Козинец Людмила

В ПЯТНИЦУ, ОКОЛО СЕМИ

— Больно?

Вопрос на засыпку. Я лежу на Южнобережном шоссе воскресным вечером, придавленный собственной «Явой». К сожалению, мне вовсе не пригрезился звук ломающейся кости; правда, сейчас, в минуту ошеломленности, я не особенно ощущаю боль, вот только противно, что меня трясут за ворот куртки.

А девчонка распаниковалась, уже и ладошку занесла — в чувство меня приводить.

— Тихо, подруга. Зови людей, снимайте с меня это железо.

— А… никого нет. Людей… Я одна.

— Плохо… Ну, тащи «Яву». Потерплю.

И тут я вроде бы потерял сознание, потому что на самом деле никак не мог я видеть то, что увидел.

Девчонка, маленькая такая, рыженькая, оставила в покое мою куртку, посмотрела на «Яву», на меня, покусала губку, словно решаясь на что-то. А потом выудила из кармана своих джинсиков плоскую, чуть округлую пластинку серого искристого металла и подвела ее под мотоцикл. Огромная в своей неподвижности «Ява» дрогнула и, плавно покачиваясь, поднялась в воздух, освобождая мои ноги. Затем, так же бесшумно, поднялась еще выше. Впечатление, доложу я вам! Стоит такая легонькая девчушка лет пятнадцати и держит на ладони малиновый мотоцикл.

«Ява» медленно соскользнула, будто съехала с невидимой горки в кювет, а я закрыл глаза, быстренько посчитал до десяти и спросил:

— Как тебя зовут? — Наверное, я просто хотел услышать ее голос.

Она присела возле меня:

— Рики.

— Рики-Тики-Тави… Голосуй машину.

Но дорога была пустая. Последний рейсовый автобус минут сорок как прошел.

— Да… Здорово влип. Нога-то явно сломана. Кость бы зафиксировать. Послушай, выломай пару веток, шину сделаем.

Она быстро свернула и сунула мне под голову свою хрустящую курточку.

— Не нужно тебе шины. Лежи и дыши как следует. Не шуми. Может быть немного больно.

Закатала аккуратно брючину и склонилась так сосредоточенно, что враз я понял: дело плохо. Крови, правда, не было, но под кожей вздулся уродливый остроконечный бугор. Я уже видел такие, но все равно в горле зашевелился ком. Пришлось возвести очи горе. А когда холодные пальцы пробежали по голени и шевельнулась сломанная кость, вот тогда я и задышал, как ведено было.

Но боль скоро ушла. В глазах прояснилось, нога словно онемела, и я почти не ощущал прикосновений. Все отдалилось; я как будто задремал или даже уснул. И внезапно очнулся: сидит на травке, уютно подвернув под себя ноги, Рики, лежу я навзничь на теплом асфальте, уже совсем вечер, и хочется пить. Рики ехидно прищурила глаза:

— И долго ты тут страдать намерен? Разлегся, симулянт.

— Кто симулянт? Да у меня самая сломанная в мире нога!

— Нога? Врешь ты все. Целехонек. Ни один рентген не покажет. Давай, давай. Вставай.

Я вздохнул поглубже и встал. Нормально встал. На две абсолютно здоровые ноги.

Одно из двух: или я сошел с ума, или эта дева — экстрасенс.

Рики встала, внимательно рассмотрела мою наверняка туповатую физиономию и сочувственно сказала:

— Ну-ну… Ты особенно не переживай. Мало ли что случается. Невидальщина — не небывальщина.

Она с каким-то вкусом произнесла эту русскую пословицу, словно щегольнув ее знанием. Она меня еще и успокаивает!

Мы спустились к морю, осыпая лавины острой щебенки, цепляясь за плети каперсов, пачкая руки их пряной зеленью. Пугнув стайку рыбной мелочи, я зачерпнул воды; умылся тщательно и с наслаждением. Мы примостились на камнях. Рики молчала, жевала листик тутовника, лицо у нее было скучающее. У меня от любопытства чесался кончик носа, но вдруг накатил приступ застенчивости. Наконец я пустил пробный шар;

— Расскажу кому — не поверят…

Рики ответила спокойно:

— Я на это и рассчитываю.

— Может, мне не нужно об этом рассказывать?

— Так все равно же не поверят.

— Это правда. У меня есть в Киеве один знакомый. Он всем рассказывает, что побывал внутри летающей тарелки, причем выдает грамотно технические данные, хотя сам — откровенный гуманитарий. Но никто не верит. И все смеются.

Засмеялась и Рики. Тогда я осмелел:

— Ты экстрасенс? Я читал…

— Нет.

— Тогда…

— Я внеземлянка.

Мне не удалось задавить нервный хохоток. А она встала, подошла к воде и ступила на легкую зыбь вечернего моря. И пошла. Спокойно, чуть подняв плечи, заложив руки в карманы джинсов. Остановилась, обернулась. И, стоя на воде, шагах в десяти от берега, смотрела на меня испытующе и холодновато.

Словно молния рванула нервы, круша их и поджигая. Я невольно напрягся: внутри как бы запела струна — высоко, чисто и мучительно.

Рики выдернула ладони из карманов, протянула руки перед собой. На кончиках пальцев вспыхнули звезды. И посыпались, мерцая, в небо и море, оплетая пространство зеленовато-голубым рисунком с мгновенным, завораживающим, переменчивым ритмом.

