Петру Великому покорствует Персида

Глава первая

МЕШОК УШЕЙ

Из живого мёртвый станется, из мертва живой не сбудется.

Пословица

Город Астраханский, а народ-от в нём хамский.

Присловье

Голоса и бумаги

Вашего Царского Величества славные и мужественные воинские и политические дела, чрез который токмо единыя Вашими неусыпными трудами и руковождением мы, Ваши верные подданные, из тьмы неведения на театр славы всего света... произведены и в общество политических народов присовокуплены: и того ради... дерзаем мы, именем всего Всероссийского государства подданных Вашего Величества всех чинов народа, всеподданнейше молити, да благоволите от нас в знак малого нашего признания толиких отеческих нам и всему нашему отечеству показанных благодеяний титул ОТЦА ОТЕЧЕСТВА ПЕТРА ВЕЛИКОГО, ИМПЕРАТОРА ВСЕРОССИЙСКОГО прияти. Виват, виват, виват Пётр Великий, Отец Отечества, Император Всероссийский!

Из речи канцлера Г. И. Головкина[1] на торжественной обедне в Троицком соборе Санкт-Петербурга по случаю заключения Ништадтского мира, 22-го октября 1721 года.

...Обычай был в России, который и ныне есть, что крестьян и деловых и дворовых людей мелкое шляхетство[2] продаёт врознь, кто похочет купить, как скотов, чего во всём свете не водится, а наипаче от семей, от отца от матери дочь или сына помещик продаёт, от чего немалый вопль бывает: и Его Царское Величество указал оную продажу пресечь...

Из Указа Петра

...Его царское величество повелел инженер-полковнику барону де Лубрасу[3] отправиться в Рогервик, лежащий по ту сторону Ревеля (ныне Таллинн. — Р. Г.), и построить там порт, который... будет, по расчётам, одним из лучших в Балтийском море...

...Я слышал, что в обществе запрещено говорить на ухо под страхом денежного штрафа...

...В видах предупреждения беспорядков и охранения спокойствия, количество стражи в здешней резиденции удвоено...

Жан Лави, французский консул в Петербурге[4] — Гийому Дюбуа[5], кардиналу, королевскому министру иностранных дел

...Вступление царя в город уже совершилось. Он вошёл пешком, во главе своей гвардии, и шествовал по Москве, протяжённость которой громадна, проходя под арками, приготовленными для встречи. Этот торжественный поход продолжался с шести утра до семи вечера. Монарх поместился в селе, называемом Преображенским, где он родился, в сопровождении необычайно многочисленной свиты — своей и царицы. Дело в том, что царь приказал сопровождать его в Москву всем пехотным и морским офицерам и всем главнейшим членам Сената и прочих коллегий. Все ожидают какого-нибудь трагического события, и многие поговаривают втихомолку о князе Меншикове и графе Апраксине, злоупотребления коих продолжаются[6], несмотря на полученные ими выговоры и на грозящую им опасность...

(...Толстой[7] говорит мне, что Шафиров[8] человек талантливый, но очень горячий. Последний обвиняет первого в неумении хранить что-либо в секрете. Остерман[9] средний между ними и хитрее обоих). Тут готовятся к большому маскараду — в лодках, на льду реки...

Андри де Кампредон[10], полномочный министр Франции — кардиналу Дюбуа, январь 1722 года

...К счастью, мы отделались только усталостью да холодом, всё остальное, главным образом выпивка, обошлось довольно прилично. Маскарад составлен был из 64 поставленных на сани различных морских судов. Царское судно — 36-пушечный корабль на всех парусах. За ним следовал кит громаднейших размеров. На нём — ряженые в различных костюмах, в том числе представлявших и зверей. Адмирал Апраксин ехал на галере. Царица и придворные дамы — в крытых барках, остальные — в шлюпах... Князь-папа восседал на большой высоко поднятой раковине, за которой ехали так называемые кардиналы верхом на волах. За ними — сани в собачьих упряжках либо запряжённые свиньями, медведями...

Кампредон — Дюбуа

...Монарх... издал три дня тому назад указ, повелевающий всему дворянству явиться к первому марта в Петербург и другие губернские города под страхом объявления ослушников негодяями, с конфискацией их имущества, с отдачей половины его доносчикам, а половины в казну, выставлением их имён у позорного столба... Побудительной причиной к изданию такого указа послужило намерение узнать, кто из подданных способен занять служебные должности взамен иностранцев, которых царь, как говорят, хочет всех удалить...

...Царь отставил от должности почти всех президентов коллегий или советов... поговаривают, будто барон Шафиров, не желая больше оставаться под началом графа Головкина, собирается в отставку, если ему не дадут одному управлять коллегией Иностранных дел, и будто царь согласился на его требование, так как не может обойтись без него...

Кампредон — Дюбуа

Артемий Петрович Волынский, новопоставленный губернатор[11] новоучреждённой губернии Астраханской, решительным шагом покинул присутствие и, не оглядываясь, направил шаги свои к Успенскому собору. За ним следовала свита: вице-губернатор, правитель канцелярии, три полковых начальника и канцелярские служители.

Народу под губернатором было много: в губернской канцелярии не было ни одного свободного угла, а не то что стола. Стоило объявиться губернии, как с жужжанием, подобно мушиному, налетало невесть откуда крапивное семя с рекомендациями, аттестациями, прошениями... Всё более из тех, что не приживались по худому нраву, по склочности либо по пьянству. Смиренно кланялись, клялись не щадить живота своего. Да что с того: дело и под строгим призором шло туго. Одно слово: край. Край государства Российского. Край южный, знойный, беспокойный. Где хоть и пашешь да сеешь, а урожая не сбережёшь...

