Сергей Самаров

Приговоренный

Глава 1

Ситуация была элементарная до безобразия. Проще и придумать нельзя. Вернее сказать, началась она именно так. Потом только усложнилась.

Капитан Слава Полуэктов был командиром автороты при нашем сводном отряде спецназа ГРУ, действовавшем на Северном Кавказе. Он носил нарукавную эмблему с надписью «ВС РФ. Военная разведка» и с изображением летучей мыши на фоне земного шара, но к спецназу, откровенно говоря, никакого отношения не имел. Я молчу о прыжках с парашютом или о других видах десантирования, об опыте рукопашного боя. Он даже традиционный пятидесятикилометровый марш-бросок преодолевал скорее всего только за рулем автомобиля или вообще сидя рядом с водителем. Хотя, кажется, ездил время от времени со своей ротой на стрельбище и умел держать в руках автомат.

Слава окончил когда-то военный автомобильный институт, где курсанты навыков разведывательной работы, понятное дело, не получали. Я нисколько не сомневался в том, что он неплохо разбирался в своем деле. Доказательством тому служил тот факт, что автомобили и бронетехника никогда не подводили нас.

Капитан Полуэктов был одним из немногих постоянных офицеров сводного отряда. Нас, спецназовцев, обычно прикомандировывали к нему на полгода, иногда вообще только на срок выполнения конкретной операции, как правило довольно короткий. На постоянной основе здесь служили лишь несколько офицеров. Это начальник шифровального отделения, которому требовалось несколько дней, если не целая неделя только для передачи сменщику всех своих хитрых дел, документации и техники. Или начальник складов, которого нельзя было заменить без проведения ревизии, которая затянулась бы минимум на месяц. Не было особого смысла переводить куда-то и Славу, командира автороты.

Все эти офицеры с семьями проживали в поселке, находящемся рядом с военным городком, или в Махачкале, расположенной недалеко. Оттуда они каждое утро приезжали на службу на специальном автобусе в сопровождении бронетранспортера.

Я с одним взводом своей роты возвращался с операции и сидел в кабине грузовика. По звуку мне показалось, что двигатель, как говорится, троит. Что-то не то с цилиндрами. Сам заядлый автомобилист, я не мог не обратить на это внимания водителя.

В ответ тот пожал плечами и заявил:

— Машина не за мной закреплена. Штатный водитель болеет. Меня только на один рейс на нее посадили. Это надо командиру роты говорить.

Когда вернулись, я в гараже заглянул в закуток, где сидел капитан Полуэктов, дождался, когда тот закончит разговор по телефону, и сказал что хотел.

Слава мрачно посмотрел на столешницу, избегая встречаться со мной взглядом, и сообщил:

— Водитель в санчасти. В тяжелом состоянии. В реанимации. Я как раз сейчас с врачом говорил. Но машину, конечно, прикажу посмотреть.

— А что с водителем? — не особо интересуясь, просто машинально спросил я.

— Да, понимаешь, парень раньше травку покуривал. Я его уж и в механики на два месяца переводил, потом, из-за нехватки водителей, снова за руль посадил. Да, клялся-божился, что больше не будет. А тут сразу передозировка. Врач говорит, что героин. Знать бы, где берут, кто поставляет. Мне офицеры говорили, что время от времени в умывальнике находили шприцы с кровью. Выявить бы поставщика. Сам автомат взял и пристрелил бы! А потом будь что будет.

Это говорил капитан автороты, автомобилист, не имеющий характера спецназовца. Но я поверил, что он был в состоянии не только сказать так, но и сделать.

Разговор этот вспомнился мне через полтора месяца. Тогда я с двумя взводами своей роты возвращался из отдаленного района республики, с самой административной границы с Чечней. Мы оцепили там лес, который прочесывали местные менты-спецназовцы.

Тракторист из ближайшего села сообщил, что видел в лесу троих вооруженных длиннобородых людей. Время терять было нельзя. У местных ментов не хватало людей для полноценного оцепления леса. Поэтому они обратились и в соседний район, и к нам в сводный отряд.

На задание послали меня во главе двух взводов.

В лесу менты никого не нашли, но это дело было привычным. Бандиты, если они там вообще были, могли уже перебраться куда угодно, спрятаться в хорошо замаскированной норе. Укрываться они умеют.

Когда менты прошли лес насквозь и встретились с нами, нам было предложено возвращаться. Транспорт нас ждал.

Примерно на половине дороги в обратную сторону водитель моей машины сообщил, что требуется заправка. Как раз неподалеку была бензоколонка.

Грузовики вообще отличаются прожорливостью. Обычно они под завязку заливаются прямо в гараже нашей автороты, но когда выпадает дальняя дорога, водители получают наличные для заправки. Для отчета требуется только предъявить чек, на котором начальник колонны — в данном случае я — должен поставить свою подпись.

Как полагается по армейским правилам, водители высадили солдат на обочине дороги и загнали машины на заправку. Я отошел в сторону и опустился на камень. После мягкого кресла «КамАЗа», от которого тоже устаешь, приятно было посидеть на жестком.

Я смотрел в сторону, услышал за спиной какие-то крики, обернулся и увидел довольно любопытное кино. Двое моих сержантов весьма квалифицированно избивали какого-то местного парня. Они обрабатывали его так, чтобы много следов не осталось, тем не менее этому человеку пришлось бы худо.

Парень пропустил несколько жестких тычков по почкам, после которых он наверняка будет по ночам мочиться в постель. Потом он схлопотал пару конкретных ударов ногой в низ живота.

Участники уличных драк всегда стремятся врезать противнику в пах. Это очень болезненно, но несмертельно. А вот удар носком тяжелого солдатского берца чуть выше лобковой кости заставляет лопнуть мочевой пузырь.

Мужчина обычно, несмотря на кровь в моче, стесняется обратиться к врачу с такими болячками. Доктор в состоянии помочь только в течение первых суток. На вторые уже не в состоянии выручить даже хирургическая операция. На третьи сутки после получения удара человек умирает.

Этот удар спецы часто называют отложенной смертью. На то, чтобы нанести его, нужна важная причина или отъявленная жестокость. Однако я точно знал, что такой степенью садизма никто из бойцов моей роты не страдал.

Я прикрикнул на этих героев, заставил их остановиться и подошел.

Мои спецназовцы за что-то не по-детски разозлились на местного жителя, парня лет двадцати пяти, может, чуть моложе или старше. Традиционная кавказская небритость мешала мне точно определить его возраст.

Когда мои ребята его били, он еще держался на ногах, хотя и болтался из стороны в сторону, как сосиска, нанизанная на вилку. Я сам обучал этих сержантов рукопашному бою и твердо знал, что им не стоило труда уложить его с одного замаха. Но они не торопились с этим, намеренно били парня так, чтобы он подольше держался на ногах. Так можно было нанести ему больше увечий.

При моем приближении он упал на колени и закрыл ладонями низ живота.

— Что случилось? — спросил я.

— Этот мерзавец наркоту хотел солдатам продать! — объяснил старший сержант Горюнов.

— Какую наркоту? — строго уточнил я.

— А вот эту самую. — Старший сержант показал мне два пластиковых пакетика.

Один побольше, с сухой травкой, другой поменьше, с порошком, слегка отливающим желтизной. Объяснять, что это такое, мне не требовалось.

— На выбор, кому что больше по душе. Конопля и героин, — заявил сержант Лаптев, лучший в роте боец-рукопашник.

От здания автозаправочной станции к нам уже бежал низкорослый кривоногий мент, который, видимо, дежурил там. В руках у него был автомат.

Сперва я увидел его, потом шагнул к избитому парню и спросил:

— Ты солдат моих, значит, отравить хочешь?

Тут-то мне и вспомнился капитан Полуэктов. Мысли каким-то тяжелым, красным, горячим валом хлынули в голову. Даже глазам стало больно.

Я не знал, сумели ли доктора поставить на ноги того солдата-водителя после передозировки. Но сразу представил себе, как с таким же диагнозом попадает в реанимацию кто-то из солдат моей роты. У нас в умывальнике шприцы пока еще никто не находил, но угроза была вполне реальной.

Я посмотрел на мента, который бежал в нашу сторону с автоматом в руках. В глазах у меня вдруг потемнело, словно начались сумерки. Кровь ударила в голову. Я сделал еще один шаг в сторону местного парня, стоявшего на коленях, приставил к его голове автоматный ствол и дал очередь, совсем короткую, в два патрона.

— Зря вы, товарищ капитан, — сказал старший сержант Горюнов. — Он и сам через пару дней под забором подох бы. Мы работали старательно, с чувством, с толком.

Ночью дневальный, присланный дежурным по части, поднял меня с казарменной жесткой постели и сказал, что я должен немедленно прибыть в кабинет начальника штаба сводного отряда. Я шел через военный городок и чувствовал, что кто-то держит меня на прицеле. Так оно, наверное, и было.

Осуществляли мое задержание люди из спецназа ФСБ, битком набившиеся в кабинет начальника штаба. Представители других силовых структур, видимо, не решились повязать офицера спецназа ГРУ там, где размещались его подчиненные, боялись, что никогда не вернутся оттуда. Никто не знал, как поведут себя солдаты при попытке задержать их командира.

ФСБ — организация серьезная, хотя сотрудники этой конторы тоже перестраховывались. Я понял это еще по пути в штабной корпус, когда меня из темноты сопровождали наставленные стволы.

Видимо, какую-то уверенность моим оппонентам придавало согласие начальника штаба на мое задержание. Потом он говорил мне, что посчитал все это происшествие каким-то недоразумением, которое вот-вот само собой разрешится. Я же не поставил его в известность о происшествии, написал рапорт, но передать не смог, поскольку к моменту нашего приезда начальника штаба в кабинете уже не было.

Сразу же после задержания, еще в ночное время, меня доставили в суд. Там сидел дежурный судья, который сразу и без всяких сомнений оформил арест. До этого офицеры спецназа ФСБ, среди которых почему-то не оказалось ни одного моего знакомца, участника многочисленных совместных боевых операций, передали меня с рук на руки простым вертухаям. Под роспись, прямо во дворе Следственного комитета, перед распахнутой дверцей автозака.

Из этого я сделал вывод, что следствие по факту убийства наркоторговца будут вести местные, республиканские структуры. Этот вариант показался далеко не самым лучшим. Но меня никто не спрашивал, с кем я желал бы иметь дело.

Я почему-то думал, что меня передадут военному Следственному комитету. До меня только потом дошло, что органы подобного рода умеют между собой договариваться. Время от времени они делят функции. Это зависит от того, кто именно вышел на конкретное уголовное дело.

Особенно просто было сделать так в национальной республике. Здесь, как в Средние века, царит клановость. Многое, если не все, решают родственные и финансовые отношения.

Уже на первом допросе, который проводился в ту же ночь, еще до оформления ареста на судебном заседании, следователь в синем мундире с погонами подполковника показал мне два пакетика, которые прежде держал в руке старший сержант Горюнов. Может быть, и не те самые, но ничем не отличимые от них, явно из той же партии.

— Это что? — спросил он меня настолько строго, что я невольно посмотрел на вторую руку следователя.

Нет ли в ней кирпича, которым он ударит меня в ухо после любого ответа на свой вопрос?

— Наркотики. Травка и героин.

— А вот наши эксперты говорят, что наркотиками здесь и не пахнет. Трава сорвана под каким-то деревом. Скорее всего где-то рядом с домом, потому что имеет примесь кошачьей мочи, высушена вместе с ней. А порошок — вовсе не героин. Им зубы чистят. В него только чуть-чуть краски для желтизны добавлено. Улавливаешь, капитан?

У меня сразу же появилась интересная мысль. Если это те же самые два пакетика, то забрать их у старшего сержанта Горюнова следователи могли только после моего задержания. Никак не раньше. Провести анализ и сделать заключение эксперт еще просто физически не успел бы. Даже если это другие пакетики, которые наверняка имелись у торговца наркотой, убитого мною, то ситуация нисколько не менялась. Красивые подробности про кошачью мочу выдуманы прямо сейчас и добавлены для пущей убедительности. С ними эта история выглядела куда более правдоподобно.

Но это утверждение следователя дало мне повод подумать о том, как, по какому направлению двинется следствие. Я понял, что обвинять меня будут в преднамеренном убийстве, видимо, при отягчающих обстоятельствах, к которым отнесут предварительное избиение.

С этим я мог бы частично согласиться. Убил я распространителя отравы преднамеренно, хотя и пребывал в состоянии аффекта. Но поворот, который следователь желал дать делу, был для меня, признаюсь, неожиданным. Главное, непонятным.

— Вы хотите сказать, товарищ подполковник, что этот парень, наркоторговец, работал под цыгана? Я слышал, что они так делают. Продают фальшивые наркотики. Деньги берут, а если попадутся, то обвинить их бывает невозможно. Разве что в мошенничестве. Но это для цыган привычная статья. Она далеко не такая суровая.

— Я не знаю, как цыгане работают. Мне известно только то, что ты, капитан, ни за что застрелил человека.

Мне нужно было собраться с мыслями, как-то классифицировать все эти события, чтобы сделать выводы хотя бы для себя. Еще желательно было бы выслушать совет хорошего адвоката. Вовсе не того, которого в суде назначат. Обычно спецназ ГРУ оплачивал своим офицерам, если требовалось, услуги таких вот людей. Помнится, наш офицер изуродовал на улице трех пьяных хулиганов. Мы тогда всей бригадой сбрасывались ему на адвоката.

Поэтому я спросил:

— А адвоката вы мне, товарищ подполковник, не желаете пригласить?

— Боюсь, адвокат мне, а не тебе понадобится, — визгливо ответил он и показал тяжеленный кулак. — Но он у меня всегда с собой.

Я в ответ только громко зевнул. Нет, я вовсе не показывал этим свое отношение к следователю. Просто подняли меня раньше времени, выспаться не дали. Организм требует отдыха. Оттого и зеваю.

Но подполковник, видимо, понял это иначе. Мою зевоту он расценил как личностное оскорбление, плевок в его чрезвычайно нежную следственную душу.

Этот тип показывал мне правый кулак, а ударить пожелал с левой руки. Я был готов к чему-то в этом роде, поэтому среагировал без труда. Да и сам удар был недостаточно резким, хотя и наносился всей тяжестью его тела. Это без малого центнер. По моим прикидкам, никак не меньше девяноста семи килограммов. В определении веса противника я никогда не ошибаюсь.

Мой стул стоял у стенки, на кистях были наручники. Поэтому тот прием, который у нас в спецназе называется перебором, мне пришлось делать двумя руками. По классике жанра он выполняется одной, вернее, обеими поочередно, когда удары сыплются один за другим.

Я подправил его руку, сбил ее с направления движения влево от себя и слегка отклонил голову вправо. По замыслу подполковника, после знакомства с его кулаком я должен был бы затылком удариться о жесткую бетонную стену, слегка прикрытую побелкой, но от этого не ставшую мягкой.

Вместо этого получилось так, что он со всей своей немалой, наверное, силы врезал кулаком в бетон стены. Я подумал, что если в соседнем кабинете что-то висело на стене, то эта штука непременно должна была бы свалиться. Мне почему-то привиделись часы с кукушкой. А если у стены стоял, предположим, тяжеленный металлический несгораемый шкаф, такой же, как в кабинете, где меня сейчас допрашивали, то он должен был опрокинуться на дверцы.

После удара подполковник завопил благим матом. Два вертухая, доставивших меня на допрос, не слышали звонка, вызывавшего их, но все равно тут же ворвались в кабинет с пистолетами на изготовку и остановились в растерянности. Я по-прежнему сидел там же, куда меня сразу и пристроили, весь из себя спокойный и невозмутимый.

Подполковник упал на колени прямо передо мной и орал что-то нечленораздельное. Вертухаям сразу трудно было понять, что следователь зажимал другой рукой кисть, как минимум сильно ушибленную, а то и раздробленную. Они могли бы подумать, что он передо мной на коленях валяется и руки при этом к груди прикладывает, словно желает доказать свою искренность.

Если бы не вопли подполковника, то вертухаи так и подумали бы. Но они быстро сообразили, что на коленях можно только каяться и умолять. Когда люди это делают, они так не вопят, тем более не матерятся так изощренно.

Поэтому один из них направил на меня пистолет, забыв снять его с предохранителя. Второй же попытался поднять тяжеловесного подполковника, что было ему одному явно не по силам. Я помочь не пожелал, поскольку меня об этом не просили.

Вертухаи были из местных, разговаривали с подполковником на своем языке. Я не был полиглотом и не сумел понять, о чем шла речь.

Наконец-то следователь понял, что боли давно пора бы и утихнуть. Он проявил незаурядное мужество и разрешил вертухаю себя поднять.

Я же продолжал сидеть как ни в чем не бывало и даже не смотрел на пистолет, не подготовленный к стрельбе. Второй вертухай держал его так близко от моих рук, что мне ничего не стоило бы вырубить его самого, схватить оружие опять двумя руками и опустить предохранитель. Потом я мог бы заставить первого вертухая бросить следователя на пол, в веселом зажигательном национальном танце потоптать его ногами, а потом передать мне ключи от наручников.

Впрочем, я справился бы с браслетами и без ключей, просто взял бы скрепку из кучи документов, громоздившейся на столе подполковника. Этой проволочки мне вполне хватило бы для выполнения нужного действия.

Но я тогда все еще не понимал всей сложности своего положения. Поэтому ничего не предпринял для освобождения, хотя необходимые навыки имел. Не просто же так я со своими солдатами отрабатывал варианты освобождения из плена. Но пока я об этом даже не вспоминал, не пошел на свободу по трупам, хотя по большому счету скорее всего должен был это сделать. При этом я слепо верил, что отцы-командиры не бросят меня на произвол судьбы, что-то предпримут для моего освобождения.

За зарешеченным окном кабинета следователя была ночь. Самое подходящее время, чтобы покинуть здание и скрыться в темноте. Решетка была прибита гвоздями в оконной раме. Она преградой быть не может, вместе с рамой вылетит от удара ноги.

А третий этаж — это не страшно. Все уже отработано и опробовано. Вот четвертый, это, признаюсь, было бы высоковато.

Однако я хотел прояснить текущую ситуацию, поэтому пока ничего не предпринимал. Хотя и оставлял за собой это право.

Прояснить ситуацию в первую очередь надо было для самого себя. Если разобраться, эта задача являлась для меня главной.

Убийство было совершено? Да, было. Хотя внешне оно напоминало расстрел. Обвинить меня можно было только в том, что я присвоил себе право и выносить приговор, и приводить его в исполнение.

Но в бою я всегда имел такое право! В данном случае я тоже участвовал в схватке с негодяями, которые убивали других людей, по сути дела, с такими же бандитами, только носящими при себе оружие иного рода. Наркотики — это отложенное убийство, точно такое же, как удар носком башмака в нижнюю часть живота.

Убийца известен? Да, известен. Это я. Я не собирался отказываться, не намеревался вилять хвостом. Я привык вести себя по-мужски в самых сложных ситуациях. Я убил продавца наркотиков, подонка, который менял деньги на человеческие жизни, застрелил преступника, которого сам же и приговорил. Я стал победителем в этой маленькой войне и ни в чем не раскаивался, даже гордился тем, что совершил.

Да, в бою с бандитами мои погоны — это своего рода лицензия на убийство. Продавец наркотиков для меня точно такой же бандит, как и те, которые прячутся в горах и лесах.

Только вот подполковник из Следственного комитета желал убедить меня в том, что тот парень не наркотики продавал, а просто обманывал солдат. Он был всего лишь мелким мошенником. Подполковник не имел времени на проведение экспертизы, хотел голословно уверить меня в этом.

Только вот мне было не совсем понятно, какую цель преследовал этот тип. За всем этим что-то крылось. Я хотел узнать, что именно, поэтому решил, что совершать побег рано.

Тут раздался короткий, но громкий стук в дверь. Потом она открылась, в кабинет вошел человек в синем мундире с генеральскими погонами и в брюках с лампасами. В руках он держал часы, из которых без конца выскакивала кукушка и куковала.

— Что тут у вас происходит? — спросил генерал, посмотрел на мой офицерский полевой мундир, оценил нарукавную эмблему спецназа ГРУ, потом глянул и на наручники.

После этого он шагнул вперед и положил на стол часы, кукушка в которых продолжала высовываться из своего окошка и настойчиво куковала. Какой-то механизм в часах заело.

Вертухаи и подполковник вытянулись по стойке смирно и стали похожи на оловянных солдатиков.

Я продолжал сидеть вовсе не из неуважения к субординации, а просто потому, что мой статус резко изменился. По большому счету с той самой секунды, как на меня надели наручники, я перестал быть капитаном спецназа ГРУ, стал просто подозреваемым. Я еще не знал, как должен вести себя такой вот персонаж при виде генерала Следственного комитета. Мне просто никто не успел этого объяснить.

— Повторяю вопрос! Что тут происходит? — сердито проговорил генерал. — Сначала стену чуть не пробили, часы мои уронили и сломали, потом вопли какие-то дикие…

— Допрос задержанного, товарищ генерал, — робко сказал подполковник.

— А при чем здесь мои часы? Мне их на юбилей подарили. Вот что! Чтобы завтра же отремонтированные часы были у меня! Я ясно объяснил?

— Так точно, товарищ генерал. Отремонтирую и принесу. Лично доставлю.

Генерал фыркнул по-кошачьи, развернулся и вышел. Но походка у него была совсем не как у кота, скорее как у курицы.

Дверь за генералом закрылась.

— Кто ж знал, что он и ночью здесь! — сказал, как выругался, следователь, посмотрел на свои наручные часы и дал команду вертухаям: — Все! Машина у вас внизу?

— Внизу, товарищ подполковник. Ждет.

— В суд его везите. Будем арест оформлять. Я следом за вами приеду. Сделаем бумаги, потом в камеру.

Вопрос ареста с судьей, как я догадался, был согласован по телефону и не вызывал у следователя никаких сомнений.

С порога я обернулся и увидел, как следователь старательно рисует фломастером розовую диагональную полосу на единственной странице, подшитой в папку с уголовным делом. Оказывается, у них все как у людей. Когда мы передаем следственным органам некоторых пленных, тоже порой чертим на документе розовую диагональ. Она означает: «Особо опасен. Имеет склонность к побегу».

Я своей склонности пока еще не продемонстрировал. Но когда-то это обязательно произойдет.

На суде я не отрекался от своей вины, подтвердил, что совершил убийство. Мерой пресечения мне был назначен арест, сразу и безоговорочно, без всяких вопросов о мотивах. Потом меня отправили в следственный изолятор.

Я, конечно, не понял, зачем со мной отправился давешний следователь. Кисть у него распухла и, видимо, сильно болела, но он проявил истинный героизм, не поехал сдаваться в поликлинику. Подполковник удерживал пострадавшую кисть на весу и только чуть касался ее другой рукой. При этом он морщился как от килограмма клюквы, замоченной в уксусной эссенции.

Вертухаи передали меня с рук на руки, разумеется под роспись, двум своим коллегам из СИЗО, людям с мрачным, я бы даже сказал, тупым выражением лица. Один — низкорослый кривоногий крепыш. Другой — громила под два метра ростом, с мощным корпусом и тощими ногами.

При этом подполковник что-то старательно объяснял неслышным шепотом дежурному офицеру следственного изолятора, который принимал меня на хранение, прямо как драгоценную вещь. Косые взгляды следователя ничего хорошего мне не обещали. Ответный шепот майора был таким же непонятным, но куда более спокойным и властным.

После этого меня сначала определили в обезьянник, который располагался здесь же, в комнате дежурного по следственному изолятору. Два вертухая получили от своего майора какое-то приказание и стремительно куда-то удалились. Вернулись они только минут через двадцать.

Дежурный офицер открыл дверь обезьянника и сказал с наигранным сожалением, выставляя напоказ свое притворство:

— Хотели тебя, как полагается офицеру, в отдельную камеру поселить. Но свободных у нас не нашлось. Все заняты. Не обессудь уж. Мальчишки нашли тебе подходящую компанию в малонаселенном помещении.

Помянутые мальчишки принесли и загрузили мне на руки подушку, одеяло, постельное белье, алюминиевую миску с ложкой и кружку. Потом они повели меня по гулким металлическим лестницам на второй этаж, где в коридоре поставили лицом к стене, стали снимать наручники.

В этой ситуации мне ничего не стоило бы дождаться завершения данного процесса. Потом я мог без всяких проблем уложить и того, и другого, надеть им на головы одеяло и постельное белье, завладеть оружием и ключами. Вслед за этим я предложил бы местным правоохранителям как можно громче объявить меня во всероссийский розыск, говоря конкретно, сбежал бы прямо сейчас, пока на улицах еще не рассвело.

Не сомневайтесь в том, что в темноте я смогу ориентироваться лучше, чем любая погоня за мной. Запросто обойдусь без всяких приборов ночного видения. Я только начал привыкать к ним. А начинал службу тогда, когда такие штуковины в нашей армии казались реквизитом из фантастического фильма. И ничего, раньше мы одними глазами обходились. Управился бы я и теперь.

В критических ситуациях у меня всегда наступает момент повышенной мобилизации организма. Тогда я бегаю так, как никогда раньше и не думал, стреляю без промаха, словно пальцем пули в цель укладываю, вижу ночью то, что другие даже с хитрыми приборами не сразу могут узреть и идентифицировать.

В случае побега мой организм мобилизовался бы сразу. Мои руки и ноги получили бы изрядный запас резкости и силы. Однако пока я не торопился с этим, желал узнать, в какую историю влип так конкретно.

Вертухаи сняли с меня наручники, открыли дверь камеры и предложили войти. Но тут я почувствовал, что здоровенный бугай обязательно попытается придать ускорение моему неторопливому шагу. Я переступил порог и сразу резко повернулся боком. Абсолютно вовремя, так, словно у меня запасные глаза на затылке завалялись. Я не оглядывался, хотя со стороны могло показаться, что именно это и сделал.

Я уклонился от сильного удара, нанесенного тыльной стороной ладони. Он был направлен в плечо и нисколько не страшен. Я бы даже не побоялся формулировки «безобиден». Атака оказалась медленной, тяжелой, не имела поражающей силы. Добрый вертухай просто желал побыстрее со мной расстаться.

Я тоже часто использую основание ладони. При ударе снизу в подбородок я гарантированно устроил бы любому великану нокаут и перелом челюсти. Атака спереди в межреберье сокрушила бы достаточно крепкую грудную клетку и обеспечила бы ушиб сердца даже самому бессердечному человеку. При ударе сзади я перебил бы позвоночник противника. Попадание в голову привело бы к перелому основания черепа.

Оба последних случая чаще всего заканчиваются летальным исходом. Как и удар в область сердца, после которого лопается один из желудочков. Следует только точно знать, куда необходимо попасть. Более того, когда удар наносится основанием ладони, рука должна не бить, а попросту стрелять так же резко, как, например, катапульта.

В момент удара, который наносил здоровенный вертухай, я всего лишь развернул корпус. Итог этого маневра оказался даже смешнее, чем я, достаточно веселый человек, думал.

Вертухай, как я заметил уже давно, при огромном и сильном корпусе был обладателем хилых ног, которые с трудом носили его тяжелое тело. Он нанес удар, считая, что его рука будет остановлена моим плечом. Но она не нашла опоры, пролетела дальше и потащила за собой корпус.

Кулак у вертухая был настолько тяжелым, что перевесил даже широченные плечи и поволок их вперед. А ноги его оказались еще слабее, чем я думал, и не смогли удержать корпус. Да еще и крепкий металлический порог помог — заставил мальчонку споткнуться.

В итоге вертухай рухнул между мной и дверной металлической рамой. Там, рядом с дверью, был расположен грязный и вонючий унитаз, вмонтированный в пол. Если бы я заранее знал о его существовании, то обязательно резко вернулся бы в прежнюю позу и при этом нечаянно чуть подтолкнул бы падающего вертухая коленом или бедром. Это естественное движение обеспечило бы ему поцелуй с парашей.

Но хорошая мысля, как всем давно известно, приходит опосля. Мне пришлось удовлетвориться тем, что у меня получилось. Но и этот результат впечатлял. Особенно тем, что подчеркивал нечаянность всех моих действий.

— Так старательно прицеливался и все-таки промахнулся! — донесся веселый голос из камеры.

Арестант смеялся над вертухаем, чем его только озлобил. Бугай встал на четвереньки, заглянул в унитаз, сплюнул туда, потом вытянулся во весь свой немаленький рост и переключился с меня на насмешника.

— Придет время, Копра, я тебя в этой же параше утоплю. Жди! — заявил он, сильно обиженный насмешкой, и резко вышел.

При этом вертухай плечом оттолкнул меня с дороги и даже не заметил этого.

Я держал на руках свое тюремное имущество и уже не имел возможности увернуться от толчка, поэтому ударился плечом в дверной металлический косяк, но сразу шагнул вперед.

Дверь за моей спиной захлопнулась со скрипом, треском и металлическим звоном. Я слышал, что в подобных местах петли специально не смазывают, чтобы они при открывании гремели, будили бы других заключенных, вызывали бы их озлобленность. Да и в случае попытки побега скрип мог бы выдать арестанта.

На трех шконках, двух нижних и одной верхней, синхронно сели и свесили ноги вниз трое моих товарищей по несчастью.

— Соседа мне доставили, — сказал тот, который только что смеялся над вертухаем.

Шконка над ним пустовала.

— Ба, да ты никак из военных будешь, — проговорил арестант, сидящий напротив него. — Ладно, хорошо, что хоть не мент. Так это про тебя, капитан, мне мой следак рассказывал. Ты какого-то парнишку, говорят, ни за что из автомата шлепнул.

Когда это ему мог рассказывать такие страсти какой-то следак, если меня задержали всего-то несколько часов назад? Такое утверждение не только навевало удивление, но и вызывало подозрения. Нельзя так глупо с военной разведкой работать. Мы не уголовники, умеем просчитывать ситуации лучше любого следака.

— За что или ни за что, с этим еще предстоит разобраться, — спокойно ответил я.

— Ладно. Знакомиться давай, — сказал первый.

— Командир роты военной разведки капитан Онучин. Если без понтов, то можно просто Максом звать. А вообще я Максим Викторович.

— Надо же, сколько власти таким один только автомат дает! — вступил в разговор третий сиделец, тон которого был самым недоброжелательным из всех трех.

Я бы даже рискнул назвать такой тон озлобленным. Он был изначально агрессивным. Я видел, что этот человек готов был наброситься на новичка. Его останавливал только автомат, которого у меня при себе не было.

— В кого хочу, в того стреляю. Так, что ли?

Этот тип, как мне показалось, нарывался на скандал. У меня не было желания объяснять кому бы то ни было свою позицию. В данном случае это выглядело бы как попытка оправдать себя. Этого я вообще не хотел делать даже в суде. Тем более здесь, в камере, перед каким-то уголовником.

Я не стал объяснять, что наркоторговцев, на мой взгляд, надо стрелять без суда и следствия. Я снова готов это сделать, если мне еще раз представится такой случай.

Вещей у меня с собой не было никаких, даже зубной щетки, поскольку задержали меня совсем недавно.

Поэтому я просто хотел улечься спать, не обратил никакого внимания на откровенно агрессивную речь этого субъекта и спросил:

— Моя шконка верхняя, которая свободная? Так я понимаю?

Тот арестант, который сидел под ней, ткнул большим пальцем на место у себя над головой, и я забросил туда все, что принес с собой. Но смотрел сосед на меня при этом тоже недобро, хотя поначалу именно он показался мне самым вменяемым из сокамерников, человеком, с которым можно нормально разговаривать.

Впрочем, выражение лиц моих соседей просматривалось с трудом. Слишком тусклой была лампочка над зарешеченным окном. А сама решетка даже свет звездного неба не пропускала, потому что была сварена из толстых параллельных полос металла, с внешней стороны наклоненных к земле под одним углом. Если прильнуть к окну лицом, то можно будет, наверное, увидеть, что делается во дворе СИЗО.

Впрочем, я не намеревался надолго задерживаться в этом заведении. Мне не понравилось, как меня здесь встретили. Поэтому я особо не реагировал на условия содержания.

Я хотел было забраться на шконку, которая меня ждала, но увидел руку, протянутую мне соседом снизу.

— Меня Стасом зовут. Стас Копра. На последнем слоге ударение. Это не фамилия, а погоняло. Когда его неправильно произносят, я обижаюсь. Фамилия — Копровой.

Руку я пожал, а представляться вторично не стал. Ладонь у Стаса была сильной. Но меня, тренированного офицера спецназа, крепким рукопожатием не испугаешь. Моя кисть, конечно, поменьше, но сухая, жилистая и жесткая. Стас словно испытывал меня. Я ему не уступил.

— Впервые в СИЗО?

— Надеюсь, что и в последний раз.

— Не зарекайся. Жизнь всегда по-своему нами крутит. Сейчас ты тоже не рассчитывал, а попал сюда.

— Я осознанно все делал, не убегал, хотя мог бы. Свидетелей не убирал, а ведь мои солдаты сделали бы это по одному моему знаку.

Я застелил постель, разулся и одним махом оказался на своей шконке. Но спать мне уже почему-то не хотелось. Да и отключаться, наверное, было опасно, когда рядом, на соседней верхней шконке, по-прежнему сидел уголовник, агрессивно настроенный против меня.

Даже при тусклом свете я видел, что он сплошь расписной. Татуировок не было разве что на лице. Я не знаток тюремной символики, однако слышал, что перстни на пальцах рисуются за каждую ходку. Лучи, расходящиеся от них, символизируют количество лет, проведенных в заключении.

Подсчитать все это я никак не мог. Но эта личность вызывала у меня подозрение. Как и тот тип, который сидел под ним. Я сомневался в том, что этого парня следователь таскал ночью на допрос. А днем услышать от него что-то обо мне он еще не мог.

Этот самый субъект и начал разговор, когда Стас Копра, мой сосед снизу, спокойно лег спать:

— Давай, капитан, рассказывай, за что ты мальчонку расстрелял.

Я промолчал.

— Ты не знаешь, наверное, что есть у нас такой закон. Каждый новичок, который в камеру подселяется, о своем деле рассказывает, — довольно мягко проговорил расписной. — А потом по тюремному радио про него сообщается чистая и полная правда. Так что лучше сразу не врать. Себе дороже выйдет.

— Давай, лепи, а мы послушаем, — настаивал его сосед снизу.

— Могу и залепить! — резко проговорил я. — Готов сразу сказать, что ты наседка, на кума работаешь. Думаю, ты уже не одного нормального парня сдал.

Я, кажется, умело использовал те немногие слова из тюремного лексикона, которые знал. Вообще-то в армии они не в ходу. Более того, их употребление наказуемо. Но ведь каждый из нас, спецназовцев, живет среди людей, а они бывают очень даже разные, с каким угодно прошлым.

У меня имелся и кое-какой опыт общения с бывшими уголовниками. Когда они произносили какое-то слово, непонятное мне, я, естественно, спрашивал, что оно значит. Да мой друг детства вдруг оказался тертым уголовником. Он живет на одной лестничной площадке с моими родителями. Каждый приезд домой я с ним общаюсь, беседую.

— Фильтруй базар, — не менее резко оборвал меня расписной. — За свои слова отвечать надо. Тем более что это серьезная предъява авторитетному человеку, у которого уже не одна ходка. Его по всем зонам южного края давно и хорошо знают и в обиду не дадут. Запомни это, офицер! Ответишь?

— Готов ответить. — Я сел на шконке.

То же самое сделал и мой сосед снизу, который почувствовал, что назревает что-то серьезное.

— Он шпионит здесь у вас, а вы и уши развесили.

— Говори конкретно! — сурово изрек Копра, принимая мои слова всерьез, точно так же, как я и произносил их.

— Что он сказал, когда меня привели? Вы сами слышали. Можете припомнить его слова?

— Сказал, что ему следователь на допросе про тебя говорил.

— И назвал меня капитаном, хотя я еще не представлялся. А ему с его шконки мои погоны видно не было. Так?

— Та-ак… — протянул, как пропел, расписной. — Мне с верхней шконки их разглядеть не удалось. А уж ему-то с нижней подавно. Да, я помню. Боб назвал тебя капитаном.

— Это не главное. Идем дальше. Когда его на допрос к следаку возили?

— Не знаю, — сказал Копра. — Их двоих в мою камеру привели только за пятнадцать минут до тебя.

— Я знаю, — твердо проговорил расписной. — Мы с ним в одной камере сидели. В общей. Сразу после обеда его возили.

— Парня я подстрелил в половине восьмого вечера. А повязали меня вообще в два часа ночи. Что мог его следак знать обо мне и сказать ему?

Расписной спрыгнул на пол, наклонился и посмотрел в глаза соседу снизу.

— То-то с тобой, Боб, вертухаи беседовали шепотом, — заявил он. — Говори, не молчи! Возражай, если знаешь, как это сделать. На словах ты герой, а как на деле?

Но Боб только криво усмехнулся и отвернулся к стенке. Потом он даже подушку на голову положил и к уху прижал. Нечего ему было сказать в свое оправдание.

Я снова лег на спину, как и мой сосед снизу. Только расписной долго еще бродил по тесной камере, измерял ее шагами, иногда возбужденно махал рукой, подтверждая, видимо, таким вот образом свои мысли.

Теперь мне, кажется, было можно спокойно уснуть. Так я и сделал.

Утром я, как и полагается командиру роты, проснулся раньше всех, но вовремя вспомнил, что нахожусь вовсе не в казарме. Я спрыгнул на пол и сразу начал делать интенсивную зарядку. Отжимался от пола сначала на двух кулаках, потом на одном, поочередно на правом или левом.

За этим занятием я не заметил, как проснулся Стас Копра.

— Может, ты, Макс, кое-что мне объяснишь. Видел я, как люди на кулаках отжимаются. Сам пробовал и так, и на ладонях, особой разницы не увидел. Нагрузка одинаковая. В чем тут суть?

— Когда на кулаках отжимаешься, костяшки на них набиваются. Они при ударе часто повреждаются, потому как не набиты. А после этого упражнения становятся мозолистыми. Можешь потом в стену голым кулаком молотить, руку не повредишь. — Я вспомнил минувшую ночь, подполковника Следственного комитета и от души рассмеялся.

— Чего ржешь? — спросил расписной, спрыгивая на пол.

Мне пришлось рассказать историю про подполковника и стену, с которой упали часы с кукушкой. Два моих слушателя смеялись, а Боб никак не просыпался.

— Эй! — позвал его расписной.

Боб не реагировал. Он как накрылся ночью подушкой, так под ней и спал. Расписной шагнул к нему, поднял подушку и отшатнулся. Голова Боба была свернута на сторону. Круглые безжизненные глаза тупо смотрели в стену.

— Контролера позовите! Околел Боб, — распорядился расписной.

Копра вскочил и застучал в дверь.

Вертухай, тот самый, который падал ночью, пришел сразу, словно рядом находился и ждал, когда его позовут.

Он открыл окошко, приткнулся к нему и спросил почти ласково:

— Какого хрена тебе надо? Дубинку давно не пробовал?

— Помер тут у нас один, — сообщил расписной с демонстративным равнодушием. — Совсем откинулся. Навсегда.

— Ага, — ответил вертухай так, словно ждал этого сообщения. — Сейчас фельдшера кликну. — Он даже окошко закрывать не стал и затопал куда-то в сторону.

Фельдшер, похоже, тоже по какому-то недоразумению находился рядом и пришел сразу вместе с еще одним вчерашним вертухаем. Дверь открылась. Здоровенный бугай сразу шагнул к моей шконке и, кажется, сильно удивился, увидев меня вовсе не там. Потом взгляд его упал на шконку Боба.

Но фельдшер, маленький, толстый, с седыми усами, опередил вертухая. Жирные короткие пальцы с рыжими волосами ощупали шею умершего арестанта.

— Голову ему свернули, — сделал правильный вывод фельдшер. — Ухватили одной рукой за затылок, другой за подбородок, рванули, и все. Кто здесь специалист по этой части? Вот он-то, я полагаю, и свернул.

Вертухаи посмотрели на меня с явным испугом, и какая-то метла мигом вымела их за дверь. Второпях они чуть не оставили нам в соседи фельдшера. Не знаю только, по какой статье вертухаи думали его сюда определить. Но он понимал, должно быть, что в камере все шконки заняты, и даже при своем округлом животе сумел просочиться в дверь, еще не прикрытую полностью. Свои шеи все эти ребята берегли очень даже старательно.

— На тебя катить будут, — сказал расписной.

— Толку от этого!.. — Я мотнул головой. — Доказать надо.

— Ты хоть спросил его, что за задание ему дали вертухаи? — поинтересовался Копра у расписного, однозначно определив, кто свернул Бобу шею.

Тот криво ухмыльнулся, послушал удаляющиеся шаги в коридоре, понял, что под дверью никто не залег, и сразу признался:

— Следак со сломанной рукой велел ему любым способом узнать, куда делся рюкзак того парня, которого капитан пристрелил.

— Не было с ним рюкзака, — сказал я. — Только пакетики с наркотой. Полный карман, похоже. Даже целых два. В одном — чеки с травкой, в другом — с героином.

— Рассказывай, как там было дело! — потребовал Копра.

Я вынужден был все изложить. Откровение всегда вызывает такой же ответ. Расписной сознался в том, что он сделал, мне пришлось поступить так же. Я начал рассказ с капитана Полуэктова и водителя-рядового, попавшего в реанимацию из-за передозировки, и только потом перешел к случаю на автозаправке.

