Мудрость и остроумие: большая книга всех времен и народов

Подобно тому как звезды в ясные ночи

служат украшением неба и цветы весной

– украшением зеленых лугов, так блестки

остроумия украшают приятные беседы.

Джованни Боккаччо

Козьма Прутков

1803–1863

Плоды раздумья

Мысли и афоризмы

1

Обручальное кольцо есть первое звено в цепи супружеской жизни.

2

Жизнь нашу можно удобно сравнивать со своенравною рекою, на поверхности которой плавает чёлн, иногда укачиваемый тихоструйною волною, нередко же задержанный в своем движении мелью и разбиваемый о подводный камень. – Нужно ли упоминать, что сей утлый чёлн на рынке скоропреходящего времени есть не кто иной, как сам человек?

3

Никто не обнимет необъятного.

4

Нет столь великой вещи, которую не превзошла бы величиною еще большая. Нет вещи столь малой, в которую не вместилась бы еще меньшая.

5

Зри в корень!

6

Лучше скажи мало, но хорошо.

7

Наука изощряет ум; ученье вострит память.

8

Что скажут о тебе другие, коли ты сам о себе ничего сказать не можешь?

9

Самопожертвование есть цель для пули каждого стрелка.

10

Память человека есть лист белой бумаги: иногда напишется хорошо, а иногда дурно.

11

Слабеющая память подобна потухающему светильнику.

12

Слабеющую память можно также сравнивать с увядающею незабудкою.

13

Слабеющие глаза всегда уподоблю старому потускневшему зеркалу, даже надтреснутому.

14

Воображение поэта, удрученного горем, подобно ноге, заключенной в новый сапог.

15

Влюбленный в одну особу страстно – терпит другую токмо по расчету.

16

Если хочешь быть красивым, поступи в гусары.

17

Человек, не будучи одеян благодетельною природою, получил свыше дар портного искусства.

18

Не будь портных, – скажи: как различил бы ты служебные ведомства?

19

Скрывая истину от друзей, кому ты откроешься?

20

Что есть лучшего? – Сравнив прошедшее, свести его с настоящим.

21

Полезнее пройти путь жизни, чем всю вселенную.

22

Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану.

23

Женатый повеса воробью подобен.

24

Усердный врач подобен пеликану.

25

Эгоист подобен давно сидящему в колодце.

26

Гений подобен холму, возвышающемуся на равнине.

27

Умные речи подобны строкам, напечатанным курсивом.

28

Начало ясного дня смело уподоблю рождению невинного младенца: быть может, первый не обойдется без дождя, а жизнь второго без слез.

29

Если бы тени предметов зависели не от величины сих последних, а имели бы свой произвольный рост, то, может быть, вскоре не осталось бы на всем земном шаре ни одного светлого места.

30

Стрельба в цель упражняет руку и причиняет верность глазу.

31

Бердыш в руках воина то же, что меткое слово в руках писателя.

32

Магнитная стрелка, непреодолимо влекомая к Северу, подобна мужу, который блюдет законы.

33

Первый шаг младенца есть первый шаг к его смерти.

34

Смерть для того поставлена в конце жизни, чтобы удобнее к ней приготовиться.

35

В доме без жильцов – известных насекомых не обрящешь.

36

Ничего не доводи до крайности: человек, желающий трапезовать слишком поздно, рискует трапезовать на другой день поутру.

37

Пища столь же необходима для здоровья, сколь необходимо приличное обращение человеку образованному.

38

«Зачем, – говорит эгоист, – стану я работать для потомства, когда оно ровно ничего для меня не сделало?» – Несправедлив ты, безумец! Потомство сделало для тебя уже то, что ты, сближая прошедшее с настоящим и будущим, можешь по произволу считать себя: младенцем, юношей и старцем.

39

Вытапливай воск, но сохраняй мед.

40

Пояснительные выражения объясняют темные мысли.

41

Не всякому человеку даже гусарский мундир к лицу.

42

Бди!

43

Камергер редко наслаждается природою.

44

Никто не обнимет необъятного.

45

Три дела, однажды начавши, трудно кончить: а) вкушать хорошую пищу; б) беседовать с возвратившимся из похода другом и в) чесать, где чешется.

46

Прежде чем познакомишься с человеком, узнай: приятно ли его знакомство другим?

47

Здоровье без силы – то же, что твердость без упругости.

48

Все говорят, что здоровье дороже всего; но никто этого не соблюдает.

49

Достаток распутного равняется короткому одеялу: натянешь его к носу, обнажатся ноги.

50

Не растравляй раны ближнего: страждущему предлагай бальзам… Копая другому яму, сам в нее попадешь.

51

Если у тебя спрошено будет: что полезнее, солнце или месяц? – ответствуй: месяц. Ибо солнце светит днем, когда и без того светло; а месяц – ночью.

52

Но, с другой стороны: солнце лучше тем, что светит и греет; а месяц только светит, и то лишь в лунную ночь!

53

Самолюбие и славолюбие суть лучшие удостоверения бессмертия души человеческой.

54

Душа индейца, верящего в метемпсихозию, похожа на червячка в коконе.

55

Рассуждай токмо о том, о чем понятия твои тебе сие дозволяют. Так: не зная законов языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение по сему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо?

56

Принимаясь за дело, соберись с духом.

57

Перо, пишущее для денег, смело уподоблю шарманке в руках скитающегося иностранца.

58

Щёлкни кобылу в нос – она махнет хвостом.

59

Не робей перед врагом: лютейший враг человека – он сам.

60

И терпентин на что-нибудь полезен!

61

Всякий необходимо причиняет пользу, употребленный на своем месте. Напротив того: упражнения лучшего танцмейстера в химии неуместны; советы опытного астронома в танцах глупы.

62

Часами измеряется время, а временем жизнь человеческая; но чем, скажи, измеришь ты глубину Восточного океана?

63

Говорят, что труд убивает время; но сие последнее, нисколько от этого не уменьшаяся, продолжает служить человечеству и всей вселенной постоянно в одинаковой полноте и непрерывности.

64

На дне каждого сердца есть осадок.

65

Под сладкими выражениями таятся мысли коварные: так, от курящего табак нередко пахнет духами.

66

Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы; но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий.

67

Никто не обнимет необъятного!

68

Болтун подобен маятнику: того и другой надо остановить.

69

Два человека одинаковой комплекции дрались бы недолго, если бы сила одного превозмогла силу другого.

70

Не все стриги, что растет.

71

Ногти и волосы даны человеку для того, чтобы доставить ему постоянное, но легкое занятие.

72

Иной певец подчас хрипнет.

73

Поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза.

74

Единожды солгавшы, кто тебе поверит?

75

Жизнь – альбом. Человек – карандаш. Дела – ландшафт. Время – гумиэластик: и отскакивает и стирает.

76

Продолжать смеяться легче, чем окончить смех.

77

Смотри вдаль – увидишь даль; смотри в небо – увидишь небо; взглянув в маленькое зеркальце, увидишь только себя.

78

Где начало того конца, которым оканчивается начало?

79

Чем скорее проедешь, тем скорее приедешь.

80

Если хочешь быть счастливым, будь им.

81

Не в совокупности ищи единства, но более – в единообразии разделения.

82

Усердный в службе не должен бояться своего незнанья; ибо каждое новое дело он прочтет.

83

Петух пробуждается рано; но злодей еще раньше.

84

Усердие все превозмогает!

85

Что имеем – не храним; потерявши – плачем.

86

И устрица имеет врагов!

87

Возобновлённая рана много хуже противу новой.

88

В глубине всякой груди есть своя змея.

89

Только в государственной службе познаёшь истину.

90

Иного прогуливающегося старца смело уподоблю песочным часам.

91

Не шути с женщинами: эти шутки глупы и неприличны.

92

Чрезмерный богач, не помогающий бедным, подобен здоровенной кормилице, сосущей с аппетитом собственную грудь у колыбели голодающего дитяти.

93

Магнит показывает на север и на юг; от человека зависит избрать хороший или дурной путь жизни.

94

На чужие ноги лосины не натягивай.

95

Человек раздвоен снизу, а не сверху, – для того, что две опоры надежнее одной.

96

Человек ведет переписку со всем земным шаром, а через печать сносится даже с отдаленным потомством.

97

Глупейший человек был тот, который изобрел кисточки для украшения и золотые гвоздики на мебели.

98

Многие люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят в себе.

99

Чувствительный человек подобен сосульке; пригрей его, он растает.

100

Многие чиновники стальному перу подобны.

101

Специалист подобен флюсу: полнота его одностороння.

102

В здании человеческого счастья дружба возводит стены, а любовь образует купол.

103

Взирая на высоких людей и на высокие предметы, придерживай картуз свой за козырек.

104

Плюнь тому в глаза, кто скажет, что можно обнять необъятное!

105

Земной шар, обращающийся в беспредельном пространстве, служит пьедесталом для всего, на нем обретающегося.

106

Если на клетке слона прочтешь надпись «буйвол», не верь глазам своим.

107

Муравьиные яйца более породившей их твари; так и слава даровитого человека далеко продолжительнее собственной его жизни.

108

Всякая вещь есть форма проявления беспредельного разнообразия.

109

Во всех частях земного шара имеются свои, даже иногда очень любопытные, другие части.

110

Глядя на мир, нельзя не удивляться!

111

Самый отдаленный пункт земного шара к чему-нибудь да близок, а самый близкий от чего-нибудь да отдален.

112

Философ легко торжествует над будущею и минувшею скорбями, но он же легко побеждается настоящею.

113

Небо, усеянное звёздами, всегда уподоблю груди заслуженного генерала.

114

Доблий[4] муж подобен мавзолею.

115

Вакса чернит с пользою, а злой человек – с удовольствием.

116

Пороки входят в состав добродетели, как ядовитые снадобья в состав целебных средств.

117

Из всех плодов наилучшие приносит хорошее воспитание.

118

Любовь, поддерживаясь, подобно огню, непрестанным движением, исчезает купно с надеждою и страхом.

119

Рассчитано, что петербуржец, проживающий на солнопеке, выигрывает двадцать процентов здоровья.

120

Человеку даны две руки на тот конец, дабы он, принимая левою, раздавал правою.

121

Иногда достаточно обругать человека, чтобы не быть им обманутым!

122

В сепаратном договоре не ищи спасения.

123

Ревнивый муж подобен турку.

124

Почти всякий человек подобен сосуду с кранами, наполненному живительною влагою производящих сил.

125

Умная женщина подобна Семирамиде.

126

Любой фат подобен трясогузке.

127

Вестовщик решету подобен.

128

Девицы вообще подобны шашкам: не всякой удается, но всякой желается попасть в дамки.

129

Всегда держись начеку!

130

Спокойствие многих было бы надежнее, если бы дозволено было относить все неприятности на казенный счет.

131

Не ходи по косогору, сапоги стопчешь!

132

Советую каждому: даже не в особенно сырую и ветреную погоду закладывать уши хлопчатою бумагою или морским канатом.

133

Кто мешает тебе выдумать порох непромокаемый?

134

Снег считают саваном омертвевшей природы; но он же служит первопутьем для жизненных припасов. Так разгадайте же природу!

135

Барометр в земледельческом хозяйстве может быть с большою выгодою заменен усердною прислугою, страдающею нарочитыми ревматизмами.

136

Собака, сидящая на сене, вредна. Курица, сидящая на яйцах, полезна. От сидячей жизни тучнеют: так, всякий меняло жирен.

137

Неправое богатство подобно кресс-салату, – оно растет на каждом войлоке.

138

Всякая человеческая голова подобна желудку: одна переваривает входящую в оную пищу, а другая от нее засоряется.

139

Вещи бывают великими и малыми не токмо по воле судьбы и обстоятельств, но также по понятиям каждого.

140

И саго, употребленное не в меру, может причинить вред.

141

Взирая на солнце, прищурь глаза свои, и ты смело разглядишь в нем пятна.

142

Время подобно искусному управителю, непрестанно производящему новые таланты взамен исчезнувших.

143

Талантами измеряются успехи цивилизации, и они же предоставляют верстовые столбы истории, служа телеграммами от предков и современников к потомству.

144

И при железных дорогах лучше сохранять двуколку.

145

Покорность охлаждает гнев и дает размер взаимным чувствам.

146

Если бы все прошедшее было настоящим, а настоящее продолжало существовать с будущим, кто был бы в силах разобрать: где причины и где последствия?

147

Счастье подобно шару, который подкатывается: сегодня под одного, завтра под другого, послезавтра под третьего, потом под четвертого, пятого и т. д., соответственно числу и очереди счастливых людей.

148

Иные настойчиво утверждают, что жизнь каждого записана в книге Бытия.

149

Не совсем понимаю: почему многие называют судьбу индейкою, а не какою-либо другою, более на судьбу похожею птицею?

150

Козыряй!

151

Лучшим каждому кажется то, к чему он имеет охоту.

152

Издание некоторых газет, журналов и даже книг может приносить выгоду.

153

Никогда не теряй из виду, что гораздо легче многих не удовлетворить, чем удовольствовать.

154

Хорошего правителя справедливо уподобляют кучеру.

155

Добрая сигара подобна земному шару: она вертится для удовольствия человека.

156

Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою.

157

Благочестие, ханжество, суеверие – три разницы.

158

Степенность есть надежная пружина в механизме общежития.

159

У многих катанье на коньках производит одышку и трясение.

160

Опять скажу: никто не обнимет необъятного!

Незабудки и запятки

Басня

Трясясь Пахомыч на запятках,

Пук незабудок вёз с собой;

Мозоли натерев на пятках,

Лечил их дома камфарой.

Читатель! в басне сей откинув незабудки,

Здесь помещённые для шутки,

Ты только это заключи:

Коль будут у тебя мозоли,

То, чтоб избавиться от боли,

Ты, как Пахомыч наш, их камфарой лечи.

Кондуктор и тарантул

Басня

В горах Гишпании тяжёлый экипаж

С кондуктором отправился в вояж.

Гишпанка, севши в нём, немедленно заснула;

А муж её меж тем, увидя тарантула,

Вскричал: «Кондуктор, стой!

Приди скорей! ах, боже мой!»

На крик кондуктор поспешает

И тут же веником скотину выгоняет,

Примолвив: «Денег ты за место не платил!» —

И тотчас же его пятою раздавил.

Читатель! разочти вперёд свои депансы,

Чтоб даром не дерзать садиться в дилижансы,

И норови, чтобы отнюдь

Без денег не пускаться в путь;

Не то случится и с тобой, что с насекомым,

Тебе знакомым.

Эпиграмма № I

«Вы любите ли сыр?» – спросили раз ханжу,

«Люблю, – он отвечал, – я вкус в нем нахожу».

Эпиграмма № II

Раз архитектор с птичницей спознался.

И что ж? – в их детище смешались две натуры:

Сын архитектора – он строить покушался,

Потомок птичницы – он строил только «куры».

Древней греческой старухе, если б она домогалась моей любви

Подражание Катуллу

Отстань, беззубая!.. твои противны ласки!

С морщин бесчисленных искусственные краски,

Как известь, сыплются и падают на грудь.

Припомни близкий Стикс и страсти позабудь!

Козлиным голосом не оскорбляя слуха,

Замолкни, фурия!.. Прикрой, прикрой, старуха,

Безвласую главу, пергамент жёлтых плеч

И шею, коею ты мнишь меня привлечь!

Разувшись, на руки надень свои сандальи;

А ноги спрячь от нас куда-нибудь подалей!

Сожжённой в порошок, тебе бы уж давно

Во урне глиняной покоиться должно.

Антон Павлович Чехов

1860–1904

И то и се

Поэзия и проза

Прекрасный морозный полдень. Солнце играет в каждой снежинке. Ни туч, ни ветра.

На бульварной скамье сидит парочка.

– Я вас люблю! – шепчет он.

На ее щечках играют розовые амурчики.

– Я вас люблю! – продолжает он… – Увидев впервые вас, я понял, для чего я живу, я узнал цель моей жизни! Жизнь с вами – или абсолютное небытие! Дорогая моя! Марья Ивановна! Да или нет? Маня! Марья Ивановна… Люблю… Манечка… Отвечайте, или же я умру! Да или нет?

Она поднимает на него свои большие глаза. Она хочет сказать ему: «да». Она раскрывает свой ротик.

– Ах! – вскрикивает она.

На его белоснежных воротничках, обгоняя друг друга, бегут два большущие клопа… О, ужас!!.

* * *

«Милая маменька, – писал некий художник своей маменьке. – Еду к Вам! В четверг утром я буду иметь счастье прижимать Вас к своей полной любовью груди! Чтобы продолжить сладость свидания, я везу с собой… Кого? Угадайте! Нет, не угадаете, маменька! Не угадаете! Я везу с собой чудо красоты, перл человеческого искусства! Везу я (вижу Вашу улыбку) Аполлона Бельведерского!..»

«Милый Колечка! – отвечала маменька. – Очень рада, что ты едешь. Господь тебя благословит! Сам приезжай, а господина Бельведерского не вези с собой, нам и самим есть нечего!..»

* * *

Воздух полон запахов, располагающих к неге: пахнет сиренью, розой; поет соловей, солнце светит… и так далее.

В городском саду, на скамеечке, под широкой акацией сидит гимназист восьмого класса, в новеньком мундирчике, с пенсне на носу и с усиками. Возле него хорошенькая.

Гимназист держит ее за руку, дрожит, бледнеет, краснеет и шепчет слова любви.

– О, я люблю вас! О, если б вы знали, как я люблю вас!

– И я люблю! – шепчет она.

Гимназист берет ее за талию.

– О, жизнь! Как хороша ты! Я утону, захлебнусь в счастье! Прав был Платон, сказавший, что… Один только поцелуй! Оля! Поцелуй – и больше ничего на свете.

Она томно опускает глазки… О, и она жаждет поцелуя! Его губы тянутся к ее розовым губкам… Соловей поет еще громче…

– Идите в класс! – раздается дребезжащий тенор над головою гимназиста.

Гимназист поднимает голову, и с его головы сваливается кепи… Перед ним инспектор…

– Идите в класс!

– Кгм… Теперь большая перемена, Александр Федорович!..

– Идите! У вас теперь латинский урок! Останетесь сегодня на два часа!

Гимназист встает, надевает кепи и идет… идет и чувствует на своей спине ее большие глаза… Вслед за ним семенит инспектор…

* * *

На сцене дают «Гамлета».

