Пекара Яцек

Меч ангелов

Яцек Пекара

Меч Ангелов

Дым мучения их будет восходить во веки веков,

и не будут иметь покоя ни днём, ни ночью

поклоняющиеся Зверю и образу его и принимающие

начертание имени его.

Апокалипсис

Глупцы попадают в рай

Какая польза человеку, если он приобретет весь мир,

а душе своей повредит?

Евангелие от Луки

Злой разбойник вопил, как проклятый (а кто бы, скажите на милость, на его месте не завопил?), когда легионеры прибивали его руки к кресту. Добрый разбойник кричать не мог, потому что перед представлением ему вырвали язык и сшили губы. Иисус возвышался над всеми ними, глядя в пространство болезненными глазами, и на лице его было страдание. Между тем, легионер ударил в последний раз молотом по железному гвоздю, и крест со злым разбойником подняли на верёвке и установили. Женщина, стоящая рядом со мной, громко рыдала, её сын смотрел на всё выпученными глазами, засунув палец в рот. Злодей не прекращал кричать и мешал дальнейшему ходу представления, и тогда легионер с силой ударил его под сердце остриём копья. Распятый человек выпрямился, потом обмяк, и его голова упала на плечо. Изо рта его потекла толстая струйка тёмно-красной крови. Настало время Иисуса. Актёр, который его играл, (в его случае гвозди вбивали между пальцами, в пузыри со свиной кровью) оглядел всех вокруг, и громко сказал:

– Смиритесь пред Отцом и уверуйте в меня. Те, кто уверует, сегодня будет вкушать славу Божию!

– Вкушать славу? - Сказал кто-то рядом со мной. - Меч Господень, из года в год становятся всё слабее!

Я повернулся, чтобы посмотреть, кто произнёс эти смелые слова, и увидел мастера Риттера, поэта, драматурга и актёра. Он сходил с ума, что не ему доверена подготовка представления, ибо такие постановки были связаны с весьма высокими гонорарами. А мастер Риттер, как и большинство художников, страдал от хронической нехватки денежных средств. В чём, несомненно, был схож с вашим покорным слугой.

– Вы писали вещи и похуже, - прошептал я злобно и дал знак, чтобы больше меня не отвлекал.

– Отвергните сатану! - Почти кричал актёр, играющий Иисуса. – Истинно говорю вам, настал час, когда вы должны сделать выбор. Милосердный Бог говорит моими устами: смиритесь пред славой Господней!

Один из легионеров сел рядом с крестом и вынул из-за пазухи бурдюк с вином, второй подошёл и ткнул Христа тупым концом копья. Толпа гневно взревела, и легионеру прилетело гнилым яблоком по голове. Он обернулся в гневе, ища глазами того, кто это сделал. Не нашёл и только, сплюнув под ноги, отошёл на несколько шагов в сторону, чтобы крест с висящим Иисусом заслонил его от следующих бросков.

– Это трагедия или балаган? – Снова послышался сварливый шёпот Риттера.

Он кривил рот в недовольной гримасе и теребил узкую чёрную бородку, которую он, кажется, отрастил недавно, и которая придавала ему вид удручённого козла. Между тем, Иисус печально склонил голову.

–Не смирились пред Господом, - сказал он, как будто сам себе, но его слова разнеслись громким эхом, поскольку аудитория молчала, зная, что приближается кульминация. - Остались полны презрения, высокомерия и равнодушия. Так что же мне делать? - Он оглядел аудиторию, словно ожидая, что она посоветует ему что-то.

– Покарай их! - Закричал один из нанятых зрителей, и толпа вторила ему.

– Сойди к нам, Иисус! Покарай грешников!

– Может, я должен проявить милосердие? - Спросил актёр в пространство.

– Нет! Нет! Довольно жалости! Покарай их!

– Да! - Сказал Иисус громким голосом. - Ибо разве не совершу милосердный поступок, убивая бешеную собаку? Разве не защищу таким образом верного стада? Разве хороший пастух может позволить его пастве дрожать от ужаса пред зверем?

– Нет, не может! Сойди и покарай их! Убей зверя!

– Да будет так! - Крикнул актёр, и за его плечами грянул гром и появилось сияние.

Упал с потолка белый занавес, заслоняя кресты, но почти сразу же снова поднялся. Иисус стоял теперь в сияющих доспехах, в шлеме с широкой стрелкой и с мечом в руке. С плеч его струился вышитый золотой нитью пурпурный плащ.

– Подменили актёра, - заявил Риттер, что было совершенно излишне, так как я знал, что первый актёр не способен переодеться так быстро. Но зрители не должны были догадаться об этом обмене фигур, потому что шлем со стрелкой не позволял ясно разглядеть черты лица.

Легионеры отступали в притворном ужасе, который скоро превратился в настоящий, когда Иисус взмахнул мечом и отрубил голову одному из них, так что струя крови из тела брызнула прямо на зрителей, а его голова покатилась к краю сцены. Конечно, страх охватил только второго из легионеров, потому что первый умер, не успев понять, что представление приняло столь неожиданный оборот. Человек пытался защититься копьём, но меч Иисуса перерубил древко, а затем лезвие вошло почти по самую рукоятку в грудь жертвы. Легионер упал на колени с выражением крайнего удивления на лице, а публика кричала и хлопала в ладоши. Седой, производящий впечатление крестьянина, человек, стоящий передо мной, вытер с усов капли крови. Он уставился на сцену широко раскрытыми глазами и что-то бормотал про себя.

– Ну, ну, - сказал мастер Риттер, на этот раз с оттенком невольного восхищения.

Признаюсь, что такое развитие ситуации удивило также и меня, ибо раньше рождественские представления никогда не проводились в настолько радикальной форме. Да, добрый и злой разбойники распинались всегда по настоящему, но для этих ролей выбирались закоренелые преступники, приговорённые к смертной казни Городскими Скамьями. Теперь я впервые увидел, чтобы легионеры были убиты на сцене, а один из играющих роль Иисуса актёров, должно быть, был профессиональным фехтовальщиком, так как сражался с видимым с первого взгляда мастерством. Публика была в восторге, но мне было интересно, когда авторам придёт на ум пустить вооружённых Христа и апостолов на смотрящую представление толпу. В конце концов, Писание ясно говорит:

в тот день улицы Иерусалима текли кровью.

Кто знает, может быть, в один прекрасный день на постановке воображение авторов воскресит для мещан Хез-Хезрона события тех давних дней в виде гораздо более буквальном, чем им хотелось бы.

Представление в основном закончилась, и актёр, играющий Иисуса, торжественным тоном цитировал Святую Книгу. Вокруг его плеч сиял золотой ореол, а под потолком на шнурах плавало что-то белое и крылатое, что, по мнению авторов, символизировало ангелов. Я могу только надеяться, что мой ангел этого не видит, потому что он часто бывал вспыльчив в отношении его образа и не любил, когда ему не выказывалось должное уважение.

- Пойдём, - я вздохнул, ухватил за руку Риттера и начал проталкиваться сквозь толпу.

Кто-то обругал меня, что мешаю смотреть, кто-то дыхнул запахом лука и пива, другой пихнул меня локтем в бок. Я перенёс это со смирением, хотя и пожалел, что не ношу официальный наряд - чёрный плащ и кафтан с вышитым на груди сломанным крестом. Ибо, как я мог заметить, люди приобретали неожиданную способность растворяться в воздухе, лишь только завидев инквизитора. И даже самые переполненные хезские улицы казались тогда почти пустыми. Но мы - служители Святого Официума - обычно люди тихие и смиренного сердца. Мы предпочитаем держаться тени, дабы более внимательно следить за греховными поступками других людей. Ибо из тени лучше всего видно во тьме, а блеск только лишь слепит глаза...

В конце концов, нам удалось выйти на улицу. Пригревало тёплое апрельское солнце, но от первого весеннего тепла Хез-Хезрон лишь сильнее вонял. Мусор, нагромождённый в переулках, нечистоты, стекающие по улицам или засохшие в твёрдую корочку, которая, однако, будет размыта первым же дождём. Грязные, потные люди, никогда не принимавшие ванну и не стиравшие одежду. Но, по-видимому, к искреннему сожалению вашего покорного слуги, я был одним из тех немногих, кого всё это беспокоило. Так или иначе, таков был Хез-Хезрон, и мне пришлось смириться с тем фактом, что моя судьба была связана с этим городом и в хорошем, и в плохом.

– Снова вы отвергли моё мастерство, - сказал мастер Риттер осуждающим, но в то же время несколько отстранённым тоном.

– Не мы, а канцелярия епископа, – пояснил я, уклоняясь от пьяного, который почти рухнул мне в объятия. - Вы знаете, в конце концов, что Инквизиториум очень редко занимается вопросами деликатной, художественной материи.

– Разве не всё равно? - Он махнул рукой. - Вы знаете, что я от всего отказался?

– А почему бы вам не написать комедию? – спросил я, выворачивая руку вора, который пытался пощупать пояс Риттера. - Займитесь весёлыми аспектами жизни.

Две толстые торговки сцепились в одной из торговых палаток, и одна попыталась заехать другой по голове оловянной сковородой, в результате чего поскользнулась на куче гнилых капустных листьев и упала, высоко задрав юбку. Из-под ткани выглядывали толстые икры, покрытые кроваво-красными пятнами расчёсанных прыщей.

– Вот и оно, - сказал я. - "Весёлые торговки из Хеза". У вас есть готовый сюжет для комедии.

– Издевайтесь себе. - Он посмотрел на меня мрачными глазами, и его бледные щеки покрылись кирпично-красным румянцем.

– И не думал издеваться, - сказал я. - Я читал ваши произведения. Трагическая любовь, злой правитель, интриги, предательство, обман, отравления, убийства, страдающие в подземельях призраки убиенных ... Кому это нужно, Хайнц?

Мы сидели за столом, расположенным перед гостиницей «Под остатками петли». Она носила такое странное имя, потому что давным-давно неподалёку от гостиницы стояла городская виселица. Владелец показывал гостям гнилой пень, который от той виселицы остался, но я полагал, что это просто трюк, придуманный для привлечения клиентов.

– Кувшин пива и две кружки, – заказал я трактирной девке.

Риттер попытался ухватить её за задницу, когда она отходила, но она ловко вывернулась и улыбнулась ему обломками зубов.

– Как думаете, когда-нибудь будет разрешено писать и представлять то, что мы хотим? - Спросил он. - А простым зрителям или читателям самим судить об искусстве?

– Конечно, нет. - Я рассмеялся. – Что вам взбрело в голову, мастер Риттер? Разве позволительно ребёнку, который не знает в какую сторону идти и не представляет подстерегающих опасностей, заходить в одиночку в неизведанный лес? Слова имеют огромную власть, и наша обязанность контролировать эти слова. В противном случае, они могут принести много зла.

– Возможно, вы правы, - сказал он, но я видел, что он не был убеждён. - А может быть, может быть... – он нервно постукивал пальцами по столу, - написать пьесу о Святом Официуме? О трудах повседневной жизни инквизиторов и о том, как борются они со злом, которое окружает нас со всех сторон? Например... - Очевидно, он был в восторге от собственной идеи, но я прервал его.

– Оставьте в покое Святой Официум, - сказал я твёрдо. - Мы не хотим, чтобы вы написали о нас плохого, мы также не хотим, чтобы вы написали о нас хорошего. Мы не хотим, чтобы вы когда-нибудь писали о нас. Инквизиторы слишком скромны, чтобы служить в качестве объекта искусства. Ибо гонящие нас впали бы во грех, а восхваляющие – смутили бы.

– Ну, да, – он покраснел. - Так вы говорите, "Весёлые кумушки из Хеза"?

Хотя я сказал "торговки", но, пожалуй, слово " кумушки " было ещё лучше.

– Пусть они спорят о выручке, мужчинах, стучат по головам сковородками, таскают друг друга за волосы, падают на подложенных капустных листьях, интригуют друг против друга... Это подходит людям, поверьте мне. Они всегда любят искать кого-то глупее себя.

– Но будет ли это всё ещё настоящим искусством, мастер Маддердин? - Он посмотрел на меня с приятием. - Я хотел бы написать о жизни и смерти, о великой любви и трагическом выборе, лютой человеческой ненависти и недосягаемой чести, о том, где проходит граница между честностью и подлостью, ложью и правдой... – он глубоко вздохнул и опустил голову. – А не о дерущихся сковородками кумушках.

– Нужно писать о том, чего хотят ваши зрители, – ответил я.

– Бa-a-a, - протянул он задумчиво. - Но чего они хотят? Хотел бы я знать...

– Мы ваша аудитория, - сказал я с улыбкой. - Итак, сначала попробуйте удовлетворить нас, а потом само пойдёт... Прежде всего, не задавайте много вопросов, особенно тех, на которые трудно найти ответы. Мир и так слишком сложен, чтобы ещё и вы смущали людей мудрствованием. Подарите им миг беззаботного веселья и позвольте смеяться над персонажами ваших произведений, чувствовать, что они лучше их...

Девушка поставила перед нами две кружки с неровными краями и кувшин с отбитой ручкой. Риттер снова попытался её шлёпнуть, но на этот раз со столь малым энтузиазмом, что она даже не подумала отскочить. Она улыбнулась щербатой улыбкой и отошла, покачивая бёдрами. Я глотнул пива и поморщился.

– Грязные кружки, старый кувшин, разбавленное пиво, беззубая подавальщица - просто напишите об этом. Смело, с открытым забралом, обличайте язвы нашего времени.

– Очень смешно, - буркнул он, ныряя усами в пиво. Я видел, что он не уверен, говорю я серьёзно или потешаюсь над ним.

– А если я напишу пьесу о еретиках? - Он придвинулся поближе ко мне и понизил голос. – О том, как они выдумывают свои ужасные мерзости, а затем, исполненные раскаяния, горят в спасительном огне очищения? Спасительный огонь очищения, - повторил он немного тише, видимо, чтобы запомнить формулировку.

– Напишу об убийственных интригах и подлых кознях. – Очевидно, он загорелся идеей. – Расскажу о любви невинной девицы к парню, который окажется тайным еретиком. Он пытается осквернить её душу и тело, но она выдаёт его правосудию, поскольку любовь склоняется пред христианским долгом...

– А потом она влюбляется в прекрасного мудрого инквизитора, – добавил я серьёзным тоном.

– Нет, не знаю... - Он думал, потирая щеку, и лишь через некоторое время понял, что на этот раз над ним действительно издеваются. - Не кажется ли вам, что это хорошая тема? – Спросил он весьма обиженным тоном.

Рядом с нами какой-то пьяница хлюпнулся в грязную лужу, обрызгав проходящего вблизи молодого дворянина и его слугу. Дворянин выругался и начал бить несчастного кнутом, а слуга стоял у него за спиной и повторял испуганным голосом:

– Ваша милость, не горячитесь, а то что я потом скажу отцу вашей милости... Очень прошу, перестаньте, ваша милость...

– Вот ваша тема. – Указал я на них. – Публика умрёт со смеху.

Мы мгновение понаблюдали, как молодой человек охаживает пьянчугу, который комично стонал и закрывал голову руками, чтобы оградить лицо от ударов. Он попытался встать, но ноги его разъехались в грязи, и он вновь рухнул на спину.

– Он ему в деды годится, - вздохнул Риттер. - Разве ж можно так бить старика?

– Он обляпал ему плащ. Вы не заметили? - Спросил я, ибо видел, как на улицах Хеза убивали и за меньшие преступления.

Поэт пожал плечами и отвернулся.

– Я не могу на это смотреть, - буркнул он. - Насилие вызывает во мне отвращение, но не знаю, понимаете ли вы как инквизитор подобную чувствительность души.

Пьяный был уже не в состоянии защищаться и, получив кнутом в ухо, завизжал особенно пронзительно, из под седых волос побежала струйка крови. Несколько наблюдающих эту сцену подростков разразились громким хохотом.

– Мог бы уже и остановиться, - нетерпеливо бросил Риттер, похоже, имея в виду дворянина.

– Конечно, я всё понимаю, - сказал я. - Я человек мягкий и всей душой скорблю, когда мои обязанности принуждают меня иногда к жестоким поступкам. Но, видите ли, иногда милосердия или молитвы не достаточно. Кто дал нам лучший пример в этом отношении, как не Иисус?

Риттер громко отхлебнул из кружки. Со стороны забора уже не слышно было стонов, а только приглушённое сопение дворянина, свист хлыста и причитания слуги, который пытался оттащить своего хозяина.

– Забьёт его, - Риттер вздохнул и снова поднёс кружку к губам.

– Кого это волнует? – спросил я. - Тела десятков подобных ему вывозят ночами из города и хоронят в Ямах.

Поэт осушил кружку до дна, вздыхая перед каждым глотком.

– У вас есть время? - Спросил он. - Возможно, вы захотите взглянуть на представление, что мы готовим? Это рыцарский роман, - добавил он. – И, хотите верьте, хотите нет, но он проходит без вмешательства епископской канцелярии.

–Ну что ж! Я думаю, что в таком случае не помешает некоторый надзор с моей стороны – пошутил я. - Но я буду счастлив посмотреть на вашу работу, Хайнц. – Я допил пиво и со стуком поставил кружку на стол. - Блевать хочется от этой мочи.

Мы вышли на улицу, где молодой дворянин уже с явным усилием бил неподвижное, бурое и грязное тело, лежащее в луже. Старый пьяница уже даже не шевелился, а вокруг собралась толпа зевак.

– Оставьте его, - сказал я, подойдя. – Он уже своё получил.

Дворянин остановился и замер с занесённым кнутом. У него были румяные щёки и пухловатое лицо, сейчас искажённое в гневной гримасе. Светлые редкие кудри прилипли к потному лбу.

– Тебе что до того? – буркнул он. – Иди своей дорогой, если себе того же не хочешь…

– Следите за словами, когда обращаетесь к служителю Святого Официума, человече, – возгласил сценическим шёпотом Риттер, и молодой дворянин замер с испуганным лицом. Толпа начала быстро расходиться.

– Может вы и правы, - произнёс дворянин примирительно после минуты раздумья. - Но посмотрите, как он заляпал мой плащ, - добавил он осуждающим тоном.

Кнут снова свистнул в воздухе, как бы показывая, что на самом деле его не волнует, с кем он имеет дело, а затем он повернулся к слуге.

– Возвращаемся домой, - сказал он. - Я не могу показаться госпоже Жизель в таком виде.

Он отошёл, напряжённый как струна, похлопывая кнутом по голенищу сапога. Не удостоив нас даже взгляда.

–По крайней мере, мы сделали доброе дело, спасли человеческую жизнь, - заявил Риттер, когда мы свернули на дорогу, ведущую к месту, где репетировала его труппа.

– Спасли? - проворчал я. – Пусть так, можете думать что мы его спасли... но дело было не в жизни того пьяницы, мастер Риттер. Я просто не люблю бессмысленной жестокости. Насилие должно быть как острый меч, направленный прямо в нужную точку. Только тогда оно может быть оправдано. Наш Господь покарал тех, кто прибил Его к кресту, и тех, кто издевался над Его муками, но я не думаю, что Его прогневили бы тем, что замарали Его плащ.

– Не каждый находит в себе смирение и терпение Иисуса, - ответил поэт.

– Святая правда, – признал я.

* * *

Сцена, на которой проводил репетиции театр Риттера, представляла собой огромный деревянный сарай, обнесённый кривым забором из трухлявых досок. На входе стоял на страже один из актёров, так как театральные труппы обычно старательно защищали свои секреты (или, по крайней мере, делали вид, что это так). На актёра был надет рыжий парик и приклеена фальшивая борода с раздвоенными концами. В руках он сжимал здоровенный обоюдоострый топор. Увидев нас, он помахал им в воздухе, и по лёгкости, с которой он это сделал, я понял, что топор, должно быть, деревянный, но, чтобы обмануть зрителей, лезвия окрашены серебристой краской.

– Хайнц! - Воскликнул он. - Входи, парни уже заждались!

– Андреас Куфельберг, - Представил его Риттер с улыбкой. - В земном мире блудный сын почтенной купеческой семьи, а во вселенной великого искусства - Танкред Рыжий, кровожадный вождь варваров.

– Аррррр! - Взрычал актёр, возведя глаза к небу и потрясая топором.

–Сей заколдованный топор - подарок ведьмы.

Обетованье получил я от старухи:

Так хитро чарами покрыто остриё,

Что битвы пережить мне даст любой смятенье –

продекламировал он хриплым голосом.

Я зааплодировал, и он просиял и поклонился.

– Мастер Мордимер Маддердин из Святого Официума, - пояснил ему Риттер и с полуироничной-полуозорной усмешкой ожидал реакции товарища.

Куфельберг, однако, нимало не был обеспокоен его словами.

–Остерегайся, ведьма, порожденье тьмы,

Сияния креста, что слепит очи,

Остерегайся пламенных молитв,

И свет костра, что смерть твою осветит –

продекламировал он снова.

Я вздрогнул.

– Насколько я знаю, запрещено ставить подобные драмы, - сообщил я. - И, судя по этим строкам, полагаю, что пьеса должна получить разрешение цензуры.

Куфельберг громко захохотал. Я заметил, что у него крепкие, здоровые и белые зубы - редкость в наше время.

– Я просто актёр, как говорится, комедиант, - сказал он с наигранной скромностью. - И мне сложно судить о высоком искусстве. В целом, о любом искусстве. Но то, что сочинил Хайнц, мне нравится. Аааааррррр, – взревел он снова, обнажая зубы. - Я Танкред Рыжий, убийца дев и ужас епископов!

– Наоборот, – буркнул Риттер холодным тоном.

– Ну да, - признал актёр через минуту. - Это из последней сцены, - пояснил он, - но и раньше есть немало хороших сцен. Я надеюсь, что вы не вырежете слишком много, потому что это было бы прискорбно.

– Я присутствую здесь как частное лицо, – заверил я, хотя и знал, что они не поверят.

Признаюсь, что мой интерес к литературе родился в результате случая. Конечно, в Академии Инквизиториума мы изучали некоторые из современных и древних произведений, и наши преподаватели объясняли, как в невинных, казалось бы, текстах, можно отыскать богохульные ереси. Вы удивились бы, любезные мои, зная, как много может прочитать между строк опытный инквизитор. Тем не менее, знание современной литературы, всех этих драм, комедий, стихов, эпиграмм и гротесков, я получил благодаря мастеру-печатнику Мактоберту. Однажды у меня была возможность очистить его от несправедливых обвинений завистников (да, да, нашлись люди, которые считали, что святое пламя инквизиции можно использовать в подлых целях), и печатник в благодарность подарил мне образцы своих работ. Сложенные в большую кучу в моей квартире, они скрасили немало моих свободных часов.

Я, конечно, далёк от того, чтобы считаться экспертом в новейших театральных веяниях, и с полным смирением признаю, что имею весьма смутное представление о том, какие звезды сияют ярче всех на небосводе высокого искусства. Несмотря на свой размер, Хез не был в числе городов, наиболее посещаемых артистами. Имперская столица легко обходила нас, возможно, потому, что Святейший Папа и его службы закрывали глаза на выходки поэтов, драматургов и художников. А в Хезе, под твёрдой рукой Его Преосвященства, всегда недоставало творческой свободы. Кроме того, епископ Герсард полагал, что шутов, жонглёров и канатоходцев вполне достаточно, чтобы развлечь его подданных, а организация необходимого количества религиозных постановок скрасит мирянам их повседневную жизнь.

– А Илона? – спросил Риттер, понизив голос. - Уже приехала?

Куфельберг кивнул.

– Да, да. Приехала, – ответил он.

Потом опять возвёл глаза к небу и, закрыв глаза, продекламировал с чувством:

–Подобно тело северным снегам,

Свечением зари она сияет,

Как бриллианты блеск её очей -

Так всякий милую мою узнает.

– Такая кожа, как на мой вкус, казалась бы излишне синеватой, - пошутил я, но Куфельберг посмотрел на меня с упрёком.

– Скоро сами увидите, - заявил он. - Я ручаюсь, что сердце ваше забьётся побыстрее. У всех начинает колотиться...

Мы оставили рыжебородого актёра возле забора и вошли в сарай. На сколоченной из свежих досок сцене уже стояло несколько комедиантов, другие сидели на скамейках, ожидая своей очереди. Пока большинство из них не были наряжены, что не удивительно, поскольку костюмы были не дёшевы и, как правило, не использовались на репетициях, а только во время выступлений.

Женщину, о которой говорили Риттер и Куфельберг, я увидел сразу. Трудно было бы не обратить на неё внимание, в толпе актёров она сияла, подобно солнцу. Высокая, с длинными волнистыми волосами цвета спелой пшеницы и алебастровой кожей. Она была одета в голубое платье, которое открывало стройную шею и плотно облегало высокую грудь.

– Вы дали роль женщине? - Ошарашено прошипел я на ухо Риттеру. - Люди епископа с вас шкуру сдерут!

Да, до нас дошли слухи о театральных новинках из столицы, где женские роли стали поручать женщинам, но епископ не скрывал, что считает это оскорблением приличий, и женские роли должны были исполнять одетые в платья юноши с высоким голосом. Всё для того, чтобы не оскорбить общественную мораль и не сеять зло среди наших овечек.

– В противном случае мы не имели бы средств, - прошептал в ответ Риттер. - Взгляните, это её отец. – Он осторожно указал мне на толстого мужчину в чёрном кафтане. - Уступил капризу дочери... Пусть девушка наслаждается театром, пока может, потом эту роль всё равно получит молодой Вернер.

– Я надеюсь, вы сказали ей об этом?

Риттер посмотрел на меня искоса и ничего не ответил.

– О, - сказал я. - Тогда не завидую вам, потому что девушка выглядит так, будто знает, чего хочет...

– О, да. "Слабость, имя твоё - женщина", - процитировал он одну из своих пьес. - Отца обвела вокруг пальца. Жаль только, что старик ходит за ней по пятам, так что никто из нас даже не смеет мечтать, чтобы провести с ней хоть миг наедине.

–А она? Не отказалась бы от этого? – спросил я, поскольку знал по опыту, что женское коварство способно справиться с любым стражем.

–Да черт её... простите, знает, - проворчал он. - Ей двадцать лет, и, похоже, отец хочет выдать её за дворянина хорошего рода. Богаты-ы-й, – протянул он, дополнительно понизив голос. - Рано или поздно, купит себе зятя.

Илона воздела руки к небу и, глядя куда-то вдаль, взмолилась Богу в тоске по любимому. У неё был довольно низкий, но приятный голос, и, если только моё неискушённое ухо могло должным образом судить, прекрасная дикция. Остальные актёры стояли и смотрели на неё, как на картину, а молодой человек, стоящий рядом, даже прикусил высунутый кончик языка. Я усмехнулся.

– Кровь не водица, – заметил я. - Взгляните на этого парня. – Я незаметно указал на молодого человека.

– Иоганн Швиммер, - Риттер усмехнулся. - Сейчас на сцене представляют пару любовников, и я уверен, что он продал бы душу дьяволу... ой, извините... - он глянул на меня с тревогой, но я не отреагировал на его оговорку, - чтобы только искусство превратилось в реальность.

– У него есть шансы?

– Где там! - Риттер махнул рукой. – Совершенно нищий. Даже живёт у знакомых. Старый Ульрих скорее его убьёт, а её упрячет в монастырь.

– Ульрих? А как полностью? – Поинтересовался я.

– Ульрих Лёбе, - сказал Риттер. – У него три магазина и склад в порту. Богатый старик... Получить бы Илонку, чтоб грела постель, и деньги старика, чтоб грели кошелёк... О, мечты! - Он театрально вознёс взор к потолку.

– Я гляжу, сентиментальный у вас характер, – поддел я его.

– Сантименты сантиментами, а есть-пить что-то надо, – ответил он, пожимая плечами. – И, в конце концов, разве не говорится в Писании:

Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю?

Полагаю, с ней я мог бы размножаться сколько влезет, день и ночь. С наполнением тоже проблем бы не было. Только уж не земли, ясное дело…

Я рассмеялся.

– Что-то мне кажется, не только Иоганну Илонка запала в душу, - заметил я.

– Да всем нам... - развёл он руками. - А вы что? Так в себе уверены? Инквизиторы вылеплены из другой глины, чем остальные мужчины? – Спросил он почти обеспокоенно.

– Глина, может, и та же, да обжиг другой, а гончаром изволил быть сам Господь, - сказал я полусерьёзно, полушутя. - В любом случае, вспомните слова Писания:

сеющий в плоть свою - от плоти пожнёт тление, а сеющий в дух - от духа пожнёт жизнь вечную.

– Ха! - Кратко подытожил он мои слова.

Далее мы молча слушали монолог Илоны, клявшейся погубить вождя варваров, от чьей руки погиб её жених. На её светлой коже проступил румянец, кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки пальцев, а на виске пульсировала тонкая синяя жилка. Лицо девушки чудесно передавало чувства: ненависти, когда она говорила о Танкреде, любви, когда она вспоминала о возлюбленном, и неизмеримого горя, когда оплакивала его смерть. На самом деле, я был в состоянии понять, почему она вскружила головы всей труппе. Божественно красивая, сказочно богатая (по крайней мере, для вечно безденежных актёров), и, кроме того, невероятно талантливая. Она имела всё, чего они никогда иметь не будут. Интересно, во многих ли сердцах восхищение успело смениться завистью?

После завершения зрители ещё мгновение стояли в молчании, как будто музыка её голоса ещё звучала в ушах и сердцах. А потом они начали аплодировать. И то не были, уж поверьте, вежливые аплодисменты. Риттер хлопал, как безумный, и даже я присоединился, не только для того, чтобы не выделяться среди собравшихся, а потому, что игра девушки мне действительно понравилась.

– Великолепно, великолепно, - бормотал Риттер, переводя на меня воспламенённый взор. - Признайтесь, разве она не великолепна?

Илона улыбалась и кланялась, и, что забавно, я заметил, что она была немного смущена этими доказательствами своего успеха. Значит, слава не успела ещё испортить её... Я посмотрел в сторону отца актрисы и заметил, что старый Лёбе не хлопал, глядя на сцену с выражением досады на лице. Он, вероятно, предпочёл бы, чтобы неудачное выступление положило конец мечтам дочери о великих спектаклях. Признание, которое выказали ей актёры, вероятно, разрушало его планы, и он знал, что в ближайшее время мечты Илоны вынуждены будут столкнуться с реальностью. А реальностью должен был стать богатый дворянин хорошего рода. Полбеды, если добрый, молодой и красивый, но я не ожидал, что Ульрих Лёбе особенно озаботится достоинствами характера, возраста и внешности будущего зятя. Учтены будут лишь связи, знатное имя, и тот факт, что дети от этого брака в дополнение к собственности дедушки получат имение и дворянский герб отца. Немало я видел девушек, которые были проданы значительно дешевле, так что, возможно, Илона ещё могла бы даже считать себя счастливой? Ясно, однако, что счастлива она была прямо здесь и сейчас. Купаясь в овациях, с румянцем на щеках, кланяясь людям, которые видели много спектаклей, да и сами играли во многих, она была как искра красоты, озарившая их серые жизни. Я думаю, только я во всём зале не поддался безоглядно очарованию девушки. Потому что инквизиторы действительно вылеплены из другой глины.

– Представьте меня, пожалуйста, - попросил я негромко.

Риттер слегка улыбнулся и насмешливо кивнул. Мы подошли к сцене и взобрались на неё по крутым необструганным ступеням. Писатель приблизился к Илоне, и она тепло обняла его и поцеловала в щеку. Краем глаза я заметил, что Ульрих Лёбе нахмурился ещё сильнее.

– Солнце моё, это было великолепно... – с апломбом заявил Риттер и сделал глубокий, театральный поклон.

Я заметил, что Иоганн Швиммер отошёл в сторону и смотрел на нас таким взглядом, что старый Лёбе должен бы был поставить ему пива, ибо они оба стали похожи, как близнецы.

– Хайнц, вы как обычно добры ко мне, - сказала она с улыбкой и погладила его по плечу. - Но я всё ещё только учусь у лучших. И, кроме того, невозможно читать эти строки, не отдаваясь им всем сердцем...

Мне всегда казалось, что фраза «покраснел от гордости» - просто метафора, но, как бы то ни было... Риттер покраснел от гордости. Как мало нужно писателю для счастья, подумалось мне.

– Представите мне вашего друга? – Её взгляд переместился на меня, и только тогда я понял, что её миндалевидные глаза настолько синие, как горное озеро в ярких лучах полуденного солнца. Я встряхнулся. Конечно, только мысленно.

– Мордимер Маддердин. – Я слегка поклонился. - Инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона.

– Вы здесь... по службе? - Спросила она, и улыбка угасла на её губах и в её глазах.

– Меч Господень, нет! - Быстро сказал я. - Но этот вопрос я слышу очень часто, и иногда он предшествует словам: "надеюсь, что нет".

К сожалению, улыбка не вернулась на её уста.

– Было приятно познакомиться с вами, мастер Маддердин. - Она слегка склонила голову. - Простите, господа, но я должна вернуться к отцу.

Мы провожали её глазами, пока она уходила. Её талия была настолько узка, что, казалось, её можно обхватить ладонями.

– Если вы надеялись с ней побеседовать, не стоило совать ей под нос свою профессию, - проворчал Риттер.

Я повернулся в его сторону.

– Я не стыжусь того, что делаю, - резко ответил я. - И не думаю, что спасение людей пред лицом зла является чем-то недостойным. Я служу закону и справедливости, как я понимаю их своим скудным разумом.

– Я не знаю, что вы понимаете, - сказал он, наклоняясь ко мне и понизив голос, как будто сообщая тайну, - но светильник любви трудно зажечь от брёвен костра...

Он пожал плечами, в уверенности, что позволил себе лишнего. К моему прискорбию, профессия инквизитора обычно ассоциируется с кострами, но благословенная смерть грешника в пламени была лишь кульминацией нашей кропотливой работы. Кроме того, в наши дни костры не пылали уже столь часто, как в былые дни, когда от жара инквизиторских сердец запустевали целые города. Но период ошибок и искажений остался в прошлом, и теперь каждый случай мы старались разобрать с приятным Господнему сердцу тщанием...

Конечно, были среди нас и те, кому повсюду чудились деяния сатаны. Но это было ещё полбеды. Беда начиналась тогда, когда, зная, что имеют дело лишь с уголовным преступлением, они пытались выставить его в виде ереси или колдовства.

Такие люди только позорили доброе имя Святого Официума. Конечно же, привлекала их в первую очередь демонстрация своего могущества и снискание суетной власти над ближним. Мне и самому доводилось несколько раз в моей жизни подминать под себя закон, но делалось это ради идеи, что важнее любых правил, придуманных людьми. Господь в неизмеримой мудрости Своей рассудит нас прежде всего по тому, как мы служили во славу Его, а не как усердно изучали своды законов. В любом случае, все мы были виновными грешниками, и разниться будет лишь время и степень наказания. Так сказал когда-то мой ангел, и у меня не было оснований не верить его словам.

– Здравствуй, Риттер. - Молодой человек, влюблённый в Илону, больше не кусал высунутый кончик языка, но всё ещё выглядел довольно глуповато. - Кого это ты привёл?

– Мордимер Маддердин, инквизитор, – буркнул я, злясь, что он прервал мои размышления. - Я здесь не на службе, если таков будет ваш следующий вопрос.

– Инквизитор? – Удивился он. – А вы здесь… Ах да, вы же уже сказали, что нет… – Он опустил голову, чтобы скрыть смущение.

Я впервые оглядел его внимательно, ибо прежде моё внимание было сосредоточено на прекрасной актрисе. Иоганн Швиммер был очень высоким парнем, почти на голову выше меня, но ходил и стоял сутуля широкие плечи. У него были светлые волосы, аккуратно подрезанные чуть выше бровей, вздёрнутый нос и слишком широкий рот, который придавал ему вид деревенского дурачка. Я также заметил, что у него короткие, обкусанные ногти и свежие ранки на кончиках пальцев. Ха, лучшего жениха Илоне и не найти, подумал я с удивившим меня удовлетворением.

– Посмотри, что там с реквизитом, - приказал Риттер. – Похоже, у Фабиана меч треснул. Иди, займись.

– Сейчас всё сделаю, - сказал Иоганн без энтузиазма, и исчез за занавесом, отделяющим кулисы от сцены.

– Он что, не актёр? – поинтересовался я.

– Господи, конечно же, нет. - Риттер почти испугался. - Наш молодой Фабиан снова загулял с какими-то шлюхами, а Илона говорит, что не может играть в паре с пустым местом...

– Так Швиммер сам вызвался? Он из тех людей, которые любят бередить свои раны, а? - Я улыбнулся.

– Это уж точно. Познакомить вас со стариком?

Я краем глаза взглянул в сторону Ульриха Лёбе, который тщательно укутывал дочь плащом. Это говорило в его пользу, ибо я люблю людей, которые умеют заботиться о долгосрочных инвестициях.

– Забудьте, – ответил я.

– Эх, Лёбе, всё выбирает и выбирает, а девка-то с годами не молодеет...

– Выбирает? – переспросил я.

– Именно. Илоне уже предлагали весьма выгодные партии. Господин де Валетрис. - Риттер загнул указательный палец правой руки. - Секретарь принца Леона и довольно знатный дворянин. Хуберт Готшальк, третий сын барона Готшалька, Джованни Помпелло, бастард кардинала Сантини... И это я называю только наиболее значительных.

– И старый не отдал? - Пробормотал я. - Кого ж он ждёт? Принца из сказки?

– В конце концов, девка даст первому встречному да обручится с ним – вот и всё, что он получит от своей разборчивости. - Пожал плечами Риттер. - Не хочу ей такого, – тут же оговорился он, и я не почувствовал в его голосе фальши. - Да вы и сами знаете, как это бывает... Но ладно, садитесь и смотрите. Прогоним ещё несколько сцен, и тогда можно будет пуститься по стопам Фабиана. - Он подмигнул мне левым глазом и причесал бородку жестом, который, по его мнению, должен был изображать сладострастие. – Куфельберг угощает, поскольку у немногих из нас водятся лишние деньги, а ему с этим повезло.

Я вздохнул и сел, как он просил, поскольку у меня не было никаких планов на день, а напиться в компании Риттера и развлечься со шлюхами казалось не худшим способом провести вечер. Правда, в моём любимом заведении у Тамилы я успел накопить неприлично высокий долг, но надеялся, что она не откажется добавить к нему ещё некоторую сумму. Тем более что, в конце концов, я всегда плачу свои долги. Об этом прекрасно знала Лонна - предшественница Тамилы – правда, из-за одного досадного инцидента она давно уже не могла ни с кем поделиться этими знаниями.

* * *

Я, безусловно, мог поселиться и в более удобной квартире. В конце концов, присутствие инквизитора для каждого трактирщика обеспечивало некоторую защиту. Появлялось немного больше шансов, что посетители не перережут друг друга или не разнесут дом. При условии, конечно, что они будут достаточно трезвы, чтобы чего-либо и кого-либо бояться. Но я как-то привык к гостинице "Под быком и жеребцом" и её владельцу - Корфису, с которым мы оба когда-то участвовали в битве под Шенгеном. Правда, бег по лесам и болотам трудно назвать битвой, ибо единственное, что я помню из этой суматохи - выходящую из тумана имперскую тяжёлую кавалерию. А потом я только и делал, что бежал. И хотя всё это случилось уже давненько, но мы, кто пережил ту резню, старались держаться вместе. Не раз и не два владельцы других гостиниц предлагали мне комнату, но я попросту не способен съехать от Корфиса. Хоть он и подаёт разбавленное вино (правда, для вашего покорного слуги пропорции воды и питья были немного более удобоваримыми) и напоминает о просроченных счетах, но мы как-то нашли общий язык.

Во второй половине дня я лежал на кровати и читал последний памфлет из числа полученных от мастера Мактоберта, в котором высмеивалась одна не обременённая строгими нравами богатая и высокородная дама, пойманная с любовником. Видимо, брошюра была издана за счёт мужа той женщины, и я подумал, что люди находят странные способы, чтобы всем вокруг рассказать о своём позоре. Чтение было прервано скрипом ступеней, ведущих в мою комнату, и вскоре после этого, как и ожидалось, я услышал быстрый и громкий стук.

– Войдите - сказал я и положил книгу на пол. С удовлетворением, поскольку при этом мне удалось убить гуляющего в щели между досками исключительно здорового таракана.

Дверь заскрипела (я подумал, что нужно будет сказать Корфису, чтобы смазал петли) и в комнату вошёл мужчина, лицо которого показалось мне знакомым. Я не имею, к сожалению, удивительной памяти моего приятеля Курноса, а может, вдобавок, и вчерашние обильные возлияния лишили меня соответствующей скорости взгляда и способности связывать факты.

Вошедший был пожилым тучным мужчиной, одетым в чёрный вышитый золотом кафтан, а на толстых пальцах я увидел весьма заманчиво сверкающие перстни. Лицо окаймляла подстриженная в квадрат борода, и минуту спустя я понял, что именно эта борода меня и обманула. Потому что когда я видел его почти месяцем ранее, его щеки были гладко выбриты. Стоял передо мной не кто иной, как отец прекрасной Илоны - Ульрих Лёбе. Чего мог искать богатый купец в квартире скромного инквизитора? Ха, да того, чего ему подобные всегда искали! Решения проблем, в которые чаще всего ввергала их собственная глупость. Я задавался вопросом, был ли я прав и в этот раз.

– Добро пожаловать, мастер Лёбе - сказал я вежливо, но не вставая с кровати. - Сядьте на скамейку.

Он фыркнул, видимо, не будучи привычным к таким приветствиям, и подозрительно присмотрелся к скамейке, одну ногу которой заменяла стопка книг, напечатанных мастером Мактобертом. В конце концов, осторожно сел.

– Что вас привело? - заговорил я в тоне приятельского разговора. - Чем я могу вам услужить?

Он оперся кулаками на колени и наклонился в мою сторону. Я увидел, что у него потное, покрасневшее лицо, и, похоже, в том была вина не только господствующей в Хезе жары, но также и горячки.

– Вы знакомы с моей дочерью, не так ли?

– Потрясающая молодая дама - отметил я. - И позвольте мне также сказать, одарена необыкновенным талантом.

– Дьявольский талант! - почти заревел он и грохнул кулаками об колени. Оскалил зубы, словно хотел меня укусить. Я вытер щеку, потому что капельки его слюны долетели до моего лица. - Несчастье одно!

– Что же случилось? - я поудобнее устроился на подушке, ибо рассказ обещал быть интересным, поскольку касался прекрасной Илоны.

– Они её похитили, - выпалил он, красный, словно через минуту его хватит удар. - Это дурак Швиммер и его компания. Можете себе представить? Они её похитили!

– О, - сказал я, даже не очень удивившись, потому что Швиммер выглядел обезумевшим от любви, а такие люди часто решаются на весьма неосторожные шаги. - Я надеюсь, что вы уведомили людей бургомистра?

– Мастер Маддердин, вы думаете, что я идиот? – Прошипел он. - Конечно, я уведомил бургомистра, и цеховую милицию, и... – он сделал паузу, как будто не зная, какие использовать слова - ... других людей. Тех, кто знает, что делается в городе...

Я полагал, что в последней части фразы имелись в виду тонги - чрезвычайно опасное, но хорошо организованное преступное сообщество. Он должен был быть действительно в отчаянии, ибо приобретение долгов перед тонгами не относилось к числу безопасных занятий, каким бы богатым или важным этот человек ни был.

– И что?

– Что, что ... – Повторил он за мной сердитым голосом. – И ничего! Как в воду канула.

– Чего вы ожидаете от меня? – Спросил я. – Прежде всего, вы должны знать, что этот случай не попадает в ведение Инквизиториума.

– Мастер Маддердин. - Он сунул руку за пояс, вытащил набитый мешочек и со стуком бросил его на стол.

Я размышлял, распирало ли этот мешочек от достойных сожаления медяков, милого глазу серебра, или от прекрасного, тяжёлого золота. Я знал, что скоро сам в этом удостоверюсь.

– Давайте говорить откровенно – продолжал он. - Я знаю, что вы друг друзей, и иногда помогаете людям решить их проблемы. Я отплачу сторицей, если вы вернёте мою дочь. – И верите ли, любезные мои, что его глаза заблестели? – Здоровую и нетронутую.

–Нетронутую? - Пробормотал я. - Это не от меня зависит. - Он посмотрел на меня, как будто хотел ударить, и я пришёл к выводу, что пункт о добродетели дочери для него основной. - Но давайте будем честными, как вы и сказали. Если вы уже привлекли для поиска людей в городе, я не многим им помогу.

– Люди в городе? – Переспросил он почти испуганно. - Вы говорите о тонгах? – Он понизил голос, как будто боялся, что нас кто-то подслушает. - Нет, нет, это не то, что я имел в виду. Это палка о двух концах, мастер Маддердин. Кому знать об этом лучше, чем торговцам...

Что ж, мысленно похвалил я его, он, по крайней мере, сохранил немного здравого смысла.

– Я рассудил, что как человек, который знает эту, – он скрежетнул зубами, - актёрскую голь, вы натолкнётесь на какие-то следы.

– А Риттер к этому причастен? - Спросил я. Мне нравился Хайнц Риттер, и я не был бы доволен, приводя его на эшафот. В конечном итоге, если бы девушке не случилось терпеть несправедливости, наверное, она не пыталась бы вырваться из неволи.

– Я думаю, что нет. - Он покачал головой, но с таким выражением лица, как будто ему трудно смириться с мыслью, что один из актёров может не принимать участия в трагедии, которая с ним произошла. - Это дурак Швиммер.

– Один?

– Какие-то с ним были. – Он пожал плечами так сильно, что подскочили жирные щёки. – Видите ли, мастер Маддердин, я должен был уехать по делам, и я приказал двум доверенным слугам присматривать за Илоной день и ночь. Аааа, - взмахнул он ладонью, и солнце, которое пробивалось через ставни, засияло в разноцветных камнях его перстней. - Швиммер и его негодяи избили всех, а моё солнышко, мое будущее, захватили. Бог только один знает, какие страшные вещи они с ней сделали!

Договаривая эти слова, он действительно уже рыдал, и крупные как горох слёзы стекали по его красным щекам. Он скривил лицо, и напоминал теперь большого обиженного ребёнка, одарённого злой судьбой буйной бородищей. Между тем, что ж, Илоне и так повезло, что захватил её влюблённый юноша, а не какой-то старик, богатый дворянин, который вероятнее всего развлёкся бы с ней, пока бы ему не наскучила, а потом утопил в ближайшем колодце. Задуматься, однако, я должен был над тем, что, так или иначе, было совершено похищение. Очевидно, помня придурковатое лицо Швиммера, трудно было поверить, чтобы Илоне мечталось будущее с кем-то подобным. Однако я удостоверился уже не раз и не два, что сердца женщин бьются в неизвестном нам, мужчинам, ритме и трудно предусмотреть, кто может снискать любовь прекрасной девушки.

– Они кого-то убили? – Спросил я.

– Нет, только побили. Но крепко. – Проворчал он. - Я вымолил аудиенцию у бургомистра, но он лишь посмеялся.

Очевидная вещь. Если бы бургомистр должен был заниматься каждым похищением в Хезе, то немного имел бы времени для другой работы. У него и так было достаточно проблем с тонгами, а также со студенческими братствами, которые ночами устраивали такие бесчинства, что часть улиц нашего почтенного города напоминала места, охваченные гражданской войной.

– Вы узнали что-то от своих людей? Позволите мне их допросить? - спросил я.

– Нет, нет, нет! – Замахал он широкими рукавами кафтана. – Бога ради, нет! Поверьте, что я расспросил их с необычайной подробностью.

Я сознавал, что Лёбе имел добрые намерения. Но человеку, неискушённому в искусстве ведения следствия, многие вещи могли показаться на первый взгляд малосущественными. Однако решение принадлежало ему, и я прекрасно понимал, что он не хочет, чтобы инквизитор производил допросы людей, связанных с его домом.

– Позвольте в таком случае расспросить вас. - Сказал я. - Как это случилось? Где?

– Вот, на улице. У палаток, в рядах. Напали втроём, схватили мою Илонку. Побили тех, кто пробовал её защищать. Служанку, что царапалась и кричала, стукнули палкой по голове.

– Вы знаете, как выглядели нападавшие? Как были одеты? Они говорили что-нибудь?

– Закрыли лица капюшонами, а время уже под вечер было. Это те двое, а Швиммер даже и не скрывался. У них были палки, спрятанные под плащами, оглушили моих людей. По-видимому, большие были, сильные…

Очевидно. А какими ещё они должны были быть в глазах побитых охранников? Маленькими и слабыми?

– Как были одеты? - Повторил я. - Бедно? Богато? А может, переодеты?

Он пожал плечами, словно мои вопросы его раздражали.

– Обычно, - ответил он. - Да, и, видимо, у обоих были светлые волосы...

– Вы можете мне дать ещё какие-либо сведения? Рекомендации? Кто-то заметил что-то особенное? Прохожие? Лавочники?

Он покачал головой.

– Нет. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал.

– Как обычно - я вздохнул. - Ну что ж, если позволите, я ознакомлюсь с вашим предложением.

Я наклонился, дотянулся до мешочка (а он действительно был весьма тяжёлый) и развязал его. Я сыпанул на стол струёй золота. Ха, золото! Похоже, Лёбе не бедствовал, либо, по крайней мере, был готов на жертвы, если речь шла о дочке.

– Я дам вам ещё два таких же, если вы найдёте её целую и здоровую. И ещё два, - его глаза сузились в щёлки, а в голосе я услышал холодную ненависть, - если, никому не говоря, вы доставите мне Швиммера. Живого.

Охо-хо, подумал я, похоже молодой Иоганн не дождётся ни лёгкой, ни скорой смерти, коли угодит в распростёртые объятия Лёбе.

– Сделаю, что в моих силах. - Заверил я искренне, поскольку он предлагал мне целое состояние, и если я мог ему за него продать такой лишённый ценности товар, как жизнь актёрского помощника, то я не имел ничего против подобной сделки.

* * *

Я высек огонь и поставил свечу на стол. Потом стянул с плеч плащ, со вздохом присмотрелся к какому-то пятну (в течение минуты пробовал его даже отскоблить ногтем) и аккуратно повесил одежду на спинку кровати.

–Приветствую, Хайнц. - Я был скрыт в тени, но он узнал мой голос и дёрнулся, словно хотел убежать.

Я подступил на два шага, преграждая ему дорогу к дверям.

– Нет, нет, нет, - произнёс я. - Мы не будем ни кричать, ни убегать. Мы поговорим как приятели.

– Я ничего не знаю, мастер Маддердин. Мечом Господним клянусь, ничего не знаю. - В его голосе я услышал страх. Правильно, инквизиторов следует бояться. Это позволяет подольше прожить в их обществе.

– О чём вы ничего не знаете, мастер Риттер? - спросил я.

Он со вздохом сел на лавку и налил себе вина из бутыли. Рука его так тряслась, что он разлил половину.

– Вы думаете, что я не знаю, с чем вы пришли? Лёбе вас купил, так?

– Невозможно купить инквизитора, - объяснил я ему мягким тоном.

– Да-да, простите. Надо было, к ста дьяволам, уехать из города. Беда меня подкосила. Но что бы вы ни сделали, ничего я вам не скажу, потому что ничего и не знаю. Ведь вы сами видели, – он посмотрел на меня взглядом побитой собаки, - что я не любил этого дурака Швиммера.

– Ты не боялся бы так, если бы ничего не знал. - Вымолвил я.

– Я боюсь, что вы поступите со мной несправедливо, - ответил он честно.

– Хайнц, Хайнц, Хайнц… - Я подошёл к нему и похлопал его по плечу. - Ты думаешь, что я хотел бы лишить мир твоего таланта? Или я похожу на бессмысленного убийцу? Вы мой друг, мастер Риттер, и в случае чего я бы старался помочь вам выпутаться из беды. Очевидно, - я улыбнулся, - за неблагодарность я почёл бы, если бы вы оттолкнули дружелюбно протянутую руку. А теперь я стремлюсь, чтобы ты мне помог, Хайнц. И тогда, возможно, часть золота из запасов Лёбе попадёт также и в твой кошель.

– И много вы получили? – Встрепенулся он. - О, простите, я не должен был спрашивать...

Я рассмеялся, потому что Риттер был бессовестен в той мере, которая не только меня не злила, но и попросту забавляла. Я только надеялся, что он знает, в каком месте пролегает граница, которую не следует переступать.

– Прежде всего, много обещаний. - Ответил я. - Но и аванс был щедрым. Ну, так что? Поговорим о Иоганне?

– Что я вам могу рассказать? – Пожал он плечами. – Может, выпьете?

Я кивнул головой, и он бросился за другой кружкой. Когда он её наполнял, его рука тряслась ничуть не меньше, чем прежде.

– Если б я что-то знал, то раньше или сейчас, я сам сообщил бы Лёбе, - сказал он, и у меня было чувство, что я слышу искренность в его голосе.

– Девушка могла с ним сговориться?

– Любила его, - сказал он через минуту. - Но вы знаете, так, как любят хромую собаку. Здесь ему кинет пару объедков, там приласкает… Всегда была мила, но она со всеми была мила. Головой Вельзевула клянусь, жаль мне её…

– Уже мечтаю, чтоб вы говорили "меч Господень", - буркнул я и сел на ящик, стоящий возле кровати. - Лёбе говорит, что молокосос был не один. Кто дружил со Швиммером? Кто-то из ваших исчезал в то же время? Может, на несколько дней?

– Нет. - Прежде чем ответить, он минуту подумал. - Ничего такого.

– Вы не помогаете мне.

– Потому что ничего, Богом живым клянусь, я не знаю! – Он почти кричал. - Обо всём этом судачат и тут, и там...

– И о чём судачат? – прервал я его.

– У Швиммера была, была ... - Он щёлкнул пальцами. - Как говорят, когда кто-то очень хочет чего-то и стремится к этому любой ценой?

– Мания? – подсказал я.

– О, вы поняли! – Обрадовался он. - Именно мания, вы правильно сказали. Я давно уже заметил, что вы имеете богатый словарный запас и ловко им пользуетесь. Вы никогда не думали попробовать…

– Хайнц – Снова прервал я его. – Какая мания?

– Ах да, простите. Так вот, он хотел её лишить добродетели. Вы представляете себе?

Я охотно себе это представил, хотя обычно подобные удовольствия любили люди в пожилом возрасте. Это для них привозят с юга молоденьких, смугловатых дев и продают по очень высоким ценам. Иногда, в конечном итоге, по нескольку раз, ибо рекомые девы быстро учились, как удачно изобразить телесную невинность.

– Откуда вам об этом известно?

– Кто-то там кому-то сказал за пивом. - Риттер махнул рукой. - Но я не знаю, имело ли всё это именно такой смысл.

– Поиск смысла оставьте мне, – ответил я и пригубил глоток вина из кружки.

Вино было не лучшего сорта и немного кислое, следовательно, Риттер, как и обычно, был на мели.

– Откуда он вообще взялся в Хезе? Родился здесь или приехал из провинции?

– Вроде... - Риттер постучал пальцами в разлитой на столе винной луже, - приехал. Да, наверное, но уже много лет тому назад. Вроде, его родители имели мельницу или что-то такое, но лишили его наследства, или что-то вроде того.

– Ну, теперь видите сами, сколько вы всего знаете? - Обрадовался я. - Теперь ещё припомните, из какого села он родом. Только не выдумывайте, пожалуйста, ибо если я подамся в напрасное путешествие, я вернусь в Хез очень недовольный. А когда я недоволен, моя прирождённая кротость чахнет, как цветок без полива.

– Бa. - Он посмотрел на меня. – Да если бы я знал! Но не я ли говорил, что вы красиво изъясняетесь? У меня есть слух, мастер Маддердин, поверьте мне, у меня есть слух.

– А кто может знать? - Я пропустил его замечание мимоходом. - С кем Швиммер пил? С кем ходил по девкам? Кому доверялся?

– По девкам не ходил, не открывался никому, - буркнул Риттер. - Какой там, бирюк… А пил обычно с одним таким. - Щёлкнул пальцами в воздухе. - Вы освежите мою память? - спросил хитро.

– И почему ты мне так нравишься, Хайнц?

Я вздохнул и вынул из кошеля одну монету. Катнул её по столу в его сторону. Монета остановилась в луже вина, но не успела упасть, как Риттер проворно схватил её двумя пальцами.

– Алоис Пимке - сказал он невнятно, ибо в это время пробовал монету на зуб. - Вертелся там-сям, иногда помогал нам с декорациями. Но он не исчез, мастер Маддердин. Я видел его недавно в трактире.

– Где найти этого Пимке?

– Поищите "Под рылом и хвостом", либо "Под канатоходцем", либо в "Грудастой актрисе".

– Хайнц, Бог мне в том свидетель, что если ты всё это придумал, я сдеру с тебя кожу. Но в конечном итоге лучше всего будет, если ты пойдёшь со мной. В конце концов, ты знаешь Пимке, следовательно, ты мне его и укажешь.

– Что вы, нет, – заволновался он. - Того только недоставало, чтобы в городе заговорили, что я доношу в Официум.

– Хайнц, мы просто пойдём выпить, - пояснил я. - А как только ты укажешь мне Пимке, ты вернёшься себе спокойно домой. Кроме того, Инквизиториум не имеет со всем этим ничего общего. Это частное дело.

– А если я не соглашусь?

Я знал множество способов, чтобы смелых и сварливых людей преобразить в необыкновенно покладистых, почти покорных. Но ведь я не намеревался запугивать Риттера, который и так до сих пор не понимал, что похищение Илоны уже приняло вид, отличный от занимательных сплетен в трактире.

– Тогда, мастер Риттер, я шепну будто бы случайно в несколько ушей, что вы являетесь агентом Инквизиториума. И агентом необыкновенно полезным.

О чудо, он рассмеялся и даже хлопнул себя по колену. Но потом посмотрел на меня взглядом, уже немного омрачённым. Видно, до него дошло, что такую сплетню я могу пустить в любой момент, и трудно ему будет объясниться, учитывая тот факт, что нас не раз видели вместе. Таков уж, к сожалению, был наш мир, что информаторы Святого Официума не могли гордиться своей весьма полезной миссией, но должны были глубоко скрывать это честное призвание. Я мог об этом факте печалиться, но я не мог его не использовать.

– Хорошо, - неохотно сказал он, ибо, в конце концов, какой был у него выбор. - Но только потому, что питаю к вам труднообъяснимую привязанность... Но, - он поднял указательный палец, - наисветлейшему императору будет одиноко без своего брата-близнеца.

– Получите вторую монету, как только укажете мне Пимке. С какого трактира начнём?

– Две монеты, – выпалил он быстро. - А начнём мы с "Канатоходца", – прибавил он, потирая верхнюю губу.

– Наибольшие шансы, что будет там?

– Не-е. - Протянул он с игривой улыбкой. Как видите, чувство юмора вернулось к нему довольно быстро. - Там варят лучшее пиво!

Он положил монету в кошелёк и набросил на плечи плащ.

– Ну, а уже я думал, что просижу ночь в грустном одиночестве, - сказал он довольным тоном. - Только я умоляю вас: вы не выдадите меня? Что это я?

– Как вы думаете, мастер Риттер, сколько людей были бы склонны мне помогать, если бы я выбалтывал по дворам, кому обязан информацией?

– Тоже верно. – Он допил остатки вина уже из бутылки и глубоко вздохнул.

– А вы не задумывались, мастер Маддердин, почему Лёбе так поздно к вам явился? – спросил он, оборачиваясь на пороге. - Уже вторая неделя проходит, как Илонка исчезла.

– Наверное, я был для него необходимым злом. - Я пожал плечами. - Когда он уже исчерпал все другие возможности.

– А я бы сразу о вас подумал.

– Благодарю, Хайнц. Пойдём уже.

* * *

В конце концов, мы добрались до "Грудастой актрисы", и, поскольку это был уже третий трактир, который мы посетили, Риттер был уже в хорошем подпитии (непременно хотел драться с какими-то дворянами, и только моё обращение к авторитету Святого Официума предотвратило драку). Название трактира происходило от огромной вывески, изображающей широко улыбающуюся девку с большой плохо прикрытой грудью. Насколько я знал, стража епископа пыталась заставить владельца закрасить грудь, но он как-то уладил дело, и огромные, почти голые груди остались на своём месте.

История названий гостиниц, шинков, таверн, трактиров и забегаловок всегда будила моё любопытство. Иногда это были простые ассоциации: вот, нарисована вывеска с фигуристой девкой, так и назвали "Грудастая Актриса". Но, например, название "Под Канатоходцем" появилось оттого, что однажды циркач натянул свой канат совсем рядом с трактиром (который носил тогда ещё старое название "У красного носа") и, от метко брошенного кем-то из публики яблока, брякнулся на землю и сломал себе шею. Что вызвало искреннюю радость толпы, а владельца навело на мысль использовать это счастливое стечение обстоятельств для смены названия.

Порою названия дворов могли бы даже обмануть чуть более простодушного наблюдателя. Например, трактир "Под разъярённым львом" был назван не в честь хищной заморской бестии, а в честь господина барона Сапинди, печатью которого был красный лев на белом поле, и который имел привычку разносить спьяну каждый кабак, в котором он на тот момент очутился. Владельцы, в конечном итоге, не оставались слишком недовольны, поскольку господин барон имел весьма тяжёлый кошелёк и щедро возмещал ущерб.

Так или иначе, на Алоиса Пимке мы натолкнулись именно в "Грудастой актрисе", где на момент нашего прибытия он блевал под стол, что для его компаньонов, судя по всему, не имело никакого значения. Трактир был переполнен до предела возможности и насквозь пропитан вонью, в которой мешалось все: вонь горелой еды, вонь рвоты и разлитого пива, пропотевших тел и нестиранной одежды. Мои несчастные ноздри были уязвлены от самого порога, но я только вздохнул, потому что должен ведь был отрабатывать гонорар Лёбе. В конечном итоге, по опыту я знал, что даже самое чувствительное обоняние как-то в конце концов привыкает к отталкивающим запахам, и человек может выдержать, даже если его окунуть в свиной навоз (конечно, если не захлебнётся). Ах, бедный Мордимер, чего ты только не переносишь, чтобы заработать на глоточек воды и корочку хлеба?

– Я уже ухожу! - крикнул мне в ухо Риттер, перекрикивая царящий в комнате гам.

– Идите, идите, - ответил я. - Встретимся завтра, и я отдам вам остальные деньги.

Я не имел понятия, получу ли хоть что-то за деньги, обещанные драматургу, но ведь с чего-то нужно было начать, и Пимке мог стать ступенькой, которая приведёт меня к Швиммеру. Я протолкнулся через толпу и мимоходом сбросил со стула седого карлика, сидящего рядом с Пимке. Карлик упал под стол и свернулся там в клубок, мгновенно засыпая, устроив голову на моих сапогах. Я лишь надеялся, что он не заблюет мне обувь. Тем временем Алоиса Пимке вырвало в последний раз, и он распрямился, болезненно морщась и обтирая рот рукавом. Я заметил на этом рукаве засохшие жёлто-зелёные пятна, видимо, остатки последствий их предыдущих посиделок.

– Не пош-ш-шло, – выдавил он, и его снова вырвало.

Приятель Швиммера был человеком, к которому в совершенстве подходило определение: никакой. Лицо и фигура, недостойные запоминания, один из тысяч ничего не значащих жителей Хез-Хезрона. Светлые, немного редкие волосы, бледное лицо, покрытое пятнами прыщей, курносый нос и слезящиеся глазки. И теперь эти глазки озирали меня с чем-то наподобие неуверенной заинтересованности.

– Йоргус? – спросил он, опасно раскачиваясь. – Это ты, Йоргус?

Я поддержал его за локоть.

– Твоё здоровье, братан! - Я широко и тепло улыбнулся.

– Пс-ставь кружку, Йоргус, – пробормотал он.

Ни царящий в помещении гвалт, ни состояние Пимке не оставляли мне иллюзий, что я смогу спокойно поговорить о Швиммере.

– У меня осталось немного денег, - крикнул я ему в ухо. - Пойдём к шалавам?

– Ш-ш-лавы? – Обрадовался он – Идём!

Он сорвался с места так резко, что я должен был его поддержать, чтобы он не упал на стол. Самому столу ничего бы, правда, не сделалось, поскольку владелец разумно поприбивал все ножки к полу, но я не хотел рисковать, что мы обратим на себя внимание других пирующих. Хотя в этом трактире нужно было разве что ввести в комнату слона, чтобы вызвать чей-либо интерес.

Как-то мы пробрались к выходу, а я был должен не только пропихиваться в толпе, но и тащить за собой Пимке, ноги которого никак не хотели успевать за остальным телом. В конечном итоге, мы вышли за порог, на свежий воздух. Если, конечно, свежим воздухом можно было назвать царящую во дворе вонь мочи и кала, поскольку гости обычно справляли свои телесные надобности здесь же, за порогом.

– Девки, девки, мы идём к девкам, - похвастался Пимке проходящим рядом мужчинам.

Рыжебородый худой человек с лисьим лицом и неожиданно трезвыми глазами обернулся в нашу сторону.

– А может, давайте с нами? - предложил он радушно. - Я знаю одно милое заведение...

– Двигай, братан, в свою сторону, - сказал я холодным тоном – Коли горя не ищешь.

Он потянулся к поясу, вероятнее всего, за ножом, но прежде посмотрел мне в глаза, и что-то в моём взгляде заставило его передумать. Он отступил на шаг.

– Пусть себе идут, - бросил он своим товарищам, которые уже начали нами интересоваться.

Я слегка улыбнулся ему, ибо я любил людей, у которых инстинкт самосохранения просыпался в нужный момент и брал верх над амбициями. Кроме того, я не имел желания оставлять за собой трупов, ибо Господь наделил меня способностями и силой не для того, чтобы я употреблял их в кабацких драках. Однако, так или иначе, Алоис Пимке не был способен ни на что, кроме путания под ногами, валяния в грязи и бормотания: "хде ж эти девки, Йоргус"? Исходя из этого, я решил дотащить его до гостиницы "Под быком и жеребцом". Естественно, я не намеревался делить с ним мою скромную комнату, ибо, невзирая на то, что я по натуре достаточно великодушен, счёл это проявлением чрезмерного милосердия. Я надеялся, однако, что Корфис закроет Алоиса на складе или подвале, где я смогу спокойно допросить его на следующий день, когда он уже немного протрезвеет.

* * *

Корфис был не слишком рад, когда я вынудил его превратить свой склад в камеру для Пимке. Ворчал что-то вроде: "мало у вас подвалов в Инквизиториуме, чтоб забирать ещё и мой погреб?", но я пропустил его брюзжание мимо ушей. В погреб я вошёл лишь около полудня следующего дня, поскольку хотел отоспаться после утомительного вечера. Как оказалось, Алоис Пимке тоже ещё спал, прислонившись к каким-то доскам, и я заметил, что он человек весьма удачливый, ибо, по моему мнению, только счастью он был обязан тем фактом, что не выколол себе глаза об любой из торчащих гвоздей. Но также очевидно, что счастье могло быстро от него отвернуться, если ответы, которые он даст на мои вопросы, не покажутся мне удовлетворительными.

Я поставил лампу на пустую бочку из-под масла (в погребе, правда, были крошечные окошки, расположенные чуть выше поверхности земли, но они были тщательно заколочены) и разбудил Пимке пинком по рёбрам. Он застонал и затрепетал веками. Потом свернулся в комок и захрапел. К счастью, предвидя подобное развитие ситуации, я принёс с собой ведро холодной колодезной воды, и теперь выплеснул его содержимое на Алоиса. Он заорал и вскочил на ноги, раздирая себе при этом щеку об торчащий из доски гвоздь. Что ж, похоже, он не был настолько везуч, как мне сначала показалось.

– Х-хто тут?! – крикнул он, поводя вокруг бесчувственным взглядом, который в конце концов достиг и меня. - Я тебя, курву, сейчас… - прибавил он яростно, когда увидел ведро в моих ладонях, и, следовательно, догадался, что именно я был виновником его холодного купания.

Я подбил ему правое колено, а когда ноги под ним подломились, добавил солидный пинок в живот. Он застонал и наблевал себе на ботинки.

– Фе, - сказал я. - Как можно так вести себя в гостях?

Он отполз так далеко, как только смог, чтобы очутиться как можно дальше от меня. По разорванной гвоздём щеке стекала кровь.

– Алоис Пимке, не так ли? – поинтересовался я.

– Нет, - ответил он сердито. - Я не знаю никакого Пимке! Меня зовут Тобиас Шуле, ублюдок!

Человек с подготовленным слухом и имеющий опыт в ведении допросов не мог не заметить, что после слов "меня зовут" наступил едва ощутимый миг колебания, словно мой собеседник не мог припомнить свою фамилию. Я сделал ещё шаг и наступил ему на ладонь, на которую он опирался. Крутнулся на каблуке, и вой Пимке заглушил хруст ломающихся костей. Я сошёл с его руки, а он расплакался и прижал ладонь к груди.

– Скотина! Ты мне пальцы переломал! – всхлипывал он.

– Алоис Пимке, не так ли? – повторил я свой вопрос.

– Да, да, Пимке, шлюхин ты сын! Чего ты от меня хочешь? Что, я виноват в чём-то, или как?

Я присел рядом с ним, и он изо всех сил постарался спрятаться между тесно сдвинутых бочек. Ясное дело, это ему не удалось.

– Алоис, мы сейчас установим кое-какие правила, - произнёс я спокойно. - Я задаю вопрос, а ты на него отвечаешь, стараясь в то же время не обижать Бога богохульствами. Если ты не будешь следовать этим правилам, сломаю тебе вторую руку. А потом займусь другими деликатными частями твоего тела. Зато, если ты будешь вежлив, то выйдешь отсюда и излечишь похмелье вином. Понимаешь меня?

Он молча уставился на меня расширенными от ужаса глазами, но тщательным образом закивал головой. Забавно, но мне показалось, что его страх достиг наивысшей точки, когда я сказал, чтобы он не обижал Бога. Может, в его пьяную голову уже пришло понимание, с кем он имеет дело?

– Хорошо, что мы соглашаемся в этом, - вымолвил я сердечным тоном. - Я хотел бы также, чтобы ты отвечал на мои вопросы согласно правде, ибо вспомни, что Писание, устами святого Иоанна, в мудрости своей говорит:

Не знаю радости свыше той, когда я слышу, что дети мои поступают согласно правде…

Хм?

– Да-да, конечно, – прохрипел он.

– Ты знаешь некоего Иоганна Швиммера?

–Знаю, господин, ну, то есть, как знаю… Мы порой едва...

– Достаточно! - Я поднял руку, и он посмотрел на неё, а его лицо исказилось от страха. - Наводнение может быть не менее вредно, чем засуха, дорогой Алоис.

По придурковатому выражению его лица я увидел, что он не понял и не оценил мою лёгкую, забавную и весьма меткую метафору.

– Не болтай лишнего, только отвечай кратко на вопросы, понял? Ну! Сколько тебе дал Швиммер за помощь в похищении Илоны Лёбе?

– Нет! – крикнул он, и теперь он был действительно чрезвычайно напуган. - Это не я, господин, клянусь головами детей моих!

– И сколько их у тебя?

–Трое, господин, трое, и жена больная... – он резко замолчал, очевидно, вспомнив, что я говорил о лишней болтовне.

Забавно, что у них всегда трое детей. То ли какая-то магия, то ли что?

– Может, поломать тебе другую руку? - Спросил я.

– Нет, господин, умоляю вас, я не похищал эту девушку, Бог свидетель. - Слёзы на его щеках мешались с кровью и стекали на подбородок. Выглядело жалко.

– Странно, - сказал я задумчиво. - А говорили, что ты был одним из двух мужчин, которые побили охрану и забрали девушку.

– Нет, господин, нет, это не я! Чтоб я кого побил? Смотрите сами, вы же меня отлупили безо всякого труда…

Несомненно, невзирая на ужас, он нашёл рассудительные аргументы в свою пользу, что я приписал своеобразной скорости его ума (а может, всего лишь недюжинному инстинкту самосохранения?). Понятно, что я был почти с самого начала убеждён, что он не имеет ничего общего с похищением. Я радовался, что первое впечатление меня не обмануло: Пимке не был похож на похитителя.

– Говорят, что тебя хорошо рассмотрели, – тем не менее сказал я, чтобы его припугнуть, а он снова разрыдался и заблеял что-то через прижатые к лицу ладони.