— Мент, говоришь, туда с автоматом бежал? Неужто ты не понял, что он крышевал того парня? Это же обычное дело. Такие продавцы без защиты не работают. А у мента крыша где-то повыше. Может, в Следственном комитете. Рюкзак скорее всего у мента остался. А в нем этого дерьма на несколько миллионов поместится. Может, не в наших деревянных, а в зелени, — растолковал мне ситуацию расписной. — Короче говоря, влип ты, капитан, по полной программе. Тем более что сам в сознанку пошел. Но я тут на вертухаев посмотрел. Как они сразу к твоей шконке скакнули. Думали, это ты покойник. Тогда-то я и понял, что до суда ты вряд ли доживешь. Станут из камеры в камеру переводить. Отбиваться замучаешься. Ночью спать не сможешь. Будешь ждать нападения. Они кого-нибудь подсадят. Или попытку к бегству организуют.

— Что посоветуешь? — спросил я, впрочем, не испытывая особого беспокойства.

— Это все тоже не сразу, — вмешался в разговор Стас Копра. — Сегодняшние вертухаи просто придурки. Особенно этот, с большой афишей. Но им на смену умные придут и тоньше работать будут. Тебя уберут, как только рюкзак найдут. А он, я думаю, у того мента на автозаправке. Его отследят, когда он торговать начнет. Если жадный и неосторожный, сам глупый и жена у него стерва, то сразу может этим заняться. Но способен и затаиться на какое-то время. Тогда его просто трясти начнут. Запоет мент, будь уверен. А потом уже и за тебя возьмутся.

— А что тут можно посоветовать? — сказал расписной и пожал плечами. — Только когти рвать. Передай друзьям маляву. Сам отослать не сможешь, напиши, я пошлю по своим каналам. Пусть организуют что-нибудь. Вы же спецназ ГРУ, все можете.

А я, между прочим, представлялся в камере командиром роты, но не спецназа ГРУ, а военной разведки. Конечно, допустимо, что расписной считал, будто это совершенно одно и то же, не знал, что военная разведка состоит не из одного спецназа. Но эти его слова тоже что-то значили.

— Подумаю, — сказал я, в задумчивости опустив голову.

Глава 2

Да, перелом скорее всего был многооскольчатый. Я подумал, что это вполне достаточная причина, чтобы не просто взять больничный лист, но даже в госпиталь лечь. Однако подполковник Наби Омаханович Халидов такой возможностью почему-то не воспользовался.

По следам крови на его гипсовой повязке я сразу определил, что добрые доктора делали операцию старшему следователю. Если бы перелом не был многооскольчатым, то она была бы не нужна. А здесь хирург полосовал кисть вдоль и поперек. Потом медсестра гипс наложила, чтобы осколки, составленные в единое целое на манер мозаики, хотя бы частично срослись. Лекари наверняка пытались заставить следователя лечь в госпиталь, но он, как мне думается, отговорился необходимостью отремонтировать генеральские часы с кукушкой и от стационара отказался.

В прошлый раз он мне не представлялся, не счел нужным. Но когда меня ближе к вечеру доставили к нему на допрос, я прочитал табличку, привинченную к его двери. Ночью ее там еще не было. Видимо, Наби Омаханович только-только в кабинет заселился. Потому и не знал, что его сосед-генерал любит работать ночами.

Я подозревал, что старший следователь в моем деле — лицо заинтересованное. Но такие соображения требовалось подтвердить, а, находясь в камере, сделать это было сложно.

Да и нужно ли было этим заниматься? Как изменилась бы ситуация, в которую я угодил? Сменился бы, предположим, следователь. А кто сказал, что другой окажется лучше? Не будет готовить убийство? Это тоже не факт.

Вдобавок Халидов вполне мог договориться с этим самым другим следователем. У них здесь, как я слышал, круговая порука. Так по всей республике дело поставлено, и бороться с этим — не моя задача. Да и не по силам мне такая проблема.

Единственная польза, которую мне удалось извлечь из поездки в Следственный комитет, состояла в том, что меня отвозили туда вместе с парнем по кличке Копра, который был привлечен за ограбление дома какого-то правительственного чиновника. У него был свой допрос и следователь, у меня свой, с подполковником Халидовым. Везли нас в отдельных клетках, но толстые прутья не мешали нам разговаривать. Общались мы тихо, а вертухай, который ехал за пределами наших клеток, рядом с задней дверью, быстро заснул.

Автозак был почти новый, имел хорошие, еще не пробитые амортизаторы. В мягкой машине любого могло бы укачать. Даже Копра клевал носом, тем не менее слушал то, что я ему передавал шепотом.

Для начала я поинтересовался, давно ли он знает расписного.

— Вообще не знаю. Я ведь сказал уже, что этих двоих в камеру ко мне перевели за пятнадцать минут до твоего прихода. Но мне он показался серьезным парнем.

— Он тоже наседка. Наверное, главная, если так вот запросто своим напарником пожертвовал. Может, просто конкурента убрал.

Нас уже допрашивали по поводу ночного происшествия. Но все мы одинаково показали, что спали и ничего не слышали. Те допросы проводились прямо в СИЗО. В них участвовал сотрудник Следственного комитета, какой-то капитан, вежливый и почти испуганный. Еще бы не бояться! На него взвалили дело, раскрыть которое скорее всего будет невозможно.

Главным подозреваемым по-прежнему считался я, специалист по рукопашному бою, человек, неплохо обученный искусству сворачивать недругам шею. Но капитану следовало еще доказать, что я обрел в камере заклятого врага, которого и прикончил голыми руками. Честно говоря, я опасался, что расписной вдруг скажет, будто видел, как я вставал ночью и ходил по камере.

Здесь передо мной во весь рост поднималась дилемма. Вернее сказать, она касалась другого человека. Что было важнее для расписного: приписать мне еще одно убийство или втереться в доверие? Видимо, он выбрал второе. Не исключено, что ему на допросе, проводимом там же, в СИЗО, кто-то посоветовал поступить именно так. Втереться ко мне в доверие и узнать, куда подевался рюкзак, набитый наркотой.

Что касается капитана, то вид у него был слишком уж расстроенным. Я подозревал, что ему умышленно дали вести дело, которое раскрыть невозможно, чтобы снять с должности. Видимо, на это место уже был подобран другой кандидат, обладающий достаточными связями. Даже до меня, прежде не имеющего ни малейшего отношения к местной юриспруденции, доходили слухи о подобных методах подбора здешних правоохранителей.

— Ты уже доказал, что твой базар серьезный, когда Бобу предъявил. Что на этот раз скажешь?

— Откуда расписной знает, что я командую ротой спецназа ГРУ? А он в курсе.

— Ты же сам представлялся.

— Я назвал себя командиром роты военной разведки. А это не одно и то же. Такие подразделения существуют при каждом военном округе. Но они не имеют отношения к спецназу ГРУ. А расписной предложил мне организовать побег именно через эту контору. Я теперь думаю, что кому-то выгодно и спецназ ГРУ подставить, и найти рюкзак торговца наркотой, которого я пристрелил. Ты не подскажешь, как мне передать своим маляву, мою собственную, настоящую? Я почти уверен в том, что через каналы расписного ее все равно передадут кому-то из моих командиров. Только она будет не мной написана. Добудут где-то образец моего почерка и подделают его. Специалиста по этой части найти несложно. Самый плохой художник сумеет сделать. Можно и печатные буквы изобразить, якобы для конспирации. Значит, мне необходимо отправить свое послание по другому каналу.

— У меня в здешнем СИЗО таких связей нет, — сказал Копра. — Я сам из Ростова. Попробуй словами передать через адвоката. Только не местного, выделенного тебе бесплатно. Хорошо будет, если твое командование и сослуживцы адвоката наймут. Только учти, там, в СИЗО, кабинет для беседы с ним прослушивается. Напиши записку. Покажи ему, чтобы прочитал. Бумагу и карандаш я тебе дам. Только записку адвокату не оставляй. Как прочитает, сразу сам ее съешь.

— Только как сделать, чтобы расписной не видел?

— Его тоже, думаю, на допрос иногда возят. Хотя бы для вида должны.

Дальше нам поговорить не дали. Проснулся в своем углу у двери вертухай, заметил, что мы перешептываемся, выругался по-русски и выдал на своем языке длиннющую тираду, из которой мы ничего не поняли. Но он, видимо, остался доволен своей красноречивостью, поэтому больше ничего не говорил. Тем более что мы сразу замолчали.

Во дворе Следственного комитета нас со Стасом разделили. Местные вертухаи повели нас в разные кабинеты.

Перед этим я остановился и посмотрел на окна третьего этажа так, словно оценивал возможность прыжка оттуда. Высоковато, конечно, но соскочить все же можно. Есть шанс даже ноги при этом не переломать — внизу мягкий газон.

Нужное окно я нашел сразу. Это было совсем не сложно, потому что следователь стоял за стеклом и рассматривал меня.

Там, в кабинете, знакомом мне еще с ночи, на столе подполковника уже не было генеральских часов с кукушкой, орущей безостановочно, без всякой устали.

На том стуле, который прежде занимал я, сидела незнакомая мне сердитая женщина лет тридцати. Может, даже старше. По виду этой особы трудно было определить ее возраст. Серьезная дама с львиными складками на широкой переносице, признаком властной натуры.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — сказал я почти радостно. — Как ваша рука поживает? — Я показал взглядом на гипсовую повязку.

— Хорошо поживает.

— А как кукушка? Перестала орать? Устала?

— Часы обещали к вечеру сделать. — Следователь голосом показал свое недовольство моей бодростью духа. — Кстати, ты, капитан, ночью адвоката требовал. Вот тебе, получи и распишись. Из Москвы только что прилетела. Еще и в гостиницу не успела устроиться. Сразу сюда пожаловала. С вещами. Познакомься.

Женщина встала. Она оказалась одинакового со мной роста, хотя была излишне худощавой, словно высушенной, и не по-дамски жилистой. В моем понимании такие особы обычно бывают носительницами весьма злобного и сварливого характера. Но мужья как-то их терпят.

Она по-мужски протянула мне руку и представилась:

— Альбина Борисовна Самокатова. Меня просил лично ваш командующий. Юрий Петрович мне сам позвонил. Я в Москве передала коллегам два начатых дела и прилетела сюда. Вам помочь. Сейчас знакомлюсь с материалами, хотя таковых пока, по сути дела, и нет. Есть только устный рассказ следователя, да и все.

— Буду вам весьма признателен. Квалифицированная помощь мне требуется. — Я разве что ножкой не шаркнул, постарался улыбнуться как можно приветливее, хотя настроение у меня было не слишком-то радужное, несмотря на искусственный бодрый тон. — Я не думаю, что вам будет со мной сложно работать. У меня мама до пенсии была психологом. Так вот, она говорила, что я ярко выраженный экстраверт. Правда, во время службы я старался исправиться, но интроверта из меня так и не получилось.

— Я из той же обоймы, поэтому надеюсь, что нам с вами будет легко работать. Я уже передала товарищу старшему следователю все документы о допуске к делу, осталось только вашу подпись поставить.

— Под распиской об оплате ваших трудов? — осведомился я, надеясь, что эти слова так и останутся шуткой.

Я прекрасно знал, что услуги адвокатов, тем более популярных в Москве, не по карману простому командиру роты.

— Нет. Мои услуги уже оплачены. Вам осталось подписать соглашение на ведение мной защиты ваших интересов во время следствия и суда. Если вам что-то в моих методах не понравится, то вы всегда сможете отозвать свою подпись, и ваше командование сразу подберет другого адвоката. Надеюсь, так же быстро, как нашло меня. Этот человек будет так же оперативно доставлен сюда спецрейсом Министерства обороны. Я лично уже из этого делаю вывод о том, насколько вы ценный для армии человек. Значит, и для всего нашего российского общества.

Последние слова явно были сказаны непосредственно подполковнику Халидову. Он, конечно, сделал вид, что не слышит их. Следователь был чрезвычайно занят своей левой рукой, которую придерживал правой. При этом он морщился, как ни на что не годный актер. Мне подумалось, что подполковник раздумывал, не слишком ли он разошелся.

Об адвокате Самокатовой даже я слышал в связи с несколькими весьма резонансными делами. А уж подполковнику тем более следовало бы знать эту фамилию. Данное обстоятельство заставляло Халидова крепко задуматься.

Но я при этом хорошо знал, что такое сложный многооскольчатый перелом. Правда, у меня такой был только в лодыжке, когда я в пылу схватки нанес противнику хай-кик, то есть удар ногой в голову, не рассчитав дистанцию. Вместо того чтобы попасть в цель нижней частью голени, как хотел изначально и как полагается, я угодил туда лодыжкой. В результате — тяжелая травма головы у противника и жуткое повреждение ноги у меня.

Я почти месяц провалялся в госпитале, перенес две операции. Мне помогли вернуться в строй ежедневные длительные пробежки с переменной нагрузкой. Я перемежал легкий бег интенсивными скоростно-взрывными рывками. Мышцы укрепляли кости гораздо лучше, чем это делали врачи.

Надо сказать, что я всегда отказываюсь от приема медикаментозных препаратов, предпочитаю народную медицину. По этой части у меня есть собственный хороший специалист — жена.

Но следователь, наверное, не имел под рукой такого человека. Ему стоило бы залечь в госпиталь. Однако я понимал, что какие-то моменты, связанные с моим делом, не отпускали его с рабочего места. Я уже догадывался, в чем тут дело.

— Если не будет возражений, давайте приступим к допросу, — суетливо, словно торопясь куда-то, предложил подполковник Халидов и положил на стол перед собою несколько бланков допросов.

На верхнем из них уже была заполнена шапка и даже вписан первый вопрос, который сразу же и прозвучал:

— Подозреваемый, вы признаете себя виновным в преднамеренном убийстве Абдуллы Валиевича Рамазанова?

— Кого-то я вчера, если только правильно помню, кажется, убил. Но готов честно признать, что не смотрел его документы. Поэтому не могу с уверенностью утверждать, что это был именно Абдулла Валиевич Рамазанов, — ответил я, придерживаясь прежней политики поведения, не отрицая очевидного.

— Хорошо, уверяю вас, что убит был именно гражданин Рамазанов. Постарайтесь мне поверить. А пока расскажите, что произошло вчера в половине восьмого вечера в районе автозаправки на дороге Хасавюрт — Махачкала, где вы остановились для дозаправки машин.

Я посмотрел на адвоката Альбину Борисовну. Она держала в руках диктофон и записывала на него все, что здесь говорилось.

Я опять начал свой рассказ с командира автороты Полуэктова и с водителя, который попал в реанимацию после передозировки героином. Только потом перешел к описанию того, что произошло у автозаправки. В данном случае я не сваливал часть вины на слова капитана Полуэктова, просто передавал свое эмоциональное состояние и отношение к наркомании.

По окончании допроса я прочитал протокол, согласился со всем, что в нем значилось, собственноручно начертал: «С моих слов все записано верно» — и поставил подпись.

Потом Альбина Борисовна сказала:

— Это, по сути дела, был первичный допрос, который можно было бы проводить и без меня. Но должна заметить, что мы нарушили процессуальный кодекс. Товарищ подполковник, сначала я, как представитель защиты, должна была поговорить с обвиняемым. Вдруг мне пришлось бы уговаривать его отказаться от признания факта убийства?! Я это к примеру говорю. Чтобы объяснить необходимость первичной приватной беседы адвоката и подозреваемого. Но, поскольку это был первичный допрос, я хотела бы побеседовать с капитаном Онучиным с глазу на глаз прямо сейчас. Это можно сделать в вашем здании или нам обязательно нужно ехать в СИЗО?

— Вообще-то адвокаты, как правило, беседуют с подследственными именно в СИЗО, — сурово и серьезно произнес следователь. — Но для прекрасной дамы я могу сделать исключение и предоставить для работы свой кабинет. Полчаса вам хватит? Я на это время удалюсь по другим делам. Вы, Альбина Борисовна, займите мое место. Кнопка вызова караульных под столешницей, вот здесь. Еще одна — на полу. — Подполковник показал их Самокатовой, подошедшей к нему. — Это на всякий случай. Но мне кажется, что капитан Онучин ведет себя спокойно, чистосердечно признается в содеянном и не будет пытаться совершить побег.

— Если вы во мне так уверены, товарищ подполковник, то зачем на первой странице уголовного дела поставили розовую диагональ? — спросил я, не удержавшись.

— Просто я подумал, что офицер спецназа ГРУ — человек опасный, потому и поставил эту линию, — отговорился следователь. — Чтобы в СИЗО за вами присматривали. Но, несмотря на мое предупреждение, вы уже и там успели, кажется, наследить.

— Никак нет, товарищ подполковник. Не наследил.

Я не собирался брать на себя чужую вину. Тем более убийство, которое совершил расписной.

Но я уже понял, что Халидов не настолько прост, как хочет показаться. Актер из него получился бы никудышный. Это я заметил еще раньше, а сейчас уже просчитал ситуацию и почти понял ее.

Не исключено, что рюкзак с наркотиками уже найден. Или же этот подполковник стопроцентно определил, что он находится, к примеру, у мента с автозаправки.

Мой следователь неспроста решил быть таким добрым и предоставил нам с адвокатом свой кабинет для разговора. Бежать отсюда, несмотря на зарешеченное окно, гораздо проще, чем из СИЗО, где полно охраны. Подполковник Халидов, добрейшей души человек, толкал меня на это.

Прямо сейчас, как только выйдет из кабинета, он наверняка поставит во дворе дополнительного охранника, чтобы тот застрелил меня, если я попытаюсь выпрыгнуть в окно. Приткнет автоматчика или даже двух куда-нибудь на крыльцо, перед входными дверями. Я выпрыгну из окна третьего этажа и приземлюсь в десяти метрах от крыльца. С такой дистанции и пьяный не промахнется. Даже два.

В том, что решетка, прибитая гвоздями к тонкой раме, не выдержит даже одного удара ногой, Халидов, должно быть, нисколько не сомневался. Как наверняка и в том, что бить ногами я умею.

Более того, следователь, как я думаю, прекрасно слышал слова Альбины Борисовны о том, что ее попросил заняться этим делом командующий войсками спецназа ГРУ. Но ведь он вполне мог бы найти и адвоката мужского пола. Почему был сделан именно такой выбор?

Подполковник наверняка сейчас подумал, что женщину будет трудно обвинить в том, что она не смогла воспрепятствовать побегу. Ей просто физически и морально никак не удалось бы это сделать. Следователь решил, что я попытаюсь убежать из его кабинета. Вот и хорошо. Очень удобный случай, чтобы от меня избавиться.

Но в моей голове тут же возник и другой вопрос. А для чего ему, собственно, так уж необходимо от меня избавиться? Это было бы понятно, если бы следователь был уверен в том, что я видел рюкзак и точно знаю, что в нем находится.

С этим моментом мне еще предстояло разобраться. Поэтому я не мог сейчас предпринимать попытку к бегству.

— Я вас на ключ закрою, — предупредил следователь. — Оставлю его караульным. Если что, вызывайте их сразу. Они парни тренированные, с любым справятся.

На этот счет я сильно сомневался, но не стал озвучивать свое мнение. Не возразила и Альбина Борисовна.

Хотя я сразу увидел в этом деле очевидный прокол. Сам подполковник не закрывался на ключ, когда беседовал со мной, не передавал его караульным, чтобы они заперли нас снаружи. Причина состояла вовсе не в том, что он мужчина неслабый и достаточно тяжеловесный. Просто это была еще одна попытка следователя подтолкнуть меня к побегу. Халидов видел, как я на подходе к крыльцу рассматривал третий этаж, искал его окно. Это наблюдение и послужило для него сигналом к действию.

Едва дверь за подполковником закрылась и ключ дважды повернулся в замке, как Альбина Борисовна вытащила из своей дорожной сумки какой-то небольшой прибор и нажала на клавишу, включая его.

— Что это? — спросил я.

— Глушилка электронных сигналов. Здесь, в кабинете, наверняка стоят микрофоны прослушивающих устройств. Скорее всего в зеркало вмонтирована видеокамера. Иначе зачем держать его в служебном кабинете. Здесь не женщина сидит. Сейчас нас никто не видит и не слышит. Мы можем говорить свободно. Кстати, насколько я знаю, в здании Следственного комитета имеются специальные помещения, предназначенные для беседы подследственных с адвокатами. Почему подполковник Халилов не пожелал предоставить нам одно из них? У вас есть мысли на этот счет?

— Есть мысли. Причем достаточно конкретные. Если вы сейчас посмотрите в окно, то наверняка увидите на крыльце пару автоматчиков. Возможно, там окажется один, но скорее всего для подстраховки — два. Мне думается, подполковник Халидов желает, чтобы я выпрыгнул из окна и меня застрелили бы при попытке к бегству. Он оценил мои навыки, характер и теперь почти не сомневается в том, что я сейчас так и поступлю.

— Значит, ему будет выгодна ваша смерть, Максим Викторович, не так ли? Объясните интерес следователя в этом.

— Вчера предварительный допрос не проводился. Товарищ подполковник показал мне два пакетика, один — с травой, второй — с желтоватым порошком. Их якобы нашли в карманах наркоторговца, убитого мною. Я должен был так подумать. Вслух он об этом ничего не сказал. Пару точно таких же пакетиков мне показывали мои сержанты, которые избили негодяя. Он желал продать отраву моим солдатам. Прошло слишком мало времени, нельзя было провести экспертизу. Тем не менее следователь заявил мне, что в одном пакетике содержалась простая трава, сорванная скорее всего рядом с каким-то домом, потому что в ней якобы есть примесь кошачьей мочи. Порошок — не героин, а только подкрашенный мел. Но сегодня, при вас, он эти пакетики предъявлять не стал и вообще не упоминал о них.

— Он сообщил вам, что Рамазанов — простой мошенник, никак не более?

— Да, ночью вопрос стоял именно так.

— Тогда я не понимаю скромности следователя, которую он проявил на допросе, состоявшемся только что.

— А я понимаю. Мне неизвестно, откуда у него появились пакетики, которые он показывал мне. Но сейчас подполковник отправил их на экспертизу и ждет заключения.

— А зачем ему это нужно?

Мне пришлось рассказать Альбине Борисовне о рюкзаке наркоторговца, пропавшем неведомо куда, и о полицейском на заправке.

— А эти сведения у вас откуда?

Теперь я вынужден был упомянуть про своих сокамерников, рассказать про смерть одного из них и допросы в СИЗО, где никто из нас не признался в убийстве уголовника, который должен был выяснить, куда подевался рюкзак. Такое поручение дал ему следователь со сломанной рукой. Разумеется, не лично, а через вертухаев.

— Вам, надеюсь, второе обвинение не предъявляют?

— Пока еще нет. Но ждать можно всего.

— Да. Тут вы совершенно правы. С вашей стороны, Максим Викторович, какие-то специальные просьбы или пожелания будут? — Альбина Борисовна встала, подошла к окну и заявила: — Так и есть, на крыльце два автоматчика стоят. Ждут вашего побега. Я, признаться, подумала, что вы преувеличиваете опасность. Это было бы естественно для человека, который постоянно рискует своей жизнью. Но теперь, пожалуй, соглашусь со всеми вашими утверждениями. Итак, ваши просьбы?..

— Вы к нам в отряд поедете?

— Обязательно. Мне необходимо поговорить со свидетелями. Я уже созванивалась с майором Оглоблиным. Он обещал посодействовать. Очень милый человек, заинтересованный вашей судьбой. Что-то ему передать?

— Главные свидетели — сержант Лаптев и старший сержант Горюнов. Оба контрактники, то есть люди бывалые, солдаты опытные. У Горюнова были два пакетика. Один с травкой, второй с героином. Они их отобрали у наркоторговца, которого я пристрелил. Нельзя допустить, чтобы эти пакетики попали в руки подполковника Халидова. Сержантов следует поберечь, не выпускать их взвод на операции. Там легче подстроить ловушку. Снайпер может отработать по тому и другому. Если пакетики целы, то их следует каким-то образом переслать на экспертизу в другой регион. Вплоть до Москвы. Или в ФСБ. Там есть собственная лаборатория.

— Это все?

Я слегка замялся.

— Ну же, говорите.

— Неплохо было бы организовать мне побег.

— Я адвокат, поэтому не имею права передавать такую просьбу, — твердо заявила Самокатова.

— Конечно, — легко согласился я. — И майор Оглоблин не имеет права на такую просьбу отвечать. Убьют в тюрьме капитана, командира роты, и ничего страшного. Нового пришлют.

— Постарайтесь не давать врагам возможности себя убить. Я подумаю, что можно предпринять. Давайте заканчивать разговор. Вот-вот вернется следователь. Как думаете, куда он пошел?

— Конечно, в кабинет, откуда можно наш разговор прослушать и изображение с видеокамеры просмотреть.

— Я тоже так полагаю. Он уже наверняка убедился в том, что это не случайный сбой аппаратуры, установленной здесь. Сейчас подполковник возвращается к нам. Что у него, кстати, с рукой?

— Ночью попытался меня ударить. Но так уж вышло, что попал в стену, перепугал генерала, который за ней сидел. Часы с кукушкой упали на пол и сломались. Видимо, сложный перелом. Похоже, операцию сделали — капли крови на повязке. Но ложиться в госпиталь он не пожелал. Не хочет подполковник упустить возможность завладеть рюкзаком, содержимое которого может стоить несколько миллионов долларов. Такой шанс далеко не каждому следователю выпадает. Вот товарищ подполковник и решил всерьез побороться за свою финансовую обеспеченность. Кстати, Альбина Борисовна, глушилка у вас откуда?

— Мне ее перед самым отлетом доставили. Даже, кажется, минут на десять из-за этого самолет задержали. Какой-то офицер привез, объяснил, что это дает, как включать и заряжать аккумуляторы. Сказал, что это инструмент для качественной работы. Подарок от полковника Мочилова. Там, в коробке, и инструкция.

— Наш командующий может себе позволить делать такие подарки, — заметил я, отметив про себя, что участие в деле командующего спецназом ГРУ способно повлиять на ситуацию и на поведение многих людей. В частности, одного из них, давшего добро на мое задержание.

— Вы начальнику штаба нашего отряда майору Оглоблину показать глушилку не забудьте. Сообщите ему между делом, что это подарок командующего.

Глава 3

Самокатова и в самом деле была опытным адвокатом и очень даже неглупым человеком. Она совершенно правильно просчитала поведение подполковника Халидова. Тот вернулся к нам, как только Альбина Борисовна убрала в сумку свою глушилку.

Сначала в гулком коридоре послышалась его тяжелая поступь. Потом последовал разговор с вертухаями на каком-то местном языке. После чего повернулся ключ в замке. Следователь вошел и окинул нас хитрым взглядом, который ему самому, видимо, казался проницательным.

Альбина Борисовна встала и вышла из-за стола.

— У вас все нормально? — спросил подполковник, еще не усевшись.

— Стучать, товарищ следователь, надо, перед тем как войти, — назидательно произнес я. — А то вдруг мы тут с госпожой адвокатом чем-то неприличным занимаемся?

Халидов не смутился, но окинул адвоката внимательным, слащавым и липким взглядом.

На хамство со стороны младшего по званию он внимания не обратил и сообщил мне:

— Завтра или послезавтра тебя повезут в трибунал, где будут рассматривать дело об умышленном убийстве. В военном Следственном комитете с тобой поговорят полчаса, потом за тридцать минут все документы для трибунала подготовят и заведут машину. Ты, надеюсь, от своих показаний отказываться не будешь? Приговор я могу тебе сказать заранее, без учета твоего признания или молчания. Ты будешь лишен воинского звания и уволен из армии. После чего убийством станет заниматься республиканский Следственный комитет. Судить тебя будут как человека гражданского. Но ты, видимо, это и сам знаешь, если позволяешь себе делать замечания старшему по званию.

— А почему трибунал все дело не рассматривает? — спросила Самокатова. — Есть же и военный Следственный комитет.

— У них и без того забот хватает. Кроме того, существуют рекомендации Верховного суда по процессуальным вопросам. Мы им неукоснительно следуем. Разделяем определенные функции. У кого больше возможностей для полноценного раскрытия дела, тот им и занимается. Военный трибунал в состоянии рассмотреть только дело об убийстве офицером гражданского человека и вынести свое определение. Вопросами, связанными с наркотиками, он не занимается. Они в нашей компетенции. Потому дело и ушло к нам. А вы что, товарищ адвокат, выражаете недоверие Следственному комитету республики?

— Нет, я не выражаю. Просто спросила, для информации.

Против рекомендаций Верховного суда все возражения адвоката ничего, по сути дела, не стоили. Альбина Борисовна это понимала лучше других.

— Меня на заседание трибунала в Ростов повезут? — вяло поинтересовался я.

— Ты, капитан, слишком высокого о себе мнения. Обойдемся и местным. Адвокат там, кстати, будет военный. Гражданских лиц до работы трибунала, как правило, не допускают. Это информация для товарища адвоката.

В этот раз меня сопровождали довольно опытные вертухаи. Наручники они надели, со своей точки зрения, правильно, защелкнули их за моей спиной. Потом они помогли мне забраться в машину без рук. Люди высокой культуры, мать их!..

Стас Копра сказал, что ждал меня больше получаса. Но этот парень, видимо, был философом в душе и потому сильно из-за этого не расстраивался. Он объяснил мне, что видит мало разницы в том, где ему сидеть — в камере или в машине. Наверное, в этом Копра был прав.

Я бы лично на его месте расстраивался еще меньше, потому что из машины все же проще убежать, чем из камеры СИЗО. Тем более что во время разговора с адвокатом я демонстративно, на глазах у нее вытащил из каких-то бумаг, лежавших на столе, канцелярскую скрепку и теперь в любой момент мог избавиться от наручников.

Машина поехала. Я дождался момента, когда вертухай в арестантском кунге снова задремлет. Стас видел, как я достал скрепку из рукава, распрямил ее и засунул в окантовку своих берцев. Это на случай обыска в СИЗО. Там, в обувном шве, едва ли кто-то сможет найти ее. Тем более что я подобрал на палец пыль с пола и размазал ее по канту.

Конечно, можно было бы вытащить из языков обуви алюминиевые пластины, которые я по примеру многих офицеров начал туда вставлять после того, как сломал лодыжку. Пластины можно хорошо заточить о стену, где обвалилась штукатурка и видны красные кирпичи. Правда, вертухаи заметят потертую кладку при первом же шмоне, которые в камерах проводятся минимум раз в неделю, без соблюдения какого-то графика. Затачивать алюминиевые пластины можно только перед самым побегом.

Да и делать это в присутствии расписного, которого я подозревал в работе на следователя, было бы по крайней мере неосторожно. Разве что заточить первую пластину и сразу же применить ее, перерезать уголовнику горло.

Это было бы проявлением того самого тюремного садизма, который мне не нравился в принципе. Хотя разыграть из себя умалишенного и озверевшего человека всегда можно. Надо будет держать такой вариант про запас. Как следует обдумать, просчитать все возможности и использовать их.

Говорят, что лежать в смирительной рубашке чрезвычайно мучительно. Не знаю, не пробовал. Но думаю, что я сумел бы выбраться из нее. Надо сильно напрячься, оказывать пассивное сопротивление, якобы не позволять надеть на себя смирительную рубашку, а потом, когда вертухаи все же напялят ее на меня, расслабиться.

Разница в объеме между напряженными мышцами и расслабленными у меня большая. Именно эта величина, насколько я знаю, определяет силу человеческого тела. Сами по себе накачанные мышцы только голову отупляют.

У меня будет достаточно времени на то, чтобы придумать нечто такое, что введет вертухаев в заблуждение. В СИЗО разрешается спать восемь часов в сутки. Арестант имеет право находиться на шконке лишь в ночное время. Днем разрешается только на табуретке сидеть. Хочешь полежать — устраивайся на полу.

Стас Копра сказал мне, что такие строгости в ходу только в малолюдных камерах, где сидят от одного до шести подследственных. В больших помещениях, где порой на всех даже шконок не хватает, бывает и так, что люди спят по очереди. Там вертухаи не придираются. Их просто пошлют подальше, вот и весь разговор. Попробуй потом узнай, кто отправил тебя по конкретному адресу, если ты даже не видел этого человека.

Но в общих камерах СИЗО сидят большей частью люди, которым грозят малые сроки за бытовые преступления. Народ посерьезнее содержится иначе. Да и в каждом изоляторе свои порядки. Где-то вообще спи хоть круглые сутки.

Копра мне много чего интересного про это рассказал. Его мнение было однозначным — хуже всего сидеть в одиночке. Там и психологически сложнее, и присмотр несравнимо строже.

Нас привезли в СИЗО.

Сначала вертухаи оставили меня скучать в автозаке в гордом одиночестве. Они увели Стаса, потом вернулись за мной.

На сей раз эти ангелы-хранители сопроводили меня не на второй этаж, а в комнату дежурного. Службу там нес уже другой офицер. Сперва я угодил в обезьянник. Потом вертухаи получили от дежурного приказ, отданный на незнакомом мне языке, и куда-то ушли.

Я понял, что сейчас скорее всего окажусь в новой камере, и не ошибся. Вскоре вертухаи отвели меня на третий этаж, при этом не загружали ничем, руки завели за спину и стянули браслетами.

Я все ждал, когда же эти ребята начнут меня обыскивать. Мне почему-то даже хотелось пройти эту процедуру и убедиться в том, что распрямленная проволочная скрепка так и останется в моем берце. Но меня так никто и не обшмонал.

Из этого я сделал вывод, что начальство предупредило вертухаев о моей склонности к побегу. Они готовы к этому, боле того, просто жаждут, чтобы я совершил попытку. Тогда-то я, вероятно, и буду убит выстрелом в спину.

Третий этаж почему-то оказался не таким мрачным, как второй. Здесь стены были побелены, а не замазаны масляной краской.

Перед дверью камеры вертухаи снова поставили меня лицом к стене, открыли дверь, расстегнули наручники. Потом я оказался в своей новой обители.

Камера была двухместная — шконки в один этаж, но я являлся единственным ее постояльцем. На левой кровати лежали мои подушка, одеяло и скомканное постельное белье. На тумбочке стояли алюминиевая миска с ложкой и кружка. Все это вертухаи, видимо, принесли со второго этажа, из камеры, где остались Стас Копра и расписной, который так и не добился от меня ничего путного.

А вот застелить мне постель вертухаи отчего-то не соизволили. Я, однако, не из господ, человек военный, умею за собой ухаживать. С этим делом я управился быстро.

Но я понимал, что перевод из одной камеры в другую был осуществлен неспроста. Меня наверняка ожидал какой-то сюрприз. Утром расписной намекал на это. Мне следовало готовиться к новым испытаниям. Двухместная камера говорила о том, что здешнее начальство скоро, по всей видимости, кого-то ко мне подселит.

Так и получилось. Не прошло и получаса, как в коридоре раздались тяжеловесные шаги. По топоту я понял, что идут два вертухая. Парами они ходят, когда ведут кого-то. Но шагов третьего человека слышно не было. Наверное, он умел передвигаться тихо. Или же вертухаи вообще никого в этот раз не вели, пришли за кем-то из подследственных, чтобы сопроводить его до автозака. Но шаги стихли рядом с дверью моей камеры.

— Лицом к стене! — услышал я команду, адресованную явно не мне.

Тут же стал проворачиваться ключ в замке. Дверь открылась, и вошел парень из местных. Он нес на руках подушку, одеяло, постельное белье, миску, ложку и кружку, на меня даже не посмотрел, не поздоровался.

Дверь сразу захлопнулась. Тут же открылось окошко, в которое заглянул вертухай. Он вроде бы проследил за порядком и исчез, ничего не сказал насчет того, что я сидел не на табурете, а на шконке, словно готовился лечь спать до отбоя.

Я сразу подумал, что на третьем этаже порядки не такие, как на втором. Видимо, здесь у подследственных имелись какие-то привилегии. Даже побеленные стены коридора вроде бы говорили о том же.

Окошко закрылось, лязгнула задвижка. Я уже заметил, что на этих вот дырках, проделанных в дверях, они открываются вверх. Значит, случайно, от стука или вибрации подняться не могут и окошко не освободят. Но даже если такое и случится, то смысла в этом будет мало. Арестанту следует быть анакондой, чтобы пролезть в это окошко. Для человека оно слишком мало.

Я молча наблюдал за новым соседом, сразу оценил его сильное и гибкое, хорошо тренированное тело. Развитые мышцы были видны даже под одеждой. Подтянутый живот, постановка плеч — все это говорило о том, что передо мной спортсмен.

Парень небрежно, даже как-то развязно бросил то, что принес, на свободную шконку. Потом он сел на нее и сделал глубокий вдох с легким стоном, словно устал неимоверно. Сосед коротко посмотрел на меня, но представиться не надумал. Так, в молчании, мы просидели около пяти минут.

Наконец этот субъект — сосед встал, потянулся, громко зевнул и вдруг с явным вызовом сказал:

— Ну и чего сидишь! Постели мне постель. Я спать хочу.

— А ты, часом, не охренел, сынок? — спросил я вполголоса, чем его сильно, кажется, удивил.

— Ты что, меня не знаешь?

Тут я окончательно убедился в том, что его удивление было совершенно искренним, ненаигранным.

— А почему я тебя должен знать? — вопросом на вопрос ответил я.

— Меня весь Дагестан знает, вся Россия и даже Америка!

— Круто берешь. Может, Дагестан тебя и знает, но я не здешний. Да и в Америке никогда не был. А в России, могу тебя уверить, много своих парней, которых стоит знать. Ты в их число не входишь. Дагестан, кстати, только маленькая часть большой России. Это я тебе урок географии даю. Ты в школе, наверное, плохо учился, если этого не знаешь.

— Я Исрафил Камалов! — наконец-то соизволил представиться он.

Я слышал это имя, только вот даже при своей профессиональной памяти так и не сумел вспомнить, где и в связи с чем. Стало быть, оно для меня значило очень мало, просто промелькнуло, прошло по касательной и погасло в сознании.

— А меня можешь называть дядей Максимом. Или по имени-отчеству обращайся — Максим Викторович. Я не обижусь.

Хотя я и назвал его сынком, но в таком качестве он мне явно не годился. А вот его дядей я, пожалуй, уже вполне мог бы быть.

— Я боец ММА, даже в Америке дрался! Три боя там выиграл. В Москве много раз выступал. Про Дагестан уже и не говорю. Здесь и в Чечне меня каждый мальчишка знает!

— А в СИЗО тебя что привело? Прямиком из Америки, что ли? Выслали тебя оттуда?

Исрафил самодовольно улыбнулся и заявил:

— Я мента убил. И врезал-то ему только один раз, а у него башка слабой оказалась. Сразу черепушка раскололась. Руку только себе повредил. До сих пор болит.

— Давно случилось? — спросил я.

— Уже четыре дня прошло.

— Руку покажи.

— Ты врач, что ли?

— Нет. Но неплохой специалист по таким травмам. Самоучка, можно сказать.

Исрафил протянул мне левую руку. Он не врал. Кисть была основательно распухшей. Я прощупал ее пальцами и понял, что травма получена вследствие сильного удара, нанесенного этой рукой.

— Пустяк. Даже вмешательства врача не требуется, — заявил я. — Ты выбил верхний синовиальный сустав пястной кости. Недели через две все встанет на свое место. Думать забудешь о том, что болело. До суда все заживет.

— А говоришь, что не врач. Я таких названий и не слышал, хотя с самого детства дерусь. Руки себе постоянно уродую.

Тут этот парень опять говорил правду. Несколько переломов были хорошо видны. Но это говорило вовсе не о том, что он хорошо дерется. Я понял, что удар у него поставлен неправильно. Кисть этот боец держать не умеет.

Исрафил убрал руку и заявил:

— Я же сказал, постель мне постели! — Голос его опять стал наглым и требовательным, каким-то вызывающим, даже капризным.

Я мог бы понять такое заявление, если бы у него рука была сломана. А с выбитым суставом он и сам с постелью справится. Я сразу сообщил ему об этом.

Парень возмутился и выдал:

— Ты что, не понимаешь, с кем дело имеешь? Я — Исрафил Камалов! Я же тебя сейчас просто урою здесь же, в камере. И никто тебе не поможет. Я уже сказал тебе, что сюда попал, потому что человека кулаком убил. Меня даже охрана боится! Кричать будешь, они к тебе не прибегут, потому что я и им накатить могу. Если я разойдусь, меня уже ничто и никто не остановит.

— А я помощи и не попрошу. Попробуй урыть, если сможешь. Только и сам потом охрану не зови. А то придется мне еще и вертухаев вместе с тобой бить. Давай, сынок!

В первый раз, когда я назвал парня сынком, он отнес это к тому, что я его не узнал. Теперь же он просто оскорбился. Именно этого я по большому счету и добивался.

Когда в человеке так вот взбрыкивают эмоции, они гасят все остальные чувства. Происходит впрыскивание адреналина в мышцы, которые каменеют и закрепощаются. Я заранее знал, что все это выльется в неконтролируемую агрессию со стороны Исрафила. Взрывной характер не давал ему возможности держать себя в руках, обдумывать и готовить собственные действия.

Он резко развернулся и выбросил вперед правую руку. Я оценил удар. Наверное, человеку, пропустившему его, стало бы слегка нехорошо. У кого-то и голова могла расколоться на несколько частей.