– Офелия! – кричит Гамлет. – О, нимфа! помяни мои грехи…

– У вас правый ус оторвался! – шепчет Офелия.

– Помяни мои грехи… А?

– У вас правый ус оторвался!

– Пррроклятие!.. в твоих святых молитвах…

* * *

Наполеон I приглашает на бал во дворец маркизу де Шальи.

– Я приеду с мужем, ваше величество! – говорит m-mё Шальи.

– Приезжайте одни, – говорит Наполеон. – Я люблю хорошее мясо без горчицы.

Письма и телеграммы

Телеграмма

Целую неделю пью за здоровье Сары. Восхитительно! Стоя умирает. Далеко нашим до парижан. В кресле сидишь, как в раю. Маньке поклон. Петров.

Телеграмма

Поручику Егорову. Иди возьми у меня билет. Больше не пойду. Чепуха. Ничего особенного. Пропали только деньги.

От доктора медицины Клопзона к доктору медицины Ферфлюхтершеейн

Товарищ! Вчера я видел С. Б. Грудь паралитическая, плоская. Костный и мышечный скелеты развиты неудовлетворительно. Шея до того длинна и худа, что видны не только vёnaё jugularёs {яремные вены (лат.).}, но даже и artёriaё carotidёs {Мышцы грудно-ключично-сосковые (лат.).}. Musculi stёrno-clёido-mastoidёi {Мышцы грудно-ключично-сосковые (лат.).} едва заметны. Сидя во втором ряду, я слышал анемические шумы в ее венах. Кашля нет. На сцене ее кутали, что дало мне повод заключить, что у нее лихорадка. Констатирую anaёmia {малокровие (лат.).} и atrophia musculorum {истощение мышц (лат.).}. Замечательно. Слезные железы у нее отвечают на волевые стимулы. Слезы капали из ее глаз, и на ее носу замечалась гиперемия, когда ей, согласно театральным законам, нужно было плакать.

От Нади N. к Кате X.

Милая Катя! Вчера я была в театре и видела там Сару Бирнар. Ах Катечка сколько у нее брилиянтов! Я всю ночь проплакала от мысли, что у меня никогда не будит столько брилиянтов. О платьи ее передам на словах… Как бы я желала быть Сарой Бирнар. На сцене пили настоящее шинпанское! очень странно Катя я говорю отлично по французски но ничего не поняла что говорили на сцене актеры говорили как то иначе. Я сидела… в галерке мой урод не мог достать другого билета. Урод! жалею что я в понедельник была холодна с С. тот бы достал в партер. С. за поцелуй готов на всё. На зло уроду завтра же у нас будет С. достанет билет тебе и мне.

Твоя Н.

От редактора к сотруднику

Иван Михайлович! Ведь это свинство! Шляетесь каждый вечер в театр с редакционным билетом и в то же время не несете ни одной строчки. Что же вы ждете? Сегодня Сара Бернар злоба дня, сегодня про нее и писать нужно. Поспешите, ради бога!

Ответ: Я не знаю, что вам писать. Хвалить? Подождем, пока что другие напишут. Время не уйдет.

Ваш X.

Буду сегодня в редакции. Приготовьте денег. Если вам жалко билета, то пришлите за ним.

Письмо г-жи N. к тому же сотруднику

Вы душка, Иван Михайлыч! Спасибо за билет. На Сару насмотрелась и приказываю вам ее похвалить. Спросите в редакции, можно ли и моей сестре сходить сегодня в театр с редакционными билетами?! Премного обяжете.

Примите и проч.

Ваша N.

Ответ. Можно… за плату, разумеется. Плата невелика: позволение явиться к вам в субботу.

К редактору от жены

Если ты не пришлешь мне сегодня билета на Сару Бернар, то не приходи домой. Для тебя, значит, твои сотрудники лучше, чем жена. Чтоб я была сегодня в театре!

От редактора к жене

Матушка! Хоть ты не лезь! У меня и без тебя ходором ходит голова с этой Сарой!

* * *

…Хорошо, что я не пошел в театр и продал свой билет. Говорят, что Сара Бернард играла на французском языке. Всё одно – ничего не понял бы…

Майор Ковалев.

* * *

Митя! Сделай милость, попроси как-нибудь помягче свою жену, чтобы она, сидя с нами в ложе, потише восхищалась платьями Сары Бернар. В прошлый спектакль она до того громко шептала, что я не слышал, о чем говорилось на сцене. Попроси ее, по помягче. Премного обяжешь.

Твой У.

От слависта X. к сыну

Сын мой!.. Я открыл свои глаза и увидел знамение разврата… Тысячи людей, русских, православных, толкующих о соединении с народом, толпами шли к театру и клали свое золото к ногам еврейки… Либералы, консерваторы…

* * *

Душенька! Ты мне лягушку хоть сахаром обсыпь, так я ее всё равно есть не стану…

Собакевич.

Неудачный визит

Франт влетает в дом, в котором ранее никогда еще не был. С визитом приехал… В передней встречается ему девочка лет шестнадцати, в ситцевом платьице и белом фартучке.

– Ваши дома? – обращается он развязно к девочке.

– Дома.

– Мм… Персик! И барыня дома?

– Дома, – говорит девочка и почему-то краснеет.

– Мм. Штучка! Шшшельмочка! Куда шапку положить?

– Куда угодно. Пустите! Странно…

– Ну, чего краснеешь? Эка! Не слопаю…

И франт бьет девочку перчаткой по талии.

– Эка! А ничего! Недурна! Поди доложи!

Девочка краснеет, как мак, и убегает.

– Молода еще! – заключает франт и идет в гостиную.

В гостиной встреча с хозяйкой. Садятся, болтают…

Минут через пять через гостиную проходит девочка в фартучке.

– Моя старшая дочь! – говорит хозяйка и указывает на ситцевое платье.

Картина.

Цитаты

* * *

Каштанка съела много, но не наелась, а только опьянела от еды.

* * *

В семье покупали рыбу и давали дедушке. Если дедушка на следующий день не умирал, ее ела вся семья.

* * *

Теперь пишу рассказ: «Моя невеста». У меня когда-то была невеста… Мою невесту звали так: «Мисюсь». Я её очень любил. Об этом и пишу.

* * *

Дело не в пессимизме и не в оптимизме, а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума.

* * *

Университет развивает все способности, в том числе – глупость.

* * *

Увидел за ужином хорошенькую и – поперхнулся; потом увидел другую хорошенькую – и опять поперхнулся. Так и не ужинал, много было хорошеньких.

* * *

Сотни верст пустынной, однообразной, выгоревшей степи не могут нагнать такого уныния, как один человек, когда он сидит, говорит и неизвестно, когда он уйдет.

* * *

Я думаю, что если бы мне прожить ещё 40 лет и во все эти сорок лет читать, читать и читать и учиться писать талантливо, т. е. коротко, то через 40 лет я выпалил бы во всех вас из такой большой пушки, что задрожали бы небеса.

* * *

Я безденежен до мозга костей. Если у тебя есть человеколюбие в животе, то снизойди к моей унизительной просьбе: немедленно, со скоростью вальдшнепа, которому всунули в задний проход ядовитую стрелу, надевай шапку и мчись:

a) в контору «Нового времени» (Невский 38) и получи там гонорар за рассказ «На пути»;

b) в «Петерб<ургскую> газету» (Симеоновский пер.) и получи 107 рублей по счету, к<ото>рый оною конторою уже получен.

Полученные деньги не трать и не раздавай нищим, а вышли мне почтой или простым переводом…

* * *

Стать писателем очень нетрудно. Нет того урода, который не нашел бы себе пары, и нет той чепухи, которая не нашла бы себе подходящего читателя.

* * *

…за почтовым отделением давно уже установилась репутация учреждения, в котором страшно бывать.

* * *

Одна боль всегда уменьшает другую. Наступите вы на хвост кошке, у которой болят зубы, и ей станет легче.

* * *

Милая Лика, Вы выудили из словаря иностранных слов слово эгоизм и угощаете им меня в каждом письме. Назовите этим словом Вашу собачку.

* * *

Там хорошо, где нас нет: в прошлом нас уже нет, и оно кажется прекрасным.

* * *

Говорят: в конце концов правда восторжествует, но это неправда.

Марк Твен

1835–1910

Из календаря Вильсона Мякинная Голова

* * *

«Самая лучшая и заслуженная репутация может быть уничтожена бессмысленнейшей и глупейшей насмешкой. Взгляните, например, на осла: характер его близок к совершенству; своим умом и сметливостью осел превосходит всех других смиренных животных, а между тем посмотрите: во что обратила его насмешка? Вместо того, чтобы чувствовать себя польщенными, когда нас называют ослами, мы остаемся в некотором сомнении».

* * *

«Бей старшей картой, или козырем, но во всяком случае бери взятку».

* * *

Адам был человек и этим объясняется все. Он чувствовал вожделение к яблоку не ради самого яблока, а потому, что ему было запрещено вкушать от такового. Жаль, что ему не было запрещено вкушать от змея: тогда он непременно съел бы эту проклятую тварь.

* * *

Человек, которому пришлось жить достаточно долго и которому выяснилось, что такое жизнь, знает, до какой степени должны мы быть благодарны Адаму, первому великому благодетелю человеческого рода. По его милости явилась ведь на свет Божий смерть.

* * *

Адам и Ева обладали многими преимуществами перед современными нам людьми. Главное преимущество наших прародителей заключалось, однако, в том, что им не приходилось страдать от прорезывания зубов.

* * *

Когда что-либо происходит при непосредственном вмешательстве Провидения, у человека зачастую является сомнение касательно того, в чью именно пользу последовало означенное вмешательство? Так, например, в инциденте с детьми-медведями и пророком: большее всего фактического удовольствия выпало не на долю пророка, а на долю медведей, утоливших свой голод детьми.

* * *

«Воспитание – это все. Персик был когда-то горьким миндалем; о цветной капусте можно сказать, что это капуста, получившая гимназическое образование».

* * *

«Доктор Бальдуин справедливо замечает: «С какой стати будем мы есть поганыши, воображающие себя трюфелями?»

* * *

«Постараемся жить так, чтобы, когда придет за нами смерть, даже и гробовщик пожалел бы об этом».

* * *

«Привычка остается привычкой, ее ни за что не вышвырнешь из окна. Самое большее, что можно сделать, это выманить ее на лестницу и вывести оттуда вон, путем постепенных переходов с одной ступеньки на другую».

* * *

«Одним из наиболее резких различий между кошкой и ложью является тот факт, что у кошки насчитывается всего только девять жизней».

* * *

«Святое чувство дружбы является до такой степени сладостным, неизменным, честным и стойким, что может продлиться целую жизнь, если только не предъявлять к нему требования дать денег взаймы».

* * *

«Время зачастую изменяет естественные соотношения между предметами. Так, например, лучше быть молодым майским жуком, чем старою райской птицей».

* * *

«Почему именно люди радуются на родах и скорбят на похоронах? – Потому что в обоих случаях дело идет не о них самих».

* * *

«Человек, настроенный пессимистически, может отыскать в чем угодно дурную сторону. Один почтенный человек, желая найти во что бы то ни стало какую-либо погрешность в доставленном ему каменном угле, жаловался, что на доисторических деревьях, из которых образовался этот уголь, прыгали в допотопные времена слишком уже мерзкие жабы».

* * *

Зачастую приходится слышать: «Жаль, что нам всем рано или поздно придется умереть!» Странная жалоба со стороны людей, которым всем приходилось жить!

* * *

«Когда ты сердишься, сосчитай до четырех, а если уж очень разозлился, можешь выругаться».

* * *

«Существуют три непогрешимо верных способа понравиться автору. Все три они сводятся к комплиментам последовательно возрастающей действительности: 1) ему говорят, что прочли одно из его произведений; 2) сообщают, что прочли все его произведения и З) обращаются к нему с просьбой о дозволении прочесть рукопись последнего, не вышедшего еще в печать его произведения. № 1 побуждает автора чувствовать к вам уважение. № 2 заставляет питать к вам расположение, а № 3 превращает это расположение в беззаветную сердечную преданность».

* * *

«Что касается до имен прилагательных, то, в случае какого-нибудь сомнения, их всегда можно вычеркнуть».

* * *

«Что такое мужество? – Это способность сопротивляться страху и одерживать над ним верх, а вовсе не бесстрашие. Храбрость делает честь только тому, кто в глубине души немножко трусит. В противном случае совершенно ошибочно применять такой почетный эпитет. Возьмем, например, блоху. Если бы неведение страха было равнозначущим мужеству, то она без сомнения оказалась бы храбрейшею из всех тварей Божиих. Находитесь вы в спящем, или же бодрствующем состоянии, бесстрашная блоха нападает на вас, не обращая внимания на то, что вы своим объемом и силою превосходите ее во столько же раз во сколько соединенная человеческая армии превосходят могущество грудного младенца. Блоха денно и нощно живет под угрозою смерти, которая может обрушиться на нее со всех сторон, а между тем это мужественное создание путешествует, но вашему телу также безбоязненно, как человек, прогуливающийся по улицам города, которому за тысячу лет перед тем угрожало землетрясение. Когда мы говорим про Клейва, Нельсона и Путнэма, не знавших, что такое страх, мы должны присоединить к ним блоху и даже поставить ее во главе этих героев».

* * *

«Размышляя о том, сколько знакомых людей, крайне неприятных в обращении, переселились в лучший мир, невольно чувствуешь расположение вести себя так, чтоб не пришлось встречаться с ними в будущей жизни».

* * *

«Октябрь – это один из самых опасных месяцев для спекуляций с процентными бумагами. Другими, столь же опасными месяцами, следует признать: июль, январь, сентябрь, апрель, ноябрь, май, март, июнь, декабрь, август и февраль».

* * *

«Даже и в популярности можно хватить через край. Турист, посетивший Рим, в первое время сожалеет, что Микеланджело уже умер, но с течением времени начинает сожалеть лишь о том, что ему не пришлось присутствовать при кончине этого великого художника».

* * *

«Настоящий арбуз из южных штатов представляет собою, в ряду земных благ, нечто особенное, а потому его нельзя смешивать с прочими менее ценными благами. Это великолепнейшее из гастрономических сокровищ на всем свете, царствует Божею милостью над земными плодами. Тот, кому удалось его отведать, знает, чем питаются ангелы. Ева вкусила не от арбуза, выросшего на южных плантациях. Нам это достоверно известно, так как, вкусив, она раскаялась».

* * *

Каждый из нас явственно сознает, до какой степени привычки его ближние нуждаются в исправлении.

* * *

Поговорка: «не клади все яйца в одну корзину» несомненно выдумана дураками. Действительно, она советует человеку: „разбрасывай твой капитал и твое внимание“. Мудрец, напротив того скажет: «уложи все твои яйца в одну корзину и гляди за ней в оба!»

* * *

«Если вы подберете голодающую собаку, накормите ее и станете с ней хорошо обходиться, она вас не укусит. В этом и заключается существенная разница между человеком и псом».

* * *

«Нам досконально известны обычаи муравья, равно как и обычаи пчелы, но мы совершенно незнакомы с нравами и обычаями устрицы. Надо полагать, что попытки к изучению этого мягкотелого были предприняты несвоевременно».

* * *

Июля четвертаго дня

«Статистика свидетельствует, что в этот день в Северо-Американских Соединенных Штатах умирает больше дураков, чем во все прочие дни года, взятые вместе. В виду громадности числа дураков, остающегося в запас, приходится заключить, что одно четвертое июля в год для нашей отчизны недостаточно и что она переросла прежнюю устаревшую норму».

* * *

«Благодарность и подлая измена являются лишь первым и последним звеном в одной и той же процессии. Когда мимо вас прошел оркестр музыки и официальные лица в парадных мундирах, вы видели все, на что вообще стоило глядеть».

* * *

В этот день все мы имеем основание быть преисполнены чувства сердечной искренней благодарности или, точнее говоря, все, за исключением индеек. На островах Фиджи пользуются в подобных случаях вместо индеек двуногими существами без перьев. Нам с вами было бы непристойно насмехаться над обычаями островов Фиджи.

* * *

«Не многое лишь переносится нами труднее, чем скучная надоедливость от называемых хороших примеров».

* * *

«Полная одинаковость образа мыслей у всех людей вообще, не улучшила бы условия земного нашего существования. Без разногласия в мнениях не было бы даже и конских скачек».

* * *

«Даже самая явная и обстоятельная косвенная улика может все-таки навести на неверный след. К подобным уликам надо поэтому относиться с величайшей осторожностью. Возьмем для примера карандаш, очиненный какой-нибудь особой прекрасного пола. Очевидцу несомненно известно, что эта операция произведена ножом, но тот, кто стал бы судить лишь на основании косвенных улик, а именно одного лишь внешнего вида карандаша, мог бы показать под присягой, что карандаш этот обгрызен зубами».

* * *

«На поверхности земли он совершенно лишний. Ему следовало бы находиться под нею и вдохновлять собою кочны капусты».

* * *

1 Апреля

«В этот день нам напоминают о том, чем мы являемся в продолжение остальных трехсот шестидесяти четырех дней в году».

* * *

«Человек, который сам не умеет солгать, зачастую считает себя тем не менее в праве судить о лжи».

* * *

Октября 12

По поводу открытий: «Удивляются как это удалось Колумбу открыть Америку. Было бы, однако, еще удивительнее, если б он не нашел ее на месте».

Франсуа Коппе

1842–1908

Три просьбы

Просил я голубя: – «Взлети на небеса

И, землю оглянув, мне отыщи цветок,

С которым вновь ко мне вернулась бы краса!..»

«Нет, это далеко!» ответил голубок.

К орлу взмолился я: – «Взлети чрез дол и лес

И, к солнцу воспарив над высью гордых скал,

Для сердца моего похить огонь с небес!..»

– «Нет, это высоко!» орел мне отвечал.

Я крикнул коршуну: – «Мне сердце разорви,

Расклюй и растерзай! Увы, в нем места нет

Для счастья светлого и благостной любви!..»

– «Нет, поздно уж теперь!» был коршуна ответ.

перевод Николай Иванович Позняков

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин

1826–1889

Цитаты

Ну, у нас, брат, не так. У нас бы не только яблоки съели, а и ветки-то бы все обломали! У нас намеднись дядя Софрон мимо кружки с керосином шел – и тот весь выпил!