– Следовательно, кто, если не ты? - спросил я. – Может, даже, я и готов был бы тебе поверить, - прибавил я задумчиво, - но я должен найти настоящих виновников. Послушай, Алоис, твой приятель обвинён в ереси. Либо я должен буду отвести тебя в подвалы Инквизиториума и подвергнуть официальному допросу, либо ты захочешь поговорить со мной искренне, здесь и сейчас?

– Господи, Боже мой, - простонал он. - Иоганн еретик? Вы ошибаетесь, господин...

– Обвиняешь меня во лжи? - процедил я с ядовитой сладостью в голосе.

– Нет, господин, верю вам как Богу. - По его пальцам стекала кровь, смешанная с соплями. - Может и был, что я там знаю…

– Ты ведь знаешь, кто с ним был, правда?

– Нет! Ничего не знаю!

– Алоис, ты помнишь, что Мудрая Книга гласит:

Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня?

А ты не хочешь рассказать мне всей правды о человеке, которого, как ты утверждаешь, едва знал? Так мало значит для тебя Господь Бог?

Он крепко обхватил меня за щиколотки и уткнулся лицом в мои сапоги.

– Отпустите меня, господин, я невиновен… – бормотал он.

Я вырвался из его объятий и отступил на шаг. Отстраняя голову, я толкнул его носком сапога над верхней губой и сломал ему нос. Он взвыл и схватился за лицо. Отполз снова под бочки, плача и причитая.

–Не радует меня причинение боли, но я вижу, что должен буду взяться за тебя всерьёз, - промолвил я.

– Не-е-т!!! Нет, господин!

Я присел около него и крепко стиснул его плечо.

– Смотри на меня, Алоис! - приказал я твёрдым голосом. - И замолчи! - Верхом ладони я ударил его по губам.

Он с болезненным шипением втянул воздух и умолк.

– Я разговариваю с тобой здесь и сейчас только потому, что все говорят, что ты человек честный и добродушный. Но я в любой миг могу тебя отправить в подвалы Инквизиториума. Ты знаешь, что делается с телом человека, когда его рвут раскалёнными докрасна клещами? Ты видел машинку, дробящую кости так хитро, что кровь вытекает вместе с костным мозгом? Ты знаешь, как танцует человек, поставленный на разожжённую плиту?

– Прошу ва-ас… – выдавил он.

– Не позволь мне этого сделать, Алоис. Не вынуждай меня причинять тебе боль, - сказал я, смягчая тон голоса. - Кто был со Швиммером?

– Мо-ожет его бра-атья, больше не-екому…

– Братья? Какие братья? Откуда взялись в Хезе?

– Со своей деревни…

– Как называется деревня? Только не вздумай мне врать, Алоис!

– Как-то так… сейчас припомню…

Я видел, что он и вправду пытается вспомнить, но слишком ошеломлён страхом или болью, и решил дать ему минутку отдыха. Я отошёл в сторону и присел на крышку заколоченного гвоздями сундука.

– Вспоминай, – сказал я спокойно. – А потом получишь пару монет на вино и забудешь обо всем. Спокойно, Алоис, время есть… Швиммер рассказывал тебе о своей деревне?

– Да, господин. Вроде Ситен, либо Ситтард, либо Синен... Как-то так…

– К какому городу от неё поближе?

– Готтинген, господин! – выкрикнул он, вскинув голову, а его измученное искривлённое лицо засветилось от радости. – Как перед Богом…! Готтинген! Говорил, что на ярмарку туда ездил.

Ну, это уже было что-то. Готтинген лежал в пяти, может шести днях пути от Хеза и был достаточно большим торговым городом. Имел свою крепость и, если я правильно помнил, в нём также находилось местное отделение Инквизиториума. Собрав все, что мне известно, а именно название села на букву "С", а также тот факт, что родители Швиммера владели мельницей, я уже мог попробовать отыскать место его рождения. Вопрос был только в том, не заведёт ли этот путь меня в тупик? Ведь Швиммер не должен был искать укрытия в родных краях. Тем более интересно, как справился бы он с перевозкой девушки по дорогам, патрулируемым и людьми епископа, и стражей местных феодалов, и юстициариями. Для этого он должен был иметь телегу, а Илону укрыть среди нагруженных товаров. Но откуда бедняк его покроя взял бы деньги на осуществление такого сложного и дорогого мероприятия? Нет, нет, это должно было оказаться тупиком. Если бы село Швиммера было в дне пути от Хеза, ну, край - два дня, он, вероятно, попробовал бы провезти девушку. Но на протяжении шести дней путешествия их неизбежно бы поймали. Разве что Илона обо всём знала и на всё соглашалась, и этой весьма неправдоподобной возможности я не мог, однако, до конца исключать.

Выходило, следовательно, так, что я совершенно зря запугивал Риттера и Пимке, а ответ следовало искать в Хезе. Разве что только братья Швиммера помогли ему в похищении, а потом вернулись домой. А сам Швиммер укрылся вместе с Илоной в известном только ему месте. Но кто, в таком случае, приносил бы ему еду, ведь не был же он настолько глуп, чтобы красоваться на улицах? Даже если он сделал соответствующие запасы, насколько могло ему их хватить? Кроме того, Хез - город любопытных людей. Разве не покидающая целыми днями свою квартиру молодая пара не заинтересовала бы соседей? Особенно при том, что Лёбе распространил в городе известия о похищении? Я почесал голову, ибо дело, о котором я думал, что его объяснение находится в шаге от меня, чрезвычайно усложнилось. А это означало, что отдалялся также и мой гонорар.

– Как выглядят братья Швиммера?

– А то я их разглядывал? Разве только взглянул на них, когда они втроём мимо шли. Такие же, как он…

– Светловолосые? Высокие? Плечистые?

– Вы их знаете, господин? - В его глазах отразилось удивление.

– Ну, Алоис, - сказал я, не собираясь отвечать на его вопрос. - Ты послужил доброму делу. Убегай!

Я потянулся к кошельку и бросил ему тригрошик. В самый раз хватит на пиво, которым он подлечит переживания вчерашней ночи и сегодняшнего дня. Он рассыпался в благодарностях и, щурясь и непрерывно кланяясь, влез на лестницу, после чего я услышал только быстрый топот его башмаков. Для него дело Иоганна Швиммера закончилось. Правда, за свои знания о похитителе он заплатил разбитым носом и поломанными костями руки, но можно сказать, что отделался дёшево. К сожалению, так уж бывает, что

горе малым сим, когда попадают они меж клинками могучих фехтовальщиков,

как написал в одной из драм мой приятель Риттер.

Выйдя из погреба, я натолкнулся на Корфиса, который стоял с понурой миной на пороге гостиницы.

– Приветствую. - Кивнул я ему головой.

– Мордимер. - Корфис понизил голос. - Я видел, как ты обрабатывал там того типа. Я не хочу, чтобы заговорили, что в моём дворе такие вещи творятся. Что у вас, других подвалов нет?

– Ты должен взвесить выгоды и потери. - Безразлично пожал я плечами, ибо действительно голова моя была занята проблемами более серьёзными, чем мнение клиентов о гостинице Корфиса. - Ты знаешь, что мне, целуя руки, предоставят квартиру в любом другом заведении. - Я посмотрел ему прямо в глаза. - Мне съехать, Корфис?

Он отвёл глаза и сплёл пальцы так, что хрустнули суставы.

– Нет, что ты, Мордимер, ни в коем разе…

– Ну, тогда пришли мне наверх бутылку лучшего вина за счёт заведения, и мы забудем об этом разговоре, - сказал я, улыбаясь.

Я повернул на лестницу, ведущую на второй этаж, слыша, как Корфис бормочет себе под нос что-то не слишком сердечное. Однако бутылку он фактически даже не прислал, а сам позаботился доставить её в мою скромную комнату, чтобы мы могли поговорить за кубком-другим неплохого напитка (хоть слово "неплохой" означает в данном случае определённое преуменьшение).

– Трудные времена, Мордимер, – вздохнул он, когда мы чокнулись уже кубками. - Налоги дерут, клиентов всё меньше, скоро побираться придётся…

– Да уж вижу. - Буркнул я и опорожнил сосуд до дна.

Я достал с полки копчёную колбасу и сыр, которые остались от ужина. Мы закусили и выпили следующую порцию. Вино стало словно немного вкуснее, чем в прошлый раз.

– Да-да. – Он вытер усы. - Епископу плати, императору плати, цеховые взносы плати… – Он на секунду прервался. - Людям в городе плати. - Махнул рукой. – И так всю жизнь...

– И снова ничего не посоветую. - Мы снова чокнулись.

Мы допили бутылку, и Корфис крикнул вниз, чтобы принесли ещё две. Слуга принёс нам не только вино, но ещё и винограда и апельсинов.

– Всё дорожает - вздохнул Корфис, глядя на блюдо с фруктами. - А епископ хочет ещё ввести налог на двери. Ты представляешь себе?

– Как это на двери? - Спросил я удивлённо, потому что человеку даже с такими мизерными доходами, как мои, высота и разнообразие налогов не давали спокойно спать.

– А вот так. Если ты держишь магазин, или трактир, или мастерскую, то тебе посчитают за каждые двери. Больше, если стоит на главной улице, меньше, если на обычной, и меньше всего, если ты в каком-нибудь закоулке запрятался.

Я рассмеялся, хотя моему хозяину, похоже, было не до смеха.

– У тебя ведь есть вход из переулка, - сказал я.

– Нет, он не в помещение, а только на склад и к погребу.

– Замуруй главные двери, вместо них нарисуй большую вывеску с указанием, где вход, а вход сделай из переулка. - Я пожал плечами. – В чём проблема?

Он посмотрел на меня с удивлением.

– А голова у тебя варит, Мордимер. – Он покрутил головой, словно с недоверием. – Конечно, сделаю, как ты советуешь.

– И не ты один, насколько я разбираюсь в жизни. А епископ тогда введёт налог на вывески. - Я засмеялся, потому что подобная суета показалась мне забавной. - Так дальше и пойдёт. Власть будет стараться слупить с нас денег, а мы от этого грабежа будем защищаться. – Я снова пожал плечами. - Честные люди никогда не будут править, а знаешь почему? – На меня накатило философское настроение, и я решился ему поддаться.

– Ну? Почему?

– Потому что честные люди хотят заработать на хлеб своим трудом, а те, что правят, хотят заработать на роскошь, используя тех, что работают. Потому что ничего другого делать не умеют, кроме как выдумывать глупые законы и вводить новые налоги, чтобы могли побольше украсть. А чем больше крадут, тем больше у них и аппетит.

– Ш-ш-ш, - шикнул Корфис. - О епископе говоришь! - прошептал он беспокойно и осмотрелся, словно кто-то мог бы нас здесь подслушать.

– Обо всех. – Махнул я рукой. – Давай лучше напьёмся, а то чёрт меня дёрнул...

– Что-то не так пошло? – поинтересовался он, когда кубки в очередной раз опустели.

– Чувствую, что у меня из-под носа уйдёт солидная награда, - буркнул я.

– Так бывает. Человек сегодня весел, а завтра его в могиле черви жрут.

– Если б ещё иметь кого из близких, чтоб мне эту могилу выкопал, - вздохнул я.

– Я тебе выкопаю, - предложил Корфис с пьяным умилением. - Хоть я и не богат, да, в конце концов, и немного среди нас таких… Но для друга что угодно сделаю!

– Очень благородно с твоей стороны, но не торопись пока, пожалуйста, с этим рытьём. - Сказал я, а потом что-то зацепило меня в словах Корфиса. - Что ты сказал минуту назад?

– Я? –переспросил он глуповато. - А! Ну, что для друга всё… – На миг он заколебался. – Что угодно.

– Нет, нет, раньше, что не у многих среди нас водятся деньги, так?

– Не у многих. - Покивал грустно головой. - Налоги, Мордимер, налоги. Выпьем!

Я поднёс кубок ко рту, но всего лишь машинально, поскольку уже был поглощён появившейся мыслью. Разве Риттер не употребил эти же самые слова, касающихся денег, рассказывая об Андреасе Куфельберге - актёре, играющем роль рыжебородого варвара, Танкреда? Разве он не говорил, что это единственное лицо в их обществе, которому посчастливилось? А до этого упомянул, что Куфельберг происходит из честной купеческой семьи. Может ли отсюда следовать, что именно Андреас мог помочь с деньгами Иоганну Швиммеру? Ха, трудно, наверное, было его на это уговорить, или он сам захотел? Я знал, что проще всего будет мои новые подозрения проверить на месте. Возможно, я был как тот тонущий, что хватается за бритву, но я понимал и то, что без денег в Хезе ничего не делается. Если я выясню, откуда Швиммер получил деньги, я быстро узнаю, где он скрывается, независимо от того, вернулся ли он в родное село или же спрятался где-то в городе.

– Наливай, Корфис – Сказал я весело. – За погибель сборщиков налогов!

– Чтоб они все передохли, – буркнул он.

– Точно. А как предстанут пред небесным алтарём Господним, то пусть Он в свете мудрости своей сочтёт им налог от всех людских горестей, которым явились они причиной.

Корфис посмотрел на меня с удивлением в мутных уже глазах.

– Ты как что скажешь… - Покрутил он головой. – Да и пусть их чума сожрёт!

* * *

Я опасался, что мастер Риттер окажется в обществе одной из многочисленных почитательниц его таланта, но, к счастью, этой ночью он спал один. Громко храпел и выпускал воздух с протяжным свистом, а у кровати стояла почти пустая бутылка вина, к моему удивлению, накрытая шапкой цвета фикуса с цветным пёрышком. Сбоку лежала полусъеденная сочная груша. Конечно, я мог присесть на лавку и подождать, пока драматург проснётся, но я решил, что не имею времени на такие церемонии. Поэтому я легонько похлопал его по щеке.

– Ммммм, – промычал он недовольно. – Не сейчас, Офка.

Офка. Ха, вполне приятное имя. Я похлопал его ещё раз.

– Ну, говорю же, нет. Мало тебе? – Он хотел повернуться в другую сторону, но в этот раз я уже дёрнул его за редкую бородку.

– Ох ты, холера! – Вскочил он, открывая красные от перепоя и недосыпания глаза.

Увидел меня, и по выражению его лица я понял, что не такого пробуждения он ожидал.

– Ох ты ж, Боже мой. - Прохрипел он только и зашарил рукой по полу.

Я вежливо подал ему грушу, но он только выругался, следовательно, искал он бутылку. Как только он её нащупал, то немедленно приблизил горлышко ко рту и допил вино до конца. Глубоко выдохнул, и я сморщил нос, ибо единственным способом заботы о здоровье зубов для Риттера было полоскание рта выпивкой.

– Вы не ошиблись комнатой? – Спросил он язвительно. - Я гляжу, пора начинать запирать двери на засов.

– Что ж, – парировал я. - Научены мы и тому, чтобы не тревожить людей стуком.

– Очень великодушно, – констатировал он, глядя в окно. – Ещё только светает. У вас совсем Бога в сердце нет?

– Со всем моим уважением, я хотел бы вам задать ещё несколько вопросов, - объяснил я мягким тоном.

– Ага, видал уже сегодня, как Пимке выглядит после беседы с вами. – Он внимательно ко мне присмотрелся. - Могли хоть какого-нибудь винца принести, – прибавил он.

– Простите. - Я развёл руками. - Поглощённый собственными заботами, я не подумал о ваших. Позвольте, однако, я быстро расскажу вам, с чем пришёл, а после вы пойдёте досыпать.

Он покивал головой в знак согласия.

– Удалось мне немного разузнать о вашем коллеге Швиммере. Родился он в окрестностях Готтингена, в нескольких днях пути от Хеза, имеет по меньшей мере двух братьев, которые, видимо, и помогли ему с похищением.

– Очень увлекательно, – буркнул он.

– Подумалось мне, что, верно, увёз он Илону в родные края.

– Тогда интересно, чего вы ищете у меня?

– Но до Готтингена самое малое пять дней дороги, - продолжал я, не обращая внимания на его язвительные слова. - Каким способом можно перевезти туда девушку, которая, как я считаю, упирается и не упустит ни одного случая, чтобы выдать похитителя и спастись? Вы у нас драматург, вот и ответьте.

– Меч Господень, – простонал он. - Сейчас я просто дьявольски сонный человек. И голова раскалывается. – Пожаловался он. – Ну ладно, будь по-вашему. Я связал бы девку, засунул кляп ей в рот, положил бы на телегу, прикрыл какими-нибудь товарами, кормил бы по ночам... – Он пожал плечами и снова застонал.

– Да вы прирождённый похититель. - Улыбнулся я. – Дело, однако, не в том. Откуда бы вы взяли деньги на телегу и коней?

– Занял бы?

– А у кого? Если бы вы были всего лишь помощником актёра? Человеком без имущества и перспектив?

– Коли у него есть братья, может, они и приехали на телеге?

– Вы говорили, что отец лишил Швиммера наследства, значит, я делаю вывод, что он держит семью твёрдой рукой. Дал бы такой сыновьям телегу и коней, не зная доподлинно, на что они им нужны? Они не должны ездить в Хез, поскольку в Готтингене есть большой торг. Следовательно?

– Меч Господень, я увековечу вас в любой из моих драм, и ручаюсь, что вы не пожалеете! Чего вы от меня хотите?

– Думайте!

– Не хочу думать, – простонал он. – Хочу спать!

– А если вам не удалось отправиться домой в Готтинген, то вам, безусловно, нужно убежище здесь, в Хезе, а также некоторая сумма денег. Кто из ваших знакомых может предложить ему гостеприимство? Кто не имеет проблем с деньгами?

– O-o-o… – Протянул он, приподнимаясь на кровати и глядя на меня мгновенно протрезвевшим взглядом. – Теперь я вижу, куда вы клоните...

– Может ли такое быть, Хайнц?

– Голова Вельзевула, – проворчал он. - Попалось слепой курице зерно. Это возможно, мастер Маддердин, чертовски возможно, – он прервался на миг, а потом погладил бороду и закусил губы, словно думая, может ли осмелиться на признание. - Андреаса соединяли особенные узы с Иоганном, - вымолвил он наконец. – Во всяком случае, Андреас старался, чтобы эти узы их соединили. Вы понимаете, о чём я говорю?

– Разве что о вызывающей отвращение страсти, за которую справедливый Господь покарал жителей Содома? - Спросил я, и не скрою: был удивлён, хотя я и знал, что в актёрском мирке совершаются порой такие вещи, какие только вы сможете себе вообразить.

–Именно, – ответил он.

– И Куфельберг помог Швиммеру в похищении и укрытии девушки в обмен на то, что Швиммер подарит ему свою благосклонность?

– Быть может.

– Это бред, Хайнц.

– Любовь, - вздохнул он, как будто это слово всё объяснило.

– А откуда у вас такое желание помочь, а?

– Поскольку вы встали на этот след, рано или поздно сами бы узнали всё, что вам нужно, – ответил он. - А я сэкономил вам время и усилия, и наверняка вы выразите свою благодарность соответствующим способом. - Улыбнулся он с трудом.

– Я выражу, - пообещал я ему. - Хоть и считаю, что вы могли и раньше поделиться со мной этими откровениями.

– Я не доношу на коллег, – ответил он гордо.

– И никто бы не посмел вас к этому склонять, – парировал я.

* * *

Риттер объяснил мне, где проживает Андреас Куффельберг. Это была менее состоятельная часть торгового района, расположенная частично у одного из речных ответвлений, а частично на острове, на который пассажиров через мелкое болотце перевозил канатный паром. Дом Куффельберга находился недалеко от берега. Это было здание, расположенное на узкой улочке и прижатое к другим строениям так, что их жители могли бы подавать друг другу руку через окно, если б только посильнее высунулись. Хайнц несколько раз бывал у Куффельберга, и объяснил мне, что дом состоял из расположенных на первом этаже кухни и столовой и двух небольших комнат на втором этаже. К дому примыкал погреб, в котором Риттер, правда, не был, но знал о его существовании, поскольку хозяин держал там между прочим напитки.

Я долго стоял, укрывшись в тени одного из закоулков, и наблюдал за входом. Однако ничего не происходило. Никто не входил и не выходил, я видел только, что кто-то открыл ставни на первом этаже, но в комнатах на втором этаже они оставались всё время закрытыми наглухо. Возможно, в одной из них скрывался сейчас Швиммер вместе со своей жертвой? Ну что ж, я не имел другого выхода, кроме как это проверить. Я подошёл к дверям и постучал ржавым молотком в виде львиной головы (а скорее половины львиной головы, поскольку остальная часть выкрошились). Через минуту я услышал шлёпаные шагов и голос старой женщины.

– Кто там?

– К мастеру Куфельбергу с поручением от мастера Риттера, - объяснил я, стараясь говорить тоном одновременно униженным и слегка раздосадованным.

– Уже, уже. - Фамилия Риттера, видимо, была знакома женщине, потому что я услышал скрип отодвигаемого засова.

Дверь отворилась, и на пороге я увидел старую морщинистую женщину, лицо которой напоминало помятую и грязную простыню, усеянную козьими какашками. В данном случае роль козьих какашек играли огромные бородавки, растущие на её лице с удивляющей равномерностью. Я шагнул за порог, отпихивая старуху в сторону.

– Где Куфельберг? - Спросил я, теперь уже резким тоном.

Из комнаты появилась какая-то плечистая фигура и встала в тени. Трудно, однако, было не узнать в ней Куфельберга, за исключением того, что в этот раз у него были гладко выбритые щеки вместо приклеенной рыжей растрёпанной бороды.

– Мастер Маддердин? - В его голосе обеспокоенность боролась за лучшее с удивлением. Он подошёл на несколько шагов в мою сторону. - Входите, прошу вас.

– На пару слов, наедине, – сказал я.

Мне показалось, что он побледнел, но молча указал на столовую, где около огромного ложа возвышалось большая гора актёрского реквизита. Я закрыл за нами двери.

– Чем могу вам служить? – Спросил он.

– Где Швиммер? - Я решил не тянуть кота за хвост.

– Ха, так вот зачем вы здесь! – Он хлопнул ладонями по бёдрам. – Люди Лёбе меня уже об этом спрашивали. Я даже позволил им осмотреть дом.

– Я и не утверждаю, что он здесь, - сказал я, - но поверь мне, Андреас, что лучше для тебя будет, если ты расскажешь мне всю правду. Помощь преступнику наказуема со всей строгостью закона, хотя мне и известно, что Лёбе намеревается его в этом заменить.

– Да ничего я не знаю, – буркнул он. - И вообще, я тороплюсь на репетицию, и если вы ничего не имеете против…

Я не намеревался выслушивать его дальше, поскольку его наглость обижала мои чувства. Я сделал быстрый шаг и схватил его левой рукой за промежность, а правую сомкнул ему на горле, чтобы не закричал. Я сжал его причиндалы пальцами, словно клещами тисков. Он хрипел, не в силах крикнуть, а глаза его чуть не вылезли от боли. Я немного ослабил хватку, ибо хотел, чтобы он сосредоточился на выслушивании моих слов, а не на созерцании собственного страдания.

– Досадно будет, если больше никогда не испытаешь удовольствия засунуть его в задницу молодого паренька, правда? - Спросил я и снова сжал покрепче.

Сейчас, однако, я снова ослабил хватку, поскольку не хотел, чтобы он тут потерял сознание. По щекам Куфельберга стекали ручейки слёз, а в глазах плескались ужас и боль. Я потянул носом.

– Обосрался, - сказал я с отвращением.

Я оттолкнул его, и он упал под стену. Тут же сжался там в комок, охватывая ладонями промежность. Позволив ему немного повыть и немного подумать, я присел рядом.

– Где Швиммер? - спросил я, вытягивая из-за голенища сапога короткий, но острый стилет, и стараясь, чтобы актёр увидел этот жест.

– Уууу себя, – всхлипнул он тихо. - Где-то там в селе.

– Недалеко от Готтингена?

– Сейтзен, оно называется Сейтзен!

Я мысленно проклял память Алоиза Пимке, который с трёх попыток ни одной не попал. Однако букву "С" он запомнил хорошо.

– Oooo… Иисусе, как больно…

– Заткнись, – приказал я. – А то ещё сильнее заболит.

Он захлёбывался воздухом и собственными слезами.

– Нет, пожалуйста…

Мольбы производят на меня небольшое впечатление, хоть я и готов их выслушать, как только вижу у того, кто умоляет, искреннее желание исправиться. Я надеялся, что именно такое желание я увижу у Куфельберга, ибо мне не приносило радости дальнейшее ведение следствия. Конечно, я знал людей, которые находили грешную радость в мучении ближних, но сам я был весьма далёк от подобных наклонностей. Если, однако, чьё-то страдание могло привести меня к цели, я не видел повода, чтобы не взвалить на плечи крест подобной ответственности.

– Похитил девку или сама с ним сбежала?

– Похитил, господин, похитил. Я отговаривал его, но…

– С братьями?

– Да.

– Ты дал ему деньги на телегу и коней? Спрятали девку среди товаров?

– Откуда вы знаете?

Я ударил его верхом ладони по зубам.

– Тут я задаю вопросы, - напомнил я.

– Да-да, телега. Я одолжил ему телегу.

– А что получил взамен?

Он глубоко втянул воздух в лёгкие, ничего не ответил и только сжался в комок ещё сильнее, словно ожидая удара.

– В конечном итоге, неважно, - я и так знал, что он получил взамен, и я поднялся. - Если тебе есть ещё что сказать, Андреас Куфельберг, говори сейчас. Потому что когда я вернусь из Сейтзена с пустыми руками, то я не забуду тебя посетить, чтобы продолжить нашу милую беседу.

– Это все, что я знаю, я клянусь! Вы найдёте их там, господин.

– Было б лучше для тебя, чтоб я их действительно там нашёл - сказал я серьёзным тоном.

* * *

В местопребывании Инквизиториума в Хезе не только выслушивают обвиняемых или свидетелей. Проживают здесь также и инквизиторы, которые ведут важное следствие, а равно и те, которые стремятся отыскать минуту сосредоточенности в размеренной тишине наших залов. Хезский Инквизиториум владеет также весьма обширной библиотекой, хотя, ясное дело, нет той библиотеки, запасы которой могли бы сравниться с богатством, собранным в монастыре Амшилас. Однако книгохранилище мы имеем представительное, и находятся в нём не только тома, посвящённые религии, теологии и философии, но также и значительно более лёгким темам. Кроме того, Инквизиториум славится своими картами. Наши картографы исследовали и описали весь известный нам мир, и, по-видимому, чёткостью и подробностью карты из Хеза превосходят даже те, что находятся в библиотеке Святейшего Папы. Очевидно, что инквизиторов не слишком занимают сведения о дальних странах: Абиссинии, населённой людьми, которые ездят верхом с собачьими головами на поясе, о Персии, управляемой огнепоклонниками, о далёком Китае или Островах Пряностей. Мы занимаемся гораздо более приземлёнными делами. Нас интересует, чтобы на картах мы могли отыскать каждый городок и даже большее село на территории нашей богоспасаемой Империи. Поскольку каково бы это было, если б инквизитор, узнав, что должен искать подозреваемого в местности Сейтзен, должен был сначала провести серьёзное и вдумчивое следствие, чтобы узнать, где это село вообще находится? Что ж это было бы за расточительство сил и времени!

– Вы знаете, мастер Маддердин, что Его Святейшество направил экспедицию в Индию? - Спросил у меня библиотекарь, поднимая взгляд от томов.

– Господи, освети души этих бедных мореплавателей, - буркнул я.

– Ха! - Библиотекарь расплылся в беззубой улыбке. - Отправил их дорогой не на восток, а на запад!

– Доплывут до края Великого Океана и упадут. - Я пожал плечами.

– Кто знает, кто знает, - пробурчал старик. - А если Василий Ласкарис был прав, и Земля вправду как большая пуля?

Откровенно говоря, проблема экспедиции в Индию интересовала меня в незначительной степени, независимо от того, плыли бы мореплаватели на восток или же на запад. И так я считал, что единственное, с чем они вернутся (если вообще вернутся), это память об убитых товарищах. Я считал, что Святой Отец мог бы повдумчивее раздавать деньги, ибо топить их в океанах, которые окаймляют мир, казалось мне занятием по меньшей мере малорассудительным, особенно при том, что те океаны были будто бездонные. Я только покачал головой и попрощался братом библиотекарем, не вступая в дальнейшую дискуссию. Позже я напомнил себе, что слышал уже когда-то о планах отправки экспедиции под флагами Инквизиториума, целью которой предполагалось обследовать и обогнуть Китай, но тот замысел считают (и правильно) фантасмагорией. Ибо если уже столько лет не организовываются даже крестовые походы, чтобы освободить Святую Землю, страдающую в языческом иге, то каким способом намереваются провести экспедицию в такой опасной и отдалённой стране, как Китай? Существовала, правда, теория, которая гласит, что наш Господь по получении Рима не удостоился Вознесения, а ушёл именно в Китай, чтобы там создать новое Царство Иисусово, но Церковь эту ересь истребляла весьма решительно.

Так или иначе, я не намеревался забивать себе голову Китаем или Индией, поскольку на данный момент моей жизни намного более занимательным казалось мне село Сейтзен, дорогу к которому я узнал благодаря великолепным картам нашего Инквизиториума. Я питал надежду, что именно там в конечном итоге я завершу дело о похищении прекрасной Илоны, чтобы спокойно получить гонорар из рук Лёбе. А во время продолжающегося несколько дней возвращения в Хез, кто знает, может привлекательная девушка захочет горячо поблагодарить инквизитора, который спас её из неволи? Я скажу искренне, что не имел бы ничего против такого поворота дел. Хотя и должен был самому себе признаться, что в очаровательной Илоне было что-то, что превращало желание в преклонение. И, помимо своего необычного таланта и большой красоты, она вызывала во мне чувства, заходящие намного дальше, чем желание невинного озорства.

* * *

Сборы в дорогу не заняли у меня много времени. В конюшнях Инквизиториума я одолжил рослого коня, сила и стать которого гарантировали, что он выдержит быстрое путешествие, распихал по вьюкам самые необходимые вещи, натянул кольчугу и прицепил меч. Тракт, который ведёт к Готтингену, считался дорогой спокойной, но вооружённых встречают обычно с гораздо большим почтением, нежели прочих путешественников, а, кроме того, всегда можно было натолкнуться на какого-нибудь отчаянного бандита. А я не имел ни времени, ни охоты драться по дороге. Очевидно, что в нашей славной Империи вообще не рекомендованы ночные путешествия (разве что кто-то не ценил особенно жизни или искал острых ощущений), и я также намеревался каждый вечер останавливаться в любом из многочисленных трактиров, расположенных вдоль тракта.

Погожим днём я миновал обильно увешанную трупами пригородную виселицу, над которой носилась, громко каркая, туча ворон. Это был несомненный пример старательности бургомистра и юстициариев, а также зрелище, которое может заставить глубоко задуматься всех стремящихся к лёгкому заработку и лёгкой жизни, не оплаченной честным трудом.

Путешествие в Готтинген прошло безо всяких хлопот, если, конечно, не считать привычных ссор о лучшей комнате. Поскольку я хотел разведать, где именно находится мельница, принадлежащая семье Швиммеров, я подумал, что кто же может служить мне лучшим советом, чем сборщик налогов? Его контору я нашёл в месте чрезвычайно соответствующем, совсем рядом с городской тюрьмой. Сам сборщик был толстым пожилым мужчиной с нахмуренным лицом, производящим впечатление, что его владелец гневается на весь мир, и следует начать предпринимать любые шаги, чтобы только этот гнев смягчить.

– А вы чего хотите? - заговорил он недружелюбно, когда преодолевая сопротивление служащих, я ворвался в комнату, в которой он обедал за обильно накрытым столом.

– Вина, цыплёнка, печёной форели, а на десерт немного фруктов, - сказал я, глядя на громоздящиеся перед ним блюда.

– Позови стражу, Дитрих, - приказал он служащему, с трудом поднимаясь из кресла.

– Не нужно. - Я поднял руку. - Я Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона. Я думаю, что мы поговорим минуту за трапезой. Принеси второй прибор, Дитрих, - распорядился я.

Сборщик со вздохом сел, а его розовое лицо слегка побледнело.

– К вашим услугам, мастер, со всем моим уважением, – пробормотал он. - Какие счастливые ветры принесли вас в Готтинген?

– Покорная просьба об определённой информации, - сказал я. - И я рассудил, что у вас быстрее всего найду в этом помощь.

– Спрашивайте.

– Знакомо ли вам село Сейтзен?

– Знаю, как не знать. – Засмеялся он. - Вот уж пятнадцать лет я являюсь сборщиком налогов, мастер Маддердин. Иоахим Книпроде, к вашим услугам. Как бы я мог не знать даже не каждого села, а каждого дома в ближайшей околице?!

– Я знал, что вы являетесь подходящим человеком на подходящем месте, - констатировал я с признанием и поблагодарил кивком головы Дитриха, который поставил передо мной оловянную тарелку и солидного объёма бокал.

Книпроде вынул пробку и налил мне до краёв. Поднёс свой бокал.

– За налоги, мастер Маддердин, - изрёк он, улыбаясь.

– Высокие и своевременно взыскиваемые, - прибавил я, после чего мы выпили до дна.

Сборщик громко рыгнул.

– Что вы хотите знать о Сейтзене? – Спросил он.

– Я слышал, что тамошняя мельница принадлежит семье Швиммеров. Можете ли вы, из милости своей, подтвердить эту информацию? И указать мне подробную дорогу, ибо где находится это село я только на карте и видел?

– Мельница, мельница, мельница ... - Он потёр подбородок жирными пальцами. - Правильно: мельница. Я придумал лучше, мастер. Я не только укажу вам путь, но и пошлю с вами парня, чтоб показал все, что вам нужно.

– Покорнейше благодарю, - ответил я. - Вы окажете мне этим большую помощь.

– Могу ли я узнать, с вашего позволения, мастер Маддердин, что за дело привело вас в Сейтзен?

– Простите, но моя служба в значительной мере предполагает секретность.

–Да-да, конечно, – отступил он сразу. - Простите за глупые вопросы. Выпьем ещё и попробуем форель. Только сегодня поймана…

Мы ели и пили до сладкого пресыщения, а сборщик Книпроде оказался неожиданно приятным и остроумным собеседником. Незадолго до заката он вызвал одного из своих работников и наказал ему отвести меня к мельнице в Сейтзен.

– Может, переночевали бы вы в Готтингене, – предложил он. – Поскольку до Сейтзена доберётесь не ранее, чем через несколько часов.

– Благодарю вас, - ответил я, - но мне это не препятствует.

И действительно, я желал оказаться у хозяйства Швиммеров ночной порой, поскольку знал, что тогда я смогу сделать соответствующие исследования и наблюдения, не опасаясь человеческого любопытства. Ведь известно, как обстоит дело в небольших сёлах - каждый чужак вызывает там живой интерес.

* * *

В Сейтзене мы оказались после заката, но в сумерках прекрасно видна была мельница, возвышающаяся над запрудой.

– Вот и Швиммеры - сказал, указывая здание пальцем, мой проводник, молодой парень с лицом плутоватого лисёнка.

Мы привязали коней к деревьям на взгорке, а сами встали под прикрытием густых кустов. Я осмотрел окрестности и увидел серый дым, который поднимался из дымоходов недалёких зданий.

– Здесь проживают, так?

Помощник Книпроде энергично закивал головой.

– Я могу уже ехать, мастер? - спросил он безропотным тоном. – Я ведь всё вам уже показал как есть...

Очевидно, он не хотел участвовать в дальнейших событиях вечера, и я не удивлялся этому.

– Ещё минуту, парень, - ответил я. - Не знаешь, одно у них строение? Только эта мельница?

– Хм, хм. - Потёр он пальцами прыщавый подбородок. - А вы знаете, нет! – Он хлопнул себе по лбу так сильно, словно убивал отравляющего жизнь комара.

– Ну? – поторопил я его.

– Такой сарай у них ещё есть, будто склад или что... Я знаю, потому что сам когда-то с уважаемым господином Книпроде искал там старика Швиммера.

– Тогда покажи мне ещё этот сарай, и можешь уезжать в Готтинген.

Мы вернулись к коням, но помощник Книпроде посоветовал не садиться, потому что он поведёт меня извилистой боковой тропинкой, где есть камни и обрывы, а ветви деревьев свешиваются слишком низко, чтобы это было удобно для всадника. Я послушал его, и он вывел меня практически на вершину взгорья, у подножия которого я увидел в блеске месяца деревянный сарай. Я разглядывал его весьма внимательно, ибо блеск огня просвечивал через многочисленные щели в досках.

– Ну что, господин, дальше сами справитесь, а? - Спросил парень, и я махнул рукой, позволяя ему отбыть.

Я оставил коня на взгорье и сошёл крутой дорожкой, ведущей среди малиновых кустов. Я намеревался прокрасться под самую стену сарая, но внезапно почувствовал боль в правом плече. Я увидел лежащего на крыше мужчину, который, глядя, как я валюсь на землю, ликующе смеялся. Определённо я чувствовал яд. Быстродействующий яд. Весь мир начал кружиться вокруг меня. Я не успел даже вырывать стрелу, поскольку она сама отпала при резком движении. Я поднял её и увидел, что её остриё специально затуплено. Следовательно, меня не хотят убивать, по крайней мере, сразу. Я потянулся за мечом, но кто-то отбросил мою руку.

– Старый домашний способ… - Рассмеялся пискливо Швиммер, ибо именно он стоял надо мной. Другой мужчина, пыхтя, слезал с крыши.

Иоганн присматривался ко мне с исключительным злорадством, а потом пнул меня несколько раз под ребра, чтобы проверить, действительно ли яд подействовал. Странно, но мне совсем не было больно. Однако трудно было удержаться от определённых мыслей: почему меня не убили? Может, я был им ещё на что-то нужен, или они руководствовались милосердием (в это мне было трудно поверить), а может страхом, или всего лишь отложили экзекуцию?

– Волков мы так ловим, чтоб потом выпустить в лес. Потому что в силках то себе лапы поранят, то ещё что… - Улыбнулся он глуповато.

– Швиммер, не будь идиотом. - Сказал я, чувствуя, что рот и язык у меня онемели, и слова я излагаю с огромным трудом.

Сам себя я слышал так, будто мой голос доходил из определённого отдаления или из-за стены, и вдобавок отражался невнятным эхом. Иоганн Швиммер зато имел четыре глаза, и вторая пара перемещалась у него по всему лицу. Я постарался сконцентрировать зрение, и мне стало плохо.

Лицо Швиммера вдруг увеличилось, и лишь спустя минуту я разобрался, что актёрский помощник просто приблизился ко мне. Отблески пламени факела плясали на его лице.

– Не надо тебе было в это лезть - вымолвил он сдавленным голосом. - Надо было сидеть на жопе в Хезе.

Я рассмеялся, потому что рот Швиммера был огромен, как ворота, и двигался независимо от излагаемых слов. Я рассуждал, почему вообще я встретился с ним в таком удивительном месте? Мы должны были о чём-то вроде поговорить, но о чём?

– Оставь его. - Донёсся до меня голос откуда-то издалека. - Уже заснул. Сходи, забери коня, пока ещё кого-нибудь не принесло.

Мне казалось, что в любой момент я могу вскочить на ноги и догнать Швиммера и его братьев. Но, в то же время, охватил меня какой-то удивительный дурман и лень. Я решил, что отдохну минутку, прежде чем затевать драку. Кроме того, я уже не очень понимал, почему вообще собирался кого-то бить. А потом мысли погасли.

Я опомнился, потому что мне было холодно, всё тело сотрясала дрожь, и меня тошнило так, что я едва сдерживал рвоту. Я лежал на влажном каменном полу. Я знал, что он влажный и каменный, поскольку я чувствовал это пальцами. Но я не видел ничего. Я, должно быть, находиться в каком-то закрытом подвале, потому что я не был бы способен увидеть даже собственную ладонь, если б даже я поднёс её к самому лицу. К несчастью, я не мог выполнить такого жеста, ибо руки мои в запястьях были стянуты верёвкой. Верёвка также охватывала меня вокруг пояса, и мои ладони оказались прижаты к заднице так, что я не мог ими двинуть ни в одну сторону. Нужно признать, что мерзавцы связали меня солидно и профессионально, а я мог только надеяться, что от этой их солидности и профессионализма я не останусь навсегда с отмершими руками. В любом случае, слово "навсегда" не должно было в моём случае составлять особенно долгого периода, ибо я не надеялся, что они окажутся такими дураками, чтобы оставить меня в живых.

Я услышал щелчок засова, а потом скрип дверей. В проёме появился свет. В помещение вошёл кто-то, несущий в руке смоляной факел. Я прищурил глаза и узнал Швиммера. За его спиной стоял ещё один человек, но его лица я уже не мог разглядеть.

– Очнулся, - вымолвил Швиммер с радостью, достойной лучшего применения. – Ну, так что, теперь расспросим его, а, Оли?

Тот, кого он назвал Оли, буркнул что-то, что, наверное, должно было быть подтверждением.

– Ты принёс молоток и щипцы? - спросил Швиммер своего товарища, а я почувствовал себя неловко, поскольку слова "молоток и щипцы" вместе со словом "расспросим" могли означать только проблемы.

– Да успокойся ты, – проворчал Оли и вышел из-за спины Иоганна. Я заметил, что он высокий, плечистый и светловолосый. Не кто иной, как брат и помощник Швиммера. - Если уж будет нужно, тогда его и прижжёшь. – Добавил он.

– Не будет нужно, - произнёс я решительно. - Потому что я готов дать вам любые объяснения, которые вы сочтёте необходимыми.

– О, как разговорился, - буркнул Швиммер и пнул меня в ногу.

– Кроме того, я не знаю, понимаете ли вы, что ожидает людей, держащих в заключении инквизитора при исполнении, - прибавил я, не реагируя на пинок.

–Он что, инквизитор? - почти крикнул Оли и повернулся к брату с лицом, искажённым гневом. - Почему ты мне ничего не сказал, дурак?! Откуда он здесь взялся? Что он знает?

– Сейчас у него и спросим. – Швиммер никак не отреагировал на вспышку Оли. – Самому интересно.…

Он приблизился и взмахнул у меня перед глазами факелом. От головёшки откололась искорка и сгорела на моей щеке. Иоганн оскалился в усмешке.

– Ты думаешь, я тебя боюсь, инквизитор? - Спросил он, а затем рассмеялся, как будто своим собственным мыслям. - Я не боюсь, потому что знаю, что я и так уже мёртв...

–Иоганн, - отозвался его брат укоряющим тоном. - Всё будет хорошо, вы укроетесь где-нибудь.

– Может, может, может. - Я заметил, что глаза Швиммера были пусты и взгляд расфокусирован. Этот человек, вероятнее всего, помешался или был близок к безумию. - Нам осталось ещё восемь дней.

– Восемь дней? - Переспросил я мягчайшим тоном.

Он хотел ударить факелом мне в лицо, но я отдёрнул голову и он попал по голове только сбоку. Я почувствовал запах горелых волос и подумал, что если Бог даст, я поговорю когда-нибудь со Швиммером на тему того, как не следует поступать с должностными лицами Святого Официума.

– Почему он пришёл один? - спросил Оли. - Они ведь всегда ходят отрядами…

– Его прислал не Инквизиториум. - Швиммер присматривался ко мне любознательно и с таким выражением лица, словно собирался закричать «ага, попался!»... - Лёбе его нанял, старая свинья. Или не так, Мордимер, если я правильно помню имя? Я могу называть тебя Морди?

– Нет, – ответил я.

– Ну, нет так нет. – Он пожал плечами.

Уже в течение долгого времени я старался аккуратными движениями ослабить узлы на запястьях, но с тем же успехом я мог и оставить это напрасное занятие. Единственным позитивным эффектом было то, что я почувствовал, что проходит онемение ладоней. Следовало Бога благодарить, что они ещё не отмерли.

– Я думаю, никто не знает, что он здесь, - сказал раздумчиво Швиммер. – Я ведь прав, Мордусик? А посему, – он был так уверен в себе, что даже не дожидался ответа, - мы засунем его в мешок, нагрузим камней и утопим в омуте под Вапьеном. Никто его не найдёт. Мы только прорежем отверстия в мешке - посмотрел на меня с придурковатой улыбкой, - чтобы угри могли беспрепятственно попадать внутрь. Ха, под Вапьеном полно угрей. Я их ловил, когда был ребёнком, ты знаешь? - Обратился он ко мне.

– Иоганн, а может, мы ему скажем? - тихо спросил брат Швиммера.

– Нет! - почти крикнул Иоганн и обернулся с лицом, искажённым гневом. В результате этого резкого движения он снова стукнул меня факелом по голове, но в этот раз уже неумышленно. - Ты не помнишь, что они сделали с нашей мамочкой?

Ха, интересно, что сделали братья-инквизиторы с мамочкой Швиммеров. Может, когда-то её обвиняли в колдовстве, а значит, пытали и сожгли? Тогда я не удивлён ненависти Иоганна, хотя он и должен был бы радоваться, что Святой Официум помог его родительнице примириться с Богом. К сожалению, люди обычно не разделяли этой точки зрения, что вызвано было, наверное, даже не злой волей, а нехваткой соответствующего образования. Наиболее, однако, интересовало меня, о чём говорил Оли. Что же такого он хотел мне рассказать? Какая тайна скрывалась за похищением девушки, если вообще была здесь какая-то тайна? Почему после восьми дней ситуация могла измениться?

– Я могу вам помочь, - сказал я. - Ведь не удивительно, что вы заключили в тюрьму человека, который ошивался ночью около вашего дома. И никто не может иметь к вам в том претензий. Однако теперь, когда я уже сказал вам, что являюсь инквизитором, вы должны меня выпустить. Иоганн, Оли, не дайте Врагу обмануть вас своими нашёптываниями, не губите свои жизни и не берите на свою совесть смертного греха, каким является убийство ближнего.

Я старался говорить спокойным и убеждающим тоном, но не похоже, чтобы мои слова доходили до Иоганна. Зато его брат внимательно ко мне присматривался, а когда я закончил, глубоко вздохнул.

– Иоганн, давай сделаем, как он советует, - сказал он тихо. - Ведь он может нам помочь.

– Нет! Ты не понимаешь, дурак, что он говорит так только для того, чтобы его мы освободили?

О-хо-хо, видно малыш Иоганн научился от своих приятелей-комедиантов искусству образно изъясняться. Чтобы подчеркнуть вес собственных слов, он взмахнул факелом, но в этот раз мне удалось избежать удара. Лишь снова какая-то искра откололось от головёшки и погасла на моём лице.

– Да ты подумай. - Тянул своё брат Иоганна, и я пообещал себе, что в случае чего постараюсь оказать ему услугу, как он старается оказать её мне.

– Ни над чем я не буду думать! - крикнул Швиммер, и его хриплый крик перешёл в сдавленный писк при последнем слове. Так-так, да этот человек явно не в себе. - Убьём его уже!

– Тяжкое это бремя, нести в своей памяти воспоминания об убитом человеке - я вымолвил, глядя прямо в глаза Оли. - Разве Писание не остерегает нас, что:

Всякий, кто ненавидит брата своего, убийца, а вы знаете, что ни один убийца не имеет вечной жизни?

– Не брат ты мне! – Заорал Иоганн.

–Судите других справедливо и без страха. Но помните, что каким судом вы судили, таким сами судимы будете, и какой мерой мерили, такой и вам отмерят,

– прибавил я, повышая голос. - Или вы уверены, что суд ваш справедлив? Или когда придёт пора взвесить плохие и добрые поступки, вы скажете Господу: вот, я поступил тогда хорошо, убивая человека, который не причинил мне никакой обиды?

Оли отвёл глаза и что-то тихо забормотал. Я не слышал слов, я только видел, как двигаются его губы.

– Надо было кляп ему засунуть, - вымолвил Швиммер и погрозил мне факелом. - Где Альди? - Обратился он к брату.

– Следит за домом,- буркнул тот через минуту.

Я догадался, что речь шла о третьем брате, и я рассудил, что на этом заканчивается число лиц, вовлечённых в похищение. Если бы ситуация была другая, то трое парней не представляли бы ни малейшего препятствия для инквизитора Его Преосвященства. Но связанного, как поросёнок, человека сумеет зарезать даже ребёнок.

– Что вы сделали с девушкой? - Спросил я. - Где она?

– В безопасности, - быстро ответил Оли. - Мы смотрим за ней.

– Чего с ним болтать? - снова рявкнул Швиммер.

– Послушайте меня внимательно, - произнёс я, стараясь говорить одновременно решительно и мягко. - Многие знают или догадываются, где я. Иоахим Книпроде, сборщик налогов из Готтингена, Хайнц Риттер, Андреас Куфельберг. - Когда я произносил это последнее имя, Иоганн вздрогнул, и по его лицу пробежала гримаса. - Рано или поздно, Инквизиториум доберётся до них и узнает, где я исчез. Или вы думаете, что можно безнаказанно убить инквизитора?

– Это всё неважно, - сказал неожиданно спокойным голосом Швиммер. - Все мы и так должны убегать и прятаться. Какая разница, кто ещё будет нас преследовать? Ладно, Оли, берём его. И не упирайся, инквизитор, иначе я тебя оглушу.

Я сделал, что смог, чтобы их убедить, а в ситуации, в которой я находился, немного осталось у меня аргументов. Я подозревал, что своими советами убедил брата Швиммера, но сам Иоганн вероятнее всего действительно помешался, и ничто его уже не волновало, кроме того, чтобы убежать подальше с девушкой, невзирая на последствия.

Они взяли меня за руки и за ноги, и я фактически не упирался, поскольку не сомневался, что Швиммер исполнил бы свою угрозу. Наверное, даже сделал бы это с удовольствием. А пока я был в сознании, я мог ещё надеяться, что выйду живым и здоровым из той катастрофы, в которую превратились поиски Илоны Лёбе. Братья начали поднимать меня по лестнице, но в какой-то момент Швиммер отпустил мои плечи и уронил головой на каменную ступеньку. Я выругался, а Иоганн захихикал.

В конце концов, меня приволокли в деревянный сарай. Через щели в досках пробивался дневной свет, и, насколько я смог понять, солнце, видимо, уже клонилось к закату. В сарае лежали большие мешки с мукой, под стеной стояла ржавая борона с коваными остриями, а в углу возвышалась куча тронутого гнилью сена. Минуту спустя я увидел, что на достаточно удобно устроенной (по крайней мере, на первый взгляд) лежанке между большими мешками, лежит Илона Лёбе. Связанная, растрёпанная и с кляпом во рту, но, невзирая на унижающую ситуацию, на первый взгляд не испытавшая никаких серьёзных обид. Похоже, я мог себя поздравить: дорога привела меня прямо к укрытию похитителей, и я выказал (по крайней мере, до определённого момента) соответствующую скорость ума. С той лишь разницей, что меня не должны были втаскивать сюда за ноги, связанного, как ветчину, и стучащего головой по воняющему дерьмом полу. Не так, наверное, прекрасные девушки представляют себе того, кто освободит её из плена.

Теперь я увидел и третьего из братьев, которого Швиммеры называли Альди. Он был похож на Иоганна и Оли. Высокий, плечистый, со светлыми волосами и лицом деревенского дурачка. И всё же трудно было не заметить, что они не были такими уж полными идиотами, поскольку именно я лежал связанным у их ног, а не наоборот. Однако опыт, данный мне милостью Божьей, учил, что любая ситуация может ещё измениться. Я только надеялся, что она не изменится к худшему.

– Освободите девушку, - сказал я, и в подарок за добрый совет ещё раз получил пинка. - Чего вы хотите взамен? - Спросил я, стараясь не выказывать ни боли, ни страха. - Золота? Старик Лёбе заплатит без колебаний. Прощения прегрешений? Я гарантирую вам это от имени Святого Официума.

Очевидно, с тем же успехом я мог гарантировать им виллу с садом в Хез-Хезроне, стадо слуг и Его Преосвященство епископа в качестве камердинера. Но в данной ситуации я готов был предложить что угодно, лишь бы только они отказались от своих недостойных планов. Я почти получил следующего пинка, но увернулся, и носок башмака Иоганна только царапнул меня по рёбрам.

– Сделаем это при инквизиторе, - выпалил Иоганн с нездоровым запалом в голосе.

– Погоди. - Альди, который застыл у деревянной стены, прижав глаз к особенно большой щели меж досками, поднял руку. – Похоже, кто-то едет…

– Кто такие?! - Иоганн подскочил, оттолкнул его и сам прислонил лицо к доскам. - Едут - прибавил он через минуту глухим голосом. - Лёбе… С людьми...

Оли испуганно перекрестился и кинулся под стену. Взял обеими руками цеп. Альди схватил вилы, но я видел, что руки у него дрожат.

– Сдавайтесь, - не умолкал я. - Я гарантирую вам безопасность.

Они не подавали виду, что слушают, но уже не пробовали и усмирять меня с помощью пинков. Швиммер отвернулся от стены и посмотрел на Илону. Не нравился мне его взгляд.

– Защищайте двери, – бросил он глухо. – А я сделаю, что должен.

Оли проглотил слюну так громко, что даже я это услышал, несмотря на то, что лежал за несколько хороших шагов от него.

– Ты… ты уверен? – спросил он.

Иоганн ничего не ответил, только тронулся в сторону ложа девушки, уже на ходу развязывая пояс, который поддерживал его штаны. Меч Господень, подумал я, он даже последние минуты жизни хочет употребить для наслаждений! Илона, похоже, тоже видела, что происходит, потому что попробовала закричать и отползти в сторону, но кляп плотно закрывал её рот, а путы делали невозможными резкие движения. Актёрский помощник рухнул на неё, одной рукой срывая её кафтан, а другой задирая юбку. Она пробовала отбиваться, но он ударил её по лицу открытой ладонью.

– Остановите его, ради Бога! - Закричал я, но Альди и Оли даже не собирались двигаться и ожидали боя, который, несомненно, мог начаться в любой момент.

На лежанке продолжалась беспорядочная кутерьма, я видел только задранные голые ноги Илоны и прыщавый зад Швиммера, а также его лицо, покрасневшее от усилий.

– Эх, эх, эх, – пыхтел он, со свистом втягивая воздух.

В конце концов он оттолкнул Илону и сорвался с места.

– Я не могу, Оли! – Крикнул он с отчаянием и неистовством. - Не могу, холера!

Оли повернулся в его сторону.

– Что-что? - переспросил он бессознательно. Снаружи уже слышался топот копыт.

Швиммер побежал к брату и потащил его за кафтан. Выхватил цеп из его рук.

– Ты иди, - выпалил он лихорадочно. - Разложи её как надо.

– На помощь! - заорал я во весь дух, какой только был у меня в лёгких. - Господин Лёбе, мы здесь! Скорее!

Решение позвать на помощь далось мне нелегко, ибо, хотя я человек покорный и скромный, но, однако, имею определённую профессиональную гордость. Однако я рассудил, что, поскольку братья Швиммеры явно хотят закончить свой земной путь, то после насилия над Илоной может прийти черед попотчевать инквизитора цепом или вилами. Странно, однако, но никто не обратил на меня внимания. Иоганн подтолкнул брата цепом.

– Иди, – рявкнул он. - И если ты этого не сделаешь, я тебя убью, как Бог свят!

Оли неохотно двинулся в сторону съёжившейся девушки, и после толчка Иоганна попросту свалился на неё. Сомкнул пальцы на её голой груди. Илона извивалась под ним, но Иоганн врезал ей кулаком по лицу. На миг она замерла, и тогда они раздвинули её ноги, и Оли со спущенными портками навалился на неё. Даже невзирая на кляп, я услышал её полный боли стон. Как сильно Иоганн должен был ненавидеть Лёбе и саму Илону (вероятно за то, что не захотела быть с ним по доброй воле), чтобы в последние минуты жизни творить то, за что, несомненно, заплатит уже вскоре пред лицом Господним! Не поймите меня неправильно, любезные мои, насилие является вещью, достаточно повсеместной в наши беспокойные времена, а у девушек, в конце концов, то место не из мыла и не изнашивается настолько быстро, чтоб не быть способным угостить нескольких мужчин. Однако то, что делалось здесь, вызывало одновременно как моё отвращение (учитывая тот факт, что Илона была прекрасна и очаровательна), так и глубокое удивление такой необычной жестокостью Иоганна

Послышались удары в дверь и яростный, громкий голос Лёбе.

– Открывайте, сволочи, открывайте!

А потом, должно быть, в дело пошли топоры, поскольку я услышал характерные удары по дереву. Сарай не выглядел крепким, и потому я был уверен, что через минуту купец вместе с сопровождающими его людьми окажутся внутри.

Оли сорвался с неподвижной Илоны и бросился к стене за цепом. Я заметил, что низ его живота в крови, и понял, что он добился своего.

Упали выломленные доски. Сначала одна, потом другая и третья. Альди ткнул в возникшую щель вилами, но кто-то пропустил мимо острия и перехватил древко. Иоганн взвыл диким голосом, но в этот момент внутрь проскочил здоровый чернобородый мужчина. Ловко уклонился от удара цепа, после чего отшагнул вправо и ударил Оли топором. Не попал в голову, но зато почти отсек ему плечо, и удар был такой силы, что Оли проехал на заднице и, вереща от боли, упал прямо на острия заржавевшей бороны. Два из них пробили его выше пояса и вышли в фонтане крови вместе с внутренностями.

Чернобородый потерял топор, но выхватил из ножен меч. Двинулся в сторону Иоганна, который, упираясь в стену, покачивал цепом. Внутрь уже влетели Лёбе и второй из его товарищей, лысый как колено здоровяк с вязью шрамов на лице. Я узнал его. Этот парень был одним из тонгов. Следовательно, купец обманул меня, утверждая, что не пользуется их помощью. Лёбе швырнул камень величиной с кулак и попал Швиммеру прямо в лоб. Иоганн с поглупевшим выражением лица упал на колени, опершись на цеп. Лёбе оттолкнул примерившегося к удару чернобородого и бросился в сторону актёрского помощника. Бросил его на землю и выхваченным из-за пояса ножом ударил его в грудь. Иоганн рванулся изо всех оставшихся сил и схватил купца правой рукой за горло. Однако ему это ничем уже не могло помочь. Лёбе, невзирая на хватку, бил ножом, из-под острия которого брызгали струи крови. Он, должно быть, ударил Швиммера, по меньшей мере, раз пять или шесть, прежде чем тот отпустил его шею и замер со сжатой в кулак ладонью. Лёбе поднялся, весь окровавленный, словно резал свинью, с лицом, превращённым гримасой неистовства в маску упыря. Двинулся в сторону Илоны, шатаясь, как пьяный.

– Не сделали... Ничего тебе не сделали? – спросил он хриплым прерывающимся голосом.

Она не ответила, но он уже и сам всё видел. Разорванный кафтан, задранная юбка, обнажившая голые бедра, и кровь на её одежде и теле.

– Неееет! - закричал он так громко, словно его пытали огнём. – Неееет! Моё будущее, моя надежда, не могли они этого сделать!

Он упал на колени и начал рвать волосы на голове. Я всегда считал, что высказывание "рвать волосы на голове" является только удобной и образной метафорой для передачи чьего-то страдания, но вот я видел собственными глазами, как Лёбе, воя словно волк, рвёт волосы со своего черепа целыми горстями. Потом он вонзил ногти в пол и, оглушая всех отчаянным воем, начал биться головой об землю. В конечном итоге, лысый помощник не выдержал этого и схватил купца за плечи. Поставил его силой на ноги.

– Спокойно, спокойно! - Его голос звучал ничуть не успокаивающе. - Убегаем отсюда, к холере! Неизвестно, кто ещё приедет.

Старик Лёбе отряхнулся, протёр лоб ладонями, но всё равно выглядел как сумасшедший. У него были слипшиеся волосы, вспотевшее, красное лицо, разорванное ухо, из которого стекала струйка крови, и мокрая от крови одежда. В течение минуты он смотрел на мёртвого Иоганна Швиммера взглядом, отупевшим от боли и ярости, а потом его взгляд переместился на меня. И когда я увидел глаза Лёбе, что-то подсказало мне, что его следующими словами вряд ли станут: «Чего вы ждёте? Развяжите инквизитора!»… И действительно, не стали.

– Убей его! - бросил он чернобородому мужчине, который вытирал свой окровавленный клинок об кафтан мёртвого Оли.

– Отец, он пришёл меня спасать! - крикнула Илона, и я был весьма удивлён тем, что страшные переживания не отняли у неё, во-первых, способности понимания ситуации, а во-вторых, достойного хвалы сочувствия к ближнему.

– Заткнись, паршивая сука! - Закричал купец, и Илона упал на покрывало, словно получив пощёчину.

Чернобородый только засмеялся, оскалив выкрошенные зубы, и подошёл ко мне. Ткнул мечом, держа его обеими руками за рукоять, словно примериваясь вбить гвоздь в пол. Я болезненно застонал и замер, а он вытянул вновь покрывшееся кровью остриё.

–Уже, – захохотал он. – Сделано...

Я не намеревался подавать признаков жизни, хоть я и пережил этот сильный, но неумелый удар. Мне удалось принять остриё таким образом, чтобы оно вонзилось между плечом и грудной клеткой. Похоже, железо серьёзно меня ранило, я чувствовал боль одновременно в руке и в распоротом боку. Однако убийца был уверен, что угодил в сердце, а широкий плащ, который был на мне надет, мешал ему увидеть, что это не так. Кроме того, уловкам такого типа нас обучали в Инквизиториуме. Как обмануть врага, как сделать вид тяжелораненого или убитого, как расположить тело, чтобы удар не повредил жизненно важных мест. Понятно, что ничто бы меня не спасало, если бы у чернобородого в руках был топор, или если бы он решил рубануть меня мечом, а не просто ткнуть. Однако он, на моё счастье, был одинаково малоопытен и, наверное, утомлён погоней и борьбой.

– А с ней что? – Показал он в сторону рыдающей в углу Илоны.

– Что? Да ничего! - рявкнул Лёбе. - Убегаем отсюда, пока никто здесь не появился.

Из-под прищуренных век я видел, как они двинулись к выходу, оставляя за собой три тела мёртвых братьев, меня и окровавленную рыдающую Илону. Дочь купца, видя, что он уходит, вскинула голову.

–А я? - Закричала она голосом, хриплым от рыданий. - Отец, как же я?

Старый Лёбе развернулся на пятках. Его лицо было искажено гримасой гнева. Он плюнул под ноги и растёр кровавую мокроту подошвой.

–Ты можешь делать, что хочешь! – Он бросил эти слова так, будто они были проклятием.

Хлопнула дверь сарая, а потом я слышал только тихое ржание лошадей и быстро удаляющийся стук лошадиных копыт.

– Илона, - я старался её позвать, но из моего рта вышел только сдавленный шёпот.

Она резко повернулась в мою сторону.

– Вы живы, - сказала она. - Как ...?

– Верёвки, - сказал я быстро, ибо момент не располагал к тому, чтобы рассказывать, каким способом я избежал смерти. – Разрежь верёвки и помоги остановить кровь!

Она вскочила, споткнулась об край разорванной юбки, покатилась, болезненно ударившись локтем об пол, затем подползла ко мне. Из-под разорванного кафтана виднелась грудь с посиневшими следами пальцев Оли Швиммера.

– Нож, – прошептал я. – Поищи нож.

Она беспомощно посмотрела вокруг, а я чувствовал, что кровь всё больше пропитывает мою одежду. Я пытался прижать покрепче руку к телу, но знал, что это поможет лишь ненадолго.

–Поищи на телах, - приказал я более крепким голосом, хоть добыть его из себя мне удалось с огромным трудом. - Быстрее, женщина!

Ближе всего лежало тело Оли, но она обошла его. Приблизилась к мёртвому Альди и замерла, занеся руку над его плечом. Голова Альди была расколота почти надвое, а глаза вытаращены от боли и страха.

– На поясе или за голенищем сапога! – Поторопил я её.

В конечном итоге она решилась коснуться останков. Я не знаю, почему для многих людей такая проблема прикоснуться к мёртвому телу. Ведь это уже всего лишь  лишённый души и мысли ломоть мяса.

– Есть! - Воскликнула она и вытянула из-за голенища нож.

Подбежала с ним ко мне и села совсем рядом. Её израненная грудь снова возникла из разорванного кафтана. Но теперь нагота этой девушки не будила во мне никаких эмоций, кроме сочувствия. Вдобавок, я был ей глубоко признателен за то, что она не предалась в углу скорби над собственной судьбой, оставляя вашего покорного слугу истекать кровью до смерти. А я осмеливаюсь судить, что много женщин, более слабых духом, именно так бы и сделали.

К счастью, Илона управлялась с ножом весьма неплохо, и ей удалось быстро рассечь верёвки и кафтан, в то же время не добавляя мне новых ран (что я решил сохранить в благодарной памяти). Моя одежда была уже совершенно пропитана кровью, но я знал, что остриё не перерезало ни одной важной вены или артерии, ибо тогда для любой помощи было бы уже поздно. Я сказал Илоне, чтобы наложила мне повязку на верхнюю часть плеча и замотала тряпками раненый бок (она нарвала их из собственного платья). Я надеялся, что благодаря этому смогу продержаться следующие несколько минут.

– Илона, - сказал я. - Теперь ты должна бежать за помощью. Найди каких-нибудь людей и скажи им, что здесь лежит умирающий дворянин. Не говори, что я инквизитор, а то, пожалуй, ещё ткнут меня вилами. - Я позволил себе пошутить, но она даже не улыбнулась. - Беги, дитя моё, а я, мечом Господа клянусь, воздам тебе за твою доброту.

Она посмотрела на меня серьёзно, со слезами на глазах и медленно кивнула.

– Я вернусь так быстро, как только смогу, – пообещала она.

Она выбежала из сарая, а я размышлял, что вот и пришли последние минуты Мордимера Маддердина, умирающего как случайная жертва споров между людьми, которым он на самом деле был безразличен. Я питал, однако, надежду, что Господь считает меня настолько полезным инструментом, здесь, в этой юдоли горя и слёз, чтобы не призывать меня пока к славе своей. Внезапно мои размышления прервал стон и бульканье. Я посмотрел в ту сторону. На губах Иоганна Швиммера появился кровавый пузырь и лопнул, разбрызгивая красные брызги по его лицу. Ха, значит, убогий похититель и несостоявшийся насильник ещё жив, а рука купца Лёбе оказалась не такой крепкой, как я думал! Подпираясь здоровой рукой, я пополз в его сторону, имея надежду, что мне удастся помочь ему и сохранить ему жизнь. Безусловно, мною руководило не достойное сожаления милосердие, но лишь вера, что смерть Швиммера должна быть значительно страшнее, чем только пара ударов ножом. А чтобы такую смерть ему дать, я должен был сперва его спасти. К сожалению, как только я подполз ближе, то увидел, что актёрский помощник не проживёт даже часа, и только чудом можно было счесть, что он вообще дожил до этого времени.

Должно быть, он меня услышал, а может, наблюдал краем глаза, поскольку его взгляд обратился на меня. Он не был способен даже пошевелить головой, и только его зрачки совершили движение в мою сторону.

– Ммм… мммо… – простонал он, и из его рта потекла кровь.

–Нет, брат, - сказал я. - Сейчас ты отправляешься вариться в котле вечных мук. Думай об этом, пока не подохнешь.

Фраза была слишком длинной для моего убогого состояния, и я устал настолько, что упал на пол. Мы лежали теперь со Швиммером плечом к плечу, словно близнецы или бойцы, умирающие за общее дело. Ха, насколько обманчивы бывают первые впечатления!

– Ммм… мммо… – застонал снова Швиммер.

Когда я посмотрел на него, то заметил, что его глаза выполняют странный танец. Однако, о чудо, это было не результатом каких-то предсмертных конвульсий, а обдуманным действием. Он выразительно старался что-то мне показать. Я посмотрел наземь и увидел, что ладонь Швиммера судорожно сжата. Между пальцев виднелась золотая цепочка.

Я подполз ещё ближе к Иоганну, так близко, что его кровь запачкала мне щеку. Я дополз и положил свою ладонь на его измазанную кровью руку.

– Это, что ли? Мне её забрать?

Он ответил резким движением век. С трудом я разогнул его крепко сжатые пальцы и вытянул из них золотой амулет, диаметром чуть больше золотого динара. И немедленно, как только я коснулся этого украшения, я почувствовал почти физическую боль. Я выпустил амулет из пальцев, и он упал прямо в лужу крови. Теперь морда существа, изображённого на аверсе, выглядела ещё более ужасной.

– Меч Господень, - прошептал я, ибо знал, что имею дело с одним из самых могучих демонических талисманов, однако я не имел ни малейшего понятия, каким темным силам он может служить.

– Где ты его взял? - Я хотел потрясти Швиммера, но понял, что тогда он может скончаться, и ничего уже не скажет. В конечном итоге, и сам я не чувствовал себя настолько крепким, чтобы кого-нибудь трясти.

Тогда меня осенило. Я прикрыл глаза, и шаг за шагом начал вспоминать борьбу Швиммера с Лёбе. Как они валялись по полу, как купец, в конце концов, попал ножом в грудь похитителя и как Иоганн из последних сил, судорожно, отчаянно схватил его за горло. Или мне только показалось, что, когда Лёбе отталкивал его ладонь и наносил следующие удары, в горсти Швиммера что-то блеснуло золотом?

– Ты сорвал его с шеи Лёбе, так? - Спросил я, и умирающий парень быстро заморгал в знак подтверждения.

– С… ссс… спа. - Кровь выплёскивалась у него изо рта, когда он старался говорить. Однако не смог закончить слова и скончался с вытаращенными глазами.

Я тем временем из последних сил спрятал амулет за пазуху, всё время чувствуя исходящую от него мрачную силу. Я прикрыл глаза, чтобы лучше рассмотреть светлый коридор, который, казалось, протянулся за моими зрачками. Мне стало легко, боль медленно проходила, и я знал, что теряю сознание и умираю. Но тут я услышал топот ног по полу, громкие мужские голоса и сильный, убеждающий голос Илоны Лёбе.

– Поднимайте осторожно, чтоб кровь не пошла… Это важный господин, заплатит золотом, если его спасёте...

* * *

Монастырь Амшилас стоял на лесистом взгорье, которое возвышается над излучиной реки. Это прекрасное место, а монахи, если б только хотели, могли бы любоваться из окон своих келий солнцем, заходящим на фоне голубого простора. Однако монахи из Амшиласа - смиренные должностные лица Святого Официума - собрались в монастыре не для того, чтобы предаваться эстетическим удовольствиям. В поте лица, в ежедневных трудах и с безмерной любовью выслушивали они грехи наиболее закоренелых и самых угрожающих грешников - блудных инквизиторов, чернокнижников и ведьм. Сюда попадали не только богохульники и еретики, но и проклятые книги. Именно здесь изучают мрачные знания, дабы его тайны не представляли уже загадку для Божьих слуг. Каждый молодой инквизитор по окончании своего обучения в Академии имеет право посетить монастырскую библиотеку и собственными глазами увидеть неизмеримое могущество зла, которое было заперто в стенах Амшиласа. Тома, написанные кровью, книги, переплетённые в человеческую кожу и украшенные человеческими костями, тома, написанные на древних, неизвестных уже почти никому языках, стоят на полках, том к тому, ряд к ряду и стеллаж к стеллажу. Порой они старше, чем христова наука и происходят из веков, в которых господствовал безмерный мрак, а правда единственной и святой веры не была ещё объявлена миру.

Однако никто из нас до конца не знал, что скрывают подземелья монастыря Амшилас. Об этом не говорили. Ба, да об этом не следовало даже думать. Кроме того, что именно здесь заблудшие души делятся своими темными знаниями, находят успокоение в признании грехов и добывают милость необъятного страдания. Так, чтобы очищающая боль могла открыть им путь к престолу Господню.

Амшилас защищают мощные стены, но на башнях нет лучников, и солдаты не патрулируют округу. Святая обитель охраняется мощью веры, такой сильной, что мы знаем, что никто никогда не отважится без позволения преступить порог монастыря.

Я сильно постучал в ворота. Настолько сильно, что заболели не зажившие до конца раны. Я зашипел.

– Кто там? - спросил старческий, но сильный ещё голос.

– Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона смиренно просит аудиенции - воскликнул я, и ветер, дующий с реки, проглотил мои слова.

– Чего хочешь, инквизитор?

Отчитываться перед кем-то, кого я даже не видел (и кто, наверное, не был здесь важной личностью, поскольку послан был следить за воротами), казалось мне немного унизительным. Но монастырь, со всей определённостью, не был местом, в котором просящий аудиенции инквизитор мог начать диспут на тему своего ранга.