Вышед на крыльцо, Артемий Петрович невольно сощурился. Из-за Кремлёвской стены торжественно выплывало солнце, и в его лучах свежевыпавший снег казался драгоценным покровом серебряной парчи и слепил глаза.

— Эка благодать Божия, — молвил губернатор, обернувшись к своим спутникам.

— Благодать, благодать, — как эхо отозвались они.

Огненный шар поднимался всё выше и выше, приветствуемый гортанными кликами воронья, искрапившего заснеженные Кремлёвские стены, купола и кресты Успенского собора. Трезвон двух колоколен, маломощных по громаде собора, не мог заглушить оголтелого карканья. Всё это сливалось в своеобразную симфонию утра, симфонию праздничную в искристо-серебристом снеговом уборе.

Из посада — из Белого города — сквозь Пречистенские ворота с их тяжело нахлобученной шапкой башни текла к собору живая река богомольцев. По её берегам, почти ровным от великого почтения к цели движения, стояли солдаты, не давая строю сбиваться в стороны, блюдя благолепие. Солдаты были и на гульбище, кольцом каменного кружева опоясавшем тулово собора.

Предстоял праздничный молебен: накануне с приличествующей позднотою за дальностью отстояния от столицы была получена реляция о счастливом заключении Ништадтского мира.

Виват Пётр Великий, виват император победительный, виват и слава! Окончилась долгая и трудная война со шведом. Кабы не гибель их главного воителя, великого задиралы Карла, Каролуса XII, войне этой, пожалуй, не было бы конца. Король шведов неустанно лез на рожон, бросался в самое пекло, он был воитель природный и возвеличил шведов своим воинским горением. Каролус был несговорчив и упрям, он был плохой дипломат, но зато великий полководец — сего было достаточно.

С его гибелью захирела и иссякла победительная Швеция, ещё недавно державшая в страхе всю Европу. Наконец-то она согласилась на переговоры, закрепившие за Россией все её завоевания, пуще всего на вожделенном для Петра Западе: в Ингерманландии[12], Лифляндии, Курляндии... Первоклассные порты и гавани — Рига, Ревель, Мемель, прославленные торговые ганзейские города с их уходящей в глубь веков историей, с их великолепными храмами, с их прославленными корабельщиками, искусным мастеровым людом...

Отныне можно расправить плечи — широко, по-богатырски, как пристойно столь великому и пространному государству, как Россия. Но допрежь всего — Парадиз[13]. Новая столица, куда устремились все флаги, нетерпеливо ждавшие мира ради торговли, ради всеобщей выгоды и процветания...

Война окончена, долгая и трудная, которая завела царя Бог знает в какие Палестины, на юг, к Чёрному морю, к Дунаю и Днестру, вослед за Каролусом. Внял призываниям единоверных, православных христиан, освободить их от ига агарянского[14] — валахов и молдаван, болгарцев и сербиян. Манили — сулили помощь оружием и провиантом. Манили-заманили: коготок увяз, всей птичке бы пропасть, ан еле вырвалась... Война окончилась. А дальше-то что?

...Солдаты переминались на морозе, хоть был он не лют. Амуниция на них худая, не для сих широт со скоротечной зимой да летними жарами. Салютовали ружьём, а кто бердышом.

Артемий Петрович шагал не торопясь, опасаясь оскользнуться. Торопливость первому лицу в губернии не пристала. И свита шла за ним шаг в шаг.

Велик, чуден собор. Едва ли не ровня московскому Успенскому. Мнилось Артемию Петровичу: его собор краше, нежели в Первопрестольной. Экая лепота в каменном кружеве гульбища, во всех этих балясинках, дыньках, сухариках, опоясавших его... А сколь высоко взметнулось пятиглавие! Сколь просторен сам храм, сколь мощны его шесть столпов, подпирающих своды, сколь гулок и звучен он для молитвенного служения.

Обыватели сторонились, торопливо сдирали шапки, кланялись в пояс. Губернатор взошёл на широкую лестницу. По её обеим сторонам стояли рослые алебардщики. Завидя губернатора со свитой, они неуклюже сделали на караул.

«Непривычны, — отметил про себя Артемий Петрович. — Надобно подтянуть выучку, то дело воеводы и сержантов. Чин должно блюсти со всею строгостью».

Хмыкнул: за три года губернаторства этой строгости, почитай, сам не выучился. Губернатор — особа рыкающая, не токмо канцелярских, но и воинских чинов должная вгонять в страх и трепет. Да не словесами, это само собой, а одним своим явлением...

В нём этого не было. Да и не с кого было примеры брать. Разве с царя. Так он бывал и прост и милостив, не чурался и простолюдина и солдата, особливо мастерового. Но уж коли распалится — гроза, ураган, шторм...

Свита округ него сомкнулась, взяла в кольцо. Храм был весь озвучен: шарканье ног, сдержанные голоса, кашель — нестройная прелюдия торжества, предварявшая первый возглас хора.

И как только Артемий Петрович утвердился на губернаторском месте, послышался короткий мык регента и хор грянул:

— Гряди, всесильный! Гряди, велелепный! Гряди, многомудрый!

«Ишь, чего владыка удумал, — с некоторым самодовольством подумал он. — Власть губернаторскую, стало быть, возвышенно трактует и мирян научает таковым образом её почитать и перед нею гнуться».

Пахло воском, ладаном и человеческими испарениями. И ещё не успевшим выветриться тем особым запахом, который ещё долго наполняет новопостроенное здание. Тем паче что и работы и подновления по приказу губернаторскому всё ещё велись.

