Вероника Мелан

День Нордейла

Пролог

– Дрейк?

Место на постели справа от меня пустовало – уже остывшее место, холодная простынь.

Я приподнялась и почти сразу же увидела его, стоящего у окна. Нордейл едва окутался в предрассветную дымку; по саду растекся туман.

– Почему ты не спишь?

Он стоял спиной ко мне – в штанах и без рубашки, – смотрел прямо перед собой, и я была готова биться об заклад, что в эту самую минуту Дрейк Дамиен-Ферно не видел ни стекла, ни застывших в безветрии кустов, ни далекого, едва начавшего окрашиваться розовым неба. В комнате уютная темнота – в такую нужно смотреть самые последние, ускользающие из воображения с пробуждением сны.

– Аарона нет, – донеслось глухо.

Мой вялый спросонья мозг новую информацию переварить не смог, однако уверился в том, что Великий и Ужасный однозначно смотрит не сквозь стекло на улицу, а на очередную невидимую энергетическую карту.

– Нет где? Дома? В городе?

Разве это повод для бессонницы?

Странный и неподвижный, будто застывший, Начальник чуть повернул голову:

– Нет в этом мире.

Мои веки дрогнули одновременно с мозгом – сон слетел.

– Как он мог исчезнуть? Давно?

Умер?

Туман за стеклом напоминал сигаретный дым, выдохнутый великаном. От Дрейка веяло не замешательством, но странным недобрым спокойствием. А еще легкой изморозью и работающими на полную мощь инерционными полями. И это в неполные пять утра.

– Судя по временным метрикам, – пояснили мне от окна, – Аарон Канн никогда не появлялся в Мире Уровней.

Глава 1

Нордейл. Уровень 14.

За неделю до того.

(Mars Lasar – Fear and Tenderness)

Кафе именовалось загадочно и немного пафосно – «Карта судеб», – но чай, судя по аромату, здесь подавали хороший. Немного земляники, мяты, нотка лимонника и нечто неуловимое, мне не знакомое. В чайной карте напиток значился под названием «фирменный». Кофе в меню не нашлось.

– Кофе не ищите, не подаю, – пояснила полная, задрапированная в синий платок поверх легкой блузы дама – очевидно, хозяйка. – Кофе – напиток агрессивный, слишком прямолинейный. То ли дело чай – столько граней, такое смешение слоев. Вы сумеете оценить, я думаю.

Она, похожая плавными движениями на степенную самку тюленя, уплыла обратно к стойке. Я же осталась с чаем и совершенным непониманием того, каким образом, гуляя по Нордейлу так много и так часто, я никогда раньше не натыкалась на это место. Всегда шла к проспекту Тильтер через уютный бульвар Лавьяни, затем сворачивала на Тинтон-драйв, обратно возвращалась по Рин-авеню. И никогда, ни разу в жизни не прошлась по лежащей между ними тихой и безлюдной мощеной улочке.

«Карта Судеб». В нашем мире такое заведение держала бы гадалка. Здесь им владела женщина, отдающая предпочтение тяжелой керамике ручной работы, деревянной мебели, столикам на двоих и накинутым на скамьи со спинками вязанным пледам. Женщина в тюрбане и без единого кольца на пальцах. Женщина, ценящая хороший чай.

Кружка мне досталась темно-зеленая, без узоров, с гладкими когда-то застывшими в печи потеками декоративной глазури. Чай расцветал на языке розовыми бутонами и сладкими ягодами.

Конец июля, заволоченное далекими облаками небо, псевдосолнечный день. Последнюю неделю вечерами шел дождь, и переполненная влагой земля не просыхала. Щедро напоенные бесконечными ливнями и обогретые теплыми солнечными лучами, буйно цвели на клумбах маргаритки и бархатцы. Парила почва.

Хозяйка вернулась несколько минут спустя и с такой непосредственностью, которой можно только позавидовать, скользнула на лавку напротив меня. Сложила полные руки на стол и постучала пальцами. Задумчиво спросила:

– Началось, да?

– О чем Вы?

Я оторопела. Эта женщина выглядела так, будто последние десять лет я каждое утро захаживала сюда, чтобы перекинуться с ней словечком-другим и обменяться новостями. Но я однозначно ее никогда не встречала раньше, потому что такое лицо – лицо с носом-кнопкой, круглыми глазами и русыми бровями-полукружьями – я обязательно запомнила бы.

– Изменения в Вашей жизни. Они уже начались.

Очень прозорливо. До странного.

Я молчала, а все потому, что странностей этим утром действительно хватало. Начать хотя бы с того, что проснулась я в полной, если не сказать оглушающей, тишине и с отсутствием запахов съестного, долетающих с кухни – странность номер раз.

С тех пор как в доме появилась Клэр – моя подруга и по совместительству личный шеф-повар (язык не поворачивался назвать ее «кухаркой»), – в доме всегда присутствовал запах готовящейся еды – жарящейся, варящейся, пекущейся и так далее. Клэр попросту не умела не готовить – она этим жила. И если к завтраку на стол не выставлялись булочки, сырники, ватрушки, гора оладий или чего-то подобного, моя подруга считала, что день начался зазря и спешно это исправляла.

Нет, мы не жили вместе постоянно – дом перешел в ее полное распоряжение давно, – но изредка, в те моменты, когда Дрейк работал сутками, я навещала подругу (а заодно фурий и котов) и частенько оставалась ночевать. И всегда просыпалась от того, что ноздри щекотал один из миллиона фирменных запахов Клэр Мэтьюз – ванили, корицы, лимонной цедры и Вирранской сахарной пудры.

А этим утром Клэр на кухне не обнаружилось. Как и во всем доме. Только тишина, чистая кухня, аккуратно расставленные по полкам кастрюли и сковородки и полный, нетронутый со вчерашнего дня холодильник.

– Просто утро. Не совсем такое, как другие. Бывает, – ответила я уклончиво, так как женщина напротив смотрела по-доброму, но довольно пытливо.

– Совсем не такое, как другие. Совсем.

Она была права. Наверное, все-таки гадалка из моего или схожего с моим мира.

Подруге я звонила раз восемь, но всякий раз она сбрасывала мои звонки, и это явилось странностью номер два, выбившей меня из колеи. Не хотела разговаривать? Не могла? Ушла, забрав из дома все свои личные вещи, и не оставила даже записки? Но почему тогда телефон брать отказывался также и Антонио – друг и кавалер Клэр?

Мое пробуждение случилось всего час назад, а жизнь уже расставила столько неожиданных препятствий, что мне, кажется, требовался именно кофе, а вовсе не многослойно-ароматный земляничный чай.

– Сюда не заходят просто так, милочка, – «гадалка» в тюрбане улыбалась, но странно, без веселья. – Здесь все сделано для того, чтобы путники заглядывали именно в тот момент, когда им требуется помощь. Так уж я настроила пространство. И потому заглядывайте, когда Вам потребуется подумать – здесь часто приходят хорошие мысли.

И она ушла, оставив меня допивать чай в немом изумлении.

* * *

На улице шумел июль. Сотовый в очередной раз ответил странное: «Абонент недоступен».

«Куда же ты подевалась?»

Все дело в том, что если бы из моей жизни исчез кто-то другой – Мак Аллертон, Баал Регносцирос, Халк Конрад или другой из ребят спецотряла, – я бы не напряглась. Они то и дело куда-то девались: работа, тренировки, задания. Если бы временно исчез Дрейк, я бы даже не удивилась – тот столетиями был занят постижениями тайн и загадок Вселенной. Испарись Тайра, я бы подумала, что она отправилась через один из специально установленных для нее порталов на Архан. Растворись Сиблинг, я бы даже не заметила.

Но Клэр?

Клэр являлась частью этого мира – стабильной и незыблемой его частью. Без непредсказуемости, без неадекватных поступков, без «волн». Клэр была одним из трех китов, на которых, как выяснилось, зиждилось мое спокойствие.

А теперь она пропала.

Предварительно забрав из дома все свои вещи.

Дрейк на работе – статус: не отвлекать. Способный обладать какой-то информацией Антонио не желал брать трубку – занят? Обратиться к Чейзеру – мол, определи местоположение «потеряшки»? Я и сама могла бы прыгнуть к ней, чтобы прямо спросить о том, что произошло, однако какое-то время назад перестала бездумно этим заниматься, столкнувшись с конфузными ситуациями (люди в спальне, в душевой, в туалетах, люди, занимающиеся любовью).

А что, если она попросту купила горящую путевку на какой-нибудь дальний остров, а позвонить и сообщить мне об этом решила позже?

Всякое случается. Дрейк учил не паниковать, и я не паниковала.

Раскачивались от ветерка ветви лип, выглядывали из декоративных «капустных» листьев на аккуратных палисадниках бутоны троцинии; шуршал под ногами на ведущей к дому дорожке песок – он всегда оставался на ней после дождя. Слишком быстро менялся рисунок неба – ветер гнал в далекие дали стада облаков.

Дверь я открыла своим ключом.

Тихо. Через несколько секунд выбежал навстречу белоснежный Михайло, потерся боком о мою штанину, громко замурчал.

Ни фурий. Ни Ганьки.

Фурии-то ладно – их попросил для очередной «беседы» в Реактор Сиблинг – мохнатые существа и представители Комиссии нередко обменивались полезной друг для друга информацией, – но Огонек? Рыжая кошка – любимица Клэр – никогда не покидала этот особняк. Ни разу с тех пор, как поселилась в нем.

На душе, несмотря на безмятежный с виду день, копилась тяжесть.

– Голодный?

Кот обтирался об меня так рьяно, будто его никто и никогда не кормил. В стальной тщательно вымытой миске не нашлось кошачьего корма – пришлось насыпать из пакета.

– Ешь.

С кухни я удалилась под хруст разгрызаемых кусочков «Кискис».

Особняк без Фурий и подруги будто обветшал энергетически – уныло притих, опечалился и теперь напоминал мне покинутого сыновьями деда. Деда, сидящего у окна и ждущего, что однажды родные навестят его вновь.

Какие странные мысли.

Для людей не бывает ничего хуже неизвестности. Неизвестность – состояние формирования новых колец реальности – ситуаций, событий и неслучайных случайностей, построенных на основе прежних действий и решений. А находясь в подвешенном состоянии, люди почти никогда не умеют ожидать хорошего – слишком сильны засевшие глубоко страхи.

Я же училась от них избавляться и занималась этим уже не первый месяц. Высвобождала стрессы, следила за собственными эмоциональными всплесками, по наставлению Дрейка училась аккумулировать энергию. Старалась не растерять ее и теперь, когда случилось нечто из ряда вон выходящее.

«Все живы, все здоровы», – бодро повторяла себе внутри и не поддавалась тревоге. Хотя последняя наседала.

После обеда, если Клэр не позвонит сама, я прыгну к ней.

На том и успокоилась. Вошла в тихий зал, уселась на диван, подвернула под себя колени и выпрямила спину – меня ждало время «внутреннего покоя», в течение которого я избавляла голову от ненужного мысле-хлама, училась ощущать пространство мира не разумом, а чувствами, ощущать тонкими телами невидимое.

На подобных уроках настаивал мой любимый, и, зная, что он не посоветует ненужного, я взяла за правило их исполнять.

Перед тем как начать, я несколько секунд смотрела на всегда полную, но сейчас пустую вазочку из-под домашнего печенья.

Неслышно вздохнула. Закрыла глаза; время «тишины» наступило.

* * *

– День добрый, Бернарда.

Когда раздался голос, я вздрогнула, но глаз не открыла – поначалу подумала, что в моей голове говорит один из фантомов – такие часто навещали людей во время медитаций. Их называли по-разному: двойники, псеволичности, ложное «я» – Дрейк учил не заговаривать с ними, и я продолжила сидеть неподвижно.

Сколько прошло времени? Я слишком глубоко погрузилась? Нужно еще раз очистить сознание.

– День добрый.

Нет, голос – незнакомый, слишком низкий для женщины и слишком высокий для мужчины – звучал снаружи. Я резко распахнула веки, напряглась.

И было от чего.

Прямо на меня с экрана телевизора, который мы некоторое время назад по совету Эльконто перевесили на противоположную стену над камином («так удобнее смотреть с дивана»), взирало лицо, которое я никогда в жизни не видела. Абсолютно лысая голова, ровные, но довольно грубые черты лица, слишком светлые для обычного человека глаза; средней полноты губы ничуть не украшали растянутый в стороны рот.

У меня случился секундный шок. Я случайно нажала на кнопку пульта? Или телевизор включился сам? Это… запись?

– Предвещая твои вопросы, сообщу, что записью я не являюсь: наш разговор происходит в реальном времени.

От неприятного голоса по моему телу прошла изморозь. В моем доме кто-то был. В телевизоре. Сумев не выдать замешательства, я ответила ровно и довольно вежливо.

– Добрый день. С кем имею честь общаться?

Лысый собеседник, впрочем, имени сообщать не пожелал.

Это вообще женщина или мужчина? Меня всегда смущали субъекты, пол которых сложно определить на глаз, а если эти субъекты еще и пытались завести со мной диалог в моем же собственном доме, они смущали меня на двести процентов.

– Можешь называть меня, как угодно. Я здесь не за этим.

– Зачем же?

Шестое чувство, непонятно откуда взявшееся, подсказывало, что передо мной враг. В мозгу угрожающе сильно звенела тревожная сирена: «Вызывай Дрейка!»

– Не пытайся связаться с главой этого мира, – предупредил мои попытки ментального контакта гость. – Во-первых, они будут безуспешными, во-вторых, они не являются для меня желательными.

Судорожно нащупав сбоку пульт, я зачем-то попробовала нажать кнопку «Вкл.» – телевизор, естественно, не погас, но я почувствовала себя глупее некуда. Как герой ужастика, который наивно верит, что перед ним не настоящий монстр, но сотканная из тумана иллюзия.

– Что Вам угодно?

– Чтобы ты помогла мне с тем, чего я желаю.

– И чего… Вы желаете?

«Нужно прыгнуть. В Реактор нельзя – сломаю себе шею об их ловушки. Домой… к нам с Дрейком в особняк. Оттуда свяжусь».

– Не советую предпринимать попыток бегства, пока мы не закончим разговор.

Мне совершенно не нравилось происходящее. Совершенно. Лысая башка и неприятное лицо на экране нервировали.

Вместо того чтобы слушать голос дальше, я закрыла глаза и принялась мысленно переформировывать реальность: вокруг не стены с золотистыми обоями, не бежевый мягкий диван под задом, но твердый пол второго этажа нашей спальни, запах моих любимых духов с комода, темно-бордовые шторы, в окно льется свет…

– Не выйдет.

Я пробовала трижды. И поняла, что моментально взмокла до состояния «после десяти кругов на полной скорости по стадиону», но прыжка так и не случилось.

Все хуже и хуже.

– Твои возможности во время нашего общения заблокированы.

Чудесно! Вместо того чтобы слушать это чудище дальше, я поднялась с дивана и быстро двинулась к выходу – эта уродина не сможет дотянуться до меня с экрана, если я уйду.

Я доберусь до Реактора на такси, я вызову Мака или позвоню… кому угодно.

Когда раздалась следующая фраза, я как раз выходила из комнаты.

– Знаешь, что случилось с Клэр Мэтьюз?

По спине прошла новая волна изморози – я изначально чувствовала, что что-то не так.

– Что? – спросила я глухо, не оборачиваясь.

– Ты выгнала ее сама. Вчера.

В меня для непонятной цели однозначно кидали невидимые отравленные дротики, но вот так запросто поддаваться панике я не спешила.

– Я ее не выгоняла.

– «Попросила» уйти. Посмотри на экран.

И я услышала доносящийся из-за спины свой собственный голос.

Показанный фильм потряс меня до глубины души: Клэр стояла у порога и комкала в руках ситцевый шарф. А я – Я! – разговаривала с ней притворно-вежливым тоном. Тоном, от которого даже у меня свело челюсти – сладким и лживо-неприятным:

– Мне больше не нужно столько еды, я могу заказывать из ресторана. А у тебя будет больше свободного времени.

– А Огонек?

Моя подруга не смотрела «мне» в глаза – она смотрела в сторону, и я была готова биться об заклад, что она сдерживала слезы.

– Кошку можешь забрать.

– А… Фурии?

– Я буду кормить их сама.

– Ягоды… они любят…

– Я помню.

Я глазам своим не верила – эта вторая «я» выгоняла свою собственную экономку.

– Дина, что-то случилось? Ты скажи…Я ведь…

– Ничего не случилось, Клэр. Изменения в жизни – это нормально. Полагаю, что для них просто пришло время.

И моя «копия» нетерпеливо сложила на груди руки – мол, иди уже отсюда.

У меня от ярости зубы скрежетали.

– Что это за хрень? – спросила я тихо, но очень зло.

И на экран вместо фильма тут же вернулась уже знакомая лысая башка.

* * *

– Я прошу не так уж много: зайди в лабораторию в здании Комиссии, отыщи криохранилище, достань то, что лежит в ячейке под номером «3261» и принеси это сюда в сумке-холодильнике.

– Почему я? – поинтересовалась я сквозь зубы.

Мне только что объяснили, что в случае с Клэр был сформирован и вставлен в жизнь дополнительный день, которого не существовало для меня, но который существовал для моей подруги. Тот самый «несуществующий» день, в котором для нее случилось несчастливое увольнение, сбор вещей и уход из этого дома. Грубо говоря, ложный временной промежуток, в котором орудовал очень похожий на меня «двойник».

Умно. Сложно. И очень жестоко.

По правде говоря, у меня волосы стояли дыбом.

– Потому что ты – человек, который имеет доступ к Лаборатории. Тебя пустят без вопросов.

Да, меня действительно почти везде в Реакторе пустят без вопросов, но только потому, что Дрейк мне полностью доверяет, так как уверен: я не предам. А это… «оно» требовало от меня именно предательства.

– Я не буду этого делать.

Наш разговор переходил на ледяные, не сулящие ничего хорошего тона.

– Я не предлагаю тебе выбор, – ответил местный «Доуэль», – я предлагаю тебе спокойную жизнь без потерь в случае продуктивного сотрудничества.

– А в ином случае?

– В ином случае начнут происходить совершенно не приятные вещи, как в случае с твоей экономкой. Это лишь начало. Не усугубляй свое положение, так как людей ломать не сложно – у всех есть болевые точки.

Точки есть – она права.

Я, все же, решила считать «голову» женщиной.

«Так или иначе, я свяжусь с Дрейком…»

– Каждая твоя попытка оповестить обо мне Творца местного мира будет оканчиваться чьей-либо трагедией. Всякий раз худшей, нежели предыдущая.

– Ты не сможешь…

– Я смогу.

– Но для чего? – моя фраза окончилась укоризненно-нервным смешком.

Тварь на экране хотелось придушить. Я все понимала про Любовь, про то, что каждая ситуация – урок, но случившееся со мной напоминало не урок, а начавшуюся холодную войну.

– Я желаю получить то, что желаю. Ты мне поможешь.

Я вовсе не была в этом уверена. Пусть это чмо сгинет из моей комнаты, и я непременно найду способ оповестить о случившемся Творца мира Уровней. Так. Или иначе.

– Что хранится в криокамере?

– Этого знать не нужно.

– А если я… – «конечно же, я этого не сделаю», – доставлю то, что вам требуется?

– Если… Когда, – поправилось «чмо», – ты доставишь сюда содержимое ячейки, ложный день из жизни Клэр Мэтьюз будет изъят. Она ничего не будет помнить.

– Я тоже не буду?

– Возможен положительный или отрицательный вариант ответа. На выбор.

Как щедро.

– Мы договорились?

– Я подумаю, – ответила я настолько ровно, насколько могла, хотя внутренне я клокотала, как кастрюля, несколько часов кряду простоявшая на горячей плите.

– Отлично. У тебя сутки.

И телевизор, который я, видимо, выкину сразу же, как только почувствую, что гость ушел, погас.

* * *

Телевизор я не выкинула. Мне стало не до него, как только экран погас: через телевизор или нет, эта нечисть, судя по всему, отыщет способ добраться до меня, если пожелает. Тогда какой смысл ломать технику?

Она знает мое имя. Знает о моих способностях. Плохо.

Наихудшим из случившегося после нашего диалога было то, что я все никак не могла сосредоточиться ни на Реакторе, ни на нашем с Дрейком доме, и совершить прыжок – мои мысли скакали, как у обнаженного любовника, которого некстати застал «мужнин» звонок в дверь.

Такси доберется до Реактора примерно за двенадцать минут. Если не пробки.

Я ринулась в сторону проспекта, на ходу продумывая план действий: вчера Дрейк говорил, что будет заниматься строительством «незавершенных» объектов, значит, его, скорее всего, в самом Реакторе нет. Но есть Сиблинг – он вызовет. Если не Сиблинг, подойдет любой представитель Комиссии. А эта дура путь думает, что я побежала изымать для нее содержимое криокамеры…

Как бы ни так.

Мне повезло – свободная машина такси стояла сразу за остановкой. Я заскочила в нее так споро, будто меня преследовали маньяки с бензопилами, и быстро протараторила:

– Пересечение Нейен-драйв и сорок третьей.

– Что там? – лениво спросил водитель, пристегиваясь.

– Ничего. Просто перекресток.

На самом деле оттуда отходила тихая и почти всегда безлюдная улица, ведущая к «пустой» для жителей Нордейла площадке, на которой, защищенное отводящим глаза щитом, стояло центральное здание Комиссии.

– Четыре пятьдесят до туда.

– Пойдет.

Завелся мотор; водитель, пропустив автобус, вырулил на проезжую часть.

Совершенно не привычное для меня состояние – состояние панической нервозности, – но именно в нем я продолжала пребывать. Как отреагирует Дрейк, когда я расскажу ему о «пришельце»? Будет разбираться сам? Поднимет на уши Комиссию? Даст красный сигнал тревоги спецотряду («залечь на дно») или же наоборот попросит ребят о помощи?

Ребята здесь, скорее всего, будут бессильны – слишком странный «враг».

Перед глазами то и дело возникала «лысая башка» – она не может знать, для чего именно я еду в Реактор…

«Дрейк, Дрейк, Дрейк, ты меня слышишь?» – беспрестанно сигналила я в пространство.

Стоило машине свернуть в сторону осеннего парка и моста через Грейен, как моя сумка загудела вибрирующим мобильником.

– Дина, Дина, ты меня слышишь?

Говорила Меган – не говорила, всхлипывала.

– Слышу, в чем дело?

Позвоночник от плохого предчувствия сжала невидимая стальная рука.

– Дэлл… Он что-то мастерил в бункере, и в его руках взорвалось…

Я почти не слушала, у меня перехватило дыхание.

– …сильные ожоги. Нужно к Лагерфельду… Срочно. Ты поможешь? Поможешь?

Она уже не просила, захлебывалась.

– Помогу, – отчеканила я коротко и попросила водителя: – Остановите машину.

Пытаться формировать в подобном состоянии лицо Дэлла оказалось задачей сложной, почти неподъемной, но теперь я плевала на «не могу» – Одриарду требовалась срочная помощь. Черта за чертой, я формировала в сознании его мысленный образ, укрепляла его, делала «живым». Потом уцепилась, усилием воли собрала энергию в пучок, прыгнула. И почти сразу же гул несущихся по мостовой машин, сменился тяжелым хриплым дыханием.

– Потерпи, потерпи, родной, сейчас она придет… – Меган сидела на полу у ног сжавшегося от боли в кольцо мужчины. Поврежденные руки зажаты между колен, корпус раскачивается туда-сюда; в бункере витал очевидный запах гари, едких химикатов и паленой плоти.

Черт. А ведь «она» обещала. Вспоминать в такой момент лысую башку было все равно, что ступать босиком по шипам.

– Дэлл? – я коснулась плеча блондина. – Давай, поехали к доктору.

Мне в ответ что-то промычали.

– И я! – Меган впилась в мой локоть ледяными пальцами. – Я с ним, можно?

Мне ли было не понять женщину, желающую идти хоть на край света за своим мужчиной?

* * *

Совпадение. Совпадение, ведь так?

Не могла эта мымра знать, что в Реактор я ехала вовсе не для похода в Лабораторию, а для того, чтобы пожаловаться Дрейку? Не могла. А, даже если так, то взрыв в бункере профессионального подрывника – ее ли рук дело?

Возможно ли такое – дистанционно спровоцировать кармически зависимое событие, когда выбранный объект не заслужил «случайных» страданий, так как ошибок в недавнем прошлом не совершал? Что рассказывал на эту тему Дрейк? Я судорожно собирала по временно отказавшей памяти рассыпавшиеся крохи знаний, в то время как Меган сидела рядом и пыталась унять дрожащие ладони:

– Не понимаю, как так вышло… Он всегда аккуратен, всегда несколько раз проверит, прежде чем смешать. Еще ни разу у него ничего не взрывалось не вовремя – только запланированно…

Меган подливала масла в огонь моего чувства вины.

Меня предупреждали…

«Совпадение! – упрямо вторила логика. – Чтобы спровоцировать подобную случайную „неслучайность“, намеренно причинив вред человеку, нужно обладать огромным запасом знаний и энергии. А еще не бояться обратного „удара“, который обязательно последует. Тут уже не просто не до „любви“ – за месть Вселенная платит обидчику местью, и это тоже закон сохранения справедливого баланса. Неужели „лысая“ совершенно не боялась?»

По-видимому, она ничего не боялась. Если это вообще была она…

Ждать новостей, сидя в гостиной Лагерфельда, оказалось занятием нудным и до крайности тревожным.

Док в операционной вот уже полчаса колдовал над обожженными руками поступившего пациента; Меган, несмотря на бледный вид и ярко проступившие веснушки, старалась держаться молодцом, а я все еще стыковала между собой нестыкующиеся факты. Пыталась сообразить, как же мне дотянуться до Дрейка и при этом не подставить под ненужный риск себя и остальных?

– Мег…

– Да?

– Можешь набрать Мака?

– Могу. Что ему сказать?

Я запнулась. С глупым видом посмотрела на зажатый в собственных ладонях телефон.

– Попроси его… сказать Дрейку, что я… Попроси…

Я формировала одну-единственную фразу, как школьник, не выучивший урок. – Что я… Забудь, ничего не говори. Я сама.

Следующий шаг, прежде чем действовать, мне надо продумать очень и очень внимательно.

В этот момент в дверях показался вытирающий руки полотенцем Стив. Коричневая футболка, взъерошенные рыжие волосы, чуть удивленный взгляд прошелся по мне и Мег. Остановился на последней.

– Жить будет, – констатировал док. – Но, ядрит твою за ногу,… чтобы Дэлл?

И я с тяжелым сердцем услышала то, что Стив недосказал вслух: чтобы так примитивно ошибся с химикатами Дэлл? Невозможно.

Увы, я тоже в это не верила.

* * *

Лето шумело всей красой, лето текло сквозь нас – людей, – оставляло в памяти запах соцветий, сочную зелень листвы, лето заставляло торопиться и бурно строить планы…

Я же сидела на лавке, оглушенная.

Порывы ветра сдували вбок струи фонтана, и те поливали асфальт; задумчиво смотрел на плещущуюся в бассейне воду жующий жвачку мужик.

Обед. А я все еще не в Реакторе.

«Дэлл спасен. Кто следующий?»

От беспокойства мутилось сознание. Я продолжала крутить в голове всевозможные варианты попадания в здание Комиссии, но страхи то и дело брали верх, и с лавки я не двигалась. Попросить кого-нибудь о том, чтобы передали Дрейку, что я его ищу? Попробовать снова взять такси и назвать адрес Реактора? Попытаться вызвать Начальника мысленно? А что, если снова звонок?

Слово «беда» крутилось где-то рядом, почти ощутимое, почти воплотившееся в реальность – до него один шаг, один неверный жест. И чей-то невидимый хлыст вновь безжалостно ударит по невиновному человеку. Тварь. Дрейк должен о узнать о происходящем. Но как?

Пока другие плескались в реках и озерах, радуясь летнему дню, я холодела безо всяких дождей. А ведь еще неизвестно где, обиженная моими словами, теперь жила свою новую жизнь Клэр.

На этот раз я сфокусировалась и прыгнула без раздумий.

* * *

Серая квартира. Довольно тесная и унылая – не чета нашему особняку. Узкая, как вагон, кухня, старая посуда, невысокие пыльные окна, вытершийся линолеум.

Я смотрела на нее из коридора – на Клэр. Та, понурив плечи, пила чай – по крайней мере, монотонно звякала ложкой о край чашки.

– Эй, привет! – позвала я негромко, чтобы не напугать. – Клэр, почему это? Ты ведь могла позволить себе лучше?

Спрыгнув с коленей подруги, громко и радостно мяукнула рыжая кошка.

* * *

– Это была не я, понимаешь? И этого дня не было ни для кого, кроме тебя, – его попросту не существовало.

На сбивчивые объяснения я потратила уже минут пять – съемная квартира подруги до боли напоминала мне «хрущевку». Оказывается, Клэр растерялась – выбитая из колеи моим «судьбоносным» решением с ней расстаться, она сняла первое, что попалось под руку – свою-то квартиру давно продала…

– И я никогда бы не решила тебя уволить. Да и вообще, это слово сюда не подходит. Ты давно для меня не «работница», а родной человек, подруга. Ты поверила ей?

Глупый вопрос: не ей – «мне».

Клэр кивнула. В ее глазах будто навечно застыло удивление, смешанное с печалью. И глубже стали морщины.

– Как такое возможно, Дина? Чтобы ты… и не ты?

– Я не знаю. Правда, не знаю. Но я выясню.

– Конечно, я поверила…

– Я знаю. Прости.

Я извинялась за то, чего не совершала, и в душе кипело негодование – меня подставили. Нас. Но о лысой башке на экране распространяться не стала – вдруг хлыст дотянется и сюда? Риск-риск-риск, теперь везде чертов риск.

– Послушай, когда все это закончится, когда я со всем разберусь, я приду к тебе, и мы пойдем назад, да?

Шишка из темных волос стянута небрежно – всегда аккуратная и подтянутая Клэр Мэтьюз никогда раньше себе этого не позволяла. А теперь она сидела на чужой кухне в мятой блузке, пила чай из нелюбимой чашки и боялась вновь начать надеяться.

– А смешарики… нормально?

Ей хотелось знать, что все хорошо. Хотелось верить, что то, что случилось – настоящее недоразумение, а вовсе не игры моего плохого настроения.

– Нормально. Клэр, – я наклонилась вперед и заглянула ей в глаза. – Кто-то меня подставил, прикинувшись мной. Я никогда бы не попросила тебя уйти.

Она оттаивала; в смятении то комкала пальцами угол бумажной салфетки, то торопливо терла высокий лоб.

– Ты слышишь меня?

– Слышу.

– Это была не я.

– Не ты.

– Это все закончится, я тебе обещаю. Просто кто-то,… это чья-то злая шутка.

– Неудачная шутка. Дин, слушай, – она вдруг встрепенулась, – а когда ты придешь ко мне в следующий раз, как я узнаю, что ты – это ты?

Хороший вопрос. Просто отличный. За окном проехала машина, и стекла в раме задребезжали. Вместо ответа, я вытащила из сумки блокнот и, прикрыв лист рукой сверху, написала:

«Нашим словом-паролем будет „Ганька“».

Показала.

Черт его знает, сможет ли «лысая» выудить эту информацию, если имеет доступ к информационным полям… Наверное, сможет. И не поможет ни моя ладошка над бумагой, ни конспиративное молчание в чужой и тесной кухне. Однако, хоть какая-то мера защиты.

– Поняла меня? Порви, когда я уйду. Или сожги.

Подруга кивнула. Взглянула на меня жадно, словно не хотела отпускать, с затаенной тревогой на дне темных глаз.

– Дин, а кто мог сделать вторую тебя? И зачем?

Да-да, именно те вопросы, ответы на которые я и сама не прочь бы узнать.

Обувалась я в темной прихожей – под потолком висела перегоревшая лампочка.

* * *

Любая сложная ситуация в первую очередь воздействует на стрессы – взлетает перед лицом черной вороной и каркает о том, что теперь будет «совсем-совсем плохо». Главное в этот момент – не поверить ей. Дать покаркать, покричать, что «все плохо», пропустить сквозь себя и позволить уйти.

Прозрачная я, прозрачное тело – текущий сквозь меня мир со своим плохим, хорошим, тревожным и радостным.

Шестнадцать ноль пять на часах.

Я сидела в сквере и, вместо того, чтобы пытаться нащупать ответ «что делать» разумом, силилась почувствовать его интуицией. Дрейк учил многому, в том числе и этому.

«Свобода от мыслей. От зависимостей. От боязней. От себя». Просто мир. Просто день. Такой же теплый и летний, независимо от того, что в моей или чужой голове. Дан урок, значит, будет дан и ответ о том, как его пройти.

Из искусственного состояния «безмыслия» меня выдернул очередной телефонный звонок. А в трубке глубокий красивый баритон:

– Ди, что случилось?

Звонил Мак. И я судорожно втянула воздух.

Мег – она все-таки ему позвонила. Видимо, почувствовала неладное, передала, что я о чем-то хотела поговорить.

– Все нормально, Мак.

И впервые в жизни неловкая пауза на обоих концах. Нет слов, только ненужная тишина.

– Ди… Я помогу.

Я знала, что он поможет – сделает все и даже больше. Потому что это Чейзер – стальной двухметровый мужик с двумя базуками наперевес. Опасный, как с оружием, так и без него. Огромная крепость, бронебойный бункер, в котором тепло и безопасно – ох, как я понимала Лайзу. Мак – каменная стена, непробиваемая кладка, бойницы с торчащими наружу стволами пятидесятого калибра. И все же я не могла сказать ему правду.

– Скажи мне, что случилось?

Он чувствовал.

«Спаси, защити!»

Мой собственный «бункер» в этот момент занимался где-то работой вне Реактора.

«Отвези меня к Дрейку, мне нужно срочно ему рассказать про…»

Про «нее» – лысую башку, которая сейчас слушала наш разговор не ушами, но пространством.

– Я ничего такого не хотела, в общем… нормально все.

Он не верил. Конечно же. Чейзер не был тем, кого легко провести. Кого вообще можно провести.

– Я слышал про Дэлла. Мда.

– Да. Неприятно. Но с ним уже нормально.

И вновь молчание.

– Ди, ты ведь позвонишь мне?

«Если что-то не так. Ты ведь позвонишь?»

Мне впервые за долгое время хотелось плакать: они были моими, эти ребята. Моей компанией, моими друзьями, моими родными людьми. Они беспокоились за меня, всегда были готовы подставить сильное плечо. И, видит Бог, в этот момент я, как никогда сильно, скучала по Дрейку. Нуждалась в его ауре спокойствия, в выражении лица «мы все можем решить» и словах «непосильных задач не существует».

Но я одна. Без него.

Проехал мимо велосипедист – яркий и пестрый, как попугай. Унесся вдаль его вытянутый в форме пули шлем; стих стрекот спиц и шорох шин.

– Я позвоню.

Слушая шелест беспокойных крон, я с отчаянием нажала отбой.

* * *

Дэйна в штабе не оказалось. «Ушел на склад», – пояснил его заместитель – здоровый бородатый мужик с хмурым взглядом, который не вломил мне прикладом винтовки лишь потому, что его встроенный сканер показал, что «я – свой». Сканер, видимо, показал и другое – мой уровень допуска, – и потому недобрый дядька пропустил меня к главному пульту.

– Мне нужно оставить сообщение, – пояснила я коротко.

Здесь пахло войной. Мужским потом, бесконечным напряжение, оружейной смазкой и порохом. Еще пыльной и грязной одеждой; беспрестанно тарахтела подвешенная на гвоздь рация.

Пульт, за который я села, напоминал рубку космического корабля из фантастических романов – кнопки-кнопки-кнопки. Почему нельзя просто – экран, коврик и мышь? Наверное, не положено.

– Где тут можно написать?

Мне откуда-то из недр стола вытащили заляпанную клавиатуру.

– И окно для сообщений, – попросила я.

Бородач нажал кнопку, расположение которой я даже не запомнила.

– Пишите, – бросил неприветливо.

«Дэйн, это Ди… – принялась строчить я. Все-таки Уровень: Война – отдельный уровень. Сюда сложнее пробраться, сложнее считать информацию – я очень на это надеялась. – Передай Дрейку, что мне нужна помощь. Срочно. Пришла беда. Я сама не могу».

Не успела я повернуться к стоящему сзади мужику, чтобы попросить того удостовериться, что Дэйн прочтет послание сразу же, как вернется в штаб, как грохнуло просто адски. Вздрогнул пол и потолок, посыпалась штукатурка со стен, затрещал экран.

– Попали! – заорал заместитель и дернул меня вместе с креслом так рьяно, что я едва не вывалилась назад через спинку. Экран моментально потух, запахло паленой обмоткой.

– Начальнику штаба! – ревел бородач в рацию. – В нас попали! Повреждения уровня «Бэ-два-дробь один» – всех в нижний бункер! Всех! Пойдемте, надо отсюда уходить…

Последнюю фразу он адресовал мне, но я уже сосредоточилась для прыжка.

«Твою мать, твою ж мать, – думала, погружаясь в тонкую реальность. – Это точно война. Только не местная – а меня с „лысой башкой“».

* * *

Под вечер по небу загрохотало – напирала гроза. Затрепетали, заволновались деревья, поднялась пыль; прохожие заспешили под козырьки кафе, остановок, магазинов. Закапало уже пару минут спустя.

Я спешила в наш с Дрейком особняк.

Он придет домой, и я его дождусь – все просто. Конечно, самый занятый человек этого мира часто задерживался на работе, но лысая мымра сказала, что на выполнение работы у меня сутки. Сутки.

Значит, мы успеем поговорить – он придумает, как защитить меня от нее. Обязательно. Поймет все с полуслова, с тишины, с одного взгляда. За это, в том числе, я и любила своего неординарного мужчину.

«А Дэйн послание не получил – жаль…»

Просторная прихожая встретила меня полумраком. А как хотелось иного – света торшера, читающего Начальника в кресле. Его спокойного вида, расстегнутых верхних пуговиц рубашки, взгляда исподлобья, полуулыбки. Он поставил бы на меня щит прежде, чем кто-то посмел бы коснуться моего пространства, – он разрушил бы ради меня один мир и создал другой – я знала это.

«Дрейк, Дрейк, где ты, любимый?»

В нашей спальне никогда не висело телевизионного экрана – Дрейк не признавал социальных СМИ, любого рода «новостей», на самом деле новостями для него не являющимися, а также познавательных передач, так как познавал мир по-своему. Я тоже голубой экран не смотрела. Разве что любимые фильмы, да и те почти всегда в компании старой доброй Клэр.

Почему все накренилось, почему вдруг вспучилось и надломилось в тихую погоду, а не в шторм? И это не про грозу за окном. Вечные вопросы без ответов.

Я присела на нашу кровать и осознала, как сильно устала – утомилась от бесконечных переживаний, треволнений, своих же собственных чертей в голове.

Дрейк придет, как всегда, около одиннадцати. А до этого момента я могу сделать только одно полезное дело – не создавать новые, полные придуманных кошмаров мыслеформы, чтобы те не уходили в ментальный план на воплощение.

Сейчас восемь. Ждать осталось около трех часов.

Под закрытыми веками, как не вспугнутые медузы, поочередно плавали события сегодняшнего дня, а так же бессмысленный вопрос: что находится в криокамере под номером «3261» и для чего оно «башке»? Схемы этого мира? Секретные данные устройства слоев пространства? Нет, раз криокамера – значит, органика. Клетки, молекулы, организмы?

Погружаясь в дрему, я знала одно: что бы там ни находилось, «лысая» этого никогда не получит.

* * *

В двадцать три ноль один на информационной табличке, стоящей на прикроватной тумбе, высветилось сообщение: «Любимая, занят. Если что-то нужно, дай знать. Дома буду примерно через семьдесят два часа».

Я едва не взвыла от тоски.

Дай знать? Да я бы дала, если бы от этого на Мака, например, в гараже не обрушился автомобиль – как раз в тот самый момент, когда Чейзер будет сидеть в яме и его чинить. Или же не лопнет лампочка в ванной Дэйна, усеяв осколками пол. Или…

Мозг всегда полон страхов. Всегда.

У меня же была впереди ночь, чтобы придумать, как действовать дальше.

Глава 2

Этим утром я впервые в жизни не желала приближаться к особняку, в котором мы когда-то жили с Клэр, – он временно (ведь временно?) превратился для меня в «Сумеречную Зону». Там вскоре случится очередной крайне неприятный разговор – я вновь откажусь выполнять «задание», на меня попытаются надавить.

И потому я по пути зачем-то свернула в «Карту судеб». Заказала еще один фирменный чай, получила вместе с кружкой внимательный и встревоженный взгляд хозяйки кафе, долго тянула ароматный напиток, попутно избавляясь от страхов.

Я никогда, еще со времен школы, не любила экзамены. Экзамен – проверка тебя на наличие определенного рода знаний – например, по алгебре или геометрии. Но что, если рождающийся ребенок изначально, на ментальном уровне, знает, что именно в этот отрезок жизни эти знания ему не нужны? Но он обязан все зубрить – потому что «правила», «родители», извечное «должен». В теории, любой человек, почувствовав нужду в конкретных знаниях, всегда способен отыскать к ним дорогу – тем более сейчас, в век интернета…

Сегодня я свое «задание» не выполнила. Не свое – чужое… И потому чувствовала себя, как на пороге экзамена, где мне скажут: «ты дура, плати». Выговором, лекцией, физическим или моральным наказанием. Наш социум всегда двигался через наказания, считая кнут действеннее пряника.

А я просто заснула вчера. От психологического прессинга вымоталась, как никогда раньше, отключилась, и потому не придумала, что же делать дальше. Однако знала: воровать в Реактор я не пойду.

Потому чай. Потому хмурый взгляд, потому сердце в доспехах и тяжесть невидимого клинка в руке. Придется защищаться.

В этот раз хозяйка «Карты судеб» расстаралась – напиток и впрямь получился ароматным, многослойным, сложным, как она того и хотела. Он помогал фокусироваться, успокаивал, как будто по-своему пытался поддержать моральный дух того, кто держал в руке кружку.

– Что, неприятности? – та, про которую я думала, материализовалась возле моего стола.

Я нехотя кивнула.

– Да, выпутаться будет непросто. Кто-то против тебя ворожит, – покачала головой женщина в тюрбане из тонкого шарфа. – У тебя много сил, и потому много сложных уроков.

«Спасибо», – хмыкнула я мысленно. Легче от ее слов не стало.

Деревянные стены; аромат хвои из стеклянных баночек на столах. От чужого проницательного взгляда делалось и вовсе тревожно.

– Ты победишь в итоге, – вдруг предрекли негромко. – Держись.

И «гадалка», будто и не пророчила только что, отплыла от моего стола.

* * *

Я могла бы и вовсе не ходить, но «лысая», так или иначе, нашла бы способ связаться. Уж лучше расставлять точки над «i» в привычной обстановке – один на один, так сказать.

«Давно я ни с кем не боролась». И если быть честной, не скучала по войне.

Прежде чем войти в дом, в котором один-одинешенек остался мой белый кот (перенесу его отсюда, когда буду уходить), я нарочито неторопливо полила из шланга гибискусы, заботливо высаженные Клэр у крыльца в начале весны.

Перед «спиритическим» сеансом я закрыла накормленного Михайло на кухне – не надо ему присутствовать. Так безопаснее. В гостиную вошла, как в камеру с распыленными в воздухе химикатами, – с чувством отвращения. Села на диван, попыталась принять удобную позу. Закрыла глаза.

Ждать пришлось недолго.

– Ты не ходила туда.

– Нет.

– Сутки еще не прошли. Пойдешь сейчас?

– Нет. Ни сейчас, ни потом.

– Зачем усугублять проблемы в собственной жизни?

Мне хотелось взорваться – наплевать на контроль, которому столько учил Дрейк, наплевать на то, что мои эмоции ударят по мне же, и заорать:

«Ты получишь за все, сволочь! И твоя лысая башка покатится, постукивая ушами, по дорожке, как только Дрейк все узнает. А он узнает!»

Вслух я процедила чуть сдержаннее, чем в мыслях:

– Закон Кармы никто не отменял. Ты принуждаешь человека действовать против его свободной воли, за это Вселенная…

– Меня не интересуют диалоги на сторонние темы.

С экрана телевизора, который никто не включал, на меня смотрели глаза со светлыми зрачками. И этот пустой, похожий на инопланетный, взгляд изрядно нервировал.

– Знаешь, что случилось пять минут назад? – у «башки» коварно изменился прищур. – Смотри на экран.

Очередной фильм – очередной жуткий сценарий с подставной «мной». Зная об этом, я успела похолодеть еще до того, как замельтешили первые кадры.

Она носилась по гоночному треку круг за кругом – оттачивала плавнейшие вхождения в повороты, до сотых долей секунды высчитывала скорость, мастерски чувствовала машину. Подвластные контролю руки профессионала, визжали по асфальту шины, мерно рычал двигатель – белоснежный «Асти» Лайзы Аллертон заходил в очередной поворот, когда… прямо перед машиной возникла моя фигура.

Всего метров за пятьдесят до бампера.

И тут же надрывно истошным криком завизжали колеса – Лайза ударила по тормозам – зад авто моментально увело вбок и завернуло. Слетевший с траектории для избежания столкновения с человеком «Асти» почти что на полной скорости врезался в жесткий борт гоночного трека.

Страшный скрежет, смятый бок – противоположный водительскому сиденью, – пар из-под капота, и жуткая для восприятия тишина.

За аварией я наблюдала, скукожившись до размеров собственного сердца, которое колотило по ребрам так, что невозможно было вдохнуть.

«Она расплатится за все. Расплатится».

Вот только от бессилия хотелось рыдать.

Но Лайза, шатаясь, вышла из машины – для этого ей понадобилось долгих секунд десять, – сняла шлем, посмотрела на разбитую машину ценой в несколько миллионов. Затем взглянула туда, где над треком медленно таяла моя фигура.

Звонок Мака Аллертона не заставил себя ждать. Мой телефон завибрировал еще до того, как я успела применить к лысой весь запас русского мата, который накопила за долгие годы жизни на родине.

– Так не делается, Бернарда, понимаешь? – кричали в трубку. – А если бы она разбилась?! Ты понимаешь, что ты сделала? Просчиталась? Еще один такой просчет может стоить кому-то жизни…

– Мак…

– Не ожидал, Ди. Не от тебя.

– Мак!

Но он не слушал. Я никогда раньше не слышала, чтобы Чейзер силился сдержать не только крик, но и те хлесткие слова, которые пытались сорваться с его губ.

– Машину я тебе прощу. Но свою женщину…

– Да послушай же ты!

– У нее легкое сотрясение. Пусть это будет твой «удачный день».

«И не стоит мне звонить», – пронеслись в моем сознании холодные слова до того, как он положил трубку.

Теперь на диване я сидела с закрытыми глазами и до боли сжавшимися вокруг телефона ледяными пальцами.

Что говорила лысая, я не слышала.

– …если через два часа ты не принесешь то, что мне требуется, настанет очередь твоего следующего «друга».

– Дерзай, – отозвалась я ледяным тоном и поднялась с дивана. – За свои дела ты получишь с верхом.

«Это я тебе обещаю».

– Я дотянусь до любого, кто тебе дорог.

– Флаг тебе в руки.

Мне здесь нечего делать. Только заберу Мишу.

Лысая на мгновение умолкла, силясь разобрать смысл фразы с «флагом».

– Новая беда будет настигать их каждые шесть часов. И виновной в этом будешь ты.

– Нет. ТЫ.

Наверное, она думала, что после инцидента с Лайзой, я совершу спринт в Реактор и вынесу из Лаборатории содержимое половины криокамер, лишь бы «пронесло».

Не тут-то было.

Зло возвращается к тому, кто его сеет, – это закон сохранения баланса. И я не стану слабой пешкой в чьих-то грязных планах. «Обрыбится», – как когда-то говорили гопники у моего подъезда.

– Ты принесешь то, что я прошу…

– Сгинь, чмо.

Недобро, но доброты во мне в этот момент не осталось.

Я уже выходила из комнаты, когда она довершила фразу:

– …или твой кот попадет под колеса.

– Сама не попади под «колеса».

Я произнесла это ровным тоном с такими черными от злости глазами, что зрачки «гостьи» расширились, а рот на мгновенье закрылся.

Воспользовавшись паузой, я пошла за Мишей.

* * *

Клэр поклялась, что ни за что не выпустит Михайло на улицу, чтобы никаких «колес».

* * *

– Слушай, как странно, что вчера в штаб попала ракета, – до сих пор не могу понять, как повстанцы подобрались так близко, причем не замеченные радарами. У нас любая ракетница имеет встроенный чип – ее не поднести ближе, чем на два километра к бункеру. Но кто-то смог, собаки. Как?

Эльконто сокрушался, не особенно умело заваривая для меня чай – этим всегда занималась Ани-Ра, но сейчас последней не было дома.

И да – я предприняла еще одну попытку связаться с Дрейком – на этот раз через снайпера. Рискованно, но не сидеть же, сложа руки?

«Каждые шесть часов…»

Они будут страдать каждые шесть часов, если я не найду выход из положения. Точнее, следующий из них уже через полтора часа после того, как предсказание объявила «башка». Черт, в какой водоворот я попала?

– …экран пульта целиком вышел из строя. Крим сказал, что ты оставляла для меня какое-то сообщение, но я его не смог прочесть. Что ты хотела мне передать?

Что? Вот и настал очередной момент чрезвычайной важности – формулирование фразы, которая, быть может, опять ударит по одному из парней.

Мой чай Дэйн заварил, как для себя: слишком крепкий и настолько темный, что через стекло прозрачной кружки не просвечивала лежащая на блюдце ложка.

– Мне нужно, чтобы ты… – мое горло на мгновенье перехватил спазм – «я калечу их своими попытками», – кое-что передал Начальнику.

Дэйн успел нахмуриться, прежде чем на его запястье запищал браслет. Засигналил красной лампочкой, тревожно замерцал.

– Это Ани, – выдохнул бугай и моментально забыл о том, что в его кухне гость. – С ней что-то случилось…

Черт! Черт-черт-черт! Невидимый хлыст ударил не по парню, а по девчонке – на этот раз девчонке Дэйна.

Я мысленно сматерилась.

* * *

Звонок от Баала раздался через час сорок две – как раз в тот момент, когда окрыленная парочкой новых идей, я закончила формировать вокруг себя пространство, напичканное информацией: «Сдаюсь. Иду в лабораторию за содержимым криокамеры…» Если лысая коснется моего ментального поля, она (вероятно) считает именно это.

Зазвонивший же телефон предвещал новые неприятности – так и случилось. Демон рыком сообщил мне о том, что, если я еще когда-нибудь пожелаю поиграть с Баалькой, то не должна буду толкать ее за то, что его дочь «порисовала» на моей одежде фломастером. Мои слова о том, что я ни за что бы не толкнула ребенка, он, понятное дело, слушать не стал.

Пришлось в очередной раз скрипнуть зубами и дать отбой.

Люди верят в плохое очень быстро. Порой слишком быстро.

Хотя, как отреагировала бы я сама, если бы Чейзер вдруг явился в наш с Клэр особняк, толкнул бы кухарку, разбил бы об пол все спиртное из бара и послал смешариков?

«Я бы в первую очередь задумалась о том, что что-то здесь не так…»

Равнодушно шумел многочисленными авто проспект; взвесив все «за» и «против» совершения очередного прыжка и потери при этом энергии (которая мне сейчас очень нужна, чтобы держать вокруг себя ложное поле), я предпочла вариант проще и махнула рукой проезжающему мимо такси.

– Мне нужно поговорить со смешариками.

Незнакомый представитель Комиссии смотрел на меня почти так же отстраненно, как до этого башка из телевизора.

– Это невозможно.

– Почему?

– Они вовлечены в прохождение эксперимента с построением временных тоннелей.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Мы стояли на первом этаже возле входной двери, куда путь «простым смертным» был заказан. Идеально гладкий, но не скользкий мрамор пола, преобладание серого во всем – краске стен, стойке КПП у входа, униформе местных служащих.

Представитель Комиссии – невысокий мужчина с редкими русыми волосами – уже сообщил мне, что ни Дрейка, ни его заместителя в Реакторе нет. А теперь говорил о том, что и с Фуриями увидеться не удастся. Кажется, сегодня мне катастрофически не везло.

Но я здесь. А напротив меня представитель местной власти – возможно, они смогут помочь и без Дрейка, возможно…

Стоило мне раскрыть рот, чтобы выдавить из себя слова – «мне нужна помощь», – как мой чертов телефон вновь пикнул смской.

«Я его выкину».

Только положения это не спасет.

«Скажешь ему, и один из твоих друзей навсегда останется калекой».

Я прочитала этот «доброжелательный» текст, прикрыла глаза и медленно досчитала до пяти. Конечно, я не буду говорить ей, что Лагерфельд вылечит любого калеку, но мысль о том, что Дэйн, например, падает и ломает руку…

– Послушайте, – неохотно произнесла я вместо того, что намеревалась до этого, – покажите мне, как пройти к криокамерам?

Незнакомый мужчина в форме не выказал ровным счетом никакого удивления.

– Следуйте за мной.

Мы виляли бесконечными коридорами, спускались все ниже – кажется, гораздо ниже уровня почвы, – то шагали по лестницам, то ехали в лифте.

Как далеко. Как долго.

Почему все сошлось в одно: рядом ни Дрейка, ни Сиблинга, ни даже смешариков? Те бы помогли – я верила.

Незнакомый мужчина, стоящий рядом со мной в кабине, молчал. Ему, кажется, не было никакого дела до того, зачем я вдруг попросила показать мне запретную территорию.

– А к камерам разве попадают не через Лабораторию?

– Есть разные пути.

Ответили уклончиво.

Я маялась от неуверенности и тревоги – я воплощала в жизнь «план Б».

Мой «план А» заключался в возможности встречи со смешариками и озвучивании просьбы о помощи, а вот «план Б» выглядел неприглядно, но, возможно, действеннее. Я собиралась попытаться нарушить один из уставов Реактора – например, пройти туда, куда нельзя, взять то, что нельзя трогать, попросить удовлетворить какую-нибудь мою безумную просьбу. Например, выдать мне содержимое криокамеры под номером «3261».

Ведь они обязательно свяжутся с Дрейком, чтобы удостовериться в том, что уполномочены это сделать? А Дрейк обязательно поинтересуется у меня, зачем я пошла в хранилище?

И мы поговорим.

На словах все выглядело просто.

Но проблема случилась тогда, когда мы спустились на лифте на нужный этаж, прошли длинным коридором и вошли в помещение, в котором целая стена представляла собой ряды дверок-ячеек. Мой провожатый указал:

– Это криокамеры.

Я нервно сглотнула, но решила стойко следовать намеченной стратегии:

– Где находится ячейка с номером «3261»?

– Пойдемте.

Я поверить не могла – меня вели туда, куда я просила. Так просто.

Мы остановились поодаль от входа в этот длинный, но хорошо освещенный подвал.

– Здесь.

И указующий жест на одну из дверок без номера – конечно, для меня без номера, ведь представители Комиссии читали информационные поля, и им не нужны таблички.

– Я могу получить то, что хранится внутри?

– Можете. Но для транспортировки содержимого вам понадобится охлаждающий блок.

– Могу? – я почти что взревела от злого отчаяния. – Вы что, вот так просто выдадите мне содержимое? И не спросите Начальника, можно ли это сделать?

Незнакомый мне мужчина совершенно не желал проявлять эмоции. И последующие слова, словно молоток из мультика, вколотил меня в землю по самую шляпку:

– Вам предоставлен полный доступ.

– Полный?!

– Полный. Распоряжение сверху.

Хотелось устало опуститься на пол, прислониться к стене и закрыть глаза.

Дрейк, Дрейк, Дрейк… Он настолько мне доверял, что теперь я запросто могла совершить предательство.

Однако он потому и предоставил мне возможность передвижения без ограничения, потому что знал – я не никогда и ни за что его не предам.

– Мисс, вы будете брать то, что хранится внутри?

Коварный вопрос. Почти что зловещий. Как просто сейчас можно было бы решить все проблемы. Или наоборот нажить новые.

– Спасибо, что проводили, – ответила я сухо. – Брать не буду, но хочу знать, что именно хранится в этой ячейке.

Мужчина в форме кивнул, прикрыл веки и принялся считывать из невидимого мне банка данных нужную информацию.

– В ячейке камеры номер три два шесть один один хранятся охлажденные гометы человеческих индивидов, которым присвоены номера…

И зазвучали цифры.

* * *

С самого детства нам внушают мысль, что «производить впечатление» – это самое важное в жизни. Ответил вежливо – хороший человек. Помог другому – хороший. Получил престижную работу, премию, отличился в соревновании на сообразительность – умный и, значит, хороший. Всю свою бессознательную поначалу жизнь, а после и сознательную тоже, мы, будто влипшие в паутину общественного мнения мухи, посвящаем тому, чтобы другие не отозвались о нас плохо.

Особенно родные и любимые люди.

Я собиралась это правило нарушить.

В ячейке с номером «3261» хранились чьи-то живые клетки, чьи-то ДНК, которые «башка» собиралась использовать по своему назначению. И что-то подсказывало мне, что использовать их она собиралась «не на пользу». А я не собиралась участвовать в заговоре с ней только потому, что так было бы легче избежать неприятностей.

Да, возможно, это будет на какое-то время стоить мне дружбы с ребятами, а также с их вторыми половинами, но стоил ли подобный проступок того, чтобы лишиться дружбы с собой?

«Башка» свято верила, что я слаба. Что первым делом я побегу всем доказывать, что я «не козел», что не совершала плохого, что меня подставили. Да, меня подставили, но любые попытки кому-то что-то доказать не есть ничего, кроме взбунтовавшегося чувства вины. И страха, что меня перестанут любить.