* * *

Дозволяется при встрече с начальством вежливыми и почтительными телодвижениями выражать испытываемое при сем удовольствие.

* * *

Крупными буквами печатались слова совершенно несущественные, а все существенное изображалось самым мелким шрифтом.

* * *

Литература изъята из законов тления. Она одна не признает смерти.

* * *

Я сидел дома и, по обыкновению, не знал, что с собой делать. Чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать.

* * *

Один принимает у себя другого и думает: «С каким бы я наслаждением вышвырнул тебя, курицына сына, за окно, кабы…», а другой сидит и тоже думает: «С каким бы я наслаждением плюнул тебе, гнусному пыжику, в лицо, кабы…» Представьте себе, что этого «кабы» не существует – какой обмен мыслей вдруг произошел бы между собеседниками!

* * *

Если на Святой Руси человек начнет удивляться, то он остолбенеет в удивлении и так до смерти столбом и простоит.

* * *

У нас нет середины: либо в рыло, либо ручку пожалуйте!

* * *

В виду общей рабьей складки умов, аллегория всё ещё имеет шансы быть более понятной и убедительной и, главное, привлекательной, нежели самая понятная и убедительная речь.

* * *

Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют…

* * *

– Барышня спрашивают, для большого или малого декольте им шею мыть?

* * *

Для того чтобы воровать с успехом, нужно обладать только проворством и жадностью. Жадность в особенности необходима, потому что за малую кражу можно попасть под суд.

* * *

Нет, видно, есть в божьем мире уголки, где все времена – переходные.

* * *

Во всех странах железные дороги для передвижения служат, а у нас сверх того и для воровства.

* * *

– Mon chёr, – говаривал Крутицын, – разделите сегодня все поровну, а завтра неравенство все-таки вступит в свои права.

* * *

Увы! не прошло еще четверти часа, а уже мне показалось, что теперь самое настоящее время пить водку.

Илья Ильф и Евгений Петров

1902–1942

12 стульев

* * *

– Почем опиум для народа?

* * *

– Что вы на меня смотрите такими злыми глазами, как солдат на вошь?

* * *

Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице.

* * *

– Ближе к телу, как говорил Мопассан. Сведения будут оплачены.

* * *

В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что, казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть.

* * *

Ипполит Матвеевич поглядел на тещу сверху вниз. Его рост доходил до 185 сантиметров. С такой высоты ему легко и удобно было относиться к теще Клавдии Ивановне с некоторым пренебрежением.

* * *

Переписчик Сапежников начал, досконально уже всем известный, цикл охотничьих рассказов. Весь смысл этих рассказов сводился к тому, что на охоте приятно и даже необходимо пить водку. Ничего больше от него нельзя было добиться.

* * *

«Пьер и Константин», давно уже порывавшийся сделать сообщение на медицинскую тему, заговорил, опасливо оглянувшись по сторонам.

– Теперь вся сила в гемоглобине.

Сказав это, «Пьер и Константин» умолк.

Замолчали и горожане, каждый по-своему размышляя о таинственных силах гемоглобина.

* * *

Когда луна поднялась и ее мятный свет озарил миниатюрный бюстик Жуковского, на медной его спинке можно было ясно разобрать крупно написанное мелом краткое ругательство. Впервые подобная надпись появилась на бюстике 15 июня 1897 года, в ночь, наступившую непосредственно после его открытия, и как представители полиции, а впоследствии милиции ни старались, хулительная надпись аккуратно появлялась каждый день.

* * *

– Как? Засадить в стул бриллиантов на семьдесят тысяч!? В стул, на котором неизвестно кто сидит!?

* * *

Все, что имело родиться в этот день, – родилось и было записано в толстые книги. Все, кто хотел обвенчаться, – были повенчаны и тоже записаны в толстые книги. И не было лишь, к явному разорению гробовщиков, ни одного смертного случая.

* * *

В голове Ипполита Матвеевича творилось черт знает что. Звучали цыганские хоры, грудастые дамские оркестры беспрерывно исполняли танго амапа; представлялась ему московская зима и черный длинный рысак, презрительно хрюкающий на пешеходов; многое представлялось Ипполиту Матвеевичу: и оранжевые, упоительно дорогие кальсоны, и лакейская преданность, и возможная поездка в Тулузу…

* * *

Посадка в бесплацкартный поезд носила обычный кровопролитный характер.

* * *

– Англичане ж сволочи, – ответил Ипполит Матвеевич. – Так им и надо. Они всегда Россию продавали.

Леопольд Григорьевич сочувственно пожал плечами, как бы говоря: «Кто Россию не продавал», и приступил к делу.

* * *

– Для окраски есть замечательное средство «Титаник». Получено с таможни. Контрабандный товар. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином.

* * *

На девятом году жизни мальчика Ипполита определили в приготовительный класс Старгородской дворянской гимназии, где он узнал, что, кроме красивых и приятных вещей – пенала, скрипящего и пахучего кожаного ранца, переводных картинок и упоительного катания на лаковых перилах гимназической лестницы, есть еще единицы, двойки, двойки с плюсом и тройки с двумя минусами.

* * *

Начало самостоятельной жизни молодой Воробьянинов ознаменовал блестяще организованным кутежом с пьяной стрельбой по голубям и облавой на деревенских девок.

* * *

Благотворительные базары в Старгороде отличались большой пышностью и изобретательностью, которую наперерыв проявляли дамы избранного старгородского общества. Базары эти устраивались то в виде московского трактира, то на манер кавказского аула, где черкешенки с двойными подбородками и в корсетах торговали в пользу приютских детей шампанским «Аи» по цене, не слыханной даже на таких заоблачных высотах.

* * *

Положение его было безвыходным – он ожидал вскоре перевода в столицу и не мог портить своей карьеры пошлым убийством любовника жены.

* * *

Все ждали дуэли. Но прокурор, по-прежнему минуя оружейный магазин, катил каждое утро к зданию судебных установлений, с грустью поглядывая на фигуру Фемиды, державшей весы, в одной чашке которых он явственно видел себя санкт-петербургским прокурором, а в другой – розового и наглого Воробьянинова.

Все кончилось совершенно неожиданно: Ипполит Матвеевич увез прокуроршу в Париж, а прокурора перевели в Сызрань. В Сызрани прокурор прожил долго, заслал человек восемьсот на каторгу и в конце концов умер.

* * *

Еще незаконченная башня Эйфеля, похожая на сумасшедшую табуретку, вызывала ужас идеалистов, постников и трезвенников богоспасаемого города Парижа.

* * *

Ипполит Матвеевич продолжал жить в своем особняке на Денисовской улице, ведя легкую холостую жизнь. Он очень заботился о своей наружности и, морщась от боли, выдирал стальным пинцетом высовывающиеся из ноздри волоски; посещал первые представления в городском театре и одно время так пристрастился к опере, что подружился с баритоном Абрамовым и прошел с ним арию Жермена из «Травиаты» – «Ты забыл край милый свой, бросил ты Прованс родной». Когда приступили к разучиванию арии Риголетто: «Куртизаны, исчадия порока, насмеялись надо мною вы жестоко», – баритон с негодованием заметил, что Ипполит Матвеевич живет с его женой, колоратурным сопрано. Последовавшая затем сцена была ужасна. Возмущенный до глубины души баритон сорвал с Воробьянинова 160 рублей и покатил в Казань.

* * *

И вдруг, в 1911 году, Воробьянинов женился на дочери соседа – состоятельного помещика Петухова. Произошло это после того, как отъявленный холостяк, наехав как-то в имение, увидел, что дела его пошатнулись и что без выгодной женитьбы поправить их невозможно. Наибольшее приданое можно было получить за Мари Петуховой, долговязым и кротким скелетом. Два месяца Ипполит Матвеевич складывал к подножию кроткого скелета белые розы, а на третий сделал предложение, женился и был избран уездным предводителем дворянства.

* * *

От радости на глазах у мистера Воробьянинова даже выступили слезы. Он немедленно сел писать ответное письмо мистеру Энфильду. В письме он написал латинскими буквами: «Nacosia – vicousi!»

* * *

Во всех газетах ежедневно печатался бодрящий призыв анонимного варшавского благодетеля:

Измученные гонореей!

Выслушайте меня!

Измученные читатели жадно внимали словам благодетеля, спешно выписывали патентованное средство и получали хроническую форму болезни.

* * *

Вечером в обществе «Свободной эстетики» торжество чествования поэта было омрачено выступлением неофутуриста Маяковского, допытывавшегося у прославленного барда, «не удивляет ли его то, что все приветствия исходят от лиц, ему близко знакомых». Шиканье и свистки покрыли речь неофутуриста.

* * *

В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал беспризорный.

– Дядя! – весело кричал он. – Дай десять копеек!

Молодой человек вынул из кармана налитое яблоко и подал его беспризорному, но тот не отставал. Тогда пешеход остановился, иронически посмотрел на мальчика и воскликнул:

– Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?

Зарвавшийся беспризорный понял всю беспочвенность своих претензий и немедленно отстал.

Молодой человек солгал: у него не было ни денег, ни квартиры, где они могли бы лежать, ни ключа, которым можно было бы эту квартиру отпереть.

* * *

В голове, как ребенок во чреве матери, мягко шевелился свежий армянский анекдот.

* * *

– А что, отец, – спросил молодой человек, затянувшись, – невесты у вас в городе есть?

Старик-дворник ничуть не удивился.

– Кому и кобыла невеста, – ответил он, охотно ввязываясь в разговор.

– Больше вопросов не имею, – быстро проговорил молодой человек.

* * *

– Вот что, дедушка, – молвил он, – неплохо бы вина выпить.

– Ну, угости.

На час оба исчезли, а когда вернулись назад, дворник был уже вернейшим другом молодого человека.

– Так я у тебя переночую, – говорил он.

– По мне хоть всю жизнь живи, раз хороший человек.

* * *

Звали молодого человека – Остап Бендер. Из своей биографии он обычно сообщал только одну подробность: «Мой папа, – говорил он, – был турецко подданный».

* * *

Начать карьеру многоженца без дивного, серого в яблоках, костюма было невозможно. К тому же нужно было иметь хотя бы десять рублей для представительства и обольщения. Можно было, конечно, жениться и в походном зеленом костюме, потому что мужская сила и красота Бендера были совершенно неотразимы для провинциальных Маргарит на выданье, но это было бы, как говорил Остап: «Низкий сорт. Не чистая работа».

* * *

– Куда же вы пойдете? Вам некуда торопиться. ГПУ к вам само придет.

* * *

Ипполит Матвеевич снял с головы пятнистую касторовую шляпу, расчесал усы, из которых, при прикосновении гребешка, вылетела дружная стайка электрических искр, и, решительно откашлявшись, рассказал Остапу Бендеру, первому встреченному им проходимцу, все, что ему было известно о бриллиантах со слов умирающей тещи.

В продолжение рассказа Остап несколько раз вскакивал и, обращаясь к железной печке, восторженно вскрикивал:

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Лед – тронулся!

* * *

– Только вы, дорогой товарищ из Парижа, плюньте на все это.

– Как плюнуть?!

– Слюной, – ответил Остап, – как плевали до эпохи исторического материализма.

* * *

– Вы довольно пошлый человек, – возражал Бендер, – вы любите деньги больше, чем надо.

– А вы не любите денег? – взвыл Ипполит Матвеевич голосом флейты.

– Я не люблю.

– Зачем же вам шестьдесят тысяч?

– Из принципа!

* * *

С головы падали волосы радикально черного цвета, зеленые и ультрафиолетовые.

* * *

Дворник замычал низким и страстным голосом, каким иногда, среди ночной тишины, вдруг горячо и хлопотливо начинает мычать унитаз.

* * *

С головы падали волосы радикально черного цвета, зеленые и ультрафиолетовые.

* * *

Один мой знакомый доходил до того, что печатал даже доллары. А вы знаете, как трудно подделать американские доллары? Там бумага с такими, знаете, разноцветными волосками. Нужно большое знание техники. Он удачно сплавлял их на московской черной бирже; потом оказалось, что его дедушка, известный валютчик, покупал их в Киеве и совершенно разорился, потому что доллары были все-таки фальшивые.

* * *

С головы падали волосы радикально черного цвета, зеленые и ультрафиолетовые.

– И дикий же народ! – удивлялись экскурсанты. – Дети гор!

* * *

С головы падали волосы радикально черного цвета, зеленые и ультрафиолетовые.

– Скажите, – спросил Кислярский жалобно, – а двести рублей не могут спасти гиганта мысли?

– Я думаю, – сказал Ипполит Матвеевич, – что торг здесь неуместен!

* * *

С головы падали волосы радикально черного цвета, зеленые и ультрафиолетовые.

Вошел Тихон. Увидя барина в зеленых усах, он перекрестился и попросил опохмелиться.

* * *

С головы падали волосы радикально черного цвета, зеленые и ультрафиолетовые.

Завхоз 2-го дома Старсобеса был застенчивый ворюга. Все существо его протестовало против краж, но не красть он не мог. Он крал, и ему было стыдно. Крал он постоянно, постоянно стыдился, и поэтому его хорошо бритые щечки всегда горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза.

* * *

Альхену было очень стыдно. Он давно уже продал все инструменты духовой капеллы. Слабые легкие старух все равно выдували из них только щенячий визг. Было смешно видеть эту громаду металла в таком беспомощном положении. Альхен не мог не украсть капеллу. И теперь ему было очень стыдно.

* * *

Лозунги были такие: «Пища – источник здоровья», «Одно яйцо содержит столько же жиров, сколько 1/2 фунта мяса», «Тщательно следи за своими зубами», «Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу» и «Мясо – вредно».

Все эти святые слова будили в старухах воспоминания об исчезнувших еще до революции зубах, о яйцах, пропавших приблизительно в ту же пору, о мясе, уступающем в смысле жиров яйцам, а может быть, и об обществе, которому они были лишены возможности помогать, тщательно пережевывая пищу.

Хуже всех приходилось старухе Кокушкиной, которая сидела против большого, хорошо иллюстрированного акварелью чертежа коровы.

* * *

– Один мой знакомый, – сказал Остап веско, – тоже продавал государственную мебель. Теперь он пошел в монахи – сидит в допре.

* * *

Здесь Паша Эмильевич, обладавший сверхъестественным чутьем, понял, что сейчас его будут бить, может быть, даже ногами.

* * *

По целым дням попугай грыз семечки и сплевывал шелуху сквозь прутья башенной клетки на ковер. Ему не хватало только гармоники и новых свистящих калош, чтобы походить на подгулявшего кустаря одиночку.

* * *

– А, вот это кто?! – дружелюбно закричал Остап. – Конкурирующая организация!

* * *

– До чего дожились, – иронически сказал Полесов, – вчера весь город обегал, плашек три восьмых дюйма достать не мог. Нету. Нет! А трамвай собираются пускать!..

Елена Станиславовна, имевшая о плашках в три восьмых дюйма такое же представление, какое имеет о сельском хозяйстве слушательница хореографических курсов имени Леонардо да Винчи, думающая, что творог добывается из вареников, – все же посочувствовала

* * *

– Кто в Советской России не подвергается опасности, тем более человек в таком положении, как Воробьянинов? Усы, Елена Станиславовна, даром не сбривают.

* * *

На второй день компаньоны убедились, что жить в дворницкой больше неудобно. Бурчал Тихон, совершенно обалдевший после того, как увидел барина сначала черноусым, потом зеленоусым, а под конец и совсем без усов.

* * *

Остап переполошил весь небольшой штат отельной прислуги. Сначала он обозревал семирублевые номера, но остался недоволен их меблировкой. Убранство пятирублевых номеров понравилось ему больше, но ковры были какие-то облезшие и возмущал запах. В трехрублевых номерах было все хорошо, за исключением картин.

– Я не могу жить в одной комнате с пейзажами, – сказал Остап.

Пришлось поселиться в номере за рубль восемьдесят. Там не было пейзажей, не было ковров, а меблировка была строго выдержана: две кровати и ночной столик.

* * *

Старик с сомнением посмотрел на зеленые доспехи молодого Воробьянинова, но возражать не стал.

«Прыткий молодой человек», – подумал он.

Остап, который к этому времени закончил свои наблюдения над Коробейниковым, решил, что «старик – типичная сволочь».

* * *

За ночь холод был съеден без остатка. Стало так тепло, что у ранних прохожих ныли ноги. Воробьи несли разный вздор. Даже курица, вышедшая из кухни в гостиничный двор, почувствовала прилив сил и попыталась взлететь. Небо было в мелких облачных клецках. Из мусорного ящика несло запахом фиалки и супа пейзан. Ветер млел под карнизом. Коты развалились на крыше, как в ложе, и, снисходительно сощурясь, глядели во двор, через который бежал коридорный Александр с тючком грязного белья.

* * *

Удовлетворенный Остап, хлопая шнурками по ковру, медленно пошел назад. Когда его массивная фигура отдалилась достаточно далеко, отец Федор быстро высунул голову за дверь и с долго сдерживаемым негодованием пискнул:

– Сам ты дурак!

* * *

– Ничего, ничего, либер фатер Конрад Карлович Михельсон, найдем! Святое дело! Батистовые портянки будем носить, крем Марго кушать.

* * *

Проходя мимо двери отца Федора, мстительный сын турецкого подданного пнул ее ногой. Из номера послышалось слабое рычание затравленного конкурента.

* * *

– Я женюсь на ней.

– На ком?!

– На мадам Грицацуевой.

– Зачем же?

– Чтобы спокойно, без шума, покопаться в стуле.

– Но ведь вы себя связываете на всю жизнь!

– Чего не сделаешь для блага концессии!

* * *

Жизнь, господа присяжные заседатели, – это сложная штука, но, господа присяжные заседатели, эта сложная штука открывается просто, как ящик. Надо только уметь его открыть. Кто не может открыть, тот пропадает.

* * *

– Знойная женщина, – сказал Остап, – мечта поэта. Провинциальная непосредственность. В центре таких субтропиков давно уже нет, но на периферии, на местах – еще встречаются.

* * *

Физкультурники по команде раздельно кричали нечто невнятное.

* * *

Солнце быстро катилось по наклонной плоскости. С трибуны произносились приветствия. Оркестр поминутно играл туш. Светло засинел вечер, а митинг все продолжался. И говорившие и слушавшие давно уже чувствовали, что произошло что то неладное, что митинг затянулся, что нужно как можно скорее перейти к пуску трамвая. Но все так привыкли говорить, что не могли остановиться.