Артемий Петрович поднял глаза и торопливо закрестился на царские врата, на восьмиярусный иконостас, чьи верхние тябла уходили под своды. Истово крестилась свита — знак был подан.

Да, знак был подан. Царские врата медленно растворились, и оттуда торжественно выплыл преосвященный во главе с причтом.

— Гряди, владыко! — выдохнул хор. — Отверзи божественную благодать...

Церемония, как обычно, обещала быть долгой, хотя накануне, за обедом, Артемий Петрович, как бы между прочим, заметил преосвященному Софронию, что долгие зимние стояния в соборе не только утомительны, но и чреваты болезнию. Владыка понял — наклонил голову.

Пока что чин ревностно соблюдался.

— Освятися жертвенник Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, — возгласил соборный архидьякон своим внушительным рыкающим басом, и голос его воспарил под самый купол, казавшийся необъятным, и, отразившись слабым эхом, порхнул вниз, к пастве, — при державе благочестивейшего, самодержавнейшего, великого государя нашего, им-пе-ра-тора и отца Отечества, — раздельно, надсаживая голос, не пропел, а выкрикнул архидьякон, — Петра Алексеевича и при супруге его благочестивейшей государыне императрице Екатерине Алексеевне, при благоверных государынях, великих княжнах Анне Петровне и Елизавете Петровне...

То и дело заглядывая в список, он стал перечислять всех ныне здравствующих вдовых цариц и царевен, великих княжон, коих в колене Милославских, в отличие от Нарышкиных, было великое множество.

Его сменил преосвященный Софроний. Он возблагодарил Господа за победный мир, добытый благодаря доблестям и неустанным трудам великого государя и христолюбивого воинства его...

— Сам и ныне святый царю... — Владыка поперхнулся, но тотчас нашёлся и продолжал: — Ин-пе-ра-тору и отцу Отечества славы ниспошли от святого жилища твоего, от престола славы царствия твоего, столп световидный и пресветлый, в наставление и победу на враги видимыя и невидимый, державнейшему и святому самодержцу Петру Великому, отцу Отечества, инператору всероссийскому, и укрепи его десною твоею рукою и иже с ним идущия верныя рабы твоя и слуги. И подаждь. ему мирное и немятежное царство, и всякие распри и междоусобные брани отринь...

Владыка перевёл дух и вперил очи свои в Артемия Петровича, как бы ища одобрения. Но губернатор и кавалер оставался невозмутим. И архиерей, похоже несколько огорчившись, торопливо продолжил:

— И укрепи его непоборимою твоею и непобедимою силою. Воинстве же его укрепи везде и разруши вражды и распри восстающих на державу его... И мир глубокий и нерушимый на земли же и на море ему даруй...

Артемий Петрович невольно усмехнулся. Говорено ж было меж своих, что государь не усидит в новой столице своей, что нет на него угомону. Стало быть, миру глубокого, а тем паче нерушимого быть долго не может. Разве что ежели мир почитать фигурою чисто риторической. Но владыка улыбки не уловил, а о застольном разговоре, верно, забыл — был памятью слаб — и продолжал читать:

— И всея ему же, государю императору и отцу Отечества, к пользе велией подаждь, и да воздвизаемые брани и мятежи отрясше, едиными усты и единым сердцем прославим! Ныне и присно и во веки веков, аминь!

Тысячеустое «аминь» пронеслось под сводами, всколебав язычки свечей, и Артемий Петрович машинально повторил его.

Мысли его, однако, были далеко: в приснопамятном одиннадцатом годе. Ибо многое, очень многое было оттуда. И стылый Успенский собор Московского Кремля, и торжественный молебен во одоление во главе с велеустым митрополитом Стефаном Яворским[15], местоблюстителем патриаршего престола, и царь Пётр, возвышавшийся главою над всеми, словно колокольня Ивана Великого над кремлёвскими соборами...

Нет, не можно, никак не можно изгладить из памяти тот год. Стал он для него, Артемия Волынского, началом испытаний, великих и страшных, с рубцами, ударами и костоломством. Оббил он, обтесал, обстрогал и отшлифовал углы и заусенцы самолюбивого юноши, укрепил его натуру и стал началом медленного восхождения. И ныне он, губернатор астраханский, при каждом шаге оглядывается — вперёд, назад да и в стороны. Закалил его тот год и многие последующие, ибо недаром справедливо молвится: нет худа без добра и добра без худа.

Научен стал таить свои мысли, искусной лестью оборонять себя, отводить хулу, без стеснения угождать не только сильным мира сего, но и малым сим, предвидя от них пользы. Словом, всё перенял от своего патрона, мудрейшего и хитроумнейшего Петра Павловича Шафирова, прежде всего науку дипломацию во всей её тонкости. Ибо затвердил повторяемое Петром Павловичем: «Кто бит боле, тот в лучшей доле» и «За битого двух небитых дают».

Сидючи в турецком узилище, в Едикуле, а по-русски в Семибашенном замке, Пётр Павлович поучал: «Мы не занапрасно с тобою страждем, Артёмка. За благоденствие и славу России, за честь государя нашего. Царь щедр, он вознаградит сторицею. Вознаградит нас и муза Клио, надзирающая над гишторией. Останемся мы на её скрижалях яко благородные работники...»

Спустя восемь лет государь отблагодарил. Не без замолвки Петра Павловича, подканцлера. Шафиров горячо ходатайствовал за своего выученика, двигал его, двигал — всё по посольской части.

Царь внял, и вот он уже не Артёмка-канцелярист, а губернатор астраханский. Власть его простиралась над неоглядными пространствами, в коих уместились бы Франция да Дания с Голландией.

