими котлетами на плече. На следующее утро ведущие утренние издания подробно пересказывали новость о приезде странного художника и говорили о нарисованных котлетах на плече его нарисованной супруги. Эксцентричность сюрреалиста Дали пришлась Нью-Йорку по душе.

После первой же выставки двенадцать картин Дали остались в Америке – они были куплены за очень приличные деньги – пять тысяч долларов, что для супругов являлось настоящим богатством. Еще Сальвадор прочитал (он произносил, а кто-то переводил) пять лекций, поразив публику заявлением, что и сам не может объяснить смысл своих полотен – рисует просто образы, которые рождаются и умирают:

– Самое трудное – уловить эти образы, прежде чем они исчезнут.

И на десерт Дали устроили «Сновидческий бал» – костюмированное сумасшествие.

Вдохновительницей этого сумасшествия была госпожа Кросби, восхитившая Дали своей экстравагантностью. Он заявил Гале:

– Настоящая сюрреалистка!

Сама Кросби потом утверждала, что на счастье Нью-Йорка в их с Дали распоряжении оказалось всего двадцать четыре часа. Будь хоть на час больше, неизвестно, выдержал бы Нью-Йорк это безумство или нет.

Оно начиналось швейцаром, сидевшим с венком на голове в кресле-качалке перед входом вместо того, чтобы открывать дверь, глыбой льда, перевязанной ленточкой у самого входа, и чучелом коровы в свадебном наряде с патефоном в животе, из которого доносились фривольные французские песенки. Продолжалось нелепыми нарядами официантов и особенно самих Галы и Сальвадора, наряженного как труп с забинтованной головой.

Теперь Америка не сомневалась, что главный сюрреалист – Сальвадор Дали.

На обратном пути Сальвадор уже не боялся упасть за борт или потерять свои картины.

Началось стремительное восхождение к славе и богатству, нет, надо говорить не так, а вот как: началось стремительное восхождение Галы и Сальвадора к славе Дали. И богатству, конечно, они не разделимы, если известность не среди узкого круга нищих соратников, а мировая.

Но в их жизнь и жизнь остальных европейцев вмешалась политика. Начались игры, которые вскоре привели к мировой войне.

В Испании все же началась настоящая гражданская война. Это были не забастовки людей, ненавидевших богатство и богатых людей, а безжалостное истребление всех всеми.

Кадакес тоже пострадал, как и Фигерас, и Порт-Льигат. От любовно создаваемого гнездышка в Порт-Льигате остались одни стены, сплошь исписанные теми, кто захватывал власть в окрестностях.

Отец и мачеха Сальвадора не пострадали, а вот Ане Марии досталось, она была арестована, брошена в тюрьму в Барселоне и там подвергнута пыткам. Это сказалось на ее психике, которая и без того не была устойчивой. В своих бедах, своем аресте она обвинила… Галу, которая в то время находилась далеко-далеко от Кадакеса.

Гала делала все, чтобы удержать Сальвадора подальше от Испании, но тот и сам не рвался в опасные места.

А опасной стала вся Европа, ее стремительно затягивало в пучину новой войны, куда более жестокой, чем та, которую прошел Поль Грендель. В отличие от Поля Сальвадор не рвался на фронт и вовсе не намеревался держать в руках оружие вместо кисти. Он художник, а не вояка, его место перед мольбертом.

Еще во время второго посещения Америки, когда все картины Дали были распроданы за первые полчаса после открытия выставки и деньги действительно потекли рекой, у Сальвадора и Галы появилась мысль перебраться в Америку хотя бы на несколько лет, пока в Испании все не успокоится, и в Порт-Льигат не вернется спокойная и безопасная жизнь.

– Когда-нибудь это сумасшествие закончится? – риторически вопрошал Дали.

Особенно тяжело стало после известия о расстреле Лорки. Сальвадор давно не встречался со старинным другом, но весть о его гибели воспринял как настоящую трагедию.

Когда война все же началась, было решено перебираться в Америку немедленно.

Придумать просто – претворить в жизнь очень трудно.

Франция уже вступила в войну и проигрывала стремительно. Париж обстреливали, банки закрыты, счета заблокированы. Путь в Америку возможен только через Португалию. Сальвадору, боявшемуся самостоятельно сделать и шаг, пришлось получать португальскую визу в Мадриде, после чего пробираться в Лиссабон самому.

Сначала у Сальвадора не было португальской въездной визы, потом обнаружилось, что испанский паспорт Галы пропал и ей не получить выездную визу из Португалии в Америку. Над четой Дали нависла серьезная угроза разлучиться надолго, если не навсегда – Галу подозревали в еврейском происхождении (хотя русское тогда было ничуть не лучше), а это почти наверняка означало гибель. Остаться без документов, денег и Сальвадора в Лиссабоне действительно смертельно опасно.

Сальвадор заявил, что тоже никуда не поплывет, несмотря на купленные билеты.

Когда визу удалось буквально выбить благодаря непреодолимой настойчивости и бешеному взгляду черных глаз, Гала чувствовала такую усталость, словно пешком прошла от Москвы до Лиссабона. Но чтобы поскорей вырваться из сумасшедшего дома, каким стала Европа, она была готова идти пешком и по дну Атлантического океана, при условии, что Сальвадор по поверхности поплывет в своей каюте.

– Там встретимся. Я постараюсь не попасть в зубы акулам или еще кому-то.

Поплыли вместе. Ночевали на матрасах, брошенных на пол кают-компании, ели непонятно что, но плыли, и уже одно это радовало. Гала старалась не допускать вокруг Сальвадора бесед об утлости их суденышка, напротив, заверяя, что именно такие и выдерживают любые бури в отличие от «Титаников». Сальвадор верил всему, что Гала говорила, он держался за жену, как за спасательный круг во время потопа.

Снова они оказались почти без средств, живущими на милости состоятельных покровителей.

Карес Кросби, понимая, как тяжело многим художникам в Европе, пригласила всех, кого смогла, в свое имение Хэмптон-мэнор, отдав его полностью в распоряжение гостей. Дали должен был писать там свою «Тайную жизнь». Кстати, именно это приглашение и объявление Кросби соавтором книги (переводчиком на английский) позволило Дали получить визу в Америку.