– Я хотел бы воспользоваться знаниями братьев-библиотекарей, - сказал я громко.

– Не ори так, инквизитор, слух у меня хороший, - проскрипел сторож недовольным тоном. - Приезжай завтра, а лучше в какой-нибудь другой день...

– Если позволишь, отче, - сообщил я. – У меня срочное дело большой важности.

Он рассмеялся сухим, неприятным смехом, который перешёл в хриплый кашель. Отхаркнул и громко сплюнул несколько раз. Я спокойно ждал.

– Срочное дело, – проворчал он наконец. – У всех у вас срочное дело… Утром приходи.

– Я боюсь, что это не может ждать, - ответил я, стараясь придать голосу решительный тон.

– Этому монастырю почти шестьсот лет. - Услышал я через минуту. - Как думаешь, простоит он без тебя ещё год-другой?

Прекрасно, подумал я, быстро же завтра или послезавтра превратилось в его устах в год или два…

– Открывай, во имя меча Господня! - закричал я в конце концов. - Или я войду внутрь и вышибу ворота твоей чугунной башкой!

Очевидно, любезные мои, если вы отыщете нехватку логики в словах вашего покорного слуги, это лишь будет свидетельствовать в пользу вашей наблюдательности. Поскольку ведь, будучи внутри, я не должен был бы уже заботиться об открытии ворот, не так ли? Независимо от того, действительно ли я хотел бы употребить голову монаха как таран, или же нет. Однако я был раздосадован, я не намеревался дать ему отправить меня ни с чем и полагал, что дерзость моя будет прощена.

–Хо-хо – захихикал он, и его хихиканье снова перешло в хриплый кашель, завершившийся сочным плевком. – Инквизитор-весельчак, таких здесь давно уже не было. Не научен ты покорности и терпению, инквизитор? Что? Ну ничего, здесь научат...

С отчаянием я посмотрел на стены. Они были высоки, построены из плотно подогнанных каменных блоков. Даже если бы я обладал ловкостью канатоходца, я не смог бы на неё забраться. Я бессильно ударил кулаком в ворота.

– Открывай! - позвал я снова.

– Какие-то проблемы? - Услышал я тихий голос за спиной и резко обернулся.

Бог в неизмеримой мудрости своей наделил меня не только чувствительным обонянием (что иногда, в конечном итоге, я не считал такой уж большой милостью, особенно когда нужно было пробираться через толпу в жаркий полдень), но также и неплохим слухом. Тем не менее, я не услышал даже, как этот человек приблизился, и стоял теперь в двух шагах от меня. Он был худым, невысоким, закутанным в серый обтрёпанный плащ. Но я видел прежде таких людей как он, и что-то мне говорило, что они не относятся к тем, кого можно игнорировать.

– Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона, – представился я. - Я пытаюсь допроситься, чтобы позволили мне увидеть одного из братьев-библиотекарей.

– А интересный у вас стиль изложения просьб. – Улыбнулся он, но только одним ртом, ибо его серые глаза смотрели на меня мертво.

Я не был удивлён, что он не представился, ибо я от него этого и не ожидал. Кроме того, что могло мне дать его имя, учитывая, что этот человек, вероятно, имеет много имён для разных случаев.

– Простите, - вымолвил я - но дело, с которым я прибыл весьма значительно, ибо никогда я не осмелился бы беспокоить честных братьев лишь ради удовлетворения собственных капризов.

– Хорошо сказано. – Кивнул он головой, не спуская с меня глаз. - Я слышал о вас, инквизитор Маддердин, - добавил он. - И действительно, лучше будет, если вы войдёте.

– Щас, щас, щас - прохрипел сверху сторож. - Но вы должны подождать, потому что этот дьявольский ворот заело.

Ясно было, что он не только слушал наш краткий разговор, но и знал моего собеседника. И стало понятно, что человек, стоящий рядом, не принадлежал к тем людям, которым отказывали во входе на территорию монастыря. Что могло оказаться удачным стечением обстоятельств. Или же могло им не оказаться...

Мы услышали скрип ворота, громкий стон, приправленный проклятиями, говоря по правде, не очень соответствующими месту, и в конечном итоге мощные створки дрогнули. Распахнулись настолько, чтобы через них мог протиснуться мой конь, после чего сверху донеслось до нас хрипение, смачный плевок и сдавленный голос.

– Входите с Богом, братья.

Человек в сером плаще без слов протиснулся в щель, и я пошёл следом, хотя мой конь и заупрямился, и я должен был крепко потянуть за узду, чтобы он погрузился в сумрак за воротами.

– Что с конём делать? – Спросил я, задрав голову вверх.

– Оставь во дворе, - ответил сторож. - Кто-нибудь позаботится. Только не давай ему кусты обжирать!

– Следуй за мной, Мордимер. Я отведу тебя к канцелярии - вымолвил человек в сером плаще, когда мы дошли до двора.

Следуя за ним, я имел время осмотреться, ибо я не слишком хорошо помнил монастырь Амшилас. Я ведь посетил его только раз, и то в числе других инквизиторов - молодых выпускников нашей преславной Академии. Тогда нас официально встретил аббат и другие монахи, угостили нас обедом в трапезной и отслужили торжественный молебен. Теперь зато монастырь был тих и производил впечатление вымершего. Мне только подмигнул какой-то брат с огромными ножницами для подрезания кустов в руках.

– Пора вечерней молитвы, - сказал мой спутник объясняющим тоном. - Но братья-библиотекари, наверное, у себя. У них специальное разрешение.

Мы вошли в небольшие сени, потом вскарабкались по крутой лестнице, затем прошли внутренней галереей над садом, полным декоративных кустов, пока, в конце концов, мой товарищ не постучал в дверь в глубине коридора.

– Входите, входите, - отозвался изнутри старческий голос.

Человек в сером плаще толкнул дверь, и мы оказались в небольшой темной комнатке, в которой сумрак разгоняла только лампада, стоящая на полном документов рабочем столе. За столом сидел высохший старик с пергаментным морщинистым лицом. Он поднял на нас взгляд, и я увидел, что один его глаз закрыт бельмом.

– Благословен будь - сказал мой спутник.

– Благословен будь Иисус Христос - ответил с укоризной в голосе монах. - Или вы, молодые, так сильно торопитесь, что не можете договорить до конца приветствия? Уже сейчас я слышу таких, что только крикнут "благословен", словно заказали пиво в трактире. А здесь нужно с сердцем, чувством, набожностью. – Он махнул рукой, которая в дрожащем свете лампы казалась всего лишь хрупкими костями, которые обернули почти прозрачной кожей. Рукава его монашеского одеяния захлопали, как крылья серой птицы. – Да что вы понимаете…

– И я рад, что вижу тебя в добром здравии, отец Адальберт - вымолвил мой товарищ, а в его голосе я почувствовал лёгкое веселье. - Я привёл гостя. - Монах вперил в меня пристальный взгляд здорового глаза. - Это Мордимер Маддердин, мастер Инквизиториума из Хеза. Будь так любезен и сделай, чтоб кто-нибудь из братьев-библиотекарей захотел его принять уже сегодня. А теперь простите, но обязанности зовут. Я рад был познакомиться с тобой, Мордимер. – Он кивнул мне вежливо головой.

– Спасибо за вашу поддержку, брат - вежливо ответил я. - И если Бог даст, когда-нибудь я смогу отплатить вам за вашу доброту.

– Разумеется. - Он улыбнулся и вышел.

Я сел на лавку у каменной стены, а старый монах не обращал на меня внимания и перелистывал документы, бурча что-то себе под нос. Я оперся на стену и прикрыл глаза, начиная чувствовать усталость от длинного и быстрого пути.

– Маддердин! - Голос канцеляриста вырвал меня из полусонного забытья. - Что ты знаешь о Хагат? Ты имел с ней дело, не так ли?

Я встряхнулся и удивлённо посмотрел на него. Откуда, Бога ради, этот монах знал о моих не столь давних перипетиях с прекрасной демоницей? Впрочем, я, естественно, отправил соответствующий рапорт в епископскую канцелярию (особенно подчёркивая трагическую роль доблестного настоятеля Вассельроде), но я не думал, что здесь, в Амшиласе, обо всём знают и помнят.

– Да, брат, - ответил я. - Или я могу послужить вам помощью?

– Не-е, – протянул он. – Красивая чертовка, а?

Может, это были и не те слова, которых я ожидал бы от древнего монаха, но я уже решил ничему не удивляться.

– В женском обличии – весьма, – вежливо ответил я.

Почти в тот же миг скрипнули двери за спиной канцеляриста, и в проёме я увидел молодого монаха. Одет он был так же, как и все в Амшиласе - в бурое монашеское одеяние, подпоясанное белым шнуром, но, в отличие от всех виденных здесь монахов, был человеком, который не достиг ещё даже среднего возраста. Длинные светлые волосы спускались ему почти до плеч - необычная вещь для монаха - а из-под рукавов монашеского одеяния я заметил блеск золотых перстней.

– Добро пожаловать, мастер – вымолвил он сердечным тоном и протянул ладонь в мою сторону. Я заметил, что у него ухоженные ногти, а его пальцы не испачканы пятнами чернил. - Я брат Клеофас, к вашим услугам.

Я подал ему руку и почувствовал сильную хватку, какую я скорее ожидал бы от человека, который привык к тяжёлой работе, а не от библиотекаря, привыкшего корпеть над книгами и манускриптами.

– Что вас привело в весёлый Амшилас? – спросил он с едва уловимой ноткой иронии в голосе, а канцелярист с бельмом на глазу возмущённо фыркнул, услышав эти слова.

– Это. - Я вынул из-за пазухи амулет, который потерял старик Лёбе во время борьбы.

Я протянул его на открытой ладони. Он блеснул золотом в свете масляной лампы, а я снова почувствовал исходящую из него мрачную силу.

– Никогда я не видел подобного талисмана, - вымолвил я. - Я чувствую в нём могущество, которого я не могу определить, но которое будит моё самое глубокое беспокойство.

– Вы верно чувствуете, – прервал он меня.

Он не торопился брать амулет из моей ладони и только присматривался к нему с любопытством, а его лицо кривилось в гримасе озабоченности.

– Не знаю, не знаю, - наконец сказал он, явно недовольный тем, что не смог с первого взгляда распознать проклятый предмет. - Я должен проверить его ... Но, - он посмотрел на меня, - хорошо, что вы принесли это в Амшилас. Подождите здесь, если вам угодно. Можно?

Я кивнул головой, и он забрал амулет с моей ладони.

– Это может занять некоторое время, - сказал он. - Хотите чего-нибудь? Вы голодны? Или чувствуете жажду?

– Жажду знаний, - ответил я, ибо был таким уставшим, что не хотелось мне ни есть, ни пить.

– Как и все мы, - ответил он без улыбки и быстро скрылся за дверью.

Старый монах по-прежнему перелистывал пергаменты, бормоча, и его спокойное, тихое, напоминающее распев бурчание склонило меня к сну. Но я открыл глаза, как только услышал скрип дверей. В этот раз в пороге стоял следующий старик, выглядящий словно брат-близнец моего тихого товарища. У него было даже бельмо на глазу, с той лишь разницей, что не на левом, но на правом. Я встал.

– Мордимер Маддердин, так? – спросил он, и я кивнул головой.

– Для вас подготовлена комната, мастер Маддердин, - продолжил он. - Вы получите бумагу, чернила, а если вы захотите, то найдёте на кухне ужин. Мы хотим, чтобы вы обстоятельно описали, как именно к вам попал этот предмет. Вы поняли меня?

– Да, брат, - сказал я, ибо несложно было это понять.

– Хорошо, можете идти.

– Спасибо, брат, - сказал я и обернулся.

– Мордимер... - Его голос, немного мягче, чем раньше, остановил меня в дверях. - Вы не хотите что-нибудь спросить?

Я заметил, что канцелярист поднял глаза от стопки документов.

– Нет, брат, - ответил я. – Но я благодарен вам за вашу заботу...

Он рассмеялся сухим старческим смехом, обнажив голые десны.

– Амулет, который ты принёс, служит для отправления кровавого обряда призыва демона, – произнёс он. - Я бы даже сказал, что он является необходимой составляющей этого обряда. Во время церемонии мужчина должен в день своих пятидесятых именин принести в жертву молодую женщину, чтобы вернуть себе молодость и жизненные силы. – Он покачал головой. – Существуют, однако, два условия, значительно затрудняющие принесение жертвы.

В этот раз он явно ожидал моего вопроса, и потому я решил его задать.

– Какие условия, если мне можно это узнать, брат?

– Женщина, во-первых, должна быть девственницей, а во-вторых... – он сделал паузу для пущего эффекта - его дочерью. - Он снова засмеялся. – Чего только люди не готовы отдать за молодость и силу, не так ли?

Я не отозвался ни словом, потому что ничего не мог сказать. Я понял, каким я был идиотом и как дал использовать себя хитрому Лёбе. Я понял, почему купец так усердно оберегал дочку от мужчин, и почему молодой человек, любящий Илону, так отчаянно стремился лишить её девственности. Он предпочитал, чтобы она ненавидела его, предпочитал, чтобы его казнили как виновника изнасилования, лишь бы она не потеряла жизнь во время совершения кровавой жертвы. Ба, да чтобы ей помочь он решился даже стать жертвой отвратительных содомитских забав, добывая помощь Андреаса Куфельберга. Я понял в конечном итоге и его последние слова. То бормотание "С… ссс… спа" должно было значить ничто иное как: "спас её".

Очевидно, похитителям хватило бы и того, чтобы им удалось пережить те восемь дней, о которых говорили в подвале Иоганн с Оли. Тогда миновал бы день рождения Лёбе, а вместе с этим днём миновала бы и смертельная угроза для девушки. К сожалению, сначала ваш покорный слуга, а потом сам купец оказались настолько ловки, что добрались до укрытия Швиммеров.

Теперь понятным становился и невероятный приступ безумия старика Лёбе, повод которого раньше казался мне крепко преувеличенным. Я помнил его отчаянные рыдания, волчий вой и неистовство в глазах, которое уступило место болезненному отупению. Следовательно, он не защищал собственного ребёнка, а заботился всего лишь, чтобы девушка не была обесчещена прежде, чем будет посвящена демону. Отчаивался, потому что потерял шанс на вторую молодость, а несчастье дочки ничего для него не значило.

Загадкой оставалось для меня лишь то, как Иоганн узнал о предательстве Лёбе. Подслушал разговор или подсмотрел тёмные ритуалы? И почему он, зная, что должно произойти, не сообщил Святому Официуму! Что ж, этого я не узнаю никогда, ибо Швиммер даёт уже отчёт о своих делах пред Господом и Его Ангелами. Но трудно не заметить, что он сам виноват, пытаясь решить проблему своими силами, и даже не пытаясь довериться мудрости Инквизиториума. В конце концов, мы для того и существуем, чтобы меряться силами со злом, расследовать и карать проклятые ереси. Мы наблюдаем за спокойствием душ простых людей, и как больно было узнать в очередной раз, что те, кого мы всеми силами защищаем, не доверяют нам так, как должны бы.

Забавным, однако, казался мне тот факт, что Лёбе был убеждён, будто я обо всём прекрасно знаю, и именно поэтому приказал меня убить и решился поспешно свернуть все свои дела и удариться в бега (потому что не мог быть уверен, что я не оставил кому-то информацию). Ведь в ином случае взяла бы верх осторожность и купеческая хитрость, и не имея свидетелей своих зловещих поступков, он старался бы скрыть целое дело, признавая всё обычным похищением. В какой-то, следовательно, мере, хоть и весьма бессознательно, я посодействовал разоблачению подлого культа демонопоклонников. Я, правда, искренне признаю, что это было небольшим утешением…

Я не думал, что кто-то в Амшиласе будет в восторге от моего доклада, но не собирался ничего скрывать. Одно дело - представление неполных отчётов Его Преосвященству епископу Хез-Хезрона, и совершенно другое - попытка обмануть монахов и связанный с ними Внутренний Круг Инквизиториума. У меня было впечатление, что это не пошло бы мне во здравие, и я не был настолько глуп, чтобы даже пробовать подобные фокусы.

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное, - сказал я только с горькой насмешкой, думая о собственной нерасторопности.

Старый монах покивал головой, а потом отвернулся и исчез за дверями, находившимися за рабочим столом канцеляриста. Я вздохнул и вышел на коридор, где меня уже ожидал послушник, дабы указать мне дорогу к келье.

Меня ожидала тяжёлая ночь, которую я намеревался посвятить написанию доклада, как и был обязан. Я не сомневался, что рано или поздно меня ожидает справедливое наказание, но я знал, что приму его с соответствующим повиновением, преисполненный тоскливой радостью и страхом Божьим. Я осмеливался лишь иметь надежду, что Святой Официум позволит мне искупить вину и поручит мне выследить Ульрика Лёбе, чтобы потом привести его на допрос в Амшилас. Очевидно, купец должен был укрыться вдали от Хеза и изменить фамилию, но я знал также, что ничто и никто не может сравниться с терпеливой любовью Инквизиториума, которая рано или поздно найдёт случай вернуть каждого грешника в лоно нашей благословенной Церкви.

Эпилог

Я использовал своё влияние, чтобы поместить Илону в штаб-квартире хезского Инквизиториума, теоретически, чтобы она могла свидетельствовать о поведении своего отца, а на практике потому, что ей попросту некуда было идти. Тем не менее, такое положение дел не могло продолжаться вечно. Инквизиториум не ночлежка, где можно отдохнуть и переждать плохие времена.

С дочкой Лёбе я встретился в боковом крыле здания Святого Официума, в небольшой комнатке, которую ей выделили. Когда я вошёл, она сидела на кровати, грустная и бледная, уставившись невидящим взглядом в рассеянный свет дня, который падал из небольшого узкого окошка.

– Здравствуй, Илона, - сказал я.

Она повернулась ко мне, и я заметил, что страшные переживания высекли на этом красивом лице, чуть ниже глаз, глубокие морщины. О, любезные мои, не поймите меня неправильно. Илона была по-прежнему прекрасна, но красотой женщины, а не невинной девушки, лишённой забот и проблем.

– Здравствуйте, – вымолвила она бесцветным голосом. - Я ведь должна буду отсюда уйти, правда?

– Да, моя дорогая, - сказал я. – С этим я ничего не смогу поделать. У тебя есть какая-нибудь родня?

– Нет, я уже вам говорила. - Она пожала плечами. - Моя мать умерла при родах, братьев отца чума взяла... У меня был только он. А теперь у меня есть только то, что здесь. - Она посмотрела в сторону грифонов, вырезанных на сундуке, стоящем в углу комнаты.

– Украшения? Ценности? Посуда?

– Немного платьев. - Она покачала головой. - Немного безделушек. Может быть, хватит на несколько месяцев скромной жизни. Риттер советует мне поехать в столицу. – Она немного оживилась. - Он решил порекомендовать меня своим друзьям. Может быть, я смогу играть?

– Это тяжкий хлеб, Илона, - сказал я. - Тем более, если начинать без друзей и денег.

– Он сделал мне предложение, вы знаете, мастер? – Она улыбнулась мимолётной улыбкой, лишенной, однако весёлости.

– О! - Сказал я только, ибо начал уважать мастера Риттера сильнее, чем прежде. - И что ты ответила, если мне можно спросить?

– Я не люблю его, - сказала она просто. - Он... только друг.

– Мне неприятно это говорить, Илона, но если мы поймаем твоего отца, и если он будет осуждён Святым Официумом, что, даст Бог, скоро случится, то всё его состояние будет конфисковано Инквизиториумом. Таков закон.

– Я знаю, - ответила она...

Она подняла на меня глаза, полные слёз.

– Почему он так со мной? – спросила она. - Ведь я так сильно его любила. Я думала, что он заботится обо мне, переживает за меня. А была лишь словно свинья, которую нужно откармливать на убой, - добавила она более резким тоном, и я заметил, что она сжимает пальцами складки платья.

– Это верно, - ответил я, поскольку не собирался её утешать. - Но ты должна теперь научиться жить с этой мыслью. Если мы не можем чего-то изменить, мы должны с этим смириться. А прошлого, со всей определённостью, изменять мы не умеем.

– Вы найдёте его? – Спросила она, глядя теперь куда-то поверх моей головы.

– Конечно, - ответил я. - Не сегодня, так завтра, не в следующем месяце, так через два или через год. Официум терпелив и настойчив...

– Когда вы его найдёте... Просто спросите... почему...

Я кивнул, но откровенно говоря, мне не нужно было разговаривать с Лёбе, чтобы ответить на этот вопрос. Люди всегда жаждали бессмертия или хотя бы долгой жизни. Молодости, жизненных сил, богатства. И этой тщете бренного существования посвящали бессмертную душу. Они были достойны не только осуждения, но также, а может и прежде всего, жалости. Осуждение лежало в руках Всемогущего Господа, мы же могли предложить им лишь жалость и отправить их к престолу Господню дорогой необъятной, но полной любви боли.

– Я рассуждал, что мог бы для тебя сделать, - сказал я медленно. - И пришло мне в голову определённое решение.

– Какое? – Она посмотрела на меня без тени заинтересованности.

– Я знаю одну добрую женщину, она содержит дом, в котором можно встретить богатых купцов и дворян. Я думаю, что мог бы порекомендовать тебя ей...

– И что я буду делать?

– Привлекательно выглядеть, умно разговаривать, пить вино, флиртовать…

– Вы говорите о дома свиданий! - Она недоверчиво посмотрела в мои глаза и вдруг заплакала. - Вы действительно хотите такой участи для меня? Неужели я ничего не стою в ваших глазах? Может и так, - она продолжала рыдать, - потому что и в моих собственных я ничего не значу.

Я обнял её и придержал, потому что она сильно рванулась.

– Дитя, - сказал я. - Выслушай меня, прежде чем осуждать. Действительно, это дом свиданий, но тебя не вынудят делать ничего против твоей воли. Пойми, ты будешь приманкой для гостей. Красивая, способная, привлекательная, когда-то богатая девушка, которую собственный отец лишил наследства и хотел убить. Тебе нельзя упоминать о том, что ты узнала во время допросов, но ведь мы можем обронить словцо кое-где, чтобы подкрепить человеческое любопытство. Будут платить чистым золотом, чтобы только лишь с тобой поговорить и приобрести надежду, что разговор принесёт более щедрый урожай.

Она замерла в моих руках, и только рыдала в мою шею. Я ощущал её тёплое дыхание и слёзы.

– Через месяц, однако, мы отправимся с визитом, который, надеюсь, принесёт тебе много пользы. Поверь мне.

– Инквизитору? - Прошептала она в мою шею.

– Ну, уж если Господь наш мог доверять мытарям и блудницам... - ответил я.

* * *

Тамила была женщиной не первой молодости, и, наверное, миновало уже несколько лет со времени, когда ей минуло тридцать. Однако на её лице не затёрлась девичья привлекательность, может только возвращение её занимало теперь каждое утро немного больше времени, чем прежде. Кроме того, у неё было не только красивое лицо, но и прекрасное тело. Прелести которого, как и пристало почтенной владелице известного дома свиданий, она не меняла на звонкие динары.

Мы сели в удобных креслах в комнате, в которой она принимала гостей, которые хотят изложить ей особые просьбы. Я кратко описал проблему, с которой столкнулся, естественно, не вникая в мрачные тайны следствия, о которых не должен знать никто посторонний. Она выслушала меня спокойно, а потом помолчала в течение минуты.

– Ты рехнулся? - Спросила она наконец, глядя на мне взглядом, который трудно было назвать дружелюбным. - Или этот дом напоминает тебе философскую академию?

– А откуда ты знаешь такие трудные слова? - Пошутил я.

– Ты бы удивился, - ответила она резким тоном. - Я могу принять эту твою девушку, но она будет делать все, что нужно здесь делать. И знай, что непослушные получают порку и визиты клиентов с особыми, – она улыбнулась исключительно злобно при этом слове – вкусами, либо я выбрасываю их на улицу.

Я оглядел комнату и указал пальцем на висящий на стене гобелен, изображающий святого Георгия, убивающего дракона. Дракон ползал под копытами коня с глупым выражением морды, словно удивлялся, откуда в его груди взялся этот остро заточенный кусок дерева. Святой Георгий зато улыбался триумфально, а его золотую шевелюру окаймлял сияющий ореол.

– Это тот гобелен, который купила ещё светлой памяти Лонна? - Спросил я мягко. - Красивый, правда?

Взгляд Тамилы сначала метнулся в сторону гобелена, а потом вернулся ко мне. Упоминание Лонны должно было дать ей пищу для размышлений. Когда-то предыдущая владелица этого весёлого дома была осуждена за ряд грехов. А осуждение это удивительно совпало по времени с разрывом уз дружбы, которые когда-то связывали её с вашим покорным слугой. Очевидно, это было всего лишь совпадение…

– Это против правил заведения, - сказала она более мягким тоном, и я уже знал, что она поддастся.

– Ведь это ты устанавливаешь правила, - ответил я. - Это тебя должны слушать другие, а не наоборот.

Она вздохнула, и её пышная грудь колыхнулась под платьем.

– Ты прав. - Она кивнула. - Но знай, что я делаю это только ради дружбы, которая нас объединяет. Я позабочусь о девушке и не обижу её.

– Я искренне благодарен и со всей определённостью не забуду об оказанной мне услуге. Кроме того я убеждён, что многих людей удивит твоё необычное великодушие. Если бы, однако, исходя из того, что нам не дано предусмотреть все случайности, наступили какие-либо осложнения, я был бы действительно безутешен…

– О каких осложнениях ты говоришь? – Она быстро посмотрела на меня.

– Если бы, например, девушку, против твоей воли и без твоего согласия, ясное дело, изнасиловал кто-нибудь из клиентов, конечно, такой, с тяжёлым кошельком и большими связями, тогда я навестил бы тебя одной прекрасной ночью, милая моя подруга…

– И? - Спросила она, и я с удовлетворением отметил, что её губы задрожали.

– И поскольку, при всех других талантах, я ещё и искусный иллюзионист, то я показал бы тебе несколько фокусов, которые ты запомнила бы до конца жизни, - закончил я мягким тоном.

– Ах, так, - шепнула она и посмотрела на мне, а я заметил, что её глаза затуманились. - Интересно, почему я чувствую дрожь, когда слышу в твоём голосе такую убеждающую сладость?

Я взял её унизанную кольцами руку. Чудно сверкающий перстень с рубином должен был стоить, по меньшей мере, несколько сотен крон. Равно как и его изумрудный братик.

– Это приятная дрожь? – Спросил я.

Она вдохнула немного воздуха и наклонился ко мне.

– Тревожная, - ответила она, кусая полные губы.

Я деликатно провёл пальцами от подушечки её указательного пальца до запястья.

– Я могу что-то сделать, чтобы это исправить?

– Мммм... да... - Вздохнула она и очутилась рядом со мной. Её волосы щекотали мой нос. - Ты такой сладкий, Мордимер, – прошептала она. - Такой очаровательный...

Я почувствовал в её голосе жар, который означал, что я нескоро покину эту комнату. В конечном итоге, я не имел ничего против этого, поскольку признавал, что определения "сладкий" и "очаровательный" удивительно хорошо подходят к моему мягкому характеру и утончённым манерам.

* * *

– Неплохо, - сказал канцелярист Его Преосвященства, когда меня увидел.

Он искривил в усмешке сухие губы, и я ответил улыбкой и вздохнул с облегчением. Слова "неплохо" означали, что епископ был в неплохом настроении, может слегка пьян, но в любом случае не мучили его ни подагра, ни язва, ни кожный зуд. Настоящее счастье, ибо разговор с Герсардом, когда он страдает, заканчивался обычно малоприятно для собеседников. Юмор Его Преосвященства я научился уже сносить со стоическим спокойствием и воспринимал его как природные катаклизмы, но в этот раз я был заинтересован в благоприятном окончании аудиенции, от которой могло зависеть будущее Илоны.

Я постучал в двери, не слишком громко, чтобы это не было сочтено за дерзость, но и не слишком тихо, чтобы не показаться слишком робким. Епископ любил нравственное мужество. Ну, понятно, до определённых границ, до определённых чётко очерченных границ...

– Войди. - Услышал я бодрый голос Герсарда и нажал на ручку.

Его Преосвященство сидел в первой комнате своего кабинета около огромного стола, окружённого шестнадцатью черными резными стульями. Перед Герсардом возвышалась кипа документов, а рядом стояла бледно-зелёного цвета бутыль, наполовину наполненная вином, и хрустальный бокал, искусно инкрустированный золотом.

– Мордимер, сын мой, - заговорил дружелюбно епископ и заметил Илону. – Ах, а это, наверное, та молодая дама, о которой ты упоминал, - прибавил он, вставая с места. - Подойди, дитя моё…

Илона подошла к Его Преосвященству и опустилась на колени, низко склонив голову. Её волосы были высоко зачёсаны, на голову одет чепец, а тёмное и скромное платье застёгнуто до самого горла. Она выглядела сейчас почти как монахиня, испрашивающая благословения у своего пастора.

– Не нужно, не нужно, - вымолвил благодушно епископ, но всё же подставил перстень для поцелуя. - Посидите минуту со старым одиноким человеком. - Его голос печально дрогнул, и я догадался, что стоящая на столе бутылка была не первой из тех, с содержимым которых сегодня ознакомился Герсард.

– Ты видишь, Мордимер, чего от меня хотят. - Широким жестом он обвёл рабочий стол. - Петиции, приговоры, отчёты, доклады, балансы, жалобы, доносы… А ты читай все, человече, хоть и глаза слепнут в потёмках… С месяца на месяц всё хуже вижу, - пожаловался он Илоне болезненным голосом.

– Кто-то должен это запретить Вашему Преосвященству, - сказал я решительно.

– Слушаю. - Сказал епископ мгновенно отрезвевшим голосом и повернул голову в мою сторону.

– Ваше Преосвященство слишком большое сокровище для нашего города, чтобы мы могли спокойно смотреть, как вы себя изводите, не считаясь с собственным здоровьем.

Герсард в течение минуты молча пристально смотрел на меня. Глаза его на мгновение стали словно тёмные камни, но затем снова затуманились. Герсард пожал плечами и грустно улыбнулся.

– Видишь, дитя, - обратился он к Илоне. - Немного таких, как этот честный парень. Им там, - снова махнул он рукой, но на этот раз в сторону двери, - все равно, здоров я или болен, лишь бы только я читал, подписывал, выслушивал, советовал, рекомендовал. – Он громко отхлебнул из бокала. - Господь тяжко испытывает своего верного слугу...

Принимая во внимание доходы епископских поместий и тот факт, что среди должников Герсарда было много кардиналов и даже сам Папа, эти испытания не были, на мой взгляд, настолько уж тяжкими. Но, ясное дело, я не намеревался делиться с Его Преосвященством моими наблюдениями, поскольку вследствие такого разговора я не имел бы, наверное, случая делиться уже ничем и ни с кем.

– Налейте себе, дети, вина, - предложил епископ. - И расскажите, с чем пришли к старику?

По опыту я знал, что епископу, когда он был в подобном настроении, очень легко было надоесть, а тогда уже малыми были бы шансы получить от него то, чего я стремился добиться. Поэтому необыкновенно коротко, но образно, я рассказал историю Илоны. Когда я говорил, что она вынуждена теперь проживать у своей далёкой родственницы Тамилы, которая держит дом свиданий, и терпеть сцены, которых не должна видеть ни одна молодая, воспитанная в невинности дама, у Герсарда епископа заблестели глаза.

– Дитя моё, дитя моё, - пробормотал он. - Что за страшная история. Как твой отец мог использовать такое невинное создание...? – Он вытер глаза тыльной стороной ладони. - Что предпринимается по этому делу, Мордимер? - спросил он мгновенно деловым тоном.

– Разослано описание внешности Лёбе во все отделения Инквизиториума, - я ответил быстро, потому что ожидал этого вопроса. - Поставлены в известность юстициарии, стража, городские советы, им мы сказали, что ищем мошенника и убийцу. Поставили в известность также... - я понизил голос - кого нужно.

– Кого ну... - начал было епископ. - Ах, да, - добавил он в следующую секунду. - Это хорошо, что их тоже... - Он потёр подбородок пальцами. - Это хорошо. Да, я бы сказал, что это более чем уместно...

– То есть ты осталась без имущества? – Он обратил взор на Илону.

– Да, Ваше Преосвященство, - сказала она, склонив голову.

– Мордимер говорил, что ты играла с комедиантами. Позабавишь старика?

Я прикусил губу. Разговор отклонялся в опасном направлении, учитывая тот факт, что Герсард считал выступления женщин на сцене неприличными. Разве что он хотел, каприза ради или из чистой злобы, унизить девушку, чтобы этим унизить меня? Я не знал, потому что чувство юмора хмельного епископа менялось, как погода весной. Может, он и был старым, больным пьяницей, но он не стал бы тем, кем является, если б не умел обижать людей. И всегда нужно было помнить о том, что общество Его Преосвященства столь же  безопасно, как общество ядовитой змеи.

– Конечно, Ваше Преосвященство, - тихо ответила Илона и встала.

Она начала монолог, который я уже слышал раньше. Вначале её голос слегка дрожал, и епископ, казалось, даже не слушал, перекладывая документы со скучающим выражением лица. Но потом Илона прикрыла глаза, словно желая очутиться в мире, который видела только она одна и никто кроме неё. Её голос зазвенел. Она рассказывала о тоске и любви, о ненависти и страхе, о самопожертвовании и отваге. Герсард замер с пальцами на одной из карт, и его взгляд обратился в сторону прекрасной актрисы. Илона казалась в этот момент ярче, чем факел, зажжённый в темной комнате, и её голос раздавался не только вокруг нас, но и в наших сердцах. Усиливался, захватывал и освещал. Когда она говорила о мести убийце любимого, я заметил, что бессознательно дотянулся рукой до пристёгнутого к поясу стилета. В конце концов, она закончила и опустила голову, а Герсард долгую минуту вглядывался в неё неподвижным взором.

– Оставь нас теперь одних, дитя, - хрипло произнёс епископ.

Илона молча вышла. Когда двери закрылись, Герсард быстро взглянул на меня.

– Чего ты от меня хочешь, Мордимер? - Спросил он тоном, в котором безразличное любопытство могло быстро превратиться в нежелание. - Кто она тебе? Ты прелюбодействуешь с ней?

– Клянусь, что нет, Ваше Преосвященство, - ответил я поспешно.

– Тогда что? С каких пор мои инквизиторы бескорыстно занимаются судьбой обездоленных дев? - Я услышал в его вопросе насмешку.

Я и сам задавался этим вопросом, так что нелегко мне было ответить.

– Её жизнь обратилась в руины, - сказал я. - И я не вижу в том даже доли её вины. Разве заслужила она такую горькую участь?

То, что я говорил, было, очевидно, правдой, но, наверное, не всей правдой. В Илоне Лёбе было просто что-то, что влекло, из-за чего я хотел казаться в её глазах лучшим человеком. Я видел её униженную, грязную, насилуемую, несчастную, с лицом, искажённым ненавистью, страхом и отчаянием. Некоторые из этих картин будили мою печаль или гнев, но ни одна не будила отвращения. Я видел её также и счастливую, смеющуюся, вдохновенную, с глазами, воспламенёнными любовью или гневом. И я считал, что мир заслужил ту крошечку красоты, которую она могла ему дать. Я не намеревался, однако, говорить всего этого Герсарду, ибо он непременно признал бы, что я сошёл с ума. Хотя, в конце концов… может, так оно и есть?

– А я? Или моя судьба не горька? Или я заслужил себе подагру, язву, ежедневное общение с такими дураками, как ты и сотни других? - Спросил епископ сердито.

– Очевидно, что Ваше Преосвященство всё это заслужил, - ответил я и увидел, как на его лице появляется гневное удивление, а глаза снова темнеют. - Потому что Ваше Преосвященство, - продолжил я быстро, - не считаясь с собственным страданием, посвятил силы Божьей славе и бренному счастью неблагодарных граждан этого города. Ваше Преосвященство поднимает Христов крест, не считаясь с ценой, которую приходится платить ежедневно и не ожидая признания ближних.

Я замолчал и с трепетом сердца ожидал, как отреагирует епископ. Гневная гримаса медленно отступала с его лица. Он потёр веки ладонью.

– Это правда, - задумчиво сказал он и посмотрел на потолок. - Святая правда, сын мой, что я служу Господу, как могу, но каждый день я плачу, говорю, "Эли, Эли, лама савахфани". Но не каждый способен понести крест. Это ты хотел сказать, не так ли?

– Ваше Преосвященство читает мои мысли, - ответил я тихо.

– Она его нести не должна, - сказал он, почти про себя. - И я сниму его с её плеч, - решил он, глубоко вздохнув. - Подай мне перо, сынок.

Он долго искал чистый лист, а затем начал писать, но я боялся смотреть, что именно. В конце концов, посыпал письмо песком и внимательно прочитал. Подтолкнул документ в мою сторону.

– Поставишь печать в канцелярии – сказал он. – Скажи им также, чтоб подготовили заявку о предоставлении девице Лёбе пожизненной ежегодной пенсии в размере… - он прервался и взглянул на меня. - В каком размере, Мордимер?

– Сама мысль о благосклонном внимании Вашего Преосвященства будет для неё достаточным утешением, – ответил я смиренным тоном, понимая, что Герсард наверняка таким образом хотел меня испытать.

– Я знаю, – он снова вздохнул, - но и жить на что-то нужно… Скажем: триста крон.

Это были не Бог весть какие деньги, особенно чтобы прожить на них целый год, но тому, кто хочет жизни скромной, но достойной, могло их вполне хватить.

– Это более чем щедро, если Вам угодно выслушать моё мнение, - сказал я.

– А то и пятьсот. – Епископ махнул унизанной перстнями ладонью. - От нескольких монет епископат не обнищает. Можешь идти.

Я низко поклонился, но епископ мгновенно встал с кресла и приблизился ко мне шатким шагом. На меня пахнуло запахом вина.

– Когда я на неё смотрел, - произнёс Герсард, с трудом утвердившись при помощи моего плеча. - Я хотел… - его сильно качнуло, но я поддержал его за локоть, - в её глазах… - он довольно долго помолчал.

– Увидеть истину? – спросил я тихо, хотя, наверное, должен был прикусить язык.

Он посмотрел на меня из-под опухших век. Лишь теперь, с близкого расстояния, я заметил, что на его лице появились тёмные печёночные пятна. Он был всего лишь стариком, больным и несчастным человеком, в глазах которого отражалась смертельная усталость.

– Да, - произнёс он. – Ты понимаешь, Мордимер, правда?

– Понимаю, Ваше Преосвященство, - ответил я, размышляя, не придётся ли мне в будущем дорого заплатить за минутную откровенность епископа.

– Именно. – Он легко подтолкнул меня. - Иди уже, наконец, нечего медлить.

Я преклонил колени и поцеловал епископский перстень. В оправу этого перстня была вставлена крошка камня, на который ступил наш Господь, сходя с креста муки Своей. Но Герсард даже не взглянул на меня, уставившись в пространство. Может, он озирал руины своей юности, а может с опасением смотрел в будущее? А может, просто застыл в пьяном отупении? Кто мог это знать? Да и кому было до этого дело…

Я осторожно закрыл за собой двери и лишь тогда посмотрел на документ. Кредитный лист был выписан на предъявителя.

– Боже мой, - произнёс я и подал лист Илоне.

Она всматривалась в неразборчивый почерк Герсарда, словно не могла понять его содержания.

– Он ошибся на один нуль, правда? - спросила она тихо.

– Нет. – Ответил я. – Прописью здесь указана такая же сумма. Это ваша ежегодная пенсия. - Я глубоко вздохнул. - Побудьте здесь, моя дорогая, а я улажу необходимые формальности. Это займёт ещё какое-то время.

* * *

Мы стояли у белых ворот епископского дворца, в нескольких шагах от скучающих караульных, которые дремали, опираясь головами на древки алебард. Заходящее солнце сверкало на серебряных куполах крыш.

– Я не знаю… Не обижайтесь… Но я, наверное, должна вас как-то... отблагодарить. – Илона бессознательно потянулась ладонью туда, где спрятала кредитный лист от Его Преосвященства.

– Нет, моя милая - ответил я решительным тоном, ибо Мордимер Маддердин не обирает бедняков, даже если они неожиданно обогатились. - Ты должна начать новую жизнь, и эти деньги определённо тебе пригодятся. Позволь также посоветовать тебе от чистого сердца: никогда больше не говори, что ты ничего не стоишь. Потому что все мы стоим ровно столько, насколько мы можем оценить себя в собственных глазах.

Она посмотрела на меня, и я увидел, что она плачет.

– Может, вы хоть пообедаете со мной? – спросила она сквозь слёзы.

– Сожалею, моя красавица. У меня назначена встреча, которая не терпит отлагательств.

Я поцеловал её в обе щеки, а она крепко обняла меня и долго стояла в моих объятиях.

– Спасибо, - сказала она. - Я очень Вам благодарна. Всякий раз, когда вам понадобится помощь друга, вы можете на меня рассчитывать...

– Это я тебе благодарен, – ответил я, и лишь кивнул головой, когда она взглянула на меня с непониманием в глазах.

– Напиши, как тебе живётся, - сказал я в завершение. - А если у тебя возникнут проблемы, извести меня не медля. Я прибуду так быстро, как только смогу.

– Мой рыцарь на белом коне. - Она улыбнулась сквозь слёзы и погладила меня по щеке.

Я рассмеялся, а потом смотрел, как она уходила, стройная и очаровательная, готовая противостоять новым трудностям, которые ожидали её в жизни. Я вздохнул. Меня также ожидали определённые трудности, хотя и немного другого рода. Я не лгал, говоря, что меня ожидает дело, которое не терпит отлагательств, потому что получил незадолго перед этим записку от Тамилы, с которой с недавнего времени меня соединили глубокие узы духовной природы. Я помахал ещё Илоне на прощание ладонью, хоть и был уверен, что она не может этого увидеть. Но я, как бы то ни было, просто любил смотреть, как солнце перемигивается в кроваво-красном кристалле рубина, который с недавних пор красовался на моём пальце. И я имел основания полагать, что после этой ночи к нему добавится столь же прекрасный изумрудный братик. Ибо у Тамилы было качество, которое я больше всего ценю в женщинах: благодарность за оказанное ей искреннее доброжелательное отношение.

Кости и трупы

Если же друг друга угрызаете и съедаете,

берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом.

св. Павел, послание Галатам.

Курноса сложно назвать красавцем. Ба, да его трудно назвать даже не вызывающим отвращения. Через его плоское, землистого цвета лицо бежит от уха и аж до уголка рта широкий, собранный складками, шрам. Когда Курнос говорит, кажется, что шрам двигается, как будто под кожей клубятся длинные черви, любой ценой стремящиеся выбраться на свет Божий. Однако я притерпелся уже к моему товарищу, мы совершили вместе много поучительных путешествий и пережили приключения, во время которых мы могли оказать услугу нашей святой матери - Церкви, а при возможности и заработать несколько грошей. Столько, чтобы достало на сухой хлеб и кружечку воды, ибо даже инквизиторы и их помощники одной лишь молитвой, даже самой горячей, не проживут.

В этот раз мы сидели в затхлом трактире, где дым и вонь горелой каши плавали под самым потолком, лицо служанки было как у немытой свиноматки, а трактирщик храпел, положив голову на стойку и уткнувшись носом в собственную, уже подсохшую, рвоту.

Курнос сидел напротив меня, с капюшоном плаща, наброшенным на голову и скрывающим лицо. Я уверен, что он сделал это не для того, чтобы уберечь ближних от сомнительного удовольствия созерцания своего лица. Он просто любил те минуты, когда, хорошо освещённый блеском свеч, мог одним движением сбросить с головы капюшон и посмотреть на собеседника. И уж поверьте мне, любезные мои, что у большинства людей после этого слова застревали в горле. Меня лично более беспокоила вонь, которая исходила от почти никогда не мытого тела моего товарища и его никогда не стираной одежды. Господь в милости своей наделил меня чувствительным обонянием, и обычно я старался садиться на соответствующем расстоянии от Курноса или с подветренной стороны, но сейчас, в трактире, трудно было совершать подобные манёвры. По крайней мере, вонь горелой каши была настолько сильна, что почти забивала сладкую гнилостную вонь Курноса.

Курнос лениво ковырял ложкой в чём-то, что должно было быть, согласно словам служанки, телятиной, тушёной в белом вине. Я побаивался, однако, что это серо-коричневое месиво, которое находится в его миске, никогда и близко не лежало ни к телёнку, ни к вину. Даже Курносу, пасть которого отличалась почти такой же утончённостью, как и его внешний вид, еда определённо не лезла.

– И зачем мы сюда приехали? – пробурчал он. – Надо было ехать в Хез, просто, как в морду дать, а не слоняться где попало…

Я промолчал и отхлебнул вина из выщербленной кружки. Оно так явно отдавало уксусом, что я сплюнул его под стол.

– Сильно ошибаются, если думают, что я им за это заплачу, - проворчал я себе под нос.

Я взял ломоть хлеба и смял его в пальцах. На ощупь он напоминал свеженакопанную глину и вонял дрожжами.

– Меч Господень… – простонал я.

Я слепил из хлеба шар и запустил его в голову спящего трактирщика. И не попал, что ещё больше испортило мне настроение.

– Попробуй ножом, - посоветовал Курнос, но я только вздохнул.

Ибо я отличался чрезмерной кротостью характера, и на отнятие жизни у ближнего решался лишь в критических ситуациях. Я ничего не мог поделать с тем, что я был человеком терпеливым, милосердным и охотно отпускающим прегрешения. По крайней мере… до поры.

– Приезжие, что ли? - Раздался голос за нами, и я медленно повернул голову.

Я увидел худого мужчину с лицом, изрезанным глубокими рытвинами от чёрной оспы. Его кафтан был штопан-перештопан и, как мне казалось, был кладезем информации о меню своего владельца. Подошедший выглядел как обычный пьянчуга, какие обретаются обычно в местах, подобных этому, где слухи и сплетни можно продать за стакан. Тем не менее, человек этот должен был быть весьма везуч, ибо следы от оспы доказывали, что от страшного мора, истребляющего людей прежде отпущенного срока, ему удалось отделаться небольшой ценой.

–А тебе что за дело? - рявкнул Курнос, который, в отличие от вашего покорного слуги, не был человеком мягкого нрава.

– Да не, нет мне никакого дела. Простите, господа. - Подошедший явно был обеспокоен тоном Курноса и хотел было отойти, но я задержал его жестом.

– Ну-ка, сядь. - Я указал ему место на лавке и придвинул кружку кислого вина.

Он улыбнулся с искренней благодарностью и тут же поднёс сосуд ко рту.

– Mмммм, – промычал он. - Амброзия, господа, вот что вам я скажу.…

Как видно, этот человек не грешил излишней разборчивостью, но, несомненно, ободрял тот факт, что Бог создал нас, людей, такими разными, что случались среди нас даже такие, кто благодарил Его за возможность напиться этой кислой бурды.

– Вы думаете, небось, господа, - худой человек вытер рот грязным рукавом, - что у нас тут городок как городок, а? А вот и нет! – Он взмахнул в воздухе указательным пальцем. - Ужасные здесь дела творятся, скажу я вам, ох, страшные...

– Какие дела? - Спросил я.

Я всегда считал, что стоит послушать местные легенды, сплетни и слухи. Иногда это давало лишь немного легкомысленное развлечение, а иногда можно было благодаря им наткнуться на что-то значительно более важное, скрытое под целой кучей ерунды. Ведь нас - инквизиторов - учили смиренно слушать людей и отсеивать зерна истины от мякины лжи.

Наш новый товарищ грустно заглянул в опустевшую кружку, и я подозвал служанку.

– Принеси кувшин, - приказал я.

– Уже несу, – сказала она, оскаливая в улыбке редко посаженные желтые зубы. - А коли вы, господа, чего другого пожелаете, то я и услужу вам как надо. – И будто неосознанным жестом провела опухшими пальцами по груди.

– Пока только вина, - пробурчал я.

– Видите ли, уважаемые господа, завёлся в городе, - тощий человек наклонился вперёд и понизил голос, - гулль. Вот! - Он щёлкнул пальцами, чтобы придать больше значимости своим словам.

– Гулль? – переспросил я. – Значит, как я понял, кто-то трупы объедает?

– Ну. – Кивнул он. - Трупоед, господа, чтоб мне сдохнуть. Разрывает могилу, вытаскивает покойничка, вырезает кусок мяса, а порой и целые ноги или там руки забирает, мать его так...

Девка принесла кувшин и со стуком поставила на стол. Подмигнула мне.

– Пей. - Я указал местному на вино. - И скажи, как тебя звать?

– Ахим Мышь, благородный господин. Отец был Ахим, дед Ахим, значит, и мне зваться Ахимом, как ни глянь...

Курнос дотянулся до кувшина, налил себе полную кружку напитка и принялся его медленно потягивать. Закрытого капюшоном лица по-прежнему не было видно, но я заметил, что Ахим поглядывает в сторону моего товарища. Ну что ж, думаю, он не будет в восторге, когда его любопытство окажется удовлетворено.

– Вырезает, говоришь? - переспросил я. – А умный, однако, гулль, если тело не зубами и когтями рвёт, а ножом пользуется…

– Ну… и правда, умный... - Поддакнул худой человек с сомнением в голосе.

Он высосал вино из кружки до дна и быстро налил себе следующую порцию.

– Пок-корнейше благодарю вашу милость з-за угощение. – Его язык уже начал заплетаться.

Видно, он был исключительно слаб на выпивку, ибо я не дал бы ломаного гроша, что кто-то сможет напиться допьяна этой слабой бурдой. Но так уж бывает, что люди, которые без меры дают волю греху винопития, с течением времени способны выпить всё меньше вина или пива. Конечно, бывают похвальные исключения, но Ахим Мышь со всей определённостью к ним не относился.

– И давно у вас такое творится?

Он уставился на меня с раскрытым ртом.

– Гулль. Давно завёлся? – пояснил я.

– Oooo! – Он махнул рукой. – Не соврать, с год, а может, – он задумался, – уже и с два.

Я посмотрел на Курноса, и он покачал головой.

– В Хез, Мордимер, – сказал он тихо, но твёрдо. – Едем в Хез.

Я пожал плечами, потому что и так знал, что он будет делать то, что я прикажу. В конце концов, именно я был вожаком стаи, и разводить демократию я позволял лишь тогда, когда её решения соответствовали моим планам. Теперь, правда, стая состояла из одного Курноса, но обычно мы путешествовали вместе с близнецами. В этот раз, однако, Первый и Второй остались в Хезе, и, насколько я знал, должны были срочно заняться долгами одного человека, у которого на пути к состоянию умершего отца стоял старший брат. Я не одобрял такого способа заработка, но и не было в нём ничего, что могло бы обеспокоить меня как инквизитора. В конце концов, обычные мошенничества и убийства не попадали в круг интересов Святого Официума. И действительно, у нас были более важные дела, чем заниматься запутанными семейными спорами. У меня, однако, складывалось непреодолимое впечатление, что благодаря близнецам, запутанная юридическая ситуация приобретёт неожиданную прозрачность, а юристам в этом деле останется не много работы.

– Поедем, Курнос, поедем, - произнёс я успокаивающим тоном.

И, по правде сказать, когда я произносил эти слова, я ещё в них верил, ибо поиски какого-то сумасшедшего трупоеда не казались мне занятием особенно интересным. Хотя, с другой стороны, человеческое мясо и кости могли ведь служить и для отправления мрачных ритуалов. Не раз и не два я был уже свидетелем того, что зло может завестись даже в самом захолустном городишке. А может, оно более охотно и укрывалось именно там, куда не достигал благословенный свет Инквизиториума. И, хоть мы и старались донести факел веры (что некоторые из моих братьев понимали излишне буквально) в каждый уголок мира, однако было нас слишком мало, чтобы искоренить всё возможное зло. Что ж, как сказано в Святом Писании:

жатвы много, а делателей мало.

– И что, занялся кто-нибудь вашим трупоедом? - спросил я Ахима, который опустошил уже следующую кружку.

Он посмотрел на меня невидящим взглядом, и вино полилось ему на бороду.

– Ч-ч-чего? – Икнул он.

– Трупоед. Кто им занялся? – повторил я терпеливо.

– З-знаю! – ответил он радостно. – Настоятель написал к-кому-то. Едут. – Он важно покачал пальцем. – Едут к нам… едут к нам... – Он выразительно задумался. – Хтой-то едет, – удовлетворённо закончил он и снова потянулся за кувшином.

Очевидно, в дальнейших расспросах не было никакого смысла, и я немного отсел, потому что у Ахима слишком сильно раскачивалась в руке кружка с вином, и я не хотел, чтобы он облил мой плащ.

–Слыхал? – заговорил Курнос. - Кто-то должен приехать в эту дыру.

– Едут, едут… - невнятно заверил нас Ахим.

– Куда написал настоятель? В ближайшее отделение Инквизиториума? И интересно, что? Так пойдём, расспросим его...

– Прощай, Хез, - произнес Курнос, и я удивлённо посмотрел на него, ибо он редко выказывал чувство юмора.

* * *

Священник, как всякий настоятель в маленьком городке, был сильно упитанным мужчиной средних лет. Открытое пухловатое лицо окаймляли солидные бакенбарды, а огромное брюшко тряслось за широким украшенным поясом. Двери в приход открыла грудастая девка с весьма смело вырезанным декольте и длинными светлыми косами. И в этом не было ничего удивительного, ибо всякий богобоязненный человек должен как-то скрашивать себе долгие вечера.

– Здравствуйте, - сказал я. – Меня зовут Мордимер Маддердин, я лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона.

Курнос вдруг решил, что настало самое время показать своё прекрасное личико, и сбросил капюшон. Девка громко пискнула, потом покраснела и убежала в дом. У священника на минуту язык прилип к нёбу, и я не знал, была эта внезапная немота вызвана объявлением моей профессии, или же тем, что настоятель получил возможность подробно рассмотреть моего товарища.

– Добро пожаловать, мастер. - Вымолвил он наконец, и я заметил, что его нижняя губа нервно подрагивает. - Что вас привело в тихий Столпен?

Следовательно, городишко назвался Столпен. Ну и ладно. А поскольку настоятель так спешил уверить меня, что он тихий, становилось ясно, что дело требовало проверки.

–Всего лишь остановка в пути, - объяснил я и многозначительно посмотрел внутрь дома.

– О, прошу, прошу, сердечно прошу. - Он махнул рукой. - Что же я, Бог мне свидетель, за хозяин! Проходите, господа, чем Бог послал. Может быть, отужинаете? Или наливочки? У нас здесь прекрасные наливки, из сливы, чёрной смородины, бузины... Да и винца найдём, какого положено... Я не представился, что у меня с головой, Бог мне свидетель. Альберт Ламбах, к вашим услугам, мастер, я имею подлинную честь исполнять здесь, во славу Божию, обязанности настоятеля.

Что-то слишком много, на мой вкус, трещал этот священник, а опыт научил меня, что быстрый поток речи имеет порою целью утопить правду. Однако я знал, что быстро выясню, в чём здесь дело.

– Я не побрезгую приглашением, которое идёт от чистого сердца, - ответил я с улыбкой.

Курносу я велел отправляться на кухню, поскольку знал, что его вонь будет тяжело терпеть в небольшом помещении, и не хотел портить себе аппетит. То, что попик смешно морщил нос и старался тайком отворачивать голову, меня весьма забавляло, но я признал, что ради минуты легкомысленного развлечения глупо поступать себе во вред.

Мы сели в большой, старательно побеленной комнате. На стене висел огромный образ Христа, с Креста Сходящего, но, видимо, работу выполнял какой-то местный талант, потому что ноги Господа нашего были настолько кривыми, словно он всю жизнь провёл в седле, и меч он держал в левой руке. Между тем, ни в каких источниках не говорилось, что Иисус был левшой. Я заметил также, что один из римских легионеров держал арбалет, что было уже настоящей нелепицей.

– Прекрасная картина, - сказал я.

– Правда? – Обрадовался Ламбах. - В церкви Вы ещё не то увидите... У нас есть необычайное полотно, которое изображает прибытие святого Павла в Столпен...

Я осмеливался полагать, что во времена святого Павла на месте Столпена ещё росла не выкорчеванная пуща, но не намеревался спорить с Ламбахом, ибо почти каждый городок создавал собственные легенды, в которых Апостолы и святые занимали почётное место. Трудно, однако, было отделаться от мысли, что они должны были бы летать на пегасах, чтобы появиться везде, где их якобы видели. Тем временем служанка настоятеля внесла мясо, ломти свежего хлеба и кувшин пива. Настоятель разлил пиво по пузатым глиняным кружкам.

– С дороги горло промочить, а потом перейдём к наливочке, если пожелаете, мастер. Принеси той, бузинной, - приказал он девушке. - А в местном реликварии у нас есть даже палец святого Амброзия, – похвастался он. – А также перо из крыла архангела Гавриила, которое он уронил, принеся Весть Марии.

Я не стал комментировать эти откровения, не желая оскорбить местечковый патриотизм пастора, который, видимо, искренне гордился накопленной коллекцией реликвий. Меня интересовал лишь вопрос, сколько они стоили местным прихожанам. Девка развернулась на месте, колыхая тяжёлым задом.

– Приятное зрелище, - буркнул я.

– Ох, мастер, кто при моём сане обращает внимание на такие вещи? – Настоятель сделал мученическую мину и сложил ладони на груди. - Готовить умеет, чистая, убирает охотно и не крадёт. - Высчитывая преимущества служанки, он загибал по очереди пальцы правой руки, и я заметил на них два дорогих перстня, один с рубином, а другой с сапфиром. Неплохо должен он стричь свою паству, подумал я, чтобы хватило денег на такие игрушки.

– Значит, вы говорите, мастер, что перерыв в путешествии привёл вас в Столпен? – Проговорил он с полным ртом мяса. - Долго у нас пробудете?

– Пусть только кони отдохнут, - ответил я. - А завтра уже отправимся.

Он приложился к кружке, похоже, для того, чтобы скрыть от меня чувство облегчения, которое отразилось на его лице, и которое он неумело пытался спрятать.

– Разве что… - вымолвил я.

– Разве что? – забормотал с прижатой к губам кружкой настоятель и пытливо уставился на меня.

– Разве что задержат меня здесь дела профессиональной природы, – ответил я с улыбкой.

– Профессиональной?! - почти крикнул он. - Бог мне свидетель: вы шутите, мастер! Какие же дела профессиональной природы у вас могут быть в Столпене?

– А это уже вы мне объясните, - сказал я сердечным тоном.

Он сразу поник. Поставил свою кружку и, облокотившись на стол, подпёр голову кулаками.

– Значит, вы знаете. - Вымолвил он печальным голосом.

– Естественно, мы знаем, - я фыркнул. – Или вы думаете, что есть такие места на свете, куда не достигает милосердный взор Инквизиториума?

– Ничего такого я бы не осмелился…

– Кому отправили письмо? – Перебил я его.

– Моему епископу, - объяснил он быстро. - И удостоен я ответом, что, по счастливому стечению обстоятельств, при дворе епископа находится в гостях брат Маурицио Сфорца, один из элемозинариев Святейшего Папы. Я получил, Бог мне свидетель, уверение, что брат Сфорца захочет лично позаботиться о наших бедах. А он человек весьма учёный и опытный в розыске слуг сатаны и выявлении всевозможных его козней.

– В это свято верю, - сказал я.

Папские элемозинарии были, искренне говоря, не пойми чем. Не то отдельным орденом, но без иерархии и структуры, не то вольным обществом, но зато снабжённым бесчисленными привилегиями и прерогативами, исходящими из канцелярии самого Святейшего Папы. Они существовали уже много лет, но лишь в последнее время обратили на себя пристальное внимание Инквизиториума. Почему? А потому, любезные мои, что вместо того, чтобы заниматься раздачей милостыни, они начали вмешиваться в дело преследования чар и ересей. Похоже, некоторые люди в Апостольской Столице решили, что дилетантского запала достаточно, чтобы конкурировать с инквизиторами, обученными в преславной Академии. Очевидно, попытки подрыва компетенции Инквизиториума и замещения нас священниками случались непрерывно. Я имел когда-то возможность разоблачить преследующего ведьм каноника Пьетро Тинталлеро, который, в конце концов, исполненный раскаяния, признал, что сам является главой чернокнижного шабаша и богохульствует над нашей святой верой. Поскольку доказательства его деятельности были неоспоримы, то всё закончилось счастливо и через пламя костра мы провели его душу в Царствие Небесное. За что, в конечном итоге, он горячо нас благодарил. А я утвердился в убеждении, что нет более прекрасного зрелища, чем вид сокрушённого грешника, который в болезненном экстазе, среди пламени, громко признает грехи и благословляет Инквизиториум, который в своём милосердии направил извилистую тропу его жизни.

Присутствие брата-элемозинария не сулило, однако, ничего хорошего. Я, правда, никогда не слышал о Маурицио Сфорце и его делах, но сам факт, что священник будет заниматься такой сложной материей, как преследование чернокнижия и ереси, будил мою самую глубокую обеспокоенность. Ибо если будет позволено, чтобы вода сделала даже маленькую щель в плотине, то пролом начнёт увеличиваться, пока, в конце концов, безудержный поток не разорвёт стену и не зальёт спокойные долины. А этого никто в здравом уме не мог допустить.

– Когда брат Сфорца пожалует в Столпен? - спросил я.

– Ожидаем его со дня на день, - быстро ответил настоятель. - Следовательно, как видите, нет надобности, чтобы вы изменяли планы и посвящали ценное время нашему убогому городку. Бог мне свидетель, мастер, наверняка более интересные вещи требуют вашего внимания.

О, я гляжу, попик хочет от меня избавиться, поскольку, видимо, считает, что легче поладит с другим священником или монахом (среди элемозинариев были и те, и другие), чем с инквизитором. Я не знаю, почему большинство людей наивно полагают, что главной мечтой должностного лица Святого Официума является разжигание максимально большого количества костров на максимально большой территории... Между тем, возведение костра для справедливо осуждённого грешника было всего лишь благословенным венцом нашей работы, которого мы достигали, проводя тщательное следствие. И в ходе этих расследований и процессов выступали как горячие обвинители, праведные юристы и справедливейшие судьи. Ну, по крайней мере, так гласит теория...

– Извините, - сказал я. - Я вижу, что правила Святого Официума вам не слишком хорошо известны. Инквизитор, который имеет хоть малейшее подозрение, что наткнулся на еретические или колдовские практики, не может оставить дело под угрозой кары, определяемой судом Инквизиториума. И поверьте мне, что даже милосердный Инквизиториум отличают в этом вопросе далеко идущие последствия.

По выражению его лица я понял, что слово "милосердный" не слишком соответствовало в его понимании слову "Инквизиториум". Что в корне неверно, ибо мы всегда относились к грешникам с пылкой жалостью, с которой сравнится разве что столь же пылкая любовь.

– Но здесь, Бог свидетель, и речи нет о чернокнижии! - Он снова почти кричал. - Это какой-то сумасшедший раскапывает могилы и бесчестит останки!

– Почему тогда вы сообщили епископу, а не юстициариям? - спросил я. – Коли уж вы считаете, что это всего лишь уголовное дело?

Он покраснел, и на его лбу выступили капельки пота.

– При всём уважении, мастер, но я думаю, что вы не имеете права...

– Имею, имею, уж поверьте, - прервал я его снисходительно, ибо слишком часто я слышал похожие песенки, рассуждающие о том, на что имеет право должностное лицо Святого Официума. - И если вы думаете, что мне доставит удовольствие проторчать в этой дыре хоть на день дольше, чем это будет необходимо, то вы глубоко ошибаетесь.

– Моей обязанностью было известить епископа, – сказал он наконец, громко сглотнув слюну, и вытер пот со лба.

– Наверное, - вымолвил я. - А моей является пристально присмотреться к упоминавшемуся делу, которое, как я осмеливаюсь судить, беспокоит не только достойного священника, но равно и честных граждан тихого Столпена. - Слово " тихого" я произнёс так, что даже самый подозрительный человек не почувствовал бы в нём и тени иронии.

– Что от меня нужно? - Спросил он с тоской в голосе.

– Радости, - ответил я, глядя ему в глаза, - вызванной тем, что Святой Официум, который и без того занят многими серьёзными проблемами и ведёт борьбу за души людские во всём мире, отыскал время, чтобы поддержать усилия верующих в этом городке.

– Покорнейше благодарю, – сказал он быстро. - И Бог мне свидетель, я радуюсь от всей души, что вы решили посвятить нам своё столь ценное время.

– Не меня благодарите, но Господа, который направил мой путь, - поправил я, не отводя от него глаз.

– Неустанно благодарю я Господа за все милости, которыми Он меня наделяет, - пробормотал он ещё быстрее.

Я видел, что этот человек уже начинает чувствовать страх пред вашим покорным слугой, как и должно было случиться. Не было, однако, во мне ни капли грешной радости по этому поводу. Каким бы я был инквизитором, если бы подобные низменные чувства находили приют в моём сердце? В конце концов, я являюсь слугой Божьим и молотом ведьм, а эти звания, хоть и неофициальные, ко многому обязывают.

– Расскажите подробно о трупоеде, - добавил я.

– Бог мне свидетель, и рассказывать-то почти нечего, – сказал он со вздохом. - Уже года полтора кто-то раскапывает могилы и отрезает куски от останков. Порою отрежет одни ягодицы, порой украдёт целую конечность. Люди напуганы. Боятся близких хоронить на нашем погосте.

– Следы укусов? – Уточнил я.

– Нет. – Покачал он головой. – Такого не было.

– Значит, это не гулль, - констатировал я. – У тех мозгов не хватит, чтобы ножом пользоваться.

– Вы верите в гуллей? - Настоятель широко открыл глаза. – Это же суеверие...

– Если вы не верите в силу зла, как вы можете верить в бесконечную силу Добра? - Ответил я вопросом на вопрос. - Если вы сомневаетесь в силе сатаны, то и Бог напрасно будет стучать в ваше сердце.

– Я не сомневаюсь! - В этот раз он действительно крикнул. - Бог свидетель, моя вера крепче крепостных стен.

– Вы убеждаете в этом меня или самого себя? - спросил я вежливо, а потом махнул рукой. – Но оставим теологические размышления. Никто ведь, дорогой настоятель, не подвергает сомнению силу вашей веры, - произнёс я таким тоном, что он имел право забеспокоиться.

* * *

Кого вы могли бы ожидать, любезные мои, прослышав, что в Столпен прибывает элемозинарий? Монаха в буром монашеском одеянии, который с опущенной и скрытой под капюшоном головой проскальзывает в город? Ха, я не надеялся на такое зрелище, но то, что я увидел, превзошло мои наисмелейшие ожидания. Ибо в Столпен въехала конная кавалькада, во главе которой с серьёзной миной гарцевал Маурицио Сфорца, окружённый несколькими охранниками. В кортеже я увидел и молодую даму, на руке у которой сидел сокол в колпачке, закрывающем голову.

Элемозинарий держался в седле неожиданно хорошо, хотя засученное монашеское одеяние не очень подходило к достигающим бедра кожаным сапогам и к искрящейся от золота конской сбруе и чепраку с прекрасными кистями. Как вы догадываетесь, любезные мои, чепрак был наброшен на голову коня, а не элемозинария, хотя признаю, что второй вариант был бы смешнее.

С Маурицио Сфорцей мы встретились у дома настоятеля, и спустившийся с коня элемозинарий оказался человеком невысокого роста. Мне не понравились его бледные морщинистые щеки и горящие глаза. Я заметил, что худые узловатые пальцы монаха были в непрерывном движении, как будто он что-то постоянно мял, душил или рвал на куски. И этот жест мне также не нравился. Я решил, однако, не поддаваться первому впечатлению и относиться к папскому раздатчику милостыни если уж не с симпатией, то хотя бы с профессиональной вежливостью. В конце концов, я не намеревался наживать себе хлопот из-за глупых делишек в городишке Столпен, о котором до этого даже никогда не слышал.

– Инквизитор Маддердин, - вымолвил Сфорца, и у его голоса оказалось неожиданно приятное, глубокое звучание. – Я рад, что мы будем действовать вместе, ибо ваша слава добралась уже даже до Апостольской Столицы.

Я низко поклонился, хотя и счёл, что эти слова являются лишь обычной вежливостью, да ещё и, по-видимому, завуалированной угрозой.

– Меня смущают столь благосклонные слова, особенно когда они исходят из уст знаменитого философа, работами которого я восхищаюсь, всей душой сожалея о недостатке собственных знаний.

– А что вы читали из моих работ? - Спросил он, недоверчиво щурясь.

– Ваши комментарии… Господи, да это же новый взгляд на общеизвестные вещи. Поверьте: я был поражён.

Я не слишком рисковал, поскольку обычно каждый из паразитов, которые шляются по Апостольской Столице, считал, что внёс большой вклад в историю нашей цивилизации, когда написал несколько идиотских комментариев к работам древних мастеров, святых или апостолов.

– Я не предполагал... - Его бледные худые щеки покрылись румянцем. – А могу я узнать, какая из проблем наиболее вас затронула?

– Рассуждения на тему доктрины веры, - сказал я с абсолютной убеждённостью.

– Мастер Маддердин, я не думал... – Он просиял. - В сумме эти вопросы необыкновенно сложны, если не сказать больше: узкоспециальны, и я даже не смел допустить, что они заинтересуют широкую публику...

– О, поверьте мне, этот вопрос стал предметом ожесточённых дебатов в хезском Инквизиториуме, - сказал я серьёзным голосом.

– Да неужели! – Он прижал ладони к груди. - Вы меня удивили...

– Скромность, достойная гения, если я могу позволить себе такую фамильярность, - сказал я и подумал, не зашёл ли уже слишком далеко, но Сфорца проглотил комплимент легко, как баклан рыбу.

Боже мой, подумал я, благодарю тебя, что в неизмеримой милости Своей ты не сделал меня писателем, ибо нет людей более легковерных и падких на лесть, чем они.

Сопровождающий Сфорцу молодой дворянин в сверкающей серебром броне значительно откашлялся и нетерпеливым движением отбросил длинные светлые волосы.

– О, простите, - сказал элемозинарий с искренним раскаянием в голосе. - Позвольте мне представить вам. Это рыцарь Родриго Эстебан де ла Гуардиа и Торрес, который приехал из солнечной Гранады, дабы помочь нам в борьбе с ересью.

– Это честь для меня, - сказал я.

Дворянин слегка склонил голову и улыбнулся. У него были почти по-девичьи красные губы, а борода явно не хотела приживаться на его лице, и на нём росли лишь редкие пучки светлых волос.

– Я присягал отыскивать и уничтожать колдуний, еретиков, а также всевозможных врагов Господа нашего, - сказал он мягким тоном. - Сам Святейший Папа соизволил удостоить меня своим благословением и пожелал, чтобы я одарил милостью костра наибольшее число грешников.

Меч Господень, вздохнул я мысленно, вот и ещё один искатель впечатлений и приключений, мечтающий сжечь весь мир. Разве многого я прошу, когда хочу, чтобы дела религиозной природы оставались в руках профессионалов?

– Необычайно смелые и достойные намерения, - произнёс я вежливо. - Но не думаю, что в Столпене вам удастся исполнить ваши обеты.

– Ну, это мы ещё посмотрим. - Элемозинарий поднял указательный палец и значительно посмотрел на меня. - Ибо отец настоятель весьма подробно известил нас о том зле, что терзает благочестивую паству Господню в Столпене, и которое могут истребить лишь люди глубокой веры.

– О да, наверное... - Ответил я, и был уже почти уверен, что, оставаясь в городке, я влез в очередные неприятности, которых, как человек спокойный, желал бы избежать.

– Ладно, ладно… Позвольте, господа, я займусь письмом святому епископу, которое я обещал отправить ему по прибытии. Отец настоятель, можно вас попросить?

– Безусловно, брат, но только я в раздумьях, Бог свидетель, где мне разместить достойных господ, что изволят вас сопровождать…

– Не беспокойтесь о комнатах, - перебил Сфорца. - Почтенные граф и графиня Шейфолк и их свита гостят в замке господина де Фриза. Они лишь пообещали сопроводить меня сюда и после вернутся к охоте. Только я и благородный рыцарь ла Гуардиа попросим предоставить нам любой угол, где мы могли бы спокойно предаться благочестивым размышлениям.