Правду сказать, пространства те были пустынны, неизведанны, а туземные племена, подпавшие под руку России, причиняли многие беспокойства и бесчинства, вызванные то внезапно вспыхнувшим непокорством, то междоусобицами.

Здесь нельзя было доверять никому — так он отписал государю, и тому были несчётные примеры, о которых он аккуратнейше отписывал в Петербург, поначалу своему благодетелю Шафирову, а уж потом самому государю.

Государь же последнее время проявлял пристальный интерес к здешним краям. Посылал надёжных и пытливых людей разведывать торговые пути, а допрежь всего искать месторождения рассыпного золота, а также земляных красок, мрамора и иных ископаемых. Повелел он обследовать берега Каспийского моря, нанести их на карты, а пуще всего выяснить, в самом ли деле, как ему докладывали, впадает в него некая река, текущая-де из самой Индии. Ежели есть такая река, стало быть, есть и верный путь торговым караванам российским к вожделенным пряностям, к шёлку и ценинной посуде. Ещё в тех краях, под рукою у губернатора Волынского, разводят хлопчатую бумагу и шелкопрядов, привозят оттоль отличную шерсть. Всё это надобно государству, дабы прибавляло оно в богатстве и изобилии. И он, Волынский, должен елико возможно радеть и стараться оказывать благоприятство российским промышленным и торговым людям в тех пределах. И всё в точности и прилежности ведать и докладывать самому государю.

Ему не впервой были таковые государевы наказы. Ещё в 1715 годе, по вызволении из турецкого узилища, посылай он был по царскому именному указу состоять при особе шахского величества. И тогда же сказано, чтобы он, посланник, едучи посуху и по морю, прилежно всё разведывал: все города и поселения, все пристани и иные корабельные стоянки, сколь много у шаха войска и судов разных, фортеций и крепостей, равно и торговые и ярмарочные места. А ещё каковы там дороги, высоки ли горы, полноводны ли реки... И чтоб он, посланник, всё прилежно записывал в журнал секретный, дабы персияне о том не ведали...

Всё в точности исполнил по указу государеву. И по возвращении удостоился милостивого его внимания, многих расспросов, рассмотрения и одобрения секретного журнала. Живость ответов, расторопность, острый глаз Артемия Петровича пришлись государю по сердцу. И повелел он произвесть Волынского, минуя многие чины, что было против обыкновения, в генерал-адъютанты.

Конечно, и тут благодетель Пётр Павлович постарался, о чём не преминул намекнуть: бил-де челом его царскому величеству о достойном награждении Артемия, воспитанника и верного слуги, претерпевшего многие опасности, за его труды и верность.

Так оно, верно, и было. И доселе чувствует он на себе государевы милость и внимание. И по многим намёкам в письмах Шафирова таковой интерес к его персоне, да и самое его губернаторство учинено с дальними видами. О них говорить не время, однако же ему, Артемию, надлежит быть в постоянной готовности. И губернию содержать в таковом же состоянии. Особливо же воинскую её часть...

Дело, как видно, клонилось к войне. Но с кем? С персами, более не с кем. Сам, видать, и накликал: в журнале своём тайном писал о слабости Персиды, о тупости шаховых наместников в провинциях, кои все были продажны и сластолюбивы, о малочисленности и разболтанности войска, худом вооружении, никчёмной фортификации...

Но за спиною у шаха — султан турецкий. Стерпит ли российское вторжение в шаховы пределы?

Владыка Софроний явно нарушал уговор — молебен затягивался. Артемий Петрович вложил всю силу укоризны во взгляд. Но преосвященный был озабочен каждением и хождением вкруг аналоя и взгляда не уловил.

Ах ты, докука какая! Заморозит, заморозит всех, всю паству! Ведь было же уговорено, было.

— Нешто вовсе забылся наш пастырь, — не выдержал наконец Артемий Петрович, адресуя своё бурчание стоявшему рядом вице-губернатору. — Забыл про уговор, беспамятлив стал. Дел невпроворот.

— Рассусолил владыка, вестимо беспамятен, — согласился вице-губернатор. — Господа боится прогневать, от чина отступить.

— Сейчас знак подам, — не выдержал Волынский и простёр вверх руку с укоризненным перстом.

На этот раз Софроний приметил, понял и лёгким кивком оповестил об этом. Он сунул кадильницу протоиерею и, шаркая ногами, побрёл в алтарь. Царские врата за ним затворились. То был верный знак окончания церемониала.

Испытав почти что радостное облегчение и чувствуя застылость во всех членах, Артемий Петрович побрёл прочь на неверных ногах. За ним покорно последовала его свита. Миряне ринулись ко входам, толкаясь и бранясь — о благолепии было забыто, — не обращая внимания на правящих персон. Давка усиливалась. Солдаты стали пролагать путь бердышами.

— Фу-ты! — отпыхнулся вице-губернатор. — Экой народ дикой.

— Народу во все времена кнут надобен, — назидательно произнёс Артемий Петрович, выходя на гульбище, под защиту солдат и воеводы. — Особливо во времена смутные...

Широкая людская река бурливо вырывалась из храма вместе с облаками пара. Люди скатывались по ступеням точно по ледяной горке и где со смехом, а где и с бранью выбегали к протоптанным тропам, ведущим к воротным башням — Пречистенской и Никольской, двум из семи.