Скорее всего, перестанут.

И чувство вины будет меня долбить, как и желание перед всем миром оправдаться. Однако, в криокамере живые организмы.

А я, что бы обо мне ни думали другие, на самом деле не совершала плохого.

Глава 3

Неспособная придумать выход из положения, следующие сутки я изо всех сил старалась отключить чувствительность.

Потому что «лысая» злилась на отсутствие результата, а также на то, что я более не выходила на контакт. И мстила.

Первый звонок пострадавшего от руки моего двойника действительно раздался через шесть часов, как и было обещано, а дальше уже через три, через два часа. Позже всего через сорок минут.

И, сидя в нашей с Дрейком гостиной – самым безопасном месте на Уровнях ввиду множества установленных вокруг дома энергетических ловушек, – я делала вид, что звонки друзей меня совершенно не трогают, что мне все равно.

Все равно, что «я», оказывается, заглянула в гости к Халку и подарила тому «местный» коньяк с родины, попробовав который он жестко отравился и временно потерял способности сенсора.

– Это была не очень хорошая штука, Ди…

Все равно, что «я» заглянула в гости к Элли и сообщила той, что через пару дней навсегда заберу котенка Хвостика – мол, в мирах нужно сохранять некий баланс переноса вещей. И Элли, по словам Рена, вот уже несколько часов ходит в слезах, потому как Хвостика они полюбили оба. Аарону Канну «я» зачем-то стерла некие секретные карты с компьютера – те самые карты, которые он собирал годами.

– Зачем, Дина?

Хороший вопрос – зачем.

Я пила наше с Дрейком вино. Потому что с него меньше болело сердце, потому что с него что-то отключалось, и не так сильно тошнило от беспомощности.

Ани-Ра, когда я посетила Дэйна, чтобы попросить о помощи, оказывается, сильно вывихнула ногу – пришлось везти к Стиву. А Стив перезвонил мне позже и спросил, для чего «я» в последний визит недобро бросила Тайре, что ее место на Архане? Ведь это ее болевая точка…

«Привет, новая Бернарда. Бернарда-сволочь», – хмыкала я с горечью.

Люди верят в плохое. Жаль.

Но разве не поверила бы плохому я, если бы Мак однажды заглянул к нам с Клэр в дом, обозвал мою подругу дурой, разбил бы пару бутылок спиртного из бара о стену и послал бы нах… смешариков?

«Я бы точно подумала, что что-то здесь не так…»

Они, вероятно, тоже допускали мысль о том, что что-то не так. И пока еще не обменялись друг с другом информацией о моих проступках – вежливость, вечная вежливость. Иначе давно бы заподозрили неладное.

Конечно, я могла бы бросить им смс сообщение: «Соберитесь и поговорите обо мне», – только, что толку? Положим, ребята поняли бы, что действовала либо не я, либо зомбированная версия меня, и пришли бы предложить помощь – что дальше?

А дальше я не смогла бы сказать им не слова.

Снова. В ловушке.

Я никогда не увлекалась алкоголем, но с пары бокалов хоть немного унялась эмоциональная чувствительность.

Оказывается, совершенно неприятно быть в глазах других дрянью. Вот только Дрейк всегда учил, что поддаваться страхам нельзя. Иначе начинаешь действовать из чувства вины, из обиды, из гнева, из разочарования, мести… Передай я содержимое криоячейки «лысо-бабе», возможно, осталась бы в глазах дорогих мне людей лучшим человеком, нежели теперь, однако на полотне моей судьбы однозначно возник бы новый кармический узел.

Когда без пятнадцати восемь вечера раздался очередной звонок от Аллертона, я не взяла трубку – не хотелось ни оправдываться, ни выслушивать новые обвинения.

Около десяти вечера пошел дождь. Я поддалась унынию.

Лежала на кровати, глядя в потолок, и физически ощущала, как теряю их всех: Дэйна, Дэлла, Мака, Халка… – всех. В моем воображении они отворачивались от меня, прятали сожаление и разочарование во взгляде, уходили. Будто просили прощения за то, что так получилось: мол, Ди, мы не хотели…

Я не винила их, вот только печаль усиливалась.

Если продолжать такими темпами, то скоро в этом мире у меня не останется ни одного друга. И, приди я к тому же Чейзеру в гости, передо мной молча закроют дверь. Растерянно пожмет плечами Дэйн, постарается скрыть, что не желает общаться, улыбнется. Но уже неискренне. И, наверное, все еще вылечит в случае необходимости Стив, но разговаривать будет сухо, как незаинтересованный в здоровье пациента врач.

«Потому что так не делается, Ди…»

Так делается.

Так делается, мать его, – рвалась я на части изнутри. Делается, когда хочешь остаться чистым и сильным внутри, когда не желаешь лгать и предавать, когда не отвечаешь местью на месть. Если любишь этот мир – люби его. Каждый получает по заслугам – однажды система Вселенной отыщет энергетический адрес лысой мымры и ударит по ней так, что мало не покажется.

А пока… тихо, больно.

И уже селится внутри, раскладывая простынь и подушку, странное и непривычное одиночество – мол, я у тебя посплю?

Спи.

Дрейк вернется… Он все равно вернется.

Без него я снова сделалась маленькой бессильной девчонкой, нуждающейся в защите.

«А что, если она доберется и до него? Убедит, что я – дерьмо? И его тоже…»

Абсурдная мысль, не имеющая права на существование, но все же она закралась. И, несмотря на весь веющий от нее ужас, я нехотя принялась обдумывать эту ситуацию.

«Что будет, если от меня отвернется и Дрейк?»

Он не отвернется.

Но что будет, если…

И тут же сделалось стыло, как в могиле.

Представился вдруг и его разочарованный взгляд, укоризненное качание головы: мол, Ди, я такого от тебя не ожидал.

И нежелание более учить, разговаривать, быть вместе.

Хотелось реветь.

Жестким усилием воли я встряхнула себя: тихо, Дина, тихо! Именно так работают страхи – заставляют тебя вообразить то, чего, возможно, никогда не будет, но энергию ты потеряешь уже сейчас.

Я поднялась с кровати, успокоилась, принялась ровно и глубоко дышать. Подошла к окну, за которым мок утонувший в сумерках сад, уперлась лбом в прохладное стекло.

«Я верю Дрейку? Верю. И он верит в меня… Мой мужчина – не тот человек, который будет рубить, не разобравшись».

Но тень ужаса «я осталась совсем одна» все еще витала надо мной, как усталая птица печали, которой хотелось куда-то опуститься и свить гнездо.

«Нет, не на моей голове. Не в этот раз…»

Пришлось выпить еще бокал вина, а после лечь спать.

И только я закрыла веки, как меня посетила еще более жуткая мысль, нежели предыдуща: «А что, если лысая доберется до мамы?»

Остаток бессонного времени, чтобы не вляпаться в паутину неконтролируемого страха и не укутаться в панику, я запрещала себе о чем-либо думать.

* * *

Мрачное утро поливало крыши домов дождем; шквалистый ветер гнул ветви деревьев так легко, будто то были не ветви, а птичьи крылья – того и гляди все клены отпустят корнями землю и взлетят. Хмуро и живописно выглядело полное серых облаков небо; я, втянув голову в плечи, шагала к «Карте Судеб».

Вероятно, Дрейк вернется этим вечером или же следующим утром, вот только у меня не было столько времени. Не было. В кармане джинсов лежал телефон с новой смской от «лысой»: «Не выйдешь на связь через три часа, начнешь считать жертвы».

Она сделает что-то страшное – без сомнения. Скоро кто-нибудь сломает руку, ногу или шею, однако вступать в новый «контакт», так или иначе, не имело смысла. Будут угрозы, новые «фильмы» о проделках ложной меня, попытки сломить мой и без того не слишком крепкий сегодняшним утром дух.

«Здесь хорошо думается, заходи», – говорила женщина в тюрбане. И я шла, потому что сейчас мне не просто требовалось подумать, а очень требовалось.

На деревянной двери, когда я толкнула ее внутрь, качнулась табличка «Добро пожаловать», и тут же запахло листьями мяты, малины и лимонной травы. Кафе привычно пустовало. Грубо сколоченные, не покрытые скатертями, столы ждали тех, кто облокотится на них, обнимет пальцами горячую чашку чая. Сделать это собиралась только я.

Выбрала привычный столик, расположилась, окинула взглядом стоящие поодаль на прилавке стеклянные банки с травами. Не стала открывать меню – знала, что закажу то же самое, что и в прошлый раз. Закрыла глаза, попыталась отстраниться от эмоций, которые драли изнутри: страха, безнадеги, накатывающей, словно прибой, тоски.

Почему нет выхода? Почему я его не вижу?

Если я отдам «башке» содержимое криокамеры, меня никто не осудит. Никто – ни ребята, ни Дрейк. Никто не скажет, что я слабачка, что сдалась, когда могла сделать иначе, не укорит ни словом, ни мыслью.

Но сдаваться – последний вариант. Однако где другие? Как найти их?

Кто-то опустился за мой столик напротив – зашуршала ткань длинной юбки. Передо мной уже стоял чай, а из-под зеленого на этот раз тюрбана смотрели проницательные, но невеселые глаза хозяйки «Карты».

– Беда? – спросила она, не здороваясь.

Я кивнула. Поджала губы, шумно выдохнула и промолчала. Отвернулась.

– Пей. Думай, – посоветовали мне лаконично.

Но я уже думала, в том-то и дело. И не особенно верила, что в ближайшие полчаса придумаю что-то новое.

– Помогите мне, – вдруг повернулась и попросила я.

Блеклая на первый взгляд женщина моментально подобралась, прищурила глаза.

– Просишь о помощи?

– Прошу.

И после долго молчала, размышляя.

– Когда просят, надо помогать. Вот только, если касаешься чужой беды, она бьет и по тебе, понимаешь? Это надо учитывать.

Я вовсе не была уверена, что понимаю материи, о которых она толкует, – она тоже чувствовала «лысую», тоже опасалась ее? Эта «гадалка» однозначно имела дар смотреть в тонкие слои пространства, иначе никогда бы не открыла «Карту», никогда бы не чувствовала чужие эмоции. А она их чувствовала.

– Я дам тебе подсказку. То будет помощь без помощи – безопасно. Согласна?

Я была согласна на что угодно. Что. Угодно.

– Говорите.

Мне придвинули кружку с чаем. Сообщили:

– Платить не надо, – дама с круглыми глазами подалась вперед и понизила голос: – Реальность и сон – одно и то же, понимаешь?

Если я и понимала, то лишь отчасти, абстрактно. Гадалка же продолжала говорить:

– Все миры пересекаются, все. Этот и другие. Из одного можно коснуться другого и наоборот. Если решишь этот ребус, все получится. А теперь пей…

И она ушла, оставив меня скрипеть зубами от предчувствия, что в очередной раз ничего не выйдет, и вскоре я начну «считать жертвы».

* * *

«Реальность и сон – одно и то же…»

Я шагала, не выбирая направления, прямо под дождем.

Сон – реальность… Как все это связано?

На бетонной дорожке, проходящей вдоль задней стены пятиэтажного дома, сидели мокрые взъерошенные голуби – прятались от дождя на сухих пятаках под балконами. Мне бы тоже туда, где тепло и сухо, но сегодня не тот день – пока я не найду выхода из положения, тепло мне не будет нигде.

Покрышки машин шипели по раздавшимся лужам, разбрызгивали на обочины фонтаны; укрылись мини-домиками-зонтами редкие прохожие.

Дрейк пока не учил меня осознанным сновидениям, говорил: сложная тема. Более того, опасная. Для того, чтобы войти в режим осознанного сновидения, у меня не было как а) надлежащего опыта, так б) не было и опыта в передвижениях по миру сновидений. Иными словами, я могла убить не одну ночь лишь на то, чтобы увидеть в очередном сне не абы что, но, например, Дрейка, и еще не один год для того, чтобы передать послание.

Не то. Не сработает.

«Миры пересекаются».

Возможно, но как из одного из них попасть в другой? Это ведь не «прыжок», это другое.

Проехал умытый дождем автобус – сверкнула с его бока яркая реклама о новом парке аттракционов «Муринга». Улыбающийся парень, по лицу которого текли дождевые струи, будто плакал.

«Если она имела в виду прямой выход в астрально-ментальное поле, то как это сделать? – ломала мозги я. – Медитацией?»

Медитация – процесс далеко не всегда контролируемый. Да, находясь в ней, можно попробовать передать послание, но оно, скорее всего, будет перехвачено «лысой». И кто-то пострадает.

«Нет, все это „здесь“, все слишком близко. Уходить надо, как на радиоволнах, на другой план. Дальше, выше…»

И я вдруг застыла прямо посреди дороги, потому что неожиданно поняла – как.

Поход к Лагерфельду, который из-за инцидента с Тайрой не жаловал меня в гости, стал настоящим испытанием. И всю дорогу, пока я раздумывала, как рассказать ему о моей просьбе, глухо и испуганно колотилось в груди сердце.

«Все это слишком рискованно. Вот только, если не попробовать, уже через час начнутся „жертвы“».

Выбирать не приходилось. Прыжок на мокрое крыльцо; звонок в дверь. И шаги за дверью.

Мы сидели в его кабинете: я хмурая и мокрая, готовая к боевым действиям, а док непривычно молчаливый, настороженный.

– Ты, правда, веришь, что я могла сказать ей такое? Своей подруге?

– Я слышал. Я был в той комнате.

– Это была не я.

И долгий взгляд друг другу в глаза. Тяжелый вздох после.

– Ладно. Говори, чем я могу тебе помочь?

Он не верил мне – точнее, верил, но не до конца – не мог уложить в голове поведение меня «той» – ложной – и «этой», которая сидела теперь перед ним.

– Мне нужно от тебя большое одолжение. Большое.

– Я слушаю.

– Погрузи меня в искусственную кому.

Он смотрел на меня долго и тяжело, а молчание в продолговатой комнатушке с двумя кушетками – местной операционной – сделалось свинцовым.

– Ты понимаешь, о чем говоришь?

Я сглотнула. Как зябко внутри, как неуверенно.

– У меня нет другого выхода.

– Зачем, Ди?

– Не могу объяснить.

– Нет, будь добра. Меня Дрейк за такое по голове не погладит.

– Он… разберется.

Мне приходилось с осторожностью сапера подбирать слова.

Свет, льющийся в единственное окно «операционной» из-за непогоды сделался тусклым и серым, но Лагерфельду не требовались ни лампы, ни инструменты, чтобы лечить.

– Сейчас. Не тяни. У меня нет…

– Бернарда, искусственная кома – состояние, когда астральный план полностью отрывается от физического, и возвращение может не пройти гладко. Грубо говоря, ты можешь потерять способности. Все тонкие тела во время комы разъединяются, иногда процесс носит необратимый характер.

– Знаю. Но нет времени.

– Нет, на такое мне нужно разрешение от Дрейка.

– Да не будет у тебя разрешения от Дрейка! Он не успеет вернуться.

Я впервые смотрела на Стива с металлической тяжестью в глазах. Как на войне, как на полевого врача, которого просила отрезать себе руку.

– Нет времени, слышишь меня? Нет. Времени, – повторила с паузой между словами. – Иначе бы я не просила.

И человек, привыкший к стрессовым ситуациям, к увечьям, к постоянным стонам больных и раненых, нервно сжал лежащие на коленях ладони в кулаки.

– Ты знаешь, что творишь?

– Делай, – повторила я. – И как можно быстрее.

– Он меня по голове не погладит, – качал Лагерфельд рыжеволосой шевелюрой, поднимаясь. – Он меня…

– Скорее.

Я достала из заднего кармана джинсов сотовый, зажала его в руке, чтобы не мешал, и улеглась на кушетку.

* * *

Спустя пару минут я сидела на кушетке и удивлялась тому, что не чувствовала больше страха. Совсем. Одну только пьянящую всеобъемлющую свободу до головокружения. Стив что-то сделал со мной (вылечил?), изъял из души весь сумрак и выпустил в полет – казалось, у меня расправились крылья.

Почему никогда раньше я не ощущала подобного? Ведь отсюда – именно с этой точки пространства и времени, из этого измерения все только начинается: новый Путь, новые знания, достижения и победы. Именно отсюда я могу сделать первый правильный шаг и совершить нечто грандиозное. Прочь мешавшие некогда чувства, прочь сковывающие сознание рамки, прочь барьеры…

Нужно рассказать об этом совершенно чудесном состоянии Дрейку…

Стоило подумать о Дрейке, как тревога, словно зазвонивший где-то далеко – на том конце нити – колокольчик, дала о себе знать.

Я тряхнула головой.

– Стив… Что ты со мной сделал? Вылечил?

Док не смотрел в мою сторону – он смотрел куда-то за меня, на лежащего на кушетке человека.

Кто там? Я присутствую при излечении кого-то другого?

Док с крайне нервным выражением лица проверял пульс – держал своей рукой женскую неподвижную руку, чьи пальцы сжимали мобильный.

Мой. Мобильный.

Меня дернуло так резко, что я вдруг, не ощущая ни верха, ни низа, подлетела с кушетки. Едва не закричала от накатившей вдруг паники, заболталась, замоталась, кувыркаясь, перестала трепыхаться уже под потолком…

Я… сплю? Я вышла из тела в осознанном сновидении?

И увидела до боли в груди тревожную картину: Лагерфельда, измеряющего пульс, которого, судя по всему, почти не было. И себя. Бледную, как будто глубоко спящую. Или же… мертвую.

И вновь дернулась так резко, так дико, будто пыталась убежать из клетки: мне нужно вернуться, вернуться… Мне еще не пора… Что происхо…

Мобильный мигал непрочитанной смской – я на мгновение притихла.

«Все начнется через десять минут», – вдруг уловила я суть электронного послания дистанционно.

И неожиданно все вспомнила: лысую, беды, которые на меня свалились, звонки друзей, просьбу доку.

Так вот почему у дока такой землистый оттенок лица.

«ДРЕЙК! – заорала я, превратившись в единый сгусток энергии. Куда кричать? Есть ли здесь направления? – ДРЕЙК! ДРЕЙК!»

Сидящий внизу Стив от моего крика даже не вздрогнул.

* * *

Высокие окна по всему периметру, а за окнами тьма. И ни звезд, ни воды, ни почвы. Хорошо освещенный зал для временных совещаний – точка в расформированном пространстве, которому вскоре предстояло стать физической материей.

За столом сидело семеро – только самые продвинутые умы, только самые могущественные представители расы, имя которой в эквиваленте земного языка звучало бы как «Сатхе». Совещание не прерывалось ни на минуту – за окнами зала клубилась нестабильная тьма, и время на ее стабилизацию было ограничено:

– Вы предлагаете установить второй Стержень? – Дрейк Дамиен-Ферно внимательно посмотрел на человека с вытянутым лицом и узкими глазами – Тройдо Атвича. – На формирование второго Стержня уйдет почти двое суток, плюс ресурсы…

– Работа с распределенным коллайдером даст те же результаты, но в более короткие сроки, – вмешался Джон Сиблинг, которого отвлекли час назад от работы, чтобы получить еще одно квалифицированное мнение.

Атвич покачал головой.

– Стержень удержит куда большее пространство, нежели коллайдер. По всей его протяженности луча можно будет структурировать точки входа-выхода, а также дельта-отрезки для переброса отработанной материи.

– Вы? – глава посмотрел на невысокого плотного человека с круглым лицом.

Кино Рант вращал в руках пластиковую ручку. Он никогда не писал ей, но осталась странная привычка, делавшая его похожим на человека.

– Коллайдер поможет быстрее начать, а также в его луче можно будет запустить формирование столба Стержня.

– Хороший вариант. А как насчет…

Дрейк хотел сказать «привязки основания Стержня к существуюшему Лучу, чтобы избежать пересечения?»

Хотел, но не произнес, потому что в этот самый момент услышал в собственной голове то, чего услышать не ожидал, – призыв: «Дре-е-е-йк!»

Голосом Дины.

Человек с неприметным на первый взгляд лицом и тяжелым взглядом серо-голубых глаз – глава всех представителей Комиссии, как они звались теперь, – вздрогнул.

Он не мог слышать голос Бернарды тут – в этой точке пространства без материи. Не мог – передача ее мозгового сигнала сюда не прошла бы. Потому и предупредил, что «занят», чтобы не тратила силы и не пыталась связаться.

«Дре-е-е-ейк!»

На этот раз слева от него вздрогнул и Сиблинг – тоже уловил идущий сквозь астральные слои импульс.

– Ты это слышал?

Джон выглядел удивленным. И он однозначно прислушивался.

– Слышал? – тихо и с нажимом переспросил Начальник.

– Слышал. Это…

– Бернарда.

Дрейк резко поднялся.

– Я вернусь через минуту. Продолжайте обсуждение.

Пока он шел к дальней точке комнаты, зов повторился еще трижды – каждый раз слабее предыдущего.

– Что за…

Он остановился у дальней стены зала, похожего на парящий в небытие герметичный отсек космического корабля, – стены, отделяющей главное помещение от портала-коридора, – и прикрыл глаза. Так же, как это делал Мак Аллертон, попытался нащупать след своей женщины в конкретной точке физического мира и… не почувствовал его. Чертыхнулся, предпринял еще одну попытку. Ухватился за шлейф зова, попытался отследить, откуда он исходит, и вдруг с екнувшим сердцем осознал, что зов не исходит из… мира живых.

– Нет, – тут же выдохнул судорожно, – только не это. Только не это, Дина!

И от паники, что завладела его разумом прежде, чем он успел с ней справиться, Дрейк резко выбросил вперед руку и насквозь проломил стену в коридор.

– Не снова. Только не снова…

Не открывая глаз, вытащил из дыры саднящий кулак, с которого сыпались крошки бетона, и понял, что не в состоянии успокоить собственное сердце.

Наверное, на него смотрели.

Она… ведь… не умерла?

За всю историю своего существования Дрейк уже однажды чувствовал это – черную от ужаса безнадегу, – когда его Ди рассталась с жизнью на проклятом Уровне «F».

А теперь снова…

– Джон, – прохрипел Дрейк хрипло. – Продолжай. Ты за главного; решите, что делать с Лучом.

Сиблинг не успел возразить – он увидел странное: Начальник, продолжая мысленно и с закрытыми глазами сканировать пространство, отошел от поврежденной стены, опустился на стоящую поодаль скамью, почти упал спиной на штукатурку. А после сгустком энергии вышел из собственного физического тела: мерцающей массой поднялся до середины комнаты и хлопком вышел в астральные слои пространства.

Джон с поглупевшим видом прочистил горло. Остальные смотрели на заместителя со столь редким для их расы изумлением во взгляде.

– Что-то случилось? – задал интересующий всех вопрос Атвич.

– Ничего, – качнул головой Сиблинг, совершенно не будучи в этом уверен. – Продолжаем совещание.

* * *

– Это не…, я всего этого не хотела…

Бернарда – бестелесная, светящаяся – сидела, сложив руки на коленях, и качала головой.

– Дрейк, я…

– Молчи, мне надо подумать.

Он забыл, когда в последний раз в жизни использовал фразу «это потрясло мое воображение», но то, что он теперь видел перед собой, не просто потрясло его воображение – оно его «взорвало».

Ни один профессиональный подрывник не смог бы сделать такого – астрально заминировать человека, – но сидящая перед ним женщина – его любимая женщина – была с ног до головы опутана «проводами-ловушками». Настоящими кармическими минами: потяни руку в одну сторону, и астральный удар получит один человек, в другую – другой человек.

Вся. С ног до головы.

Дрейк растерялся. Не потому что не знал, что делать, но потому что никогда и ни за что не мог предположить, что однажды увидит такое. Он приблизился, всмотрелся в нити, поразился искусному смертоносному плетению. Спросил:

– Кто это сделал?

– Не знаю.

Они переговаривались мысленными импульсами – в бестелесном мире голоса не звучали.

– Тебя… заминировали.

– Я знаю… Дрейк, я больше не знала, как связаться с тобой, что вообще делать. Каждый мой шаг, каждое движение… Постоянно кто-то страдал. Дэлл обжег руки, Ани почти сломала ногу, у Аарона карты, у Баала…

– Подожди. Помолчи.

Астральный выход не был привычен ни ему, ни ей, и Дрейк постарался максимально сфокусироваться – помогать надо быстро и умело. Опустился перед любимой на колени, пристально вгляделся в нити, принялся отслеживать – какая и куда. Все к людям, которых она знала, которых любила. Десятки черных нитей, сотни. Принюхался, откуда пришло плетение, понял, что не ощущает ярких следов. Временно оставил это занятие. Вместо этого сосредоточился на «разминировании» – максимально быстро читал программы: смертоносный код, – крутил в голове верные варианты обезвреживания. Через секунду протянул вперед руку и снял первую нить-предохранитель. Понял, что сейчас, в эту минуту, будь он в физическом теле, покрылся бы потом от волнения.

– Со мной что-то сделали…

– Да.

Программы воздействию поддавались неохотно – мозг Дрейка работал на полную. Эта ведет к Аарону Канну… Убрать «срабатыватель», очистить энергетическое поле от чужого воздействия, собрать пучок, постараться отправить тому, кто его поставил… А след «отправителя» бомб терялся в переотражениях. Дрейк как мог сдерживал ярость, чтобы та не колыхала пространство. Следующая тянется через невидимые слои к Чейзеру…, очередная к Халку…

– Кто это сделал, Ди?

– Я ее не знаю.

– Ее?

Поразительно, как Дину не утянуло пространство этого мира. В этой тонкой прослойке астрального плана люди не успевали зацепиться, зафиксироваться и теряли связь с привычным, равно как и с собственной физической оболочкой. Но Ди держалась. Сжавшись в комок, не поддавалась зову тоннеля, который уводил разум из материального бытия.

– Да, ее. Она явилась через телевизор. Но сначала пропала Клэр…

И потек полный деталей рассказ о злоключениях. Дрейк слушал и работал одновременно – с бесконечной осторожностью отсоединял одну нить от другой, нейтрализовал пучки, убеждался в том, что «деактивация» не навредит стороннему объекту, и только после этого снимал черное плетение.

И индевел сознанием. Тот, кто это поставил, должно быть, лишился разума – установил переброс чужой кармы на невинного человека, заставил Бернарду желанием спасти себя и помочь другим наносить удары сторонним людям… Господь свидетель, но с рук подобное еще не сходило никому.

А после услышал еще и про фантома – ложного двойника, воплощенного в физический мир.

И позвоночником ощутил: плохо дело. Задача астрального минирования – сложная задача, но создание фантома – вещь почти неподвластная простым смертным. И, значит, дело они имеют не с человеком.

На секунду даже побагровел изнутри, едва удержался от того, чтобы не трансформироваться в хищника. Усилием воли унял всплеск.

– Знаешь, что со мной случилось, когда я понял, что тебя нет в мире живых?

– Прости… Не было другого выхода. Время утекало; она бы добралась до мамы…

– Как ты попала сюда?

– Стив. Я попросила его положить меня в кому.

Умно.

Будь у Дрейка привычное лицо, оно бы усмехнулось. Кто бы там вдалеке ни управлял этими нитками, Бернарда обвела его вокруг пальца. Вот только с риском никогда не вернуться обратно.

– Ты не ругай его.

Он как раз думал о том, что Стиву жопу надерет.

Пришлось уступить.

– Не буду.

Дрейк работал, как робот. Нить, еще одна, следом еще, а после еще…. Он уставал, в какой-то момент ему начало казаться, что время ускорилось и что там, внизу, пролетают годы, а вокруг световое пространство летящего мимо космоса. Чертов тонкий мир – он всегда играл с разумом злые шутки.

– Ты ведь меня освободишь, правда?

– Да.

Печальная Бернарда притихла. Спросила спустя какое-то время:

– Дрейк?

– М-м-м?

– Скажи, я в чем-то провинилась? Что на меня навесили такое?

– Сомневаюсь. «Навесить» такое можно было на любого человека, который совершил в жизни хоть одну ошибку и не попросил за нее прощения. И, значит, уже пробил целостность «иммунной» оболочки.

– Значит, я… не плохая?

– Не плохая, – он разбирался в сложных хитросплетениях клубков, изредка (по оставшейся из физического мира привычке) пытался тереть тыльной стороной пальцев собственное светящееся лицо, мысленно чертыхался, когда не чувствовал щеки. – Осталось недолго, потерпи.

– Но ведь ошибок много? Она снова сможет меня заминировать, когда мы вернемся.

– Не сможет, – жестко отозвался стоящий на коленях мужчина. – Или грош мне цена.

Бернарда вдруг улыбнулась – пространство вокруг вспыхнуло золотистыми искорками.

– В мире Уровней нет грошей.

– Зато у вас есть.

– Ты… помнишь.

Ласковый взгляд – его будто погладили по голове.

– Я все помню.

Из десятков черных пучков осталось три – он вновь принялся снимать «порчу».

* * *

Я давно не видела его таким – молчаливым, хмурым и сосредоточенным до предела. Пасы руками, непонятные жесты, одномоментный вызов нескольких мерцающих карт в воздухе, внос в них непонятных мне изменений.

Подо мной привычное мягкое кресло гостиной; за окном смеркалось, лил дождь.

А Дрейк все крутил пространство: защищал особняк, меня, всех ребят спецотряда, их женщин. Алесту и Баальку на Танэо, мою бабушку и маму, даже наших питомцев – всех.

За те три часа, которые мы провели дома, он не проронил и двух слов, и это означало, что настал «красный» режим, что клубящаяся вокруг нас опасность приблизилась вплотную и что дела плохи.

Я Великого и Ужасного не отвлекала – ему нужно было закончить. Ощущала радость от того, что он рядом, что, наконец-то, в курсе событий, что больше не одна. Заранее достала из шкафа вино, протерла два бокала, выставила на стол. Позже пригубим по паре глотков вместе.

И все еще не могла поверить, что «свободна».

Нет, «лысая» не исчезла. Но она хотя бы временно и чужими усилиями от меня «отвязалась».

– Она вернется?

Он закончил лишь к полуночи. Мы сидели в креслах у кофейного столика, слушали льющий снаружи дождь:

– Без сомнения. Иначе вообще не стоило начинать эту игру и так рисковать.

– А она рисковала?

– Сильно. И она за это заплатит.

Она. Кто?

– Ты смог нащупать след?

Терпкое на вкус вино; прохладная и гладкая ножка бокала в пальцах.

– Нет, – жесткий, почти хищный профиль мужчины рядом. Задумчивый и совершенно не добрый взгляд – от Дрейка несло сдерживаемым смертоносным азартом. – Все проведено через переотражения, через иные измерения. Такое сложно было бы сделать даже…

«Мне?»

Какое слово недозвучало во фразе?

Странный вечер – тихий, но тревожный. Казалось бы, вокруг «обычность»: любимый мужчина, грациозный рояль, на котором он иногда играет, родные стены. Но нет, «обычность» стала ощутимо хрупкой и нестабильной, истончилась. Дождь, Нордейл, машины, небоскребы, спальные районы… А где-то рядом невидимый враг – принюхивающийся, скалящийся из темноты, щурящий недобрые желтые глаза.

– Не умеем мы жить спокойно, да?

Мы понимали друг друга без слов. Но говорить с Дрейком – как пить вино: всегда по-новому, всегда наслаждение.

– Значит, пришло время новых уроков, Ди. Спокойно существуют только покойники.

Я невесело улыбнулась. А после соскользнула с кресла – перебралась на соседнее, на теплые колени. Обняла Дрейка руками за шею, уткнулась своим носом в его шею.

– Спасибо, что спас меня сегодня.

– Я спасу тебя от любого человека. И не человека.

И вновь спокойно, мирно. Чуть отъехал в сторону лежащий на сердце камень. Вероятно, удивительно, но именно в такие моменты – моменты опасности – я особенно сильно ощущала, что мы – команда.

– Ты только… не рискуй так.

«Не было выбора».

И не было надобности повторять эту фразу вслух – он знал. Но волновался.

Никто не желает треснуть по швам дважды, а Дрейк, когда на Уровне «F» случился момент моей смерти, уже однажды это сделал. Он молчал об этих ощущениях, но никогда о них не забывал.

– Со мной все хорошо.

Хорошо. Относительно. Если бы не скребли на душе кошки от того, что первый бой и выигран, но осталась еще Бернарда-дрянь, испортившая близким людям жизнь. И они до сих пор верят…

– Ты чего?

Дрейк уловил мою печаль, и я тяжело вздохнула.

– Надо как-то объяснить им,… что это была не я. Что я не стирала карты, не травила Халка, не собиралась забирать Хвостика.

– Оставь это мне.

Он всегда приходил мне на выручку: подставлял мощное плечо, опускался на колени, целовал в щеку и мягко просил подождать. Решал проблемы, выручал, никогда не оставлял без своей теплой ладони. Параллельно учил, наставлял.

Он любил.

Возможно, что-то в этой жизни прошло мимо меня, но уникальная возможность познать любовь настоящего мужчины мне все же выпала. И моя благодарность не знала границ.

– Они думают…

– Т-с-с-с….

Теплые ладони, гудение которых я все еще ощущала, несмотря на проведенное вместе время, гладили мои волосы, касались уха, шеи. Прижатые к виску губы; биение двух сердец, время на одной волне.

Он знал все нежные слова, которые я когда-либо захочу сказать, а я кожей ощущала его ласковые мысли.

– Мы справимся, Ди, не волнуйся. Мы со всем справимся.

* * *

– Дрейк, а что было в той камере? Может, это даст ответ на вопрос – кто это был?

– Нет.

Шепот в темноте. Густой мрак спальни; мягкие простыни. Перестук капель по листьям за окном.

– Там ведь были какие-то живые клетки?

– Да. И это еще больше меня запутывает.

– Почему?

– Потому что в камере под номером «3261» хранится сперма.

От удивления я на некоторое время перестала дышать и так широко раскрыла глаза, что, сфотографируй меня сейчас со вспышкой, можно было бы над фото хихикать всю жизнь.

– Чья?

– Людей, которых ты знаешь.

Сверкнула молния. Через несколько секунд в отдалении прогрохотало.

– Каких… людей?

– Мака, Дэлла, Аарона… всех.

– Ты зачем-то хранишь их сперму?

– Затем, что в жизни случается всякое. Это ДНК.

– А они…

– Да, они об этом знают. Клетки были взяты с их согласия.

И я затихла. Мои вопросы не кончились, но потерялись, будто съехали в тупик.

«Лысая» гонялась за спермой?! И это их – будущих детей Халка, Рена или Дэйна – я едва не отдала инопланетной сущности? Чтобы та плодила их в своих «утробах» и резервуарах?! Мне моментально вспомнились все ужасы, когда-либо описанные извращенными человеческими умами.

Не отдала. И никогда не отдала бы.

– Ты зачем мне дал полный доступ в Реакторе?

Не удержалась, спросила почти что обиженно.

А если бы сил не хватило? Если я вынесла ей содержимое камеры?

– Потому что это взращивает уровень ответственности.

Точно. Ответ в духе Дрейка, по мнению которого «ни одно действие в этой жизни не должно совершаться бессмысленно».

Я вздохнула. Потом хмыкнула. Затем подумала, что надо назвать его каким-нибудь едким словом.

И вместо этого обняла.

* * *

– Дрейк, а почему они?

Возможно, банк спермы существовал и хранился для всех жителей Уровней, но я об этом не подозревала. Состоявшийся ночью разговор не выходил у меня из головы.

Утром мы завтракали горьким кофе и тостами – никаких изысков. Нет времени. Кружили, словно вороны по небу, серые облака – изредка брызгали дождем, иногда уступали место влажному ветру без мороси. Колышущийся в переотражениях и похожий на Венецию, Нордейл утопал в лужах.

– Почему наши ребята?

– Да.

Мы редко пользовались серой служебной машиной, но сегодня Дрейк в целях одному ему ведомой безопасности категорически запретил «прыгать».

– По двум причинам.

Наши дверцы захлопнулись почти одновременно; заработал мотор. Поползла вверх, впуская в гараж свежий воздух, неторопливая дверь.

– Причина номер один, – легли на руль мужские руки, – заключается в том, что эти ребята имеют исключительно хорошую генетику. Они умны, сообразительны, выносливы, здоровы и хорошо выглядят, как ты заметила.

Да уж, заметила я сразу. Мне до сих пор помнилась первая встреча с Маком Аллертоном – местным Терминатором. Греховно-красивым, как воплощенное в человеческое тело божество, и таким же опасным. Лайза до сих пор млела от него, я видела. Собственно, остальные от Чейзера тоже не отстали: Халк с глазами, как серебро, платиновый Дэлл, Мишка-Дэйн, брутальный донельзя Баал…

Если уж создавать человечество заново, то именно с таких ребят, чтобы не стыдно…

– Причина номер два, – пояснял тем временем мой совершенно не менее брутальный в некотором смысле водитель, – заключается опять же в их генах. Их набор расширен. Нет, не мутирован…

Дрейк посмотрел на меня с ехидной усмешкой и покачал головой – нет, я вовсе не успела подумать «мутанты?». Ведь не успела?

– У каждого из них есть один дополнительный ген-ключ: ген предназначения. Тот самый, который сплетен с кармической связью и определяет судьбу. Например, Халк, как ты знаешь, отлично проникает в скрытые слои человеческой памяти, используя внутренний взор. Мак этим взором способен отследить врага на расстоянии. И не только – воздействовать на него, разрушая. Наш док умеет лечить. Чем? Руками. И опять же способность использовать для этого энергопласты информации, грубо говоря, тонкий мир. Как думаешь, сколько я искал этих ребят?

– Я не знаю.

– Я знаю.

Он уже сидел в форме – привычном глазу серебристом костюме с белой полосой на боку. Я подумала о том, что так ни разу и не нашла времени спросить, кто же разработал им такой «фирменный» стиль одежды?

– Долго. Умея видеть больше и шире, нежели обычное существо, я перебирал и перебирал тысячи мужчин – не просто высоких, красивых, сильных или умных. Я искал тех, в ком природа изначально выявила ген предназначения.

– А почему он есть не у всех?

– Когда-то с ним рождается каждый. Когда-то. Если сумеет доказать природе, что достоин его заслужить. А дальше дело за малым: раскрыть потенциал. Если подобные люди рождаются, но потенциал не раскрывают, их ждет довольно плачевная судьба.

Я так же никогда не спрашивала его о том, где вообще он нашел этих ребят – по каким мирам?

Интересно, есть ли этот ген у меня?

– Они чувствительнее, нежели обычные люди. Мощнее энергетически, обладают выраженной способностью подключаться к информационным пластам.

Мы свернули на широкие полосы центрального проспекта, который в этот час в виду раннего утра и плохой погоды, почти пустовал.

– И мне бы совершенно не хотелось, чтобы их спермой завладел некий сторонний элемент.

Да уж, точно не «лысая», которая, к слову сказать, всю ночь мне снилась – изъявляла зло на то, что я неверно поступила. Чур меня, как говорится: «куда ночь, туда и сон».

Седан ускорился. Где-то там нас ждал Реактор, а также серьезный разговор с отрядом.

* * *

То был редкий момент – не Новый Год, не чей-то день рождения, – когда собрались все. Все – это не просто парни, но и их девушки: Меган, Элли, Лайза, Шерин, Ани-Ра, Райна, Инига, Алеста… В уголке сидела Клэр.

Дрейк ввел меня за собой в кабинет, как вводят в школьный класс новенького, которого поначалу полюбили, а после сами же выдворили из «тесного круга». Настороженные взгляды – хмурые, исподлобья, встревоженные, некоторые слишком ровные. Видимо, нагадить «я» успела всем и не по одному разу.

Жадно, прямо и с сочувствием смотрела только Тайра – она оставалась моей подругой, несмотря ни на что. А остальных я старалась не рассматривать – почему-то эта новизна в виде настороженности резала струны-нервы, как зазубренный смычок.

Впервые, находясь в тесной комнате, я чувствовала себя изгоем.

– Я попрошу всеобщего внимания, – после того, как указал мне на место справа от себя, произнес Дрейк. – Всеобщего. И полного.

Шорох в комнате стих. Взгляды присутствующих устремились на Начальника, хотя парочка из них все еще шастала по мне – я ощущала их кожей.

– У нас случилась тревожная ситуация, и я официально объявляю о том, что, начиная с сегодняшнего момента, уровень опасности, наложенный на Уровень четырнадцать, равно как и на остальные, «красный». У нас появился враг. Плохой враг – мощный.

Я смотрела туда, где за окном с небес капала вода, и думала о том, что вообще-то, это моя задача – обелять себя. Не прятаться, подобно слабаку, за чью-то спину – пусть широкую и могучую, – но выступить вперед и рассказать правду. Не бояться того, поверят или нет, не ждать реакции…

Но я все еще оставалась человеком, и чужое осуждение трогало меня. Дрейк говорил обычные слова, а мне вопреки всякой логике хотелось повернуться ко всем и заорать: «Это не я, слышите? А вы поверили…»

Я сдержалась.

– …мало того, что он сумел создать фантома человека в реальном мире, так еще и заминировал Бернарду таким образом – астрально заминировал, – что каждый ее шаг, каждая попытка связаться со мной, била по вам. Именно поэтому Дэлл обжег руки, Лайза разбила машину, Ани вывихнула ногу и так далее.

– А мой штаб? – пробубнил Дэйн.

– Твой штаб тоже пострадал из-за того же.

«Из-за меня», – глупо подумала я. Конечно, виновата во всем была «лысая», но попыток связи с Дрейком не оставляла я. И вновь я не смотрела на остальных. Казалось бы, распахни глаза, гордо выпяти грудь, а не хотелось. Хотелось сморщиться, подобно старому грибу, и укрыться сверху осиновым листом.

«Я не хотела…» – грохотали оправдывающимся составом в голове мысли.

– Цепь эта продолжалась бы бесконечно, пока не привела бы к чьему-то летальному исходу, но Дина вовремя попросила Стива ввести ее в состоянии искусственной комы, откуда сумела отправить мне сигнал тревоги. Кома – это большой риск, и цена могла быть высокой…

«Ну вот, я герой».

Героем, оказывается, быть еще муторнее, чем изгоем. Обе стороны – крайности.

– Жаль это говорить, но мы в опасности. К настоящему моменту я все еще не вычислил врага, хоть и потратил на это довольно много времени. Сейчас на каждом из вас, чтобы не случилось того, что произошло с Бернардой, установлены дополнительные ловушки чужеродной энергии, а также защита. Как вы понимаете, фантома, если он создан, от реального человека не отличить…

– Что нам делать, Дрейк?

Хмурый тон, серьезный – говорил Рен. И я знала этот взгляд профессионального Ассасина, острый, как бритва: мол, укажи цель. Но цель, если бы все было так просто, уже была бы взята самим Начальником.

– Сообщайте мне о любых странностях. Не уезжайте. Не используйте Порталы.

В комнате шептались.

Я, наконец, устала прятаться и развернулась, посмотрела на присутствующих. Сразу же поймала полный понимания и чуть-чуть сожаления взгляд Халка: мол, прости, мы не знали.

Да чего уж там…

Вздохнула, снова отвернулась.

– На данном этапе никто не может быть уверен, что стоящий перед вами человек является тем, за кого себя выдает.

– Это серьезно, – Аллертон поджал губы. – Как тогда быть?

– Надеюсь, этого не произойдет, – Начальник покачал головой. – Но уверенным в этом до конца я быть не могу. Держите глаза открытыми. Наблюдайте, анализируйте, сообщайте.

– А чего хочет враг? – спросил Аарон, и шепоток моментально стих.

Хороший вопрос. Я не удержалась, бросила взгляд на непроницаемое лицо Дрейка – скажет или нет?

– Именно это пока остается неясным, что усложняет задачу.

Шепоток усилился раза в два. Люди переглядывались, задумчиво переглядывались, делились мнениями и подозрениями.

«Не сказал».

А я, глядя на Рена Декстера и слушая шум дождя за окном, думала о том, что здорово, что где-то там не появятся в скором времени маленькие Рены. Или зеленоглазые сыновья Мака Аллертона, или платиновые девчонки-блондинки, чей папа – Дэлл Одриард…

Мы избежали проигрыша в первом раунде.

Но ведь будут и другие.

* * *

Я старалась уйти тихо, но они то и дело догоняли в коридоре:

– Ди, ты извини. За коньяк…

Халк. Понял, что я его не травила.

– Все нормально.

– Эй, Ди…

Баал. Будет извиняться за случай с Баалькой, которую я не толкала.

Лучше бы прыгнуть.

А в конце следующего коридора голос Мака Аллертона за спиной:

– Ди, послушай…

Это он про машину Лайзы. И, может быть, про что-то еще.

– Никто не знал.

Только Клэр. Которая теперь боится возвращаться в особняк, потому как знает, что в телевизоре обосновалась «лысая» инопланетянка. И Дрейк, кажется, подругу в том, что телевизионный ящик полностью безопасен, не переубедил.

Мда, дела у нас творятся. Но ничего, как сказал Дрейк, «спокойно существуют только покойники…»

Да и то лишь до момента своего перерождения.

Я невесело улыбнулась. А после подумала, что нужно зайти с коробкой конфет в «Карту Судеб».

Глава 4

– Дрейк?

Место на постели справа от меня пустовало – уже остывшее место, холодная простынь.

Я приподнялась и почти сразу же увидела его, стоящего у окна. Нордейл едва окутался в предрассветную дымку; по саду растекся туман.

– Почему ты не спишь?

Он стоял спиной ко мне – в штанах и без рубашки, – смотрел прямо перед собой, и я была готова биться об заклад, что в эту самую минуту Дрейк Дамиен-Ферно не видел ни стекла, ни застывших в безветрии кустов, ни далекого, едва начавшего окрашиваться розовым неба. В комнате уютная темнота – в такую нужно смотреть самые последние ускользающие из воображения с пробуждением сны.

– Аарона нет, – донеслось глухо.

Мой вялый спросонья мозг новую информацию переварить не смог, однако уверился в том, что Великий и Ужасный однозначно смотрит не сквозь стекло на улицу, а на очередную невидимую энергетическую карту.

– Нет где? Дома? В городе?

Разве это повод для бессонницы?

Странный и неподвижный, будто застывший, Начальник чуть повернул голову:

– Нет в этом мире.

Мои веки дрогнули одновременно с мозгом – сон слетел.

– Как он мог исчезнуть? Давно?

Умер?

Туман за стеклом напоминал сигаретный дым, выдохнутый великаном. От Дрейка веяло не замешательством, но странным недобрым спокойствием. А еще легкой изморозью и работающими на полную мощь инерционными полями. И это в неполные пять утра.

– Судя по временным метрикам, – пояснили мне от окна, – Аарон Канн никогда не появлялся в Мире Уровней.

* * *

Они исчезли один за другим в течение часа. Дэлл Одриард, Рен Декстер, Баал Регносцирос… Все.

– А Баалька, – спрашивала я глупо, – она… никогда не рождалась?

От того, как в этот момент гнулась реальность, по позвоночнику шла изморозь. Не спасал ни теплый плед из кресла, ни согретый чай.

Дрейк не отвечал. Он стоял посреди гостиной более не похожий на человека; электрический трансформатор – вот, на что он стал похож. Неподвижный, исходящий упругими волнами, с отсутствующим и в то же время неприятным выражением лица. Он более не находился здесь, в особняке – он был везде, одновременно в каждой точке этого мира. С бешеной скоростью считывал информацию, пропускал ее через себя, вычислял возможные варианты случившегося.

А я боялась подходить близко. Холодными вдруг сделались руки и ноги, тошнотворно хрупким сознание.

Их нет. Никого нет.

Я не верила.

Поднялась, достала из сумки телефон и, несмотря на то, что шел шестой час утра, вошла в меню «Контактов». Некоторое время медлила, решая, какой из номеров набрать, затем коснулась экрана напротив имени Халка Конрада.

И спустя секунду услышала совершенно неуместную в моем понимании фразу о том, что «набранный номер не существует».

Мак… «Абонент недоступен…»

Рен – «Набранный номер не существует…»

«Дура! – хотелось сказать голосу-роботу. – Он существует! Еще вчера существовал».

Но Дрейк почуял неладное первым. И даже не имело смысла задаваться вопросом – как.

А ведь в последние дни все как будто наладилось, вошло в норму: вернулась в наш прежний дом Клэр, привезла с собой кошек, прибралась, разложила по полкам, как когда-то, свои вещи. Вот только телевизор до сих пор не включала – для чего-то завесила экран полотенцем.

«Набранный номер не существу…»

Я делала это по кругу, раз за разом – пыталась дозвониться до пропавших ребят.

Где же вы? Куда вы делись?

Вид Дрейка откровенно пугал – слишком светлый, расплывчатый, будто распадающийся на атомы. Начальник запустил в работу всю свою мощь, и ничего хорошего это не предвещало.

«Рен, ответь… Элли…»

«Абонент недоступен… Номер, который набираете, не существует».

Робот был непреклонен. Мне вдруг отчаянно захотелось проснуться: это сон, этот кошмар не может быть реальностью.

Лайза? Райна? Логан? Почему разом из строя вышли все номера.

Отряда нет. Их больше не существует…

И совершенно неуместное желание выпить чего-нибудь покрепче чая.

Нестабильность – сложный элемент. Мы привыкаем к людям, к укладу, к собственным привычкам. К тому, что можно в любой момент достать сотовый, нажать кнопку, и на том конце тебе ответят «Алло». Привыкаем к выбранному нами окружению – оно становится оплотом, ибо состоит из людей, способных тебя поддержать. И, когда оно рушится, рушится привычный и незыблемый мир.

Что стало бы со мной сейчас, не стой посреди гостиной Дрейк? Даже такой страшный, как теперь.

Он «очеловечился» примерно двадцать минут спустя. Сел в соседнее со мной кресло, ровным тоном подвел итог, поднявший на моем загривке волосы:

– Никого. Нет и никогда не было.

– Что это значит?

Мой голос охрип, как у больного ангиной.

– Это значит, что кто-то изменил прошлое. И тем самым сильно меня разозлил.

То, каким тоном была произнесена последняя фраза, вдруг сделало очевидным весь ужас наличия Дрейка – не друга, но Дрейка-врага.

– Я убью ее.

– Кого?

Я уже знала, кого: «лысую». Она явилась вновь и попыталась завладеть нашими «мальчиками» уже не в виде их спермы, но в виде живых людей.

– Но ведь убивать нельзя, – выдохнул, качнула я головой. – Ты ведь сам говорил про «кармические» узлы.

На меня взглянули серо-голубые глаза – такие холодные, что я на мгновенье ужаснулась, а не пропал ли за их льдом мой привычный Дрейк?

– Я принадлежу к категории тех, кто эти узлы создает.

– И не пострадаешь?

– «Пострадает нынче кто-то другой», – ответил мой возлюбленный моей же фразой из песни и улыбнулся так жутко, что мне стало очевидно: этим утром привычный мир окончательно развалился.

Он собирался в Реактор, а я бегала вокруг заводной собачкой, пытаясь выведать, как можно больше:

– А почему я их помню? Ведь, если они никогда не существова…

– Потому что, когда я ставил защиту, я защитил и наши с тобой пласты памяти от возможной перезаписи.

– А девчонок тоже нет?

– Есть. Они здесь, но они никогда не встречали наших ребят.

Дурь. Невозможно. Мой мозг дымился от надобности сделать возможным невозможное.

– Значит, что-то изменилось там, до их попадания в этот мир?

– Верно.

– И ты выяснишь, что именно?

– Ди…

Я знала, что именно сейчас не стоило лезть к Начальнику с вопросами, потому что там – под серебристой формой, под кожей, под волосами – на полную мощность работало практически незнакомое мне существо. И от этого отчаянно хотелось чего-то привычного, человеческого.

– Стой! – вдруг задержала я любимого на пороге перед самым выходом. Деловито, по-женски расправила ему ладонью складки на форме, приблизилась, чмокнула в нос (о, этот фон! Оголенный провод поцеловать было бы проще, чем этот нос). Заявила уверенным и нарочито спокойным тоном: – Мы справимся, ясно? Сгоняем в прошлое, изменим критическую точку и вернем всех в этот мир. Херня-война – обед по расписанию!

И ощутимо хлопнула Дрейка по груди.

Тот от неожиданности на секунду осоловел:

– Какой обед?

– Во время военных действий, – браво пояснила я. – Это присказка такая.

Он смотрел на меня странно. Но, кажется, из состояния «трансформаторной будки» немного вышел.

* * *

Свой телефон я теперь крутила в руках, как прибор инопланетного мира. Как нерабочий пульт от вызова космического корабля. Что толку – номера есть, а абонентов не существует? А без них, между прочим, от одного только осознания, что их больше нет, делалось непривычно и зябко.

А вот набранный номер Клэр дал привычные длинные гудки и очередной импульс по натянутым до предела нервам. А вдруг трубку возьмет не Клэр, а какая-нибудь Марта, Джоанна или Линдси?

Но на том конце раздался знакомый голос.

– Привет, Ди. Все нормально? Зайдешь на пирожки?

Я старательно втянула воздух и медленно выпустила его наружу – хоть что-то в мире стабильно.

– Привет. Зайду. Слушай, я хотела спросить… ты помнишь…

И запнулась.

– Что?

– Не что – кого, – на фоне звенели кастрюли, лилась из крана вода. – Наших ребят. Мака, Рена, Халка, Дэйна?…

– Помню, а чего не помнить-то? А ты почему спрашиваешь? Ди… Ди, это ты вообще?

И ее голос моментально сделался встревоженным, отчужденным.

– Огонек, – пробормотала я в трубку, как горе-конспиратор. – Это я, Клэр. Я скоро буду у тебя. Жди.

* * *

В Реактор он позвал меня уже вечером. Меня, измаявшуюся от выполнения псевдополезных дел: стирки, оттирания и без того чистых окон от пыли и скитания по магазинам в поисках нового прорезиненного коврика в ванную (не то, чтобы нам нужен был коврик). И не способную ни на секунду избавиться от жужжащего на задворках сознания вопроса – что происходит?

Теплый вечер. Из тех, когда лето уже готовится к приходу осени, и воздух пахнет чем-то далеким, прозрачным и чуть-чуть меланхоличным. Как будто мир в очередной раз глядит на путников со смесью нежности и безразличия и подводит одному ему ведомые итоги. И хочется одновременно отправиться в далекие странствия и сесть дома перед камином с теплым пирожком в руке.

Дрейк думал не о пирожках.

В довольно «богато» обставленную комнату по меркам Реактора он пригласил меня коротким и скупым жестом. Кивнул на стул, закрыл за моей спиной дверь.

Я огляделась: тесно. Нет, не потому что на самом деле тесно – свободного места в полутемном кабинете, из-за широкого экрана на стене напоминающем рабочее место детектива, хватало. Но обычно «реакторские» приемные выглядели куда скупее: голые стены, стол и стул. Максимум два. А тут тебе и стол с системником, и ковер на полу, и лампа, чуть разбавляющая интимный полумрак, и даже какие-то папки на столе. Которые отродясь не требовались представителям Комиссии.

– Это что? – не удержалась, спросила я, удивленная относительным уютом.

– Тут работал Хантер. Когда появлялся на четырнадцатом.

А-а-а, картограф. Тот самый неуловимый человек, с которым мы почти никогда не сталкивались. Чем он занимался, где пропадал? Ответы на эти вопросы знал только Великий и Ужасный, но у нас никогда не хватало времени об этом поговорить.

– Он тоже пропал?

– Да.

Дрейк был сух, как год простоявший в кладовой веник.

– А почему здесь?

– Здесь нам будет удобно разговаривать. Садись.

Я уселась на стул; защелкала под пальцами кнопка мыши – Дрейк искал какие-то файлы.

– Я кое-что нашел. Сделал для тебя нарезку. Посмотри на экран. Смотри внимательно.

И начались кадры.

Рыжеволосый Стив. Какой-то иной, нежели тот, к которому привыкли глаза: длинноволосый, более худой, менее… уверенный в себе? Смотрит на черноволосую женщину в замешательстве. Женщина снята со спины.

Затем Аарон. Еще без шрама. В затасканной робе разнорабочего, с обветренным лицом и хмурым взглядом. И тоже смотрит на женщину – на этот раз рыжую.

Дальше Мак, Халк, Дэйн. Без косички. Все иные, непривычные, как будто не такие зрелые, заматеревшие, раздавшиеся в плечах. Они выглядели так, как будто камера застала совсем другие времена, чужую юность, чужие проблемы – отличные от тех, которые были теперь. И дело было вовсе не в морщинах – во взглядах, в выражениях лиц.

– Женщины есть на всех кадрах, видишь?

– Угу.

– Это прошлое. Уже измененное прошлое, – рапортовал Дрейк. – Этих дам не было раньше. И каждая из них появилась примерно за час до того, как в жизни наших ребят должен был состояться разговор с представителем Комиссии о переселении в мир Уровней.

– Которые потом, конечно же, не состоялись, – хмыкнула я невесело.

– Именно так. И потому с нами теперь никого нет.

Мы умолкли. С экрана куда-то мимо меня смотрел Рен – молодой волк. Рен, уже тогда походивший на киллера: прищуренный взгляд, настороженный поворот головы, сжатые в недоверии губы. Той особе, которая с ним говорила, он как будто не верил.

«Не верил. Но в этот мир уже не попал».

– Что будем делать, Дрейк?

Тон Начальника меня нервировал – бравый, слишком бравый, с примесью перца. А взгляд утомленный.

– Менять все.

– Ты сможешь сделать это дистанционно? Удалить их появление с каких-то своих «карт» судьбы? – я имела в виду появление незнакомок.

– Не смогу, – и неприятная тишина снова повисла в комнате. – Это свершившийся факт в прошлом. Он зафиксирован. Его можно изменить, только вернувшись в это самое прошлое в еще более ранний период и предотвратив нежеланную встречу. Чтобы далее состоялась встреча желанная.