– Конечно, и не какой-нибудь угол! - Настоятель замахал ладонями, но его лицо выражало явное облегчение от того, что городу на шею не сядет орда капризных аристократов. – У меня в усадьбе есть прекрасные покои, которые как раз были отремонтированы в этом году к приезду благочестивого епископа, который, Господь его благослови, только представьте, братья, соизволил у нас гостить целых два дня!

Элемозинарий с явной скукой слушал поток красноречия достойного настоятеля, но терпеливо его не прерывал. В конце концов, однако, священники оставили меня в комнате наедине с рыцарем де ла Гуардиа, и в течение минуты мы молчали, вслушиваясь в утихающий голос настоятеля, который рассказывал Сфорце о пере из крыла архангела Гавриила. Наконец, я прочистил горло.

– Что ж, - произнёс я. – Если я вам больше не нужен, господа, я пойду, огляжу городок…

– Если позволите... – Он посмотрел в мою сторону, и я заметил, что его ледяные голубые глаза как-то не подходят к этому красивому, почти девичьему лицу. - Могу я с вами переговорить?

– С большим удовольствием, - ответил я.

– Вы что-нибудь слышали о... – он на миг прервался. - О человеке, называемом Весёлым Палачом из Тианнона?

– Слышал. - Я неопределённо пожал плечами. – Могу я узнать, почему вы спрашиваете?

– И что вы о нём думаете?

Я не переношу, когда кто-то вопросом отвечает на вопрос, особенно потому, что не привык к такому поведению. Так уж, любезные мои, устроен мир, что исследование знаний собеседников является обязанностью инквизиторов. А не наоборот. В этот раз, однако, я решил не спорить с Родриго, тем более, что предмет беседы того не стоил.

– Удивляюсь, что он ещё жив, - ответил я искренне. – Мне, конечно, трудно судить всего лишь на основании услышанных там-сям сплетен. Однако того, что я слышал, хватает, чтобы не питать к нему особого уважения.

Де ла Гуардиа покачал головой, но я не знал, соглашается он с моими словами или же лишь принимает их к сведению.

– Я полагаю, что вы получите возможность составить личное мнение, - сказал он наконец. - Поскольку брат Сфорца сообщил мне, что Весёлый Палач вскоре прибудет в Столпен.

Я было хотел сказать: "вы шутите", но вовремя сдержался. Рыцарь определённо не шутил и не имел причин меня обманывать. Я также не заметил, чтобы его радовала перспектива появления в Столпене Весёлого Палача, и в этом наши взгляды, безусловно, совпадали.

– Вот как, - только и сказал я.

– То, что делает этот человек, отвратительно, и я рад, что вы разделяете моё мнение, - продолжил де ла Гуардиа, и, хотя я не понял, как он пришёл к такому выводу, в целом у меня не было никаких причин его оспаривать. - В конце концов, во имя Бога живого, грешник должен получить... не только страдания, но и... уважение. - Слова он подбирал с явным трудом и сейчас уставился куда-то выше моей головы. - Я надеюсь, вы со мной согласны?

– Именно этому и обучены инквизиторы, - спокойно ответил я. - Вы совершенно правы, господин.

– В конце концов, даже они... - Он махнул рукой в воздухе, но я понял, что он имел в виду еретиков, колдунов и ведьм. - Они создания Божии, и наша задача состоит в том, чтобы восстановить славу Господа, и утвердить их в лоне Церкви. Вернуть им достоинство, которое они утратили, связавшись с нечистой силой. Не так ли?

Я не скажу, что мне понравилось слово "наша" из его уст, ибо возвращение грешников Господу было делом моим и других инквизиторов, а не дворянчиков из благородных домов, которые поняли, что придворные забавы и набеги на соседей им уже наскучили. Но, за исключением этого, рыцарь де ла Гуардиа был свято прав. Но ещё интереснее было то, что теперь он показался мне значительно более сложным человеком, чем мне показалось с первого взгляда.

– И в этот раз я с вами соглашусь. - Я кивнул головой. - И всё же, справедливости ради, я должен признать, что, по дошедшим до меня слухам, действия палача из Тианнона хоть и отвратительны, но эффективны. Потому его услуги и пользуются спросом.

– И я слышал то же, - серьёзно сказал он. Он погладил подбородок таким жестом, словно ожидал найти там густую бороду, но отдёрнул руку. - Я бы понял, если бы подобные методы применялись в деле о воровстве или убийстве, но мне сложно понять, как благочестивый брат Сфорца может использовать такого... помощника.

– С этим я не могу ничего поделать, - сказал я. - Так же, как, при всём уважении, и вы не сможете. Брат Сфорца наделён полномочиями Святейшим Папой, и мы можем лишь предложить ему совет или помощь, если он того пожелает.

То, что я сказал, не вполне соответствовало истине, но в целом никто посторонний не разбирался в необыкновенно запутанных служебных взаимоотношениях и ступенях церковной и инквизиционной иерархии. В конечном итоге, последняя папская энциклика ещё более усложнила и без того удивительно запутанную ситуацию. Сведущие в кодексах юристы утверждали всякий раз то одно, то другое, в зависимости от того, были они ближе к Хезу или же к Апостольской Столице. В конечном итоге, и Его Преосвященство епископ Хез-Хезрона также не облегчал нам ситуацию. Помимо того, что он являлся номинальным главой Инквизиториума, он и сам неплохо умел влезть в шкуру инквизитора. К этому всему добавьте ещё претензии императора, который тоже стремился влезть в духовные дела, да и всё чаще раздавались гневные вопли имперского парламента, который стремился доказать, что ему принадлежит последнее слово не только в светских делах. И уж поверьте, любезные мои, что всё это не способствовало эффективному изобличению и искоренению ересей, а тому, что хоть кто-то ещё боролся с еретиками и отступниками, мы обязаны лишь тихому и терпеливому смирению Инквизиториума, который старался выполнить как можно лучше свою работу, невзирая на возрастающие на глазах препятствия. Тем не менее, Святейший Папа имел полное право наделить кого-то своими полномочиями, и весьма небезопасно было этим полномочиям препятствовать. Ибо в подобном случае легко можно было угодить на допрос в Замок Ангелов. А поскольку наследник Господа нашего, ключарь Царства Небесного, не имел лишнего времени, несчастный виновник мог провести и полжизни в маленькой неуютной камере, напрасно ожидая, что кто-нибудь захочет выслушать его оправдания. По правде говоря, нынешний Папа отличался куда большей терпимостью, чем его достойный предшественник (погибший в результате несчастного случая на охоте), но мне, в любом случае, следовало соблюдать сугубую осторожность. Когда-то мне случилось беззаботно поддаться искушению поступить против воли церковных сановников, и только лишь благодаря вмешательству Внутреннего Круга Инквизиториума мне удалось выйти из этого затруднения одним куском. Однако же я не мог всегда полагаться на помощь Круга. В конечном итоге, пользуясь всякий раз его милостью, я проявил бы достойную сожаления слабость, и, следовательно, оказался бы недостоин того внимания, которое Круг неожиданно соизволил на меня обратить.

– Я думаю, однако, что брат Сфорца посчитается с мнением такого человека как вы, - вымолвил Родриго мягким тоном. - Человека, искушённого в трудном искусстве поиска истины.

Я не дал бы за этот тезис и ломаного гроша, но, похоже, рыцарь из Гранады был человеком вежливым. Благородные вообще не слишком любили инквизиторов (по правде говоря, взаимно), но этот человек, как видно, вылеплен был из другого теста. Но я не намеревался также и слишком легко попасть в паутину красивых слов. В конце концов, слова обычно ничего не стоят.

– И я на это надеюсь, - ответил я.

– Вы можете мне открыть, что собираетесь делать? Каким способом вы намереваетесь установить истину?

– А как вы себе это представляете? – На этот раз я ответил вопросом на вопрос.

– Ха! - Он снова потёр подбородок пальцами. - Я рад, что вы спросили, но простите меня, если мои слова окажутся всего лишь мнением неучёного простака...

Я замахал рукой, как бы говоря, что ничего подобного и не пришло бы мне в голову. Он не обратил никакого внимания на этот жест, глядя куда-то поверх моей головы.

– Я думаю, что сначала я опросил бы могильщика и семьи людей, останки которых были обесчещены. Я также собрал бы слухи, кого местные считают человеком странным, избегающим соседей, нелюдимым, угрюмым. – Он пожал плечами. - Простите, если то, что я говорю, кажется вам наивным.

– Вовсе нет, - сказал я. - Ваши мысли движутся в правильном направлении. Вы были бы хорошим инквизитором.

Быть может, вы мне не поверите, любезные мои, но рыцарь Родриго залился счастливым румянцем и поглядел на меня почти испуганным взглядом.

– Вы слишком добры, - пробормотал он.

* * *

Нужно признать, что метрические книги велись аккуратно и тщательно, а отец настоятель имел чёткий и красивый почерк. Конечно, мы - инквизиторы - обучены расшифровке даже самых запутанных каракулей, но не скажу, чтобы корпение над испачканными и смазанными манускриптами приносило мне особое удовольствие. Между тем, в ходе изучения судебных документов подобное случалось всё ещё слишком часто, поскольку писцы имели склонность неумеренно угощаться водкой во время допросов.

– Ну что? - С любопытством спросил настоятель, ставя передо мной кувшин вина. Я поблагодарил его кивком. - Нашли что-нибудь полезное?

– Может быть, - ответил я. – Может быть…

– Та-а-ак?

– Одиннадцать документально подтверждённых случаев, - сказал я. - И все они были каждый раз по крайней мере за три дня до полнолуния.

– Меч Господень! - Он застонал. - Значит, это колдун, а не трупоед!

– Не делайте поспешных выводов, - ответил я. - Тем не менее, ваши рассуждения, дорогой отец настоятель, идут по одному из вероятных направлений.

– Ха! – Он просиял.

– Очевидно, и я не забуду это отметить в своём отчёте, я не был бы способен прийти к подобным выводам, если бы не необычайно тщательное ведение метрических книг уважаемым настоятелем. – Это мнение я высказал абсолютно искренне, ибо, если бы настоятель с меньшим усердием относился к датам, даже самое вдумчивое изучение документов ничего бы не дало.

– Бог свидетель, сердечно этому рад, - ответил он радостным тоном и даже похлопал меня по плечу, что я снёс терпеливо, невзирая на то, что я не терплю, когда меня касаются чужие люди.

– А что вы думаете? – спросил он через минуту. – Зачем он это делает?

Я налил вина ему и себе, а потом отпил глоток.

– Этого мы никогда до конца не узнаем, - вымолвил я. - Пока не выслушаем исповедь несчастного, который дал силам тьмы себя обмануть. Но что-то меня здесь беспокоит…

– Та-а-ак?– Он склонился надо мной, счастливый, что может участвовать в расследовании.

– Чернокнижники, как правило, нуждаются в очень конкретных частях человеческого тела. Палец висельника, срам прелюбодея, голова, сердце ... А здесь? - Я покачал головой. - Вы знаете, какие он выбрал части?

– И какие же?

– Самые вкусные, - ответил я, глядя настоятелю прямо в глаза, и увидел, как расширились его зрачки.

– Ч-что?

– Именно, - сказал я. - Он относился к этим людям, или, скорее, к их телам, как к свиньям или быкам. Может, вы заметили, что он никогда не выбирал стариков? Это всегда были люди, так сказать, плотные и крепко сбитые. Но при этом не слишком тучные. Наш преступник очень тщательно их выбирал...

– Матерь Божья!

– Вот почему, хотя я, конечно, могу ошибаться, я не думаю, что мы имеем дело с колдовством. Я склонен считать, что это больной человек, преступник, который находит удовольствие в поедании себе подобных. Занятия в нашей преславной Академии помогли мне узнать, что подобное поведение является очень распространённым явлением среди далёких народов, которые ещё не знакомы с учением Господа нашего и для которых человек не лучше свиньи или козы.

Я знал, что в течение некоторого времени у порога стоит брат Сфорца, но притворялся, что не вижу его. Теперь элемозинарий решил заговорить.

– Вы делаете очень поспешные выводы, инквизитор, - сказал он сухо.

– Я могу ошибаться, - сказал я, поворачиваясь к нему. - Но до конечного тезиса можно дойти лишь после анализа и отторжения всех возможных гипотез, которые появляются во время следствия.

– Я предпочитаю доверять вере, а не разуму, - надменно сказал он.

– И что вам говорит ваша вера? – Спросил я.

– Без сомнения, мы имеем дело с чернокнижником, - сказал он резко. - Который готовит какие-то мощные заклятия, дабы навредить богобоязненным жителям мирного Столпена…

Услышав это, настоятель перекрестился.

– Я отдаю должное вашим рассуждениям, мастер инквизитор, - продолжил Сфорца. - Но знайте, что чрезмерное доверие к науке и логике может скрыть от вас суть дела. Ибо поступков Сатаны мы не сможем описать умом, но только лишь сердцем. Чернокнижник, вероятно, хотел, чтобы кто-то такой, как вы, дал себя обмануть и пришёл к аналогичным ложным выводам.

– Так что это за игра? – Спросил я. – Оставил ложные следы, чтобы по ним следовал доверчивый инквизитор?

– Вы хотите сказать...

– Я ничего не исключаю, брат Сфорца, - сказал я, улыбаясь. - Я думаю, что в этом мы разнимся.

– Быть может, - сказал он, и его глаза были теперь враждебны и холодны. - Но не забывайте, что это я веду расследование.

– Конечно, - сказал я. – Я никогда бы не посмел сомневаться в ваших правах, особенно, когда вы напоминаете о них столь ясно.

– Завтра мы допросим могильщика, - решил он. – И я обязую вас соответствующим образом подготовиться к следствию.

– Что вы имеете в виду? - спросил я, хотя уже точно знал, куда он клонит.

– Я имею в виду, чтобы вы подготовили инструменты и применили их так, как вас учили в Академии, - холодно ответил он.

– Конечно, - повторил я. – Будет сделано, как изволите. В таком случае, позвольте, я поговорю с моим помощником, который и займётся этими приготовлениями.

В Столпене не было собственной ратуши и даже местопребывания городских властей (я не был даже уверен, имел ли он городские права). Исходя из этого, для потребности в проведении допросов я решил приспособить помещение одного из складов, и Курнос уже занимался надлежащим устройством этого помещения, чтобы в нём можно было проводить допросы согласно закону и обычаю.

* * *

Могильщик был высохшим как трут стариком с искривлёнными ревматизмом суставами, и я не был способен вообразить, как он может выполнять такую тяжёлую работу. Мне казалось, что он вряд ли был в состоянии удержать лопату в руках, не говоря уже о том, чтобы успешно ею пользоваться. Конечно, я должен был его расспросить прежде, чем его притащили в комнату, подготовленную для допроса, но брат Сфорца поторопился всё устроить ещё до того, как я успел встать. Таким образом, я был поставлен перед свершившимся фактом, и, не скрою, что не был в восторге от такого поворота событий, поскольку каждый инквизитор должен сначала узнать собеседника, объективно и спокойно задать ему вопросы, а не тащить его сразу в комнату, полную пыточных инструментов. Понятно, что одним образом обращались со свидетелями, другим - с подозреваемыми, третьим – с обвиняемыми. Этот человек сразу допрашивался так, словно был виновником или, по меньшей мере, главным подозреваемым.

В комнате за столом вчетвером сидели мы: я, брат Сфорца, настоятель, которого я попросил исполнять роль секретаря, и рыцарь де ла Гуардиа. Курнос расположился на стуле у очага и занялся нагреванием инструментов. Могильщик был раздет догола и привязан к столу. Его старческое, худое тело с выпирающими костями, покрытыми верёвками вен и морщинистой кожей производило такое впечатление, словно через минуту должно было развалиться. Он всматривался в нас безумным от ужаса взглядом и бормотал что-то себе под нос. Слюна стекала по седой щетине его бороды.

– Запишите, пожалуйста, отец настоятель, - попросил я. – Такого-то дня, суд в составе…

Я диктовал, что нужно было записать, и в то же время присматривался к могильщику. Я был почти полностью убеждён, что он ничего не знает об этом деле, но не мог оспаривать решение брата Сфорцы. Конечно, жизнь этого старика ничего не стоила, однако допрашивать его под пытками казалось мне не самой удачной идеей. По моему мнению, мы только впустую тратили время, и в данном случае причинение боли казалось бесцельным. Между тем, я всегда осмеливался судить, что насилие должно быть как острый меч, направленный прямо в нужное место, а в ином случае оно было бы лишь грехом.

Настоятель закончил записывать, и я подошёл к столу, на котором лежал могильщик.

– Ты зовёшься Курт Бахвиц и являешься могильщиком в городе Столпен. Это так?

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, но не думаю, что он действительно меня видел. Его бледные губы шевелились, но я не мог расслышать ни одного связного слова.

– Запишите, что допрашиваемый этого не отрицает, - заявил брат Сфорца. - И, кроме того, приходский священник подтверждает, что это так.

– Что тебе известно о разорении могил и надругательствах над телами? – спросил я.

Я немного подождал.

– Во имя гнева Господня, Курт Бахвиц, - сказал я резче. – Ты слышишь меня, человече?

– Начните со щипцов, - бросил Сфорца из-за стола.

– Может, вы сами хотите вести допрос? - я повернулся в его сторону. – Учтите, однако, что существуют определённые процедуры, которые необходимо соблюдать.

– А что я такого сказал? - Он пожал плечами, и я был почти уверен, что слышу в его словах насмешку.

– Курт. - Я положил ладонь на сухое плечо могильщика. - Мы здесь только для того, чтобы помочь тебе, и чтобы ты помог нам. Чтобы во имя Господне найти истину. Или ты захочешь нас остановить в этом святом деле?

С тем же успехом я мог разговаривать со столом, на котором он лежал, поскольку я не думаю, что он понимал или хотя бы слышал что-либо из происходящего вокруг. Я знал, что допрос такого человека не имеет смысла. Похожее отупение случалось нечасто, однако при допросе людей старых или безумных не было чем-то удивительным. Каждый инквизитор знал, что в этом случае следует прервать допрос, а обвиняемого или свидетеля привести в состояние чуть более прояснённого ума. Еда и кружка вина могли в этом случае совершить большее чудо, чем терзание тела раскалёнными клещами. В конце концов, нашей целью должен быть поиск истины, а не причинение бессмысленных мучений.

Я заметил, что Курнос размешивает серу в железном котелке. Как правило, это зрелище приводило в ужас даже самого закоренелого грешника (хотя ещё более напуганным он становился, когда такой котелок наклонялся над его промежностью), но в данном случае я не думал, чтобы это принесло какую-либо пользу. Конечно, когда допрашиваемый не хотел отвечать на вопросы, первым моим делом должно было стать предъявление ему инструментов и объяснение их действия. Я решил так и сделать, но только чтобы следовать определённой процедуре, ибо я не видел ни малейшего смысла в оповещении человека, который даже не слышит моих слов.

– Ты меня понял? - спросил я, когда уже закончил объяснять назначение инструментов.

Могильщик со стоном что-то пробормотал и уставился на меня болезненно налитыми кровью глазами.

– Напиши, что он понял, - распорядился Сфорца.

– Нет! - я повернулся. - Ничего такого вы не будете писать! Этот человек находится в состоянии, не позволяющем дальнейшее ведение допроса. Курнос, отвяжи его и отведи в камеру. Дай ему еды и питья.

– Вы не будете вести допрос? - Сфорца вскочил из-за стола, на его морщинистых щеках проступил кирпичный румянец.

– Нет, - ответил я кратко. - Но если вы хотите, - я указал рукой на могильщика, - то всегда можете попробовать…

Я знал, что он принадлежит к тому сорту людей, которые охотно прикажут причинять другим мучения, но сами не склонны прилагать руку к пыткам. Между тем, милость умелого причинения страданий является крестом, который несёт каждый инквизитор. Мы подвергаем людей ужасным попыткам лишь потому, что верим, что по мосту неизмеримой боли они дойдут до Царства Небесного. Исходя из этого, я не намеревался допускать, чтобы элемозинарий использовал меня вопреки праву и обычаю.

– Пусть будет по-вашему, - сказал в конце концов Сфорца, но признание поражения в присутствии настоятеля и гранадского рыцаря явно его уязвило.

– Благодарю вас. - Я склонил голову.

Могильщика заперли в тесной комнате на складе, и я убедился, что ему действительно дали еду, воду и тёплое одеяло. Я заглянул к нему немного спустя, и когда открыл двери, то увидел, что он сидит над уже опустевшей миской. При виде меня он застонал и сжался в комок в углу. Худыми руками он закрыл голову, словно ожидая, что я начну его бить.

– Курт, - сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко. - Прости брату элемозинарию его поспешность. Поверь, я хочу только поговорить с тобой и не причиню тебе вреда.

Он посмотрел на меня через щель между костлявыми локтями.

– Может, хочешь вина? – Спросил я.

Он проклокотал что-то непонятное, но я, не отчаиваясь, сел подле него на влажный пол. Я потёр нос подушечками пальцев и поморщился, поскольку могильщик определённо обмарал штаны, и последствия этого давали о себе знать всё более явно. Осторожным движением я вложил в его ладонь бурдюк с вином, и он сомкнул на нём узловатые пальцы, напоминающие когти какой-то огромной больной птицы.

– На здоровье, Курт, - сказал я. - Это для тебя. Весь бурдюк.

Он снова что-то пробормотал, но поднёс сосуд ко рту. Он пил, а вино текло по седой щетине его бороды и стекало на исхудавшую грудь. Он опорожнил бурдюк и отдал мне его осторожно, словно опасаясь, как бы я его не ударил.

– Трудно уже должно быть, - заговорил я – управляться с лопатой и рыть ямы в твёрдой земле, а? У моего отца тоже были больные руки. Он говаривал, что нет ничего лучше, чем горячий отвар ромашки, чтоб пропарить ладони, да несколько глотков крепкой водки, чтоб прогреть старые кости.

Мой отец ничего подобного не говорил, уж по крайней мере, я слышать этого не мог, потому что судьба никогда не сводила наши дороги. Мать, правда, утверждала, что он был её мужем, венчанным перед Богом и священником, но соседи судачили об этом другое... Однако я решил, что такая байка может пойти во благо делу и немного развязать язык старика.

– Нет у тебя сына, Курт? Чтоб помогал в тяжёлой работе?

Он только покачал головой, но я видел, что он смотрит на меня уже с меньшим страхом. Может быть, это мои слова, а может быть вино, добавили ему мужества.

– Я бы хотел, чтобы ты отсюда как можно скорее вышел, - я вздохнул. - Потому что, между нами говоря, страшный дурак этот монах, а?

Он улыбнулся, обнажая сизые десны и остатки почерневших, сгнивших зубов, но ничего не сказал.

– Я должен тебя отсюда вытащить, Курт, потому, что так не годится, чтобы честный могильщик сидел в камере. Давно ты уже хоронишь людей в Столпене, а?

– Хо-хо, - вымолвил он только. - Батька был могильщиком, а я ему ещё в ту пору помогал, – прибавил он скрипучим голосом минуту спустя.

– А теперь трудно, - я вздохнул. – Наверное, кто-то из добрых людей помогает тебе в тяжёлой работе, правда?

Он кивнул головой.

– Ой, есть ещё добрые люди, господин, – забормотал он. - Потому что такими лапами, – он вытянул вперёд худые, скрюченные и дрожащие, как на холоде, руки, - уже ничего не сделаешь.

– Беда, - сказал я сочувствующим тоном. - Я вытащу тебя отсюда завтра, Курт, и поставлю тебе лучшее пиво в трактире. Кстати, - я понизил голос, – жуткую мочу варит этот ваш трактирщик.

Бахвиц пискливо захихикал, поперхнулся и долго откашливался. В конце концов, сплюнул в угол комок густой зелёной мокроты.

– Болтают, что он и правда ссыт в это пиво, - вымолвил он наконец и стер слёзы со щёк.

Мысленно я возблагодарил Господа, что вчера лишь попробовал вино из кружки, а остальное вылил и вовсе не заказывал пива. Я лишь надеялся, что трактирщик не имел привычки также обогащать и вкус вина своей мочой. Тем не менее, он заслуживал хорошей порки за такие шутки с клиентами. Хотя, из того, что я знал, в Хезе также не сторонятся подобных практик, особенно в грязных забегаловках, посещаемых наихудшим сбродом. То есть именно тех, в которых чаще всего имел возможность бывать ваш покорный слуга.

– А что делать людям, пока ты сидишь в камере? – Спросил я. - Кто покойника похоронит?

– Какого покойника? - Он поднял на меня глаза.

– Господь прибрал Ахима Мышь, - соврал я. - И нужно выкопать ему хорошую яму.

– Господи! - Он сложил руки на груди. - Смилуйся над его пьяной душой.

– И прими его в Царствие своё, - закончил я важно.

– Пока меня нет, Рыжий всё справит, как следует, - вымолвил могильщик. – А нет ещё вина, господин?

Я отрицающе покачал головой.

– Что за Рыжий?

– А такой... Ночует Бог знает где, слоняется, но пара медяков ему всегда пригодятся...

– Он тебе обычно помогал?

– Ну, кто ж, если не он. Я платил ему кое-что. И Матиас тоже. Матиас, конечно, лучше, он по доброте душевной мне помогает и денег не берет...

Меня это заинтересовало. Как-то я не очень верю в сострадательные сердца и бескорыстные поступки. Обычно бывает так, что если кто-то стремится вам что-то бесплатно дать, то, рано или поздно, вам придётся заплатить дороже, чем вы думали. Но кто такой был этот Матиас, который так охотно помогает могильщику? Мы выяснили бы это, вероятно, гораздо раньше, если бы не поспешность брата элемозинария, подсказавшая ему сразу приступить к пыткам могильщика, вместо того, чтобы откровенно с ним поговорить. Как одному человеку приходится разговаривать с другим человеком. Почему некоторые считали, что полезные показания можно получить только под пыткой?

– Матиас? – переспросил я. - А дальше как?

– Матиас Литте, – с готовностью добавил он. - Хороший человек, скажу я вам...

– Спасибо тебе, Курт, - сказал я искренне. - Ты посиди ещё ночь, а утром тебя освободят. Годится?

Он согласно закивал головой.

– Храни вас Господь Всемогущий, - сказал он, и из его глаз снова полились слёзы.

Я вышел и закрыл за собой дверь на ключ. Что ж, следовало пойти по следу помощников могильщика. Проверить, кто такие Рыжий и Матиас Литте. Для начала я решил поинтересоваться вторым, поскольку, как я уже говорил, намерения людей, не ждущих денег за услугу, вызывают мои глубокие подозрения. Быть может, я грешил неверием в существ, которые были созданы по образу Господа, но я льстил себя надеждой, что Господь простит мне эти сомнения, видя эффективность моих действий.

* * *

Курносу я велел сидеть в трактире и собирать местные сплетни, потому что, как справедливо заметил рыцарь де ла Гуардиа, всегда стоит разузнать, кто в городе считается чудаком или сторонится других людей. Курнос, правда, не был идеальным разведчиком, поскольку его мрачный характер, уродство и вонь, разящая от никогда не мытого тела делали его маложеланным компаньоном в утончённом обществе. Но я надеялся, что посетителям столпенской таверны всё это не будет досаждать, особенно когда пиво или вино зашумят в их головах. Конечно, обычно в подобных целях я использовал близнецов, но теперь у меня не было другого выбора, кроме как воспользоваться помощью Курноса. Он, впрочем, справился чрезвычайно хорошо, и, помимо нескольких ничего не стоящих слухов, принёс довольно интересные новости о Матиасе Литте. Новости, которые следовало проверить на месте.

Я быстро разузнал, что Матиас Литте вместе с женой жили в маленьком домике на окраине городка. Я направился в ту сторону, изучая их усадьбу. Одноэтажный дом был окружён деревянным забором из выцветших на солнце штакетин, а в небольшом саду я заметил несколько фруктовых деревьев, каменный колодец и теплицы, с которыми я обещал себе познакомиться подробнее, если только возникнет такая необходимость. Пока, тем временем, я толкнул калитку. Из-под одного из деревьев поднялся большой пёс с поседевшей шерстью и посмотрел на меня отупелым взглядом. Через некоторое время он снова лёг на живот, положил морду на лапы и закрыл глаза, полностью игнорируя моё присутствие.

– Весьма надёжная охрана, - проворчал я про себя.

Я подошёл к дверям и громко постучал. Раз, и другой, а поскольку из дома никто не отвечал, то и третий. В конце концов, я услышал в сенях медленные шаркающие шаги.

– Кто там? - спросил усталый мужской голос.

– Я ищу Матиаса Литте, - отозвался я.

– Ну, так вы его нашли, - услышал я после минутного молчания. - Чего вы хотите?

– Меня зовут Мордимер Маддердин, и я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона, - сказал я. - Вы позволите мне войти?

За дверью наступила долгая тишина. В конце концов, мужчина тяжело вздохнул, и я услышал скрип ключа в замке.

– Почему бы и нет? - ответил он смиренным тоном. - Хотя, видит Бог, не знаю, что может у меня искать Святой Официум...

Я, ясное дело, не собирался, отвечать на поставленный таким образом вопрос, хотя бы потому, что Инквизиториуму всегда интересно, как живут обычные люди. Особенно в городке, в котором происходят странные вещи.

Матиас Литте приоткрыл дверь и посмотрел на меня сквозь узкую щель. Видимо, результат осмотра его удовлетворил, и он открыл её шире. Только теперь из тени возникло усталое, худое лицо, изрезанное морщинами. У него были голубые глаза, а длинный нос и выпирающий из длинной шеи кадык придавали ему вид нахохлившейся птицы.

– Входите, господин, - пробормотал он голосом, в котором не было ни капли энтузиазма.

Он отступил назад и сделал рукой жест, который, вероятно, по его мнению, должен был означать приглашение.

Я вошёл в сени, воняющие прогнившей древесиной, и направился за Матиасом, который провёл меня в тёмную комнату, где не было ничего, кроме широкой доски, уложенной на деревянные козлы, обгоревшего ящика и очага, в котором горели толстые берёзовые поленья. Я поискал взглядом на что можно сесть, но, не найдя не только стула, но и любого другого сидения, прислонился к стене.

– Бедность, господин. - Литте заметил мой взгляд. - Всё попродавали. Жена болеет...

Разве не было ещё более странным, что человек настолько бедный не требовал денег за помощь в погребении умерших?

– А где она? – Поинтересовался я.

Он указал пальцем на грубую истрёпанную занавеску.

– Там лежит, – буркнул он. – В комнате.

– А чем болеет?

– А я почём знаю? - Он пожал плечами. - В груди у неё какие-то... - он замолчал, подыскивая слова, - хрипы. Не встаёт уже с год с лишним.

Я подошёл к занавеске и заглянул за неё, не спрашивая разрешения хозяина. В тёмном помещении на неопрятной постели лежала женщина с седыми растрёпанными волосами и землистым лицом. Её глаза были закрыты, и я не думаю, чтобы она меня услышала. Я почувствовал резкий запах застарелого пота и мочи и отступил назад.

– Курт Бахвиц на тебя не нахвалится, - сказал я, внимательно глядя на Матиаса. - Как ты ему помогаешь в тяжёлой работе.

– Люди должны помогать друг другу... - ответил он, отводя глаза.

– О, да, - сказал я. - По всей вероятности.

Я был почти уверен, любезные мои, что передо мной стоит похититель трупов. Однако он не был похож на колдуна, готовящего из человеческих тел ужасные ингредиенты или использующего их для совершения отвратительных чернокнижных ритуалов. Конечно, интуиция могла меня подвести, и я нуждался в доказательствах. Неосмотрительный и менее терпеливый человек, наверное, взял бы Литте на допрос, но я осмеливался судить, что доказательства, полученные путём беседы, гораздо более убедительны, чем доказательства, полученные из признаний на допросе. Ибо содержание признаний, как бы сказать... зависит только от способностей допрашивающего.

– И у Курта тоже беда, - тихо сказал Матиас.

– Ещё бы, – сказал я серьёзно. – Он признался, что крал трупы и использовал части человеческих тел для приготовления страшных заклинаний для покушения на жизнь и здоровье жителей Столпена... Он будет сожжён во славу Божию.

– Нет, это неправда! – воскликнул Литте, а потом тяжело сел на сундук и спрятал лицо в ладонях. – А впрочем, что я знаю... – пробормотал он.

– Почему неправда? – спросил я мягко. – Или вы знаете что-то, что могло бы помочь вашему другу?

– Какой он мне друг... – ужаснулся он.

Ха, меня не удивил такой ответ. Люди, арестованные Святым Официумом, образом, совершенно непонятным, но при этом молниеносным, внезапно теряли друзей, родных и знакомых. Раньше такой человек был окружён толпой родственников и приятелей, и тут, глядь... Вдруг остался один, как перст. Поскольку часть из этих подозреваемых или обвиняемых покинули стены тюрем оправданными, думаю, что, по всей вероятности, они приобрели новый жизненный опыт и новое понимание таких слов как дружба, любовь и верность.

– Однако, вы достаточно дружны, чтобы помогать ему, не преследуя личной выгоды, - уточнил я.

Я заметил, что Матиас Литте сложил руки на коленях и правой рукой придерживал левую, чтобы остановить их дрожь. Напрасно, потому что я всё равно видел все, что стоило увидеть.

– Что ты делал с телами? – Спросил я резко.

Он вскинул голову.

– Й-й-я? – он начал заикаться.

– Да. Ты! Что делал с телами?!

Его нижняя губа дрожала так, будто у него начался приступ лихорадки. Его испуганный взгляд метнулся в сторону сложенных у очага поленьев и воткнутого в колоду топора.

– Не будь дураком, Матиас, – сказал я. – Писание, в своей мудрости говорит:

Ибо мы не сильны против истины, но сильны за истину.

Помни, что только чистосердечное признание может тебя спасти.

Говоря по правде, его уже ничто не могло спасти, но ведь я не обязан был сообщать ему эту печальную новость. Тем более что человек, ещё питающий надежду, в сто раз полезнее, чем тот, кто надежду раз и навсегда утратил.

Литте зарыдал сдавленным плачем, стоная, кашляя и сморкаясь. Я без отвращения смотрел на его искажённое птичье лицо, ибо слишком много грешников я уже видел в своей жизни. Однако чаще всего плачем выражали они лишь сожаление об утерянной возможности творить зло. Время искренней, неподдельной печали наставало, как правило, гораздо позже, когда их тела исполнялись такой глубокой болью, что она чудесным образом достигала до самой души. Я надеялся, что благодать очищения будет дарована и Матиасу Литте.

Пока, однако, я должен был получить доказательства. Слишком много я уже видел людей, которые принимают на свою совесть чужие вины, и мне хотелось точно во всём убедиться, даже в этом случае.

– Где прятал тела, Матиас? – Спросил я ещё раз, и схватил его за плечи.

Его плечи казались настолько слабыми, что достаточно было бы посильнее сжать, чтобы переломать ему кости.

– Я не прятал, – прорыдал он. - Всё сразу съедали. Я варил бууульо-оон... – Он чуть меня не обсморкал, и я отступил на шаг. - И засаливал. Там ещё немного осталось в бочонке.

– А кости?

– Молоооо-ли, потому что говорят, из человеческих костей можно сделать такой порошок, чтоб жена поправилась. Только делать надо в полнолуние...

– Матиас Литте, – сказал я сурово. – Именем Святого Официума вы арестованы. А теперь следуйте за мной.

Он удивлённо посмотрел на меня заплаканными опухшими глазами.

– А-а-а жена? – он заикался. – Что с ней станет, если меня не будет?

– А почему меня это должно волновать? – ответил я и рванул его за плечо.

* * *

– Он не чернокнижник, - констатировал я.

– Какая грешная уверенность говорит вашими устами. – Брат Сфорца театрально возвёл глаза к потолку.

– Может, это просто опыт, – ответил я.

– Ну и что? - Засопел элемозинарий. - Вы утверждаете, что он попросту выкапывал останки и пожирал их?

– Не он пожирал, - пояснил я. - По крайней мере, поначалу не он. Он варил из человеческих тел бульон для больной жены, а кости молол, потому что считал, что молотые человеческие кости являются чудесным лекарством от лёгочных болезней. Потом бедность их прижала, и он сам перешёл на так дёшево достающуюся еду...

– Пхи, - фыркнул Сфорца. – Ловко извернулся. Он обманул вас. Признался в страшном пороке, чтобы скрыть грех, куда более отвратительный. Грех чернокнижия!

– Не думаю, – ответил я, потому что не представлял себе человека, менее подходящего к образу колдуна, чем Матиас Литте. – И мне кажется, что ни вам, ни Инквизиториуму нечего расследовать в этом деле. Надо бы его отвезти в Кайзербург и отдать в руки Градских Скамей. Пусть его повесят, или четвертуют, или что они там решат...

– Я уверен, что правильно проведённый допрос даст желаемые результаты, – заявил Сфорца. – Но не думаю, чтобы вы смогли справиться с этой задачей...

– Вы так полагаете? – спросил я, прищурившись.

– Я буду с вами честен, инквизитор Маддердин, - сказал он, вставая. - Уже слишком громко говорят о ваших весьма снисходительных взглядах на еретиков и колдунов. Кажется, вы пробуете находить обычную человеческую слабость там, где в дело прямо вступают козни Врага. Вы грешите бездействием.

– Не вам меня судить, – резким тоном прервал я его рассуждения. – И лучше следите, брат Сфорца, как бы вам не впасть в грех неправого суда. Даже милосердие Инквизиториума имеет границы.

– Вы мне угрожаете? - Его бледное лицо казалось ещё бледнее, чем обычно.

– Никогда бы не осмелился, – ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Мне было любопытно, знает ли он, как разворачивались события в Виттингене, и сделает ли из этого выводы. Ну, а здесь – в Столпене – дело обстояло иначе. У меня не было с собой близнецов и готовых идти на жертвы рядов местных инквизиторов. Сам, с одним только Курносом, я мало что мог сделать в прямой конфронтации. Но я надеялся, что элемозинарий не будет к ней стремиться.

– Я отстраняю вас от следствия, инквизитор Маддердин, - изрёк он наконец холодным тоном.

– Этого вы сделать не можете, - ответил я спокойно. – У вас есть папские грамоты, но за мной авторитет Святого Официума. И я имею не только право, но и обязанность остаться в Столпене, вплоть до прояснения дела. Если вы не согласны с таким взглядом на вещи, мы можем, по вашему требованию, направить запрос в канцелярию Его Преосвященства.

Он, конечно, должен был отдавать себе отчёт, что мы нескоро дождались бы официального ответа, а епископ Хез-Хезрона, безусловно, был бы в восторге, что инквизитор и раздатчик милостыни морочат ему голову спорами о полномочиях. А если бы как раз на то время, когда он будет знакомиться с нашими аргументами, у него пришёлся приступ подагры или язвы, то последствия этого восторга могли превзойти наши самые смелые ожидания.

– Я вас не понимаю, - сказал Сфорца минуту спустя, уже более тихим и как будто примирительным тоном. - Почему вы встаёте на сторону мерзкого богохульника?

– Я встаю на сторону истины. Как всегда должен поступать честный служитель Святого Официума, – ответил я, хотя и не думал, что он будет способен это понять. – Матиас Литте недостоин жить среди людей. Он отвратительный трупоед, чьи поступки могут вызывать лишь жалость и отвращение, особенно учитывая, что он вверг во грех свою бессознательную жену.

– Ха, бессознательную! Хорошо... – буркнул элемозинарий. – Мы ещё выясним, не помогала ли она ему в чернокнижных практиках.

– Но он не колдун, – я говорил дальше, не обращая внимания на его слова. – Он будет судим и осуждён, но не за то, чего не совершал!

– Это может выявить только допрос.

– Он рассказал мне все.

– Это вы так думаете. Слава Богу, я не буду больше нуждаться в вашей помощи, которая, впрочем, была мне больше в тягость... Завтра сюда прибудет человек, способности которого широко известны, и который заработал свою славу, добывая показания от самых матерых преступников, благодаря своим особым методам убеждения.

– Весёлый Палач… – Проворчал я.

– Если вам угодно его так называть... – Он пожал плечами. – Быть может, вы правы, и я не могу вам запретить участвовать в следствии, но и вы не имеете права вмешиваться в мои действия. Я раскрою всю правду о злодеяниях, которые творятся в этом несчастном городке.

– Я уже знаю всю правду, – сказал я.

– Поверьте, что на вашу гордость и упрямство будет обращено должное внимание в Апостольской Столице, – сказал он. – И горе вам, если расследование обнаружит, что мы имеем дело с колдовством.

Я вышел из комнаты, поскольку мне нечего было добавить. У меня не было никаких сомнений, что Сфорца получит то, чего хочет, и найдёт в Столпене чернокнижника. Быть может, даже не одного, а целый ковен. Я сказал когда-то, что в большинстве случаев палач с раскалённым докрасна долотом сумеет убедить допрашиваемого, что он зелёный осёл в оранжевую крапинку. Вся мудрость заключалась в том, чтобы, имея такую власть над людьми, не позволить себе ею злоупотребить. Но понять это могли лишь те, кто прошёл суровую подготовку в Академии Инквизиториума.

На пороге дома я увидел мрачного рыцаря де ла Гуардиа, который поприветствовал меня неохотным кивком головы. Но я догадался, что эта неприязнь не имеет ничего общего со мной, и оказался прав.

– Он вам рассказал, да? - Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– О Весёлом Палаче? Конечно, рассказал.

– Я не собираюсь участвовать в расследовании, которое будет проводить эта тварь, – процедил он с отвращением. – А вы?

– Господин рыцарь, – ответил я. – Вы путаете понятия. Весёлый Палач не проводит расследование, а только выполняет команды брата Сфорцы. Это две разные вещи, потому что...

– Не знаю, – прервал он меня. – Я в этом не разбираюсь...

– Ваше присутствие, разумеется, не потребуется, – сказал я успокаивающим тоном. – Хотя, быть может, ваше влияние могло бы немного смягчить резкость суждений брата элемозинария.

И до чего же дошло, бедный Мордимер, подумал я с иронией, что ты признал удачным стечением обстоятельств, что в допросах будет участвовать дворянин, не имеющий особого представления о праве, ересях и колдовстве. И всё же я знал, что присутствие рыцаря действительно может смягчить спор между мной и Сфорцей, намеренно раздувать который я не намеревался ни в малейшей степени.

– Я ещё подумаю над этим, – ответил де ла Гуардиа. – Но так не годится, не годится... – Он покачал головой и, не обращая больше на меня внимания, направился в сторону усадьбы священника.

* * *

Однако Весёлого Палача я увидел не назавтра, а уже в тот же день. Не знаю, кого я ожидал увидеть, но точно не эту одновременно гротескную и пугающую фигуру. Весёлый Палач из Тианнона был одет в плотно облегающий дублет с нашитыми цветными заплатами, высокие сапоги с изогнутыми носами и переливающиеся всеми цветами панталоны. Шею и запястья окружали широкие оборки из жёсткого белого шелка. Однако вовсе не то, что он выглядел как клоун, было наиболее удивительным. Лицо Весёлого Палача закрывала золотая маска, изображающая улыбающееся лицо пухлого золотоволосого Купидона. Даже его глаз не было видно за узкими горизонтальными щелями. Но трудно было не заметить, что этот костюм носил тревожные следы. Оборка правого рукава была отмечена буро-ржавым пятном, как от засохшей крови, а на зелёном поясе панталон имелся похожего цвета потёк.

– Чтоб тебя… – пробормотал Курнос, и это было неплохое резюме.

– Позвольте вам представить, мистер Маддердин – сказал брат Сфорца с немалым удовлетворением в голосе. – Вот, мастер палаческого цеха, Гаспар Лювайн.

–Весёлым Палачом меня народ решил прозвать, И веселее палача вам точно не сыскать.

Голос Гаспара был и резким и пронзительным, как если бы палач входил в пору мужественности, когда высокие мальчишеские тона  начинают смешиваться с мужским тембром. Поскольку, однако, я слышал о его достижениях уже несколько лет назад, то был убеждён, что это определённо не мальчик. Я несколько минут наблюдал за ним.

– Держи своего пса от меня подальше, элемозинарий, - предостерёг я бесстрастным тоном.

–Мы братьев по цеху собой представляем, оба под землю людей отправляем –

пропищал Весёлый Палач с явным упрёком в голосе.

– И стишки у него отвратительные, - продолжил я. – И будьте так любезны, объясните ему, что если он ещё раз назовёт меня братом, то вам придётся выковыривать его зубы из его же мозгов.

– Выйди, – приказал Гаспару довольно резким тоном брат Сфорца, а Весёлый Палач театрально пожал плечами, но подчинился.

Я наблюдал, как он идёт в сторону двери, и даже его походка казалась одновременно странной и отвратительной. Ибо человек этот двигался глубоко сгорбившись, так, что руки свисали ниже колен и шагал, качаясь из стороны в сторону. Гаспар Лювайн был крупным мужчиной, но когда он шёл, казался каким-то отвратительным, скрюченным созданием, которое только что научилось подражать человеку, но в этом подражании не достигло ещё надлежащего мастерства. Он обернулся у самых дверей.

–Весёлый Палач на тебя не сердит, ведь в сердце его только радость звучит –

сказал он, на этот раз хриплым голосом, глядя в мою сторону. По крайней мере, по движению головы я понял, что он уставился на меня, ибо под маской не видел его зрачков.

– Я не желаю, чтобы вы оскорбляли человека, который прибыл, чтобы помочь мне, – сказал Сфорца, когда Весёлый Палач уже покинул комнату.

– Буду иметь это в виду, – ответил я.

Мне было интересно, что может связывать этих двух людей. Брата из Апостольской столицы и странного персонажа, казалось, лишённого человеческих качеств, но обладающего широкой, хотя и дурной, славой. Неужели элемозинарий собирается в расследовании и изучении ересей (кстати, весьма предосудительна эта его внезапная тяга влезать не в своё дело) использовать подобных существ? Впрочем, не думаю, чтобы в мире нашёлся кто-то другой, похожий на Весёлого Палача из Тианнона. Хотя, насколько я знал жизнь, рано или поздно найдутся последователи подобного поведения, которые захотят быть похожими на Гаспара Лювайна как внешним видом, так и поведением. Впрочем, такова уже человеческая природа, что тянется ко злу и греху, как мотылёк к горящей свече. И у меня не было сомнений в том, что Весёлый Палач человек одинаково и злой, и грешный. И при всём этом, по всей вероятности, не в своём уме. Что не меняло того факта, что в союзе с братом Сфорцей они могли оказаться опасными не только для города Столпена, судьба которого волновала меня в незначительной степени, но также и для вашего покорного слуги.

* * *

Допрос Матиаса Литте должен был начаться на рассвете следующего дня, и в этот раз я не проспал. Но когда я вошёл в комнату, то увидел, что палач уже хлопочет у очага. Он увидел меня и обратил ко мне лицо, или, вернее, золотую улыбающуюся маску, которую носил на лице.

–А вот инквизитор, что дружбу мою отвергает, Но о талантах моих сейчас он узнает. Не сможет Гаспара уже презирать, Коль волшебство инструментов его довелось увидать.

Я отступил на порог, поскольку не намеревался ни разговаривать с этой тварью, ни даже спрашивать его о брате Сфорце и обвиняемом. Однако вскоре я услышал на лестнице голос настоятеля Ламбаха, который терпеливо толковал, что, возможно, искренняя молитва с трупоедом принесёт лучшие плоды, чем причинение ему страданий. Определённо, я слышал обеспокоенность в его голосе, потому что он наверняка впервые должен был участвовать в допросе, связанном с пытками. Что ж, для людей деликатного нрава этот опыт и впрямь не относился к самым приятным, хотя ко всему ведь можно привыкнуть...

– Ну, приведите этого людоеда, – приказал кому-то Сфорца шутливым тоном, и я услышал два хрипло ответивших голоса и стук подкованных подошв.

Я развернулся, вошёл в комнату и сел на табурет у сбитого из досок стола, установленного на козлах. Минуту спустя вошли и элемозинарий с настоятелем.

– Слава Иисусу Христу, - торжественно произнёс Ламбах, как только меня увидел.

– Во веки веков, – ответил я.

– Здравствуй, Гаспар, – воскликнул весьма весёлым тоном Сфорца, игнорируя моё присутствие.

–Когда на тебя с неохотой глядят, радостно друга здесь увидать, -

пропищал Весёлый Палач, энергично кивая головой.

Элемозинарий подошёл к нему и дружески похлопал по плечу. Я заметил, что Палач из Тианнона вытянулся при этом, словно собака, которую приласкал хозяин.

Я услышал шарканье ног, сдавленные проклятия, и в комнату вошли два здоровяка (которых я не видел раньше никогда), которые тащили за собой Матиаса Литте. Одежда трупоеда была потрёпана, волосы слеплены засохшей кровью, глаза опухли от синяков, а нос почти раздавлен.

– А кто его так обработал? – спросил я.

– А кого это волнует? – ответил Сфорца вопросом на вопрос. – Разложите его на столе, – приказал он.

Мужчины бросили обвиняемого на стол посреди комнаты как мешок картошки. Литте что-то простонал, и тут же получил кулаком прямо в зубы. Я вздрогнул, но решил промолчать, зная, что моё мнение о ходе допроса в ни в малейшей степени не интересует брата Сфорцу. Потом руки и ноги Матиаса Литте были связаны так, что он лежал на столе, как распятый, а верёвки проходили внизу. Весёлый Палач что-то напевал и поворачивал инструменты над огнём. Я заметил, что Литте пытается поднять голову и посмотреть, что происходит.

Священник разложил рядом со мной свой пергамент и убедился, что его перо хорошо заточено. Затем посмотрел в мою сторону и улыбнулся немного обеспокоенной, немного испуганной улыбкой.

– Ну, начнём. – Сфорца потёр руки, а потом обвёл взглядом влажные стены. – Принесите нам бутылочку водки или какого-нибудь вина и кружки, – приказал он здоровякам, которые уже стояли у двери и тупым взглядом смотрели на обвиняемого. – Нужно немного набраться сил. – Он подмигнул настоятелю, и Ламбах засмеялся, как по команде.

Искоса я наблюдал за элемозинарием, который с явным удовольствием переводил взгляд с Матиаса Литте на Весёлого Палача, повернувшегося теперь к нам спиной. Я заметил, что пальцы Сфорцы снова невольно выполняли те странные движения, как будто посланник Святого Отца кого-то душил или ломал что-то на куски.

–Не достанется вина тебе, брат, но у Гаспара есть, что тебе дать –

почти пропел Весёлый палач, и раскачивающимся шагом потрусил в сторону Матиаса Литте. В защищённых перчатками руках он нёс горшок, над которым поднимался пар.

–Погляди, дружок, тут в горшке кипяток. В горло нальётся, и палач посмеётся! –

Он наклонился над столом и заметил, что обвиняемый смотрел на него выпученными от страха глазами.

Однако Весёлый Палач не привёл своей угрозы в жизнь, а просто плеснул кипятком на колени и бедра Матиаса Литте, а потом поставил горшок разогретым дном на его голый живот. Литте пронзительно заверещал и дёрнулся, но верёвки держали его крепко. Он не сумел сбросить с себя тяжёлый горшок, хотя сосуд закачался на его животе. Весёлый Палач прижал его, напевая себе под нос что-то, что на этот раз я не понял. Литте кричал всё время, страшным, охрипшим, полным боли голосом. Слишком часто я участвовал в допросах, чтобы это могло произвести на меня впечатление, но я заметил, что лицо настоятеля становится всё бледнее. Сфорца, между тем, улыбался, и, казалось, всё происходящее его забавляет.

– Гаспар, ещё рано, – сказал он мягко. – Сначала вопросы.

–Хе-хе-хе, хе-хе-хе,

Брат вопрос задаст тебе, -

петушиным голосом запел Весёлый палач.

Он взял горшок правой рукой и снял его с живота Литте. Но не успел я понять, что происходит, он с размаху врезал трупоеду железным дном прямо по сломанному носу. Одновременно он проехался грубой рукавицей по и так уже обожжённой и отстающей от тела коже бёдер. Пытаемый завыл и забился в путах.

– Прекрасно, – произнёс я. – Интересно, как его теперь допрашивать.

Весёлый Палач неосторожным движением оторвал кусок кожи, приставший к его рукавице.

–Был Гаспар сейчас неправ, слишком падок до забав–

произнёс он почти извиняющимся тоном.

– Подними его, – проворчал явно недовольный Сфорца. – Только аккуратно.

Палач из Тианнона извлёк из-за пазухи какую-то коричневую бутылочку, откупорил её, понюхал содержимое, громко потянув носом, и от души чихнул.

–Когда Гаспар чихает, Кто здоровья пожелает?–

Он оглядел нас узкими прорезями маски.

– Долгих лет тебе, Гаспар, - отозвался брат Сфорца, а настоятель пробормотал что-то невразумительное.

–Дол-го бу-дет Гас-пар жить, на кус-ки лю-дей пи-лить. –

В этот раз Весёлый Палач ещё и радостно притопывал ногами в такт. Я заметил, что отец Ламбах впился ногтями в столешницу, а глаза его становятся всё больше.

Надо признать, что попытка Палача из Тианнона привести Маттиаса Литте в сознание увенчалась большим успехом, нежели пытки. Вскоре я услышал стон, прерванный жалобными всхлипами. Плечи трупоеда дрожали как в лихорадке от боли и ужаса.

– Нет, нет, нет, – забормотал он, как только увидел над собой золотую маску. – Чего вы от меня хотите?

–Ты правду должен нам сказать, чтоб страшной боли избежать…

Весёлый Палач похромал к очагу; я заметил, что он вынимает из огня разогретые докрасна клещи.

– Враз тебе раздвинем губы, с корешками вырвем зубы. Во все стороны кровь льёт, и веселье настаёт!

– Может, всё же зададим обвиняемому вопросы? – предложил я.

– Ну, вопросы так вопросы… – лениво отозвался Сфорца и сцепил пальцы в узел. – Какие заклинания ты хотел сотворить, мерзкий чернокнижник? – внезапно прогремел он, и я был откровенно поражён, насколько сильный у него голос.

Он вскочил из-за стола, за которым мы сидели, и быстрым шагом приблизился к пытаемому. Его ряса развевалась.

– Говори, Литте, гнусный чародей! Кого ты хотел убить? Кто тебе помогал? Кто тебя обучил заклинаниям и ритуалам? Где вы сходились на шабаши? Где предавались дьяволу и его отродьям?

Матиас Литте смотрел опухшими и слезящимися глазами в лицо брата элемозинария, и я был уверен, что он мало что понимает из его вопросов. Он наверняка немногое бы из них понял, даже если бы не был ошеломлён болью и страхом.

Весёлый Палач тут же защёлкал своими клещами, которые успели уже остыть и перестали светиться красным.

–Раз не хочешь отвечать, стану зубы тебе рвать–

запел он. –

Зуб за зубом, красота, вылетают изо рта!

Трупоед ошеломлённо всматривался в золотую маску, и я был уверен, что он не помнит не только о вопросах, заданных Сфорцей, но даже о его присутствии. Весёлый Палач резко наклонился, почти оттолкнув элемозинария, схватил Литте за нижнюю челюсть и глубоко сунул клещи ему в рот. Рванул мощно и ровно, и под оглушительный крик вытащил зажатый в железных щипцах окровавленный зуб.

–Следующий, следующий! –

Не то запищал, не то захрипел палач с явным волнением в голосе, даже не заботясь о том, чтобы придумать рифму. Кровь забрызгала белые гофрированные оборки на рукавах его дублета. Одна капля попала на золотую маску.

– Довольно! – крикнул Сфорца и оттолкнул палача.

Он склонился над задыхающимся от боли и ужаса Матиасом.

– Говори, и мы избавим тебя от страданий, – сказал он с неожиданной кротостью в голосе. – Кто был твоим сообщником?

– Фё фкафу, - выдавил Литте, и из его рта потекла кровь.

Я встал, отодвинув с грохотом стул.

– Я видел достаточно, - сказал я.

– Вам не нравится, что мы движемся к раскрытию истины, а? – Сфорца повернулся и посмотрел на меня злым взглядом.

– Нет, конечно. Я впечатлён вашими методами, – ответил я и вышел.

* * *

Не скрою, я действительно был под впечатлением от допроса, в котором я имел несчастье участвовать, и я решил поделиться своими впечатлениями с Курносом. Я старался говорить коротко и лаконично, но так было трудно передать весь тот странный, зловещий и отвратительный ритуал, который проводил Весёлый Палач с одобрения брата Сфорцы. Однако, полагаю, мой спутник понял всё, что нужно было понять.

– Я тут подумал, – медленно произнёс Курнос. – Может, убьём его, а? Мордимер? Элемозинария этого…

– Нет, – ответил я. – Наверное... Ты лучше не думай, очень тебя прошу...

– А Виттинген? Может, поступим так же, как в Виттингене?

– Курнос, как ты думаешь, сколько раз можно повторять один и тот же манёвр? Подумай минутку и представь, что бы сказал Святой Папа, если бы узнал, что его специальный посланник - чернокнижник и еретик? И что в очередной раз такие страшные преступления раскрывает инквизитор Маддердин из Хеза?

Мой товарищ пожал плечами.

– Ну? И что такого он бы сказал?

– Ты бы точно не захотел это слышать. – Пожал я плечами в ответ.

Действительно, во время известных событий в Виттингене мы провели расследование, которое дало неожиданные и для некоторых неприятные результаты. Но никогда не входи в одну реку дважды, как сказал некий языческий философ. Если бы Мордимер Маддердин во второй раз сжёг посланника Святого Отца, это могло многим людям показаться даже не столько злоупотреблением, сколько  весьма предосудительной привычкой. Я был уверен, что в такой ситуации от меня потребуют пространных объяснений, и последнее, чего я хотел, был визит в знаменитый Замок Ангелов.

– И что ты собираешься делать? – спросил Курнос.

– Ничего, – ответил я. – Мы подождём, как всё сложится. Единственное, что я могу сделать, это отправить письмо в Хез. Но... – я разочарованно махнул рукой, – там, скорее всего, никто его даже не прочитает.

Я мог бы также попытаться вовлечь в дело местное отделение Инквизиториума, находящееся в Кайзербурге, но я был более чем уверен, что братьев инквизиторов не заинтересует перспектива участия в конфликте, который на самом деле мало их касался. Конечно, профессиональная солидарность заставила бы их встать на мою сторону, но я не верил, что они поймут суть проблемы. И, говоря честно, полагал, что местные инквизиторы могли счесть странной прихотью защиту такого отвратительного существа, как Матиас Литте. Особенно если это вызовет конфликт с человеком настолько влиятельным, как брат Сфорца.

– Прежде всего, однако, я бы очень хотел увидеть, что скрывается под золотой маской нашего весельчака палача. У меня сложилось впечатление, что где-то я его уже видел. – Я потёр пальцами лоб.

– А я нет, - буркнул Курнос. – И не шибко хочется. А может его убить, а? – Оживился он.

– С этим я, пожалуй, соглашусь, – сказал я. – Но у нас есть ещё время...

Я знал, что допрос не может длиться долго, потому что даже Сфорца, наверное, не был таким дураком, чтобы замучить насмерть подсудимого, если он хотел вытянуть из него конкретные показания. Весёлый Палач квартировал на втором этаже дома священника (у которого не было другого выхода, кроме как позволить такое соседство), поэтому я решил подождать, пока он вернётся. Я выбрал себе хорошее место – тёмный коридор под лестницей и немного времени спустя услышал странные звуки: не то царапанье, не то постукивание, не то волочение. Исполнявшаяся отчасти писклявым, отчасти хриплым голосом песня укрепила меня в убеждении, что это Весёлый Палач возвращается домой после хлопотного дня. Я почувствовал резкий запах свежей крови, и, когда палач проходил мимо моего укрытия, увидел край красной от засохшей крови шёлковой оборки его рукава.

Неплохо он позабавился с Матиасом Литте, подумал я, но во мне не было особого сочувствия судьбе трупоеда. Наверное, его жизнь складывалась не слишком-то счастливо, но разве не был он сам в этом виноват? После того, как уже много лет ухаживал за старой, больной и уродливой женой? Разве не мог взять себе такую жену, которая могла бы ему помочь, а не только ждала помощи? Ха, как правило, люди рушат свою жизнь собственными руками, и Матиас Литте был хорошим примером. Если бы его кровать грела молодая, здоровая девка, а не усыхающая старушка, то и не случилось бы беды…

Пока, однако, я отложил интересные рассуждения о супружеской жизни ближних и тихонько поднялся по лестнице, осторожно ставя ноги, так, чтобы дерево не заскрипело под подошвами. Правда, Весёлый Палач пел и бормотал настолько громко, что не должен был слышать ничего, кроме себя, но, тем не менее, я предпочёл проявить осторожность.

Хлопнула дверь, ведущая в его комнату, и в следующее мгновение я уже стоял возле неё. Я приложил ухо к дереву и некоторое время слышал хриплое пение, которое, однако, неожиданно оборвалось на полуслове. Потом я увидел в двери, рядом с косяком, узкую трещину и решил посмотреть, не увижу ли, что происходит внутри. Щель была очень узкой, но, приблизив глаз к самой двери, мне удалось увидеть маленький участок комнаты. В пределах моего зрения появились обтянутые цветным дублетом широкие плечи Весёлого Палача. Я услышал кряхтение, когда он боролся с облегающей одеждой, и вскоре после этого он остался лишь в нижнем белье. Он по-прежнему стоял ко мне спиной, но я увидел, что он снимает золотую маску. Отложил её куда-то за пределы моего зрения, но я заметил, что по его плечам рассыпались стянутые до этих пор и скрытые под маской светлые кудри. А потом он повернулся лицом в сторону двери. Я не вскрикнул от удивления, не охнул от ужаса и не втянул воздух с громким шипением. Я не экзальтированная девица, падающая в обморок от зрелищ, которые тревожат её чувствительное сердечко. Я инквизитор Его Преосвященства, и многое повидал за свою жизнь. В любом случае я решил, что наступил идеальный момент, чтобы ваш покорный слуга вошёл в комнату и положил всему конец.

* * *

– Я не понимаю, - сказал он, глядя невидящими глазами на золотую смеющуюся маску. – Богом Живым клянусь, не понимаю! - Добавил он с отчаянием в голосе. - Откуда это взялось? Как я попал в эту комнату?

Он обратил на меня твёрдый и злой взгляд.

– Это какая-то ваша интрига, так? Вы дорого мне за это заплатите!

– В эту комнату вошёл Весёлый Палач, – сказал я спокойно. – Я это знаю, потому что следил за ним.

– Да? И куда он сейчас спрятался, по вашему мнению? – спросил он презрительно.

Я многозначительно посмотрел на сапоги с длинными изогнутыми носами, которые были у де ла Гуардиа на ногах. Он проводил глазами мой взгляд.

– Я не знаю, – сказал он глухо, уставившись на сапоги с отвращением, и в то же время с каким-то странным восхищением. – Не знаю, откуда они у меня... Зачем я их надел? Я, наверное,... спал. Только почему здесь? Кто-то меня одел... Вы?

– Конечно, нет, – ответил я. – Как вы это себе представляете? Взгляните... – я показал пальцем на разложенную на кровати одежду Весёлого Палача. Дублет в заплатах и цветные панталоны.

– Значит, он сюда вошёл, – сказал де ла Гуардиа. – И разделся. Но... зачем? Именем Бога живого! – Его лицо внезапно исказила гримаса. – Не думаете же вы, что я...

– Предаётесь отвратительным содомитским практикам? - Спросил я, стараясь не показать, насколько меня это позабавило. - Нет, конечно, нет.

– Тогда что? – Он смотрел на меня, потирая подбородок пальцами, и кожа на его лице краснела всё больше и больше.

– Ответ один, сэр рыцарь. Писание и учение отцов Церкви в мудрости своей подготовило нас к подобным случаям. Вы рыцарь де ла Гуардиа, и в то же время вы Весёлый Палач из Тианнона. Бог одарил вас благородной душой гранадского дворянина, но сатана в ненависти своей устроил, чтобы в вашем теле появилась и отвратительная душа Гаспара Лювайна. И я уверен, что Родриго Эстебан де ла Гуардиа y Торрес не имеет ни малейшего понятия, что делит тело с настолько мерзкой, жуткой тварью.

Я не знал, чего теперь ожидать. Набросится он на меня с ножом в руке, или пренебрежительно рассмеётся, сочтя меня сумасшедшим? Но он лишь тяжело опустился на кровать и уставился на меня невидящим взглядом.

– Не верю, – произнёс он тихо. – Господи, не верю…

– Вспомните, – я практически шептал. – Не слишком ли много раз судьба сводила ваши дороги с Весёлым Палачом? Разве не случалось так, что он прибывал именно в тот город, в котором вы находились?

По выражению его лица я понял, что моя догадка верна.

– Вспомните слова Евангелия, – продолжил я. –

Ибо Иисус повелел нечистому духу выйти из сего человека. Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион, – потому что много бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну. Заметьте, господин де ла Гуардиа: „легион”. А значит, больше, чем только один дух может пребывать в человеческом теле. Настоящий, данный нам силой Господней, и другие, которые на погибель несчастной жертвы вторглись благодаря силе Зла.

– Я одержим, – произнёс он медленно. – Это вы хотите сказать?

– Да, – ответил я прямо.

– Вы сможете провести соответствующие... экзорцизмы? А может, брат Сфорца? Как вы думаете? – В его глазах вспыхнула надежда.

– Брат Сфорца? – Усмехнулся я. – Ведь это ему служит Весёлый Палач из Тианнона. Вы думаете, что почтенный элемозинарий ни о чём не знает?

– Боже мой, - Родриго застонал, когда понял значение моих слов. - Боже мой, почему ты сделал это со мной? Я ведь всегда старался лишь славить имя Твоё...

– Как и Иов, – сказал я. – Не забывайте о том, кто устоял, хотя всё, на небе и на земле, пыталось подорвать его веру. Он остался верен Господу и получил за это награду.

– Что мне делать? Скажите мне, что делать? – спросил он с глубоким отчаянием в голосе.

Не знаю, услышал ли он мои слова об Иове. Впрочем, я и сам считал, что они могут быть не вполне достаточным утешением, ибо и сам греховно полагал, что Иов, очевидно, не пользовался особой любовью Господа. И даже если это была любовь, выражалась она способами для самого Иова весьма непонятными.

– Я не экзорцист - сказал я. – И не осмелился бы полагать, что смогу повторить деяние Иисуса Христа. Тем не менее, я знаю, что люди, осенённые божественной благодатью, посвятили свою жизнь освобождению невинных от власти злых духов. Я отведу вас к ним, если вы этого хотите.

Последние слова были добавлены исключительно из вежливости, ибо я намеревался привести рыцаря де ла Гуардиа к экзорцистам вне зависимости от его желаний. Я был уверен, что монахи монастыря Амшилас имели дело с подобными случаями, и справятся с этим. Несмотря на то, что я питал некоторые сомнения относительно того, выживет ли Родриго после их лечения...

– Гаспаааар! – Раздался за окном протяжный зов брата Сфорцы. – Впусти меня, мальчик мой.

Рыцарь де ла Гуардиа услышал эти слова, и его красивое лицо исказилось от ненависти. Но потом он внезапно опустил голову и застыл неподвижно. Когда он открыл глаза, я увидел, что на его лице не отражается ни одно человеческое чувство. Оно стало словно застывшая маска.

–Кто Весёлого Палача звал, кто работу ему вновь отыскал –

выдавил он писклявым голосом.

– Господин де ла Гуардиа, – позвал я. – Во имя Господне!

Что-то дрогнуло в его глазах.

– Господи, я был им… Чувствовал это… – простонал он. – Прошу… не… не надо больше…

Он рванулся в мою сторону так быстро, что я даже не смог увернуться. Но он лишь упал на четвереньки и уткнулся лицом в мои колени.

– Пожалуйста, – прошептал он. – Я вас умоляю…

Я положил ладони ему на плечи и почувствовал, как сильно он дрожит.

– Гаааспааар! – Вновь послышалось из-за окна.

– Это пока я, – выдавил рыцарь у моих колен. – Сделайте это, пока это ещё я… Я не смогу, смертный грех, но вы…

– Встань, Родриго, – сурово приказал я, и он с трудом поднялся.

Всё это время я держал его, и теперь посмотрел ему прямо в глаза.

– Родриго Эстебан де ла Гуардиа у Торрес, – сказал я. – Вы настоящий рыцарь и хороший человек.

Я ударил его остриём под сердце так, чтобы он даже не успел ничего почувствовать. Только из его глаз, глядящих на меня, исчезла боль. Я не позволил телу упасть на пол и перенёс его на кровать. Я стянул с ног рыцаря сапоги палача и обул его в его высокие ботинки из твёрдой кожи. Золотую маску, дублет, панталоны и сапоги я завернул в одеяло. Я собирался вынести их и сжечь, чтобы и следа не осталось от Весёлого Палача из Тианнона. Выходя, я бросил последний взгляд на лежащее тело, и порадовался тому покою, который увидел в мёртвых глазах. Я надеялся, что душа рыцаря де ла Гуардиа стоит уже пред Троном Господним, ожидая справедливого суда. И ту же надежду я питал относительно Весёлого Палача из Тианнона. Настолько, что позволял себе верить, что эти души не проведут вечность в одном месте.

– Буду поминать тебя в молитвах, рыцарь, - проговорил я.

У меня было мало надежды, что молитвы такого ничтожного человека, как я, смогут склонить чашу весов на благословенном алтаре Господа. Однако я искренне верил, что даже если Господь решит наказать гранадского дворянина, то наказание это не будет слишком строгим.

– Гаааспааар! – Снова раздался зов брата Сфорцы. – Я жду тебя в моей комнате, парень!

И тут в мою голову пришла сумасшедшая мысль. Обычно я был человеком расчётливым, терпеливым, не склонным к поспешным поступкам и вёл скучную, ленивую жизнь. Но теперь я решил действовать, хотя отдавал себе отчёт, что такие действия могут дорого мне обойтись.

Рыцарь Родриго Эстебан де ла Гуардиа y Торрес был человеком схожего телосложения и почти идентичного роста. А поскольку Весёлый Палач ходил постоянно сутулясь, скрючившись и переваливаясь, как утка, я надеялся, что мелкие различия между нами не будут никем замечены. Проблема будет с волосами, так как волосы ла Гуардиа были цвета спелой пшеницы, а мои напоминают цветом ночное небо (даже несмотря на то, что в них неуместно много для моего возраста серебра – результат напряжённой борьбы за души грешников). К счастью, нося золотую маску, Гаспар высоко зачёсывал волосы, так что их цвета не было видно.

Я вывалил на пол наряд Весёлого Палача и начал быстро переодеваться. С нескрываемым отвращением, так как одежда Гаспара пропиталась вонью застарелого пота и крови. Свою одежду я завернул в одеяло и засунул под кровать. Я вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. Меня о жидала первая проверка. Я должен был прийти к брату Сфорце, ибо в противном случае он мог бы забеспокоиться. Я понял, что не знаю даже, какие у них порядки. Стучал ли Гаспар, входя в комнату элемозинария, или не обращал внимания на приличия? Решив не стучать, я нажал на ручку. Скукожившись, вошёл внутрь качающимся шагом. Встал прямо на пороге, чтобы держаться как можно ближе к тени и не попасть в пятно солнечного света, лежащее на середине комнаты.

– Ну, вот наконец и ты, – сердечно поприветствовал меня Сфорца.

–Плохо сейчас у Гаспара дела, в сердце его печаль забрела –

проскрежетал я, стараясь придать голосу тон и тембр, наиболее похожий на то, что я слышал из уст Весёлого Палача.

– Береги горло, Гаспар, – строгим тоном сказал Сфорца. – Ты что-то сегодня ужасно хрипишь.

– Бедный Гаспар сегодня болеет, найдётся ли тот, кто его пожалеет? –

сочинил я стишок, надеясь, что он ничем не хуже тех, что выдавал нам Весёлый Палач.

– Ой , бедный Гаспааар, – протянул элемозинарий. Он приблизился ко мне, а я не мог даже отступить, поскольку за мной были только двери. Монах протянул руку и медленно провёл кончиками пальцев по моей руке. Ах, вот оно как, подумал я, и, насколько это было возможно, почувствовал ещё большее отвращение.

–Гаспар болеет-мается, но к вечеру поправится –

сочинил я, стараясь придать скрежещущему голосу оттенок игривости. По правде говоря, вышло ужасно, но, тем не менее, Сфорца убрал руку.