Когда множество художников собираются вместе не на выставку или праздник, а вот так – вдали от дома, не представляя, что дома творится, живы ли родные, что будет с ними самими, когда у них нет средств и возможности заработать, хорошего не жди. Но до приезда Дали все еще как-то мирились.

С появлением четы Дали жизнь в поместье стала просто невыносимой, Гала сумела поставить все по-своему, вернее, так, чтобы было удобно Сальвадору. Когда-то Клеман Грендель говорил, что прежде всего его малыш Жежен, потом семья, а потом все остальные. Гала избрала более жесткое правило: сначала и потом Сальвадор Дали. И только если для него созданы условия, возможен остальной мир!

Если это кому-то не нравится, тем ему же хуже.

Дали не просто маленький ребенок, он беспомощный ребенок, полностью доверившийся Гале, как дитя доверяется матери. Гала довольно быстро научилась бегло говорить по-английски, Сальвадор так и остался «немым», значит, она постоянно должна быть рядом в качестве переводчицы. Кроме того, Гала создавала условия для творчества, заставляя всех вокруг выполнять даже не требования – прихоти Сальвадора. Художник должен только творить, все остальное – забота его Музы и опекунши.

И Сальвадор творил.

В Европе шла война, многие из их друзей и знакомых пострадали, был призван в армию, снова определен в интенданты, а потом быстро демобилизован Поль. Оказался в лагере, но сумел бежать и спастись Макс, судьба разбросала по свету друзей-сюрреалистов… А в далекой Америке, в ухоженном имении, в уютном доме, в созданных Галой идеальных условиях (она не могла обеспечить только моря и скал Кадакеса) Сальвадор писал свою книгу и картины.

Гости Карес Кросби жаловались на диктат Галы, вынуждавшей всех подстраиваться под капризы ее супруга, но Гала знала, насколько сложна душевная организация Сальвадора, как ему важно для работы сохранить не просто настрой, но тончайшие нюансы настроения. Знала, а потому буквально расчищала для мужа территорию вокруг, на оставшейся все должно быть подчинено запросам великого Сальвадора Дали.

Сальвадор это понимал всегда – и тогда, и позже. Он прекрасно понимал, что никогда не достиг бы таких высот, не будь не просто рядом, но вокруг него Галы. Это для всех она на полшага позади, в действительности вокруг Сальвадора – словно защитный кокон, оберегающий дорогую бабочку, готовую выпорхнуть на свет, изумив весь мир.

Без Галы не было бы Дали!

И пусть попробуют это опровергнуть.

В Америку перебрались не только Дали, туда же прибыл, например, Бретон. Старый приятель и неприятель Галы, соперник и даже противник Сальвадора составил из букв его имени новую анаграмму: «Avida dollars» – «люблю доллары».

Гала считала это простой завистью, но все было сложнее и проще одновременно.

Дело в подходе к жизни и прошлому.

Когда-то Елена Дьяконова села в поезд, чтобы навсегда покинуть Москву, Россию, свою семью и, может быть, стать женой Эжена Гренделя. Она перечеркнула прошлое, сменила имя и выбросила из головы все воспоминания. Поездка в Россию через десять лет и встреча со школьной подругой Асей Цветаевой показали, что она права.

Потом Гала оставила прошлую жизнь с Полем Элюаром, чтобы начать новую с Сальвадором Дали, и пока в Европе не началась война, весьма преуспела. Встречалась с Полем, поддерживала связь со многими прежними друзьями, но прошлое уже не имело никакой власти над ней.

Сев в Лиссабоне на утлое суденышко и ночуя на матрасе на полу в библиотеке из-за отсутствия спального места, она держала руку Сальвадора в своей и убеждала, что там, за океаном, у них будет новая прекрасная жизнь, как когда-то убеждала в таком будущем Поля. Но для новой жизни нужно отказаться от старой, оставить ее позади, не цепляться, не сожалеть о прошлом.

При постоянной привязке к прошлому не может быть будущего.

Одно дело – помнить о том, что было, совсем иное – сожалеть. Сожаление отнимает силы, мешает двигаться дальше.

– Мы вернемся в Порт-Льигат, отстроим дом заново, мы отремонтируем разрушенное в Кадакесе, вернем себе все в Париже. Но для этого надо пережить опасные годы в Америке и стать здесь успешными.

Сальвадор слушал ее увещевания, как молитву, как заговор, как мантру.

– Верь мне – так и будет.

Без нее он был просто потерянным молодым испанцем, талантливым, но растерянным. Не будь Галы, Дали уж в Америке не было бы наверняка! Он остался бы в своем Кадакесе, наговорил дерзостей какому-нибудь очередному представителю непонятно какой власти и последовал бы за Лоркой.

Но Гала не просто вывезла Дали в Америку, не просто спасла его, не только создала условия для работы, она заставила работать, забыв обо всем, что этому мешает.

Америка любит деньги?

А почему нет?

Почему Кадакес любить можно, а деньги нет?

Деньги сами по себе не хороши и не плохи, только отношение к ним делает человека тем, что он есть.

Гала любила деньги и научила Сальвадора любить их. Именно деньги давали свободу, в том числе и творчества.

Совсем иначе относился ко всему Бретон.

Он плохо вписался в американскую жизнь, презирал деньги и зарабатывал, только чтобы прокормить семью. Не желал учить язык и только благодаря помощи друзей нашел хоть какую-то работу на радио.

Но главное – он мысленно оставался во Франции, переживал прежнюю жизнь так, словно та и не прекращалась. Ностальгия по лучшим дням в Париже не позволяла Бретону делать что-то, реализовывать себя в Нью-Йорке.

В этом состояло его коренное отличие не от Сальвадора – от Галы. Неумение оставить прошлое прошлым, а не тащить его с собой, делала из многих, не только из Бретона, беспомощных людей.

А вот Макс Эрнст сумел устроиться в Америке, приехав к своей третьей по счету жене, богатейшей Пегги Гуггенхайм. Благодаря ее деньгам, ее связям Макс легко завоевал известность и получил массу возможностей, о которых Дали пока могли только мечтать.

Эрнст всегда с легкостью оставлял свое прошлое позади, не переживая за то, что уже прошло. Но он поддерживал связь с Бретоном и ненавидел Дали.

Кстати, когда третьей состоятельной жене надоела мрачная оригинальность картин Эрнста, а еще сильней его измены, она попросту выгнала дорогостоящего нахлебника на все четыре стороны. В Америке это делается быстро.