– И кто это будет делать? – спросила я робко, предчувствуя неладное. – Ты? Джон?

– Это сможешь сделать ты, Ди. Только ты.

И я почему-то подумала о том, что знала об этом.

Он держал руки на коленях и смотрел то на собственные пальцы, прислоненные друг к другу домиком, то на меня. Смотрел напряженно, тяжело:

– Если я вернусь в прошлое сам, то прерву здесь процесс поиска следа нашего врага, который длится с того самого момента, как ты мне обо всем рассказала. И я потеряю те нити, которые нашел.

– А ты что-то нашел?

Мне отчего-то было страшно. Прыгать назад во времени – в незнакомые миры, к людям, которые меня еще не знают. Пытаться что-то предотвращать – некстати вспомнился фильм «Эффект бабочки».

– Все теряется в переотражениях.

– Что это?

Я намеренно пыталась оттянуть переход к теме «Дина, ты идешь в другой мир» разговором о чем-нибудь другом.

– Это… – Начальник вздохнул. Попытался отыскать подходящий термин, но не нашел. – Слои реальности. Наложение структур мироздания и пересечение в них временных линий. В общем, сложно.

Точно. Сложно.

– И ты что-то нашел?

– Нашел, куда уводит первый след. За ним будет второй. А дальше неизвестное количество.

Я потерла озябшими пальцами лоб.

– Кто это мог сделать, Дрейк? Кто обладает такой… чудовищной силой?

– И знаниями, сравнимыми с моими? – еще один взгляд исподлобья и невеселая усмешка. – Я бы предположил, что только одно существо. Но я никак не могу найти причин, по которым бы оно решило о себе напомнить. После стольких столетий.

Видимо, причины все-таки имелись.

Можно было бы, конечно, выспрашивать детали, но по-настоящему сильно, до огня в груди, меня интересовало одно. И именно этот вопрос я задала вслух:

– Скажи, мы справимся?

Он поднялся со стула. Подошел, опустился передо мной на корточки и заглянул мне в глаза:

– Мы справимся, Ди. Мы со всем справимся. Веришь мне?

Ему я верила. От и до. Только понимала, что до победного конца еще очень и очень далеко.

– Мы ведь вместе? Так что, «кто на нас с мишей?»

Позабавив меня моей же фразой из анекдота, он улыбнулся, но я едва сумела шевельнуть губами. Спросила разочарованно, по-детски:

– Почему я? Почему не Сиблинг?

– Потому что Сиблинг управляет всем, пока все мои ресурсы брошены на то, чтобы отыскать врага.

– Понятно.

В общем – Дина. Опять – Дина.

Тихо и по-домашнему гудел на столе системник.

Хотелось далеких странствий и пирожка в руке. И почему-то совсем не хотелось прыгать в другие миры.

Описанная Дрейком задача выглядела изумительно просто: не дать встрече с «дамами» состояться. Любыми путями, любой ценой.

Я же возмущалась:

– А если у меня не получится?

– Я отправлю тебя туда снова.

– И снова?

– И снова.

Да здравствует День Сурка.

– Слушай, глупая мысль, но ты не подумал о том, что они где-то сейчас живут? Как-то? Возможно, лучше чем жили… здесь?

Мой любимый даже не возмутился.

– Подумал. И даже проследил.

– И ведь… их девчонки как-то живут. Не встретив их.

– Точно. Лайза одна. Элли маялась с неким Робом Финчем, но пару дней назад порвала с ним из-за проблем последнего с алкоголем. Приняла решение, что больше ни с кем не будет встречаться. Устала. Райна до сих пор прозябает со своим прежним дружком и ненавидит собственную жизнь, потому как знает, что способна на большее. Шерин теперь наблюдается у психолога, после того как провела не один год в Тали. Она вышла оттуда не потому что набрала тысячу баллов, а по состоянию здоровья…

– Но ведь этот кармический узел, чтобы они встретились с Халком, одобрял для нее лично ты сам.

– А он так и остался одобрен – узел не изменился. Изменилось то, что Халка здесь больше нет. А еще он погиб спустя два года после того, как встретился с той женщиной, – встал на сторону повстанцев в своем мире против существующего строя и…

Мои вопросы резко кончились.

– Погиб?

И как-то разом сухо стало на языку и в мыслях.

– Как… погиб?

– Он остался в том прошлом, – тихо пояснил Дрейк. – И не погибнет, если ты изменишь нежеланную встречу, – снова появится здесь. И позже, когда настанет время, у них с Шерин родится девочка – Адель.

По моим щекам потекли непрошеные слезы.

Все пошло вкривь и вкось из-за этой суки… Шерин провела в Тали много лет. Халк… Нет, Халк не умер. Он-еще-не-умер.

На Дрейка, несмотря на собственные слезы, я теперь смотрела, как солдат-киборг, готовый действовать.

– Как и куда прыгать? Когда?

Глава 5

Утро началось со странной просьбы: найти самые старые неприметные штаны, такую же кофту и разношенные кроссовки. Ничего нового и ничего такого, что могло бы привлечь внимания там, где идут боевые действия:

– Там война?! – ужасалась я. – Война?! Ты хочешь, чтобы я прыгнула туда, где идут настоящие боевые действия?

– Ди, этот мир воюет бесконечно. Два местных управленца делят людей, территории, власть. Я всю ночь искал наиболее безопасную для тебя точку «высадки» и нашел ее. Все объясню. Но сначала принеси из дома старые кофту и штаны.

– Я принесу.

– И обувь. Обувь не забудь.

Моя голова гудела от страхов. Вязкой от нервозности сделалась слюна и несмотря на голод, кусок в горло не лез.

В родной мир – в свою старую спальню – я прыгнула, не позавтракав.

* * *

За окном шумели тополя. Во дворе лениво текла жизнь полусонного в утренний час Ленинска. Выгуливала на клумбе пса одетая в разношенное домашнее платье тетка; девчонка лет двадцати, пока ее малыш ползал с совком в руке по песочнице, сидела на лавке в центре детской площадки и безотрывно смотрела в экран телефона.

Мама, наверное, еще спит.

Штаны в шкафу нашлись: цвета хаки, с многочисленными карманами, потрепанные и разношенные – то, что нужно. Их я носила, когда была пухляком, но ремень, застегнутый на последнюю «дырку», быстро исправил положение. Невзрачная и давно нелюбимая мной коричневая кофта обнаружилась на «плечиках» под грудой из старых осенних курток.

Еще кроссовки.

Стараясь не шуметь, я принялась выгребать с нижней полки ношеные туфли, ботинки, шлепки и зимние сапоги с починенными несколько раз каблуками, которые мать по какой-то причине все еще не вынесла на помойку.

* * *

– Я прокрутил почти две сотни вариантов, прежде чем удостоверился: перемещаться в прошлое в момент перед их встречей практически бесполезно. Ты не отвлечешь его – нет люфта. Кто бы ни планировал диверсию в прошлом, он выбрал идеальный момент для отвлечения. И потому прыгать нужно раньше, много раньше, пока Канн не лейтенант, но пушечное мясо…

Мы решили начать с Аарона.

– Послушай, – меня грызли сомнения, – а если я вернусь, сделаю так, что их встреча не состоится, а потом придет «лысая» и изменит все опять? Снова прыгать?

Ведь это же глупо. Или, по крайней мере, бессмысленно.

– Нет, – этим утром мой любимый вновь отличался исключительной сухостью выражений лица и эмоциональной скупостью. – Я кристаллизую исправленную ветку прошлого, и если кто-то пожелает ее изменить, должен будет предварительно снять с нее мою защиту. Попытайся он это сделать, и сразу же выдаст себя с потрохами: в информационных полях моментально отразится точный «адрес».

– То есть менять все придется только один раз?

– Успешный раз.

Это я уже поняла.

Мои собственные шестерни, раскрученные теперь до сверхзвуковой скорости, все еще не давали покоя:

– Но если мы вернем его сюда, когда остальных еще нет в этом мире, как Канн воспримет ситуацию?

– Никак. Я перехвачу его сразу по возвращению и погружу в длительный сон. Потому что «пробуждать» всех, если мы хотим полного повторения нашей прежней ветки, нужно будет разом.

– А меня он помнить будет? Что мы встречались в прошлом?

– Нет. Это сотрется.

Чудесно, вроде бы все чудесно. Только до позеленения страшно.

– Готова слушать задание?

И в экран на стене – на этот раз для встречи был выбран обычный безликий реакторский кабинет – ткнулась указка.

– Грузовик поедет здесь, – точка на карте. – Ты появишься на лесной дороге прямо на его пути. Скорее всего, тебя захватят в плен – иначе не получится.

Я внутренне скисла.

До дрожи в коленях не хотелось встречаться с людьми с автоматами, становиться пленницей, доказывать, что «ты не осел». Смотреть на злые лица тех, кто в первом встречном видит врага, ежесекундно обделываться от ужаса, ожидая, что тебя ударят. Хорошо, если не выстрелят…

Голос Дрейка растворился за собственными размышлениями, пропал. Мне больше не виделась ни указка, ни карта, ни фигура Начальника. Я откровенно трусила.

Почему я? Почему всегда я?

Вопрос, не имеющий ответа.

Лучше бы мимо, лучше бы кто-то другой, почему все… так?

– Ди? Ди,… ты меня слушаешь?

– Я боюсь, – честно прошептала я. – Дрейк, а вдруг я там умру?

Он осекся. Секунду спустя отложил указку, забыл про экран, подошел ко мне и опустился на корточки. И все эмоции вдруг проступили на его лице: беспокойство, нежелание рисковать, страх. Человек напротив от волнения будто осунулся, постарел. А в глазах нежность и океан печали.

– Хорошо, – ответил просто. И на какое-то время замолчал. – Давай не будем. Оставим все, как есть.

– Оставим?

– Да.

Тяжелое решение, но он умел принимать тяжелые решения быстро. И сейчас из-за меня он, возможно, отказывался от ребят.

Нет. Неправильно.

– Но… как же мы… тогда? Как… они?

Дрейк притянул меня к себе, обнял, покачал головой – я почувствовала.

– Иногда люди просто сдаются. Ведь так? Чтобы не потерять больше, чем уже потеряли.

Это все из-за меня. Из-за моих страхов…

– Нет, – я вдруг потрясла челкой, – скажи мне другое.

– Что?

Он заглянул мне в глаза так глубоко, как только мог.

– Мы сможем жить дальше. Искать варианты.

– Нет.

Пауза.

– Мы когда-нибудь найдем выход…

– Нет. Другое.

Меня сканировали взглядом, раскладывали на атомы, выискивали нужные слова.

– Ди, я уже терял тебя…

Перед болью, которая могла разворотить его сердце, был беззащитен даже Дрейк. Я гладила его гладко выбритые щеки и пыталась напитать любовью того, кто ради меня был готов пожертвовать всем.

– Не то, родной. Просто скажи мне, что вернешь меня. Откуда угодно.

Он молчал, и в этом молчании текли между нами все слова, которые когда-либо могли прозвучать.

– Верну, – ответил тихо. – Живую. Из любого мира. Времени и места.

– Вот.

Мне стало легче. Спокойно, тихо, почти нормально. Если ответил, что вернет, значит, вернет.

– Рассказывай. Про грузовик, про их войну – все, что мне может пригодиться.

* * *

Мир Аарона Канна. Калимт. Восточная лесополоса пятой зоны.

Местные координаты: 55°45′20.9916″N, 37°37′3.6228″E

Лес походил на наш смешанный: березы, осины, редкие и низкие елки. Пласт жухлой травы – на улице сухой, но пасмурный, тусклый день. Осень. Спокойный клекот птиц. Ни людей, ни ветра, ни журчащих рядом ручьев.

Стоя на обычной с виду почве, я ощущала себя инопланетянином и отчего-то боялась пошевелиться. Я еще никогда – ни разу в жизни – не перемещалась в прошлое, и осознание того, что это свершилось, вводило меня в желеобразное оцепенение.

«Ни за что и никуда не прыгай в том времени. Иначе я рискую никогда тебя не найти. Если что-то пойдет не так, если опасность высока, то только обратно, только ко мне».

Он пообещал, что создаст для меня «тоннель», чтобы сразу в Реактор.

Под ногами две чуть продавленные колеи – дорога. Грузовик пройдет по ней ровно через три минуты, но у меня с собой ни часов, ни телефона, ни документов. Ни воды.

«Они используют другой вид пластика, нежели мы. Ни к чему такие следы».

Нечем засечь время.

Господи, а ведь здесь можно сбежать, затеряться. Всю оставшуюся жизнь прожить в незнакомом чужом мире, где царит война и оккупирована большая часть городов. Отсюда полный упадок производства, дефицит продуктов, голод, эпидемии…

Как хорошо, что я родилась не здесь.

И тихо. Как в старых черно-белых военных фильмах.

Меня подташнивало.

До грузовика, наверное, полторы или две минуты.

«Его там зовут Канн. Но не Аарон – Дарен. Имя он изменит себе позже, когда попадет сюда…»

Примерно минута; я нервно подергала сидящий на запястье плотным кольцом браслет-переводчик.

«На всякий случай – понадобится, потому что язык у них другой. Должен сработать везде».

Где-то далеко протяжно ухала местная кукушка; сверху закапал мелкий, почти невесомый дождь.

Грузовик я услышала издали – лязг кузова, грохочущий звук мотора – и только после увидела заляпанную грязью кабину. Увидела и застыла, словно кролик перед удавом.

Черт, я же стою посреди дороги – что они подумают? У меня нет плана, совсем никакого плана!

А суматоха началась, едва водитель заметил мою фигуру. Резкий удар по тормозам, чих выхлопа, ор тревоги на непонятном языке. И моментально из кузова посыпались люди в форме – все с автоматами, все на взводе – прицелы уже направлены в мою сторону.

Они кричали какие-то фразы, еще издали задавали вопросы, а я, словно сломавшаяся игрушка, судорожно колотила себя по запястью: не работал! Браслет-переводчик не работал – я не понимала ни слова.

Всхлип отчаяния, глаза по сторонам – куда? Куда?!

И, зажмурившись и запаниковав, я прыгнула назад.

* * *

– Ты сказал, он будет работать!

– Значит, там не работает.

– Отнеси в лабораторию! Сделай что-нибудь!

– Ди, успокойся! Я сомневаюсь, что в лаборатории смогут быстро разобраться с этой проблемой. Другое время – всегда сложно.

– Сложно? А мне будет не сложно попасть в плен к людям, которых я даже не понимаю? Я ведь ни слова…

– Ди!

– Черт! Черт бы это все подрал… – вдох-выдох. Вдох-выдох. И ушедшее за ритм в двести ударов прыгающее сердце. – Ладно, давай заново! Я… нормально. Поехали.

Закрытые глаза – вертящийся под веками временной тоннель.

Прыжок.

Исчезло дыхание Дрейка рядом; вернулись птицы.

Осенний лес; едва заметная колея под ногами. Грузовик через три минуты.

* * *

На этот раз я знала, чего ожидать: солдат. Настоящих, злых, видящих во мне врага.

И потому, стоило морде грузовика показаться из-за деревьев, я припала на колени, подняла руки и сцепила их за головой.

На то, как ко мне бегут люди с автоматами, я смотрела через собственные глаза-щелки – хотелось зажмуриться.

Черт, черт, страшно-то как…

Грузовик, стоя без движения, рокотал рядом; мне орали что-то похожее на «Зи данте кайнхвален? Зи? Линтен драхен?!»

И без браслета понятно: «Кто такая? Что тут делаешь?!»

Наверное.

Я, трясущаяся, как неврастеник, повторяла и повторяла по кругу: «Дарен Канн… Дарен Канн…». И надеялась, что Дрейк не ошибся, что наш будущий Аарон действительно где-то здесь.

Дорога потонула в вонючем газовом выхлопе; стихли птицы и через какое-то время ор солдат.

Я же, чтобы не видеть направленных на себя дул автоматов, стояла, зажмурившись.

– Дарен Канн, Дарен Канн, – всхлипывала едва слышно.

– Канн! – вдруг раздался откуда-то слева приказ. – Ишь туатен дит мейхе?

Язык напоминал немецкий. Или голландский. С примесью шкворчащего в горле звука «х».

«Ты знаешь эту девку?» – подумалось мне – вот что он спросил.

И я распахнула веки. Не опуская рук, бегло переводила взгляд с одного лица на другое, пока не увидела… Канна. НАШЕГО КАННА! Да, моложе, да, более худого и совершенно не доброго, чуть растерянного, но все же КАННА.

– Ик до хеет найт, – зло рыкнули в ответ.

«Я ее не знаю».

Конечно, не знает. Откуда ему знать?

Местный командир – рыжий и веснушчатый, совсем не такой приятный на вид, как Лагерфельд, – подозрительно косился то на меня, то на своего подчиненного. Долго разбираться не стал, качнул в мою сторону дулом автомата.

– Брейнен!

И ко мне тут же кинулись двое с веревками.

Запястья мне стянули до боли – не посмотрели, что женщина. Обыскали – обхлопали по всем возможным местам, вывернули карманы и пустой рюкзак (на последнем настоял Дрейк – «должна быть походная котомка. В ней ничего – выпила, съела, потеряла»). Запихнули не в кабину, куда запрыгнул командир, но в кузов к «черни». Поместили в углу – через одного до створки открытого сзади кузова, – приказали держаться за деревянную раму.

Ехали стоя, и на ухабистом бездорожье трясло неимоверно. Кусали за лицо недобрые взгляды пропахших потом и пылью мужиков; в воздухе бился о борта кузова один и тот же вопрос: «Кто такая?» И пристальнее всех смотрел Канн, которого я «оболгала», прикинувшись его же знакомой.

Теперь с него спрос, теперь ему придется отчитываться.

«Он не должен добраться до Кардена. Не должен, поняла? Именно оттуда он попадет по ветке к той, кто не допустит его будущего перемещения в наш мир. И только если он каким-то образом минует этот город, появится шанс, потому что там выстраивается другая ветка…»

Сколько всего веток чужих судеб видел Дрейк? И как после всего этого он не сошел с ума? Сколько вариантов ему пришлось рассмотреть, проанализировать и отмести, прежде чем он отыскал этот?

Мне было душно. Хотелось в туалет, хотелось оказаться подальше отсюда – зачем я только ввязалась? Это чужая жизнь, чужая война, и мне не хотелось ни прожимать, ни проходить. Ни минуты, ни единой части.

Но я должна.

«– Стоянка на обед у них случится спустя полчаса непрерывного хода. Недолгая стоянка – всего пятнадцать минут. За это время тебе придется сделать так, чтобы Канн к своему отряду не присоединился.

– Даже если я сбегу, они отправят погоню. И не факт, что за мной побежит ОН…

– Пробуй.

– Дрейк, да даже если он, – они дождутся!

– Не дождутся. Спешат на поезд, который спустя полтора часа отбывает в Карден. Поезд отбывает по расписанию и раз в сутки – им это известно.

– Все это вилами на воде, – сокрушалась я. – Вилами, понимаешь?

– Не понимаю».

Мне хотелось материться. Он понимал столько всего сложного, но не понимал русских выражений.

И все равно я его любила.

За полчаса тряски у меня, кажется, раскрошились зубы, переболтались мозги и мертвецки устали колени. Кузов армейского грузовика – это не поезд, не самолет и не хотя бы автобус. Это – дерьмо собачье.

Справить нужду меня водили под конвоем. Рук развязывать не стали – приказали стягивать штаны так. Сначала с одной стороны, потом с другой. Одеть – проблема. Забрызганные штанины не добавили хорошего настроения.

Кормили всех наспех чем-то похожим на тушенку в банке. Открывали армейскими ножами; меня толкнули сидеть под деревом.

Злой командир, как я и думала, резко и отрывисто допрашивал Канна – тот скалился, оправдывался и косился в мою сторону с ненавистью.

«Блин, задал ты мне задачку Дрейк…»

Я не провела в чужом мире и часа, а чувствовала себя так, будто прошла с рюкзаком в полцентнера весом и по горным тропам половину России.

Их нужно как-то отвлечь… Как? Прыгать нельзя – Дрейк запретил. Как отвести глаза целой группе людей?

Когда мне бросили под ноги вскрытую банку с мясом, я едва на нее взглянула – пребывала в судорожной медитации – перебирала воспоминания.

«Окружай себя зеркалом, – учила Тайра. – Формируй его плотным, очень гладким, без единой трещины. Цельным шаром…»

Проблема заключалась в том, что я не умела делать так, как она.

Дрейк рассказывал другое: «Люди реагируют на тебя, пока твой физический и астральный план соединены. Стоит астральному плану переместиться в другое место, и твое физическое тело, даже если оно находится рядом с людьми, перестанет привлекать чужое внимание…»

Но как их разъединяют?

«Нужно перестать здесь быть, – ответил бы Начальник. – Перестать быть там, где ты есть. Без прыжка».

Стоянка длилась уже несколько минут. У меня в запасе в лучшем случае десять, и нужно успеть убежать, как можно дальше.

Под чавканье, резкую и незнакомую уху речь, под шорох многочисленных подошв я плотно сомкнула веки и погрузилась в псевдотишину.

Более в моем сознании вокруг меня никого не было.

Те же березы, тот же лес, тишина. Мы с мамой когда-то ходили в такой лесок, чтобы сложить костерок, поджарить на нем сосиски, посидеть возле янтарных углей. Так, когда мне было лет четырнадцать, мы провожали осень – желтую, яркую, еще теплую. Ловили момент, когда листья делались золотыми, но еще крепко держались за ветви, нежились в лучах не слишком теплого уже солнца. Иногда предварительно замачивали в кастрюле мясо на шашлыки; и куталась в теплый шарф одетая в легкое пальто бабушка.

Мне чудился дым, и этот дым, подхваченный ветерком, часто менял направления – иногда мирно тянулся в небо, иногда шел вдруг рассеянной полосой вдоль земли. Бабушка терла слезящиеся глаза и переставляла низкий походный стул; у меня в руках старенький, еще пленочный фотоаппарат «Canon».

– Сколько елочек! – восхищалась мама. – Нужно выкопать парочку, все равно их забьют высокие деревья. А так посадим у себя – вырастут, будут радовать.

Мне – четырнадцать. И я почему-то не помню о том, что елочки эти уже давно вытянулись в саду у простенькой ограды, что они вдвое выше меня ростом. И что бабушка уже выбросила изношенное пальто – пыталась чинить, но не смогла так, чтобы не видно.

А небо режет синевой глаза. Прозрачно, тихо, солнечно.

– Дин, ты нанижешь мясо на шампуры?

– Мам, не хочу мазать руки…

Мои руки еще совсем гладкие, «детские». На пальце дешевое, но симпатичное колечко – подарок подруги со школы.

– У нас вода в бутылках, отмоешь потом.

– Ладно, – ворчу я, соглашаясь, – только схожу в туалет.

И меня не смущает отсутствие на безымянном пальце кольца с вращающимся символом бесконечности – клятвы в вечной любви Дрейка.

Я иду в туалет. Под ногами опавшие листья; свободно и коротко, переговариваясь с кем-то, кричит вдалеке птица. Мама в другой стороне у овражка копает елочки. Пока я схожу до густого подлеска, дрова как раз успеют прогореть, осыпаться, превратиться в чудесные жаркие угли. Я недолго…

Шорох листьев под ногами, хруст мелких веточек. Мои кроссовки фиолетовые, с сеточкой над пальцами, «чтобы стопа проветривалась».

Фиолетовые.

Но почему-то белые.

Фиолетовые…

Нет, белые.

Новые, с сеточкой.

Нет, грязные, разношенные, кожаные – без вентиляции.

Яркая синева неба вдруг сменилась серостью и унынием; посерел облетевший лес.

Я, находясь в пограничном состоянии между сном и явью, широко открыла глаза и вздрогнула. Оглянулась, поняла, что стою метрах в двадцати от военного лагеря – еще просматривается сквозь ветви грузовик. Ошалело выдохнула и… со всех ног понеслась. Насколько возможно тихо, уже не оглядываясь, – мне нужно дальше, очень далеко, максимально далеко.

Что-то случилось. То ли во время воспоминаний мой астральный план действительно отсоединился от физического, то ли солдаты не считали меня опасной пленницей, и потому не бросали в мою сторону взглядов, но внимания к моей персоне не было. Как и погони.

Пока.

Я неслась вперед, проламываясь сквозь кусты и перескакивая через бревна. По спине колотил тканевым мешком пустой рюкзак.

Когда сзади раздался голос (голоса?), я выдохлась так, что едва держалась вертикально. Хотелось завалиться, как в детстве, прохрипеть «сдаюсь» и заколотить по земле ладошкой. А еще лучше – зажмуриться и прыгнуть отсюда к чертовой матери.

Сзади орали. Наверное, приказывали остановиться, наверное, грозили, что иначе «будут стрелять».

Хорошо, что я не понимала.

А еще из-за шума собственного дыхания я не могла определить, за мной бежит Аарон или кто-то другой.

«Увидишь, когда догонит».

Господи, только не снова сюда в случае провала. Не снова в грузовик, на поляну, а после бежать. Я уже не смогу представить тот «наш с мамой» осенний лес, как сделала в этот раз. Есть вещи, которые получаются только спонтанно и единожды…

Мой конвоир нагонял. Ломилась и трещала под его подошвами земля, почти касалось волос на затылке красное и горячее, как пламя дракона, дыхание, еще совсем немного и…

Я петляла, как загнанный до паники заяц.

А, когда почувствовала резкий и болезненный удар между лопаток, не успела свернуть от поздно замеченного за кустами обрыва, повалилась на землю и покатилась вниз по заваленному осеннему листьями склону оврага.

Темнота. Боль в ребрах, боль в животе – от тряски мутилось в голове.

Меня несли на плече. Долго. Кажется, я стонала.

Из очередного черного провала я вынырнула от того, что кто-то шлепал меня по щекам.

Я лежала на земле. Ломило затылок; серое небо сквозь щели глаз казалось ярким пятном с размытыми краями.

И полная тишина в ушах – ни завывания ветра, ни шороха веток, ни ора того, кто маячил над моим лицом.

Шлепки продолжались; что-то беззвучно орал чужой перекошенный рот – способность думать возвращалось ко мне медленно.

Аарон… это он?

Я прищурилась, кое-как сфокусировалась.

Точно. Аарон.

Почти сумела порадоваться.

– Прекрати меня колотить, – прошипела неприязненно, – или я смешаю тебе на Новый Год водку с пивом.

Меня грубо приподняли за грудки и, продолжая кричать, указали пальцем в сторону.

– И хлопушкой в лицо выстрелю, – промямлила я мстительно.

Усталая, разбитая, едва способная соображать, но уже выдернутая из черноты, я тяжело вздохнула. Пришлось сесть. Посмотреть на то, что мне показывали.

Знакомая поляна. Сложенные в кучу пустые консервные банки, наспех сожженный мусор; отпечатавшиеся в грязной луже протекторы шин.

Но самого грузовика не было.

Они уехали! Все! ВСЕ!!!

Медленно и постепенно возвращались звуки – Канн брызгал слюной. Его оставили, его теперь сочтут за дезертира – наверное, орал он. Наверное, ему теперь следом за военной машиной придется бежать на своих двоих…

А я вдруг принялась смеяться. Хохотать так громко, что он осекся, затих, воззрился на меня, как на душевнобольную. Под руками грязные листья, под задом ветки, и немилосердно болит от удара между лопаток – чем он меня? Прикладом?

– Дурак, – шептала я с улыбкой. – Ты спасен, понимаешь? Спасен! Нет, ты еще не понимаешь, ты потом…

Он сжал губы до тонкой полосы. Он собрался подойти ко мне, треснуть по лицу, встряхнуть и, вероятно, сообщить о том, что я пожалею о том, что возникла на его пути, но я лишь покачала головой.

– Нет, нет, – прошептала тихо, – ты извини, но мне пора. Это ты «тут», а мне надо домой…

И успела увидеть его удивленный взгляд до того, как закрыла глаза и вызвала в памяти лицо Дрейка.

* * *

Мир Уровней. Нордейл. Вечер.

– Они меня… обследовали,… общупывали! – пребывая в растрепанных чувствах, я беспомощно взмахивала руками.

Дорогой ресторан, и на нашем столе гора еды: сырная нарезка, шесть видов горячих булочек и четыре сливочного масла, салат из кальмаров, мясное ассорти, оливки, свекольная закуска – вскоре принесут горячее.

А у меня перед глазами вскрытая армейским ножом банка из-под тушенки.

– Обыскивали? – помог определиться с нужным словом Дрейк. – Это нормально.

Нормально. Наверное.

Он хотел, чтобы я ела. И чтобы оправилась от шока – намеренно привел сюда, где зал взрезают накрахмаленные передники официантов, а на стенах фрески, напоминающие итальянские: виноградные лозы, белокаменные террасы и паруса лодок вдалеке.

А я все еще была «там», в недоброжелательном мире, зовущимся «Калимт».

– Знаешь, как сильно трясет в кузове грузовика? Зуб на зуб не попадает!

– Вечером я сделаю тебе горячую ванну.

– И как пахнет куча давно не видевших душа мужиков?

– И добавлю в нее пену.

– Он ударил меня прикладом, представляешь? – пищала я жалобно. – Прикладом! А Лагерфельда еще нет.

– Я вылечу тебя сам, – Дрейк смотрел на меня с нежностью. – Ты молодец, знаешь об этом? Молодец.

И на сердце стало чуть легче. Стало даже «до еды» – я протянула руку к сыру. Но вздохнула все равно тревожно.

– Канн вернулся, все в порядке?

– Да. Он сейчас во сне, заморожен в точке, которую мы называем «ноль-зэт», – точке возможного перепостроения дальнейшей судьбы. И его будущая карта будет зависеть от того, кто будет здесь, когда он проснется. Именно поэтому, прежде чем будить, на Уровни нужно вернуть всех.

Всех, да.

Но пока сыр, масло и булочка. Маленький отдых, короткая передышка.

– Дрейк, только Бога ради, до следующей моей вылазки сделай что-нибудь с браслетом?

– Сделаю.

– Иначе я больше никуда…

– Ди. Сделаю.

Я успокоилась.

Горячий хлеб таял на языке; приглаживала расшатанные нервы ненавязчивая и негромкая джазовая мелодия, льющаяся от сцены.

Он выбрал дорогой ресторан – позволил мне почувствовать после пережитого контраст. Безопасность, уют, спокойствие. Намеренно, конечно же. Потому что слово «случайно», как я полагала, в лексиконе Начальнике отсутствовало с момента основания времен.

Калимт.

Я больше туда не вернусь. Чужая война, чужой лес. И как странно касаться чужой жизни даже вскользь, вдруг заглянуть в нее краешком – все равно, что просунуть лицо сквозь поверхность зеркала.

– Там у них так странно. Неспокойно… Зачем война?

– Затем, что люди часто по-другому не умеют.

– Но ведь глупо?

– Это все ваши эмоции.

– Ладно, не важно. Важно, что теперь Аарон получит свой шанс прожить счастливую жизнь с Райной.

– Получит. Но куда важнее другое – то, о чем я тебе не сказал.

– В смысле? «Забыл» упомянуть?

– Да, «забыл».

Я отложила нож, которым намазывала на хлеб масло. Почувствовала, как шевельнулась в душе тревога:

– Говори.

Дрейк пригубил воду, отставил стакан. Сложил на столе руки:

– Мать Аарона – тогда еще Дарена – отдала сына в дом малютки, когда тому было несколько месяцев.

Я кашлянула – поперхнулась.

– Зачем?

– Потому что знала, что там его выкормят, а она не сможет. В дома малютки даже в оккупированных городах жители несли все, что могли. Подкармливали. Сама она взяла его сестру, которой было шесть, и уехала в их старый дом на окраине. Рассказать тебе, как сложилась бы жизнь Аарона, не повстречай он представителя Комиссии?

– Как?

У меня пропал всякий аппетит.

– Он отправился бы воевать на западную границу города Койбе и через три с половиной месяца – встреча с той женщиной никоим образом не повлияла бы на это событие – получил бы серьезное ранение ног и лишился бы ступней. Попал в госпиталь ветеранов, где жил бы – поломанный физически и психологически – до сорока трех лет.

Я забыла про еду – перед мысленным взором стоял облик Аарона – почему-то полуседого, рано постаревшего и с испещренным глубокими морщинами лицом.

– Неспособный справиться с превратностями судьбы, он бы запил. И утром первого месяца зимы умер бы, сидя в собственном инвалидном кресле, – отравился грязным метиловым спиртом.

В моем горле стоял ком, а веки щипали слезы.

Почему Дрейк не сказал раньше? Хорошо, что не сказал…

– Знаешь, что именно ты сделала сегодня, Ди?

– Что?

Я ничего не сделала – я просто… просто…

– Ты не просто дала ему шанс прожить здесь долгую и счастливую жизнь с Райной. Благодаря тому, что он получит опыт, который я даю ему здесь – научится тактике, стратегии, выносливости и разовьет интуицию, – он по возвращению назад сумеет избежать эту ситуацию.

– А он… когда-нибудь вернется?

– Да, вернется. Но совсем и совсем не скоро.

– И… – вопросы давались мне сложно, и я боялась ответов. Иногда правда – штука настолько жесткая, что ее лучше не знать. – Не получит ранения?

– Не получит – у него сработает шестое чувство. Ты ведь знаешь, что весь опыт, который люди получают на Уровнях, они переносят потом с собой в виде развитой интуиции в свою «прежнюю» жизнь?

Знаю. Теоретически.

– Он не поедет в Койбе – заранее предположит проигрышность там боевых действий. И вместо этого отправится в Дортен-Брах – собственно, подробности тебе ни к чему. Важно другое: он останется здоров, отыщет мать и сестру и перевезет обеих подальше от войны. Он проживет иначе.

Я больше не хотела есть.

Для меня поблекли рисунки виноградных лоз на стенах, и не ласкала более слух музыка.

– Забери меня домой…

– Поешь, Ди.

– Не хочу.

– Пена. Ванна. Ты обещал.

Вместо ответа Дрейк накрыл мою ладонь своей и кивнул.

* * *

Меня нежно терли мочалкой, втирали в волосы шампунь. Гладили по спине там, где кожи коснулся жесткий ствол приклада.

Из тринадцати осталось двенадцать – об этом не хотелось думать.

Поглаживания теплых рук залечивали саднящее сердце, мягко стирали душевную боль, успокаивали.

– Скажи, что дальше будет легче?

– Дальше будет иначе, – тихо и уклончиво отозвался Дрейк. – Но до этого я заверну тебя в пушистое полотенце и отведу спать.

– Нет, халат. Я посижу в кресле, а ты поиграешь мне на рояле, ладно?

У него, вероятно, много работы, и снова нужно заранее что-то вычислять, прогнозировать и обдумывать, но мне хотелось присвоить этот вечер себе. Нам.

– Хорошо.

Наверное, дальше будет еще сложнее, раз мой любимый такой сговорчивый. Но бояться заранее – нет более бесполезной задачи. И вместо того, чтобы волноваться, я втянула запах мыльной пены, пахнущей лепестками роз, и отдалась на ласку теплым заботливым рукам.

Глава 6

Полных десять часов сна принесли желаемый результат: я чувствовала себя живой, бодрой и рвалась в бой.

– Кого следующий, любовь моя?

– Тот, кто сложнее остальных.

Я завтракала длинным, купленным по пути в магазине сэндвичем с колбасой, помидорами и майонезом; мы вновь сидели в кабинете Рэя Хантера.

– Значит, Рен Декстер.

Ух. Мда, можно было ожидать.

– Что, там тоже война?

Дрейк – причесанный, благоухающий кремом для бритья, – смотрел на меня с насмешливым прищуром.

– Нет, там мир.

– Отлично.

– Только… очень странный мир.

Я перестала жевать и прочистила горло.

– Что, мне не понравится?

– Увы. Но я уверен, что нет.

– Невероятно высокий уровень агрессии в Мире мужчин-деспотов. Женщины зависимы от них полностью – морально и физически. Если мужчина не инициирует женщину, та не живет дольше двух недель…

– Что за… – я даже не нашлась с верным словом. – Что… все это значит?

– Это значит, что как только женщина достигает возраста двадцати лет, она обязательно в кратчайшие сроки должна отыскать мужчину, который согласиться сделать ее своей.

– А иначе…

– Смерть в течение двух недель.

И вновь потерялись все слова.

– Что это… за дурь?

Дрейк сложил руки на груди.

– Я предупреждал, что тебе не понравится.

В кабинете, где всегда горела над столом лампа, время терялось. На часах еще не было и десяти утра, но на рабочем месте Хантера будто всегда царил вечер. Или глубокая ночь.

– И Рен родился в этом мире?

– Да, родился и вырос. Его мать, будучи молодой, уговорила Коула Декстера инициировать ее, предложив взамен двадцать тысяч линтов, которые оставили ей в качестве приданого ее родители. Точнее, ее мать. В их мире почти всегда работают женщины.

– Почему?

Я уже знала ответ на этот вопрос: потому что, когда женщина от тебя полностью зависима, ты можешь заставить делать ее что угодно, в том числе и пожизненно работать.

И Дрейк не ошибся: я уже, мягко говоря, недолюбливала этот мир.

– Как… можно…

– Было придумать систему с таким устройством? – он, как обычно, читал мои мысли. – Ну, их местный Создатель, который завязал физиологию женщин на мужскую инициацию, однозначно был шутником.

– Шутником. Да уж. Как и ты.

Я лишь спустя секунду поняла, что произнесла последнюю фразу вслух.

– Я? – Великий и Ужасный даже встрепенулся в веселом предвкушении интересной беседы. – Почему?

И я не стала отступать. У нас никогда не было шанса обсудить эту тему, а тут такая возможность – почему нет?

– Ну, хотя бы потому, что местный шутник по имени Дрейк тоже придумал множество всяких интересных штук.

– Каких, например?

С одной стороны, я шагала по тонкому льду, с другой, между нами царило безграничное доверие, и хождение по любой толщины льду для меня не возбранялось.

– Тот же Корпус, в который однажды попала Элли. Помнишь?

Человек в форме смотрел на меня долго. Улыбался и молчал.

– Я все помню. А еще я знаю чуть больше, чем ты, Ди.

В этом я не сомневалась.

– Только, все-таки, зачем Корпус? – спросила осторожно. – Зачем те шрамы Райны? Зачем… многое.

– Тали? Рудники? Разлучение Мака и Лайзы? Запрет на их общение? Зачем все это, ты имеешь в виду?

Его никогда и никто не осмеливался об этом спрашивать – я была в этом уверена. А еще, глядя в стальные серо-голубые глаза, я по-новому и остро ощутила, с кем рядом нахожусь, – с неимоверно могучей сущностью, чьи разум и намерения невозможно до конца понять. С крайне умным и опасным создателем здешнего мироустройства.

– Ты не подумай…

– Нет, отчего же. Подумаю. И даже отвечу: ты все еще путаешься в понятиях добра и зла, любимая. Меряешь ими жизнь, забывая о том, что некоторые людские качества попросту не выявить без жестких условий. Увы, но это так. Те самые качества, которые после помогут выстроить человеку совершенно иную судьбу. Тебя интересует Элли? Почему Корпус? Все просто: в этом месте она стала бойцом – той женщиной, которую впоследствии полюбил Рен. Думаешь, совершая побег, она силилась избавиться от ловушки, установленной сенсором в ее голове?

– А это не так?

– Мечтая избавиться от одной ловушки, она, сама того не зная, избавлялась от совершенно иной, преследующей ее куда более долгое время, – ловушки из собственных страхов, бесконечной робости и бессилия. Рен – ее идеальная пара, но он в силу того, что вырос в мире, который превращал женщин в бесправных рабов, мечтал об очень конкретной избраннице – не просто храброй, но почти безумной, способной ради любви вырваться из любых оков. Сделать то, что в свое время не сделала его собственная мать.

– А чего она… не сделала?

Я в который раз опасалась услышать правду.

– Она перестала бороться. Отец Рена пил. Он был богат, тщеславен и совершенно беспринципен, а беспринципные и богатые люди обречены на пьянство. Однажды, будучи нетрезвым, он сел за руль и понесся по трассе на скорости под двести километров в час. Разбился. Конечно же, – едкий тон Начальника скреб по напряженным нервам наждачной бумагой. Очередная страшная судьба и чье-то искореженное детство.

– А… мать Рена?

– Она сдалась. После многолетних унижений отказалась искать нового «инициатора» – пролежала в постели две недели, практически не вставая, а после умерла во сне. Сын нашел ее утром.

Мне стало плохо.

Всего десять, а уже хотелось напиться.

Я закрыла глаза и потерла вновь похолодевшими пальцами лоб.

– Послушай, я после всех этих историй стану неврастеником…

Тон Начальника встряхнул меня жестко и без обиняков.

– Для тебя это всего лишь истории. Для них это жизнь. Если ты не вытащишь Декстера из той дыры, он навсегда останется жить в мире, который ненавидит и в котором поклялся, что никогда и ни за что не инициирует ни одну женщину. Чтобы однажды не обречь ее на смерть.

– Но он ведь «инициировал» Элли…

Я не знала, как Дрейк «терпел» все эти истории. Как носил их в мозгах, как «жил» с ними, как умел не жалеть этих ребят, но помогать им.

– Да, сделал. Потому что я больше десяти лет потратил на то, чтобы переделать «волка» в человека. Потому что, в конце концов, я смог объяснить ему, что уметь брать на себя ответственность в виде судьбы другого человека не менее важно, чем эту самую ответственность не брать, понимаешь?

– Понимаю, – пробубнила я раздраженно. И тихо добавила: – Черт, почему мы не начали с Эльконто?

– Успеется. Ну что, приступим? – бодро ответили мне.

И зажужжал на столе системник.

* * *

«Твоя задача – сделать так, чтобы до двадцати пятнадцати Рен не покинул свою квартиру. Как? Давай подумаем…»

Я стояла на тротуаре незнакомой улицы. Вокруг высокие, но обветшалые дома – потрепанная кладка старого кирпича, облупившиеся углы зданий, грязные металлические ящики, приспособленные под урны. Начало восьмого, позднее лето (или ранняя осень), но снаружи уже темно. На испещренном силуэтами проводов небе проглядывали редкие звезды. Гудел и хаотично мигал на противоположной стороне улицы неисправный фонарь.

«Ты не сможешь привлечь его деньгами – их у него хватает. Рен – почти копия своего отца, не внешне, но генетически, и потому характер у него далеко не ангельский. Декстер – прирожденный убийца – да, не удивляйся, некоторые – а это ни хорошо и ни плохо – таковыми рождаются. Моррисон – так называется город – наводнен криминалом, силовыми структурами и теми, кто в силу буйного нрава и бесконечной жажды власти желает разобраться друг с другом. И потому будь осторожна, не торопись попадаться на глаза прохожим – особенно мужчинам…»

Я уже попалась. Когда после очередного изучения квартиры Декстера (а Дрейк два раза перемешал меня в нее для изучения личных вещей хозяина) неосмотрительно вышла на улицу. И почти сразу же наткнулась на курящего у подъезда парня в кожаной куртке. Кареглазого, коротко стриженного, неприятного на лицо.

Балда, почему сразу назад не прыгнула?

– Ух ты, неинициированная! – презрительно изрек незнакомец и принялся изучать меня. – Что, буйная очень? Или больная?

Как он понял, что неинициированная? Клейма на мне нет, что ли?

Я опасалась вступать в диалог – местные обитатели, как и устройство здешней системы, меня пугали.

– Могу инициировать, – после очередной затяжки и, изучив меня с ног до головы, милостиво согласился мужик. – Сосать будешь утром и вечером. Готовить два раза в день – завтрак делаю сам. Уборка, работа, стирка – все на тебе. Взамен буду кормить. Будешь глотать сперму – не выкину через неделю…

Как щедро.

От подобного предложения хотелось блевануть. Но отвечать «глотай свое деорьмо сам» было бы опрометчиво. И потому я выдавила из себя лишь одно слово:

– Больная.

Мужик, как ни странно, интереса не потерял.

– Ладно, глотка есть, язык тоже – сосать сможешь. Уборку могу заказывать, но работать все равно придется.

– Спасибо, нет.

В ответ недобро прищурились.

– Ну и мри на улице, мразь.

Окурок полетел в сторону.

– И Вам, – «того же», – всего доброго.

Изумительный мир.

Сделав пару шагов в сторону, я закрыла глаза и «прыгнула».

В следующий дубль ждать на улице машину Рена, которая должна была подъехать в девятнадцать четырнадцать, я вышла только после того, как мужик в куртке докурил и удалился прочь от подъезда. Повторять диалог не хотелось.

Вечер Сурка, блин.

«– Рен не желает инициаций, но ты должна прикинуться, что просишь его именно об этом. Конечно, он осмотрит тебя: ощупает мысленно – так у них принято, – и сообщит об отказе. Он отказывает всем, даже тем, у кого формы в разы пышнее.

– Спасибо.

Когда Дрейк „ощупал“ взглядом мою фигуру, в глазах его было столько любви, что обижаться на предыдущие слова стало бессмысленно.

– И нет, я не пытаюсь тебя под него подложить, как ты понимаешь. Скорее, я предпочел бы обрезать члены всем без исключения мужикам. Надеюсь, это ясно.

Вместо ответа я адресовала своему возлюбленному нежный поцелуй.

И снова к делу – Дрейк посерьезнел.

– Декстеру не требуется, чтобы ему варили, убирали или на него работали, как не требуется и постоянная женщина – утехи он способен получить на стороне.

„Хорошо, что тут стою я, а не Элли“.

– Но он может заинтересоваться кем-то, обладающим нестандартным даром.

– Это каким, например?

– Например, даром экстрасенсорики.

Чудесно. Чем дальше, тем запущеннее. Теперь мне всего лишь предстояло прикинуться экстрасенсом».

Для того чтобы это сделать, меня напичкали гигантским объемом пустой для моих собственных нужд информацией: с кем Декстер встречался, с кем ладил, с кем нет. Что именно держал в квартире, как проводил свободное время, где и как хранил вечно любимое им оружие.

«– Конечно, он будет тебя проверять. Спрашивать о том, чего ты знать не должна.

– И как мне быть?

– Прыгай после его вопросов ко мне – отыщем ответы.

– Прыгать каждый раз? А что, если после моего возвращения, он решит задать другой вопрос? А в следующий раз еще какой-нибудь? Я буду прыгать туда-сюда до своей глубокой старости?

На мой сарказм мне ответили укоризненным, но наполненным весельем взглядом».

Холодно. На мне джинсы, водолазка и тонкая ветровка. В сумке снова в целях безопасности ничего нет – антураж.

До момента, когда подъедет машина, три с половиной минуты.

Разговор с молодым Реном меня пугал. Казалось, я собираюсь не просто подсесть в автомобиль к «незнакомому» человеку, но шагнуть к дьяволу в пасть.

«– Почему я должна садиться к нему в машину?

– Потому что иначе он с тобой даже разговаривать не станет. Не знаешь нашего Рена? Даже если ты упадешь на его пути с приступом эпилепсии, он обогнет тебя по дуге и скроется за дверью. Любого рода заминки, неожиданные препятствия и чужие проблемы лежат вне зоны его интересов…

– Но в этом случае он может пустить мне пулю в лоб только за то, что я открыла дверь его машины!

– Не пустит. Если ты будешь вести себя аккуратно, уверенно и без страха. А страх он чувствует…»

Легко сказать – без страха. Спустя пару минут мне придется столкнуться непросто с недоброжелательностью, но с очень и очень холодной враждебностью.

«Вдох-выдох, Ди… Это наш Рен. Он нам нужен».

Огромная черная машина практически бесшумно подъехала к подъезду с точностью до секунды – в девятнадцать четырнадцать. И, невнятно прочитав молитву, я шагнула вперед и распахнула пассажирскую дверцу.

– Выйди точно так же, как зашла, – произнесли тихо, неторопливо и даже не оборачиваясь в мою сторону. И от ровного, словно поверхность ледяного стекла, тона, по моему телу зимней вьюгой пронеслись мурашки.

«Без страха, Ди, – наставительно напомнил воображаемый Дрейк. – Страх он чувствует».

Я притворилась, что просьба водителя ко мне не относится.

– Нужно поговорить.

Декстер повернулся, и я примерзла к сиденью. Нет, в его глазах не было ни злости, ни агрессии, ни интереса. В них не было ничего (человеческого), и это угнетающим образом действовало на мою нервную систему. Смотреть ему в глаза было все равно, что любоваться старухой с косой, стоящей по твою душу в дверном проеме.

Для того чтобы вновь обрести дар речи, пришлось вспомнить прошлый новый год: хохочущего Эльконто, счастливого Халка, обнимающего Шерин, и вот этого самого «пенька», так недобро теперь на меня глазеющего.

«Это наш Рен. Пока еще не наш, но уже…» – поток бессвязной мешанины из мыслей прервался.

– Мы сейчас пройдем к тебе домой, – произнесла я так же тихо, как до того мой сосед. – Ты уделишь мне ровно пять минут. И если по их истечению ты не услышишь ничего для себя интересного, можешь меня… выставить.

«Хорошо, что не сказала „пристрелить“. С него бы сталось».

Все это время, пока говорила, я смотрела прямо перед собой – через вымытое до блеска лобовое стекло на унылую темную улицу, – а когда закончила, адресовала Рену практически безразличный взгляд. Мол, выбирай.

Меня «ощупывали». Да, Декстер делал именно то, о чем предупреждал Дрейк: включил невидимый внутренний сканер и теперь продавливал меня до самых кишок. Опутывал, проникал внутрь, сковывал волю и покрывал наледью мысли.

«Бедные местные женщины…»

– Не трать мое время напрасно.

«Твое время потратится напрасно, если ты со мной не поговоришь», – хотелось прошипеть мне.

– Мне нужно пять минут.

– Я не инициирую женщин.

Я усилием воли делала вид, что мне совершенно безразличен холодный тон, взгляд и совершенно не пугают большие, лежащие на руле недвижимые руки.

«Черт, наверное, придется перемещаться сюда еще раз сорок, прежде чем у меня получится».

– Ты рискуешь.

Точно.

– Поговорим у тебя в квартире.

Повторила я и приготовилась к тому, что меня сейчас вытряхнут из машины, как ненужный хлам из мусорного бака.

Но вместо этого звякнули ключи.

Декстер вышел из машины. И до того, как пикнула нажатая на брелке кнопка блокировки дверей, я вынырнула из салона.

Он – в дальнем конце комнаты, в кресле. На коленях огромный пистолет с прикрученным к дулу глушителем, глядя на который мне так и мерещилось кровавое пятно на стене позади собственного стула.

Старуху с косой Декстер не переставал напоминать даже тогда, когда прикуривал сигарету. Щелчок зажигалки, ровный язычок пламени. Затяжка, выпущенный перед собственным лицом дым.

На круглых часах поверх кресла девятнадцать двадцать три.

«Мне его держать здесь почти час…»

Я старалась, чтобы мои сцепленные на коленях руки не дрожали, параллельно сплетая кокон непроницаемости для собственных эмоций, – он не должен чувствовать страха…

А еще говорить следовало начинать быстро – секунды утекали, как выплеснутый в раковину кисель.

– Я тебе нужна.

Тишина. Он курил и слушал. Он уже сделал гигантское одолжение, впустив меня в свою квартиру, – так он считал. Настало мое время изворачиваться.

– Я не такая, как все, – мне стоило войти в роль, как можно скорее. Я – экстрасенс. Уникальная женщина, за которую половина Моррисона передралась бы. Не раб, не искатель способа выжить, не очередная униженная дурочка. – У меня дар, который может тебе сильно пригодиться.

«Почему я? – если спросит он. – Почему ты пришла ко мне?»

«И я не найдусь с ответом, – судорожно поняла я. – Я не продумывала эту часть…»

Но Декстер ждал продолжения.

– Я знаю вещи наперед. Предвижу их.

– Да ну?

И отблеск презрительного недоверия в серо-голубых глазах.

«Господи, как с ним справляется Элли? Наверное, потом он стал мягче…»

– Да. Например, я знаю, что в своем доме ты хранишь пятнадцать пистолетов. Если не считать тот, который лежит на твоих коленях… – вот и началась опасная часть. Наверное, самая опасная. – А так же то, что в комнате наверху в дальней стене сделано бетонное углубление, которое ты используешь вместо сейфа.

– Плохое знание.

Я нервно сглотнула – хотелось придушить Дрейка за «сценарий», так как я бы тоже не порадовалась, если бы ко мне домой пожаловал тот, кто все знает о моих «заначках». И продолжать следовало, как можно быстрее:

– Ты не ладишь с Крейгом. И не напрасно – час назад он сдал твои данные агенту из службы… – я запнулась, силясь вспомнить название странной организации, – службы Контроля.

Сидящий в кресле человек напрягся. Этого ничто не выдало, кроме зазвеневшего напряжением вокруг мощной фигуры воздуха.

Не успела я раскрыть рот, чтобы сообщить об отношениях Декстера с некими Лиссом и Тронтом, как в кармане хозяина дома зазвонил сотовый.

И тут же на меня нацелилось дуло пистолета.

– Кто это звонит, экстрасенс? Скажи, или я тебя пристрелю – считаю до трех…

Я закрыла глаза.

И прыгнула к Дрейку.

* * *

Дубль два.

– Кто это звонит, экстрасенс? Скажи, или я тебя пристрелю – считаю до трех…

– Это Ронин Крессман, – я равнодушно наблюдала за тем, как секундная стрелка без пауз описывает круг старого, но все еще белого под стеклянным щитом циферблата. – Он желает скинуть на тебя один из своих заказов, хочет спросить, желаешь ли ты взяться. Клиент за спешку платит в полтора раза больше обычного.

Пока из кармана на свет доставался телефон, дуло положенного горизонтально на колени пистолета, продолжало смотреть в мою сторону.

– Алло.

И тишина. На том конце тараторил мужчина. Говорил долго, и каждое слово, которое прозвучало, было за несколько минут до этого в другом временном измерении в точности передано мне Дрейком.

«Во что я вляпалась? Во что вляпала нас всех лысая башка?»

В окно, превращая полутемную квартиру в грот пещеры игры «Half-Life», проникал свет мигающего фонаря.

Звонил Ронин. И предложил он заказ, за который платили в полтора раза больше.

В квартире Рена я находилась уже семь минут. И теперь киллер смотрел на меня иначе – более цепко, более подозрительно и еще более холодно.

– Если это ловушка, – выдал он, наконец, – тебе самой из нее не выбраться, ты это понимаешь?

– Это не ловушка.

– Почему ты пришла ко мне?

Хорошо, что спросил – вовремя, – я успела приготовиться.

– Потому что с тобой можно работать.

– С другими нельзя?

– С другими не хочется.

– Почему?

Он вел себя, как хищник. Как тот самый здоровый зверь, который вроде бы спокойно лежит на полу, а ты все ждешь, что на его теле сейчас дернется мускул, и ты обделаешься от страха быстрее, чем сократится под гладкой кожей мышца.

– Потому что ты не попросишь от меня лишнего.

– Ты уверена?

– Я вижу это наперед.

Он не верил мне – не мог поверить. И в то же время не имел права отрицать, потому что я говорила с ним о вещах, о которых никто в его понимании не должен был знать.

Да, Дрейк знал, куда давить. Обычная женщина, пришедшая к Декстеру с просьбой инициировать ее, вылетела бы из этих апартаментов быстрее той самой пули из пистолета. Или с ней же в придачу.

– Мне проще тебя убить, ты знаешь об этом? Ты слишком много знаешь. Ты опасна.

– Проще. Но выгоднее не убивать.

«Есть элементы, которые во всем этом не сходятся, – какие-то элементы…» – читалось по прищуренным глазам напротив. И яростно вращались в умных мозгах шестерни. Мне оставалось лишь надеяться, что до двадцати пятнадцати – назначенного Дрейком времени «икс» – чрезмерно каверзные вопросы еще не успеют родиться. Но к ним однозначно шло.

– Говори. Потому что пока мне не хочется оставлять тебя в живых.

Черт.

Выедал глаза сигаретный дым – хотелось встать и распахнуть форточку. Теперь в моем тоне звучало откровенное раздражение.

– Можешь не оставлять меня в живых, – на часах девятнадцать сорок три, – но если покинешь это место раньше половины девятого, никогда не узнаешь того, что по-настоящему сильно хочешь узнать.

– Чего?

Теперь мне приходилось рисковать, идти практически ва-банк.

– Того, как перестать быть элементом той системы, которая тебя так сильно раздражает.

Он долго молчал. Сидел, прикрыв глаза. Как будто спал. И все очевиднее становился тот факт, что именно сейчас решается «моя судьба»: Декстер взвешивал пользу и риск наличия такого вторженца в его жизнь, как я.

И, скорее всего, он определит, что живой меня лучше не оставлять.

Я его понимала, но к такому исходу была совершенно не готова. К тому же я еще не сказала главного.

Чертов Дрейк. Чертов сценарий. Но другой, вероятно, был бы еще хуже.

Приходилось торопиться.

– Не выходи из дома до половины девятого, понял? Кто бы тебя ни звал и кто бы что ни обещал. Но в девять отправляйся в бар «КаЭнто», как и намеревался, – там ты встретишься с человеком, разговор с которым станет судьбоносным. Слушай, – я поерзала очень даже натурально, – я схожу в туалет?

От бесконечного сидения измаялся полный мочевой пузырь. К тому же испаряться прямо из комнаты не стоило – в этом случае Рен вообще мог решить, что моя персона ему привиделась. Разыгравшееся воображение, воспаленные нервы – мало ли. А вот, если я исчезну из туалета, он будет ломать мозги, как именно у меня получилось сбежать. Это другое.

– У тебя минута.

Я не стала зубоскалить насчет того, что за минуту можно пройти половину коридора, надуть себе в штаны, а после поспешить обратно, чтобы пришпилить задницу к стулу ровно в пятьдесят девять секунд.