– Иди, иди, – сказал он. – Поспи, или ещё что. Вечером я тебя позову.

–Как неделя день идёт для тех, кто с другом встречи ждёт, –

пробурчал я себе под нос и открыл дверь. От всех этих рифм у меня уже зубы сводило.

Я пошёл в комнату Весёлого Палача, тщательно запер дверь и захлопнул ставни. Я не хотел, чтобы кто-нибудь меня беспокоил, пока не стемнеет.

Я просидел до самых сумерек в одном белье, ибо не мог больше выдерживать пребывание в отвратительном костюме Весёлого Палача. Но когда я увидел, что на улице стало уже темнеть, пришлось вновь превратиться в Гаспара Лювайна. Я взял с собой ящик с вещами, необходимыми для достижения цели, которую я себе поставил, и одеяло, в которое ранее завернул свою одежду. Потом тихонько вышел в коридор. Осторожно постучал в дверь каноника.

– Гаспар? – Спросил он. – Тебе уже лучше?

–Гаспар и мёртвый приползёт, когда его утеха ждёт –

проскрипел я, и так надсадил горло, что чуть не раскашлялся.

Щёлкнул отодвигаемый засов, и элемозинарий впустил меня в комнату, в которой тьму разгонял лишь жёлтый трепещущий свет лампы.

– Входи, входи, – приказал он торопливо, и я молча прошёл внутрь.

Я не стал тянуть, ждать не было смысла. Я ударил брата элемозинария в висок, он повалился, словно мешок картошки, и вдобавок разбил бы себе голову об пол, если бы я вовремя не обхватил его за плечи. В конце концов, я ведь не хотел, чтобы он умер, правда? Я не был настолько милостив, чтобы допустить это так легко.

Я привязал брата Сфорцу к кровати, так, что его тело стало похоже на букву «Х». Потом зажёг вторую лампу ( мне нравится хорошее освещение во время работы, ибо только так можно добиться уровня комфорта, удовлетворяющего обе стороны) и разложил на столе инструменты. Их было немного, но человеку с богатой фантазией и кое-какими навыками должно было хватить. Я на отсутствие фантазии не жаловался, а более чем скромные навыки приобрёл, обучаясь в нашей преславной Академии Инквизиториума. Итак, я был уверен, что мы проведём с элемозинарием несколько долгих, невероятно занимательных минут, хотя, к сожалению, и не изобилующих разговорами.

Между тем, я тщательно заткнул Сфорце рот кляпом, а потом поднес к его ноздрям нюхательные соли, которые нашлись среди вещей Весёлого Палача. Они подействовали быстрее и эффективнее, чем я ожидал. Сфорца застонал, пронзительно чихнул несколько раз, а потом уставился на меня выпученными от ужаса глазами и что-то заскулил сквозь кляп.

–Как по маслу всё пошло, время ногти рвать пришло –

наполовину пропел, наполовину продекламировал я и потянулся за аккуратно выглядящими небольшими клещами.

Элемозинарий что-то невнятно мычал, но кляп эффективно заглушал любые звуки. Я усмехнулся, крепко прижал руку жертвы, а затем ухватил щипцами ноготь большого пальца. Верьте или нет, любезные мои, но я не успел даже рвануть. Сфорца покраснел, как будто кто-то облил его лицо ведром крови, судорожно задёргался, напряжённый, как до предела натянутая струна, а затем застыл.

– Меч Господень! – яростно рявкнул я своим нормальным голосом.

Я приложил пальцы к шее элемозинария и ясно почувствовал пульс. Он был ещё жив, но я не собирался пытать его в бессознательном состоянии, ибо это было бессмысленно. Ох, из негодного материала создал наш Господь брата Сфорцу! Я боялся, что под влиянием шока у него случилось кровоизлияние в мозг, и знал, что на этот раз нюхательные соли уже не помогут. Я выругался и сложил инструменты обратно в ящик. Но и  оставить его так я тоже не мог, и на обеих щеках элемозинария глубоко вырезал буквы „ГЛ”. Пусть, по крайней мере, до конца жизни (если, конечно, он вообще когда-нибудь очнётся) носит инициалы Весёлого Палача, которого он сам создал.

Затем я вернулся в комнату, и в тело рыцаря ла Гуардиа, в рану, которая была у него под сердцем, я вонзил кинжал, принадлежащий Весёлому Палачу. А потом я прошёл по деревне, стараясь, чтобы меня увидело как можно больше людей. Чтобы они ясно увидели кровь на моей одежде и услышали, как я бормочу что-то под нос и напеваю бессмысленные песенки. Наконец, скрывшись в лесу, я закопал одежду Весёлого Палача, переоделся в свою и тихо прокрался в мою комнату. Все должны были счесть, что Гаспар Лювайн сошёл с ума, убил рыцаря, убил элемозинария, а потом сбежал. Может быть, его даже будут разыскивать. Что ж, удачи... Конечно, существовала вероятность того, что Сфорца выжил. Тогда он один будет знать, что произошло на самом деле, и что Весёлый Палач не мог никуда убежать. Или он разгадает невинную интригу, которую провернул ваш покорный слуга? Скорее всего, да, но больше всего меня забавляло то, что он ни с кем не сможет поделиться своими интересными мыслями.

Эпилог

Двое слуг внесли Сфорцу, который сидел на кресле с безжизненными ногами и руками. Левая часть его лица была парализована и казалась раздавленной или смятой. На обеих щеках у него были покрытые струпьями раны в форме букв „ ГЛ”. Я улыбнулся, поскольку это зрелище показалось мне довольно забавным.

– Инквизитор Маддердин, – сказал он с явным трудом, и слова про звучали как „ икфифифор маферфин”. Я улыбнулся ещё раз, потому что это тоже было смешно. – В ходе разбирательства было доказано, что в городе Столпен действовал сильный чернокнижник. А вы всеми способами оспаривали этот вывод. Я полагаю, что дело требует особого разбирательства. Посему вы отправляетесь под стражей в Апостольскую Столицу, где вы получите шанс доказать силу своей веры, и указать нам на нашу ошибку, которую, если возникнет такая необходимость, Святой Отец примет с полным смирением.

Я едва разбирал, что говорит брат Сфорца, и только многолетний опыт общения с людьми, которые выглядели хуже, чем он, позволило мне понять его слова.

Я не был искушён в знании законов настолько, чтобы определить, имел элемозинарий право на подобное распоряжение или же нет. Возможно, это был бы интересный предмет для спора опытных юристов. Тем не менее, сейчас это не имело никакого значения, поскольку за братом элемозинарием стояли солдаты графа Шейфолка, которых он предусмотрительно вызвал заранее. На моей же стороне был один Курнос. Тем не менее, я предпочёл не ехать в Апостольскую Столицу в кандалах.

– Принимаете ли вы моё решение, или же вы желаете выяснения дела на месте, отдаваясь на суд и милосердие Церкви?

Выяснение дела на месте, звучало невинно. Тем не менее , я знал, что скрывается за этими словами. Согласие на церковный суд отменяло все мои привилегии инквизитора. Я мог быть допрошен, и, понятно, подвергнут пыткам. Как вы уже догадались, любезные мои, у меня не было никакого желания добровольно класть голову на плаху, а с милосердием Церкви, представленной элемозинарием, я успел познакомиться на личном опыте.

– Брат Сфорца, – сказал я. – Со всей решительностью протестую против присвоения вами власти, вам не принадлежащей. Более того, я не намереваюсь предаваться в вашу юрисдикцию, а всех присутствующих здесь уверяю и беру в свидетели, что Святой Официум обрушит тяжкое возмездие на всех, кто осмелится оскорбить его должностное лицо.

Сфорца слушал меня, казалось бы, внимательно, но ни один мускул не дрогнул на его бледном морщинистом лице. Он посмотрел на меня с безграничной ненавистью, и я мягко улыбнулся.

– Закуйте его, – приказал он, стараясь в этот раз как можно чётче выговаривать слова.

Солдаты графа направились в мою сторону. Двое тупых крестьян, которым разрешили надеть кожаные доспехи и  дали в руки тупые мечи. Для обученного инквизитора это были не противники. Но под окном стоял ещё и граф Шейфолк с помощником, который выглядел как человек, куда лучше подготовленный к бою. У меня осталось очень мало времени, чтобы решить, что следует делать. У меня был меч, был и шерскен – один из коварнейших из известных ядов. Одной щепотки, брошенной в глаза, достаточно, чтобы жертва ослепла и почувствовала ужасный зуд в глазах. Но если начнёте тереть глаза, то собственные пальцы станут последним зрелищем, которое вы увидите. Конечно, я мог надеяться, что смогу победить графа и его присных. Но что потом? Мордимера Маддердина начнут травить, как зверя? Убийство высокородного аристократа, выполняющего команды посланника Святого Отца не добавило бы мне популярности. Времени на принятие решения оставалось всё меньше, но вдруг от двери я услышал спокойный голос.

– Я думаю, не стоит.

Я обернулся. На пороге стоял седой инквизитор с усталым вытянутым лицом. На его плаще блестел вышитый серебряной нитью сломанный крест. Инквизитор был не один. За его спиной стояли ещё трое офицеров Святого Официума. Все с мечами у пояса. И все они держали руки на рукоятях.

– Я Рупрехт Зеедорф, глава Инквизиториума в Кайзербурге, – заявил он категоричным тоном. – У меня приказ для инквизитора Маддердина, предписывающий ему немедленно предстать перед Его Преосвященством епископом Хез-Хезрона.

В комнате стало тихо. Солдаты графа застыли на полпути ко мне. А я замер с пальцами в мешочке с шерскеном. В конце концов, брат Сфорца оправился от удивления.

– Покажите этот приказ, – нервно бросил он, и его неподвижное ожесточённое лицо, наконец, дрогнуло.

Поскольку прозвучало это как „ фофафитефоффифаф”, ни Зеедорф, ни его люди ничего не понимали и лишь смотрели на элемозинария с удивлением, смешанным с толикой насмешки. Я на мгновение встретился взглядом с руководителем инквизиторов из Кайзербурга, и увидел, что зрачки Зеедорфа похожи на две блестящие крошки обсидиана. Такие же чёрные и такие же мёртвые.

– Брат Сфорца хочет, чтобы вы показали ему приказ, – любезно объяснил я. – И просит, чтобы вы простили ему, что по неизвестным причинам у него какие-то проблемы с произношением…

– При всём моём уважении, – сказал Зеердорф с улыбкой, которая не имела с уважением ничего общего. – Не вижу причин показывать вам приказ, исходящий из Святого Официума. Это дело вас не касается, элемозинарий. Вы можете идти. Инквизиториум ничего против вас не имеет. В случае...

Ха, любезные мои, какое же это было бы занимательное дело для юристов! Прав ли папский уполномоченный, вызывающий инквизитора в Апостольскую Столицу, или же преобладает прямая команда от начальника – епископа Хез-Хезрона – приказавшего инквизитору предстать перед его лицом? И должен ли инквизитор показать папскому элемозинарию документы? В этом случае, однако, значение имел лишь тот факт, что я был не один. За моей спиной стоял Рупрехт Зеедорф и трое братьев- инквизиторов. Только идиот может не знать, что инквизиторы обучены в совершенстве владеть как умом, так и оружием.

– Ч-чт-то такое! – У Сфорцы, похоже, язык прилип к нёбу. – Кто вы вообще такие?

– Вы не расслышали? – На этот раз Зеедорф понял слова каноника и ответил с какой-то насмешливой сладостью в голосе. – Я являюсь руководителем Инквизиториума в Кайзербурге. А ранее, прежде чем стать инквизитором, я имел честь участвовать в походе в Святую Землю. – Он посмотрел в сторону графа и его людей. – Под немного другим именем, – добавил он с печальной улыбкой. – Третий сын герцога фон Зеедорфа, если кому-нибудь из вас это о чём-то говорит.

Граф Шейфолк проглотил слюну так громко, что это смогли услышать, наверное, все в комнате.

– Принц, – сказал он. – Какая честь. Поверьте мне, что…

– Хотел бы я, чтобы сегодняшняя встреча была честью и для меня, – прервал его строгим тоном Зеедорф. – А, кроме того, я не являюсь и никогда не был принцем, ибо я предпочёл служение Христу более чем иллюзорным привилегиям моего положения.

– Конечно, я не хотел обидеть…

Граф Шейфолк был в смятении, что и не удивительно, ибо род фон Зеедорф принадлежал к числу самых заслуженных и могущественных в Империи. Конечно, Рупрехт был всего лишь руководителем местного отделения Инквизиториума, но его влияние выходило далеко за пределы его, прямо скажем, не самой значительной должности.

– Мастер Мордимер Маддердин обязан отправиться со мной, – объявил Зеедорф. – Надеюсь, господин граф, вы не захотите препятствовать исполнению воли Инквизиториума?

– Я? Я? – повторил граф и неуверенно посмотрел в сторону Сфорцы. – Конечно, нет... Ведь это не моё дело... Как бы я осмелился…

Полагаю, граф знал, какие последствия грозят за воспрепятствование инквизитору, действующему в соответствии с приказом. В конце концов, если бы не серьёзность Святого Официума, какие были бы у нас шансы выжить в этом не лучшем из миров?

– Тогда отзовите своих людей и позвольте мастеру Маддердину выполнить приказ Святого Официума, - твёрдо приказал Зеедорф.

– Если позволите, на одно слово, инквизитор, – на удивление вежливым тоном обратился ко мне элемозинарий, и было видно, что он уже смирился с судьбой, которая вырывала из его рук такую прекрасную добычу.

Он дал слугам знак, и те перенесли его вместе с креслом под окно с широко распахнутыми створками. Внутрь задувал осенний ветер. Я посмотрел на небо и заметил, что солнце скрылось за тяжелыми грозовыми тучами. Я перевёл взгляд на Маурицио Сфорцу. Его глаза вновь были исполнены ненависти, и это зрелище искренне меня забавляло. Тем не менее, я не собирался проявлять своих чувств, ибо победа в этом случае будет слишком легка.

– До встречи, Мордимер, – сказал он тоном, который, наверное, должен был звучать зловеще. – И поверь мне, мы ещё встретимся.

На его бледных морщинистых щеках появился румянец.

– Быть может, я и не буду с нетерпением ждать этой встречи, но смирюсь с судьбой, если она произойдёт, – ответил я с любезной улыбкой.

– Я тебе всё это припомню, - вдруг прошипел он, и верьте мне или нет, но в его глазах я увидел слёзы. Жаль только, что у него не было даже руки, способной самостоятельно их утереть.

– Поверьте, брат элемозинарий, что и я ничего не забуду. Соответствующий доклад попадёт... в соответствующие руки.

Я специально не стал говорить, что такой доклад будет отправлен Его Преосвященству епископу Хез-Хезрона. Я не собирался беспокоить его подобными проблемами, ибо ему и собственных хватало с избытком. Подагра, геморрой и кожные болезни эффективно препятствовали ему в управлении огромными активами епископата, а вопросам, касающимся Инквизиториума, он и без того посвящал мало времени. Тем более что когда его не мучила ни одна из болезней, он пил от безмерной радости, а когда мучила - пил, чтобы унять боль. Хотя, конечно, я собирался сообщить о тревожных и удивительных событиях Внутреннему Кругу Инквизиториума. Я никогда не знал, что известно духовенству о самой секретной инстанции Святого Официума. Ба, иногда даже казалось, что сам Герсард, епископ Хез-Хезрона, мало что знает о его влиянии и возможностях. И они были ... ну, огромны. Если слово «огромный» способно в полной мере передать суть. У меня несколько раз в моей жизни была возможность увидеть членов Внутреннего Круга, и я был очень благодарен им за помощь. Также я знал, что Внутренний Круг каким-то образом связан с известным монастырём Амшилас – выведенным из-под обычной церковной юрисдикции и подчинённым напрямую Святому Отцу.

Я кивнул головой Сфорце и пошёл в сторону Зеедорфа и его инквизиторов, которые спокойно ждали, пока я закончу разговор.

Когда мы уже ехали по дороге, ведущей к Кайзербургу, я направил своего коня поближе к коню Зеедорфа. Начинался мелкий, косой противный дождик, и я натянул на голову капюшон плаща.

– Могу ли я взглянуть на письма из Хеза? – спросил я.

Начальник кайзербургского Инквизиториума взглянул в мою сторону и усмехнулся.

– Какие ещё письма? – спросил он.

– А, ну конечно, – ответил я немного погодя. И добавил, – Спасибо, брат.

– Считай, что это расплата за Виттинген, – сказал он. – Или ты думал, что такая новость не разойдётся? Если мы не будем стоять друг за друга, нас всех переловят и перебьют.

– Думаю, до этого не дойдёт, – ответил я, но, уже произнося эти слова, не был уверен, говорю я так, потому что в это верю, или просто хочу верить.

Он неуверенно покивал.

– Спасибо твоему человеку. – Движением головы он указал на Курноса. – Это он сообщил нам о проблемах в Столпене.

Признаюсь честно, любезные мои, я был поражён. Курнос, который решил что-то предпринять без приказа? Курнос, который в тайне от меня отправил гонца в Кайзербург? Это просто не укладывалось в голове!

– Ха!– только и сказал я и задумался над тем, стоит ли мне моего товарища наказать за самовольство, или же наградить за то, что оно принесло в результате столь щедрый урожай.

– Догадываюсь, что герцог Зеедорф очень бы удивился, узнав, что у него есть третий сын, вдобавок служащий в Святом Официуме, – сказал я с улыбкой, чтобы сменить тему.

– Ну... – он пожал плечами. – Быть может, когда-нибудь сам его спросишь... Однако мне кажется, Мордимер, что наступают тяжёлые времена для инквизиторов. Кто знает, может, через пару лет на нас будут охотиться, как мы охотимся сейчас на колдунов и веро отступников? Что-то случится, Мордимер, поверь мне, я хотел бы оказаться плохим пророком, но что-то скоро произойдёт...

– Нас сохранит жар истинной веры, который мы храним в наших сердцах, – сказал я.

– Ты один из них?! – Он резко развернулся в мою сторону.

Вот как... Значит, инквизитор Зеедорф уже встречался с представителями Внутреннего Круга! Я вспомнил последний разговор с их посланниками и их слова о „жаре истинной веры ”. Кроме того, те же слова были сказаны, когда они спасли меня от последствий моих решений, принятых в Виттингене.

– Нет, ответил я, - но знаю, о ком ты говоришь, брат.

Я взглянул на небо и увидел, что ветер гонит с востока тяжёлые чернобрюхие тучи. Не хотелось об этом думать, но, тем не менее, трудно было отогнать мысль, что это служило хорошей декорацией для слов Зеедорфа. А грозовые тучи, набегающие со стороны Апостольской Столицы, прекрасно подходили в качестве аллегории. Я мог лишь надеяться, что не стану одним из героев этой аллегории. Но, признаюсь честно, надежда на это была не особенно велика...

Сиротки

Легион мне имя, ибо нас много.

Евангелие от Марка

Сначала я почувствовал тошнотворный смрад горящего сырого мяса. И только потом увидел облака серого дыма, который поднимался в облачное небо из-за плотной завесы деревьев. В конце концов, я услышал радостные крики и песни. Я придержал коня, потому что знал, что происходит впереди меня, и также знал, что если я решу поехать дальше, то должен буду столкнуться с последствиями сделанного мною выбора. Но на самом деле выбора у меня не было. Мой долг велел мне проверить, что происходит в этом месте, скрытом за деревьями.

– Мордимер, не надо… – Послышался сзади тихий голос Курноса, который тоже догадался, что за этим последует.

Я лишь покачал головой, не оборачиваясь в его сторону, и рванул вперёд. Из-за спины донёсся вздох и приглушённый шёпот близнецов. Что ж, ребята хотели уже возвращаться в Хез, а я собирался втянуть их в новую заваруху. У меня, конечно, могла бы теплиться робкая надежда, что жители деревни сжигают, например, мясо больной коровы или свиньи. Но можно ли в таком случае объяснить эти радостные крики? Слишком часто я имел возможность наблюдать людей, горящих на кострах, чтобы знать, что именно так ведёт себя наблюдающая муку толпа. И, к моему сожалению, в этом ничуть не было возвышенной радости, возникающей в результате спасения души грешника, а лишь пустая потеха, вызванная наблюдением за страданиями другого существа.

К сожалению, мои подозрения оправдались. Из-за деревьев мы выехали прямо на луг, расположенный в излучине широкой, лениво текущей реки. А посреди этого луга стоял догорающий уже костёр (сложенный весьма непрофессионально, если кому-то интересно моё мнение). Вокруг него кружилась толпа крестьян – мужчин, женщин и детей. Видно, вся деревня, а может, даже несколько окрестных деревень пришли посмотреть на это представление. Они кричали, смеялись, пили пиво, кто-то бросал в пламя шишки, кто-то другой танцевал вокруг, громко выкрикивая „у-ха!, у-ха-ха!” и бросая в воздух шляпу. Кто сгорел на костре – понять было уже невозможно, ибо от несчастного, или же несчастной, не осталось ничего, кроме обугленных останков, лишь грубо напоминающих по форме человека.

Мы шагом въехали на луг, я впереди, за моей спиной Курнос и близнецы. Крестьяне, однако, были так заняты весельем, что долгое время никто нас не замечал. Мы стояли спокойно, но вдруг под Первым взбрыкнула лошадь, и болт, выпущенный из его арбалета, про свистел около моего уха.

– Ух, извини, Мордимер, - буркнул Первый, и я только вздохнул.

Тогда крестьяне, наконец, увидели, что они не одни, и начали поворачиваться в нашу сторону. Их было много. Может, пятьдесят, а может, шестьдесят, в том числе по крайней мере двадцать мужиков в расцвете сил. У некоторых в руках были топоры, я также заметил, что в траве лежат несколько других топоров, а также вилы и палки. Я огляделся в тишине, толпа смотрела на нас со смесью любопытства и страха. Я не боялся, что на нас нападут, потому что только дурак кинется с топором или дубиной в руке на четверых вооружённых. Они должны были заметить кольчуги под нашими плащами, широкую кривую саблю Курноса, арбалеты близнецов и мой меч, качающийся у бока лошади. Тем не менее, я хорошо знал, что крыса, загнанная в угол, бросится даже на вооружённого человека. И не собирался доводить крестьян до такого отчаяния.

– Меня зовут Мордимер Маддердин, - произнёс я громко, но спокойно. – Я лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона. Кто из вас, люди, здесь главный?

Толпа отшатнулась. Я заметил, что несколько баб резвым шагом двинулись в сторону брода, за которым виднелись крыши изб. Мужики сбились в кучку и о чём-то зашептались, поглядывая на нас исподлобья. Шапка человека, минуту назад отплясывавшего вокруг костра, приземлилась в огонь.

– Староста. Мэр. У вас должен быть кто-то подобный…. – подсказал я, когда тишина затянулась.

В конце концов, из толпы выступил худой высокий старик. У него были седые всклокоченные волосы, выбивающиеся из под шапки, и изрытое оспой лицо.

– Я староста, - сообщил он, глядя в сторону.

– Иди сюда. – Я поманил его пальцем. – Ну иди, иди, не бойся…

Он осторожно приблизился, но встал на значительном расстоянии от меня.

– Слушаю, господин, - буркнул он.

– Шапка, - произнёс я мягким тоном, и он удивлённо уставился на меня.

В конце концов, он понял, сорвал с головы шапку и скомкал её в руках. Я обвёл взглядом толпу, и остальные крестьяне тоже начали стягивать шапки.

– Это что? – Я указал пальцем на догорающие бревна.

Староста обернулся через плечо и долго разглядывал костёр, будто видел его в первый раз, и это зрелище приводило его в неописуемое удивление.

– Это? – глуповато переспросил он наконец.

– Ведьму сожгли! – выкрикнул кто-то из толпы, но я не успел заметить, кто.

– Это правда? – Я повернулся в сторону старосты.

– Ну, выходит, господин, что так оно и есть… – пробормотал тот.

– А расскажи-ка нам, друг мой Курнос, как наказывают тех, кто присваивает себе права суда инквизиции? – спросил я громким голосом.

Курнос выехал вперёд и откинул капюшон. Староста застыл с открытым ртом, несколько человек вскрикнули, несколько других побледнели. Ну что ж, Курнос и без того не отличался красотой, а проходящий через всё лицо широкий складчатый шрам тоже не добавлял ему привлекательности. Не скрою, мне нравилось впечатление, которое производила на людей его физиономия.

– За это полагается кастрация, сдирание кожи и сожжение на медленном огне, - очень громко возгласил Курнос.

– Детей наших хотела поубивать, ведьма проклятая! – заголосила какая-то баба, и сразу раздался целый хор голосов.

Староста, почувствовав поддержку крестьян, поднял на меня глаза.

– Святая правда! – Он стукнул кулаком в худую грудь. – Чтоб мне помереть на этом месте.

– Так оно сейчас и может статься, – засмеялся Курнос, и этот смех отнюдь не добавил ему красоты, потому что его шрам выглядел как толстый и длинный червь, ищущий выход из- под кожи.

Староста отступил на два шага и согнулся в поклоне.

– Смилуйтесь, господин, –застонал он, глядя исподлобья и с морщив лицо в гримасе.

Однако я заметил, что он довольно быстро меня оглядел. Ну, если уж он стал старостой, то, наверное, не был полным идиотом. Но он даже в малейшей степени не понимал, в какие неприятности только что влип. Ибо, видите ли, любезные мои, Святой Официум, в обиходе называемый Инквизиториумом, является единственной и окончательной инстанцией в делах о колдовстве и ересях. И мы, инквизиторы, не любим тех, кто жжёт или пытает людей без нашего ведома, согласия и благословения. Это даже не происходит от чрезмерной доброты или милосердия (в конце концов, наш Господь, сходящий с Креста муки Своей, сказал Апостолам: „убивайте всех, Отец узнает своих”), но служит лишь для сохранения закона и порядка. Представьте, что было бы, если б жители каждого города, городка или села принялись выслеживать колдунов и еретиков, разжигать костры, устраивать допросы и облавы? Представьте себе смятение, беспорядок и бардак. Одним словом: хаос. А ведь мы хорошо знаем, кто является Отцом Хаоса, не так ли?

Так или иначе, говоря о делах мирских: кто бы работал тогда в полях, в стойлах или на мануфактурах? Кто платил бы налоги? Не говоря уже о том, что только мы - выпускники Академии Инквизиториума - обучены отделять зерна от плевел и ежедневно ковать остриё гнева Божьего в холодном огне справедливости. Именно мы владеем ключами к тайникам человеческих сердец, и эти ключи не хотим делить с кем-то ещё.

Потому и наказание за незаконное преследование ересей и колдовства было суровым, но, к моему сожалению, власти часто смотрели сквозь пальцы на энтузиазм крестьян или горожан, которые лучшим способом послужить Господу считали копчение на костре нескольких несчастных. Как правило, сварливых старушек, соседок, у которых всё слишком хорошо ладится, либо девиц, чьё красивое личико и успех у мужчин вызывали зависть менее привлекательных соперниц.

Справедливости ради надо сказать, что чернь иной раз оказывалась права, и кто-нибудь из соседей и в самом деле баловался с чёрной магией. Или, по крайней мере, так ему казалось, поскольку бормотание бессмысленных предложений, наивно принимаемых за заклинания, никому ещё не приносило вреда. За исключением самого бормочущего… Видите ли, любезные мои, для нашей Святой Церкви не существует разницы между грехом и желанием совершить грех. Если даже кто-то просто счёл себя колдуном и вознамерился вредить людям, в глазах Святого Официума он заслуживает костра. Но, безусловно, не той поспешно сложенной груды брёвен, с которой мы имели дело. Он заслуживал проведённого с искренней любовью, справедливого разбирательства, а затем достойной смерти. Полной боли, но и пламенного покаяния и искренней благодарности слугам Божьим, которые не жалели трудов, чтобы выпрямить извилистый путь его жизни. Поверьте мне, что немного существует зрелищ прекраснее кающегося грешника, который в пылу пламени громко возглашает имя Господне и исповедуется братьям в своей вине, что свидетельствует о вспыхнувшей огнём вере. Несчастной, что сгорела по воле собравшихся на поляне крестьян, не был дан шанс очистить сердце, душу и совесть. И это был грех, слишком тяжкий, чтобы его простить.

– Кем была эта женщина и что совершила? – спросил я.

– Ведьма проклятая, – зарычал староста. – Поверьте, господин. Детей хотела зажарить…

– В хлебной печи! – выкрикнула из толпы та же женщина, что и прежде.

Я взглянул в её сторону. Она была толстой, с красными обвисшими щеками и носом, напоминающим свиное рыло. Утонувшие в складках жира глазки, тем не менее, смотрели на меня с заносчивостью и непоколебимой самоуверенностью.

– Где сейчас эти дети? – спросил я.

– В селе, – буркнул староста.

– Несчастные малютки, - заскулила толстая баба, протискиваясь через толпу в мою сторону. – Видели бы вы, господин, - она скрестила руки на пышной груди, - как эти бедняжки плакали, как рассказывали, как она уже хотела их изжарить, как чудом из её хибары сбежали и у нас, добрых людей, искали укрытия... Сердце кровью обливалось. – В её глазах заблестели неподдельные слёзы.

Я покивал головой.

– Ведите нас в деревню, – решил я. – Я хочу видеть этих детей. Быть может, – я повысил голос, чтобы все меня услышали, – если всё, что вы говорите, правда, Святой Официум в своём неизмеримом милосердии простит вам ваши грехи!

Я не заметил, чтобы мои слова были встречены с особым энтузиазмом, поскольку, вероятно, крестьяне имели собственное мнение о милости инквизиторов. Кстати сказать, представления простого народа о нашем благочестивом труде во многом состояли из искажённых слухов, баек или обычного вранья, происходящего, наверное, не столько от злой воли, сколько от чрезмерно избыточного воображения и страха. А ведь нашей задачей было охранять этих людей от зла. В том числе, зла, таящегося в них самих, о присутствии которого они даже не знали. К сожалению, эти тонкие рассуждения не доходили до сердец и умов простаков. Что ж, некоторые из братьев-инквизиторов утверждали, что предстоит ещё немало потрудиться, прежде чем общество искренне нас полюбит. Я осмеливался иметь собственное мнение по этому вопросу, и полагал, что этот счастливый момент не наступит никогда. Но ведь не для любви и рукоплесканий толпы и суетной славы мы исполняли свой долг. Наши сердца были наполнены Господом, и этого нам было достаточно.

Не было необходимости напоминать близнецам и Курносу об осторожности. Крестьяне, перепуганные, неуверенные в своей дальнейшей судьбе, могли решиться на какой-нибудь безумный поступок, и мы были к этому готовы. Ибо смерть от рук разъярённых крестьян определённо не была тем, чего бы мне хотелось. Кроме того, нас было всего четверо, а в такой ситуации всегда может произойти несчастный случай. А как вы понимаете, любезные мои, окончить жизнь с измазанными навозом вилами в животе не было перспективой, о которой грезил бедный Мордимер.

* * *

Толстая женщина привела двоих детей, которые шли, держа её за руки. Девочка и мальчик. Оба светловолосые, конопатые. С первого взгляда было видно, что это брат и сестра. У девочки были длинные вьющиеся волосы, красивое лицо и сложенные подковкой губы. Мальчик был коротко стриженый, худой, ростом немного выше сестры. Когда они подходили, я заметил, что он следит за мной исподлобья и очень крепко сжимает руку своей опекунши.

Я ждал их, присев на край колодца.

– Тебя зовут Маргарита, правильно? – спросил я.

Она подняла на меня огромные голубые глаза, полные слёз.

– Да, господин, – прошептала она.

– А ты Иоганн, так? – Я обратил взгляд на парня.

Он кивнул с какой-то подавленной гордостью.

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне про ведьму, – сказал я мягким тоном. – Что с вами случилось? Какое зло она хотела вам причинить?

Девочка только беззвучно заплакала и прижалась к юбке толстухи. Мальчик тоже прижался к ней сильнее.

– Хотела нас зажарить, – отозвался он наконец. – Сунуть в печь.

– Начнём с начала, – сказал я. – Зачем вы пошли в лес?

– Грибов набрать, – буркнул Иоганн.

– И ягод, – добавила его сестра.

– С папулей.

– И с мамулей.

– Мы заблудились.

– И тогда встретили ведьму.

– Вы знали ту женщину? – Я посмотрел на старосту.

– Бродила по округе. Видели её то тут, то там…

– Где жила?

– Там. – Он махнул рукой. – За оврагом. Далеко.

Ну да, с таким же успехом я мог и не спрашивать, потому что его объяснения ничего мне не дали. Для деревенских всё было либо перед лесом, либо за лесом, либо от стада овец налево. Если, конечно, не были настолько тупыми, что понятие „налево” им вообще ни о чём не говорило...

– Утром отведёшь нас туда, - приказал я и развернулся в сторону детей.

– Что было дальше?

Из нескладного повествования мне удалось узнать, что старуха по обещала детям, что выведет их к деревне, но сперва хотела отнести домой корзину с собранными травами и грибами. Уже дома покормила брата и сестру, после чего разожгла огонь в огромной печи. А потом связала детей и хотела бросить в печь маленькую Маргариту. Однако Иоганн ослабил верёвку на руках, ударил ведьму кочергой по голове, освободил сестру, и они убежали в лес, преследуемые проклятьями раненой ведьмы.

– Как вы попалив деревню? – спросил я.

– Я их нашёл, - сказал плечистый чернобородый мужчина с бельмом на одном глазу. Он на шаг выступил из толпы. – Вольфи Ламидаб, к услугам господина.

– Ты служил, – скорее заявил, чем спросил я.

– Двадцать лет, господин, - ответил он, покраснев от гордости. – Императорская пехота.

– Молодец, – сказал я громко. – Расскажи нам, что ты видел, Вольфи.

– Услыхал плач, а потом увидел бегущих детей, – начал он. – Но сколько не допытывался – ни в какую, ни слова не могли произнести, такие детишки были перепуганные. Ну, потом привёл их в деревню, а там уже староста и другие всё выведали, что и как. Вот и всё, господин, что знаю. – Он слегка пожал плечами. – Прощенья просим…

– Ты всё правильно сделал, – похвалил я его. – Ты спас детей, и люди должны быть тебе за это благодарны. А ты, Иоганн, храбрый парень. Немногие отважились бы схлестнуться с настоящей ведьмой.

Мальчик поднял на меня взгляд и улыбнулся щербатой улыбкой.

– Я должен был спасти М аргаритку. – Он протянул руку и сжал ладонь сестры.

– Она кричала, что за нами придут другие, – выдавила Маргарита. – Кричала, пока мы не убежали…

– Какие другие? – Мой вопрос был едва слышен в гомоне, который внезапно возник среди толпы.

– Она сказала, что многие любят мясо таких детишек, как мы. – Иоганну удалось перекричать шум.

– Люди, люди! – за кричала толстая женщина. – Кто ходил к ведьме? – Она обвела взглядом стоящих вокруг колодца соседей. – Рита, ты брала настои, чтобы скот не болел!

– Врёшь! – Крикнула помянутая Рита, высокая седая женщина с лицом, как будто выструганным из коричневой коры. – Врунья проклятая! Это ты, чёртово семя, ходила для невестки своей, потому что все знают, что она перед кем попало ноги раздвигает!

Толстуха рванулась в сторону Риты, целясь ногтями ей в лицо, но Вольфи Ламидаб вдруг вырос на её пути и утихомирил её одним жестом.

– Тихо, бабы! – гаркнул он зычно. – Не то так приложу, не обрадуетесь!

Я встал и хлопнул в ладоши.

– Молчать! – крикнул я и подождал, пока люди затихнут. – Милость Божия привела нас в вашу деревню, –сказал я серьёзно, - Ибо, как видно, Сатана рыщет вокруг и ищет, кого пожрать. – В толпе раздались испуганные крики. – Молитесь вместе со мной:

Верую в Господа, Создателя Неба и Земли…

Первый меня поддержал Вольфи, а за ним последовали другие. Курнос с серьёзным лицом опустился на колени в грязь, за ним начали становиться на колени крестьяне. Через некоторое время стоял только я, возвышаясь над молящейся толпой.

– … страдал при Понтии Пилате, был распят, сошёл с креста, в славе принёс Слово и Меч народу своему... –

продолжал я молитву, с неподдельной радостью глядя на покорно склонённые спины и головы.

* * *

Из хижины, которую назначил нам староста, мы выставили прежних жителей, иначе говоря, большую семью бондаря. Тем не менее, они были счастливы, поскольку в награду за эту услугу получили несколько монет. По моей специальной просьбе вывели и трёх подсвинков, до тех пор весело игравших у очага. Тем не менее, следы в виде грязи и вони остались как после хозяев, так и после поросят.

Курнос нагрёб себе в угол соломы и развалился со счастливой миной.

– Прямо как дома, а? – Поддел я его.

– Не дует, на голову не капает... Что ещё нужно? – ответил он.

– Девку бы… – проворчал Второй.

– Та толстуха мне, честно сказать, глянулась, – задумчиво произнёс Первый, ковыряясь пальцами в зубах. Он извлёк из них какую-то дрянь, и теперь разглядывал её с напряжённым вниманием.

– Та, что при детях? – Я скривился.

– Люблю таких… – он на секунду прервался и забросил добытый в зубах лоскуток мяса обратно в рот, -…помясистее.

– Сисястых – добавил его брат.

– С огромной задницей, – продолжил Первый.

– Довольно, – приказал я.

Я не собирался выслушивать их фантазии. Тем более что несколько раз имел возможность видеть, как эти фантазии воплощаются в реальность, а близнецы имели тягу не только к большим грудям и огромным задницам, но и к женщинам, мягко говоря, смертельно спокойным и мертвецки холодным.

– Вы будете паиньками, понятно? Никаких забав с крестьянками, никаких пьянок, драк и убийств.

– Ты же нас знаешь, Мордимер, – сказал Первый с упрёком в голосе и скорчил невинную мину, которая чрезвычайно не подходила к его лисьей физиономии.

– Да уж, знаю, – ответил я, ибо они были как бешеные псы, и спускать их с цепи было опасно для окружающих.

– Заночуем, а там что, поедем домой? – спросил Второй.

– Близнец, ты сдурел? Тебе не кажется, что нам здесь кое-что надо выяснить?

– Что именно?

Я только вздохнул, потому что глупость моих товарищей была иногда поистине поразительна.

– Разыскать папулю и мамулю. – Курнос довольно удачно изобразил голос маленького Иоганна.

– О! – Я указал на него пальцем. – Очень хорошо, Курнос. А кроме того, обследовать жилище ведьмы, если от её хибары что-то ещё осталось. И узнать, кто эти „другие”, о которых говорили дети. Куча работы, вам так не кажется?

– А мы сожжём здесь кого-нибудь, правда? – Первый при поднялся на локте и посмотрел на меня.

– Кого, например, ты хочешь сейчас сжечь? – спросил я мягко.

– Почём мне знать? – Пожал он плечами. – Ты у нас чтобы думать, Мордимер.

Я лишь вздохнул, поскольку так оно и было. Конечно, мне надо будет написать отчёт в хезскую канцелярию, а епископ сам уже решит, что делать с жителями деревни, преступившими закон. Однако, говоря откровенно, я сомневался, что этот отчёт, как бывало и ранее, заслужит нечто большее, чем досадливое фырканье Его Преосвященства. В конце концов, кого волнует, что в захолустной глуши крестьяне сожгли сумасшедшую бабку? Я тоже мог махнуть на всё рукой и поехать дальше, но, к сожалению, обладал чрезмерно развитым чувством долга. В конце концов, если не мы - инквизиторы - будем стоять на страже закона, то кто сделает это за нас?

Кроме того, дело приняло неожиданный оборот. Появились некие „другие”, которыми ведьма угрожала брату и сестре. Любители молодого человеческого мясца? Ведьмы? А может, всего лишь плод детского воображения? Как бы там ни было, этот след следовало внимательно проверить. Тогда, быть может, здесь и правда запылают костры... Но до этого было ещё далеко, ибо Господь в милости своей не наделил меня пороком чрезмерной поспешности суждений. Я хорошо помнил и широко известное (я слышал, что теперь его часто упоминают на лекциях в Академии) дело городка Дунхольц. Там неопытные братья из местного Инквизиториума приняли на веру байки детей из детского дома и сожгли половину городского совета, прежде чем Его Преосвященство епископ прислал опытного надёжного инквизитора, который, к облегчению достойных горожан, восстановил порядок. А началось всё – ни больше, ни меньше – всего лишь с запрета воспитанникам покидать стены приюта, который так разозлил добрых детишек, что они обвинили своих благотворителей в колдовстве и сговоре с сатаной.

Так что я не собирался поспешно принимать на веру бездоказательные обвинения. Тем более что я представлял себе, до чего могло бы дойти, если бы не моё неожиданное появление в деревне. Хор взаимных обвинений уже начался, и поверьте, любезные мои, что это была лишь вялая прелюдия тому, что произошло бы, если б не вмешательство вашего покорного слуги. Я знал ту слепую ненависть, которая по малейшему поводу могла вспыхнуть в сердцах простого народа. Я был уверен, что перед лицом столь серьёзных обвинений богобоязненные жители замучили и поубивали бы своих соседей, и, кто знает, не стали ли бы искать виновных в других деревнях. Я знал такие случаи, и они не были редкостью. Особенно в глухом захолустье, где народ жил по собственным законам и обычаям, мало уделяя внимания тому, что происходит за пределами их поселения.

– Давайте спать, – предложил Второй. – Устал я что-то, чёрт возьми!

– В могиле выспишься, – ответил я, и Второй сплюнул, чтобы отвести сглаз.

* * *

Оказалось, что крестьяне, хотя и сожгли саму ведьму, пощадили её хибару. Удивительно! Неужели ни у кого не оказалось при себе огнива, или же крытая дёрном крыша стала преградой для пламени? А может, она была столь бедной и неприметной, что её просто проигнорировали? Каковы бы ни были причины подобной доброты, вашему покорному слуге это было только на пользу. Ибо я мог досконально осмотреть место почти совершенного преступления. Конечно, мы не ждали, что нам удастся провести розыск в покое и одиночестве. Половина деревни поплелась вслед за нами, интересуясь, что такого инквизитор и его люди найдут в логове ведьмы. А искать было нечего. Хижина была небольшая, заполненная вонью сушёных трав, толстыми пучками свисающих с потолка. Лишь огромная печь, служившая одновременно кроватью, была здесь элементом выделяющимся, но при этом обыкновенным. На самом деле, в ней без труда мог поместиться ребёнок, если бы кто-то захотел его туда засунуть.

Я не заметил, однако, никаких признаков колдовской деятельности: изображающих людей кукол, ядовитых отваров, таинственных символов и черепов животных. Даже травы (а я исследовал их тщательно) в подавляющем большинстве совершенно безвредны или даже целебны. Да, некоторые из них, приготовленные должным образом и в высоких дозах, могли привести к болезни или смерти, но таковы уж некоторые травы, что могут быть использованы как в качестве лекарства, так и в качестве яда.

Курнос с близнецами сопровождали меня какое-то время, они осмотрели обстановку, а когда не увидели и не ощутили ничего подозрительного, вышли из хижины наружу, где на безопасном расстоянии собрались взволнованно переговаривающиеся крестьяне. Я, однако, не думал, что сегодня случится что-то, что они с могут вспоминать длинными зимними вечерами.

– Иоганн! – позвал я через порог. – Иди сюда, парень.

Он послушно подошёл, но мне пришлось почти затащить его внутрь, поскольку он остановился на пороге.

– Это та самая печь, правильно? – спросил я его.

– Да, господин, – прошептал он.

– А где кочерга?

Он посмотрел отчасти испуганно, отчасти беспомощно.

– Не знаю, –ответил он.– Я бросил её куда-то в угол, и мы у бежали...

– Ты развязал верёвку на руках сестры или разрезал?

– Развязал, господин.

Я лишь покивал головой, поскольку, изучая ранее хижину, я не увидел никаких верёвок, которыми можно было бы кого-нибудь связать.

– Печь была нагрета, когда ведьма хотела сунуть туда твою сестру? В топке горел огонь?

Он посмотрел на меня, как будто не до конца понимая мои слова, и мне показалось, что в его глазах я вижу помимо страха проблеск враждебности. Но эта враждебность мгновенно исчезла, и глаза Иоганна наполнились слезами.

– Не пооомнююю… – захлюпал он.

– Ладно, парень. – Я выпроводил его из хижины. – Маргарита, дитя моё, иди ко мне, – позвал я.

Девчушка вцепилась в юбку толстой женщины, и та умоляюще сложила руки на груди.

– Простите, господин, не надо бы ей такое вспоминать, бедняжке.

– Здесь уже нечего бояться, деточка, – сказал я ласково. – Это всего лишь пустой дом. Можешь войти с ней, – разрешил я бабе, и она тут же воспользовалась моим разрешением.

Они вошли за мной в хижину, Маргарита продолжала прижиматься к юбке своей опекунши. Увидев печь, она отчаянно вздохнула.

– Видишь, это просто пустой дом, – повторил я успокаивающе. – Расскажи мне, милая моя, что случилось, когда твой храбрый брат ударил ведьму?

– Она крикнула, – зашептала Маргарита, не глядя в мою сторону. – И упала…

– А что стало с кочергой?

– Йони бросил её куда-то в угол и мы убежали… – ответила она немного погодя.

Я слегка нахмурил брови, но ничего не сказал.

– Ты была связана, правильно? А Иоганн разрезал верёвку ножом?

Она что-то сказала в юбку женщины так тихо, что я не расслышал слов.

– Повтори, пожалуйста.

– Развязал, – она говорила по-прежнему тихо, но на этот разя понял.

Баба ободряюще похлопала её по плечу и что-то нежно заворковала.

– Когда ведьма хотела сунуть тебя в печь, – после этих слов девчушка разразилась тихими рыданиями, и я терпеливо подождал, пока они прекратятся, – горел ли в ней огонь?

Она расплакалась ещё громче и с ещё большим отчаянием.

– Не пооомнююю… – ответила она сквозь всхлипы.

– Оставьте ребёнка в покое. – Я изумлённо посмотрел в сторону бабы, позволившей себе лишнего. – Не видите, господин, что малютка чуть жива?

– Ну хорошо, – ответил я. – Ещё один вопрос, дитя. Те другие, о которых говорила ведьма… Что с ними было?

– Там кто-то стоял… Мы видели только тень… – Она показала рукой перед хижиной. – А она хвасталась, что приготовит угощение для всех.

– Они не погнались за вами, когда вы сбежали?

Она ничего не ответила, лишь теснее прижалась к своей опекунше, а мне осталось только смотреть на её содрогающиеся в рыданиях щуплые плечи.

– Можете идти, – разрешил я, поскольку знал, что больше ничего не добьюсь.

Я вышел сразу после них и подошёл к близнецам и Курносу, которые лежали в траве под деревом и занимались содержимым бурдюка

– Мы возвращаемся, – сказал я.

– А с этим что? – Первый указал пальцем на хижину.

– Пускай стоит. Может, кому пригодится.

– Я кого-то почуял, – буркнул Второй, бездумно глядя в небо.

– Наверное, Курноса, - пошутил я, ибо от вони, исходящей от моего прекрасного товарища, спирало дыхание в груди.

– Кто-то за нами следил, Мордимер, – не смутившись, продолжил Второй, но так и не соизволил на меня взглянуть.

– Кто, близнец, во имя меча Господня? Да тут вся деревня на нас вылупилась!

– Кто-то. – Он махнул рукой, затем пожал плечами. – Не знаю.

– Вот спасибо, – сказал я язвительно. – От твоей помощи у меня прямо гора с плеч.

Тем не менее, слова Второго дали мне пищу для размышлений, поскольку он и его брат обладали рядом уникальных возможностей, которые зачастую, однако, были не в состоянии правильно использовать. Близнец, вероятно, случайно разыскал человека, обладающего магической силой, ибо только это могли означать его слова: "Я кого-то почуял." Так кто наблюдал из леса за нашей работой? Ещё одна ведьма? Дух сожжённой жертвы? А может, Второму почудилось?

– Жаль только, вам не пришло в голову поднять задницы и пойти по следу, – добавил я.

– Пришло, – ответил близнец, грызя травинку. – Но потом вроде всё прошло...

– Я счастлив это слышать, –бросил я зло и пошёл в сторону лошадей, спрашивая Господа, за какие грехи он меня так испытывает.

* * *

Родители Маргариты и Иоганна не объявлялись уже третий день, так что каждому должно было быть ясно, что они не вернутся уже никогда. Где-то в лесу, на реке или на болоте должны были лежать их трупы. Но попробуйте найти в такой большой области два трупа... Ба, желаю удачи. Без обученных поиску собак это было совершенно невозможно, и даже с собаками – чрезвычайно трудно.

Но, по милости Господней, я наделён определёнными способностями, которые я уже имел возможность не раз и не два проверить в деле. Я не пользовался этой силой слишком поспешно или слишком охотно, так как опыт научил меня, что за всё нужно платить. А я платил болью, страхом и слишком близким общением с силами, от которых охотнее всего я держался бы подальше.

– Мне нужна личная вещь, – объяснил я Вульфи. – Что-то, к чему они были привязаны. Медальон, праздничный платок, что-нибудь...

– Ха!– Он немного поразмыслил, а потом хлопнул себя по лбу ладонью. – Топор! Да, господин, его топор! Он говорил, что на свете лучше нет, он им дом построил...

Топор нашёлся в доме Иоганна и Маргариты. Он лежал в небольшой коробке из необструганных досок. Я взял его в руки и погладил гладко обработанную рукоять и на удивление ухоженное лезвие. Инструмент был отполированным, блестящим и носил следы заточки. Владелец о нём действительно заботился.

– Хорошо, – сказал я. – Он подойдёт.

Я выгнал парней из занимаемой нами хижины бондаря и велел следить за тем, чтобы ни при каких обстоятельствах никто чужой не вошёл внутрь. Я сел на солому и положил топор на колени. Закрыл глаза. Я осторожно гладил его, чувствуя под подушечками пальцев гладь деревянной рукояти и холод железного лезвия. О да, в этом предмете была сила. Владелец изливал на него свои мысли и чувства, и я почти видел, как он терпеливо шлифует остриё на оселке и проверяет пальцами заточку. Этот топор мог привести меня к отцу Иоганна и Маргариты, ибо его связывала с владельцем невидимая духовная связь. Связь, которая, по всей вероятности, сохранилась даже после его смерти, хотя с каждым днём и с каждым часом становилась всё слабее. Я вздохнул и опустился на колени, положив инструмент рядом с собой. Снова закрыл глаза. Руки сложил на груди.

–Отче наш –

начал я –

Иже еси на небесех! Да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Мои веки были опущены, но я всё равно начал видеть лежащий передо мной топор. Однако я видел не коричневую рукоять и серое лезвие, а какую-то пульсирующую тревожной краснотой форму, которая лишь слегка напоминала рабочий инструмент лесоруба.

– …хлеб наш насущный даждь нам днесь…

И тогда ударила боль. Я всегда её жду и всегда знаю, что она будет сильна, почти невыносима. И, несмотря на это, её натиск постоянно пугает меня своей жестокостью. Эта боль не сконцентрирована в одном месте: ногах, руках или голове. Это подавляющее, парализующее в одно мгновение пламя, разрывающее на куски всё тело. Это галера с алыми парусами, которая заплывает в порт моего разума, чтобы заразить его безумием и ужасом. Ив такой момент защитить меня может только молитва.

– …и дай нам силы не простить должникам нашим. Отче наш… –

я начал заново, хотя с последними словами боль усилилась.

Казалось, что страдание не может быть ужаснее, но каждый следующий миг ввергал меня в бездну нечеловеческой муки. Мой разум и моё тело умоляли, чтобы я перестал молиться. Но я знал, что если прерву молитву, то, скорее всего, окажусь лицом к лицу с чем-то, чего я не мог себе даже представить, и перед чем я буду совершенно беззащитен, ибо лишусь защиты, которую давало имя Господне.

От дрожащей красной формы оторвался лоскут пламени, и я взлетел на этом пламени в небо. Мы летели над деревней, ноя не видел ни домов, ни людей. Только на грани восприятия поднимались тёмные фигуры, двигающиеся, словно грозовые тучи. Я старался на н их не смотреть, и ещё больше боялся того, что кто-то из этих сделанных из тьмы фигур посмотрит на меня. Где-то там, внизу, зрением, способным проникать сквозь стены и крыши, я увидел маленького скорченного Мордимера и его лицо искажённое страданием.

– …да будет воля Твоя… –

скулил я, хотя рот и разум просили меня замолчать.

Я летел в пламени быстро, как нить паутины, несомая порывами бури. Зелёные, укоренённые в сердце земли гиганты обращали ко мне бородатые головы. Под белым камнем лежал голубой гигант и выдыхал в воздух мерцающие разными оттенками синего радужные облака. Именно там я увидел фигуру, к которой стремилось пламя. Я напряг все силы, чтобы повернуть назад, ибо пламя хотело слиться с покойником. Боль стала настолько велика, что медленно превращалась в болезненное наслаждение, заполняя всё моё тело, как кипящий мёд. Пламя заколебалось, но потом, принуждённое молитвой, повернуло назад. И вдруг, в мгновение ока, я оказался снова в темной, грязной и вонючей комнате. Впереди меня, на полу, лежал топор, весь красный от крови, сочащейся из моего рта, носа и ушей.

– Боже мой, – простонал я, а потом свалился на солому и свернулся в клубок.

Меня трясло от холода, страха и даже не от боли, а лишь от одного воспоминания о тех страданиях, которые я перенёс минуту назад. Но зато я теперь знал, где искать тела погибших. Тем не менее, единственное, что я мог сейчас сделать, это блевануть под себя и у снуть в луже из собственной крови и рвоты.

– Мордимер… – Обеспокоенный голос Курноса донёсся до меня одновременно с ударом по зубам.

Кто-то открыл мне рот и насильно вливал в горло тёплую едкую водку, отдающую жжёной сливой. Я поперхнулся и открыл глаза. Увидел стоящего надо мной на коленях Курноса. Он разжал мои зубы лезвием ножа и лил водку из бурдюка прямо мне в рот. Я хотел вырваться, но он держал крепко, а я был настолько слаб, что мог только глотать болезненно жгучее вонючее пойло. В конце концов, он меня отпустил, и меня снова вырвало.

– Убить меня решил? – простонал я и увидел, что лицо моего товарища озарила улыбка.

– Ну, всё уже хорошо, хорошо… – проворчал он успокаивающим тоном.

– Ты что тут, курва, нашёл хорошего? – зарычал я и попытался встать, но руки не выдержали, и я, перевернувшись, упал на солому.

Курнос укрыл меня подбитым мехом плащом и уселся рядом. Глотнул из бурдюка так, что аж забулькало.

– Прикончишь ты себя, Мордимер, – сказал он и сплюнул в угол. – Как Бог свят, прикончишь.

Конечно, такие слова поддержки и ободрения для меня были просто крайне необходимы. Тихим ещё голосом я сообщил Курносу, что я думаю о нем, о его матери и о её отношениях с окружающим её безрогим скотом. Он хрипло засмеялся

– Ещё глотнёшь? – спросил он.

– Собираемся, – приказал я и дал ему знак, чтобы он помог мне встать.

Он подпёр меня плечом, и я скривился, поскольку запах, исходящий от тела Курноса был даже в этой провонявшей избе так силён, что у меня ноздри выворачивались.

– Куда это? – спросил он.

– На закат смотреть? Птичек послушать? На речке рыбу ловить? Сам-то как думаешь?

– Мордимер, и правда, ожил, – проворчал, входя, Первый, услышавший последнюю фразу. – Ты тут спишь себе, а мы работаем. – Его язык слегка заплетался, и я понял, что он уже немало выпил.

Я обязательно заехал бы ему в ухо, если бы поднять руку не было столь сложной задачей.

– И что? – только и спросил я.

– Крестьяне говорят, что вернулись как подменённые, – пробурчал Второй, входя в дом. – Те дети.

– Если бы тебя хотели в хлебной печи зажарить, и ты бы изменился, – подытожил я. – Курнос, седлай коней и едем, а вы – я посмотрел на близнецов, но только махнул рукой, – делайте, что хотите…

Первый со счастливой миной развалился на соломе.

– Ну что, тогда ещё по глоточку, брат, – решил он.

* * *

Свежий воздух немного привёл меня в чувство. Я подошёл к колодцу, набрал в пригоршню воды из ведра и умыл лицо. Потом поднял ведро (и поверьте, любезные мои, что это было не так уж легко) и вылил оставшуюся воду себе на голову. Ледяные струйки потекли мне на шею и за воротник. Я фыркнул и почувствовал, что если ко мне и не вернулось желание жить, то появилась небольшая надежда, что в один прекрасный день оно вернётся. Курнос уже стоял рядом с лошадьми и помог мне забраться в седло.

– Куда? – спросил он.

– Эй, ты, там! – крикнул я мальчику, смотревшему на нас с открытым ртом, в котором он ковырял короткой палочкой. – Где тут водопад?

Он довольно долго смотрел на меня, и наконец махнул рукой назад.

– Там, господин, – ответил он, не вынимая палочку изо рта.

– Бери его, – приказал я Курносу.

Мой товарищ подъехал, схватил парня за шиворот и одним движением посадил в седло перед собой. Парень был слишком ошеломлён, чтобы протестовать. Впрочем, когда люди видели вблизи лицо Курноса и чувствовали тошнотворный запах гнили, исходящий от его тела, то слова, как правило, застревали в горле.

Давным-давно я научился правильно читать мои видения, хотя мир, отображаемый в них, так сильно отличался от мира реального. Великан, выдыхающий радугу разных оттенков синего, должен быть водопадом, а зелёные, вросшие в землю колоссы символизировали старые деревья, скорее всего, дубовый лес. Однако по реакции парня я предположил, что, слава Богу, в этой округе был только один водопад, так что нам не придётся искать долго.

Поездка заняла у нас не больше часа, и местный повёл нас среди зарослей тропками, о существовании которых он, вероятно, сам не догадывался. Водопад стекал вниз с известняковой поросшей низкими кустами скалы и растекался внизу небольшим мелководным озером, полным белых, нагретые солнцем скал, выступающих над поверхностью воды. Когда мы были уже на месте, Курнос согнал мальчика с седла и приказал ему возвращаться в деревню. Затем он протянул мне руку, чтобы я благополучно спустился с лошади. Ну, ну, какая проницательность и забота, подумал я с лёгким удивлением, хотя, признаю, был ему благодарен, так как упасть, соскакивая с седла, было бы для вашего покорного слуги и впрямь весьма унизительно.

– Лопату взял? – спросил я.

– Ты ничего не говорил про лопату, – обиженно ответил он чуть погодя.

– Ясссно, – процедил я. – Ну, тогда, можешь начинать копать там. – Я указал ему место в нескольких метрах справа от берега.

– И чем мне копать? – Он смотрел на меня, наморщив лоб.

– Раз ты не взял лопату, наверное, руками, – объяснил я.

Он ещё некоторое время посмотрел на меня, потом сказал „ ага” и опустился на колени в месте, которое я указал. Начал разгребать землю руками. Я тем временем снял обувь и портянки, сел на один из валунов и опустил ноги в холодную воду. Сразу же мне стало лучше.

– Правее, – приказал я, наблюдая, как Курнос роется в зеле. – И поживей, во имя меча Господня, мы не можем здесь весь день сидеть…

Он что-то недовольно фыркнул, но начал копать немного быстрее. Я закрыл глаза и повернулся лицом в сторону солнца.

– Есть! – Вырвал меня из дрёмы крик Курноса. Я открыл глаза.

– Что есть? – Спросил я.

– Кость! - Он взмахнул выкопанной из земли берцовой костью словно волшебной палочкой.

– Ну, вот мы и на месте. – Я встал и, не обуваясь, подошёл к нему. – Копай выше, и мы найдём остальное.

Я взял у него голень и внимательно её осмотрел. Трудно было не заметить, что кость была гладкой, очищенной от мяса, сухожилий и крови. Я увидел следы зубов. По всей вероятности, это не были клыки волка, ни уж тем более медведя. Во-первых, животное не обглодало бы ногу так чисто и не оставило бы кость практически нетронутой. Во-вторых, кто-то явно съел труп, а потом несъедобные остатки тщательно закопал. А так мог поступить только человек. И именно этот вывод показался мне чрезвычайно интересным, хотя и сулящим разные опасные неприятности.

– О, ещё одна…

В этот раз Курнос выкопал таз. Я внимательно его рассмотрел.

– Папуля, – заключил я. – Теперь ищем мамулю.

Курнос хрипло засмеялся и начал рыться в земле с удвоенным пылом. Он, вероятно, думал, что мы приближаемся к цели нашей миссии. К сожалению, я не осмеливался быть столь оптимистичным, поскольку найденные нами объеденные кости родителей Иоганна и Маргариты только усложняли дело.

Я сел рядом и смотрел, как Курнос одну за другой вынимает кости. Берцовые кости, таз, ребра и черепа. Я сложил всё это в два довольно аккуратных скелета. Эффект портил только тот факт, что, особенно на черепах, следы укусов были слишком очевидны.

– Эй, уже всё, – сказал я, видя, что мой спутник не прекращает копать.– Что ты ещё хочешь найти? Третью голову?

– Шутник, – буркнул он и вдруг замер с пальцами в земле. – Постой, Мордимер, у меня тут что-то есть...

– Может, крот? – пошутил я.

И тогда Курнос вытащил следующий череп, а я изумлённо на него уставился.

– Меч Господень, – проворчал я наконец. – Кого тут ещё убили?

– Что-то он маленький. – Курнос разглядывал череп на свету.

– А ведь крестьяне не говорили, что кто-то ещё пропадал, – сказал я, отвечая собственным мыслям, а не Курносу. – Ни женщина, ни ребёнок. Может, это какие-то старые кости?

– Взгляни. – Курнос протянул мне череп. – Снова зубы…

И действительно, на черепе были весьма явственные следы зубов, как и на двух других, уже собранных, скелетах.

– Ладно, роем дальше, – приказал я и сам присел, разгребая землю руками, поскольку это дело всё больше разжигало мой интерес.

После долгой, напряжённой работы мы нашли ещё два скелета. Оба они были маленькими и с большой вероятностью принадлежали детям. Мальчику и девочке.

– Может, это какие-то дети из другой деревни, – предположил я. – Либо эти свиньи не рассказали нам о других пропавших.

– Слепой бы рассказал, – буркнул Курнос.

И в самом деле, он был прав. Вольфи Ламидаб (которого Курнос называл слепым ошибочно, поскольку бельмо у него было только на одном глазу) явно выступал за нас и, конечно, не утаил бы настолько важную информацию.

– Что происходит? – Я встали оглядел скелеты сверху. – Двое взрослых, двое детей, но ведь Иоганн и Маргарита живы, или у меня уже галлюцинации...

Курнос, явно не заинтересованный моими размышлениями, уселся на берегу озерка и снял обувь. Вонь донеслась до меня, несмотря на то, что я находился в десятке шагов от него. Я скривился и отошёл подальше. Тогда Курнос опустил ступни в озеро, так осторожно, словно они могли там раствориться. Через минуту он усмехнулся и зашевелил пальцами в воде.

– Хорошо иногда искупаться, – произнёс он задумчиво, – ну-ка, постой, а когда я мылся в последний раз? В Хезе, на праздник Нисхождения? Не помнишь, Мордимер?

Я только вздохнул и снова присел над вырытой нами ямой. Принялся пересыпать землю между пальцев.

– Пятого уже не найдёшь. – Курнос засмеялся и потёр подбородок. – А впрочем, может и такое быть, а?

Я отбросил в сторону коричневый камешек и вдруг понял, что это был не камень. Я нырнул в траву и быстро заметил круглый предмет. Я вытащил его на свет.

– Перстенёк, – сказал я. – Медный перстенёк с буквой „М”.

– Медный? – Курнос даже не повернулся в мою сторону, только презрительно пожал плечами. – И что тебе, Мордимер, с медного перстня? Возьми да выброси…

– Маленький. – Я рассмотрел его вблизи. – Такой на палец только ребёнку или девушке. Ха!– Я спрятал кольцо за пазуху.

* * *

В деревню мы вернулись поздно, потому что сначала я велел Курносу закопать скелеты, а потом прочитал над могилой короткую молитву, вручая Господу души несчастных жертв. Я не собирался пугать крестьян новостями о найденных останках, тем более, что следы зубов на костях беспокоили даже меня. Неужели в этой тиши, в этом захолустье существовал культ каннибалов? А если существовал, то употребляли ли они человеческое мясо только для кулинарных надобностей, или же в этом скрывалась часть тёмного обряда или магического ритуала? Вдобавок, человек - довольно большое создание, а здесь очистили от мяса кости четырёх человек. Трудно было не согласиться с тезисом, что это был весьма плотный обед, даже для кого-то, обладающего огромным аппетитом!

Я запретил Курносу упоминать кому-либо о том, что мы видели, и он похлопал себя по голове.

– Я уже и забыл, – ответил он с кривой усмешкой.

Я рассмеялся, потому что это должно было быть шуткой. Поскольку Курнос никогда ничего не забывает, и надо признать, что его необычные способности иногда пригождались. Трудно представить, как я сам смог бы жить с вечной памятью обо всех, даже наименее важных событиях из моей жизни. Может, это словно находиться на вершине огромнейшей помойки, где среди нетронутых куч разного мусора спрятаны настоящие сокровища? Ну, а в пользу Курноса говорил тот факт, что он без труда умел извлечь из бездны любую информацию, которая мне была нужна, а следовательно, как-то этот мусор перекапывал.

Я приказал ему возвращаться к близнецам, а сам отправился на окраину деревни, где у берёзовой рощи стояла хижина Вольфи Ламидаба.

– Господин… – Бывший солдат поднялся от очага, на котором что-то готовил в закопчённом котелке. – Может, хотите поесть? Чем Бог послал…

Я присел на спиленный и обструганный пенёк, который заменял в этом скромном интерьере стул.

– Спасибо, – ответил я. – Я не голоден. Но, может, ты выпьешь со мной?

Я протянул ему флягу с водкой, он улыбнулся, склонил голову в знак благодарности и глотнул так, что аж забулькало. Закрыл глаза.

– Сливянка. Жжёная, – произнёс он мечтательно. – Мужик на одном пиве не проживёт, господин. Никак… – Он вопросительно посмотрел на меня, и когда я с усмешкой кивнул, сделал ещё один мощный глоток.

– Взгляни, Вольфи. – Я вытащил из кармана медный перстенёк. – Видел когда-нибудь эту вещь?

Он взял перстенёк из моей руки и вгляделся в него в свете огня.

– Видел, – сказал он. – Ясно дело, видел, господин. Это же колечко Маргаритки, ей его отец не только купил на ярмарке, но и попросил, чтобы на нём буковку вырезали. Это же „М”, правильно, господин?

– Да. Это „M”, – ответил я. – Ты уверен, что это её колечко?

– Да чтоб мне сдохнуть. – Он стукнул себя в грудь. – Девчонка будет вам благодарна, что нашли её потерю, последнюю память по родителям…

– Думаешь, не вернутся?

– Нет. – Покачал он головой. – Раз до сих пор не вернулись, то и не вернутся, упокой их Бог…

– Бедные сиротки, – вздохнул я. – Тяжко жить сиротой, а, Вольфи?

– Ох, тяжко, господин, – вздохнул он тоже. – Но мы добрые люди. Убережём, чтобы с ними зла не случилось.

– В деревне говорят, что дети вернулись, как подменённые. – Я снова протянул ему флягу. – Что это может значить? О каких переменах речь?

Он наклонил флягу ко рту и осушил до дна, я только и видел, как уверенно движется кадык на покрытой пучками волос шее. Сделав глубокий вдох, он икнул, закашлялся и вернул мне флягу.

– Хорошо, – проворчал он. – Эх, хорошо. На службе, бывало, тоже так сидели у огня и потягивали сливянку…

Видно, Вольфи Ламидаб имел очень приятные воспоминания о службе, и, в общем, неудивительно, что они были связаны с выпивкой и отдыхом, поскольку светлейший император был человеком спокойным и не воинственным. Чего нельзя было, кстати, сказать о его наследнике, известные планы будущих кампаний которого вызвали некоторое волнение среди подданных. Особенно тех, которым выпадала честь умереть на поле славы во имя воплощения смелых имперских замыслов. В конце концов, именно молодой император заявил, что войну с еретиками будет вести до последнего вздоха... своих солдат. Слава Богу, пока у него не было на это ни сил, ни средств.

– Так в чём они изменились? – переспросил я.

– Ну, почём мне знать? – Развёл он руками. – Что-то вроде…

– Ведут себя иначе, чем обычно? Говорят по-другому? – допытывался я.

– Что-то как бы немного, – он покачал пальцем у головы, – не так.

Вольфи казался порядочным человеком, но он определённо не был одарён Господом ни острым умом, ни умением красиво изъясняться. Что ж, и это препятствие нужно было как-то преодолеть.

– А конкретней, Вольфи? Что изменилось? Спокойней, парень, подумай хорошо, не спеши…

– Теперь только вместе держатся... – Левой рукой он загнул указательный палец правой.

Это я как раз был в состоянии понять. Горе сближает людей, особенно когда они теряют семью и остаются одни на свете.

– … говорят теперь как-то по-другому, как будто красивее. – Он наморщил лоб и загнул второй палец. – Или как сказать…

Что ж, мне казалось, что вряд ли Вольфи Ламидаб мог служить экспертом в вопросах грамотности и богатства речи.

– … мне показалось, что они будто и не узнали сразу, кто есть кто, а только потом припомнили... – Загнул он третий палец.

И это я был в состоянии понять, ибо случалось, что пережитая трагедия отнимала у людей даже не часть памяти, а оставляла в сознании лишь жалкие крохи от прежней жизни.

– Ну и какие-то они в общем странные, – подытожил он, загибая четвёртый палец. – Да и в мелочах, – добавил он, нахмурившись.

– Ты очень мне помог, Вольфи, – сказал я искренне, поскольку знал, что больше из него ничего не выжму.

Он воодушевился.

– Всегда к вашим услугам, господин, – сказал он бодрым тоном.

– Знаю, Вольфи. И ценю это. – Я встал и попрощался с ни кивком головы.

– Императорская пехота, господин! – почти выкрикнул он.

Я улыбнулся и вышел, пригнув голову, чтобы не разбить её об низкую притолоку.

Я с облегчением дышал свежим воздухом, ибо подозревал, что, во-первых, Вольфи относился к мытью так же, как и мой друг Курнос, а во-вторых, он явно не был мастером в искусстве кулинарии, и то, что готовилось в его котелке, должно быть, умерло давным-давно.

Разговор с Ламидабом не дал много нового, но я знал одно: наутро я тщательно проверю детей. Если уж знающие их с малых лет местные крестьяне твердили, что они как-то изменились, то ваш покорный слуга хотел узнать причину этих изменений. А кроме того, мне было весьма интересно, каким образом перстенёк маленькой Маргариты оказался в яме, в которой были спрятаны останки четырёх человек.

Однако пока я решил просто посидеть некоторое время у реки. Ночь была тёплая, ярко светила полная луна, и мне ещё не хотелось спать. Тем более что с определённым опасением я ожидал широкую гамму запахов, которая атакует мои ноздри, как только я войду в хибару, где спали Курнос и близнецы.

* * *

Господь наградил меня чувствительным слухом, и я услышал за спиной шаги, несмотря на то, что приближающийся явно старался ступать тихо. Я немного выждал и вскочил. Обернулся уже с мечом в руке. И в ярком свете луны, в нескольких шагах перед собой, увидел Иоганна, который замер с поднятой ногой.

– Ты что это людей по ночам пугаешь, бродяга? – спросил я, убирая меч в ножны.

Он всё это время стоял неподвижно, в этом неестественном и неудобном положении. Смотрел на меня злым, враждебным взглядом. Бдительно. Как волк, которого застали подкрадывающимся к жертве. Ха, – мысленно я почти засмеялся, – я, инквизитор Мордимер Маддердин, должен был стать жертвой мало летнего мальчика? Ну, честно говоря, я слышал и не такое, а всадить человеку нож в спину может и ребёнок.