* * *

Когда женщина стареет, с ней могут произойти многие неприятности – могут выпасть зубы, поседеть и поредеть волосы, развиться одышка, может нагрянуть тучность, может одолеть крайняя худоба, – но голос у нее не изменится. Он останется таким же, каким был у нее гимназисткой, невестой или любовницей молодого повесы.

* * *

– А вы помните, Ипполит Матвеевич? – говорила Елена Станиславовна.

– А вы помните, Елена Станиславовна? – говорил Ипполит Матвеевич.

«Кажется, наступил психологический момент для ужина», – подумал Остап.

* * *

– Ваше политическое кредо?

– Всегда! – восторженно ответил Полесов.

* * *

Остап решил действовать.

– Мадам, – сказал он, – мы счастливы видеть в вашем лице…

Он не знал, кого он счастлив видеть в лице Елены Станиславовны. Пришлось начать снова. Изо всех пышных оборотов царского режима вертелось в голове только какое то «милостиво повелеть соизволил». Но это было не к месту.

* * *

– Крепитесь, – сказал Остап наставительно.

Кислярский пообещал.

– Вы, как представитель частного капитала, не можете остаться глухим к стонам родины.

Кислярский сочувственно загрустил.

– Вы знаете, кто это сидит? – спросил Остап, показывая на Ипполита Матвеевича.

– Как же, – ответил Кислярский, – это господин Воробьянинов.

– Это, – сказал Остап, – гигант мысли, отец русской демократии, особа, приближенная к императору.

«В лучшем случае два года со строгой изоляцией, – подумал Кислярский, начиная дрожать. – Зачем я сюда пришел?»

– Тайный «Союз меча и орала»! – зловеще прошептал Остап.

«Десять лет!» – мелькнула у Кислярского мысль.

– Впрочем, вы можете уйти, но у нас, предупреждаю, длинные руки!..

«Я тебе покажу, сукин сын, – подумал Остап, – меньше, чем за 100 рублей, я тебя не выпущу».

* * *

– Вот что, дорогой патрон. Мне сдается, что вы меня понимаете. Вам придется побыть часок гигантом мысли и особой, приближенной к императору.

* * *

– Что же я должен делать? – простонал Ипполит Матвеевич.

– Вы должны молчать. Иногда для важности надувайте щеки.

* * *

– Вот что, дорогой патрон. Мне сдается, что вы меня понимаете. Вам придется побыть часок гигантом мысли и особой, приближенной к императору.

* * *

– О дне следующего заседания вы будете оповещены особо, – говорил Остап на прощание, – строжайший секрет. Дело помощи детям должно находиться в тайне. Это, кстати, в ваших личных интересах.

При этих словах Кислярскому захотелось дать еще пятьдесят рублей, но больше уже не приходить ни на какие заседания.

* * *

Молодая была уже не молода. Ей было не меньше 35 лет. Природа одарила ее щедро. Тут было все: арбузные груди, краткий, но выразительный нос, расписные щеки, мощный затылок и необозримые зады. Нового мужа она обожала и очень боялась. Поэтому звала его не по имени и даже не по отчеству, которого она так и не узнала, а по фамилии – товарищ Бендер.

* * *

От статистики не скроешься никуда. Она имеет точные сведения не только о количестве зубных врачей, колбасных шприцев, дворников, кинорежиссеров, проституток, соломенных крыш, вдов, извозчиков и колоколов, но знает даже, сколько в стране статистиков.

И одного она не знает. Не знает и не может узнать. Она не знает, сколько в СССР стульев.

* * *

Остап подошел к извозчику, молча уселся и широким жестом пригласил Ипполита Матвеевича.

– На Сивцев Вражек! – сказал он. – Восемь гривен.

Извозчик обомлел. Завязался нудный спор, в котором часто упоминались цены на овес и ключ от квартиры, где деньги лежат.

* * *

Когда проезжали Лубянскую площадь, Ипполит Матвеевич забеспокоился.

* * *

Как и полагается рядовому студенческому общежитию в Москве, общежитие студентов-химиков давно уже было заселено людьми, имеющими к химии довольно отдаленное отношение.

* * *

Тут вот рядом стоял скелет студента Иванопуло. Он купил его на Сухаревке, а держать в комнате боялся. Так что посетители сперва ударялись о кассу, а потом на них падал скелет.

* * *

Но рядом с Колькой сидело такое небесное создание, что Остап сразу омрачился. Такие создания никогда не бывают деловыми знакомыми – для этого у них слишком голубые глаза и чистая шея. Это любовницы или еще хуже – это жены, и жены любимые.

* * *

Граждане! Уважайте пружинный матрац в голубых цветочках! Это – семейный очаг, альфа и омега меблировки, общее и целое домашнего уюта, любовная база, отец примуса!

* * *

– Отдай колбасу! – взывал Остап. – Отдай колбасу, дурак! Я все прощу!

* * *

Есть в Москве особая категория людей. Она ничего не понимает в живописи, не интересуется архитектурой и безразлична к памятникам старины. Эта категория посещает музеи исключительно потому, что они расположены в прекрасных зданиях. Эти люди бродят по ослепительным залам, завистливо рассматривают расписные потолки, трогают руками то, что трогать воспрещено, и беспрерывно бормочут:

– Эх! Люди жили!

* * *

Стол был безбрежен. Сесть за него было все равно, что сесть за Театральную площадь, причем Большой театр с колоннадой и четверкой бронзовых коняг, волокущих Апполона на премьеру «Красного мака», показался бы на столе чернильным прибором.

* * *

Муж мелькнул, как ракета, утащив с собой в черное небо хороший стул и семейное ситечко, а вдова все любила его. Кто может понять сердце женщины, особенно вдовой?

* * *

Исчез отец Федор. Завертела его нелегкая. Говорят, что видели его на станции Попасная, Донецких дорог. Бежал он по перрону с чайником кипятку. Взалкал отец Федор. Захотелось ему богатства. Понесло его по России, за гарнитуром генеральши Поповой, в котором, надо признаться, ни черта нет.

Едет отец по России. Только письма жене пишет.

* * *

Любовь сушит человека. Бык мычит от страсти. Петух не находит себе места. Предводитель дворянства теряет аппетит.

* * *

Адреса есть, а для того, чтобы добыть стулья, существует много старых испытанных приемов: 1) простое знакомство, 2) любовная интрига, 3) знакомство со взломом, 4) обмен, 5) деньги и 6) деньги. Последнее – самое верное.

* * *

Словарь Вильяма Шекспира, по подсчету исследователей, составляет 12 000 слов. Словарь негра из людоедского племени «Мумбо Юмбо» составляет 300 слов.

Эллочка Щукина легко и свободно обходилась тридцатью.

* * *

Рост Эллочки льстил мужчинам. Она была маленькая, и даже самые плюгавые мужчины рядом с нею выглядели большими и могучими мужами. Что же касается особых примет, то их не было. Эллочка и не нуждалась в них. Она была красива.

* * *

Могу вам отрекомендовать моего хорошего знакомого. Знает дуэльный кодекс наизусть и обладает двумя вениками, вполне пригодными для борьбы не на жизнь, а на смерть. В секунданты можно взять Иванопуло и соседа справа. Он бывший почетный гражданин города Кологрива и до сих пор кичится этим титулом. А то можно устроить дуэль на мясорубках – это элегантнее. Каждое ранение безусловно смертельно. Пораженный противник механически превращается в котлету.

* * *

– Хо хо, – воскликнула она, сведя к этому людоедскому крику поразительно сложные чувства, захватившие ее существо. Упрощенно чувства эти можно было бы выразить в такой фразе: «Увидев меня такой, мужчины взволнуются. Они задрожат. Они пойдут за мной на край света, заикаясь от любви. Но я буду холодна. Разве они стоят меня? Я – самая красивая. Такой элегантной кофточки нет ни у кого на земном шаре».

Но слов было всего тридцать, и Эллочка выбрала из них наиболее выразительное – «хо хо».

* * *

Солнце каталось в ситечке, как яйцо. По потолку сигали зайчики. Неожиданно осветился темный угол комнаты. На Эллочку вещь произвела такое же неотразимое впечатление, какое производит старая банка из под консервов на людоеда Мумбо Юмбо. В таких случаях людоед кричит полным голосом, Эллочка же тихо застонала…

* * *

– Шутите! – сказала Эллочка нежно. – Это мексиканский тушкан.

– Быть этого не может. Вас обманули. Вам дали гораздо лучший мех. Это шанхайские барсы. Ну да! Барсы! Я узнаю их по оттенку. Видите, как мех играет на солнце!.. Изумруд! Изумруд!

* * *

– От мертвого осла уши. Получишь у Пушкина. До свиданья, дефективный.

* * *

Остап прошел в комнату, которая могла быть обставлена только существом с воображением дятла.

* * *

И тем не менее розыски шли без особенного блеска. Мешали Уголовный кодекс и огромное количество буржуазных предрассудков, сохранившихся у обитателей столицы. Они, например, терпеть не могли ночных визитов через форточку. Приходилось работать только легально.

* * *

В Москве, в центре города, на площадке девятого этажа стоял взрослый усатый человек с высшим образованием, абсолютно голый и покрытый шевелящейся еще мыльной пеной. Идти ему было некуда. Он скорее согласился бы сесть в тюрьму, чем показаться в таком виде. Оставалось одно – пропадать.

* * *

На Театральной площади великий комбинатор попал под лошадь. Совершенно неожиданно на него налетело робкое животное белого цвета и толкнуло его костистой грудью. Бендер упал, обливаясь потом. Было очень жарко. Белая лошадь громко просила извинения.

* * *

Лед, который тронулся еще в дворницкой, лед, гремевший, трескавшийся и ударявшийся о гранит набережной, давно уже измельчал и стаял. Льда уже не было. Была широко разлившаяся вода, которая небрежно несла на себе Ипполита Матвеевича, швыряя его из стороны в сторону, то ударяя его о бревно, то сталкивая его со стульями, то унося от этих стульев.

* * *

Раз в стране нет свободы торговли, то должен же я когда-нибудь сесть?

* * *

Три тысячи человек должны за десять минут войти в цирк через одни единственные, открытые только в одной своей половине двери. Остальные десять дверей, специально приспособленных для пропуска больших толп народа, – закрыты. Кто знает, почему они закрыты! Возможно, что лет двадцать тому назад из цирковой конюшни украли ученого ослика, и с тех пор дирекция в страхе замуровывает удобные входы и выходы.

* * *

Когда все пропуска были выданы и в фойе уменьшили свет, Яков Менелаевич вспомнил: эти чистые глаза, этот уверенный взгляд он видел в Таганской тюрьме в 1922 году, когда и сам сидел там по пустяковому делу.

* * *

– Мусик!!! Готов гусик?!

* * *

– Вот это ваш мальчик? – спросил завхоз подозрительно.

– Мальчик, – сказал Остап, – разве плох? Типичный мальчик. Кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень!

* * *

Искусство сумасшедших, пещерная живопись или рисунок, сделанный хвостом непокорного мула, по сравнению с транспарантом Остапа казались музейными ценностями.

* * *

Остап со вчерашнего дня еще ничего не ел. Поэтому красноречие его было необыкновенно.

* * *

Шахматная мысль, превратившая уездный город в столицу земного шара, превратится в прикладную науку и изобретет способы междупланетного сообщения. Из Васюков полетят сигналы на Марс, Юпитер и Нептун. Сообщение с Венерой сделается таким же легким, как переезд из Рыбинска в Ярославль. А там, как знать, может быть, лет через восемь в Васюках состоится первый в истории мироздания междупланетный шахматный турнир!

* * *

На третьем ходу выяснилось, что гроссмейстер играет восемнадцать испанских партий. В остальных двенадцати черные применили хотя и устаревшую, но довольно верную защиту Филидора. Если б Остап узнал, что он играет такие мудреные партии и сталкивается с такой испытанной защитой, он крайне бы удивился. Дело в том, что великий комбинатор играл в шахматы второй раз в жизни.

* * *

Ослепительные перспективы развернулись перед васюкинскими любителями. Пределы комнаты расширились. Гнилые стены коннозаводского гнезда рухнули, и вместо них в голубое небо ушел стеклянный тридцатитрехэтажный дворец шахматной мысли. В каждом его зале, в каждой комнате и даже в проносящихся пулей лифтах сидели вдумчивые люди и играли в шахматы на инкрустированных малахитом досках. Мраморные лестницы ниспадали в синюю Волгу. На реке стояли океанские пароходы. По фуникулерам подымались в город мордатые иностранцы, шахматные леди, австралийские поклонники индийской защиты, индусы в белых тюрбанах – приверженцы испанской партии, немцы, французы, новозеландцы, жители бассейна реки Амазонки и, завидующие васюкинцам, – москвичи, ленинградцы, киевляне, сибиряки и одесситы. Автомобили конвейером двигались среди мраморных отелей.

* * *

Вдова с плачем отдала деньги. Муж, ее милый муж в желтых ботинках лежал на далекой московской земле, и огнедышащая извозчичья лошадь била копытом в его голубую гарусную грудь.

* * *

Вы меня озлобляете. Я человек, измученный нарзаном.

* * *

«Удивительное дело, – размышлял Остап, – как город не догадался до сих пор брать гривенники за вход в Провал. Это, кажется, единственное, куда пятигорцы пускают туристов без денег. Я уничтожу это позорное пятно на репутации города, я исправлю досадное упущение».

* * *

– Когда же вы стулья принесете?

– Стулья против денег.

– Это можно, – сказал Остап, не думая.

– Деньги вперед, – заявил монтер, – утром деньги вечером стулья или вечером деньги, а на другой день утром – стулья.

– Хорошо излагает, собака, – шепнул Остап на ухо Ипполиту Матвеевичу. – Учитесь.

– Никогда, – принялся вдруг чревовещать Ипполит Матвеевич, – никогда Воробьянинов не протягивал руку…

– Так протянете ноги, старый дуралей! – закричал Остап.

* * *

– Не корысти ради, – затянул отец Федор, поднявшись и отойдя на три шага от драцены. – А токмо во исполнение воли больной жены.

* * *

– Киса, – продолжал Остап, – давайте и мы увековечимся. Забьем Мике баки. У меня, кстати, и мел есть! Ей-богу, полезу сейчас и напишу: «Киса и Ося здесь были».

* * *

Цель всей жизни была достигнута. Свечной заводик в Самаре сам лез в руки. Бриллианты сыпались в карманы, как семечки.

* * *

– Великие люди! Обратите внимание, предводитель. Видите, чуть повыше облака и несколько ниже орла. Надпись: «Коля и Мика, июль 1914 г.» Незабываемое зрелище! Обратите внимание на художественность исполнения! Каждая буква величиною в метр и нарисована масляной краской! Где вы сейчас, Коля и Мика?

* * *

– Месье, же не манж па сис жур. Гебен мир зи бите этвас копек ауф дем штюк брод. Подайте что-нибудь бывшему депутату Государственной думы.

– Еще раз. Жалостнее.

Ипполит Матвеевич повторил.

– Ну, хорошо. У вас талант к нищенству заложен с детства.

* * *

Это были последние слова великого комбинатора. Он заснул беспечным сном, глубоким, освежающим и не отягощенным сновидениями.

* * *

Был четвертый час утра. Горные вершины осветились темно-розовым солнечным светом. Горы не понравились Остапу.

– Слишком много шику! – сказал он. – Дикая красота. Воображение идиота. Никчемная вещь.

Золотой теленок

* * *

– Сам принесет деньги на блюдечке с голубой каемкой?

– Мне на блюдечке, – сказал Остап, – а вам на тарелочке.

– А как же Рио-де-Жанейро? Я тоже хочу в белых штанах.

– Рио-де-Жанейро – это хрупкая мечта моего детства, – строго ответил великий комбинатор, – не касайтесь ее своими лапами. Ближе к делу. Выслать линейных в мое распоряжение. Частям прибыть в город Черноморск в наикратчайший срок. Форма одежды караульная. Ну, трубите марш! Командовать парадом буду я!

* * *

Жизнь прекрасна, невзирая на недочеты.

* * *

– С деньгами нужно расставаться легко, без стонов.

* * *

– Не стучите лысиной по паркету!

* * *

– Раз вы живете в Советской стране, то и сны у вас должны быть советские.

* * *

– Железный конь идет на смену крестьянской лошадке.

* * *

– У лейтенанта Шмидта был только один сын – это я!

* * *

– Работники из вас, как из собачьего хвоста сито.

* * *

– Александр Иванович, вы произошли не от обезьяны, как все остальные граждане, вы произошли от коровы. Туго соображаете!

* * *

– Я старый. Меня девушки не любят.

– Обратитесь в лигу сексуальных реформ.

* * *

– Я пришел к вам как юридическое лицо к юридическому лицу.

* * *

– Шура, вы глупеете на глазах.

* * *

– Снимите шляпы, обнажите головы! Сейчас состоится вынос тела…

* * *

– Нет… Это не Рио-де-Жанейро. Это гораздо хуже!

* * *

– Идите к чертовой матери со своим Студебеккером! Кто такой Студебеккер? Это ваш родственник Студебеккер? Папа ваш Студебеккер? Знатоки! Убивать надо таких знатоков!

* * *

– Дай миллиончик, дай миллиончик, ну что тебе жалко, что ли, ну дай миллиончик!

* * *

Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы.

* * *

Судьба играет человеком, а человек играет на трубе.

* * *

Для хорошего человека и миллиона не жалко.

* * *

– Я не только трудился. Я даже пострадал. После разговоров с Берлагой, Скумбриевичем и Полыхаевым я потерял веру в человечество. Разве это не стоит миллиона рублей, вера в человечество?

* * *

– Интересный вы человек! Все у вас в порядке. Удивительно, с таким счастьем – и на свободе.

* * *

Вы не в церкви, вас не обманут.

* * *

– Чего вы орете, как белый медведь в теплую погоду?

* * *

– Стой, дурак! Не видишь – шефа потеряли!

* * *

– Не делайте из еды культа!

* * *

Пешеходов надо любить. Пешеходы составляют большую часть человечества. Мало того – лучшую его часть. Пешеходы создали мир.

* * *

Бензин ваш – идеи наши.