Но я свою голову всегда берег, считал ее необходимым инструментом в деятельности офицера спецназа. Потому легко защитился, точно подставил под его выпад свою раскрытую ладонь.

Вообще-то во всех ударных техниках кулак должен сжиматься в момент соприкосновения с точкой, в которую он нацелен. Это добавляет удару резкости и жесткости. Но среагировать на мою раскрытую ладонь было очень сложно.

Кулак Исрафила не успел сжаться, встретил преграду и резко вдавился в ладонь. Верхний синовиальный сустав средней фаланги подвергся движению на разрыв.

Не знаю, сколько суставов у Исрафила было разорвано, но взвыл он громко, закрыл правую руку левой и согнулся над ней. Мне осталось только прервать его вопли. Я так и сделал, скачком встал и резко ударил его коленом в опущенный подбородок.

Знаменитый боец развернулся на девяносто градусов, свалился боком на свою шконку и вытянулся на ней. Исрафил уже не чувствовал боли ни в одной из своих рук, хотя обе они были травмированы.

В это время в коридоре послышались шаги и скрип колес тележки. Надзиратель развозил ужин. Скоро в двери моей камеры раскрылось окошко, образовав подобие стола, на который я поставил две миски, свою и соседа. Исрафил так и не встал.

В окошко заглянул вертухай, посмотрел на него и спросил:

— Что с ним?

— Спит.

Вертухая почему-то совсем не смутило то обстоятельство, что Исрафил улегся до объявления отбоя, не разделся и не разулся. Более того, он даже постель не застелил. Видимо, третий этаж и на самом деле являлся привилегированным. Здешний персонал не горел желанием поддерживать порядок во всех мелочах.

— А ты его обслуживаешь? — В голосе вертухая прозвучало откровенное ехидство.

Он, видимо, как раз этого и ожидал. Я не стал разрушать иллюзий своего кормильца. Если ему нравится так думать, то и пусть его. Мне это не мешало. Я на это вообще внимания не обратил. Меня нисколько не унижало то, что я делал по своему желанию, а не под давлением силы и злобности сокамерника.

— Не будить же человека из-за такого пустяка, — ответил я и забрал от окошка обе миски с ячневой кашей и большущими кусками черствого хлеба.

Пайку соседа я поставил на его тумбочку, свою — на табуретку и принялся за ужин.

Я знаю, что арестанты и солдаты не любят ячневую кашу. А напрасно. Она самая полезная из всех. В Древнем Египте есть ее разрешалось только фараонам и старшим жрецам храмов. Ученые говорят, что там выращивалось мало ячменя, большинство полей занимала пшеница. Все прочие египтяне, которые осмеливались попробовать эту кашу, подлежали казни. В Древнем Риме ячневой кашей кормили гладиаторов, потому как она не дает человеку жира и полностью перерабатывается в мышечную ткань.

Кроме того, она является и мощным энергетиком, придает человеку немало сил. Кстати, как и перловая каша. Эту крупу делают из того же ячменя. В армии ее почему-то не уважают и презрительно зовут кирзой.

Мой воинственный сосед свой пыл, кажется, уже потерял, когда травмировал и вторую руку. Какой, в самом-то деле, из этого калеки боец может получиться? Да еще скорее всего при челюсти, сломанной моим коленом.

Этот удар у меня отработан хорошо. Несколько лет тяжелой тренировки сказались, выдали очень даже неплохой результат. Хотя до этого мне приходилось использовать колено только на занятиях, при ударах по боксерскому мешку.

Все потому, что в рукопашную схватку с настоящим противником спецназу вступать приходится достаточно редко. Мне вот за все годы службы сначала командиром взвода, а потом и ротным такой случай выпадал только однажды. Да и то мы обошлись тогда применением малых саперных лопаток. Два моих отделения просто изрубили в куски примерно равное нам количество бандитов. Сделано это было за считаные секунды, так стремительно, что никто из наших противников и крика издать не успел.

Тогда мы хорошо воспользовались тем обстоятельством, что бандиты кичатся своей мужественностью. Им было стыдно кричать и просить о помощи.

Поэтому, изрубив линию обороны, мы беспрепятственно подошли к восьмерым главным действующим лицам того боя — иностранным инструкторам-арабам и к самому эмиру. Эти герои уже кричали, на коленях просили о пощаде. Но нам нисколько не было их жалко.

Настоящее мужество проявили только бойцы первой защитной линии. Они полегли на месте, но не отступили. Никто из них не попытался убежать. Да и времени им на это отпущено не было. Наши лопатки рассекали воздух с жутким свистом.

Несмотря на свои навыки бойца и умение терпеть боль, приобретенное в спорте, Исрафил был не из тех, кто не отступает. Но гордость в нем все же горела ярким пламенем. Ему было стыдно признать свое поражение. Тем более от меня. Ведь внешне я никак не выглядел непобедимым бойцом. Моя мускулатура никого не поражала своими гипертрофированными формами.

Камалов давно вернулся в сознание, но лежал тихо, не шевелился, изображал, будто находится в глубоком отрубе. Если бы у него и на самом деле было такое состояние, то мне следовало бы вызвать ему врача. Кстати, перелом челюсти часто совмещается с сотрясением мозга.

Мне трудно было сказать, сколько серого вещества находилось в голове такого бойца, но сотрястись могло и совсем уж минимальное его количество. Тогда моему соседу потребовался бы нейрохирург. В тюремных лазаретах таких специалистов обычно не держат.

Я ничем не мог помочь парню. Но, судя по тому, что он скоро благополучно уснул и даже стал тихонько похрапывать, беспокоиться мне не стоило. Человек с таким умом и здоровьем очухается даже после лобового столкновения с танком. Может быть, даже быстрее, чем эта стальная громадина. С меньшими для себя повреждениями.

Как раз к тому моменту, когда Исрафил начал похрапывать во сне, на этаже был объявлен отбой. Я разделся, аккуратно сложил одежду на табурете, который, как и тумбочка, не был вмурован в бетонный пол, лег на спину и уснул сразу, по собственному приказу.

Сплю я всегда чутко. Сказывается работа подсознания, которое никогда не отключается, круглые сутки соблюдает настороженность, приличествующую офицеру спецназа. Потому во сне я не беспокоился из-за соседа.

Он вряд ли мог напасть на меня, не имел возможности действовать поврежденными руками. Сломанная челюсть делала такое мероприятие еще более рискованным. Любой мой удар по этому месту вмиг отозвался бы жесточайшей, нестерпимой болью.

Сразу после перелома человек находится в состоянии аффекта и может не почувствовать боли. Известны случаи, когда боксеры со сломанной челюстью и даже рукой доводили бой не только до конца, но и до победы.

Через некоторое время возникнет острая боль. Рано или поздно она перейдет в ноющую, но будет возвращаться в прежнюю форму при любом неосторожном движении челюстью. При касании ее рукой, своей или, что еще опаснее, чужой, человек становится небоеспособным. Боль сразу бьет по голове кувалдой, вонзается острыми вилами, затмевает разум, не позволяет ни о чем подумать.

Поэтому мне казалось, что опасаться соседа уже не стоило. Я уснул, через некоторое время очнулся, как всегда, сразу с ясной головой и с пониманием ситуации.

Я бросил взгляд в сторону. Исрафил спал или просто лежал на боку, повернувшись ко мне спиной. Спортивная майка на его спине задралась, и я увидел брючный ремень. Это было странным. Обычно вертухаи забирают их у подследственных вместе со всеми режущими и колющими предметами.

Если надзиратели не взяли у него ремень, значит, этот парень не был арестантом. По крайней мере таким, как все остальные. Но тогда у него в карманах или еще где-то могло оказаться и оружие.

Я посмотрел на тумбочку соседа. Пока я спал, он пытался поесть. Поковырял в миске ложкой, но прожевать кашу, видимо, не сумел. Сломанная челюсть помешала ему это сделать.

Такое состояние соседа меня утешило. Сильный организм всегда требует подпитки. Если человек даже есть не может, то о нападении с его стороны вообще не стоит беспокоиться.

Я снова закрыл глаза и уснул.

Глава 4

В следующий раз я проснулся оттого, что кто-то касался моей головы, пытался приподнять затылок. У меня возникло ощущение, что это делали не человеческие пальцы.

Пока я спал, дверь камеры не открывалась. Этот момент я не мог пропустить никоим образом, обязательно включился бы. Значит, Исрафил решил-таки разобраться со мной.

Резко открывать глаза я не стал. Если опытный человек заметит это, то сразу нанесет удар, возможности защититься от которого у меня не будет.

Кисти у моего милого соседа повреждены, но он вполне способен нанести мне удар локтем. При этом ему и самому будет больно, травма скажется, тем не менее Исрафил может наброситься на меня. Если человек умеет работать локтем, то эта атака может оказаться серьезной.

Поэтому резко оживать мне пока еще было нельзя. Я должен был сперва оценить ситуацию. А тому парню, который находился рядом со мной, на это время тратить необходимости не было. Он знал обстановку и был готов ко всему. Этот ухарь наверняка посчитал варианты, прикинул, что ему делать в той или иной ситуации.

Должно быть, я слегка переоценил свои силы, зря посчитал, что мой сосед уже ни на что не годится. Он был со мной не согласен и пожелал доказать свое право на особое мнение.

Наконец-то я чуть-чуть приоткрыл глаза и за пару секунд все понял. Исрафил снял свой брючный ремень, сделал из него петлю и пытался надеть ее мне на шею, чтобы потом задушить. Должно быть, после этого в камеру вошли бы вертухаи и повесили бы меня на этом ремне. Или на полосе, оторванной от простыни, чтобы не удивлять следствие появлением в деле о самоубийстве ремня с чужих брюк. Официальное заключение, разумеется, гласило бы, что я повесился сам. Фельдшер с короткими жирными пальцами, покрытыми рыжими волосами, подписал бы все, что ему приказало бы здешнее начальство.

Ремень был еще у меня под затылком. Исрафил никак не мог просунуть его дальше. Для этого ему требовалось запустить туда руку.

Но я не собрался позволить ему сделать это, не стал вытаскивать руки из-под одеяла, только приблизил локти к краю и заворочался, словно во сне, сделал вид, что перевернуться на бок. Исрафил испугался, убрал руки от моей головы и отодвинулся от меня.

Я повернулся, обеспечивая своему локтю необходимую амплитуду движения. Как только этот крутой боец снова стал наклоняться, я сбросил одеяло и ударил его локтем в челюсть.

Кричать от боли мужчины не любят. Они стонут и скрипят зубами. Исрафил так и сделал. Потом он свалился на пол между шконками и травмированными руками ухватился за челюсть, словно опасался, что она сейчас рассыплется и ему придется собирать ее по кусочку.

Но руки у него тоже болели. Напрягать их парню было так больно, что глаза вываливались из орбит. Мне сбоку все было прекрасно видно. Исрафил свалился с моей шконки, согнулся и стоял на коленях. Кажется, в смешанных единоборствах это называется «отдать спину». Такое положение опасно само по себе.

Я же болевых ощущений не испытывал, легко вскочил на ноги, сразу снял с головы ремень и отбросил его на одеяло. Потом я сел на спину искалеченному Исрафилу, запустил руку ему под подбородок, сделал захват своего же запястья и выполнил классический удушающий прием.

Исрафил понял, в какую ловушку попал, напрягся, попытался вырваться, но боль не позволяла ему сделать это. Да и сил у него уже почти не осталось. Он ослаб, а я продолжал давить, упер локоть ему в спину, прижал свою вторую руку к его горлу.

Через несколько секунд парень затих и не сопротивлялся. По идее он должен был сначала уснуть и только потом задохнуться. Но я опасался, что мой противник все еще жив, может закричать или позвать на помощь. Тогда сюда набегут вертухаи, и мне придется ой как несладко.

Я уже решил, что буду делать дальше. Мне было предельно ясно, что нехорошие люди не оставят меня в покое ни в коем случае. Опять убийцу подошлют или что-нибудь в тарелку подсыплют.

Я же никак не могу постоянно драться один против всех, голыми руками отстаивать свое право на жизнь, когда кто-то в очередной раз постарается мне доказать, что я его не имею. Это означало, что мне необходимо как можно скорее бежать из этого богоугодного заведения.

Одновременно с выполнением удушающего приема я начал просчитывать свои ближайшие действия. Потом, когда Камалов затих, стал воплощать задуманное быстро, без всяких сомнений.

Я взял с кровати поясной ремень Исрафила, подергал его, проверяя, насколько он крепок, надел петлю ему на шею. Потом подставил тумбочку к высокому окну, открыл фрамугу и пришел к выводу, что решетка тоже достаточно крепкая. Она вполне способна выдержать вес даже такого нехилого человека, как этот боец.

После чего я взвалил тело Исрафила себе на плечо, залез на его шконку, с нее — на тумбочку. Я просунул свободный конец ремня между металлическими полосами и завязал крепким узлом. Вслед за этим я просто сбросил с себя тело и сразу услышал, как хрустнул шейный позвонок. Так я повесил человека, и без того вполне мертвого.

«Извини, сынок, но ты полез в дело, которое было выше твоего понимания. Убить меня у тебя не получилось. А теперь ты будешь на меня работать. Ладно, пусть только твое тело. Не осуждай дядю Максима за то, что он сделал из тебя союзника против твоей воли. Таково твое искупление», — подумал я, провожая парня в последний путь.

Потом я вытер рукой тумбочку, хотя ноги у меня не были грязными и я не наследил. Но я поленился убирать свои отпечатки с оконной рамы, не стал оставлять вместо них пальчики мертвеца. Это уже по большому счету не имело никакого значения.

После чего я, не одеваясь, бросился к двери, стал колотить в нее. Вертухай прибежал быстро, открыл окошко в двери.

— Чего тут? Сделал?.. — Он заглянул в камеру, увидел меня вместо Исрафила, резко отпрянул, через миг опомнился и спросил: — Чего тебе?

— Сосед мой!.. — Я показал за спину большим пальцем. — Он повесился.

— Как так? — Вертухай никак не хотел верить тому, что ясно видели его глаза.

Даже при свете предельно тусклой лампочки окно камеры хорошо просматривалось от двери.

— Просто. Я проснулся от сквозняка. Дуло в ухо. Хотел под одеяло с головой нырнуть, глаза открыл, а он висит. Снять его надо. Может, еще откачать получится?

Войти в камеру, как я рассчитывал, вертухай не решился.

Он обернулся в ту сторону, откуда пришел, и громко прокричал:

— Шамиль! Быстрее фельдшера вызови. Тут повешенный!

Помянутый Шамиль, как я понял, сразу схватил трубку служебного телефона.

Вертухай еще раз заглянул в дверное окошко, увидел, что я стою раздетый, без кинжала в зубах, и наконец-то решился войти. Он пытался вставить трясущимися руками ключ в замочную скважину, но никак не мог попасть в нее. Наверное, его подсознание все-таки видело во мне смертельную опасность и мешало ему войти.

Я отошел от двери и начал быстро, по-армейски, одеваться. Когда вертухай все же вошел в камеру, я уже и обулся. Осталось только шнурки на берцах завязать, но сделать это было невозможно за неимением таковых.

Время для атаки, о которой я подумывал, было потеряно, поскольку в коридоре уже слышались торопливые шаги второго вертухая. Он не стал дожидаться прихода фельдшера, чтобы открыть ему дверь на этаж. Из этого я сделал вывод, что там есть еще как минимум один человек, который может это сделать.

В этот момент любые действия потенциального противника были для меня источником информации. Я впитывал ее в себя, запоминал механически, не заботясь об этом. Так обычно бывало в боевой обстановке. Когда возникнет необходимость, мозг освежит воспоминания и подскажет правильные действия.

Внезапно я осознал, что обстановка для меня и в самом деле боевая. Я по большому счету находился на переднем крае, хотя еще точно не определился, с каким противником воюю, что могу предъявить ему, кто мой союзник в этой схватке. А сделать это уже стоило.

Когда поднимал тревогу, я рассчитывал на приход одного вертухая, четко продумал каждое свое слово, любое действие. У меня нет и не может быть ножа, но он скорее всего есть у вертухая. Значит, я должен потребовать его помощи для снятия тела. Вдруг можно еще откачать человека, сделать ему искусственное дыхание или просто надавать звучных пощечин, привести в сознание?

Для этого вертухай должен будет встать на тумбочку. Я приподниму тело за ноги, а он обрежет ремень. Потом я свалю тело не на свободную шконку, а на ноги вертухаю, сделаю это нечаянно. Силы мои небеспредельны. Я не могу вечно держать такого тяжелого человека, как Исрафил. Зря, что ли, на похоронах гроб выносят как минимум четверо крепких мужиков.

Потом я слегка подсеку вертухая под ноги. Конечно, в классике жанра этот прием выполняется ногами, но можно и руками управиться. Особенно если изобразить собственную потерю равновесия. Тогда я обойдусь без удара, сумею четко направить давление.

Согласно моему замыслу и старанию, вертухай упадет на мою шконку. Я одним движением окажусь сверху и нанесу только пару ударов. Наверное, хватит и одного. После чего в моих руках окажется нож.

Пистолетом мне, к сожалению, разжиться не удастся. Внутри СИЗО персонал несет службу без оружия.

Второго вертухая я просто дождусь у двери и заберу у него ключи. А с фельдшером побеседую по душам у выхода с этажа.

Но первый вертухай оказался слабоватым духом. Он не решился в одиночку войти в камеру к нам, живому и мертвому. Второй же поторопился прийти.

Я в срочном порядке стал менять свой план. В общем-то, больших размышлений тут и не требовалось. Пусть первый надзиратель выполняет свою работу. Я сшибу его с тумбочки просто руками, а на второго сброшу перед этим тело Исрафила. Основная разница будет заключаться в том, что мне придется наносить на один удар больше, вот и все.

Я нисколько не сомневался в том, что смогу без проблем отключить двух противников. Это у меня всегда прекрасно получалось, поскольку обучался я у хороших инструкторов. Конечно, я не испытывал свой удар в боевой обстановке и даже на улице в драки не ввязывался, но в учебных схватках инструкторы требовали от меня не бить в полную силу.

Второй вертухай влетел в камеру и озабоченно сморщил узкий приплюснутый лоб.

— Надо срезать ремень, — сказал я. — Вдруг его еще откачать можно? Есть у кого нож? — Я посмотрел на тех парней, которые были причастны к попытке убить меня.

Взгляд мой был таким растерянным, что они ничего не заподозрили. Естественно, доверить нож подследственному никто не решится. Поэтому первый вертухай, как я и предполагал, полез на тумбочку.

Я ухватился за ногу новопреставленного и потребовал от второго вертухая:

— Помогай!

Он уцепился за вторую ногу.

Мы приподняли тело, и в это время в коридоре послышался топот множества ног.

«Отбой!» — сказал я сам себе, понимая, что побег уже практически невозможен.

Но второй вертухай воспринял мою реплику за команду и стал опускать тело. Первый, оказывается, уже срезал ремень.

Как раз за этим занятием нас и застал дежурный офицер СИЗО. Тот самый человечек, который во второй раз отправил меня в обезьянник, после чего переселил в новую камеру на третьем этаже, а потом прислал ко мне убийцу. Следом за ним вошли еще два вертухая, а потом трое высоких и крепких парней в черной униформе с надписью «Спецназ ФСБ».

Спецназовцы были в масках. У каждого пистолет-пулемет «ПП-2000» с глушителем и оптическим прицелом, имеющим тепловизионную предобъективную насадку. Серьезно вооружены. Я вовремя их услышал и дал себе команду на отмену резких движений.

Могло ведь так получиться, что мне пришлось бы принять против этих парней бой. Тогда кто-то со стороны мог бы выключить свет на этаже. Спецназовцы после этого видели бы меня, а я их нет. Условия не равные. Не говоря уж о том, что я один и без оружия.

Из-за спин этих ребят выглядывал маленький толстый фельдшер с седыми усами. Они чуть благородили его смешное лицо. Он, наверное, красил их, как и жидкую поросль на голове.

А вот рыжие волосы на пальцах фельдшер покрасить не догадался. Отсюда можно было сделать вывод, что ему не нравилось с детства, когда его звали Рыжим. Во взрослом возрасте этот человек решил кардинально сменить имидж. Может быть, даже переехал сюда из другого города, где все его знали в прежнем обличье.

— Что здесь происходит? — строго спросил дежурный.

Ему по должности положено держаться так, потому что потом с него самого взыщут еще круче.

— Подследственный повесился, товарищ майор. Я звонил, докладывал об этом, — объяснил вертухай по имени Шамиль и сбросил тело Исрафила на его же шконку.

— Опять ЧП! Где этот капитан, там обязательно смерть присутствует. Вчера в другом секторе подследственному шею сломали. Сегодня человек повесился!.. Забирайте его быстрее от нас. Лучше бы больше никогда не видеть! Только учтите, что за этим типом при перевозке постоянный контроль нужен. Он особо опасен, имеет склонность к совершению побега. Об этом нас следователь предупредил.

— Заберем! — сказал старший группы спецназа ФСБ, высокий, сухощавый, с серьезными глазами, поблескивающими в прорезях маски. — От нас не убежит. Пойдемте, товарищ капитан. Покойника мы с собой брать не будем. Это уже не наша забота.

— Куда?.. — спросил я машинально, хотя прекрасно понимал, что отчет мне давать никто не обязан.

— Пока в Следственный отдел ФСБ. Там вам несколько вопросов зададут. А дальше видно будет.

— Пойдемте, — согласился я почти радостно.

Спецназовец говорил со мной уважительно, на «вы», совсем не угрожал.

Но радость моя, как оказалось, была преждевременной. Два вертухая, которые пришли вместе с дежурным, тут же защелкнули наручники за моей спиной. Они, видимо, собрались сопровождать меня до выхода с полным соблюдением своих правил.

Мы двинулись по длинному коридору, спустились по лестнице, вышли во двор. Там, рядом с автозаком, задняя дверца которого была уже открыта, стоял еще один вертухай.

Эти ребята придержали меня под локти на ступеньках откидной лестницы, поскольку будка автозака располагалась высоко, и проводили за решетку, которую тут же заперли. Все как обычно. Но дверцу они закрыли не сразу, сначала пошептались между собой на своем языке.

Я, разумеется, ничего из их разговора не разобрал, зато увидел, что спецназовцы ФСБ садились в бронеавтомобиль «Тигр». Ворота СИЗО открылись, чтобы выпустить и их, и нас.

Вообще-то на тренировочных занятиях я много раз выполнял этот достаточно простой фокус, показывал солдатам, как это делается, объяснял технику и очередность движений. По большому счету это вовсе и не фокус, а только демонстрация возможностей человеческого тренированного тела.

Мои же бойцы защелкивали наручники за моей спиной. Пару раз они вместо браслетов использовали веревки, которые держат руки куда более жестко и ближе одна к другой. Этот факт доставлял мне дополнительные неудобства, но я все равно умудрялся пропустить руки снизу под ногами, в результате чего они оказывались спереди.

Но в этот раз вертухай, который ехал со мной в арестантской будке, почему-то совершенно не хотел спать. Надо же! Оказывается, бывает и такое.

При бодрствующем охраннике выполнить задачу по переводу рук с браслетами вперед было невозможно. Я не смог бы и вытащить скрепку из канта на берце. Выполнение всех этих номеров было чревато получением пули при попытке к бегству. Я добился бы того, о чем мечтал мой следователь.

Мне пришлось ждать подходящего момента, но он почему-то все никак не подворачивался. Моя удача улыбалась всяким посторонним людям и гуляла по противоположной стороне улицы. Меня она так и не навестила.

Вскоре машина остановилась, как я догадался, перед воротами махачкалинского управления ФСБ, и раздался сигнал. Но издал его бронеавтомобиль «Тигр», серьезно так прогудел, намного солиднее автозака. Ворота там, насколько я помнил, открывались автоматически. Створка сдвинулась вбок, и мы поехали дальше.

Автозак остановился, и нам пришлось дождаться, когда вертухай, который ехал вместе с водителем, откроет заднюю дверцу. Изнутри сделать этого нельзя. Надзиратель, находящийся в будке, иной раз попадал в руки тех арестантов, которых перевозил автозак.

Такое происходило, когда узники начинали бунтовать, каким-то образом освобождались от наручников и умудрялись открыть внутреннюю решетку. Подобные случаи бывали уже не раз, как я слышал. Мало ли на свете специалистов. Не только я один такой способный и обученный.

Хотя куда чаще арестанты просто крыли вертухая самыми последними словами. Так поступали люди бывалые, которым нечего терять. Как правило, они уже знали свой срок и не опасались его. Но свободу эти люди тоже любили и выражали стремление к ней таким вот несколько странным образом. Уголовники отрывались на вертухае, проверяя состоятельность его нервной системы.

Надзиратели из СИЗО были допущены только в первое помещение здания ФСБ. В коротком, но широком предбаннике за входной дверью стояли те же трое рослых спецназовцев, которые приехали за мной на «Тигре». Они взяли у вертухаев ключ от наручников, словно своего не имели, показали им на жесткую скамью у стены, а меня провели за следующую дверь.

Когда я в недавние времена попадал в это здание с главного входа, мне приходилось пользоваться лифтом. Там ведь семь этажей. Но то крыло, в которое мы вошли, было трехэтажным, и особой нужды в лифте здесь не имелось.

По пологой лестнице мы взошли на второй этаж.

Старший группы спецназовцев, идущий впереди, остановился, стволом своего оружия показал мне направление и даже подсказал:

— Сюда, направо, третья дверь с левой стороны.

Дальше все было стандартным:

— Лицом к стене, ноги шире плеч!

Парни сняли с меня наручники. Старший группы постучал в дверь и вошел после приглашения.

Двое других на меня вроде бы и не смотрели, но я чувствовал их напряжение. Они были профессионалы, поэтому знали, что побег легче совершить именно тогда, когда от тебя этого не ожидают.

Вертухаи в СИЗО всегда держались настороже, постоянно ждали от меня попытки побега. Спецназовцы ФСБ должны были бы чувствовать себя куда более уверенно, не ждать от меня никаких неприятностей. Побег из здания ФСБ вообще был бы верхом наглости. Именно поэтому профессионал вполне мог бы попробовать сбежать отсюда. Исходя из этих соображений, я по достоинству оценил настороженность двух спецназовцев.

Кроме того, мне хотелось узнать, что потребовалось от меня следователю ФСБ. Я знал, что практически все эти люди не здешние. Они точно так же, как и я, отправлены на Северный Кавказ на полгода и никак не завязаны с местной правоохранительной мафией. Поэтому на них можно было положиться. Я ждал от поездки в ФСБ каких-то более-менее приятных новостей, поэтому ничего предпринимать не планировал. Разве что после визита к следователю.

Но одно я решил твердо. В СИЗО мне больше возвращаться нельзя. Во-первых, я чувствовал, что обстановка вокруг меня там сильно нагнетается. Все идет по нарастающей. Работает принцип снежной лавины. Она тоже сначала напоминает ручеек, сбегающий по гладкому склону, а потом превращается в силу, противостоять которой не может никто и ничто. Я не был уверен, что смогу дожить до вечера следующего дня.

Во-вторых, я оставил на оконной раме свои отпечатки пальцев, когда вешал тело Исрафила, и не стал их стирать, будучи уверен в том, что убегу до того, как кто-то надумает снять пальчики. Но унести ноги мне помешали обстоятельства, которых я не просчитал, и теперь признавал свою ошибку.

Они же, те самые обстоятельства, помешали мне стереть отпечатки позже. Но я о них помнил и твердо знал, что обратной дороги в СИЗО мне нет. Я не хотел, чтобы меня судили еще и за это убийство.

А ведь так оно и будет, если следователь догадается поискать отпечатки пальцев. Они являются только косвенными уликами. Но подполковник приплюсует к ним разрывы связок на правой руке покойничка, его сломанную челюсть. Он предъявит мне обвинение, как это у них называется, по совокупности.

Не исключено, что и расписной вдруг заявит, будто видел ночью, как я сворачивал шею Бобу. В данном конкретном случае может хватить и такого доказательства.

Как поведет себя при этом Копра, я не мог предположить, потому что мало знал его. Но следователь мог заключить с ним какую-то сделку, если Стас скажет то, что подполковнику нужно. Но даже если он побожится, что спал, ничего не видел и не слышал, то обвинение и это сможет повернуть в свою пользу.

Оно припишет мне три убийства. Это гарантированное пожизненное заключение. Из тех камер, которые выделяются таким персонажам, одна дорога — на кладбище. Побег оттуда чрезвычайно сложен. Мне доводилось слышать, что он невозможен даже теоретически.

Насчет этого я мог бы еще поспорить, поскольку был твердо уверен в том, что ничего невозможного не существует. Но и до такого заключения мне скорее всего дожить не удастся. Есть множество способов избавиться от опасного заключенного. Мой следователь ничем не побрезгует.

Старший спецназовец вышел из кабинета, оставил дверь приоткрытой, вытащил из кармана ключ от наручников, посмотрел на меня, убедился в том, что я уже без них, и убрал его. Этот ключ был никелированный, блестящий. А вертухаи давали ему свой, черный, оксидированный.

После чего спецназовец кивнул мне, показал подбородком на дверь и заявил:

— Заходите, вас там ждут.

Взгляд спецназовца, брошенный из-под маски, почему-то вдруг показался мне знакомым, хотя я и был уверен в том, что мы никогда раньше не встречались. А его вежливость меня просто вдохновляла. Совершая побег, я не стал бы убивать этого чертовски приятного человека.

Кабинет был немаленький. Он раза в три превосходил размерами самые крупные подобные помещения в штабном корпусе городка спецназа ГРУ.

За большим столом сидел аккуратный человек средних лет с лисьим хитрым лицом и каким-то неуловимым скользким взглядом. Если бы я, профессиональный разведчик, попытался описать этого человека, то скорее всего не нашел бы слов, подходящих для этого. Конечно, я сумел бы сделать фоторобот, но не уверен, что результат моих усилий оказался бы удовлетворительным.

Я подумал, что у такого типа и голос должен быть неприятным и скользким. Но заговорил вовсе не он.

Как только я шагнул к столу, у меня за спиной раздался знакомый голос:

— Утро доброе, Максим Викторович. Хотя я, наверное, тороплюсь. До рассвета еще несколько часов. Но я все равно рада тому факту, что вы смогли дожить до этого момента.

Я бросил взгляд через плечо. От стены в мою сторону шагнула Альбина Борисовна Самокатова.

— Да, как-то умудрился, — сдержанно ответил я. — Ко мне в камеру какого-то знаменитого бойца смешанного стиля подсадили. Но он почему-то повесился недавно на оконной решетке.

— Интересно знать, что у этого бойца найдут патологоанатомы на вскрытии.

Голос у человека, сидящего за столом, оказался далеко не таким отвратным, как его внешность. Он даже в какой-то степени мирил с ней.

— Он в камеру поступил с выбитым нижним синовиальным суставом пястной кости на левой руке. Он сказал мне, что одним ударом убил полицейского.

— Врал безбожно. Просто нокаутировал, — уточнил человек, сидевший за столом, и осведомился: — Что у него еще появилось? Дополнительно?..

— А он проходил медицинское обследование, перед тем как его ко мне в камеру засунули?

— Халидов настоял на проведении полного обследования. Товарищ подполковник скорее всего предвидел такой вот неприятный оборот дела, — сообщила Самокатова.

— Тогда покойника припишут мне, — сделал я вывод. — У него появились несколько разрывов синовиальных суставов на кисти правой руки. Это после того как я правильно подставил ладонь под его удар. Еще перелом челюсти. Это когда он зачем-то боднул подбородком мое колено. Довольно странный метод ведения боя, даже для смешанного стиля. Скорее всего, перелом множественный. Никак понять не могу, с чего это он взялся за это глупое дело, начал челюстью бодаться. Я думаю, присутствует серьезное сотрясение мозга, вот только не знаю, можно ли определить его у трупа. Переломы — это да, без проблем, а вот сотрясение?.. Разве покойников тошнит? Но дело не в этом. Я спокойно спал, никого не трогал. А этот самый боец, несмотря на травмы, попытался надеть мне на шею ремень, который надзиратели почему-то не изъяли у него, и задушить. Я, сами понимаете, вынужден был принять ответные меры. В результате классического удушающего приема наступила полная асфиксия. Я просто удивился, как после всего этого человек еще умудрился повеситься на своем собственном брючном ремне. Видимо, умом тронулся в результате сотрясения. Когда с людьми такое случается, они боли не ощущают.

Глава 5

— Серьезный вы человек, — заявил мужчина, сидящий за столом, и покачал головой. — Я пригласил бы вас служить в нашем спецназе, вот только ГРУ, думаю, ни за что не отпустит такого специалиста. Так, товарищ… адвокат?

— Думаю, что так, товарищ подполковник, — подтвердила Альбина Борисовна.

Значит, человек за столом был подполковником ФСБ. Я уловил, как он выдержал паузу после слова «товарищ», когда обращался к женщине. Видимо, хотел назвать Самокатову как-то иначе, но вовремя передумал. Однако я уже просчитал ситуацию. Сдерживался он, несомненно, передо мной. Значит, у него были на то причины.

Альбина Борисовна села за приставной стол и показала мне на стул против себя. Я аккуратно пристроился на самый краешек, как сидят в кабинетах большого начальства младшие офицеры.

— Вчера после нашей с вами беседы, Максим Викторович, я оставила под столом подполковника Халидова небольшой прибор, приклеенный липучкой, — сказала женщина. — В обиходе его обычно называют «жучком». Потом, уже сидя в машине, предоставленной в мое распоряжение майором Оглоблиным, имела возможность слышать следователя. Допрашивал он как раз Исрафила Камалова. Халидов убедил парня в том, что тот ударом кулака убил сотрудника полиции, за что теперь должен будет отвечать. Суровый, но справедливый следователь обещал Исрафилу многие годы отсидки за колючей проволокой в тех местах, где никто не любит людей, стремящихся к славе. Только под конец он заявил, что дело можно переквалифицировать по не столь тяжкой статье, но за это Камалову придется кое-что сделать. Подполковник предложил ему убить сокамерника, капитана спецназа, который тоже умеет драться. Камалов за дело взялся с радостью. Это автоматически значит, что пострадал он не просто так. Вы, Максим Викторович, освободили общество от серьезного преступника, который мог бы в ближайшем будущем совершить немало убийств. Вам не стоит переживать по поводу уничтожения этого негодяя. В качестве доказательства того, что вы только защищались, у нас есть запись разговора следователя с Камаловым. Не каждый суд вообще-то примет ее к рассмотрению, но всегда есть возможность апелляции к высшей инстанции, где на такой вопрос могут взглянуть иначе.

Я выслушал Альбину Борисовну и согласно кивнул. Хотя виду я и не подавал, но на душе после расправы над Камаловым все равно кошки скребли. Но и утешение адвоката не принесло мне сильного облегчения. Убийство — всегда великий грех.

С другой стороны, я же только защищался. Активно, конечно, но так уж меня учили. И правильно делали. Я убедился и в истинности постулата: «Не хочешь, чтобы тебя убили, убей сам». Теперь мне стало понятно, как человек с такими травмами решился на новую попытку прикончить меня.

Исрафил Камалов был уверен в том, что убил полицейского. Это очень серьезная статья. Но он надеялся получить послабление, если выполнит работу, предложенную ему. Парень хотел получить послабление любым путем, даже через собственную боль и страдания. Его стремление переступить через них ради достижения цели, конечно, вызывало бы мое уважение, если бы речь не шла о человеческой жизни. Да еще и о моей собственной.

Но я так и не понял, в чем здесь состоял интерес ФСБ, поэтому спросил человека, сидевшего за столом, того самого подполковника в штатском, фамилии которого не знал:

— Извините меня, товарищ подполковник, но скажите, пожалуйста, в данном конкретном случае вас интересует следователь подполковник юстиции Халидов или капитан спецназа ГРУ Онучин?

«Если этот неприметный тип с хитрым взглядом вытащил меня ночью из следственного изолятора, то сделал он это явно неспроста. Против подполковника Халидова я с удовольствием дам показания. Но мне почему-то кажется, что подполковника ФСБ должно интересовать вовсе не это обстоятельство», — подумал я.

— Не стоит извинений. Работа подполковника Халидова, разумеется, вызывает наше общее возмущение. К сожалению, такая вот картина является типичной для всего Северного Кавказа. Здесь следует ломать и создавать заново всю систему. Это не входит в полномочия той службы, которую я представляю. Нас, конечно же, мало касается и дело, заведенное на командира роты спецназа ГРУ капитана Онучина. Оно уголовное и ведется Следственным комитетом республики. Это я к тому, чтобы вы, Максим Викторович, не особенно нос задирали, не почувствовали себя пупом земли. Но все мы люди, у каждого из нас есть свои добрые друзья. Ко мне обратилась моя однокашница по юридическому факультету Альбина Борисовна Самокатова. Я взялся по мере своих сил ей помочь. А тут еще обстоятельства выплыли, мимо которых мы пройти не имеем права. К нам обратился младший сержант полиции Адил Букарович Абдурахманов. Тот самый, который был свидетелем происшествия, когда вы, товарищ капитан, расстреляли наркоторговца. Адил Букарович в тот самый день как раз дежурил на АЗС. Так вот, младший сержант признался, что он в течение последних семи месяцев был крышей у Абдуллы Рамазанова, убитого вами. Но сам в торговле наркотиками участия не принимал. Он заявил, будто даже не знал, чем торгует Рамазанов. Подозревал, конечно, что травкой, поскольку тот сам курил ее, но уверенности в этом у него не было. Раньше другие дельцы здесь же водкой промышляли. Паленой, но качеством лучше магазинной. За товаром Рамазанов часто куда-то в кусты у дороги бегал. Он платил младшему сержанту за крышу совсем немного, по три тысячи рублей в месяц. Дело шло спокойно, без помех. За семь месяцев вмешательство сотрудника полиции понадобилось только один раз. На АЗС приехали конкуренты, хотели согнать Рамазанова с доходного места. Абдурахманову было достаточно дать только одну очередь в воздух, чтобы чужаки сразу резко удалились и больше там не показывались. Автомат у Адила Букаровича был, ясное дело, служебный. Он не знал, как ему отчитываться за патроны. Думал уже рапорт написать, что неустановленные личности хотели ограбить АЗС, но он отпугнул их очередью. Однако Рамазанов уже на следующий день принес Абдурахманову семь патронов вместо истраченных шести. Где взял, Абдурахманов не знает, да это и не проблема. Здесь, в республике, патроны можно на рынке купить так же просто, как помидоры.

— Я уже догадался, что его к вам привело.

— Любопытно. И что же?

— На младшего сержанта наехали люди подполковника Халидова. Они ищут рюкзак наркоторговца, убитого мною, и уверены в том, что он у Абдурахманова.

— Точно так, — согласился подполковник ФСБ. — Только меня удивляет, откуда вы про рюкзак, товарищ капитан, знаете? Он, случаем, не у вас в ротной казарме хранится?

— Никак нет, товарищ подполковник. Просто нашлись люди, которые уже спрашивали меня про этот рюкзак. Он, видимо, представляет собой немалую ценность.

— Да, так оно и есть, — согласился хозяин кабинета. — Но для продолжения рассказа, кстати, и касательно цены тоже, я предоставлю слово вашему адвокату.

Альбина Борисовна переставила ноутбук со стола себе на колени, словно убирая преграду между мной и собой.

— Вы, Максим Викторович, вчера рекомендовали мне обратиться к майору Оглоблину, — сказала она. — Я так и поступила. Представилась как ваш адвокат, имеющий полномочия от командующего спецназом ГРУ. Николай Михайлович тут же связался с ним, тот мои полномочия подтвердил, после чего товарищ майор вызвал к себе в кабинет двух сержантов, про которых вы говорили мне. Они передали ему те самые пакетики, которые отобрали у наркоторговца Рамазанова. Отсылать их куда-то на исследование — дело долгое и хлопотное. Я воспользовалась своей институтской дружбой с товарищем подполковником и попросила его организовать независимую экспертизу здесь. Вот и все, что я могу сообщить вам. А дальше Валентин Валентинович сам все скажет.

Я перевел взгляд на подполковника, он согласно кивнул.

В это время Альбина Борисовна уронила с колен компьютерную мышь, наклонилась и сунула руку под стол. Я, офицер и настоящий джентльмен, естественно, решил помочь даме, тем более что мышь улетела мне под ноги. Я потянулся за ней.

Подполковник ФСБ не видел нас. Когда я сунул голову под стол, мышка уже была в руке у Самокатовой. Она тут же сунула мне что-то увесистое, завернутое в ткань, и не произнесла при этом ни слова. Я тоже промолчал, но понял, что это пистолет, скорее всего «ПСС», мощный, бесшумный, при этом предельно компактный.

— Извини, Валентин Валентинович, мышка упала, — сказала Альбина Борисовна.