И вот отличие: Максу Эрнсту со всей его известностью и возможностями трудно было продать картины, в то время как у Сальвадора Дали от заказчиков не было отбоя. Почему, ведь они оба сюрреалисты, даже писали в похожей манере?

Да потому, что Дали не кичился своей принадлежностью к сюрреализму, а занимался им. Он работал, в то время как другие европейские сюрреалисты в Америке ныли из-за погибшей Европы и отсутствия заказов.

Есть возможность иллюстрировать книги?

Почему бы нет?

Рисовать обложки для журналов?

Пожалуйста.

Писать заказные портреты?

Почему другим художникам можно, а сюрреалистам нельзя?

И рекламные объявления годятся…

И даже создание логотипа «Чупа-чупс».

Гала убеждала Сальвадора, что талант художника проявится и в таких незамысловатых работах. Если этот талант есть.

Для Сальвадора существовала только работа, а для Галы – только Сальвадор. Как когда-то Поля Элюара, она поддерживала Дали во всем, но теперь не просто поддерживала и направляла, а расчищала русло, по которому Сальвадор плыл.

Гала победила даже войну – она спасла от войны Дали, сумела укрыть его в далекой Америке, постоянно внушая уверенность, что он вернется в свой родной Кадакес, когда все закончится, но вернется богатым.

Так и получилось.

Гигантский объем выполняемой Дали работы приносил гигантские плоды. Их счета в Америке росли с невиданной быстротой. Они стали настолько состоятельны, что могли больше не беспокоиться, что денег на что-то не хватит.

Только глупцы думают, что деньги в Америке сыплются с неба сами, для этого небо нужно хорошенько потрясти!

Они трясли.

Довольно скоро стало ясно, что жить в поместье Хэмптон-мэнор долго не получится, Сальвадор стал зарабатывать на всем подряд – он писал либретто для балета, создавал эскизы декораций и костюмов, рисовал рекламу, иллюстрации и этикетки…

А потом родилась идея «Ночи в сюрреалистическом лесу» – яркий пример того, что может реклама.

Часть лета они проводили в Калифорнии. Американцы умеют ценить знаменитостей, даже чужих. Любой человек, который чего-то стоит, то есть известен, привлекает клиентуру – этот закон соблюдался и соблюдается в Америке, принося огромные прибыли. Потому, если вы знаменитость, можете рассчитывать на большие скидки везде, например в отеле. Не пользоваться этим глупо, что бы там ни твердили не умеющие зарабатывать и считать деньги.

Воспользовавшись гостеприимством хозяев отеля «Дель-монте-лодж», предоставившим им жилье за весьма умеренную плату, а мастерскую и вовсе бесплатно, Сальвадор и Гала устроили там эту самую «Ночь…».

Только американцы могли оценить идею безумного эпатажного мероприятия, и только они способны прилететь, приехать, приплыть издалека, чтобы потратить деньги непонятно на что. Настоящее сюрреалистическое безумное мероприятие, где было все – огромная, самая большая в Голливуде кровать, перевернутая разбитая машина, десятки раздетых манекенов, две тонны овощей, дикие звери из зоопарка и сотни туфель, в которые обязаны переобуться гости независимо от их желания или нежелания. А главное – множество знаменитостей, включая, например, Хичкока и Кларка Гейбла.

Билетов продали в три раза больше, чем мог вместить отель, праздник безумия удался, хотя завистники утверждали, что хозяину отеля он принес убытки. Даже если так, то все окупилось уже через год, ведь отель стал весьма популярным местом, и спрос на него вырос.

Сальвадор поработал даже с Диснеем, создав мультфильм, и с Хичкоком, сделав декорации и оформление снов для его кино.

Ни балеты, ни фильмы, ни декорации не были использованы, как и многое другое, созданное Дали в Америке, но вся эта работа принесла деньги – американцы умеют платить за все, даже за творческие неудачи и пробы. А когда ты знаешь, что заплатят, то работаешь иначе – без опасения провала, без страха перед неудачей, а значит, творчески. Это очень важно, многим европейцам стоило бы поучиться. Вынужденный подстраиваться под желания заказчика, художник будет творцом лишь наполовину, на другую он будет связанным по рукам и ногам ремесленником. А как же реклама, театр или кино? Для создания символа «Чупа-чупса» достаточно одной половины гениальности.

Свобода же творчества – это свобода в деньгах, если ее нет, человек либо совсем нищ, либо бездарен. Но нищета и всемирная известность несовместимы, значит, должны быть средства для того, чтобы о них не задумываться.

Дали выбрал для завоевания славы и богатства эпатаж.

Кто может ему возразить? Только тот, кто сам на такое неспособен!

Тем, кто критикует его эпатаж, его поведение, я готова сказать:

– Попробуйте постоянно играть так, как играет Дали, и вы поймете, насколько это тяжелый труд.

Готова, но не скажу, потому что зрители не должны видеть труд актера, они должны видеть только внешнюю, привлекательную часть. Иначе восторга не будет.

Дали заслужил и свои деньги, и свою славу. Он не просто ГЕНИЙ, он труженик, даже если такое определение кого-то не устраивает.

Слава и богатство

Чем особенно примечательны эти слава и богатство – они ЗАРАБОТАНЫ, а не получены от любвеобильных родственников.

Теперь Дали мог действительно плюнуть на родственников, он встал на ноги без их помощи и имел право гордиться своими успехами.

Ана Дали говорила всем вокруг, что этот успех немногого стоит, ведь он основан на скандалах, мол, пиши Сальвадор классические картины, остался бы в веках, а так всего лишь шут на потеху.

Глупая, ничего не смыслящая ни в живописи, ни в скандалах женщина!

Пиши Сальвадор копии классических шедевров, он так и остался бы талантливым копиистом, которых бессчетное множество и чьих имен никто не знает. Но Сальвадор продолжил собственное творчество, а потому он останется в веках как ДАЛИ.

И скандалы – всего лишь средство привлечь внимание, ведь жизнь так коротка и ограничена многими правилами, что, только устроив скандал и нарушая эти правила, можно быстро добиться успеха.