Кремль был невелик, но основателен и грозен. Белокаменные стены его поднялись на шесть сажен при более чем двухсаженной толщине — поди-ка разрушь. Бойницы глядели грозно: и сверху и снизу — ради подошвенного бою. В стенах были проложены ходы и камеры для припаса. Башни глядели во все стороны света, и были они по-богатырски мощны, с вышками дозорными — поди подступись! Рвы? Вовсе неприступны были они: матушка-Волга да её малый сын Кутум...

Артемий Петрович не понапрасну обмолвился про смутные времена. Смута была кругом, ненадёжными мнились племена, подавшиеся под руку России, и иные, враждебные, коих было немало. Время от времени их набеги разбивались о Кремлёвские стены, оставляя следы. Свой след оставили бунты разинцев да стрельцов — протёкший век вовсе не был мирен. Да и два землетрясения не прошли бесследно.

Воссев в губернаторское кресло, Артемий Петрович первым делом озаботился о починивании кремля, его стен и башен. Вскоре и материал отыскался. Невдалеке от Астрахани некогда располагалась столица Золотой Орды именем Сарай-Бату[16]. Строена она была из добротного кирпича, хоть было ему не менее пяти веков. Объезжая пределы губернии, Волынский наехал на Сарай-Бату, облазил его вдоль и поперёк, самолично испытал ордынский кирпич на прочность и, убедившись в его крепости, приказал снарядить обозы для доставки кирпича в Астрахань.

Дело подвигалось медленно, а зимою и вовсе замирало. Губернатор был молод — на тридцать третьем году, — а потому нетерпелив, поначалу ярился, топал ногами, бивал по щекам... Что толку. Таской да лаской, однако, мало-помалу добился своего, понял: каким конь уродился, таким и век свой трудился. Более не возьмёшь того, что у него есть.

В нынешний, 1722-й, Артемий Петрович вошёл настороженный: глаза государя глядели в его сторону, то было явно. Он это более чувствовал, прямых же доказательств тому было мало. Может, и пронесёт, кто знает. Намёки были в письмах Петра Павловича, благодетель, по обыкновению, выражался туманно, ибо был привержен к высокому слогу. Пронесёт не пронесёт, а дыры заделать надобно загодя и действовать неупустительно, кабы врасплох не попасть. Дыр же было много, а кирпича припасено мало. Мало и лесу, суда прохудились, текли, работного люда, как он ни старался, не прибывало...

Эти мысли постепенно стеснили то доброе расположение духа, которое навеяло на него благодатное утро. Артемий Петрович кликнул воеводу, буркнул:

— Обхода делать не буду. Ныне не до того: письменных дел много. Гляди в оба, в Крымской башне плотникам задай работу. Завтра догляжу и, ежели что, взыщу.

— Не сумлевайся, ваша милость, исполним, — протолкнул воевода сквозь заиндевелые усы.

Артемий Петрович махнул рукой. Недовольство, вызванное более всего бесчинием по окончании молебствия, разрасталось. Так и не разгладились морщины на челе — трудно отходил...

Кабинет губернатора был по чину велик и гулок. Стоял в нём длинный стол морёного дуба, крытый, как водится, зелёным сукном казённого цвета, на нем две чернильницы, оловянный стакан с очиненными гусиными перьями, торчавшими словно хвост птицы, пухлые книги в коже: Библия, Месяцеслов, Требник, остальные потоньше, сочинения исторические и географические. Вдоль стола — дюжина стульев. Был ещё поставец для посуды, масляная лампа голландской работы и светцы на длинных железных ногах. По чину полагалось бы Артемию Петровичу и губернаторское кресло: массивное, с высокой спинкою и гербом. Но он довольствовался прочным дубовым стулом с мягкой спинкой и мягким же сиденьем.

В приёмной возле стола правителя канцелярии топтались какие-то люди. Завидя губернатора, они поспешно содрали шапки и поклонились в пояс. Он небрежно кивнул и прошёл к себе.

— Что за народ? — осведомился он у правителя канцелярии, поспешившего следом.

— Кульер от Беневения[17] с доношением его царскому величеству...

— Сколь раз говорено было: не царскому, но императорскому, — сердито поправил его Артемий Петрович. — Привыкать надобно. А остальные?

— По торговому делу, — извиняющимся голосом отвечал правитель. Видел: хозяин не в духе.

— Купцов гони, а курьера представь, — распорядился Волынский.

Курьер не решился приблизиться. Был он немыт, нечёсан, и дух от него шёл тяжёлый, волнами распространявшийся в натопленном кабинете.

— Поди ближе. Ишь, до чего закоптился — чистый мурин. Прикажу тебя отмыть. Когда явился?

— Ноне утром, ваше высокомилостивство, — отвечал курьер, не поднимая головы.

— Подай бумаги, — приказал Волынский, морщась, и позвонил в колоколец. Бросил заскочившему правителю: — Распорядись натопить ему баню — воняет густо. Да пущай после этого отоспится: эвон глаза-то красны ровно у совы, да и голова клонится.

Дверь за ними закрылась. Артемий Петрович двумя пальцами взял холстинный мешок с бумагами, пропитавшийся теми же запахами, осторожно вытащил бумаги и отнёс их на припечек, дабы несколько выветрились и пообсохли.

«Государь не из брезгливых, но и он станет нос воротить», — мельком подумал он.

Бумаги были от Флорио Беневени — секретаря Ориентальной экспедиции коллегии Иностранных дел, царского посланника в Перейду и Бухарию. Оный Флорио был старым товарищем Артемия Петровича ещё по сидению в Едикуле — Семибашенном замке турецкой столицы вместе с Петром Андреевичем Толстым, Петром Павловичем Шафировым, Михайлой Борисовичем Шереметевым[18] и их служителями. Вместе и претерпели в аманатах[19] в каменной темнице, мрачной да смрадной, слыша постоянные угрозы своих стражей лишить их живота. Потом вместе служили под началом подканцлера барона Шафирова в Посольском приказе, поименованном затем в коллегию Иностранную. Флорио был родом из Рагузы, обиталища предприимчивых людей, где в ходу были многие языки, а потому знал не только языки словенские, но и итальянский, турецкий, персидский, татарский...