* * *

– Вы пижон, сын пижона, и дети ваши будут пижонами!

* * *

– Вы не заметили, у меня есть седые волосы?

– Нет.

– Будут. Нам предстоят великие дела.

* * *

– Вы, я вижу, бескорыстно любите деньги. Скажите, какая сумма вам нравится?

* * *

– Пилите, Шура, пилите, они золотые!

* * *

Дайте такому гражданину аллилуйщику волю, и он даже на мужчин наденет паранджу, а сам с утра будет играть на трубе гимны и псалмы, считая, что именно таким образом надо помогать строительству социализма.

* * *

Буде строгий гражданин снова заявит, что сатира не должна быть смешной, – просить прокурора республики привлечь помянутого гражданина к уголовной ответственности по статье, карающей за головотяпство со взломом.

* * *

Надо заметить, что автомобиль тоже был изобретен пешеходами. Но автомобилисты об этом как-то сразу забыли. Кротких и умных пешеходов стали давить. Улицы, созданные пешеходами, перешли во власть автомобилистов. Мостовые стали вдвое шире, тротуары сузились до размера табачной бандероли. И пешеходы стали испуганно жаться к стенам домов.

* * *

– Ну, что скажете, Шура?! Может и нам эх-прокатиться?

* * *

В нашей обширной стране обыкновенный автомобиль, предназначенный, по мысли пешеходов, для мирной перевозки людей и грузов, принял грозные очертания братоубийственного снаряда.

* * *

Из церковного подвала несло холодом, бил оттуда кислый винный запах. Там, как видно, хранился картофель.

– Храм спаса на картошке, – негромко сказал пешеход.

* * *

Когда-то, в царские времена, меблировка присутственных мест производилась по трафарету. Выращена была особая порода казенной мебели: плоские, уходящие под потолок шкафы, деревянные диваны с трех дюймовыми полированными сиденьями, столы на толстых бильярдных ногах и дубовые парапеты, отделявшие присутствие от внешнего беспокойного мира. За время революции эта порода мебели почти исчезла, и секрет ее выработки был утерян.

* * *

– Здоров, председатель, – гаркнул новоприбывший, протягивая лопатообразную ладонь. – Будем знакомы. Сын лейтенанта Шмидта.

* * *

– Ах, вы думали? Вы, значит, иногда думаете? Вы мыслитель. Как ваша фамилия, мыслитель? Спиноза? Жан Жак Руссо? Марк Аврелий?

* * *

Человек не должен судиться. Это пошлое занятие. Я имею в виду кражи. Не говоря уже о том, что воровать грешно, – мама наверно познакомила вас в детстве с такой доктриной, – это к тому же бесцельная трата сил и энергии.

* * *

Сотрудники вытащили третье глупое дитя лейтенанта Шмидта на крыльцо и принялись неторопливо раскачивать. Паниковский молчал, покорно глядя в синее небо.

* * *

В бедном окне мастерской штемпелей и печатей наибольшее место занимали эмалированные дощечки с надписями: «Закрыто на обед», «Обеденный перерыв от 2 до 3 ч. дня», «Закрыто на обеденный перерыв», просто «Закрыто», «Магазин закрыт» и, наконец, черная фундаментальная доска с золотыми буквами: «Закрыто для переучета товаров». По видимому, эти решительные тексты пользовались в городе Арбатове наибольшим спросом. На все прочие явления жизни мастерская штемпелей и печатей отозвалась только одной синей табличкой: «Дежурная няня».

* * *

Больше не грешите, а то вырву руки с корнем.

* * *

По всей стране, вымогая и клянча, передвигаются фальшивые внуки Карла Маркса, несуществующие племянники Фридриха Энгельса, братья Луначарского, кузины Клары Цеткин или на худой конец потомки знаменитого анархиста князя Кропоткина.

* * *

Одно время предложение родственников все же превысило спрос, и на этом своеобразном рынке наступила депрессия. Чувствовалась необходимость в реформах.

* * *

И вот, наконец, ранней весной 1928 года почти все известные дети лейтенанта Шмидта собрались в московском трактире, у Сухаревой башни. Кворум был велик – у лейтенанта Шмидта оказалось тридцать сыновей в возрасте от восемнадцати до пятидесяти двух лет и четыре дочки, глупые, немолодые и некрасивые.

* * *

На службе Александр Иванович вел себя как сверхсрочный солдат: не рассуждал, был исполнителен, трудолюбив, искателен и туповат.

* * *

Балаганов хотел было пошутить по поводу и этой фразы, но, подняв глаза на Остапа, сразу осекся. Перед ним сидел атлет с точным, словно выбитым на монете, лицом. Смуглое горло перерезал хрупкий белый шрам. Глаза сверкали грозным весельем.

Балаганов почувствовал вдруг непреодолимое желание вытянуть руки по швам. Ему даже захотелось откашляться, как это бывает с людьми средней ответственности при разговоре с кем либо из вышестоящих товарищей.

* * *

– У вас там родственники? – спросил Балаганов.

– А что, разве я похож на человека, у которого могут быть родственники?

* * *

Из мировых очагов культуры он, кроме Москвы, знал только Киев, Мелитополь и Жмеринку. И вообще он был убежден, что земля плоская.

* * *

У меня с советской властью возникли за последний год серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу. Мне скучно строить социализм.

* * *

То, что он открыл свою тайну вам, это чепуха. Не из за этого он убивался и плакал. Он, вероятно, предчувствовал, что вы расскажете всю эту историю мне.

* * *

Я не херувим, у меня нет крыльев, но я чту уголовный кодекс – это моя слабость!

* * *

Просидев в общей сложности года три, Адам Козлевич пришел к той мысли, что гораздо удобнее заниматься открытым накоплением своей собственности, чем тайным похищением чужой.

* * *

Порода машины была неизвестна, но Адам Казимирович утверждал, что это «лорен дитрих». В виде доказательства он приколотил к радиатору автомобиля медную бляшку с лорен-дитриховской фабричной маркой.

* * *

Людей, которые не читают газет, надо морально убивать на месте. Вам я оставляю жизнь только потому, что надеюсь вас перевоспитать.

* * *

Машина, как военный корабль, должна иметь собственное имя. Ваш «лорендитрих» отличается замечательной скоростью и благородной красотой линий. Посему предлагаю присвоить машине название – «Антилопа Гну». Кто против? Единогласно.

* * *

В такую минуту хочется плакать и верить, что простокваша на самом деле полезнее и вкуснее хлебного вина.

* * *

– Вот у меня, – воскликнул Сахарков, – был сумасшедший дядя, который воображал себя одновременно Авраамом, Исааком и Иаковом! Представляете себе, какой шум он поднимал!

* * *

В этом периоде одним из наиболее удачных его дел было похищение маршрутного поезда с продовольствием, шедшего на Волгу. Корейко был комендантом поезда. Поезд вышел из Полтавы в Самару, но до Самары не дошел, а в Полтаву не вернулся. Он бесследно исчез по дороге. Вместе с ним пропал Александр Иванович.

* * *

Представьте себе, что на жреца больше всего ловятся такие передовые люди, как заведующие железнодорожными клубами. Работа легкая, но противная. Мне лично претит быть любимцем Рабиндраната Тагора. А пророку Самуилу задают одни и те же вопросы: «Почему в продаже нет животного масла?» или: «Еврей ли вы?»

* * *

Ровно в двенадцать часов Александр Иванович отодвинул в сторону контокоррентную книгу и приступил к завтраку. Он вынул из ящика заранее очищенную сырую репку и, чинно глядя вперед себя, съел ее. Потом он проглотил холодное яйцо всмятку. Холодные яйца всмятку – еда очень невкусная, и хороший, веселый человек никогда их не станет есть. Но Александр Иванович не ел, а питался. Он не завтракал, а совершал физиологический процесс введения в организм должного количества жиров, углеводов и витаминов.

* * *

В том, что старое вернется, Корейко никогда не сомневался. Он берег себя для капитализма.

* * *

Автомобиль – не роскошь, а средство передвижения.

* * *

Ах, дети, милые дети лейтенанта Шмидта, почему вы не читаете газет? Их нужно читать. Они довольно часто сеют разумное, доброе, вечное.

* * *

– Я не хирург, – заметил Остап. – Я невропатолог, я психиатр. Я изучаю души своих пациентов. И мне почему то всегда попадаются очень глупые души.

* * *

Жизнь страны менялась с каждым столетием. Менялась одежда, совершенствовалось оружие, были усмирены картофельные бунты. Люди научились брить бороды. Полетел первый воздушный шар. Были изобретены железные близнецы пароход и паровоз. Затрубили автомашины.

А дорога осталась такой же, какой была при Соловье разбойнике.

* * *

Видимо, деревенская общественность была извещена о том, что кто-то проедет, но кто проедет и с какой целью – не знала. Поэтому на всякий случай были извлечены все изречения и девизы, изготовленные за последние несколько лет. Вдоль улицы стояли школьники с разнокалиберными старомодными плакатами: «Привет Лиге Времени и ее основателю, дорогому товарищу Керженцеву», «Не боимся буржуазного звона, ответим на ультиматум Керзона», «Чтоб дети наши не угасли, пожалуйста, организуйте ясли».

Кроме того, было множество плакатов, исполненных преимущественно церковнославянским шрифтом, с одним и тем же приветствием: «Добро пожаловать!»

* * *

Тернии славы сейчас же впились в благородные лбы путников. Их грубо вытащили из машины и принялись качать с таким ожесточением, будто они были утопленниками и их во что бы то ни стало нужно было вернуть к жизни.

* * *

Ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству.

* * *

Между древним Удоевым, основанным в 794 году, и Черноморском, основанным в 1794 году, лежали тысяча лет и тысяча километров грунтовой и шоссейной дороги.

* * *

Горбатая, покрытая вулканической грязью или засыпанная пылью, ядовитой, словно порошок от клопов, протянулась отечественная дорога мимо деревень, городков, фабрик и колхозов, протянулась тысячеверстной западней. По ее сторонам, в желтеющих, оскверненных травах, валяются скелеты телег и замученные, издыхающие автомобили.

* * *

Степные горизонты источали такие бодрые запахи, что, будь на месте Остапа какой-нибудь крестьянский писатель середнячок из группы «Стальное вымя», не удержался бы он, вышел бы из машины, сел бы в траву и тут же на месте начал бы писать на листах походного блокнота новую повесть, начинающуюся словами: «Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился…»

* * *

Счастье никого не поджидает. Оно бродит по стране в длинных белых одеждах, распевая детскую песенку: «Ах, Америка – это страна, там гуляют и пьют без закуски». Но эту наивную детку надо ловить, ей нужно поправиться, за ней нужно ухаживать.

* * *

Все туристы как туристы, бегают по Москве, покупают в кустарных магазинах деревянные братины.

* * *

Утро было прохладное. В жемчужном небе путалось бледное солнце. В травах кричала мелкая птичья сволочь.

* * *

– О! – закричали американцы. Они уже слышали это слово в одной почтенной семье из Чикаго. И там о «pёrvatsch’ё» были даны прекрасные референции. Глава этого семейства был в свое время с американским оккупационным корпусом в Архангельске, пил там «pёrvatsch» и с тех пор не может забыть очаровательного ощущения, которое он при этом испытал.

* * *

– Нет, это не Рио-де-Жанейро!

* * *

Несмотря на разносторонность и хладнокровие своей натуры, он терпеть не мог физической расправы.

* * *

Такие города приятно грабить рано утром, когда еще не печет солнце. Меньше устаешь.

* * *

Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями.

Искателям приключений остался только бензиновый хвост. И долго еще сидели они в траве, чихая и отряхиваясь.

* * *

В Рио-де-Жанейро, например, краденые автомобили перекрашивают в другой цвет. Делается это из чисто гуманных побуждений – дабы прежний хозяин не огорчался, видя, что на его машине разъезжает посторонний человек.

* * *

До самого конца своей службы он не знал, как расшифровать слово «Пролеткульт», и от этого презирал его еще больше.

* * *

Общий вид пассажира вызывал в памяти старинную рекламу патентованной мази, начинавшуюся словами: «Вид голого тела, покрытого волосами, производит отталкивающее впечатление».

* * *

Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны «Мертвые души», построена Днепровская гидростанция и совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь «уйди-уйди», написана песенка «Кирпичики» и построены брюки фасона «полпред».

* * *

Тут необходимо разъяснить, что нет на свете такой девушки, которая не знала бы по крайней мере за неделю о готовящемся изъявлении чувств.

* * *

– Проклятая страна! – бормотал Корейко. – Страна, в которой миллионер не может повести свою невесту в кино.

* * *

В три часа ночи Александра Ивановича разбудили. Пришла телеграмма. Стуча зубами от утреннего холодка, миллионер разорвал бандероль и прочел: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду».

– Какая графиня? – ошалело прошептал Корейко, стоя босиком в коридоре.

* * *

Отойдя в сторону, он радостно помотал головой. Через минуту он уже держал за рукав кроткого Борисохлебского и говорил:

– Вы правы, я тоже так думаю. Зачем строить Магнитогорски, совхозы, всякие комбайны, когда нет личной жизни, когда подавляется индивидуальность?

А еще через минуту его глуховатый голос булькал на площадке лестницы:

– Ну, то есть то же самое я говорил только что товарищу Борисохлебскому. Что плакать об индивидуальности, о личной жизни, когда на наших глазах растут зерновые фабрики, Магнитогорски, всякие комбайны, бетономешалки, когда коллектив…

* * *

Он пытался успокоить себя мыслью, что это милые шутки каких-то друзей, но эту версию живо пришлось отбросить. Друзей у него не было.

* * *

Клиент начинает нервничать. Сейчас он переходит от тупого недоумения к беспричинному страху. Я не сомневаюсь, что он вскакивает по ночам в постели и жалобно лепечет: «Мама, мама». Еще немного, самая чепуха, последний удар кисти – и он окончательно дозреет. С плачем он полезет в буфет и вынет оттуда тарелочку с голубой каемкой…

* * *

Остап подмигнул Балаганову. Балаганов подмигнул Паниковскому, Паниковский подмигнул Козлевичу, и хотя честный Козлевич ровно ничего не понял, он тоже стал мигать обоими глазами.

* * *

Собственно говоря, слова «работа возобновилась» не имели отношения к прямой деятельности «Геркулеса», заключавшейся по уставу в различных торговых операциях в области лесо– и пиломатериалов. Последний год геркулесовцы, отбросив всякую мысль о скучных бревнах, диктовых листах, экспортных кедрах и прочих неинтересных вещах, предались увлекательнейшему занятию: они боролись за помещение, за любимую свою гостиницу.

* * *

Когда наступил наиболее подходящий момент для нанесения первой пощечины, Паниковский вдруг убрал руки и согласился считать Балаганова своим непосредственным начальством.

Вероятно, он вспомнил, что его часто били отдельные лица и целые коллективы и что при этом ему бывало очень больно.

* * *

Наряду с множеством недостатков y Варвары были два существенных достижения: большая белая грудь и служба.

* * *

Остап призвал граждан к спокойствию, вынул из кармана записную книжку и, посмотрев на Паниковского, властно произнес:

– Попрошу свидетелей указать фамилии и адреса. Свидетели, записывайтесь!

Казалось бы, граждане, проявившие такую активность в поимке Паниковского, не замедлят уличить преступника своими показаниями. На самом же деле при слове «свидетели» все правдолюбцы поскучнели, глупо засуетились и стали пятиться. В толпе образовались промоины и воронки. Она разваливалась на глазах.

– Где же свидетели? – повторил Остап. Началась паника. Работая локтями, свидетели выбирались прочь, и в минуту улица приняла свой обычный вид.

* * *

Ночью Варваре приснился страшный сон. Иссохший от высокого чувства Васисуалий глодал белые шпоры на сапогах военного врача. Это было ужасно. На лице врача было покорное выражение, словно у коровы, которую доит деревенский вор. Шпоры гремели, зубы лязгали. В страхе Варвара проснулась.

* * *

Прочтя в черноморской вечорке объявление: «Сд. пр. ком. в. уд. в. н. м. од. ин. ход.», и мигом сообразив, что объявление это означает – «Сдается прекрасная комната со всеми удобствами и видом на море одинокому интеллигентному холостяку», Остап подумал: «Сейчас я, кажется, холост. Еще недавно старгородский загс прислал мне извещение о том, что брак мой с гражданкой Грицацуевой расторгнут по заявлению с ее стороны и что мне присваивается добрачная фамилия О. Бендер.

* * *

Подолгу стаивал Васисуалий перед шкафом, переводя взоры с корешка на корешок. По ранжиру вытянулись там дивные образцы переплетного искусства: Большая медицинская энциклопедия, «Жизнь животных», пудовый том «Мужчина и женщина», а также «Земля и люди» Элизе Реклю.

«Рядом с этой сокровищницей мысли, – неторопливо думал Васисуалий, – делаешься чище, как-то духовно растешь».

Придя к такому заключению, он радостно вздыхал, вытаскивал из под шкафа «Родину» за 1899 год в переплете цвета морской волны с пеной и брызгами, рассматривал картинки англо– бурской войны, объявление неизвестной дамы, под названием: «Вот как я увеличила свой бюст на шесть дюймов» – и прочие интересные штучки.

* * *

Это были люди серьезные и шутили только раз в году – первого апреля.

* * *

Есть люди, которые не умеют страдать, как-то не выходит. А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих. Лоханкин же страдал открыто, величаво, он хлестал свое горе чайными стаканами, он упивался им. Великая скорбь давала ему возможность лишний раз поразмыслить о значении русской интеллигенции, а равно о трагедии русского либерализма.

* * *

– Что еще за параллель такая, – смутно отзывался Митрич. – Может, такой никакой параллели и вовсе нету. Этого мы не знаем. В гимназиях не обучались.

Митрич говорил сущую правду. В гимназии он не обучался. Он окончил Пажеский корпус.

* * *

Парадный ход «Вороньей слободки» был давно заколочен по той причине, что жильцы никак не могли решить, кто первый должен мыть лестницу. По этой же причине была наглухо заперта и ванная комната.

* * *

– Ах, – сказал Лоханкин проникновенно, – ведь в конце концов кто знает? Может быть, так надо. Может быть, именно в этом великая сермяжная правда.

– Сермяжная? – задумчиво повторил Бендер. – Она же посконная, домотканая и кондовая? Так, так. В общем, скажите, из какого класса гимназии вас вытурили за неуспешность? Из шестого?