Ана Дали не просто глупа, она еще и преступно самонадеянна. Стоило Гале подумать о том, сколько лет и сил потерял Сальвадор, выполняя ее требования, как появлялось жгучее желание отвесить сестрице Сальвадора хорошую оплеуху.

Сам Сальвадор так не считал, он был даже благодарен сестре за ее требования, ведь именно копирование старых мастеров научило его работать тщательно. Кто еще из сюрреалистов мог похвастать столь совершенной техникой? Владению кистью Сальвадора Дали поражались все.

Это владение кистью было поставлено на службу получению дохода, вот в чем Галу обвиняли чаще всего – в меркантильности. Якобы стремление к деньгам ограничило свободу Дали, поставило его талант в зависимость от заказов, а его самого привело к кабальной зависимости от тех, у кого деньги есть.

Это так и не так.

Когда они были бедны, словно церковные мыши, когда жили буквально на подачки в Париже и Гала снашивала последние туфли в надежде продать хоть рисунок Дали, чтобы накормить его же, они зависели от тех, у кого деньги есть.

Когда заключали кабальные договоры на десятки картин только ради возможности кушать каждый день и покупать кисти и краски хорошего качества, зависели.

Когда плыли в Америку почти в трюме, чтобы жить там на довольствии у Кросби, зависели.

Когда Дали рисовал первые обложки журналов и радовался любым заказам, дающим возможность переехать из поместья и жить на свои деньги, зависели.

Но наступило время, когда за картинами Дали стала выстраиваться очередь, когда каждое его слово ловили, а каждой нарисованной линией восхищались и щедро платили. Дали стал диктовать свои условия, отвергая многие предложения.

Вот тогда, имея миллионные счета в банках, они стали независимы. Независимы от заказчиков, от любых капризов моды или рынка, независимы даже от законов живописи.

Теперь Дали диктовал эти законы, и мир с восторгом подчинялся.

Именно к этому Гала стремилась, этого добивалась от Дали.

Ради этого, а не ради счетов в банках она не позволяла Дали отдыхать или отвлекаться, не позволяла опускать руки и кисти, отказываться от неинтересной работы. Счета в банке дают всего лишь свободу и уверенность в завтрашнем дне, а значит, спокойствие.

Пережив не один кризис, как в личной жизни, так и в жизни вообще, Гала усвоила, что деньгами себя можно обезопасить, следовательно, их нужно иметь как можно больше. Усвоила и вбила это в голову Дали.

– Не смей болеть!

– Не смей умирать!

– Не смей опускать руки!

– Ты еще не все сделал в своей жизни. Вставай и работай.

А я создам тебе все возможные условия.

Разве это неправильно?

Но во всеядности Сальвадора, на которой постоянно настаивала Гала, временами заставляя его работать, даже когда не хотелось, были свои плюсы – постоянная практика не только живописная, но прежде всего творческая. Способность фантазировать, конечно, замечательна сама по себе, но даже она, как и все остальное, требует постоянной тренировки.

Если бы Дали в Америке просто пережидал войну и писал картины, неважно заказные или для себя, он стал бы как все, уподобился множеству считающих себя сюрреалистами мазил, работы которых продаются со скрипом.

Даже сюрреалистическое видение мира надо тренировать, без этого оно сдуется, как воздушный шарик. Необязательно делать это на огромных полотнах, можно и при создании этикеток…

И еще об одном нужно непременно сказать.

Еще до Америки Сальвадор и Гала поняли, какую важную роль в успехе или неуспехе играет имидж. Можно ужинать не каждый день, но непременно нужно иметь качественную рубашку или платье для выхода в свет, хорошую обувь, шляпу и подобные вещи.

Но имидж – половина дела, для успеха важен создаваемый образ.

Еще в Кадакесе Дали носил одежду, делавшую его похожим на плохого танцора танго, и вел себя словно капризный ребенок. Теперь этого было мало.

Плохо одетого человека не воспримут всерьез те, у кого есть средства, пришлось одеваться хорошо и дорого (это куда приятней), а образ создавать иными средствами. Без надлежащего образа ни сумасшедшая популярность, ни такие же продажи невозможны.

Это Дали вполне осознал в Америке, где эпатаж может принести большие доходы.

Но мало эпатировать публику своим «одноразовым» поведением, требовалось создать нужный образ навсегда. Это очень трудно, зато какой эффект!

Причем внешность и поведение должны быть в гармонии.

Просто красавчиков пруд пруди. Оригинальность же быстро надоедает. Требовалась такая оригинальность, которая стала бы визитной карточкой, была узнаваема, сама по себе обеспечивала доход.

Думаю, не открою большой секрет, если скажу, что внешность Сальвадора Дали, как и его стиль поведения, – не больше чем старательно созданный образ. Торчащие в стороны усы, бесконечные рассказы о том, как за ними ухаживать (даже специальная горничная нанята), вытаращенные глаза, трость, раскатистое «ррр»… Образ Дали запоминался не меньше его картин и работал на популярность лучше любых интервью или заказных статей.

Но начиналось все с «Тайной жизни», которую Сальвадор писал в поместье Кросби.

Расскажи он просто о своем детстве, о любви к обожженным солнцем скалам, к морю, ловле морских ежей и прочем, кто заинтересовался бы? Разве мало людей любят ловить рыбу или купаться в море?

Сальвадор рассказал иначе, он раздул до катастрофических размеров любую свою странность, любое непослушание, проблему, проступок, создавая образ маленького монстра.

Однажды описался во сне?

Напишем, что сознательно писался в постель, чтобы… ммм… чтобы родители купили красный трехколесный велосипед!

Потребовал купить какую-то мелочь с витрины, когда магазин еще был закрыт?

Ну, конечно, это ежедневные истерики, доводившие обожавшую мальчика мать до слез. «Что ты хочешь, дорогой?» Заботливая мать, на портрет которой сын потом с удовольствием плюнул ради все того же эпатажа (не было такого, но Сальвадор активно поддерживал этот миф).

Панический страх перед кузнечиками…

Нежелание учиться в школе…

Постоянное стремление быть «не как все»…

Копрофагия…

Даже навоз при создании «своего» запаха.

Монстр, чудовище, но ведь обаятельное. Все, что необычно, притягивает. Но притянуть мало, нужно заставить запомнить, пожелать посмотреть еще раз, снова ужаснуться и снова посмотреть.