Двадцать ноль три.

Я сделала достаточно. Ведь так? Скорее всего, «мы не продержимся» в мире еще целых двенадцать минут.

Он поймает меня на чем-нибудь. Точно поймает. И тогда придет дубль три, а за ним четыре.

В туалет, между прочим, хотелось неимоверно, и по коридору я практически бежала. Не успела я щелкнуть замком, как по ту сторону скрипнули половицы.

– Знаешь, я тут подумал, – раздалось из-за закрытой двери, – что на эту встречу ты пойдешь со мной.

Ну и ну.

– Нет, Рен, не отправлюсь, – наверное, он зол. Не привык, когда ему отказывают и дерзят. Я же с выдохом облегчения справляла нужду в чужом доме – не могла дождаться, пока прыгнешь обратно? Нет, не могла. – Ты пойдешь на нее один.

«Выходи – поговорим», – слышалось в его молчании.

Нет, уже не поговорим. Не будет заломленных за спину рук, не будет процеженных сквозь зубы фраз: «А теперь я хочу услышать правду», – будет другое: сломанный замок и пустой туалет. А после много ярости – бессильной уже, впрочем.

– И досиди дома до половины девятого, понял? Целее будешь.

Я уже не выбирала слов. Отмотала с рулона туалетной бумаги, провела гигиену, натянула штаны. Не чувствуя ни доброты, ни терпения, посмотрела на косяк – довольно прочный.

Все. Мне пора.

Двадцать ноль пять. Я изо всех сил надеялась, что следующие десять минут хозяин квартиры потратит на то, чтобы понять, как гость испарился из комнаты, в которой нет даже окна.

Дрейк, встречай.

* * *

– Он тут? Скажи мне – он тут? Потому что я больше не пойду с ним разговаривать – он… он…

– Успокойся, Ди, успокойся.

Меня прижимали к груди, лишали нервозной подвижности.

– Я не буду разговаривать с этим… волком! Он меня чуть не пристрелил.

– Он тут. Тут.

Чертов-чертов-чертов Рен. Пусть с ним лучше ладит Элли, а я больше никогда…

– Это все отойдет. Это нормально, это шок…

Я все никак не могла успокоиться – медленно выходила наружу скопившаяся в клетках паника.

– Он вернулся. Положен в сон. И он уже не тот – уже наш Рен, – Дрейк обнимал меня, припечатывая к собственному плечу щекой. – Все. Он тут. Тут.

Я медленно успокаивалась.

Почему-то помнилась мягкость чужой туалетной бумаги – не дешевой. И отблеск полированной ручки дверного замка тесного туалета.

– Он не будет меня помнить?

– Нет.

Зато нашу «первую» встречу теперь всегда буду помнить я.

* * *

Солнечный полдень в Нордейле.

Кремовая шапка на корзинке, которую я заказала к кофе, оказалась нежной и мягкой, очень свежей. Позади работала кофе-машина – бармен шумно взбивал для следующего заказа молочную пену. Я смотрела в окно, за которым с высоких тополей слетали первые и пока немногочисленные пожелтевшие листья.

Всего лишь начало августа – рано, – но этот город жил своей собственной жизнью и не слишком спешил соответствовать заявленной статистикой погоде времен года, выдавая то полноценную весеннюю оттепель в декабре, то резкое похолодание в начале июля. Наверное, он каким-то образом зависел от настроения Дрейка – так мне казалось. Слетят эти листья, выметутся бдительными дворниками, и все вновь станет зеленым.

Дворники здесь, как ни странно, свою работу очень любили – шестым чувством осознавали, что делают улицы чище и тем самым настроение жителей лучше. Обновляют энергию пространства, напитывают ее спокойствием и любовью. Метлы здесь всегда шоркали размеренно и без спешки.

Мне же требовалась минута тишины и покоя. Что-то обычное, нормальное – не перо, которым я будто случайно прикасаюсь к странице чужих судеб, выводя одни росчерки и стирая другие, – но родное, привычное. Чашка кофе и корзинка, например.

Аарон здесь, Декстер здесь – эта реальность зафиксирована. Они уже другие – эти парни, – не те, какими были «у себя», – заслуга их самих и Дрейка, конечно же. Однако с этого момента я буду помнить их и другими – не только «после», но и «до». Расскажу ли я кому-нибудь об этом? Навряд ли.

Это просто жизнь – одна из ее сторон. И я сама до переезда в Нордейл была другой – не хуже, не лучше – другой.

Когда широкая чашка из-под латте опустела, а на тарелке от корзинки остались лишь крошки песочного теста, я толкнула дверь и вышла на улицу.

* * *

Дом Эльконто почти ничем не отличался от прежнего – такой же квадратный особняк в стиле хай-тек: море стекла и куча углов. Но совершенно другим был сад и висящие на окнах шторы – зеленые, не персиковые. И кто-то другой сидел у бассейна и читал газету; не носился вокруг шезлонга пес по имени Барт.

Одноглазый Пират остался не подобранным с улиц далекого Петербурга. И никто не забрал из приюта Хвостика. По крайней мере, не мы.

«А Тайра до сих пор в Криале…»

Мне было неуютно в Нордейле без них – без своих друзей. Нет, я и раньше не звонила им каждые пять минут – просто знала об их наличии, и этого было достаточно.

Тот же Эльконто всегда бы прогремел в трубку «Заходи!», обрадовался бы новым сигарам Халк, кинулась бы показывать свои новые картина, навести я Декстеров, Элли… Где они все сейчас? По разным дорожкам, уголкам. На разных кусочках мозаики, которая не сошлась воедино, потому что ее жестоко разбросала чья-то безжалостная рука.

Я не стала прыгать, хоть так было быстрее и проще, взяла такси и доехала до домика Тайры. Домика, вокруг которого теперь, если не считать пары диких ромашек у забора, не пестрели буйными красками цветы – лишь стриженный газон.

Мы никогда не качались на качелях на заднем дворе, никогда не сидели с чашками чая на крыльце… И никогда не видела, как прекрасны ее мама и папа, маленькая Луара. Баалька.

Еще увидит.

В моем горле стоял ком.

Короткий отдых, а дальше мы вытащим еще кого-то. Дэйна, Стива, может быть, Майкла?

«Интересно, кто работает вместо него на Магии? И кто вместо Дэйна правит пока Войной?»

Кого вместо нашего снайпера попытается убить однажды Ани? Если для нее все пойдет так же…

Глядя на трещины на асфальте под ногами, я брела домой.

* * *

К моменту, когда щелкнул замок входной двери, я успела подремать. Шуршала в коридоре одежда – Дрейк снимал ботинки.

Я потерла щеку, на которой отпечатался след от подушки и побежала вниз.

Он пришел с цветами. Почти никогда их не дарил, но почему-то принес теперь – букет из пятнадцати алых роз.

– Цветы?

Я так и осталась стоять у подножия лестницы, удивленная. Глаза Дрейка – усталые, но полные нежности – лучились теплом.

– Цветы.

– Спасибо, – прошептала я, – но ты же никогда не любил срезанные цветы?

Всегда сам учил: живое лучше. В живом течет любовь, а главнее ее в мире ничего нет.

– Я сохранил энергетическую структуру корней. Можешь посадить их в саду, и они будут цвести дальше. Они живые.

И по моей груди разлилось тепло. Дрейк – он всегда Дрейк. Никто не умел того, что умел он: обладать столь обширным набором знаний и использовать его на пользу, а не во вред. Уникальный человек, надежный, чуткий, внимательный. И бесконечно мной любимый.

Он знал, что я не поставлю их в вазу с водой – тут же возьму лейку, лопатку и отправлюсь в сад.

Пусть у нашего дома, принося счастье, растут бархатистые и ароматно пахнущие розовые кусты.

* * *

(Jesse Cook – Beyond Borders)

Наш сад – таинственный и загадочный в сумеречный час.

Мы почти никогда не сидели вместе на веранде в плетеных стульях, расположившихся по обе стороны от прозрачного столика, – слишком часто бывали заняты каждый своим. Не сидели бы и сейчас, если бы не экстраординарная ситуация, разбившая нашу рутину, а также привычный график вдребезги.

В моих руках стакан с лимонадом. Дрейк свой так и не пригубил, забыл о нем, привычно погрузился в далекий и такой же таинственный, как шелестящие кроны дубов под небом, собственный внутренний мир.

– Как успехи? – поинтересовалась я, не особенно рассчитывая услышать положительный ответ. Вообще, если на то пошло, какой-либо ответ.

– Определенные успехи есть, – отозвался Дрейк после короткой паузы. – Я ее еще не нашел. Но, думаю, понял, кто она такая.

– Она – «лысая башка»?

– Да.

– И кто же?

Сумрак обладал удивительным свойством смешивать краски и полутона синеватых и коричневых оттенков, превращая яркий и понятный днем мир, в нечто мистическое. Иногда мне казалось, что ночью из нашего сада можно попасть в совершенно иное место, заблудиться. Шагнуть в самый настоящий лес, которого никогда не существовало за оградой. Или же отыскать тропку, ведущую в сон.

– Вообще-то, раньше она не была лысой. Давно. Но всегда носила короткую стрижку.

– Давно? Да кто она такая, Дрейк? – я начала ерзать от нетерпения. Но торопить Начальника – все равно, что пытаться сдвинуть с места стоящий на асфальте могучий стальной тепловоз.

– Карна Тан-Олио.

Я притихла. Оказывается, у нашего врага (врагини?) имелось имя. И довольно заковыристое.

– Но кто она такая, откуда ты ее знаешь?

Мой возлюбленный усмехнулся. В который раз той усмешкой, от которой до предела натягивались нервы.

– Вообще-то, когда-то давно мы жили с ней в одном мире.

Я никогда – ни разу – не спрашивала Дрейка о его жизни до Уровней. Знала, что, возможно, наступит «правильное» время, которое однажды наступает для всего (вопрос лишь в том – доживем ли мы до него?), и тогда обо всем он поведает сам.

– Наш мир – он был очень сложным. Сложнее почти всех других, о которых я знаю. Хотя, возможно, это преувеличение.

Все, он был там – целиком и полностью, – в бесконечно далеких воспоминаниях. Зажглись вокруг крыльца, высвечивая на траве желтоватые окружности, воткнутые в землю фонарики.

– Мой мир – Сатаахе. Ему нет точного имени в понятном тебе языке – это примерное звучание.

Я не спрашивала. Слушала.

– И всегда – сколько я себя помню – у нас существовало два властителя. Один – глава мужчин. Второй – глава женщин. Вторая, – и, предвещая мой вопрос, он пояснил: – Нет, мы никогда не боролись и не враждовали, но такой порядок по какой-то причине был заведен еще до меня. У женщин «женская партия», у мужчин «мужская». И мы обо всем договаривались, взаимодействовали, понимали, что, как вы говорите, «инь без ян» не существует.

Перед моим мысленным взором вырисовывалась далекая голубая планета с непонятными законами.

– Почему мы разделились? Нас разделила природа – не знаю, почему. Но находить для нас «вторую половину» было очень сложно – слишком многие показатели должны были совпасть. Психологические, физические, энергетические. На подбор иногда уходили десятилетия – и всегда бесконечные тесты, анализы, сбор статистики. Детей рождалось мало, и каждый являлся поводом для праздника всей расы.

Я прочистила горло:

– То есть не как у нас? Вы не сходились по любви?

– По любви? – Дрейк даже повеселел. – Нет, мы очень давно ушли от эмоций, сохраняя энергобаланс. Возможно, за это нас и наказали – за излишний ум, логику – мне трудно судить. Но у нас женщине однозначно невозможно было забеременеть, как у вас, – случайно, например. Или же просто от того, что кто-то вставил в нее член и выплеснул внутрь долю спермы. Нет, у нас было… заковыристее. Мы всегда жили очень долго, а смерть чаще всего наступала по желанию того, кто решал, что прошел и понял достаточно для того, чтобы перейти в бестелесную форму существования. Не смерть даже – переход. И, казалось бы, дети нам ни к чему. Зачем увеличивать численность расы, «старые» члены которой практически не отходят в мир иной? Но, все же, мы искали друг друга – мужчины женщин, а женщины мужчин. Искали и будем искать – собственно, для этого мы и рождаемся разнополыми.

Я в который раз за эти длинные сутки подумала о том, что родилась в очень даже симпатичном мире. Ну и подумаешь, что у нас свои проблемы: войны, президенты, кое-где нищета или недостаток совершенных открытий. Зато мы спокойно рожали детишек без длящихся сто лет подряд тестов на совместимость.

– И ты, когда жил там, свою пару не нашел?

Каверзный вопрос, но я уже знала ответ: «Если бы нашел, то не сидел бы сейчас здесь». А Дрейк был со мной.

– Нет, не нашел. В то время я как раз был назначен главой мужской коалиции, а Карна пришла главенствовать над женской чуть позже. Вот тогда-то все и изменилось.

Великий и Ужасный совершенно невесело хмыкнул, а я подумала о том, что «лысая», вероятно, уже тогда была дурой.

– Почему изменилось? Она отказалась с вами сотрудничать?

«Феминистка»?

– Нет. Но одновременно с ее назначением на пост в нашем мире отыскалось новое и, вероятно, последнее местоположение кристаллов-матриц.

– Что это такое?

– Что? – Дрейк вспомнил про лимонад – взял стакан, сделал глоток. – Это структуры чистопородного материала. Живого материала, из которого когда-то давно был изначально выстроен наш мир.

Все страньше и страньше. Воображаемая голубая планета теперь казалась мне населенной инородным разумом и напичканной монолитными глыбами кристаллической основы. Наверное, в действительно все выглядело совершенно иначе, но транслировать изображения напрямую из головы Дрейка я не умела.

– И эти решетки нашлись не вовремя. Или же не вовремя о них узнала глава женской коалиции, потому что это именно она предложила не сохранять их для более поздних сроков, чтобы корректировать, как это делалось раньше, изношенную структуру мира, а использовать их для создания новых людей. Мол, зачем нам эти сложности с детьми? Мы просто сделаем новых членов общества…

– И ее поддержали?

– Удивительно, но ее поддержали почти все женщины и часть мужчин.

– Но почему?

– Потому что это, вероятно, означало бы больше шансов впоследствии найти свою пару.

– Из клонов?

Лысая уже тогда была сумасшедшей. Или же я чего-то не понимала.

– Они не были бы клонами, – Дрейк посмотрел на меня с улыбкой. – У нас существовала версия, что мы и сами некогда – очень давно – были произведены из подобной структуры.

– То есть лысая предложила «добавить» людей, чтобы повысить шансы на нахождение вашим членам общества пар?

– Типа того. В общем, преломить цифры статистики в положительную сторону.

Капец. Я знала, что разбираюсь во всем хуже Дрейка, но даже я бы ни за что эту сомнительную «аферу» не поддержала. Природа есть природа, и не стоит ей перечить. А все эти игры в «бога» даже в фантастических фильмах до добра не доводили.

– А ты ее поддержал?

– Нет. Я был против. И я был прав. Последствия предложенной ею идеи фатально сказались на нашем мире сразу, как только были «созданы» первые полтысячи человек: структура луча накренилась.

– Что такое структура луча?

Я чувствовала себя, как двоечник на уроке физике.

– Энергетическая основа мира. От слишком быстрого перенаселения – неожиданного прироста людей – что-то пошло не так. Наш мир не справлялся. Или же не хотел справляться с новым положением – он начал противодействовать и очень быстро разрушаться. А почти все матрицы, которые были нужны для его «реставрации», уже были определены как «кристаллы для бионужд». Вот тогда очень остро встал вопрос о том, что кто-то должен либо умереть, либо покинуть планету. Каким-либо образом.

Я бы этой лысой… уже тогда. Вот честно. Неужели сразу нельзя было предположить, что новых людей «пальцем» делать не надо ни при каких условиях?

Мда, слишком эмоциональная, справедливая и честная я. Наверное, наивная. Однако отсутствие наивности не сыграло «умной» Карне добрую службу.

И я вдруг поняла, почему Дрейк сидит именно здесь, со мной. На этом крылечке, у этого самого дома – в мире Уровней.

– Ушел ты, да?

Он ответил на удивление просто.

– Да. Иначе бы наш мир развалился – не выдержал нагрузки.

– Но ты ушел не один?

– Нет, я сообщил о своем решении совету расы и предложил всем, кто этого бы хотел, ко мне присоединиться – отправиться в иное измерение и выстроить свой собственный новый мир.

– И тебе хватило знания и собственных сил для этого?

– Хватило, Ди. Миры может создавать каждый. Даже человек. Но не может так просто их зафиксировать в пространстве-времени. Мы могли.

Вспомнив представителей Комиссии, я спросила:

– С тобой ушли только мужчины?

– Нет, какое-то количество женщин тоже. Но, как я тебе говорил раньше, женщины со временем совершили переход. Мой новый мир – наш мир, – не будучи столь же стабильным, как прежний, не позволил их физическим оболочкам надолго сохраниться.

Ему было от этого обидно – я чувствовала. Когда-то он как новый глава не сумел отыскать способ воссоздать на новом месте для всех членов общества прежние условия и корил себя. Жил с этим грузом от момента «тогда» и до «сейчас».

– Все женщины погибли? – спросила я тихо.

– Да.

Сад почернел – слились деревья с небом. Остались лишь желтые круги фонариков на траве.

– Совершили преждевременный переход.

– Это не твоя вина, Дрейк.

Мой спутник жизни промолчал. Как много тяжести он нес на своих плечах? За какое количество чужих судеб ощущал себя ответственным?

– И с тех пор вы решили, что не будете пытаться с женщинами?

– С каким женщинами, любимая? С человеческими? У нас изначально были слишком разные фоны – ты знаешь об этом.

Он не язвил, не пытался меня обидеть. Скрыто горевал, что ли, как горюет о чем-то далеком человек, глядящий на заживший шрам. Физической боли нет, а душевная осталась.

– Послушай, но это ведь еще может измениться? Есть я, есть Яна… Значит, могут найтись и другие.

– Могут. И я этому рад. Очень. Но мы ведь сейчас не о том…

Точно. О лысой башке – Карне.

– Зачем она явилась на Уровни, Дрейк?

– Я не знаю – вот в чем вопрос. Вероятно, что-то пошло совсем уж не так. Возможно, разрушилось полностью.

– И она решила связаться с тобой? Поговорить по душам, попросить о помощи? – я язвила, но не могла сдержаться. – А, главное, начала она с места в карьер – с шантажа. А когда не вышло, решила чуть-чуть изменить прошлое.

Великий и Ужасный откинулся на спинку стула, посмотрел в небо. Сделался вновь непроницаемым, как и всегда.

– Ей не сойдет это с рук, поверь мне.

– Она как будто мстит тебе за что-то… Может, за то, что вы тогда ушли и оставили их жить в разрушающемся мире?

– С огромной вероятностью мы помогли тому миру сохраниться. А все остальное – ее осознанный выбор.

Мало ли чей иногда бывает выбор? Женщины, которые кричат своим возлюбленным: «Уходи и не возвращайся!» – зачастую упрекают своих экс-бойфрендов за то, что те восприняли просьбу серьезно и смылись с горизонта. Потому что женщины – это всегда женщины. А лысая Карна при всем своем могуществе еще и дура.

– Послушай, она не зря гоняется за спермой наших ребят…

От этой фразы Дрейк сделался Дрейком – стальной улыбающейся акулой с тройным рядом зубов. В общем, собой.

– Гоняется или нет, она ее не получит.

– Получит, если мы снова не поменяем прошлое…

– Нет, Ди. Не получит – я тебе обещаю. Но однозначно получит за все, что натворила, ибо тот, кто с мечом к нам приходит…

«…тот от меча и погибнет», – не договорив вслух, улыбнулся Начальник, поднялся с плетеного стула, потянулся и качнул головой на темные стекла гостиной.

– Пойдем, любовь моя. Я немного устал. И мне бы не помешал массаж, а тебе парочка ласковых поцелуев.

И в глазах его я прочитала свою же фразу «Война – войной, а обед…»

Протянутую руку я приняла с улыбкой.

Глава 7

(Ludovico Einaudi – Primavera)

Я никогда не думала, что библиотека может быть такой – старинной, великолепной, поражающей взгляд всем, каждой деталью. Потертым диковинным паркетом, витыми, поддерживающими балконы второго этажа колоннами, изумительными фресками на сводчатом потолке. Из высоких стрельчатых окон, высвечивая абрис стоящей по центру высокой скульптуры, лился в зал золотой солнечный свет.

Ирландия. Утро.

«Со Стивом тебе будет проще всего, хотя бы потому, что он – твой земляк».

Стивен Лагерфельд – урожденный Стив Кована, житель Дублина, – оказывается, давно отвоевал свое. Проработал три года полевым врачом, а после, когда война отгремела и пошла, как гроза, стороной, переместился работать в библиотеку. Приходил сюда каждое утро, усаживался в античное, обтянутое красным бархатом кресло, складывал локти на лакированный и не менее античный стол с витыми ножками и принимался за чтение.

«– Он читает, потому что не может не читать. Он ищет.

– Ищет что?

– Какое-то свое понимание мироустройства. Чувствует, что многое для него, как и для жителей вашего мира, остается за кадром, хочет хоть немного ближе подобраться к разгадке тайны. Читает книги по медицине, философии, астрономии, магии.

– Магии? Почему магии?

– Потому что уже сейчас понимает, что болезнь любого человека – штука странная. И что она, порой, не зависит ни от инфекции, ни от условий среды, ни от вообще чего-либо, что поддается логике. И он прав. Просто он хочет найти подтверждение тому, что прав».

Стив носил длинные волосы по плечи. Во время чтения придерживал их пятерней, чтобы не спадали и не мешали видеть страницы – неторопливо листал пухлый томик.

А томиков, томов и «томищев» здесь было миллиона два – так мне казалось. Все примерно одинакового светло- или темно-коричневого оттенка. Они стояли на многочисленных полках первого и второго этажей. К самым недоступным – верхним – вели длинные деревянные лестницы, и мне нехотя вспомнился фильм про Гарри Поттера.

Стив. Наш Лагерфельд.

Почему впоследствии он выбрал именно эту фамилию? Загадка. Аарон сменил имя, Стив фамилию…

Он пока меня не видел – был всецело занят чтением.

Ирландец. Поразительно. Хотя, глядя на его странного цвета глаза и рыжую щетину, можно было предположить подобное. Что он живет в небольшом домишке где-нибудь на окраине, пьет эль по вечерам с друзьями в баре, а после выходит на серую и сырую, вымощенную булыжником набережную, чтобы подумать, посмотреть на холодные и неласковые воды залива.

«– Просто оставь на столе это.

– Книгу? О чем она?

– Это основы Нейрографии. Вчера я специально заказал ее в нашей лаборатории – она выглядит старинной, но сделана здесь, в Реакторе. Ей он заинтересуется больше, чем чем-либо еще и потому встречу с „незнакомкой“ пропустит. Даже делать более ничего не придется. Потом, при Переходе, он заберет ее с собой, так что насчет следов беспокоиться не нужно. Собственно, она даже ускорит процесс его согласия…»

Я шла к столу от одной из высоких стен, а сердце, хотя моя задача была простой, беспокойно подпрыгивало. Тишина, тихий звук собственных подошв по паркету. С утра в библиотеке, кроме нас двоих, не было ни души.

Вблизи различия оказались заметнее – местный Стив выглядел чуть моложе и более поджарым. И гораздо более хмурым, напряженным, что ли. Приблизившись к столу почти вплотную, я негромко кашлянула.

– Простите, – произнесла на английском (здесь мне не требовался браслет), – я нашла ее на полу. Не знаю, куда поставить.

– Оставьте у меня на столе, я уберу.

Взгляд глаз цвета виски скользнул по незнакомому томику, задержался на названии, затем скользнул мне на лицо.

Чтобы не провоцировать ненужных вопросов из-за своей одежды, акцента или чего бы то ни было, я кивнула.

– Спасибо.

А после поспешила на выход.

Моя миссия в Дублине завершена: сегодня в нашей коллекции «солдатиков» отряда специального назначения прибавится спящий до нужной поры доктор.

* * *

– Как все прошло?

– Идеально. Он вернулся?

– Да. Спит.

– Кто следующий, Дрейк?

Начальник задумчиво постучал подушечками пальцев по поверхности стола.

– Эльконто, – пауза. – Правда…

И тишина.

– Что «правда»?

– Правда, тебе придется взять с собой бутылку алкоголя. Желательно местного, но об этом я позабочусь – дай мне пару часов.

– А зачем мне алкоголь?

– Затем. Что у нашего будущего снайпера пока вдребезги разбито сердце.

* * *

Дрейк не рассказал мне ничего о мире Эльконто – отделался крайне простым описанием: «Тебя ждет тихий рыбацкий городок, в котором, кроме редкого прибытия торговых кораблей в порт, ничего не случается. Дэйну, которого ты найдешь на пирсе, просто отдай бутылку – она сделает свое дело. Встречу он проспит».

А меня, как ни странно, интересовало все: что это за мир, чем он живет? Как называется маленький и тихий городок нашего будущего снайпера? А еще – кто разбил Дэйну сердце?

В целях конспирации Начальник заставил меня облачиться в длинный серый плащ с капюшоном, сказал, что такие носят добропорядочные крестьянки. Спрашивать о том, какие плащи носят «не добропорядочные крестьянки», я не стала – Дрейк опять торопился отбыть в кабинет и погрузиться в процесс «отслеживания следов Карны». И погрузился.

А я теперь стояла возле старых деревянных бочек, сваленных в кучу, и смотрела на одинокую фигуру сидящего у воды человека.

Дэйн. Наш любимый Дэйн. Уже такой же высокий и плечистый – бугай-здоровяк, – но без косички. Ежик на его голове был отросшим и вихрастым, спину и руки покрывала простого кроя рубаха. Широкие штаны закатаны до колен, чтобы не промокли, – ступни Эльконто опустил в воду.

Поздний вечер. Часов одиннадцать – половина двенадцатого. На небе переливались звезды, но привычной взгляду Луны нигде видно не было – вероятно, она вообще здесь никогда не всходила.

Пахло рыбой, подгнившими досками и чем-то застарелым – не то мочой, не то пролитым спиртным. А, может, и тем и другим сразу. Привязанные к столбикам, как коровы в стойле, покачивались у подмостков прижавшиеся друг к другу лодки.

Эльконто пил.

Дрейк даже не сказал, так ли его в этом мире зовут – чертов любимый торопыга.

«Оставь в пределах его видимости бутылку и уходи», – задача проще некуда.

Казалось бы. Казалось.

Но отчего-то я не спешила. Быть может, потому что такая знакомая мне фигура в этот момент источала невероятной силы печаль.

«А что случится, если я с ним поговорю? Ведь ничего. Если разговор пойдет не так, прыгну назад, затем повторю дубль два – не впервой».

Поговорить со снайпером мне почему-то хотелось. Может, потому что мы всегда с ним разговаривали по душам – и не важно, что мир другой, что незнакомая деревня, что иное время.

И я на свой страх и риск двинулась ближе.

Скрипя досками и морщась от пропитавшего весь местный колорит аромата рыбы и птичьего помета, я подошла к Дэйну, намеренно выдавая свое присутствие шумом ткани, присела сбоку. Ноги в воду опускать не стала – согнула в коленях, подтянула к себе. Предварительно открытую бутылку поставила между нами. Спросила тихо:

– Пьешь? – и, не дожидаясь ответа, добавила: – Выпьем вместе?

Эльконто молчал. На меня он даже не посмотрел, не обернулся, но мне хватило света, чтобы рассмотреть его, словно высеченный из гранита, профиль. И кое-что еще. От этого «кое-чего» мое сердце сжалось так сильно, как, наверное, никогда до того.

Дэйн плакал.

Не как сопляк, размазывая сопли по лицу, но скупо, по-мужски. Просто позволял слезам катиться по небритым, частично измазанным грязью щекам и капать с подбородка. Он весь источал боль – был в этот момент единым комком боли, – и ни за что и никогда не пошел бы кому-то жаловаться на это. Монолитный Дэйн. Полностью разбитый изнутри.

– Ты чего? – спросила я тихо. Спросила, будто и не существовало между нами временного провала, будто и не изменялось прошлое. Почти та же кухня, тот же особняк. Только вокруг не стены уютного дома, а плеск воды и деревянный скрежет бортов лодок друг о друга.

– Пей, слышишь? Станет легче.

Он молчал. И в молчании его слышалось: «Не станет».

– Станет, я знаю, – добавила я едва слышно. – Я знаю.

А он вдруг приложил к глазам ладонь. Впервые швыркнул носом, устыдился. Отвернулся от меня совсем, долго молчал. Я думала – не заговорит. Думала, посижу, а через минутку пойду, потому что нет для человека в момент печали правильных слов. Их сложно найти. Но я хотела попытаться.

Но он вдруг, так и глядя на воду в другую сторону, вдруг произнес:

– Она ушла. Уехала с торговцем в столицу – за шелками, украшениями, богатством. Уехала.

– Так ей и надо, – мстительно отозвалась я, но меня будто не слышали.

– Я бедный. У меня нет ничего, кроме хижины, коллы, да снастей.

«Колла – лодка?» Браслет иногда давал сбой.

– …Но ведь я мог бы обучиться на кузнеца – ковать за деньги. Я заработал бы. Почему все всегда упирается в деньги, скажи мне?

Он не знал меня – для него я была странницей, – просто жаждал что-то для себя понять.

– Не всегда.

– Неужели не ценно то, что у меня внутри?

И от этого вопроса мое сердце снова сжалось. Да, я могла бы, как когда-то у Баала, взять и забрать у Эльконто боль, вот только нельзя. Сейчас его сердце должно болеть и плакать. Чтобы осталось желание пить. Ужасно, но иначе нельзя.

– Ты молодец, – я неслышно вздохнула, – ты помни об этом, ладно? А если человек ушел, это не твой человек.

– Я хотел детей, – признался он, – хотел с ней хозяйство. Просто хотел ее – черноглазую, чернобровую. Я, вон, светленький, отличные вышли бы малыши.

Его променяли на деньги. Или на что-то еще – не важно. И как же это больно, когда тебя «меняют». Когда из жадности или из собственных страхов, человек не способен открыться для любви.

А ведь в моей жизни было такое – неожиданно вспомнилось мне. Давно, до Дрейка, до Нордейла. Был один случай, о котором я предпочитала не вспоминать. Мне нравился парень – толковый, веселый, интересный. Мы даже встретились два раза, но после того, как я зачем-то произнесла вслух фразу: «Как здорово, что ты мне встретился», – он почему-то исчез. Напугался. Чего?

Я не знала. Иногда люди просто бояться любить. Считают, что это больно – открыть сердце. Предпочитают распахнуть сердечную дверцу на пять процентов, чтобы из нее чуть-чуть сияло, но чтобы туда случайно не залетел чей-нибудь плевок. Не понимают, что так нельзя, это не любовь. Любовь на пять процентов не бывает. Даже на девяносто пять – это все равно любовь с пятном из страха.

Слабаки? Легко судить.

– Послушай, между всеми людьми всего десять шагов. Всегда. И если ты вдруг прошел навстречу свои пять, а другой не прошел, это не твой человек. И такой тебе не нужен.

– Я был готов на больше…

– А не надо больше.

Мы будто снова сидели на его кухне. С тем только отличием, что сейчас он не знал даже, как меня зовут.

– Когда ты идешь за человеком больше, чем пять, он этого не ценит. Потому что это здорово – идти навстречу, понимаешь?

Эльконто больше не плакал. Но грусть в его глазах уже постелила себе матрас, накинула простынь, приготовила подушку. Собралась жить.

– Выпьем?

– За горе?

– За удачу. Когда невеста ушла к другому, неизвестно, кому повезло.

– Выпьем, – глухо отозвался он. – Но я ее… любил.

«Люблю», – вот что он хотел сказать. Но не смог пересилить себя. Вместо этого нащупал мою бутылку, крепко приложился к горлышку. Булькнул, а затем спросил:

– Выпьешь со мной?

– Давай.

Зачем мне? Но грех не выпить, потому как самой когда-то помнилась та же самая боль – боль ненужности. Когда ты, вроде бы хороший, светлый и чистый, готовый любить, оказываешься в списке игнорируемых. И становится неясным, что не так с желанием заботиться о ком-то? Встречать у дверей, провожать на работу, стирать рубахи, готовить на праздники подарки. Почему, когда ты протягиваешь кому-то в ладонях свое сердце, от него отказываются, стыдливо отводя глаза. И впоследствии глаза хочется отвести от себя самого – не верится более, что ты достоин.

Горько.

Я приложилась к бутылке, как Эльконто. И тут же закашлялась – ну и бурда! Пойло походило на портвейн, который годах в девяностых повсеместно продавали в России – назывался он «Три семерки». Но тепло уже разлилось по желудку и чуть-чуть по воспоминаниям.

– Это хорошо, когда ненужные уходят, поверь мне. Потому что на их место приходят нужные.

Он вновь молчал. А взгляд потерянный, тоскливый.

– Для чего? – послышалось сбоку.

И мне вспомнился стих из «Волкодава». Я еще раз приложилась к бутылке, качнула головой и зашептала вслух:

Отчего не ходить в походы, и на подвиги не пускаться,

И не странствовать год за годом, если есть куда возвращаться?

Отчего не поставить парус, открывая дальние страны,

Если есть великая малость – берег родины за туманом?

Отчего не звенеть оружьем, выясняя вопросы чести,

Если знаешь: кому-то нужен, кто-то ждет от тебя известий?

А когда заросла тропинка и не будет конца разлуке,

Вдруг потянет холодом в спину: «Для чего?»… И опустишь руки.

И он застыл снова. Сделался одеревеневшим внутри и в то же время хрупким. Человеком, который прошел свои пять шагов и навстречу которому никто не пришел. Один лишь ветер вокруг и пустошь.

– Не грусти, слышишь? – теперь он пил больше прежнего – мне бы радоваться. – Будет еще счастливая жизнь у тебя. Будет. И девчонка найдется не чернявая, но светленькая. И любить будешь сильнее прежнего…

Я завязала язык лишь усилием воли – сама однозначно перебрала.

«Черт, домой вернусь пьяная. И ладно».

Дальше мы поочередно прикладывались к портвейну почти в полной тишине; каждый думал о своем.

И лишь в самом конце, уже перед моим прыжком назад, Дэйн впервые повернулся и посмотрел на меня. Спросил заплетающимся языком:

– Слышь, а ты кто вообще? Я тебя не помню.

Спросил. Допил спиртное. И, не дождавшись моего ответа, заснул, уронив тяжелую голову на грудь.

* * *

(Ludovico Einaudi – Cache-Cache)

Интерьер старой развалившейся часовни пугал: облупившиеся камни, наполовину осыпавшиеся иконы, с которых смотрели выцветшие лица незнакомых святых, висящий на дальней стене деревянный крест. Перед крестом на постаменте стояла статуя женщины с младенцем на руках – аналог местной Девы Марии. Снаружи шелестел лес, росший вокруг старого кладбища.

Я сидела, полностью скрытая балюстрадой, на обветшалом балконе второго этажа и ежилась от дискомфорта. Мне совершенно не нравилось это место, этот лес, этот город и этот мир, так сильно похожий на мой собственный, – родной мир Баала Регносцироса.

Да, здесь так же, как у нас, верили в Бога и Дьявола, вот только существовало одно разительное отличие – демоны тут водились на самом деле. И один из них вскоре пожалует сюда для того, чтобы помолиться.

* * *

Дрейк ворочал мозгами всю ночь напролет. Сидел на краю кровати, не ложился, и бесконечно листал перед собой прямо в воздухе кадры из «фильма» – отрывки чужой жизни. Хмурился, шептал:

– Нет, не то… не пойдет…

Он искал «уязвимое» место в судьбе Баала. Точнее сказать, не «уязвимое», но поворотное – точку, на которую мы могли бы повлиять. И очень долго не находил. Изредка – я слышала это сквозь сон – костерил нашего Карателя, звал его то «упрямым бараном», то «чертовым лбом», – и мне даже спросонья становилось ясно, что подобных точек на просматриваемой карте мало.

То, что искал, Дрейк обнаружил только к утру, когда рассвет из сероватого превратился в бледно-золотой, и только тогда принял горизонтальное положение, позволил себя обнять. Все еще возбужденного и раздраженного, но худо-бедно успокоившегося.

* * *

Признаться, куда с большей охотой я бы прыгнула еще раз на войну к Аарону или вновь посетила мрачный и погрязший в драках и насилии Моррисон, нежели коротала минуты там, где за серыми стенами из видавшего виды камня взирали мшелыми боками на зеленый лес и синее небо кладбищенские кресты.

Но выбора мне никто не дал.

«– Говорить с ним бесполезно – он не мастер диалогов. И, если тебя пугал Рен, то Баал, пока не совершил Переход к нам, вообще почти невменяемый.

– Что же делать?

Конечно, было бы здорово просто подложить ему какой-нибудь занятный томик, как это было сделано в библиотеке со Стивеном, но наш демон (на тот момент точно) книг не читал. Этот вариант отпадал.

– Единственное место, где у нас есть шанс повлиять на события, – это часовня, куда он придет помолиться.

– Он молится?

– Молился. Один-единственный раз в жизни. Ждал знака свыше, но, как и все, кто приходит в церковь, не дождался. По крайней мере, осязаемого, – Дрейк предупредил тот вопрос, который отпечатался на моем лице. Пояснил: – Нет, я не говорю о том, что ответ на молитвы никогда не приходит – приходит. Но не мгновенно и уж точно не в церкви. У кого-то кармические изменения начинаются быстро, а для кого-то знак указующего перста и вовсе остается незамеченным, но люди никогда не видят отклика на свои молитвы, стоя под куполом эгрегора. И мы один-единственный раз должны это изменить.

„– Дети, вы знаете, как гондон на глобус натянуть?“ – вспомнился мне анекдот про нового учителя географии, пришедшего в шумный и непослушный класс.

– Нет, – ответили дети, – а что такое глобус?»

Лично я не знала о том, что такое эгрегор, но пояснять мне этого не стали.

– В своем настоящем прошлом – том, которое зафиксировано сейчас, – Регносцирос не пробудет в часовне и десяти минут. Произнесет мысленно слова, постоит, ожидая отклика, и уйдет разочарованный и еще более злой, нежели пришел.

– Так в чем заключается моя задача?

– В том, – ухмыльнулся Дрейк, – чтобы разочарованным он не ушел.

– Я что, должна буду стать указующим перстом «Господа»?

Мой любимый, кажется, откровенно издевался. По крайней мере, в глазах его читалось хитрое веселье.

– Примерно так.

– Смеешься?

– Нет, Ди, не смеюсь.

«Я обеспечу тебя дополнительной энергией, но твоя задача заключается в следующем: наполни часовню во время молитвы любовью. Так сильно, как можешь. Наполни любовью Баала, ту статую, на которую он будет смотреть во время произнесения мысленных слов, наполни пространство. Когда количество Света станет достаточным, пространство изменится – ты это почувствуешь. Это почувствует и Баал. Он сочтет это знаком и только поэтому задержится в лесу так долго, как нам нужно».

Вот, что сказал мне Дрейк перед тем, как отправить меня сидеть на грозящий обрушиться под моим весом балкон второго этажа.

Черт, лучше бы отправил обратно в грязный Моррисон к Декстеру. Там и то было спокойнее и уютнее, чем здесь – среди вечного и нетленного покоя тех, кто давным-давно покинул этот мир.

«Расслабься, Ди, это всего лишь часовня. Да, как в шотландских фильмах, да давно разрушенная, но пустая».

В том-то и дело, что пустой она не была – здесь, как и в любой другой церкви, пространство истончалось. Отсюда в небо уходил когда-то и кем-то намоленный луч – уходил к тому, кому адресовали просьбы о помощи – Богу. И оттого все становилось зыбким, эфемерным и неплотным. Здесь, среди холодных стен, все еще витали чужие мысли, и оставался след прихожан, ранее посещавших это место. Статуя местной Девы Марии хранила отражение печали лиц смотревших на нее людей.

И потому, несмотря на солнце за пыльными треснувшими стеклами, на синеву неба над деревьями, мне было холодно и неуютно.

«Наполни это место любовью» – легко сказать. Себя бы наполнить, чтобы не так страшно…

Все изменилось, когда вошел он – высокий человек с копной длинных черных спутанных волос.

Баал.

К тому времени, когда его подошвы зашуршали по раздробленным плитам, я успела отсидеть себе пятую точку и мысленно перебрать половину ругательств, которые помнила. Но, стоило услышать шаги, мысли улетучились. Переломный момент – максимальный фокус «Вкл».

Он вошел. Не быстро и не медленно – тяжело. Сделал пару шагов вглубь помещения, замер – как будто спросил самого себя: «Что я здесь делаю? Зачем?». Нервно мотнул головой, направился вперед.

Прошел половину пути до того места, где когда-то стоял алтарь, – так же, как и я, не нашел глазами скамей, остановился перед постаментом. Поднял глаза на статую Девы Марии с младенцем.

И я сквозь то самое истончившееся пространство вдруг почувствовала его – Баала. Всю его ненужность самому себе, ненависть, боль. И знала, что в этот момент он смотрит не на статую, но на свою мать, которая никогда не любила сына – сына-выродка, отпрыска демона, человека с половиной души.

Баал ненавидел людей вокруг и себя за то, что родился таким. Друзей, которых никогда не имел, любовь, которую никогда не испытывал. И пришел он сюда за тем, чтобы раз и навсегда убедиться, что ничего хорошего для него у судьбы в запасе не припасено.

«Да, – как будто говорил он, – я склонился на колени. Один раз. Пинай и ты тоже, Господи…»

И во мне состоящий поначалу из возмущения и сострадания, а после настоящей безусловной любви расцвел золотой шар.

«НЕПРАВДА, – мысленно зазвучало пространство. – ТЫ – ЧЕЛОВЕК. Прекрасный человек, чуткий, мудрый и сердечный». Я вдруг стала ей – его матерью, а заодно и той самой Девой Марией с младенцем – Настоящей Матерью всего сущего. Почувствовала, как ко мне пришел мой ребенок – брошенный и потерянный. Бесценный, родной и очень одинокий.

И раскрыла где-то внутри спящие глаза Сущность. Засияла золотым светом, распустила за спиной сверкающие крылья, обняла все вокруг: мужчину, стены церкви, старые иконы, чужие, почти растворившиеся желания и просьбы.

«Ты не один и ты любим, – говорила я мысленно, – ты родился цельным и уйдешь таковым. Не ищи подсказки тому, что очевидно: ты достоин любви. Ты мудр, чуток и добр. Ты – один на свете, и замены тебе нет…»

Мои слова звучали сквозь пространство и время, они звучали сквозь пласты воздуха и толщу невидимой воды – они шли от сердца к сердцу. А перед воображением моим текли, словно воды спокойной реки, кадры из чужой жизни: обнимающая мужчину с черной гривой стройная Алеста, добротный деревянный дом, утонувший в зелени, веселая девчушка с отцовскими кудряшками, названная Луарой, – другой мир, другая жизнь – будущее.

«Найдется та, кто полюбит тебя таким. Найдется твоя судьба, и родится у тебя дочь…»

Слова не звучали, но они были светом, чувством, золотой пылью. Они были временем, предрекающим прекрасное, ласковой рукой для того, кого никогда не ласкали.

– Живи, – неслышно шептали губы, – не черствей. Не смей ожесточаться. Ты скоро полюбишь и будешь любим.

Сколько прошло минут с тех пор, как Регносцирос вошел в часовню? Я не знала, потому что все это время сидела, сжав холодными пальцами балюстраду, и не смела пошевелиться. Потому что, как только начала работать с любовью, закрыла глаза и переместилась во внутренний мир – именно там наполняла теплом.

А когда открыла глаза…

Я никогда – ни до, ни после – не видела ничего подобного: церковь сияла. Мерцал золотыми искорками воздух, посвежели вдруг иконы; Дева Мария светилась в луче упавшего на ее лицо солнца. И улыбался сидящий на руках малыш. Печаль ушла из камней, потеплели стены, в часовню вошел первозданный покой.

А Баал, стоящий перед статуей, вдруг забыл о том, что комкал в сжатых пальцах кусок ткани, и медленно опустился на колени.

Отражающийся от Марии луч падал прямо на его фигуру – грудь, волосы, лицо.

Дрейк был прав: пространство изменилось. Чужая душа, которая, войдя сюда, плакала, теперь отогревалась надеждой; пошел трещинами кокон из страхов, вылетала вместе с ветерком через дверной проем боль. Старая пыль сделалась ковром для подошв, а иконы вновь делились силой. Переливалась в воздухе энергия Любви – поддерживала, гладила и успокаивала всех присутствующих – шептала о том, что все будет хорошо. Верь-верь-верь…

И он верил – я видела. Теперь, сам не зная почему, верил.

Перед тем, как прыгнуть назад, я бросила взгляд на Деву Марию, и та, как мне показалось, улыбалась именно мне…

* * *

Вновь Нордейл. Чашка кофе, облетающие с деревьев листья. А на душе странный хрупкий покой. В такие моменты, когда я касалась чужих жизней, мне казалось, что я слышу звон нитей полотна судьбы. Хрупкого и прочного. А еще я вдруг ощущала, как течет через меня многогранное и сложное мироздание – наблюдает за мной, позволяет наблюдать за собой, радуется тому, что кто-то смотрит не внутрь себя, но на него – невидимое и бесконечное.

Чашка кофе – как просто. Чужое сердце и его боль – сложно.

Почему местная Дева Мария улыбалась именно мне? И счастливо смотрел на меня сидящий на ее руках малыш?

Дрейк не сказал.

Но сказал, что Баал в мир Уровней вернулся.

Глава 8

(Secret Garden – Song For A New Beginning)

На следующие два дня в Нордейле воцарилось мягкое и спокойное предосеннее тепло. Играли в догонялки с автобусами сухие и шуршащие – молодые и озорные еще – облетевшие листья. Они постареют и затихнут после – под дождем, в лужах. Поседеют золотыми прядями березы, разожгут ягодный пожар костры рябин; прилетят зимовать в город сизокрылые и мелкие, похожие на голубых воробьев голики. Тогда и осень станет другой – не приветливой и яркой, как краса-девица, а созерцательной старушкой, ждущей в подарок пушистый зимний плед.

Я отлично видела, какая стояла погода, потому что мы готовились «вызволять» Халка, и подготовка к прыжку в его мир – Уиан – занимала время, в течение которого Дрейк постоянно рассказывал мне детали, а так же ждал готовящийся в Лаборатории сложный головной обруч.

– Он сделает тебя похожей на их Твази – Халк не распознает разницы.

Мне бы хотелось сделать передышку – прогуляться с любимым по улицам Парижа, поесть мороженого, – но, так как Дрейк держал внутри себя «провод», ведущий к Карне, приходилось довольствоваться прогулками по Нордейлу. Городу, впрочем, не хуже, чем Париж.

«Твазями» – совершенно неблагозвучным для моего слуха словом, – как он уже пояснил мне ранее, звались странные, изредка пересекающие Уиан сущности – некая высшая раса. Они тестировали молодняк, готовый подняться на ступень выше и приступить к управленческой деятельности в собственном досконально выстроенном обществе.

Вообще, рассказ о мире Халка длился долго. И если попробовать передать его в двух словах, звучал он примерно так:

«Они чем-то похожи на нас, Ди, – на Комиссию. Но отдаленно. Ушли по техногенной ветви развития прогресса, и ушли по ней далеко. У них абсолютно все автоматизировано – людское вмешательство не требуется. А для чего требуется? Для построения мыслеформ и мыслеобразов, с помощью которых они преобразуют материю своего мира. Похоже на нас? Похоже. И они также, как мы, стараются уйти от лишних эмоций, чтобы сохранять контроль над энергией. Из-за чего, собственно, мозги своим детям они начинают промывать еще в раннем детстве, рассказывая им о важности и значимости каждого индивидуума в строе, подменяя истинную свободу выбора на свободу мнимую. Халк не исключение. Он родился в нормальной для них семье, где родители заранее выбрали малышу внешность по своему усмотрению, а после приступили к мыслительной закладке всех его остальных генетических данных. Дальше соитие…»

Помнится, мне в тот момент представилась пара наподобие чопорных англичан, занимающаяся любовью без того, чтобы охать, ахать или же вообще смотреть друга на друга. Но мысли эти я оставила при себе: «Недостаточно данных», – упрекнул бы меня Дрейк. Но кому и когда недостаток данных мешал воображать все, что хочется? Мне – точно нет.

«Халк родился точно в срок и прошел все тесты, которым подвергаются малыши. И почти тут же проявилась аномалия – он отставал от остальных в „качестве“ памяти, а еще оказался слишком… душевным, что ли. Не таким отстраненным и спокойным, каким родители бы мечтали видеть сына».

Далее бедного ребенка-Халка гоняли, как сидорову козу: заваливали дополнительными упражнениями и тренировками для того, чтобы по каким-то одним им известным баллам он догнал соплеменников. И он почти догнал. Натренировал память и все те умения, которые ценили «уианцы», и стал готов вступить во взрослый период, в котором общество выбирает мужчине жену…

Тут я снова поперхнулась. Потому как никогда бы не хотела, чтобы мне выбрали мужа…кхм, например,… россияне.

В этот самый момент – как раз перед финальным экзаменом на зрелость – меня и собирался запустить назад во времени Дрейк. Запустить в качестве Твази – сущности, которой Халк не посмеет отказать в просьбах.

Поэтому нам осталось дождаться «обруч».

Во время обеда второго дня состоялся занимательный разговор, который впоследствии снова перешел на нашего сенсора. А начинался он так:

– Хорошо, что этой Карне не понадобились наши девчонки и она не изменила их прошлое. Иначе прыгать бы мне за всеми, собирая их обратно, половину собственной жизни.

Мы навестили Клэр и теперь сидели в гостиной на втором этаже – аккурат напротив все еще завешенного тканью телевизора. Смешарики все еще «гостили» в Лаборатории; коты баловались в кресле, а моя экономка гремела посудой на кухне – порадовалась, что мы пришли отобедать, и тактично скрылась, чтобы не мешать разговору.

– Девчонки ей не нужны, потому что у них нет спермы, – заметил Дрейк, накладывая себе из большой миски салат.

– Это я уже поняла. Знать бы еще, для чего ей нужна сперма наших бойцов.

– Тут все просто, – нахмурился мой спутник, который так и не сменил серебристую форму после Реактора и потому распугал своим видом всех попавшихся нам на встречу прохожих. – Кажется, я примерно понял, зачем. Зашел в очень дальние информационные поля и попытался считать информацию о том, что стало с моим миром после нашего «ухода».

– И что?

Клэр нажарила изумительного мяса, которое таяло во рту, как бельгийский гуляш, – терпкого, приправленного травами. Дарила умиротворение и изредка сыпала на пол листьями картина осеннего парка – их на ковре у стены собралось уже целых шесть. Время от времени ими под не злое ворчание Клэр баловалась Ганька. Растаскивала и раздергивала, а они отлично, между прочим, крошились – приходилось доставать пылесос. Тем не менее, подарок Дрейка со стены никто не думал снимать, потому как бесценный.

– От него осталась лишь часть, маленький кусок, как остров. И матриц людей я насчитал очень мало.

– Матриц? То есть не живых, а искусственно созданных?

– Думаю, да. Боюсь, что Карна все угробила дисбалансом. Причем, оставшиеся там люди – исключительно мужчины. Скорее всего – кристаллические клоны. Это наводит меня на мысль о том, что теперь она решила запустить миссию по увеличению численности «убитой» ею же расы и пришла сюда.

– Но почему сюда? – я жевала и хмурилась. – Миров так много.

– Почему? Тут сложно сказать наверняка. Возможно, остался мой след…

Возможно.

Мне показалось, что Дрейк извернулся, чего-то недоговорил.

– И пришла она сюда не одна, я так понимаю? А с теми, кто теперь так «удачно» встречается на пути наших мальчиков в прошлом?

– Верно. Со своими…

– Бабами, – подытожила я неблагосклонно.

Мой возлюбленный не то поперхнулся, не то попытался за покашливанием скрыть смешок.

– В общем, да.

– А тут у нас и своих хватает.

Знали бы только наши девчонки о том, что кто-то насильно пытается изъять принадлежащий теперь им и только им генетический материал… Ани-Ра точно взяла бы в руки гранатомет, Лайза срочно решила бы поводить бульдозер, Райна заказала бы еще пару персональных уроков самозащиты и штук десять «нападения и атаки». Я полагала, что даже такие милые на вид создания, коими казались Элли, Шерин или Меган, быстро бы проявили свои «темные» стороны, объяви им кто-то: «Эй, я тут позаимствую твоего мальчика?»

Хорошо, что никто не пытался позаимствовать у меня Дрейка…

Хотя заимствовать его было все равно, что решить поносить на шее провод из пары тысяч вольт.

После обеда Дрейк собирался назад в Лабораторию, мне же предстояло коротать время здесь, ожидая его «клича».

– Расскажи мне, пожалуйста, еще про этих… Твази. Кто они? Почему Халк не откажет мне в просьбе, если я прикинусь одной из них? И не раскусит ли он, что я – фальшивка?

– Не раскусит, – Дрейк с отменным аппетитом разобрался с салатом и теперь наслаждался мясным блюдом. – Я скопирую их одежду и фон обруча. Этого будет достаточно. Что касается Твази… хороший вопрос. Обычно это эфемерные сгустки энергии, но время от времени они посещают Уин – воплощаются в физические тела и помогают тестировать местных на предмет зрелости, чем в целом оказывают своеобразную помощь в построении уианской системы.

– Как пришельцы?

– Не то слово, но смысл верный. Они являются менторами – высшей кастой созданий, и каждый уианец мечтает когда-нибудь приобрести набор и качества Твази.

– И Халк?

– Халк… Халк на самом деле мечтает о свободе – настоящей, не установленной правилами, потому как на данный момент он находится в «Эквилибриуме».

Мне импонировало, что Дрейк запомнил название фильма, который я когда-то ему показала.

Точно, «Эквилибриум» – мир без эмоций. И его двойник Уиан. Кто бы знал, что Халк Конрад – уроженец подобной системы.

– Кстати, ты знаешь, зачем я однажды засадил его в Тали?

Дрейк любил такие повороты беседы – сначала, вроде бы, «ни о чем», а после, как сказанет фразу, так ты и поперхнешься.

– Разве ты не засадил его туда за неподчинение приказу?

– Формально – да.

– А неформально?

– А неформально я хотел, чтобы он однажды перестал подчиняться приказам любых авторитетов. На самом деле приобрел то, чего всегда желал, – истинную свободу, где он сам себе хозяин. Вот когда он дерзнул совершить побег из Тали ради Шерин, тогда внутри его и разрушилась черта, которую он никогда не осмеливался переступать.

Мда, все ради женщин – все ради них. О том, не повлиял ли Дрейк на то, чтобы Шерин оказалась в местах «не столь отдаленных», я спрашивать не стала, так как мой спутник вдруг нахмурился, на некоторое время замер, а после сообщил:

– Твой обруч готов. Я должен его протестировать. И костюм, кстати, тоже.

– А у меня еще будет костюм?

– Будет.

Этот день обещал стать занятным.

* * *

Уиан. Мир Халка Конрада.

(Oratio Sanctus – Immediate)

Я никогда еще не видела городов Будущего в реальности – не в фантастическом фильме.

А теперь стояла, одетая в обтягивающую одежду без швов, на голове обруч, и смотрела то вниз, то наверх.

Поразительно. Сверкающий белый город был многоярусным – да-да. Мост под моими ногами, очевидно, ярус номер два, а ниже – метрах в пятистах – аккуратными пластиками расчерчены квадраты: на одних зелень газонов, на других спортивные площадки, высокие сверкающие центры.

Мой мир, как и мир Дрейка, – привычный взгляду один-единственный ярус. Все строения на земле, а сверху лишь бескрайнее небо – непривычно блекло-голубое.

Здесь же в вышине плели узоры дороги и мосты. И от этого мутилось сознание.

Слишком много белого, слишком много металла и так мало зеленого. Везде стерильно, вычищено и дезодорировано.

Меня обуревало восхищение, перемешанное с ужасом.

Здесь, как говорил Дрейк, все равны.

А я почему-то никогда не хотела быть никому равной. Просто другой – своей собственной…

И до ужаса одинаково, на мой взгляд, выглядели люди – все в белоснежных, похожих на вторую кожу комбезах. Все стройные, в меру раскачанные, упругие, сосредоточенные. И ни тебе лишних улыбок, ни громких тонов, ни любопытного взгляда на меня – на Твази.

Видимо, не полагалось.

Мне следовало идти – после моста по правую сторону вторым зданием был центр тестирования памяти, – но я не могла заставить себя двинуться с места. Никогда в жизни не видела настолько высоких зданий-шпилей, висящих в небе дорог и бесшумно летающих такси. Только в сериалах…

«Черт, я должна прокатиться на такой. Должна…»

Но сначала Халк.

Нужно торопиться и застать его в центре тестирования до того, как его перехватит «баба» Карны.

Мои стопы ощущали, как мост упруго и мягко покачивался от ветра, и к горлу подступал желудок.

«Кстати, не думай слишком открыто, – учил Дрейк. – Вся их нация обладает навыками сенсорики и неплохо читает мысли. Окружи себя чем-нибудь».

Я окружила. Бескрайним и бесконечным морем.

И пока шла к нужному зданию, размышляла о том, есть ли на Уиане моря? Хотя я – лже-Твази – наверное, могла выдумать все, что угодно, и мне никто не сказал бы ни слова. На то «мы» и власть.

Хотелось глупо хохотнуть.

«Мудрость, – как определила одна девочка десяти лет из моего мира, – есть мера между много и мало». И она дала поразительно точную формулировку – не в бровь, а в глаз. Именно мера. Но между каким именно «много» и «мало»? Вопрос.