И тогда до моих ушей донёсся лёгонький всплеск. Это могла быть рыба, играющая в толще воды, или лягушка, охотящаяся за мухой. Всё, что угодно. Но когда я плавно повернулся ( так, чтобы не потерять из виду Иоганна), то обнаружил, что не было ни рыбы, ни лягушки. На воде стояла одетая в белое платье босая Маргарита, её светлые волосы блестели в лунном свете. Я остановил взгляд на её ногах. Потому что девочка стояла не в реке, а на реке. Я отчётливо видел детские пальцы, опирающиеся на поверхность воды.

Так же, как Иоганн, она замерла в полушаге и смотрела на меня из-под завесы спутанных волос.

– Ну, детишки, – сказал я, вынимая меч.

И тогда Иоганн и Маргарита бросились на меня. Так быстро, словно были сотканы из лунного света. Я махнул мечом, но он лишь со свистом рассёк воздух. Они ударили меня с двух сторон. Со всей силой скорости и веса детских тел. Я пошатнулся, поскользнулся на болотистом берегу и с плеском упал в воду. Быстро вскочил, но лишь для того, чтобы увидеть, как брат и сестра начали срастаться в одно существо. Они стояли рядом, в нескольких шагах от меня, плечом к плечу. Их окружал мерцающий серебряный блеск. Тела дрожали в ней, размывались, поглощались друг другом. Немного спустя я увидел какую-то странную тварь, с четырьмя ногами и двумя парами рук, у которой была половина лица Иоганна и половина лица Маргариты.

Наверное, мне стоило сразу подбежать к этому странному существу и проверить степень устойчивости детских тел к стали меча. Но вместо этого я ошеломлённо наблюдал до тех пор, пока превращение не завершилось. Впереди меня стояло нечто, лишь отдалённо напоминающее человека. У него был белый, раздутый и набухший, живот, почти человеческая голова с огромными челюстями и оскаленными зубами. Короткие толстые руки оканчивались серыми когтями.

Только теперь я двинулся с поднятым мечом, но тогда тварь посмотрела на меня. В её глазах плавал светящийся трупный блеск. Было в этом взгляде что-то настолько нечеловеческое и на столько страшное, что я сбился с шага, а мой удар оказался слишком медленным и неточным. Монстр ловко увернулся с линии удара и полоснул меня когтями по плечу. Меч выпал из моей ладони, а рука повисла плетью. Я почувствовал обжигающую боль, расходящуюся вдоль всей руки. Я смог, однако, откатиться от следующего удара. А потом...ну...Потом не помню уже ничего.

* * *

Когда я открыл глаза, то увидел, что надо мной наклоняется девушка, а скорее, молодая женщина. У неё были пышные, связанные в толстый узел, тёмные волосы и красивые, блестящие глаза. Её лицо было почти белым, как лицо алебастровой скульптуры, и только еле заметная синяя пульсирующая жилка на скуле указывала, что она женщина из плоти и крови. Она улыбнулась.

– С возвращением с того света, – сказала она.

Это был голос, вызывающий доверие, глубокий и тёплый. Я верил, что именно такой голос все хотели бы услышать, лёжа больными в кровати. А я именно так и лежал, хотя слово „ кровать” было не лучшим определением для меховой шубы, брошенной в углу небольшой хижины. Мрак рассеивала только масляная лампа, стоящая рядом с постелью.

– Меня зовут Карла, Мордимер, – сказала она, и я даже не удивился, откуда она знает моё имя. – Прости, но мне придётся серьёзно заняться твоей раной.

– Прости? – Я откашлялся и посмотрел на неприятное, воспалённое и окровавленное м есиво, которое когда-то было моим плечом. Но, как ни странно, мне не было больно, так что я решил, что она дала мне какой-то успокаивающий отвар.

– Пей. – Она поднесла к моим губам глиняную кружку.

Уже сам запах сильно мне не понравился, но у меня не было сил, чтобы отказаться.

– Пей, пей, пей, – шептала она настойчиво, левой рукой приподнимая мне голову.

Она наклонила кружку, и в моё горло потекло что-то тёплое и настолько неимоверно горькое, что меня чуть не вырвало.

– Это лекарство. Пей!

Я послушно выпил всё до дна, ибо, честно говоря, у меня не было особого выбора. Кроме того, я надеялся, что кто-то, кто спас меня от смерти, не станет меня сразу же после этого травить. Я осмелился сделать такой смелый вывод не из-за излишней доверчивости характера, но опираясь на принципы чистой логики, которая такой акт с уверенностью определяла как бессмысленный.

Тем не менее, в следующую минуту немного я мог бы сказать о логике, ибо мои мысли улетучились, тело стало лёгким, как пух, поднятый тёплым дуновением ветра. Лицо Карлы то размывалось, то становилось чётким, и её высокая одетая в белое фигура, казалось, плывёт над землёй. Потом я увидел, что девушка снимает с себя платье и остаётся ослепительно голой в мерцающем жёлтом свете лампы. Её формы были настолько совершенны, словно вырезаны резцом античного скульптора, если бы только эти скульпторы идеал человеческой красоты хотели видеть в виде молодых женщин, а не молодых мужчин.

Она подняла руки, и я видел, как её губы двигаются, но не слышал ни звука. А потом вдруг слух вернулся. В один момент. Я слышал, что Карла размеренно произносит слова на неизвестном мне языке, и с каждым словом её глаза, казалось, увеличиваются и вспыхивают огнём, в котором, однако, был не свет, но сам мрак. Потом она внезапно упала рядом со мной, так что я увидел её обнажённые груди почти у самого лица. Я почувствовал, что она сжимает моё раненое плечо руками, и это сжатие напоминало хватку раскалённых железных клещей. Я закричал. Я кричал, и стыдно признаться, любезные мои, я кричал до тех пор, пока не была мне пожертвована благодать повторной потери сознания.

Когда я очнулся, Карла сидела рядом и, держа руку на моём плече, что-то тихо напевала. На этот раз, однако, её пальцы несли не только утешение, но и освежающий холод. Я смотрел на н её из-под прикрытых век (жалея, что она уже надела платье), иона улыбнулась.

– Ты уже почти здоров, Мордимер, – сказала она, не открывая глаз.

Я взглянул на плечо и увидел, что на коже остался лишь розовый шрам и лёгкий отёк, как после не очень сильного удара.

– Невозможно, – прохрипел я, ибо ни медицина, ни даже самая искренняя молитва не могут творить такие чудеса.

– И, тем не менее. – Она подняла веки. – Это был яд. Очень опасный яд. Думаю, что без моей помощи ты не прожил бы и дня. А впрочем, – усмехнулась она, – и так бы не прожил, поскольку твой противник известен огромным аппетитом.

– Да.

Я вспомнил всё, но ещё многое оставалось для меня загадкой. За исключением одного. Женщина, которая спасла меня, была ведьмой, и меня чрезвычайно интересовало, почему ведьма решила помочь инквизитору. Тем более что я никогда даже не слышал о заклинаниях настолько мощных, как те, которые она использовала, чтобы вылечить мою рану.

– Это был демон, – решил я немного погодя. – Но я никогда не слышал о подобных демонах.

– Никто не слышал, – согласилась она. – Думаю, что у нас с тобой была возможность увидеть его первыми из людей. Хотя, наверное, мы с радостью отказались бы от подобной возможности, не так ли?

Она красиво изъяснялась, свободно вела беседу, а в её произношении не было и следа местных говоров. Странно для ведьмы из чащи.

– Мы нашли трупы, – рассказал я. – Двоих взрослых и двоих детей. А значит, это были Иоганн, Маргарита и их родители. – Я покачал головой. – А демон принял облик сирот…

– Спроси себя, зачем?

Что это было? Проверка дедуктивных способностей бедного Мордимера? Прекрасно, ведьма допрашивает инквизитора… Я прикрыл глаза и довольно долго помолчал.

– Страх, вражда, взаимные обвинения. Убийства, может, костры, – я открыл глаза и увидел, что Карла одобрительно улыбается, – деревня бы обезлюдела. Эта, потом, наверное, следующая, и следующая...

– Это уже была следующая и следующая, – прервала она меня.

– Только зачем? – спросил я. – Ведь он мог их просто убить и сожрать.

– А раз он этого не сделал, то…?

– Видно, ему нужна и другая еда, кроме мяса, – ответил я через некоторое время. – Чем он кормится? Ужасом? Ненавистью? Тогда не лучше ли было выбрать Хез? – Позволил я себе горькую шутку.

Она рассмеялась.

– Видимо, собственноручно приготовленный обед лучше на вкус, – сказала она.

Она была права. Демоны, как правило, не убивают людей без причины. А охотнее всего наблюдают, как люди убивают друг друга по их наущению. Так уж есть, что этим созданным из предвечной тьмы существам мало похитить данную нам милостью Божией искру жизни, но они также хотят и осквернить наши души. Навсегда лишить нас надежды на вечный небесный покой.

– Как ты от него сбежала? – Спросил я. – И как смогла меня вынести?

– Я не убегала, Мордимер. – Она смотрела на меня с весёлой, хотя в то же время слегка смущённой улыбкой. – Я изгнала его обратно в бездну.

– Ага, – только и ответил я, ибо добавить мне было нечего.

– Он снова появится, – она вздохнула. – Рано или поздно. Как всегда. Ну, да ладно. Тебе стоит немного поспать, да и я устала от всего этого. Этот яд, эти раны, у меня голова кружится. – Она помахала рукой, а потом наклонилась и погасила пальцами фитиль.

– Дай мне прилечь и обними меня, – сказала она. – Только, будь добр, держи руки при себе, – добавила она, когда я слишком буквально понял её слова.

* * *

Она проснулась, открыла глаза и посмотрела в мою сторону. Улыбнулась, но улыбка сразу же погасла на её лице. Она почувствовала, что у неё связаны ноги и руки. Она беспокойно задвигалась, но потом замерла.

– Мордимер, – произнесла она очень спокойным тоном. – Что ты делаешь?

Я обулся, затем поправил пояс. В хижине по-прежнему было темно, но утренний свет уже проблёскивал через рыбьи пузыри, которыми были затянуты оконные проёмы. Карла терпеливо ждала, пока я отвечу.

– Ты ведьма, – ответил я, ибо, на мой взгляд, это утверждение всё объясняло.

– Я спасла тебе жизнь. – По-прежнему на её лице я не видел ни гнева, ни страха. Она внимательно смотрела на меня.

– Это правда, – сказал я. – И я тебе безмерно благодарен. Честно. Многие думают, что моя жизнь не стоит особого внимания, но я всё же ценю её так же, как бедняк ценит последний грош, бренчащий в кошельке. Однако это не меняет того положения вещей, дорогая Карла, что ты ведьма. А я, если ты не знала, – я позволил себе слабую нотку иронии, – охочусь на ведьм.

Я сел рядом с ней и взял пальцами прядь её волос. Она не двигалась.

– Человек, ставящий собственные чувства и желания превыше долга, немногого стоит, – сказал я, надеясь, что он меня поймёт или, хотя бы, постарается понять. – Как мог бы я быть инквизитором, слугой Божьим, молотом ведьм и мечом в руках Ангелов, ибо ты ведь знаешь, что нас так называют, если бы не мог стереть грех из своего сердца?

– Благодарность – это грех? – Она смотрела мне прямо в глаза.

– Нет! – запротестовал я. – Я горячо тебе благодарен. Обязан. Тронут твоей помощью. Но... это ничего не меняет. Ты думаешь, я отступил бы от исполнения своих обязанностей за взятку? За сто, тысячу или десять тысяч крон или динариев? Если ты не знаешь ответа, скажу: нет, не отступил бы. Так могу ли я от них отступить потому, что ты спасла мою жизнь? Какое это имеет значение в глазах всемогущего Бога?

– Мордимер, я была твоим союзником в борьбе со злом, – сказала она значительно. – Разве ты не убедился, что я на правильной стороне?

– Нет, – ответил яс сожалением. – Поверь мне, Карла. – Я взял её ладонь в свои руки. У неё были красивые пальцы, несмотря на сломанные и испачканные землёй ногти. – Я делаю то, что делаю, из любви к тебе и желания спасти твою душу. Каким же я был бы человеком, если бы мог оставить тебя во грехе? Ты идёшь в сторону пропасти, и я протягиваю руку, чтобы спасти тебя.

Она долго смотрела на меня, и я видел, что она обдумывает мои слова. Я не обольщался, что они её убедят, но надеялся, что она хотя бы поймёт, почему я так поступаю.

– Ты хочешь меня сжечь, Мордимер, – наконец горько произнесла она. – А не вытащить из пропасти.

– Я борюсь за твою душу, Карла, – ответил я. – Так кого может заботить, что станет с твоим телом?

– Представь себе, меня заботит! – Она приподнялась на локте. – Развяжи меня немедленно и дай мне уйти!

– На этом свете мы только гости, но там, – я поднял взгляд, – нас ждёт настоящая жизнь. Хочешь ли ты отказаться от вечного радостного пиршества за столом Господним? Если бы я позволил тебе уйти, я бы уничтожил надежду. Но я отвезу тебя в Хез, Карла, и поставлю перед судом Святого Официума. Поверь мне, ты умрёшь, примирившись с Богом и нашей святой верой. Исполненная любви. Искренне раскаявшаяся в грехах. Поверь мне также, что в огне, переживая блаженные муки костра, ты поймёшь, что именно в тот момент, когда я тебя выдал, поступил как твой настоящий друг. Потому что разве может быть большее доказательство любви, чем борьба за чьё-то спасение? Как мелочно и эгоистично вёл бы я себя, предпочтя чувство благодарности долгу перед твоей бессмертной душой!

Все, что я говорил, было сказано искренне и полностью правдиво, но я также был уверен, что Святой Официум с большим энтузиазмом и радостью изучит силу ведьмы, владеющей обширными знаниями и использующей неизвестные инквизиторам заклинания. Итак, и таким образом Карла могла внести свой вклад во славу Божию.

– Мордимер, во имя меча Господня! – В её глазах я впервые увидел беспокойство. – Ты с ума сошёл! Ты действительно думаешь, что осуждение меня на страдания и смерть – это доказательство любви?

– А разве хирург не отрезает конечность, в которую попала плохая кровь, чтобы спасти жизнь пациента? – спросил я.

Я сжал её лицо ладонями и поцеловал её прямо в губы. Она не сопротивлялась, но и не ответила на поцелуй. Её губы были холодны, чудно блестящие глаза печальны. Быть может, я мог бы полюбить такую женщину, как она, но эта мысль только усилила мою грусть.

– Я знаю, сейчас ты меня ненавидишь, – сказал я, чувствуя тяжесть на сердце. – Но я верю, что когда-нибудь это изменится.

Я верил в эти слова, поскольку знал себя и моих братьев-инквизиторов. Так что я был уверен, что моя спасительница умрёт не только смирившись со своей судьбой (ибо это, в конце концов, не то, чего мы хотели), но и исполнившись сладкой благодарности.

Я встал, посмотрел на неё и грустно улыбнулся своим мыслям. Карла была красива и мудра. Быть может, несмотря на занятия тёмными искусствами, не была окончательно испорчена. Но я помнил слова Писания, которое в своей неизмеримой мудрости говорило:

Да не будете вы иметь лицеприятия.

Я всегда помнил об этих словах и всегда черпал в них утешение в минуты испытаний, подобных этому.

– Мордимер! – Её голос полосонул как кнут, и я обернулся на пороге. – Когда выйдешь отсюда, подумай над своими словами. Над бреднями о спасении моей души, милости, которую мне оказываешь. – Она яростно пожала плечами. – Представь себе, мой идеальный инквизитор, что отправляешь на костёр собственную мать во имя той любви, о которой столько говорил?

Я непоколебимо смотрел на неё. Она впилась в меня пылающим взором, который в определённый момент угас. Она откинулась на постель.

– Мордимер, ради Бога, – проговорила она глухо.

– Именно так, Карла, ради Бога, – ответил я и вышел.

Эпилог

Думаю, из соображений безопасности мы не должны были выезжать на эту поляну. Но спокойствие летнего дня, запах нагретой солнцем травы, щебет птиц – всё это усыпило бдительность вашего покорного слуги. В конце концов, я всего лишь слабый, сентиментальный человек, способный без остатка отдаться чарам момента и очарованию природы. А когда я увидел возникающих из-за стены деревьев трёх всадников на коричневых конях, было уже слишком поздно. Впрочем, мы в любом случае не собирались сражаться или убегать от инквизиторов из наисекретнейшего Внутреннего Круга. Ну, а если бы пришельцы были нашими врагами, то этот луг, конечно, стал бы не лучшим местом для отражения атаки. Правда, близнецы вытащили арбалеты, а Курнос обнажил саблю, но я резко приказал им немедленно убрать оружие. Может быть, из-за солнца они не видели сломанных серебряных крестов, вышитых на плащах всадников, но я видел их весьма хорошо. Откуда я знал, что это не обычные инквизиторы? Ну, я уже имел дело с им подобными, и мог составить граничащее с уверенностью впечатление, что приближаются люди, для которых превратить бедного Мордимера и его друзей в кровавые клочья было не сложнее, чем утереть нос.

Всадники приближались к нам спокойным шагом. Ими командовал полный лысеющий мужчина со вспотевшим лицом, покрытым кирпичным румянцем. Со всей определённостью, он не выглядел как инквизитор, но я уже видел членов Внутреннего Круга Инквизиториума и точно знал, что их нельзя судить по внешности. В конце концов, Мариус фон Бухенвальд – человек, который некогда дважды спас мою жизнь, – напоминал располневшего, обленившегося купца. Но так мог считать только тот, кто не видел, как он умеет сражаться и убивать.

– Здравствуй, Мордимер! – Усмехнулся прибывший. – Арнольд Велроде, к твоим услугам.

Он взмахнул шляпой и вежливо склонил голову.

– Привет от Мариуса, – добавил он. – Он очень сожалел, что не сможет тебя повидать.

– Пожалуйста, передайте ему также мой привет и искренние соболезнования, - сказал я. - Потому что я мог бы, наконец, встретиться с ним, не будучи в пределах лёгкой досягаемости от смертельной опасности.

– Юношеская поспешность суждений. – Покачал головой Велроде. Я видел, что он немного развеселился, и задумался, что на самом деле означали его слова. – Маттеас! – Обратился он к одному из своих людей: – Помоги даме спуститься.

Инквизитор, названный Маттеасом, соскочил с седла и приблизился к нам. Он подал Карле руку, но её запястья были связаны, и она протянула ему обе руки. Маттеас увидел верёвку, нахмурил брови, и я увидел, что он вопросительно посмотрел на ведьму, а она едва заметно покачала головой. Воспользовавшись помощью Маттеаса, она проворно соскочила с коня, и когда она оказалась на земле, инквизитор разрезал её путы извлечённым из-за голенища ножом. Я заметил, что он делал это чрезвычайно осторожно. Они отошли в сторону жеребца, приведённого третьим из прибывших.

– Мы забираем твою… пленницу. – Велроде снова слегка усмехнулся при последнем слове. – Надеюсь, ты не имеешь ничего против?

Интересно, как долго продлилась бы моя жизнь, если бы я заявил, что да, я имею что-то против такого решения. Ха, наверное, не дольше, чем летит болт, выпущенный из арбалета. Как вы, однако, сами понимаете, любезные мои, я отнюдь не собирался проверять реакцию Арнольда Велроде на подобные забавные шуточки.

– Безусловно, нет, – ответил я. – Весьма благодарен.

– О нет, Мордимер. – Замахал он руками. – Это мы искренне благодарны. Ты очень помог нам в том неблагодарном и, не скрою, – он значительно поднял палец, – и не боюсь об этом открыто сказать: очень загадочном деле. До момента появления демона, которое произошло в твоём присутствии, мы не были уверены в природе этой проблемы. Мы надеемся, что ты напишешь подробный отчёт Его Преосвященству с особым упоминанием того факта, что появился новый вид сатанинских тварей, должен признать, крайне опасных… – он вздохнул. – Эти знания, безусловно, пригодятся другим инквизиторам, которые, быть может, не наделены столь богоугодной любознательностью и терпением, как ты. А посему, их святое рвение могло быть использовано во зло.

– Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы в полной мере описать опасность, – сказал я.

– Суть которой, как мне кажется, уже была вам подробнейше представлена, не так ли?

– Я лишь навела его на мысль, – возразила Карла. – И мастер Маддердин оказался достаточно умён, чтобы самостоятельно ответить на все вопросы.

– Конечно же, так я и думал. – Велроде кивал головой и казался довольным, как учитель, ученик которого только что выказал живость ума. – Спешу, однако, сообщить, Мордимер, что Амшилас не забыл о твоих ошибках… – Его голос потвердел.

Я лишь склонил голову, ибо ничего другого мне не оставалось.

Не так давно я не оправдал доверия и позволил ускользнуть последователям демона, требующего ужасных жертвоприношений. Я не знал, выследил ли уже Инквизиториум виновных, и не собирался об этом спрашивать, коль скоро никто не собирался давать мне шанса провести розыск и исправить свою ошибку.

– Но они прощены, – неожиданно добавила Карла.

– Это так, госпожа? - Велроде на мгновение показался удивлённым её словами. - Ха, прощены, - повторил он, словно смакуя это слово и пытаясь понять его смысл. – Ну что ж, раз ты так говоришь, - добавил он. Потом он повернулся назад, в её сторону: - Теперь мы можем ехать?

– Да, – ответила Карла и улыбнулась мне. – До встречи, Мордимер, а, говоря „до встречи”, я верю, что мы ещё встретимся…

– Ба! – Велроде удивлённо вскинул голову.

– Да, Арнольд. – Она посмотрела в его сторону. – Мы встретимся, ибо в сердце нашего друга горит искренний огонь, а это редкость в наши опасные времена. Жар истинной веры поможет ему в тяжёлые времена, которые грядут, – она замолчала на некоторое время, и все молчали, потому что её голос приобрёл необычную, гипнотическую силу. – Которые придут скорее, чем мы ожидаем. И тогда Господь занесёт топор и отделит больные ветви от здорового ствола...

Она смотрела прямо на меня, и я не смог выдержать её взгляд и опустил глаза.

– Наступает время испытания, в котором многие отрекутся трижды, многие вместе с Господом понесут Его крест, а избранные с могут понести и Его меч, – говорила она, и этот голос, казалось, проникал в самые глубины души.

Все долго молчали, словно вслушиваясь в её слова, которые давно уже отзвучали. А потом девушка широко улыбнулась, и наваждение исчезло.

– Едем, - сказала она весело. - И не беспокойтесь о дне, который ещё впереди!

Мы наблюдали, как они уезжают, а когда они скрылись за деревьями, Второй повернулся в седле и сплюнул под копыта коня.

– Ну и что они, сожгут её, или как? – спросил он.

– Конечно, близнец, – ответил я. – Конечно.

Маскарад

Ибо все вы — сыны света и сыны дня.

Мы — не сыны ночи, ни тьмы.

Итак, не будем спать, как и прочие,

но будем бодрствовать и трезвиться.

Первое послание св. Ап. Павла к Фессалоникийцам

Я смотрел в лицо Иисуса в Двух Ипостасях. В то, суровое и яростное, которое прикрывало наносье шлема. Иисус сжимал в руке меч, обращённый остриём в сторону скамейки, на которой я сидел, его нагрудник блистал серебром. Другая Ипостась Господа нашего – болезненная и покорная, с терновым венцом на челе – была спрятана в глубокой тени церковного нефа.

Я сидел здесь, возможно, не столько предаваясь благочестивым размышлениям, сколько ища в каменной зале прохладу среди царящего снаружи пекла. Ибо для смиренной молитвы мне не нужна церковь, а имя Господне можно ничуть не хуже славить в любом другом месте (а может, даже лучше это делать в месте, максимально удалённом от ближайшего попа…). Этот храм был, однако, о чудо, почти пуст, и только старичок в чёрной рясе гасил свечи, горящие пред алтарём и роняющие крупные золотые слёзы из воска.

В какой-то момент, однако, я услышал стук твёрдых подошв по каменному полу, и краем глаза увидел идущего вдоль скамей человека в широком тёмном плаще с высоко поднятым воротником. Этот плащ, учитывая жар, льющийся с небес, был одеянием, по меньшей мере, необычным. У пришельца была чёрная, обрезанная по подбородку, борода с полосами седины и зоркие глаза шпиона. Он подошёл ко мне решительным шагом.

– Это вы инквизитор? – спросил он, и его голос эхом разнёсся в пустом храме.

Я выждал немного, перекрестился и обратил на него взгляд.

– А если и так? – ответил я вопросом на вопрос.

– Тогда у меня для вас работа. Я, как вы это называете, колдун, или, говоря иными словами, мастер темных искусств, – закончил он с явным удовлетворением и гордостью в голосе и сложил руки на груди, глядя на меня сверху.

Я встречал разных людей. Даже таких, которые воображали себя белыми кроликами, щиплющими траву в саду светлейшего императора. Поэтому не придал много значения словам человека, который осмелился прервать мою молитву.

– Ну и что дальше? – спросил я спокойно.

– Э... – Он явно растерялся и начал заикаться. – Вы не расслышали? – добавил он, восстановив уверенность. – Я чародей! И я требую, чтобы вы как можно скорее передали меня в руки монахов из монастыря Амшилас.

Да, такого ещё не бывало. Овечка, строго приказывающая проводить её в волчье логово. Поросёнок, настоятельно требующий встречи с мясником. Разве мир не бывает иногда полон удивительных сюрпризов?

– Обратитесь в местное отделение Инквизиториума, – произнёс я равнодушно. – Ближайшее находится в Ваксхолене, если мне не изменяет память. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы вернуться к молитве и благочестивым размышлениям.

Он смотрел на меня взглядом, в котором изумление боролось с раздражением. Пальцами правой руки схватился за бороду.

– Не верите мне, да? – процедил он сквозь зубы. – А если я скажу вам, что изучал тёмное искусство по книгам ассирийских и персидских чернокнижников? И что я держал в руках латинскую копию „ Искусства демонологии”, в оригинале написанного кровью на человеческой коже? Если я скажу вам, что мне известно знание арабских магов, в том числе „Семьдесят и семь адских бездн” безумного Юсуфа аль Ахмади, называемого Кровосос из Медины, и знаменитый „ Некрозис” Ангелуса Кафалатоса? А если я добавлю, что знаю руны валлийских друидов и изучал кору священного дуба недалеко от Ллаинфайрфехана?

Этот человек не только не должен был знать эти книги, но даже слышать их названия. Однако я также знал, что даже крупнейшие секреты распространялись, если о них знало слишком много людей. А ведь об „Искусстве демонологии”, произведениях Юсуфа аль Ахмади или языческом дубе нам рассказывали в Академии Инквизиториума (эти вопросы также преподавались и экспертам в экзорцизме). Понятно поэтому, что рано или поздно, о них могли узнать и посторонние люди. А, например, среди профессоров императорских университетов подобные интересы не были чем-то необычным. Некоторые даже выдавали себя за могущественных чародеев, пользуясь полным тревоги уважением простаков, но рискуя при этом, что Инквизиториум захочет поближе познакомиться с их жизнью. К сожалению, милостиво правящий нами император и сам пользовался советами гадалок, астрологов, хиромантов и прочего выманивающего золото сброда, так что на любые дела, связанные с, как он это называл, „безобидной магией”, не обращал особого внимания. Это связывало руки инквизиторам, а людей, нездорово интересующихся темными искусствами, убеждало в безнаказанности. Из того, что я знал, Его Императорское Величество только один раз соизволил расстроиться, когда один из шарлатанов начал утверждать, что исключительная кротость владыки была вызвана с помощью чудес, созданных именно им. Если не ошибаюсь, учёный доктор до сих пор торчал в подземелье. А поскольку Светлейший Император расходы на еду и топливо для заключённых считал излишеством, то, вероятно, лжемагу было сейчас не до смеха. Если, конечно, на своё несчастье, он был ещё жив.

– Оставьте меня в покое, – сказал я ему. – Разве можно обсуждать такие вещи в доме Божьем?

– Я требую, чтобы меня арестовали. – Его бледное худое лицо покрылось пятнами румянца.

– А сжечь вас где? Здесь или, может быть, в столице, чтобы побольше людей пришло на представление? – Пошутил я с серьёзной миной.

– Я хочу, чтобы вы отправили меня в монастырь Амшилас! – он почти кричал. – Я хорошо знаю, и вы хорошо знаете, чем занимаются тамошние монахи… – добавил он немного спокойнее и присел рядом со мной. – Сделайте это, именем меча Господня! – зашептал он мне почти в самое ухо, обдавая меня смесью запахов лука и гнилых зубов.

Я отстранился, ибо моё чувствительное обоняние с огромным трудом выносило подобные ароматы.

– Вы испытываете моё терпение, – сказал я спокойно, хотя обязанности монахов из Амшиласа не обсуждаются публично, и уж тем более в кругу людей, не связанных тесно с Церковью или Инквизиториумом.

– Меч Господень! – заорал он. – Что я должен сделать, чтобы меня арестовали? Осквернить, как вы говорите, святые реликвии?

Он произнёс эти слова и вдруг бросил взгляд в сторону алтаря. Сорвался с места, будто намереваясь привести в действие свои смелые слова. Но этого я уже не мог позволить. Я схватил его за плечо, и он плюхнулся рядом со мной с болезненным стоном.

– Все, хватит, – сказал я твёрдо. – Пойдём.

– Ну, пошли. – Он согласился без сопротивления и даже с удовлетворением в голосе.

Я шёл прямо за ним, недовольный, что из-за него мне придётся покинуть прохладное помещение и выйти на раскалённую каменную площадь перед церковью. Солнце палило нещадно, а до заката было ещё, к сожалению, далеко. Я не любитель жары, я предпочитаю, скорее, холодные дни, или даже легкий дождик. Помимо того, что тогда легче дышится, вдобавок слабее становится характерный запах нашего города, который я, как человек, щедро одарённый Господом чувством обоняния, всегда ощущал особенно остро.

– Пойдёмте туда. – Я указал на растущий рядом дуб, под раскидистыми ветвями которого мы могли найти тень и одновременно оказаться подальше от любопытных ушей, если бы таковые нашлись.

Мы встали у толстого серо-коричневого ствола с потрескавшейся и опалённой корой. На одной из ветвей я заметил обугленные следы от удара молнии.

– Ну и? – спросил я. – Чего вы на самом деле от меня хотите?

– Только то, что я сказал. – Не знаю, показалось мне или нет, что он заскрипел зубами. – Арестуйте меня и отправьте в монастырь.

– Знаете что? – Я внимательно посмотрел на него. – Может, я вас арестую и допрошу здесь, на месте, в Горлитце?

Я заметил, что он побледнел и явно забеспокоился.

– Нет, нет, нет, – сказал он быстро. – Умоляю вас, только Амшилас... Поверьте, мне нужно попасть туда как можно скорее.

– До Амшиласа далеко, – вздохнул я. – И зачем вам нужен я? Езжайте сами, отдайтесь в руки монахов и все дела...

– Вы не понимаете! – Я думаю, он хотел схватить меня за плечи, но сдержался. – Вы должны защитить меня в эти три дня пути... Он, он... хочет меня убить!

Он почти пищал, а его руки начали так дрожать, что одной пришлось удерживать вторую. Ну, кем бы ни был этот человек, он, безусловно, верил в собственные слова. Хотя, конечно, это не означало, что и я должен был всерьёз в них поверить.

– Успокойтесь, – сказал я мягко. – И расскажите мне: кто вас хочет убить?

Он испуганно огляделся.

– Он, – прошептал он. – Демон.

– Ах, да... Демон... – повторил я. – Ну, это меняет дело! У вас есть в Горлитце какая-нибудь родня?

– Родня? – Он поморщился. – А что родня... – он замолчал. – Всё ещё не верите мне. – Он тяжело оперся о ствол дерева. – Вы думаете, что я сумасшедший, не так ли? И вы правы, меч Господень! Я сумасшедший, или, вернее, я был сумасшедшим, когда... – Он судорожно перевёл дыхание, вонзая ногти в кору. Я заметил на его пальцах желтоватые пятна, возможно, полученные при работе с алхимическими реагентами. – Но это ничего не меняет, – добавил он более спокойным тоном. – Ну, хорошо, дайте мне минуту, чтобы я мог вас убедить.

– Ну что ж, прошу. – Согласился я и с надеждой взглянул на небо, чтобы посмотреть, не начало ли солнце клониться к закату. Не начало.

– Меня зовут Казимир Нейшальк, и я был доктором богословия императорского университета, – сказал он, подтверждая мои предположения о его профессии и откуда он мог знать названия запрещённых произведений. – Не буду вдаваться в то, как и почему я познакомился с тайными искусствами. – Я обратил на него взгляд, но он смотрел куда-то мимо меня. – Важно лишь то, что я совершил ошибку, инквизитор. Я заключил договор с силами, которые теперь не могу обуздать. Моя жизнь не стоит и фунта шелухи, и я не думаю, что без вашей помощи переживу даже эту ночь.

Он закусил губу так сильно, что выступила капелька крови.

– В обмен на защиту я поделюсь моими знаниями с монахами из Амшиласа, – сказал он, тяжело вздыхая. – Расскажу всё. От кого получил книгу, кто был моим учителем, какие заклинания я использовал... – он снова вздохнул. – Я скажу всё, что только потребуют. В обмен на жизнь.

– Прежде чем мы перейдём к тому, что вам грозит, позвольте задать несколько вопросов...

Он молча кивнул.

– Вы читали произведение Ахмади в оригинале, в латинском или греческом переводе?

– Все три.

– Так скажите мне, пожалуйста, кто в арабском издании назван Королём Демонов, что в латинском и греческом издании тщательно изъято?

– Иисус Христос. – Он пожал плечами. – Но вы ошибаетесь, говоря, об изъятии. В латинском варианте оставлены инициалы: И. Х.

– А какими буквами записано имя Господа нашего в оригинале?

– Не буквами, – буркнул он. – Аль Ахмади изобразил фигуру на кресте, заменив имя рисунком.

– Вы не должны были этого знать, - медленно произнёс я.

– Не должен был, - признал он. - Если бы не видел собственными глазами.

– Как вы добрались до дуба друидов?

– Через бездну крови, хаоса и боли, – ответил он, морщась, будто воспоминая неприятные события.

– Каким испытаниям вас подвергли?

– Никаким. Путешествие к дубу само по себе испытание.

– Как выглядит дуб? Сколько человек нужно, чтобы обхватить его ствол? Намного ли он больше того, возле которого мы стоим?

– Дуб это лишь символ. Это бесформенное пятно мрака, в котором магические руны сияют светом, сотканным из глубочайшей черноты. – Глаза чернокнижника, ибо теперь я знал, что он действительно чернокнижник, вспыхнули от этих воспоминаний. – Из черноты, какой человек не в состоянии себе даже представить.

Я кивнул.

– В таком случае вы добились, чего хотели, доктор Нейшальк. Именем Святого Официума я арестую вас и обвиняю в причастности к запрещённым практикам перед лицом нашей святой матери Церкви, единой и истинной.

Он с облегчением вздохнул и радостно улыбнулся. Должен признать, что я впервые столкнулся с подобными признаками благодарности у арестованного. Ну что ж, человек учится всю жизнь, и, к тому же, не я ли подумал не так давно, что мир иногда полон удивительных сюрпризов?

* * *

– Подготовьтесь хорошо, – сказал он, кутаясь в шерстяной плащ, хотя вечер был тёплым. На голову он глубоко надвинул шляпу с широкими полями.

Мы мчались весь день, и наши лошади стояли сейчас, едва сипя, под клёном. Нейшальк заявил, что ночное путешествие будет опасно, и я признал, что он прав. Если он действительно вызвал демона, жаждущего теперь его крови, то никто иной, как ваш покорный слуга, должен будет этому демону противостоять. Была какая-то ирония в том, что я – инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона, слуга Божий и молот ведьм (ибо так нас называли) – должен защищать жизнь проклятого отступника, мага, занимающегося тёмными искусствами и обрёкшего свою душу на вечную погибель.

Я подбросил дров в костёр и сделал несколько глотков вина из бурдюка.

– Вы справитесь? – спросил он прерывающимся голосом. – Это в ваших силах?

– С Божьей помощью, – проворчал я. – Но если вы меня разочаруете, уж поверьте, устрою вам ад похуже, чем демон, о котором вы рассказываете.

Он молчал довольно долго, и, наконец, снова начал теребить седеющую бородку.

– А как вас зовут? Если можно узнать…

Действительно, в ходе предыдущего разговора я как-то не подумал представиться Нейшальку, ибо был слишком поглощён проверкой его знаний, а потом мы молча гнали во весь опор через лес, чтобы оказаться как можно ближе к Амшиласу.

– Мордимер Маддердин, – сообщил я. – Лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона.

– Ох. – Он обратил на меня взгляд. – Я о вас слышал…

– В самом деле?

– И о том, что вы друг друзей…

– Иногда я оказываю помощь людям, которые в ней нуждаются, если только это не противоречит моим служебным обязанностям, – неохотно объяснил я, ибо не желал, чтобы люди, подобные Нейшальку называли меня другом друзей.

Я посмотрел в вечернее пасмурное небо, и удивился, что после столь солнечного дня так быстро набежали облака. Серебряный, напоминающий сломанный пополам динарий, полукруг месяца поминутно исчезал в сером мареве.

– Сядьте ближе ко мне, – приказал я, чувствуя тревогу.

Маг с готовностью воспользовался приглашением.

– Вы чувствуете это? Чувствуете? – зашептал он лихорадочно и обхватил руками колени.

Что-то приближалось. В этом я был уверен. Я закрыл глаза и начал молиться, чувствуя, как с каждым произнесённым словом у меня прибавляется сил, а моё сердце и разум наполняет спокойствие. И вдруг он появился. Не видно было ещё его физического присутствия, на нас не пала тень, мы не услышали неожиданного шума, а стеблей травы не сминали невидимые ноги. Но мы оба – и я, и Нейшальк – знали, что мы уже не одни на этой маленькой полянке, скрытой в глубине леса.

– Именем Господа Всемогущего взываю, объявись, злой дух, – сказал я громко и поднял на высоту глаз серебряный крест, который засиял светом сильнее лунного.

И в этом свете, в нескольких шагах от нас, темнота углубилась, и в ней появилась красная фигура, сложением напоминающая стоящего на двух лапах медведя. За исключением того, что на его покрытой наростами и опухолями голове красовались закрученные рога, а огромная пасть была заполнена острыми, как кинжалы, клыками. Демон прыгнул в нашу сторону, быстрее, чем мысль, но за пять или шесть шагов от нас остановился, словно налетев на невидимую преграду. Только тогда его пылающие алым глаза, с ненавистью вперенные до сих пор в Нейшалька, уставились на меня. И на сияющее светом распятие в моей руке. Некоторое время мы вглядывались друг в друга, пока, наконец, огонь в глазах демона не угас. Тогда и я закрыл глаза и увидел его настоящее лицо – бесформенное чёрное облако, колышущееся над землёй. Я не знал, с кем из демонов имею дело, но надеялся, что скоро узнаю.

– Так ты инквизитор, - услышал я гулкий нечеловеческий голос, странно выделяющий слова. Я думаю, что если бы кто-то научил говорить большую грозную собаку, то её речь звучала бы именно так.

Я открыл глаза и снова увидел стоящего перед нами пылающего красного демона с черными закрученными рогами. На коже я чувствовал лёгкое жжение, словно сел слишком близко к костру. Нейшальк трясся, словно в лихорадке, и бормотал что-то невразумительное себе под нос.

– Зачем защищаешь колдуна, инквизитор? Он мой по договору, – прогрохотал демон.

– Ничто, что живёт на этой земле, не твоё, но всякое, даже самое жалкое существо, подчиняется воле Господа, – ответил я, не отводя взгляда, несмотря на то, что глаза монстра снова пылали ошеломляющим и разрушающим спокойствие мысли пламенем.

– Чего ты хочешь? – спросил он через некоторое время, и я только теперь с удивлением заметил, что его огромная челюсть не двигается, когда тварь произносит слова.

– Чтобы ты вернулся в бездну, из которой больше никогда не должен выходить, – сказал я.

– Мы заключили сделку, колдун. - Горящий взгляд скользнул на Нейшалька.

– Ты обманул меня! – прохрипел маг, уставившись себе на ноги. – Изыди!

– Нет. Я лишь не сказал всей правды… – спокойно произнёс демон и снова посмотрел в мою сторону. – Отойди, инквизитор. Это не твоя битва.

– Ничего подобного, – хмыкнул я насмешливо. – И с каких это пор демоны определяют сферу компетенции инквизиторов?

Он молчал, словно не понимал моих слов, или их понимание требовало времени. А может, всего лишь думал, что ответить на такую наглость, или собирал силы, чтобы атаковать святой круг, который я очертил мыслью и молитвой.

– Почему ты не хочешь отдать мне человека, который уже осуждён? – спросил он. – А может, ты хочешь... плату? Плату за его жизнь?

– Писание в мудрости своей говорит:

Трудящийся достоин награды за труды свои –

ответил я. – И что же такого ты можешь мне предложить, чтобы я пренебрёг обязанностями?

Нейшальк встревожено посмотрел на меня и съёжился ещё больше. Демон тем временем на мгновение задумался, а потом растянул пасть в чём-то, что, вероятно, должно было быть улыбкой. И это на самом деле было улыбкой, но страшной, поистине гротескной и совершенно не подходящей не принадлежащему нашему миру облику. Я видел, что опухоли на его голове сочатся какой-то субстанцией кровавого цвета, странно светящейся в лунном свете.

– Может... богатство? – Он махнул в воздухе лапой, вооружённой когтями длинной с мой указательный палец.

Вокруг нас начали сыпаться золотые монеты с изображением императора. Они падали на землю, звеня и сталкиваясь друг с другом в воздухе, пока, в конце концов, не окружили нас сверкающим золотым ковром. Но ни одна из монет не попала в круг. Нейшальк втянул воздух с громким свистом и пробормотал что-то невразумительное. К счастью, он не был настолько глуп, чтобы нагнуться за деньгами, расположенными почти в пределах досягаемости его рук.

– Только это и можешь? –засмеялся я. – Нейшальк, если уж призываешь демона, то мог бы вызвать такого, который обладает немного большим изяществом в работе?

Демон снова помолчал довольно длительное время, не спуская с меня взгляда вертикальных зрачков. Наконец, поморщился.

– Шутка, – сказал он с чем-то наподобие удовлетворения в голосе. – Ага, шутка. Вы, люди, любите шутить, да? За это золото ты купишь себе все, о чём мечтаешь, инквизитор. Подумай.

– А как отдам тебе колдуна, наверное, монеты превратятся в кучу сухих листьев? Я знаю, что вы, демоны, тоже любите пошутить …

– Золото настоящее, – ответил он с возмущением. – Я заключу с тобой договор, инквизитор. Богатство и безопасность в обмен на колдуна.

– Нет. – Я покачал головой. – Ты ошибаешься, думая, что купишь меня за не мои мечты. Пробуй ещё.

Он хрипло заворчал и хотел сделать шаг в нашу сторону, но во второй раз был остановлен невидимым барьером. Крест в моих руках снова запылал ярким светом. Я заметил, что демон явно старается избегать его взглядом. Вдруг из-за его спины появилась высокая обнажённая женщина с ангельским лицом и золотыми волосами, спадающими до талии, которые окутывали её, как полупрозрачная дымка. У неё были миндалевидные глаза и губы цвета вишни. Удивительным образом она напоминала актрису Илону Лёбе, которую я не так давно имел возможность спасти от серьёзных неприятностей. Мне пришлось признать, что либо у демона был хороший вкус, либо он точно угадал мои вкусы. Если второе – это означало опасную способность читать мои мысли.

– Мордимер, – зашептало привидение, и этот шёпот нёс в себе как искушение, так и надежду. – Милый, любимый Мордимер, я так долго тебя ждала. – Она протянула в мою сторону тонкие руки, и её волосы открыли очертания красивой груди с округлыми розовыми сосками. – Неужели мы, наконец, будем вместе? Неужели я смогу подарить тебе мою любовь?

– Отчаяние, предательство, горечь и боль памяти о безвозвратно ушедших минутах счастья слишком сильно вписаны в слово „любовь”, чтобы человек благоразумный захотел ей довериться, – я вздохнул и обратил лицо в сторону демона. – Золото, женщина... – сказал я скучающим голосом. – Вы, демоны, должны завести какую-нибудь свою школу искушения. Как-то это всё невыносимо банально...

Девушка стояла по щиколотку в золотых монетах и улыбалась застенчивой, отчасти невинной, отчасти соблазнительной улыбкой. Демон яростно зарычал, и из его пасти внезапно вырвался поток огня, который, однако, превратился в розовый туман, прежде чем успел до меня долететь. Деньги и женщина исчезли. Осталась только выжженная трава и одуряющий запах гари.

– Тогда, может, заключим другую сделку, инквизитор? – спросил он. – Что скажешь, если я приведу сюда, на эту поляну, людей из ближайшей деревни, и буду их убивать одного за другим на твоих глазах?

– Это лишь временные страдания, – ответил я спокойно. – Они будут счастливы, когда уже сегодня смогут ликовать у небесного престола Господня, избавленные от тягот повседневной жизни: чумы, налогов, войн, изнурительной работы... Я помолюсь за них.

– Я буду их пытать! Они будут умирать в страданиях, непостижимых человеческим разумом! – взревел он.

– Тем больше будет их радость от спасения, потому что полноту счастья может познать только человек, многое испытавший. Только он, на самом деле, знает настоящую разницу между страданием и наслаждением. А кроме того... Может быть, и я научусь чему-то новому? – Я улыбнулся одними губами. – Когда начнёшь?

Его зрачки сузились так, что напоминали чёрные вертикальные трещины, ведущие в бездну. Он испустил нечленораздельное рычание.

– Мы занервничали? – спросил я вежливым тоном.

Нейшальк издал отрывистый смешок, и пламенный взгляд демона переместился в его сторону.

– За каждую шутку инквизитора добавлю тебе столетие мучений, чародей. – Теперь он даже не рычал, а, казалось, булькал от едва сдерживаемой ярости. Нейшальк опять съёжился и отвёл глаза.

Конечно, я вёл опасную игру. Но демоны, любезные мои, как правило, прибывают не для того, чтобы сражаться с людьми. Особенно, когда этими людьми являются квалифицированные инквизиторы. Демоны хотят осквернить наши души и сердца, обмануть чувства, подчинить нас своей воле. Убийство смертного не является их целью. Их задача - перетащить его на сторону тьмы, убедив, чтобы он отрёкся от благ, проистекающих из благодати веры, и надежды на вечное спасение. Поэтому не думаю, чтобы существо, прибывшее сюда из подземного мира (как его называли в народе) стремилось вступать со мной в бой. Пока он будет верить, что есть хотя бы малейший шанс – он попытается его использовать. А демоны справедливо полагали, что нет людей неподкупных. Однако, они не хотели верить, что у каждого правила встречаются исключения, каковым исключением ваш покорный слуга, в греховной гордыне, смел считать самого себя.

– А что может пригодиться инквизитору больше, чем умение читать мысли других людей? – спросил демон голосом, который, наверное, должен был быть вкрадчивым.

– Чуть получше, – ответил я. – Но всё равно не попал. Слишком опасен был бы этот дар, а инквизитор мог бы прочитать книгу, которую в ином случае никогда не захотел бы даже открыть. Ты думаешь, таким уж большим счастьем будет знание о том, как сильно люди ненавидят меня и как сильно боятся?

– Тогда сам назначь цену. – Из его горла доносился глухой рокот, так, что последнее слово прозвучало как „ ценууууууууу” и завершилось хрипом.

– Уж не пытаешься ли ты облегчить себе задачу?– спросил я вежливо. – В конце концов, это ты хочешь купить то, что я не собираюсь продавать.

Я очень хотел глотнуть вина, но боялся выпустить стиснутый в обеих руках крест, а также не хотел отвлекать мысли. По всей вероятности, разрывание в клочья инквизитора дало бы демону меньше причин для гордости, чем его подкуп, но, тем не менее, он мог в какой-то момент выбрать триумф попроще.

– Быть может, будет лучше, если перед тем, как перейти к серьёзным переговорам, мы всё же познакомимся, – сказал я. – Меня зовут Мордимер Маддердин, и, как ты справедливо заметил, я инквизитор. Я был бы счастлив узнать твоё имя и то, несомненно, почётное место, которое ты занимаешь в адской иерархии.

Снова наступила долгая минута тишины, в которой было слышно только хриплое дыхание демона.

– Я Белизариус, – сказал он с гордостью, а скорее с интонацией, в которой я угадал гордость. – Знаменосец Непобедимых Легионов, Повелитель Сокрытого, Сеющий Невыразимый Ужас, Тот, Кто Идёт Меж Трупами, Убийца Душ...

– Да, да, ноя спрашивал серьёзно, – прервал я его величание. – Не очень-то хорошо совместные дела начинать со лжи

Конечно, как и большинство демонов, он нагло лгал в глаза и приписывал себе не принадлежащие ему звания. Я думаю, что это проистекало как из тщеславия, присущего демонам, обожающим мистификации, так и простого факта: люди, общаясь с существами из- за пределов нашего мира, как правило, оказывались под большим впечатлением от подобного града титулов. В конце концов, демонолог, призвавший настолько мощного монстра, и сам начинал считать себя выдающимся экспертом в тёмном искусстве... И про таких существовали слова священного Писания, которое в мудрости своей пером святого Павла говорило:

Ибо тот, кто полагает себя чем-то, когда он ничто, лишь сам себя обольщает.

– Отдай мне колдуна, - рявкнул он после очередной минуты молчания.

– Пока мы собирались познакомиться, – напомнил я. – Так что?

Мне и в самом деле было любопытно, с демоном какого рода я имею дело, хоть я и знал, что он будет скрывать своё истинное имя так долго, как только сможет. Я мог попытаться окунуться в другой мир и узнать его тайну, но это стоило бы мне слишком много усилий и боли. И тогда, вероятно, я оказался бы не в состоянии держать защищающий нас барьер, и это знание могло стоить мне жизни. Если бы только меня сопровождал второй инквизитор или экзорцист... Ну, да что уж поделать, если я любил жизнь в смиренном одиночестве...

– А ты не знаешь, кого призвал? – спросил я Нейшалька.

Колдун помотал головой.

– Он не тот, кого я хотел вызвать, – сказал он. – И я был не способен его изгнать.

– Никто не способен изгнать того, для кого вечность лишь миг, – триумфально провозгласил демон.

При всём комизме ситуации я не мог забыть об одном. Каким бы забавным в своей гордости ни казался вызванный Нейшальком демон, он оставался противником куда более грозным, чем любой человек или дикий зверь. Если бы меня не защищал невидимый круг, сотканный молитвой (а соткать его может лишь человек истинно верующий и имеющий в дополнение определённые способности, которые пыталась сформировать в своих студентах наш преславная Академия), то я имел бы против него немногим больше шансов, чем лягушка против деревянного башмака. К счастью, я трезво оценивал ситуацию и не собирался дать себя обмануть первому впечатлению.

– Так зачем настолько могущественному демону такое жалкое существо, как этот колдун? - Спросил я вежливо.

– Он лишь очередная добыча, – ответил он с ноткой пренебрежения в голосе. – Почти ничего не стоит...

Я знал, что на рассвете он должен будет исчезнуть, ибо демоны ненавидят солнечный свет, но мне не улыбалась перспектива разговаривать с ним всю ночь. Тем более что я знал, что весь следующий день мы проведём в пути, а следующей ночью демон, вероятно, снова появится. И тогда у меня могло не оказаться достаточно сил, чтобы у держать его от нас на безопасном расстоянии.

– Достойный Белизариус, – сказал я со всей серьёзностью. – Я готов продать колдуна, но ты должен предложить за него справедливую цену. Найди то, что будет стоить подписания договора, и я без проблем отдам этого человека в твои руки. Подумай до завтрашней полуночи. Договорились?

– Нет! – он зарычал так сильно, что его голос эхом разнёсся по всему лесу.

– Почему?– спросил я, зная, что он отказывается лишь из врождённой порочности.

– Хочу его сейчас! – Рык был таким громким, что у меня потемнело в глазах.

– Ну, в таком случае, окружённый силой святой веры и вооружённый именем Божьим, я должен попробовать некоторые заклинания против демонов, которым меня обучили в Академии Инквизиториума, – решил я.– Может быть, они не причинят особого вреда тому, кто имеет честь быть Знаменосцем Легионов, но тем не менее...

– Подожди, – прервал он меня, и я не был уверен, что не выдаю желаемое за действительное, но, похоже, в его рычащем голосе послышалась нотка беспокойства.

Ибо ни один демон, даже самый мощный, не особо любит, мягко говоря, экзорцизмы и ритуалы изгнания, проводимые людьми, знающими своё дело. И независимо от того, выдержит демон обряд или нет, это, безусловно, принесёт страшную, парализующую боль.

Некоторые учёные доктора утверждают, что молитва и призывание имени Господа напоминает демонам об утраченной невинности, которую они в равной мере ненавидят и желают. Как это было на самом деле, я не мог сказать, ибо на эту тему до сих пор велись доктринальные споры. А я в конце концов простой инквизитор, благословенный Господом некоторыми скромными талантами, но определённо не знанием наук. Одно было ясно. После боя, который так изранит демона, трудно будет вернуться к разумным переговорам. Так что экзорцист, который не был твёрдо уверен, что изгонит демона в мир иной, должен был сначала использовать другие методы убеждения. А противостояние рассматривать в качестве последнего средства.

– Жду, – ответил я.

– Договорились, – сказал он наконец, и его пламенеющие глаза немного угасли. – Пусть будет по-твоему, инквизитор. Что может значить один день для того, кто не может счесть минувшего времени?

– Полностью с этим согласен. - Я кивнул, но всё это время был готов к атаке, которую он мог предпринять в любой момент.

Тем не менее, Белизариус, или как его там на самом деле зовут, решил на этот раз сдержать обещание. Медленно отступил за стену деревьев, и мне казалось, что он не ставит когтистые ноги на землю, а плывёт над ней. Тем не менее, он оставлял за собой сожжённую в пепел траву. В конце концов, он исчез.

– Он ушёл, - сказал после долгой паузы Нейшальк со вздохом облегчения.

– Да, ушёл, – подтвердил я.

Я почувствовал, как на меня навалилась огромная усталость. Наверное, если бы демон вернулся, стало бы проблемой вновь сконцентрироваться. Это не сулило нам ничего хорошего следующей ночью.

– Я должен поспать, – сказал я. – А вы, профессор, стерегите, если вам жизнь дорога, и немедленно разбудите меня, если возникнет такая необходимость.

Он энергично закивал головой.

– А завтра по пути мы обсудим, кого вы, меч Господень, всё-таки призвали и чего хотели добиться.

Он снова закивал головой, но уже с меньшим энтузиазмом.

– Спите спокойно, – сказал он. – Я раскину над вами охранный купол моей силы.

– Очень рад, - проворчал я в ответ. Я закутался в плащ и повернулся на бок. Уснул почти сразу.

* * *

Нейшальк был ещё в двух шагах от меня, а я уже вскочил с ножом в одной руке и распятием в другой. Бог, по счастью, одарил меня благодатью чуткого сна, что не раз и не два пригождалось мне в опасных ситуациях. На этот раз, однако, напротив меня был лишь демонолог, удивлённый моей бурной реакцией.

– Эмм… простите, – пробормотал он, застыв на месте. – Уже светает…

Я посмотрел на погружённый в утренние сумерки лес и поднял взгляд на небо. Солнца ещё не было видно, но тёмные полосы облаков уже приобрели грязно-розовый оттенок.

Вчерашнее противостояние с демоном, к сожалению, подорвало мои силы, и я чувствовал себя, словно всю ночь пил. Тошнота, головная боль, мышечная слабость ... Но у меня не было времени ни на отдых, ни на жалость к себе. Я достал из сумки еду и принялся за чёрствую булочку и сыр. Я видел, что Нейшальк наблюдает, как я ем. У него были покрасневшие опухшие глаза и несчастное выражение лица. Даже его тщательно подстриженная борода теперь спуталась, и в волосах застряли травинки.

– Угощайтесь, – предложил яс набитым ртом, и колдун с радостью воспользовался приглашением.

Потом мы быстро оседлали лошадей и уже без задержки поехали лесной просекой, повернувшись спиной к восходящему солнцу.

– Теперь рассказывайте, – приказал я, когда мы выехали на поле, которое позволяло нам скакать рядом, стремя в стремя.

Беседовать на серьёзные темы не слишком удобно, сидя на м чащемся коне, но, в конце концов, при взаимном желании это небольшое препятствие возможно преодолеть. И что с того, что этого желания, по крайней мере, со стороны Нейшалька, не было.

– Это по требует длительных объяснений– крикнул он, и ветер впихнул его слова обратно в рот. Он подавился. – Муха, мать её! – взревел он, и некоторое время откашливался, а потом сплюнул в сторону.

– Как остановимся напоить коней, в точности вам всё расскажу, – пообещал он.

Возможно, он был и прав. Мы не могли продолжать так гнать целый божий день, ибо наши лошади не вынесли бы подобного обращения. Да, это были сильные животные, привыкшие к напряжённым путешествиям, но, тем не менее, следовало соблюдать определённую умеренность в использовании их сил и останавливаться время от времени хотя бы на короткий отдых. И я думал, что не позднее, чем завтра нужно будет найти купца, и обменять наших коней на новых, поскольку чем меньше ночей мне придётся провести, удерживая демона, тем больше у меня будет шанс доставить Нейшалька живым и здоровым в Амшилас.

Я начал задаваться вопросом, не лучше ли было бы проложить маршрут так, чтобы каждую ночь проводить рядом со святым местом, в церкви или, по крайней мере, в придорожной часовне. Но, как назло, у меня не было при себе карты, и я не знал эту местность достаточно хорошо. Кроме того, демон воспринял бы подобный трюк как признак явной враждебности и нежелание продолжать переговоры. Конечно, я мог бы оставить Нейшалька в одной из близлежащих церквей, а сам погнать в Амшилас за подмогой. Однако, человеку, лишённому глубокой веры, не поможет даже присутствие в святом месте или наличие благословлённой реликвии. Колдуны, отступники и еретики не могут рассчитывать, что им поможет символы веры, над которой они издевались и которую ненавидели. Допустим, что я мог бы убедить каких-нибудь благочестивых монахов или священников позаботиться о Нейшальке. Но, во-первых, я не знал, где искать представителей этих профессий, а во-вторых, не хотел никого обрекать на смерть от лап демона. Отнюдь не из-за неуместной жалости и милосердия! Проще говоря, поступок подобного рода выглядел бы ужасно в отчёте, который я должен буду представить как Его Преосвященству епископу Хез-Хезрона, так и руководству монастыря Ашилас.

Из всех этих размышлений следовал единственный невесёлый вывод: я мог рассчитывать только на собственные силы. Хитроумию демона я должен был противопоставить собственный ум, а его свирепости – глубокую веру. Я не волшебник из языческих легенд, который одним презрительным движением мизинца призывает молнии или бури. Я всего лишь скромный инквизитор, имеющий некоторые таланты, но вынужденный платить высокую цену за каждую попытку воспользоваться силами, полученными не из этого мира. Я не представлял себе, чтобы после всего, что я услышал, я мог бы оставить Нейшалька на милость демона. Поймите меня правильно, любезные мои. Меня ни в малейшей степени не заботила паршивая жизнь чернокнижника, ибо он сам ею пожертвовал, отвергнув чудо спасения. Меня заботили, прежде всего, те знания, которые можно вытрясти из его головы. А с этой проблемой, безусловно, справятся монахи из Амшиласа, терпение которых в выслушивании грешников сравнимо лишь с их горячей верой.

На привал мы остановились на заросшем камышом берегу небольшого озерца. К воде вёл скользкий болотистый спуск, и нам нужно было осторожно провести коней, которые не слишком хотели лезть в затягивающую копыта жижу.

– Ну и? – спросил я, когда мы уже расседлали лошадей.

– Ошибка. – Пожал плечами Нейшальк. – Обычная человеческая ошибка, которая может случиться даже с самым могущественным из учёных мужей. – Не было никаких сомнений, что, произнося последние слова, он имел в виду себя.

– То есть?

Он поплескал в лицо водой и напился из сложенных ладоней. По-видимому, для того, чтобы потянуть время.

– Я собирался вызвать другого демона, – сказал он, выбираясь на берег. Уселся на плоском замшелом камне. – Знаете, такого, который... – я увидел румянец на его щеках– умеет удовлетворять мужские желания.

– Меч Господень! – Рассмеялся я. – Красивого вы себе нашли суккуба! Предпочитаете таких красных монстров с рогами, когтями и клыками?

– Насмехайтесь, насмехайтесь, – проворчал он, нимало не сражённый моим блестящим остроумием. – У меня сложилось впечатление, что этот Белизариус сожрал моего призванного демона или, по крайней мере, прогнал и сам решил появиться на его месте. Я подумал, что воспользуюсь представившейся возможностью…

– Ну да, - перебил я его. - Это же очевидно. Ведь когда в доме свиданий вместо блудницы появляется в дверном проёме головорез с кинжалом, каждый только и думает о том, как бы использовать этот милый сюрприз.

– Ваше чувство юмора может стать обременительным в долгосрочной перспективе, - отметил Нейшальк сварливым тоном. - Не забывайте, что я исследователь, а моя власть над существами из бездны не знает себе равных!

Я не прокомментировал это заявление, хотя и вспомнил, как прошлой ночью чернокнижник сидел, скрючившись в три погибели, и с ужасом наблюдал за моей словесной перепалкой с демоном. Если он и в самом деле был сильнейшим среди демонологов, то, несомненно, я был свидетелем упадка этой отвратительной профессии.

– Чего вы потребовали от Белизариуса? – спросил я.

– Хм... – Он погладил себя по подбородку. – В двух словах? Заклинание, дающее мне власть над каждым живущим существом.

– Что? - Фыркнул я. - Не кажется ли вам, что если бы он действительно мог сделать что-то подобное, то оставил бы такую власть для себя?

– Вы ничего не понимаете в каббалистических вопросах, – объявил Нейшальк надменным тоном.

– Наверное, нет, – признал я. – И что было дальше?

– Он передал мне требуемое заклинание, – сказал после долгой паузы демонолог. – Но степень его сложности, трудности в получении необходимых ингредиентов и особых препаратов, делают его практически бесполезным.

– То есть, вы получили план дома, не имея рабочих, кирпича, дерева и денег. – Я засмеялся. – Ну, и не имея гарантий, что это и вправду дом, – добавил я. – Очень изобретательно.

– Для меня это заклинание неосуществимо, – сказал он. – Учитывая ограниченные средства, которыми я обладаю. Которые отнюдь не истекают из недостатка знаний, – заявил он быстро, замахав руками, словно отгоняя муху, – но лишь из моих скромных материальных возможностей. Но не кажется ли вам, что монахи из Амшиласа, быть может, найдут способ для реализации этого необычного заклинания? – Он внимательно посмотрел на меня с хитрым блеском в глазах.

– Об этом поговорите уже с ними самими, – ответил я, ибо его мечты напоминали сказки о скатерти-самобранке и волшебной дубинке.

Внезапно Нейшальк резко дёрнулся и чуть не упал с замшелого камня. Я увидел на его лице гримасу страха.

– Едем отсюда, – он почти кричал. – Быстрее!

Я схватил лошадей под уздцы и вывел из воды.

– Сейчас отправимся, – сказал я спокойно, ласково поглаживая морду своего коня. – Но, может быть, сперва объясните мне, что на вас нашло?

Он сжал руки так сильно, что захрустели суставы. Я заметил, что его лицо почти белое от страха, а на лбу выступили капельки пота.

– Я вас умоляю, поехали отсюда! – Удивительно, но в его голосе действительно слышалась мольба.

Я сел на камень, с которого Нейшальк только что встал, и начал расстёгивать гетры.

– Отдохнём немного, – предложил я, – а то кони не выдержат.

– Вы не понимаете, не понимаете! – закричал он. – Ну ладно, поеду один!

Он бросился к своей лошади и схватил поводья. Я встал и остановил его руку.

– Нейшальк, – сказал я спокойно. – Если ты не будешь честен со мной, то умрёшь. Поэтому подумай хорошенько...

– Кто-то меня преследует, – сказал он сдавленным голосом и уставился на носки своих ботинок. – Он приближается. Я это чувствую...

Со всей определённостью, это место не годилось для отражения атаки, поскольку под прикрытием густых кустов можно было провести к озеру вооружённых людей, которые перестреляли бы нас, как уток. Однако я надеялся, что даже если колдун говорит правду, то его преследователи не успели ещё подойти достаточно близко. Поэтому я решил, что будет лучше, если это дело мы обсудим уже в пути. Я не отношусь к тем людям, которые, услышав крики „пожар!”, тратят время, узнавая, что горит, где горит и почему горит, или начинают рассуждать, какие вам нужно было предпринимать меры безопасности. Нужно было брать ноги в руки, ибо побег, даже если он окажется ничем не оправдан, определённо не мог нам ничем навредить. А поскольку утверждение, гласящее, что „честь дороже жизни” всегда вызывало у меня ряд сомнений, ретирада перед лицом неизвестной опасностью далась мне ещё легче. Конечно, могло оказаться, что уважаемый доктор ещё более сумасшедший, чем я думал (что весьма часто случается с людьми, желающими подчинить своей воле тёмные силы), но лучше уж было подуть на холодное.

Мы вывели лошадей и двинулись галопом, от моего внимания не ускользнуло, что Нейшальк всё время оборачивается через плечо, как будто следя, что никто не идёт по нашим следам. В конце концов, поток воздуха сорвал шляпу с его головы, и я услышал проклятия, заглушенные топотом конских копыт. Возможно, я и чувствовал брезгливость, глядя на его поведение, но и мне казалось, будто нас преследовали чьи-то взгляды. Я почти чувствовал на спине враждебный взгляд, а, кроме того, мне показалось, что этот взгляд не может принадлежать человеческому существу, ибо я ощущал его как жгучую боль, рождающуюся где-то в задней части черепа и растекающуюся вдоль позвоночника до поясницы. Я лишь надеялся, что это ощущение не имело под собой реальных основ, а было вызвано слабостью после той душевной борьбы, которую прошлой ночью я вёл с демоном. Я взглянул краем глаза на Казимира Нейшалька и отчётливо увидел, как сильно страх исказил черты его лица. Его глаза были выпучены от ужаса, а рот сжат в узкую кровоточащую полоску (видимо, раньше он прокусил себе губы). Побелевшими руками он судорожно сжимал поводья и стучал сапогами в бока несчастного коня, как в барабан. То, что нас преследовало, должно быть, ужасало чернокнижника даже больше, чем Белизариус. Ах, вздохнул я мысленно, ну почему тебе всегда нужно ввязываться в неприятности, бедный Мордимер?

Лесной тропинкой мы выехали на болотистый, жёлтый от бархатцев луг. Справа простиралось мелководное, заросшее ряской озерцо, и солнце сверкало серебром в неглубокой чистой воде. И вдруг я увидел, что над водой поднимается какая-то странная фигура. Сперва я подумал, что это лишь мираж, вызванный тем или иным движением горячего воздуха. Позже я решил, что над озером крутится небольшой вихрь, но ведь день был безветренный. И только третий взгляд убедил меня, что из воды поднимается сущность, сотканная из прозрачной синевы. Она была высотой чуть меньше роста двух человек, но очень худая, а её длинные руки, или щупальца, казалось, кружили вокруг тела в каком-то удивительном танце. Я не заметил, чтобы у неё были ноги, но она без труда двигалась по зелёно-жёлтому ковру из травы и цветов. Казалось, она колеблется и переливается, но, несмотря на это, с большой скоростью движется в нашу сторону. Я натянул поводья, заставляя коня резко повернуть налево. Чем бы ни было существо, мчащееся по лугу, казалось, его целью являемся мы. Нейшальк тоже увидел водяного монстра, ибо из его горла вырвался пронзительный крик, и чернокнижник в тот же миг повернул так резко, что чуть не вылетел из седла. Он удержался на конской шее, судорожно вцепившись пальцами в гриву, и, наконец, ему удалось восстановить равновесие.

– Быстрей, быстрей! - Заорал он.

Мне не нужно было повторять два раза, потому что я и так уже выжимал из коня все силы. Преследующая нас сущность, однако, тоже м чалась всё быстрее и быстрее, и у меня сложилось впечатление, что она даже слегка приближается. Я опасался, что в конце концов мне придётся противостоять опасности, хотя и был уверен, что ни одно лезвие не причинит ей вреда. Ведь она была создана из воды, а я ни разу не видел, чтобы река или озеро по страдали от ударов меча. Оставались только молитвы, мощь нашей святой веры и спасительная сила распятия.

Однако, видите ли, любезные мои, есть в мире сущности, происходящие из древнейших времён, которые не страшатся христианских символов. М ожет быть, молитвы и аура моей веры с могли бы остановить водный элементаль, а может он был лишь оружием, управляемым кем-то, находящимся вне поля нашего зрения. А ведь трудно себе представить, чтобы лишённая мыслей и чувств вода, с формированная магией в напоминающую человека форму, могла испугаться даже самой горячей молитвы. Святые слова способны остановить человека с мечом в руке, но они не способны сломать сам меч.

– В лес! – крикнул я, надеясь на то, что деревья и кусты задержат нашего преследователя.

Кроме того, я знал, что если водная сущность была вызвана к жизни с помощью магии, то колдуна не может отделять от неё слишком большое расстояние. Так что, возможно, у нас был шанс спастись? Лошадь Нейшалька споткнулась, и колдун завыл от ужаса. Он прижался к гриве и теперь почти лежал на конской шее, обняв её руками. Я оглянулся через плечо. Синее чудовище было всё ближе, но, к счастью, мы приближались к берёзовому лесу, за которым я видел гряды известняковых скал. Мой конь тяжело дышал, но не сбавлял скорости. И вдруг лошадь демонолога снова споткнулась, но на этот раз доктор Нейшальк вылетел из седла, словно выпущенный из пращи, и пролетел над головой животного, жёстко приземлившись в траву. Только чудом он избежал удара копыт, но вскочил с удивительной скоростью, разразившись в равной степени удивительным потоком проклятий. В это время я натянул поводья, остановил лошадь и развернулся, чтобы помочь колдуну сражаться или убегать. Сформированное из воды существо скользило всё быстрее и быстрее, и теперь только тридцать или тридцать пять шагов отделяли его от Нейшалька. Теперь оно было так близко, что я смог хорошо его рассмотреть, и наибольшее беспокойство вызвали у меня кружащиеся вокруг всего его туловища блестящие отростки, напоминающие щупальца осьминога.

Я выдернул меч из ножен, хотя, Бог свидетель, не думал, что лезвие сможет что-нибудь сделать против этого монстра. Тем не менее, я бросился к нему, с молитвой на устах и яростью в сердце. Но я не успел ничего сделать... Краем глаза я заметил, что Нейшальк сложил руки в странном жесте, услышал, как он бормочет что-то на непонятном мне языке, и в тот самый момент из его рук вылетело пламя. Если вы когда-нибудь видели, как катапульты швыряют греческий огонь, то это было очень похоже. Конечно, пылающий огнём шар был размером самое большое с два моих кулака, но исходящий от него жар был настолько велик, что я почувствовал, как пролетая мимо моей головы, он спалил мне волосы на правом виске. Огненный шар угодил водяному созданию прямо в середину туловища. Но не просто угодил. Он взорвался и разлился по всему её телу, окутав монстра, словно алый плащ. Элементаль замер на месте, бросился в одну сторону, в другую, но эти шаги только раздували пламя. Потом мы видели только летящую через лес пылающую фигуру, оставляющую за собой выжженную траву и обугленные ветви.

– Меч Господень! – изумлённо выдохнул я и спрятал меч в ножны.

Нейшальк обернулся в мою сторону, его лицо было искажено страхом.

– Нельзя терять ни минуты! – заорал он. – Бежим!

Он бросился в сторону своего коня, который не был смущён ни более ранним падением всадника, ни произошедшим минуту назад боем, и щипал траву в нескольких десятках шагов от нас. Я решил послушать доброго совета, и быстро вскочил в седло. Мы рванули галопом. Я по-прежнему не чувствовал себя в безопасности. Инстинкт говорил мне, что на этом наши приключения ещё не закончились, и я всё время чувствовал рядом чьё-то враждебное присутствие и чей-то пронзительный, почти причиняющий боль, взгляд. Я был почти уверен, что нас преследует кто-то, кто только что послал против нас водного монстра. На что ещё он был способен и что такого сделал ему Нейшальк, что он преследовал его так яростно?