Образ был создан и блестяще работал. Дали скромно признавался, что он чудовище, а все вокруг кричали: «Браво!» И платили за картины, созданные этим чудовищем, картины, в которых ничегошеньки не понимали и не могли понять потому, что не понимал он сам.

«Я отличаюсь от сумасшедшего только тем, что я не сумасшедший».

Впечатляет?

И вдруг в ответ на «Тайную жизнь» Сальвадора Дали вышла книга его глупой сестры. Возмущенная возведенной на самого себя напраслиной, Ана Мария описала скучного, послушного мальчика, единственным недостатком которого была боязнь кузнечиков (саранчи). А его отец написал к книге предисловие, в котором соглашался со всеми утверждениями Аны Марии.

Сальвадор был вне себя – бездарная клуша одним росчерком пера уничтожала так старательно создаваемый им образ монстра, сводя на нет долгие годы работы.

На ее счастье, Ана Мария находилась от брата далеко, не то была бы им просто придушена за такое подлое разрушение его трудов. Его, несомненно, посадили бы в тюрьму, зато образ монстра был бы подтвержден.

Этой бестолочи не хватило ума сначала посоветоваться с самим Сальвадором, попробовать пусть не понять, возможно, на это не достало бы сообразительности, но хотя бы поинтересоваться, зачем Сальвадору возводить на себя напраслину. Не посоветовалась и не сообразила, выложила приторно сладкий рассказ о хорошем мальчике.

К счастью, он справился, а глупую книгу глупой женщины мало кто читал.

Эпатаж, эпатаж и еще раз эпатаж, без него нельзя, нужны постоянные скандалы во всем – картинах, поведении, высказываниях, возвеличивании себя – гениального и ужасного… Не позволять забыть о себе, вынудить узнавать с первого взгляда, обсуждать и осуждать, но интересоваться.

В Америке застенчивый в действительности молодой художник, всего лишь скрывающий за бравадой свою стеснительность и скромность, научился эпатировать публику, то, что было ширмой и завесой, стало оружием.

Гала с удовольствием наблюдала за становлением актера-Дали, которому удавалось много лет дурачить публику своим поведением. Дали – гениальный актер и гениальный рекламщик, когда дело касалось продажи своего имени.

Гала поставила Дали на ноги, но нельзя же бесконечно поддерживать в таком положении?

Сальвадор постоянно твердил ей и остальному миру, что она Муза, она главное в жизни, что сначала Гала, потом сюрреализм, то есть сам Дали, и только потом все остальное.

К чему все это?

Элюар стал не просто известен, случилось то, что я когда-то предсказывала, Поль признан великим французским поэтом. Его стихи изучают в школах, а на улицах в последние годы жизни не давали прохода. Не журналисты, не любопытные зеваки, не любители скандалов, как нам с Дали, а простые французы, которые любят его стихи и знают их наизусть.

Он не бедствовал, но не был богат, жил скромно.

Может, так и нужно, может, не стоило и нам гнаться за успехом в Америке? Не стоило становиться Avido dollars?

Но оглядываясь назад, я понимаю, что все сделала правильно. Не вытащи я тогда Сальвадора в Америку, не заставь его работать ради денег, из него ничего бы не получилось, как не получилось из очень многих.

На Земле безумно много талантов и даже гениев, но не каждому везет встретить свою Галу – об этом я могу говорить совершенно уверенно и без ложной скромности.

И все-таки, получив известие о смерти Поля, я испытала сильнейшую депрессию.

Это был поэт, которого я когда-то создала, заставила явиться из небытия, который стал поэтом при мне, а вот признанным по-настоящему уже без меня. Почему его заметили только в военное время? Только ли потому, что писал «в тему», созвучно общим переживаниям?

Но где же тогда правота?

Поль стал поэтом «для всех», мы с Сальвадором постарались сохранить свое «я», вернее, его «я», сохранить свою свободу, независимость.

Что важней – личная свобода или эта самая служба обществу? И в чем она заключается?

Теперь Гала могла бояться только одного – безжалостного времени.

Они с Дали чувствовали это время физически, годы успеха не молодят, можно сколько угодно бодриться, но время берет свое.

Эти глупцы считали, что она боится старости!

Нет, не старости, а того, что следует за ней – смерти. Еще никому не удавалось пережить свою старость.

В молодости человек смерти не боится, она кажется нереальной и далекой, он способен даже заигрывать со смертью, бравировать возможностью встречи с ней, а вот в старости… В старости смерть из возможной угрозы переходит в разряд приближающегося и неизбежного события.

И тогда становилось страшно.

Гала не верила тем, кто твердил, мол, готов к окончанию своей жизни. Человек не может быть к этому готов, он вообще живет, только пока есть что-то впереди, пусть даже призрачное что-то.

И пока у человека есть это что-то впереди, он должен двигаться.

Тайна молодых любовников. Преддверие девятой жизни

Эти записи не увидят свет ни при моей жизни, ни при жизни Сальвадора, а если кто-то из тех, о ком пойдет речь дальше, посмеет открыть рот и сказать хоть слово… Они все знают, чего лишатся, они будут молчать!

Если бы те, кто мечтает о миллиардах, узнали десятую часть проблем миллиардеров, возможно, их мечты изменились бы.

Или нет? Для людей блеск золота ярче солнечного света?

Открою секрет: быть миллиардером невероятно приятно, но куда больше скучно и трудно.

Когда Гала в Кадакесе познакомилась с Сальвадором, никто не мешал им купаться нагишом в укромных бухточках, лазать по горам вдвоем без тысячи и одного соглядатая и вспышек камер, есть и пить, что хотелось, предаваться любви где угодно и мечтать о будущем.

Когда будущее вступило в свои права и мечты сбылись, стало скучно.

Это очень тяжело – сбывшиеся мечты.

Самое страшное для человека, когда ему больше не о чем мечтать, это страшней любых трудностей.

Сальвадор осуществил и свою многолетнюю мечту – создал ни на что не похожий дом в Порт-Льигате.

Рыбацкая халупа размером четыре на четыре метра, когда-то превращенная в уютное жилье собственными руками, а потом безжалостно разоренная самыми разными бандами, стал прирастать все новыми и новыми пристройками.

И здесь Дали остался верен себе.