— Бывает. Я продолжу, как ты просила. Итак, отдал я пакетики на экспертизу. Заключение по одному из них было таким: стопроцентная конопля, никакой примеси других трав и кошачьей мочи. А вот насчет второго пакетика сразу последовал вопрос. Откуда он у меня взялся? Мне пришлось объяснить. Потом я полюбопытствовал насчет причин такого вот интереса. Оказалось, что месяц назад наш спецназ уничтожил в горах банду. Ребята захватили два рюкзака с героином на двадцать миллионов долларов. Но нескольким бандитам с еще одним рюкзаком удалось улизнуть. Эксперт однозначно дал заключение — героин в тех самых рюкзаках и в пакетике совершенно идентичен. Одного производства. А это уже само по себе означает, что деньги, вырученные за эту отраву, идут на финансирование терроризма. Поэтому данный вопрос стоимостью около десяти миллионов долларов переходит под наш контроль. Более того, сейчас мы имеем возможность предупредить подполковника Халидова, что если с капитаном Онучиным приключится хоть какая-то неприятность, не говоря уже о его убийстве, то дело о терроризме будет возбуждено против него.

— Буду вам, товарищ подполковник, весьма благодарен за это, — высказался я.

— Не будете, товарищ капитан, а уже должны быть благодарны. Я позвонил следователю домой, с постели его поднял. Как и всякий местный чиновник, он считает себя крутым. Сначала этот тип изрядно возмутился, но я тут же пообещал вывезти его спецрейсом в Москву для допроса с пристрастием следствия. Похоже, мое резкое заявление сильно напугало этого господина.

— А мне ты ничего об этом почему-то не сказал, — заметила Альбина Борисовна.

— Потому что у тебя на этот счет имеются некоторые свои планы.

Подполковник ФСБ говорил загадками. Но это были страшные тайны для меня, а не для адвоката. Она его, кажется, вполне поняла.

Я силился разгадать эти секреты и засовывал пистолет за пояс брюк, стараясь сделать это незаметно для подполковника. Ремня на мне не было, как и полагается подследственному. Брюки держались только на пуговице. Стоило совершить неловкое движение, и она оторвалась бы. Тогда пистолет выпал бы. Поэтому я сидел за столом, втянув в себя живот, избегая любого напряжения. При этом позу старался держать естественную.

Пистолет я все же спрятал, кажется, незаметно для подполковника. Или же он просто сделал вид, что ничего не увидел.

А вот загадку я так и не разгадал. Мне показалось, что Альбина Борисовна не совсем тот человек, за которого себя выдает. Но мои предположения были написаны вилами на воде и ровным счетом ничего не значили.

— Так что там с младшим сержантом полиции, товарищ подполковник? — поинтересовался я.

— Ах да, мы же не договорили. На него, как вы верно предположили, круто наехали люди Халидова. Сам Абдурахманов считает их стопроцентными бандитами. Впрочем, местное население называет так всех сотрудников полиции и вообще правоохранительных органов. Это к слову. Так вот, младший сержант пообещал Халидову найти рюкзак Рамазанова, поскольку несколько раз видел, куда именно тот убегал. Но отыскать его он якобы не смог. Мол, нет там никакого рюкзака. В том месте только дощатый туалет стоит, и все. Не нырял же Рамазанов в выгребную яму за своим товаром. Но я начал рассказывать про младшего сержанта только для того, чтобы объяснить вам, почему следователь дал отмашку на вашу ликвидацию. Абдурахманов пообещал отдать ему рюкзак с наркотой. Потом он жену с дочерью к брату в Подмосковье отправил, а сам теперь у нас в камере прячется и на звонки не отвечает, хотя я телефон ему оставил. Значит, по логике вещей Халидов своим убийцам должен отбой дать. Вам не стоит опасаться новых покушений. Пока по крайней мере. Но провокации какие-нибудь могут быть. Вас будут толкать на новые резкие действия. Например, на драку. Поэтому про осторожность вам все же забывать не стоит. У меня все. Альбина Борисовна, что у вас?

— Я сегодня днем планирую посетить СИЗО и официально поговорить со своим подзащитным. Максим Викторович, может быть, у вас есть какие-то приватные вопросы, которые вы хотели бы обсудить прямо сейчас?

— У меня таковых нет. — Я торопился на свободу, словно в туалет, и с трудом сидел на месте.

Мне хотелось подпрыгнуть и побежать.

— Ну, хорошо. Наши спецназовцы проводят вас до кареты.

— Глаза старшего группы вашего спецназа показались мне знакомыми, — сказал я. — Хотя точно знаю, что не встречался с ним. Я почему-то решил, что он хороший человек.

Это был только комплимент, проявление вежливости.

— Он действительно хороший человек, — проговорил подполковник. — Три года назад вы, капитан, еще старшим лейтенантом были и только-только роту под командование получили. В те времена вам довелось побывать здесь в командировке. Майора Алексеенко помните?

— Нет.

— Вы его на своих плечах из ущелья вытащили, многократно раненного. Когда спасали спецназ ФСБ.

— Было такое дело. Только я фамилию у того майора не спрашивал.

— А он, когда из госпиталя вышел, вашу фамилию спросил. Сейчас этот человек уже подполковник. А в спецназе у нас служит майор Алексеенко, его младший брат. Он сам вызвался за вами поехать. У них глаза похожие. Поэтому они и показались вам знакомыми. Ярко-синие глаза, насколько я понимаю, вообще большая редкость.

— Я понял, товарищ подполковник. Разрешите идти?

— Идите. Будьте спокойны, но об осторожности не забывайте.

Я вышел из кабинета. Те же самые спецназовцы стояли рядом с дверью.

— Лицом к стене! Руки за спину, ноги шире плеч! — услышал я и выполнил приказ.

Майор Алексеенко защелкнул наручники у меня за спиной и тут же сунул мне в руку ключ от них. Я сжал кулак, чтобы не уронить его. Наверное, этот спецназовец и сам знал, как можно незаметно для окружающих открыть замок, когда браслеты находятся сзади. Если руки скованы спереди, то эти действия заметны куда лучше. В таком случае арестанту приходится вертеть кистями на глазах у охраны.

Но далеко не все тюремные сидельцы могут воспользоваться ситуацией, даже если имеют ключ или отмычку. Для этого нужна специальная тренировка пальцев. И, конечно же, опыт. На занятиях мне приходилось сотни раз выполнять одни и те же движения, прежде чем у меня что-то начало получаться. Но потом я это все выполнял уже без особых проблем.

Но почему майор дал мне ключ? Он знал что-то такое, чего не ведали ни подполковник ФСБ Валентин Валентинович, ни адвокат Альбина Борисовна Самокатова, ни я? Что это может быть?

У меня имелось только одно предположение на этот счет. Майор Алексеенко услышал что-то в СИЗО, когда приехал туда, чтобы забрать меня. Значит, Валентин Валентинович не полностью владеет ситуацией.

Или же подполковник Халидов еще не успел отменить свой приказ. Если он и сделал это, то до вертухаев такая новость могла еще не дойти. Именно этого Алексеенко и опасался.

Может случиться все. Поэтому мне следовало оставаться предельно осторожным. На это я и настроился.

Вертухаи внизу уже устали ждать меня. Когда мы вышли к ним, оба они зевали так, что рисковали получить вывих челюсти. Третий, видимо, занимался тем же самым, сидя за рулем машины.

Майор Алексеенко протянул старшему наряда журнал. Тот расписался в приеме подследственного и подтолкнул меня рукой в плечо, не слишком-то церемонясь. Я только криво ухмыльнулся в ответ.

— Удачи вам, товарищ капитан, — сказал майор Алексеенко на прощание.

— Спасибо, — ответил я.

Только мы двое знали, за что я благодарил его.

Вертухаи снова подсадили меня в машину. При этом они не обратили внимания на то, что я с силой сжимал кулак и держал живот втянутым, чтобы не порвалась пуговица. Впрочем, у строевых офицеров это в привычке. Мы и сами не толстеем, и от солдат того же требуем.

Автозак никак не хотел заводиться. Наверное, машина давно отжила свой век. Или же водитель все это делал специально. Стартер крутился как бешеный. Но шума двигателя слышно не было.

Я автомобили знал хорошо и посоветовал бы водителю просто пошевелить высоковольтные провода в тех местах, где они соединяются со свечами зажигания. Но меня никто об этом не спрашивал. Да и я не страдал оттого, что не мог дать кому-то свой ценный совет.

Тут я подумал, что такие действия водителя были преднамеренными. Он хотел показать, что машина неисправна. Кому? Да тем же спецназовцам ФСБ, если они еще не ушли, охранникам, стоявшим у ворот.

Вскоре зло хлопнула дверца кабины. Это значило, что водитель вышел из нее. Через некоторое время я услышал, как опустилась крышка капота. Похоже, водитель внял моему мысленному совету, подергал высоковольтные провода, и двигатель недовольно заурчал. Я так и не понял, этот тип намеренно баловался с машиной или просто ничего не соображал в двигателях.

Машина тронулась, сделала поворот направо, потом налево.

Мне пора было готовиться.

Я зажал ключ двумя пальцами, третьим нащупал узкую замочную скважину и без труда справился с замком. Но снимать наручники не спешил. Сначала попытался просчитать ситуацию.

Если я сейчас избавлюсь от браслетов и вытащу пистолет, то мне необходимо будет заставить вертухая открыть решетку моей клетки. Предположим, я наставлю на него свой беззвучный пистолет ПСС, а он упрется и не встанет. Что мне тогда делать? Стрелять? Ладно, прикончу я его. Что мне это даст? Мертвый вертухай не сможет выпустить меня из-за решетки и не подаст мне ключи. А сам я дотянуться до него не в состоянии. У меня руки на два с половиной метра еще не выросли.

Что я могу сделать в такой ситуации?

Самый крайний случай — дождаться возвращения в СИЗО. Там во дворе обычно очень мало людей. Я выберусь из машины и начну стрелять. Поскольку грохота не будет, охрана хватится не сразу, не сей же миг поймет, что происходит. Я успею захватить машину, протаранить ворота и уехать. А там уже пусть кто-то попытается меня поймать. Я на всякий случай захвачу с собой оружие вертухаев и сумею неплохо воспользоваться им, если понадобится.

Это будет своего рода жест отчаяния. Совершенно невероятный побег, какие вообще-то только в кино и случаются. А что еще остается делать? Позволить себя расстрелять? Стоп-стоп-стоп!..

Итак, допустим, что плохие парни все же хотят лишить меня жизни. Попытка убийства в камере сорвалась. Что могут предпринять мои противники прямо здесь и сейчас? Самое реальное и не наказуемое для них дело — убить меня при попытке к бегству.

Что для этого требуется? Да почти ничего, сущий пустяк. Машина должна остановиться где-то в безлюдном месте. Хотя в это время суток, когда до рассвета осталось еще часа полтора, город вообще пустынен.

Конечно, нехорошие люди, связанные с подполковником Халидовым, хотели совершить убийство раньше. У них не было особого желания пускать меня в ФСБ для дачи показаний. Очевидно, что-то такое произошло в кабинете дежурного по СИЗО, когда спецназовцы ФСБ приехали за мной. Вероятно, вертухаям был дан какой-то приказ, скорее всего неявный, намеком, но все же понятый майором Алексеенко правильно.

Однако по дороге в ФСБ у вертухаев не было возможности застрелить меня. Рядом с автозаком постоянно находился бронированный автомобиль «Тигр». Но вот теперь, на обратном пути спецназовцев ФСБ поблизости нет. Сейчас ничто не помешает троим вооруженным вертухаям уничтожить при попытке к бегству даже такого опасного бойца, как я, капитана спецназа ГРУ.

Только вот перед этим они обязательно попытаются узнать, о чем меня спрашивали, что я рассказывал в том здании, расположенном на проспекте Расула Гамзатова. Известное дело, информация всегда стоит дороже человеческой жизни. Это должны понимать даже тупые вертухаи.

Они обязательно будут спрашивать меня. Но чтобы все происходящее более-менее походило на реальность, им придется вывести меня из будки. Зачем? Машина заглохнет. Вертухаи прикажут мне толкать ее, чтобы завести движок. Во дворе ФСБ водитель показывал неисправность, устроил демонстрацию.

А что сейчас? Автозак ехал на большой скорости. Однако вскоре водитель начал тормозить. Несколько раз он сделал это довольно резко, автозак дергался, однако двигатель пока не замолкал.

Это случилось чуть позже. Я так и не понял, для кого велась демонстрация неисправности. Для меня? Для людей, находящихся в другой машине, которая сейчас ехала позади?

Во втором случае все это выглядело довольно глупо. Ведь при торможении зажигался стоп-сигнал. Любому человеку, умеющему водить машину, сразу стало бы понятно, отчего она глохнет. Но демонстрация все же была, пусть и тупая.

Если вертухаи решили убить меня сейчас, по дороге в СИЗО, то мне же легче. Самое подходящее для этого место находится там, где дорога проходит вдоль задней стенки гаражного кооператива. Она с двух сторон окружена кустами. Судя по времени, проведенному в пути, мы как раз тут и находились. Только вот мне так и непонятно было, перед кем же выламывался водитель, изображая поломку машины.

Автозак остановился. Процесс пошел.

Глава 6

Вертухай, который ехал со мной, встал, потянулся, зевнул и заявил:

— Опять машина сломалась. Толкать придется. Будь готов свою силу проявить. Это тебе не людей душить в камере. Машина тяжелая. Но ты же, говорят, тренированный. — При этом голос у вертухая был каким-то неестественным.

Я сразу понял, что не ошибся в своих предположениях.

Ждать мне осталось совсем недолго. Загремел ключ в дверном замке. Вертухаи делали то, что мне и было нужно.

Как только дверь открылась, второй вертухай сразу гаркнул:

— Выходи машину толкать!

Первый в это время уже открывал решетку.

— Спасибо, — сказал я, поднимаясь.

— За что? — осведомился второй надзиратель и зычно хохотнул.

— За свободу.

Я имел возможность расстрелять их прямо здесь, на месте. Просто сбросить наручники, вытащить пистолет и положить обоих. Хлопок «ПСС» звучит тише, чем выстрел из пневматической винтовки. Даже водитель не поймет, в чем тут дело.

Но в каждом человеке живет актер, в ком-то талантливый, в ком-то бездарный. Любому всегда хочется стать героем красивого сюжета. Поэтому люди играют в жизни точно так же, как на театральной сцене. В данном случае я делал именно это.

Дверь клетки со скрипом раскрылась.

— Выходи! — сурово приказал второй вертухай.

Голос его звучал озабоченно. Он, видимо, раздумывал, стоит ли снимать с меня наручники, и решил, кажется, что сможет спокойно, без опаски сделать это после моей смерти.

— А чего надо-то? — спросил я так, словно не понял, что от меня требуется.

— Машину толкать будем.

— Наручники сними, — обратился я к первому вертухаю.

— Внизу снимут. У меня ключа нет.

Он подтолкнул меня в плечо, и я спрыгнул на дорожное полотно.

— Беги! — приказал мне второй вертухай.

Я стоял к нему спиной и услышал, как щелкнул предохранитель на его пистолете.

Я уже готов был сбросить наручники, когда услышал, как в кармане моего потенциального убийцы зазвонил телефон.

Он вытащил аппарат, назвал себя, выслушал что-то и громко ответил:

— Нет. Еще не успели. Я понял. Есть, отбой!

— Отбой так отбой! — сказал я, продолжая игру, сопряженную с немалым риском для моей собственной жизни. — Спите спокойно, ребята. — Я легко сбросил наручники, вытащил пистолет и готов был открыть огонь.

Тут вдруг первый вертухай почему-то вывалился из машины. Одновременно с ним упал на колени, а потом ткнулся простреленным лицом в дорогу и второй. После чего зазвенели стекло и металл. Третий вертухай, видимо, получил пулю прямо в кабине.

Но ведь я выстрелить не успел. Ни разу. Потому стоял и удивлялся подобному финалу спектакля, где до этого ощущал себя главным действующим лицом.

Да, пальбы я не слышал, но легко выделил из ночной тишины лязг движения затворов. Кто-то стрелял из автоматов с глушителями.

Уже через секунду я все понял. Из кустов, растущих у дороги, выступил майор Оглоблин. Сразу после него с двух сторон выступили Коля Лаптев и Сережа Горюнов.

С той стороны, куда ехал автозак, на дороге показался свет фар, пока еще довольно далекий.

Я шагнул к начальнику штаба отряда, молча показал в ту сторону, поднял пистолет.

— Машина за нами, — коротко объяснил Оглоблин, опуская автомат глушителем в землю.

— Трупы с дороги убираем! — заявил я, схватил ближайшего ко мне вертухая за ноги и поволок в кусты.

Мои парни утащили еще двоих. Но напоминать о необходимых действиях, мне скорее всего и не требовалось. Сержант Лаптев сел за руль автозака, чтобы отогнать его куда-нибудь и спрятать. По опыту знаю, что лучше всего топить такие машины.

Но операцию разрабатывал не я. Вариант укрытия машины наверняка был подробно проработан. Об этом я мог судить хотя бы по тому факту, что сержант Лаптев начал действовать без всякого напоминания. Значит, мне не стоило соваться со своими советами.

К нам подъехал «уазик» с гражданским номером. Водитель был в штатском, мне незнакомый, но по его прическе можно было подумать, что это солдат.

Хотя в принципе сейчас люди любого круга могут носить какие угодно прически. В наши дни даже лысым быть нестыдно, хотя, как говорит мой отец, в годы его молодости это считалось уродством. Но такие вопросы меня мало волновали как раньше, так тем более и сейчас.

Машины с гражданскими номерами, которые изредка привозят что-то в наш отряд, насколько я знаю, относятся к разведцентру, расположенному в Махачкале. Тамошние солдаты носят гражданскую одежду. В первую очередь водители. Каждая машина имеет по десятку сменных номеров.

Пока мы собирались, водитель вышел из «уазика». В руках у него был шуруповерт, работающий от аккумулятора. Он снял старые номера, тут же поставил другие и слегка посыпал на них пыль. Все это парень проделал молча, со знанием дела и пониманием ситуации.

Перед тем как сесть в машину, мы осмотрели место происшествия. Я ногой забросал землей пятно крови, чтобы в глаза не бросалось, потом увидел на земле сотовый телефон. Вертухай не успел убрать его в карман. В руке держал, и аппарат вывалился, когда я покойника за ноги тащил.

Я подобрал мобильник, посмотрел последний звонок и запомнил номер, который высветился.

Майор увидел это, тут же спохватился и приказал старшему сержанту Горюнову:

— Телефоны у трупов забрать! Иначе их по сим-картам быстро найдут. Симки вытащить, выбросить по дороге в разных местах. Желательно в воду.

— Там, в кустах, кстати, грязевая лужа есть. Сгодится, — подсказал старший сержант Горюнов и первым направился туда, куда только что оттаскивал труп вертухая.

Еще минута ушла на разбор дела с их телефонами.

Я номер запомнил накрепко, поэтому вытащил из аппарата симку и передал все старшему сержанту. Работа завершилась в темпе. Горюнов последним запрыгнул на заднее сиденье, сел рядом со мной и поставил свой автомат между колен.

Поехали мы быстро. Механики всегда стараются так отрегулировать оперативные машины военной разведки, чтобы они трогались с места со второй скорости.

Вскоре мы добрались до старого русского кладбища. У его ворот водитель мигнул фарами, и на дорогу стремительно вылетел сержант Лаптев. Горюнов открыл дверцу, машина чуть сбросила скорость, и парень на ходу запрыгнул на заднее сиденье. Свой автомат он предварительно передал старшему сержанту. Кладбище мы объехали по кругу.

— Автозак, да?.. — тихо спросил я сержанта.

— В автомастерской он, — услышав мой вопрос, ответил с переднего сиденья начальник штаба. — Там его на запчасти разберут, а все остальное просто разрежут и в металлолом сдадут. Мы с этой автомастерской давно сотрудничаем. Там надежные парни работают.

Да, операция действительно была хорошо продумана.

— Куда сейчас? — спросил я Оглоблина.

— В отряд. Тебе отдохнуть нужно. Отоспаться в безопасности, стрессовое состояние снять. Психотерапевт в санчасти уже ждет.

— Психотерапевт мне не нужен. Я спокоен и не перегружен. Не рискованно мне в отряд? Там меня в первую очередь искать будут.

— Кто их туда пустит! — заявил майор Оглоблин и усмехнулся. — Если смогут, пусть попробуют штурмом взять. Я уже отдал соответствующий приказ комендантскому взводу.

Я уже несколько раз слышал от разных людей, что запахи камеры и казармы похожи. Ничего подобного! Так говорят только те персонажи, которые не любят военных и не понимают сути армейской службы. В камере я просто задыхался от всепроникающей многолетней вони и нехватки кислорода. Может быть, воздух там был насыщен страданиями многих людей, которые побывали за решеткой до меня. В современной казарме такого нет.

Говорят, раньше все они крепко пахли портянками. Но эти тряпки давно уже вышли из армейского обихода, и современные солдаты незнакомы с подобным благоуханием. Его даже я не захватил, потому что к моменту моего поступления в училище сапоги уже были заменены на берцы. Запаха солдатских ног в современной казарме не чувствуется.

Надо сказать, что ноги потеют и пахнут чаще всего у тех людей, которые употребляют спиртное. В спецназе ГРУ солдаты сами понимают, что такое выпивка при нагрузках, характерных для их службы. Тут поневоле станешь трезвенником или же умрешь на занятиях.

Важно, что солдат срочной службы у нас не так уж и много, меньше трети. Все остальные бойцы служат в спецназе ГРУ по контракту. Эти ребята и сами, без всяких понуканий, следят за чистотой и порядком в казарме, поскольку она для них дом родной. Вне ее живут только люди семейные, имеющие собственную квартиру или дом. Только не здесь, не в командировке. Тут казарма одна для всех.

Я устроился отдыхать в комнатушке, расположенной рядом с каптеркой, где помещался только узкий лежак, сколоченный из досок. Стандартная кровать была слишком велика для такого пространства. Рядом тумбочка с дежурным телефоном.

Это было законное место командира роты, то есть мое собственное. Правда, иногда здесь располагался для работы в уединении кто-то из взводных, а я перебирался в саму казарму. Но такое случалось нечасто.

В этот раз никто меня не беспокоил аж четыре часа. Потом начальник штаба, наверное, вспомнил, что я говорил ему когда-то о том, что от излишнего отдыха всегда только больше устаю, и позвонил мне. Выйти на мой телефонный аппарат можно было только через коммутатор узла связи. Из этого я сделал вывод, что офицер, дежурящий там, в курсе насчет моего пребывания в военном городке.

Мне такая почти актерская популярность, скажу честно, не понравилась. Можно же было при необходимости и на сотовый позвонить.

Но тут я вспомнил, что мой мобильник остался в СИЗО, среди других личных вещей, в бумажном пакете. Дежурный офицер при мне запечатал его какой-то специальной липкой лентой, покрывающей бумажку с его автографом. При необходимости он мог бы содрать ее, вскрыть пакет, взять из него то, что ему приглянется, и той же лентой опечатать снова.

— Выспался, Максим Викторович? — спросил Оглоблин.

— Вполне, товарищ майор.

— Через час тебя в санчасти ждет психолог для проведения разгрузочного сеанса. А до этого зайди ко мне. С тобой тут поговорить хотят.

— Есть, зайти к вам, товарищ майор! А от услуг психолога я хочу отказаться.

— Как угодно. Тогда я позвоню ему, предупрежу, чтобы не ждал тебя.

Армейская привычка не позволила мне спросить, кто хочет со мной поговорить. Излишнее любопытство в военной разведке строго наказуемо. Но сейчас для меня ситуация сложилась так, что любой разговор мог оказаться крайне важным.

Я торопливо собрался и отправился в штабной корпус, где на первом этаже располагался кабинет начальника штаба. Рядом со стойкой дежурного мне встретился командир сводного отряда подполковник Желтонов, весь из себя сухой и сдержанный, словно деревянный. Уже одно то, что он остановился, чтобы сказать мне что-то, было событием из ряда вон выходящим. Обычно он только кивал в ответ на стандартные приветствия и проходил мимо. В отряд его прислали не из какой-то бригады, как бывало обычно. Я слышал, что Желтонов прибыл сюда из Москвы, из управления, где служил и якобы в чем-то провинился.

Обычно командирами в отряд назначались опытные офицеры, которым пора было уходить на пенсию. Перед этим командование давало им возможность в очередной раз зарекомендовать себя и, может быть, боевые награды заработать. Прежде данная должность нисколько не считалась наказанием. Но теперь, видимо, времена изменились.

— Как самочувствие, Максим Викторович? — Подполковник удивил меня уже тем, что знал мое имя-отчество. — Отдохнуть после всех передряг слегка успел?

— Спасибо, товарищ подполковник. Успел. — Я не стал рассказывать командиру, что устаю от излишнего отдыха.

Его это нисколько не интересовало.

— Но переполох ты в городе устроил основательный. Вся полиция галопом по улицам скачет. Эти ребята никогда так не шевелятся, если настоящего бандита поймать требуется.

— Даже в автобусах пассажиров проверяют, — сообщил дежурный по отряду, услышав наш разговор.

Подполковник при таком вот вмешательстве не в свое дело только поморщился и двинулся на выход.

— Оглоблин у себя? — хмуро спросил я дежурного, тоже не проявляя радости от его всезнания.

— Да, на месте.

Я свернул в правое крыло штабного корпуса и постучал в дверь кабинета начальника штаба.

— Заходи, Максим Викторович, — проговорил майор из-за створки.

Наверное, он видел в окно, как я подходил к зданию.

Майор Оглоблин сидел за рабочим столом. Теперь он был в привычном камуфлированном костюме, а не в экипировке «Ратник», как прошлой ночью.

Я шагнул вперед и сразу почувствовал, что в кабинете есть еще кто-то. Этот человек находился позади меня, за правым плечом. По аналогии с ночным посещением кабинета подполковника ФСБ я предположил, кто там может находиться.

— Я не здороваюсь, Альбина Борисовна, потому что мы уже сегодня виделись, — сказал я и только после этого обернулся.

Это и в самом деле была Самокатова.

Она тоже шагнула ко мне и протянула бумажный пакет. Тот самый, в который были сложены мои личные вещи при помещении меня в камеру.

— Проверьте, все ли на месте.

Я вскрыл пакет, поглядел на его содержимое, не нашел своего смартфона и сразу сообщил об этом. Я не забыл сказать, что на аппарате была установлена программа связи с моим персональным планшетником. Тот человек, который в настоящее время владел смартфоном, мог контролировать все действия моей роты и меня самого. Ключом к тому, чтобы это сделать, служил отпечаток моего пальца. Но наверняка даже здесь, в Махачкале, найдутся умельцы, которые смогут обойти это препятствие.

— Но с планшетника должна же быть и обратная связь, — напомнил мне майор Оглоблин.

— Конечно.

Я вытащил из кармана планшетник, включил его, задействовал систему навигации, потом свою личную командирскую программу контроля. Гаджет тут же мне показал, где сейчас находится смартфон. Это был жилой дом на улице Пушкина. На навигаторе был обозначен подъезд, но не указывался ни этаж, ни, естественно, номер квартиры. Этого спутники определять пока еще не научились.

— Такое дело можно рассматривать как попытку украсть секрет государственной важности, раскрыть военную тайну, — сказала Альбина Борисовна, вытащила телефон и позвонила, как я понял, Валентину Валентиновичу.

Долго объяснять ситуацию необходимости не было. Подполковник ФСБ попросил повторить номер дома, пообещал в течение часа все выяснить и позвонить.

Тем временем я выудил из пакета опись имущества, сложенного там, просмотрел ее и не нашел в ней своего смартфона. Моя подпись под этой бумагой была явно подделана. Я не сомневался в том, что этот факт определит любая экспертиза.

Мое сообщение об этом адвокат и майор выслушали без особого возмущения.

— Они уже списали вас в расход, Максим Викторович, — сказала Самокатова. — Не думали, что вы когда-нибудь возьмете в руки эту опись.

— А как вообще это к вам попало? — Я показал на пакет.

— Вещи, принадлежащие вам, были затребованы ФСБ для проведения вашего полноценного поиска.

— Так, значит, меня и ФСБ ищет?

— Уже нашла, — сообщил Оглоблин. — Теперь ФСБ выделяет свой вертолет, который заберет отсюда капитана Онучина и доставит его в Моздок, на аэродром бригады спецназа ГРУ. Там есть взлетно-посадочная полоса для самолетов. Борт будет дожидаться вас и полковника Самокатову.

— Полковника Самокатову? — Я с удивлением посмотрел на Альбину Борисовну.

— Да, я только младшая сестра адвоката Альбины Борисовны Самокатовой. Меня зовут Алевтина. Представляю здесь агентурное управление ГРУ. Именно я увезу вас в Москву и, надеюсь, вскоре стану вашим непосредственным начальником.

Вот так и разрешилась эта хитрая загадка, над которой я недавно ломал голову.

Я с недоумением посмотрел на майора Оглоблина, а тот только руками развел. Словно хотел сказать: «Извини, капитан. Такие вот у нас обстоятельства». Но он промолчал.

— И когда это произойдет? — поинтересовался я тоном, полным равнодушия.

— Думаю, через час, — ответила Самокатова. — Как только Валентин Валентинович доставит сюда ваш смартфон. Тогда я дам команду, и с аэродрома ФСБ вылетит сюда маленький вертолет. Предвижу ваш вопрос: «Почему ФСБ? Неужели нельзя воспользоваться вертолетом отряда?» Отвечу сразу, что вину за ваше освобождение некоторые персоны, имеющие немалый вес в республике, пытаются возложить на спецназ ГРУ, хотя доказательств никаких не имеется. Все полеты ваших отрядных вертолетов будут фиксироваться и тщательно проверяться. А вот в ФСБ с этим никто не сунется. Уровень не тот. Так будет куда безопаснее для вас и тех людей, которые участвовали в вашем освобождении.

Я при этом думал о другом. Мне было известно, что диверсионное управление ГРУ, куда входили и подразделения спецназа, являлось весьма небольшим по сравнению с агентурным. Разница заключалась даже в том, что командующий спецназом ГРУ Юрий Петрович Мочилов занимал полковничью должность и носил это самое звание. Агентурным управлением руководил аж генерал-лейтенант.

Да, разница масштабов, задач и интересов налицо. Но при этом я прекрасно понимал, чем мог капитан спецназа заинтересовать агентурное управление. Точных сведений на сей счет мне никто не давал, как и никому в спецназе. Ими обладали разве что командующий и еще, может быть, несколько офицеров высшего звена. Но дыма без огня не бывает.

А дым в данном вопросе создавали упорные, многолетние слухи. Дескать, в агентурном управлении еще несколько десятилетий назад был создан целый отряд из офицеров спецназа, крепко провинившихся перед законом. Они были осуждены и какими-то судьбами оказались на свободе. Или же вообще не попали за решетку благодаря выверенному вмешательству командования. Все эти офицеры являлись ликвидаторами. Задания, которые они выполняли, с точки зрения закона в лучшем случае являлись весьма спорными, куда чаще и вообще противоправными.

Вот, видимо, для этих самых целей и решено было где-то наверху вытащить из-под наказания капитана Онучина. Меня при этом никто не спрашивал. Я не имел возможности сделать выбор между зоной, службой в новом амплуа и смертью.

Кто-то за меня посчитал, что я выберу службу. Наверное, так и было бы в реальности, но отцам-командирам следовало бы все же меня спросить. Хотя бы для того, чтобы я не потерял самоуважения.

— Думаю, что я скорее всего соглашусь служить под вашим командованием, хотя окончательное решение у меня еще не созрело. Позже я выскажу вам свои соображения и предложения по этому поводу. А сейчас я просто хотел бы понять, как так получилось с моим освобождением. Я в принципе и сам уже был готов действовать.

— Вы о чем? — спросила Самокатова.

— Да, — заметил майор Оглоблин. — Я обратил внимание, что ты был уже без наручников и с пистолетом. Все остальное стало бы для тебя делом техники. Я уверен, что ты справился бы сам. Но при нашем неожиданном появлении из темноты ты мог бы и в нас начать стрелять. Я прекрасно знаю, как ты это делаешь. Поэтому и поспешил обозначить свою помощь. Только из соображений собственной безопасности дал команду открыть огонь на поражение.

Я прикинул в уме ситуацию. Да, если бы они появились из темноты с автоматами в руках, я стал бы стрелять в них. В этом начальник штаба был совершенно прав.

— Это все понятно, — сказал я. — Я главное спрашиваю. Как появился сам замысел моего освобождения, откуда у него ноги выросли?

Майор Оглоблин переглянулся с полковником Самокатовой. Она на короткий момент задумалась, хмуря лоб, потом кивнула, разрешая ему говорить.

Глава 7

— Сначала мне позвонил командующий, — принялся объяснять ситуацию Николай Михайлович. — Я получил приказ выполнять все распоряжения полковника Самокатовой, которая прибудет к нам, хотя мы представляем диверсионное управление ГРУ, а она — агентурное. Потом товарищ полковник к нам в отряд приехала. Даже, как я понимаю, по твоему пожеланию. Но твоя, Максим Викторович, просьба была чисто технического характера. Выполнить ее оказалось несложно. Сержантов до допроса я не допустил, объявил подполковнику Халидову, что отправил и того, и другого в отпуск. Мол, как только вернутся, я обязательно вам сообщу, не забуду об этом, хотя память в последнее время и стала подводить. Подполковник стал требовать домашние адреса сержантов, сказал, что его люди навестят их и опросят. В ответ на это я заявил, что такая информация является закрытой. Для предоставления домашнего адреса любого бойца спецназа ГРУ нужно непременное решение суда. Оно будет отправлено в управление кадров бригады и рассмотрено там в течение месяца. Но еще неизвестно, пришлют адреса или нет. А у меня их просто не имеется. Отпуска были предоставлены сержантам по настоянию психотерапевта отряда. Процедура эта сложная. Сначала парни полетели к себе в бригаду. Там командование оформит им все бумаги и отправит домой. У меня был опыт, когда к нам в батальон отсюда прислали одного бойца с требованием предоставить ему отпуск. Но солдат срочной службы получает его на десять дней, не считая дороги до дома и обратно, а сержантам-контрактникам выделяется целый месяц. Короче говоря, я запутал следователя до того, что сам поплыл. Но сержантов ему для допроса не предоставил. А психотерапевт из санчасти написал задним числом свое заключение, которое я по факсу переправил следователю. Еще Халидов активно интересовался каким-то рюкзаком, который, по его сведениям, солдаты увезли с места происшествия, от АЗС. Я прямо при нем поговорил по телефону с командирами взводов. Они никакого рюкзака вообще не видели. Никто не в курсе и насчет пакетиков с наркотой. Мне вообще показалось, что следователь спрашивал про них чисто на всякий случай. Он не был уверен в том, что они могут быть у сержантов. Дело так и обстояло. Они мне их передали. Когда Халидов со мной беседовал, я перебирал эти самые пакетики пальцами в ящике стола, а потом передал товарищу полковнику для экспертизы. — Оглоблин замолчал и посмотрел на Самокатову, ища одобрения своим действиям.

Но она молчала и слушала его так же сосредоточенно, как и я.

Майор продолжил:

— А потом товарищ полковник позвонила мне и рассказала о том, что шестерки Халидова пытаются тебя, Максим Викторович, уничтожить. Но в СИЗО это у них не получилось. Значит, попытка убийства будет предпринята во время перевозки на допрос или обратно. Халидов скорее всего оформит это как «убит при попытке к бегству».

— Я находилась в кабинете Валентина Валентиновича, когда нам позвонил майор Алексеенко и сообщил о попытке убийства капитана Онучина. Вслух в СИЗО было объявлено, что этот единоборец покончил с собой, но всем все было ясно. Даже дежурный тихо так прошептал охранникам, что теперь они все решают. После этого майор Алексеенко вышел в коридор и позвонил Валентину Валентиновичу. Тот сразу же сам предложил задействовать для освобождения вас, Максим Викторович, спецназ ГРУ. Тогда я подготовила свой собственный пистолет, а когда вас, товарищ капитан, привезли, сумела вам его передать. Надеялась, что вы сможете хотя бы защитить себя, если не сумеете освободиться. Валентин Валентинович, кстати, заметил это, но вида не подал. Вопрос стоял только в том, как вам в пути избавиться от наручников. Вы как-то сумели это сделать. Я не была уверена, что вы сможете, поэтому позвонила майору Оглоблину и сообщила, что вас скоро повезут назад, в СИЗО. Расстояние между изолятором и зданием ФСБ небольшое. Следовало успеть выполнить работу, доехать до города отсюда, из гарнизона. Оказалось, что товарищ майор уже подготовился и находился в самой Махачкале, в разведцентре. Его майор Алексеенко отдельным звонком предупредил. Как вы наручники сняли?

— Я же вчера при вас украл со стола Халидова канцелярскую скрепку. — Я не желал подставлять майора Алексеенко, который передал мне ключ от браслетов, и вывернулся таким вот образом.

— Да, снимать наручники мы все обучены, — подтвердил майор Оглоблин. — У нас даже с солдатами специальные занятия проводятся. На случай самостоятельного освобождения из плена. Короче говоря, капитан Онучин уже сам решил все проблемы.

Я вернул даме пистолет, и она ловко убрала его в подмышечную кобуру. Если Самокатова ее надела, значит, ждала, что я верну ей ствол.

Сам я, конечно, привык к тому, что табельное оружие у военнослужащих всегда стандартного образца. Раньше это был пистолет Стечкина или Макарова. Потом им на смену пришел «СПС», иногда называемый «Гюрза», хотя так именуется только экспортный вариант. А вот специальные пистолеты выдавались нам только на время проведения каких-то особых операций.

Другое дело автоматы и пистолеты-пулеметы. Они у нас были разные, в том числе и у солдат. Выбор обычно делался командиром взвода, исходя из условий применения.

А тут полковник агентурного управления ГРУ носит специальный пистолет как табельное оружие. Это было нонсенсом, само по себе говорило о том, что Самокатова — не простой сотрудник военной разведки, каких много. Такой ствол может стать табельным только у особо важных персон, постоянно участвующих в проведении спецопераций.

— Своим вооружусь при необходимости, — объяснил я полковнику факт возвращения оружия. — Вытащу из ротного сейфа. Это недолго. Спасибо. Ваш пистолет мне, слава богу, не понадобился, но все равно спасибо.

— Да, Максим Викторович, это твое «спасибо» я с Алевтиной Борисовной пополам поделить готов, чтобы себя не слишком сильно обидеть, — заметил Николай Михайлович. — Но ты что-то еще хотел сказать.

— Да, товарищ майор. Я желал сообщить вам, что улечу отсюда с радостью, но перед этим хотел бы завершить дело, которое так весело началось. Найти рюкзак, содержимое которого стоит десять миллионов зеленью, доказать, что это бандитские наркотики. Рамазанов торговал ими не просто ради прибыли. Он финансировал террористов.

— Здесь ты в розыске. Твои фотографии у каждого мента в Дагестане есть.

— Я загримируюсь. У меня борода за два дня вырастает. Во всяком случае, густая щетина, к тому же седая. Она возраст вдвое увеличивает. Завершение дела — вопрос моей репутации. Я думал, что застрелил простого наркоторговца. Уж простите меня за такое мнение, но я считаю, что особого греха в том нет. Оказалось же, что это был пособник террористов. У меня есть офицерская честь. Я вынужден защищать ее, чтобы никто не говорил, будто капитан Онучин просто убежал от ответственности.

— Лично я с тобой согласен, — понимающе сказал начальник штаба отряда. — Но это уже вопрос не моей компетенции. Что скажет полковник Самокатова? Ей решать.

— Честно говоря, я уже запланировала для Максима Викторовича участие в серьезном деле. У меня есть, конечно, другой человек, но совсем молодой и малоопытный. Операция проводится группой. Я рассчитывала, что десять дней уйдет на притирку личного состава.

— На это обычно хватает трех дней совместных интенсивных тренировок, — возразил я, в двенадцать раз уменьшая обычную норму. — Они являются куда более сильным абразивным материалом, чем пустопорожнее дружеское общение в течение нескольких месяцев.

— Но я сюда приехала по большому счету именно для того, чтобы избавить вас от уголовного преследования. Если вы оправдаетесь, то его не будет. Тогда вы, Максим Викторович, просто откажетесь со мной сотрудничать, — заявила Самокатова и недобро усмехнулась. — Хитрый ход с вашей стороны.

— Повод для преследования мне придумают. Шея, свернутая в камере на втором этаже, хотя я тут и не при делах. Исрафил Камалов, вздумавший повеситься на оконной решетке. Три вертухая, застреленных на дороге. Наркоторговец, в конце концов, тоже со счета списан быть не может. Но это те обвинения, которые не лягут позором на офицерскую честь. Я сам себя после этого уважать не перестану. Так что, товарищ полковник, можете быть спокойны. Отсюда я убегу именно к вам. Очень быстро, стремительно. Обещаю.

— Тогда я могу выделить вам неделю на завершение дела. Никак не больше. Валентин Валентинович будет вам помогать во всем. Он тут лицо заинтересованное, поскольку руководил ликвидацией той банды, которая несла наркотики в горах. Один рюкзак упустил. Теперь с него будут спрашивать. Справитесь за неделю?

— По крайней мере постараюсь добыть какие-то конкретные материалы и доказательства, чтобы Валентин Валентинович сумел завершить дело без меня. План действий я еще не продумал, не могу ничего обещать, но умею работать быстро.

— Моя помощь требуется?

— Если это возможно, оставьте мне во временное пользование ту глушилку электронных сигналов, которую вы пустили в ход в кабинете следователя.

— Нет проблем. Завезу товарищу майору. Еще одна просьба с моей стороны. Весьма настоятельная. Мне нужен полностью боеспособный офицер. Постарайтесь, Максим Викторович, не подставляться под пули. Чтобы не получилось как в том анекдоте.