Мы (на Земле) могли совершенно бесконтрольно совокупляться – захотел человека, и вперед – в постель. На Уиане каждый раз в месяц имел право выбрать партнера для сексуальных утех из общей базы граждан. Если выбрал ты – получи и распишись. Выбрали тебя – приготовься раздвинуть ноги, даже если не хочется.

Наши дома строились из бетона, а окна занавешивались шторами, чтобы сохранить подобие личной территории, – здесь все «квартиры» были прозрачными. Все. И стекла в них не занавешивались и не затемнялись (Дрейк показал мне это в мини-фильме) – мол, что скрывать, если всем все известно? Меня бы подобное напрягло.

Мы ели, что хотели, пили, что хотели и курили, что хотели (хотя бы относительно, если учитывать законы о незадымлении общественных территорий), – здесь опять же существовал один-единственный день в месяц, когда ты мог позволить себе бокал спиртного или сигарету. А если случилась хандра? Будь добр проследовать в центр Баланса Эмоций. Не проследовал? С твоей личной «кредитки» спишется двадцать баллов за печаль, десять за злость, пятнадцать за чрезмерную радость и восемь за лень – это я условно.

Но подобные «кредитки», как пояснил Дрейк, существовали. И в конце месяца, когда начиналась грандиозная «пионерская линейка», проштрафившихся наказывали, чтобы другим было несподручно уподобляться дурному примеру. И это именовалось свободой? Да в этом мире «Большой брат» и Тарантино нашли бы идеи для новых сценариев очередной утопической картины.

Вот тебе и суперкоммунизм в его идеальном варианте.

Мы праздновали дни рождения, новый год, восьмое марта, день защитника отечества и еще сто сорок три разных праздника – здесь праздновали только День Великого Руллы – праздник какого-то обормота, который, якобы, из уианца пробился в Твази. И теперь все стремились стать на него похожими.

По-моему, где-то кто-то крепко врал. Либо старшие младшим, либо Твази всем остальным.

В общем, что-то не сходилось. Нет, влезь я в местную конституцию достаточно глубоко, наверняка всем пунктам нашлись бы логичные обоснования, но влезать в нее я не хотела.

Да, на Земле мы тратили эмоции бесконтрольно. Сами с них же болели, расплачивались хандрой, разбалансом и прочими вещами, зато мы больше не стояли (каждый в своем личном нумерованном с рождения квадратике) на «пионерской линейке». И никто нас за слишком большое количество штрафов не отправлял «в нижний ярус» убирать мусор. Здесь же это считалось самой неудачно прожитой судьбой.

Да, мы болели онкологией и не всегда знали суть причинно-следственных связей, зато мы наслаждались жизнью так, как умели, – согласно собственному уму и фантазии. Здесь наслаждение считалось едва ли не наивысшим грехом.

Мелкая Динка внутри меня все же вздохнула: «Зато у них летали по воздуху машины». Они умели материализовать из воздуха объекты, моментально телепортировать грузы или почту, могли заказать доставку готовых блюд на дом, и все заказанное появилось бы в специальном отсеке в течение минуты.

И ни за что не нужно было платить, потому что денег на Уиане, состоящем из одного-единственного уианского государства, не существовало.

Плюсы и минусы – минусы и плюсы.

И все же Земля мне нравилась куда больше – она ощущалась роднее. А сюда бы время от времени на экскурсии, обмениваться полезным и вредным опытом.

Всю дорогу до нужного здания я проделала с задранной вверх головой – любовалась местными, похожими на сверкающие тарелки НЛО такси.

* * *

Устланный ковролином пол и четыре белых стены – здесь было хуже, чем в Реакторе.

Хотя, зачем, собственно, лишняя мебель, если ее можно вызвать по щелчку пальцев (мозга?) На дальней стене, которую я моментально окрестила «счастьем эпилептика», на атомной скорости сменяли друг друга изображения. Чередовались, выстраивались в логические и не очень последовательности, а после наступало время повтора – самого теста.

У стены-экрана и стоял Халк – я узнала его по загорелой коже и светлым волосам. И почему-то поразительно мне было видеть его здесь, облаченного в белоснежный комбез. Нашего Халка, ожидающего, когда настанет момент его собственного персонального экзамена на зрелость («не пройдешь – будешь работать на нижнем ярусе в рядах обслуживающего персонала»). И из того же сословия ему предстояло в этом случае выбрать жену…

Не придется, Халки. Тебя уже далеко отсюда ждет Шерин. И Дрейк. И твои друзья.

Пока наш будущий сенсор выполнял очередное задание, вычисляя возможности пределов собственной памяти, мое внимание привлек стоящий у стены автомат. Привлек потому, что он отдаленно напоминал «Соки-Воды», а еще потому, что очень хотелось пить.

«К Халку? Или сначала попробовать добыть воду?»

Любопытство к местным технологиям пересилило – я двинулась в сторону автомата.

Здесь было углубление для стаканов, но не было стаканов. Был носик, откуда предстояло течь жидкости, но не было кнопки «Вкл». У этой будки, как выяснилось, вообще не было ни единой кнопки – как в таком случае выбирать? И из чего?

Решетка подстаканника блестела от влаги, и я логично решила – кто-то тут пил. Но как?

Задачка. Потрясти будку? Пнуть? От собственной беспомощности хотелось хихикать.

– Вам помочь?

Я вздрогнула и занервничала.

«Черт, не определит ли Халк, что я – Твази-фальшивка?» А ведь он уже стоял за спиной. И хорошо, что вновь сработал починенный Лабораторией браслет-переводчик.

– Э-э-э-м-м-м… – обернувшись, я первым делом почему-то уперлась взглядом не в лицо Конрада, а ниже – в его прекрасно обрисованные комбезом причиндалы, которыми вскоре предстояло любоваться Шерин и только ей.

«Хороши бубенцы…Черт, в таких бы костюмах нашим балерунам выступать…»

– Кхм… Я… Я, кажется,… забыла.

Я действительно все на свете забыла, да еще и покраснела в придачу.

Нет, мою «Твази-морду» однозначно отправили бы на нижний ярус первым дельтапланом.

– Забыла, как пользоваться автоматом.

И это в центре Тестирования Памяти.

Стоящий напротив мужчина с серебристыми глазами не выказал ни удивления, ни раздражения.

– Я сейчас объясню.

– Просто представить то, что я хочу получить?

– Да. Сок из фрукта или овоща, газированную, минеральную воду. Любой горячий напиток…

Далее последовали слова, которые переводчик отдаленно перефразировал в моем сознании, как аналог местных сортов кофе/чая.

Я продолжала стоять столбом.

– Стакан тоже нужно представить?

– Только если желаете какой-то особенный.

Хм, мне бы сделаться серьезной, мне бы заняться, собственно, тем, зачем я сюда пришла, но любопытство – штука поразительная. Мне хотелось попробовать создать напиток! И да, я могла провалить миссию к чертовой бабушке, однако шанс переделать все заново развязывал руки.

«Ничего, Дрейк зашлет меня сюда еще раз, если нужно».

Рассудив так, я уставилась на чудо-машину. Окей, как насчет томатного сока?

– Нужно просто представить? И поместить мыслеобраз внутрь будки.

– Верно.

Мне кажется, слово «будка» Халка удивило, но мелькнувшую в глазах растерянность он быстро спрятал.

Итак, представить стеклянный граненый стакан – сколько в нем граней? Я никогда не считала, сколько в нем граней. Стекло-стекло-стекло… Ровное, гладкое, не теплое и не холодное – нормальное. А внутри стакана сок – выжатые (прессованные) томаты. Блин, как делают томаты? И да, томаты – это такие плоды красного цвета, очищенные от кожуры, – сочные, спелые. Не забыть добавить чуть-чуть соли… Что такое соль?

Да, я работала с материализацией объектов раньше, но не мгновенной и не в таком интенсивном темпе. И уж точно не под давлением чужого взгляда.

Кажется, я забыла представлять бескрайнее море, и Халк уже уловил мое очевидное смятение.

Не сдаваться.

Так, удерживаем образ стакана с томатным соком в воображении, несем его в машину, помещаем внутрь, мысленно нажимаем кнопку «Вкл».

Когда в углублении для стаканов появилось мое «творение», стоящий рядом человек сделал шаг назад, одновременно спросив: «Кто вы?», – а я едва не провалилась сквозь землю от стыда.

Через секунду прыснула со смеху и прыгнула назад к Дрейку.

* * *

– Мой стакан был слишком тонким! И, кажется, он отекал.

Я хохотала и не могла остановиться.

– Не держал форму? – Дрейк не стал ругаться, только неоднозначно покачал головой. – Ты забыла придать ему свойства. Наш мир автоматически наделяет свойством уже известную ему материю, а на Уине используют шесть разновидностей стекла.

– Он походил на желе! И знаешь, что было внутри? Такая густая неоднородная каша, пахнущая помидорами. Только это не были помидоры – это было что-то другое!

– Потому что они у них не растут. Система не смогла создать молекулы того, чего не имела в распоряжении.

– А запах?

– С запахом чуть проще.

– Блин… – по моим щекам от смеха текли слезы. Я хрюкала и закрывала рот ладошкой. – Ты извини, а? Давай еще раз. И попью я лучше здесь, а то там что-то не хочется.

– А потом мы с тобой еще раз поработаем над материей, – пообещал Дрейк, прежде чем приготовить меня к повторному прыжку. – Исследовательница мелкая.

– Я больше не буду.

– Будешь, я знаю.

– Прости.

Он улыбался. Любил меня такой, какой я была, а я любила его.

– На такси не забудь полетать.

– Ты тоже читаешь мысли, «уианец»?

– Я просто тебя уже немного изучил.

Перед отправкой он подарил мне полный веселья взгляд.

* * *

Дубль два провалился по той причине, что я никак не могла перестать смеяться.

* * *

Великий и Ужасный возвращал меня на Уиан еще трижды, прежде чем я сумела хоть как-то посерьезнеть.

Дался мне этот автомат.

Не обращая ровным счетом никакого внимания на стоящего в другом конце зала сенсора, я пыталась воссоздать в чудо-машине то обычный чай в бумажном стаканчике, то минералку в пластиковом, то шампанское в бокале. И трижды потерпела фиаско. В первом случае «Соки-Воды» выдал бумажный «граненый» и твердый, как стекло, стакан (видимо, считал из памяти ранее выстроенную мыслеформу определения «стакан»), этикетку от чайного пакетика намертво впаял в ручку, а слово «чай» не распознал вовсе. И потому внутри я получила прозрачную и очень невкусную жижу коричневого оттенка.

Растворилась я до того, как Халк вновь получил внеплановый шок от моего творения.

Во второй раз автомат пластиковую тару воссоздал корректно, но вода почему-то струилась в ней исключительно по стенкам – такую не выпить.

А третья попытка и вовсе стала апофеозом моих умений, так как вместо бокала с шампанским я получила что-то наподобие вазы, которая очень бодро пузырилась и шипела. Было ли в ней шампанское, я проверять уже не стала.

И только после того, как Дрейк пообещал, что однажды я смогу поставить такой автомат дома и тренироваться на нем вволю, сумела успокоиться и поймать нужное настроение.

* * *

Дубль номер пять.

Почему-то я не думала, что родной мир Халка Конрада станет тем местом, где я залипну на больший период, чем где-либо до того. Но слишком здесь было интересно, слишком. Конечно, все не очень мудрые запреты местных на эмоции не радовали, но технический прогресс завораживал.

В очередной раз проходя по мосту – на этот раз по другой его стороне, – я стала свидетелем того, как мужчина подошел к встроенным в перила ячейкам, похожим на сейфовые, и открыл дверцу.

Пустой шкаф – я точно знаю, что несколько секунд он был пуст. А затем – бац! – и в нем, как в шляпе фокусника, возникла коробка, которую незнакомец поместил под мышку и спокойно зашагал дальше. А еще, если смотреть вниз, а не вверх, можно было увидеть, как прямо в воздухе – от моста и к нижнему ярусу – раз в минуту выстраивались полупрозрачные ступени. Появлялись и исчезали.

Мне почему-то вспомнилась игра в «Супер-Марио», вот только прыгать по таким, предугадывая появление следующей, я бы не рискнула.

Занятно.

В какой-то момент мне пришлось осознать, что если я – уже готовая провести на Уиане отпуск в пару недель – не изменю настоящее Халка, он никогда не попадет на Уровни.

Все, долой «Соки-Воды» и прочие «ноу-хау» из разума.

Нам очень и очень нужен наш сенсор.

* * *

На этот раз я стояла не у автомата-материализатора, но за спиной Халка, который сначала внимательно рассматривал ряд мельтешащих и спешно сменяющихся картин, а после долго жал на кнопки, вероятно, воспроизводя комбинацию.

Чтобы привлечь его внимание, мне пришлось тихонько прокашляться.

– Халк?

«– Имя он не сменил. Но после попросил затереть память о его мире – она не позволяла ему раскрепоститься.

– И ты стер?

– Не стер, но ограничил к ней доступ. Возможно, однажды Халк вернется в свой мир, и тогда она ему понадобится. Знаешь, я ведь после очень долго работал над тем, чтобы он стал „нормальным“ – таким, как мы с тобой.

– А мы нормальные?

Глядя на Дрейка, я улыбалась.

– Мы? Ты сама как думаешь?»

Наш будущей сенсор обернулся, и теперь я не разглядывала его мужское достоинство, как в прошлый раз, но смотрела в красивые серые глаза. Здесь он еще не был нормальным – он был гражданином уианского общества и ребенком, чьи родители волновались от того, что их сын родился слишком «душевным».

– Да?

И он осекся. Мне впервые удалось заметить ту напряженность, которая промелькнула в его взгляде, когда он увидел на моей голове обруч.

А ведь я заранее не готовила диалог – придется импровизировать.

– Как тест?

– Ноль девятьсот сорок четыре и три десятых балла, – с готовностью отрапортовали мне.

И хорошо бы ответ мне о чем-то сказал, но он не сказал, и потому мой взгляд остался ровным, как у питона, перед которым только что исполнили сольную арию «Щелкунчика» на немецком языке.

Спустя какое-то время нашего молчания я вдруг ощутила, что Халк напряжен, что он чего-то ждет. Приказа?

– Пойдем, – я качнула головой на выход.

И потому, что мне ничего не ответили, но просто зашагали рядом, я вдруг поняла, что я здесь – командир (все чертов обруч), а он – подчиненный.

Владеть кем-то – хорошо? Плохо? А властвовать?

Мне не нравилось. И потому сильнее прежнего стало ясно, что Халка нужно отсюда забирать. Негоже, когда большой, красивый и сильный мужчина не верит в собственные силы и ждет чьего-то приказа.

Мы вышли из павильона на улицу. Образ «Твази» почти полностью развязывал мне руки – Дрейк говорил, что никто и никогда не сможет предугадать, как именно они ведут себя при личной встрече. О чем спрашивают, о чем разговаривают – как именно тестируют.

Над нами висело ровное – без облаков, но и без солнца, – почти что белое небо.

– Это купол?

Я указала наверх?

Халк поднял голову. Ответил лаконично и коротко, как новобранец.

– Щит, да.

Щит. Блин. О чем я вообще?

– Мы с тобой сейчас кое-куда прокатимся, хорошо?

– Хорошо.

Он был готов ко всему – и это напрягало. Почти как Дэлл с ножом.

– Нам нужно попасть в квадрат «26-6-3». Проводи меня туда, откуда мы можем… начать путь.

Вместо ответа мне указали рукой направление.

«– Их светлый и устойчивый мир – это отделенная щитом от „неизведанных“ территорий зона. Попроси его проводить тебя за пределы щита – я там кое-что для него подготовил.

– Что?

– Тебе не нужно забивать этим голову заранее. Поймешь все на месте – будет несложно, я обещаю».

И да, желаемое осуществилось: мы сидели в одном из летающих такси, салон которого походил на хромированную табакерку. Халк старался не смотреть на меня – его старания я чувствовала кожей, – я же почти что прилипла носом к окну, потому что сбылась мечта внутреннего ребенка – посидеть в НЛО. На неспешной скорости мы плыли над всеми тремя ярусами – шпилями небоскребов, лентами мостов, почти невидимыми с такой высоты глазу газонами и спортивными аренами. Мелкая Динка ликовала от восторга.

«Как в „Эквилибриуме“! И своей собственной Бесконечной Истории…»

Спустя полчаса молчаливого полета мы почему-то сменили транспорт (такси не вылетали за пределы щита?) на поезд с короткими, рассчитанными на шесть-восемь человек вагонами – такой же белый, как и все остальное здесь. И понеслись, шурша по монорельсу колесами, в неведомую даль – стеклянные дома на окраине становились все ниже, все проще, а затем исчезли вовсе – земля стала представлять из себя шершавую бетонную равнину без единого листика травы.

– Где вся природа? – не удержалась и спросила я.

«Надо было у Дрейка. Или молчать».

– Природа? – мой спутник не понял вопроса.

– Зелень, – я притворилась, что не сумела подобрать верного слова.

В серых глазах мелькнуло понимание.

– Сейчас, – почему-то виновато отозвался Халк и указал на идеально чистое стекло.

Сейчас?

И через пару мгновений это произошло – мы выехали за пределы щита. И тут же буйным живым покровом землю устлал лес. Здесь природа как будто отыгрывалась за то, что ее выдворили с законных территорий – деревья росли так плотно, что кроны их казались упругим цельным ковром, по которому можно пройти.

Лишь через пару десятков километров лес смиловался и поредел – сделался почти обычным.

– Зачем мы едем в квадрат «26-6-3»? – осмелился на свой первый вопрос немой до того пассажир.

– Увидишь, – ответила я, не отрывая взгляда от окна.

* * *

(Fox Amoore – Autumn Tide)

Прекрасный небольшой деревянный дом, утонувший среди деревьев, а сразу за домом озеро – нетронутая ветром водная гладь, отражающая мириады оттенков осенней листвы.

Это место отличалось от городского пейзажа столь разительно, что даже у меня пропали слова.

А Халк…. Он стоял и смотрел на дом с таким изумлением и тоской во взгляде, что я вдруг поняла, почему сильные мужчины почти всегда прячут эмоции за непроницаемыми масками. Потому что. Потому что становится невозможно смотреть им в глаза, в чувствительную душу – туда, где они столь уязвимы и ранимы.

Халк по лицу стал мальчишкой – маленьким, настоящим, совершенно открытым. Он едва сдерживал рвущиеся наружу чувства.

– Это… Это…

И не верил тому, что видел.

Вероятно, квадрат «26-6-3» существовал на Уиане и раньше, но сутки назад здесь не было никаких строений, только нетронутая природа.

– Этот дом снесли много лет назад… дом деда. Я видел, как его разрушали. Мне было…

И он умолк, сглотнул.

А я не могла смотреть на лицо, где столь явно отражались потревоженные памятью чувства.

– Дед построил такой… Скрывал от всех. Курил в нем сигары – его постоянно наказывали.

Ах да, запрещенные эмоции. Видимо, предок нашего сенсора плевать хотел на законы общества – становилось понятным, в кого уродился внук.

– Это специально?

Он смотрел на меня с болью и укоризной. Мол, вы специально меня раздели, вывернули наизнанку, пробудили эмоции? Это и есть тест?

Наверное. Дрейк ничего не делал просто так, однако это место не являлось тестом, как я не являлась настоящей «Твази».

– Пойдем внутрь.

Мне отчего-то было тяжело.

Так трудно было бы смотреть на повзрослевшего мужчину, вернувшегося двадцать лет спустя в родной дом. Скатерти, покрытый пылью телевизор, знакомые до боли ковры на стенах. И никого.

Халк шуршал ботинками по опавшей листве позади меня.

Внутри действительно было пыльно и тихо.

Странная атмосфера. Дом все еще жил, дышал, помнил. Казалось, его покинули давно, но он не забыл, как кто-то теплый и живой сидел на этом промятом диване, смотрел в экран, на котором мелькали кадры любимого кинофильма, улыбался, иногда вздыхал. Все еще стояла на табурете у подлокотника пепельница и отдыхала в углу на комоде коробка с сигарами.

Мой спутник открыл крышку и теперь водил по ней пальцем. Его подбородок дрожал.

– Вы специально? Знали… Что я…

Он снова умолк.

Я ничего не знала, честно. Знал Дрейк, и потому уже сейчас принялся делать Халка – Халком. Живым, чувствительным, свободным от рамок.

– Мои эмоции… Вы знали. Я провалил тест. Да?

На моем сердце лежал камень. Я вздохнула. Не скажешь ведь ему, что я не Твази и что дом этот его будущий Начальник создал лишь для того, чтобы Конрад переждал здесь следующие два часа и не встретился с тем, с кем не должен был встречаться. Не скажешь.

Халк ждал ответа так напряженно, почти отчаянно, что мне сделалось не по себе.

– Ты ничего не провалил, – я вздохнула снова. – И дед твой был отличным человеком.

Я не знала его деда, но верила своим словам. Потому что деды – они особенные. Они пахнут дымом, опытом и мудростью, они пахнут тщательно скрываемой любовью просто потому, что так принято – напускать на себя чуть грозный вид, изредка ворчать и хмурить брови.

Мой спутник рассматривал убранство дома, который, по-видимому, помнил, с трескающимся по швам напускным равнодушие, в то время как душа его неслышно плакала.

Дрейк-Дрейк… Не упустит момента кого-нибудь испытать, натренировать, подогнать пинком и тут же погладить.

Старый граммофон, пластинки, полки с книгами – почти как у нас. Как будто Земля, дом на берегу, усталая и мирная осень.

– Что… я… должен делать?

– Выбрать фильм, – над ответом я даже не думала. – Налить себе виски из бутылки, прикурить сигару.

На меня смотрели недоверчиво, как на Ангела, предлагающего дернуть по стопке за Создателя.

– Расслабься, – пояснила я. – Выбери фильм по душе и досмотри его до конца, понял?

Он не верил.

– Это очень… странный тест, знаете, – наконец, выдавил.

– Знаю, – мне было тяжело и странно. Но в то же время легко, как оторвавшемуся от ветки листу, который уже знает, что последний момент своей жизни он проведет, покачиваясь на волнах озера, глядя в бескрайний небесный простор. – Но это очень хороший тест.

– Просто… досмотреть фильм?

– Да. Сколько длятся ваши фильмы?

Мне было плевать, если вдруг меня подловят на том, что «великая Твази» не знает примитивных вещей.

– Час сорок.

– Отлично. Досмотри.

– А после?

– После ты свободен.

– Я…

– Остальное случится позже. Чуть позже.

– Хорошо.

Я уже выходила на крыльцо, когда в спину долетел вопрос:

– Мне, правда, можно курить?

– Правда.

«У тебя будет много сигар – я сама буду их тебе привозить».

Перед прыжком назад я собиралась посидеть на теплых досках пирса, под которым плескалась озерная вода. Полюбоваться кострами отражений, запечатлеть в памяти картину, которую мне никогда бы не удалось воспроизвести кистями и красками. Зеленые ели, окруженные оранжевыми факелами местных кленов, безмятежное небо и сонное зеркало воды.

Глава 9

Кабинет Рэя Хантера, которого я видела в жизни от силы несколько раз, вновь стал нам штабом. Деловая атмосфера, рабочее настроение. Кажется, постепенно из должности телепортера я вырастала – кем меня можно было называть сейчас? Менеджером по связью с реальностью и временем? Корректором судеб? Звучало насколько пафосно, настолько же и сюрреалистично.

Почему-то вспомнился Булгаковский Азазелло из «Мастера и Маргариты».

– О чем думаешь?

Дрейк всегда улавливал, когда я впадала в не поддающееся описанию единым словом меланхоличное настроение.

– Надеюсь на то, что с Маком Аллертоном все пройдет так же просто, как с Халком.

И этот взгляд. Такой странный взгляд – растерянный, насмешливый и чуть виноватый, лучше всяких слов повествующий о том, что: «Увы, но так просто не получится».

– Что, опять? – я начинала кряхтеть, как старуха, которой предстояло в собачий холод идти и торговать семечками у метро. – Очередная Война?

Мой любимый покачал головой, но насмешливый взгляд не пропал.

– Голод? Холод? Эпидемии? Чудовища?

Последнее я предположила лишь для того, чтобы предложение завершилось красиво, однако Дрейк еще больше повеселел.

– Даже не думай…

Я поерзала на стуле и недобро сверкнула глазами.

– Слышишь? Не думай, я говорю. Нашли, тоже мне, Динку-Побегайку. И не надо мне ни сэндвича с тунцом, ни «горячий-кофе-хочешь?», ни обещанного рая в конце нелегкой жизни. Дрейк. Дрейк?… Не молчи мне, иначе возьму скалку…

И человек в серебристой форме, наконец, открыл рот.

Чтобы спросить:

– Зачем?

– Надеюсь, с Маком будет просто, потому что совершить тебе нужно будет лишь одно действие.

– Какое?

– Вытащить его из тюрьмы.

– ЧТО?!

Горячим кофе, который мне все-таки подали прямо в кабинет, я поперхнулась. Да еще так неудачно, что закашлялась на несколько секунд. Дрейк же невозмутимости не утратил.

– Будет просто, потому что я дам тебе очень тихую нейтрино-взрывчатку. Действует по таймеру, шума никакого, близлежащие объекты не повреждает – исключительно выбранную зону.

Я все никак не могла отойти от предыдущей фразы.

– Из тюрьмы? За что он там сидит?

– За убийство, – отозвался Дрейк почти что с пренебрежением. Мол, за что еще там можно сидеть? Но тут же улыбнулся. – Но убивал он не людей.

– А кого?

Я отставила кофе в сторону, потому как боялась поперхнуться еще раз.

Мой ненаглядный вызвал в воздухе светящийся список, состоящий из незнакомых символов, какое-то время просматривал его, затем изрек:

– Помнишь, у вас в мире есть такой фильм – «Хищник»?

Мне сделалось жарко.

– И еще «Чужой», – кивнул Дрейк с таким удовлетворением, будто только удачно сдал очередной экзамен «Лучший Творец Года».

– Я туда не иду, – изрекла я хрипло, но совершенно уверенно.

– Ты подожди…

– Я не пойду в мир, где обитают Чужие и Хищники. Спасибо, но нет.

– Это помесь того и другого.

– Мне не легче. Мой ответ: нет.

Плечи Дрейка неслышно ходили ходуном.

– А Чейзер-то нам нужен?

– Нужен. Мы будем его помнить светлой памятью.

– Ди.

– Аминь.

И Начальник расхохотался в голос.

Спустя пять минут Противный-Творец-Черт-Бы-Его-Подрал все-таки убедил меня прыгать в Дорейю – родной мир Мака Аллертона. Как он это сделал?

Полной историей с деталями.

– Его мир бесконечно красив, правда, немного мрачноват. И заселен он двумя типами особей – людьми и… чудовищами. Последние, кстати, вовсе не безмозглые, а интеллектуально развитые. Жизни людей они никак не мешают, живут отдельными колониями, развивают собственное общество и на близлежащие территории не посягают. Однако люди посягают на них – на Крыу.

– Так зовут Чужехищников?

– Да.

– Посягают зачем?

– Банальное браконьерство. Крыу имеют уникальное тело, содержащее редкие по химическому составу жидкости, из которых отлично получается делать нужный людям ассортимент редких продуктов: мази, мыло, некоторые медикаменты. С их хвостов срезают пластины, идущие на наконечники стрел, – чешуя Крыу удивительно прочная, прочнее металла.

Черт, казалось, я слушаю какую-то сказку. Только в этот раз не «Серебрянное Копытце», как в детстве, а что-то пострашнее. И при слове «чудовище» в моей голове то и дело возникали картинки различных катакомб и забрызганных кровью солдат, которых с каждой минутой на экране становилось все меньше.

– Ди… Ди? Ты где?

– Тут.

– Слушаешь меня?

– Угу.

– Аллертон – охотник.

– На Крыу? Браконьер?

– Нет, не перебивай. Он как раз охотник на тех Крыу, которые встали на тропу войны после посягнувших на их соплеменников людей – истинных браконьеров. Когда такое случается, стая отделяет одну или две особи для мщения. Правда, мстят Крыу безжалостно и долго, и потому приходится звать противодействующую силу. А наш Мак – изначально человек, способный чувствовать «мишень» на расстоянии. И один из тех, кто способен с ними справиться – те же рефлексы, тот же острый ум.

Вот как оказывается. Мак – Охотник за Охотниками. Такой поворот событий не удивлял.

– А в тюрьме-то он за убийство кого? Крыу или браконьера?

– Ни того и ни другого. Его ложно обвинили – довольно ловко, кстати. Несколько дней назад, если взять за основу времяисчисления момент, когда ты туда попадешь, сын местного старейшины отправился браконьерничать. Крыу от городка с названием Брамтон живут довольно близко.

– И как, удачно сходил?

– Сходил он неудачно. Был убит на подходе к их лагерю. Старейшина же, чтобы отвести от города возможную месть, дал весть Аллертону, чтобы тот приехал. Дождался Мака, сообщил, что Чужехищники, как ты их называешь, начали мстить, и отправил нашего Чейзера в лес. Тот отправился к границе поселения, отыскал тело сына старейшины, но забрать его в силу физических причин, не смог.

Я не стала просить объяснения последней фразе – опасалась почувствовать тошноту от ответа.

– Крыу, так как никого не потеряли, мстить не стали, и Мак вернулся в город. Но у ворот его уже ждали приставы: старейшина дал лживые показания о том, что это он – наш Чейзер – браконьерничал, а Лукас – сын старейшины, – отправился в лес для того, чтобы остановить мстителей.

– Вот сучок – все перевернул!

– Точно. Поэтому Мак пока в тюрьме – ожидает поездки в Линтолан для суда.

Я задумчиво почесала лоб.

– Послушай, если Мак в тюрьме, то как к нему пробралась эта… баба Карны?

– А она не пробиралась в тюрьму – она встретилась ему на пути позже, в поселении именуемом Тиллок.

– А как он попал в Тиллок, если ему предстояло ехать в Линто… чего там?

– Линтолан? Он сбежал.

– Но если он сбежал сам, зачем мне помогать ему сбегать?

Я все еще пыталась соединить между собой уже логические, казалось бы, фрагменты.

– Затем, чтобы он сбежал раньше, – пояснил невозмутимый Дрейк. – Потому что, если он сделает это раньше, то минует Тиллок.

– Чудесно, – теперь все встало на свои места. – Когда начинаем?

– Сегодня, – и снова улыбка в серо-голубых глазах. Дьявольская такая – холодная, но манящая. – Сейчас.

* * *

Дорейя. Родной мир Мака Аллертона, а так же Чужехищников.

(Barns Courtney – Fire)

Прыгать пришлось в местный «полицейский» участок.

Дрейк переместил меня в дальний коридор, напутствовав, что Мак находится во второй от входа «клетке» – остальные пустуют. «И на том спасибо». Снабдил гибким пластиком, похожим на квадратную гибкую виниловую пластинку, которую следовало обернуть вокруг прутьев решетки.

«– Дэлл когда-нибудь слышал о такой?

– Нет, ему пока не надо. Это… кхм… наши технологии.

– Я так и подумала».

Чтобы сработал взрыватель, следовало аккуратно соединить и пришпилить друг к другу углы.

Теперь я осторожно пробиралась по коридору и потела – черт, никогда и ни за что не хотела бы быть подрывником… Меня до изморози страшил зажатый пальцами синий пластик. Из противоположного конца коридора начиналось перпендикулярное ответвление, ведущее в сам участок, – оттуда доносились мужские голоса.

Я миновала одну пустую клетку, вторую. Чейзерова – через одну – почти напротив светлого проема.

Лишь бы не засекли.

Но настоящая проблема, как оказалось, заключалась не в этом: Мак стоял с внутренней стороны вплотную к решетке. Здоровый, кажется, еще больший, нежели тот, каким я его помнила. Стоял и задумчиво смотрел прямо на меня – глаза прищурены до прорезей, в уголке рта спичка, а руки… Я знала, что если сделаю еще шаг, эти руки протянутся и схватят меня.

От страха я едва не выронила пластик. Резко отпрыгнула, прилипла к противоположной стене коридора, вжалась в нее спиной. Вспотела окончательно.

А он смотрел на меня – Мак. Совершенно не «наш», между прочим. Огромный двухметровый мужик, не подозревающий о том, что кто-то под его взглядом способен очень быстро скиснуть.

Я выглядела глупо. Как супермен, пришедший геройствовать, но случайно превратившийся в Мистера Бина.

На Аллертоне была странного кроя рубаха с коротким рукавом, широкие и грязные штаны и высокие сапоги – света хватало, чтобы рассмотреть заключенного во всех деталях. Тень от решетки закрывала черной полосой нос, но не глаза – ити-их раздери – и не черную, покрывающую щеки щетину. Да, Мак в своем мире однозначно был еще больше, чем на Уровнях. Или же мне так казалось из-за низких потолков и непривычной взгляду одежды.

– Отойди, – пискнула я совершенно неубедительно.

И, понятное дело, хищные зеленовато-коричневые глаза продолжали созерцать меня с крокодильим спокойствием. То меня, то зажатую в пальцах квадратную граммофонную «пластинку».

«Сейчас он, наверное, задается вопросом, откуда я взялась в дальнем конце коридора…»

– Отойди к дальней стене, – прошипела я – на этот раз раздраженно, – я помогу тебе выбраться.

Тишина. Те же далекие и приглушенные смешки из участка; человек в клетке не сдвинулся с места и ничего не сказал.

Черт, это же Чейзер. Такой же лоб, как и Рен Декстер, – осел непробиваемый.

Я глубоко вдохнула, собирая решимость в кулак, – я должна его убедить.

Попытайся я приварганить взрывчатку при нем, плотно стоящем у решетки, меня бы однозначно «использовали» себе на пользу – в качестве заложницы, например.

– Отойди, мать твою, – выругалась я тихо, но грубо. – Если хочешь выйти отсюда.

Кажется, целую минуту мы смотрели друг другу в глаза – мистер Охотник и я. Затем – спасибо тебе, Создатель, – Аллертон почти бесшумно сдвинулся вглубь камеры, не переставая, впрочем, за мной наблюдать.

– Не пытайся мне мешать, понял? – я дождалась момента, когда от меня удалились до дальней стены. – Тебя не заденет.

И опустилась на колени.

Легко сказать «сожми края», когда одна грань пластикового «коврика» постоянно оказывалась замотанной остальной его частью – дурь какая-то. Но я пыталась.

Нужно было попросить Дрейка провести наглядный инструктаж. Или вытащить Дэлла, а после заслать его сюда вместо меня. Или прыгать ему самому – Великому и Ужасному. И наплевать на Карну…

За всеми этими мыслями я каким-то непостижимым образом умудрилась намотать взрывчатку на решетку и даже притянуть друг к другу уголки.

«С этого момент у тебя десять секунд».

– Не приближайся пока, – бросила я молчаливому наблюдателю и сама вновь отбежала в дальний конец коридора.

Восемь, семь, шесть, пять…

На моем мысленном слове «один» раздался тихий, но прошедший сквозь тело горячей волной взрыв. Глухо звякнула покосившаяся решетка.

Я думала, что он… Я думала… ЧЕРТОВ-МАК-АЛЛЕРТОН!

Вместо того чтобы оставить меня стоять в тупичке (сама бы нашла выход из участка), он выбрался из клетки быстро и неуловимо, как зверь, как гибкий и текучий огромный хищник. Моментально оказался позади, сжал мой подбородок огромной ручищей и почти что ласково прошептал на ухо:

– Ты идешь со мной.

Ну,… конечно! Конечно, куда же мне еще идти, ведь этим вечером я все равно совершенно свободна…

Свет – неяркий, льющийся от керосиновых ламп, – резанул глаза, когда меня впихнули в помещение, где находились двое «полицейских».

– К стене, ты! – рыкнул Мак так грозно, что у меня едва не лопнула барабанная перепонка. А еще по едва заметной боли поняла, что к моему горлу прижато лезвие ножа. Плотно прижато. – Или я ее убью.

Я мысленно материлась: вечер обещает быть чудесным.

– К стене, я сказал, – ледяным тоном пригрозил Мак. – А ты приготовь мне лошадь!

«Сейчас, – немо молилась я, – сейчас он получит свою лошадь, а меня отпихнет прочь. Подумаешь, маленькое приключение…»

Но прочь меня не отпихнули даже на улице.

– Пусти, пусти… – рвалась я прочь.

– Залезай! Я с тобой еще не поговорил!

И меня почти что закинули в седло. А следом Аллертон запрыгнул и сам – тяжелый, грузный, как подвижный мешок с цементом. Конь хрипнул от веса, дернулся и засеменил от удара хлыста по крупу.

– Пшел!

Копыта «завелись» так же споро, как будущие колеса «Фаэлона».

Я не знала, смеяться или плакать.

Нет, я могла прыгнуть и отсюда – прямо с крупа несущегося вперед коня. Могла. Но ведь даже взрослый мужик мог испытать шок от того, что его заложник взял и исчез. Просто растворился из седла несущегося на полном ходу коня.

Пока я сражалась со странным настроением – злостью, страхом и накатывающим весельем, – по правую сторону от нас плыли похожие на Швейцарские горы – высокие, неприступные, покрытые снежными шапками.

Дрейк говорил, что Дорейя – красивый мир.

Жаль, я не рассмотрю. Ночь здесь не накрывала землю, как у нас, кромешной темнотой – оставалась синей и довольно светлой, чуть похожей на Питерскую… Если бы Питер однажды перенести в Альпы…

Сзади ко прижимался горячий и твердый мужской торс, промежность подскакивала на спине взмыленной лошади, носки кроссовок выскакивали из слишком больших для моих стоп стремян – держать равновесие приходилось, уцепившись за гриву. Ну, и, конечно, меня довольно крепко держали.

За нами гнались?

Я не знала. Хрипел от галопа конь; суматошно колотилось в груди собственное сердце, и мои зубы не лязгали лишь потому, что были крепко стиснуты.

Меня спустили возле пустой и темной деревянной хибары, стоящей у кромки леса на поляне, – мы скакали, казалось, вечность, – а теперь держали за волосы.

– Кто ты такая?

Какой до зубной боли надоевший вопрос. На небе звезды, вокруг шумит от ветра трава; пахнет далеким костром и конским потом. И растекается прозрачная синь вокруг.

– Пусти меня… в туалет!

– Будешь ссать себе в штаны!

Буду. По-видимому.

– Пусти…

– Я с тобой еще не поговорил.

Он был груб, он был зол, он был прекрасен – Чейзер был самим собой. Немногословным, резким и крайне лаконичным.

– Чем ты повредила решетку?

– Расскажу, если пустишь…

– Я задал вопрос, – рука на моей шее сжималась все плотнее.

Черт, сейчас прыгну! И пусть стоит и предполагает остаток ночи собственную шизофрению.

– Я сейчас обкакаюсь! – сдерживая злость, я старалась пищать, как можно жалобнее.

– Ты обкакаешься, если я не получу ответы, поняла?

– Да…

– Сейчас я пущу тебя в кусты, но если веревка хоть чуть-чуть дернется, я тебя придушу.

Какая веревка?!

Какая веревка – я поняла, когда снятый с седла шершавый пеньковый канат, на котором хорошо вешаться, петлей обернулся вокруг моей шеи.

– Гадь быстро.

«Какие вы все одинаковые…»

Обегая кругом плотные кусты, я точно знала одну-единственную вещь: эта веревка ни за что на свете не дернется.

Все. Спряталась. А вокруг чужой прекрасный мир, Чейзер в нем и щедрая звездная пыль, рассыпанная по темно-синему небосводу. Сверчки, густой аромат леса, влажная ночная свежесть.

«Дрейк, лови-и-и-и-и-и!»

* * *

– Я больше не хочу, слышишь? Я устала. Мне нужен…

– Больше не придется.

– …отдых. Как… не придется?

Я не верила собственным ушам. Все эти «Рены» и «Маки» в их оригинальном варианте кого угодно могли душевно истощить брутальным обращением.

– Во всех остальных вариантах я могу повлиять на события дистанционно.

– Ты же говорил: требуется физическое присутствие?

– Оно и будет. Только уже без тебя. Отдыхай. Отдыхай.

* * *

(Gordi – Heave I Know)

Мак Аллертон вернулся.

А Дрейк в очередной раз что-то придумал. Я сидела на стуле в Лаборатории и наблюдала за слаженной работой Комиссионеров – множество экранов, событий и чужих жизней.

– Для Дэлла Одриарда: дата – семнадцатое августа, время – девятнадцать ноль одна. Сектор 2–4, здание по улице Трога, первый этаж. Пожар не должен быть сильным – возгорание мощностью двадцать четыре по шкале Хатта.

Я почти ничего не понимала. Голоса, слова, фигуры людей в серебристой форме – все слилось для меня в мирно идущий на задворках сознания фон.

Где-то случится пожар, где-то столкнутся машины, где-то обвалится дерево, где-то,… но уже без меня. «Везде без жертв», – пояснил Дрейк.

«Нет, во всех остальных случаях твое присутствие являлось необходимым. Но дальше мы справимся сами. Искусственные катаклизмы в мелких масштабах…»

Жесткий стул. Я привалилась щекой к прохладной стене – меня морил сон.

И нет, я уже не увижу, как выглядит мир Дэлла Одриарда, Майкла Морэна, Логана Эвертона, Рэйя Хантера или Уоррена Бойда, но так ли это важно? Мне от этого грустно? Скорее, нет.

У любого человека есть лимит на одномоментное получение новых впечатлений, и мой пока исчерпался. Скучная жизнь – плохо. Слишком много эмоций – тоже сложно.

Прежде чем позволить себе окончательно размякнуть, я представила свою старенькую родную спальню в маминой квартире.

Спустя пару секунд уже лежала на продавленной узкой кровати, кутаясь в самое родное одеяло. Застиранное почти до дыр спальное белье; запахи ворса выцветшего ковра и уже много лет цветущей на окне фиалки.

Ленинск. Все просто, знакомо и спокойно, все хорошо. В моем беспокойном сне мне отчаянно требовалось знать, что вокруг стабильность.

Я проснулась спустя какое-то время под тихое тиканье будильника. За окном висело серое небо, напоминающее вывернутый из матраса холлофайбер. Такое же бугристое, рельефное и одновременно мягкое. Пахло жареной картошкой.

Когда мягко зашуршала открываемая дверь, я улыбнулась.

Мама. Самый родной и близкий человек на свете.

– Ты пришла, – она опустилась на край моей кровати, посмотрела так, как смотрят на человека, которого беззаветно любят. – Выспалась?

На ней старенькая, знакомая мне много лет блузка, домашние штаны; волосы собраны в небрежный пучок.

– Ага.

– Почему здесь? У тебя все хорошо?

– Все. Все хорошо, правда.

Я просто устала.

– Ладно, – она, возможно, не верила. Но принадлежала к тому числу людей, которые вместо ненужного беспокойства предпочитают отпускать страхи. Не зря ведь на полке стояли книги Лууле. – Знаешь, а я ведь часто захожу в эту комнату. Иногда мне кажется, что ты по ней ходишь – я как будто тебя слышу.

– Может, и хожу.

Она всегда относилась к моему странному умению путешествовать спокойно, с почти незаметным скрытым страхом, проявляющимся лишь в словах «главное, чтобы все было хорошо». И всегда ждала домой. Радовалась теперь, смотрела на меня тепло, и я снова была ее «девчоной-котеной».

Как же это здорово, когда спокойно.

– Кушать будешь?

– Картошку?

– Да. Только огурцы закончились.

– Я схожу в магазин.

Мне и самой хотелось прогуляться.

– Не бери только вот эти маленькие… гуркины. Или как их там – которые маринованные. Возьми обычных.

Вместо ответа я улыбнулась.

Семья – это бесценно. И не важно – большая она или маленькая, – она всегда самая лучшая, потому что состоит из людей, которые любят тебя просто так. За то, что ты родился.

– На улице прохладно. Я твою зеленую куртку постирала, она на крючке возле двери висит.

– Хорошо.

* * *

Мне до боли, до счастливого опустошения требовалась эта прогулка. Этот привычный мир, в котором вдоль дороги стоят киоски, где в любое время дня или ночи можно купить шоколад, сигареты, дешевый, почти просроченный йогурт или куриные яйца. Где сидят, скучно глядя на прохожих, тетки с семечками, где по осени продают выложенную на картонных коробках кучками морковь, картофель, свеклу и редис. Где мокнут корнями аккуратно помещенные в пластиковые стаканы с водой листья салата. Где чадят выхлопом маршрутки, следующие в направлении «Ленты», «Леруа Мерлен», «Главпочтамт» или «Кирова».

Мне было хорошо здесь. Всегда. Здесь аптеки задирали цены на лекарства, здесь привыкли поносить правительство, здесь на почте не обходилось без очередей, здесь граждане нерусской национальности торговали фруктами с уличных лотков.

Я любила их всех: аптеки и фармацевтов, граждан любой национальности, бабулек, вернувшихся из садов и разложивших нехитрый скарб вдоль рынков. Продавщиц, прохожих, детей, выгуливаемых собак.

Это мой дом. Эти завешенные бельем балконы, эти неухоженные вдоль девятиэтажек клумбы, эти нападавшие в лужи у детских площадок листья – это мой дом.

Я брела без цели и направления по знакомым дорожкам. Нет, цель была – огурцы, – но в этот момент я про нее забыла. Залюбовалась. Еще пара часов, и начнет смеркаться.

И почему-то хорошо и свободно дышится. Здесь нет Ааронов и Баалов, нет Халков и Ренов, но здесь есть другое – тепло родного мира, места, где ты родился и рос. И оно грело сквозь сырую осень, как батарейка.

Пока я отсутствовала, к трем киоскам, прижавшимся к домам по проспекту Ленинградский, добавился четвертый – «Калина-Малина» – Фермерские продукты. И я, привлеченная ладными, выполненными в деревенском стиле витринами, зачем-то поднялась по четырем ступенькам. Вошла внутрь.

Здесь торговали разным: кедровыми орехами, творогом и молоком, самодельными пирожными и печеньем, готовыми салатами. У стены висел ряд колбас; жарилась на жарком гриле за стеклом курица.

Остановилась я у лотка с «фермерским» на сливках мороженым. Отодвинула холодное стекло, достала пластиковый стаканчик, собралась изучить состав, когда сбоку – совсем близко – раздался вдруг знакомый голос.

– Проголодалась?

Дрейк.

Я улыбалась, не оборачиваясь, хоть любопытство и терзало посмотреть, какую одежду для посещения этого мира избрал в этот раз Великий и Ужасный.

– Я знаю, зачем ты пришел, – отозвалась тихо.

Позади нас с недовольным кряхтением протиснулась грузная тетка. Отодвинула соседнюю дверцу холодильника, взяла хрусткую упаковку пельменей. Удалилась к кассе.

– Да? И зачем?

– Чтобы в очередной раз нарушить мое мирное существование.

Веселый смешок.

– Точно.

Я все-таки посмотрела на него – на стоящего рядом джентльмена в стильном плаще, шарфе и шляпе. Ни дать, ни взять – элегантный гангстер из прошлого, либо дэнди-англичанин, интенсивно следящий за модой.

– Я надеюсь нарушать твое мирное существование еще долго. Очень долго. Даже после того, как у нас родятся дети, внуки и правнуки.

Он редко заговаривал о детях. У меня почему-то прервалось дыхание, а в груди сделалось бесконечно тепло.

– Знаешь, почему-то я согласна.

Кто-то за нашей спиной спросил, готова ли запеканка. Получил положительный ответ и обрадовался.

– Ты позволишь мне заплатить за твое мороженое?

Он изумительно пах. А еще он был мужчиной.

Моим мужчиной.

Назад мы неторопливо шли вместе – я держала его локоть, а он мой пакет с мороженым и банкой огурцов.

– Почему ты здесь? Потерял меня?

– Нет. Соскучился.

Он умел врать, но предпочитал преподносить правду так, что хотелось пузыриться шампанским от счастья.

– Семечки? Жареные, – предложила нам сидящая у обочины старушка.

Я вежливо покачала головой.

– Мне просто нужно было поспать.

– Я знаю.

Осенние вечера обнимали город быстро. Опускались на улицы, словно синеватые призраки, заставляли фонари зажигаться раньше обычного.

– Все получилось? Все наши теперь на месте?

– Да.

Я так и не разобралась, чувствую ли разочарование от того, что не увидела миры остальных.

Мой спутник какое-то время шагал молча. А затем как будто предугадал мой вопрос:

– Я отыскал след Карны.

– Правда?

И я воззрилась на знакомый профиль с чуть выступающим вперед подбородком и совсем немножко хищным носом.

– Да.

– И это значит…

– Нет, подобраться к ней вплотную и воздействовать я пока не могу. Очень сложно. Но вот вступить в прямой диалог в реальном времени – да.

– Когда ты собираешься это сделать?

Я даже остановилась от волнения.

– Когда? – Дрейк остановился тоже – бесконечно импозантный в своей фетровой шляпе. – Очевидно, когда ты наешься жареной картошки с огурцами. Ведь ты же, как я понимаю, хочешь при нашем общении присутствовать?

– Конечно, – и шевельнулось в груди беспокойство и благодарность. – А мне можно?

– Ты ведь супруга Творца? А супруге Творца все можно.

Не описать, как сильно я любила его. Своего защитника, свою каменную крепость, свои самые настоящие четыре стены, которые в любом месте становились нам домом.

Шуршали при ходьбе полы его плаща и рукава моей старой зеленой куртки. Мы были такими разными – мальчишка и девчонка из разных миров, – но мы были парой. Одной из самых счастливых сквозь спираль галактики.

* * *

Тем же вечером.

– Мы будем общаться с ней у нас дома? Не в Реакторе?

– Наш дом защищен не хуже, чем Реактор. К тому же я поставил дополнительный сферический щит – Карна не сможет ни определить наше местонахождение, ни толком рассмотреть помещение. Только меня и тебя.

Посреди комнаты прямо напротив кресла, которое Дрейк предварительно выдвинул в центр, уже висел пустой и прозрачный прямоугольный экран. Окно, в котором вскоре предстояло появиться «лысой башке».

Признаться, я по ней не скучала и до сих пор не была уверена в причинах, по которым Дрейк решил, что мне стоило присутствовать на «совещании». Стул мне выделили поодаль от кресла – простой, «секретарский». Будь моя воля, я бы отодвинула его еще дальше – не то, чтобы «лысая» могла причинить мне какой-то вред взглядом, но, как говорится, «от греха подальше».

Ровно к восьми часам Дрейк завершил все приготовления. Перестал мысленно исследовать периметр на предмет прорех, прекратил совершать пассы руками и уселся в кресло. Сообщил, что канал связи полностью настроен.

– Ну что, начнем?

От волнения я приняла на стуле «пионерскую» позу – выпрямила спину и сложила руки на колени. Подумала, что выгляжу, как дурочка, попыталась расслабиться и расположиться удобнее, но быстро поняла, что удобнее мне может быть только в соседней комнате.

– Начинаем.

– Три… Два… Один… – веселился Дрейк. – Поехали.

Тот же блестящий выпуклый череп, слишком светлые для обычного человека глаза-перескопы, некрасиво растянутый в стороны рот.

«Жаба – не женщина».

Экран заработал; Карна смотрела с него так, будто вот уже битые сутки ожидала «входящего» из Мира Уровней, но телефон молчал – взирала на Дрейка враждебно и насмешливо одновременно.

Все это читалось не по ее лицу и даже не по глазам, – вдруг поняла я, пытаясь отогреть похолодевшие пальцы, – но по исходящей от экрана атмосфере.

– Дрейк Дамиен-Ферно, – раздался слишком низкий для женщины неприятный голос. – Рада приветствовать тебя на твоей территории.

Дрейк же, в отличие от меня, корячившейся на стуле, сидел в кресле совершенно расслабленный. Я бы даже сказала «опасно-расслабленный», так как шлейф от того места, где восседал Начальник вдруг потек совершенно не добрый.

– Карна Тан-Олио. Не могу сказать, что рад приветствовать тебя на своей территории.

Эти двое едва ли обменялись предложением, а мне вдруг начало казаться, что где-то в параллельном мире на невидимой арене, похожей на виртуальную геймерскую, вдруг вышли с противоположных концов два огроменных, готовых схлестнуться монстра.

– Ты долго.

Монстр-женщина – ящерица-горгулья – выступила вперед, взмахнула хвостом с бетонными пластинами. Приготовилась нанести первый удар – хищно ощерила пасть.

– Зато ты торопишься. Зря.

С противоположного конца ей навстречу шагнул монстр-мужчина – бронированный «голум».

«Round One Began».

Лысая на секунду перевела взгляд на меня и тут же вернула его на место.

– Посторонние будут мешать нашему диалогу. Удали их.

Дрейк даже не шелохнулся – он вообще теперь напоминал главу мафии – большого босса, которого неразумно по глупости недооценивать.

– Посторонние? Где ты их увидела? И не ту ли девушку, которую ты недавно пыталась использовать, ты только что назвала посторонней?

О-о-о, Дрейк менялся на глазах и не в лучшую сторону – с него будто спадали слои, под которыми он таился от обычных людей, дабы никого по случайности (до икоты) не напугать. А теперь становился самим собой – крайне жестким, даже жестоким, монолитным. И аура его наливалась мощью – той самой мощью повелителя, перед которым очень желательно пригнуться до земли еще до того, как на тебя посмотрят.

– Я попросила ее об… одолжении.

«Ой, какая милая пауза перед лживым словом».

– Одолжении, которое лишило ее свободного выбора? Которое на деле являлось шантажом? Которое…

– Моя ситуация не позволяет длительно искать компромиссы. Ты должен был это понять.

«Я. Тебе. Ничего. Не. Должен», – эта фраза растеклась кусковатым льдом по комнате и излилась в сад.

Монстр на игровой арене достал гигантский топор, играючи повертел им в воздухе – подходи ближе, мол, жду.

– Ты заминировала астральное тело человека, лишила его выбора – непростительно, Карна. Зачем бы ты ни явилась, ты забываешься.

– Я забываюсь? – рыбьи глаза прищурились. – Непростительно было покидать Сатаахе в момент кризиса.

– Тобой созданного? Мы приняли решение покинуть Сатаахе для того, чтобы вывести его из кризиса после того, как ты совершила фатальную ошибку, призвав использовать матрицы для создания новых живых особей.

Кажется, монстры на арене только что сошлись – ящерица клацала зубами, голум ухватил ее за горло.

– Следовало предложить дельный вариант, а не сбегать…

– Сбегать?

Еще никогда я не слышала слова от Дрейка, сказанного ласковее и страшнее, чем это.

«Все, пипец тебя, ящерица…»

Я сидела в углу, но меня плющило и штырило с Начальника – того Начальника, которого, вероятно, не видел никто и никогда – с настоящего Правителя. В этот момент… «Господина». Мне, наверное, следовало бояться или же восхищаться, но вместо этого я пузырилась, млела, растекалась лужей. Поняла, что уже не так отчетливо понимаю, о чем идет диалог.

– … по твоей указке накренился Луч, который я своим уходом выровнял. Если ты своими дальнейшими ошибочными действиями продолжала гробить Сатаахе, не ставь меня в один ряд с теми, кто к этому причастен.

– Возможно, непричастен прямо, но лишь потому, что не видел страшные катаклизмы, обрушившиеся на наш мир после изменения угла Луча.

– Твои. Ошибки.

Ох, не хотела бы я стоять на пути у Дрейка сейчас… совсем. Это был не Рен и не Мак – эти ребятки, при всем моем уважении к ним, Начальнику в подметки не годились. Сейчас Дрейк был по-настоящему страшен – не лицом, не выражением глаз даже, – но фоном, исходящим от него.

– Говорить о прошлом не имеет смысла, – как ни в чем не бывало, гладко сменила тему «лысая». – Важно другое: мы восстановили угол, но у меня осталось всего пятнадцать женских особей с готовыми к оплодотворению яйцеклетками. Мне нужны самцы.

«Какого хера ты приперлась сюда?!» – при всей моей терпимости хотелось заорать мне.

– Отстройка угла завершилась недавно и большими потерями. Людей на Сатаахе почти нет – я должна в кратчайшие сроки естественным путем восстановить популяцию, иначе Луч вновь начнет проворачиваться.

– И ты пришла сюда.

– Да, – легко отозвалась Карна, – твои соплеменники нам более не подходят: вы изменили физическую структуру – это я уже дистанционно исследовала. А вот люди, которых ты отобрал, нам вполне подойдут. Генный набор верный – с него можно восстановить численность.

– Только ты кое о чем забыла.

И тишина в комнате. Морозная и тихая, как полярная ночь.

«О чем?» – удивлялись рыбьи глаза.

– Спросить мое согласие. И согласие людей, которых ты захотела использовать.

– Мне не до согласий, и тебе это известно. На кону возрождение расы куда более продвинутой, нежели людская.

– Не выйдет.

От того, как изогнулись в улыбке Дрейковы губы, наша гостиная обросла льдом.

– Выйдет, – Карна даже не моргнула. – Да, эта особь (взгляд в мою сторону) оказалась не слишком умной, чтобы понять важность возложенной на нее задачи, а ты вновь изменил временные ветки…

«Зря, – вещали белесые глаза. – Мы могли бы разойтись миром».

– Принуждение обернется для тебя принуждением – ты это знаешь.

– Это не важно, – лысой было наплевать, – я найду способ до них добраться.

– Через меня, – пообещал Дрейк. – А это ой как непросто.

– У людей всегда есть слабые точки. У тебя тоже.

И она впервые прямо посмотрела на меня – на этот раз настолько презрительно, будто я являлась белобрысой и красноглазой альбиносом-мошкой. Вернула взгляд Начальнику и впервые явила подобие зловещей улыбки:

– А ведь наша с тобой совместимость равнялась девяноста шести процентам.