Обычно дом начинают с проекта и фундамента, а если и возводят без плана, то все равно центральное помещение, к которому пристраивают что-то поменьше. В доме в Порт-Льигате все наоборот. Крошечная хижина хоть и осталась в основании, но дом рос, словно множась во все стороны. Каждый год они прикупали все новые и новые участки, пристраивали и пристраивали, нимало не заботясь о логике. Дом рос почкованием. В результате получилось… то, что получилось!

Многие и многие визитеры – чтобы только посмотреть на обожаемого мэтра и его непостижимую супругу.

Они толпились под окнами, млели от предложения пока присесть и выпить (в доме Гения!) простенького местного вина, отведать лангустов (кухарка тоже млела, представляя, что о ее стряпне знает уже половина мира), соглашались ждать, пока мэтр работает. Терпеливо ждали на жарком солнце.

Мэтр появлялся, словно божество, он даже не кивал, стараясь делать вид, что не слышит восторженного шепота:

– Дали… Сам Дали…

Сальвадор проходил к креслу, больше похожему на трон, поставленному, конечно, в тени, садился, глядя задумчивым взглядом вдаль, и, опираясь на трость с большим фальшивым бриллиантом, сидел. Толпа замирала, лицезрея божество.

Это был ежедневный спектакль, столь любимый посетителями, в котором Гала не принимала участия, она была завершением. Супруга Гения появлялась, когда он давал легкий знак, что сидеть надоело, хмуро оглядывала собравшихся, равнодушная, даже если бы среди гостей был сам король Испании, иногда кивала, иногда и вовсе разворачивалась и уходила.

Это был знак окончания спектакля. Гости понимали, что хозяйка не желает их видеть, и откланивались.

Никто не мог объяснить, зачем эти толпы тащились через полмира, чтобы посмотреть, как Дали лицезреет закат.

Дали разыгрывал спектакль восхищения его персоной, зрители активно играли роль статистов, а Гала – фурии. Всех устраивало, главное – позволяло сохранять интерес к Дали, а значит, приносило деньги.

Никому не приходило в голову, что игра давно стала нелепой, что актеры вовсе не таковы в действительности, какими кажутся. Близкие прекрасно знали, что Сальвадор надевает маску Дали, стоит появиться чужим. Но эти близкие тоже были частью игры и молчали.

Те, кто не играл, не понимали, иногда искренне, почему Гала безразлична ко всему, кроме денег.

И это тоже роль – меркантильной до жадности жены, которая не упустит ни доллара из своих цепких пальцев.

Может ли Гений быть меркантильным? Конечно, нет, он же Гений!

А вот жена может. О… этой Гале палец в рот не клади – откусит руку вместе с кошельком.

Гала смеялась, исправно изображала меркантильную злюку, всего лишь озвучивая требования самого Дали:

– Десять тысяч.

Это за участие в небольшом рекламном ролике.

И пусть теряют дар речи, все равно же заплатят, потому что если не они, то конкуренты…

– Пятьдесят тысяч.

За картину, которую Сальвадор написал за неделю между делом. Но платили, ведь завтра она будет стоить в два раза больше, а потомкам достанется целое состояние.

Говорят, Дали наживаются на его славе. Да, но разве только Дали? Разве те, кто покупает его картины, не наживаются? Ведь они создают наследство, которое озолотит их потомство и даже их самих через десяток лет.

Сальвадор однажды сказал, что самой дорогой будет последняя картина – когда все поймут, что больше он ничего не напишет. Они даже подумали сыграть на этом – объявить о завершении карьеры живописца и продать картину за сумасшедшие деньги. Сначала идея показалась блестящей, но потом Дали сообразил:

– Денег у нас и без того много, а что я буду делать потом? Создавать картины тайно? Меня же забудут через два года, а зачем жить, если тебя не помнят?

Однажды, наткнувшись на повторение своего шедевра, причем копию неудачную, но выдаваемую за настоящую, Дали рассвирепел, обещая за каждую подделку лично сворачивать шею.

– Гала, они же будут продавать меня за меня! Нужно добиться, чтобы фальсификаторов жестоко наказывали, иначе деньги потекут мимо нашего кошелька!

Гала нашла другой выход:

– Нет, нужно сделать так, чтобы картины и все прочее можно было покупать только у самого Дали.

– Я об этом и твержу. Пусть полиция работает получше!

– Мы обойдемся без полиции, еще и заработаем…

– Как?!

Пришлось всего лишь ставить свою подпись на чистых листах. Рынок наводнили подделки. Сначала качество было хорошим, потом стало похуже, а потом и вовсе безобразным. Дали так не писал, коллекционеры поняли, что платят деньги за подделки, и принялись жаловаться. Дали пожимал плечами:

– Я имею права ставить подпись на чем угодно, покупайте картины только у меня, тогда будете уверены, что это не копия.

Сработало, серьезные покупатели стали платить еще большие деньги и выстраиваться в очередь за шедеврами, созданными лично мастером.

А за подписанные листы дивиденды тоже были недурными.

И после этого кто-то смеет сказать, что Гала присосалась к славе Дали, как пиявка!

Славы Дали не было бы без Галы!

Эпатаж во всем, если он работает на известность.

Усы? Конечно, необычные.

Сальвадор экспериментировал с самыми разными, но остановился на длинных стрелках, к тому же загнутых вверх. Таких не было ни у кого, значит, запомнят.

Вытаращенные глаза? Тоже примечательная деталь.

Хмурая, словно фурия, жена рядом? Образ прекрасно работает, распугивая кого надо и заставляя опасаться обманщиков.

Но приходилось постоянно придумывать что-то новенькое. По усам и вытаращенным глазам узнавали, однако можно и примелькаться.

Гале уже надоело играть буку рядом с мужем, хотелось хоть небольшой свободы. Но рядом должен быть кто-то. Еще одна хваткая женщина? Опасно… Даже мадам Калашникофф со временем стала опасной, хотя на роль самой Галы не претендовала.

Тогда появились толпы молодых симпатичных девочек и мальчиков.

Дали, как всегда, рассчитал верно – публика визжала от восторга. Но главное – он заполучил известность у молодежи, очень многие поверили в возможность стать частью свиты Великого. Гала, посмеиваясь, наблюдала новый спектакль, который муж талантливо играл под ее руководством. Ее устраивала возможность иногда отсутствовать, пока Сальвадор таскал по кабакам красоток вроде Аманды Лир.