Я услышал свист, и что-то вжикнуло прямо у моего уха. Чернокнижник был человеком, наделённым необычайной удачей, ибо стрела была нацелена в него. И только потому не вонзилась в середину его спины, что уставший конь в очередной раз за сегодняшний день споткнулся, и демонолог ударился лбом в шею животного. Благодаря этому, стрела на волос разошлась с его телом и попала в ствол дерева. У меня не было, конечно, времени, чтобы ближе присмотреться к дрожащему в стволе снаряду, но, тем не менее, одного взгляда было достаточно, чтобы я понял, что никогда ещё не видел так обработанного древка. Трудно было также не заметить, что наконечник застрял очень глубоко, а значит, выстрел был сделан из лука с большой силой натяжения, с которым мог хорошо управляться только обученный человек с очень сильными руками. Тем худшее это сулило нам будущее.

Мы ехали по ровному плоскогорью, плавно поднимающемуся к известняковым скалам. Я увидел, куда направился Нейшальк, и закричал: „нет!”. Не знаю, не услышал он меня, или не захотел слушать, но он скакал прямо к рассекающей скалу щели, которая почти наверняка вела в пещеру. А не бывает, любезные мои, худшей ситуации при побеге, чем попасть в тупик. Может, он думал, что у пещеры есть выход по ту сторону взгорья? А может, решил, что наши преследователи не отважатся лезть во тьму? Однако, каковы бы ни были мотивы поступков демонолога, окончилось всё тем, что он соскочил с седла, беспечно бросил коня на взгорье и исчез во мраке под горой. Что ещё я мог сделать? Я встал у входа и ждал.

Долго ждать не пришлось, так как я увидел фигуру, бегущую прямо в мою сторону. Бегущую, добавлю, с нечеловеческой скоростью и держащую в руках короткий лук. Как из такого лука можно было выстрелить с такой силой, оставалось загадкой, на которую я не смог найти хорошего ответа. И, наконец, фигура приблизилась ко мне и остановилась. Замерла в десятке шагов от меня. Женщина с торчащими во все стороны седыми волосами, с обожжённым солнцем лицом, покрытым глубокими бороздами морщин. Но не это выделяло её среди других человеческих существ, а тот факт, что у неё были зашиты веки. Я отчетливо видел толстые, вросшие в кожу швы около её невидящих глаз. Я бесшумно сделал шаг влево, плавным движением сдвинув ногу. Её голова сразу же повернулась в мою сторону, а лук, который она уверенно держала в руках, изменил положение. Так она видела! Но каким образом она могла увидеть мой шаг, если закрытые и зашитые веки не могли пропускать в глаза даже солнечный свет?

Она сказала что-то на незнакомом мне странном языке с мелодичным звучанием. Когда она говорила, её губы двигались, но лицо оставалось мёртвым и безвыразительным. Она повторила фразу громче, и мне казалось, что я слышу в тоне её голоса нетерпение. Я уже видел, что она обладала мастерством в искусстве стрельбы из лука, и у меня не было сомнений, что она успеет прицелиться и выпустить стрелу прямо мне в сердце прежде, чем я успею до неё добежать.

– Кто ты такая? – спросил я, стараясь отчётливо выговаривать слова.

Она не поняла моих слов, а я надеялся на то, что она знает хотя бы простейшие фразы нашего языка. Она снова что-то сказала нетерпеливым тоном и махнула головой, как бы давая мне знак, чтобы я ушёл с её дороги и отступил от входа в пещеру. Безусловно, я мог так поступить. Определённо она охотилась не за мной, а только за Нейшальком, также определённо она была настолько великодушна, чтобы не отнимать мою жизнь в процессе уничтожения своей жертвы. И это была ошибка, ибо в таком случае я должен был отнять её жизнь. Я даже не представлял себе, что инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона, слуга Божий и молот ведьм мог бы отступить перед слепой старухой. Хотя бы она и была равно искусной лучницей и искушённой в своём тёмном искусстве ведьмой. Кроме того, я должен был доставить Нейшалька в монастырь Амшилас, ибо его умения будили мой самый живой интерес. А доставку монахам трупа вместо живого чернокнижника я счёл бы личным провалом.

У меня было мало времени на принятие решения что делать. Не мог же я надеяться, что мы так и будем стоять перед входом в пещеру и греться в лучах летнего солнышка. У неё свои задачи, у меня свои. А эти задачи, к сожалению, друг друга исключали, что означало, что уже через минуту один из нас избавится от мирских забот. Каким образом старуха замечала мои движения? Может быть, слышала? Нет, любезные мои! Мордимер Маддердин, когда только захочет, может двигаться, как кот на охоте, и под моей ногой не имеет права зашелестеть даже травинка. Может тогда, она чувствовала мой запах? Кто знает? Стояла она, правда, в добрых двадцати шагах от меня, но если у нее собачий нюх, глаза и в самом деле не были ей нужны, чтобы выследить жертву.

Меня осенило. Так вот, когда-то давно я слышал историю о человеке, который велел выколоть ему глаза, чтобы зрение не мешало ему видеть истинную природу людей. Поэтому, возможно, эта старая женщина замечала ауру моих мыслей? Ха, стоило попробовать.

Я закрыл глаза и погрузился в тихую молитву. Я избавился от мыслей, как нас этому учили в нашей преславной Академии. Старуха что-то крикнула раздражённым тоном, но звук дошёл до меня словно с большого расстояния и не вызвал даже тени мысли. Инстинктивно, неосознанно я отошёл на несколько шагов в сторону, и чувствовал себя так, словно я плыву над землёй. Молитва текла во мне и вокруг меня, окутывала непроницаемой завесой, хранила, успокаивала и формировала связь, соединяющую меня с нерушимой гармонией мира. Я услышал свист стрел. Сначала одной, потом второй, но этот звук не затронул ни одной струны в моём сознании. Я просто его отметил. Я был лишь пылью, гонимой ветром вселенной, я был всем, и всё было мной. Я даже не должен был произносить слова молитвы, ибо молитва была частью меня самого, я погрузился в неё, а она в меня.

Старуха была очень быстра. Но не настолько быстра, чтобы остановить кинжал, который я всадил ей под лопатку. Выход из молитвенного спокойствия и разрыв связей с гармонией мира ощущался как удар в самое сердце и разум. Я знал, что женщина в течение короткого мгновения перед смертью поняла, что я стою за её спиной с кинжалом в руке. Но у неё не было времени, чтобы что-то сделать. Лезвие пронзило её сердце, и она умерла практически мгновенно. Ещё несколько мгновений её ноги в высоких кожаных сапогах взрывали траву, а потом она замерла, лёжа в луже крови. Её зашитые глаза неподвижно смотрели в небо, а на морщинистом, как кора старого дерева, лице утвердилось выражение спокойствия. Я вытер кинжал о край куртки и повалился на колени. Из моего носа полилась кровь и смешалась в траве с кровью, текущей из раны старухи.

– Вы справились! – В голосе Нейшалька я услышал изумление и восхищение.

Я с трудом поднял голову. Демонолог стоял у входа в пещеру, и солнце освещало его профиль. Я прищурился, потом сел, глядя в сторону.

– Мне нужно поспать, – сказал я и сам у слышал, насколько невнятно звучит мой голос. – Разбуди меня через несколько минут...

* * *

Она сидела рядом со мной, держа за руку. В своей ладони я чувствовал её тонкие холодные пальцы, а когда поднял голову, увидел, что она улыбается. Ленивым движением она отбросила со лба золотые волосы и наклонилась надо мной. Её очерченные в форме миндаля глаза были синими, как горные озёра, освещённые полуденным солнцем...

– Вставайте, вставайте, – нетерпеливо сказала она хриплым голосом Казимира Нейшалька.

Сон исчез, я поднял голову и увидел наклонившегося надо мной демонолога.

– Уже время, - сказал он, и из его рта донёсся гнилостный запах, который сразу доказал мне, что из прекрасного мира снов я вновь попал в эту столь реальную, хотя и несчастливую, юдоль слёз.

– Встаю, – буркнул я в ответ.

Я злился, что он меня разбудил. Однако я знал, что надолго ещё останется в моём сердце память о сладости этих сонных грёз. Как и горечь от о сознания того, что эти грёзы останутся только грёзами, ибо я сам выбрал эту, а не иную дорогу.

Я огляделся. Мы по-прежнему были недалеко от пещеры, послужившей колдуну убежищем, но солнце уже прошло по небосводу немалый путь.

– Где труп? – рявкнул я.

– Сбросил его в реку вместе со всем… – Он пожал плечами.

– Сбросил в реку, – повторил я с иронией. – А ты немало потрудился, чтобы убрать её с моих глаз.

– Не медлите, - сказал он, и его голос внезапно потвердел. - Мы должны гнать изо всех сил, чтобы завтра до заката добраться в Амшилас.

Вот, и это была вся его благодарность вашему покорному слуге за спасение его жизни. Ха, может, он был и прав, поскольку его жизнь стоила для меня ровно столько, сколько стоили знания, содержащиеся в его голове.

– Подожди здесь, – приказал я. – Мне ещё нужно кое-что проверить.

Не слушая его всё более горячих протестов, я только вскарабкался в седло ( а слово „ вскарабкался ” хорошо отражает ту ловкость, с которой я сел на лошадь) и поскакал обратно в лес, через который не так давно мы убегали от старухи. Ясное дело, я направлялся в сторону дерева, в котором застряла летящая в Нейшалька стрела. Я хотел поближе её рассмотреть, поскольку запомнил её как предмет весьма оригинальный.

Я без труда нашёл дерево, в стволе которого застрял наконечник стрелы. К сожалению, однако, я был не в состоянии его вытащить. Остриё вошло настолько глубоко, что мне пришлось бы трудиться над выдалбливанием ствола вокруг стрелы, так как не думаю, что здесь помогли бы даже клещи. Но и того, что я увидел, мне вполне хватило. Стрела была сделана из чёрного дерева, тщательно отшлифованного и покрытого едва заметными руническими знаками, или, скорее, знаками, которые казались мне рунами. Оперение было сделано из перьев какой-то чёрной птицы, но я не смог определить, какой. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, поскольку я не принадлежал к экспертам в определении видов животных.

Я сломал стрелу у самого ствола и спрятал обломок за пазуху. Тем не менее, не могло ускользнуть от моего внимания, что, когда я дотронулся до чёрного дерева, через мои пальцы пробежала ледяная дрожь. В этой стреле, любезные мои, была сила. Кто-то не только тщательно её вырезал, но и со всей очевидностью напитал магией. Почему старуха решила поохотиться на Нейшалька с помощью этого оружия? Почему она думала, что чёрная руническая стрела лучше всего подходит, чтобы лишить его жизни? Ха, над ответами на эти вопросы я должен серьёзно подумать. А также над тем, что демонолог явно не хотел, чтобы после прихода в сознание я осмотрел мёртвую женщину и её оружие.

* * *

– Он идёт, – сообщил Нейшальк бесцветным голосом.

Я тоже почувствовал приближающуюся к нам тёмную мощь. А, значит, приближалось время второго разговора с Белизариусом. Я по крепче стиснул распятие в руках, и окружающий его серебряный свет добавил мне сил. Демон на этот раз появился так внезапно, словно спрыгнул с ветки дерева. Вот, только что я видел участок вытоптанной травы с растущей на нём молодой берёзкой, а в следующую секунду на этом месте стоит красный рогатый монстр рядом с дымящимся пнём.

– Я здесь, инквизитор, – прогрохотал он трубным голосом. – Пришёл за своим колдуном.

– Здравствуй, достойный Белизариус, – ответил я вежливо, не спуская со зверя глаз. – Однако осмелюсь напомнить, что сперва мы должны договориться о цене.

Он протянул когтистую лапу, в которой что-то мерцало зелёным светом.

– Камень друидов, – сказал он. – Дотронешься им до тела – вылечишь любую болезнь…

– И в чём подвох? – спросил я. – Впрочем, не утруждай себя ответом. Я знаю, где подвох. Этот камень восстановит здоровье, высасывая жизненные силы из находящегося ближе всего человека.

– Да кого волнует участь других людей? – спросил он, немного помолчав.

– Это правда лишь от части. – Не согласился я с ним. – Ибо для чего же я становился инквизитором, как не для того, чтобы, отказавшись от судьбы обычного человека, следить за жизнью ближних? Однако ты не рас сказал о самом коварном свойстве, скрытом в камне друидов, не так ли? – Я улыбнулся одними губами. – Попробуй исцелить им близкого человека, и он заберёт жизнь у тебя самого. Разве не так это работает?

– Значит, не хочешь его? – зарычал он.

– Твои дары словно сладкое вино, отравленное цикутой, – сказал я. – Каким будет следующее предложение?

Он хотел сделать шаг вперёд, но сила моих молитв и моей веры остановила его на середине движения. Он зарычал ещё страшнее, чем раньше, а из его треугольной пасти потекла зеленоватая слюна. Её запах я почувствовал гораздо яснее, нежели того хотел.

– Ты испытываешь моё терпение, инквизитор, – захрипел он. – Я думал, что мои дары принесут тебе радость.

– Инквизиторы люди мрачные, и трудно порадовать их сердца, - сказал я. - А я, признаться, считаюсь наименее весёлым из них всех. Впрочем, я искренне этим опечален...

Блестящий камешек исчез с ладони демона. Длинные, как человеческий палец, когти с хрустом сжались. Я подозревал, что Белизариус мог бы разрезать ими на куски человека в полных доспехах и даже этого не заметить.

– Не шути со мной, человечек! – прогремел он. Как видно, он довольно быстро научился распознавать моё чувство юмора.

Я был нечеловечески утомлён поединком со слепой женщиной и изматывающей поездкой. Я не хотел ни играть в игры, ни шутить, н и часами вести борьбу с демоном. Кроме того, во мне проросли ( а может быть, даже буйно цвели!) довольно сильные подозрения относительно истинной природы происходящих вокруг меня событий. Поэтому я решил поставить всё на одну карту. Если я ошибся – что ж, мне придётся заплатить высокую цену. Если я прав или если мне повезёт – я смогу спокойно выспаться. А в тот момент эта перспектива казалась мне весьма заманчивой.

– Уходи, - сказал я спокойно. – У тебя нет того, что я хочу. Оставь в покое колдуна и возвращайся туда, откуда пришёл.

Он уставился на меня своими глазищами, в которых горели адские огни и кипели озёра, полные крови. Выпрямился, распахивая пасть и раздвигая мощные плечи.

– Ч-ч-что ты сказал?! – Его голос походил уже не на рычание огромного пса, а на рёв приближающейся бури.

– Прочь! – Приказал я, поднимая распятие.

Белизариус был разъярён. По всей вероятности. Но, по всей вероятности, был также и изумлён. Конечно, если у меня есть право что-либо заключать по его внешнему виду и поведению. В любом случае, он не напал на меня сразу, а принялся яростно клокотать и хрустеть когтями.

– Да, да! Пошёл вон! – прокричал Нейшальк, и демон на миг обратил взгляд в его сторону.

Крест в моих руках сиял светом много ярче лунного, и трудно было не заметить, что Белизариус избегает смотреть на этот свет. Он явно колебался и не знал, что делать. Его раздумья и необычное терпение, с которым он сносил оскорбления, подтверждали мои предыдущие предположения.

– Ладно, – проговорил он наконец. – Дам тебе время до завтра, инквизитор. В знак моих добрых намерений…

Сколько живу, ни разу не слышал о добрых намерениях демонов, но решил ничему не удивляться. Медленно кивнул головой.

– Ну, тогда до завтра, Белизариус, – сказал я, прекрасно зная, что следующим вечером нас уже будет защищать святая вера монастыря Амшилас.

Демон на этот раз не отступил медленно, как предыдущей ночью, но в один момент исчез с наших глаз. Только выжженная земля, почерневший пень берёзки и запах гари остались единственными следами, свидетельствующими о том, что недавно он находился рядом с нами.

– Хорошо, что вы с ним сладили, – с облегчением вздохнул Нейшальк. – Ибо в противном случае мне пришлось бы использовать мощные заклинания, которыми, в конце концов, нельзя раскидываться налево-направо, даже человеку настолько сведущему в магических искусствах, как я.

– Заклинания, – сказал я пренебрежительно. – Это ведь только слова. Помогает лишь жар и сила истинной веры, и ничем непоколебимая уверенность в силе Господа. А этого, – я посмотрел в его сторону, –вы никогда не имели и иметь не будете.

Он лишь скривился, но ничего не ответил.

– До заката мы будем в Амшиласе, – сказал он наконец, уставившись перед собой взглядом, в котором я не смог ничего прочесть. – А там и поговорим о жаре истинной веры...

* * *

Монастырь Амшилас - это настоящая крепость, башни и башенки которой гордо возвышаются над расположенной в долине излучиной реки. Но не сила каменных стен охраняет это место, а истинная святость веры его обитателей. Богобоязненные монахи не только посвящают себя молитвам и благочестивым размышлениям, но и сталкиваются с наиболее закоренелыми еретиками. Сюда попадают чернокнижники, демонологии и ведьмы. А вернее – самые могущественные из них. Здесь собраны книги, амулеты, скульптуры и картины, которые в течение многих лет или веков служили отправлению темных искусств.

Мне довелось не так давно посетить богобоязненных монахов, но этот визит не оставил хороших воспоминаний. Да, мне простили мою небрежность, поспешность суждений и легкомыслие, но осталось, тем не менее, чувство стыда, жгучее воспоминание о том, что я дал себя обмануть хитрому безбожнику, и только монахи Амшиласа указали, в чём была моя ошибка.

– Ну, ну, – проворчал Нейшальк, высоко задирая голову. – Прямо замок, как ни назови. Сам император бы такого не постыдился...

–Не для себя, Господи, не для себя, лишь во славу имени Твоего –

ответил я цитатой, а он засмеялся, будто я только что пошутил.

Конечно, они должны были увидеть нас, когда мы подъезжали по крутой извилистой дороге, но никто не спешил открывать ворота. И это правильно, потому что гость, направлявшийся в Амшилас, должен был сообщить, кто он и с чем прибыл, чтобы вообще даже задуматься над открытием врат. Я громко постучал.

– Ктоооо там? – спросил старческий, но сильный ещё голос. Голос, который я хорошо знал, поскольку у нас с братом привратником не так давно были некоторые незначительные недоразумения по поводу неспешного допуска посетителей в монастырь.

– Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства, – громко сообщил я. – Прошу помощи и защиты.

– А-ха-ха! – Засмеялся он хрипло. – Помню тебя! Торопливый и сварливый инквизитор с поганым языком! На колени, мальчик, и моли о прощении грехов!

Казимир Нейшальк посмотрел на меня с любопытством в глазах. Неужели он думал, что я последую совету привратника, и готовился к забавному представлению? Если так, то я должен был его сильно разочаровать.

– Нет времени для шуток, брат, - сказал серьёзным тоном. - Это дело не терпит отлагательств. Я прибыл с достойным спутником, который нуждается в поддержке мудрых братьев.

Говоря эти слова, я использовал код, известный только инквизиторам. Код, который использовался только в случае крайней необходимости. "Достойный спутник" в данном случае означал чрезвычайно опасного человека, а "поддержка мудрых братьев" велела предпринять все возможные меры безопасности. Я надеялся, что Нейшальк не понимает истинный смысл этих выражений. Правда, привратник тоже никак не показал, что эти слова значили для него что-то ещё.

– Куда вы молодые всё спешите, – заворчал он. – „Открой”, „закрой”, а ты тут, человече, бегай с рычагом да воротом. Поздно уже, утром приходите…

– Категорически настаиваю, брат, – сказал я, повышая голос. – Ибо дело, с которым я прибыл, срочное и огромной важности.

– Всем вам так кажется, – вздохнул он. – Срочное, огромной важности, – повторил он за мной, иронично выделяя эти слова. – Если б ты знал, сколько раз я слышал подобные глупости...

– Ну, вы видите, – обратился я к Нейшальку, который смотрел на ворота с такой миной, будто размышлял, можно ли взобраться по каменной стене. – С чем ещё приходится бороться инквизитору?

– Да уж вижу. – Он пожал плечами и насмешливо поморщился.

– Окажите мне эту милость и откройте ворота, – попросил я смиреннейшим тоном, глядя вверх.

– Может, может, – ответил на этот раз монах, явно довольный собой. – Но прочти мне сперва, дерзкий мальчик, пять раз „ Славу Нисхождения”, три раза „Верую” и три раза „ Отче наш”...

– Меч Господень, – простонал я, хотя и обрадовался в душе, ибо надеялся, что привратник понял код и теперь ищет способ, чтобы найти время для уведомления начальства и принятия соответствующих мер.

– Ну, давай, давай… – поторопил он меня.

– Господь наш, Ты принёс Слово и Меч народу своему… –

начал я.

– Громче! – прикрикнул он сурово. – И тот, второй, пусть тоже молится!

Я вздохнул и посмотрел извиняющимся взглядом в сторону Нейшалька.

– Молись, – шепнул я ему, – иначе он нас не впустит.

Он кивнул с мрачным выражением лица, и мы начали молитву ещё раз, произнося её слова почти стройным хором. Привратник некоторое время бурчал нам в такт, но потом я перестал слышать его голос. Я старался чётко проговаривать слова и говорить в меру медленно, чтобы дать ему как можно больше времени. И у меня была скромная надежда, что то, что я делаю, вообще имеет какой-то смысл. Когда мы в третий раз договорили:

и дай нам силы не простить должникам нашим

(мы оба уже немного устали от громкой декламации), привратник захихикал и вместе с нами произнёс слово „Аминь”.

– Теперь хорошо, – сказал он, явно довольный. – Что бы ещё, хмм? Может быть, споёте „Иерусалим, о, неверный Иерусалим”? Очень люблю эту песню.

– Я не буду петь, – прошипел мне Нейшальк почти в самое ухо.

– Могу и спеть, и сплясать, лишь бы меня только впустили, – сказал я безропотно, вновь задирая голову.

– Ну, ладно. Что излишне, то вредит, – проворчал монах. – К тому же, судя по вашим голосам, не особая радость слушать ваше пение.

Он громко охнул, с явно притворным усилием, и, похоже, налёг на ворот, потому что мы услышали громкий скрип. Решётка, преграждающая нам путь в монастырь, дрогнула и начала медленно подниматься.

– Только смотрите за лошадьми, если обожрут нам кусты, то брат Серафим вас за яйца повесит, – строго предупредил нас привратник.

Наконец, мы вошли в Амшилас, и, как и прежде, нас встретил почти пустой двор. Только один из молодых монахов, не обращая на нас внимания, с трудом катил большую бочку, в которой что-то громко хлюпало.

– Ждите, – приказал нам привратник с высоты стены.

Нам не пришлось, однако, долго ждать, потому что вскоре я увидел старшего монаха, который быстрым шагом двигался в нашу сторону. Когда он подошёл, я поклонился ниже, чем привык это делать. Однако в монастыре Амшилас не стоило демонстрировать жёсткую шею и твёрдый позвоночник. Здесь никогда не было известно, кто кем является. Нейшальк не сподобился даже на то, чтобы кивнуть.

– Я Казимир Нейшальк, доктор богословия, профессор императорского университета и магистр тайных знаний, которые вы называете тёмным искусством, – сказал он надменно. – У меня к вам дело неизмеримой важности, но я буду говорить только перед Советом Монастыря. Да, да, я знаю, что двенадцать старых монахов составляют этот совет, и я буду говорить только с ними.

– Чернокнижник требует, чтобы его принял Совет Монастыря? – сказал брат голосом, в котором удивление боролось с негодованием. – Ты с ума сошёл, человече?– добавил он, не отрицая, однако, утверждения Нейшалька о Совете Монастыря, хотя я сам в первый раз слышал о таком учреждении.

– Именно так!

– А если нет? – тихо спросил монах.

– Тогда мои знания умрут вместе со мной, – сказал он, морщась. – Потому что, только предположим, что у меня на пальце отравленный перстень, и мелкой травмы достаточно, чтобы я отправился в путешествие, из которого уже не возвращаются. Вы хотите взять на себя ответственность за это, старик? А может, у меня есть яд в зубе? – спросил он, оборачиваясь в мою сторону. – Я говорю это, Мордимер, чтобы отговорить вас от каких-либо насильственных действий...

– Я не собираюсь ничего предпринимать без ведома и согласия хозяев, – объяснил я спокойно. – Потому что, прежде всего, нам нужна поддержка мудрых братьев.

– Я передам твою просьбу, чародей, – ответил монах после минутного молчания, и я был уверен, что, по крайней мере, он понял истинный смысл моих слов. – Но не стоит надеяться на скорый ответ.

– Я даю вам время до заката, – сказал демонолог сухо. – И это моё последнее слово. Только при условии, что Совет примет меня до захода солнца, я поделюсь знаниями. И знайте, что оно касается, между прочим, того, что вы так тщательно охраняете сотни лет…

Мне всегда казалось, что монастырь Амшилас не является местом, в котором чернокнижники, демонологи и еретики могли требовать чего-либо, кроме ощущения спасительного страдания. Но, видимо, времена менялись, так как седой монах, не спуская глаз с Нейшалька, медленно кивнул.

– Если такова окончательная цена твоих услуг, – ответил он скрипучим голосом, – мы согласимся на неё с полным смирением.

– Я думаю, другого вам и не остаётся? – Засмеялся демонолог.

Я был свято уверен, что на моём лице не дрогнул ни один мускул. Так и лицо монаха казалось лишь мёртвой маской, вырезанной из желтоватого сухого дерева. Я посмотрел на его руки, скрытые до середины запястья обширными рукавами серой рясы. Они тоже не дрогнули. Ну что ж, нас, смиренных служителей Святого Официума, учат, чтобы мы сохраняли спокойствие даже в самых унизительных ситуациях. Наконец, брат кивнул и повёл нас вглубь монастыря. После короткой прогулки мы оказались в просторной комнате с большими окнами. Под стенами стояло несколько монахов, но их лица скрывались под широкими капюшонами.

Нейшальк оглядел комнату, и в его взгляде таилась наглая издёвка.

– Я не думал, что интерьер этого монастыря отличается такой сермяжной строгостью, – сказал он. – Ну, не волнуйтесь, я в любом случае не останусь здесь достаточно долго, чтобы он успел мне чрезмерно опротиветь. – Он вздохнул с притворным сожалением. – А пока принесите мне чего-нибудь позавтракать, прежде чем соберётся этот ваш совет.

Монах даже не махнул рукой в сторону стоящих у стен братьев, а только слегка повернул в их сторону голову. Они сразу знали, что делать, потому что двое из них быстрым шагом направились в сторону двери.

– Хорошо вышколены, – сказал Нейшальк с насмешливым восхищением в голосе.

– Смирение и послушание, – сказал я, видя, что монах не откликается, – являются правилами, направляющими каждый наш шаг, в соответствии с учением Господа нашего.

– Каковое учение он недвусмысленно сформулировал, спускаясь с креста с мечом в руках, – съязвил демонолог.

– Но до того дал себя арестовать, бичевать и распять, – сказал я спокойно. – Но вы ведь пришли сюда не спорить о теологии, доктор, не так ли? Тем более, что человек со столь скромными знаниями, как я, вряд ли будет для вас интересным собеседником.

– Тоже верно, – буркнул он и отошёл от нас, в став у окна с широким каменным подоконником.

Нейшальку принесли еду: хлеб, холодное мясо и кувшин воды. Он театрально поморщился, но потом начал молча есть, всё это время стоя у каменного подоконника, на котором стоял поднос. Наконец, спустя уже довольно долгое время после того, как демонолог проглотил последний кусок, в комнату вошёл молодой монах.

– Совет собрался, – объявил он тихо. – И ожидает вас, доктор Нейшальк, вас, отец Бонавентуро, и вас, мастер Маддердин. Прошу следовать за мной.

– Наконец-то, – проворчал чернокнижник.

Он подошёл к нам, прочищая щели между зубами с громким чмоканьем.

– На обед приготовьте что-нибудь более удобоваримое, - сказал он.

Ведомые молодым монахом, мы двинулись сначала по коридору, потом простирающимися над садом галереями, а затем снова по коридору в ту часть замка, где ожидал нас Совет Монастыря Амшилас. Комната, в которую мы вошли, была огромна, с арочными сводами, поддерживаемыми каменными колоннами, настолько толстыми, что мужские руки не были бы в состоянии их обхватить. Комната делилась на две части, и вторая часть – та, что находилась дальше от двустворчатой двери – находилась на возвышении, к которому вели широкие ступени. Именно там, за прямоугольным столом, на стульях с резными спинками, сидели двенадцать монахов. Я видел их руки, почти скрытые в широких рукавах сутан и сложенные на столешнице. Я не мог, правда, видеть затенённых капюшонами лиц, но мог догадаться, что монастырь Амшилас выбрал этих людей с особым тщанием. В нижней части комнаты у стен стояли простые монахи, низко склонив головы и словно погрузившись в горячую молитву.

– Позвольте, господа, – заговорил тихо приведший нас брат. – Совет ждёт вас.

– Смотрите внимательно. – Обратился ко мне Нейшальк горделивым тоном. – Ибо скоро вы станете свидетелем триумфа несокрушимых знаний и несгибаемой воли.

– Так я себе это и представляю, – ответил я, слегка склонив голову.

– Ну, пошли. – Чернокнижник щёлкнул пальцами молодому монаху, губы которого двигались в беззвучной молитве.

Они двинулись в сторону возвышения. Демонолог шёл быстрым и уверенным шагом, молодой брат прямо за его спиной. Нейшальк поднялся по лестнице, но даже не отодвинул предназначенный для него стул, поставленный с торца стола. Он вдруг развёл руки и что-то крикнул мощным голосом. Его фигура, напоминающая теперь большую, чёрную птицу с распростёртыми крыльями, казалось, выросла до самого потолка. И прежде чем я смог что-либо подумать или сделать, из тела Нейшалька выплеснулись потоки огня. В один момент двенадцать монахов и брат - проводник демонолога были сожжены в прах. Не осталось ничего. Даже остатков костей или кусочков одежды. Жар был настолько силён, что я почувствовал, как меня овевает жгучее дыхание, и, с трудом сдерживая стон, закрыл лицо. Тем не менее, у меня было впечатление, что и так через некоторое время кожа сойдёт кусками с моих щёк, носа и лба.

Но тогда монахи, стоящие до сих пор смиренно у стен, подняли головы и дружным хором, подняв над головой руки, выкрикнули слова, ни смысла, ни значения которых я не был в состоянии понять, но которые несли столь великую силу, что я упал на землю, видя, как из моих ноздрей бьют фонтаны крови. Я пытался подняться с колен, но мне казалось, что на моей спине появился прижимающий меня к полу груз. Единственное, что я мог сделать, это смотреть. И не думаю, что многие среди живущих видели когда-нибудь то зрелище ничем незамутнённой, чистейшей мощи, которому у меня была возможность и счастье быть свидетелем.

Все монахи (только сейчас я заметил, что на самом деле среди них был аббат) засветились, словно окружённые священным ореолом, а их буро-серые одежды вдруг стали белее снега. С пальцев, вытянутых в сторону существа, которое не так давно было Казимиром Нейшальком, ударили серебряные полосы и окутали его пламенем. Однако жара этого пламени я не чувствовал на коже, а даже наоборот: казалось, он гасит и подавляет жар, бьющий от чудовища с чёрными крыльями. Оно закричало от боли и повернулось в сторону монахов. Его лицо сохранило ещё остатки черт доктора богословия, но я уже видел, как рождается другое лицо. Смуглое, искажённое настоящей жестокостью лицо с чёрными спутанными волосами. Но не это лицо было самым страшным, хотя горящие светом глаза, казалось, дышат ненавистью. Самым страшным было то, что я увидел, как из плеч демонолога вырастают две чёрные змеи с головами размером с человеческий кулак. Эти змеи пронзительно шипели, а их длинные раздвоенные языки и истекающие ядом острые клыки я видел куда более ясно, нежели мог себе пожелать.

Монстр пытался вырваться из окружающего его серебристо-голубого пламени, но мощные крылья только беспомощно месили воздух. Я прекрасно видел, что существо, которое до недавнего времени принимало форму Нейшалька, пытается сделать хоть шаг, но поток священного огня был слишком силен, чтобы оно было способно двигаться. И я до сих пор слышал мощнейший рёв, только сейчас полный уже не столько необъятной ярости, сколько тоски и боли.

– Боже мой, – прошептал я сам себе, ибо не думал, чтобы кто-нибудь мог меня услышать в этом постоянно на растающем шуме.

Вдруг пламя, окружающее демона напоминающими молнии языками, сформировалось в огромный шар. В тот же момент я заметил, что один из монахов схватился за грудь и с лицом, искажённым гримасой боли, упал на пол. Другой облокотился на стену, а искры, бьющие из его пальцев, потускнели. Однако демон был пойман в ловушку. Он бессильно бил изнутри по светящемуся шару, а змеи бросались на него с разинутыми пастями. Теперь лицо монстра уже ничем не напоминало лица Казимира Нейшалька. Оно было бородатым, тёмным, будто сожжённым солнцем. Посреди лица был изогнутый нос, спутанные густые волосы спускались до плеч. Вдруг пылающие тёмным светом глаза уставились прямо на меня. Этот взгляд в один момент овладел мной и подчинил. Одновременно я почувствовал, как в моё сердце и разум вливается, как поток кипящего золота, такая необычайная мощь, что я понял, что за один миг приобрёл силу, о которой никогда не смел даже мечтать. А после этого кто-то ударил меня и подсёк мне ноги. Я потерял зрительный контакт с демоном, и это было так больно, словно кто-то вырвал мне глаза из черепа. Я упал и ударился лбом об пол. Съёжился, обнимая голову руками, и с моих губ, помимо моей воли, сорвался жалкий болезненный скулёж. Эта огромная сила была так близко от меня, что её потерю я ощущал, будто меня лишили самого прекрасного из даров. Тогда я почувствовал чьё-то успокаивающее прикосновение к плечу, и боль начала исчезать, пока, наконец, не рассеялась. Я огляделся. Рядом со мной стоял на коленях аббат и с закрытыми глазами беззвучно произносил молитву. Когда он закончил, он поднял веки и встал, воспользовавшись помощью одного из монахов.

– Почти его заполучил. – Я услышал чей-то шёпот от стены, но у меня не было сил, чтобы повернуть голову.

Поддерживая себя руками, я встал и пошатнулся в сторону аббата. Кто-то меня поддержал.

– Не ожидал нас здесь, Мордимер, не так ли? – спросил аббат без улыбки.

У него было усталое лицо, и я также заметил, что его руки слегка дрожат. Борьба с демоном, должно быть, сильно ослабила его и всех братьев из Совета. Я знал и то, что он извлёк меня из бездны, к которой я шёл, когда неосторожно встретился взглядом с демоном.

– Нет, отче, – ответил я, склонив голову. – И признаю, что, видя, как пламя испепелило тела почтенных монахов, я подумал, что всё уже потеряно...

– Маловер! – перебил меня аббат, но на этот раз на его бледных губах появилась тень улыбки. – Это были не наши возлюбленные собратья, а переодетые в их одежду заключённые. Мы потеряли в огне демона двенадцать нераскаявшихся еретиков и чернокнижников... Невелика потеря...

– Вот как... – только и сказал я, потому что меня удивила как хитрость аббата, так и скорость, с которой ему удалось провести маскарад.

– Только брат Альберт веселится уже в Царстве Небесном, помилуй, Господи, его душу, – произнёс старый монах, стоящий рядом с аббатом.

Я догадался, что он говорит о молодом брате, который был нашим проводником, и тоже перекрестился, но я был настолько слаб, что моя рука едва подчинялась приказам, исходящим из разума.

– Он знал, что идёт на смерть, и покорно отдался воле Господней, – ответил торжественно аббат. – Вспомните, в конце концов, что Писание гласит:

большей любви никто не имеет, как если кто душу свою положит за други своя.

Я подумал, что демон, скрытый в Нейшальке, или, скорее, демон, который принял образ доктора богословия, был чем-то вроде брандера, посланного, чтобы уничтожить вражеский флот. Но потом я вдруг понял, что на самом деле страшная и поражающая воображение атака демона не навредила ни в чём ему самому. А значит, он не был секретным оружием, отчаянно посланным на самоубийственную миссию, инструментом, лишённым интеллекта и инстинкта самосохранения. Его задача заключалась в том, чтобы убить благочестивых монахов и использовать их смерти в ему одному известных целях.

– Ну что ж, – сказал аббат с лёгким вздохом. – Возблагодарим Господа, что из испытания, которому он решил нас подвергнуть, мы вышли не только невредимы, но и сильнее, чем когда-либо.

Через мгновение в комнате царила тишина, и все мы, я и сопровождающие меня монахи, погрузилась в молитвы и благочестивые размышления. Я думал, что чудесно было бы сейчас глотнуть водки, но поскольку просьба о таком одолжении показалась мне крайне неуместной, то я промолчал.

– Расскажи нам всё, что знаешь и что видел, Мордимер, – приказал аббат.

Ничего не скрывая, я рассказал всю историю, как я её помнил, от момента встречи с Нейшальком в церкви в Горлитце и вплоть до прибытия к воротам монастыря. В ходе истории я вынул из-за пазухи обломок стрелы и вручил его аббату. Он долго разглядывал покрытое рунами древко, после чего вздохнул и протянул его стоящему за ним монаху.

– Когда ты догадался, кем является наш гость, Мордимер? – Он обратил на меня взгляд проницательных светло-голубых глаз.

– Не знаю, кто он или кем он был, но, определённо, не Казимиром Нейшальком, чародеем и доктором богословия. Об этом я догадался почти сразу, – ответил я, стараясь преодолеть скованность языка.

– И как ты это узнал? – Стоящий почти напротив меня старый монах прищурил глаза и испытующе меня рассматривал.

Я сглотнул и решил собраться с мыслями.

– Во-первых, демон, называвший себя Белизариусом. Вся эта ситуация показалась мне подозрительной, потому что напоминала народные сказки. Тщеславный всезнайка загадывает глупое желание, которое оборачивается против него или от которого нет никакой пользы... Это было шито белыми нитками. А демон, называвший себя Белизариусом... – Я покачал головой и зашипел, так как это движение вызвало вспышку боли в глубине черепа. – В его предложениях было слишком мало изящества для столь мощной сущности. Словно на самом деле он хотел, чтобы я как-нибудь случайно не согласился. Я начал подозревать, что он в сговоре с Нейшальком, но, судя по тому, что я вижу сейчас, – краем глаза я посмотрел на существо, заключённое в светящийся шар, – осмелюсь предположить, что тот демон был его слугой... Кроме того, с полным смирением признаю, что меня удивила чрезмерная лёгкость, с которой он отказался от нападения на меня.

– Смирение, достойное уважения. – Кивнул монах. – А дальше?

– Страх перед кем-то, кто преследовал нас. Настоящий, ощутимый во всех отношениях ужас. Со всей очевидностью, он не боялся так ни демона, ни тем более посещения вашего святого монастыря. Так что я должен был задать вопрос: кто та слепая женщина, которая охотилась за нами, и что означают символы на стреле, которая чуть не убила Нейшалька? Тогда я впервые понял, что, быть может, именно она была той причиной, из-за которой он искал моей помощи. Она, а не Белизариус...

– Стрела из лука не убила бы его, - прервал меня монах. - Для уничтожения этого отродья тьмы недостаточно силы обычных людей или оружия, ими созданного. Несомненно, однако, что стрела, благодаря заключённой в ней мощи, могла его сильно ранить и лишить сил. А эта рана сорвала бы его дальнейшие планы. Что-нибудь ещё?

– То, как Нейшальк остановил созданное из воды существо, – ответил я. – Ему пришлось использовать свою настоящую силу для того, чтобы вызвать за столь короткое время столь сильное пламя. Я даже не слышал о чернокнижнике, который в один момент, без подготовки, смог бы достичь столь впечатляющего эффекта. Тогда я и узнал, что имею дело с кем-то иным, чем обычный демонолог. Однако я не подозревал... – я обратил свой взгляд на кучки пепла, оставшиеся от тринадцати мужчин, и заключённое в светящийся шар тело демона.

– Что он настолько силён? – подсказал монах.

– Именно. – Я кивнул головой. – Невероятно.

– Действительно, невероятно, - вставил настоятель, глядя на растущих из плеч демона змей, которые яростно бились головами об светящуюся стену. - Учитывая, кто он и откуда он родом.

Я не ответил ни слова, ибо в монастыре Амшилас не задают вопросов, если тебя об этом не просят. Я знал, что узнаю всё, если такова будет воля монахов.

– Это Ази Дахак, называемый иначе Захакием, древний царь Персии. Он позволил, чтобы демон Иблис поцеловал его плечи, а потом из этих плеч выросли две ядовитые змеи, которых вы сейчас видите, – сказал аббат, глядя прямо на меня.

Даже движением век я не дал понять, как сильно меня поразили сказанные им слова. Честно говоря, если бы я услышал их из других уст, то принял бы моего собеседника за сумасшедшего. Змеи, как будто услышав, что о них речь (хотя я не думал, что это было возможно), ударили в барьер с удвоенной силой, высовывая длинные раздвоенные языки. Из-за светящейся стены не доносилось ни звука, но я представлял себе яростное шипение, которое должно было сопровождать их удары.

– Ази Дахак пытался бороться с тем, что первоначально счёл болезнью, и Иблис, на этот раз в виде учёного лекаря, подал ему идею отвратительного лечения. Каждый день убивали двух мальчиков, а их мозгом кормили этих змей. Да. - Аббат махнул рукой в сторону погружённого в летаргию тела. - Это его история. Из царя он превратился в тирана, из тирана в демона. Настолько сильного, что даже мы не смогли распознать его природу, пока он не решил предстать в своём истинном виде...

– Мне казалось, однако, достойный отче, - перебил его старый монах, - что Ази Дахак был заключён в узилище и, связанный неразрывными цепями, должен ждать Судного Дня.

– Как видишь, уже нет, - вздохнул настоятель. - Но мы также знаем от нашего благородного Мордимера, что за ним послали Охотницу. Жаль, что она умерла...

Я догадался, конечно, что он говорит о слепой женщине, обладающей необычайной силой, которую я убил, когда она встала на моём пути.

– Простите, святой отец, – повернулся я к настоятелю. – Но разве учение Церкви не учит нас, что нет демонов римских, персидских, египетских или валлийских, но все они являются разными ипостасями одних и тех же враждебных нам существ? А люди, в зависимости от страны, в которой они живут, по-разному представляют и по разному называют сущности, которые в действительности являются эманациями падших ангелов, происходящих от самого сатаны?

– Ха, – фыркнул старый монах. – Вот чему их теперь учат в Инквизиториуме...

– И хорошо, - твёрдо ответил аббат. – Ибо таково официальное учение Церкви, и мы здесь не для того, чтобы его подрывать...

– Можешь идти, Мордимер, – сказал он мне. – Мы ценим твою помощь и здравый смысл, который подсказал тебе подготовить нас к визиту незваного и весьма опасного гостя.

Ему не надо было добавлять, чтобы я хранил всё в тайне. Я и так знал, что если хочу жить, то должен держать язык за зубами. Его Преосвященство епископ Хез-Хезрона получит стандартный отчёт, говорящий о том, что такого-то числа лицензированный инквизитор Мордимер Маддердин доставил в монастырь Амшилас демонолога и чернокнижника Казимира Нейшалька и поручил его заботам богобоязненных монахов. Что с ним стало дальше, этого инквизитор не знал, и даже знать не должен.

Я задумался только над одним. Что искал такой мощный демон в монастыре Амшилас? Ведь его целью не могло быть только убийство самых учёных монахов, так как эта рана, хотя и большая, не была бы смертельной. А сила монастыря не оскудела бы, даже если бы он потерял двенадцать мужей, сильных знаниями и святостью. Ази Дахак хотел поднять переполох и панику, чтобы как-то их использовать. Весь вопрос: как? Какая вещь, находящаяся в монастыре, вызвала настолько сильное желание демона? Я знал, что не задам этого вопроса, и если бы даже я его задал, не думаю, что кто-то захотел бы дать мне ответ. Впрочем, кто знает, что если я услышу этот ответ, мне не будет искренне жаль, что, прежде чем открывать рот, я не откусил себе язык... Что ж, как я сказал демону, представившемуся Белизариусом, есть книги, которые не только не следует читать, но, которые не стоит даже открывать. Потому, если вы задаёте вопрос, будьте осторожны: вы можете услышать ответ. Жаль, что мало людей помнит об этой простой истине, наивно думая, что знание является благом само по себе. А ведь я и сам о многих вещах в моей жизни предпочёл бы не знать и не помнить, ибо они несут с собой лишь воспоминания о горчайшей боли. Но, может быть, именно эта излишняя память и есть мой крест, несомый во славу Божию, и я помню, что мой друг, драматург мастер Риттер, писал:

что нас не убивает, то нас возвышает.

Жаль только, что, в противоречие его словам, в глубине моего сердца я всегда чувствовал себя скорее мёртвым, чем возвышенным. Ну что ж, даже корабль со сломанными мачтами должен плыть дальше, хотя бы курс вёл его к погибели...

Я склонился и поцеловал перстень, который аббат любезно мне протянул.

– Пусть Бог направляет твой путь, Мордимер, и пусть тебя хранят святые Ангелы, – сказал он торжественно, на мгновение положив мне на голову руку.

Я почувствовал тепло и силу, исходящие из его пальцев. На миг, короче, чем мгновение ока, у меня сложилось впечатление, что я стою на коленях не перед старым человеком в бурой рясе, но перед какой-то возвышающейся фигурой, сияющей ореолом неземного света. Я зажмурил глаза, и через мгновение я уже видел только изборождённое морщинами лицо пожилого человека.

В последний раз я посмотрел в сторону шара, в котором был заперт Ази Дахак, и на разъярённых змей с жёлтыми глазами, яростно бьющихся головой в барьер с упорством, достойным лучшего применения. Я знал, что это зрелище не скоро сотрётся из моей памяти. Я также знал, что не скоро перестану задавать себе вопрос: что искал рождённый в Персии демон в монастыре Амшилас и кто его освободил и послал на эту чрезвычайно опасную, зловещую миссию? Что означали его слова о чём-то „что вы так тщательно охраняете сотни лет”? И, наконец, вопрос, который не покидал меня, не стоивший того, чтобы о нём задумались достойные монахи, но имеющий для меня самого жизненно важное значение: почему Нейшальк не убил меня, когда я уже победил Охотницу? Или он думал, что моё общество поможет ему легче попасть в монастырь? А может, у него были какие-то другие планы, которые для своего достижения включали мою скромную особу? Я не надеялся, однако, чтобы в ближайшее время у меня была возможность, способности и знания, чтобы на эти вопросы ответить. В конце концов, я был не более чем простым инквизитором, который надежду на спасение черпал не из особой учёности и святости, но только в усердном служении Господу и в словах святого Петра, гласящих:

Итак, смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесёт вас в своё время

А я, независимо от надежды на это вознесение, хотел только служить нашей святой вере, закону и справедливости так, как понимал их моим скудным разумом.

Меч ангелов

Идёт за мною Сильнейший меня,

которого я недостоин.

Евангелие от Марка

За столом рядом со мной веселилась компания палаческих подмастерьев, и один из них, рыжеволосый парень с огромным носом, прерывистым невнятным голосом объяснял, как рвать с жертвы ремни так, чтобы она не потеряла сознание, и, не дай Бог, жизнь.

Ох, сынок, подумал я, попал бы ты ко мне, тогда бы я научил тебя мастерству в этом искусстве.

Хотя никогда даже в голову не пришло бы мне хвастать своими способностями. Ибо умение причинять боль и приносить страдания, в моём случае было лишь средством, ведущим к цели. Если вы попадёте когда-нибудь в казематы под монастырём Амшилас или в подземелья Инквизиториума, то только для того, чтобы научиться сильнее любить Господа. Любить его так долго, пока земные страсти не сгорят в очищающем огне. Любить его так сильно, чтобы рассказать о грехах ваших сынов, мужей, жён, друзей, тех, кого вы знаете, и тех, кого вы только хотели узнать. О грехах совершённых и только замысленных, ибо воля к совершению греха сама по себе уже является грехом.

Я вздохнул про себя, ибо трактир, в котором я разместился, не был идеальным местом для благочестивых размышлений. Повсюду распространялся запах варёной капусты с горохом, плохо сваренного пиво и пропотевших тел. Я терпеть не мог эту гостиницу, и только Бог знает, почему я сидел в ней несколько часов, грустно выпивая одну кружку молодого вина за другой. Внутри было полно народу, шумно и душно. На кухне пригорел горох, и повсюду теперь витал режущий глаза вонючий дым. Но никто, кроме меня, не обращал на это внимания. Я думал, что я хотел напиться. Но, во-первых, Господь одарил меня в милости своей крепкой головой, а во-вторых, наверное, можно было вылакать целое ведро той бурды, которую здесь подавали, чтобы почувствовать помутнение чувств.

– А мастера Фолкена ув-волят, – перебил бубнящего подмастерья его приятель. – Уж-же двое у него с-сдохли на столе. Господин каноник был очень недоволен!

Я невольно навострил уши, поскольку тоже слышал о двух последовательных ошибках Фолкена. Это не имело отношения к моей работе, просто до меня дошли слухи. А Фолкен, наверное, вскоре будет уволен и окажется на столе своих учеников или подмастерьев. Две смерти подряд? Может это сговор или подкуп? Или ересь? Конечно, ни один из этих трёх вариантов не был на самом деле правдой. Палач был пьян или с похмелья, как, видимо, часто с ним бывало в последнее время, и он ошибся. Может быть, в подборе инструментов, а, может, не заметил, что допрашиваемый должен отдохнуть или подняться? А может быть, он угодил в какое-нибудь из жизненно важных мест, что вызвало кровотечение или шок? Что бы ни было причиной двух смертей, Фолкен находился очень близко к опасной черте, после пересечения которой человек превращается в окружённого волками ягнёнка. А волков, точащих зубы на должность мастера палаческой гильдии, наверняка найдётся много. Хотя, Богом и истиной клянусь, это не было местом, достойным зависти. Тяжёлая работа в ужасных условиях, огромный риск и полное отсутствие уважения и понимания у окружающих. Кроме того, палачи не прошли такого сложного и долгого обучения, как инквизиторы, и рано или поздно впали в пьянство или предавались садистским наклонностям. А как одно, так и другое не способствовало ведению эффективных допросов.

Палачи в какой-то момент забывают, что пытки являются лишь средством для достижения цели, и даже если помнят, то, как правило, считают, что цель состоит в том, чтобы добыть показания. Ничто не может быть более ошибочным, любезные мои! Показания может извлечь любой мучитель с зубилом и раскалёнными щипцами в руках. Как правило, презентации инструментов было достаточно, чтобы большинство людей получили сверхъестественное желание вести беседу и подробно отвечать на каждый вопрос. Тем не менее, не извлечение показаний пытками является итогом нашей работы! Конечно, они тоже учитываются, особенно когда допросчик способен отсеивать зерна от плевел. Но важно, чтобы кающийся грешник громко признал свои ошибки и без сожалений указал своих сообщников, жалея о каждом мгновении, проведённом с ними. Считаются лишь слёзы горя, выступающие на глазах грешника, чистосердечное признание вины и подавляющее, неослабевающее желание её искупления.

Всё это имеет значение не только для нас, для нашей веры и для защиты невинных. Но для того, что мы называем здоровьем общества (как бы смешно или пафосно это не звучало). Нам не нужны мученики, умирающие за ересь с огнём мужества и безумия в глазах, нам не нужны оскорбления, брошенные с высоты костров нашей святой Церкви и её слугам. Мы, инквизиторы, любим всех (хотя иногда это грубая любовь), но больше всего тех, кто, смирившись, признал вслух свои вины и раскаялся в грехах, которые совершил, и в грехах, которые лишь мог совершить. По всем этим причинам было неприемлемо, чтобы виновные умирали в подвалах палачей. Их смерть должна быть церемонией. Одновременно грустной и радостной. Возвышенной. Они должны умереть, примирившись с Церковью и верой, пронизанные любовью к инквизиторам, которые в поте лица направляли извилистые дорожки их жизней. Именно поэтому дни мастера Фолкена были сочтены.

– Как это, сдохли? – спросил следующий помощник. – Он запил опять, или что?

– Ш-ш-ш... – Рыжий зашипел и огляделся вокруг, но по его масляному взгляду я понял, что он уже мало что видит. На меня он не обратил внимания. – Неизвестно ещё, что там...

– А кем же они были?

– Е-ре-ти-ки. – Рыжий старался говорить тихо, но это ему не удавалось.

Ха, подумал я, еретики. Интересно, правда ли это. Ибо к еретикам, колдунам и вообще всякого рода отступникам от веры, применяют особые меры. Вор или убийца может умереть во время допроса. Но это никогда не должно произойти с еретиком или отступником. Между тем, Фолкену не повезло, и именно в его мастерской погибли двое нераскаявшихся еретиков. Господин каноник, о котором говорил помощник палача, был одним из доверенных лиц епископа Хез-Хезрона, человеком для грязной работы. Так же, как и я. Правда, каноник понятия не имел о преследовании отступников, но зато очень хотел себя проявить.

Полномочия духовенства и нас – инквизиторов – никогда не были точно разграничены. Всё, в принципе, зависело от капризов Его Преосвященства, и он умело лавировал, склоняясь то на одну, то на другую сторону и спокойно выслушивая взаимные обиды и претензии. Что ещё хуже, в некоторых случаях появлялись специальные полномочия, выданные Святейшим Папой, которые ещё сильнее осложняли и без того запутанную ситуацию.

От дела, которое так немилосердно провалил мастер Фолкен, инквизиторы были отстранены на второй план. И, как оказалось, зря. Может быть, определённую роль в этом сыграло допущение, что Фолкен пил до утра, а после короткого пьяного сна должен был приступить к работе. Не удивлюсь также, если в вино были подсыпаны определённые травы. В любом случае, я слышал, что на допрос он прибыл, едва проснувшись, а его руки дрожали так, что требовалось одну из них придерживать второй. А в таком состоянии сложно работать точными инструментами и трудно сыграть мелодию на таком деликатном инструменте, каким является человеческое тело. Да, епископ Хез-Хезрона, наверное, серьёзно подумает, прежде чем поручать следующее дело канонику, и доверит его тем, кто и должен заниматься ересями и богохульствами, учитывая специальное обучение, которые они прошли в нашей преславной Академии. Я слегка улыбнулся собственным мыслям, ибо я представлял себе каноника, кающегося перед гневным лицом епископа. А епископ мог быть весьма неприятен, особенно, когда у него случались приступы подагры.

Кто были двое людей, на несчастье которых поддался своей слабости мастер Фолкен? Я не особенно этим интересовался. У меня было достаточно собственных проблем, а с некоторого времени епископ демонстративно оказывал мне немилость, что оказало катастрофическое воздействие на состояние моих финансов. Конечно, я всегда мог заработать, принимая определённые заказы, но, к несчастью, все предложения требовали работы за городом. Между тем, Его Преосвященство приказал мне ежедневно являться в канцелярию, и каждый день я уходил из неё с пустыми руками. Епископ знал, как попасть мне в слабое место, и безжалостно это использовал. А я, конечно, не мог ничего с этим поделать. Лицензия обязывала меня беспрекословно подчиняться, и я даже не хотел думать, что случилось бы, если бы однажды утром я не появился в епископском дворце. Я мог только предположить, что немилость епископа была как-то связана с отчётами из Апостольской Столицы, которые, вероятно, попали в канцелярии, и которые, как я догадывался, описывали мою деятельность в не слишком лестном тоне.

Я осушил ещё один стакан хорошего вина и снова посмотрел в сторону подмастерьев. Рыжеволосый присел под столом и издавал звуки, свидетельствующие о том, что слабый желудок не терпит чрезмерных доз напитка, а двое его товарищей сидели, бездумно уставившись на залитый вином и соусом стол. Я решил, что больше ничего уже не услышу, так что я встал и вышел, поскольку запах горелого становился уже невыносимым, особенно для человека с таким чувствительным обонянием, как у меня.

* * *

Когда я выходил из комнаты, мне встретился Корфис, владелец гостиницы и ветеран битвы под Шенгеном.

– Доброе утро, Мордимер, – сказал он с улыбкой на широком лице.

– Кому доброе, а кому и не очень, – ответил я.

Он понимающе покивал головой.

– А куда это ты в такую рань?

– Корфис, подумай, куда я могу идти с самого утра? В цирк? В бордель? А может, полюбоваться кораблями в порту? Как думаешь?

К сожалению, моя, как обычно, блестящая ирония не дошла до него. Корфис был человеком смелым, благородным, но откровенно глупым. Конечно, у него была соответствующая его положению и профессии хитрость, которая позволяла ему достаточно свободно плавать в мутных водах Хез-Хезрона. Он содержал довольно процветающую таверну и из того, что я знал, собирался купить вторую, где-то на самой окраине города. Да, да, подумал я, Корфис, похоже, скорее переедет в домик с садом в богатом районе, чем это сделает ваш покорный слуга.

– Иду к Его Преосвященству, – сказал я устало. – Так же, как вчера, позавчера и неделю назад. И надеюсь, что вернусь к обеду.

Епископ, как правило, имел достаточно порядочности, чтобы сразу после полудня послать одного из писцов, которые сообщали мне, что сегодня мои услуги не будут нужны. Да, но „обычно” не значит „всегда”. Не раз и не два я ждал до заката, награждаемый насмешливыми или сострадательными взглядами чиновников. Наконец, епископ выходил и смотрел на меня с хорошо сыгранным удивлением.

– О, Мордимер, – говорил он. – А чего ты здесь ещё ждёшь?

А если у него случался приступ подагры, то он только смотрел на меня без слов, как на собачье дерьмо, и нетерпеливо пожимал плечами. В любом случае, и то, и другое означало, что я могу, наконец, идти домой. Однако, в конце концов, должно было оказаться, что хождение в епископскую канцелярию не является совершенно бесплодным.

Утро было тёплым, солнечным и безветренным, а вонь столичных трущоб сильнее, чем обычно. Чтобы добраться до дворца епископа, я должен был пройти мимо рыбного рынка и его запах ранил обоняние вашего покорного слуги, который в конце концов привык, что в мире есть и другие запахи, чем аромат роз и примул. На улицах было как всегда шумно и многолюдно. Чаще всего я одеваюсь совершенно обычно, как среднего достатка горожанин, и не вижу причин выставлять на всеобщее обозрение инквизиторские знаки отличия. Но в толчее, когда человека без перерыва толкают, обзывают и осыпают проклятьями, иногда хотелось показать вышитый на чёрном кафтане серебряный инквизиторский крест со сломанными перекладинами. Известно, что вокруг сразу бы тихо и пусто. Большинство людей, особенно те, кто нас не знал (и те, кто узнал слишком хорошо), испытывали перед нами глубокий страх. А ведь мы не были стражей бургграфа или тайной полицией епископа, хватающими наугад людей с улиц и из домов. Мы действовали, как хорошо отточенный инструмент, ударяя лишь там, где нужно ударить. Нас не интересовали мошенничества, кражи, подделки, ба, да даже убийства. Мы искали людей, впавших в ереси, творящих заклинания, подрывающих веру в слова Писания или настроенных против воли Церкви. И, однако, всегда вокруг нас становилось пусто. Корфис, несмотря на то, что я подолгу не платил за номер и обслуживание, на самом деле был доволен присутствию инквизитора, так как благодаря этому его гостиница была одной из самых спокойных в городе. А это, в свою очередь, привлекало клиентов, которые хотели спать, не боясь, что проснутся лишёнными вещей, либо просто не проснутся вовсе.

Хез-Хезрон большой город. Говорят, что здесь постоянно живёт пятьдесят, может быть, даже шестьдесят тысяч человек. Но сколько путешественников, торговцев, бродяг, циркачей, менестрелей, воров, беглых крестьян, ищущих лучшей жизни, или слуг, лишившихся господина, прибывает из провинции и из других городов? Кто знает, сколько людей на самом деле толпится на улицах, в доках, в тавернах и дворцах Хез-Хезрона? Может, сто тысяч, а может, сто пятьдесят? Таким образом, только горстка могла узнать меня в лицо. Мы, инквизиторы, предпочитаем стоять в тени и не бросаться людям в глаза. Из-за этого, как я уже говорил, меня пинали, толкали и проклинали, а какой-то воришка попытался срезать мой кошелёк. Это, наконец, вывело меня из ностальгической задумчивости. Я прижал его, ткнул кинжалом под сердце и бросил обратно в толпу. Он, не издав даже стона, где-то за моей спиной упал на землю, поддерживаемый чьими-то руками. Никто не заметил произошедшего. Вечером патруль городской стражи отправит избавленное от всех ценностей тело в морг, откуда могильщики и вывезут его за стены города на запряжённой волами телеге. Каждую ночь такие телеги, загруженные телами, уезжали за заставы и хоронили в огромных общих могилах всех тех, кто умер от голода, болезней, старости или удара ножом. Это место называли Ямами, и даже я неохотно рискнул бы находиться там после наступления темноты. В случаях убийств редко велось следствие, разве что речь шла о купцах, принадлежащих к гильдии, или дворянах. Ну, и, конечно, священниках. Иногда и университет добивался расследования убийства студента, но те, как правило, были сами виноваты, ибо студенческие братства могли быть гораздо опасней, чем воровские банды.

Я вытер лезвие кинжала и вернул его в ножны на поясе. Убийство людей не было для меня хлебом насущным, но я не видел и причин сожалеть о человеческом мусоре, который бессмысленно толчётся на улицах города. Впрочем, кто наблюдал столько смертей, сколько и я, тот уже становится к ней почти равнодушен. А, кроме того, я был разозлён тем, как относится ко мне епископ, и, возможно, отсюда происходила определённо излишняя поспешность моих действий. В любом случае, я прочитал короткую молитву за упокой души человека, который имел несчастье только что умереть. Что ж, разве этим я не оказал ему услугу? В конце концов, надежда на спасение стоит больше той бессмысленной жизни, которую он вёл на улицах Хеза.

В конце концов, я добрался до ворот дворца, где охранники молча пропустили меня на земли, принадлежащие епископу. Тщательно выметенная аллея тянулась среди высоких кипарисов, отбрасывавших длинные тонкие тени. Я слышал щёлканье ножниц садовника, подрезающего живые изгороди, превращённые в фигуры животных, и тихий шёпот фонтанов. На территории епископского сада воздух был свежим, бодрящим, и его с радостью можно было вдыхать полной грудью. Белый дворец епископа Хез-Хезрона блестел на солнце, а его покрытые серебром купола сияли отражённым светом, словно раскалённые в огне. Канцелярия располагалась в двухэтажном здании, примыкающем западной стороной к дворцу. На лестнице стояли следующие двое охранников, в кольчугах, скрытых под широкими плащами, и с двухметровыми алебардами в руках. Так же, как и предыдущие, они только мельком взглянули на меня и без слов пропустили внутрь. Уже успели привыкнуть к моему виду.

Кабинет самого епископа находился на первом этаже, и именно там я каждый день ждал, в помещении внутренней канцелярии. От апартаментов Герсарда меня отделяла лишь пара дверей. Я спокойно уселся на деревянную скамью и кивнул работающему за конторкой писцу.

– Его Преосвященства ещё нет, инквизитор Маддердин, – сообщил он. – И не знаю, будет ли сегодня.

– Что ж, – вздохнул я. – Подожду.

Он кивнул и снова погрузился в бумаги, которые образовали внушительную кучу на его столе. И тогда в комнату размашисто вошёл не кто иной, как сам достойный каноник. За ним спешили двое одетых в чёрное клириков с бледными лицами, и каждый держал в руках какие-то книги и свитки.

– Его Преосвященства нет, – сухо объявил писец, и по тону его голоса я сделал вывод, что он не любит священника.

– Подожду, – буркнул каноник, и тогда его взгляд упал на меня.

Я ответил ему взглядом, не вставая со скамьи, а он уставился на меня, всё больше краснея.

– Инквизитор Маддердин, – рявкнул он наконец. – Может быть, встанете, видя представителя Церкви?

– Хватит и того, что вы стоите, дорогой каноник, – сказал я и уселся поудобнее.

Из-за бумаг послышалось тихое хихиканье писца. Но каноник не мог отступить. В конце концов, двое его людей прислушивались к этому разговору.

– Маддердин, – прошипел он. – Немедленно встань, выйди и жди за дверью. Везде пролезет эта инквизиторская шушера… – добавил он, обращаясь к своим помощникам.

Интересно, послушался бы кто-нибудь из моих братьев-инквизиторов его вшивого приказа. Священник, наверное, действительно потерял терпение или разум, поскольку ввязался в столь примитивную конфронтацию. Но он неправильно выбрал объект преследования. Вполне достаточно и того, что над вашим покорным слугой издевается Его Преосвященство епископ. Так что я сказал канонику, куда он может засунуть себе свои команды, и в коротких солдатских словах объяснил ему, кем были его мать и отец, и как его мать смогла обслужить трёх клиентов разом. Из-за всего этого я не услышал, что двери щёлкнули, и на пороге появился епископ. Но, должно быть, он был в хорошем настроении, потому что только рассмеялся.

– Здравствуй, Мордимер, – сказал он весело. Прошёл мимо отца каноника, лицо которого покраснело так, словно его сейчас хватит удар. – Хорошо, что ты уже здесь, мой злоречивый мальчик.

Я вскочил на ноги.

– К услугам Вашего Преосвященства, – ответил я, сгибаясь в поклоне.

– Ну, заходи ко мне, – разрешил он милостивым тоном, а потом взглянул на каноника. – Как закончим, я тебя позову, – объявил он сухо.

Рабочий кабинет епископа был обставлен весьма скромно. В первой комнате находился полукруглый стол и шестнадцать украшенных стульев. Здесь проходили все крупные встречи и совещания. Кстати, проходили очень редко, поскольку епископ терпеть не мог говорить в толпе и предпочитал короткие встречи в четыре, максимум шесть глаз. А они проходили в другой комнате, где торчал огромный палисандровый рабочий стол. Его столешница была столь огромна, что могла служить палубой средних размеров лодке. Епископ сидел на одном его конце (рядом с резными львиными головами), а своих гостей сажал на другом конце. В комнате находились ещё только два набитых бумагами секретера, протянувшийся во всю стену книжный шкаф, полный книг, и маленький застеклённый шкафчик, в котором сверкали хрустальные бокалы и бутылка или две хорошего вина. Широко было известно, что епископ любил время от времени побаловать себя винцом и иногда имел проблемы с выходом из канцелярии собственными силами.

– Ну что, Мордимер? – спросил он, когда уже позволил мне сесть. – Надоело бездельничать?

– Мне нравится быть полезным, Ваше Преосвященство, – ответил я вежливо.

– Знаю, знаю. – Фыркнул он коротким смешком и принялся крутить перстень на пальце. Якобы, в этот перстень вставлен был кусочек камня, на который наступил наш Господь, сходя с креста мучения Своего. – Возможно, для тебя, наконец, нашлось занятие.

Я насторожился. Такое обещание могло означать как хороший заработок, так и множество проблем, сопряжённых с риском для жизни.

– А парни твои сейчас в Хезе? – спросил епископ.

– Нет, Ваше Преосвященство, взяли заказ за городом и с месяц уже как не появлялись.

– Хм-м-м. – Епископ задумчиво потёр выпуклый блестящий нос. – Ну, тогда придётся тебе справляться в одиночку. – Он посмотрел на меня, словно оценивая мои силы.

– Готов служить Вашему Преосвященству, – ответил я твёрдым голосом.

– Да, да, – он вздохнул. – Только чтоб потом не отговаривался неудачным стечением обстоятельств. – Он шутливо погрозил мне пальцем.

Он посмотрел в сторону застеклённого шкафчика, где красовались хрустальные бокалы и бутылка вина и вздохнул, отводя взгляд.

– Ты знаешь, что молоко и правда помогает? – спросил он. – От моей чёртовой язвы. Ты был прав, сынок. – Задумался на мгновение. – Ты знаешь о деле Фолкена? – заговорил он вскоре.

– Нет, Ваше Преосвященство, – ответил я, обрадованный тем, что епископ так хорошо запомнил мой столь простой и столь эффективный рецепт. – Инквизиторы не занимались расследованием, которое вёл мастер Фолкен под наблюдением отца каноника.

– Это я знаю лучше тебя, - буркнул епископ. - Я сам доверил это тем, что там. - Он махнул рукой в сторону двери, подразумевая ожидающего за дверью каноника. - А он не смог даже за палачом уследить! Мерзавец!

Он встал, снова тяжело вздохнул, и подошёл к одному из секретеров. Вытащил тоненький свиток бумаги и бросил его на стол.

– Запись расследования, ведущегося против двух еретиков, – сказал он. – Оба родом с юга, из монастыря Бедных Братьев, что в Пеллерине. Это странное дело, Мордимер. – Он барабанил пальцами по столешнице, а его взгляд блуждал где-то над моей головой. – Внимательно изучи показания и доложи мне завтра, что ты обо всём этом думаешь.

Его взгляд вернулся ко мне.

– Есть вопросы?

– Мастер Фолкен пригоден для допроса?

– Нет, – коротко ответил епископ. – К сожалению, нет.

Ну что ж, это многое объясняет. Вопрос только в том, был ли мастер Фолкен неумело допрошен (что было бы еще одним скандалом), умер с перепоя, или, устрашившись призрака процесса, совершил грех самоубийства. Я решил спросить об этом епископа, хотя задавался вопросом, захочет ли он мне ответить. Но, тем не менее!

– Мордимер. – Епископ нервно постучал ногтями по столешнице. – Фолкен лежит в госпитале, и его состояние... кхм, кхм, тяжёлое...

– Почему его допрашивали таким образом? – спросил я, стараясь не показывать ни эмоций, ни того, что я думаю о подобном отсутствии профессионализма.

– Загвоздка в том, что его не допрашивали, – пояснил Герсард мрачным тоном. – Просто впал в летаргию, с которой врачи не могут ничего поделать. Лежит и не шевелится. Как бревно. Как мертвый.

Ну, ну, подумал я, неужели мои благородные коллеги инквизиторы сыпанули слишком много трав в кувшин Фолкена?

– Ну ладно. – Его Преосвященство махнул рукой. – Иди, Мордимер. А, парень, как у тебя дела с финансами?

Я грустно улыбнулся в ответ, хотя сам вопрос свидетельствовал о благосклонности епископа. Что с ним вообще случилось? Откуда этот день доброты для вашего покорного слуги?

– Как я и думал, – сказал епископ ворчливо. – Почему вы, молодые, не умеете ценить материальные блага, а? Остепенись, Мордимер. Возьми себе в жёны какую-нибудь хорошую девушку, поселись в собственном доме... Ибо что это за житьё по тавернам, мальчик? Что за шашни со шлюхами?

Ну вот, пожалуйста. Его Преосвященство епископ Хез-Хезрона интересовался жизнью бедного инквизитора. Играйте, трубы ангельские! Правда, Тамила, которую епископ любезно окрестил шлюхой, была на самом деле владелицей дорогого и популярного дома свиданий, но сведения Герсард имел достаточно точные, ибо на самом деле соединяли меня и эту даму тесные связи природы не только духовной. Можно, однако, сказать, что много часов мы предавались благочестивым занятиям, так как Тамила могла посвятить много мастерства и времени тому, кого называла „моим великим, прекрасным богом”. Не скажу, что это было неприятно греховному тщеславию бедного Мордимера.

– Эх. - Епископ взял кусок пергамента, нацарапал что-то на нём, поставил размашистую подпись и посыпал чернила песком. - Иди к казначею, только не спусти сразу всё, и чтобы я не слышал, что ты постоянно развлекаешься по борделям. А потом жалуются, что вы, инквизиторы, ничего не делаете, только пьёте да трахаетесь.

Я мог догадаться, откуда взялись эти полные ядовитой лжи сообщения, и подумал, что в благодарность пущу по городу историю о моей беседе с каноником. В Хезе слухи разносятся быстро, так что священник, конечно, услышит ее неоднократно и в приукрашенном виде.

– Ну. – Он подал мне пергамент. – С Богом. Кстати, Мордимер. – Он лучезарно улыбнулся. – Слишком уж ты несдержан на язык. Твоё счастье, мальчик мой, что я люблю тебя, как родного сына, которого я никогда не мог иметь из-за несения службы Божией...

Я низко поклонился и взял подмышку протоколы допросов. Последние слова епископа немного меня охладили, ибо его доброта могла быть столь же опасна, что и немилость. А может быть, даже опаснее.