— Это в котором, товарищ полковник? — живо поинтересовался Оглоблин, любитель и знаток этого жанра.

— Несут меня, значит, пьяного драться…

Я хохотнул и заявил:

— В этом наши с вами планы, товарищ полковник, полностью сходятся. Я постараюсь не подставляться.

Полковник Самокатова дала мне номера телефонов для связи с ней и с Валентином Валентиновичем, убедилась в том, что я их не записываю, а держу в голове.

Тут как раз позвонил дежурный по КПП и сообщил, что к майору Оглоблину прибыла машина из ФСБ. Николай Михайлович приказал пропустить ее.

Вскоре в кабинет вошел майор Алексеенко. Он принес мой смартфон, уважительно пожал мне руку и даже подмигнул сразу двумя глазами.

— У кого был аппарат? — спросила Самокатова.

— У вчерашнего дежурного по СИЗО. Сам справиться с отпечатком пальца он не сумел, но уже договорился по телефону со специалистом, который обещал провести взлом системы. А тут мы приехали. Отдал с перепугу сразу. Стоило мне только упомянуть статью о попытке проникновения в государственную тайну. Но мы мер принимать не стали. Здесь это система. Ее разовыми ударами не сломать.

— Будем уничтожать постепенно, другими мерами, более жесткими, чем простые удары, — заявил я.

Майор спецназа ФСБ уехал. Полковник Самокатова попросила его довезти ее до гостиницы.

Мы с начальником штаба остались вдвоем.

— Ты знаешь, что сейчас высказал? — спросил меня Оглоблин.

— Вы о чем, товарищ майор?

— О соображениях командира отряда. Он был у меня недавно и сказал, что именно сделал бы на твоем месте. Тебе он, случайно, не говорил этого?

— Никак нет. Мы с подполковником Желтоновым встретились около стояки дежурного, когда я к вам шел. Он просто поинтересовался моим самочувствием, спросил, успел ли я отдохнуть, и посмеялся над переполохом, который менты в городе устроили.

— Ладно. Это все пустяки в сравнении с той задачей, которую ты сам себе поставил. Что думаешь предпринять?

— Мне нужны документы на другое имя и хороший гример, желательно театральный.

— Почему именно театральный?

— Видел однажды работу такого мастера. Ко мне в гости несколько лет назад друг зашел, таким гримером обработанный. Я его вытолкать хотел. Не признал. За бомжа принял. Потом долго смеялись.

— Хочешь образ бомжа принять?

— Это было бы, с одной стороны, даже удобно. На бомжа менты внимания обращать не будут. Да и документы ему не нужны. С другой стороны, люди с ним беседовать не пожелают. Да и запах бомжа требуется долго в себя впитывать, чтобы соответствовать образу. Иначе менты не поверят. Вот помощников моих можно было бы и бомжами оформить.

— Много помощников хочешь взять?

— Двоих. Которые уже в деле завязаны, в курсе всех последних событий.

— Своих сержантов?

— Так точно. Но только в том случае, если в них будет необходимость.

— Может, лучше пару офицеров? Так надежнее.

— Не всегда. Сейчас следует продумать легенду для бомжей.

— А что тут думать. Обычная для республики история. Привезли строителей на заработки. Платить перестали, а паспорта не отдали. Пришлось без документов сбежать. А тебе мы бумаги сделаем. Я уже подумал об этом. Вот насчет гримера вопрос сложнее. На местные театры у меня выхода нет, поскольку я сам человек не здешний. Пара каких-то трупп сейчас в городе на гастролях, но кто знает, что за люди там гримеры, с кем они связаны. Проще обратиться в ФСБ. Может, они вопрос решат. Ты, главное, пока не брейся. У тебя уже седая щетина полезла. Пусть растет. Только срок ты себе выбрал уж слишком короткий.

— Не я его, а он меня, товарищ майор. Больше полковник Самокатова выделить не согласилась бы. Я это прочувствовал. Значит, придется укладываться в семь суток.

— Ладно, звони Валентину Валентиновичу.

— Сначала я мысленно набросаю план необходимых мероприятий.

— Тоже верно.

Валентину Валентиновичу я позвонил. Он сразу сориентировался в ситуации, понял, что я никак не смогу прибыть к нему, и тут же вызвался приехать ко мне сам. Майор Оглоблин согласился предоставить нам для разговора наедине свой кабинет.

Подполковник сразу поинтересовался, что от него требуется. Прежде всего я упомянул про театрального гримера.

— Настоящего театрального не обещаю, но бывшего, пожалуй, смогу привлечь, — пообещал подполковник. — Пенсионера. Мы к нему обращались пару раз. Отлично свою работу выполняет. У него очень хорошо получаются двойники. Разницу даже вблизи едва заметишь. Но вам ведь другое нужно. В вашем случае требуется только кардинальное изменение внешности, чтобы иметь возможность посетить не только наше учреждение.

— Да. И так, чтобы грим не мешал.

— Я попробую найти этого человека. Сейчас же дам поручение майору Алексеенко. Он у нас такой, покойника из-под земли вытащит, на допрос доставит, при этом убедит, что следует чистосердечно давать показания. Короче говоря, я выезжаю к вам. Дежурного на входе предупредите, чтобы задержки не было.

Дежурного на себя взял майор Оглоблин. Он даже обязал его сопроводить подполковника ФСБ до кабинета начальника штаба, хотя на первом этаже заблудиться было сложно. На двери висела табличка с надписью.

В ожидании подполковника ФСБ я времени зря не терял, прогонял в уме беседы, которые мне предстояло провести. Я проверял каждый вопрос, прикидывал, насколько он полон и отвечает моим задачам.

Вообще-то спецназовцев ГРУ не обучают технологии поиска, хотя многие, как я знал, отставные военные разведчики в силу разных обстоятельств, часто личных, становятся частными детективами. Все-таки работа разведчика и сыщика имеет какое-то определенное сходство.

Первоначально и там и там производится поиск фактов. При этом следует уделять особое внимание мелочам, которые способны сложиться в одно целое, создать общую картину. И там и там во многом приходится опираться на словесные сообщения своих собеседников. Надо уметь получать их в ходе бесед и допросов.

Только вот методология допросов у нас разная. По идее при следственных действиях они должны быть более-менее мягкими, хотя в реальности это редко у кого получается. Не любит наш народ стучать, давать ментам показания. Нормальные русские мужики не считают такие действия достойными. Да и к самим защитникам правопорядка наши граждане относятся довольно своеобразно. Поэтому допрашивать людей ментам приходится тоже с применением принуждения.

У нас все обстоит проще. Военные разведчики в основном проводят поиск в тылу противника. Поэтому методы допроса у нас допускаются и даже рекомендуются предельно жесткие.

Это же касается и свидетелей. Сотрудники того же уголовного розыска, тем более частные детективы, стараются обращаться с ними мягко, насколько это возможно. У нас же часто слышны негромкие советы сначала их немножечко бить, а потом уже допрашивать. Так они бывают, как правило, куда более разговорчивыми.

Но я знаю, что из разведчиков все же получаются неплохие сыщики. Особенно если они на новом поприще применяют свои прежние, хорошо отработанные методы.

А вот из сыщиков разведчики почему-то получаются не ахти какие. В первую очередь это касается боевых действий, которым ментов по-настоящему никогда не учили. Да и сейчас это тоже не делается.

— Ты пока фамилию себе придумай какую-нибудь простую, незапоминающуюся. Чтобы документы на нее выправить. Потом, когда внешность тебе подправят, фотографию сделаем.

Фамилию я придумал сразу. Вспомнил рассказ Чехова про лошадиную фамилию, которую герой никак не мог вспомнить. Потом оказалось, что она была простейшая — Овсов. Ее-то я и назвал.

— По имени-отчеству особых пожеланий нет?

— Безразлично. Что напишете, то и сойдет.

— Главное, чтобы никакой привязки к настоящему не было. А то многие на твоем месте выбрали бы себе Виктора Максимовича. Тому, кто Максима Викторовича ищет, это сразу бросается в глаза. Кто-то по природной тупости и спутать сможет.

Я только кивнул, соглашаясь с тем, что и без нравоучений любому сержанту разведки понятно. А я таковым никогда не был, сразу из курсантов перешел в офицеры.

В дверь кто-то постучал. Майор Оглоблин в это время ноги разминал, по кабинету прогуливался. Поэтому он не стал озвучивать разрешение войти, просто подошел к двери и распахнул ее. Дежурный по отряду, как ему и было приказано, привел Валентина Валентиновича.

Если кто-то мне скажет, что есть офицеры ФСБ, которые носят мундир чаще, чем гражданскую одежду, то я не поверю. Хотя это, наверное, от характера службы зависит, и здесь я могу оказаться неправым. Мои мама, жена, теща и даже малолетняя дочь не раз говорили мне, что я имею весьма буйное воображение. Ладно, пусть так. Но при всем этом мне трудно было представить себе Валентина Валентиновича в военной форме. Она откровенно диссонировала бы с его лицом и манерой передвигаться.

Он и сам знал или догадывался об этом. Поэтому даже к нам в городок, где практически все и всегда ходят в форме, приехал в гражданском костюме. Обычно офицеры ФСБ и оперативные сотрудники МВД держат форму в шкафу своего кабинета и надевают при необходимости. Сейчас подполковник нужды в этом не увидел.

Майор Оглоблин оценил Валентина Валентиновича опытным глазом, распахнул дверь шире, пропуская гостя, и сказал вежливо:

— Вы тут беседуйте, а я пока другими делами займусь. — Он вышел к дежурному и плотно прикрыл за собой дверь.

Я без стеснения занял кресло начальника штаба, предоставив подполковнику ФСБ возможность сидеть за приставным столом, традиционно, как скатертями, застеленным множеством различных карт.

— Насчет гримера мне позвонят в течение получаса, когда старик домой вернется. Его прямо в квартире дожидается майор Алексеенко, — сразу предупредил мой вопрос Валентин Валентинович. — Он же доставит этого человека прямо сюда вместе со всеми профессиональными аксессуарами. Не возражаете, Максим Викторович?

— Разумеется, нет. Главное, чтобы наш начальник штаба не возражал. Мы его кабинет занимаем. А у майора и помимо меня куча оперативных мероприятий. У нас почти все подразделения в разгоне, проводят операции сразу в нескольких местах. Если он нас выселит, придется другой кабинет искать.

— Это сложно? В тесноте живете?

— Нет. Просто посещение чужого кабинета расширит круг лиц, которым станет доступна информация обо мне. А я почему-то этого не хочу.

— Похвальное желание. Тут, видимо, сказывается профессиональная привычка разведчика, — проговорил подполковник, присаживаясь за приставной стол. — Итак, я хотел бы ознакомиться с планом ваших действий.

— В письменном виде, товарищ подполковник, я план не составлял. Предпочитаю не доверять бумаге. Голова всегда надежнее. Из нее невозможно что-то вытащить против моего желания.

— Возможно все. Существуют гипнотические технологии.

— Я прошел курс обучения сопротивлению принудительному суггестированию. Могу только добровольно принять внушение от человека, которому доверяю.

— Существуют медикаментозные методы допроса.

— Я могу сопротивляться воздействию любой сыворотки правды.

— Да вас хоть сейчас в белый отряд отправляй.

Тут надо пояснить, что так якобы называется закрытое подразделение МВД, созданное для борьбы с организованной преступностью. Метод работы у него один, весьма эффективный, — физическое уничтожение особо опасных негодяев без суда и следствия. Так случается, когда невозможно бывает доказать вину конкретного человека, тем не менее сомнений на этот счет тоже не существует. Существование белого отряда не доказано. В самом МВД его, разумеется, называют легендой. Тем не менее глас народа связывает убийства многих влиятельных людей с деятельностью этого подразделения.

— А он существует?

— Этого даже мне знать не дано. Рангом до такой информации не дорос, нос коротковат. Я лично считаю, что должно быть в стране такое подразделение. Но что оно есть, утверждать не буду.

Глава 8

— Давайте не будем над облаками летать и без толку кукарекать о вещах, которые нас не касаются, — предложил подполковник. — Вернемся к конкретике. Каковы ваши ближайшие планы?

— Начну работать, как только мне изменят внешность и сделают документы.

— Их вам сделают? Качественно, надеюсь?

— Я тоже надеюсь.

— А то я хотел предложить наши услуги. Впрочем, насколько мне известно, разведцентр вашей системы, расположенный в Махачкале, специализируется в том числе и на этом. Там же, кажется, целый спецотдел есть?

То ли он меня за олуха с улицы принимал, то ли просто проверял.

— Я не в курсе деятельности разведцентра. Никогда с ним никакого дела не имел.

Мой ответ мог как удовлетворить, так и расстроить подполковника ФСБ. Но по его лицу невозможно было ничего прочитать.

— Итак, вы получите документы. Что сразу после этого?

— Сразу после этого я хотел бы навестить ваше здание и побеседовать с младшим сержантом полиции Адилом Букаровичем Абдурахмановым. Может быть, посетить место, где жил Рамазанов, поговорить с соседями, особенно с теми, кто наркоманов не любит. Такие больше расскажут.

— Абдурахманова уже допрашивали и мы, и люди из Следственного комитета. Вытащить что-то из этого младшего сержанта трудно. Он от природы тупой и скрытный.

— Если вам нетрудно оказать мне такую услугу, товарищ подполковник, то я хотел бы ознакомиться с протоколами его допросов. Тогда, возможно, и терять время на беседу не придется.

— Протоколов Следственного комитета у меня нет. Только свои могу предоставить.

— Это было бы очень хорошо.

— Конечно. Я подготовлю бумаги. Вы прочитаете их и сразу спуститесь к нему в подвал. Он в нашем здании квартиру снимает. А что вы планируете предпринять после этого допроса?

— Это, товарищ подполковник, будет напрямую зависеть от того, что я сумею из Абдурахманова вытащить.

— Что еще от меня требуется?

— У вас есть какое-то досье на Рамазанова?

— У нас его не было, но нашлось в МВД. Естественно, мы скопировали эти бумаги. Я их вам предоставлю. — Подполковник замолчал и начал торопливо отыскивать в многочисленных карманах мобильник, который призывно тарахтел ослабленным голосом трактора.

Да уж, чего только люди не понаставят в свои телефоны!

Аппарат наконец-то нашелся.

— Да, я. Понял. Вези. Мы ждем. Он попросит, чтобы пропустили. — Валентин Валентинович убрал мобильник и посмотрел на меня.

Он словно оценивал мою физиономию, прикидывал, как ее можно сильнее изуродовать.

— Майор Алексеенко едет с гримером, просит пропуск заказать. Фамилия дедушки — Грицаев. Зовут — Анатолий Константинович. Он всю жизнь проработал в разных театрах, в последние годы в Майкопе. Только после выхода на пенсию поселился в Махачкале, где его жена получила в наследство дом от бабушки. Это в определенной степени дает гарантию его малой болтливости. У него здесь не так уж и много знакомых, которым он может что-то рассказать. Тем более таких, с которыми отставной гример будет откровенничать. Да и человек он не слишком болтливый. Это уже проверено. Майор Алексеенко обещал быть через десять минут. Оформите пока пропуска.

Я со стационарного телефона набрал сотовый номер начальника штаба. Майор Оглоблин выслушал мою просьбу и позвал меня к дежурному, где сам сейчас находился.

Перед тем как выйти и оставить в кабинете постороннего человека, я привычно посмотрел на сейф. Закрыт ли он? Да, заперт. Ящики стола я проверять не стал, понимая, что майор не будет держать в них важные документы. Вдобавок эта процедура выглядела бы достаточно демонстративно, намекала бы на недоверие, которое я якобы испытываю к подполковнику ФСБ. На самом деле ничего подобного не было. Привычка, въевшаяся в плоть и кровь, никак не более.

Пропуска на Алексеенко и на гримера Грицаева были выписаны быстро. Я не знал имя-отчество майора спецназа ФСБ, но дежурный вспомнил, что тот сегодня уже сам заполнял точно такой же документ. Старый пропуск нашелся, и новый был оформлен сразу.

Тем не менее, пока все это делалось, время шло. Майор Алексеенко уже приехал и ввел в двери высокого сухощавого пожилого человека с очками-линзами. Тот нес с собой два кейса, по одному в каждой руке. Познакомились мы прямо в коридоре.

Перед тем как нам уйти в кабинет, начальник штаба напомнил мне:

— Как только будешь готов, позвони, я фотографа пришлю. Он уже выехал сюда.

Я понимал, что своего фотографа отряд не держит, и задал начальнику штаба естественный вопрос, правда, ловко замаскировал его:

— На той же машине, на которой мы сегодня ездили?

Оглоблин кивнул, подтверждая мое соображение насчет того, что документы будут делаться в разведцентре. О том, что нам нужно бы освободить его кабинет, начальник штаба даже не заикнулся. Он пока обосновался в тесном закутке дежурного. Туда к нему пришли с картами два офицера оперативного отдела. Они дожидались нашего ухода, чтобы начать свой доклад.

— Так что нужно сделать? Основная задача моя какая? — спросил Анатолий Константинович, внимательно рассматривая мое лицо.

— Нужно сделать человека неузнаваемым, — за меня объяснил Валентин Валентинович, которого, судя по нескольким фразам, брошенным при встрече, гример хорошо знал.

— Так. Значит, это вашу фотографию показывали утром по телевидению? — последовал очередной вопрос.

Для меня это была новость, поскольку телевизор я не смотрю.

Но подполковник ФСБ подтвердил этот факт:

— Да-да, его фотографию показывали. Этот человек беспочвенно обвинен в нескольких преступлениях. Теперь его задача — найти настоящего преступника и снять с себя вину. Трудно сделать свое дело, когда тебя ищут по всему городу. Вы готовы ему помочь?

— Как не помочь человеку в беде! — ответил гример, повернулся ко мне и спросил: — Вам нос когда сломали? Помните?

— Давно. Точно даже год назвать не берусь. Еще в училище дело было. На тренировке приятель ногой достал.

— Искривление небольшое. Его можно сделать таким, чтобы оно бросалось в глаза, выглядело особой приметой.

— Доломать? — спросил я наивно. — Я мог бы ради торжества справедливости потерпеть, если бы можно было потом все на место вернуть.

— Такие кардинальные меры не понадобятся. Я просто сделаю два-три мазка тенями и создам необходимый эффект. Своего рода обман зрения.

Анатолий Константинович раскрыл один из двух своих кейсов, достал оттуда коробочку с гримом, обмакнул в нее палец и несколько раз мягко провел мне по носу. После он развернул кейс ко мне. С внутренней стороны в крышку было вклеено зеркало.

Я посмотрел в него, и мне сразу показалось, что дышать стало трудно. Нос на вид был сильно искривлен, хотя лицо пока еще осталось прежним. Я понимал, что это только начало. Несколькими мазками дело не ограничится.

— Такой пустяк, а очень сильно меняет лицо, — одобрительно заметил подполковник ФСБ. — Уже почти другой человек.

Только майор Алексеенко никак не отреагировал на эти изменения. Он вообще казался мне невозмутимым и бесстрастным человеком. Хотя я и знал, что он был благодарен мне за спасение брата и даже пошел на риск ради меня.

— Улыбнитесь, товарищ капитан, — потребовал гример.

Я улыбнулся.

— Шире. Во все лицо, чтобы зубы видно было.

Для этого мне требовалось развеселиться. Я активизировал свое буйное воображение, представил, как едет по улице на машине подполковник Халидов. Вдруг перед ним на дорогу выскакиваю я, изображаю пьяного таракана, даже падаю животом на капот. После чего бросаюсь к дверце, клянусь мамой, что вопрос стоит о чьей-то жизни, прошу довезти меня по адресу, при этом называю не только дом, но и квартиру.

Потом я совершенно безбоязненно сажусь к подполковнику в машину. Он меня везет, а потом мы с ним еще торгуемся. Я готов заплатить триста рублей, а он хочет взять с меня пятьсот. Но мы все-таки находим золотую середину и расстаемся, вполне довольные друг другом.

Я широко улыбнулся.

— Ага, — сказал гример. — Сейчас сделаем подкладочки.

Он взял два куска ваты, сначала придавил каждый из них, потом свернул в трубочки. После этого гример наполнил большой шприц какой-то тягучей жидкостью, похожей на силикатный клей, и закачал ее внутрь трубочек.

— Подождем минутку. Силикону требуется только чуть-чуть затвердеть, чтобы потом держать форму. — Он помял пальцами ватную трубочку. — Теперь уже можно. Откройте рот шире, товарищ капитан.

Я разинул рот как при визите к стоматологу. Гример просунул трубочки между деснами и щеками и до боли придавил их.

— Прижимайте сами. Вы лучше меня чувствуете, сколько еще нужно.

Я прижал. Давил сильно. Когда сам себе боль доставляешь, она не кажется такой острой.

Гример заглянул ко мне в пасть и заявил:

— Все, хватит, уже держится. Силикон через вату выдавился, и трубочки прилипли к деснам. Теперь будут держаться. Посмотрите в зеркало.

Я посмотрел и не узнал себя. Раньше у меня, почти как у профессионального спортсмена, торчали скулы. Щеки были впалыми настолько, что это мешало при бритье. Сейчас они выровнялись, лицо округлилось, стало по-детски добродушным, совсем не отвечающим моему достаточно жесткому характеру.

— Вы, товарищ капитан, запоминайте лучше, что я делаю. Я не смогу каждый день приезжать к вам для повторения своих действий.

— Я запомнил. Только для исполнения мне нужны материалы.

— Я вам оставлю, — пообещал Анатолий Константинович.

Следующим этапом обработки лица стал лак, который гример кисточкой нанес мне на лоб. Брови у меня и без того обычно слегка приподняты. Эта привычка выработалась на занятиях по рукопашному бою. Тут требуется всегда внимательно смотреть за противником, не закрывать глаза даже тогда, когда он наносит тебе удар или ты атакуешь сам. Но теперь, после нанесения тонкого слоя лака, сразу стянувшего кожу, лоб стал морщинистым, брови поднялись еще выше.

После чего гример предложил мне сменить цвет глаз и выложил на стол несколько коробочек с контактными линзами. В их крышки были вставлены соответствующие картинки.

Родные глаза у меня всегда были серые, почти стальные. Я сначала выбрал темно-карие, потом глянул на майора Алексеенко и решил сменить линзы, захотел иметь ярко-синие глаза, такие же, как у него.

Гример не возражал. Он только подробно объяснил мне, как вставлять линзы и хранить их, сняв на ночь.

После чего старик достал из второго кейса несколько париков и разложил их на столе начальника штаба. Я выбрал самый короткий, с сединой, которая смотрелась естественно и должна была хорошо сочетаться с щетиной того же отлива. Гример научил меня пользоваться специальным клеем для парика.

Последним штрихом стал лист бумаги, похожей на кальку, с каким-то замысловатым цветным орнаментом.

— Замачиваете на пять минут в крутом кипятке, потом вытаскиваете пинцетом, стряхиваете капли, накладываете на предплечье и как можно плотнее прижимаете полотенцем. Отрываете бумагу за уголок, и на руке у вас остается татуировка. Но предупреждаю, что держится она не более десяти дней. Затем смоется без остатка горячей водой с мылом.

Майор Алексеенко увел гримера.

Я позвонил начальнику штаба и сказал:

— Николай Михайлович, можете приглашать фотографа, если он уже приехал. Да и сами посмотрели бы на меня.

Контактные линзы я уже вставил, не хватало только татуировки. Для этого требовался кипяток, а в кабинете майора Оглоблина чайника и посуды для размачивания бумаги не было.

— Мы идем. Я тут еще кое-что для тебя нашел. Сейчас приду, расскажу. Это не по телефону.

Валентин Валентинович пока не проявлял желания со мной расстаться и по-прежнему сидел за приставным столом. Туда же перебрался и я, освободил место хозяина кабинета.

Майор Оглоблин пришел через минуту вместе с фотографом. Тот переставил стул к чистой стене, усадил меня на него, водрузил на штатив цифровую камеру и сделал несколько снимков. После чего он сдержанно наклонил голову, показывая, что работу выполнил.

— Подожди, лейтенант, капитана в машине. Вместе поедете.

Фотограф вышел. Внешне он был совершенно гражданским человеком, хотя майор и назвал его лейтенантом.

— Как вам, товарищ майор, моя новая внешность? — поинтересовался я, потому что начальник штаба пока еще никак не показал своего отношения к результатам работы гримера.

А я, признаться, ждал его удивления.

— Если бы я не знал, что это ты, то даже не подумал бы так. Значит, Максим Викторович, дело такое. Из Москвы командиру разведцентра пришло категоричное приказание во всем содействовать тебе. Более того, разведцентру приказано передать в твое временное пользование однокомнатную оперативную квартиру, где ты будешь по всей форме зарегистрирован, и служебный оперативный автомобиль оформить на тебя как на частное лицо. Это старый «жигуленок», но все равно колеса. Машина очень даже может тебе понадобиться. У тебя гражданская одежда в казарме есть?

— Никак нет, товарищ майор. Мне она раньше была как-то ни к чему, потому и не заводил. У меня даже на месте постоянной службы, в батальоне, ничего такого нет. Только дома.

— Понятно. Пока сними погоны и все эмблемы отпори. Отставить!.. Куртка на солнце уже выцвела, под эмблемами будет невыгоревшая ткань. Найди какую-то старую куртку без знаков отличия. В камуфляже сейчас многие ходят. Ты будешь числиться у нас вольнонаемным. Кладовщик на продовольственном складе. Это для того чтобы ты мог при необходимости беспрепятственно посещать свою роту. Твое удостоверение личности сейчас, насколько я знаю, находится в Следственном комитете.

— Нет, — возразил подполковник ФСБ. — Я забрал его у них. У меня в сейфе лежит. Когда понадобится, могу вернуть. Там же и водительское удостоверение.

— Пока не понадобится. Сейчас Иван Васильевич Овсов поедет туда, где ему сделают паспорт, водительское удостоверение и военный билет младшего сержанта запаса. Работа уже идет, задержка только из-за фотографий. Получишь документы и сможешь заниматься своими делами. А пока возьми вот это. — Майор вытащил из кармана и передал мне пропуск в отряд.

Я видел такие, когда дежурил на КПП. Их имеют вольнонаемные, работающие в военном городке.

На пропуске не было фотографии. Предъявлять его требовалось вместе с другим документом, подтверждающим личность. Такового у меня пока не имелось. Но фамилия в пропуске была обозначена та самая, которую я и выбрал — Овсов.

— Все понял?

— Так точно, товарищ майор! Разрешите выполнять?

— Выполняй. Как паспорт получишь, сразу купи сим-карту и позвони мне, чтобы я твой номер знал. Старую выбросил?

— Конечно. Сразу, как только мне смартфон вернули. Там уже и симка не моя была вставлена. Этот тип, который смартфон стащил, себе другую купил. Думал, тогда отпечаток пальца не понадобится. Вставил, а толку нет.

— Все. Иди. Мне работать надо. Машина с лейтенантом ждет у крыльца. — Майор говорил короткими словами, резким приказным тоном, нехарактерным для него.

Я понял, что он так выпроваживал из кабинета Валентина Валентиновича, который мешал ему заниматься делом.

Но подполковник ФСБ тоже почувствовал момент, уловил тон разговора и поднялся одновременно со мной.

— Я сейчас свою машину вызову и на улице подожду ее, — заявил он.

Я умудрился найти в казарме старую камуфлированную куртку. Их любят носить бомжи и пролетарии, которые трудятся не на самых чистых рабочих местах.

Потом я заскочил в столовую, где меня не узнали, попросил налить в тарелку кипяток и изобразил у себя на руке татуировку. Мне самому она не понравилась, взгляд слишком часто к ней обращался. Но что поделаешь, мода тоже не всегда бывает удобной. Чаще всего даже наоборот.

Помню, десяток с небольшим лет назад, когда я еще курсантом был, какой-то идиот придумал мужскую обувь с длиннющими носками. Люди ее носили, цеплялись за что ни попадя, падали, даже носы себе разбивали.

Сейчас народ татуировки себе делает где попало, даже на веках. А для чего все это? Только чтобы из толпы выделиться.

Ну и пусть идиоты выпендриваются, если им больше показать себя нечем. Я и без этого проживу.

Но моя татуировка на запястье по крайней мере выглядела как старая, показывала, что я — это не я. Мне это было необходимо.

Собравшись, я вышел к крыльцу штабного корпуса. Валентина Валентиновича там уже не было, как и машины ФСБ. На этом месте стоял «уазик» с гражданскими номерами. Через стекло дверцы я увидел лейтенанта с фотокамерой, да и водитель был тот же самый, который ночью с нами ездил.

Мне показалось, что он меня не узнал. Этот факт чуть-чуть порадовал меня, поднял настроение.

Мы тронулись в путь, не успели отъехать от гарнизона и на два коротких квартала, как нас обогнала машина ДПС. Инспектор высунулся в окно и жезлом приказал нашему водителю остановиться.

— Что им надо? — проворчал лейтенант.

— Пытаются капитана Онучина поймать, — заявил я и усмехнулся.

— Поймают, как же! — злорадно отреагировал водитель. — С того света ловить прибегут. Только толку из этого не выйдет. Пуля и мертвых на клочки рвет.

— Забудь! — коротко, но внушительно посоветовал я ему. — Дольше жить будешь.

Инспектор, который нас остановил, сам подойти к нам не торопился. Подъехала и остановилась сзади вторая патрульная машина. Из нее вышел еще один сотрудник ДПС, с ним два омоновца и еще кто-то в камуфляже. Все четверо с автоматами.

Инспектор стал проверять документы у нашего водителя. Омоновцы и человек в камуфляже встали рядом с ним и откровенно рассматривали нас через стекла. Потом омоновец открыл заднюю дверцу и ощупал меня цепким взглядом.

Я смотрел на этих людей совсем невинно, хотя и узнал парня в камуфлированном костюме. Это был один из тех вертухаев, которые встречали… нет, не гражданина Овсова, а капитана Онучина в первый день его пребывания там. Он смотрел на меня внимательно, как голодный бомж на котлету, но так и не признал.

— Что в отряде спецназа делали? — спросил инспектор.

— А там что, запретная зона? — полез на рожон лейтенант.

«Это он зря, — подумалось мне. — Чем проще ты с ментами говоришь, тем раньше с ними расстанешься».

Но инспектор промолчал. Сам, видимо, почувствовал неправомочность такой постановки вопроса.

— Документы! — потребовал у меня омоновец.

Я молча вытащил потертый пропуск без фотографии, только что полученный от майора, и протянул ему. Парень тупо и долго смотрел на бумажку, потом отдал ее вертухаю. Тот разглядывал ее точно так же. Кладовщик продовольственного склада! Эта завидная должность вызывала у них немалое уважение ко мне. Почти такое же, как к генералу. Это я по глазам увидел.

— Другие документы есть? — поинтересовался омоновец.

— Не взял с собой, — сказал я и развел руками, чтобы откинуть рукав и хотя бы частично показать татуировку, которой не могло быть у капитана Онучина. — А что, у нас сейчас разве комендантский час?

Ребята вернули мне пропуск, водителю — документы на машину. Инспектор козырнул и пожелал нам счастливого пути.

Мы тронулись, и я сразу заметил, что в первой машине за слабо тонированным задним стеклом в нашу сторону смотрели два автоматных ствола.

По дороге в Махачкалу нас тормознули еще раз. Теперь рядом с машиной ДПС стоял бронетранспортер, на котором в вольных позах сидели широкоплечие хмурые парни из ОМОНа.

Наш водитель выбрался из машины, подошел к инспектору и о чем-то поговорил с ним. Тот его выслушал и махнул рукой, разрешая ехать.

Пока в разведцентре готовились документы, я прошел в гараж, где увидел старенький, основательно побитый «ВАЗ-2107». Водитель, закрепленный за машиной, с расстроенным лицом показывал мне слабые места, на которые я должен был обратить внимание.

Но напоследок он все же дал мне и позитивную информацию:

— Зато здесь противоугонка стоит, которую обойти невозможно. Американская, самая последняя. Машину свободно можно в городе без присмотра оставлять. Ее завести никто не сможет, хотя аккумулятор новый. Сейчас такие старые тачки часто на запчасти воруют. Говорят, выгоднее получается, чем новую иномарку угнать. А вам, мне сказали, машина только на неделю нужна, да? — В голосе водителя звучала неприкрытая надежда на то, что эта колымага вернется к нему.

— Только на неделю, — согласился я. — Потом я уеду из Дагестана.

— Если сумеете ее не угробить, буду вам премного благодарен, — заявил водитель и со вздохом передал мне ключи.

С разрешения дежурного по части я для пробы без прав выехал на улицу, прокатился вдоль квартала и обратно. Машина особых вопросов не вызвала. Я понял только, что надо бы проверить и, возможно, поменять тормозной цилиндр на левом переднем колесе. В остальном «семерка» меня устраивала. Участвовать в гонках я не намеревался, а проехать по городу автомобиль был в состоянии.

Глава 9

Ждать мне пришлось больше часа. Наконец-то я получил документы, в том числе водительское удостоверение, и проверил, где оно выдано. Оказалось, в Москве. В то самое время, когда я там был на профессиональной учебе для офицеров спецназа. Хотя это и оказалась случайность, не имеющая отношения к моей маскировке.

Старший лейтенант, который передавал мне документы, сказал:

— Можете не беспокоиться. Номер удостоверения и в самом деле зарегистрирован в Москве. Только что внесен в базу данных. У нас есть солидный перечень запасных номеров. Если будет необходимость, всегда поменяем. Главное, вовремя их в базу вносить. Придраться здесь невозможно. Все ваши подлинные данные сохранены. Я имею в виду стаж вождения, безаварийность и прочее.

— Откуда у вас мои данные могут быть? — Я не мог удержаться, не задать этот вопрос.

— У нас свой хакер работает. Любые данные может добыть, внести куда следует, изменить все, что требуется. Да вы же, наверное, были уже у него?

— Я не успел еще сообщить, — подсказал дежурный по части, поворачиваясь ко мне. — Согласно приказу из головного управления, вам, товарищ капитан, предоставляется возможность пользоваться при необходимости услугами нашего штатного хакера. Мне под стекло приказ положили, чтобы другие дежурные тоже его увидели. Вы можете ночью приехать или даже просто позвонить и предупредить, что появитесь. Мы сразу же Владимира Николаевича из дома вызовем, чтобы он выполнил все то, что вам нужно. Не волнуйтесь, приказ без грифа «секретно», там нет ни настоящих имен, ни других каких-то данных. Вы сейчас зашли бы к нему, познакомились с нашим специалистом. А то лейтенант у нас человек угрюмый, со странностями, с заскоками, как командир говорит. Попробуйте сразу найти с ним общий язык. Произведете приятное впечатление, он это оценит, хотя вида не покажет. Старший лейтенант Прохоров вас отведет и представит. А потом вам придется еще немного подождать, когда вернется майор Гребенщиков. Он сопроводит вас в оперативную квартиру, где вы пока будете жить. Старший лейтенант Прохоров скажет, когда Гребенщиков появится. Они в одном кабинете сидят.

Старший лейтенант кивнул мне и двинулся по коридору. Я последовал за ним. Он остановился у металлической двери со звонком, нажал на кнопку один раз, потом второй, уже настойчивее. Наконец-то за створкой заскрипела задвижка.

За порогом стоял, если судить по внешности, школьник восьмого, от силы девятого класса, узкоплечий, в очках. Он перегораживал нам проход, вместо того чтобы уступить дорогу в свою святая святых.

— Мы к тебе, Владимир Николаевич, — сказал старший лейтенант Прохоров. — Ты приказ из головного управления видел относительно всяческого содействия капитану Онучину, он же — Иван Васильевич Овсов?

— Да, был такой приказ. Я с ним ознакомился и расписался, — неохотно проговорил штатный хакер разведцентра и посмотрел на меня довольно неприязненно.

Мне было любопытно, как этот спец проходит по документам. Какова его военно-учетная специальность? Но в данный момент меня это интересовало не настолько, чтобы заняться выяснением данного вопроса.

Я сразу решил дать парню работу, поэтому поблагодарил Прохорова и пожал ему руку. Старший лейтенант тут же понял, что он мне мешает, и был таков.

Хакер в звании лейтенанта догадался, что я к нему пришел не просто так, а с делом. Он посторонился, пропуская меня.

В небольшой комнате сильно воняло горячей канифолью. Перед нашим приходом лейтенант что-то паял, но успел накрыть какой-то тряпкой то, с чем работал.

Компьютерщик сел за свой стол, повернул голову и вопросительно посмотрел на меня. Что, дескать, тебе надо?

— Скажите, сумеете ли вы войти на серверы Следственного комитета и ФСБ республики?

— Без проблем. Уже проверено. Утром скачивал данные на вас.

— Сведения о самом себе мне пока не слишком-то нужны. Меня интересуют данные на младшего сержанта полиции Адила Букаровича Абдурахманова и некоего Абдуллу Валиевича Рамазанова. Все, что найдется.

Владимир Николаевич записал на клочке бумаги имена, отчества и фамилии, достаточно сложные для запоминания, и предложил мне:

— Третья дверь от меня по коридору. За ней красный уголок. Обычно там в это время солдаты телевизор смотрят. Посидите с ними. Ровно через полчаса я распечатаю все, что вам требуется, и принесу в готовом виде. Извините, я не умею работать, когда рядом кто-то сидит. У меня род деятельности такой, что требуется максимальная концентрация внимания. Не могу быть под наблюдением, отвлекаюсь. От природы, наверное, такой. Подождите в красном уголке.

Да, странности характера у этого молодого человека лезли изо всех дыр. Тем не менее командовать в чужой берлоге я не намеревался, послушно встал и вышел.

Дверь за мной закрылась на защелку. Перед этим она громыхнула так, что за своей стойкой поднялся на ноги дежурный и выглянул из-за угла. Он убедился в том, что в длинном коридоре нет никаких террористов, и снова спрятался.

Я прошел в красный уголок. Там сидели двое солдат и смотрели телевизор. Один из них носил нарукавную эмблему автомобилиста, второй — связиста. Меня они, естественно, не знали, но каким-то солдатским чутьем определили во мне офицера и встали.

Я сделал успокаивающий жест и сказал:

— Продолжайте просмотр.

Такая вот моя формулировка наверняка убедила ребят в том, что они не ошиблись.

Я сел за свободный стол и глянул на экран. Шла спортивная программа. Показывали смешанные единоборства. Мне, конечно, хотелось бы увидеть, чего стоит в схватке мой недавний противник Исрафил Камалов, но демонстрировались бои, которые прошли совсем недавно. Исрафил, естественно, никак не мог в них участвовать.

— А какие-то местные новости сейчас есть? — спросил я солдат. — Я только приехал в Дагестан. Хотелось бы знать, чем здесь люди дышат.

Связист посмотрел на часы.

— Да, как раз сейчас начнется программа «Дагестан». Переключить?

— Если вам это не помешает, — проявил я вежливость, приличествующую непонятному человеку, вроде бы и офицеру, но не носящему погон.

Связист взял со стола пульт и переключил телевизор на другой канал. Новости как раз только-только начинались.

Кстати, пульт здесь лежал строго в определенном месте, чтобы никому не приходилось его искать. Читал я, что мудрые китайцы делают на своих телевизорах кнопку, при нажатии которой пульт начинает подавать звуковые сигналы. У меня дома жена постоянно его ищет. Даже если он у нее прямо перед носом лежит.

Я как-то рекомендовал ей купить китайский телевизор. Этот совет заставил ее всерьез задуматься и даже задать мне вопрос: на каком языке в таком телевизоре идут передачи? Тогда я подумал, что жена, наверное, зря красится под блондинку. Это отрицательно на нее влияет.

Я, признаться, боялся, что диктор в Махачкале будет говорить на каком-то местном языке, но мои опасения оказались напрасными. Передача шла на русском. Скорее всего, потому, что представители разных народов Дагестана тоже не всегда друг друга понимают. Русский язык, которым все здесь более-менее владеют, является общим, государственным. Потому новости велись на нем.

Женщина-диктор начала выпуск с чересчур подробного рассказа о трагедии, приключившейся прошлой ночью. Два надзирателя и водитель перевозили в автозаке подследственного. Это был командир роты отряда спецназа ГРУ капитан Онучин Максим Викторович, оказавшийся опасным преступником. После допроса в ФСБ республики конвой доставлял его обратно в Следственный изолятор номер один.

Если есть номер один, значит, и второй где-то найдется. Но меня поместили в первый. Почему? Была ли здесь загадка? Я решил не зацикливаться на этом и стал слушать новости дальше.

Спецмашина для перевозки заключенных ночью попала в засаду. Сначала неустановленные личности, скрывавшиеся в кустах, из автоматического оружия расстреляли водителя. Автозак остановился, после чего были убиты и два конвоира. Вероятно, применялось оружие с глушителем.

Такое же стоит на вооружении у спецназа ГРУ. Но преступники действовали слишком уж непрофессионально. По мнению сотрудников ФСБ, это обстоятельство снимало с нашего отряда всякие подозрения. Мы работали бы не так халатно.