Неужели кто-то подумал, что спектакль разыгрывается без ведома режиссера?

У Сальвадора юные спутницы вроде Аманды?

Ерунда, те, кто верят в их связь, не знают Дали.

Да, он соорудил бассейн, чтобы Аманда могла демонстрировать свое обнаженное тело, купаясь там. Но сколько художники видят обнаженных натур за свой век! Если всех подозревать в связи, то лучше об этом вообще не думать.

К тому же обнаженная Аманда доказывала вранье, которое сам Дали и придумал – что это бывший парень. Дали нравилось показывать на Аманду, мол, смотрите, у нее нет яичек, следовательно, это не парень!

Дураки заглядывали в бассейн, убеждались и радостно кивали.

Когда он впервые сказал журналистам, что Аманда – бывший парень, она сама страшно обиделась. Сальвадор легонько похлопал по коленке:

– Девочка, зато какой теперь к тебе интерес! Учись извлекать из всего пользу. Это называется пиар.

Аманда, карлики, разные уроды вперемешку с красивыми молодыми людьми – король окружал себя шутами. И шуты были довольны.

Разница между ними и истинными шутами только в том, что у настоящих королей их настоящие шуты говорили правду – имели на это право. А у Сальвадора только попискивают и поддакивают. Объяви он их всех дураками – согласятся. Скажет, что гомосексуалисты – тоже. Объявит, как Аманду, «переделанными», молча снесут обиду.

Гала не была против этой девушки, что бы там ни говорили, но была против ее послушания. С Дали нельзя быть послушной, надо оставаться самой собой. И не фиглярствовать рядом только потому, что он сам это делает. У Сальвадора Дали такой образ, ни повторять, ни потакать нельзя – не заметишь, как станешь никем.

Гала устала играть, но не потому, что стара или ленива, просто это уже не ее игра, а быть пешкой или запасной на скамье неинтересно.

Но как сказать об этом Сальвадору? Как объяснить, чего же ей не хватает?

Теперь, когда средств было более чем достаточно, когда, даже выстилая улицу перед домом купюрами или золотыми листами, их не потратить, почему-то все чаще вспоминалось то время, когда приходилось бегать по Парижу, убеждая знакомых приобрести картины Дали в надежде на будущую славу и спрос на них.

Дали давно играл мэтра, которому достаточно просто поставить кляксу на холст или бумагу, чтобы их стоимость взлетела до небес. Он творил лениво и больше занимался эпатажем, чем самим творчеством. Устал, сказывался возраст, даже не физиологический, а творческий.

Дали творил все меньше и медленней, а слава росла стремительно, хотя, казалось, больше невозможно. Рос и спрос на картины. Сальвадор стал повторяться.

В этом ему Муза уже не помощница, хотя он сам твердил, что без Галы даже проснуться утром нормально не в состоянии.

Наступил момент, когда Гала заскучала.

– Сальвадор, у тебя есть дело, а я просто существую. Путешествовать тяжело, сидеть на месте надоело. У меня тоже должно быть дело.

Он понял, он все сразу понял, ведь они давно были единым целым.

– Ты хочешь создать нового Сальвадора Дали?

Гала чуть помолчала под внимательным взглядом мужа, потом спокойно кивнула:

– Да, но это необязательно будет художник или поэт.

– Все равно, дорогая, я не потерплю соперника в своем доме, даже если тот шпагоглотатель или скрипач. Особенно скрипач. Да и он будет чувствовать себя неуютно. И отпустить тебя тоже не могу.

– Мы давно говорили о моем отдельном доме, куда не будет доступа толпам твоих поклонников. Купи.

Он резко поднялся, вздохнул:

– Я подумаю…

Глядя вслед мужу, Гала поймала себя на том, что впервые не знает, о чем тот думает.

О чем бы ни думал Сальвадор, он быстро нашел подходящий дом. Небольшой старинный замок называется Пуболь.

Туда не будет доступа любопытным, журналистам и даже просто гостям.

Даже сам великий Сальвадор Дали будет приезжать по приглашению.

О, как возмутил Сальвадора этот пункт договора, но Гала была непоколебима:

– Я хочу точно знать, что ты не попадешь в дурацкую ситуацию.

– Ты будешь приводить туда любовников? Молодых любовников?!

Как она хохотала!

Сбросила с себя пеньюар, показала стремительно стареющее, несмотря на все ухищрения, тело:

– Сальвадор, посмотри на меня. Когда мы встретились, мне было тридцать пять, с тех пор я ни на год не помолодела. Впрочем, как и ты, дорогой. Таким телом можно соблазниться только за деньги, а я слишком уважаю себя, чтобы покупать любовные ласки не ответной страстью, а золотом.

Он насупился, засопел и все же не сдержался:

– Обязательно скажут, что ты именно это и делаешь.

– Когда это тебя интересовало чужое мнение? Пусть говорят.

– Но тогда почему ты запрещаешь мне появляться в твоем гнездышке в любое время?

Старый упрямец не желал сдаваться. Гала рассмеялась:

– Если я позволю, ты переедешь насовсем, а следом за тобой появится толпа любопытных посетителей, гостей и прочей шелупони. Избавь меня от этого, пожалуйста. Я слишком устала, чтобы быть на виду.

– Но я буду ревновать тебя к новому Сальвадору, – настаивал Дали.

Он не желал признаваться, что очень боится остаться в своем чудаковатом доме один против своры любопытных. Но Гала была непреклонна.

И все же она дала одно обещание: новый Дали не будет художником, чтобы не составлять конкуренцию Сальвадору.

Гала обещала, что это будет… музыкант.

Дали хохотал, как сумасшедший, так, как он смеялся в Кадакесе в день их встречи:

– Ты ничего не смыслишь в музыке, как ты можешь воспитать музыканта?!

– Зато я смыслю в человеческой глупости и хорошо умею использовать ее.

Смех мгновенно прекратился, Сальвадор упрямо возразил:

– Этому ты научилась у меня.

– Да, умению создавать скандалы я научилась у тебя, но ведь многому научила и тебя в ответ.

Он не сдавался.

– Гала, Градива моя, как я переживу, если ты станешь появляться на публике с другим, более молодым и красивым? Я не вынесу этого.