– Приходи, когда будешь готов, – добавил он, когда я уже стоял у двери. – И расскажи, что ты обо всём этом думаешь. Ага, а тому, за дверью, передай, чтобы ждал, пока я его не позову.

– Конечно, Ваше Преосвященство.

За дверями каноник сидел на лавке и кипел от злости.

– Отец каноник, – сказал я мягко. – Его Преосвященство просит…

Каноник вскочил с места.

– …чтобы вы не двигали отсюда свою задницу, пока он не соблаговолит вас вызвать, – закончил я громко, и услышал еще один смешок писца.

Я вышел на лестницу, весьма довольный собой, и развернул пергамент. Епископ нацарапал несколько очень неразборчивых предложений, но зато хорошо была видна сумма, которую должен был выплатить казначей. И это было триста крон. Боже мой, триста крон! Его Преосвященство, вероятно, нездоров. Были времена, когда сумма в три сотни крон не произвела бы на меня впечатления, но в тот момент была словно избавление. Так уж оно есть, что в часы похмелья вы рады даже кислому вину, которое в моменты успеха трактирщику пришлось бы насильно лить в горло. К тому же, триста крон во все времена триста крон. На эту сумму в Хезе можно было прожить полгода (а скромно даже год), что означало, что ваш покорный слуга, по крайней мере, в течение следующего месяца будет иметь что есть и что пить, а может быть, даже погасит наиболее срочные долги. Щедрость епископа была действительно удивительна, и я надеялся, что это мои многодневные ожидания в канцелярии смягчили чёрствое сердце Его Преосвященства.

* * *

Я добрался до гостиницы, в которой арендовал комнату, стараясь избегать толпы. На самом деле, я не должен был бояться воров, но бережёного Бог бережёт. В конце концов, я мог нарваться на талант с золотыми пальцами, а потеря трёх сотен крон была бы для меня очень болезненна.

Корфис грелся на скамейке у гостиницы, подставляя лицо солнечным лучам.

– Работа кипит, – сказал я в качестве приветствия.

Он медленно открыл глаза.

– Мордимер. – Улыбнулся он. – Рано ты сегодня.

– Ну да, - согласился я. - Напомни: сколько я тебе должен?

Он раскрыл глаза ещё шире.

–Только не говори, что у тебя есть деньги! – почти крикнул он.

– Знаешь, Корфис, не все в Хезе должны об этом знать. – Я покачал головой. – Пойдём в мою комнату.

Мы поднялись по скрипящей лестнице. Номер, который я снимал, находился в конце коридора, к нему вели четыре крутые ступени. Двери были закрыты на надёжный замок, но по опыту я знал, что умелый взломщик очень быстро с ним справится. Так что в комнате находилось мало ценных вещей. Честно говоря, в ней вообще не было ценных предметов. Может быть, за исключением официального инквизиторского костюма: чёрного кафтана с вышитым серебром сломанным крестом, чёрного плаща и столь же чёрной шляпы с широкими полями. Но не думаю, чтобы нашелся смельчак, который украл бы мой мундир. В конце концов, за попытку выдать себя за инквизитора грозили наказания настолько суровые, что у любого наглеца могли вызвать дрожь в ногах. Кроме того, на полу громоздились книги, которые я получил в подарок от уважаемого мастера-печатника Мактоберта, а одна куча даже заменяла сломанную ножку от кресла. Кроме этого была только кровать, столик, стул, масляная лампа, сундук с одеждой на смену – вот и всё имущество бедного Мордимера. Я сел на стул, а Корфис уселся на кровати, которая опасно затрещала под его тяжестью.

– Мне выходит сорок пять крон, Мордимер, – сказал он.

– Откуда они выходят, приятель? – спросил я.

– Еда и напитки. – Он выставил узловатый палец с обломанным почерневшим ногтем. – Квартира. – Выставил второй. – Кроме того, уборка и стирка. – Выставил следующие два.

– Ох, Корфис, не нуди, – ответил я. – Я должен ещё тебя заставлять платить за то, что в этой грязной норе живёт инквизитор. У вас в последнее время были кражи или драки? Грунгал из „Лопнувшего Бочонка” даёт мне номер и питание бесплатно, я хотел было к нему переехать, но там полно крыс, а я не люблю, когда посреди ночи меня будят крысы. Грунгал говорит, что они просто хотят обнюхать кого-то нового. Жаль только, что странным образом органы обоняния у них расположены на зубах, а? – Я засмеялся над собственной шуткой.

Корфиса как-то не развеселило моё чувство юмора. Он сложил пальцы и вздохнул.

– Ты, Мордимер, всегда так всё повернешь, чтобы было по-твоему, – сказал он. – А знаешь ли ты, парень, сколько вина у меня вылакал? Я ведь тебе уже даже считаю всё по себестоимости!

У него не было шансов меня разжалобить. Тот, кто строит второй трактир, не заслуживает того, чтобы плакать над состоянием его кошелька. И, кроме того, вино в таверне слишком отдавало водой. Корфис на ходу подмётки рвал, несмотря на глуповатый внешний вид. Внешность может быть обманчива. Я вытащил из кармана две пятикроновых и один золотой дукат, то есть примерно половину того, что вначале затребовал Корфис.

– Держи, старик, – сказал я. – Может, разживёшься с моей потери.

Корфис скривился, но деньги взял. Попробовал дукат на зуб и улыбнулся.

– Пусть будет мне в убыток. – Махнул он рукой.

Когда он уже вышел, я решил немедленно приняться за чтение протоколов допросов. Уже вчера я заметил, что писец карябал как курица лапой, но, к счастью, в нашей преславной Академии Инквизиториума нас учили в числе прочего расшифровывать подобные каракули. В конце концов, мои учителя прекрасно знали, что писцы не раз и не два весьма охотно облегчали себе допрос бутылочкой вина или водки. Особенно, если во время следствия не было приглядывающего за ними инквизитора.

Я сел за стол, зажёг лампу и погрузился в чтение, зная, что я стал первым инквизитором, который имеет возможность ознакомиться с протоколом. Я читал, и по мере чтения мне становилось всё труднее и труднее поверить своим глазам. Я знал разные ереси, часть из них выявил сам, о части слышал из уст более или менее раскаявшихся грешников. Но я не ожидал, что ересь, когда-то обосновавшаяся в городке Гевихт, вернётся ко мне в самом Хезе. От мерзкого богохульства расходились всё более широкие круги.

– Господь наш, Иисус Христос, умер на кресте, чтобы искупить наши грехи… – сказал один из монахов.

„Возмущение среди допрашивающих”, отметил писарь на полях. И я не удивился, ибо сам был возмущён. Ведь у нас были многочисленные свидетельства, что Господь спустился с Голгофы и вместе со своими Апостолами вырезал пол-Иерусалима, как это не очень элегантно, но в соответствии с правдой, сформулировал когда-то печатный мастер Мактоберт. „Не мир я вам принёс, но меч ”, – сказал Господь, и он был совершенно прав, ибо толпа, освободившая Варавву, заслуживала только того, чтобы даровать им быструю смерть.

– …и тогда в его тело вошёл, – продолжил еретик, – ложный Христос, Зверь о Девяти Головах, который вместе с обманутыми Апостолами воцарился в Иерусалиме…

„Возмущ”, а потом только каракули – только и успел записать дознаватель. Затем приписка: „по истечении двух молитв допрос возобновился”. Интересно, что они делали во время этого перерыва? – задал я себе вопрос. Били допрашиваемого? Это было бы очень непрофессионально, но кто знает? Я посмотрел на список присутствующих при допросе. Четыре человека: председатель суда отец каноник Одрил Братта, судебный писец Зигмунд Хаусманн, мастер-палач Фолкен. Четыре? А куда делся четвёртый? Я внимательно осмотрел пергамент, но на нём не было следов скобления, замазывания или подчистки. Эта деталь должна была избежать внимания читающих протокол. Кроме того, что могла означать приписка: „возмущение среди допрашивающих”? Вы не представляете, наверное, что палач Фолкен мог быть назван допрашивающим, или что это мог написать о себе судебный писец, который вообще не имел права задавать вопросы обвиняемым. Из этого следовал один вывод: кто-то сопровождал отца каноника. Но кто был этот четвёртый человек, и почему его имя не указано в протоколе?

Я налил себе кубок вина, выпил до половины и глубоко задумался. Ну, может быть, остальные протоколы объяснят мои сомнения? Может быть, это просто ошибка, вызванная рассеянностью писца. Но, с другой стороны, довольно странно было упомянуть имя мастера Фолкена и пропустить одного из судей. Один из двух судей. Кто это был, что его имя пропущено в официальном протоколе? Фолкена я не мог спросить, потому что он без сознания лежал в госпитале, но были ведь ещё отец каноник и судебный писарь. Каноник должен был знать, кто сопровождал его в качестве судьи, и будет вынужден поделиться со мной этим знанием. Волей-неволей, так как в данный момент я гончий пёс самого епископа, что означало, что достойный Одрил Братта мог меня ненавидеть, но должен будет вежливо отвечать на любые вопросы, которые я захочу ему задать. Однако я решил, что намного разумнее будет, если сначала я допрошу Зигмунда Хаусманна, каракули которого я имел неудовольствие читать. Я никогда не слышал раньше об этом человеке, но откуда я мог знать, кто именно был судебным писцом? Я полагал, однако, что эту информацию я получу в Инквизиториуме, канцелярия которого всегда старалась тщательно вести поимённые книги.

* * *

Как я и ожидал, в Инквизиториуме я нашёл необходимые мне документы, хотя, наверное, несколько предложений, написанных на листе пергамента, трудно назвать документами. Зигмунд Хаусманн не успел отличиться ничем ни особо хорошим, ни особо плохим, и вся запись сводилась к тому, что в течение трёх месяцев он служил в качестве писца епископского суда, был командирован для работы у каноника Братты и жил с матерью на одной из улиц на набережной, недалеко от рыбного рынка. Я вздохнул про себя, жалея, что снова придётся пройти через этот рынок, но решил, что с Хаусманном лучше встретиться в его доме, так как это позволит нам побеседовать спокойно, без вмешательства посторонних людей.

Мне казалось, что к дому Хаусманна мне удалось перенести всю вонь рыбного рынка, но это были, наверное, лишь мои опасения, поскольку я не видел, чтобы кто-либо из людей, сидящих перед домом кривился или зажимал себе нос при моём появлении. Другое дело, что соседи судебного писца не принадлежали, по крайней мере, судя по внешности, к особам с чрезмерно изысканными вкусами и не грешили особой элегантностью.

– Зигмунд Хаусманн, где его найти? – Носком сапога я толкнул ногу одноглазого деда, который в это время выдавливал гнойники между пальцами рук.

В ответ я услышал несколько фраз, которые свидетельствовали о том, что спрошенный мной нищий не был высокого мнения ни о моей матери, ни обо мне самом.

– На втором этаже слева! – выкрикнул какой-то сопливый мальчишка, пробегающий мимо.

Я толкнул дверь и вошёл в тёмный, душный коридор, пропитанный запахом мочи и кала. Что ж, я знал, что судебным писцам платят немного, но не думал, что всё настолько плохо. Другое дело, что Хаусманн работал в этой должности недолго и ещё не успел набрать того количества взяток, которое позволило бы ему сменить квартиру на немного более терпимую. Я поднялся по скрипящей крутой лестнице, и, согласно указаниям парня, повернул налево. У узкого окна в конце коридора сидела молодая, растрёпанная женщина с разбитым лицом и кормила грудью ребёнка.

– Ш-ш-ш, кусается, маленький ублюдок, - сказала она, увидев меня, и ударила ребёнка пальцами по щеке. Ребёнок расплакался.

– Зигмунд Хаусманн, – сказал я. – Знаешь, где он живёт?

Движением головы она указала на дверь, у которой я и стоял.

– Только он болеет, – добавила она, когда я уже отвернулся.

– И чем болеет?

– У матери его спросите. – Она пожала плечами и снова болезненно зашипела. – Как он жрать-то хочет, посмотрите! – сказала она яростно, глядя на ребёнка почти ненавидящим взглядом. – Отец его таким же был. Только всё время жрать ему давай...

Слово „был” в её устах навело меня на мысль, что мужчина уже нашёл себе столовую с немного более культурным обслуживанием, что, несомненно, свидетельствовало о его благоразумии. Я постучал в дверь, которую она мне указала, а когда никто не отозвался, сильно её толкнул. Она открылась, поскольку никто не задал себе труда, чтобы закрыть её хотя бы на защёлку. Из помещения ударила духота ещё сильнее, чем в коридоре, видно, никто не заботился здесь открытием окон. Ба, не были открыты даже ставни, в комнате царил мрак, и моему зрению пришлось некоторое время привыкать, чтобы вообще что-либо увидеть.

– Кто это? – услышал я измождённый старческий голос, который одинаково мог принадлежать как женщине, так и мужчине.

Я сделал несколько шагов и дёрнул ставни. Они со скрипом поддались, и теперь я мог внимательно присмотреться к интерьеру. Вся квартира состояла из одной комнаты, в углу которой находилась разворошённая лежанка. На ней неподвижно лежал смертельно бледный юноша с длинными, чёрными, слипшимися от пота волосами. Рядом притулилась сгорбленная старая женщина, похожая на высохший гриб с серой шляпкой.

– Зигмунд Хаусманн? – спросил я, указывая подбородком на больного.

– А вы кто такой? – затрещала она в ответ. – Я не плачу долгов, ничего у меня нет…

– Отвечай на вопрос! – рявкнул я. – Это Зигмунд Хаусманн?

– Он, он, – ответила она. – Умирает, подлец… – При последнем слове она всхлипнула и утёрла глаза грязным рукавом кафтана.

– Что с ним?

– А вы что, врач? – Она снова принялась задавать вопросы.

– Меня прислал епископ, – отозвался я.

Это были неудачные слова, ибо старуха тут же вскочила с завидной быстротой и припала к моим ногам.

– Врача, господин, умоляю, врача. У меня уже ничего нет, а забесплатно кто ж придёт...

– Оставь меня в покое. – Я вырвался из её объятий. – Отвечай на вопросы!

Она опять съёжилась в углу и обняла колени когтистыми пальцами.

– Что вы хотите узнать, господин?

– Чем болеет твой сын?

– Да кто бы знал, – фыркнула она. – Лежит так уже несколько дней и не движется, и не говорит.

Я приблизился к лежанке с отвращением, потому что запах кала и мочи там был особенно силён, а из разорванного матраса торчали пучки грязной соломы. Я коснулся шеи Хаусманна. Артерия пульсировала. Медленнее и слабее, чем у здорового человека, но тем не менее. Кроме того, я видел, как время от времени узкая грудь писца поднимается в спокойном дыхании. А значит, он, несомненно, жив, но его состояние удивительно напоминало болезнь мастера Фолкена, о которой упоминал епископ. Удивительно, что у них обоих были одинаковые симптомы, и через некоторое время я задумался, не было ли это какой-нибудь новой болезнью, которой они заразились, например, от допрашиваемых. Я отступил на два шага и машинально вытер руку о плащ.

– Он ничего не говорил во сне? – спросил я. – Не бредил?

– Нет, господин. – Она покачала головой. – Лежит как мёртвый, а я уже не знаю, что делать, кого о помощи просить? Может, вы, господин…

Я оставил её в комнате плакать и жаловаться, ибо решил, что больше здесь ничего не узнаю. Что ж, Зигмунда Хаусманна следовало, наверное, списать в убыток, как и мастера Фолкена. У меня оставался лишь третий известный из протоколов свидетель допроса – сам каноник Братта. Не скажу, что я пылал непреодолимым желанием говорить с этим амбициозным, надменным и наглым человеком, тем более, что сам я был известен смиренной скромностью. Но, как официальный следователь Его Преосвященства, на этот раз я имел над каноником преимущество, исходящее из положения в служебной иерархии. Тем не менее, я не питал особой надежды, что он будет пытаться помочь мне решить эту загадку. Конечно, епископ Герсард хотел убить двух зайцев одним выстрелом. Во-первых, стремился к раскрытию таинственного дела, а во-вторых, намеревался вдобавок поссорить духовенство с инквизиторами. Честно говоря, я не видел в этом особого смысла, потому что мы ненавидели друг друга и так достаточно сильно, и это чувство не нужно было дополнительно подстрекать.

* * *

Каноник Одрил Братта (ну что это вообще за имя и фамилия, любезные мои? Разве слышал кто-нибудь о святом Одриле?) работал, как правило, в канцелярии, недалеко от кафедрального собора в честь Христа-Мстителя. Собор был одним из самых впечатляющих зданий в Хез-Хезроне, строили его, впрочем, в течение без малого двадцати лет, и злые языки утверждали, что каждый его кирпич пропитан кровью рабочих. В этом утверждении было немало преувеличения, ибо не думаю, чтобы во время работ погибло больше, чем несколько десятков строителей. Быть может, легенда о тяготеющем над собором проклятьем была вызвана смертью главного архитектора, не припоминал сейчас его имя, который погиб, пронзённый стеклянными осколками от разбитого витража. Кстати, разве не была эта смерть достойна запоминания и пересказа? Не какой-то там простецкий удар кирпичом по голове, этот случай был насквозь пропитан художественным духом!

У собора было три различных по высоте башни, в каждой из которых висел колокол, звучащий в другом тоне, а на центральной башне находились огромные часы, где каждый час появлялись одиннадцать апостолов, а в двенадцать часов фигурка Иисуса Христа пробивала мечом фигурку Иуды Искариота. И это было зрелище, собирающее не только толпы приезжих, но даже жители Хеза с удовольствием смотрели его и в десятый раз, и в сотый. И можно было надеяться, что их привлекает не только тяга к суетным развлечениям, но и желание принять символическое участие в триумфе добра над злом. Вероятно, именно таково было намерение мастеров, которые построили эти часы по заказу предыдущего епископа Хез-Хезрона.

Здания канцелярии были расположены за главными стенами собора и скрыты в тщательно ухоженном саду. Простому человеку было нелегко туда попасть без соответствующего разрешения, но официальный наряд инквизитора, который я надел на этот случай, эффективно удерживал стражников от любых вопросов. Ну, так уж принято, что это не мы, инквизиторы, даём объяснения.

– Каноник Братта. Он в канцелярии? – спросил я проходящего мимо священника в обтрёпанной по краям сутане.

– Д-да, – ответил он через некоторое время, вглядываясь в серебряный сломанный крест, вышитый на моём кафтане.

– В своём кабинете?

– Да… Должен быть там…

Я кивнул ему головой и пошёл дальше. На отца каноника я наткнулся, когда он выходил из кабинета. Когда он увидел меня, вдобавок одетого в служебный костюм, то широко раскрыл глаза. Мне показалось, что он побледнел, хотя, возможно, это были только мои скромные пожелания.

– Не спешите, каноник, – сказал я душевно, – ибо я, к сожалению, отниму у вас немного времени…

Он молча открыл дверь и вошёл первым, приглашая меня внутрь небрежным движением руки. У него были очень тонкие и очень белые пальцы, на среднем он носил скромный перстень с серым камушком.

– Что вас привело? – спросил он, усаживаясь на резном кресле под окном и не предлагая, чтобы я тоже сел. Я сделал это без его позволения.

– Служба, – вздохнул я. – А точнее распоряжение Его Преосвященства, расследовать дело, которое велось против еретиков, в котором приняли участие мастер Фолкен и писец Хаусманн. А вы, как я думаю, вели допрос...

Он вновь молча кивнул головой. Потом глубоко втянул воздух.

– Если Его Преосвященство вас прислал, у меня нет другого выбора, кроме как с вами поговорить. Но я хочу, чтобы вы знали, как противно мне ваше общество. – Он посмотрел на меня взглядом, который, вероятно, должен был быть исполнен презрения, но я, о чудо, увидел в нем, прежде всего, беспокойство.

– Я пришёл сюда не разговаривать с вами, а допросить вас, – сказал я более жёстким тоном. – Не думаю, что вы хотите получить официальный вызов в Инквизиториум. А ваше отношение ко мне не имеет никакого значения для дела.

Конечно, для такой важной персоны, как каноник кафедрального собора Иисуса Мстителя, вызов в Инквизиториум не представлял никакой угрозы. Ведь мы и так не сможем подвергнуть его стандартному, с применением пыток, допросу без специального разрешения епископа, и даже с этим разрешением каноник имел бы право ссылаться на авторитет самого Святого Папы. Но визит в Инквизиториум, обычно им презираемый, по всей вероятности, не пришёлся бы ему по вкусу.

– Спрашивайте сейчас, – сказал он сухо и потёр руки, несмотря на то, что день был жаркий, а в кабинете царила духота.

– Кто был с вами во время допроса кроме Фолкена и Хаусманна?

– Никого. – Он пожал плечами. – Это было только предварительное следствие.

Я не прокомментировал это заявление, но, не скрою, удивился. Даже если Братта солгал, то как он мог полагать, что я не ознакомлюсь с протоколом, составленным Хаусманном, который выявит эту ложь?

– Что случилось с допрошенными?

– Этот пьяница. – Он заскрежетал зубами. – Бог мне свидетель, я должен был понять, что он еле держится на ногах... – Он говорил, конечно, о Фолкене, что по-прежнему не объясняло всей ситуации.

– Значит, Фолкен сначала совершил ошибку и убил одного заключённого, а вы беспрекословно позволили ему пытать другого, которого он тоже прикончил? Разве не так?

Одрил Братта сжал губы так сильно, что они превратились в узкую розовую полоску, неестественно пересекающую его лицо.

– Я совершил ошибку, – прошипел он.

– Где сейчас находятся их тела? Из-за чего допрашиваемые умерли... – Я поднял руку. – Я знаю, знаю, что их пытали, но я хочу знать, что такого сделал Фолкен, что пытка превратилась в казнь? Вызвали ли вы медика, и если да, то где находится его отчёт?

Каноник встал с места, а кресло, на котором он до тех пор сидел, с грохотом сдвинулось.

– Я не обязан отвечать на ваши вопросы, – сказал он яростно. – Особенно, задаваемые в таком тоне!

– Я пришёл сюда не по своей воле, – ответил я мягко. – Напоминаю вам, отец каноник, что я был прислан епископом Хез-Хезрона, и поверьте, что о такой миссии я не просил. И чем быстрее мы во всём разберёмся, тем лучше и для вас, и для меня. Вы ведь должны знать, что епископ любит получать ответы на вопросы, которые он задаёт. Быстрые и правильные ответы...

– Да, да – проворчал он. – Вы правы, – признал он через некоторое время, хотя это и далось ему с трудом. – Давайте покончим с этим делом как можно скорее.

– Итак?

– В случае первого из заключённых сложно говорить о вине Фолкена, – сказал каноник. – Вы знаете, наверное, из собственной практики, что бывают люди со слабым здоровьем, которых один вид инструментов и подготовки к пыткам может довести до смерти...

– Это правда – признал я, потому что со мной самим произошёл похожий случай, когда допрашиваемый умер на столе, прежде чем успели его даже коснуться.

– Потому и только потому я позволил Фолкену продолжить, так как в первом случае не усмотрел его ошибки.

– Ну, а второй?

– Вы знаете, есть такой стол с винтовым прессом для сдавливания ... - Он вопросительно посмотрел на меня, знаю ли я, о чём речь, и я кивнул.

– Фолкен слишком сильно затянул винты и задушил этого человека…

– Меч Господень, – воскликнул я. – Да такой ошибки не должен был совершить даже обычный ученик, не говоря уже о мастере палаческой гильдии!

– Якобы он пил с вами всю ночь... - Каноник бросил на меня косой взгляд.

– Не знаю, с кем он пил, но определённо не со мной, – ответил я холодно. – Что сделали с телами?

– Вывезли в Ямы. – Пожал он плечами. – Как обычно. Позавчера вечером.

– Как обычно, дорогой каноник, – сказал я язвительно, – проводится обследование и составляется соответствующий отчёт. Жаль, что в этом случае не были соблюдены процедуры.

– Мы не обязаны следовать вашим процедурам, – сказал он, и я видел, что он злится, хотя и пытается себя сдерживать.

– Ну, хватит об этом. – Я махнул рукой. – Что сделано, того не воротишь, – добавил я великодушно. – Я хотел бы, однако, узнать, почему мастер Фолкен и писарь Хаусманн лежат в летаргии, и, вероятно, скоро умрут? Допрошенные были больны? Могли ли они их чем-то заразить?

– Ничего об этом не знаю, – ответил он.

– Странно, что вы не боитесь, что и вас может коснуться подобная болезнь, – сказал я медленно, глядя ему прямо в глаза. – Двое людей, которые участвовали в том же допросе, что и вы, практически умирают, а вас это не заботит?

– Я возлагаю надежду на Господа, - ответил он, не отводя взгляд.

– Это достойно восхищения, – сказал я и встал со стула. – Покорно вас благодарю, отец каноник, что изволили ответить на мои вопросы. В отчёте для Его Преосвященства не премину отметить, что вы выказали много доброй воли...

Он покраснел от злости, но ничего не ответил. Когда я уходил, он демонстративно отвернулся в сторону окна. Я тем временем медленно шёл по церковному саду, и размышлял, как я должен был поступить с этим паскудным делом. Конечно, я мог бы принять за чистую монету слова каноника, начеркать соответствующий доклад для Его Преосвященства и выбросить проблемы из головы. Однако я должен был сперва задать себе несколько вопросов. И самый главный из них звучал так: хотел ли епископ, чтобы я прижал каноника, или же наоборот, хотел, чтобы Инквизиториум официально спрятал это дело под сукно? Если второе, то могло оказаться, что дополнительное расследование с моей стороны будет хуже, чем нежелательным.

Однако не скрою, что я руководствовался ещё и весьма грешным любопытством, и постоянно задавал себе вопрос: кем был тот четвёртый присутствовавший во время допроса человек? И почему Одрил Братта отрицал, что кто-то находился в пыточном подвале кроме палача и писаря? Кого защищал отец каноник? Возможно, неопытный писец Хаусманн ошибся, составляя протокол. Но, Господи, ведь не был же он настолько неопытен, чтобы не уметь считать до четырёх! Ну и последний вопрос: что такого произошло, что и писец, и палач находились на грани жизни и смерти? И действительно ли их состояние было связано с допросом? Я верил, правда, в неожиданные совпадения, ибо моя жизнь дала мне слишком много причин для этой веры (иногда к моей радости, а иногда к искреннему сожалению). Поэтому я не собирался сходу исключать ни одной возможности.

Я мог приказать следить за каноником или побеспокоиться самому и стать его ангелом-хранителем, но я не думал, что он был настолько глуп (даже если он был замешан в противозаконной махинации), чтобы в ближайшее время заняться чем-то подозрительным. С другой стороны, известна истина о том, что даже самые умные преступники попадаются, совершая самые глупые ошибки. И, кроме того, Одрил Братта был человеком гордым и уверенным в себе. Мог ли он вообще предположить, что Инквизиториум осмелится за ним следить? Пока я решил, однако, направиться в другую сторону, и посетить место, где двое обвиняемых монахов нашли вечный покой. Речь шла, конечно, о Ямах. Это неприятное место, любезные мои, и поверьте, что если ваш покорный слуга называет какое-то место словом „неприятное”, то обычный человек действительно не должен туда соваться. Впрочем, кстати говоря, Ямы начинали жить только после наступления темноты, но эта жизнь была, хм... как бы это сказать, весьма специфической. Однако сейчас, при свете дня, я мог надеяться, что смогу поговорить с кем-то, кто захочет дать мне объяснения, и не нарвусь на ненужные проблемы, которых в Ямах хватало.

* * *

Ямы расположены за стенами Хез-Хезрона, далеко за главным трактом, но к ним ведёт неплохая наезженная дорога, хотя во время осадков и разбитая колёсами повозок. Можно сказать, что на Ямах было создано целое поселение людей, которые кормились с мёртвых. Могильщиков, возчиков и, прежде всего, кладбищенских гиен. Вокруг всего этого бродили мелкие торговцы, шлюхи худшего сорта, самогонщики и прочая шушера. Правда, мертвецы, как правило, были уже избавлены от всех ценных вещей в самом Хез-Хезроне, но человеческая изобретательность не знала границ. Ходили даже слухи, что существовала группа гиен, связанная с гильдией мясников и поставляющая им, соответственно, уже разделанное человеческое мясо, но я надеялся, что в этой информации не было ни капли истины. Хотя я также помнил, что и епископ, и бургграф провели по этому вопросу глубоко засекреченные расследования, которые, однако, ничего не обнаружили. Я признаю также, что, когда я вспомнил об этой проблеме, то даже телятина или баранина, казалось, имели иной вкус, чем обычно...

Я знал, что в Ямах единолично управлял Куно Тауск по прозвищу Жаба, но раньше у меня не было случая встретить этого человека. Это именно он решал, куда отправить очередную повозку с трупами и где копать следующие могилы. Он также следил за порядком, имея в качестве помощников шайку тёмных личностей, которым платили за службу из городской казны. Следил он, впрочем, железной рукой, потому что никто не вмешивался в его работу и, можно сказать, что на Ямах он был единоличным правителем, решения которого не обсуждались.

Конечно, основной задачей Тауска и причиной, по которой она была оплачена из городской казны, было обеспечить безопасное захоронение. Никто ведь не хотел, чтобы из Ям распространилась зараза, которая быстро добралась бы до Хеза...

Тауск работал в квадратном кирпичном доме рядом с дорогой. Вход охраняли двое парней, выглядящих так, что никто, наверное, не захотел бы их увидеть в тёмном переулке. Но при виде инквизиторского наряда они быстро потеряли уверенность и стали весьма смиренными.

– Господин Тауск у себя, – объявил один из них учтивым тоном. – Позвольте, господин, я провожу…

Комната, в которой я застал Тауска, была чистой и ухоженной, а сам управляющий сидел за аккуратно накрытым столом и угощался вином и пирожными. Когда он увидел меня, встал с места.

– Смиренно вас приветствую, – сказал он. – Что привело мастера Инквизиториума в мою скромную обитель?

Я уже знал, почему его называют Жабой. Он был низкий, коренастый, с нездорового зеленоватого цвета кожей, выпученными глазами и отвисшей кожей под подбородком. Казалось, в любой момент можно было ожидать, что он вскочит на ближайший стул и заквакает.

– Меня зовут Мордимер Маддердин, – представился я учтивым тоном. – Лицензированный инквизитор Его Преосвященства…

– Слыхал о вас, слыхал, – сказал он, глядя на меня глазами, которые, казалось, вообще не моргают. – Чем я могу вам услужить? – спросил он, и в то же время небрежно махнул рукой, давая знак подчинённому, чтобы тот покинул комнату.

– Я признаю, что мне действительно нужна ваша помощь, – сказал я. – Хотя дело, которым я пришёл, не легкое...

– Присаживайтесь, мастер. – Он указал на кресло. – Вина? Пирожных?

– С удовольствием, – ответил я, протягивая руку к чаше.

– Здесь, в Ямах, не бывает простых дел, – сказал он, и мне было интересно, когда он, наконец, моргнёт. Было что-то неестественное в его мёртвом, равнодушном взгляде. – Но я всегда с удовольствием помогу нашему любимому Официуму, тем более что он тоже обеспечивает нам немало работы...

Я слегка улыбнулся, чтобы дать понять, что понимаю и ценю озвученную только что очаровательную шутку.

– Так что говорите, господин... – Наконец, он моргнул и снова уставился на меня своим лишенным всяческих эмоций взглядом.

– Два дня назад допрашивали, к сожалению, с плачевным результатом, двух монахов. Их тела должны были быть привезены из городской тюрьмы позавчера вечером или ночью. И я хотел бы осмотреть эти тела...

Он смотрел на меня довольно долго.

– При всём уважении, мастер, – сказал он, наконец. – Но вы знаете, сколько тел мне доставляют каждое утро...

– Именно, – перебил я его. – Утро. А те трупы были доставлены вечером.

– Ну тогда что ж, – признал он неохотно. – Из городской тюрьмы, говорите?

Я кивнул.

– Я могу поспрашивать моих людей, – сказал он, не двигаясь с места.

– Спросите, пожалуйста, – попросил я.

– Но и я осмелюсь обратиться к вам с просьбой, если позволите, – продолжил он.

Ну что ж, подумал я, этого ты и должен был ожидать, бедный Мордимер. Ничего не дается даром в этом не лучшем из миров.

– Внимательно слушаю, – произнёс я.

Тем самым я согласился на его условия: услуга за услугу, хотя и я знал, и он знал, что я мог бы попросту приказать ему помочь в расследовании. Но в этом случае я наверняка не вынес бы из Ям никакой значимой информации.

– Один из моих помощников загулял с одной девчонкой, – сказал он без выражения, и лицо его всё время оставалось неподвижным. – К несчастью, его застукали люди бургграфа и бросили в темницу. Это бы и ладно, подземелья ему только на пользу. Но один из ваших, – я понял, что он имеет в виду инквизиторов, – собирается передать его в руки Святого Официума. А это уже дело... посерьёзнее.

– А какое до этого дело Святому Официуму? – задумался я. – Нам не интересны ни прелюбодеяния, ни изнасилования. Разве что, – я нахмурил брови, – дело касается родственницы кого-нибудь из инквизиторов. Тогда, простите, я не смогу ничего сделать, даже если бы захотел.

– Нет, нет, – вяло запротестовал он. – Видите ли, эта девочка была не совсем жива, когда он с ней развлекался, – пояснил он. – Я бы даже сказал, что она была совершенно мертва...

– Вот как, – сказал я минуту спустя.

Это признание не произвело на меня впечатления, потому что близнецам, которые сопровождали меня во многих путешествиях, также нравилось общество женщин спокойных и трупно холодных. Ну, кому это может навредить? Ведь когда душа человека отходит к Престолу Господню на земле остаётся только мёртвая оболочка. Мы вправе брезговать подобным поведением, но должны ли мы его осуждать? Конечно, это было только моё мнение, ибо Церковь, в своей безмерной мудрости, имела на этот счёт особое мнение, которое я почтительно уважал.

– Я не могу вам ничего обещать, – сказал я наконец. – Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы снять обвинения с этого человека.

– Мне этого достаточно, – ответил он и кивнул таким медленным движением, словно боялся, что его голова может оторваться от шеи. – В конце концов, вы - друг друзей, мастер Маддердин, и я слышал, что ваше слово твёрдое.

– Покорнейше благодарю за доверие, – отозвался я.

– Нужно доверять друг другу в эти тяжёлые времена, – вздохнул он и моргнул глазами, в этот раз аж два раза подряд.

Иногда чудеса случаются, любезные мои. Я не особо надеялся на визит в Ямы, но тем не менее... Оказалось, что один из сотрудников Тауска прекрасно помнит, что привезли тела из городской тюрьмы, и даже знал, где их закопали.

– Я закрою глаза на то, что у вас нет соответствующего разрешения, – сказал Тауск, глядя прямо на меня, и я понял, что он ожидает, чтобы я оценил его благосклонность.

– Покорнейше благодарю, – ответил я снова.

– Ерунда, – бросил он, и я мог бы сказать, что он небрежно махнул рукой, если бы не тот факт, что рука эта двигалась так величественно, словно он был правителем, приветствующим ликующие толпы.

Мы ждали на краю траншеи, а сотрудники Тауска усердно копали. Когда докопались до трупов, я помахал ладонью перед носом. К счастью, тела были в меру свежие, и запах гнили ещё не был особенно интенсивным. Внизу находилось несколько тел, но могильщик помнил, какие из них привезли из городской тюрьмы. Их вытащили наверх, и я склонился над трупами.

– Не видать, чтобы их пытали, – заметил Тауск, и я не мог не согласиться с этим заключением.

Однако не это было главное. Во-первых, оба мужчины имели волосы на голове и теле, а одним из основных правил допроса является бритье подсудимых, чтобы дьявол не мог спрятаться в волосах и помогать своим последователям. Конечно, это был предрассудок или, скорее, лишённый смысла обычай, но, тем не менее, широко используемый, особенно, когда допросы вели священники... Мы, инквизиторы, не придавали бритью особого значения, ибо прекрасно отдавали себе отчёт, что дьявол скрывается в умах и сердцах людей, а не в их волосах. Второе: оба монаха имели на коже родимые пятна и родинки, и я не нашёл каких-либо следов, свидетельствующих о том, чтобы эти места прокалывали иглами, в соответствии с законом и обычаем. И третье, самое важное: ни один, ни второй монах не имели выбритой тонзуры, а их волосы были значительно длиннее, чем это позволял монашеский устав Бедных Братьев.

– Какие-то странные эти монахи, – заключил управляющий, и я мог лишь признать его правоту.

– Огромное вам спасибо, господин Тауск, – сказал я. – Думаю, я увидел всё, что хотел увидеть.

– И я так думаю, – произнёс он голосом без всякого выражения.

Ибо действительно: я увидел всё, что хотел увидеть, и в результате осмотра трупов напрашивался только один вывод: кем бы ни были люди, привезённые из тюрьмы и похороненные в Ямах, они определённо не были монахами. Где же я мог найти монахов, которых допрашивал каноник Братта, и почему он решил провести такую мистификацию? Зачем ему защищать людей, обвиняемых в ереси, и для каких целей он собирался их использовать?

* * *

– Мастер Маддердин. – Делопроизводитель Инквизиториума поднял на меня усталые, налитые кровью глаза. – Надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, насколько необычна ваша просьба?

– Его Преосвященства предоставил мне все полномочия... – ответил я по существу, хотя сначала я хотел было сказать, что я специалист по необычным просьбам. Однако вовремя прикусил язык.

– Полномочия полномочиями, - проговорил он спокойно, - Но я не вижу в них ни слова о постоянном наблюдении за иерархами Церкви…

– „…всеми доступными способами…”. – Я указал ему пальцем на фрагмент епископской грамоты.

Он вздохнул.

– Хорошо, - сказал он наконец. – Но вы должны подписать приказ. В случае осложнений вы будете отвечать перед Его Преосвященством. – Он посмотрел на меня и устало покачал головой. – И знайте, что если так случится, не хотел бы я оказаться в вашей шкуре.

– Безусловно, – ответил я, ибо, зная Его Преосвященство, сам не хотел бы оказаться в собственной шкуре, когда начнутся проблемы.

Просьба была действительно необычна, ибо редко случалось, чтобы Инквизиториум начинал наблюдение за значительным церковным иерархом иначе, чем только по очень чёткому приказу епископа Хез-Хезрона, который, в конце концов, являлся (практически и теоретически) начальником Святого Официума. На этот раз канцелярия решила сделать небольшое отступление от правил, и я думал, что каноник Братта был обязан этим тому факту, что инквизиторы равно презирали его, как и ненавидели. И видно, даже в сидящем передо мной брате-инквизиторе, исполняющем скучные официальные функции, горела эта ненависть. Что ж, Одрил Братта не посвятил свою жизнь тому, чтобы найти себе в различных кругах надёжных друзей, а теперь за своё легкомыслие мог дорого заплатить... Но я не собирался плакать по этому поводу, несмотря на то, что я от природы человек сентиментальный и эмоциональный.

Принимая решение о наблюдении, Святой Официум решался на отправку шпионов. Их личности были скрываемы даже от инквизиторов, поскольку, в конце концов, даже они могли быть когда-то подвергнуты слежке, и было бы нехорошо, если бы они могли без труда распознать шпиона. Кроме того, чем меньше людей знало такого рода тайны, тем больше была вероятность, что всё это не выйдет из-под контроля. Лично я, однако, был убеждён, что, по крайней мере, к некоторым шпионским отчётам имеет доступ не только Инквизиториум, но также и тонги – хорошо организованная преступная группировка, промышляющая в Хез-Хезроне. Конечно, этих подозрений я ни в коей мере не мог подтвердить, но мне они казались очевидными. Так или иначе, через несколько дней я должен был знать о канонике всё: куда ходит, с кем встречается, о чём разговаривает, и даже из чего состоит его меню. И я надеялся, что эта информация поможет мне завершить доверенную епископом миссию. Кстати, эти знания могли привести меня в такие места, о которых в ином случае я никогда бы не хотел даже знать... какое счастье, что я отдавал себе в этом отчёт, всегда утверждая, что познание истины не является добром само по себе, но, главное, можем ли мы найденные знания использовать с пользой для нас самих.

Отчёт шпионов я получил через пять дней и внимательно его изучил. Казалось, что в жизни Одрила Братты не было ничего необычного. Он исполнял церковную службу, занимался официальными делами, два раза в течение этого времени посетил любовницу, один раз публичный дом, принял участие в банкете у некоего дворянина. Однако я обратил внимание на один факт: трижды в течение этих пяти дней каноник посещал церковь Матери Божьей Неустанной и молился там в течение нескольких часов. Ба, молился... Этого шпионы не видели, так как Одрил Братта входил в комнату, предназначенную только для священнослужителей, известных настоятелю прихода. Почему кафедральный каноник решил, что молитва в небольшой церквушке поможет ему лучше, чем молитва в собственном соборе? Ха, надо было это проверить!

* * *

Церковь Матери Божьей Неустанной находилась в самой старой части Хеза, расположенной в развилке реки. Она была втиснута меж старых полуразрушенных домов с фундаментами, подмытыми разливающейся по весне водой. Сама церковь, огороженная железным забором, тоже выглядела не ахти. Даже стоящая во дворе статуя Девы Марии была покрыта зелёным налётом и давно уже потеряла первозданную мраморную белизну.

На этот раз я не надел официальный инквизиторский наряд, лишь простой серый кафтан и серую шляпу с широкими полями, которую я низко надвинул, чтобы она затеняла моё лицо. Шпионы подробно объяснили в отчёте, куда направлялся каноник, и я собирался посетить то же самое место. Могло оказаться, что Братта не делает ничего дурного, хотя мне не хотелось верить, что он не смог найти лучшего места для молитвы, чем эта замызганная церковь, расположенная вдобавок довольно далеко от кафедрального собора и кафедральной канцелярии.

Церковная зала была тёмной, пустой и холодной. На стенах я увидел побитые течением времени фрески, за алтарём стояла деревянная фигура Иисуса с Мечом. Правда, клинок был сломан посередине и никто, как видно, не спешил его починить. Короче говоря, это был образ нищеты и отчаяния, а кто знает, возможно, десяток или несколько десятков лет назад настоятель отправился бы на костёр за этот сломанный меч Господа нашего. Ну да ладно, в наше время Инквизиториум отличается трогательной кротостью, и период ошибок и оплошностей, когда целые города сгорали от жара инквизиторских сердец, мы давно оставили позади. Думаю, впрочем, что это правильный ход вещей, потому что насилие никогда не должно быть безрассудным. С другой стороны, публичную порку и церковное покаяние настоятель, безусловно, заслужил. Ибо что ж это за пастырь, который не может позаботиться о святом храме своего стада? Я решил, что отражу сведения, касающиеся этого дела, в отчёте для Его Преосвященства. Может быть, это был просто негодный и недостойный внимания пустяк, но мы должны извлечь урок из истории. И вспомнить, как с мелкого события началась разрушающая церковный порядок ересь в Палатинате, которая отколола от святой веры эти чрезвычайно богатые провинции. С любым проявлением зла следует бороться тогда, когда оно ещё в зародыше, ибо, когда оно войдёт в силу, а люди привыкнут к его присутствию, покончить с ним будет уже не так просто.

Мне донесли, что каноник входил в двери, расположенные в боковом придел, так что я спокойным шагом пошёл в ту сторону. Сперва я внимательно осмотрел скрытую в тени под потолком галерею, чтобы убедиться, что никто случайно меня не увидит. Но нет, в церкви, казалось, не было ни души. Осторожно и легко я нажал на дверную ручку из позеленевшей латуни, но дверь даже не дрогнула. К счастью, все указывало на то, что она заперта на замок, а не на расположенный на другой стороне засов. А с замком, с Божьей помощью, я вполне мог как-то справиться. Ибо преславная Академия Инквизиториума готовит своих выпускников для различных задач. Мы должны уметь выявлять колдовство и ереси, обладать знаниями по юриспруденции, знать традиции и обычаи. Мы должны вести расследование, и поверьте, что навык умелой пытки не главное в этом деле, хотя они, несомненно, важны. Кроме того, тем не менее, каждый инквизитор должен умело владеть оружием, распознавать яды, овладеть искусством бесшумного перемещения, а также уметь справляться даже со сложными замками. Можно сказать, что мы являемся людьми всесторонне образованными, но мы заплатили за это годами убийственного обучения в Академии. Но я не слышал о многих, кто бы жалел об этих годах.

Замок я открыл без труда, поскольку собачка поддалась под первым касанием отмычки. Я осторожно толкнул дверь, справедливо подозревая, что в этой запущенной церкви никто не заботится смазывать петли. Перед моими глазами появился тёмный коридор. Я возвратился, взял с алтаря толстую восковую свечу и зажёг её. Уже со свечой в руке я перешагнул порог и аккуратно закрыл за собой дверь. Я пошёл вдоль коридора, осторожно ставя ноги, и я увидел, что он заканчивается крутыми каменными ступенями, ведущими, наверное, в подземелья. Ха, становилось все интереснее, хотя мне пришлось также принять во внимание предположение, что лестница ведёт попросту в подвал с причастным вином. Может, Одрил Братта просто пил здесь с настоятелем? Но разве шпионы не отразили бы тогда в отчёте, что из церкви Матери Божьей Неустанной он выходит пьяным? Впрочем, каноник не похож на человека, поспешно поддающегося слабостям.

Я насчитал семьдесят ступеней и, честно говоря, их количество меня удивило, так как оказалось, что место, к которому они вели, находится гораздо глубже, чем я мог предположить. Моё удивление было ещё больше, когда я увидел, что коридор ведёт к небольшой каменной зале. Полностью пустой. Однако я решил не сдаваться, потому что мне казалось полным идиотизмом строить такие длинные лестницы, которые могут привести лишь в небольшой винный погреб. Я обошёл стены вокруг, подсвечивая себе взятой из алтаря свечой. Но кроме грубых камней, серого раствора и влажных отложений не увидел ничего интересного. Конечно, это ещё ни о чем не говорило. Если кто-то хотел скрыть потайной ход, он мог сделать это достаточно искусно, чтобы первый осмотр, даже проведённый опытным глазом, ничего не дал. Тогда я встал на четвереньки и, драя коленями камни, внимательно осмотрел состоящий из квадратных плит пол. Квадраты были разных размеров. Первый ряд был сложен из весьма больших плит, второй из вчетверо меньших.

– Ха! – сказал я своим мыслям, когда увидел то, что и ожидал увидеть.

Я вытащил из-за пояса нож и вставил его в щель между камнями. Осторожно поддел, чтобы не сломать лезвие, а потом схватил плиту пальцами и вытащил. Без труда, потому что хотя и тяжёлая, она не была связана раствором с остальными элементами.

– Вот ты и дома, Мордимер, – пробормотал я себе под нос, не скрывая удовлетворения.

Я посветил и увидел в отверстии железный рычаг. Что ж было ещё делать? Я нажал... Рычаг сдвинулся и что-то пронзительно заскрежетало в стене за моей спиной. Я обернулся. В каменной стене теперь зияла щель, позволяющая, чтобы человек нормального сложения мог через неё протиснуться.

– Спасибо тебе, Господи, за все милости, которые Ты так щедро посылаешь... – сказал я и, встав боком, пробрался на другую сторону стены.

Я знал, что независимо от того, найду ли я здесь ответ на мои вопросы или нет, это дело стоило того, чтобы посвятить ему внимание. Ибо у нас, инквизиторов, такой обычай, что нам нравится открывать то, что заперто, обнажать то, что скрыто, и узнавать то, что неизвестно. Любые секреты вызывают у нас мгновенное желание их раскрыть, а все головоломки так и просят о решении. Говоря простым языком, можно было бы нас назвать людьми любопытными, но мы верим, что любопытство это угодно Господу...

За щелью тянулся следующий коридор, но на этот раз я увидел дверь справа от стены. Я осторожно подошёл и приложил ухо к дереву. Я отчётливо услышал приглушённые голоса, доносящиеся изнутри, а в щели между дверью и полом увидел свет. Теперь я должен был решить, что делать. Проникнуть внутрь, или же спокойно ждать, пока кто-то будет входить или выходить. Недостатком первого решения был тот факт, что я должен был считаться с тем, что двери могут быть закрыты. А встревоженные моим присутствием заговорщики (ибо я уже не сомневался, что имею здесь дело со сговором) убегут или позовут подмогу. А если двери были открыты, то какие у меня были шансы застать в комнате людей, которых я смогу без труда осилить? Недостаток второго решения заключался в том, что я мог бы ждать под дверями до тошноты, а кроме того, было неизвестно, кто пойдёт этим коридором... Из двух зол я решил выбрать решение, которое не позволит мне долго ломать голову над этой проблемой. Я нажал ручку, толкнув одновременно дверь плечом. Я вошёл внутрь и увидел двух монахов, сидящих за сбитым из необструганных досок столом.

Это, очевидно, были они. Двое грешников, которые наделали столько шума и из-за которых мне пришлось вламываться в церковное подземелье. Они не выглядели особо опасными (первый из монахов был маленький, лысый и толстый, а другой маленький, лысый и худой), но я знал, что внешность бывает обманчива, а Сатана часто пускает пыль в глаза. Оба вскочили с мест, опрокинув на стол кувшин с вином. По доскам на пол потёк красный, как кровь, напиток.

– Инквизитор – пискнул Тощий и отступил к стене.

– Инквизитор, – повторил Толстый без выражения.

В его случае я ожидал глубокого звучания, но снова услышал писк, вызывающий подозрение, что монах когда-то был одним из папских евнухов (может, отсюда и происходила его чрезмерная упитанность?), исполняющим благочестивые песнопения во время мессы. Злые языки утверждали, что нынешний Папа использовал евнухов и в иных целях, нежели пение, но за повторение этих лживых бредней можно было надолго загреметь в нижнюю башню. Что не означает, что их не повторяли. У нас, инквизиторов, было достаточно своих дел, чтобы заниматься ещё и слежкой и преследованием людей за длинные языки. Из того, что я знал, тайная полиция епископа также смотрела на всё это сквозь пальцы. Ибо, видите ли, у епископа было полно проблем более важных, чем забота о хорошей репутации Святого Отца...

– Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона, – согласился я с ними, широко улыбаясь и наслаждаясь их проницательностью. – Я думаю, что мы должны откровенно поговорить, милые братья.

Они прижались к стене и смотрели на меня глазами наполовину сердитыми, наполовину испуганными.

– Как случилось, что двое монахов, которых последний раз видели на столе палача Фолкена, прячутся в церковных подземельях? И как случилось, что им помогает каноник кафедрального собора, ранее бывший председателем в составе суда? Впрочем, – я махнул рукой, – не надо отвечать сейчас. У нас будет много времени на долгие, серьёзные разговоры, во время которых вы откроете настежь свои сердца, – добавил я, снова улыбаясь.

– Вы ничего не понимаете, инквизитор, – сказал Тощий. – Дайте нам…

– Это вы давайте вперёд, – приказал я, на этот раз резким тоном. – Руки за спину, – добавил я, вытягивая из-за пазухи моток верёвки, которой собирался связать им руки.

– Мы укажем вам путь истинной веры! – крикнул Толстый почти умоляющим голосом, и я подошёл и ударил его тыльной стороной ладони в рот. Он залился кровью.

– Руки! – повторил я.

На этот раз они послушно отвернулись, и я связал им руки в запястьях, а потом соединил путы верёвкой, так, чтобы они должны были идти рука об руку. Верёвка, однако, была достаточно длинной, чтобы такая прогулка не оказалась слишком напряжённой для ведущего. Вытолкнул их за дверь в коридор, и тогда увидел свет, приближающийся со стороны входа. Монахи тоже увидели, что приближается помощь, и Толстый завыл: „инквизитор, здесь инквизитор!”. Я врезал ему кулаком за ухо, и он упал на камни, как мёртвый. Но он не был мёртв, поверьте мне, потому что Мордимера Маддердина годами учили, чтобы он не убивал одним ударом людей, которые могут ему ещё пригодиться. Тощий упал на товарища, а я перепрыгнул через них и задул свечу. Держась поближе к стене, я направился в сторону света. Я не ошибся, избегая середины коридора, ибо услышал, как рядом со мной просвистела стрела, выпущенная, вероятно, из арбалета. Я рванул бегом, зная, что даже самому лучшему стрелку нужно хоть немного времени на перезарядку оружия. Свет погас, и я упал на какого-то человека, одетого в плащ и кольчугу, и одним быстрым движением вонзил нож ему в горло. Он захрипел, забрызгал меня кровью из распоротой артерии и попытался вцепиться в меня пальцами. Я оттолкнул его и продолжил идти, слыша удаляющийся по коридору топот. Мужчина в плаще и кольчуге был лишь телохранителем, а моя жертва убегала по тёмному коридору, определённо зная дорогу гораздо лучше, чем я. Я мог руководствоваться только слухом, но я знал, что этот человек направляется в пустой винный погреб. Если он достигнет его намного раньше, чем я, быть может, сумеет закрыть проход, заточив в подземельях бедного Мордимера. И получив время, чтобы отправиться за подмогой...

Слава Богу, я успел ворваться в подвал в тот момент, когда каноник уже возился у рычага. На этот раз помещение было освещено двумя факелами, прикреплёнными железными крюками к стене. Я быстро протиснулся в щель и, прежде чем Братта успел подняться, пнул его со всей силы с разбегу в желудок. Он заорал сдавленным голосом, отлетел к стене и ударился головой о камни. Я уже испугался, что бедняга убился, но нет... Он застонал, не поднимаясь, пытаясь набрать в лёгкие воздух, и начал вскарабкиваться на четвереньки.

– Здравствуйте, отец каноник, – поприветствовал я его ласковым голосом. – Что за неожиданная встреча…

– Будешь... будешь в аду гореть, – только и сумел прохрипеть он и вытер кровь, текущую со лба.

– Это не исключено, хотя я смею надеяться на другую судьбу, – ответил я спокойно. – Думаю, однако, что в случае чего у вас будет достаточно времени, чтобы приготовить мне там место...

Он грязно выругался и смог, наконец, подняться на ноги.

В этом деле была одна загадка, которая особенно меня интересовала, и один вопрос, который я обязательно хотел задать. Кто знает, может быть, мне удастся получить ответ, используя тот факт, что Одрил Братта должен быть, мягко говоря, расстроен? А в сердцах люди говорят, бывает, многие вещи, о которых в ином случае даже не заикнулись бы.

– Поведайте мне, дорогой каноник, будьте добры, кто был четвёртым человеком на допросе еретиков?

– Четвёртым человеком, – сказал он, будто смакуя эти слова. – О да, вы уже скоро узнаете, кто был четвёртым человеком.

– Интересно только, что вас подтолкнуло так решительно отрицать его существование, если писец Хаусманн ясно писал о ещё одном допрашивающем?

– Я уничтожил протокол!

– Разве? – Рассмеялся я. – Любопытно в таком случае, что же я читал?

– Чёртов Хаусманн! – зашипел каноник. – Карябал как курица лапой, и сделал читаемую копию… Ч-чёрт!

Я покачал головой.

– Хреновый из вас конспиратор, – подытожил я.

– Это уже не важно, – буркнул он. – Тот, кого вы называете четвёртым человеком, покарал Хаусманна и Фолкена, ибо они не поверили словам благочестивых монахов. И таким же образом покарает каждого, кто не примет единственной и истинной веры! А я испытал просветление! Я поклялся себе, – в голосе Братты я услышал гнев, – бороться до конца жизни с теми, кто верит Зверю и его пророкам, а не нашему возлюбленному Господу, который умер на Кресте!

– Ага, – сказал я, и решил обойти молчанием его еретическую веру, поскольку с подобным примером безрассудного фанатизма я уже когда-то сталкивался в Гевихте. – То есть летаргия это происки четвёртого человека? Хорошо, у нас будет время, чтобы вы спокойно объяснили нам, как всё это случилось.

В подземелье было холодно, сыро и бушевал сквозняк. На стенах неровным, дрожащим огнём горели факелы, дающие, пожалуй, столько же света, сколько и дыма. В этом свете лицо Одрила Братты то выплывало из тени, то сразу в ней исчезало. Учитывая, что оно было всё в крови, это создавало странный эффект.

– Ты уже не жилец, Маддердин, – сказал он и сплюнул на пол кровавую мокроту.

– Что будет, то будет, – ответил я небрежно. – Но вы уж просветите меня, дорогой каноник. Кто лишит меня жизни. Вы? Сейчас? Здесь?

– О, нет, не я, – ответил он со странной мечтательностью в голосе. Мечтательностью, которая крайне мне не понравилось, ибо она свидетельствовала, что он держит в рукаве какой-то сюрприз.

– В таком случае... – Я театрально оглянулся налево и направо, а потом пожал плечами. – Кто это, невидимый друг? – поддел я его.

– Иногда он невидим, – сказал он с неприятной улыбкой. – Но сейчас стоит у тебя за спиной.

Это, конечно, старый трюк, на который не клюнет никто, обладающий кое-каким опытом и кое-каким интеллектом. Только, видите ли, милые мои, Одрилу Братте не было никакого смысла отвлекать моё внимание. Он стоял настолько далеко, что не смог бы меня ударить, а я преграждал ему единственный путь к бегству. Поэтому я мог совершенно спокойно и без страха повернуться. Что я и сделал. И то, что я увидел, привело к тому, что я застыл на месте (я подозреваю, что в тот момент жена Лота была бы по сравнению со мной прыткой газелью поутру). А потом у меня хватило сил только на то, чтобы втянуть со свистом воздух, и присутствия духа только на то, чтобы понять, что у меня дрожат руки, а тело облил холодный пот.

Он стоял передо мной, огромный и зловещий. С серыми крыльями, словно вымазанными в грязи, и лицом, изрытым морщинами. Его глаза пылали огнём, а в руках он держал сияющий серебром меч.

– Я явился, – сказал он, и его голос разнёсся по подземелью гулким эхом. – Чтобы наказать неверных и защитить последователей истинной веры.

Эти слова меня отрезвили. Я посмотрел ему прямо в глаза. На этот раз уже без страха в сердце.

– Ты не имеешь надо мною никакой власти, если не было дано тебе свыше –

ответил я словами Писания.

Он рассмеялся, и его смех звучал как протяжный глухой рокот.

– Маленький человечек, – сказал он с презрением. – Ты будешь вечно молить о скорой смерти, но она не придёт.

– А паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскалённые стрелы Лукавого –

ответил я словами святого Павла.

– Ты думаешь, это тебе поможет? – Он смотрел на меня с любопытством, словно видел перед собой образец особенно интересного червя, с повадками которого нужно ознакомиться, прежде чем его растоптать. – То, что ты знаешь несколько ничего не значащих слов?

– Блаженны неукротимые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны воины веры, ибо наречены будут сынами Божьими – сказал я.

Он яростно зарычал и поднял меч. Остриё почти касалось потолка. Я по-прежнему не сводил с него глаз и отчетливо видел, что его поражает и злит моё упрямство.

– Пади на колени и выкажи мне послушание, и ты спасёшь жизнь! – зарычал он.

– Господь дал, Господь и отнял. Как Господу угодно, так и случится. Да будет благословенно имя Господне.

– Так умри!

– Я меч Ангелов и послушный инструмент Господа. Да будет воля Его – сказал я быстро.

Серебристый меч упал сверху, словно сплетённый в лезвие сноп молний. Я закрыл глаза, ибо это был мой последний миг. И тогда я услышал звон, словно от разбитого хрустального кубка. Я поднял веки и увидел, что лезвие Ангела встретилось со вторым лезвием. И в столкновении с ним лопнуло на сотни серебряных брызг. В руке моего преследователя осталась лишь дымящаяся чёрная рукоять.

– Больше ты ничего не сделаешь, – услышал я тихий голос.

Рядом со мной стоял тщедушный человек в коричневом балахоне. Лицо он спрятал под капюшоном, и только сияющие золотом волосы выглядывали из-под материи. В руках он держал меч, которым и остановил удар. Это был мой Ангел-Хранитель. Всегда узнаешь своего Ангела-Хранителя, независимо от того, какую форму он пожелает принять. Ангел с серыми крыльями отступил на шаг, а на его морщинистом лице отразилось изумление и ужас.

– Изыди от меня, проклятый, в огонь вечный, – он заикался.

– И кто теперь говорит цитатами? – Весело рассмеялся мой Ангел-Хранитель, но я уже слышал этот смех и знал, что он не сулит ничего хорошего.

И тогда он преобразился перед нами. Лицо его прояснилось, как солнце, а одежды стали белыми, как снег. Снежные крылья поднялись под самые своды, а рукоятка меча заискрилась блеском дорогих камней. Вместо коричневого балахона он был теперь одет в серебряный нагрудник, отполированный как зеркало, и струящийся с плеч плащ.

– Вот и настало время отмщения и воздаяния, – сказал он с нескрываемым удовлетворением в голосе, после чего спрятал меч в ножны и развёл руки. – Иди в мои объятия, Микаэль.

Ангел по имени Микаэль попятился с настолько видимым ужасом, что его лицо казалось в этот момент какой-то зловещей маской, вырезанной, чтобы вселять страх в сердца живых существ. Но он не мог сбежать от моего Ангела, который шёл, мощный, сияющий и смеющийся. Золотые волосы развевались словно под порывами ветра. Внезапно его руки и крылья окутали серого Ангела, который закричал голосом, полным страдания. Когда я услышал этот крик, то упал на колени, ибо звук поразил не только мои уши, но дошёл до самых глубин сердца и ума. Он был настолько полон ужаса и отчаяния, что я не помню, чтобы я когда-нибудь слышал что-либо столь же трогательное. Однако я не мог себе отказать в удовлетворении греховного любопытства, и, стоя на коленях, опираясь ладонями на влажный пол, старательно разглядывал всё, что происходило перед моими глазами. В конце концов, я не думаю, чтобы в мире жило много людей, которые были наделены опытом наблюдения за битвой двух Ангелов. Однако то, что происходило, трудно было назвать боем или битвой. Ангел с серыми крыльями почти исчез в зареве святого сияния, которое, казалось, уже даже подавило его крик. Я видел только его чернеющее лицо и огромные глаза, исполненные безграничной муки. Я знал, что долго не забуду этого зрелища. А потом мой Ангел-Хранитель отступил и стряхнул с рук и крыльев серую пыль. Таков был конец существа, называемого Микаэлем.

Из угла я услышал хриплый стон и увидел, как Одрил Братта пытается набрать воздуха в лёгкие и раздирает пальцами рубаху на груди.

– Ух-ххх! – захрипел он, и из его рта потекла слюна, смешанная с кровью.

Он упал на колени, и я видел его выпученные от ужаса глаза и лицо, которое наливалось тёмной краснотой. Ещё некоторое время он держался за грудь, а потом руки его опустились, и он упал лбом на камни. Я смотрел, как он дёргает ногами, но через миг он застыл. Ну, не скрою, что ему очень повезло умереть от, как это называют, удара крови в мозг, ибо братья-инквизиторы, и я сам, со всей определённостью не дали бы ему покинуть так быстро и легко эту юдоль слёз.

– Мордимер, мой Мордимер, – сказал Ангел со странной певучестью в голосе. – Как ты мог попытаться сразиться с существом, некогда сотворённым из света самого Господа? Который, хоть и пал так низко, как никто до него, сохранил свою силу и мощь? Как ты мог подумать, что даже твоя глубокая вера спасёт тебя пред одним из проклятых Ангелов?

– Тем не менее, так и вышло, – ответил я, поднимая глаза, но тут же отвёл взгляд, поскольку в зрачках моего Ангела кружилась бездонная пустота.

– Тем не менее… – повторил он через минуту тихим голосом, словно задумавшись над моими словами.

Освещающий подвал свет угас, и когда я снова бросил взгляд в сторону Ангела, он опять выглядел тщедушным человечком в коричневом балахоне. Он опирался на огромный сияющий меч, который теперь так странно выглядел в его руках.

– Что за наглость, – сказал он со вздохом. – Полагать, что я прибыл сюда, принуждённый силой твоей веры. Это был только каприз, Мордимер. Прихоть и сильное желание окончить давний спор, который тянулся слишком долго, и память о котором слишком болезненно ранила.

– Да, мой господин, – ответил я, склоняя голову.

Он уселся в углу погреба и поджал ноги, обняв их руками. Когда-то в это время, я даже не заметил когда и куда, исчез его сияющий меч.

– Грядёт час великого очищения, Мордимер. Ибо

уже топор приложен к кореньям древ –

сказал он, цитируя святого Матеуша. – Но мы только не знаем, когда ударит остриё и куда попадёт.

– Да, мой господин, – повторил я.

– Быть может, ударит по тебе, Мордимер, – добавил он, и я почувствовал, как ледяная дрожь пробежала от основания шеи до крестца. – Ибо, быть может, ты не тот, кем выглядишь.

– А кто я, мой господин? – осмелился я спросить.

– Действительно. Кто ты, Мордимер?

– Божье творение? – ответил я тихо со слегка вопросительной интонацией.

Он рассмеялся смехом, от которого бежали мурашки по коже.

– Божье. Бог. Бога. Боже, – забормотал он. – А скажи мне, где Бог?

– Это ты мне скажи, где Его нет, господин, – ответил я, и эти слова прозвучали смелее нежели мне этого хотелось.

Он поднял голову так быстро, что я не успел отвести взгляд. На миг я рухнул в лабиринты безумия, заполняющие его зрачки, и почувствовал, что скоро сам потеряю рассудок. К счастью, он повернул голову, но я и так отступил к самой стене, словно от сильного удара.

– Нигде Его нет, – проговорил он тихо. – Хотя мы так сильно о Нём мечтаем.

Он опёрся правой рукой на каменный пол, и камни превратились в лаву и закипели под его касанием. Казалось, однако, он не замечает этого.

– Исчез, – сказал он голосом, в котором дрожали безбрежная печаль и безграничная тоска. – И мы не знаем, где Его искать. Даже Его свет пропал, и мы не понимаем уже, чего желал наш Господь, мы не помним уже, как исполнять Его заповеди, как доказать Ему свою любовь... Говорят... говорят, что Он перестал нас любить... И поэтому ушёл...

Отчаяние в голосе Ангела было столь огромно, что я почувствовал, что помимо моей воли плачу, и слёзы текут по щекам и подбородку. Я утёр их рукавом, но продолжал плакать.

– Мы думали, что Иисус является воплощением Господа, но и Он исчез, оставив нас в печали. Некоторые из нас говорят, что Бог умер…

– Это неправда! – выкрикнул я, сдерживая рыдания, сдавившие мне горло, хотя собственная наглость вызвала у меня дрожь.

– Это неправда, – спокойно подтвердил Ангел. – Ведь если бы Он умер, и мы умерли бы в тот же миг. – Он покивал головой. – Так что, это точно неправда, – добавил он, словно желая убедить самого себя.

– Другие говорят, что он ушёл в миры столь отдалённые и в эоны столь далёкие, что наш взор не может проникнуть сквозь барьеры времени и пространства, – продолжил он, с опущенной головой и с той же грустью, который довёл меня до слёз. – Я с этим не согласен...

Я не знал, следует ли мне задать вопрос, но не удержался, хотя разговор с Ангелом мог стоить мне жизни или разума.

– Так где же Бог, мой господин? – спросил я шёпотом.

– Скрылся, – вздохнул Ангел. – Чтобы убедиться, что мы способны жить без Его света. Послушно ли мы исполняем заповеди, которыми Он нас одарил. Что с того, что мы их даже не помним...

Моё сердце колотилось так сильно, что я думал, что оно выскочит из груди. Не знаю, многие ли люди слышали от Ангелов такие слова, какие я слышал в этот момент. И я понятия не имел, проживу ли достаточно долго, чтобы над ними задуматься. Ибо мысли Ангелов бегут недоступными для смертных лабиринтами безумия. Может быть, мой Ангел ошибался? А может, он соврал? Или он был настолько безумен, что не мог отличить одно от другого?

– Некоторые из нас утверждают, что Бог скрывается в теле смертных людей. Что Он приказал себе забыть о своей божественности, чтобы пережить то, что переживает обычный человек. Чтобы лучше его понять. Назначил время, когда он вспомнит, что он Бог, и тогда вернётся во славе, карая без милосердия тех, кто утратил Его свет в глазах. Но мы не знаем, правда ли это, а если да, то откуда мы можем знать, когда это время придёт?

Я громко проглотил слюну. Я не плакал больше, но мои глаза и щеки были всё ещё мокрыми от слёз.

– Так ищите его... или их... – сказал я тихо.

– Мы ищем. – Он поднял на меня взгляд, но на этот раз мне не пришлось избегать этого взгляда, ибо это были обычные, серые и усталые глаза грустного человека. – И некоторые утверждают, что нашли.

– Так где же Бог?!

– Мы думаем, что сейчас Он в тебе, Мордимер, – сказал он, и его узкие губы искривились в лёгкой улыбке.

Я был поражён. Я не знал ни что сказать, ни что сделать, но Ангел-Хранитель, наверное, и не ожидал, что я что-то скажу или что-то сделаю.

– Может, это правда, может, нет, – он снова вздохнул. – Загвоздка, однако, в том, Мордимер, что среди тех, кто верит, что Господь спрятался в человеческом теле, есть не только такие, как я. Не только те, кто любит Его безграничной любовью...

Не знаю почему, но по мне снова пробежала ледяная дрожь. Я, наверное, уже вовсе не хотел слушать, что скажет мой Ангел, но я знал и то, что у меня нет другого выхода.

– Итак, те... – он слегка поморщился, – другие. Те, кто не могут простить Господу, что он нас бросил и подверг испытанию. Они поклялись, что когда найдут человека, в котором укрылся Бог, подвергнут его таким страшным пыткам, по сравнению с которыми все известные инквизиторам и палачам словно материнская ласка.

Мне стало плохо. Если я стану жертвой, на которую охотятся обезумевшие Ангелы, это будет лишь жалкой сутью жалкой жизни жалкого Мордимера.

– Всё для того, чтобы Бог, когда проснётся с памятью о перенесённых пытках, понял, как страдают Ангелы, лишённые Его света, – закончил он.

– Они хотят пытать Бога, чтобы он понял, как плохо им было без Него? – переспросил я, стараясь любой ценой не допустить дрожи в голосе.

– Именно, – ответил он. – В этом и есть их цель.

– Не думаю, чтобы Бог был во мне, – заявил я твёрдо. – Я полагаю, Господь нашёл бы себе более достойное вместилище.

Он пожал плечами, и в этом движении была человеческая беспомощность.

– Возможно, – ответил он. – Но я так сильно хотел бы снова Его увидеть, – добавил он печально. – Помню только Свет, который нас окружал и согревал, и из которого мы черпали знание. А потом... – он замолчал.

Мы долго молчали, наконец, мой Ангел встал, и в его движениях была старческая тяжесть.

– Мы не можем ни защищать тебя, Мордимер, ни помогать тебе, – сказал он сильным голосом. – Потому что это обратило бы внимание тех, кто жаждет твоей погибели. Я не должен был даже говорить с тобой, но я хотел бы... я хотел бы, чтобы Бог, когда уже проснётся, знал, как сильно я Его люблю и как сильно мне Его не хватает...

Он смотрел на меня так напряжённо, будто хотел просверлить меня взглядом насквозь, чтобы обнаружить, что где-то там, под телом, душой и разумом Мордимера скрывается его Господь. Потом отвёл глаза. Погасшие и апатичные.

– До встречи, Мордимер, – сказал он. – Я оставляю тебе в дар тяжёлый крест, но поверь мне, что он не будет таким тяжёлым, как ты сейчас думаешь. Это, по крайней мере, я могу для тебя сделать. Наслать туман сладкого недоумения. Ты будешь помнить наш разговор, но с течением времени он станет тебе казаться лишь сновидением... Тем не менее, даже воспоминанием об этом сновидении не делись ни с кем, если не хочешь навлечь на себя погибель.

Он исчез с моих глаз, как будто он был только отражением в зеркале, поверхность которого внезапно заслонили. Я остался один в сыром подвале, с трупом каноника, лежащим на холодных камнях. Я дрожал всем телом, поэтому я съёжился в углу и обнял колени руками. Может, я и был Богом, как утверждал Ангел-Хранитель (или, вернее, Бог жил в моём теле), но даже если и так, то сейчас я был Богом перепуганным и несчастным.

Content

Пекара Яцек Меч ангелов

Яцек Пекара
Меч Ангелов

Глупцы попадают в рай

Кости и трупы

Сиротки

Маскарад

Меч ангелов