– Из пятого, – ответил Лоханкин.

* * *

Паниковский развернулся, опустил голову и с криком: «А ты кто такой?» – вне себя бросился на Остапа. Не переменяя позы и даже не повернув головы, великий комбинатор толчком каучукового кулака вернул взбесившегося нарушителя конвенции на прежнее место.

* * *

В углу плакал Паниковский.

– Отдайте мне мои деньги, – шепелявил он, – я совсем бедный! Я год не был в бане. Я старый. Меня девушки не любят.

– Обратитесь во Всемирную лигу сексуальных реформ, – сказал Бендер. – Может быть, там помогут.

* * *

Вы не знаете Паниковского. Паниковский вас всех еще продаст и купит.

* * *

Кай Юлий Старохамский пошел в сумасшедший дом по высоким идейным соображениям.

– В Советской России, – говорил он, драпируясь в одеяло, – сумасшедший дом – это единственное место, где может жить нормальный человек. Все остальное – это сверхбедлам. Нет, с большевиками я жить не могу. Уж лучше поживу здесь, рядом с обыкновенными сумасшедшими. Эти по крайней мере не строят социализма. Потом здесь кормят. А там, в ихнем бедламе, надо работать. Но я на ихний социализм работать не буду. Здесь у меня, наконец, есть личная свобода. Свобода совести. Свобода слова.

* * *

– Есть бог? Нету? Ну, будем здоровы.

Паниковский пил наравне со всеми, но о боге не высказывался. Он не хотел впутываться в это спорное дело.

* * *

– Ксендз! Перестаньте трепаться! – строго сказал великий комбинатор. – Я сам творил чудеса. Не далее как четыре года назад мне пришлось в одном городишке несколько дней пробыть Иисусом Христом. И все было в порядке. Я даже накормил пятью хлебами несколько тысяч верующих. Накормить-то я их накормил, но какая была давка!

* * *

Происшедшее нарастание улыбок и чувств напоминало рукопись композитора Франца Листа, где на первой странице указано играть «быстро», на второй – «очень быстро», на третьей – «гораздо быстрее», на четвертой – «быстро как только возможно» и все-таки на пятой – «еще быстрее».

* * *

– Небо! – сказал Остап. – Небо теперь в запустении. Не та эпоха. Не тот отрезок времени. Ангелам теперь хочется на землю. На земле хорошо, там коммунальные услуги, там есть планетарий, можно посмотреть звезды в сопровождении антирелигиозной лекции.

* * *

Лагерь купающихся был многолюден. Его легкие постройки возникали по утрам, чтобы с заходом солнца исчезнуть, оставив на песке городские отходы: увядшие дынные корки, яичную скорлупу и газетные лоскутья, которые потом всю ночь ведут на пустом берегу тайную жизнь, о чем-то шуршат и летают под скалами.

* * *

Полуответственный Егор принадлежал к многолюдному виду служащих, которые или «только что здесь были», или «минуту назад вышли».

* * *

Он умело и выгодно использовал взаимный и всесторонний обман, который как-то незаметно прижился в «Геркулесе» и почему-то носил название общественной нагрузки.

* * *

– Командовать парадом буду я! – воскликнул великий комбинатор.

* * *

На рассвете далеко за городом сидели в овраге уполномоченный и курьер.

Они пилили гири.

* * *

– Что такое! – сказал вдруг Балаганов, переставая работать. – Три часа уже пилю, а оно все еще не золотое.

Паниковский не ответил. Он уже все понял и последние полчаса водил ножовкой только для виду.

– Ну с, попилим еще! – бодро сказал рыжеволосый Шура.

* * *

– Я умираю от скуки, – сказал Остап, – мы с вами беседуем только два часа, а вы уже надоели мне так, будто я знал вас всю жизнь.

* * *

– Не оскорбляйте меня, – кротко заметил Бендер. – Я сын турецко подданного и, следовательно, потомок янычаров. Я вас не пощажу, если вы будете меня обижать. Янычары не знают жалости ни к женщинам, ни к детям, ни к подпольным советским миллионерам.

* * *

Воздержание – вещь опасная! Знакомая мне учительница французского языка Эрнестина Иосифовна Пуанкаре никогда в жизни не пила вина. И что же! На одной вечеринке ее угостили рюмкой коньяку. Это ей так понравилось, что она выпила целую бутылку и тут же, за ужином, сошла с ума. И на свете стало меньше одной учительницей французского языка.

* * *

– И, как видите, господа присяжные заседатели, лед тронулся. Подзащитный пытался меня убить. Конечно, из детского любопытства. Он просто хотел узнать, что находится у меня внутри. Спешу это любопытство удовлетворить. Там внутри – благородное и очень здоровое сердце, отличные легкие и печень без признака камней.

* * *

Козлевич и Балаганов остались недовольны надгробным словом Остапа. Они сочли бы более уместным, если бы великий комбинатор распространился о благодеяниях, оказанных покойным обществу, о помощи его бедным, о чуткой душе покойного, о его любви к детям, а также обо всем том, что приписывается любому покойнику.

* * *

Разумеется, никто и не целовался. Делегацию рабочих ударников доставили на вокзал профсоюзные деятели, не успевшие еще проработать вопроса о прощальных поцелуях. Московских корреспондентов провожали редакционные работники, привыкшие в таких случаях отделываться рукопожатиями. Иностранные же корреспонденты, в количестве тридцати человек, ехали на открытие Магистрали в полном составе, с женами и граммофонами, так что провожать их было некому.

* * *

Если бы руки горячего Лавуазьяна не были заняты большой пишущей машиной в клеенчатом кучерском чехле, то он, может быть, даже и побил бы кого-нибудь из друзей, так он был страстен и предан делу газетной информации. Ему уже сейчас хотелось послать в свою редакцию телеграмму-молнию, только не о чем было.

* * *

…Стопроцентная американка из старинной пионерской семьи с голландской фамилией, которая прославилась тем, что в прошлом году отстала в Минеральных Водах от поезда и в целях рекламы некоторое время скрывалась в станционном буфете (это событие вызвало в американской прессе большой переполох. Три дня печатались статьи под заманчивыми заголовками: «Девушка из старинной семьи в лапах диких кавказских горцев» и «Смерть или выкуп»).

* * *

Как бы удивился дипломат с теннисной талией, если бы узнал, что маленький вежливый стихотворец Гаргантюа восемь раз был в плену у разных гайдамацких атаманов и один раз даже был расстрелян махновцами, о чем не любил распространяться, так как сохранил неприятнейшие воспоминания, выбираясь с простреленным плечом из общей могилы.

* * *

– Вы, я вижу, фотограф, – сказал Остап, уклоняясь от прямого ответа, – знал я одного провинциального фотографа, который даже консервы открывал только при красном свете, боялся, что иначе они испортятся.

* * *

– Вы за ней присматривайте, а то она случайно застрянет на станции, и опять будет сенсация в американской прессе: «Отважная корреспондентка в лапах обезумевшего верблюда».

* * *

Гейнрих устроился на коленях толстого писателя, отчего писатель крякнул и стоически подумал: «Раз у меня есть колени, то должен же кто-нибудь на них сидеть? Вот он и сидит».

* * *

– Слушайте, Гейнрих, почему вы так хорошо говорите по-русски? – спросил Сапегин.

– Научился в Одессе, когда в тысяча девятьсот восемнадцатом году с армией генерала фон Бельца оккупировал этот чудный город.

* * *

Гейнрих ничего не ответил и сейчас же ушел. Сначала все думали, что он обиделся, но уже на другой день выяснилось, что из советского вагона корреспондент свободомыслящей газеты направился прямо к мистеру Хираму Бурману, которому и продал историю о Вечном Жиде за сорок долларов. И Хирам на первой же станции передал рассказ Остапа Бендера по телеграфу в свою газету.

* * *

Умереть под комбайном – это скучно.

* * *

Косоворотки, апашки, гейши, сорочки фантази, толстовки, лжетолстовки и полутолстовки, одесские сандалии и тапочки полностью преобразили работников прессы капиталистического мира. Они приобрели разительное сходство со старинными советскими служащими, и их мучительно хотелось чистить, выпытывать, что они делали до 1917 года, не бюрократы ли они, не головотяпы ли и благополучны ли по родственникам.

* * *

Не удивительно было бы, если бы девочка внезапно топнула ножкой и начала: «Товарищи! Позвольте мне подвести итоги тем достижениям, кои…» – и так далее, потому что встречаются у нас примерные дети, которые с печальной старательностью произносят двухчасовые речи. Однако пионерка Гремящего Ключа своими слабыми ручонками сразу ухватила быка за рога и тонким смешным голосом закричала:

– Да здравствует пятилетка!

* * *

Об этом через полгода он действительно выпустил книгу, в которой на двухстах страницах доказывал, что пятилетка будет выполнена в намеченные сроки и что СССР станет одной из самых мощных индустриальных стран. А на двухсот первой странице профессор заявил, что именно по этой причине Страну Советов нужно как можно скорее уничтожить, иначе она принесет естественную гибель капиталистическому обществу.

* * *

– Вот я и миллионер! – воскликнул Остап с веселым удивлением. – Сбылись мечты идиота!

Остап вдруг опечалился. Его поразила обыденность обстановки, ему показалось странным, что мир не переменился сию же секунду и что ничего, решительно ничего не произошло вокруг.

* * *

Кстати, совсем забыл вам сказать: может быть, вы собираетесь меня зарезать? Так знайте – я против. И потом меня уже один раз убивали. Был такой взбалмошный старик, из хорошей семьи, бывший предводитель дворянства, он же регистратор загса, Киса Воробьянинов. Мы с ним на паях искали счастья на сумму в сто пятьдесят тысяч рублей. И вот перед самым размежеванием добытой суммы глупый предводитель полоснул меня бритвой по шее. Ах, как это было пошло, Корейко! Пошло и больно! Хирурги еле-еле спасли мою молодую жизнь, за что я им глубоко признателен.

* * *

Если через два дня мы не получим приличной пищи, я взбунтую какие-либо племена. Честное слово! Назначу себя уполномоченным пророка и объявлю священную войну, джихад. Например, Дании. Зачем датчане замучили своего принца Гамлета?

* * *

– Какой чудный туземный базарчик! Багдад!

– Семнадцатого числа начнем сносить, – сказал молодой человек, – здесь будет больница и коопцентр.

– И вам не жалко этой экзотики? Ведь Багдад!

– Очень красиво! – вздохнул Корейко.

Молодой человек рассердился:

– Это для вас красиво, для приезжих, а нам тут жить приходится.

* * *

Этой негодяйке послал из Москвы на триста пятьдесят рублей телеграмм и не получил ответа даже на полтинник. Это я-то, которого любили домашние хозяйки, домашние работницы, вдовы и даже одна женщина – зубной техник.

* * *

– А как Рио-де-Жанейро, – возбужденно спросил Балаганов. – Поедем?

– Ну его к черту! – с неожиданной злостью сказал Остап. – Все это выдумка, нет никакого Рио– де-Жанейро, и Америки нет, и Европы нет, ничего нет. И вообще последний город это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана.

– Ну и дела! – вздохнул Балаганов.

– Мне один доктор все объяснил, – продолжал Остап, – заграница – это миф о загробной жизни. Кто туда попадает, тот не возвращается.

* * *

Скумбриевич так рассказал свою биографию, что ему все аплодировали. «Я, говорит, родился между молотом и наковальней». Этим он хотел подчеркнуть, что его родители были кузнецы.

* * *

– Мне тридцать три года, – поспешно сказал Остап, – возраст Иисуса Христа. А что я сделал до сих пор? Учения я не создал, учеников разбазарил, мертвого Паниковского не воскресил.

* * *

Очередь, серая, каменная, была несокрушима, как греческая фаланга. Каждый знал свое место и готов был умереть за свои маленькие права.

* * *

– Довольно психологических эксцессов, – радостно сказал Бендер, – довольно переживаний и самокопания. Пора начать трудовую буржуазную жизнь. В Рио-де-Жанейро! Куплю плантацию и выпишу в качестве обезьяны Балаганова. Пусть срывает для меня бананы!

* * *

– Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы.

* * *

– А как кривая проституции? – с надеждой спросил Александр Ибн Иванович.

– Резко пошла на снижение, – ответил неумолимый молодой человек.

1001 день, или Новая Шехерезада

Экстренное собрание продолжалось тридцать шесть часов без перерыва. Было выкурено три тысячи папирос «Пли» и около восьмисот козьих ножек. Во время прений председателю дали восемь раз по морде и в шести случаях он дал сдачи. На семнадцатом часу уволокли за ноги двух особенно кипятившихся старушек. На двадцать четвертом часу упал в обморок сильнейший из жильцов, волжский титан Лурих Третий, записанный в домовой книге под фамилией Ночлежников.

* * *

Весною служилым людом овладевает лечебная лихорадка. Чем пышнее светит солнце, чем пронзительнее поют птицы, тем хуже чувствуют себя служивые. Молодая трава вырастает за ночь на вершок, ртутная палочка термометра подымается кверху так поспешно, словно хочет добраться до второго этажа, а служивым делается все горше и горше.

Им хочется лечиться, лечиться от чего угодно и как угодно, лишь бы это было в санатории и по возможности на юге.

Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска

* * *

Из достопримечательностей восточной части города отметим русско-украинское общество «Геть неграмотность» и горящий дом у Семибатюшной заставы. Дом этот горит ежедневно уже в течение пяти лет. Его каждое утро поджигает домовладелец брандмайор Огонь Полыхаев, чтобы дать работу вверенной ему пожарной команде.

* * *

Где же это видано, чтоб десять партийных одному беспартийному кланялись?

* * *

Для того чтобы устранить последние сомнения в чистоте своего происхождения, Подлинник нарисовал свое родословное древо. Ветви этого древа сгибались под тяжестью предков мосье.

По мужской линии род Подлинника восходил к Степану Разину, а по женской – Фердинанду Лассалю.

Из этого же древа явствовало, что прапрапрапрадедушка мосье в свое время был единственным в Киеве полянином, который протестовал против захватнической политики Аскольда и Дира.

Одноэтажная Америка

* * *

На комоде мы нашли толстенькую книгу в черном переплете. На книге стояла золотая марка отеля. Книга оказалась библией. Этот старинный труд был приспособлен для деловых людей, время которых чрезвычайно ограничено. На первой странице было оглавление, специально составленное заботливой администрацией отеля:

«Для успокоения душевных сомнений – страница такая-то, текст такой-то.

При семейных неприятностях – страница такая-то, текст такой-то.

При денежных затруднениях – страница, текст.

Для успеха в делах – страница, текст».

Эта страница была немного засалена.

* * *

В подъезде висели фотографии голых девушек, изнывающих от любви к населению.

* * *

Во первых, Техас называется не Техас, а Тексас. Но это еще полбеды.

* * *

Речь имела потрясающий успех. Члены клуба «Немецкое угощение» аплодировали ей очень долго. Только потом уже мы выяснили, что большинство членов клуба не разобрало в этой речи ни слова, ибо странный русско-английский акцент оратора совершенно заглушил таившиеся в ней глубокие мысли.

* * *

Без рекламы получилось бы черт знает что! Жизнь усложнилась бы до невероятия. Над каждым своим жизненным шагом приходилось бы думать самому.

* * *

Когда тарелки с малоинтересным и нисколько не воодушевляющим американским супом стояли уже перед нами, из-за оркестра внезапно выскочили девушки, голые наполовину, голые на три четверти и голые на девять десятых. Они ревностно заскакали на своей площадке, иногда попадая перьями в тарелки с супом или баночки с горчицей.

Вот так, наверно, суровые воины Магомета представляли себе рай, – на столе еда, в помещении тепло, и гурии делают свое старинное дело.

Светлая личность

* * *

Когда тарелки с малоинтересным и нисколько не воодушевляющим американским супом стояли уже перед нами, из-за оркестра внезапно выскочили девушки, голые наполовину, голые на три четверти и голые на девять десятых. Они ревностно заскакали на своей площадке, иногда попадая перьями в тарелки с супом или баночки с горчицей.

Вот так, наверно, суровые воины Магомета представляли себе рай, – на столе еда, в помещении тепло, и гурии делают свое старинное дело. Егор Карлович Филюрин торопливо подошел к зашевелившемуся папироснику, купил двадцать пять штук папирос «Дефект», вынул из кармана заранее заготовленную жалобу и опустил ее в горчичный ящик. Проделывал это Филюрин ежедневно, так как был человеком с общественной жилкой. Иногда он жаловался на жесткий вкус папирос «Дефект», иногда протестовал против мягкой упаковки или же обрушивался на антисанитарный передник продавца. Если придраться было не к чему, Филюрин опускал в ящик узенькую ленточку бумаги со словами: «Сегодня никаких недочетов не выявлено. Е. Филюрин».

* * *

Нет ни одного гадкого слова, которое не было бы дано человеку в качестве фамилии.

* * *

В первоначальном своем виде Тимирязев держал в руке кривую турецкую саблю. Только во время приема памятника комиссией выяснилось, что Тимирязев был человек партикулярный. Саблю заменили большой чугунной свеклой с длинным хвостиком, но грозная улыбка воина осталась.

* * *

Из тридцати пяти рублей, полученных сейчас Егором Карловичам за полмесяца в отделе благоустройства Пищ-Ка-Ха, рублей шесть оторвала секта похитителей членских взносов.

* * *

Мыслилось что-то такое очень хорошее, что-то вроде кругосветного путешествия за полтинник.

* * *

– Из этого нужно сделать соответствующие оргвыводы! – восхищенно сказал Филюрин.

– Какие выводы?

– Выпить.

* * *

В каждом городе есть свой сумасшедший, которого жалеют и любят. Им даже немножко гордятся.

* * *

В неслужебное время мысль Филюрина работала довольно вяло. Всегда почему-то на ум ему взбредали одни и те же вопросы: сколько тот или иной предмет стоит, на сколько дешевле он продается за границей и как много зарабатывает собеседник.