Дальше пошел видеосюжет, где какой-то майор ФСБ, названный экспертом по борьбе с терроризмом, объяснял, что следовало бы изначально бить по колесам, чтобы остановить автомашину, а потом уже расстреливать водителя. А так была велика вероятность аварии. Мог получить увечья и сам заключенный, которого преступники хотели освободить. Можно подумать, что машина с простреленными колесами не сможет угодить в аварию. Она влетит в беду даже быстрее, чем без водителя!

Майор говорил убедительно, напрочь отсеивал всякие сомнения в своей правоте. Наверное, ни у кого из телезрителей не возникло и мысли о том, что машина остановилась раньше, до того как началась стрельба. Водитель был убит, когда автозак стоял с заглушенным двигателем. Свидетелей нападения, к счастью, не было, иначе преступники, по одинаковому мнению диктора и эксперта, ликвидировали бы еще и их.

Майор ФСБ говорил что-то еще, столь же бестолковое, однако слушать его и вникать в слова было вовсе не обязательно. Я сам удивился, как мало меня это все волновало, только мысленно посмеивался над этим самым экспертом. Он излагал только то, что ему было приказано озвучить, и ни слова более. Начальство велело ему стать крутым спецом по борьбе с террором, он и сделался таковым.

Теперь этот майор долго будет экспертом. Телевизионщики обязательно станут снова обращаться к нему, чтобы он прокомментировал следующий трагический случай.

Над диктором телевидения и над журналистами, которые готовили материалы, я тоже мог только молча посмеиваться. Имел право позволить себе это.

Волнение чуть-чуть обозначилось, когда на экране появилась моя фотография из удостоверения личности офицера. Она была черно-белая, на треть перекрытая печатью, сильно увеличенная. Мое лицо на ней казалось предельно плоским, если не сплющенным. Однако отчетливо были видны острые скулы и впадины на щеках. В глаза бросались именно те детали, которые убрал гример Анатолий Константинович.

Еще было сказано немало слов о поиске машины, в которой находился капитан Онучин. Она исчезла бесследно. Сейчас водолазы искали ее в море и городских озерах. Пусть работают, если им больше заняться нечем. Может, и найдут что-то интересное.

Это уже непреложный закон. Когда полиция проводит какую-то поисковую операцию, то находит много всякого, не считая того, что ищет. Ребята ловят на дорогах одну машину, тормозят всех подряд, кто вызывает хоть малейшее подозрение, и обнаруживают пять тачек с оружием и наркотиками.

Знакомый сотрудник ДПС однажды рассказывал мне, что наибольшее подозрение у них вызывают те машины, водители которых при виде инспектора начинают сбрасывать скорость и строго выполняют все Правила дорожного движения. Я, старый автомобилист, спросил, останавливают ли они машины, которые проносятся мимо них с превышением скорости. Инспектор ничего толком мне так и не ответил. Но я с тех пор перестал притормаживать при появлении машины ДПС. Надо им, сами догонят и остановят.

Другие региональные новости меня не интересовали, но я терпеливо смотрел их, дожидаясь, когда Владимир Николаевич выполнит мое поручение.

Солдаты по фотографии меня не опознали. Раньше этого не смогли сделать менты и даже вертухай, видевший мою персону воочию. А у них взгляды куда более цепкие, чем у солдат. Даже у тех, которые служат в разведцентре. Но наши срочники не участвуют в оперативной работе. Если они в ней и задействованы, то только в качестве водителей или связистов.

Вскоре лейтенант-компьютерщик принес мне несколько листов принтерной распечатки. Я взглянул на часы. Владимир Николаевич был пунктуален, появился ровно через полчаса, как и обещал.

При виде молоденького лейтенанта солдаты поднимались лениво, не высказывали ему особого уважения. Когда в красном уголке появился я, они встали быстрее. Но вопросы такого рода меня совершенно не касались.

Я принялся читать документы, принесенные лейтенантом. У меня в голове тут же возникли еще кое-какие вопросы, разрешить которые я мог бы с помощью хакера или Валентина Валентиновича. Но я решил все же прибегнуть к услугам подполковника ФСБ, поскольку не знал точно, как следует называть документ, который мне требовался. Более того, мне была неведома даже дата, по которой можно было бы найти эту бумагу.

Меня интересовало все, что произошло во время уничтожения спецназом ФСБ банды, несущей наркоту. Идентичность героина в пакетиках, находившихся у Рамазанова, и в двух рюкзаках, захваченных в горах, требовала дополнительных размышлений.

Допрашивал младшего сержанта полиции Абдурахманова некий подполковник Следственного управления ФСБ Саенков. Инициалы у него оказались подходящие — «В. В.», но я не был уверен в том, что это именно Валентин Валентинович. А фамилию его мне так никто и не сказал.

Протокол допроса был только один, но довольно большой. По моим прикидкам, этот процесс длился больше полутора часов. Все в подробностях изучать мне было неинтересно, многие детали оказались излишними для меня.

Но я быстро понял самое главное. Бесполезно идти по следу, оставленному специалистами ФСБ. Раньше я надеялся, что точно узнаю, где прятал свой рюкзак Рамазанов, пойду туда и без особых проблем найду его.

Но в документе говорилось о том, что окрестности автозаправки были тщательно обследованы кинологом со служебной собакой, специально натасканной на поиск наркотиков. Как работают такие животные, я знал хорошо, даже сам видел несколько раз, поэтому не сомневался в том, что мне там уже совершенно нечего ловить.

Надо думать, как найти другие следы. Только вот где их искать и какое время понадобится на это? Я прекрасно помнил, что полковник Самокатова выделила мне всего неделю.

Я задумался, глядя в стену мимо экрана телевизора. Я со школьных лет умел полностью отключаться, не обращать внимания на все то, что меня окружало, и заниматься своим делом. Так вышло и сейчас. Но со стороны это не было заметно.

— Извините, если вам телевизор мешает, мы можем выключить, — сказал солдат-связист.

— Спасибо, — отозвался я. — Мне не мешает. Хотя было бы лучше, если бы вы включили какую-нибудь музыкальную программу. Только не рок.

Солдат кивнул и нашел классическую музыку. Второй парень, который носил автомобильную нарукавную эмблему, молча, даже демонстративно встал и ушел. Такая музыка ему была скучна, даже чем-то унижала его.

Я продолжил работу.

Отдельный кабинет в разведцентре мне никто не предложил, да я на это и не рассчитывал, знал, что тут тесно. Офицеры разных отделов и профилей деятельности порой сидят в одном кабинете. Все ждут переселения в новое здание, которое пока еще не существовало даже в проекте. Насколько мне было известно, причина такой вот беды состояла в отсутствии финансирования.

Но мне и в красном уголке никто не мешал. Солдат-связист сидел в нескольких метрах от меня, в мои бумаги не заглядывал, с разговорами ко мне не лез, даже не спросил, кто я такой, откуда тут появился и какое звание ношу. Молодой парень, воспитанный военной разведкой, понимал, что соваться в чужие дела категорически запрещено.

Я внимательнейшим образом изучал все, что касалось рюкзака и его хозяина, теперь уже бывшего, покойного. Того самого, которого я имел удовольствие пристрелить на дороге, рядом с автозаправочной станцией. В основном меня интересовала личность Рамазанова. Что за человек был, какие имел интересы, с кем встречался, дружил, враждовал.

Досье ФСБ в самом начале только копировало документы Следственного комитета, поэтому мне хотелось просто отложить в сторону одну из этих распечаток. Сравнение я проводил по первому и последнему слову каждого абзаца. Они совпадали. Значит, достаточно было просмотреть только одну бумагу.

Но потом появилась и разница. Сотрудники ФСБ дописали в досье собственные данные. Они по каким-то причинам не попали в документы Следственного комитета или были кем-то оттуда сознательно удалены.

Я обратил внимание на заключение патологоанатома. Тот обнаружил множественные свежие следы от шприца между пальцами и несколько застарелых, едва заметных проколов в области локтевого сустава. Я знал, что наркоманы чаще всего вводят себе отраву в вену как раз в этом месте. Но самые опытные наркоманы умудряются делать себе уколы между пальцами.

Вопрос состоял в том, от кого было прятаться Рамазанову, если он уже несколько лет нигде не работал, и проверять его было, по сути дела, некому и незачем. Он сам говорил своим знакомым о том, что промышлял случайными заработками. Подружка-сожительница регулярно подкармливала его. Она работала в продуктовом магазине.

Вывод, который мне пришел в голову, был однозначным. Владельцы героина ни за что не стали бы доверять человеку, который сам колется. Это было бы слишком рискованно. Такой вот факт по большому счету значил, что они плохо знали Рамазанова. Их выбор был вынужденным. Никто другой им вовремя не подвернулся.

Выходить на них по следу убитого было чрезвычайно сложно, если вообще возможно. Но я все-таки не отказался от этой идеи. Кто-то же в конце концов порекомендовал Рамазанова бандитам. Скорее всего, это сделал человек из близкого окружения. Но такового у парня практически не было.

Несколько его друзей, которых полиция опрашивала, откровенно говорили, что отвернулись от данного субъекта уже давно, с тех самых пор, как он начал всерьез употреблять наркотики. Это произошло полтора года назад. Все его бывшие приятели связывали такое дело с тем моментом, когда Рамазанов сошелся со своей гражданской женой, с той самой продавщицей. Но никто из них не говорил, что именно она пристрастила его к отраве.

Судебно-медицинская экспертиза, заключение которой я нашел в документах Следственного комитета, обнаружила в крови у Рамазанова остатки немалого количества разных наркотиков, но не нашла свежих следов героина. Это было странно. Я не мог объяснить себе такой вот факт. Следы от уколов между пальцами присутствовали, а в крови наркотика не было. Может, он что-то другое колол?

Спросить об этом можно было бы у того же Валентина Валентиновича, но только после того, как он сам предоставит мне эти данные. Иначе я просто подставлю компьютерщика разведцентра.

Я хорошо знал, что толковые хакеры не торчат на каждом углу. Те, которые действительно что-то могут, обычно находятся под строгим контролем и тщательным наблюдением. Поэтому силовые ведомства борются за каждую такую неординарную личность, переманивают их к себе, дорожат ими.

Я уже намеревался завершить работу с документами, когда заметил, что заключение судебно-медицинской экспертизы в досье ФСБ на одну страницу больше. Я стал смотреть его и быстро нашел разницу. В данном документе говорилось о том, что героин в крови убитого обнаружен. Это значило, что кто-то в Следственном комитете умышленно убирал данные о героине. Что за человек и с какой целью мог этим заниматься?

Я не хотел быть предвзятым, не знал других следователей этого управления, не мог сказать, кто там отвечает за ведение документации. Но тот интерес, который проявлял к рюкзаку с героином старший следователь Наби Омаханович Халидов, говорил сам за себя. Я допускал вариант, что Халидов был здесь ни при чем, подлог совершил кто-то еще. Но спросить об этом Валентина Валентиновича, даже просто обратить его внимание на такой факт было нельзя, не подставив лейтенанта-хакера из разведцентра ГРУ.

Я быстро закончил просмотр документов, сложил их стопкой, свернул ее в трубочку и убрал во внутренний карман куртки. Причина этих действий состояла в том, что в коридоре послышался голос старшего лейтенанта Прохорова. Он с кем-то разговаривал там. Мне показалось, что перед этим заскрипела металлическая дверь кабинета Владимира Николаевича.

Вероятно, старший лейтенант искал меня там, где мы с ним расстались. Значит, сейчас он придет ко мне. Заблудиться в этом коридоре просто негде.

Вскоре дверь раскрылась, в красный уголок заглянул Прохоров и позвал меня:

— Пойдемте, товарищ капитан. Майор приехал, ждет вас.

Я еще не отключился мыслями от только что прочитанных документов, поэтому вставал медленно, в раздумье. А поразмыслить было о чем. Разница в содержании документов, имевшихся в Следственном комитете и в ФСБ, была значительная. Она, вероятно, весьма серьезно влияла на ход расследования.

Но я пока не решил, как со всем этим работать. Прежде мне следовало разобраться с насущными сиюминутными проблемами.

Одна из них являлась чисто бытовой, но достаточно важной. Это вопрос с моим проживанием. Решать его мне предстояло сейчас же.

Майор Гребенщиков оказался очень высоким, сухощавым и жилистым человеком с быстрым, деловым, сосредоточенным взглядом. Весь его хмурый вид говорил о том, что майор очень занят.

— Я только что общался на той квартире с нужным мне человеком. Следующая наша встреча должна пройти там же через десять дней. Вам, значит, квартира нужна только на неделю, не более? Мне не придется переносить мероприятие в другое место? — осведомился он.

— Да, я надеюсь, что через неделю меня уже не будет в Дагестане. Но семь суток — это максимальный срок. Возможно, я завершу дела быстрее.

— А если не успеете управиться?

— Тогда я передам свои наработки другому человеку, который будет продолжать работу. Он в квартире не нуждается. Можете не волноваться, товарищ майор.

— Вас проводить туда? Или сами доберетесь? Могу просто адрес сообщить.

— Можно просто адрес. — Мне было неудобно отрывать занятого человека от дел.

Да и разговаривать нам было практически не о чем. Он не стал бы рассказывать мне про свои дела, я — делиться своими. О семье с посторонними людьми я вообще никогда не разговариваю. Эти дела касаются только меня.

— Город я более-менее знаю. А навигатор подскажет, как проехать.

— Мне говорили, что вам выделена наша оперативная машина, старая «семерка».

— Да.

— Там нет навигатора. У вас свой?

— Да, в смартфоне.

Майор залез во внутренний карман своего гражданского пиджака, вытащил ключи и проговорил:

— Один от верхнего замка, другой от нижнего. Разобраться нетрудно. Конфигурация разная. Верхний замок там накладной, нижний — врезной. Квартира находится на втором этаже пятиэтажного дома. Соседи с двух сторон и снизу — глубокие старики. Они еле-еле передвигаются, ничего не видят и не слышат, ничем не интересуются, по-русски разговаривают с большим трудом. Наверху живет спокойный деловой парень. Не знаю, какой именно бизнес он ведет, но одет всегда аккуратно, ездит на «Мерседесе», в квартире появляется весьма редко. Видимо, имеет и какое-то другое жилье. На двери в подъезде кодовый замок. Комбинация самая простая — «один-два-три-четыре». Чтобы дети не путали. Хотя их в подъезде только четверо, все дошкольного возраста. Они кодовым замком и воспользоваться-то пока еще не могут. Квартира была только недавно отремонтирована, чистая. Дверь металлическая, как и в подъезде, но небронированная. В случае чего на нее как на защиту надеяться не стоит. Автоматную очередь она точно не выдержит. Думаю, что и пистолетную пулю тоже.

— Вы уверены в том, что мне нужна защита? — спросил я. — Обычно нехорошие люди ищут ее от меня. И не за дверью.

— Я видел местные новости. Вас всерьез разыскивают.

— Я чрезвычайно похож на того человека, фотографию которого показывали по телевизору?

— Нет, но…

— Вот именно, товарищ майор, «но». Пусть они лучше не найдут меня. Так у их жен глаза от слез не опухнут, и дети не останутся сиротами.

— Еще вопрос. — Майор Гребенщиков нахмурился. — Честно ответить сможете?

— Очень постараюсь.

— Старший следователь Халидов — ваша работа?

— Я не понял сути вопроса. Впечатление такое, что вы меня спрашиваете, не я ли создал следователя Халидова. Нет, я этим не занимался. Я с ним познакомился недавно и решил, что это очень скверный и подлый человек.

— Таково ваше собственное мнение, сложившееся из личных взаимоотношений с подполковником. Я считаю иначе. Халидов — мой сосед по лестничной площадке. По-моему, вполне приличный, даже милый человек, как моя жена говорит. Она даже меня так не называет. Но я спрашивал про покушение на жизнь следователя. Сам он уверен в том, что это устроили вы. Сами выполнили или организовали.

— Он уверен, значит, остался жив, — серьезно заметил я. — Если бы я выполнял или хотя бы организовывал это покушение, то его родные уже готовились бы к похоронам. Вы, как и я, офицер ГРУ, стало быть, должны знать, как работает наш спецназ. Если нам приказано кого-то убрать, то мы этого человека даже в могиле найдем, и он уже оттуда не выберется.

— Значит, вы здесь ни при чем. Правильно я вас понимаю?

— Я здесь ни при чем. Абсолютно точно. Сто процентов. Слово офицера. А что с подполковником произошло?

— Он ехал в машине. Был за рулем. Что-то загремело в печке. Халидов наклонился, чтобы рукой потрогать. Видимо, как раз в момент выстрела. Пуля вошла в глаз и вышла через щеку. Выбила зубы.

— Сломала вставную челюсть, — поправил я майора, потому как еще на допросе обратил внимание на то, как Халидов часто подправлял ее языком во рту.

Видимо, она плохо держалась там и норовила выскочить.

— Это не проблема. Он новую вставит. Глаз жаль, его не вернуть, — спокойно проговорил я.

— Наби Омаханович потерял сознание и въехал в автобусную остановку. Хорошо, что успел скорость перед перекрестком сбросить. Удачно получилось, никого не задавил. На остановке люди стояли. Отделались жутким испугом.

— Снайпер стрелял, — сделал я вывод. — С дальней дистанции. У них бывают такие промашки, когда они работают с дальней дистанции, а цель слегка шевелится. На занятиях по снайпингу инструктор рекомендовал нам до последнего мгновения контролировать нажатие спускового крючка. Стрелял не профессионал. Так, бандит какой-то.

— Выстрела никто не слышал. Вероятно, использовалось оружие с глушителем. Такое стоит на вооружении у спецназа ГРУ и уже засветилось на одной из городских дорог. Поскольку машина Халидова не остановилась сразу, установить место, откуда стреляли, по баллистике пули не получилось. Но сам Халидов уверен в том, что знает снайпера. Он человек мстительный. Как только выйдет из госпиталя, сразу возьмется за вас.

— Меня тогда уже не будет в Махачкале.

— Надеюсь. Но он очень зол. Я навестил его в госпитале, сразу после операции. Халидов еще от наркоза полностью не отошел, а уже названивал коллегам и говорил им, кого надо искать. Все на вас валил. Я сам слышал. Трубку еле-еле держал, а звонил без конца. Руку вы ему сломали?

— Это он сам. Хотя и с моей скромной помощью.

— Это как? — поинтересовался Гребенщиков.

— Просто. Я сидел у стены во время допроса. В наручниках. Он попытался меня ударить кулаком так, чтобы я еще и затылком о бетонную стену стукнулся. Я слегка отклонился и сделал двумя руками перебор. Халидов ударил так сильно, что у генерала, обосновавшегося в соседнем кабинете, часы с кукушкой со стенки свалились и сломались.

— Про часы я что-то слышал. Он за них тоже вас винит. Да и за плохое отношение к себе со стороны генерала. Халидов считает вас крайним и жаждет мщения.

— Плевать, товарищ майор. Но я вам благодарен за предупреждение. У меня, кстати, это покушение вызвало определенные мысли. Если увидитесь с подполковником Халидовым, намекните ему, что есть люди, которым очень не нравится его поведение. Слишком уж активно он занят поисками рюкзака. Товарищ следователь прекрасно знает, какого именно. Плохие парни не желают делиться с ним десятью миллионами долларов. Они совершенно справедливо считают, что дешевле будет его пристрелить. Значит, после первого покушения состоится и второе. Пусть готовится. Разрешите идти, товарищ майор?

— Идите.

— Адрес… — напомнил я.

Гребенщиков продиктовал его, я запомнил.

Улицу Бейбулатова в поселке Энергетиков я знал. Там жил мой знакомый, у которого я дважды бывал в гостях в прошлую свою командировку в эти места, около года назад.

Я уже взялся за дверную ручку, но обернулся и увидел, что майор Гребенщиков сухо и недобро смотрел мне в спину.

— Разрешите просьбу, товарищ майор?

— Слушаю.

— Мне хотелось бы получить адрес электронной почты подполковника Халидова. Я сам написал бы ему несколько слов, объяснил бы ситуацию. Сможете узнать?

— А что тут узнавать-то? — Гребенщиков вытащил из кармана большой бумажник, набитый документами, вынул из него визитную карточку, протянул мне.

Я глянул на нее, запомнил электронный адрес и номер сотового телефона Халидова, который, оказывается, знал и прежде. Именно с него был сделан звонок на телефон вертухая, убитого при моем освобождении. Значит, подполковник ФСБ изрядно напугал старшего следователя Халидова. Тот все-таки пошел на попятную и отменил мое убийство. А я тогда не понял, к чему относилась команда «отбой». Да и какая разница? Майор Оглоблин и два сержанта моей роты все равно не слышали этих слов.

— Спасибо. Я запомнил.

— Можете взять визитку. Пригодится.

— Спасибо. Мне ни к чему. Память пока работает.

Глава 10

Получив какие-то данные, я никогда не стремлюсь сразу же действовать в соответствии с ними. Пусть сначала мозг сам по себе обработает их, примет решение и в нужный момент сообщит его мне. Поэтому я, изучив документы, не стал сей же миг хвататься за дело, сначала решил посмотреть агентурную квартиру, предоставленную мне на неделю.

Во дворе разведцентра на столбе были закреплены две видеокамеры. Одна смотрела на гараж, другая — в сторону дворовых ворот. Они имели электропривод и управлялись с места дежурного, который рассматривал двор в мониторы, висящие перед ним на стене. Едва я выехал из гаража, как створка ворот сразу сдвинулась.

Я слегка добавил газа, и машина легко покатилась к улице. Здесь существовал значительный уклон, на котором можно было проверить тормоза. Я сделал это и окончательно убедился в том, что цилиндр на левом переднем колесе следует заменить. При торможении поршень выходит из него, но назад сразу не возвращается, и цилиндр зажимает колодку. Во-первых, она противно скрипит, пока не разгонишься, во-вторых, изнашивается быстрее всех остальных.

Естественно, сначала я занялся не ремонтом автомобиля, а осмотром места, где мне предстояло жить целую неделю. Я доехал до дома, где обитал согласно документам, поставил машину во дворе и поднялся на второй этаж. С ключами разобрался без проблем.

Квартира мне понравилась. Она и в самом деле оказалась чистой и аккуратной, только на кухне было сильно накурено. Я открыл форточку и входную дверь, чтобы устроить сквозняк. Хватило пары минут, чтобы воздух хотя бы частично очистился.

Потом я услышал, как тяжело хлопнула металлическая створка в подъезде. Я закрыл дверь вовсе не для того, чтобы спрятаться, хотел избежать вопросов насчет того, почему это у меня так сильно накурено на кухне. Мне казалось, что тяжелый табачный дух заполнил весь подъезд. Не исключено, что так считал только я, никогда в жизни не куривший. Другие люди могли его просто не заметить.

Какой-то человек, судя по тяжелым шагам, немолодой и грузный, прошел мимо двери моей новой квартиры. Он почему-то не заглянул ко мне, не пожелал познакомиться. Но я на него нисколько не обиделся. У меня никогда не было склонности к беспредметным разговорам, как и к пустым бутылкам. Они звякнули в сумке у человека, который поднимался по лестнице.

Я предположил, что если мы начнем знакомиться, то в ходе данного процесса этот субъект обязательно пожелает, чтобы его бутылки сделались пустыми. Поэтому решил не открывать дверь, даже если он в нее позвонят. Но обошлось без этого. Бутылки остались полными.

В квартире стоял стационарный городской телефон. Старый-престарый аппарат, который за километр отдавал армией. Такие раритеты только там и остались.

«Надо будет посоветовать майору Гребенщикову сменить аппарат. Или сделать это самому, не пожадничать, выложить денежку. Пока же следует поглядеть на этот», — решил я.

Действуя ножом как отверткой, я отвинтил нижнюю крышку, проверил аппарат на наличие подслушивающих устройств, потом поковырялся и в трубке. Все было чисто. Наверное, командование разведцентра не планировало за мной следить и контролировать мои действия.

Хотя «жучки» и даже видеокамеры могли быть установлены где-то в самой квартире. Я подумал, что нужно будет спросить у майора Оглоблина, принесла ли полковник Самокатова ту самую глушилку. Если да, то мне не помешает включать ее, когда понадобится такая мера предосторожности.

Номер квартирного телефона я не знал. Майор Гребенщиков не сообщил его мне. Конечно, выяснить это просто. Но быстро не получится. Для этого я должен сначала поставить сим-карту на свой смартфон, а потом позвонить на него с квартирного аппарата, номер которого и определится.

Поэтому сразу после осмотра квартиры я поехал в знакомый автосервис, при котором имелся и магазин запчастей. По дороге заскочил в салон сотовой связи и купил симку на новые документы. Потом в другом подобном заведении взял еще одну, другого сотового оператора, поскольку мой смартфон допускал использование сразу двух. Одну карту я намеревался пускать в ход для разговоров, не имеющих криминального содержания, вторую — для звонков, о которых никто не должен был знать.

Я вставил в трубку симки и сразу, как обещал, позвонил майору Оглоблину, чтобы иметь возможность поддерживать с ним двустороннюю связь. Я предполагал, что номер майора может прослушиваться, поэтому старался быть аккуратным в разговоре.

Он узнал меня по голосу, когда я поздоровался с ним, и назвал новым именем:

— Иван Васильевич, тут тебе некая дама передала любопытный аппарат. Можешь забрать презент.

— Как машину отремонтируют, заеду.

— Если что, я у дежурного оставлю. А то убыть должен, уже вертолеты заказал. С собой возьму два взвода известной тебе роты. Она у нас сейчас одна в резерве. Сержанты тебе пока не нужны? Ремонт дома делать не собрался? — Так он наводил тень на плетень.

Я понимал, что у начальника штаба и без меня хлопот хватает, поэтому даже не поинтересовался, куда летит майор, в какой операции он желает принять участие. Видимо, какое-то наше подразделение попало в сложное положение. Поскольку моя рота временно осталась без командира, майор решил вспомнить молодость. Он еще вполне сохранял боевые кондиции, был всего на несколько лет старше меня.

— Нет, сержантов пока задействовать не думаю. Как понадобятся, я позвоню. Не думаю, что это срочно. Я еще даже обои не подобрал по вкусу, — поддержал я маскировку.

— Они в любом случае остаются в казарме. Командир отряда в курсе твоих дел. Он распорядится об отправке к тебе сержантов и всего того, что им понадобится. Если потребуется что-то срочно решить, обращайся напрямую к товарищу подполковнику.

Майор Оглоблин тоже понимал, что наш разговор может прослушиваться.

— Понял вас, товарищ майор. Пока ничего срочного мне не требуется.

— Вместе с аппаратом дама передала тебе инструкцию к нему. Поинтересуйся. Там есть несколько важных функций.

— Спасибо. Я прочитаю.

С ремонтом машины мастера в автосервисе справились за час. Они торопились, потому как рабочий день у них подходил к концу, а оставлять заказ следующей смене им не хотелось. Они же получали проценты с того, что заработает с клиента их фирма. Если сделать не успеют, то эти деньги получат те люди, которые будут работать вечером.

Но мне требовалось не так уж и много — сменить тормозной цилиндр, заодно и колодки на всех четырех колесах, чтобы не сказывался износ одной из них и машину не заносило в сторону. Иначе эта «семерка» могла на дороге развернуться в обратную сторону или выскочить на встречную полосу, что гораздо хуже.

Мужики все сделали быстро и качественно. За этим я следил. Управился бы и сам, но здесь у меня не было ни гаража, ни подъемника, ни даже смотровой ямы.

Заезжать на ремонтную эстакаду в гараже разведцентра мне не хотелось. Не стоило надоедать людям, которые и без того помогали мне всем, чем только могли. Иначе им могло бы показаться, что я недоволен состоянием автомобиля, предоставленного мне на неделю.

После ремонта я съездил в военный городок, но майора Оглоблина на месте уже не застал. Дежурный сказал, что начальник штаба с двумя взводами вылетел для участия в боевой операции, и передал мне, вернее сказать, вольнонаемному служащему Ивану Васильевичу Овсову прибор в упаковке.

Этот офицер меня не узнал, хотя мы были знакомы уже несколько месяцев. Теперь мне не приходилось сомневаться в том, что для вертухаев из СИЗО я стал вообще другим человеком.

Обращаться к командиру отряда подполковнику Желтонову у меня необходимости не было.

Я сел в машину и поехал в Махачкалу. По пути повторилась дневная история. Машина ДПС обогнала меня. Инспектор помахал из окна жезлом, требуя остановки, но на дорогу не вышел.

Подъехала вторая машина. Из нее выбрались инспектор ДПС, два омоновца с автоматами на изготовку и вертухай из СИЗО. Они проверили мои документы и задали те же дурацкие вопросы, что и днем.

Я не собирался отвечать им конкретно, попросту отбрехивался. Ведь дорожно-патрульной службе точно так же, как и ОМОНу, не должно быть никакого дела относительно того, кто и с какой целью приезжает в расположение отряда спецназа военной разведки. Их настойчивость в данном случае могла быть даже наказуема.

— Начальник штаба отряда попросил меня фотографировать тех типов, которые задают такие вопросы, и снимки ему передавать. Потом он уже сам их в ФСБ отправит, — заявил я и сфотографировал всю эту группу на свой смартфон.

Потом я еще и записал на бумажке номер жетона инспектора ДПС, к великому его неудовольствию.

Наезжать на меня никто не стал. Проверка закончилась. Ни ОМОН, ни инспекторы ДПС не пожелали конфликтовать со спецназом ГРУ.

Для меня такая попытка вызвать скандал была лишней защитой. Человек, который боится разоблачения, никогда не будет нарываться на неприятности. Это аксиома.

На шоссе от поселка до Махачкалы меня уже никто не останавливал. Я благополучно, без всяких помех добрался до своего нового жилища, где сразу засел за изучение инструкции к прибору, переданному мне полковником Самокатовой. Оказалось, что глушилка могла работать и как сканер, обнаруживать электронные приборы, установленные где бы то ни было.

Естественно, я сразу включил эту штуковину, быстро обнаружил видеокамеру и два «жучка» для прослушки разговоров. Недолго думая, я обезвредил все эти гаджеты, снял с них аккумуляторы, а с камер — еще и антенны.

После чего я уже со своего смартфона позвонил дежурному по разведцентру.

— Вечер добрый. Капитан Овсов беспокоит, — представился я.

Дежурный знал меня по двум фамилиям, но я выбрал ту из них, к которой следовало привыкать и мне, и другим людям. Хотя мне как-то непривычно было приклеивать к этой фамилии свое офицерское звание.

— Пожалуйста, сообщите водителю, который передал мне машину, что я поменял на левом переднем колесе тормозной цилиндр и все колодки. «Семерка» в порядке, другого ремонта не требует.

— Обязательно передам. Чеки за запчасти и за работу не выбрасывайте. Их нужно предоставить завгару. Все расходы вам возместят.

— Не надо. Я уже заплатил, а чеки не взял. Но я не по этому поводу звоню. Мне хотелось бы пообщаться с майором Гребенщиковым. Он еще на службе?

— Пять минут назад вышел. До дома еще не добрался. У вас есть номер его сотового?

— Не догадался как-то спросить.

— Минутку. Я в списке посмотрю.

Через несколько секунд дежурный дыхнул в трубку и сообщил мне, что сотового номера майора у него и в списке нет. Мол, кажется, Гребенщиков по какому-то поводу менял симку и перешел к другому оператору. Дежурный пообещал поспрашивать у сотрудников, узнать и тут же перезвонить мне.

Я быстро собрался и вышел из квартиры к машине. Возле нее стоял и с нездоровым интересом присматривался к ней какой-то человек, не совсем трезвый и чистый. Такие субъекты обычно обитают в подвалах жилых домов, где утром вместо кофе потребляют стеклоочиститель.

Этот фрукт поймал мой взгляд, смутился и быстро ретировался. При этом он даже не успел презрительно хмыкнуть, как обычно поступают подобные личности. Я провожал его взглядом до угла. Там бомж обернулся, увидел, что за ним наблюдают, и поспешил унести ноги.

Такие деятели машины не угоняют. Они просто разбивают стекло, хватают то, что плохо лежит, и убегают. Но ничего подобного он сделать не успел. Я появился очень даже вовремя.

Я решил не откладывать на потом самое главное из того, что намеревался сделать, и поехал в магазин, чтобы поговорить с бывшей гражданской женой Абдуллы Валиевича Рамазанова, ныне уже покойного. Адрес этого заведения я знал из протоколов допросов этой особы, проведенных аж двумя подполковниками — из ФСБ и МВД. Естественно, я не намеревался сообщать ей о том, что пристрелил ее сожителя как бешеную собаку.

Я вошел в магазин, расположенный на первом этаже стандартной пятиэтажки, дошагал до кассы и с улыбкой спросил, где мне найти Бурилят Манапову.

— Всем она сегодня нужна! — буркнула кассирша. — К ней сейчас пришли, она вышла к служебному входу. Сказала, ненадолго. Подождите, если хотите.

Я кивнул и отошел в сторону, к кафетерию, но дожидаться молодую женщину не стал. Увидел, что кассирша за мной не наблюдает, и вышел из магазина.

Я легко сообразил, что служебный вход расположен во дворе, сел в машину и объехал дом. За ним я увидел со спины женщину в униформе, которая прижималась лицом к груди высокого длиннобородого мужчины средних лет.

Конечно, носить длинную бороду никому не возбраняется. Но у меня, видимо, в силу профессионального опыта длинная борода традиционно связывается с бандитами, укрывающимися в горах и лесах. Этот человек вызвал у меня недоверие.

Кроме того, если это была Бурилят, то не слишком ли быстро она нашла замену Рамазанову, зачисленному мною в покойники? Дамочка слишком уж крепко прижималась к груди мужчины. Этот факт явно намекал на их близкие отношения.

Впрочем, он при этом на нее не смотрел, хотя и обнимал за плечо. Бородатый тип озирался по сторонам, искал людские взгляды, но не обратил внимания на старую машину, проезжающую мимо.

Я решил отложить беседу с Бурилят до вечера. Ничто не мешало мне навестить ее дома и поговорить без помех. Ведь ее реакция на то, что я ей скажу, должна была оказаться весьма бурной, непредсказуемой, могла даже вылиться в истерику.

Я поехал назад. По дороге мне позвонил дежурный по разведцентру и продиктовал номер майора Гребенщикова. Я легко запомнил его.

В квартире все было без изменений. Я подумал десять секунд, прогнал в голове начало разговора с майором и набрал номер его сотового телефона. Звонил я через того же оператора, что и майору Оглоблину, да и дежурному по разведцентру.

Мне следовало узнать причины появления в квартире аппаратуры слежения. Я допускал, что ее установили там вовсе не сотрудники разведцентра, а те люди, которые стремились контролировать их работу. Такие персонажи всегда найдутся. А мне такие вот лишние наблюдатели совершенно ни к чему. Без них жизнь спокойнее, здоровье крепче.

Майор Гребенщиков ответил не сразу. Видимо, долго доставал мобильник из кармана. Это значило, что он находился в каких-то стесненных обстоятельствах. Например, ехал в городском транспорте. Так и оказалось.

— Товарищ майор, это Овсов беспокоит. Вы разговаривать сейчас можете?

— Я в автобусе еду. Он переполнен. Сейчас выйду и перезвоню вам.

— Хорошо. Жду звонка. Только это обязательно. И срочно.

— Да-да, я уже к выходу продвигаюсь.

Майор позвонил мне буквально через минуту и спросил:

— У вас какие-то проблемы возникли, Иван Васильевич?

Мои новые данные он запомнил. Это радовало.

— Так точно, товарищ майор, — ответил я уставной фразой и сразу себя одернул.

Вольнонаемному кладовщику, который постоянно общается с военными людьми, конечно, допустимо использовать такие формулировки, но только изредка, не злоупотребляя ими. Я, кажется, и не начал этого делать, но на будущее должен был учесть такой вот момент. Телефон майора тоже может прослушиваться. Мало ли кем.

— Товарищ майор, у меня вопрос к вам, грубо говоря, на засыпку. — Я говорил намеренно резко, как вообще-то обычно не общался со старшими по званию офицерами своего ведомства.

— Какие-то претензии?

— Две камеры видеонаблюдения, «жучки» в комнате и на кухне. Не слишком это много для такой маленькой квартирки?

— Сейчас приеду, — ответил Гребенщиков, который и сам должен был бы понимать, что его аппарат может контролироваться.

Он не спросил меня, свободен ли я, просто сообщил, что приедет, да и все. Грубо говоря, поставил в известность. Это говорило о том, что свою работу майор считал весьма серьезной и важной. Чужую он за таковую не держал.

Гребенщиков, скорее всего, думал, что я нашел себе убежище и буду сидеть там до какого-то определенного момента, прямо как медведь зимой в берлоге. Что ж, даже хорошо, что он не подозревал о моих истинных намерениях.

Я посмотрел на часы. Время у меня еще имелось. Я вполне мог потратить его на общение с майором Гребенщиковым.

Он приехал на каком-то частнике. Я видел в окно, как майор расплачивался с водителем. Похоже, он торговался. Но не долго.

Я не был постоянным жителем Махачкалы, но знал, что нравы тут примерно такие же, как и в Средней Азии. Здешний народ посещает базары не только для того, чтобы что-то купить. На рынке люди общаются, обмениваются новостями и обязательно торгуются. После этого они лучше себя чувствуют.

Код на подъездном замке Гребенщиков, разумеется, помнил. Он ведь сам же мне его и сообщал. Я заранее открыл дверь в квартиру, чтобы ему не пришлось звонить и ждать.

— Что у вас тут? — спросил Гребенщиков едва слышным шепотом.

Он, видимо, не был уверен в том, что я обезопасил себя и его.

— Камеры наблюдения и «жучки» в комнате и на кухне. Но вы можете говорить спокойно, они уже дезактивированы.

— Уверены?

— Если сам делал, то уверен.

— Все нашли? Точно? Может, еще где-нибудь есть какие-то хитрые штучки?

— Прибор больше ничего не показал. Вы хотите сказать, что это не ваша работа?

Я видел откровенно расстроенное лицо Гребенщикова и уже понимал, что это устроил не он. Возможно, командование разведцентра пожелало проконтролировать майора, но этот вариант тоже выглядел маловероятным. Сам майор в это, кажется, тоже не верил, но решил поберечься.

Он вытащил свой телефон, с сомнением посмотрел на него, убрал и проговорил:

— Если вы уверены в том, что ваш номер не прослушивается, то, может, разрешите позвонить с вашего аппарата? Хотя вы со мной уже разговаривали. Ваш телефон может контролироваться. Другого у вас нет?

— Есть симка другого оператора связи, — сказал я, переключил смартфон на ту сим-карту, которой еще ни разу не пользовался, и протянул его майору.

Он не хуже меня понимал, что излагать по телефону секреты рискованно. Поэтому пожелал доброго вечера Андрею Николаевичу — я уже знал, что так зовут командира разведцентра, — и попросил разрешения сейчас же приехать к нему.

После этого майор вернул мне смартфон и заявил:

— Завтра в девять утра я пошлю к вам человека. Он установит замок, который будет открываться сначала отпечатком вашего пальца, потом уже ключом. Я себе такой через Интернет выписал, хотел дома установить. Но это не к спеху, позже еще один куплю. Только не забудьте перед отъездом со мной повстречаться, чтобы я свой отпечаток тоже поставил.

— В девять утра пошлете или в это время человек уже будет у меня? — уточнил я на всякий случай.

— В девять утра пошлю. Он на машине. Быстро доберется, — ответил майор и покинул оперативную квартиру.

Я посмотрел на часы. Мне можно уже было ехать. Если двигаться неторопливо, то я успею как раз вовремя. Может быть, чуть-чуть раньше, но с полчасика смогу подождать и в машине. Для человека, имеющего навыки долгого томления в засаде, тридцать минут — это не срок. Значит, можно ехать.

Впрочем, на такой машине даже торопливость не поможет. Разгоняется она с удовольствием, не слишком резво, но старательно, однако только до скорости в шестьдесят, от силы в семьдесят километров в час. Это я уже проверял. Сей лимузин не позволял мне нарушать правила, берег мои нервы, которые могли бы пострадать в ходе беседы с суровым, но справедливым инспектором ДПС.

Но я не забыл и о предположении майора Гребенщикова, которое тот так и не озвучил. Он не сказал открыто, что кто-то еще имеет ключи от этой квартиры, но обещал утром прислать человека, который поставит хитрый замок с отпечатком моего пальца. Эти его слова означали, что кто-то еще посещает мое временное убежище.

Камеры и «жучки» перестали подавать сигнал. Вполне возможно, что некто пожалует сюда, дабы проверить их.

Я решил помочь этому человеку, избавить его от работы. «Жучки» я снял просто пальцами, а вот с камерами пришлось повозиться. Отвертки у меня не было, и мне пришлось работать ножом. Это было труднее, но я справился, потом еще раз посмотрел на часы. У меня все равно оставалось время.

Конечно, хорошо бы было дождаться здесь того типа, который пожелает проверить камеры и жучки. Но это отодвинет меня от основного дела, за которое я взялся. Я с удовольствием сначала сломал бы дорогому гостю челюсть, а потом послушал бы, как он, шепелявя, отвечает на мои вопросы. Каждый из них я сопровождал бы поднятым кулаком, угрозой дополнительного удара и, может быть, еще одного перелома.

Желание воплотить эту дивную идею в жизнь было настолько сильным, что я чуть было не поменял свои планы. Но все-таки удержался.