– Этого недостаточно, чтобы зачать ребенка, и ты это знаешь.

«Ох, так она его всегда любила. Хотела, наверное, сделать с ним семью, а Дрейк отказался…» – мне вдруг стали ясны и враждебность, и скрытые мотивы. Женщины – всегда женщины, и об их мстительности складывают легенды.

– Какая совместимость у тебя с ней? – едко поинтересовалась «башка».

– Я не знаю, – Дрейк закинул ногу на ногу, пожал плечами, – я не тестировался с ней на совместимость.

«Тогда как?!» – звенел со стороны экрана немой вопрос.

– Она просто подошла моему сердцу и моему уму. А также моему телу, – с удовольствием и размахом вбил он последний гвоздь в крышку гроба «лысой» Дрейк.

«Дурак! – немо кляли Начальника белесые глаза. – Ты просто дурак!»

Но Творцу Мира Уровней было плевать:

– Не советую предпринимать очередную попытку заполучить сперму людей, находящихся у меня в подчинении.

– Я ее предприму.

– Она дорого тебе обойдется. Боюсь, ты не поднимешь эту цену.

Все, что сейчас говорил Дрейк, он действительно имел в виду. И не стоило бы, прости Господи, ему перечить – никогда и ни за что. Меня продолжало «переть» и плющить с того, что я видела: Дрейк был холоден и одновременно кипуч, он был спокойно-зол, обманчиво спокоен и адово опасен.

Сидя в углу комнаты, я в который раз задалась вопросом: для чего он желал во время их диалога моего присутствия? Что именно хотел, чтобы я уловила? И, по-моему, я улавливала совершенно не то, что стоило. Любая женщина сейчас бы превратилась перед Великим и Ужасным в коврик, преклонилась бы перед ним быстрее, чем он о том бы попросил, молилась бы о том, чтобы он прошел мимо… И не прошел.

Мне делалось жарко. Но где-то на задворках сознания я понимала Карну. Совсем чуть-чуть.

– Твоя попытка станет последней. Ты знаешь об этом.

– Я добьюсь, чего хочу, – лысая внимать не желала. – Какая малость – поделиться каплей спермы.

Теперь в ее голосе звучала жесткая насмешка.

– Я все сказал.

Начальник кивком головы приказал экрану отключиться.

Все, диалог завершен.

– Как думаешь, она хоть что-то поняла? – обратился он ко мне, поглаживая себя по губе пальцем руки, на которую опирался подбородком. – Ди?

А я до сих пор плавилась. Испытывала совершенно непонятный анафилактический шок от той ауры, которая до сих пор висела в комнате, – ауры, таящей в себе такую мощь и опасность, что сносило с ног. И мне было совершенно плевать, поняла лысая что-нибудь или нет.

– Ди?

Кажется с игровой арены только что, не вступив в поединок, сбежала ящерица. Но остался стоять грозный титан, который настроился как следует размяться и поиграть.

– Любовь моя, с тобой все в порядке?

В порядке? Наверное. Но мой ответ прозвучал совершенно нелогично, коротко и очень хрипло.

– Я тебя… хочу.

* * *

(Jesse Cook – Unchosen)

Этот разговор случился уже под утро, когда волны страсти давно улеглись, когда минутная стрелка совершила пару сотен оборотов вокруг своей оси, когда предрассветная серость начала разгонять сгустившийся в саду туман.

– Дрейк?

Он не лежал – почему-то сидел на краю кровати, смотрел в сторону окна. И не нужно было быть экстрасенсом, чтобы уловить окутавшую его фигуру печаль.

– Все хорошо?

Молчание.

– Все хорошо, Ди. Спи.

Но мне не спалось. Что-то было не так – не хорошо.

Я проморгалась, приподнялась на локте. Попросила тихо:

– Расскажи мне.

Наверное, все слишком сложно, наверное, он не расскажет – предпочтет во всем разобраться сам – ведь сильный, ведь всегда «сам».

– Я ведь прихожу к тебе, когда мне тяжело? Вот и ты… приди.

Он молчал так долго, что мне показалось, что время застыло, что мы так и сидим – он на краю кровати, я позади него – годы, столетия, вечность.

– Я должен все отпустить, Ди… – вдруг послышалось глухо, и я встрепенулась.

– Отпустить что?

– То, что не могу изменить.

– О чем ты, любимый?

И он вздохнул.

– О своем мире, который гибнет. Карна погубит его, понимаешь, – осталось совсем немного…

– А это можно изменить?

Дрейк из Всемогущего Творца в эту минуту как будто превратился в обычного человека, которому предстояло совершить очередной нелегкий выбор.

– Я раньше тоже не знал, как все исправить. Теперь… знаю. Когда отстроил Мир Уровней, понял, как удержать угол луча. Мы выросли, изменились. Мы долго шли к этому пониманию.

– Так исправь это за нее.

Послышалась усмешка. Мне ответили, как младенцу, который до сих пор не усвоил простейших истин – беззлобно, но устало.

– Чтобы это изменить, я должен открыть точку прямого перехода на Сатаахе. Взять большую часть людей Комиссии, отправиться туда физически, запросить доступ, внести коррективы. Истратить большую часть своих сил, чтобы выровнять наклон.

– Так… в чем проблема?

Я, вероятно, и являлась этим самым младенцем, который, глядя на папу, безоговорочно верил, что тот – супермен.

– В чем? В том, что вы все останетесь без защиты.

– Надолго?

– Не знаю, – новый вздох. – Возможно, на неделю. Этого хватит, чтобы Карна заполучила то, что ей хочется. Спи, Ди. Спи.

Я легла, накрылась одеялом и попыталась сделать так, чтобы мой любимый не услышал натужный скрип шестерней в моей голове. Спросила спустя несколько минут:

– Скажи, а когда ты разбудишь «наших»?

– Я уже, – Дрейк все смотрел на неподвижный туман за окном. – Уже этим утром они проснутся в своих постелях.

– Они будут помнить, что на нас напала Карна?

– Да. Но не будут помнить того, что она меняла их прошлое, так как мы все изменили назад.

– Отлично.

Я закрыла глаза и притворилась спящей.

Глава 10

(Jesse Cook – The Toll)

Никогда раньше я не собирала их всех под одной крышей – в одном из пустующих кабинетов Реактора. Всех, кроме Рэя Хантера, находящегося, по словам Дрейка, далеко («туда, где Карна не достанет, я тебе потом объясню») и Уоррена Бойда, при пробуждении угодившего обратно в Черный Лес, куда лысая, как объяснил мой любимый, ни за что не захочет отправить одну из своих «баб».

Остальные были здесь: Рен с Элли, Мак с Лайзой, Баал с Алестой, Халк, Шерин, Аарон, Райна, Логан, Инига, Дэйн, Стив, Дэлл и их вторые половины. Пришли даже Марика с Майклом.

Время – девять утра. Никто не спросил меня по телефону – «зачем». Они просто приехали – чуть заспанные, но собранные, уже заранее серьезные.

Весь спецотряд в сборе.

И все слушали меня молча. На то, чтобы описать ситуацию, мне понадобилось почти двадцать минут, в течение которых меня никто не перебивал, лишь плотнее жались к своим ребятам девчонки.

Снаружи капал дождь – он шел всегда, когда Дрейк грустил, я заметила.

– Мы должны ему помочь, – подвела итог я после длительного вступления. – Уговорить его отправиться на Сатаахе. Убедить, что мы сможем справиться здесь сами, иначе…

Иначе.

Иначе Великий и Ужасный просто не отправиться спасать свой мир. Останется здесь – защищать нас, как делал всегда, когда на горизонте появлялись проблемы.

Он сможет – он откажется действовать в угоду своим давно оставленным за спиной соплеменникам. Будет грустить один, будет знать, что мог, но не сделал. Понимать, что выбор – это всегда сложно, но важно, и будет носить очередной легший на сердце булыжник, которого никто из нас не увидит, потому что «Дрейк сильный, Дрейк все может…»

И лишь он один будет знать… Просто выбор. Просто погиб родной мир – так вышло. Просто…

Я не желала, чтобы для него случилось это «просто».

– Вы согласны?

Они молчали, и молчание это было тяжелым.

– Поднимите руку, если да.

Наверное, где-то внутри я боялась, что они не поднимут, но позже или раньше, медленнее или быстрее, вверх взлетели все руки. Мы знали, что Дрейк всегда помогал нам, – пришло время нам помочь ему.

– Какой тогда план? – нарушил тишину Рен. – Канн? Твое предположение по развитию сценария?

– Она разделит нас, – ответил за стратега Эльконто с растрепанной после сна косичкой. – Разделит и начнет шантажировать.

Ани, сидящая на его коленях, хмурилась так, что меж ее бровей залегла морщинка.

– Верно, – Халк выглядел, как и всегда – бодрым, отдохнувшим и сфокусированным. – У всех есть болевые точки. Наши – наши девчонки. Вас в первую очередь она и заберет.

Ненакрашенная Райна при этих словах крепче обняла Аарона за шею – тот адресовал ей короткий теплый взгляд.

Парни. Когда-то жившие в разных мирах. Такие разные, такие сложные, но уже давным-давно родные друг другу. Больше, чем друзья – семья.

– Я тоже так думаю. Начнет транслировать в прямом эфире, как вам причиняют боль, чтобы заставить нас плясать под ее дудку.

Меган выглядела хрупкой, но напуганной. Старалась держаться, не выдавать страха ни лицом, ни во взгляде, но тот все равно сочился сквозь нервные движения. Дэлл притянул ее поближе.

– Я так не думаю, – возразила я, все утро потратившая на размышления. – Похитит – да. Но: во-первых, если Дрейк отправится на Сатаахе, она ринется за ним следом, чтобы вставить свое веское «я» в процесс, а здесь останутся только ее «подопечные». Во-вторых, если в прямом эфире транслировать «наши» повреждения, то у вас, простите, лучше стоять не станет – она это понимает.

Слов выбирать более не приходилось. Что на уме, то и на языке.

Алеста гладила по черным волосам Баала – перед моим мысленным взором мелькнула полуразрушенная церковь и Дева Мария.

Мы уже договорились о том, что образцы спермы в криокамере нужно пока уничтожить и сделать это сегодня же.

– Ты уверена, что мы не можем переждать эту неделю в Реакторе? – Стив – настороженный, до того молчаливый – смотрел прямо на меня.

– Не можем. Реактор станет уязвимым, как только Дрейк со своими людьми покинет Уровни.

– Жопа, – философски изрек Эльконто. – Значит, будем поджидать «мадамов» здесь. Слышь, Ди, а они нас не снасильничают?

Я была готова биться об заклад, что Ани при этих словах словила тот жесткий боевой дух, который приобрела когда-то на Войне.

– Не снасильничают. Дрейк говорил, что для зачатия полноценных индивидов требуется добровольное согласие обоих «родителей».

– Значит, можно даже кончить в нее, но это не будет иметь значения, если я против ребенка? – наполовину прорычал Баал.

– Вроде как, – я поморщилась, думая о том, что лучше бы все-таки «не кончать».

– А ты ей в рожу выстрели! – хохотнул Эльконто. – Пусть подавится!

И на этот раз получил от Ани подзатыльник. Обиженно засопел, но тут же разулыбался, когда его погладили по «больному» месту.

– Короче, мужики, план простой, – заговор Канн, – нам нужно продержаться несколько дней, во время которых к нам будут приставать женщины неизвестной породы. Стоять, не сдаваться, детей не делать. И не поддаваться на провокации. Убить она нас не может, кстати? Это ведь самый простой метод.

Я вновь покачала головой.

– Не может. Дрейк сказал, что сперма моментально теряет какие-то качества на энергии, если в теле нет жизни. Этот вариант им не подойдет – все только добровольно. Или добровольно-принудительно.

– Пока в прямой трансляции она будет измываться над вами, – подытожил Ассасин, и взгляд его ничего хорошего не предвещал.

Больная тема, сложная. Мне бы тоже не хотелось, чтобы нас мучили на их глазах, но такая возможность существовала.

– Мы продержимся, да? – обратилась я к девчонкам, и они почти все синхронно кивнули. Я посмотрела на дока. – Пока у нас есть Стивен, все повреждения мы сможем… исправить. Убить нас она тоже не посмеет, так как «нет хуже врага, чем тот, кому больше нечего терять». Карна – шизик. Но она не дура.

– Дерьмовый план, – изрек Мак Аллертон, рука которого покоилась на талии Лайзы.

– Есть другие предложения? – Баал.

– Мы можем попросить Дрейка остаться, – напомнила я тихо и посмотрела в пол.

Майкл с Марикой в диалоге не участвовали, но часто переглядывались; Инига силилась унять дрожь в руках – ей это удалось только тогда, когда Логан накрыл ее ладони своими.

– Вот же, мужики, – снова бравурно хохотнул снайпер, – кто ж знал, что за нашими яйцами будут так охотиться? Я за свои шары еще постою, между прочим. Пусть дрочит мой… ой.

Дэйн осекся до очередного подзатыльника.

– Мягкий – я хотел сказать! Потому что у меня ни на кого, кроме тебя, солнышко, не встанет!

– Убить их мы можем? – задумчиво поинтересовался Ассасин. – Дрейк дает добро?

– Я не знаю на этот счет мнения Дрейка, – не стала врать я, – но убить их будет сложно. Они в разы сильнее вас – это раз. Они – некие аморфные трансформеры, то есть способны менять внешность, – это два.

– Фу-у-у, – Дэйн при этом вывалил язык чуть ли не до ключиц.

– Ди, а если нам тоже в Черный Лес? Ведь ты говорила, что к Уоррену они не сунутся?

Об этом я уже утром спросила Великого и Ужасного.

«Пятьдесят три процента, что кто-то из вас там умрет, потому что, чем больше на том Уровне людей, тем больше тварей. Здесь шанс выжить выше».

Так я сенсору и передала.

– Мда, интересная выходит… ситуация.

Стив обнимал Тайру за плечи; Шерин выглядела воинственной и робкой одновременно – ей не хотелось расставаться с Халком – я ее понимала.

– Все может еще пойти не так. Может, Карна и ее дамы вообще не сунутся сюда во время отсутствия Дрейка?

– Ну да, щас, – фыркнул Баал. Он один умел так презрительно и зло фыркать – волосатый демон.

Какое-то время в кабинете висела тишина – лишь перестук капель по единственному стеклу.

– Короче, – не выдержал и хлопнул себя по колену Дэйн, – готовимся быть «дрочунами».

– «Дрочерами», – едко поправил его Стив.

Мне стало смешно, несмотря на серьезность темы и нашего положения.

Но веселость быстро ушла, стоило вспомнить про Дрейка.

– Мы должны сказать ему, что справимся, – напомнила я присутствующим, – должны убедить уйти.

– Согласны…

Они кивали головами. Ребята тяжело и со скрытым беспокойством смотрели на своих избранниц, те пытались храбриться и прятали страх за нежностью.

– Все будет хорошо, – гладила по коротким светлым волосам Халка Шерин, – и не такое проходили.

Алеста убеждала Баала, что с Луарой все будет отлично – та в кругу семьи на Танэо. Демон в ответ рычал и вздыхал. Бессловесно обменивались чувствами Мак с Лайзой; крепко держал за руку Марику спокойный с виду Майкл.

– Я вижу хороший исход, – вдруг изрекла до того напряженно сидящая Тайра. – Хороший исход.

И всем от ее слов – сильным, смелым и не очень – стало чуть легче. Будто среди туч пробилось солнце, и пусть все вокруг еще стыло и сыро, но уже шанс на тепло.

– Ну что, будем звать Дрейка?

И неожиданно – почему я не видела раньше – отводил взгляд?! – я увидела его, сидящего на стуле в углу, – Начальника собственной персоной. Он, сложив руки на груди, как будто дремал – на деле же, я была уверена, слышал каждое наше слово. Хуже – он, скорее всего, находился здесь с самого начала собрания.

Блин, чудище…

Я не знала – злиться или радоваться.

– Дрейк?

И все разом обернулись – зашуршали кофты, шарфы, куртки.

– М-м-м? Я смотрю, собрания уже без меня устраиваете?

Он улыбнулся. И впервые посмотрел на нас странно – как смотрит отец на детей, которые пришли и предложили ему свою помощь. С любовью, с болью и невыразимой грустью.

– Думаете, я уйду?

– Ты… должен, – ответила я за всех.

И они все – ребята из спецотряда и их женщины – сплотились невидимой стеной. Он остался один.

Один против двадцати одного.

* * *

Завтра утром он отправится на Сатаахе – эта мысль казалась ему чем-то схожим с глотком воды, о существовании которой он забыл. Воды для иссушенного понятиями «надо» и «должен» разума, целебной жидкостью для мумифицированной души.

Отправится. Домой.

«Уходя – уходи» – и когда-то давно он ушел без права когда-либо вернуться, без надежды, без оглядки назад.

История порой совершает странные витки.

Дрейк впервые сидел в кабинете один и тонул в бездумье: плавал в сгустках не оформившихся мыслей и обрывках непонятных ему самому чувств. Временно забыл, что нужно чем-то управлять, о ком-то и о чем-то заботиться.

Он любил контролировать, более того должен был все контролировать, но поддался состоянию пацана, сидящего на берегу реки и бросающего в воду камешки.

На этот раз он не сможет контролировать часть процессов, и само осознание этого вводило Дрейка Дамиен-Ферно в мыслительную кому.

«Оставить детей одних, позволить им самим выпутываться из сложных ситуаций. Верить, что у них получится. Его не будет рядом, когда… Не будет рядом, если…»

Такова роль любого родителя: однажды предоставить подросшим птенцам свободу, даже если эта свобода кишит опасностями, проблемами, препятствиями и ловушками.

У них получится. Должно.

Ему вспоминалась тихая, но пламенная речь Бернарды, проникновенность ее тона, серьезное выражение глаз – «мы должны ему помочь».

А помогал ли ему хоть раз кто-то, кроме него самого? Нет.

Вспомнилось согласное молчание в кабинете, тяжесть их эмоций, но дух сплоченности. Теперь они стояли «за отца».

Кажется, у него дрожали руки. Или иллюзия?

Дрейк в который раз попробовал сконцентрироваться на том, о чем следовало думать: собственном плане, изобилующим множеством деталей.

За ночь он успеет подготовиться: проведет совещание, обрисует Комиссионерам ситуацию, распределит состав «следующих за ним» и тех, кто остается на управлении. Откроет доступ к энергетическому эгрегору, куда сливалась часть свободной энергии и откуда теперь придется вычерпать все до самого дна, перенаправит часть мощи нынешнего луча на луч Сатаахе, использует силы Мира Уровней для восстановления родного мира.

Того, в котором никогда не существовало ни земли, ни неба – лишь ячейки. Даже Бернарде с ее развитым воображением было бы сложно представить состоящий сплошь из ячеек кристалл в центре которого, соединяя кластеры, бил энергетический поток. На Сатаахе никогда не вставало и не садилось солнце, там никогда ничего не росло, никогда не пружинила под ногами почва. Да, органика существовала, но не в той форме, как в большинстве увиденных им позже мирах. Сатаахе – мир-шар, состоящий из отсеков-сот, переплетения граней и узлов, – мир порталов и нераскрытых территорий, как та, где Карна позже отыскала решетки-матрицы.

И, наверное, потому, что Сатаахе так сильно отличался от всего остального, созданного в ткани мироздания, Дрейк сотворил Уровни такими – с небом и землей, водой и растениями, он сотворил его «одномерным». Разбил на пласты, добавил переходов, но в подобие Сатаахе не превратил – сам жаждал тишины и уюта, живости и даже некоего хаоса.

Лишь бы не кристалл с его заранее сформированной структурой формирования связей. Он сделал Уровни свободными и заселил их «свободными» сущностями – людьми. Не идеальными, конечно, где-то не слишком развитыми и чрезмерно эмоциональными, но всегда душевными. Этих людей учил и у них же учился сам.

А теперь Карна преподнесла ему новый урок – урок потери части контроля. Ничего, он пройдет и его. Этим же вечером откроет с ней «чат», сообщит о том, что собирается лишить ее своим возвращением власти и тем самым спровоцирует следовать за ним.

«Убережет отряд от главного надзирателя».

Конечно, ребятам придется справиться с надзирателями чином пониже, но «большую паучиху» он отведет.

Боялся ли Дрейк того, что Карна причинит ему вред, когда они сойдутся лицом к лицу в кристалле? Нет. Стоит ему обрисовать оставшимся жителям план действий, продемонстрировать накопленный объем энергии и знаний, а также сообщить об умении преодолеть кризис, как все до единого проголосуют за него и тем самым мгновенно передадут ему власть.

Так будет. Потому что так будет.

Когда в кабинет вошел Джон Сиблинг – тот, на ком все последние дни лежала ответственность за Уровни, – Дрейк даже не поднял головы. Так и сидел, рассматривая собственные ногти, – продолжал кидать в реку камешки…

– Зона двадцать два ноль нуждается…

Начальник спокойно поднял руку, перебив заместителя.

– Потом, Джон. Потом.

Тот умолк.

– Потому что нет ничего важнее того, что я тебе сейчас скажу.

Тишина.

– И что же это?

Сиблинг за его спиной максимально притих, даже, кажется, перестал дышать.

– Завтра мы идем на Сатаахе.

Тишина пропиталась удивлением, непониманием и чуть-чуть возбуждением.

– Правда?

– Правда.

– А на ком останутся Уровни?

– На ком-то. Пока точно не знаю – разберемся.

И тишина вдруг сделалась иной – с примесью надежды. Дрейк знал, о чем думал Сиблинг: о том, что, может быть, если им удастся восстановить нарушенное, можно будет после многих лет искусственного сна пробудить к жизни женщин – тех, которые когда-то последовали за своими мужчинами из мира родного в мир чужой, тогда еще не обустроенный, наспех скроенный. Тех, кто не совершил скорый Переход из-за непригодного для долгой жизни нового состояния и согласился, ожидая наступления лучших времен, лечь в беспробудный и безвременной сон.

– Вы полагаете, мы можем…

– Можем. И сделаем.

– Восстановить Сатаахе?

– Да.

– И тогда…

– Да, Джон. Тогда мы всех разбудим.

Они думали, что там, откуда они ушли, мир. Верили, что без них продолжается наладившаяся счастливая жизнь, но приход Карны – казалось бы, неприятное событие, а на самом деле событие из разряда счастливых совпадений – пролил свет на истинное положение вещей.

И почти вовремя. Не слишком поздно.

– Тогда мы сможем…

– Отправить всех назад. Да. Они снова будут жить.

Теперь тишина радовалась вместе с Джоном. Верила и еще не верила, что подобное может произойти – пробуждение, возвращение.

А Дрейк в очередной раз вернулся к дискомфортной мысли о том, что отряд на время придется оставить без надзора и без помощи. Их всех, включая Ди.

Дурацкий выбор. Но иногда, ради чего-то действительно важного, стоило совершать даже такой выбор – дерьмовый.

* * *

Стив и Тайра.

Тайра сидела там, где любила – на прогретых за день досках небольшого крылечка; домик тонул в густом запахе тириний – ее любимых цветов.

– Не боишься?

– Нет.

Ответила спокойно, без страха.

Поразительно, она постоянно боялась там, в Коридоре, – боялась всего на свете, – а когда обрела потерянную душу, бояться перестала совсем. Догорал их последний на некоторое время вперед спокойный закат.

– Я ее узнаю, даже если она явится в твоем обличье, – Лагерфельд и сам не знал, кого убеждал – себя или сидящую рядом женщину с зеленовато-желтыми глазами. – Попрошу оценить мою ауру на предмет всплесков, и она не сможет.

– А если сможет? – Тайра мягко улыбнулась, поудобнее примостила на коленях чашку, посмотрела вдаль. – Но я вижу хороший исход.

– А сколько до него, не видишь?

Темноволосая голова качнулась.

– Нет.

* * *

Халк и Шерин.

– Все просто: ты посмотришь ей в глаза и тут же выяснишь, что она не я. Ты же сенсор.

Женщины переживали за мужчин, и потому говорили много. Мужчины боялись за женщин, и потому молчали.

Халк Конрад не стал упоминать о том, что в недавнем разговоре со стратегом, услышал крайне неприятное предположение о том, что Дрейк временно «обесточит» мир, то есть снимет многие требующие энергии защиты плюс подпитку, – и этот факт моментально используют «бабакарны». Скорее всего, частично или полностью блокируют развитые сверхспособности, то есть лишат Чейзера возможности преследовать, Стива лечить, Бернарду прыгать…

А его – Халка – видеть.

– Конечно.

Только зачем пугать Шерин? Ей тревожно, плохо, беспокойно – он видел.

Как защитить ее саму?

Этот неприятный вопрос витал над сенсором весь вечер и будет витать всю ночь.

– Ты, главное… сама.

Его «кудряшка» уперла руки в бока.

– Мы когда-нибудь сдавались?

Глядя на ее пыл, Халк улыбался, но невесело.

– Вот и теперь не сдадимся, слышишь?

И она обняла его за шею.

* * *

Ани и Дэйн.

– Если она или они попробуют тебя тронуть, я всем башку расшибу! – кипятилась, наматывала круги по кухне и все никак не могла успокоиться Ани. – Я им…

Эльконто мог легко представить, как его ненаглядная берет в руки шотган, целится и…

Да, разлетающиеся вдребезги головы он и сам наблюдал в прицел винтовки не раз – такая уж работа.

– Ты можешь – я знаю.

– Я им… хвосты повыкручиваю!

– Надеюсь, у них нет хвостов, иначе я блевану…

Барт наблюдал за чем-то раздраженными в этот вечер хозяевами с беспокойством в карих глазах. Лежал на полу, не гавкал и не скулил, хоть ему забыли положить еды, не мотал из стороны в сторону хвостом. Что-то с «хвостом» сегодня было не то – чувствовал. Не понимал только – со своим или с чужим?

– Пусть только тронет тебя…

– Ани…

– Я руки-то быстро…

– Ани!

Она остановилась, прекратила бесцельно ходить; опали худые плечи.

– Я просто не знаю, как помочь. Был бы обычный враг…

– Был бы обычный враг, я бы сам быстро башку с резьбы свернул.

– А так она… они…

Дэйн знал, о чем молчит Ани-Ра: эти картинки, как кто-то чужой гладит обнаженный торс Эльконто, так и крутились у нее перед глазами, как фильм из кинопроектора.

– Все мое принадлежит тебе – целиком и безраздельно. Мое сердце и мой член. А если кто-то попытается тронуть мои шары…

– Тебе бы все шутки шутить, – обиженно прошипела светловолосая девчонка, одетая в спортивный костюм.

– Какие шутки, Ани? Какие? Без шуток – я твой.

Он притянул ее к себе – напряженную и расстроенную.

Не удержался и коротко тявкнул Барт: еды, мол, дадите?

* * *

Элли и Рен.

Она весь вечер молчала и пыталась вести себя, как обычно: немножко рисовала, немножко играла с Хвостиком, немножко возилась на кухне, делая вид, что заваривает чай. И смаргивала слезы. Это все страх – да, он. Не за себя – за Рена. Ей в жизни уже делали больно, а ему… Ведь мужчины – они на самом деле не такие крепкие? Даже Ассасины.

Рен молчал тоже. Иногда приходил обнимал Элли – крепко-крепко, до ломоты, до удушья, – затем отпускал и вновь, не сказав ни слова, скрывался в кабинете. Не желал, чтобы она даже мельком уловила ход его страшных мыслей.

Вдох-выдох, тотальный контроль, спокойствие.

Но спокойствия не было.

Под шум системного блока, запертый в кабинете, Декстер, словно заведенный, лицезрел в воображении одно и то же: как его Элли режут. Как прикладывают к руке нож, как проводят по тонкой белой коже лезвие, как выступает алая кровь…

И его срывало с катушек – не снаружи, внутри. Он чернел, он делался шизофреником, он становился абсолютно невменяемым и уже сейчас желал задушить тех, кто был повинен в одних лишь мыслях о ее мучениях.

Воображение мучило хуже садиста – показывало, как Элли бьют, как она кричит, как просит ее спасти. А после уже плачет, не надеется, что он придет – что кто-либо вообще придет…

Он сидел в кресле каменный и за закрытой дверью, чтобы она не видела. Сидел, словно пьяный, со сжатыми кулаками и скрежещущими зубами и кое-как удерживал рвущего наружу монстра – убить, убить, убить…

Он найдет способ, как убить их. Или он – не Ассасин.

– Рен, любимый… Чаю? – робкий голос из-за двери.

А Декстер не мог ответить.

– Позже, – кое-как сумев обуздать внутреннего зверя, отозвался через паузу.

И от двери удалились тихие шаги; позвякивало блюдце.

* * *

Марика и Майкл.

Арви, как всегда, семенил позади.

На Магии тепло, тихо. Дремлет вокруг первозданная природа; стоят вдалеке горы. А небо, словно холст художника, сумевшего позволить себе краски всех оттенков синего, красного и золотого, – не купол, а восхищение для глаз после напряженного дня.

– Мы будем ждать их здесь? На Магии?

Майкл не выказывал внешних признаков беспокойства, но Марика знала эти самые брови – черные, красивые – хмурились редко. А сейчас почти сошлись в линию.

– Да, здесь.

Прокричала с ветки птица – отрывисто и резко; прошелся по кустам ветерок. К вечеру холодало. На листву под ногами опустилась роса; воздух настолько насытился ароматом листвы и хвои, что хотелось вдохнуть его внутрь и никогда не выпускать наружу. Воздух очищал легкие и разум.

– Не переживай, Магия не даст меня в обиду.

– Думаешь? – она взяла его за теплую ладонь – своего любимого проводника, партнера и самого мужчину. – Тогда почему не позвать сюда всех? Переждать.

– Я не уверен в том, что здесь можно и стоит пережидать. Здесь все непредсказуемо, ты знаешь. К тому же, я верю, что зачем-то нам это нужно.

– Эта встреча лицом к лицу?

– Да.

Марика подобный подход не разделяла – к черту бы такие уроки, встречи и проверки. И без них в жизни предостаточно уроков. Арви просеменил мимо них вперед и скрылся в зарослях папоротника почти целиком. Только плывущие поверх листьев кончики ушей и шорох лап выдавали его передвижения.

– Может, если мы уйдем высоко в горы, они замерзнут?

Майк не ответил – притянул спутницу поближе, погладил ее плечо через куртку.

– Все вернется на круги своя, любимая.

– Не хочу делить тебя ни с кем, – призналась Марика.

– А любовь и не разделишь. Если она есть, она принадлежит кому-то одному.

– И чтобы…

– Не будет этого. Не строй в мыслях того, чего не хочешь видеть в жизни.

– Не буду.

Только все равно будет. Сидя на мягком пледе у камина, слушая, как шумят снаружи сосны, не сможет не думать о том, что пугает.

– Я помогу тебе отвлечься.

Она бесконечно сильно любила его серые глаза и мудрую, но временами такую лукавую улыбку.

– Думаешь, мы сможем за раз истратить весь запас того, за чем они придут?

– Сомневаюсь, но мы попробуем.

Теперь улыбались они оба. Приминалась под подошвами опавшая листва; чихнул и затих в папоротнике сервал.

* * *

Лайза и Мак.

– Может быть, пароль?

– Если эти дуры хоть на десять процентов такие же сильные, как Дрейк, то они любые пароли считают из информационного поля.

Лайза, словно бандитка, занятая составлением плана обдуривания врагов, расхаживала вокруг кресла, в котором сидел Чейзер.

– Тогда что-то, что на время деактивирует действие спермы?

– Хочешь, чтобы я все-таки дал одной из них на себе попрыгать?

Его синеглазая хулиганка резко остановилась на месте и воззрилась с таким грозным видом, что Мак не удержался – продолжил глумиться.

– Если она не продержится в нашем любимом ритме и минуты, я буду знать, что это не ты.

– Очень весело – ха-ха. Может, еще в душ ее сводишь, посмотришь, не стечет ли с водой напускная личина?

Она злилась не на него – он знал. На ситуацию.

– Эти твари уже разбили мне машину, а теперь…

Аллертон специально не позволил огоньку ярости в ее глазах разгореться.

– Послушай, я просто попрошу ее нарезать дырочек.

– И?

– И она срубится.

– Почему?

– Потому что только ты знаешь, в каком месте они должны находиться.

– А как же информационное поле?

– Верно, она считает прежнее положение. А настоящая Лайза нарезала бы новых и в новых местах – я-то знаю.

Его черноволосая бестия какое-то время с серьезным видом размышляла над сказанным. А затем фыркнула:

– Только не дай ей перепортить всю нашу одежду, ладно?

– Ладно.

– Обещаешь?

– Обещаю. Я вообще. Ей. Не дам.

– Договорились.

Глава 11

Я просыпалась странно: будто постепенно выныривала из глубокого черного и очень густого болота. Постепенно и трудно – так, словно выходила из очередной комы. В теле тяжесть, в сознании вакуум; рядом кто-то плакал:

– Что нам теперь делать? Где мы?

И снова всхлипы.

– Ди… Ди, очнись…

– Это точно она? – хриплый и тихий голос Лайзы.

– Да, – кто-то осторожно погладил меня по волосам, пощупал лицо – я поморщилась. – Она.

Ощупывала меня Тайра.

Я неохотно помотала головой, силясь окончательно вынырнуть из дурмана. Я сплю? Это все еще странный сон? Кое-как приподняла веки, но светлее не стало – чернота вокруг сохранилась столь же беспросветной.

– Ди?

– Я… тут, – закрыла и снова открыла глаза – мрак не ушел. – Что… происходит?

– Забери нас отсюда, – всхлипывала Элли. – Забери, слышишь?

Я помотала головой, села – ладони уперлись в пол – сухой, пыльный и грязный.

И темно, как в фотолаборатории с выключенными приборами. Страшно. Тут же скакнуло сердце:

– Где… мы? Кто здесь? Что происходит?

Оказалось, нас здесь было пятеро – в непонятном месте, напрочь лишенном света: Тайра, Элли, Лайза, Ани-Ра, и я. Девчонки очнулись раньше и уже успели как следует напаниковаться, а после сделать перекличку. Спустя еще несколько минут решили на ощупь обследовать территорию и тогда наткнулись на лежащую на земле меня.

– Сначала мы думали, что это подвал, – рассказывала Лайза, – но стены здесь железные, есть дверь. Наверное, гараж или что-то похожее.

– А где?

– Кто бы знал, – Ани-Ра. Тон голоса хмурый и жесткий. – Мы не знаем, где остальные и как мы тут очутились.

Дерьмо. Чем больше я пыталась соображать, тем глубже осознавала, что «вторжение», по-видимому, началось – нас «изъяли». Выбросили из домов, удалили от наших мужчин. Хорошо, если просто из Нордейла, но что, если с Уровней или даже переместили во времени? Тогда вообще дерьмо глубже некуда.

– Других нет?

– Нет.

Они теперь сидели у противоположной стены – Элли, Ани и Лайза. Тайра осталась слева от меня – я слышала шорох ее одежды и дыхание.

– Помещение большое?

– Нет. Три на четыре, может.

– Времени сколько – есть у кого-нибудь часы?

Часы нашлись. И показывали они девятый час утра.

– Ди, перенеси нас отсюда, а? – Элли старалась держаться молодцом, но сникала быстрее всех. – Я не хочу… здесь.

Я прикрыла веки и вызвала в памяти наш с Дрейком дом – получилось. Вот только сконцентрировать силу на прыжок не вышло. Глухо. Совсем. Мне будто перерезали шланги, которые ранее подавали энергию, а теперь бессмысленно шипели выходящим в никуда воздухом. Меня что-то блокировало – чужой щит; одновременно давила в голове полнейшая дезориентация и неспособность долго на чем-то фокусироваться.

Я пыжилась отчаянно, как человек, который очень желает, но не может исторгнуть из себя фекалии – силилась и так, и сяк – тщетно.

– Не могу.

– Попытайся, – Лайза, а голос отчаянный.

– Мы знали, что так будет, – констатировала Ани с горечью. – Дэйн говорил…

Прежде чем сдаться, я провела еще несколько минут, ощупывая изнутри чужую бетонную кладку – воображаемую, конечно, но оттого не менее действенную.

– Черт, не могу! Не могу, не могу, не могу…

Мои пальцы в отчаянии скребли песок на полу.

Элли снова всхлипнула.

Они то умолкали, то говорили вновь – о том, что помнили со вчерашнего дня последним, о том, что не могут понять, как можно было спящих людей транспортировать из спален, да еще так, чтобы не заметили мужчины? Как? Какими способностями нужно обладать? И если началось, значит, мутантки уже там, в их домах?

– Тай? – прошептала я очень тихо, чтобы не привлекать внимания остальных.

– М-м-м? – донеслось слева.

– Как думаешь, мы еще на Уровнях?

– Да. Энергия вокруг та же.

– Твои способности не пропали?

– Не совсем. Я же мистик. Это то, что почти нельзя уловить. Они… не знали.

Мне почему-то стало чуть легче. Совсем чуть-чуть, но все же. Если уж придется выбираться из задницы, то хотя бы с кем-то, кто способен чувствовать окружение. Раз уж я вышла из строя…

«А если я, значит, и Мак, и Халк, и остальные».

– Время то же? Мы не в прошлом или будущем?

– Моя связь со Стивом сохранилась – значит, то же.

Отлично. Хорошие новости уже есть: мы все еще на Уровнях и, значит, можем побороться. Осталось придумать как. Я ощупывала карманы на наличие каких-либо ценных предметов – удивительно, но изъяли нас из постелей не голых, но в одежде (меня в куртке и джинсах), – и теперь я почти впустую надеялась отыскать что-нибудь полезное.

Ноль. Ничего. Следовало предположить…

Итак, что у нас есть? Нерабочий телепортер, но пять рабочих голов. И один мистик – уже что-то.

– Про остальных никто ничего не знает?

– У-у, – послышался отрицательный ответ.

Мы переговаривались на грани слышимости – самым тихим из доступных шепотов.

Лайза успокаивала Элли – приказывала той собраться; Ани-Ра молчала. Ани – воин, она не тратила слов попусту. Темнота и неизвестность давила. Придут ли за нами? Если да, что будут делать? Собираются ли держать здесь, пока «насилуют» парней? Вспомнят ли про нас «после»?

«После» ждать не хотелось – хотелось что-то придумать.

– Нас тут не будут ни кормить, ни поить? – Элли.

Ей никто не ответил.

Неопределенное время спустя я вновь обратилась к Тайре.

– Ты можешь сделать «огонек»? Типа зажигалки? Осмотреть бы помещение.

– Не могу. Здесь сложно концентрироваться.

Придется так.

Я осторожно поднялась и нащупала рукой ближнюю стену – вторую вытянула в пространство.

– Хочу пройтись по периметру. Могу наступить на кого-нибудь.

Зашуршали подтягиваемые ближе к себе стопы.

– Дин, что мы будем делать, а?

Они приняли меня за старшую? Интересно, почему? Из-за работы в отряде? Из-за положения «жены» Дрейка? И хотелось бы мне ответить нечто обнадеживающее, мол, мы подумаем, но тогда они будут ждать, что я придумаю.

Пришлось дать Лайзе честный ответ:

– Я не знаю.

Помещение действительно напоминало гараж: плотный не то земляной, не то бетонный с присыпкой пол, холодные и шершавые железные стены, широкие двойные створки дверей. Щеколд с внутренней стороны не нашлось, но обнаружились поворотные механизмы. Ни предметов, ни мусора, ни чего бы то ни было полезного мне найти не удалось. Я на ощупь добралась до того места, где сидела Тайра, и опустилась рядом. Наклонилась почти к самому ее уху:

– Тай, если есть замок, то должен быть и ключ, – в моей голове вертелись кое-какие мысли. – У кого-то. Например, у того, кто запирал нас здесь.

– И?

– Я хочу попытаться представить, что у меня в кармане лежит этот ключ.

– Материализовать?

– Да, – вот мы и вернулись к переменчивой реальности, где для того, чтобы изменилось окружение, следовало изменить положение шестерней в воображении. – Я знаю, что если скажу об этом остальным…

– …они не поверят и зафиксируют в своих головах ложную реальность.

Она ловила смысл с полуслова.

– Да, забетонируют. И я ее не сдвину. А если мы с тобой вместе представим, что ключ у меня есть…

Не успела я обрисовать план целиком, как меня перебили.

– Не выйдет. Одно дело, если бы у тебя в кармане лежал хоть какой-нибудь ключ, который впоследствии изменил бы борозды…

– Какая разница?

– Большая. Изменить на чем-либо наличие рисунка проще, чем создать металл там, где его раньше не было, тем более такой плотный, как ключ.

Она только что убила мою последнюю надежду. Не сидеть мне на холодном полу, не сдвигать со скрежетом привычные шестерни, пытаясь создать что-то из ничего.

– Тогда какие идеи? – поинтересовалась я без особой надежды на ответ.

Подруга молчала.

Элли пожаловалась, что хочет пить, – Ани согласилась, что вода бы не помешала. Лайза ворчала на то, что не может понять, в какую одежду ее обрядили. Все старались молчать о страшном – о том, что именно происходит сейчас в Нордейле. О том, кто находится рядом с любимыми.

Я уперлась спиной в холодную стену, вздохнула и стала смотреть прямо перед собой широко раскрытыми глазами – в темноте распахивать веки до предела выходило на автомате. Не успела я сконцентрироваться на чем-то, как к моему уху приблизилось лицо Тайры – левое ухо защекотали ее волосы.

– Дин, мы можем попробовать представить, что «надзиратель» – или как они тут называются? – пришел сюда и забыл закрыть щеколду. Только сначала его нужно нащупать и сделать так, чтобы он захотел прийти. Принести воду, например, или еду.

– Или побить нас.

– Вселить ему добрые намерения. Ты ведь можешь окружить его любовью?

– Могу.

– И я могу поработать над тонкими телами. А после чуть-чуть над его вниманием.

Я обдумывала план.

– А почему «щеколду»? Он ведь закрывает нас на замок?

– Если это гараж, то есть и щеколда. Засов, – иногда она все еще с трудом подбирала верные слова. – Мы попробуем сделать его рассеянным.

– Рискованно.

– Здесь сейчас все рискованно.

Кажется, мы забыли про осторожность, и к нам теперь прислушивались. Когда наши с Тайрой голоса стихли, девчонки помолчали, а после принялись строить предположения – одно другого страшнее – «а что, если Рен не узнает подменыша? А если Мак?»

Ани-Ра продолжала хранить молчание.

– Блин, может, они еще не там, – попыталась обнадежить я себя, имея в виду «жабакарновых» баб.

– Там, – ответили мне слева тихо и как будто даже зло.

– Уверена?

– Да, – Тайра снова склонилась ко мне и зашептала одними губами. – Я чувствую Стива и его окружающее пространство – наши с ним энергии переплелись, понимаешь? И рядом с ним я чувствую – ее – это… существо.

– Как она выглядит? На что, – поправилась я, – похожа по ощущениям?

– На что?

Тайра пахла нежными фиалковыми духами, которыми, видимо, пользовалась накануне вечером.

– На… чужеродный сгусток. На морозильник.

– Почему «морозильник»?

В ответ молчали долго. А после неуверенно пояснили:

– Потому что в ней нет чего-то… живого.

* * *

Он проснулся бодрым и свежим – спал не как обычно, со множеством видений, а без снов – и чувствовал себя на удивление отдохнувшим. Хотя полагал, что до рассвета промучается кошмарами.

Тайра порхала вокруг бабочкой.

– С добрым утром, любимый. Чаю? Я уже попила – спущусь в подвал, перестираю белье.

На часах девять.

Почему-то не подходил к миске проснувшийся Пират – наблюдал за хозяевами, сидя у тумбы в коридоре. За окном солнце – Нордейл проснулся.

Тайра что-то стирала, мыла, терла, скребла – превратилась вдруг в отчаянную чистюлю. Она и раньше не была «грязнулей», но этим утром ее будто сорвало с катушек – «везде пыль, нужно убрать…»

Тревожный колокольчик в голове Стива зазвенел тогда, когда его возлюбленная, оттерев до идеального состояния зеркало в ванной, вдруг обвила его сзади руками вокруг талии – Лагерфельд как раз собирался полистать новые книги, которые давно принес из Реактора, но все никак не находил на это времени.

– Уже устала. Пойдем, полежим?

Она очень редко уставала, потому что никогда не тратила энергию понапрасну – он знал.

Он оборвал себя – «всякое случается». Полежать? Почему бы и нет – погладить друг друга, о чем-нибудь поговорить – ведь пока спокойно.

– Ты сегодня не здоровалась с цветами, – обронил почти автоматически и удивился, когда взяла свое начало и почему-то никак не заканчивалась пауза.

– Точно, – в голосе улыбка и легкое замешательство. – Сейчас исправим.

Забыла про цветы? Тайра забыла про цветы?

Он зачем-то пошел вместе с ней. Обулся, накинул на плечи куртку – солнечно, но утром еще прохладно, – захлопнул дверь особняка, перешел с ней дорогу. Она сама держала его за руку. Помог отпереть дверь маленького домика, удивился, когда Тайра не поздоровалась с тириниями у крыльца – сразу же направилась в сад.

И вот тут начались странности.

Может, от того, что он пристально наблюдал, а, может, от чего-то другого, но его любимая вдруг забыла, как здороваться с цветами, – о том, как всегда это делала. И вместо того, чтобы опуститься возле клумб, на которых с любовью рассаживала астры, крокусы и лейяны – вирранский аналог «собачей травки» – и коснуться листьев, она чинно поклонилась сначала кустам, затем деревьям, а затем и цветам. Обернулась, смущенно улыбнулась – мол, видишь, все сделала – и направилась по тропинке обратно к домику.

– Пойдем?

«Не коснулась листьев».

Она всегда их касалась – передавала некую энергию растениям, благодарила их за красоту, чистоту воздуха, которую они помогали поддерживать, за саму жизнь. А тут просто поклонилась – как отмахнулась.

– Пойдем, любимый. Настроение такое странное, хочется полежать в твоих объятьях. Ты ведь знаешь, сейчас нам всем тревожно…

Он знал.

Всю дорогу до особняка они молчали. В коридоре она помогла ему раздеться; Пират теперь сидел под тумбочкой – взирал на них обоих, низко опустив голову.

– Что-то не то с котом, – нахмурился Стив.

– Может, живот у него болит.

У Лагерфельда от этой фразы что-то застопорилось в голове. Казалось бы, обычные слова – у любого может болеть живот. Может. Но Тайра вместо слов всегда «посмотрела» бы. И уж точно попыталась бы помочь коту вместо того, чтобы тащить Стива в спальню, куда она сама, оставаясь скромной даже после множества проведенных вместе жарких ночей, никогда его первая не тащила.

– Идем?

– Знаешь, я хотел почитать.

– Может, позже?

– Нет, сейчас.

В голове Лагерфельда звенел звонок – дребезжал, как сломавшаяся сигнализация.

«Это не Тайра», – впервые мелькнула четкая и оформившаяся мысль и своим появлением напугала его до чертиков. Уже. Не Тайра.

На лице его не дрогнул ни единый мускул, выражение глаз чайного цвета не изменилось, пульс не зашкалил – недаром он был нейрографом высшей степени, – но мозг вдруг сделался холодным, отстраненным. И он впервые за это утро позволил себе взглянуть на свою даму сердца «со стороны».

На вид Тайра. Длинная юбка, ее любимая тонкая блузка из зеленого шелка, босые ступни. Улыбка ласковая, волосы струятся вдоль плеч, образ четкий, манящий, исключительно манящий… Не находись сейчас Стив в режиме максимальной степени контроля, он бы уже обнял ее – прильнул к губам своими, обрадовался бы тому, что она вдруг решила так – сама.

Но ее глаза – вот что не давало ему покоя. Цвет тот же, разрез прежний, пушистые ресницы призывно порхают… вот только из глубины ее зрачков на него смотрел кто-то другой. Чужой.

Стива вдруг, несмотря на контроль, пробил озноб.

Тайра попросту не умела так смотреть. Как будто огромной любовью маскировала свое истинное к нему отношение – равнодушное и потребительское. Лучших слов на ум не шло.

И стало понятно, почему Пират прятался под тумбой.

– Надо осмотреть кота.

Появившееся на знакомом лице всего на секунду разочарованное выражение стало для него светящимся в мозгах знаком «тревога!».

«Подменыш».

– Пират, – аккуратно, чтобы еще больше не напугать кота, позвал Стив. – Иди сюда, мой хороший.

– Я подожду тебя, пока закончишь.

Его ненаглядная ласково улыбалась – как будто настоящая Тайра. И не определишь наверняка.

По спине Лагерфельда стекал пот.

Кот из-под тумбы не вылез.

– Пират, иди сюда…

– Ты скажешь мне, когда закончишь? Я буду ждать в спальне, – промурлыкали тем временем.

– Конечно.

И зашуршала полами длинная юбка.

Чтобы достать питомца, пришлось встать на карачки – зверь держался за паркет всеми конечностями.

* * *

Стив не помнил, когда у него в последний раз дрожали руки, – может, когда укладывал Бернарду в искусственную кому?

Где она сейчас – Бернарда? И где его Тайра?

Нет, руки не тряслись даже тогда – он все-таки профессиональный медик.

А теперь, когда, сидя в библиотеке, где он закрылся на замок, Лагерфельд набирал на телефоне текстовое сообщение, пальцы едва попадали в нарисованные на экране буквы. Ошибались, стирали, набирали снова:

«Они – подменыши. Уже. Ненастоящие. Не говорите им, что знаете».

Сумбурное сообщение, скомканное, но все поймут.

И он разослал смс членам отряда.

* * *

Когда в кармане штанов завибрировал, приняв сообщение, телефон, Чейзер как раз брился – аккуратно водил станком по щеке, соскребая пену.

Пришлось прерваться, вытереть руки, отложить станок.

Сообщение от Стива?

Текст Мака потряс.

Уже?

В жаркой после принятия душа ванной ему вдруг сделалось муторно и душно.

Когда… все это случилось? Почему никто не заметил? Черт…

А ведь с утра он барахтался с Лайзой в постели, как обычно: дурачился, улыбался, хотел даже…

Думать о том, чего он хотел, вдруг стало неприятно – он едва не трахнул монстра. Решил, что сначала ополоснется и побреется, чтобы не исцарапать ей, как иногда случалось, щеки и подбородок.

Мирно струилась из крана вода; запотевшая стеклянная поверхность постепенно сбрасывала с себя туман из конденсата – в зеркале отражался обнаженный по пояс человек. Одна щека выбрита – на второй до сих пор пена.

– Дорогой, ты ко мне идешь? – послышалось из-за двери, и Мак Аллертон судорожно и зло сглотнул.

Когда они успели?

– Иду.

Ответ получился излишне ровным, напрочь лишенным эмоций.

Он не позволит этой твари запустить руку к нему в штаны – он ей вообще ничего не позволит. Где-то в невидимых слоях тела поднималась, как проснувшийся вулкан, ярость.

Стив сказал – не показывать, – и потому эмоции стоило бы попридержать, если получится.

Прежде чем покинуть ванную комнату, Чейзер аккуратно выбрил вторую щеку, шею и подбородок. Подравнял станком виски, убедился, что не забыл телефон, после толкнул дверь наружу.

– Ты уже не хочешь в постель?

– Не хочу. Передумал.

– Эй, что случилось?

Она хмурила брови, как настоящая, сидела на постели с ногами – такая живая, родная, – обиженно кусала нижнюю губу.

А ему срочно требовалось «проверить».

– Помнишь, о чем мы говорили с тобой вчера?

И брошенный на него взгляд пронзительно синих прищуренных глаз.

– Много о чем.

– Перечисли.

– Эй, я должна все дословно помнить?

– В такой момент – должна.

Теперь Лайза – настоящая или нет – с наигранной заинтересованностью рассматривала собственные ногти.

– О том, что ждем подвоха. Что заставим «бабакарну», если она придет, проделать дырочки на трусах и майках, и она срубится…

Пока ему отвечали, как читали с листа – точно, без запинки. Удивительно хорошо для того, кто только что сказал, что всего помнить не может.

А Мак тем временем морщился – его внутренний сканер сбоил. Настроенный на возлюбленную в режиме «охотника», он то подтверждал, что перед ним находится искомый объект, то вдруг замолкал, и в голове становилось тихо, как в пустыне ночью.

Дерьмо. Но на работающий со сбоями сканер полагаться не стоило. Нужно срочно придумать что-то еще.

– Послушай, когда все начнется, ты узнаешь, почувствуешь. Может, все-таки попробуем установить пароль?

Вроде бы Лайза. И вроде как нет – они только вчера обсуждали никудышность идеи с паролями.

И вдруг его осенило.

– Ты забыла самое важное.

Он сидел в компьютерном кресле – все еще обнаженный по пояс, сложив руки на поясе, – и старался максимально следить не только за своим лицом, но и за ее.

– Что я забыла?

– Мы собирались взять тебе билеты на Коха.

Секундная пауза. Лайза на постели на мгновенье замерла – будто опустела, пока кто-то считывал нужную информацию из пространства, – затем «ожила» вновь.

Маку сделалось не по себе. Неужели Стив прав?

– Мы об этом не говорили.

– Говорили.

А она не знала, какое выражение лица использовать, – вела себя так, как будто недостаточно точно прочувствовала характер той, которую «играла».

– Ты не Лайза.

Стив предупреждал – не говори. Но Аллертон попросту не смог – выплюнул эти слова с такой брезгливостью, как будто они жгли ему язык. Он ненавидел ложь – раз. И ненавидел того, кто сейчас использовал тело его любимой для того, чтобы достичь каких-то своих целей, – два. Да еще и ему башку пытался задурить – три. Нет, пусть тайну хранит Стив, если может, а сам он лучше прямо, лучше сразу…

– Где моя Лайза?

– Я – твоя Лайза! Блин, опять, что ли?

Это она о том, что когда-то уже проходила момент «неузнавания» и не горела желанием его повторять. Сыграно отменно – десять из десяти.

Мак со зловещим выражением лица подался вперед:

– Если ты – моя Лайза, докажи.

– Докажи?! Да я просто вот она – чем еще доказывать?

Чейзер даже глазом не моргнул.

– Любишь меня?

– Люблю.

Сказано хрипло, с придыханием – в такое бы он поверил.

– Хочешь, чтобы я был в безопасности?

– Конечно. Спрашиваешь…

– Тогда мы сейчас возьмем тебе билеты на Коха на ближайший рейс, вызовем тебе такси и отправим на острова. На семь дней. Как тебе?

Она молчала.

Его напрягала эта ситуация – привычная, залитая утренним светом спальня, смятые простыни, сидящая поверх них женщина – его любимая, должно быть, женщина… Только с каждой секундой в последнее он верил все меньше.

– Таким образом, мы будем уверены, что ты не подменыш. А?

«Лайза» продолжала молчать, и выражение ее лица постепенно менялось. Как будто тот, кто сидел внутри «маски», уставал от попыток пойти с будущей жертвой на компромисс.

– Я не поеду.

– Я так и думал.

Она даже не предприняла попыток оправдаться необходимостью насущных дел, мол, «а кто будет ходить в магазин, если…» – поняла, что тщетно.

– Тогда, полагаю, если ты все еще хочешь притворяться настоящей Лайзой, отпустишь меня. Потому что я собираюсь уйти.

Одевался Мак нарочито неторопливо, но ежесекундно ожидал чего-то страшного – того, что эта обезьяна прыгнет на него с кровати, что ли, обхватит за шею, примется душить… Он и сам не знал, чего именно ждал, но собственные вздыбленные рецепторы ощущал, как вставшие вертикально на теле металлические антенны.

– И далеко ты собрался?

– Подальше отсюда.

Теперь из-за его спины ощущался откровенно чужеродный фон, а еще недовольство. Настолько осязаемое, что его вело – подрагивающие пальцы все никак не могли справиться с пуговицей.

Прощаться он не стал – незачем, – быстро натянул носки, застегнул пряжку пояса и пошел к двери. Но коснуться ручки не успел – вокруг что-то изменилось, воздух загудел и уплотнился, – по периметру комнаты, похожий на те, что он видел в Реакторе, встал защитный контур под напряжением.

– Сука.

Мак развернулся – ноздри его в гневе раздулись, на шее, не предвещая хорошего, забилась жилка.

– Не советую его касаться.

Тот, кто сидел на кровати, теперь не был Лайзой, – все еще ее внешность: темные волосы, светлая кожа и синие глаза. Вот только глаза безумные, пустые, нечеловеческие.

* * *

С утра она всегда заваривала ему чай – черный, крепкий. Знала, что не любит вчерашний. А сегодня поднялась в студию, чтобы заняться любимыми украшениями, оставив на столе стоять пустой заварник. И еще сахарницу.

Канн не стал ворчать. Почесал щеку, огляделся вокруг и потопал наверх. Уже издалека услышал тихий жужжащий звук.

Райна. И ее украшения. Неделимая пара.

И ладно, что без чая. Зато с любимой женщиной, а не с той, которая никогда не забывала бросить утром в кипяток пакетик, но которую не хотелось обнимать.

Райна сидела к нему спиной, чуть согнувшись. Волосы стянуты ремешком от лупы; лампа включена – держала в руке не то колечко, не то сережку, по которой проходилась ручной шлифовальной машинкой.

– Уже работаешь?

Подошел ближе, остановился. Наклонился почти к самым волосам, принялся наблюдать.

– Угу, увидела во сне новый дизайн.

С ней так случалось. Сон – четкая картинка, идеальная форма, – и рука посреди ночи тянулась к лежащему на тумбе блокноту. Он привык к звуку падающей на палас ручки и шуршанию бумаги.

Золотая изогнутая сережка застыла в пальцах, как влитая, – рука Райны не шевелилась. Обычно подрагивала, быстро уставала, и тогда Райна шипела себе под нос ругательства, над которыми Аарон смеялся, – уж больно безобидными они ему казались.