Государь давно глядел на Восток. Отправляясь в одиннадцатом годе в злосчастный Прутский поход, он наказывал новоучреждённому Сенату: «Персицкой торг умножить, и армян, как возможно, приласкать и облехчить в чём пристойно, дабы тем подать охоту для болшева их приезду».

«Ехать ему, Флорию Беневени, — прописано было в наставительной грамоте, — в чине его царского величества постанника... дана к нему, хану, верющая грамота публичная... одначе по состоянию дела инкогнито и под другим лицом, ежели потребно, чтобы его не узнали, или инако, по-своему раземотрению. И, едучи ему в пути... как морем, так и сухим путём, все места, пристани, городы и прочие поселения и положения мест и какие где от них в море Каспийское реки большие и малые впадают, и какие они суда имеют, також какие городы и укреплённые ль, и имеют ли фортеции. Присматривать всё то прилежно и проведывать искусно, так, чтоб того не признали...»

Словом, всё то, что некогда предписывалось вызнать ему, Волынскому, едучи в Перейду. Но путь Флорио лежал дальше и был опасней: по слухам, Бухарин была враждебна.

Артемий Петрович без церемоний сорвал восковые печати: отныне доношения Беневени будут запечатаны красными сургучными печатями губернатора Астраханского. И отправлены в царствующий град Санкт-Питербурх его губернаторскою почтою.

Кроме реляций на высочайшее имя были среди бумаг письма барону Шафирову, писанные по-итальянски, а также секретные, писанные цифирью, к коим ключа у него, Волынского, не было. Впрочем, о содержании их он без труда догадался: Флорио докладывал сведения о состоянии войска, гарнизонах, укреплениях, флоте. А ещё уж непременно о россыпном золоте, в коем была великая нужда в государстве. С этой целью были посыланы прежде в таинственную Бухарию подполковник Иван Бухгольц, капитан-поручик князь Бекович-Черкасский[20], поручик Кожин. Князь был вероломно убит хивинцами, остальные возвратились ни с чем. Золото оставалось неуловимым.

«Бедный Флорио, — сострадательно подумал Артемий Петрович. — Похоже, и его ждёт судьба князя. Беневени странствовал уже третий год и всё ещё был далёк от цели. Путь в Бухарию был опасен, он вёл чрез Перейду, по караванным тропам купцов, по пескам пустынь... Бедняга, бедняга. Чуть не сгибнул в Шемахе во время бунта[21], вот уже который месяц мается в Исфахане — персиянские министры чинят ему препоны...»

«Так и со мною было, — вздохнул Артемий Петрович. — Ихние поклоны да посулы не стоят и верблюжьего помёта. Одно вероломство. Сидючи в Тихране да в Исфахане не один месяц, он тогда нагляделся да наслушался ихних посулов. Они утекают меж пальцев, не оставляя следа. Разве что сам шах повелит...

А шах-то! Он сам, прости Господи, точно жидкий навоз. Он ближнему своему министру в рот глядит, каждому его слову верит да таково поступает...»

Волынский придвинул к себе бумаги и стал читать:

«...А как сюды в Шемаху прибыли, против обещания нам учинено не было, но всякая противность показана.., пропуску нам не отказывают.., и время протягивают.., лишняя мешкота меня и моего товарища посла в полное разорение приведёт... До сих пор на свои деньги кормимся, а от сего хана, кроме квартеры, ничего не видали...»

«Да, так оно и со мною было, — жалостливо подумал Артемий Петрович. — Слова льстивы, а дела фальшивы».

«И ныне о том же доношу, что состояние моё толь к худшему идёт, яко вне всякой моей надежды... И доныне в сём проклятом месте обретаемся, и чинятся нам великие протори, а отправления себе нимало не видим».

«Да, истинно страдален. — Артемий Петрович покачал головой. — Я-то хоть сам за себя в ответе был. А у Флория на шее посол бухарский Кули-бек — «претендует явственно, чтоб я онаго содержал и кормил...».

«...Ширванский хан, — читал далее Волынский, — получил паки прямой указ от двора, чтобы нас немедленно выслать и в дорогу отправить, что чрез великие труды получили, понеже хан и по тому указу нас отправить не хотел... Лишь мы поднялись и с полверсты от того места не отъехали, а неприятели в трёх вёрстах из-за гор и появились, чего ради сочинилася в городе великая тревога...»

Там, в Петербурге, прочтут, повздыхают, может статься, да в скорости забудут. Там жалости не ведают. Он, Артемий Петрович, на своей шкуре испытал то, что претерпевает сейчас его бывший соузник. Впрочем, и здесь, в высоком губернаторском кресле, он непрестанно подвержен испытаниям. Власть, какой бы она ни была, постоянно испытывает и искушения и покушения. Эвон, и у нехристей нету мира: всяк их тайша норовит подняться выше, спихнуть брата ли, отца ли, завладеть их добром. Правда, у них всё открыто, не то что в Петербурге: шипят по углам, мажут друг друга грязью, подсиживают... Всё тишком да шепотком...

Власть — великое бремя, великий искус и столь же великая страсть. Вспомнился ему князь Матвей Гагарин, всемогущий сибирский губернатор[22], всевластный и великий лихоимец... Уличён был, судим и повешен. Болтался в петле ровно куль. Суров государь, беспощаден, жалости неведом, страшен во гневе...