И вдруг звезды погасли. Рики сунула руки в карманы и, перебежав по волнам, села рядом.

— Что это было?

— Это? Игра. Просто такая игра.

Я перегнулся и стащил с маленькой ступни обувку. Повертел, посмотрел, понюхал, чуть не попробовал на; зуб. Обыкновенная синяя кроссовка. Рики смотрела на меня ехидно.

И тут я почувствовал себя очень-очень официально, ну прямо как во фраке. Я начал говорить речь. О том, как это прекрасно — Братство по Разуму, и как мы тут, на Земле, долго ждали и верили. На меня нашел детский восторг. Я очень хотел верить в контакт и давно сердился на всех, кто отрицал возможность его.

Рики послушала-послушала, потом остановила меня:

— Знаешь, ты успокойся. Это не контакт. Мне… нам всем нельзя вмешиваться. Я здесь уже год. И я поняла, что это неправильно. Я все понимаю: наше дело — сравнительная история двух цивилизаций. А контакт это уже вмешательство. И все-таки, наверное, нехорошо разглядывать дом, не представившись хозяевам.

— Ну так представьтесь! Официально, по всей форме, как это там: «К парламентам, правительствам…» Нет, лучше так: «К землянам!»

— Я же сказала: нельзя. У нас многие против.

— Но ты ведь со мной…

— Никто не поверит. Никто не видел.

— Правда… Но что же делать?

Мне стало обидно. До слез. Они есть! Они ходят среди нас, такие же, как мы!

— Рики, а ты такая, какой я тебя вижу?

Она подняла лицо — чистое загорелое лицо, серые глаза, ямочки на щеках. Обыкновенная девчонка, только очень уж серьезная.

— Я? Ну, в общем, да.

Мне почему-то стало легче. Но что творится! Происходит встреча представителей двух миров, тот самый контакт, а я сижу себе на камушке, вроде так и надо. А что делать? Что делать-то, братцы? Я забегал вокруг Рики и запричитал:

— Что делать-то? Черт, ну почему я ничего не могу?

— Да ты сядь. Я тоже могу не много.

Я сел. Достал из кармана начатую пачку морковного печенья. Мы запили его водой из крошечного родничка. Потом обтрясли шелковицу и съели по полной пригоршне мелких, приторно сладких ягод, страшно ими перемазавшись. И я с удовольствием отмывал мордашку Рики в ручейке, крепко держа девчонку за шею. Она брыкалась и визжала, совсем как моя младшая сестра.

Такой вот получился банкет по случаю встречи цивилизаций. Рики причесалась, заглядывая в круглое зеркальце, которое, конечно же, нашлось у нее в кармане. Швырнула в море плоский камень, уселась на гальку и загрустила. И сказала после долгого молчания:

— Не хочу уйти бесследно. Хочу тебе сделать подарок. Я научу тебя. Это не очень сложно.

— Меня? Чему научишь?

— Ты сможешь вылечить практически любую болезнь. Срастить перелом, восстановить ткани, костный мозг, печень… Что угодно и за считанные минуты. Не скрывай этого. Работай! И когда в тебя поверят, как следует проверят твою работу, когда примут серьезные люди — тогда ты все расскажешь.

— Расскажи сама.

— Нет. Мне нельзя.

И я понял, что нельзя. Но я ничего не ответил Рики. И какое-то чужое молчание надолго легло у наших ног. Потом Рики неожиданно заторопилась. Сказала, что придет в пятницу около семи к старой беседке-ротонде на въезде в Симферополь. Расстались мы самым обычным образом: она кивнула и медленно, этак вразвалочку ушла по шоссе в сторону Морского.

Было уже совсем темно. Я завел мотор и полетел к Алуште.

Сегодня пятница. Мне идти. Идти, чтобы она сделала меня почти богом научила врачевать наложением рук. Она предлагает мне бесценный дар. Да только совладаю ли я с ним? Думать мне об этом страшно, не думать — нельзя.

Что я смогу один? Вылечить пять, десять тысяч? А кто их выбирать будет, эти десять тысяч? Я, что ли? Избави боже! Да и что такое я? Ну, свалился на меня такой счастливый несчастный случай: эта рыжая Рики со звезд. А обо мне она подумала? Мне не останется ничего другого, как просто положить жизнь на эту работу. Иначе дар ее бессмыслен.

Видел я очередь к одному просто хорошему врачу. Тихую, скорбную очередь. И его самого видел: дочерна усталого, с печальными глазами, которые он прятал за линзами очков. И не было в нем надежды, не было, не было! И ведь не поверят мне, все равно же не поверят! Пока не будет полного парада и репортажа о контакте по первой программе. И что я буду? Каприз природы, шарлатан, святой, пришелец из будущего? Ой-ой-ой…. Я отчетливо увидел протянутую ко мне в мольбе скрюченную страданием руку и помотал головой, прогоняя наваждение.

Комплексовать поздно и стыдно. Сколько людей умерли за эту неделю? Сколько умрет за тот час, что остался до встречи?

Рики, рыжая девчонка Рики, и насколько же легче мне было бы сейчас лежать в травматологии со вздернутой ногой! И лопать яблоки, желтые и прозрачные, как солнце над полуостровом.

Content

Козинец Людмила
В ПЯТНИЦУ, ОКОЛО СЕМИ