Я уложил в коробку глушилку, сунул туда же футляр с биноклем, совмещенным с тепловизором. После этого я вышел из квартиры закрыл дверь и поставил на нее контрольку — несколько волосинок, вырванных из парика. К моему удивлению, они держались там даже крепче, чем на голове. Парик был сделан на совесть.

Машина терпеливо ждала меня во дворе, неподалеку от подъезда. Я загрузил в багажник коробку с глушилкой и биноклем, запустил движок и медленно выехал со двора, где гуляли с детьми мамы и бабушки.

Смартфон, где уже был включен навигатор, я прикрепил присоской к лобовому стеклу. После этого я через отдельный кабель соединил этот аппарат с прикуривателем, чтобы постоянно обеспечивалось его питание. Не знаю, почему так получается, но без подключения к прикуривателю смартфон начинает работать как обычный переносной навигатор. В результате моментально садится аккумулятор.

Город, население которого не достигало шестисот тысяч человек, был достаточно большим по площади за счет того, что многие его кварталы состояли из частных домовладений. Пригородные поселки растягивали Махачкалу вдоль морского берега в промежутке между ним и горами, где строить сложно. В итоге Махачкала срослась с Каспийском, в сторону которого мне и предстояло двигаться.

Ехал я медленно, даже троллейбусы, которые ходили между Махачкалой и Каспийском, обгонял только на остановках, чтобы самому не останавливаться. Но все равно на месте я оказался раньше времени.

Я остановился на улице неподалеку от двухэтажного дома, выбрался из машины, запер дверцы и вошел в старый, обшарпанный подъезд. Но только на пару секунд, чтобы узнать количество квартир на лестничной площадке.

После чего я вернулся в машину и переехал на другое место, откуда мне были видны окна квартиры, расположенной на втором этаже.

В Махачкале рассвет приходит медленно, потому что солнце всходит из-за моря, плавно и постепенно поднимается над горизонтом. А вот темнеет здесь гораздо быстрее. Солнце просто сваливается за далекие горы, и наступает вечерняя темнота, которая ничем не отличается от ночной.

На всякий случай я взял из багажника бинокль. Он был снабжен зарядным устройством, которое можно было подключить и к автомобильному прикуривателю. Пока мне нечего было делать, я дополнительно подкормил бинокль.

Потом я просто сидел в машине и ждал.

Глава 11

К сожалению, сам я эту подругу наркоторговца Рамазанова, убитого мною, видел только со спины. В материалах Следственного комитета и ФСБ ее фотографии отсутствовали. Из протокола допроса я знал только, что ей двадцать лет.

Но меня заинтересовал один любопытный факт, касающийся этой особы, мимо которого и Валентин Валентинович, и следователь Халидов почему-то прошли стороной. У Бурилят Манаповой был старший брат Аслан, который в детстве заменял ей рано умершего отца. Он уехал в Турцию, оттуда попал в Ирак, где и был четыре месяца назад убит в рядах ИГИЛ.

Видимо, следователи двух ведомств посчитали, что и концов от него не осталось. Они, естественно, задавали Бурилят вопросы о брате. Она заявила, что никаких сведений даже о том, где он похоронен, нет ни у нее самой, ни у бабушки с дедушкой, живущих в высокогорном кумыкском ауле. Мать умерла уже давно, еще до отъезда Аслана.

Она оставила в наследство квартиру, в которой Бурилят обитала до сих пор. Вместе с ней несколько месяцев жил Абдулла Рамазанов.

Из того же протокола допроса я понял то, о чем там прямо сказано не было, тем не менее читалось между строк. Бурилят словно была даже рада тому, что я застрелил Рамазанова. Об этом же говорила и соседка, опрошенная помощником старшего следователя Халидова.

Но вопрос осложнялся тем, что Бурилят была на четвертом месяце беременности. Внешне этого пока еще не было видно. Сама она об этом не сообщала. Тайну открыла та же соседка. Она же рассказала и о том, что Рамазанов регулярно избивал Бурилят, хотя и знал о ее беременности. Она его боялась.

Я не имел никакого права на проведение официального допроса. Но простой разговор мне никто не мог запретить. Это то же самое, что пообщаться с незнакомым человеком на улице или в очереди в магазине. Хотя стражам закона наверняка не понравилась бы та провокация, которую я задумал устроить.

При этом я вряд ли мог всерьез рассчитывать на то, что Бурилят после встречи со мной предпримет те самые действия, которые мне от нее требовались. Наверное, на такую авантюру меня толкала интуиция. Голова моя сработала на автопилоте и выдала такой вот результат.

По моим расчетам, приехать домой Бурилят должна была на троллейбусе. С того места, где я поставил машину, мне была неплохо видна остановка общественного транспорта.

Стемнело быстро и плотно. Словно кто-то набросил на город черное покрывало.

Вскоре к остановке подошел очередной троллейбус. Из него вышли две женщины. С одной из них был мужчина. Он шел впереди и иногда бросал что-то своей спутнице через плечо. Впечатление было такое, будто этот человек стеснялся того, что шагал вместе с ней.

Фонари на улице не горели, и я смотрел на людей, вышедших из троллейбуса, в тепловизор бинокля. Он не давал мне возможности разобрать их лица. Прибор был простеньким, однорежимным. Он уступал продвинутым трехрежимным моделям, где возможна регулировка контраста и улучшена детализация объектов, излучающих тепло.

Но лица Бурилят Манаповой я не знал. Поэтому мне было совершенно без разницы, в каком режиме работает бинокль. Я смотрел только за людьми, которые как раз зашли за дом.

Мне показалось, что фигурой и размерами вторая женщина вполне походит на ту, которую я со спины лицезрел у магазина. По другую сторону дома вышла только пара. Вторая женщина остановилась или зашла в дом.

Я понадеялся, что это была Бурилят, перевел бинокль на окна нужной мне квартиры и сразу увидел свет в ее глубине. Женщина зажгла его в прихожей. Потом лампочка загорелась, видимо, на кухне.

Ожидание мое завершилось. Пора было приступать к работе. Мне хотелось закончить все это дело уже сегодня.

Я надел очки с простыми стеклами, чтобы придать себе классический вид человека, близкого к науке, вышел из машины, обогнул дом и шагнул в подъезд. Скрипучая деревянная лестница за долгие годы была основательно стерта множеством ног. Наверное, она сохранила и память о людях, когда-то ходивших по ней. Особенно о тех, которые беззастенчиво шаркали по ней, стирали древесину. Дом, конечно, давно требовал серьезного ремонта.

Приняла лестница и мои берцы. Наверное, и они внесли свой вклад в стирание ее ступенек.

Свет в подъезде горел только на первом этаже, что не помешало мне найти звонок рядом с дверью нужной квартиры. Я нажал на кнопку.

На звонок отозвался высокий и вполне приятный голос:

— Минуточку.

Женщина говорила по-русски. Подполковник Халидов вел допрос Бурилят Манаповой на кумыкском языке. Но вот протокол он писал на русском, в таком виде и внес его в базу электронной документации. На этот счет следователь даже сделал официальную оговорку.

Валентин Валентинович же допрашивал Бурилят на русском языке. Он сам мне говорил, что не владел ни одним местным наречием, как и почти все сотрудники спецслужб, командированные в республику.

На звонок в дверь Бурилят ответила русским словом. Этим она показала мне, что никого из своих друзей в гости не ждет. По крайней мере того человека, к груди которого прижималась у служебного входа в магазин.

Я очень даже желал бы встретиться с ним, но не сразу, не здесь и сейчас. Мне хотелось бы, чтобы меня к нему привела сама Бурилят.

Я чуть подождал. Наконец-то дверь открылась.

В полумраке прихожей нарисовалось вполне приятное молодое лицо. Разве что крупноватый нос чуть портил впечатление и мешал красоте быть классической.

Женщина рассматривала меня с интересом, но без особого удивления. Наверное, она предполагала, что ее будут доставать следователи, ведущие дело об убийства Рамазанова. Да и два подполковника, которые допрашивали Бурилят, наверное, предупреждали ее об этом. Короче говоря, мне показалось, что она была внутренне подготовлена к моему визиту.

— Вам кого? — все же спросила женщина.

— Я хотел бы, если можно, поговорить с Бурилят Манаповой. — Я был образцом вежливости и корректности, что ментам не очень-то и свойственно.

Во мне не было излишнего напора. Я явно не собирался вести себя по-хамски и совать свой нос во все, чуть ли не в унитаз. Бурилят это почувствовала.

— А вы кто? — спросила она чуть настороженно, но не беспокойно.

— Помощник патологоанатома из республиканской судебно-медицинской экспертизы, — ответил я и вытащил из кармана тот пропуск без фотографии, который получил от майора Оглоблина.

Потом я раскрыл его и помахал в темноте перед слегка приоткрытой дверью. При этом я для отвлечения внимания поправил на носу очки, которые так и норовили сползти на самый кончик носа. Оправа была мне великовата.

Рассмотреть, что за документ я предъявил, в таких условиях было невозможно. Люди вообще обычно имеют склонность больше верить чьим-то словам, чем своим глазам. Короче говоря, документ и название должности убедили Бурилят в том, что я нисколько не опасен для нее.

Дверь раскрылась шире, и я вошел в квартиру.

— Чай будете? — приветливо спросила хозяйка.

— Нет, спасибо, — отказался я, не желая оставлять здесь лишние отпечатки пальцев.

Я пока еще не знал, как повернется все это дело, поэтому не забывал об осторожности, в отличие от поведения в камере СИЗО. Я убрал бы свои отпечатки и там, но просто не успел. Мне помешали непредвиденные обстоятельства.

Все же Бурилят провела меня на кухню, а не в большую комнату, одну из трех в квартире.

После допроса женщины в Следственном комитете в ее жилище был проведен обыск. Менты хотели найти тот самый рюкзак с наркотой, которая стоила десять миллионов долларов. Я знаю, как проходят подобные мероприятия, какой беспорядок они оставляют после себя. Хотя рюкзак — это не листок бумаги. Его невозможно заложить в книгу, стоящую на полке.

Сейчас же в квартире никаким обыском и не пахло. Все было аккуратно, каждая вещь на своем месте, ничто не валялось на полу. Хотя комнату я сумел рассмотреть только при том свете, который заходил туда из раскрытой двери кухни.

На кухне Бурилят усадила меня на угловой диван. Когда я опускался на него, мой рукав непроизвольно задрался, стала видна татуировка. У меня мелькнуло опасение, что Бурилят из-за этой картинки может принять меня за уголовника. Но она, видимо, что-то в татуировках понимала, видела разницу между уголовной наколкой и любой другой.

— Я слушаю вас, — поторопила меня Манапова.

— Меня интересует, как давно Абдулла Рамазанов стал наркоманом. Сколько лет он принимал героин?

Ответ Бурилят я предвидел. Такие же вопросы задавали ей оба подполковника. Каждому из них она говорила одно и то же.

Точно так же сказала и мне:

— Он только травку покуривал изредка. А героин — нет. Я ни разу не видела, чтобы Абдулла кололся. Да что он вообще вам всем, за шиворот, что ли, нагадил. О покойниках вообще по вашему русскому обычаю не говорят плохо.

Она, как мне показалось, не желала разговаривать со мной на эту тему.

— Да. Торопитесь говорить о людях плохо, пока они еще живы, — ответил я нравоучительно, но с горьким смешком, словно самого себя осуждая.

Затем я вытащил из кармана стопку бумаг, нашел заключение судебно-медицинской экспертизы и показал ей строчки, которые раньше подчеркнул. Там шла речь об обнаружении в крови гражданина Рамазанова остатков героина, говорилось о наличии старых следов от уколов в локтевых суставах и относительно свежих — между пальцами.

Я не отдал документы женщине, только прочитал выдержки из них и осведомился:

— Что вы на это скажете?

— Ничего не скажу. Я просто этого не знала.

— Не замечали его неадекватного состояния в какие-то моменты? Он никогда не переставал быть самим собой? Не видели дома шприцов? Их же даже во время обыска у вас в квартире нашли.

— Я же диабетик. Делаю себе время от времени уколы инсулина. Мне шприцы постоянно нужны. Их даже полиция забирать не стала. Только описала по количеству и объему. Из лекарств здесь нашли только этот самый инсулин, больше ничего.

— Я не знаю, честно говоря, как развивается диабет, совмещенный со СПИДом, но на вашем месте так не рисковал бы. Тем более что вы беременны, — наконец-то выдал я ту самую фразу, ради которой, собственно, и пришел сюда.

— Совмещенный со СПИДом? — Ее большие, очень выразительные и даже красивые глаза от испуга полезли на лоб.

От одного только страшного слова «СПИД» в этих глазах появилась такая невыносимая тоска, смешанная с непониманием ситуации, что мне стало жалко эту женщину. Но я тут же одернул себя. Это чувство не для офицера спецназа ГРУ. Мне следовало бы жалеть тех солдат, которые могли стать наркоманами и погибли бы от отравы, распространяемой торговцами смертью, жадными до денег. Еще их матерей, которые доверили армии жизнь и судьбу своих сыновей.

Все это я понимал отчетливо, тем не менее сказал мягко, вполне спокойно:

— Вам разве еще не сообщили? Не исключено, что Рамазанов был болен СПИДом. Наша лаборатория не в состоянии сделать точный анализ. Поэтому мы отправили образцы на экспертизу в Москву. Она займет никак не меньше недели. Но и сейчас диагноз подтвержден на девяносто процентов. Это, кстати, частая болезнь героиновых наркоманов. Такая у них традиция — разбавлять отраву в шприце своей кровью, часто зараженной. А потом она всем достается.

Мой расчет при этом провокационном заявлении был двоякий. Во-первых, под влиянием момента Бурилят могла сама сломаться и расколоться. Во-вторых, если этого не произойдет, женщина, по моим прикидкам, должна была бы сейчас же отправиться к человеку с длинной бородой.

Я предполагал, что этот субъект и передал Рамазанову рюкзак с наркотой, которую тот продавал. Мне почему-то подумалось, что этот человек прибыл из ИГИЛ, из Ирака или Сирии. Он что-то рассказал Бурилят о ее брате, которого, вероятно, знал, и на этой почве начал вербовку.

Этот процесс скорее всего проходил самым традиционным образом. Сильный волевой мужчина привлекает к себе слабую женщину, обещает ей любовь и покровительство. Потом она становится простой шахидкой и несет смерть другим людям, ни в чем перед ней не повинным.

Бурилят смотрела на меня с испугом и болью.

— Вы же врач, — простонала она.

— Да, — соврал я. — Патологоанатом. Обыкновенные врачи лечат живых людей, а мы исследуем трупы.

— Но все равно вы можете знать. Скажите, если мать заражена СПИДом, ребенок тоже рождается больным?

Что-то я об этом слышал. Кажется, при определенном лечении этого можно избежать. Но дать точную рекомендацию я не брался.

— Не могу знать, — ответил я армейской формулировкой и тут же поправился: — Не дано мне этого знать по профилю деятельности. Это не моя сфера. Я сегодня утром беседовал со следователем Халидовым. Он сам, оказывается, только из разговора со мной узнал, что у Рамазанова обнаружен СПИД, и думал, как сообщить вам такую ужасную новость.

— У него же есть мой телефон. Мог бы и позвонить, если в лицо сказать побоялся.

Я посмотрел на нее прямо, но подвоха в ее глазах не увидел. Мне показалось, что она не знала о той беде, которая приключилась со следователем.

— Сегодня на подполковника Халидова было совершено покушение. Пуля вошла ему в глаз и вышла через щеку. После сложной операции он находится в реанимации. Ему не до звонков, как вы, наверное, понимаете. Человек просто выжить пытается.

Бурилят вдруг сорвала с шеи платок и закрыла им глаза, из которых бежали крупные слезы, смешанные с тушью. Ей было не до следователя с его трагедией. Свои проблемы казались ей куда более жуткими.

— СПИД!.. Всю жизнь я этого боялась. С самого детства.

— Извините, я, пожалуй, пойду, — сказал я, вставая и поправляя очки на носу.

Они опять норовили свалиться.

Она моих слов, похоже, не услышала, даже не заметила, что я поднялся и двинулся к выходу.

Может быть, я поторопился уйти. Сидеть в гостях на кухне все же куда приятнее, чем в салоне старого автомобиля, в неудобном, давно продавленном кресле. Надо было бы посоветовать хозяйке выпить валерьянки, если она у нее есть. Я с собой, понятно, не принес. Но я специально посетил Бурилят вечером, чтобы она не успела сегодня же сходить к врачу и сдать анализы.

Я завел машину и переехал на другую сторону дома, чтобы видеть, выйдет ли Бурилят. Я только в последний момент сообразил, что у нее есть сотовый телефон. Она может просто позвонить тому бородатому типу. Но потом решил, что о своих серьезных намерениях люди, как правило, не сообщают по телефону. Они говорят об этом в лицо.

Общая ситуация, на которой я думал сыграть, выглядела так. В республике была развернута широкая пропаганда. Девушкам и молодым женщинам постоянно с разных сторон вещали, что на них охотятся вербовщики, желающие превратить их в шахидок. Результат этих мероприятий был заметен. На Северном Кавказе уже трудно стало найти девушку или женщину, готовую пойти за чьи-то интересы на смерть.

Скорее всего Бурилят понимала, что ее вербуют. Если я правильно просчитал ситуацию, то сейчас, отчаявшись, она готова пойти к своему вербовщику и сказать ему, что согласна на все, желает только, чтобы ее побыстрее переправили туда, в Ирак, где погиб ее брат, или использовали в самой Махачкале. Такое тоже вполне реально. Она может надеть пояс смертницы и произвести взрыв в магазине, где работает, когда там соберется наибольшее число покупателей.

При этом я отдавал себе отчет в том, что все может быть и не совсем так. Тот человек с длинной бородой, к груди которого Бурилят так доверчиво прижималась, просто какой-то ее дальний родственник, приехавший из горного аула, от бабушки с дедушкой. Появился, привет передал, посочувствовал. После гибели гражданского мужа она пожаловалась ему на свою судьбу, и родственник попытался ее как-то утешить.

Да, могло быть так. Или совсем иначе.

Не исключено, что банда, состоящая из головорезов ИГИЛ, прибыла на территорию Дагестана из Ирака или Сирии. Часть этих милых ребят была уничтожена спецназом ФСБ. Остальные ушли и унесли с собой рюкзак с героином. Они воспользовались тем, что спецназ в силу недостатка личного состава не мог перекрыть все пути отхода.

Уцелел и человек, когда-то близко знавший Аслана, брата Бурилят. Именно к ней он и обратился, что-то рассказал и начал вербовку. Возможно, как-то случайно у них зашел разговор о гражданском муже Бурилят. Длиннобородый тип поинтересовался, чем тот занимается.

Знакомство с наркоторговцем было для него подарком с неба. Рюкзак героина так и просился на реализацию. Проведение любой террористической акции стоит определенных денег. А тут такие суммы лежат без дела.

Но доверить продажу героина наркоману было рискованно. Бурилят должна была заверить длиннобородого дядьку в том, что Рамазанов серьезной отравой не балуется. Только травку потягивает.

Она объяснила ситуацию Абдулле, а тот проявил хитрость. Он перестал колоться в вены и начал совать иглу между пальцами, как делают многие наркоманы, находящиеся под присмотром. Длиннобородый тип при встрече, возможно, проверил только локти и не нашел там никаких дырок, что совершенно неудивительно. Следы от уколов обнаружила только экспертиза.

Длиннобородый фрукт, вероятно, выделил Рамазанову первую незначительную партию, желая посмотреть, как у того пойдет дело. Абдулла сглупил, решил предложить наркоту солдатам, не понимая, на кого нарвался. Закончилось это для него так плачевно, что дальше просто некуда.

В справедливости этого моего предположения меня убедило еще и покушение на подполковника Халидова. Там все выглядело понятно и вполне логично. Он вел дело об убийстве наркоторговца, допрашивал Бурилят Манапову, руководил проведением обыска в ее квартире, надеясь найти рюкзак с героином. Наверное, подполковник и саму Бурилят про него спрашивал, хотя в протоколе допроса этот момент, естественно, никак не был отражен.

Халидова рюкзак интересовал вовсе не по служебному долгу. Иначе для него не было бы смысла организовывать попытки моего убийства.

Но разговор о рюкзаке заходил и в другом здании, расположенном на проспекте Расула Гамзатова, то есть в республиканском ФСБ. Валентин Валентинович расспрашивал на этот счет младшего сержанта полиции Абдурахманова. Тот сказал ему, что у Рамазанова был при себе небольшой рюкзачок. С такими многие молодые парни и девушки сейчас ходят. В нем много товара не поместится.

Но Рамазанов никогда и не носил с собой слишком большое количество наркоты. Ни к чему ее таскать, если за день не продашь. Он даже рюкзак брал с собой не всегда, иногда обходился набитыми карманами. В них, кстати, после смерти Рамазанова было обнаружено двенадцать пакетиков с травкой и двадцать два с героином.

Этот факт и позволил подполковнику Халидову предположить, что у наркоторговца имеется большой запас порошка. Двадцать две дозы — это много даже для целого дня торговли. А ведь был уже вечер.

Но если Халидов начал плотное преследование Бурилят Манаповой, то он сам, получается, вызвал на себя пулю. Найти подходящий чердак на улице не так уж и трудно. Пуля снайпера вошла в глаз и вышла через щеку. Это обстоятельство уже само по себе говорит о том, что снайпер стрелял с верхнего этажа какого-то здания или с чердака.

Возможно, выстрел был сделан из винтовки с глушителем. Не просто же так грохота никто не услышал. Об этом сообщил мне майор Гребенщиков.

Плохие парни убирали того человека, который подобрался к ним слишком близко. Таким вот везунчиком оказался именно подполковник Халидов. Может, он лишь ненароком прикоснулся к тайне, когда перепутал два предмета, обозначенные одним словом — «рюкзак».

В деле, как оказалось, таковых присутствовало два. Большой туристический рюкзак, упомянутый в материалах ФСБ, и маленький, принадлежавший наркоторговцу. Но следователь этого не понимал.

Бандитам должно было показаться, что Халидов нечаянно оказался поблизости от рюкзака с героином. Он охотился за ним так усердно, словно это была мечта его детства. Старший следователь наворачивал круги вокруг Бурилят Манаповой. Это уже само по себе позволяло бандитам думать, что подполковник находится на верном пути.

Покушение на старшего следователя, целого подполковника, пусть и неудавшееся, является не просто громким, но даже чрезвычайно дерзким преступлением. Наверняка из Москвы собирается вылететь целая бригада, или она уже в пути.

Если бы бандиты заранее знали, что такое произойдет, то они основательно подготовились бы к достойной встрече дорогих московских гостей. Припасли бы, например, «Стингер» и шарахнули по пассажирскому самолету, на котором летит в Махачкалу следственная бригада. Но сейчас уже поздно кусать локти. Для проведения такой операции бандитам следовало заранее заводить в Следственном комитете своего человека, который держал бы их в курсе дела.

Сейчас же, благодаря промаху снайпера, вообще может начаться неразбериха. Подполковник Халидов не захочет, чтобы в деле фигурировали хоть какие-то данные о рюкзаке, поэтому намеренно поведет московское следствие по ложному пути. А таковой у него только один — капитан спецназа ГРУ, командир роты Онучин. Скорее всего, уже завтра меня будут ловить вдесятеро активнее, нежели сегодня.

Но это автоматически означает, что я обязан уже сейчас все сам решить и сделать. Ловите, хрен с вами. Но поймать себя я не позволю. Сделаю свое дело и гордо удалюсь.

Ждать, пока Бурилят Манапова вымоет с лица потеки туши, снова накрасится, глянет в зеркало и удостоверится в том, что выглядит пристойно, мне пришлось долго. Я многократно проклял неистребимое женское стремление к собственной неестественности, когда эта особа наконец-то вышла из подъезда. Хорошо, что она появилась, потому как у меня уже начали появляться сомнения насчет правильности версии, выработанной мной.

Бурилят встала на остановке и пропустила первый троллейбус, хотя все они здесь ходят по одному маршруту. Это значило, что она страховалась. Так ее кто-то учил. Но инструкторы ведут речь о таксомоторах. Относительно троллейбуса — это уже была ее собственная инициатива.

Я прикинул время, которое может понадобиться троллейбусу на то, чтобы доехать до следующей остановки в сторону Каспийска. После этого я пустился вдогонку, но держался далеко позади и остановился вовремя.

Оказалось, что я все сделал правильно. Бурилят продолжала конспирироваться. Она вышла на следующей остановке, осмотрелась и стала ждать другой троллейбус.

Моя машина с выключенными габаритными огнями стояла далеко от нее. Молодая женщина не могла видеть меня в темноте. Она дождалась троллейбуса, двинулась дальше и больше не страховалась.

Я опять ехал за ней, когда у меня в держателе на стекле зазвонил смартфон.

Я ткнул пальцем в сенсорный монитор и услышал голос подполковника ФСБ:

— Иван Васильевич, можешь притормозить. С ней в троллейбусе два наших сотрудника. Они ее не упустят.

Глава 12

Это было для меня неожиданностью, хотя трудно сказать, что неприятной. Я намеревался сперва проследить за Бурилят, выяснить, куда она отправляется, после этого позвонить Валентину Валентиновичу, чтобы он вызвал спецназ ФСБ. Но подполковник сам связался со мной.

Вызывать своих я пока не намеревался, поскольку хорошо знал особенности подготовки спецназа ГРУ и ФСБ. Мы не имеем себе равных при ведении боевых действий в горах или в лесах. Ребята из ФСБ лучше смотрятся при работе в городе, где много мирного населения, которое всегда стремится посмотреть, что тут происходит, и подставляет себя под пули. Молодые люди, вооруженные смартфонами, норовят еще и видеосъемку провести.

Ответственность за гибель любого гражданского человека всегда ложится на то ведомство, которое проводит данную операцию. Наверное, очень сложно вести бой и думать о том, чтобы не пострадали посторонние, но спецназ ФСБ этому обучен лучше всех.

Я включил сигнал поворота, прижался к бордюру и спросил:

— Вы где, товарищ подполковник?

— Сейчас увидимся.

Тут я и в самом деле в зеркало заднего вида заметил, как позади моей машины остановилась «Волга». Из нее выбрался подполковник и двинулся в сторону моей «Лады».

Валентин Валентинович сразу, не спрашивая моего разрешения, опустился на сиденье за мной. Я чуть-чуть подправил салонное зеркало заднего вида, чтобы можно было разглядеть и его лицо, и то, что происходит позади машины.

— Как ты дошел до жизни такой? — спросил подполковник.

— Что мне оставалось делать? Надо же было как-то из положения выкручиваться, доказать, что я уничтожил не просто уличного наркоторговца, а негодяя, финансирующего террористов и продающего то, что они ему привезли. Он не только сбывал наркотики, а еще и самостоятельно проводил террористические действия. Я именно так оцениваю эту ситуацию.

— Это как? — не понял Валентин Валентинович. — Какие такие террористические действия проводил Рамазанов, почивший от твоей руки?

— А как иначе можно назвать его попытку всучить наркотики солдатам спецназа ГРУ? Вы представьте себе, товарищ подполковник, ситуацию. Мы заперли банду в ущелье. Моей роте следует атаковать его, а поднимаюсь я один! В лучшем случае всего взвод. Все остальные просто ни на что не способны. Ребята лежат на земле и блаженно улыбаются. Они наркотиками объелись. Но у этого дела есть и другая сторона. Ведь солдаты спецназа ГРУ — это не какие-нибудь связисты или водители из автороты. Они опасны всегда, как с оружием, так и без него, с голыми руками. Если такие бойцы не будут подчиняться приказам командира, окажутся под воздействием наркотика, то что они могут натворить? Да одна рота, допустим, моя, имеющая отменную боевую подготовку, при этом прекрасно вооруженная, в состоянии уничтожить все население такого города, как Махачкала! Обдолбанные парни просто пойдут по улицам и будут, посмеиваясь, стрелять во все, что движется, пусть даже ползает. Беда приключится страшная. Разве это не диверсия? Не террористический акт? В городе не найдется силы, которая сможет этому воспрепятствовать. Разве что другие подразделения спецназа ГРУ. Но будут ли они стрелять в своих, еще неизвестно. Вот такая беда могла бы случиться. Это обернулось бы мощнейшей дискредитацией всех федеральных сил, которые борются с терроризмом в Дагестане. После такого случая никакой западной пропаганды не надо, чтобы весь Северный Кавказ настроить против русских. Это будет еще одна головная боль для всей России, причем сильнейшая, невыносимая.

Я, конечно, импровизировал, высказывая все эти жуткие предположения. Если хорошенько подумать, то можно найти еще кучу вариантов, оправдывающих убийство наркоторговца Рамазанова.

— Да. С этой точки зрения мы ситуацию не рассматривали. А следовало бы, — согласился со мной подполковник ФСБ. — Сегодня ночью прилетает следственная бригада из Москвы.

Сбылись мои недавние предсказания.

— Будут расследовать покушение на подполковника Халидова? Я просчитал такую ситуацию и подумал, что старший следователь попытается все свалить на меня, не допустить московскую следственную бригаду до поисков рюкзака с наркотой, которая стоит десять миллионов зеленью.

— Я тоже так думаю. Вот поэтому нам с тобой и необходимо уже сегодня добыть этот рюкзак. А что сказать членам следственной бригады, я знаю. Халидов на московских гостей влияния не имеет. Они не его, а меня послушают. Тем более если мы с тобой сегодня добудем доказательства. Только учти, что тебе появляться пред светлые очи следственной бригады ни в коем случае нельзя. Помимо убийства наркоторговца и покушения на его драгоценную жизнь подполковник Халидов попытается приписать тебе еще и два трупа в СИЗО, то есть уничтожение агентуры, работавшей на руководство этого заведения, а потом и расстрел вертухаев в момент побега из машины. Поэтому, как завершим дело, сразу связывайся с полковником Самокатовой и отправляйся сначала в Моздок, а потом и в Москву. Схема твоего вывоза отсюда остается прежней. Только у меня к тебе вопрос по ходу разговора возник. Если ты к покушению на старшего следователя непричастен, тогда откуда все знаешь? В том числе и про следственную бригаду из Москвы?

— Я же представляю военную разведку, которая обязана все знать, товарищ подполковник. Что касается приезда следственной бригады, это я просто предположил, зная, что такие резонансные преступления обычно берутся под контроль где-то в верхних эшелонах власти. Теперь о покушении на подполковника Халидова. Этот вопрос вообще решается просто. О нем мне рассказал сосед старшего следователя по лестничной площадке. Он навещал его в госпитале уже после операции.

— И может подтвердить это?

— Кому? Халидову?

— Мне.

— Не думаю, что с этим возникнут какието проблемы.

— Уговорил. Это майор Гребенщиков?

— Так точно!

— Я с ним незнаком. Только видел список соседей Халидова. Где майор служит?

— В военной разведке.

— Разведцентр? Понятно.

Я промолчал.

— У меня, честно признаться, до сих пор не полностью исчезли подозрения относительно тебя, — сказал Валентин Валентинович. — Слишком уж сильно стал доставать тебя этот старший следователь. Может быть, ты решил, что у тебя есть право таким вот образом защитить себя?

— Мог бы, — согласился я. — Но тогда я наверняка убил бы старшего следователя. Нет, против него работал дилетант.

— Да, покушение выглядит непрофессиональным. Но ты, Иван Васильевич, человек сам по себе достаточно опытный, чтобы сработать именно таким вот не самым лучшим образом и этим отвести от себя подозрение. Я так считаю.

— Смысла не вижу. Убить Халидова — в этом есть резон, и очень лаже немалый. А просто ранить поганца — сути не просматривается.

— Почему? А надолго вывести его из игры, самому стать первым номером. А убивать ты его не стал просто по соображениям гуманности. Ты же по природе своей человек добрейшей души, хотя иногда и срываешься.

— Где найти такого снайпера, который сумеет только тяжело ранить? — Тут я даже рассмеялся. — Этот дивный стрелок обязательно должен быть из отставных военных хирургов, знать толк в огнестрельных ранениях. У нас в отряде такого мастера нет. Я тоже на такой выстрел не способен. Так что, товарищ подполковник, это предположение — бред чистейшей воды, уж извините меня за откровенность.

В это время из «Волги» вышел какой-то человек и направился в сторону нашей машины.

— Ладно, уговорил ты меня, капитан, убедил, — согласился подполковник ФСБ с моими доводами, увидел за стеклом своего помощника и открыл дверцу.

— Товарищ подполковник, вас на связь вызывают. Срочно! — доложил тот.

Признаться, я не ожидал, что внешне малоподвижный и вальяжный, даже слегка рыхлый Валентин Валентинович в состоянии быть таким шустрым. Он стремительно выскочил из машины и даже головой при этом ничего не задел. Иначе при такой скорости и мозги стрясти недолго, а уж «семерку»-то старую помять — это вообще запросто. И секунды не прошло, как подполковник заскочил в салон «Волги», где, видимо, начал разговор по системе связи.

Помощник, который позвал Валентина Валентиновича, так и держался за раскрытую дверцу, замер, стоя на бордюре, и только рот раскрыл от изумления.

Подполковник вскоре вернулся и жестом отправил помощника снова в «Волгу».

— Я думал, операция уже начинается, — лениво оправдал Валентин Валентинович свою ракетно-космическую скорость. — А тут по такому пустяку, и срочно, видите ли.

Он словно бы намеренно интриговал меня, желая заставить спросить, что это за пустяк такой. Но я сдержался и промолчал. Тем более что и сам догадался насчет того, какую новость желал сообщить мне подполковник. Если бы она меня не касалась, то у него не было бы причины намекать на нее.

В итоге подполковник не выдержал и проговорил:

— Следственная бригада из Москвы прилетает через полтора часа.

— Я понял. Только подумал, что она уже в Махачкале.

— Каким образом вычислил?

Я неуверенно пожал плечами:

— Это проще понять, чем объяснить, товарищ подполковник. Наверное, тот самый знаменитый дедуктивный метод, когда из отдельных деталей складывается одно целое. Мне и самому бывает иной раз трудно понять, из чего что вытекает. Примерно так я вышел на след Бурилят Манаповой.

— Могу только похвалить, хотя в спецназ ФСБ приглашать не буду. Не хочу с Самокатовой ругаться. Это опасно для жизни. По крайней мере для моей собственной.

— Так вы учились вместе с Альбиной Борисовной или с Алевтиной Борисовной? — спросил я напрямик.

— Значит, ты в курсе. Учился я с Альбиной. Был вхож к ним в дом, поэтому Алевтину тоже хорошо знал. Все мы тогда были молоды и полны сил. Алевтина на два года младше, но сейчас уже и старшую сестру обошла, и меня по званию. Не удивлюсь, если она вскоре генералом станет. Это сейчас модно — женщина-генерал.

— А старшая сестра тоже звание имеет? — не понял я.

— Вообще-то адвокат в России — это, согласно закону, независимый советник по правовым вопросам. Он принадлежит к людям свободных профессий, типа частнопрактикующих врачей, независимых журналистов, писателей, поэтов и художников. Но Альбина Борисовна — военный юрист. Она имеет звание майора юстиции. Я думаю, могла бы быть уже и подполковником, если бы не так увлекалась адвокатурой. Это ей мешает, создает конфликты с некоторыми высокопоставленными старшими офицерами юстиции вплоть до генералитета. А внешне сестры очень похожи. Особенно издали. Но ты же Альбину не видел.

Я чуть было не спросил: «А старшая сестра тоже на пересохшую воблу похожа?» — но вовремя себя сдержал. Все-таки под командованием такой воблы мне вскоре предстояло служить. Кто знает, какими путями ходят слухи и передаются конкретные фразы.

Можно, конечно, пошутить, но не исключено, что это кого-то и обидит. В ответ человек возмутится, скажет, что его оклеветали недоброжелатели, он никогда такого не говорил.

Если я не говорил и не делал чего-то, то предпочитал никогда не оправдываться. Это всегда казалось мне унижением.

Но сейчас во мне что-то другое сработало. Я не сразу понял, что именно, однако уже через минуту узнал, что это была интуиция.

— Скоро тридцать лет стукнет, как мы с Альбиной в браке, — проговорил подполковник. — Ладно. Так что мы будем делать с московской следственной бригадой?

— Если уж у бандитов не нашлось «Стингера», чтобы их встретить, то пусть прилетают. И вообще, вы же только что мне настоятельно рекомендовали не соваться к следственной бригаде.

— Это все так, согласен. — Валентин Валентинович выглядел озабоченным. — Если московские следователи встретятся с Халидовым раньше, чем я успею поговорить с ними, то потом мне придется переубеждать их. Если я сумею пообщаться с ними прежде Халидова, то переубеждать их придется ему. А сделать это будет ой как непросто. Я, признаться, считал, что бригада ближе к утру прилетит. Даже расписание до дыр истер, высчитывая. А они, видимо, спецрейсом добирались. Надежда остается, что устали с дороги и сразу отдыхать отправятся. Я так и посоветовал сделать нашему человеку, который встречает их вместе с представителем местного Следственного управления. Но с нашей стороны там только майор, а от них — генерал-майор. Как он распорядится, так и будет. Хотя ко мне этот генерал относится с уважением, считается с моим мнением и совета у меня спрашивает. Если бы я там был, отправил бы всех москвичей до утра отдыхать.

— А сейчас уехать, товарищ подполковник, вы не можете? — осторожно спросил я.

— Кого за себя оставить? Ты еще званием не вышел. В операции участвуют три майора и два подполковника, не считая меня. Всех их в курс дела не введешь за несколько минут. Майор Алексеенко занят в другой операции. Здесь никого нет, кто мог бы меня заменить.

— Передайте мне только тех, кто осуществляет наблюдение. Это же не старшие офицеры, надеюсь.

— Наружкой у нас капитан командует. Это нормально. Но сама операция — боевая ее составляющая!.. Я просто права не имею переподчинить тебе свой спецназ. Да я им и не командую, только общее руководство осуществляю. У нас в спецназе пятьдесят восемь офицеров. Они сами скептически отнесутся к командованию со стороны. Что за операция получится? Опять провал с той же бандой?

Решение в голову пришло сразу, само собой. Я не искал его.

— Я сейчас свяжусь с командиром отряда. Насколько мне известно, четыре взвода моей роты в настоящее время находятся на базе. Это около сотни солдат. Даже чуть больше. Плюс командиры. Четыре офицера спецназа тоже многого стоят. Я пятый. Мы могли бы впятером операцию провести, но с солдатами надежнее. У нас будет возможность перекрыть все пути отхода бандитов. Мои бойцы в полной боевой готовности. Командир отряда в курсе такого варианта развития событий. Его начальник штаба предупредил. Он возражать не будет. Вы тогда, товарищ подполковник, успеете решить все необходимые вопросы с московской следственной бригадой.

Валентин Валентинович на какое-то время задумался.

— В принципе это вполне здравая мысль. Что мешает мне доверить проведение операции спецназу ГРУ? — начал он раздумывать вслух.

При этом я услышал и то, что подполковник не высказал. Один раз от него уже ушла часть банды. Если она уйдет и сейчас, то это будет большим минусом для него лично, отрицательно скажется на карьерном росте. А если бандиты уйдут от спецназа ГРУ, от волкодавов, то первый случай будет уже выглядеть не таким вопиющим, а второй вообще спишется на нас, военную разведку.

— Наружку я могу доверить армейцам без проблем. Ладно. Пусть так и будет. Подожди, капитан, я в машину схожу, — заявил подполковник, открыл дверцу, снова ловко выскользнул из «Лады» и уже через секунду сел в «Волгу».

На сей раз Валентин Валентинович задержался там надолго.

Через десять минут из «Волги» вышел водитель, произвел какие-то манипуляции с антенной на крыше, отсоединил от нее кабель и затащил его в машину через окно своей дверцы. После этого он снял с крыши саму антенну. Это действие потребовало от него определенного усилия. Впечатление складывалось такое, что антенна тяжелая. Я понял, что в опорном круге содержится мощный магнит. Он и сам по себе не особо легкий, да и силу его притяжения надо было преодолеть. Но водитель справился с этим и сунул антенну в машину.

Я уже понял, что систему связи подполковник планирует передать мне. Эта большая антенна сейчас украсит крышу моей «Лады». Я был не против, хотя уже привык к системе связи экипировки «Ратник». Такая встречалась и в группах спецназа ФСБ, хотя и не повсеместно. Но вот их наружка, видимо, работала со старыми системами, и потому мне в машину надо было переставить из «Волги» именно такую штуковину.

Так все и произошло. Установкой системы связи занимался лейтенант Хоперский, как назвал его подполковник. Именно этот парень прибегал в мою машину, когда вызывал Валентина Валентиновича на срочный разговор. Меня лейтенанту подполковник представил как капитана Овсова. Я уже начал привыкать к своей лошадиной фамилии.

Плоский верх панели позволил лейтенанту без проблем поставить перед пассажирским передним сиденьем рацию, на мой вкус чрезвычайно громоздкую. Она крепилась на присосках, которые умудрились зацепиться даже за декоративную пупырчатую поверхность пластика панели. Сам процесс присасывания аппаратуры осуществлялся с помощью коротких рычагов.

Потом Хоперский попробовал пошевелить рацию. Она держалась прочно, не грозила отвалиться и разбить стекло при резком торможении во время быстрой езды.

Хоперский опустился на переднее сиденье, повесил микрофон рации рядом с наушником. Для большего удобства можно было бы придумать что-то типа телефонной трубки. Но приходилось обходиться тем, что имелось в наличии. Оснащение спецслужб в республике оставляло желать лучшего.