Артемий Петрович невольно поёжился.

— Господь всеблагий! — невольно вырвалось у него из груди. Обратив молитвенный взор на икону Николая Угодника с житием, почитаемого как покровителя и защитника, Артемий Петрович истово закрестился на красный угол, бормоча: — Помилуй и сохрани мя, грешного и недостойного, от всякой напасти, а паче от государева гнева, от всякой немилости…

В эту самую минуту, спугнув молитвенный порыв, в кабинет без зова и без стука проник правитель канцелярии. Вид у него был какой-то встрёпанный, словно бы пуганый.

— Чего тебе? — недовольно произнёс Артемий Петрович. — Сколь раз говорено было: допрежь стучи, потом гряди. Ну? Что стряслось?

— П-п-посланцы, твоя милость, — бормотнул правитель. Он был явно озадачен.

— Что ещё за посланцы?

— От известного тебе калмыцкого владельца Доржи Назара.

— По какой надобности? — И, видя, что правитель несколько не в себе, прикрикнул: — Застращали они тебя, что ли?! Язык проглотил?! Говори, ну!

— С мешком они, — с трудом выдавил правитель.

— Что ж. Небось Доржа презент жалует.

— Презент, — неожиданно хихикнул правитель. — Только дух от мешка тяжкий...

— Полно болтать-то! — рассердился Артемий Петрович.

— Ровно дохлятиной набит, — не унимался правитель.

— Чего городишь! Зови толмача да впусти их вместе с ним.

— Сам изволишь поглядеть да обонять, — торопливо проговорил чиновник и исчез за дверью.

Впрочем, странное известие это невольно заставило Артемия Петровича насторожиться. В нём было нечто смутительное. Мешок... Тяжёлый дух... От этих нехристей дождёшься и того, что какую-нибудь убоину поднесут. Обычаи у них самые дикие. Многажды имев с ними дело, он каждый раз убеждался в их непредсказуемости. Они жили по своим уставам, не имевшим ничего общего с привычными представлениями. За годы своего здесь сидения он так и не проник в них, хоть и тщился...

В ожидании Артемий Петрович стал рассеянно перебирать бумаги, лежавшие на столе. В них, впрочем, не было никакой важности: все они были доложены и резолюции накладены. Однако следовало изобразить рабочий вид. Да и сами бумаги действовали на инородцев завораживающе, ибо они бумаг не знали, а потому видели в них нечто сверхъестественное, некую магическую, колдовскую силу, обладавшую непонятной властью.

В дверь поцарапались. Это означало, что правитель ждёт разрешения впустить депутацию.

— Пущай! — возгласил Артемий Петрович и, напустив на себя важность, уткнулся в бумаги. Он не поднял головы и тогда, когда они вошли и стали на пороге. Затем, выждав сколь следовало занятому властительному человеку, глянул на вошедших и буркнул:

— Ну? С чем явились? Савелий, допросил ты их?

Толмач Савелий имел смущённый вид. Он поклонился и начал:

— Известный вашей милости владетель калмыцкой Доржи Назар прислал ближних своих людишек с важною вестью почтенному наместнику великого царя и государя...

Стоявший рядом с толмачом небольшой округлый человечек с плутоватым лицом в богато расшитом халате подобострастно обратился к губернатору с длинною речью.

— Чего он там лопочет?

— Сейчас, ваша милость. Стало быть, Доржи извещает могущественного наместника великого царя и государя, что одержал-де полную победу над врагами. Они-де были врагами его царского величества...

— Полно врать-то! — раздражённо перебил толмача Артемий Петрович. — Какие такие враги в здешней земле у государя нашего?

Савелий заклекотал, обратясь к послу, и, выслушав его ответ, доложил:

— Он говорит, что враги Доржи Назара есть одновременно и враги великого царя. А посему-де просит переслать в царствующий град Питербурх доказательство сей великой виктории.

Посол обернулся и что-то коротко бросил стоявшим за ним спутникам его. Они вытолкнули вперёд квадратного человека с объёмистым мешком. От этого движения по кабинету распространилась волна зловония.

— Это ещё что?! — сурово выкрикнул Артемий Петрович, подозревая недоброе. — Что за доказательство? Падалью несёт — мочи нет!

— Так что осмелюсь доложить, — смущённо забормотал толмач. — Уши это. Врагов, стало быть. Во свидетельство великой победы.

Посол снова торопливо заклекотал, и толмач добавил:

— Четыреста и пятнадцать ушей... Полный расчёт.

Артемий Петрович побагровел. Это было чёрт знает что такое! Вонь становилась невыносимой. С другой же стороны... Сие есть некий знак верноподданничества, явно пренебречь которым казалось ему недипломатичным...

Неожиданная и странная мысль вдруг пришла ему в голову. Отчего это ушей нечётное число? Что сие означает. Не есть ли это какой-то символ?

Зажав нос и отвернувшись, он пробормотал:

— Унесите мешок, черти! На улицу его, на мороз!

Он подождал, пока страшный презент исчез за дверьми, распорядился открыть одно из окон и велел толмачу:

— Скажи сему нехристю, что я от имени великого государя принимаю свидетельство верноподданничества Доржи Назара и поздравляю его с викторией. Однако пусть объяснит, отчего это ушей четыреста пятнадцать? Не есть ли в этом некий знак?

Посол заулыбался.

— Он говорит, что среди врагов не было карнаухих, а четыреста пятнадцатое ухо принадлежало верблюду предводителя врагов. Он был заколот и съеден.