* * *

Дивный и закономерный раскинулся над страною служебный небосклон. Мириады мерцающих отделов звездным кушаком протянулись от края до края, и еще большие мириады подотделов, сияющие электрической пылью, легли, как Млечный Путь. Финансовые туманности молочно светят и приманчиво мигают, привлекая к себе уповающие взоры. Хвостатыми кометами проносятся по небу комиссии. И тревожными августовскими ночами падают звезды – очевидно, сокращенные по штату. Иные из них, падающие метеоры, не успев сгореть и обратиться в пар, достигают суетной земли и шлепаются прямо на скамью подсудимых. Есть и блуждающие в командировках звезды, притягиваемые то одной, то другой звездной организацией, они носятся по небосклону, пока не погибают в хвосте какой-нибудь кометы с контрольными функциями.

День в Афинах

* * *

По всему было видно, что дачный сезон уже окончился. Видно, так уж устроено во всем мире, что дачные сезоны, независимо от климата, кончаются в сентябре.

* * *

Еще в Стамбуле нам рассказывали, что в Афинах лезвия стоят неслыханно дешево и что сам господин Жиллет со своими глупыми пушистыми усами не может понять, как это афинские ларьки умудряются торговать его бритвами дешевле, чем они обходятся ему самому. Мы тоже удивлялись. Удивлялись и покупали. Вскоре, однако, секрет афинской торговли и промышленности раскрылся. Лезвия были действительно настоящие и очень дешевые, но, к несчастью, уже бывшие в употреблении по меньшей мере раз по тридцать.

* * *

Нам попался странный автобус. Почти все его пассажиры и кондуктор были в трауре. Озадаченные этим, мы стали присматриваться. Оказалось, и на улицах прохожие по большей части носили нарукавные креповые повязки. Что бы это могло значить?…

Это загадочное обстоятельство долго мучило нас. И только к вечеру мы узнали, что в Греции принято носить траур по умершим целых три года. А так как носят его даже по случаю смерти дальних родственников, то в общем всегда находится уважительная причина для того, чтобы надеть на рукав траурную ленту. И если афинянин носит траур, то это вовсе не значит, что он переживает сильное горе, что он безутешен. По-просту два с половиной года назад на острове Хиосе умерла троюродная бабушка второй жены его брата, имя и фамилию которой он даже успел забыть, не то Миропа Сиони, не то Калиопа Синаки. Только и всего.

* * *

Такие вывески могут только присниться. Весь греческий алфавит составлен из русских букв, есть даже фита, но понять ничего невозможно.

* * *

Столиков в городе так много, что если бы все торгующее население Афин бросило свои несложные дела по продаже лотерейных билетов и старых лезвий и уселось бы в кофейнях, то и тогда осталось бы еще много свободных мест.

* * *

На стене, позади могилы, были высечены названия мест, где греческие воины одержали победы. Список начинался чуть ли не с Фермопил и кончался Одессой и Херсоном.

По поводу Фермопил нам не хотелось бы втягиваться в длинный и скучный спор с местными историографами, но что касается Одессы и Херсона, то в девятнадцатом году мы случайно оказались скромными свидетелями победоносных операций греческих интервентов. Мы не специалисты военного дела, но, на наш дилетантский взгляд, никогда еще ни одна регулярная армия не отступала с такой быстротой, галдежем и суетливостью.

Начало похода

* * *

Не хотел бы я встретиться с такой эскадрой в темном переулке.

* * *

Пиджак сидел на нем столь прихотливо, словно под ним находилось не дивное человеческое тело, а кактус.

* * *

Скорей одеваться! Ко мне, мои верные брюки!

* * *

– Трамвай! Трамвай! – закричал кто-то таким же взволнованным голосом, каким матросы Колумба кричали: «Земля, земля!»

* * *

– Товарищи писатели, – прокричал он, – старший помощник приказал передать, что если кто из вас запачкается, то в кают-компании есть бензин!

– Спасибо, товарищ, пока еще не требуется.

Но, осмотрев друг друга, мы увидели на костюмах голубые пятна и полоски. С этой минуты мы стали пожирать бензин в дозах, потребных разве только автомобильному мотору, потому что военный корабль всегда в каком-нибудь месте да подкрашивается. Морякам это не страшно. Но мы, береговые люди, привыкшие всегда на что-нибудь опираться и к чему-нибудь прислоняться, постоянно бегали в кают-компанию за горючим.

* * *

Крейсер жил бесконечно разнообразной жизнью. Он уносил вперед свое громадное тело, в котором все было приспособлено к одной цели, подчинено одной задаче – стрелять!

Хорошо стреляют в Черноморском флоте.

То есть когда стреляют хорошо, – это у них считается плохо. Извините, но это не каламбур. Считается хорошо, когда стреляют отлично.

* * *

Вечером, когда командиры в кают-компании со страшным стуком играли в домино, на крейсер стали валиться с неба летевшие в Африку усталые птички. Изнеможденные, они падали на палубы, залетали в люки, садились на боевые башни. Вахтенные брали их в свои большие наждачные ладони и отогревали в карманах, пропахших смолой и свежим канатом.

Тоня

* * *

В Польше из окна вагона Тоня в первый раз за свою жизнь увидела помещика. Он ехал в бегунках. Это был толстый усач в брезентовом плаще. Он строго обозревал свои тощие овсы.

Костя тоже никогда еще не видел помещиков, И молодожены долго следили за этой странной фигурой, как бы возникшей из учебников политграмоты.

* * *

– «Кюнард Уайт Стар лайн», – с удовольствием объяснил Костя по-английски, когда молодожены, устроившись в каюте, вышли на палубу. – Пятьдесят шесть тысяч тонн. Английское пароходство. Теперь, Тонечка, я буду все время практиковаться в английском языке.

И он стал говорить в уме английскую фразу, с которой собирался обратиться к матросу: «Скажите, пожалуйста, в котором часу отойдет этот пароход?» Матрос занимался совсем не матросским делом – раздавал пассажирам для подкрепления сил чашки с горячим бульоном. Не успел Костя составить в уме английскую фразу, как матрос вежливо подал ему чашку и ушел. Этим практика и ограничилась.

* * *

Заказав обед, Костя заметил, что новые друзья беспомощно смотрят в обеденную карточку, что к ним уже два раза подходил официант и уходил, не дождавшись заказа. Тут молодые практиканты сознались, что им известна только одна английская фраза: «Айм вери глэд ту си ю», что значит: «Я очень рад вас видеть», но до сих пор не могли применить эту фразу с пользой. Уже два дня как они заказывают еду наугад. Ткнут пальцем в меню и ждут, что из этого выйдет. Ничего хорошего до сих пор не выходило. Какие-то странные получались у них обеды: то одни закуски, то сразу после супа сладкое, а наевшись сладкого, согласитесь сами, неловко требовать мясо. К тому же неизвестно, как оно называется, это мясо.

* * *

Только через полчаса, уже сидя в пульмановском вагоне поезда Нью-Йорк – Вашингтон, Тоня сообразила, что проехала самый большой город в мире. Но что это был за город, она не смогла бы сказать. В памяти остался только грохот, ветхий таксомотор, в котором играло радио, мрак и блеск каких-то неизвестных улиц.

* * *

Здесь было тихо, чисто, давно отлетела отсюда бурная жизнь, когда во двор влетали гонцы на запаренных лошадях, когда сколачивались Соединенные Штаты Америки. Осталась только идиллия старосветской помещичьей жизни, как будто здесь жил не страстный Джордж Вашингтон, а какие-то американские Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, мистер энд миссис Товстогуб.

* * *

– Вот так он целый день. Стреляет. Американские мальчики только этим и занимаются. Других игр у них нет. Просто с ума сошли. Бегают в кино смотреть гангстерские картины, а потом сами изображают бандитов. И мой Ленька туда же.

– Нет, я только в свободное от школьных занятий время, – серьезно отвечал мальчик.

* * *

Костя был доволен. Как-никак, и приехали куда надо, и сели в тот поезд, в какой надо было сесть. Одно его мучило всю дорогу до Вашингтона – сколько дать на чай кондуктору-негру, который очень любезно уложил говорковские чемоданы в багажную сетку и приколол проездные билеты к спинкам вращающихся кресел.

Впоследствии выяснилось, что Костя сделал много ошибок. Во-первых, слишком быстро сошел с парохода и не подождал курьера из консульства, приехавшего его встречать; во-вторых, купил дорогой пульмановский билет, когда по его достаткам ему следовало взять «кош», отличающийся от пульмана только тем, что пассажиры сидят там не на вращающихся креслах, а на неподвижных кожаных диванчиках; в-третьих, после долгой душевной борьбы он дал негру доллар, а надо было дать четверть доллара.

Здесь нагружают корабль

* * *

Теперь не было прохода никому. Самецкий хватал людей чуть ли не за ноги.

– Вы слабо нагружены! Вас надо малость подгрузить! Что? У вас партийная нагрузка, учеба и семинар на заводе? Вот, вот! С партийного больше и спрашивается. Пожалуйте, пожалуйте в кружок балалаечников. Его давно надо укрепить, там очень слабая прослойка.

* * *

Им были организованы все мыслимые на нашей планете самодеятельные кружки. Помимо обыкновенных, вроде кружка профзнаний, хорового пения или внешней политики, числились еще в отчетах:

Кружок по воспитанию советской матери.

Кружок по переподготовке советского младенца.

Кружок – «Изучим Арктику на практике».

Кружок балетных критиков.

Клооп

* * *

– Не могу. Остановитесь на минутку. Если я сейчас же не узнаю, что означает эта вывеска, я заболею. Я умру от какой-нибудь загадочной болезни. Двадцатый раз прохожу мимо и ничего не могу понять.

* * *

Но даже двухметровая стенгазета не рассеяла тумана, сгустившегося вокруг непонятного слова «Клооп».

Это была зауряднейшая стенгазетина, болтливая, невеселая, с портретами, картинками и статьями, получаемыми, как видно, по подписке из какого-то центрального газетного бюро. Она могла бы висеть и в аптекоуправлении, и на черноморском пароходе, и в конторе на золотых приисках, и вообще где угодно. О Клоопе там упоминалось только раз, да и то в чрезвычайно неясной форме: «Клооповец, поставь работу на высшую ступень!»

* * *

– Нет, вы поймите! Клооп! Это меня мучит второй год. Чем могут заниматься люди в учреждении под таким вызывающим названием? Что они делают? Заготовляют что-нибудь? Или, напротив, что-то распределяют?

* * *

Кстати, почему на заседаниях по культработе всегда говорят плаксивыми голосами?

Это, как видно, происходит из жалости культ-актива к самому себе. Жертвуешь всем для общества, устраиваешь вылазки, семейные вечера, идеологическое лото с разумными выигрышами, распределяешь брынзу, джемпера и лопаты – в общем, отдаешь лучшие годы жизни, – и все это безвозмездно, бесплатно, из одних лишь идейных соображений, но почему-то в урочное время. Очень себя жалко!

Разговоры за чайным столом

* * *

– Ну, что у вас нового в классе? – спрашивал он.

– Не в классе, а в группе, – отвечал сын. – Сколько раз я тебе говорил, папа, что класс – это реакционно-феодальное понятие.

– Хорошо, хорошо. Пусть группа. Что же учили в группе?

– Не учили, а прорабатывали. Пора бы, кажется, знать.

– Ладно, что же прорабатывали?

– Мы прорабатывали вопросы влияния лассальянства на зарождение реформизма.

– Вот как! Лассальянство? А задачи решали?

– Решали.

– Вот это молодцы! Какие же вы решали задачи? Небось трудные?

– Да нет, не очень. Задачи материалистической философии в свете задач, поставленных второй сессией Комакадемии совместно с пленумом общества аграрников-марксистов.

* * *

– С кем же вы боролись? – спросил папа упавшим голосом.

– С лебедевщиной.

– Что это еще за лебедевщина такая? Кто это Лебедев?

– Один наш мальчик.

– Он что, мальчик плохого поведения? Шалун?

– Ужасного поведения, папа! Он повторил целый ряд деборинских ошибок в оценке махизма, махаевщины и механицизма.

– Это какой-то кошмар!

– Конечно, кошмар. Мы уже две недели только этим и занимаемся. Все силы отдаем на борьбу. Вчера был политаврал.

Папа схватился за голову.

– Сколько же ему лет?

– Кому, Лебедеву? Да немолод. Ему лет восемь.

* * *

В семье было три человека – папа, мама и сын. Папа был старый большевик, мама – старая домашняя хозяйка, а сын был старый пионер со стриженой головой и двенадцатилетним жизненным опытом.

* * *

– Где протекает река Ориноко?

– Не знаю.

– Кто была Екатерина Вторая?

– Продукт.

– Как продукт?

– Я сейчас вспомню. Мы прорабатывали… Ага! Продукт эпохи нарастающего влияния торгового капита…

– Ты скажи, кем она была? Должность какую занимала?

– Этого мы не прорабатывали.

Чудесные гости

* * *

– Внизу, – сказал рецензент гробовым голосом, – на третьем этаже, в редакции газеты «За рыбную ловлю», стоят банкетные столы. Только что видел своими глазами.

– Ну и пусть стоят. При чем тут мы?

– Да, но они говорят, что ждут челюскинцев. И, главное, тех же самых, которых ждем мы.

– Но ведь челюскинцев везут наши люди.

– Перехватят. Честное слово, перехватят! Мы на четвертом этаже, а они на третьем.

– А мы их посадим в лифт.

– А в лифте работает их лифтерша. Они все учли. Я ее спрашивал. Ей дали приказ везти героев на третий этаж – и никаких.

* * *

– А какой у них стол! – кипятился рецензент. – Это ведь рыбная газета. Одна рыба. Лососина, осетрина, белуга, севрюга, иваси, копченка, налимья печень, крабы, селедки. Восемнадцать сортов селедок, дорогие товарищи!

* * *

И, ударив острым коленом секретаря «Рыбной ловли», который самоотверженно пытался лечь на ступеньку и преградить путь своим телом, он повел челюскинцев за собой.

* * *

В молниеносной и почти никем не замеченной вежливой схватке расторопный Барсук успел все-таки отхватить и утащить в свою нору двух героев и восемь челюскинцев с семьями.

Это заметили, только усевшись за банкетные столы. Утешал, однако, тот радостный факт, что отчаянный Василий Александрович дополнительно доставил на четвертый этаж по пожарной лестнице еще трех челюскинцев: двух матросов первой статьи и кочегара с женой и двумя малыми детками. По дороге, когда они карабкались мимо окна третьего этажа, рыбные сотрудники с криками: «Исполать, добро пожаловать!» – хватали их за ноги, а Василия Александровича попытались сбросить в бездну. Так по крайней мере он утверждал.

* * *

– Значит, так, – говорил Икапидзе, поминутно наклоняясь всем корпусом вперед, – мы вам даем Водопьянова, а вы нам… вы нам да-е-те Молокова.

– Мы вам Молокова? Вы просто смеетесь. Молоков, с вашего разрешения, спас тридцать девять человек!

– А Водопьянов?

– Что Водопьянов?

– А Водопьянов, если хотите знать, летел из Хабаровска шесть тысяч километров! Плохо вам?

– Это верно. Ладно. Так и быть. Мы вам даем Молокова, а вы нам даете Водопьянова, одного кочегара с детьми и брата капитана Воронина.

Собачий холод

* * *

В Москве некоторые термометры показывают тридцать четыре градуса, некоторые почему-то только тридцать один, а есть и такие чудаковатые градусники, которые показывают даже тридцать семь.

* * *

Вообще замечено, что во время сильных морозов люди начинают беспричинно врать. Врут даже кристально честные и правдивые люди, которым в нормальных атмосферных условиях и в голову не придет сказать неправду. И чем крепче мороз, тем крепче врут.

* * *

Покамест они говорят, от окон с треском отваливается замазка, потому что она не столько замазка, сколько простая глина, хотя в ассортименте товаров значится как замазка высшего качества.

* * *

Рассказ о дедушке хранится в каждой семье.

– Вот мы с вами катаемся – слабое, изнеженное поколение. А мой дедушка, я его еще помню (тут рассказчик краснеет, очевидно от мороза), простой был крепостной мужик и в самую стужу, так, знаете, градусов шестьдесят четыре, ходил в лес по дрова в одном люстриновом пиджачке и галстуке. Каково? Не правда ли, бодрый старик?

– Это интересно. Вот и у меня, так сказать, совпадение. Дедушка мой был большущий оригинал. Мороз этак градусов под семьдесят, все живое прячется в свои норы, а мой старик в одних полосатых трусиках ходит с топором на речку купаться. Вырубит себе прорубь, окунется – и домой. И еще говорит, что ему жарко, душно.

Здесь второй рассказчик багровеет, как видно от выпитого чаю.

* * *

Собеседники осторожно некоторое время смотрят друг на друга и, убедившись, что возражений против мифического дедушки не последует, начинают взапуски врать о том, как их предки ломали пальцами рубли, ели стекло и женились на молоденьких, имея за плечами – ну как вы думаете, сколько? – сто тридцать два года. Каких только скрытых черт не обнаруживает в людях мороз!

* * *

– Пятьдесят два. По Реомюру.

Хозяину, конечно, хочется сказать: «Что ж ты в такой мороз шляешься по гостям? Сидел бы себе дома», – но вместо этого он неожиданно для самого себя говорит:

– Что вы, Павел Федорович, гораздо больше. Днем было пятьдесят четыре, а сейчас безусловно холоднее.

Здесь раздается звонок, и с улицы вваливается новая фигура. Фигура еще из коридора радостно кричит:

– Шестьдесят, шестьдесят! Ну, нечем дышать, совершенно нечем.

И все трое отлично знают, что вовсе не шестьдесят, и не пятьдесят четыре, и не пятьдесят два, и даже не тридцать пять, а тридцать три, и не по Реомюру, а по Цельсию, но удержаться от преувеличения невозможно. Простим им эту маленькую слабость. Пусть врут на здоровье. Может быть, им от этого сделается теплее.

Омар Хайям

1048–1131

Переводы Марка Ватагина

* * *

Кто Богом избран, кто постиг премудрость книг,

И даже, кажется, в загадки звёзд проник,

Стоит, растерян, изумлён и полон страха,

Как небо, сгорбился и головой поник.

* * *

Кто молод и кто стар – всем суждено уйти,

Уйти в небытие, другого нет пути,

Здесь навсегда никто, никто не оставался —

И всем, идущим вслед, дано одно – уйти.

* * *

Господь, Ты тело дал и разум дал,

а мне что делать?

И шерсть мою, и ткань мою соткал,

а мне что делать?

И всё добро и зло, что совершить придётся,

Заранее предначертал, а мне что делать?