А тут не рука, а станок – ни миллиметра влево, ни миллиметра вправо.

– Ты уже кофе, что ли, выпила?

– Нет. С чего ты решил?

Она никогда не завтракала и не пила кофе без него.

– Потому что у тебя сегодня руки не дрожат.

Миниатюрный диск шлифовальной машинки отодвинулся от золотой стенки на несколько миллиметров и завис. Застыл на столе и круглый яркий блик от встроенной поверх лупы лампы.

– Точно. Не дрожат.

Канн усмехнулся.

– Вот и я говорю. Слышь, ты не знаешь, у нас есть еще сахар?

Райна чуть повернула голову – блик на столе переехал от центра к краю, заполз на стопку плоских алмазных дисков для огранки.

– Есть. Второй шкаф от холодильника слева. За пачкой лапши «Саньяни», припертый открытым пакетом риса. С красной прищепкой у горловины.

– Вот это память…

Канн помотал головой и направился к выходу из студии. Вприпрыжку, ощущая себя необычайно бодрым, сбежал по лестнице и только тогда вспомнил, что забыл в спальне телефон.

* * *

– Галстуки – это всегда так сложно.

– Ничего, ты же сам сказал, что это ненадолго. Поговоришь и вернешься.

Этим утром Халку позвонил клиент – со стороны, незапланированный. Кто-то опять попросил у Информаторов телефон, затребовал «лучшего специалиста», прилично заплатил. А теперь был готов раскошелиться опять, потому что совершенно случайно запамятовал код от собственного сейфа.

Надо же.

Шерин орудовала чрезвычайно ловко – пропустила один шелковый конец в заранее сплетенный узел – что-то придержала, подтянула, поправила.

– Ты как будто каждый день их завязываешь.

– На манекенах.

Точно. У нее же магазин одежды.

Женской.

Эта мысль вогнала Конрада в ступор.

Кудряшка тем временем пояснила.

– Женщины тоже иногда носят галстуки. Не такие, как мужчины, – тоньше, элегантнее. Мода.

И он с облегчением выпустил застрявший в легких воздух – тихо и медленно, чтобы она не услышала.

В этот момент в кармане завибрировал телефон – пришло сообщение.

Халк достал сотовый, нажал подушечкой большого пальца символ «Просмотреть» – Шерин как раз стряхивала с его пиджака несуществующие пылинки – скорее, знак заботы, нежели что-то иное.

«Они – подменыши. Уже. Ненастоящие. Не говорите им, что знаете».

Пятки Халка вдруг сделались тяжелыми, как гири, – налились свинцом ноги. Рука так и вытянута вперед и чуть вбок, чтобы не мешать стоящей рядом женщине возиться с пиджаком, а взгляд намертво приклеился к экрану сотового.

– Что там? От кого?

Она коснулась его запястья прежде, чем он успел как-либо среагировать. Развернула к себе телефон, прочитала.

Теперь они смотрели друг другу в глаза, и Халк незаметно, но максимально быстро собирал силу для удара – сейчас он проникнет к ней в башку и, если поймет, что это не Шерин, разорвет ей сознание в клочья. Чтобы определить личность, ему потребуется доля секунды… Сконцентрироваться, собраться, перевести фокус на собственное сознание, затем запустить болт в глаза напротив, проникнуть…

Проникнуть он не смог.

У той, которая стояла перед ним, глаза были закрытыми таким плотным невидимым щитом, через который он не смог бы пробраться, обучайся еще хоть сто лет в Реакторе.

– Ну, здравствуй, Халк, – и дама напротив улыбнулась так, как его любимая никогда не улыбалась. Холодно и равнодушно – просто растянула в стороны губы. От того, что ее рука все еще лежала на лацкане пиджака, у Конрада по позвоночнику пробежал холодок. – Знакомиться будем?

* * *

(ICON trailer music – Imperial Uprising)

Физический переход на Сатаахе занимал примерно три часа – три часа непрерывного и почти неподвижного сидения в кресле, когда вокруг прозрачного шара-оболочки, мелькают обрывки времен, энергий, чужих мыслей, пространственных пластов. Человек бы не выдержал. Им – ста представителям Комиссии – приходилось наблюдать беспрерывное мельтешение даже под закрытыми веками. Прямой вневременной прыжок невозможен. Ментальное перемещение не принесло бы результата, и потому приходилось так – как в фантастических фильмах.

Шар он «монтировал» всю ночь – чтобы выдержал защитный кокон, чтобы сохранить ясность ума и после подвижность тела. Любой физический переход – огромное испытание.

Дрейк Дамиен-Ферно сидел в самом переднем кресле. Позади – Сиблинг. Остальные дальше.

И у Начальника было время подумать, вспомнить.

А воспоминания наваливались. Комната, в которой он рос почти всегда один. Множественные коридоры-переходы, за которыми всегда, складываясь из живой материи, возникали и распадались красочные пейзажи, снятые дальним видением с других планет. Одни ему нравились, другие нет. Некоторые задерживались на часы, и тогда он, будучи мальчишкой, подолгу сидел на мостах – смотрел вдаль, – иные исчезали, не успев сформироваться.

Детей водили по коридорам матери и отцы. Его – никто. Иногда учителя.

Потому что его и мать и отец решили странное – отдать ребенку при рождении всю свою энергию. Они ушли, наделив его неимоверной физической и астральной мощью, а сами отказались жить. В его пользу. Не то желали сыну великого будущего, не то просто очень сильно любили – он не знал.

Они оставили ему послания – тридцать четыре штуки. И каждый день он воспроизводил их – по кругу, снова и снова. Про «Учись, слушай, развивай веру, подвергай все сомнению, выводи своё…» Половину из них он не понимал вовсе: какие-то просто запоминал, веря, что осознает потом, в каких-то слушал голос матери и отца. Звучание, нотки, интонации. Эти послания – все, что у него осталось от них. Ни одной игрушки – лишь наставления.

Он бы променял их на живых людей. Не задумываясь, променял бы свое могущество, силу и любые отличающие его от остальных особенности обратно на родителей. Выбрал бы заурядность, но любовь и теплую большую ладонь, накрывающую его, маленькую.

Ему уже тогда прочили великое будущее… Ему и Карне.

Потому что Карна являлась самой одаренной из женщин – выказывала огромный потенциал в изучении наук и сотворении, уже девчонкой вела за собой остальных. Лидер.

Говорили: они будут вместе, создадут новый век для Сатаахе.

Не создали.

Когда оба достигли отметки юношеской зрелости, система объявила приговор – недостаточная совместимость. Тогда разрушились надежды многих…

Не Дрейковы, впрочем. Он, в отличие от Карны, которая заявляла, что их процент совместимости – досадная помеха, едва ли ни ошибка системы, не желал иметь неполноценную семью. Без детей.

Зачем?

Он отказался от нее публично – как того требовал официоз.

И она не забыла.

И Бог ей судья…

Дрейк возвращался туда, где родился и рос, где постигал первые основы мироздания, управления лучом, формирования материи.

На Сатаахе. В родной мир.

* * *

Дэйну смска не требовалась – рычал Барт. Не просто рычал – скалился на ведущую из кухни в коридор дверь, обнажив желтоватые клыки. И шерсть на его загривке впервые стояла дыбом.

– Тихо, тихо, – ласково успокаивал его снайпер, – я тебя понял, услышал…

Собака ни за что бы не стала рычать на настоящую Ани, и, значит, та, которая плескалась в душе в тот момент, когда проснувшийся Эльконто выходил из спальни, настоящей Ани не была.

Текст от Стива он прочитал уже после того, как пес съехал с катушек. На кухне.

Для отвлечения внимания Дэйн быстро включил полупустой чайник, чтобы тот шумел, нагнулся к самому нижнему ящику – летнему холодильнику, – достал из-за пустых стеклянных банок, стараясь не звенеть, пистолет. Привычно и ловко проверил, заряжен ли, снял с предохранителя.

Молодец, что хранил оружие в каждой комнате, в каждом закутке – теперь пригодилось.

Входящую в кухню «не Ани» с мокрой головой они встретили вдвоем с Бартом уже наготове – пес с капающей от злости на пол слюной, Эльконто в руке с «троттом» сорок пятого калибра.

– Меня ждали,… я смотрю.

В ее пальцах замерло оранжевое полотенце – новое, они вдвоем выбрали его в «Орхидее» на прошлой неделе.

Барт теперь лаял отрывисто и зло, скользил когтями задних лап по паркету, силясь удержать себя на месте – хозяин команды на атаку не давал.

Побулькал на максимальной мощности и выключился вскипевший чайник.

Дэйн за гостьей следил равнодушным взглядом – уже не глазами любящего мужчины, но находящегося во время проведения операции снайпера. Просчитывал, куда выстрелить, чтобы не убить, но вырубить. Позже перевяжет…

– Торопиться не надо, – спокойно посоветовала ему стройная девчонка с влажными после душа светло-русыми волосами, как две капли воды похожая на Ани. – Я изменю траекторию пули, и ты убьешь собаку.

Эльконто пса убивать не хотел. Но очень хотел «гостью».

– А теперь поговорим.

Она прошла мимо рычащего Барта легко, будто вовсе не замечала готовую отгрызть ей половину ноги зверюгу (пес заскулил и попятился), уселась на соседний с Дэйном стул и равнодушно взглянула на пистолет.

Предложила устало, как вымотанная многолетними ссорами жена:

– Давай решим все быстро, а? Без дополнительных трудностей. Ты знаешь, что нужно мне, я знаю, что нужно тебе.

– И что нужно мне?

У Дэйна косичка шевелилась от ужаса, когда он смотрел в такие насмешливые раньше, а теперь безразличные глаза Ани.

– Ну, хотя бы, чтобы он жил, – и та кивнула на пса. – А я все сделаю профессионально. Нежно пососу тебя, приласкаю, помогу с фантазиями, отключу центр беспокойства, если нужно. А ты сунул-кончил-вынул-и-пошел. Все просто?

– Просто, – неласково процедил Дэйн. – Но мне не подходит.

«Ани» буднично потерла краями полотенца концы волос, с которых еще стекала вода.

– Жаль. Значит, придется с проблемами.

* * *

Время здесь стояло, как зловонная вода в колодце.

Темнота, шепот; редкие всхлипы стихли – Элли сумела успокоиться и взять себя в руки.

– Тай, ты что делаешь?

Я выдохлась от постоянного воображения картины, в которой в нашу «камеру» заходит охранник, а после выходит, забыв запереть засов. Вопросы, как вороны, слетевшиеся попировать над жратвой из моих же собственных сомнений, категорически мешали процессу: а что, если придет не охранник, а одна из Карновых баб? Что, если нас придут мучить и снимать все это на камеру для трансляции? Где сейчас Дрейк? Что происходит в Нордейле? Не сдался ли кто-то?

Не могли. Не должны были.

В общем, сфокусироваться на желаемом не удавалось. Только лишь вообразишь, что кто-то заходит в гараж, как тут же одолевают страхи.

– Я ощупываю ее энергию.

Тайра никогда не сидела без дела – я знала. И кого она имеет в виду, знала тоже.

– Зачем?

Все эти шепотки в темноте усиливали гнетущее ощущение, что мы узники, ждущие казни.

– Смотрю, уязвима ли она хотя бы к чему-то. Насылаю на нее потихоньку то энергию воды, то огня, то воздуха… Звуки разные.

– А она не замечает?

– Нет. Я помаленьку. Тихо.

Мы помолчали.

– А расстояние не мешает?

Моя соседка пошевелилась, притихла вновь:

– Расстояние не имеет значения для астрального мира.

Да, точно. Дрейк учил тому же.

– И как результаты?

– Пока никак.

Уныло, тускло. И все сильнее хотелось пить. Я слышала, как Ани-Ра уже сходила в туалет по-маленькому в дальний угол. Я и сама вскоре собиралась сделать то же самое, видимо.

– Эй, девчонки, – обратилась я куда-то вперед – к дальней стене. – Время скажите?

Зашуршала одежда. Элли прочистила горло:

– Половина десятого.

И в гараже вновь повисла тишина.

* * *

К картинке, в которой кто-то вновь и вновь отпирает железную дверь, я возвращалась раз двадцать. Как карусельная лошадь: то воссоздавала ее ярко и живо, то, отвлеченная сторонними мыслями, вновь удалялась от нее. И так по кругу.

И потому, когда вдруг лязгнула настоящая задвижка, я поначалу только вздрогнула и успела подумать: «Ох, ничего себе, какой натуралистичный звук я вообразила».

Но то была не я – охранник.

И быстро-быстро у дальней стены зашуршала одежда, затем кто-то как будто упал на землю.

Что происходит?

Времени на размышления не было – дверь гаража распахнулась не полностью, но лишь ее узкая прямоугольная часть, предназначенная для людей, а не транспорта. В проем кто-то шагнул; и тут же заметался по стенам яркий луч фонаря.

– Вода вам.

Молодой парнишка-надзиратель. Довольно худой, но уже злой, как положено волчонку, желающему когда-нибудь стать волком.

– Справишься там сам? – спросили его снаружи.

Мужик постарше, судя по голосу.

– Конечно, – отмахнулся вошедший. – Тут же одни бабы.

Он поставил на пол пластиковый бутыль с водой; шаги второго надзирателя удалились.

– Питье, сучки.

И принялся рассматривать, переводя луч с одного лица на другое: сначала мое, Тайры, затем наших соседок. Но не успел рассмотреть Элли и Лайзу, когда увидел лежащее в скрюченной позе у дальней стены тело.

«Ани-Ра. Что она делает?!»

– Эй, что за х№ня? Вам положено быть живыми – нам не платят за дохляков…

Он кинулся к ней, забыв про воду, звеня на ходу многочисленными ключами у пояса.

Молодой, неопытный…

Стоило ему склониться над хрупкой фигурой, как Ани рванула удавом – резко выбросила кулак в челюсть, а как только пацан завыл и отклонился назад, подпрыгнула кошкой и скрутила жертву.

Дверь… дверь!

Я бросилась к ней на всех парах – нужно закрыть дверь, чтобы не увидели снаружи!

«Ани… что она делает? Блин…»

Когда я прикрыла створку, подивившись тому, что снаружи ночь (точно половина десятого утра?), суженая Дэйна уже обезоружила мужика, сковала ему руки его же наручниками, немилостиво перевернула и опустилась на корточки рядом.

– А теперь тихо! Один звук, и разрежу глотку.

Она действительно держала у его шеи лезвие огромного военного ножа.

– Ани, нас за это… – в панике возмущалась Элли. Подругу сдерживала Лайза.

– Тихо, Элли, тихо, иначе услышат.

– Отвечай на мои вопросы, понял?

Ани выглядела серьезнее некуда. Я никогда еще не видела ее такой – не рассерженной, но донельзя собранной и жесткой. В этот момент она напоминала Рена.

– Да пошла ты… – надзиратель попытался дернуться, но сидящая рядом поднялась в рост и с такой силой зарядила ему по грудной клетке, что тот надолго закашлялся. Ани опустилась вновь.

– В следующий раз пущу в ход нож, понял? Где мы?! Отвечай!

– Что… значит… где?

Она не шутила. Не знаю, что испытывала в этот момент Тайра или другие, но я почти одеревенела от ужаса – наша Ани скрутила охранника. Если ее план не выгорит, мы обречены.

– Нас накажут, – Элли срывающимся шепотом озвучивала мои мысли. – Ани, отпусти его,… они накажут нас.

– Я спросила, где мы? Название местности, Уровня.

И лезвие вжалось в шею пленника с такой силой, что по коже потекла кровь.

Пацан, который до того не верил, что влип, заскулил. А после набрал в легкие воздуха и со всей мочи заорал – крик его, однако, длился недолго.

– Заглохни! – в рот ему что-то запихнули.

Я не сразу поняла, что это – носок.

– Прирежу, сука, понял?

Что-то в ее глазах заставило его умолкнуть. Что-то страшное.

«Ей бы в Терминаторе играть, – пронеслось в голове, – вместо Линды Гамильтон». И да, зрители ей поверили бы, потому что Ани не притворялась – похоже, она была готова прирезать парня прямо здесь, в этом гараже. И последний верно угадал ход. Потому что, как только носок был изъят, заговорил:

– Это Уровень К8-0-2 – перевалочный пункт для будущих заключенных. «Раздача».

– «Раздача»? – ужаснулась Лайза. – Как мы сюда попали?

Но Ани этот вопрос волновал меньше всего:

– Отсюда есть выход?

Лезвие продолжало давить на плоть – кровь теперь стекала на пол ручейком:

– Есть один-единственный Портал. На северо-западе. Но далеко…

– Сколько до него?

Тишина. Пацан закашлял.

– Тридцать километров. Не дойдете…

– Транспорт есть? ЕСТЬ ТРАНСПОРТ, СПРАШИВАЮ?!

Я не увидела, почему, но она зачем-то пнула его еще раз – на этот раз по лицу.

«Так же и вырубить можно…»

Смотреть на это было страшно – это не фильм. И теперь я понимала, почему Ани оказалась единственной, способной пройти Войну.

И единственной, кто, может быть, сможет вывести нас отсюда.

– Есть две машины. Они,… если кто сбежит. Для нас – не для вас…

– Где стоят?

– Вы не пройдете мимо охраны…

Она приблизило свое лицо вплотную к его и произнесла зловещим тоном:

– Ты мне не пи№ди не по существу, понял? Я задаю вопрос – ты отвечаешь. Или я снова заткну твою пасть вонючим носком, а после начну отрезать палец за пальцем, сучок. Я умею, веришь?

Ани поверили все. Включая надзирателя.

И хорошо, что этого пока не происходило. Потому что это не кинотеатр, и потому что меня бы вырвало.

– На этом Уровне есть еще девчонки, которых привезли одновременно с нами? Где-то в соседнем боксе?

– Да, – хрип сдавшегося «недоволчонка».

– Где они находятся? Точные координаты. И еще мне понадобятся твои ключи, ствол, фонарь и карта…

* * *

Его привязали к стулу. Единственному стулу в этой комнате – тому, который Лайза однажды принесла сюда – Мак не помнил, зачем – и который она забыла вынести обратно.

А «бабакарна» крутилась напротив. Она оказалась не просто сильной – титанически сильной, к тому же с электрошокером в пальце, действие которого он испытал на себе.

– Давай, будь хорошим мальчиком, посмотри на меня…

А теперь она казалась ему Лайзой. Настоящей, манящей, игривой и очень привлекательной. Она пудрила ему мозги, и Аллертон вспоминал об этом только тогда, как специально резко дергал запястьями – тогда веревка впивалась в кожу, и боль будила сознание. Боль отрезвляла, снимала с глаз шоры, заставляла иллюзию тускнеть – перед ним не Лайза.

Перед ним другая женщина – абсолютно голая, плавно танцующая, трогающая себя за соски.

Член против воли шевелился – дурман в купе с картинкой заставлял тело испытывать возбуждение.

«Это не Лайза… Если член встанет…»

Мак старался не смотреть на танцующую – отводил глаза. Но стоило ему начать противиться, как голову окутывала новая порция дурмана, и взгляд утыкался в движущуюся перед глазами грудь. Против воли накатывала волна желания – будто чужого, не своего.

– Смотри, как я хороша, – вся твоя. Горячая, влажная, скользкая… И посмотри, как гладко выбрита…

Пальцы с ярко-красными ногтями скользнули вниз, развели в стороны складочки.

Чейзер сглотнул. Какая-то часть его – часть, поддавшаяся дурману, хотела ее, но другая ненавидела. И он незаметно дергал запястьями вновь и вновь – пенис опадал.

– Прекрати мне противиться, ты ведь хороший мальчик. А хочешь, я побуду плохой девочкой? Плохой, но очень сладкой? Хочешь?

Она разгадала его манипуляцию с запястьями, переместилась назад и зафиксировала веревкой его локти так, что он вообще больше не мог двинуть руками… Черт бы ее подрал, эту суку. Ему нужна боль – много боли. Иначе эта сволочь дождется своего стояка и сядет на него…

Пока Мак судорожно соображал, как избежать сценария изнасилования, в котором он, наконец, поддастся, потому что временно забудет, кто он такой и кто находится перед ним, эта сволочь опустилась на колени и взяла его член – все еще мягкий – в свой горячий рот. Начала совершать всасывательные движения, ласкать языком головку.

Он зарычал от бессилия.

Он был противен себе в этот момент – беспомощный, спутанный, неспособный противостоять накатывающим в мозгах чужим волнам сладострастия. Он не должен так – он мужчина, он – охотник, он…

Член оживал, потому что боли не было, потому что он забывал, что это не Лайза.

– Пошла… нах№й.

– М-м-м, а ты такой хороший. Вкусненький. Ну, давай, еще маленько, уже почти…

Аллертон взревел изнутри. Если все продолжится в таком темпе, то где-то далеко отсюда, в бездушном монстре-инкубаторе, вырастет его ребенок. Его. Ребенок. Будет ходить где-то там, никогда не узнает того, кто его отец, никогда не поймет даже, кто, как и зачем его по-настоящему родил…

Он… не должен. Он… должен… Боль.

И что-то вдруг включилось – некое понимание.

Сука продолжала сосать, удерживая в его мозгах иллюзию Лайзы.

Но Чейзер сосредоточился на другом: он Охотник. И он Жертва. Он Охотник и Жертва.

И он вдруг закольцевал на себя мысленную систему слежения. На полную мощность.

И тут же дернулся от пронзившей желудок боли. Затем, когда прострелило ухо, а после часть башки, скрипнул зубами.

Его пенис опал, как отключенный от сети насос.

«Карнасука» теперь дрючила его плоть безрезультатно. Мак сжимал зубы, чтобы не издать ни звука, когда ментальная система слежения десятки раз за секунду ставила его в «очередь» и тут же находила. Снова ставила и снова находила. Все его тело ломило от болевых спазмов.

Главное, чтобы не развалилось…

Стоящая перед ним на коленях женщина в какой-то момент устала от бесполезных попыток, выпустила тут же безвольно повисший между ног член из своего рта и со злым презрением выплюнула:

– Это что такое? Это что, я спрашиваю, вообще такое?!

Мак Аллертон радостно осклабился.

– Ты проиграла, тварь.

* * *

(Fabrizio Paterlini – Autumn Stories – Week#1)

Сатаахе

Сейчас ему все казалось неважным и будто отдалившимся на многие световые годы прочь. Переход, длившийся много часов, выход на «парковку», последовавшая сразу за этим встреча с Карной – Карной, которая желчно заявила о том, что он опоздал – «твои мальчики уже сдались. Я выиграла…» Он прошел мимо нее, не удостоив взглядом, потому что слова Карны – ложь, а ложь ему не важна, равно как и присутствие в кристалле правительницы. Которая вскоре станет бывшей.

Сатаахе износился. Не столь плотной сделалась материя перегородок, и за окнами отсутствовали пейзажи – теперь там клубилась неприятная тьма. Кристалл медленно умирал – он его восстановит.

В данный момент Дрейку Дамиен-Ферно была важна одна лишь комната – та самая, в которой он рос.

Здесь все еще сохранились остатки виртуальных обоев с перемещающимися по стенам кубиками – мамин выбор. Изображение сбоило, иногда замирало, распадалось на пиксели. Затем, будто кто-то заменял старую батарейку новой, все оживало вновь – переливалось, двигалось. И издыхало опять.

Вот его старенький арифмометр – на нем он постигал азы математических формул. Вот экран, откуда он по утрам считывал задания. Старая односпальная кровать, несколько запрятанных в тумбу игрушек – простых, механических.

И ринготрон.

Нажимая его кнопки, Дрейк слушал щелкающий звук и вспоминал себя маленького, сидящего у бокса часами. Отсюда, из крохотных динамиков когда-то лился голос отца и матери.

Теперь ринготрон молчал – угас вместе с мощью этого мира.

Щелчок, щелчок, щелчок – раньше Дрейк знал наизусть, какая фраза зазвучит следующей, теперь лишь смотрел в никуда, в пустоту, и ни за что не признался бы, как много бы отдал, лишь бы услышать родительский голос вновь.

Щелчок, щелчок, щелчок. Тишина.

Он попробовал подпитать устройство своей энергией – тишина. Щелчок. Тишина. Странный шорох – наверное, не сработает…

– Сын, – вдруг послышалось из динамиков, и человек в комнате вздрогнул. – Сын, если ты слушаешь эту запись, значит, ты вырос и вернулся. Как и предсказывала твоя мать.

Дрейк не заметил, в какой момент его веки защипало – в этот миг он не слышал ничего другого – лишь голос своего отца.

Другая запись. Скрытая. Дождавшаяся его.

– Мы никогда не говорили тебе… Твоя мама – она видела будущее – будущее Сатаахе, и это отбирало у нее много сил. Если ты слушаешь эту запись, значит, все шло так, как она предсказывала. И ты вернулся в момент всеобщего отчаяния…

Отец говорил с ним. Словно говорил не когда-то давно, но сейчас. Смущался, делал паузы, прерывался – старался донести то важное, о чем Дрейк никогда не знал.

«Мама… знала?»

– Мы совершили переход раньше времени, оставив тебя одного, чтобы отдать тебе все наши силы. Ты знаешь. Не потому что мы тебя не любили и желали тебе одинокого детства. Сын, труднее этого решения в нашей жизни никогда и ничего не было.

Теперь Дрейк сидел на корточках, закрыв лицо руками, – вдруг сделался тем пацаном, который мечтал услышать, что он не брошен, что он любим. Пусть через годы.

– …мама знала, что Саатхе будет переживать тяжелые времена, что луч накренится. Ее не слушали и ее дар не признавали – признавали только расчеты машин, ты все это теперь знаешь сам. Но она все видела. Это она убедила меня согласиться на столь трудный для нас шаг. Сын, ты теперь взрослый, – тишина, – и хотел бы я тебя обнять…

Хорошо, что Джон, что все его люди далеко, хорошо, что никто не видит его – Дрейка – расклеившегося, как никогда хрупкого в этот момент.

Где хранилась запись все это время? Как ее пропустила служба контроля? Наверняка вмешался сам Кристалл.

– Теперь ты все знаешь о непростых решениях, да? Когда спорят ум и сердце. Я тоже о них узнал, когда она сказала, что мы должны… должны… Ты не верь, что можно жить одной логикой. Нельзя. В прежних записях мы учили тебя принимать решения, но в них я так и не добавил основного: маленькая и самая сложная Вселенная, с которой тебе когда-нибудь предстоит справиться, – это твоя собственная семья. И она бесценна. Из нашей огромной любви к тебе и нашему миру, мы отдали тебе все свои силы. Знали, их хватит на то, чтобы ты обрел себя, отыскал свет, ведущий тебя. И ты пришел…

Отец вернулся через время и словно сидел рядом с Дрейком рядом. Все такой же молодой, как на голограммах, – ровесник собственного сына.

– Мама не видела, кто именно подведет Сатаахе к близкой гибели, но кем бы он ни являлся – твой текущий враг, – пощади его. Зло творят не от великого ума, а от отсутствия добра в себе. От безумия, в которое вгоняет стыд собственной никчемности и ничтожности. Всегда слушай Кристалл сердцем, и ты не сотворишь опрометчивых решений. Послушай… Я уже не услышу ответ, но все же спрошу: ты уже нашел ее? Я буду представлять, что ты мне ответил, – качнул головой, например.

И Дрейк качнул. Тер влажные веки пальцами и мечтал о том, чтобы отец услышал его настоящий ответ.

– Я нашел, пап. Я ее нашел.

– Молодец, – его будто услышали. – Ты все вернешь на место, все сделаешь правильно, я знаю. Иногда сложные решения принимаются не зря, поверь мне. Ты вырос… И не жалей ни о чем. Когда-нибудь мы встретимся снова. Обязательно. Помни, что мы с мамой очень любим тебя.

– Очень любим, сын, – тихий мамин голос.

Дрейк знал, что каким-то непостижимым образом он скопирует эту запись и обязательно унесет с собой. Если не на электронном носителе, то в собственном сердце.

Щелчок. Щелчок. Тишина.

Первую мысленную команду он дал Кристаллу несколько минут спустя: «начать прямую трансляцию экстренного сообщения во все без исключения ячейки». И тут же получил обратный запрос: «причина»?

«Восстановление угла луча, – пояснил мысленно. – Принятие действий для избежания формирования дальнейшего кризиса».

И тут же почувствовал противодействие Карны, которая запретила запуск вещания.

В который раз вмешался Кристалл – временно заморозил все процессы, думал, взвешивал.

«Дрейк Дамиен-Ферно, решение в Вашу пользу, – именно так переводился высветившийся несколькими секундами позже прямо в воздухе текст. – Выдано разрешение на массовую трансляцию. Уровень ограничений: нет».

И где-то там далеко – ему было не слышно – сотряс перегородки отсека визг разъяренной лысой женщины.

* * *

(Marcin Przybylowicz – Sword of Destiny)

Прежде чем отдать свой первый жесткий, как наковальня, приказ, Ани долго смотрела на отобранный у охранника планшет – охранника, которого потом отключила.

– Пошли!

Гуськом, как стая перепуганных цыплят, мы оббежали один гараж, второй, третий, пересекли освещенную ярким, словно на футбольном поле, прожектором дорожку и укрылись с обратной стороны дальних будок. Почти одновременно повалились на траву от неожиданного и трудного после долгого сидения бега.

– Ждите.

– Ждать? – жалобно спросила Элли. – Здесь?

– За остальными я сама. Не высовываться. Не шуметь!

И Ани, не дожидаясь комментариев, исчезла, сжимая в руке чужой пистолет.

Здесь, на «Раздаче», царила вечная ночь – чтобы заключенным тяжелее сбежать. У охранников сканеры, тепловизоры, охранники экипированы для вечной темноты.

Мы сидели в траве; позади чья-то тюрьма. За нашими спинами ряды из блоков-клеток, а в них люди, ожидающие финального вердикта. Чьего?

И мне впервые стало страшно. Уже не игра, не фильм, не чья-то зловещая сказка – наша собственная жизнь. Здесь творилось насилие, здесь могли выстрелить в спину, покалечить – и никто не придет.

Там, куда не проникал свет от прожектора, раскинулось до самого горизонта поле, а над ним звезды. Поле, начиненное минными установками: «Туда ни ногой», – приказали нам.

И мы сидели, как выводок гусочек, оставленный решительной и знающей, что делать, матерью.

Я мерзла в джинсах и куртке. Ночь, прохлада, запах бензина и разлитое в воздухе ощущение страха.

«Сортировка» – вот как нужно было назвать это место. Жуткое место, чистилище. Пахло землей и цветущей на поле полынью.

– Тай, – прошептала я в надежде на отвлекающий разговор. – Тай, что ты делаешь?

Подруга сидела, привалившись к холодной стене гаража, с закрытыми глазами.

– Не отвлекай, – отозвалась тихо и отстраненно.

Я заткнулась. Прежде чем отвернуться, поймала напуганный и сочувственный взгляд Лайзы.

Тоже закрыла глаза, попыталась успокоить расшалившееся сердце.

Больше всего я боялась новых звуков – того, что к нашему временному убежищу начнут приближаться шаги, что раздадутся незнакомые голоса, прорежут спокойную ночь крики. Но еще больше звуков выстрела. И того, что Ани за нами уже не вернется.

Мой «прыгательный» рефлекс не срабатывал. Постоянно натыкался на бетонную стену, разваливался, как наспех собранный каркас для преодоления препятствий, оставлял обессиленной. Пришлось прервать попытки.

– Водные ключи – нет, четвертый первоэлемент – нет, теперь звук… – шептала Тайра, словно сомнамбула. Разговаривала сама с собой, погрузилась в транс.

«Если она не очнется, когда вернется Ани-Ра, – подумала я в ужасе, – придется ее нести. Тащить на себе…»

Но Ани вернулась.

За ней, как прежде и мы, бежали остальные: Райна, Меган, Шерин, Алеста, Марика и Инига, которую я поначалу не узнала. Все одетые не по погоде – слишком легко. Только Мег в тонкой куртке и Марика в плотной – прямиком с Магии.

Новенькие попадали рядом с нами, теперь пытались отдышаться. Элли наспех обнимала Шерин, Райна выглядела солдатиком, внимающим генералу, Инига приземлилась слева от меня – кажется, у нее кололо бок.

– Слушаем меня, – приказала Ани, и вновь неуловимо напомнила мне Линду Гамильтон – такая же собранная, волевая, ни на минуту не теряющая решимости. – Когда скажу, сразу же выдвигаемся.

И она принялась изучать на планшете движение патрулей. Молчала секунд десять, затем пояснила:

– Бежим вдоль поля. Туда, – рука махнула в сторону горизонта, – не углубляемся. Где именно начинается минная полоса, я не знаю, поэтому держимся вдоль гаражей. Когда я подниму руку, все замираем, ясно? Никаких вопросов, никаких разговоров.

Теперь наша группа напоминала мне отряд скаутов, заблудившихся в лесу и нарвавшихся на группу сбежавших зэков. И разом кончились шутки, равно как и детство.

– Движемся к блоку с машинами. Оружия ни у кого нет?

Конечно, нет, – сама качнула она головой, разочарованная очевидным.

– Что будет,… если нас заметят? – подала голос Лайза.

– Я попытаюсь сделать так, чтобы не заметили. Но времени в обрез. К машинам нам надо быстро.

– А если заметят? – беспокойно давила Лайза.

– Будем стрелять.

– У тебя один пистолет.

– Это лучше, чем ни одного, – отозвалась Ани цинично и в то же время равнодушно. Мне почему-то показалась, что в таком ключе кто-то нам незнакомый раньше разговаривал с ней на Войне – давно, почти в прошлой жизни…

Она теперь смотрела в планшет.

– Ани, – тихонько позвала я. – Ты будешь… стрелять на поражение?

Она посмотрела на меня, как на тупого рядового.

– У тебя есть идеи получше? Можешь вывести нас иначе?

В мою сторону повернулись головы.

– Не могу.

– Тогда ты сама знаешь ответ.

И уже через двадцать секунд она дала отмашку.

– Поднялись с травы, все! Пошли. Быстро. Пошли-пошли-пошли.

Зашуршала под подошвами сухая трава.

Мы неслись, как сумасшедшие. Тормозили с опозданием, иногда натыкались друг другу на спины, пережидали, прижавшись друг к другу, как сардельки в банке, а после, когда совершала быстрый круг узкая ладонь, разгонялись в кратчайшие промежутки времени. Эта ладонь стала для нас единственным путем спасения, шлагбаумом, уберегающим от смерти, и маяком, луч которого указывал дорогу из задницы к свету.

– Быстро-быстро! – иногда слышался голос Ани, и все безропотно ему внимали, потому что планшет в руках Ани-Ра безошибочно указывал временные зазоры, в течение которых мы могли проскочить незамеченными.

– Уже недалеко, держимся.

Держались все. И те, кто выбился из дыхания, и те, у кого горели легкие или болели от быстрого бега бока.

Поле справа от нас все тянулось; гаражи казались бесконечными. Возможно, часть из них пустует. Возможно, не все они – клетки, а некоторые лишь склады или нежилые помещения.

Нас в очередной раз тормознули.

– Гараж с машинами – второе здание с краю, самое большое. Внутрь протискиваемся максимально быстро – никто не остается снаружи, слышим меня?

Мы слышали.

– А если дверь окажется закрытой? – мяукнула Меган.

– Тогда ты будешь ее взламывать, – бросили ей. Кажется, шутили.

На бегу я держала Тайру за руку – та старалась не отставать, но часть ее сознания пребывала в трансе – я чувствовала.

– Брось его, – я имела в виду процесс, – перестань, слышишь? Не время…

Мне не отвечали. Несколько раз я уберегла ее от падения. А когда настало время протискиваться в дверь, с силой впихнула вперед себя, после проскочила сама. За мной Инига и Райна – последние.

И вот тогда раздались первые выстрелы.

Ани быстро рухнула на пол, прицелилась, пальнула – снесла охранника. Перекатилась, спряталась за ящик – в ангаре, помимо нас, находился всего один человек – шофер? Увидев кучу девчонок, он рванул к отделенной перегородкой будке, но очередной выстрел заставил его упасть.

Ани на всех парах бежала к раненому охраннику. Орала, теперь уже не таясь, во весь голос.

– Заприте дверь! Быстро!!!

Секундное замешательство. Видя, что ошалевшие девчонки стоят неподвижно и хаотично озираются, я бросилась к двери.

Один замок. Второй. Оба засова – верхний и нижний, – словно потревоженные часовые, лязгнули пронзительно и зло.

К тому времени, когда я закончила с дверью, Ани уже перекатывала с живота на спину водителя. Резким и жестким движением оторвала бедолаге от рубахи лоскут, принялась бинтовать ногу.

– Лайза, центральная! – орала между делом.

– Что, вот эта? Давай возьмем две поменьше!

– Центральная! – ревела Ани буйволом. – Иначе нас разделят. Не выберемся!

И я впервые взглянула туда, куда, открыв рот смотрела прирожденная, но в этот момент шокированная гонщица, – на монстр-грузовик.

То был не просто грузовик, похожий на тот, в каких возят на службу новобранцев, – то был зверина с вместительной кабиной, внушительными ребристыми колесами и пулеметом, встроенным в центре открытого кузова.

– Этот?!

Лайза глазам своим не верила.

– ДАВАЙ В КАБИНУ! Посмотри, как его заводить!

В ангаре было достаточно светло, и машин здесь стояло несколько – почти все джипы с открытым верхом – мелкие, юркие, удобные. Но Ани вычеркнула их из списка нашего будущего транспорта.

Почему? Ей виднее.

– Обыщите помещение, найдите оружие. Соберите у раненых. Кто умеет стрелять? – неслись команды вперемешку с вопросами. – Кто-нибудь умеет?

– Я умею, – послышалось от той, в ком я меньше всего могла предположить стрелка, – от Элли. – Рен меня раз в неделю вывозил в тир. Говорил, что пригодится…

И она пожала плечами, будто извиняясь.

– Вот, нифига ты, – восхищенно присвистнула Шерин.

– Я тоже умею, – выступила вперед Инига – кожа на лице белая, на щеках пятна, а глаза блестят.

А по ней и не скажешь – снаружи, вроде бы, мягкая, внутри, похоже, стальная. Тоже с Логаном в тир ходила?

– Тогда со мной в кузов. И соберите уже все оружие, которое сможете найти.

Девчонки бросились врассыпную.

В этот момент снаружи заорали и в дверь впервые ударили.

Я пыталась помочь Лайзе разобраться с управлением, но тут была не кабина – космический корабль. Знакомой мне оказалась только ручка переключения передач и зеркало заднего вида.

– Все сенсорное, – шептала Лайза в панике. – Все будет работать, но только, если завести… Завести как?

Ее руки скользили по кнопкам и рычагам, как пальцы слепого; взгляд метался от кнопки к кнопке, от тумблера к тумблеру.

– Бак полный. Где кнопка стартера?

И тут она нашла ее. И моментально вывалилась из окна наружу, завопила:

– Ани, завод от сканирования сетчатки глаза!

В амбар теперь колотили с двух сторон – в заднюю дверь, куда протиснулись все мы, а также в закрытые пока створки ворот – тех самых, которые мы, по-видимому, собирались сбить на грузовике. И становилось вдруг понятным, почему не джипы.

– Несем водилу! Помогайте мне! Ну-ка взяли!

Марика, Алеста и Шерин поволокли по земле раненого к кабине – тот стонал.

Спасибо, глаз вырезать не стали…

Снаружи орали дико; кто-то стрелял в замок, но железка пока выдерживала, к тому же засовы…

– Мало времени! Все внутрь, по местам! По местам, – орала наша глава. – Лайза, отодвинься! Девочки, подносим,… откройте дверцу!

«Монстртрак» громыхал заведенным движком так же, как выглядел, – по-звериному. За рулем сосредоточенная до предела Лайза, следом я, у двери Райна. Только трое спереди – больше не вошло. На заднем сидении, выдохнув и наползая друг на друга конечностями: Марика, Меган, Тайра, Шерин и Алеста. Остальные с оружием в кузове.

Кажется, я впервые на полном серьезе молилась.

– Давай, мой хороший, давай, – по-своему договаривалась, как с будущим строптивым скакуном, миссис Аллертон, а сама бледная, как привидение. Быстро пробежались по обшивке руля тонкие пальцы; застыла у педали подошва кроссовка.

– Вы там разобрались с пулеметом?! – оглянулась, крикнула назад.

У стены стонали раненые – мне было сложно на них смотреть. Густо воняло выхлопом.

Райна справа от меня сжалась в комок; снаружи вовсю высаживали замок, матерились, запускали в небо, судя по звуку, сигнальные ракеты. Сигнал тревоги распространялся по лагерю со скоростью заразной болезни.

– Разобрались. Жми уже, чего стоим? ЖМИ!!!

И встал на первую скорость рычаг коробки передач.

Железная туша проломилась сквозь створки ворот, как сквозь фольгу, вылетела на дорогу, с визгом и креном вошла в поворот, ускорилась, когда дорога выровнялась.

Лайза держалась за неподходящий ей по размеру руль так крепко, как будто от этого зависела ее жизнь. И она зависела. Не только ее – десяти человек-пассажиров тоже.

Мы все теперь зависели от Лайзы. И от Ани, чем пулемет разговорился сразу, стоило грузовику покинуть пределы ангара.

«Ту-ту-ту-ту-ту…»

Едва ли я когда-нибудь слышала звук страшнее этого – сзади кричали, стреляли в ответ; иногда по краям от кузова что-то рвалось.

«Ту-ту-ту-ту-ту…»

«Тра-та-та-та-та…» – кто-то Ани помогал – Инига или Элли… Видели бы их сейчас ребята…

Я надеялась, что им хватит патронов. «Монстртрак» летел вперед на неположенной скорости – трясся, дребезжал, подпрыгивал, подскакивал почти что в небо на ухабах.

– Тридцать километров, б%я, – материлась Лайза, – кто поставил Портал так далеко?

– Мы едем, главное, едем, – подбадривала я ее, но едва ли она меня слышала – взгляд почти что стеклянный, костяшки пальцев белые. Она выжимала из грузовика максимум.

Они сражались еще минуту – длинную, вечную, наполненную запахом гари и криками и взрывами позади, – а после моего плеча коснулась Тайра.

– Ди?

– А-а-а?

Я обернулась. Глаза Тайры лихорадочно блестели – бледный вид, нездоровый взгляд.

– Ани убьют через две минуты.

– Что?!

– Да… Надо… предупредить…

– Ори ей, чтобы вылезала из кузова!

– Нет, мы должны поставить кривой щит…

– Какой щит? Как?

– Кривой… Он будет изменять траектории – долго объяснять.

– Руки! – заорала я, как до того Ани. – Всем коснуться Тайры!

И ладони Тайры тут же облепили чужие пальцы – мы с Райной перегнулись назад.

– Используй силу по максимуму, слышишь? Не жалей нас…

– Что вы там делаете? – кричала Лайза и вытягивала шею, пытаясь увидеть в зеркале больше.

– Не отвлекайся. Веди!

Бледная Тайра кивнула и закрыла глаза – выпала из происходящего вокруг нее, словно нырнула в океан. Ушла в неведомые слои; и я тут же почувствовала, как из меня к ней уходит энергия.

– Ставь на всех сразу – на троих, – шептала я ставшим почему-то сухим языком.

Она меня не слышала.

Гавкали автоматные очереди – зло им отплевывался пулемет. Стреляли по кузову, стреляли из кузова. Время от времени намеренно мотала из стороны в сторону рулем Лайза, и тогда грузовик елозил по дороге как сумасшедший. Визжали позади колеса джипов; что-то взрывалось. Кричали люди.

Происходящее становилось тем дальше от нас, чем больше энергии заимствовала Тайра. Глохли, словно уши заложили ватой, звуки, мельчали эмоции, терялся никому более не нужный страх. На него уже не хватало сил. Постепенно бледнели Шерин, Марика и Меган. Алеста держалась лучше остальных. В какой-то момент обвисла на переднем сидении Райна, и только у Тайры щеки расцвели пышными маками, и от нее пошел такой жар, что сделалось душно.

– Эй, вы чего там? – орала Лайза. – Вы там живые вообще?

– Веди… – шептала я ей. – Тай, щит есть?

От тряски мой подбородок бился о спинку сиденья, в какой-то момент я прикусила нижнюю губу, но боли почему-то не почувствовала.

– Есть, – отозвались ровно и как будто внутри моей головы, – я его держу.

И хорошо. Я впервые за долгое время прямо во время движения расслабилась, положила голову на спинку кресла и, кажется, нырнула в небытие.

Глава 12

Он не удержался в тот момент, когда она коснулась его.

Держался, пока уговаривала, настаивала, запугивала, а после откровенно изгалялась над тем, что он, якобы, не мужик.

«Секс – это просто. И все живы, здоровы. Ведь это здорово? Тебе ли не знать…»

А после гостья взялась за его плечо патронажно, как опытная медсестра, как мадам в публичном доме, как,… если бы Декстер был рабом, а она – его новой хозяйкой.

И ум ассасина свернуло с катушек: он мужчина, она женщина, и всему в этом мире должно быть верное место.

Он ударил ее – молниеносно и очень жестко, – не потому что она была женщиной, а он шовинистом, но потому что она была тварью, которая куда-то дела Эллион, а после попыталась занять ее место в его постели.

Удивительно, но удар достиг цели – челюсть напротив хрустнула, – а женщина (которая и до того, скорее всего, не была женщиной) моментально превратилась в робота-солдата.

– Любишь боль? Хочешь поиграть?

Рен Декстер никогда не играл. И до этого момента всего лишь раз в своей жизни переходил в «черный» режим – режим полного отключения чувств и выпускания на свободу зверя.

Теперь он осознанно щелкнул в уме тумблером. Мобилизовал инстинкты, собственную максимальную регенерацию и включил модуль автоматического убийства. Осклабился.

– Хочу. Давай.

Будь на ее месте другой человек, он поспешил бы убраться из дома, где хозяин теперь олицетворял смерть, но «дама» поддержала.

– Хорошо. Я выиграю, и ты – мой.

К следующему удару она оказалась готовой, и потому провалился не только хук справа, но и последующий захват за шею – кулак Декстера, летящий целенаправленно в лицо, вот уже в третий раз утыкался в упругую невидимую стену.

Без проблем. Смена тактики.

Он более и сам не был человеком – стал тем, кто чует энергию и улавливает импульсы противника, а потому почти сумел избежать болезненного пинка по коленке.

«Она не может причинить мне много боли. Иначе не получит того, зачем пришла», – эта мысль горела посреди сознания факелом и относительно развязывала руки.

По лестнице на второй этаж Рен сумел взбежать до того, как его нагнали. Пнул несущуюся следом женщину пяткой в лицо, зацепил краем глаза движение рук, когда она схватилась за перила, чтобы не скатиться вниз, – хорошая реакция. Нечеловеческая.

В собственный кабинет он вкатился кубарем. Выхватил из висящей на стуле кобуры пистолет, успел прицелиться до того, как незнакомка – растрепанная и похожая на зомби – ввалилась в кабинет.

Он выстрелил без раздумий.

Калибр пятьдесят. Отдача ударила ему в суставы.

Одновременно с выпавшим из кабинета обратно в коридор телом на лестнице раздался визг.

– Что здесь происходит? Что…

Элли?

Декстер не успел выйти из режима монстра. Элли? Она вернулась?

Он, одетый в легкие гетры и с торсом, залитым кровью из разбитого носа, поднялся на ноги, но пистолет не убрал – держал наготове для следующего выстрела.

– Рен? Ты здесь? Что здесь происходит?

На пороге, обойдя что-то (кого-то) по дуге, возникло родное и перепуганное лицо.

– Это она? Ужасная какая… А мы…. Если бы ты знал, где мы были!

Белая блузка, легкие штаны, паника в голубых глазах.

Зверь внутри Рена рычал и дыбил на загривке волосы.

– Хорошая попытка, – процедил Декстер.

И, ни на секунду не усомнившись, выстрелил вновь.

Тварь лежала в коридоре с двумя дырами в груди. Первой – походившей на шрам недельной давности, и второй, которая затягивалась на его глазах.

Секунда, и она снова открыла глаза, улыбнулась равнодушно и жестко.

– Игры кончились.

Выстрелить ей в голову он уже не успел – его руку отбросила в сторону волна, похожая на пронесшийся мимо товарняк. Не успев даже скомпоноваться, Рен упал, припечатался виском о косяк и потерял сознание.

* * *

– А-ха-ха! Я опять выиграл!

Дэйн вскочил из-за стола, за которым они сидели, и принялся танцевать по кухне, двигая торсом так, как будто уже трахал невидимую партнершу. Затем взялся за собственный член через штаны, сжал его ладонью, присел в коленях и подразнил.

– Хочешь, чтобы я фонтаном спермы снес тебе башку? Давай, выиграй!

Создатель Свидетель, он не думал, что она – дура сохатая – согласится, но она согласилась. Играть с ним в «Пожарников». Он объяснил, что они с Ани, мол, всегда играют перед сексом – это его возбуждает. Не думал, что хренова инопланетянка поверит, но она либо действительно поверила, либо просто решила взять его «по-простому» и без заморочек.

Ага, хотела! Выкуси-высоси! Он играл в эту игру тысячи раз и знал каждую крапинку на обратной стороне картонных фишек, а она все еще силилась распознать в чем подвох. В чем? В том, что он мухлевал, как портовый шулер, спрятав пять картинок себе под задницу, и поэтому шланг на белых карточках никогда не придет к завершению.

– Давай. Я уже близко, чуешь?

Он снова уселся напротив и радостно потер ладони.

– Играем!

Сука, которая согласилась сбросить личину его любимой женщины и теперь выглядела, как обычная рыжая и тощая шлюшка, морщилась. Огонек в ее глазах разгорался недобрый, и вскоре (он чувствовал) она потеряет терпение – припрет его по-жесткому, – но до этого момента Эльконто выиграет время.

– Это же просто! Собери шланг, и я твой! Накончаю тебе вагон и маленькую тележку – потонешь, захлебнешься. Хрен-то у меня знаешь какой?

Пока он тасовал карточки, шлюха смотрела на него глазами совы-киборга.

* * *

– Стив, дорогой? Ты отдохнул уже?

Он притворялся, что спит. Фальшивая Тайра заходила в библиотеку, кружила вокруг кресла, на котором он дремал (Лагерфельду всегда отлично удавалось имитировать сон вплоть до мельчайших деталей, включая расслабленную челюсть, дыхание и замедленный пульс), а после выходила обратно. Неслышно прикрывала дверь, на некоторое время оставляла одного. Вынашивала стратегию дальнейших действий – он знал. Еще чуть-чуть, и лже-Тайра ринется в бой.

Но пока тишина. И сидящий под креслом Пират.

Телефон пикнул принятой смской. Лагерфелд тихо протянул руку и взял сотовый.

Дэлл:

«Это все еще они?»

Ответ:

«Да, все еще они. Держись».

* * *

Дэлл держался.

Для того чтобы не отпереть сложный замок бункера, который сам же заблокировал более часа тому назад, как только получил смс от доктора, он обмотал собственные запястья цепью, которую обернул вокруг стальной ножки стола.

И теперь сидел, зажмурившись и прижав ладони к ушам.

Потому что там, снаружи, транслируемая на внутренний экран, ходила раненая Меган и звала его.

– Дэлл… Помоги мне…

Голос печальный, слабый.

– Помоги,… они нас отпустили, спаси, слышишь…

Он знал, что это иллюзия, знал. Но все равно время от времени тер веки, которые щипало. Клял себя на чем свет стоит, то рвался к двери, то вновь отступал – звенел цепью.

«Это не она.

А если… она? А он – козел – пальцем не шевельнет, чтобы помочь ей. На ее лице кровь…»

– Нас били…

«Это не Мег, – орал на самого себя внутри. – ЭТО НЕ МЕГ!»

Дышал тяжело, медленно, силился ничего не видеть и не слышать. Бункер погружен в полутьму; под потолком мигала лампочка.

Когда Одриард принял решение укрыться здесь и включить защиту, он не знал, что это сработает, но сработало. Бункер, уберегая от возможных опасностей как снаружи, так и изнутри, экранировал сам Дрейк.

Эта защита в итоге не пустила внутрь монстра. Если бы Дэлл знал об этом заранее, он бы позвал сюда остальных.

– Дэлл… Помоги мне, мне плохо,… больно…

У него от этих слов кровило сердце. Он сжимался в комок, как битый ветром и снегом птенец.

– Дэлл…

Кажется, она упала. Он боялся поднять взгляд и понять, что прав, потому что тогда он рывком размотает цепь, рванется к двери, наберет код разблокировки. И потому Дэлл раз в полчаса набирал один и тот же текст:

«Док, это все еще они?»

И, пока приходили ответы, он терпел.

«Они, – пикал телефон – Держись».

– Мне холодно, любимый… Кровь течет…

Ножка стола холодила лоб; кажется, он потратил уже все силы на то, чтобы держать веки зажмуренными.

* * *

Сатаахе.

Когда-то их было множество: тысячи, десятки тысяч – сейчас осталось меньше сотни. Виртуальных кубиков, олицетворяющих жителей его родного мира. Всех их он мог бы сосчитать, не поворачивая голову влево или вправо.

– …учитывая, что нашего потенциала достаточно не только для того, чтобы выровнять угол Луча, но также обновить пятьдесят восемь процентов изношенной материи, что, заметьте, уже само по себе приведет к восстановлению общей структуры Кристалла, я прошу передать мне полномочия действовать. Если вы согласны, дайте положительный ответ ядру Сатаахе.

Он ждал.

«Кубики» голосовали. Сначала нерешительно и медленно, будто уже не веря, что благоприятный исход возможен, но уже через несколько минут ответы «Да» посыпались в сторону Дрейка один за другим.

Тринадцать процентов, пятнадцать, восемнадцать.

Спустя ровно четырнадцать минут и тринадцать секунд он получил решающее число голосов.

Где-то далеко отсюда билась в ментальных конвульсиях Карна.

Власть перешла Дрейку. Дрейку и стоящей за его плечами команде из людей в серебристой одежде.

* * *

– Просыпайтесь! Просыпайтесь, вы все!..

Лайза трясла меня за грудки нещадно, почти зло. Стоило мне закашляться и вынырнуть из небытия на поверхность, как она тут же отошла от меня и принялась трясти других – всех, кто когда-то сидел на заднем сиденье или в кузове, а теперь лежал на траве.

Оказывается, она вытащила нас всех – как только сумела? Видимо, война, стресс…

Я кое-как открыла глаза и потрясла головой.

– Блин, я одна, что ли, должна за всех отдуваться?

Вокруг пасмурный день; на узкой дороге урчал мотором военный грузовик.

Следом за мной шлепки по щекам получили Райна, Марика и Ани. Мотая головой, пыталась принять сидячее положение Элли; терла лоб, будто у нее ныли виски, Шерин…

– Мы в Нордейле. В пригороде – я видела дорожный указатель. Что будем делать дальше?

Лайза была единственной, кто не «сдал» донорскую энергию на щит, и потому, несмотря на бледность, осталась бодрой и деятельной. Кажется, ей было плевать, что мы выглядели осоловевшими и едва ли пришедшими в себя, она все рассказывала и рассказывала подробности, будто уже не могла удержать их в себе:

– Знаете, почему мы выбрались? Потому что у всех нас был межуровневый доступ. Иначе – хана. Будь мы обычными зэчками, Портал бы задержал на границе. Или вернул. Эй, все проснулись уже? Дальше что делаем? Слушайте, поднимайтесь уже, я заколебалась вас спящих доставать. Думала, все умерли…

Спустя десять минут мы дружно радовались тому, что все живы (спасибо Тайре), и тому, что над головой светлое дневное небо. А еще близкому Нордейлу. Хорошо, что нас не вынесло на Первый, Второй или тринадцатый Уровень, а сразу на Четырнадцатый – я молчаливо сочла это хорошим знаком.

– Мы не можем просто так показаться дома, потому что там эти… – покрытая разводами грязи, с поцарапанной щекой и оборванным подолом майки, Ани вновь взяла на себя роль предводительницы. Теперь она сидела на земле, согнув ноги в коленях, как будто собиралась медитировать, и обводила серьезным взглядом остальных. – Нас тут же снова возьмут в плен, а ребят начнут нами шантажировать.

– Точно…

С ней безоговорочно соглашались все.

– Тогда, что делать?

– Самое безопасное место – это Реактор. Если нас туда пустят…

– Пустят, – кивнула я.

– Уверена? – Ани-Ра вонзила в меня острый взгляд серо-зеленых глаз.

– Да, у меня полный доступ.

– Отлично. Тогда, – она повернулась к Лайзе, – найдешь дорогу в город?

Возлюбленная Чейзера кивнула. Несмотря на бледность, деловито подобрала волосы, стянула их в жгут, заколола чем-то на затылке.

– Я здесь все дороги знаю. Отсюда идет окружное шоссе, с него можно съехать прямо в центр.

– Долго ехать?

– Минут сорок.

– Нормально. Тайра, сможешь сделать так, чтобы наше присутствие не почувствовали. Тайра?

Тайра снова смотрела сквозь пространство, и губы ее шевелились. Она, как была в состоянии сомнамбулы в гараже, так в нем и осталась.

– Тайра?

На потрепанную девчонку экзотической внешности теперь смотрели все без исключения.

– Ты в порядке?

Я коснулась узкой ладони – ледяной на ощупь.

Вокруг сделалось светлее – выглянуло солнце. Не смогло пробить всю толщу облаков – лишь часть из многочисленных слоев, и теперь над нами, лесом и дорогой сияло рассеянное белесое пятно.

– Вы дали мне силы…

Тайру начало колотить – я чувствовала. И начала всерьез за нее переживать.

– Вы дали мне силы…

– И что?

– Может, скорее ее в Реактор? – предложила Райна.