– Не стану. Если будет новый Дали, то он станет все делать сам, я лишь научу его тому, что мы умеем.

Долгие разговоры помогли – Сальвадор сдался, замок Пуболь был приобретен и отремонтирован.

Оставалось только переехать туда и искать нового Дали или Элюара, которого нужно научить всем премудростям.

Начиналась девятая, последняя жизнь кошки по имени Гала.

Эта жизнь могла оказаться самой короткой, а потому должна стать самой значительной.

От Поля Гала полностью зависела, прежде всего от его любви, полностью подчинила себя его видению жизни. И поплатилась за это.

Сальвадору тоже подчинилась, но подчинила его себе. Создавать Дали не пришлось, он уже был таковым.

Теперь предстояло найти и создать нового Гения, не влюбляясь в него и не рассчитывая на долгий успех и даже ответную благодарность. Найти такого, кому была бы нужна ее поддержка, а не просто деньги, кто пожелал бы пройти путь Дали в несколько раз быстрее.

Гала понимала, что это очень трудно, рядом с ними только те, кого интересует слава и деньги Дали, что ею постараются воспользоваться, но была уверена, что все получится.

Теперь она знала, как делать гениев, и больше не жаждала ответной любви.

Предстояло, как Марине Цветаевой, придумать своего гения, а потом довести его до нужного состояния и вознести на мировой пьедестал. Достойная работа для той, чья жизнь уже подходила к концу и на счету которой уже были два Гения.

Осознав, что Гала отдаляется, ее мысли уже заняты кем-то другим, возможно, еще не существующим, но уже придуманным и ожидаемым, Дали в противовес пустился во все тяжкие – вокруг него собралось такое количество уродов разных мастей, от настоящих монстров, карликов и прочих, до действительно красивых молодых девушек с модельной внешностью, что оставалось диву даваться.

Публика решила, что это из-за нашего с ним расставания.

Мы не расстались, мы просто стали жить на разных гранях многогранной жизни.

Сама жизнь пока продолжается, хотя я больше не участвую в спектакле, который играет великий Сальвадор Дали, а он приезжает в Пуболь только по приглашению.

Я попыталась понять, что в жизни делала не так, в чем ошибалась, а в чем была права.

Это единственный случай, ведь я никогда не жалела о прошлом (и сейчас не жалею), никогда не анализировала свои и чужие ошибки, поступая по наитию, прислушиваясь к интуиции. Анализ – это не мое.

А теперь вдруг попыталась.

Но даже если бы начать жизнь сначала, я снова прошла бы тот же путь, просто он мой и ничей больше.

Меня называют и будут называть после смерти акулой, считать до мозга костей меркантильной, способной делать гениев, но лишь ради их заработка.

Обвиняют в том, что я не интересовалась дочерью, разрушила жизнь Поля Элюара, захватила и держу столько лет в плену своих колдовских чар Сальвадора Дали.

Что я наживаюсь на славе Дали, содержа на его средства своих молодых любовников, которым потеряла счет.

Опровергать слухи, даже самые гадкие, – дело неблагодарное. Тем более они приносят доход.

Пусть болтают.

Как всегда, все ошибаются, а если ошибаются, то какая разница в чем?

Послесловие

Стоит сказать о том, что последние ее попытки не удались.

Что тому виной – меркантильность привечаемых ею молодых людей или все же ее собственное неумение «делать таланты»?

Гала разыскивала на улицах способных молодых музыкантов, привозила в Пуболь, приводила в порядок, создавая условия для творчества, но ее воспитанники принимали предложенное за покупку сексуальных услуг.

Не будем касаться вопросов личных отношений с новыми воспитанниками Галы, однако никто из них так и не стал ни вторым Элюаром, ни новым Дали.

Вероятно, в этом и была ее главная ошибка – чтобы стать Дали, мало встретить свою Галу, нужно Дали родиться. Да, чтобы изваять из мрамора Аполлона, скульп-тор должен быть гениальным, но для начала нужен мрамор. Из куска трухлявого дерева невозможно извлечь скульптуру мраморного бога.

Осознав эту истину, Гала вернулась к своему Дали, вернее, пустила его в Пуболь – их общее последнее пристанище.

Дали пережил свою Галу на семь лет, но пережил ли? Вернее, жил ли он эти семь лет?

Нет, просто существовал. Он практически ничего не рисовал, мало выходил к публике, сильно постарел…

Всем было ясно, что энергетика великого мастера, его гениальность и даже эпатаж держались на супруге, она, Гала, была энергетическим центром странной семьи. Она создала Великого Дали из просто полубезумного мальчишки, она и режиссировала. Когда исчезли руки кукловода, самому Дали стало неинтересно играть. Он мог продолжать, но не желал.

Гала права – Дали остался не только в своих картинах, не только в созданном им музее имени самого себя, не только в логотипе «Чупа-чупса» и прочем, но своим образом, образцом эпатажа.

Слыша «Дали», что мы представляем? Вовсе не только (и не столько) странные картины, текущие циферблаты часов или слонов на паучьих ногах, не только огромные яйца на крыше странного дома, но человека с вытаращенными глазами и длинными загнутыми усами, представляем Дали такого, каким он пожелал показаться миру.

Можно быть уверенными, что этот образ создан не без помощи его великолепной Галы Дали – женщины со странными кошачьими глазами.

Иллюстрации

Мы не расстанемся никогда. 1933 г.

Король эпатажа. Испания, август 1954 г.

Знаменитые усы

Сальвадор и Гала

Поправь ус, дорогой!

На борту лайнера «Звезда Америки», декабрь 1951 г.

В Порт-Льигат. Ноябрь, 1957 г.

Крупным планом

Музей-квартира Сальвадора Дали в городе Фигерас

Content

Гала Дали
Жизнь, придуманная ею самой

Предисловие. Вся ее жизнь – мистификация

Как кошка…

Третья жизнь – Клавадель и Жежен

Четвертая жизнь Я приеду!

Париж в пятой жизни

Спокойная беспокойная жизнь

Жизнь втроем, или моральное предательство

Сумасшедший дом

Семья миллионеров

Кадакес судьбы

Дон Сальвадор всегда на сцене!

Жизнь по знакам Зодиака

Спокойствия больше не будет

Слава и богатство

Тайна молодых любовников. Преддверие девятой жизни

Послесловие

Иллюстрации