Водитель «Волги» тем временем принес антенну и с грохотом водрузил ее на крышу «Лады», прямо над моей головой. Видимо, штатная антенна, которая была установлена на левом крыле «семерки», рядом с капотом, чем-то не устраивала этих специалистов. Или они просто не знали, как к ней подключиться. Спросили бы меня, я бы справился.

— Крышу мне не помял? — спросил я водителя «Волги».

— Что с ней станет от двух килограммов? — ответил тот.

Лейтенант Хоперский протянул ему кабель, идущий от рации. Мне пришлось слегка опустить стекло, и этот провод был подключен к антенне.

— Готово! — доложил лейтенант.

Валентин Валентинович сел на привычное уже для себя место на заднем сиденье и прервал мое разглядывание рации командой:

— Капитан, командиру отряда звони! А то твоим людям еще ехать сюда невесть сколько. Хоперский, проверь рацию!

Я понял, что вопрос решен в пользу спецназа ГРУ, снял трубку с держателя и набрал номер мобильника подполковника Желтонова.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! Капитан Овсов беспокоит.

— Кто-кто? — не сразу сообразил командир отряда. — Ага, понял. Как бишь теперь тебя называть-то? Да, слушаю, Иван Васильевич.

— Товарищ подполковник, мне майор Оглоблин говорил, что в казарме сейчас находятся четыре взвода моей роты.

— Да, так и есть. Четыре взвода в казарме сидят.

— Все они мне нужны. Желательно посадить хотя бы один из них на бронетехнику. Оружие должно быть с глушителями и с тепловизионными насадками.

— Что за дела?

— Требуется подменить спецназ ФСБ в городской операции. Это касаемо моего положения. Задача обычная — ликвидация банды.

— Понял. В городских условиях?

— Так точно!

— Осторожнее там с мирными жителями. А кто руководит операцией?

— Пока еще ФСБ. Но они снимаются, и буду руководить я.

— Официально хочешь?

— Никак нет, товарищ подполковник. Афишу вывешивать не буду.

— С Антитеррористическим комитетом вопрос согласован?

Я повернулся к подполковнику ФСБ и повторил вопрос, заданный командиром отряда.

— Конечно. А как же иначе? — громко, чтобы в трубке было слышно, ответил Валентин Валентинович.

— Ладно, Иван Васильевич, высылаю твои четыре взвода. Один на бронетехнике, три на грузовиках. Куда им прибыть?

— Туда же, где и наши стоят. Они уедут сразу, как ваши прибудут.

Подполковник назвал место на въезде в город. Там располагалась большая асфальтированная площадка. Я передал это сообщение командиру отряда, хотя он, кажется, и сам все слышал. Место это известное.

Тут у командира отряда возник еще один вопрос, причем довольно важный:

— Твой телефон командиры взводов знают?

— Только старый, товарищ подполковник. Я номер сменил. Передайте новый, с которого я сейчас звоню. Он у вас должен высветиться. Предупредите их, что они могут не узнать меня. Я в гриме. И еще вот что. Пусть сержанты мою амуницию захватят. Вместе с оружием. Извините, товарищ подполковник, тут система внешнего наблюдения ФСБ на связь вызывает.

— Понятно. Рабочий момент. Держи меня в курсе дела, когда будут какие-то результаты. Кстати, майор Оглоблин уже летит в обратную сторону. Если что, можешь ему докладывать, как прибудет. Я уже собирался на отбой отойти. Но, если уж такое дело, постараюсь быть на месте. Сначала мне пробуй дозвониться, если уж не отвечу, тогда майору. Я его предупрежу.

Подполковник Желтонов уже собирался на пенсию и старался беречь свое здоровье. Хотя при острой необходимости о режиме мог и забыть. Такое на моей памяти уже бывало.

Но он не представлял никакую из действующих бригад спецназа. Поэтому офицеры отряда к командиру относились скорее как к свадебному генералу. Они многое ему прощали и предпочитали решать вопросы с начальником штаба. Майор Оглоблин был авторитетом и для подполковника Желтонова.

Глава 13

Рация, укрепленная на передней панели, трещала телефонным зуммером и мигала красной лампочкой. Лейтенант Хоперский снял наушник вместе с микрофоном и протянул не мне, а своему подполковнику.

Валентин Валентинович больше слушал, чем сам говорил, потом коротко приказал:

— Ждите! Он едет.

Подполковник ничего мне не сказал, вытащил свой мобильник и набрал с бумажки какой-то номер. Из разговора я понял, что он звонил в дорожно-патрульную службу и давал задание проверить документы у водителя самосвала, который ехал по нашей улице нам навстречу.

Минуты не прошло, как мимо нас проехала патрульная машина ДПС с включенной мигалкой.

Я молча ждал, когда Валентин Валентинович объяснит мне суть дела. Он не торопился и не убирал телефон. Наконец ему кто-то позвонил, подполковник выслушал какое-то сообщение и спрятал аппарат.

Только после этого он посмотрел на меня и заявил:

— Ну и что? Напросился ты на свою голову?

— А что случилось, товарищ подполковник?

— Бурилят Манапова вышла из троллейбуса. Ее отследили. Она вошла во двор частного дома, расположенного в пригородном поселке. В это же самое время из ворот выехал самосвал. Груз в кузове не был виден. Патрульная машина ДПС самосвал остановила. Он частный. Вывозит грунт с участка. Водитель говорит, что уже больше недели этим занимается. Хозяева сообщили ему, что собираются поднимать уровень земли в огороде черноземом, потому сняли верхний слой. Там в основном песок и суглинок. На метр срыли. Обещали того же водителя задействовать на привозе чернозема. Эти люди вроде как приехали с гор, дом два месяца назад купили. По сроку как раз совпадает. Именно тогда от нас часть банды ушла. Сам водитель видел только хозяина и троих рабочих. Все длиннобородые, что для людей, приехавших с гор, неудивительно. Хозяйка ни разу не показывалась. Огород водитель не видел. Он только в ворота заезжал. Передняя часть двора залита бетоном. Там всегда уже лежали мешки с землей. Именно так. Мешки, а не кучи. С огорода, выходит, не носилками таскали, а почему-то мешками. Это довольно странно. Лишняя работа, и не совсем удобно. Мешки в кузов забрасывали, там освобождали и оставляли для вторичного использования. У самосвала на сегодня был последний рейс. Даже полный кузов земли не набрался. Хозяева обещали завтра еще две машины отправить. На следующей неделе, говорят, будут завозить навоз и сыпать тонким слоем, а сверху чернозем. Вроде бы обычные хозяйственные работы. Только мешки странные какие-то.

— Ничего странного тут нет, — не согласился я. — Мешки обычно используют, когда подземный ход копают. Оттуда с носилками сложно выбираться. А здесь все просто. Зацепил веревку и волоки. Часто даже деревянные рельсы ставят. В огород заглянуть возможности не было? Копано там?

— Огород спереди не видно. А у соседей через заборы с двух сторон большущие собаки сидят. Не войти во двор. Спрашивать рискованно. Можно засветиться. Но если так эти самые хозяева говорили, то хотя бы немного и в огороде копать должны были. Этого правила маскировки требуют. Хотя бы не на метр, а на штык слой снять должны. Я вот тоже подумал, что подземный ход рыли. Как против них работать? Целый квартал оцеплять? А если они выход сделали еще дальше? Видишь, какую задачку ты себе выпросил. Не хватит у тебя сил для такого оцепления. Придется ментов в помощь звать.

— Выход у нас один. Поднимать документацию на покупку домов, находящихся рядом. Через два, три или даже пять участков. Выкопать подземный ход можно и на такое расстояние.

— Ночь на дворе. Рабочий день давно закончился, — посетовал Валентин Валентинович. — Трудно будет документы поднять. Это дело долгое и хлопотное.

— Если банда уйдет, то искать ее придется намного дольше, а неприятностей будет на порядок больше. Все равно спецназ еще в дороге, на место встречи не приехал. Потом сюда полчаса добираться. Распорядитесь, товарищ подполковник. У вашей службы авторитет такой, что можно и ночью людей поднимать. Оперативная необходимость!

— Да, пожалуй, — согласился подполковник. — Я сам сейчас этим и займусь. Ты на месте будь. Держи связь с наружкой. Мы с тобой будем по телефону общаться. Давай я тебе на навигаторе путь отмечу.

Я вытащил смартфон из держателя, протянул подполковнику. Он без проблем включил навигатор и внес в него данные, нужные мне.

— Если можно, сведения на соседей тоже добудьте, — возвращая аппарат в держатель, попросил я.

— Это проще. У участкового спрошу, — сказал Валентин Валентинович и открыл дверцу, чтобы выйти.

Тут мне в голову пришел вопрос:

— Товарищ подполковник, вы же мой новый номер не знали, а каким-то образом позвонили, когда я уже здесь был.

— А ты, капитан, по простоте своей думаешь, что вне контроля оставался?

— Хвоста за мной не было, я отслеживал. Какой может быть контроль!

— Твои новые паспортные данные, по крайней мере фамилия-имя-отчество, были нам известны. Если ты веришь в тайну этих самых данных, то совершенно напрасно. Все сотовые сети с удовольствием идут на контакт с нами. Запрос мы дали еще до того, как ты новую симку поставил. Как только купил ее, мы сразу получили сообщение об этом. Все просто.

— Значит, и Халидов мог действовать точно так же?

— Мог бы. Но для этого ему следовало бы знать твои новые данные. А ему их сообщить забыли. Разве что сосед постарался, с которым ты общался.

— Исключено. Он военный разведчик, умеет хранить тайны.

Подполковник спорить не стал, вышел из «семерки» и сразу сел в свою «Волгу».

Она уехала в сторону центра города, и я облегченно вздохнул.

С Валентином Валентиновичем работать было очень даже можно, но все же делать дело под присмотром мне не нравится. Как и заниматься им с чужими помощниками типа лейтенанта Хоперского.

— Кто наружкой командует? — спросил я его.

— Капитан Никодимов.

— Как зовут?

— Кого? Меня?

— Никодимова.

— Леха.

— Вызови на связь!

Лейтенант уловил безапелляционность и строгость моего тона. Вопросов он не задавал, сразу вызвал на связь капитана Никодимова. Предупредил его, что разговаривать с ним будет командир роты спецназа ГРУ, но ни по фамилии, ни по имени меня не назвал. Может, просто не знал. Или у них в ФСБ такие данные не разглашаются, считаются закрытыми.

— Слушаю, капитан Никодимов, — раздалось в наушнике, который вместе с микрофоном протянул мне лейтенант.

— Леха, докладывай любые изменения в обстановке!

— Пока изменений нет.

— Главное сейчас — не насторожить их, не спугнуть.

— Мы без приказа не высовываемся.

— Что за люди живут по соседству?

— Никто не выходил. В одном доме недавно свет выключили. Во втором телевизор работает, а в комнатах темно. Только в одной лампочка горит, но там окна выходят в огород. Помещение на самом углу, потому видно, что свет в огород падает. Больше никакой информации пока нет. Что будет, сообщу. Но вот собаки мешают. Нас чувствуют, полаивают время от времени. Боюсь, выдадут.

— Вы сами где?

— В кустах через дорогу.

— С вашей стороны собак нет?

— Нет. Если были бы и здесь, то вообще была бы проблема.

— Ладно, Леха, на авансцену не лезть! Ждем данных от Валентина Валентиновича. Что будет, я сообщу. Вопросы есть?

— Когда спецназ ГРУ прибудет?

— Уже выехал. Но пока бойцам здесь делать нечего. Сначала будем анализировать сведения, полученные от Валентина Валентиновича. Ждем.

— Понял. Конец связи.

— Конец связи.

Ждать пришлось чуть меньше часа. Но и это, как я считаю, большая удача. Кого-то из людей, отвечающих за учет недвижимости, могло и дома не оказаться. Кто-то мог уехать неведомо куда, не оставив ключи от сейфа или пароль для входа в компьютер. Закона подлости еще никто не отменял. Но в этот раз обошлось.

Валентин Валентинович сразу отметил этот отрадный факт.

— Есть, значит, правда в жизни, — заявил он. — Все понимают ситуацию и готовы сотрудничать. Без всяких уверток. Короче говоря, Иван Васильевич, одновременно было куплено два дома. Первый, номер семь. Это как раз и есть тот, откуда землю вывозят. Еще номер одиннадцать. Он на другой стороне поперечной дороги, в соседнем квартале. Но ты никогда не сообразишь, кто этот дом купил. Попробуй с тех раз отгадать.

— Попытаюсь. Подполковник Халидов?

— Нет.

— Думаю, и не капитан Онучин.

— Нет.

— Тогда остается только Бурилят Манапова.

— Вот теперь почти в точку попал. Только, как ни странно, дом был куплен на имя Аслана Манапова, брата Бурилят. Что это может значить?

— Мне трудно навскидку даже предположить.

— Если он жив, то сохранил паспорт, вернулся в Дагестан под своим именем и сразу купил дом. Мог и в самом деле погибнуть, но у кого-то на руках были его документы. Этот человек приехал с ними и приобрел дом по чужим бумагам. Аслан Манапов в розыск не объявлялся, поэтому мог чувствовать себя в Махачкале совершенно свободно. У нас не было подтверждения того факта, что он состоял в ИГИЛ. По официальной версии, этот тип все еще находится где-то в Турции, занимается там мелким бизнесом. Я запросил досье на Аслана. Сейчас наши люди собирают все данные, какие смогут найти. По всем каналам. Оказывается, о его смерти известно только со слов самой Бурилят. Якобы кто-то позвонил ей из Ирака и сообщил о гибели брата. Она так говорит. Но когда именно это произошло, не уточняет. Мы, к сожалению, не имеем возможности восстановить все ее разговоры по телефону. Но вот проверить, когда был звонок из Ирака с помощью оператора связи, можем. Даже сумеем определить номер, с которого звонок производился. Сейчас специалисты этим заняты. А нам придется еще некоторое время подождать. Как только будут данные, я сообщу. Теперь что касается самого дома номер одиннадцать. По наблюдениям нашей группы, в нем никого нет. Свет там не зажигался, и вообще вид у дома совсем не жилой. Следует проверить его, но только после того, как твои четыре взвода прибудут. Значит, жди. А я пока еду в аэропорт. Скоро мимо тебя проскочу. Ты на прежнем месте?

— Так точно, товарищ подполковник! Стою где стоял.

— Я останавливаться не буду, чтобы успеть к самолету. Что будет важное, сообщай, спрашивай.

— Данные, товарищ подполковник, которые собираются, нужны следствию, а не мне. Мое дело маленькое — ликвидировать банду, может быть, кого-то захватить живьем. Я, товарищ подполковник, жду только сообщения о прибытии на место четырех взводов и могу начинать операцию. Мне известно главное — где искать выход из подземного хода.

— Да. Я понял. Теперь данные по соседям. В доме номер пять живут старик со старухой. Почти глухие. Что-то объяснить им трудно. По-русски понимают плохо. Я попросил участкового на место выехать. Как увидит на дороге бронетехнику, к вам присоединится. Старший лейтенант полиции Загид Даутов. Местный. Все языки Дагестана знает. Работай, капитан! Все остальное приложится позже.

Я ждал звонка от кого-то из командиров четырех взводов, которые выехали из городка спецназа ГРУ мне в поддержку, а пока посматривал на дорогу. Поэтому сразу заметил «Волгу», которую узнал по регистрационным номерам. Я помахал рукой, не опуская стекла.

Валентин Валентинович вскоре позвонил мне, но его вызов не имел к моему жесту никакого отношения.

— Мне сейчас сообщили, Иван Васильевич, что за последние полгода из Ирака Бурилят звонили четыре раза. Всегда с одного и того же российского номера. Он зарегистрирован на имя Аслана Манапова. Есть вероятность, что раньше звонил сам брат, а в последний раз — какой-то его друг с того же телефона. Он вроде как и мог сообщить о смерти Аслана. Номер тебе нужен?

— Сообщите на всякий случай. Вдруг да понадобится.

Подполковник продиктовал номер, я запомнил.

— Что еще будет, я позвоню. Конец связи.

— Конец связи.

Еще через пять минут мне позвонил командир второго взвода моей роты старший лейтенант Коля Шершнев.

— Командир, мы прибыли на место сбора, — доложил он. — Там стояли машины спецназа ФСБ. После нашего появления они уехали. Все правильно?

— Все правильно, Коля, мы без них работаем. С нами только наружка ФСБ. Она сейчас задействована. Раз уж ты позвонил, значит, пока старший в роте. Давай команду на выезд. Запоминай, куда ехать. Я по дороге присоединюсь, когда со мной поравняетесь. — Я объяснил лейтенанту дорогу.

Теперь мне осталось дождаться появления моих парней. Четыре взвода спецназа ГРУ — это немалая сила. Сотня великолепно подготовленных людей, имеющих боевой опыт, стоит втрое дороже такого же количества обычных солдат. Она смело может быть приравнена к полутора полноценным армейским ротам.

Естественно, такое сравнение будет некорректным, если речь пойдет о выполнении какой-то определенной задачи, к примеру проведении оцепления, где требуется именно определенное количество людей. Или, скажем, о ведении плотного заградительного огня, где число стволов является главным фактором. Но в собственно боевой операции спецназ ГРУ способен решать самые серьезные задачи.

Нам опять пришлось ждать. Через полчаса мимо нас проехала колонна, состоявшая из боевой машины пехоты, двух бронетранспортеров и трех грузовиков.

Я повернул ключ в замке зажигания, включил передачу и быстро выехал во главу колонны. При этом опустил в передних дверцах стекла, чтобы меня было видно.

Старший лейтенант Шершнев сидел на броне головной боевой машины пехоты. Он дал отмашку рукой, показывая, что узнал меня. Да, сделать это, наверное, и можно было только в темноте. На свету мне это и самому не удавалось.

— Соедини меня с Никодимовым, — попросил я лейтенанта Хоперского.

Тот недолго поколдовал с рацией.

— Слушаю, капитан Никодимов, — раздалось в наушнике.

Поскольку руки у меня лежали на руле, Хоперский держал и наушник, и микрофон. Мне было не очень удобно разговаривать. Я даже слегка наклонился вправо и при этом едва не выехал на соседнюю полосу движения, по которой ехала другая машина. Но мне удалось вовремя среагировать и повернуть руль.

— Капитан Онучин беспокоит. Мои четыре взвода прибыли. Скоро к вам свернем. Есть какие-то рекомендации?

— На чем передвигаются?

— БМП, два транспортера и три грузовика.

— Лучше десантироваться на повороте, а дальше пешком. Это всего двести пятьдесят метров. Устать не успеют. Я встречу.

— Хорошо. Я возглавлю подход.

Я заранее включил сигнал поворота. Навигатор показывал, что улица, на которую нам требовалось попасть, проходит не по прямой линии. Это значило, что нашу высадку издали будет незаметно. Потом нам предстояло пройти почти до конца улицы.

После поворота я прижался к бордюру и остановился. БМП и бронетранспортеры проехали чуть дальше, а грузовики замерли позади меня. Командиры взводов уже бежали к моей «Ладе». Из первого грузовика выпрыгнул старший сержант Горюнов с рюкзаком и автоматом в руках и тоже понесся в мою сторону. Он нес мое оружие и обмундированием.

Я пожал руки командирам взводов, которые посматривали на меня с удивлением, не сразу узнавали, а потом шагнул к старшему сержанту. Горюнов увидел меня, тоже слегка растерялся и даже не сразу отдал мне то, что принес.

Парень разжал руки только после того, как я сказал:

— Не переживай. Это только временный вид. Маскировка такая.

Недолго думая, я избавился от ватных прокладок. Это было больно, потому что силикон, пропитавший их, прирос к деснам едва ли не намертво. Но я кое-как вырвал изо рта эти трубочки, после чего снял и парик. Этот процесс оказался еще более болезненным. Клей у гримера был очень даже качественным. После всех этих превращений я уже куда больше походил на себя, стал узнаваемым.

Переоделся я прямо у дверцы машины, бросил на заднее сиденье старую одежку и парик. Куртка от «Ратника» и бронежилет были мне куда более привычны. Голова себя гораздо уютнее чувствовала в шлеме, чем в парике.

Стандартный командирский планшетник имел больший монитор, чем смартфон, поэтому пользоваться навигатором на нем было удобнее. Я не имел план-карты поселка и поглядывал на монитор, запоминал, как проходят все ближайшие улицы, искал самые безопасные подходы к дому.

После этого я проверил автомат, дослал патрон в патронник, прицепил к бедру кобуру с пистолетом и хотел было начать ставить задачу своим бойцам. Но увидел, как старший сержант Горюнов смотрит на мою руку. Я понял, что его смущает моя татуировка. Мне пришлось объяснить всем, что это тоже всего лишь маскировка, которая скоро смоется простым мылом.

Командир роты всегда подает пример личному составу. Не хватало еще, чтобы солдаты и сержанты татуировками увлеклись. Такие картинки в армии вообще не приветствуются, а в военной разведке — тем более.

Помню случай, когда один из наших солдат сделал себе на плече татуировку в виде эмблемы спецназа ГРУ. Так его сразу перевели служить в воздушно-десантные войска.

После этого я все-таки начал ставить задачу командирам взводов.

— Сложность сегодняшних действий состоит в том, что воевать придется в черте города, — заявил я. — Кругом мирные жители, никто из которых не должен пострадать. Не имеем мы права допустить такого.

Тут я увидел, как к нам с главной дороги повернул автомобиль «Шевроле-Нива» с полицейской символикой. Это прибыл, как я понял, местный участковый старший лейтенант Даутов. Он сам был за рулем, выскочил из машины, забыв выключить фары ближнего света.

Я показал на них глушителем автомата как пальцем. Участковый вернулся к машине, открыл дверцу, протянул руку и выключил фары.

— Загид? — спросил я, когда полицейский приблизился.

— Так точно. Старший лейтенант Даутов, — представился этот человек и пошевелил верхней губой с тонкой полоской щегольских усиков. — Я в курсе ваших дел. Подполковник Саенков мне задачу уже поставил.

Значит, я правильно просчитал. Фамилия Валентина Валентиновича была Саенков. Именно он допрашивал Бурилят Манапову и подписывал протокол.

— Вовремя вы прибыли. Я как раз начал своим людям задачу ставить. Не знаю, на что вас настраивал Валентин Валентинович, поэтому могу и повториться. Но у вас, Загид, будет собственное, совершенно особое поручение, от выполнения которого зависит очень многое. Итак, я продолжаю. Сложность операции состоит в том, что кругом дома, населенные местными жителями. Наша задача — не допустить, чтобы пострадал кто-то из них. В этом нам поможет участковый инспектор полиции. Он вместе с вами обойдет дома, попросит людей не подходить к окнам, спрятаться за стенами от случайной пули. Отдельное поручение старшему лейтенанту Даутову я дам позже. Пока задание для роты. Из дома номер семь, который нас интересует, или из огорода, расположенного рядом с ним, скорее всего прорыт подземный ход. По нашим расчетам, он ведет в дом номер одиннадцать, находящийся в соседнем квартале. Потому старший лейтенант Шершнев со своим взводом сейчас заходит во двор дома номер одиннадцать и ищет там выход. Возможно, он находится где-то внутри строения. По нашим данным, в доме сейчас никого нет. С наступлением темноты свет там не зажигался ни разу. Дом куплен на имя Аслана Манапова, по его документам. Но сестра этого человека заявила, что он погиб четыре месяца назад в Ираке, сражаясь в рядах ИГИЛ.

Старший лейтенант полиции присвистнул и сказал:

— Хорошенькие у нас тут дела творятся.

— Но вполне возможно, что он не погиб и сейчас скрывается здесь, в доме номер семь, — продолжил я. — Туда же зашла и его сестра Бурилят Манапова. В этом же доме может находиться рюкзак с героином, стоимость которого составляет несколько миллионов долларов. Сразу предупреждаю вас, что все эти данные чисто умозрительные. Они требуют проверки. Мы обязаны сначала подставиться, спровоцировать бандитов, если они там есть, на стрельбу и только после этого атаковать дом. В качестве раздражителей выступим мы со старшим лейтенантом полиции. Но это дело опасное. В случае чего вы сможете среагировать вовремя, Загид?

— У меня всегда реакция была хорошая.

— Вот и отлично. Сейчас вы отправляетесь в дома номер пять и девять, предупреждаете там хозяев об опасности. Желательно было бы вообще вывести их из домов и отправить куда-нибудь к знакомым. Если не согласятся, то пусть хотя бы спрячутся в помещениях, самых дальних от одиннадцатого дома. После чего вы, старший лейтенант, обходите два дома напротив, тоже предупреждаете людей и присоединяетесь ко мне. Мы с вами начинаем спектакль. Участковый инспектор, как я понимаю, имеет право провести проверку. Все снайперы взводов страхуют нас. Надо внимательно смотреть в окна. Нас могут, кстати, и в дом запустить. Поэтому одно отделение занимает позицию у дверей и готовится к тому, чтобы в нужный момент ворваться внутрь. Дверь там металлическая. Замок следует открывать отмычкой. Все понятно? Шершнев, теперь ты меня слушай и сразу приступай!

Глава 14

Старший лейтенант шагнул ко мне ближе.

— Не знаю, куда приведет тебя подземный ход. Может быть, в огород или в подвал дома. Сначала просто просмотри его через тепловизор. Далее на твое усмотрение. Можешь вперед двинуться или устроить засаду у самого выхода и просто перестрелять бандитов, когда они появятся. Водителю самосвала так называемые хозяева дома сказали, что еще пару дней ему предстоит возить землю. Но уже сегодня при последней ходке машина была загружена лишь наполовину. Вероятно, работу они закончили, для маскировки хотели снимать слой земли в огороде. При этом я допускаю, что бандиты в состоянии заминировать подземный ход. Поэтому, как пойдете, вперед выставляйте сапера. Пусть внимательно смотрит. Можете еще и из другого взвода сапера прихватить. Двоим легче будет справиться. Задача понятна?

— Понятна, командир.

— Выступай. Поддерживай связь.

Я включил свой коммуникатор «Стрелец», обеспечивающий мне связь внутри роты. Прежде я этого не делал, чтобы не отдавать приказания всем сразу. До своих солдат мои распоряжения обязаны доносить командиры взводов.

Старший лейтенант Шершнев посмотрел на карту в своем коммуникаторе и двинулся вперед. Его взвод стоял в стороне. Он приехал на бронетехнике и десантировался сразу после остановки, тогда как другие три взвода пока еще находились в грузовиках.

В Николае я был уверен полностью. Даже если бандитов окажется вдесятеро больше, чем у него солдат, он будет жалить их как самый настоящий шершень, яростно и бесстрашно, и никого не упустит. На одном характере будет держаться. Так уже случалось не однажды.

А характер командира передается его солдатам. Потому взвод Шершнева всегда был очень даже боеспособным.

Тут я подумал, что в доме не могло быть так много бандитов. Плохо, что мы не знаем, как они вооружены. Этот момент часто решает всё.

Но и бойцы моей роты тоже вооружены отлично. В таком бою все должны решить характер, боевой дух и, естественно, индивидуальная выучка. А уж эти свои качества бойцы спецназа ГРУ могут продемонстрировать во всей красе. Здесь с ними никто потягаться не может.

Проводив взглядом второй взвод, я посмотрел на старшего лейтенанта полиции.

— Загид, я думал, что ты уже ушел. Иди, предупреди людей, проследи, чтобы спрятались, потом к седьмому дому подходи. Я там буду. Лейтенант, что нового у Лехи?

— Только что с ним беседовал, товарищ капитан. Ждут вас. Все тихо.

— Не вижу ваших бойцов! — заявил я трем командирам взводов, остававшимся при мне. — Почему они до сих пор в машинах сидят? Уже выдвигаться пора.

Лейтенанты вполне могли отдать приказание по связи, но побежали к машинам, желая показать свое усердие.

Все бойцы мигом высадились из транспортных средств.

Через три минуты мы, прячась за кустами и заборами, подошли к нужному месту. Я отправил два взвода под общим командованием капитана ФСБ Никодимова перекрыть пути отхода со двора дома номер семь. Для этого солдатам требовалось обойти целый квартал. Потому они двинулись вперед легким бегом.

Я с удовольствием констатировал, что не слышу их передвижения. Уж если мне не удается уловить топот, то сделать это сможет разве что собака.

Псы, кстати, учуяли присутствие большого количества людей рядом с ними. Они иной раз лаяли, но не тогда, когда мы подходили к ним, а нам вслед. Такова обычная манера злобных сторожевых псов. Нападают они молча, но если человек просто идет мимо них, то в спину ему залают обязательно. А большие и добродушные домашние собаки, как правило не приученные к охране, наоборот, подают голос при приближении посторонних людей, словно предупреждают: «Сюда не суйся, здесь я охраняю!»

Мне снова пришлось ждать, теперь уже старшего лейтенанта полиции. Сперва Загид обошел дома и предупредил людей об опасности. Только потом он подошел к калитке в воротах, врезанных в высокий забор.

Прежде чем позвонить в домофон, я вытащил телефон, набрал номер, полученный от подполковника ФСБ, и попросил Даутова:

— Как ответят, позови Аслана. Несколько раз повтори, сделай вид, что его не слышишь.

— А если не он ответит?

— Все равно зови Аслана, разыграй плохую связь. Скажи что-нибудь на кумыкском языке. Отвлеченное. После этого отключись от разговора.

Мы отошли к углу забора. В соседнем дворе сильно и хрипло лаяла собака. Гремела цепь, на которой она сидела. Но это не должно было помешать телефонному разговору. Мало ли где собаки лают и цепи гремят.

Участковый позвонил. Как я понял, ответил ему сам Аслан. Сперва Загид упорно его не слышал, потом что-то проворчал на каком-то местном языке и протянул аппарат мне.

Я отключил телефон и спросил:

— Тебе именно Аслан отвечал?

— Он. Сам.

— Что ты ему сказал?

— На связь ругался.

— Нормально. Если Аслан здесь, это уже причина для нашего нападения на дом. Теперь пойдем документы проверять. Взвод, к бою!

Солдаты, которые остались в моем распоряжении, быстро заняли позиции в кустах около забора.

Вообще-то домофон предполагал дистанционное открывание замка калитки, но тут могло произойти всякое. Бандиты наверняка захотят посмотреть, сколько человек пришли вместе с участковым. Не следовало сильно пугать их. Поэтому я позвал с собой одного старшего сержанта Горюнова. Если что-то произойдет, то его тренированные кулаки и ноги вполне могут пригодиться в крутой драке.

На старшего лейтенанта полиции в рукопашной схватке я полагаться не мог. Он наверняка не имел подготовки, необходимой для этого. Слишком уж щегольские усы носил этот Загид. Он был чересчур самодоволен.

— Снайперы, готовы?

— На месте!

— Готов!

— Готов!

Один снайпер ушел со своим взводом к подземному ходу, трое других заняли позиции на деревьях, стоявших через дорогу. Каждый из них устроился покрепче, чтобы не свалиться с ветки после первого же выстрела. Винтовки у ребят были серьезные — «ВСК-94» калибра 9 миллиметров. Отдачу эти стволы имели очень неслабую, даже несмотря на амортизатор в прикладе. Но старые развесистые карагачи позволяли парням надежно закрепиться на них. Листва помогала снайперам спрятаться.

Однако работать им предстояло только в том случае, если бандиты попытаются стрелять по нам из окон, когда мы войдем во двор. Если мы окажемся в доме, то снайперы едва ли что-то смогут увидеть. Разве что бандиты специально для них зажгут свет в какой-то комнате со стороны фасада и заведут нас туда.

Все было готово.

В это время на связь со мной вышел старший лейтенант Шершнев и доложил:

— Командир, есть лаз из подземного хода. Под стеной дома. Сверху двумя вязанками хвороста завален. Бандиты хотели, видимо, в подвал попасть, но слегка промахнулись и под фундаментом прошли в огород. Мы спускаемся.

— Саперов вперед!

— Это понятно.

— Начинаем! — дал я команду и нажал на кнопку домофона в калитке.

Ожидание длилось недолго.

— Кого Аллах на ночь глядя прислал? — спросил грубый мужской голос.

Я подтолкнул локтем к микрофону старшего лейтенанта полиции. Загид представился и попросил пустить его в дом для проверки документов.

— Сейчас.

Молчание длилось больше двух минут. Бандиты, видимо, советовались. Вступать в бой им не хотелось. Они хорошо понимали, что если полиция прибыла сюда с целью их захвата, то никаких шансов выйти победителями у них нет.

— А откуда мы можем знать, что вы действительно наш участковый? — наконец-то спросил уже другой голос.

Это была явная затяжка времени. Видимо, бандиты что-то прятали или скрывались сами. Уйти из дома они могли только по подземной галерее.

Я, прижав ко рту микрофон, соединенный со шлемом, отвернулся от участкового, стоявшего рядом со мной, и предупредил командира второго взвода:

— Шершнев, внимание! Возможно, в вашу сторону двинулись гости.

— Понял. Встретим по полной программе. Да, вижу вдали свет фонаря.

Загид Даутов в это время коротко хохотнул в микрофон и заявил:

— Я же удостоверение покажу.

— Сколько вас?

— Трое. Я и двое военных. Вы чего-то боитесь?

— Бандитов в городе много развелось. Заходите.

— Калитку-то откройте, — заявил участковый и усмехнулся.

— Замок не работает. Сейчас брат подойдет.

Слышно было, как открылась металлическая дверь дома. Потом послышались тихие шаги по дорожке. Замок щелкнул, но калитка не распахнулась. Открылась только узкая щель. Но мне ничего не стоило ударом ноги распахнуть и саму калитку, створкой уронить человека, за ней стоящего.

— Документы!.. — потребовал голос со двора.

Старший лейтенант раскрыл свое удостоверение и придержал его перед щелью. Оттуда высунулся луч фонаря. Человек, находящийся за калиткой, внимательно изучал документ. Он явно не следовал примеру Бурилят Манаповой, которая даже смотреть на мое удостоверение не стала. Ей хватило и наличия такового.

Но ладонь вслед за лучом не протянулась. Человек за калиткой знал, похоже, что передавать удостоверение в чужие руки не разрешается, его можно только показывать.

Наконец-то калитка раскрылась шире. Мужчина с аккуратно подстриженной бородой оглядел нас, оценил и пустил во двор.

Угрожать ему мы не пытались. Автоматы у меня и у старшего сержанта висели на плечах стволами вниз. Мы откровенно показывали, что не готовы к агрессивным действиям.

У участкового вообще автомата не было. Я не знал, имелся ли у него с собой пистолет. По крайней мере кобуры на поясе я не видел. Хотя подполковник Саенков наверняка предупредил мента, что тот будет участвовать в боевой операции. Следовательно, старший лейтенант должен был вооружиться.

Дверь дома была сделана из толстого листа железа. Хотя автоматная очередь наверняка просадила бы его насквозь.

Видимо, бандиты прекрасно понимали всю ненадежность такой защиты. Поэтому они были такими сговорчивыми и не стали сопротивляться нам открыто.

Я сразу подумал, что эти негодяи будут искать удобный момент. Таковой могут им создать заложники, которых они рассчитывают взять в случае обострения ситуации. Значит, надо им показать, что все вокруг спокойно.

— Капитан, мы уничтожили четверых бандитов, — доложил старший лейтенант Шершнев, которого слышал только я. — Вооружены были до зубов. Даже два огнемета «Шмель» при себе имели. Могли бы просто пожечь нас. С собой они тащили тяжеленный рюкзак. В нем упаковки с желтоватым порошком. Это, видимо, и есть то самое, что все ищут. Мы сейчас под домом. В любой момент можем подняться к вам.

Я не имел возможности отвечать командиру второго взвода, хотел показать ему это и обратился к человеку, который пустил нас во двор:

— Сколько человек в доме?

— Я и брат. — Он слегка замялся. — К нему подружка пришла. Можно сказать, жена будущая. Местная, махачкалинская. Хорошая девушка. Они уже год как знакомы. Долго переписывались. Она хорошая.

Этот субъект провел нас через большую прихожую на кухню. Там находился тот самый высокий длиннобородый человек, которого я видел у магазина вместе с Бурилят. Но мне еще трудно было определить, брат он ей или нет. Какое-то внешнее сходство между ними было. Но это еще ни о чем не говорило.

— Документы предъявите, — потребовал участковый и получил сразу два паспорта.

Старший лейтенант проверял их профессионально. Сперва он сличил фотографии с физиономиями мужчин, которые стояли перед нами, потом проверил регистрацию. Ни у того, ни у другого ее не было.

— Почему не зарегистрировались? — строго спросил старший лейтенант и передал паспорта мне.

Я сразу заметил, что фотография в одном из них явно вклеена позже, ламинированная пленка, закрывающая снимок и данные человека, разрезана. Даутов, который был обучен такому делу куда лучше, чем я, конечно же, тоже обратил на это внимание. Поэтому он и передал паспорта мне, желая как-то протянуть время, пока я приму решение.

— Мне так и сообщили, что дом куплен, а люди еще не зарегистрированы. А где сам хозяин?

Я слегка напрягся, опасаясь прокола со стороны старшего лейтенанта. Он вдруг показал, что знаком с хозяином. Но я тут же успокоился. Ведь если ему кто-то сообщил, что дом купили, то этот же человек мог назвать и имя нового владельца.

Я хотел было вернуть паспорта бандитам, но тут Даутов и в самом деле прокололся.

— Я спросил, где Аслан Манапов, — напомнил он им.

Прокол состоял в том, что на имя Аслана Манапова был куплен одиннадцатый дом, а этот — седьмой. Его приобрел другой человек.

Бандиты среагировали быстро. Они отскочили к стене и сунули руки под куртки, к поясам, где наверняка держали пистолеты. Но я оказался проворнее и успел выхватить свой «СПС». Оказавшись под прицелом, они сразу опустили руки.

— Брось пистолет! — раздался вдруг у меня за спиной женский голос, который я легко узнал. — Любое неосторожное движение, и я сделаю из тебя решето.

Я невозмутимо повернул голову и посмотрел через плечо. Бурилят держала автомат, прижав приклад локтем к боку. С такого расстояния она не промахнулась бы.

Два бандита тут же достали свои пистолеты.

— Посмотрите на его левую руку. Есть у него татуировка на предплечье? — приказала Бурилят.

— Есть, — сказал я еще до того, как моя рука была осмотрела.

— Значит, я правильно узнала твой голос.

— Ты правильно узнала, глупая женщина, — сказал я, так и не бросив пистолет.

— Почему же она глупая? — спросил высокий длиннобородый бандит. — Моя сестра всегда была умницей.

— Потому что она не понимает, что автоматная пуля не берет мой бронежилет.

Бурилят сделала лихорадочное движение, стремясь перевести ствол на мою голову, но тут случилось непредвиденное. Старший лейтенант полиции Загид Даутов вдруг совершил невообразимый скачок, оттолкнулся одной ногой от стены и в полете ударил другой в цевье ее автомата. Оружие упало на пол.

Поскольку голова моя была повернута в сторону, я сделал два выстрела не глядя. Первая пуля свалила с ног Аслана Манапова, вторая угодила в левую руку другому бандиту, тогда как пистолет он держал в правой.

Но меня подстраховал старший сержант Горюнов. Автоматная очередь, выпущенная им, разворотила широкую грудную клетку бандита.

Только после этого я обернулся полностью, готовый стрелять в Бурилят, если она попытается упасть и при этом схватить автомат. Именно так на ее месте сделал бы я. Но она стояла, прижавшись спиной к двери кухни, и одной рукой зажимала вторую. Видимо, удар, нанесенный ногой старшего лейтенанта полиции, пришелся не только по автомату. А в живот женщины упирались два ствола. Второй взвод моей роты во главе со старшим лейтенантом Шершневым уже поднялся в дом.

Я протянул ему руку и проговорил:

— Поздравляю, Николай, с успешным проведением первой твоей операции во главе роты. Можешь позвонить майору Оглоблину и доложить. Впрочем, я сам это сделаю.

Звонить командиру отряда я не стал. Все равно решающее слово принадлежит начальнику штаба. К нему прислушаются в Москве, где и будет решаться, кто займет открывшуюся вакансию.

В своей бригаде я смогу всех, от кого это зависит, убедить в том, что лучшего кандидата на должность командира роты, чем старший лейтенант Шершнев, найти сложно. Совершенно неважно, что он всего полгода назад получил очередное звание. Может пока и так ротой командовать. Должностная вилка предусматривает капитанское или майорское звание, но это не особо важно. Я лично уже не раз встречался со старшими лейтенантами, которые командовали ротами ничуть не хуже, чем майоры.

Майор Оглоблин со мной согласился, но сразу предупредил:

— Старший лейтенант Шершнев не в курсе многих тонкостей вопроса. Ты помоги парню. Сам набросай от его лица рапорт. Пусть он своей рукой перепишет. А ты Валентина Валентиновича предупреди, чтобы он в курсе дела был.

— Да, мне так и так придется ему звонить, — согласился я.

— Зачем? — не понял майор Оглоблин.

— Пусть высылает за мной вертолет. Через час я буду уже в нашем городке.

— Понятно. Полетишь, значит, сразу.

— Я не привык заставлять женщину ждать меня, даже если она носит погоны полковника. Особенно в этом случае.

Content

Сергей Самаров
Приговоренный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14