* * *

Цель и венец Его творенья – мы,

Вершина мысли, миг прозренья – мы.

Круг мирозданья – драгоценный перстень,

В нём лучший камень, без сомненья, – мы!

* * *

Те, что проникли в таинства земли

И всех учёных за собой вели, —

Не выбрались из этой тёмной ночи,

Наговорили сказок и ушли.

* * *

Так быстро нас до края довели! Как жаль!

И в чаше неба вскоре истолкли, как жаль!

Мы и моргнуть-то даже не успели —

И цели не достигнув, мы ушли, как жаль!

* * *

Хотя лицо моё красиво, как тюльпан,

И, будто кипарис, мой строен стан,

Всё ж не пойму, зачем Художником предвечным

В любимом цветнике мне этот образ дан?

* * *

Поскольку хлеб наш Небом предопределён,

Не станет меньше он, не станет больше он.

Ты не печалься, друг, о том, что не досталось, —

Сумей отринуть то, чем ты обременён.

* * *

Вращается холодный небосвод.

И нет друзей. Подумай, кто придёт?

Смотреть назад или вперёд – не надо!

Довольно и сегодняшних забот.

* * *

Когда скрижаль судьбы познал бы я,

Её своей рукой переписал бы я:

Печаль и горечь со страниц изгнал бы

И головою до небес достал бы я!

* * *

Людские души в наше время – мрак.

Друзьям не доверяй, коль не дурак.

А на того, кого считал опорой, —

Разумно посмотри – да он твой враг!

* * *

Несведущий в делах вселенной – ты ничто.

Несведущий и в жизни бренной – ты ничто.

Две бездны с двух сторон твоей тропы зияют —

Кто б ни был ты, но, несомненно, – ты ничто.

* * *

Наш караван-сарай, создание Творца,

Где день бежит за ночью, и бегу нет конца, —

Остатки от пиров весёлых ста Джамшидов,

Могилы ста Бахрамов, – вращение кольца.

* * *

О, было б место где-нибудь такое,

Куда бы устремиться для покоя!

О, если б через тысячу веков

Из-под земли взойти, хотя б травою…

* * *

Гонимый волей рока, словно мяч,

Беги дорогами удач и неудач.

Зачем? – лишь Он, тебя пустивший, знает.

А ты – Его игрушка, плачь – не плачь!

* * *

Когда я в мир пришёл – расцвёл ли небосвод?

Когда во мрак уйду – убавится ль забот?

И нет того, кто объяснить сумел бы,

Зачем был мой приход и будет мой уход.

* * *

Где прок от нашего прихода и ухода?

Ничто не поколеблет небосвода.

Огонь небесный пал на самых лучших,

Они исчезли. И молчит природа.

* * *

О вечности понятья не имеем ни ты, ни я.

Вот письмена – читать их не умеем, ни ты, ни я.

Есть лишь беседа наша за завесой, падёт она —

Что там? – увидеть не успеем ни ты, ни я.

* * *

Нет повода, поверь, для хмурого лица.

Невзгоды – да! – идут, не будет им конца.

Но не от нас – увы! – всё сущее зависит…

Принять свою судьбу – решенье мудреца.

* * *

Мгновения летят. Нам жизнь дана одна.

Да будет в ней сполна веселья и вина!

Нет в жизни ничего превыше жизни —

Как проживёшь её, так и пройдёт она.

* * *

Ногами глину мнут – ватага удальцов! —

Подумать бы, понять бы вам, в конце концов,

О гончары, вы месите не глину —

Вы топчете усердно прах отцов!

* * *

Смотрел я на волшебника вчера —

Я был вчера в гостях у гончара.

Я видел то, чего другой не видит:

Был прах отцов в руках у гончара.

* * *

Кто б ни был ты – для всех один конец.

Бессчётно остановлено сердец!..

И никогда такого не случалось,

Чтоб нам оттуда весть принёс гонец.

* * *

Та птица радости, что молодостью звали, —

Исчезла, мало с ней мы пировали!

И всё-таки она была, жила! —

И эти дни забудутся едва ли.

* * *

Унынию, мой друг, не поддавайся,

Отринь заботы – с милой оставайся

И локоны её из рук не выпускай

И не губи себя – с вином не расставайся!

* * *

Слетают вниз листы из книги бытия,

И горько мне, друзья, ведь это вижу я.

Мне говорит мудрец: вино – противоядие,

Ты пей и не горюй, и уползёт змея.

* * *

Глоток вина – надменность уходит из сердец.

Глоток вина – и споры готов решить мудрец.

И если бы Иблис глоток вина отведал —

Пошёл бы он к Адаму с поклоном, наконец.

* * *

Мне говорят: «Не пей вина в Шабан,

Не пей в Раджаб – запрет на это дан».

Увы, то месяцы Аллаха и пророка,

И значит, наверстаю в Рамазан!

* * *

О виночерпий, глянь – пленительны цветы!

Недолго длится миг бесценной красоты…

Так лучше пей вино и рви цветы, мой милый,

Неделя пролетит – и прах увидишь ты.

* * *

Ты радости коснись, ведь жизнь – лишь миг один.

Где Кай-Кубад и Джам? Никто не приходил…

Весь мир – мираж, обман и сон чудесный,

А вечно лишь сияние светил.

* * *

По книге жизни я вчера гадал.

С сердечной болью вдруг мудрец сказал:

«Блажен, кто держит луноликую в объятьях!

За этот миг полцарства бы отдал!»

* * *

Надоедающих забот не бойся,

И возникающих невзгод не бойся —

Идущий миг в веселье проведи,

Того, что вдруг произойдёт, не бойся.

* * *

Пусть истины не знаем, наплевать!

Нельзя всю жизнь в сомненьях пребывать!

Сегодня пиала в руках – и ладно,

Ни трезвы и ни пьяны – мы будем пировать!

* * *

Забудь про небеса и мир великих

И пей в кругу красавиц луноликих.

Из всех ушедших, кто назад вернулся,

Кто к нам пришёл из тех краёв далёких?

* * *

С красавицей, подобной розам алым,

Ты в сад любви войди с наполненным бокалом,

Пока не налетел внезапный ураган,

Пока не оказался ты перед финалом.

* * *

Тот, кто рубин устам пьянящим дал,

Кто боль сердечную скорбящим дал,

Нам радостей недодал? Что за дело?

Ведь горе тысячам его молящих дал.

* * *

Пока не подошла пора, чтоб в землю лечь,

Ты лучше о вине завёл бы речь,

Ведь ты не золото, глупец беспечный,

Чтобы тебя зарыть и вновь извлечь!

* * *

Считают, что я вечно пьян – так я таков!

Считают, что гуляка я – так я таков!

Пусть каждый думает, как бог ему подскажет,

Известна мне цена моя – да, я таков!

* * *

Боюсь, что в этот мир не вступим мы опять,

Друзей не встретим и не станем пировать.

Давай используем идущее мгновенье,

Другое будет ли у нас? Как знать…

* * *

Вино – источник вечности, так было искони,

Веселье возвращается, как в те шальные дни!

Вино, хоть обжигает, – печали утоляет,

Вино – вода живая, глотни её, глотни!

* * *

Печалью сердце, друг, не огорчай,

Заботами свой день не омрачай,

Никто не знает, что случится завтра —

Налей вина, любимую встречай!

* * *

Уж если вздумал пить, то выпей с мудрецом

Или с красавицей с улыбчивым лицом.

Ты пей, но не кричи об этом, не бахвалься,

Ты тайно выпей, друг, и дело чтоб с концом.

* * *

И телом я и духом изнемог.

Владыка мира, Ты излишне строг —

Не помогло мне ни одно лекарство —

Меня врачует лишь вина глоток.

* * *

Всё сущее вокруг воздвиг Творец,

При этом сколько опечалено сердец!

Как много алых губ и лиц луноподобных

Под землю Он унёс, упрятал в свой ларец!

* * *

Того, что будет завтра, не узнать.

Поверь, такие мысли надо гнать.

Мечта о будущем – пустое дело!

Сегодня счастья миг сумей догнать!

* * *

Вот капелька воды. Частицей моря стала.

Пылинка, улетев, землёю вскоре стала.

На землю твой приход и твой уход – что значат?

А ничего! На миг тут муха залетала…

* * *

Да, я несчастен и в грехах погряз,

Но не желаю совершать намаз.

Да, утром голова трещит с похмелья,

Но я лечусь лишь чаркой каждый раз.

* * *

О будущем тужить не надо, брат.

Сегодня – жив-здоров! – и я так рад!

А завтра, может быть, нагнать придётся

Тех, кто ушёл семь тысяч лет назад.

* * *

Тот, кто в премудрость мира посвящён —

Он знает: радость, и печаль – всего лишь сон.

А раз добро и зло даётся нам на время,

То и не станет огорчаться он.

* * *

Ходил я много по земле, она цвела,

Но в гору, нет, увы, не шли мои дела.

Доволен я, что жизнь, хотя и огорчала,

Но иногда весьма приятно шла.

* * *

Проходит этой жизни караван,

И миг веселья всем, наверно, дан.

О будущем не думай, виночерпий,

Неси вино! Всё прочее – обман!

* * *

Да не иссякнет к луноликим страсть,

И да продлится винограда власть!

Мне говорят: «Творец раскаянье дарует» —

Не стану я ему поклоны класть!

* * *

О виночерпий жизни, ты мутное вино

Коварно подливаешь в мой кубок уж давно.

Доколь, скажи, я должен свой век влачить в обмане?

Я выплесну весь кубок! Мне стало всё равно!

* * *

Красавица с ума меня сводила

И вдруг сама в тенёта угодила —

Недуг любви ей сердце поразил.

И кто нас вылечит? Какая сила?

* * *

Шагнуть за шестьдесят – не думай, не мечтай,

Страницы жизни, друг, под хмелем пролистай.

Пока из головы твоей кувшин не слепят, —

Неси кувшин с вином, из рук не выпускай.

* * *

Нас всех ведёт судьба. Дорога нелегка.

Налей-ка, друг, вина, расслабимся пока.

Ведь этот небосвод, увы, непредсказуем —

Глядишь, в последний миг не даст воды глотка.

* * *

Кто в юном сердце мудрость начертал —

На путь прозренья изначально встал:

Один блаженство черпает в молитвах,

Другому радости даёт бокал.

* * *

В тот день, когда не вижу я вина,

Еда – как яд, еда мне не нужна!

Печали мира – яд, вино – противоядье.

Как выпью – мне отрава не страшна.

* * *

В рай или в ад меня ведут – я не пойму,

Задача эта, видно, мне не по уму.

Святошам – рай! – потом.

А мне – сейчас! – вино,

Красавица и лютня – их возьму!

* * *

«Вино есть кровь лозы, и это не секрет,

А если это кровь – я пить не стану, нет!»

Старик меня спросил:

«Ты говоришь серьёзно?»

«Конечно, я шучу!» – таков был мой ответ.

* * *

Налейте мне вина – иных желаний нет,

Пусть жёлтое лицо вернёт румяный цвет.

Когда умру, прошу, меня вином омойте.

Из виноградных лоз – носилки – мой завет.

* * *

Все мысли о мирском – и в яви, и во сне,

И думать некогда тебе о Судном дне.

Приди в себя, глупец, открой глаза – увидишь,

Что время делает с подобными тебе и мне!

* * *

Вином и розами на берегу ручья

С красавицею наслаждаться буду я.

Оставшиеся дни в подлунном бренном мире

Я буду жить, друзья, и буду пить, друзья!

* * *

Роса на нежных лепестках – прекрасна,

Лицо возлюбленной в руках – прекрасно.

Зачем же горевать о дне вчерашнем? —

Сегодня небо в облаках – прекрасно!

* * *

Под ветерком раскрылся розовый бутон,

И соловей сияет – в розу он влюблён.

Да, розы долго будут жить и осыпаться,

Мы ж превратимся в прах – и я, и он.

* * *

Судьба стыдится тех, кто пасмурный сидит,

Перебирая цепь ошибок и обид…

Хайям, возьми бокал и пей под звуки лютни,

Спеши, пока бокал о камни не разбит.

* * *

Вы вместе соберётесь, друзья, когда-нибудь,

И вот в глаза друг другу вы сможете взглянуть.

Когда нальёт вина вам в бокалы виночерпий,

Прошу я, добрым словом Хайяма помянуть.

* * *

Гончар, что чаши всех голов исполнил,

Так о могуществе своём напомнил:

Над скатертью земли он чашу опрокинул

И эту чашу горечью наполнил.

* * *

Непостижима суть вселенская Твоя,

Господь, Тебе покорность не нужна моя,

Пьян от грехов и трезв от упованья,

На милосердие Твоё надеюсь я.

* * *

Встань, виночерпий наш, сияя новым днём,

Хрустальный мой бокал наполни, друг, вином.

Прекрасный этот миг дарован нам сегодня,

И никогда, поверь, его мы не вернём.

* * *

Ты мой кувшин разбил – что сделал Ты, Господь?

К блаженству дверь закрыл, разбил мечты, Господь!

Пурпурное вино, вино на землю пролил!

Проклятье, кто же пьян, я или Ты, Господь?

* * *

Вина поставь горе – гора сорвётся в пляс.

Вино – оно всегда прекрасно без прикрас.

Я не раскаюсь, нет, что пью напиток дивный,

Ведь это он порой воспитывает нас.

* * *

Глоток вина дороже державы Кай-Ковуса,

И трона Кай-Кубада, и вечной славы Туса.

А стон влюблённых, тот, что слышу по утрам,

Святей молитв святош, сбежавших от искуса.

* * *

Любимая, возьми кувшин и пиалу

И у ручья кружись, встречая ночи мглу.

Ведь этот небосвод так много луноликих

Стократно обратил в кувшин и в пиалу.

* * *

Я уронил его – жить перестал кувшин.

Быть может, был я пьян, а может, – поспешил…

«Я был таким, как ты, ты – мне подобным станешь», —

На тайном языке мне прошептал кувшин.

* * *

Её глаза прожгли меня насквозь.

И вот опять её увидеть довелось,

Она взглянула, будто мне сказала:

«Ты сотвори добро и в воду брось!»

* * *

Да, я люблю вино, да, по душе мне пир,

Но нет меня среди бахвалов и задир.

Да, поклоняюсь я вину, в том нет позора,

А ты в себя влюблён, ты сам себе кумир.

* * *

Увидел я кувшины в гончарной мастерской

И вдруг услышал их беседу меж собой:

«Кто покупатель? Кто гончар? Кто продавец?» —

Вот так звучали голоса наперебой.

* * *

Где б розы ни росли, тюльпаны ни цвели —

Там кровь царей и шахов – они там полегли.

Вы на земле увидели фиалки – знайте:

Из родинок красавиц они произросли.

* * *

Подёнщик воду пьёт. Гляди, кувшин его

Гончар слепил из сердца султана самого.

А вон из чаши пьёт вино хмельной гуляка —

Из уст прелестной пери та чаша у него.

* * *

Я пьяный заглянул однажды в погребок,

Навстречу – старец, он кувшин едва волок.

Я говорю ему: «Старик, побойся бога!»

А он: «Ты пей со мной, таких прощает бог!»

* * *

За ту завесу тайны для смертных нет пути,

Никто из нас не знает, когда пора уйти.

Пристанище – мы знаем – одно, так пей вино!

И слушай сказку, будут всегда её плести.

* * *

Вино – возлюбленная! Да, я признаюсь.

Смеяться будут надо мной? И пусть!

Я так нальюсь, что скажут: «Ну и бочка!»

А мне-то что? Позора не боюсь!

* * *

Друзья мне говорят: «Зачем же столько пить?»

Ну что же, я могу причины объяснить,

Причины есть: лицо прекрасной пери

И чистое вино с утра, его ль забыть?

* * *

Я чашу от души расцеловать готов.

Красу её воспеть? О нет, не хватит слов.

Но вот её берёт – и бьёт гончар небесный!

И чаша – глина снова, основа всех основ.

* * *

Нам – к девушке и к чаше, вам – в храм пора идти,

Вам – райские дорожки, нам – адские пути.

И грех тут ни причём: направимся туда лишь,

Куда предначертал Художник нам уйти.

* * *

Короны ханов продаю и царские венцы,

Я их за песню продаю, берите, хитрецы!

Смотрите, чётки продаю за пиалу вина!

Я чётки оптом продаю, спешите, о лжецы!

* * *

Всё зримое во всей вселенной знаю,

Всё скрытое и всё, что тленно, знаю.

И всё-таки, да будет стыдно мне,

Что трезвость тоже, несомненно, знаю.

* * *

Из всех, прошедших этот трудный путь,

Вернулся ли назад хоть кто-нибудь?

В дороге ничего не оставляйте —

Обратно не удастся повернуть.

* * *

Иди своим путём, иди своей тропой,

Прими, что предназначено тебе судьбой.

Но не сдавайся, друг, пусть враг твой – хоть Рустам,

И пусть твой друг – Хатам – ты будь самим собой.

* * *

Кувшин! К нему я с жадностью приник.

«Вот, – думал, – долголетия родник!»

На тайном языке кувшин поведал:

«Я был, как ты. Побудь со мной хоть миг!»

* * *

В его руках – бокал и локон несравненной,

Они сейчас вдвоём – одни во всей Вселенной!

И что ему теперь – небес коловращенье?!

Ничем не заменить минуты той блаженной!

Content

Мудрость и остроумие: большая книга всех времен и народов

Козьма Прутков 1803–1863

Плоды раздумья Мысли и афоризмы

Незабудки и запятки Басня

Кондуктор и тарантул Басня

Эпиграмма № I

Эпиграмма № II

Древней греческой старухе, если б она домогалась моей любви Подражание Катуллу

Антон Павлович Чехов 1860–1904

И то и се

Письма и телеграммы

Неудачный визит

Цитаты

Марк Твен 1835–1910

Из календаря Вильсона Мякинная Голова

Франсуа Коппе 1842–1908

Три просьбы

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин 1826–1889

Цитаты

Илья Ильф и Евгений Петров 1902–1942

12 стульев

Золотой теленок

1001 день, или Новая Шехерезада

Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска

Одноэтажная Америка

Светлая личность

День в Афинах

Начало похода

Тоня

Здесь нагружают корабль

Клооп

Разговоры за чайным столом

Чудесные гости

Собачий холод

Омар Хайям 1048–1131