– И я сумела нащупать тот элемент, который способен их, если не разрушить, то затормозить.

– Какой… элемент?

Многие не поняли, о чем речь, но безошибочно поняла я. Пояснила другим:

– Она пыталась воздействовать на этих… существ разными типами энергии, чтобы понять, к чему они чувствительны. Еще в гараже.

– И что? – Ани, как всегда, рвала с места в карьер.

На нее взглянули желто-зеленые, нечеловеческие по цвету глаза.

– Я нашла его. Ее. Эту энергию.

И мы затихли.

– Давай, говори, – попросила я за всех. За нашими спинами продолжал тарахтеть мотор «монстртрака», не заглушенный предусмотрительной Лайзой. – Говори уже, не томи!

– Это двойная структура – звук и определенного рода частота. Я могу назвать цифры.

– Что нам дадут цифры?

Девчонки волновались, как море.

– Что за частота? Что за звук? В этом мире есть приборы, способные его произвести?

– Есть, наверное… Я не знаю, – Тайра тушевалась. – Это необычная частота, она не применяется в быту…

– Тогда в Лабораторию, – обрубила я. – Мы сейчас же едем в Реакторную Лабораторию, и ты назовешь им цифры. Они помогут. Если такого прибора нет, они создадут.

В Нордейл мы въехали, как случайно прорвавшие тонкий экран кинозала персонажи, – на военном грузовике. И смотрели на нас со смесью удивления, восторга, растерянности и ужаса. Было чему удивляться: огромные, будто приделанные от трактора «К-700» ребристые колеса, пулемет в кузове размером с танковую пушку, потрепанные и бледные девчонки в количестве одиннадцати штук.

Этот кадр, я была уверена, жители города запомнили надолго.

Наше транспортное средство занимало добрые полторы полосы, но нам не сигналили ни легковушки, ни водители автобусов (хоть зачастую мы занимали их полосу), ни даже вечно раздраженные таксисты.

Зенитная установка, за которую привычным жестом держалась Ани, вселяла всем и манеры, и вежливость, и должное уважение.

До Реактора мы добрались без проволочек.

Тайра взялась за мой рукав уже у самого входа в главный офис.

– Я знаю, – прошептала с той же радостью и лихорадочным блеском в глазах, какие бывает у детей, придумавших, как перехитрить взрослых, – я знаю, что может сделать такой звук…

– Что?

Я перла ко входу, не останавливаясь. Совершенно не хотелось «случайно» снова переместиться в тюрьму на каком-нибудь неизвестном Уровне, а шанс на это, как мне хотелось верить, был меньше под крышей Реактора.

– Не что – кто.

– Кто?!

Она все-таки застала меня врасплох.

– Да – кто! Фурии.

Я запнулась перед самым крыльцом.

– Смешарики? …А ведь… точно.

Как же мы раньше о них не подумали?

– Если они вообще на это способны, то каждая из нас сможет взять с собой по два – одного для звуковой частоты, другого – для нужной вибрации…

– Слушай, а для людей этот звук не опасен?

– Нет. Неприятен, но не более. А вот их структуру он почему-то разрушает. Как у… органическо-синтетических кукол? Манекенов?

Она не могла подобрать верное слово, а я подумала о том, что в задницу бы таких «манекенов».

– Осталось найти Фурий.

* * *

– Простите, но мы не можем прервать процесс, который повлечет за собой разлад множества временных структур.

– Делайте, что хотите с этими вашими структурами, чтобы их сохранить, но Фурий сюда, в этот кабинет, принесите немедленно!

Я разговаривала, как Дрейк. Я вела себя, как Дрейк: смотрела так же и приказывала так же.

– Или у меня не полный доступ? – спросила сквозь зубы и почти что ласково.

Представитель Комиссии – мужик с непроницаемым лицом – какое-то время молчал. Затем отчеканил:

– У Вас полный доступ.

– Значит, выполняйте приказ.

Я даже не знала его имени.

Ани-Ра смотрела на меня с уважением.

* * *

Он отключал защитную сетку, которую она установила по периметру его пентхауса, в четвертый раз. Обнаженная женщина, которая пыталась перед ним танцевать, начала выказывать признаки раздражения.

Она пока еще молчала, старалась придавать своему лицу выражение расслабленной, готовой быть соблазненной кошки, но Логан видел другое: она состояла процентов на тридцать из кода. Да, почти того же самого кода, которым пользовалась Комиссия. Или его аналога.

Не человек.

И вместо того, чтобы смотреть на то, как движутся формы – те формы, которые считала красивыми она, но не он (он давным-давно приучился ненавидеть пересушенных моделей с несоразмерно большими сиськами, к тому же «горелых» после солярия), – Эвертон изучал устройство ее головы на ментальном уровне. И член его, как бы гостья ни старалась, оставался все таким же спящим и безвольным.

– Перестань… отключать защитную сеть!

– А иначе?

Эвертон зло глумился. Когда незваная мадам отвлекалась на то, чтобы восстановить поврежденную сеть, он принимался ковырять непонятные символы в ее голове, и тогда слащавое лицо теряло свою улыбку, как смазанное дождем рекламное изображение.

– Не лезь. В мою. Голову.

– Ты – машина.

– Я – человек.

Логан рассмеялся.

– Ты такой же человек, как я – автомат для газировки.

– Ты станешь этим самым автоматом для газировки, если не перестанешь копаться там, где тебе не следует.

Теперь женщина не улыбалась. Она стояла и смотрела на него быком, руки ее повисли вдоль туловища, ноги напоминали две сваи, призванные удержать крепость вертикально.

– Не пожалей о своем таланте.

Логану не нравилось быть принудительно раздетым, не нравилось терпеть у себя в доме постороннюю, не нравилось, что кто-то диктовал ему условия игры.

Синие глаза под темными бровями прищурились.

– Не человек не может родить человека.

– Не тебе решать.

Вместо ответа он в очередной раз отключил восстановленную ей минуту назад защитную сеть.

* * *

Этим утром она спала долго, но оно и понятно – резвились до половины второго ночи.

Он успел умыться, заварить чаю, мелкими глотками его выпить, а теперь колол дрова. Дров всегда не хватало – костер поедал их быстро, – а они с Марикой любили смотреть на тлеющие угли.

Жила своей жизнью Магия. Шелестели густые кроны лесов; вдалеке стучал дятел – и не поймешь, что осень. Вокруг тепло, солнечно, разве что чуть ветрено – отличный день. И вроде бы спокойный.

Вот только Арви куда-то запропастился.

Дровами Майк занимался минут сорок: ставил на широкий пень чурку, взмахивал топором, поленья отбрасывал в сторону навеса, щепки собирал для растопки.

А после услышал, как скрипнула дверь, а затем и старые доски.

– Привет! Ты уже проснулся?

На крыльце показалась Марика – улыбающаяся, расслабленная. В руках чашка с чаем, глаза жмурятся от солнца.

Он улыбнулся. Хотел ответить, что проснулся уже давно, что ждет ее «соню-засоню» не дождется, но тут случилось странное: со стороны летней душевой, из-за занавешенной старенькой клеенки шагнул на кошеную лужайку… еще один Майкл. Обнаженный по пояс, замотанный в полотенце, босой. И махнул Марике рукой.

На настоящего Морена он даже не смотрел, будто жил в параллельной реальности, в которой «Майкл-колющий-дрова» не существовал вовсе.

Морен на несколько секунд утратил дар речи – запершило в горле. Повис в его обмякшей руке топор – что здесь творится?

Не успел он рассмотреть выражение лица Марики, которая однозначно видела их обоих, как на лужайку из леса вышел третий «Майкл», несущий в руке охапку веток.

– Эй, проснулась? А я тебе уже чай заварил…

Лицо Марики вытянулось от удивления. А еще от мелькнувшей в глазах растерянной злости.

И Морэну понадобилось лишь пара секунд, чтобы понять: это больше не Марика. И что-то удивительно сложное затеяла Магия – для чего-то создала двойников, пыталась гостью запутать?

С лица настоящего проводника не ушла улыбка – он, как и остальные, стоял рядом с пнем и улыбался, глядя на «вторженку». Не перестал улыбаться, хотя чувствовал себя напрягшимся и напуганным, и тогда, когда к домику вышли еще два «Майкла»: один с сумкой на плече, второй, одетый в его любимую серую водолазку. Которую он этим утром оставил в спальне – решил, что ее пора постирать.

Гостья новые правила игры распознала тоже, и потому лицо ее быстро утратило приветливое выражение.

Еще Марика, но уже не она.

– Ах, так?

Он увидел, как его двойники синхронно шагнули к крыльцу – все как один спокойные, расслабленные, – и Майкл быстро шагнул тоже. Успел занять четвертое, если считать слева направо место, топор из руки на всякий случай не выпустил. Не то, что бы собирался пустить его в дело, но…

Шеренга одинаковых «Морэнов» застыла, как на параде: мол, подходи, выбирай того, кто понравится, – Марика приблизилась, принялась их пристально изучать.

В этот момент он окончательно убедился, что это не Марика: не тот взгляд, не та аура, не тот энергетический шлейф, и Уровень сумел распознать это раньше него. А теперь спасал.

– Не хочешь по-хорошему?

Женщина рассматривала их, как прапорщик нерадивых новобранцев – ленивых и физически неподготовленных, – с едким презрением.

– Я ведь все равно тебя вычислю…

Несколько секунд Майкл паниковал: неужели эта… «объектина», сумевшая прикинуться Марикой, распознает среди прочих настоящего человека? Но быстро понял – не распознает, если он ей не поможет. А он не поможет.

От стоящих по бокам от него «двойнков», несмотря на прилипшие к лицам улыбки, исходили вполне человеческие волны эмоций: беспокойства, страха и напряжения.

Молодец, Магия… Молодец…

Он же, чтобы не походить на фантомов (настолько реалистичных, что, коснись он руки соседа, и ощутил бы тепло), расслабился полностью: усилием воли унял взволнованное сознание, наспех выровнял астральное тело, отпустил эмоции. Мысленно перекинулся в парящего в небе орла – свободного от земных проблем, от суеты, спешки и страха. «Стал» орлом.

«Майклы» боялись по-разному – он почему-то их чувствовал, – кто-то сильнее, кто-то почти не боялся совсем.

Марика ступала медленно, подолгу вглядывалась каждому в лицо, пыталась что-то прочесть по глазам.

Настоящий проводник парил в синеве, расправив крылья.

– Думаешь, я тебя не узнаю?

Уровень сотворил невозможное – его абсолютных копий в размере четырех штук. Из кого? И куда подевался Арви? Несвоевременная мысль, ненужная. Морэн вновь заставил увидеть себя землю глазами птицы: густые шапки лесов, покатые холмы, обрывы, далекие и холодные горы вдалеке. Поймал крыльями воздушные потоки, почувствовал перья…

– Не ты,… не ты,…

Она уже отмела двоих и теперь смотрела в глаза его соседу слева. Смотрела так долго, что Майк успел мысленно пролететь по воздуху километра полтора, даже почувствовал, как замерз нос. Краем сознания он боялся услышать еще одно «не ты», но к нему шагнули молча – соседа слева временно пропустили, оставили «на повторное дознание».

И тут же впился в сознание чужой, острый, как бритва, взгляд – орел в его голове пронзительно вскрикнул, судорожно забил крыльями, но сумел выровнять полет, поймал новый воздушный поток и устремился к дальним горам. Какой холодный воздух на высоте, какой простор внизу, и как мало ему дела до жизни бурундуков и сусликов, пока он сыт…

– Не ты…

«Марика» шагнула к пятому, последнему в шеренге фантому, и Майкл от радости едва удержал в сознании образ птицы и тот всплеск облегчения, который мог его погубить. Прикинулся равнодушным, как ствол покачивающейся от ветра сосны.

– Не ты…

Она вернулась к третьему. Приказала ему:

– Ты идешь со мной, понял?

Морэн почувствовал, как у его соседа, как случилось бы у него самого в случае, если бы его «вычислили», поджались губы и заиграли на челюсти желваки – фантом делано негодовал.

Полная копия… Браво…

– А вы все, – обратилась сущность в образе «Марики» к остальным, – свободны. Еще раз хоть одного из вас увижу, хорошо не будет.

И шеренга синхронно распалась – на поляне остался стоять лишь «сосед номер четыре».

Настоящий Майкл, силясь не торопиться, зашагал в сторону леса.

– Ты меня спасла, – прошептал он, когда оказался метрах в трехстах от дома. – Слышишь? Ты меня спасла.

* * *

Тайра общалась с Фуриями знаками. Ни слов, только жесты и передаваемые сквозь расстояние мыслеобразы. Менялось время от времени выражение золотистых глаз – от вопросительного к задумчивому, от задумчивого к понимающему, от понимающего снова к вопросительному. Фурии, которых принесли из Лаборатории, что-то проясняли.

– Да, – в какой-то момент не выдержала и перешла на человеческий язык Тайра, – частота такая… инфразвук. Примерно пять с половиной по шкале Кац, только колебания должно быть частым, максимально частыми, понимаете?

Мы не понимали ни слова и потому молчали – внимали Фурии.

После мозговали, массово соображали, совещались. Затем вынесли вердикт:

– Ожно.

– Можете? – Ани от волнения аж приподнялась со стула; девчонки, словно страусы, повытягивали шеи.

– Ожем. Олько а ва.

– Что? Что они говорят? – посыпались на меня вопросы со всех сторон.

– Они говорят, – ответила с гулко стучащим сердцем. – Что каждой из нас нужно взять «по два».

* * *

В гостиной дома, в котором Баал практически не жил, лежали два тела – одно мужское и одно женское. Ни выдоха, ни вдоха – лишь слабый пульс обоих оповестил бы медиков, если тех кто-то вызвал, о том, что люди еще живы.

Любой криминальный эксперт предположил бы две версии: либо острое наркотическое отравление, либо ТЕКС-сон – тот самый, искусственный, в который любили погружаться парами, чтобы видеть одно и то же изображение.

Вот только лежащие за руки не держались, и от этого вторая версия разлетелась бы вдребезги, впрочем, как и первая, потому что следов от уколов медики бы отыскать не сумели.

Посторонним показалось бы, что люди глубоко спят.

Но они не спали.

Баал Регносцирос, невидимый глазу и целиком перевоплотившись в демона, держал за шею мерцающий силуэт женщины – астральный план той самой дамы, которая объявилась этим утром в его гостиной.

– Пусти! – хрипела тварь, но демон оказался сильнее. – Пусти!

Он молчал. Сжимался вокруг нее черным клубящимся кольцом и не тратил энергию на разговоры. Держать ее было сложно – куда проще было провожать обычные людские души в ад, – но он старался. И знал: он продержит ее столько, сколько нужно, чтобы ни его жена, ни дочь никогда от деяний этого монстра не пострадали.

* * *

(Epic Legend – Auracle Music)

Сатаахе

Дрейк запускал процесс, ради которого явился на Сатаахе. И для этого занимался тем, чем не занимался очень давно, – становился единым целым со своими людьми, с каждым из них. Нет более отдельных клеток, разъединенных процессов мышления – все подконтрольно одному – ему, руководителю. Единый поток сознания, единый ритм биения сердец, единый органический кластер и источник силы, направленный в центр ядра.

Сатаахе оживал, как орошенный редким дождем пустынный цветок: стабилизировалась материя, восстанавливались поврежденные пространства, окончательно разрушалось изношенное, вскипало, формировалось и застывало новое.

Процесс шел.

Когда силы кластера иссякли, Дрейк подключил доступ источника-эгрегора, и на потускневшее ядро пролился такой поток первозданной энергии, как если бы вспыхнули в несуществующем вокруг небе сразу тысячи солнц.

* * *

Нордейл. Реактор.

– Вы можете телепортировать нас по указанным адресам?

К этому моменту мы уже «разобрали» смешариков; каждая наспех нацарапала на листе бумаги адрес собственного места жительства.

И теперь я трясла этими листками, словно неверными диагнозами перед лицом нерадивого врача, перед представителем Комиссии.

– В условиях энергетического дефицита телепортации крайне нежелательны.

– Насколько нежелательны?

Я не была Дрейком – им приходилось объяснять мне сложные вещи на пальцах.

– Сильно… нежелательны.

– Ясно.

Девчонки сгрудились позади меня, держа «своих» фурий на ладонях.

– Тогда развезите нас, используя служебные машины. Только быстро!

– Через минуту можете выходить на парковку. Все будет готово.

Безликий и безымянный человек коротко кивнул и отбыл из кабинета.

Я кивнула остальным:

– Ай-да наружу!

Мне однозначно нравилось «управлять» Реактором.

* * *

На то, чтобы выпутаться из ее объятий, у него ушли последние силы. От постоянной борьбы за собственную честь и от того, что «пришелька» через раз казалась ему настоящей Райной, Аарон выдохся и физически, и морально.

До кухни он добрался кое-как – голый, до предела напряженный – и выхватил из ящика стола первый попавшийся нож для разделки мяса. Развернулся, встретил гостью злым взглядом.

– Не поможет, – спокойно бросили ему. – Меня холодным оружием не пробить. И еще: зря ты сопротивляешься, наше соитие может завершиться быстро и для тебя приятно. Отложи… небезопасный предмет.

«Небезопасный предмет»… Что-то екнуло у него при этих словах – давняя память.

«Тело» приближалось к нему – теплое и на вид красивое, но отчего-то отвратительное. Отвратительным Канну казалось в ней все: холодные глаза, слишком пухлые для Райны губы, ее грудь, вдруг сделавшаяся больше обычной.

– Отложи. Позволь мне проникнуть к тебе в голову. Ты ведь умный мужчина…

Канн сделал шаг назад, уперся обнаженной ягодицей в край кухонного шкафчика.

– Я все сделаю быстро…

Не дослушав, он размахнулся и со всей силы вогнал себе в плечо мясницкий нож.

* * *

– Куда едем?

Вместо ответа я показала представителю Комиссии бумажку, которую вырвала из рук Эллион.

Почему я выбрала поехать с ней? Не знаю – интуиция.

Серебристые машины с белой полосой на борту разъезжались с парковки, как потревоженные гигантским ботинком насекомые. Высился, уходя бесконечными этажами в облачное небо, Реактор.

– Сюда. На полной скорости – времени нет.

– Ясно.

Водитель завел авто без ключа и без нажатия кнопки – мыслью. И, выезжая за ворота, не пристегнулся.

В дом мы проникли беспрепятственно – дверь была открыта. Ни ловушек, ни озоновой сетки, ни голосов. В комнатах нездоровая тишина.

Вопреки моим предположениям о том, что Элли будет дрейфить и аккуратно переложит обязанности войти в «логово» врага с Фуриями первой, белокурая и хрупкая на вид миссис Декстер вихрем ворвалась в дом, бегло осмотрела нижний этаж, а после отняла у меня Фурий.

– Я сама, – пояснила непререкаемым тоном Ани-Ра. – И метнулась наверх – к спальням.

Я бросилась за Элли, не поспевая.

«Дама» отыскалась в кабинете Рена: абсолютно обнаженная, она сидела возле неподвижного ассасина и хлопала его по щекам.

– Возвращайся в сознание. Мы так не договаривались…

До того как раздался пронзительный не то визг, не то крик, я успела разглядеть на лице и теле Декстера множество синяков.

На шум «карнасука» даже не повернулась – не ожидала увидеть никого, кто мог бы отвлечь ее от главной задачи или же помешать процессу.

Она ошиблась.

Стоило Фуриям обнаружить вторженку, как раздался самый ужасающий звук, который мне когда-либо в жизни доводилось слышать, – пронзительный высокочастотный писк. Так пищит индуктивная катушка включенного в сеть телевизора, поставленного на беззвучный режим. Так, но в тысячу раз громче. В тот же самый момент пространство завибрировало низко и часто – мне срочно захотелось блевануть. Причем, не просто блевануть, а вывернуть все содержимое собственного тела, включая органы, наизнанку.

«Неприятный звук», говорила Тайра? Она однозначно шутила. Это был страшный звук, нечеловеческий, такой, какой не произвел бы ни один прибор на планете.

От него лопнула стеклянная вставка в двери, и моментально стерилизовалось пространство.

А также начала чернеть кожа на голове женщины, которая, когда мы вошли, успела повернуться.

* * *

– Ах ты, сука!

От визга, произведенного не Смешариками больше, а, скорее, Гремлинами, Барт жалобно заскулил, посуда на столе задрожала и мелко задвигалась, а плитка на полу затряслась.

Когда незнакомая баба повалилась, Ани-Ра подхватила с плиты сковороду с литым тяжелым дном и со всего размаху ударила лежащую на кафеле гостью по голове. А затем еще раз – звук вышел не из приятных.

– Них№се, – прохрипел скрючившийся на полу Дэйн. – Вот это… звучок. И это… моя Ани.

* * *

Что-то случилось не только с кожей – со всем ее телом. Голый «роботоманекен» наклонился, неестественно скрючился, завалился на бок. Лайза не была уверена, но, кажется, увидела, как у «жабакарны» перед падением почернели зрачки.

Фурии довольно переглянулись.

Чейзер, не отнимая рук от головы, полулежал у кровати.

– Мак! Мак… – Лайза подскочила к нему в два прыжка. – Ты как, нормально?

Ей хотелось плакать.

– Там что-то с нашими машинами в гараже…

Их она увидела, пробегая через гараж, и едва не получила инфаркт: что-то сплющило Фаэлон Чейзера, как многотонный металлический пресс, упавший с километровой высоты. Над смотровой ямой более стояла не машина, а полоса аккуратно спрессованного металла. Ужасное зрелище – оно едва не подорвало ее и без того в конец расшатанную психику.

– Не беспокойся о… машинах…

– Моя Асти… тоже…

– Это она, – кивок на лежащую на полу бабу, – пыталась шантажировать меня… заставить…

– Вот сволочь!

– Не беспокойся о машинах – мы купим новые…

– Я привела Смешариков, видишь? Это все они!

– Вижу…

И Мак Аллертон прикрыл ладонью от взгляда Фурий свой обнаженный член.

* * *

Ужасный свист-визг, который издали Фурии и от которого Меган едва не вырвало, сбил ее с ног – до бункера она не добежала, повалилась на землю. А когда все-таки добежала, увидела, что там уже лежит вторая «Меган», как две капли воды похожая на нее саму. Саму – только с почерневшей щекой и наполовину провалившимся ртом.

Повзлетали с окрестных деревьев вороны – тревожно раскаркались в небе. Моросил дождь.

– Дэлл! – заорал Мег, приблизившись к переговорному устройству и видео-окошку. – Ты там? Открывай, все закончилось.

Ответом ей служила тишина.

– Дэлл?

Чтобы убедить его, что все в порядке, она быстро подхватила с земли пушистый комок с глазами, поднесла его к глазку камеры.

– Видишь? Это Фурии… А это я – Мег! Дэлл, ты там?

И через минуту послышался тихий щелчок разблокировки двери.

* * *

– Прости.

Они стояли посреди пентхауса, усыпанного осколками стекла, как льдинами. Стекла – в их квартире было много стекол – десятки, – их все разнесло от звука, который издали Фурии. Часть осколков выпала наружу, часть усеяла бисерной крошкой пол гостиной, кухни и спальни…

Логан сначала посмотрел на лежащую на ковролине лицом вниз женщину, затем взглянул на растерянную, все еще держащую Смешариков в руках Инигу.

– А мне нравится, знаешь, – скривил рот в улыбке. – Свежо.

* * *

Когда она увидела его, барахтающегося в постели с незнакомкой, то едва не взвыла в голос от отчаяния. Успела подумать, что, наверное, простит, наверное, сможет. Если попытается…

Но вдруг краем глаза уловила, что Майкл как-то странно мерцает.

– Что… за…

Майкл (или не Майкл?) неторопливо трахал незнакомую женщину на их кровати в летнем домике. Сжимал ее за талию, ровно насаживал на себя.

И все больше растворялся, бледнел, делался прозрачным.

Кажется, изумилась этому факту не только Марика – выжидали и Фурии.

Когда партнер, соблазнительно ласкавший ее до того, вдруг одномоментно исчез, женщина зло вскрикнула, принялась озираться по сторонам, шарить рукой по простыням.

– Ты дура, – успела изумиться Марика до того, как истошно завизжали Смешарики. – Ты что, не заметила, что он – ненастоящий?!

* * *

На перенесенное на кушетку тело они смотрели вместе – Тайра испуганно, Стив внимательно.

– Мы ее… убили?

Лагерфельд почему-то осматривал подмышечные впадины, покрывшиеся веткой лопнувших сосудов места под грудью, а после неподвижные и не реагирующие на свет зрачки – черные, будто залитые гудроном.

Фразу – спокойную и лаконичную, но оттого не менее зловещую, – которую он произнес, мог произнести только доктор:

– Полагаю, изменения в ее теле необратимы.

– То есть… мертва?

– То есть мертва.

И он улыбнулся.

Глава 13

Стив часто лечил на дому, но еще никогда его гостиная не напоминала коридор переполненной клиники. Люди на диване, люди в креслах, на полу, коридоре, туалете и ванной. Кто-то мыл руки, кто-то попросил бинты, и теперь ими – влажными – протирал чей-то перепачканный лоб. Шумел на кухне чайник; бесконечно смывалась вода в бачке уборной; хлопали двери, бубнили голоса. Встревоженные, тихие, громкие, чрезмерны бравурные – Эльконто, блин…

Несмотря на царящий хаос, почти что бедлам, в воздухе разливалось ощущение эйфории. «Мы победили, – читалось на лицах. – Все закончилось хорошо, все закончилось…»

Он постоянно обнимал Тайру. Хотел ей сказать: «Я так тебя люблю,… так хорошо, что ты снова настоящая, что ты рядом, что ты – это ты…», – но не мог выбрать, что главнее, и потому молчал, утыкался ей в волосы, гладил затылок.

Ему постоянно говорили: «Это все она – Тайра! Это она придумала, как…» Лагерфельд верил: она умница, она могла придумать. И все же каждый из них внес свою лепту в победу, и все это знали.

«Тайра не загордится. Даже не вспомнит, что помогла. Потому что это Тайра…»

Лечить приходилось много: ассасину треснувшие от сильного удара ребра и кости лица, которые тот, несмотря на умения, уже не смог срастить самостоятельно, – до того устал; Аарону разодранное тесаком плечо, Халку глаза. Оказывается, для того, чтобы защититься от наваждений, сенсор направил разрушающий взор внутрь собственного черепа. Хорошо хоть мозги не повредил: лопнувшие сосуды Стив залечит. Мак истерзал собственное тело микроразрывами, Райну, как выяснилось, задело осколками треснувшего от криков Смешариков стекла.

Фурии беспечно катались по полу. Ловко уворачивались от ступней и от норовящих погладить рук, пугали запрыгнувшего на шкаф Пирата.

Полный бардак.

Но Стив был счастлив.

Эта победа не далась им легко, но она далась – вот что главное. Тела «пришелиц» забрали представители Комиссии; «свои» выжили, ранения есть, но не слишком тяжелые.

И рядом снова шуршит длинная юбка. В которую теперь одета ее настоящая хозяйка.

* * *

Стив приказал всем «отдыхать». Не попросил, а словом выписал рекомендацию, обязательную к исполнению, и никто не стал спорить. Разъехались, улеглись в постели, может быть… А, может, по третьему кругу гоняли чаи и тихо говорили о главном. Потому что все, потому что закончилось.

Я гуляла по городу одна, ждала Дрейка и наблюдала такой закат, который не видела никогда: теплый, ласковый, миролюбивый. И весь Нордейл в этот момент напоминал мне теплый уютный дом без крыши – дом со множеством комнат, – где под синеющим небом горят у обочин лимонные деревья-торшеры.

И впервые чистая от мыслей голова, которая этой ночью не лопнет от беспокойства, впервые обмякли струны нервов и сделалось пусто и спокойно внутри.

В какой-то момент позвонила Клэр, спросила, можно ли уже снимать ткань с телевизора? Я ответила ей, что можно, но она пробубнила, что подержит ее на месте еще сутки. На всякий случай.

– А Смешарики? Когда они вернутся?

– Сегодня. Стив их с минуты на минуту привезет на такси. Наверное, уже выехал.

И подруга заохала, что нужны ягоды, что, наконец-то, что «охладушкиздоровотокак…»

Да, Смешариков назад в Лабораторию не приняли. С каменным лицом пояснили, что прерванный по нашему требованию процесс в ближайшее время восстановить будет невозможно.

Да и черт с ним – с процессом. Пушистики будут дома, вот что главное.

И посетила меня вдруг мысль, которая всегда колола мне голову изнутри, как иголки Страшилу.

* * *

– Послушайте, я вас теряла… Сколько я потеряла, когда училась телепортировать?

Вновь корзинка у моей кровати, на дне оранжевое одеяло – все, как когда-то.

– Мне жаль, слышите? – я не кривила душой. – Я тогда думала, что вы просто… комки какие-то бездумные. Да, даже если бы просто комки…

Наверное, когда Дрейк мне впервые позволил взять в руки клетку с глазастиками, он блокировал Фуриям часть способностей. Потому что способности эти, как мы сегодня в очередной раз убедились, были сверхмощными.

– Мально…

Их золотистые глаза никогда не мигали, но, несмотря на отсутствие бровей, мимических мышц и системы жестикулирования, я всегда тонко чувствовала настроение питомцев. И сейчас оно не было ни удрученным, ни печальным.

– Нормально? Как это может быть нормально, если кто-то потерялся в пространстве и времени? Они… ведь…

«Умерли?»

И пока Клэр готовила ужин, мне объясняли, что на их родной планете имеются мастера, которые постоянно следят за «потеряшками», ибо Фурии, как выяснилось, часто теряются в пространстве и времени, если некачественно выстраивают временной тоннель. И мастера эти отыскивают пропавших, возвращают их домой.

Среди удивления и изумления, заполнивших мою голову до отказа, в очередной раз крутилась знакомая мысль: «Дрейк… знал?»

Конечно, знал. Наверняка знал.

И прочь камень с души, и обломился кончик коловшей мозг иголки. И еще теплее сделались за окном сумерки.

– Дина? Иди ужинать, готово! – донеслось снизу. – Смешарики-и-и-и?

Они выкатились из комнаты задолго до того, как я поднялась с пола.

* * *

(Ashram – All Imbrumire)

Он спешил назад, как возвращающийся из армии домой юнец, не видевший родителей долгие два года, как новоиспеченный отец к стенам роддома, как вырвавшийся на свободу ветер. Едва сумел выждать долгий перелет, во время которого отсидел себе пятую точку и растерял остатки терпения. И теперь, невидимый и неподвижный, смотрел на то, как в спальне обнимаются Мак и Лайза – их дом на его пути попался первым.

Переместился – телепортировался, хоть и не имел права на подобную роскошь в условиях истощенной батареи мира, – к чете Эльконто, чтобы удивиться тому, что они мирно ужинают на кухне. Пьют чай, гладят Барта.

Стив и Тайра спали, Дэлл и Меган, обнявшись, смотрели телевизор, Баал держал на коленях Луару, Алеста гладила дочь по волосам:

– Папа, ты поигаешь со мной в домик?

– Конечно.

Дрейк торопился домой, как никогда раньше: был готов действовать, биться, принимать сложные решения – жесткие решения, – а теперь вдруг понял, что либо опоздал, либо вернулся слишком рано… Но как? Прошли сутки. Неужели не «началось»?

И тогда он прыгнул в Реактор.

Где в Лаборатории ему показали изуродованные и безжизненные тела «вторженок».

Дина стояла в темной комнате у окна – не ложилась, ждала его, хоть и знала, что, скорее всего, ее любимый так скоро не появится: дела, важные дела. Он смотрел на ее силуэт на фоне окна и ощущал, как щемит сердце смешанная со светлой тоской любовь.

Его ждали. Его всегда ждали.

«Скажи, ты нашел ее?» – всплыл в голове отцовский голос, и Дрейк кивнул вновь.

Нашел, отец.

Я ее нашел.

Спустя секунду, когда он позволил половицам скрипнуть, Ди повернулась… и тут же кинулась навстречу, порывисто обняла.

– Ты пришел, Дрейк… Ты пришел.

Да, он пришел.

* * *

– Ты не хочешь знать все в подробностях… ведь не хочешь?

– Даже если не хочу – я должен.

Он выглядел усталым, измотанным и удивленным. Мы сидели в темном саду, и у входа терпко и сладко пахли розовые кусты.

– Как получилось, что уже «все»? И что случилось с женщинами Карны? Мне даже в Лаборатории толком не сумели объяснить, что вызвало такие повреждения.

– А-а-а, это все Тайра, – махнула я рукой, глядя на то, как по темному небу, перекрывая звезды вуалью, ползут тонкие облака. Холодный вечер, но внутри очень тепло.

– Тайра? Если Тайра умеет такое, я однозначно чего-то недосмотрел.

– Нет, Тайра сумела отыскать нужную частоту… какую-то вибрацию… И попросила Фурий воспроизвести ее. Но, знаешь, чему я по-настоящему рада?

– Чему?

– Что Ани-Ра не вырезала тому бедолаге глаз.

– Глаз?

– Да, чтобы завести «монстртрак».

Дрейк, по-моему, обалдел.

Я деланно вздохнула.

– По-видимому, надо начинать сначала?

В ответ прочистили горло.

– Будь так добра.

Мой рассказ занял почти час: детали, подробности, «а что делал Мак?», «а Халк?», а «Ани?». И так про всех… Дрейк впитывал, как губка. Не комментировал, не выражал эмоций, но он однозначно их испытывал, потому как исключительно напряженной чувствовалась вокруг нашего столика аура. Он боялся за нас, переживал и тогда, и теперь, задним числом, сделался тяжелым, когда понял, что Аарон вспорол себе плечо, а Халк едва не разнес талантом сенсора собственную голову.

– Стив вылечил? Всех?

– Да, всех.

– А ты?

– А что я?

И, правда – что, я? Я нормально. Не совсем, конечно – все-таки, я в этой истории через многое прошла: наблюдала парней в их родных мирах, вместе со всеми участвовала в «битве» и теперь, когда все закончилось, словно контуженная, видела даже в тенях листвы сложные и тонкие переплетения тканей событий и судеб. Но это пройдет.

– Со мной нормально все. Правда. Расскажи лучше, что случилось с Карной – ведь все?

Дрейк долго молчал, прежде чем ответить. Затем изрек «все», и в этом «всем» слышалась такая пустая обреченность, что мне сделалось зябко.

– Ты убил ее?

– Я ее не трогал.

– А… как тогда?

– Ее убил мой мир.

– Саатхе?

– Сатаахе. Не важно, – Дрейк имел в виду мое неверное произношение названия. – Он убил ее сам, на глазах у всех. Она попыталась остановить процесс восстановления, дала очередную команду, и Кристалл…

– Распылил ее? – у меня отчего-то гулко забилось сердце. – Сам?

– Не сам, я думаю. Помнишь, я когда-то объяснял тебе про Карму, про ее законы?

– Конечно.

– Так вот, когда человек ошибается, он платит за свою ошибку. Плохой встречей, событием, стечением обстоятельств. Получает в жизнь что-то, что заставляет его задуматься, а правильно ли он мыслит, поступает? С Карной вышло иначе – она обладала огромной мощью и интеллектом. И ошибки были для нее непростительны – я ее предупреждал…

«Как и для меня», – прозвучало от Дрейка неслышно.

– Когда она попыталась воспрепятствовать восстановления Сатаахе, Кристалл отправил очередное сообщение – запись – в Информационные Поля, и где-то перекопилось. Последняя капля, перебор и… бах.

Я молчала, ждала продолжения.

Человек в соседнем кресле созерцал листву темного сада, но видел не это – что-то из собственной памяти.

– Ее расформировали. Без права на исправление, на возрождение, на дальнейшую жизнь. В любом проявлении. Это страшно, Ди. Страшно, когда исчезает не только физическое тело, но также тонкие тела, а после душа. И все записи о ней. И Кристалл был ни при чем – он просто отправил запись. Никогда не знаешь, где перекопится… Никто этого не знает. Я раньше такого не видел.

Сверчки, редкое перешептывание листвы. Почти ночь. Я долго не решалась нарушить тишину – сложную, красноречивую, наполненную тревожным сожалением и чем-то еще. Облегчением?

– Значит, она все-таки попала «под колеса». Я тоже ее предупреждала.

– Правда?

Да. И есть ли теперь разница? Наверное, мне было не понять того, что понимал Дрейк: всей сложности устройства полотна мироздания, всей этой бесконечно невероятной в многогранности зависимости событий от поступков, до конца жизни не разобрать схему, состоящую из миллиарда слоев. Но он ее понимал – родился с этим пониманием.

– А ты?

– Что я? – мой мужчина смотрел на меня с улыбкой, и любовь его в этот момент казалась физически ощутимой, бархатистой на ощупь.

– Ты сделал все, что хотел?

– Сделал. И нашел больше, чем искал.

– Значит, ты счастлив?

– Я? – он долго смотрел на черное и далекое небо над головой. – Очень.

«Значит, все не зря».

Возможно, я произнесла это вслух, а может быть, просто подумала.

Нас обнимали сумерки мира, где все, наконец-то, встало на свои места.

Глава 14

Удивительное утро.

Нас всех – ВСЕХ – заставили вырядиться в официальную одежду: костюмы, пиджаки, брюки со стрелками, юбки-карандаши, белые блузки. Как для собеседования на вакансию «секретарь для президента», ей-богу…

И никто из нас не знал, что в Реакторе существовал зал таких размеров – зал-стадион.

Сейчас в нем от самой дальней стены и до специально сооруженной для этого случая сцены стояли, сложив руки за спину, люди в серебристой одежде. Стояли, как солдаты-«клоны» из фильма «Звездные войны» – в десятки рядов, если не сотни рядов, – сосчитать не удавалось.

Мы стояли напротив – шеренга из ребят: солдаты отряда специального назначения и их девушки.

Официальный до невозможности Начальник вещал в микрофон с помоста. И то был не вчерашний теплый Дрейк, но Дрейк-глава-мира-уровней. Грозный-творец-тиран-распорядитель-и-большой-босс в одном лице.

Поразительно.

Одетая в белую блузку и черную юбку, я чувствовала себя пионеркой без галстука на параде. По бокам от меня стояли такие же «черно-белые» Тайра и Лайза. Все серьезные, молчаливые – руки сзади, грудь колесом…

– За особые заслуги перед Миром Уровней миссис Лайза Аллертон получает медаль отваги первой степени, денежное пособие на восстановление поврежденного транспортного средства, а также…

«Сюда приглашается Халк Конрад…»

«Прошу пройти ко мне Меган Одриард…»

«За особые заслуги…»

«… перед Миром Уровней…»

Где-то глубоко внутри, не показывая этого остальным, я растрогалась.

Дрейк мог сделать все просто и по-свойски: похвалить, выразить краткую благодарность, сказать «спасибо», и всем хватило бы.

Но он решил иначе – официально, на глазах у всего Реактора, с именными медалями, которые, вместо того чтобы спать, ночью заказал в Лаборатории. И теперь на нас смотрели сотни людей в серебристой одежде – смотрели, как будто равнодушно, а как будто и с гордостью. Они стояли, как почетный караул, как солдаты у дворца. Даже Джон Сиблинг кивком рапортовал каждому, кто подходил для того, чтобы получить на лацкан пиджака или блузы награду из чистого золота. А также грамоту…

«Кто их писал? И когда?»

– За особые заслуги, для того, чтобы получить медаль отваги первой степени, сюда приглашается Бернарда Дамиен-Ферно. Прошу пройти на сцену…

Я настолько глубоко погрузилась в свои мысли, что вынырнули из них только тогда, когда получила локтем от Лайзы.

И тогда, стараясь не споткнуться, смущенная и гордая, зашагала к помосту.

– Медаль…

Моей блузки – единственной белой блузки, которая нашлась в шкафу, – коснулись пальцы Дрейка; лег поверх ткани тяжелый диск.

«И на груди его могучем один медал болтался кучем», – вспомнилось, как шутила моя мама. Теперь это про меня.

– Зачем так официально? – прошептала я.

Грозные глаза Дрейка смеялись.

– И грамоту…

Грамоту? Ее Клэр обязательно повесит на стену, рядом с осенней картиной.

А все-таки приятно, черт возьми… Вроде бы все ненужное, слишком пафосное, триумфальное, а все равно здорово.

– Спасибо.

Мне чинно кивнул передавший бумагу в рамке Сиблинг, и мелькнула вдруг мысль о том, что, если бы не мы, он не нашел бы свою Яну. Ту самую Яну, которую на время боевых действий умудрился куда-то спрятать и которую вообще так редко нам показывал.

Наверное, теперь полагалось идти, но я вдруг нахмурила брови и спросила Дрейка:

– А как же праздник?

– Какой праздник? – отозвались тихо.

– Ну, мы ведь победили? Значит, должен быть День Города? День «нашей-победы». День Нордейла…

И откуда только взялось это капризное и вместе с тем радостное настроение? Но отчаянно хотелось праздновать – зря, что ли, дали медали? И, пока меня не отправили с помоста, я продолжила сбивчиво шептать.

– Всеобщий выходной, красная дата в календарях. Развевающиеся украшения, флаги, ярмарки, концерты, выступления артистов, парки развлечений. Всеобщее гуляние…

– Иди. Ди.

На меня смотрел все тот же грозный и хмурый Начальник мира Уровней с тлеющим на дне зрачков смешком.

– Нечестно, – прошептала я, – вот нечестно! Мы же победили?

– Иди, моя хорошая. Ступай.

На меня смотрели сотни представителей Комиссии. Пришлось «пойти».

– Сюда приглашается Алеста Регносцирос… Баал Регносцирос… Стивен Лагерфельд… Ани-Ра Эльконто…

Дрейк наградил нашу «Линду Гамильтон» по особенному: выдал разрешение на открытие собственного центра спорта, совмещающего в себе тренировочные отсеки, а также тир. Ани расцвела.

Дэлл Одриард, Логан Эвертон…

Все выходили из шеренги «голые», а возвращались с символом отваги на груди и грамотой. Отличный день, просто отличный. И делалось гордо за себя.

– А теперь, когда награды нашли своих владельцев, – короткое объявление.

Дрейк затих; люди и позади, и впереди него внимали каждому слову.

– Сегодня ровно в шесть вечера все присутствующие приглашены на празднование «Дня Нордейла» – народные гуляния, которые состоятся в центральной части города. Ждем. У меня все. Спасибо за внимание.

И я, как школьница, которой только что пообещали в выпускной концерт любимый группы, а также желанный телефон последней модели, сжала руку в кулак, дернула локтем вдоль тела и выдала неприличное, но безумно счастливое «Yesss!!!»

* * *

– Мак, он купит нам новые машины! У меня будет новый «Асти»! А медальку я повешу в спальню на бархатную дощечку. А ты свою? Нет, я повешу ее потом на приборную панель – хорошо будет? И в чем ты пойдешь на празднование? А я?

Мак, глядя на одухотворенное лицо возлюбленной, не мог вставить ни слова.

* * *

– Стив, он дал мне возможность участвовать в декорировании улиц растениями и цветами. Участвовать в создании красоты города на постоянной основе – разве не прекрасно?

Она пела, она танцевала, и длинная юбка кружилась юлой.

– Я сделаю красивыми не только наши дома, но и… аллеи, проспекты, парки… ух, столько идей! А где-нибудь есть каталог всех существующих в Мире Уровней растений?

Стив молчал. Он был счастлив уже от того, что их в доме всего трое: он, Тайра и Пират.

И все настоящие.

* * *

Ани пекла булочки «бон-бон».

Дэйн говорил ей – брось, зачем тратить время, если вечером от пуза? Но ей хотелось.

И теперь до второго этажа снизу доползал и щекотал ноздри аппетитный запах свежей сдобы с ванилью и корицей.

Шерсть Барта под пальцами ощущалась шелковистой, очень мягкой.

– Вот же, друг, – сам с собой разговаривал Эльконто, – какая баба нам досталась? И булочки нам, и из грузовика стрелять. Ты его видел вообще – этот грузовик? А я видел, он до сих пор у Реактора стоит. То-то и оно…

* * *

– Дин, я сняла эту тряпку с телевизора, бросила ее в стирку – пыльная вся, сил нет… Слушай, а в календаре сегодня праздник отмечен, ты знаешь? Я вчера ж еще смотрела на свои записи – ну, когда там у кого дни рождения, – и праздника не было. Точно говорю, не было – может, слепая я стала? И Антонио ворчит, что не подготовился.

– Ты скажи ему, что не надо готовиться, – посоветовала я, прижимая трубку к уху.

– Почему? Ты же знаешь, он будет рад…

– Не надо, – на моих глазах рабочие растягивали над проспектом Тиртон пахнущий свежей краской плакат «С Днем Нордейла!», гибкие края которого трепыхались на ветру. Метрах в ста от них другая бригада подвешивала на высокие фонари колышущиеся флаги с гербом города. Пыхтела у обочины машина с выдвижной лестницей; с удивлением обсуждали установку декораций и неожиданно появившееся в газете объявление о внеплановом празднике люди на остановке.

Я прикрыла глаза от солнца ладонью.

– Сегодня народные гуляния. Еды и выпивки на улицах будет море. Все отдыхают.

– Это все в центре?

– Ага.

– А почему ты мне вчера ничего не сказала?

– Потому что вчера я сама еще ничего не знала.

– Вон оно как…

На парковку, потеснив такси, въехал еще один грузовик, из которого высыпали мужчины в форме с надписью «Норсвет» на спине. Принялись опутывать деревья лампочками.

Только Дрейк мог организовать все в столь короткие сроки, только он. И парки развлечений, и концерты, и ларьки со снедью по сторонам улицы. Из некоторых уже плыл над тротуарами сладкий запах вафель…

– Хотите флажок? И вам! Возьмите тоже…

Тощий паренек в джинсах у кафе раздавал зеленые треугольники на тонкой ножке.

Я подошла к нему и взяла один, рассмотрела – круг, в круге абрис Нордейла, такой же, как на монетах, а сверху и снизу текст: «День Нордейла. С праздником!»

Счастливо вздохнула, зачем-то помотала им в воздухе и вдруг ощутила себя маленькой и беззаботной девчонкой.

Когда все закончится, обязательно заберу его домой на память.

* * *

Ароматные пряники, сладкая вата, ларьки с мягким мороженым, сосиски в хрустящей корочке и глазированные фрукты на палочке… Снеди было так много, что разбегались глаза. Небо над Нордейлом, будто спеша разделить радость с прогуливающимися меж рядов с сувенирами, напитками и леденцами людьми, потемнело раньше обычного. И зажглись миллионы крохотных огоньков – на деревьях, над проспектами, вокруг фонарных столбов.

Праздник. Настоящий.

Ноздри трепетали от переплетения запахов – один другого вкуснее. Коричного от булочек, ванильного от вафель, горько-сладкого от ваты и шоколадного от фонтанов, которые стояли прямо промеж палаток и куда любители какао-массы окунали канапе из свежих ягод.

Я не наблюдала за происходящим, я как будто была им – густыми и глянцевыми шоколадными струями, пивными пузырьками в кружках, звоном аттракционов. И все эти лампочки мерцали внутри меня.

А еще запомнилась мне в тот вечер теплая Дрейкова ладонь. Куда бы мы ни шли, она везде была со мной: в кабинке карусели, когда вечерний ветер овевал лицо, а перед нами две макушки – повыше и пониже. Мак и Лайза. Оба смеются. Эта ладонь сжимала мои пальцы, когда Баал «выстреливал» в тире для любимой Баальки побольше мягких игрушек – настрелял столько, что теперь едва мог унести. Когда набрасывала кольца на пластиковые палочки Меган, стараясь обскакать по очкам Дэлла. Пальцы Дрейка поглаживали мои, когда Эльконто пристроился на игрушечную лошадь и скакал на ней задом, прикидываясь, что вот-вот догонит Ани-Ра на слоне…

Народ упивался празднованием. Пестрели на газонах пледы – на них общались друзья, прогуливались и постреливали озорными взглядами одинокие пока еще девушки и парни – кто-то сегодня окажется чуть смелее, чем обычно, и судьба вдруг взбурлит, закрутится, заиграет. Ладно терзали гитарные струны уличные музыканты; рты с упоением жевали выпечку. Водопадами лилось в запотевшие кружки пиво.

И мы просто жили. Мы были счастливы.

Когда и куда вдруг подевались наши мужчины – все, кроме Дрейка, – мы заметили не сразу. Ровно восемь вечера. Заозирались по сторонам девчонки, принялись вытягивать шеи – вроде все рослые, видные – как исчезли? Когда? И помнится, подбивал всех к чему-то пьяненький Эльконто, шептал хитрый план на ухо то Рену, то Халку. И помнилось, что все кивали ему в ответ. Наверняка что-то задумали…

И точно.

Когда по громкой связи, едва слышной впрочем сквозь треньканье каруселей и автоматные выстрелы в тирах, объявили, что «всех девочек во главе с Ани-Ра Эльконто» срочно ждут у павильона номер 12С, мы спешно бросились искать карту.

И нашли.

А после, маневрируя в толпе поддатых, но исключительно веселых и добродушных прохожих, мы отыскали павильон.

Павильон танцев.

Здесь была сцена – высокая, деревянная – и яркие фонари вокруг. Из подпрыгивающих от барабанов динамиков бодро звучала похожая на польку музыка, и под нее отплясывал на деревянных досках тощий и, похоже, совершенно трезвый парнишка. Смущался, подпрыгивал неуклюже и все время смотрел на ту, которая стояла к сцене ближе всех – силился впечатлить. У обоих влюбленных алели щеки.

«Мужские танцы для дам сердца!» – гласила растяжка под потолком.

И мы начали шушукаться – чего ждать? Зачем нас сюда позвали? Неужто… танцевать? Танцевать собрались?

Элли, забыв про текущее по рожку мороженое, принялась доставать телефон, Лайза тут же последовала ее примеру.

Дотанцевал парнишка. Прижал руку к животу, поклонился в пол, получил свои аплодисменты и зашагал на дрожащих ногах к ступенькам.

И в этот момент из-за ширмы вышел здоровяк Дэйн.

(Santiano – Santiano)

(*Автор настоятельно рекомендует найти и прослушать данную композицию «до», «во время» или «после» прочтения следующей части, чтобы получить весь спектр эмоций)

– Танец Верных Членов! Для наших дам!

Объявил он и сделал грозную рожу. Кто-то позади ахнул «Какой красавчик!», кто-то в голос загоготал.

И мы вдруг поняли, что сейчас надорвем животы, ибо Дэйн был голым. Почти. В короткой юбке-шотландке, длинных гольфах по колено, ботинках на шнурках и твидовом берете. И из-под юбки, кажется, можно было увидеть…

– Кончик елды? – озвучила за нас всех Ани и прыснула со смеху, прижала пальцы ко рту.

– Он что, без трусов? – спросил кто-то. – Эй, Джуд, у тебя бинокль есть?

Не знаю, нашелся ли у Джуд бинокль – мы забыли о ней сразу же, как только зазвучала музыка. Ох, что это была за музыка – о-па-о-па-о-па-о-па – под такую хотелось прыгать и расти, как грибочкам после дождя или пьяным гномикам. Бравая, смешная, ну совершенно несерьезная. Впрочем, как и тот, кто стоял на сцене.

Когда раздались первые аккорды, Дэйн начал едва заметно приседать, сжимать и разжимать кулаки. И все это с голым торсом и сохраняя воинственное и горделивое выражение лица. И это при двухметровом росте! После застучали по доскам подошвы ботинок – ладно застучали, интересным ритмом. Здоровяк двигался смешно, как кельт: руки прилеплены к туловищу, а ступни не в состоянии найти покоя. И так с полминуты.

Дэйн однозначно был пьян. Дрожали от хохота руки обнимающего меня сзади Дрейка.

– Вот дает! – восхищенно вздыхали сзади. Снайперу одобрительно свистели и махали руками. Незнакомая рыжая девушка сняла майку и принялась махать ей в воздухе – осталась в лифчике. Ани зыркнула на нее недобро; я захрюкала.

Но самое смешное началось, когда к Дэйну вдруг из-за ширмы присоединились одетые точно в такие же юбки Стивен Лагерфельд и Рен Декстер.

РЕН? Я глазам своим поверить не могла. Голый Рен в юбке! «А у этого холодного льва однозначно живет веселый пацан где-то внутри…»

Еще через секунд двадцать – Баал, Халк, Мак, Аарон – «мадамы» перед сценой уписывались от восторга.

А парни будто родились на сцене! Теперь они не походили на кельтов – они синхронно и в такт музыке «играли титьками»: напрягали и расслабляли грудные мышцы, заставляя соски скакать. Разворот, руки на собственные крепкие задницы – поводили ягодицами, как коромыслом, – хлоп, переложили ладони на чужие задницы, еще покрутили ягодицами. Народ перед сценой грохнул от хохота; Шерин почти сползла на землю от смеха:

– Халк такой смешной, такой серьезный…

Лайза не смогла ей ответить – смеялась уже беззвучно, почти осипла; прыгал в ее руках сотовый.

И вот на сцене все «наши» – выстроились линейкой, покачали бедрами, а после встали прямо, чуть согнулись и принялись синхронно напрягать пресс: твердые кубики, мягкие кубики, твердые кубики, мягкие кубики… От того, чтобы осесть на землю, меня удерживал Дрейк.

Я же усохла от собственных хрюканий, словила полный эстетический оргазм…

Они выглядели поддатыми шотландцами-завоевателями, танцующими «павлиний» танец перед самками – то, не забывая коротко приседать в коленях, согнут руки в локтях, напрягая «банки»-бицепсы, то повернутся боком и пройдутся по сцене паровозиком, то вновь развернутся задом и порадуют зал поступательными движениями, при которых непозволительно свободно раскачивается юбка. А под ней-то, под ней!

Свистели теперь так громко, что люди стеклись к музыкальному павильону со всего центра.

– Ой, какие!

– А хоть один свободен?

– Им можно заказать еще танец?

«Наши» же не обращали внимания на публику. Сохраняя крайне серьезные выражения на лицах, оттанцевали свое, обнялись и поклонились. Сначала передом. Затем задом.

И на бесценную секунду почти что открылись жадным взглядам публики махровые шары.

* * *

Лучший день в моей жизни. Лучший вечер.

Лежала на тумбочке грамота в рамочке, которую я не успела передать Клэр. Тускло светилась на бархатной подложке золотая медаль. Праздник не просто удался – он прошелся ураганом радости по всем, кто сегодня вышел на улицу.

Журчал из-за закрытой двери душ.

Из ванной Дрейк вышел не в той одежде, которую предпочитал дома – рубашке и джинсах, – но в серебристой форме.

И я удивилась. Ждала, что после долгого дня мы так же долго сможем обнимать друг друга перед сном.

– Тебе нужно в Реактор?

– Нет.

Мы стояли посреди полутемной гостиной и смотрели друг на друга – я с непониманием, он – странно.

– Знаешь, я подумал, что не пристало мне… при всех. Должность не та.

Я не понимала, о чем он.

– Но дома… Подумал, ты ведь тоже его заслужила.

Кого?

В неведение я оставалась до самого последнего момента. Пока не грохнула вдруг из колонок бравая музыка, пока не сменилась по щелчку пальца серебристая форма на короткую юбку-шотландку, гольфы и берет… И когда начали проседать в такт музыке голые колени, когда заработали кулаки и запрыгали вверх-вниз на обнаженной груди сморщенные соски, я вместо возбуждения сотрясла истерическим хохотом весь Нордейл.

Конец

Послесловие

Ведь хотелось нам приключений. И чтобы все герои, чтобы все сразу и про всех. И чтобы женщины Комиссии.

Вот и получилась книжка. Не знаю, как вам, а мне после такой еще больше хочется о них читать.

Скажу честно: интересно было писать. Продумывать чужие миры, перемещаться туда вместе с Диной, смотреть на парней «до» мира Уровней, удивляться. Все разные, все интересные. И не сказать ведь, что роман простой и легкий, – наоборот. Поначалу очень жесткий и по чувствам, и по накалу, после еще более динамичный, а уж под конец, когда «Ани чуть не вырезала глаз», так вообще. Но концовка все исправила. Признаюсь, я бы хоть с минутку посмотрела на Дрейка с дрыгающимися сосками из-за шторки ☺ И однозначно не добежала бы до уборной, наблюдая руки «крестиком» на крепких попах наших ребят. Эх, где мой билетик в Нордейл? Я бы погуляла на их «ОктоНордфесте».

И всегда что-то еще хочется добавить. Вроде понимаешь, что все написал, а все равно тянет сказать, что Дина зашла в кафе к той тетке, которая ей в начале книги помогла советом; прописать, какие подарки получил каждый вместе с медалькой или когда именно Дрейк спросил Ди: «Ты ведь родишь мне Илайку?». И как она удивилась тому, когда он прошептал о том, что «мы никогда его не бросим, ведь так?» Конечно, не бросят. Уж кто-то, а Дрейк всегда знал, как сложно расти одному.

О чем еще хотелось бы написать? Как Клэр приделывает рамочку с грамотой возле картины с листьями, о том, что наши видели во время гуляния смеющихся Джона с Яной. О том, как покупали из лотка макаруны с предсказаниями Комиссии – настоящими предсказаниями, все по существу.

Но… все еще будет. Логан с Инигой вставят в пентхаусе новые стекла, Дэйн признается Ани в том, что танец, который они так ладно исполнили в музыкальном павильоне, они репетировали специально для ее дня рождения. Все это будет.

А пока, дамы и господа, «Фронтир 2».

Да-да, на очереди именно он.

И простите, но на «День Нордейла» я попросту не могла не прерваться. Уж больно захватывающим выглядел сюжет. Надеюсь, и вам он понравился.

На этом пока откланиваюсь.

Всегда Ваша,

Вероника Мелан

04.10.2017

Content

Вероника Мелан
День Нордейла

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Послесловие