— Ладно, коли так. Теперь гони их в шею, — приказал Артемий Петрович правителю. — Пусть выдадут им из казны медный чайник.

Посольство, кланяясь, вывалилось вон.

— Слава тебе Господи, — вздохнул губернатор. — Экая вонища. Четыреста пятнадцать ушей... Окаянные, чего придумали... Нехристи, одно слово — нехристи.

Он хотел было отправиться в трапезную и уже вышел из-за стола, как дверь снова отворилась, и правитель выкрикнул:

— Кульер из Питербурха.

Вслед за ним бесцеремонно, не дожидаясь зова, ввалился сам курьер, на ходу доставая из-за пазухи медвежьей шубы запечатанный свиток. Печать была с царским вензелем.

Трясущимися руками, не ожидая ничего доброго, Артемий Петрович сорвал печать, развернул свиток и, узнав руку Макарова[23], несколько успокоился. Одна фраза, выписанная особенно крупно, сразу бросилась ему в глаза:

«...нимало не мешкая ехать ему, Волынскому, в Питербурх по важному государственному делу...»

— Государь император приказал лично, — с важностью добавил курьер, рослый гвардейский сержант.

Глава вторая

ШАТКОЕ СЧАСТЬЕ МАРИИ

Поёт кочеток про милый животок. Раскинул ей печаль

по плечам да пустил сухоту по животу.

Пословицы

Царь девице честь окажет, коли между ног помажет.

Присловье

Голоса и бумаги: год 1722-й

Праздник Богоявления Господня. Его Величество поутру слушал заутреню и литургию, не выходя из церквы в Преображенском; и вышед из церквы, славили в хоромах, где жила блаженная памяти Царевна Наталья Алексеевна, и кушали тут. Его Величество, откушав, приезжал в свой дом и почивал; а после опочивания паки в помянутые же хоромы изволил поехать, где все славельщики ожидали Его Величество, а потом славили в городке, называемом Плешбурхе, что на реке Яузе против тех же хором, а под вечер славили в Доме Его Величества; потом уже ночью славили в Немецкой слободе у директора Московской полотняной фабрики Ивана Тамеса. День был посредственный. Сегодня Его Величество на Ердане не был и полки в строю не были ж, для того, что на Москве-реке лёд зело был худ, а в иных местах и не замёрзло.

«Юрнал походной императора Петра Великого»

Сейчас узнал из достоверного, но тайного источника, что Царь решился объявить войну шаху персидскому. Находящимся здесь восемнадцати батальонам лучшего войска приказано готовиться к походу. Они будут присоединены к полкам, расположенным вблизи Астрахани. Возмутившийся против шаха хан узбекских татар, через присланного сюда гонца, обещал присоединиться с казаками к русским. Узнал я также, что Царь назначил свой отъезд на 25-е апреля и что с ним поедут Меншиков, адмирал Апраксин, Шафиров и Толстой... Полагают, что Царь прикажет иностранным министрам ехать с ним... умоляю ваше высокопреосвященство прислать мне тотчас по получении этого письма приказания, без которых я не могу... пускаться в такое путешествие. Издержек оно потребует огромных, неудобства причинит таковые же, и возвратиться я смогу не раньше будущей зимы.

Кампредон — кардиналу Дюбуа.

Всемилостивейший царь-государь.

При моём здесь житии явились многие полонянники разных служилых чинов, которые бегом из Бухар и из Хивы и из иных мест спаслись, а именно двадцать один человек, и оным я по возможности моей вспоможение учинил и отправил в Астрахань. А иные такожде непрестанно являются. Также слышно, что в Бухарах, а наипаче в Балхе немалое число полонянников обретается и оные непрестанно будут ко мне прибегать и просить об откупе, а мне выручать их нечем, того ради прошу Вашего Величества, дабы по своему благодушию над обретающимися в полону милосердие показать и какое-нибудь определение учинить повелел.

...Шахово величество, увидя меня, остановившись и приняв тот мемориал (записку о том, что ему чинят всяческие препятствия к отъезду. — Р. Г.), с великим удивлением стал меня спрашивать, а именно сие слово молвил: «Начаялся я, что вы давно отправлены, а вы ещё здесь. Я все твои нужды исправлю... и велю немедленно вас отправить». Ихтиматдевлет (губернатор. — Р. Г.) при том весь помертвел...

Вашего величества нижайший и всепокорнейший раб Флорио Беневени. Из Тихрана (Тегерана) 25 мая 1721 года. Получено в Москве в 15-й день генваря 1722 года

Их Величества были на погребении князя Фомы Кантакузина.

«Из Юрнала походного императора Петра Великого».

Бам-м-м, бам-м-м, бам-м-м...

Размеренный звон слетал с невысокой колоколенки и дробился о стены Китай-города, глохнул в закоулках невысоких домов, созывая на молитву. Звонили не во здравие, а за упокой.

Запорошенные деревья роняли хлопья снега на свежевырытую могилу, на мёрзлые комья земли, на головы людей, сгрудившихся возле гроба.

Небольшой хор певчих, стоя в отдалении, пел по-гречески. Греческий звучал в протяжной речи двух священников, попеременно произносивших слова заупокойной молитвы. Время от времени они переходили на церковнославянский. Чёрные монашеские одежды мешались с богатыми бобровыми шубами и собольими салопами дам.

Народу было много. Но печальная церемония затягивалась. Ждали государя и государыню, и ворота монастыря, вопреки обыкновению, были широко распахнуты.

Наконец показались конные преображенцы императорского эскорта, а вслед за ними кареты с гербами. И все почувствовали облегчение: январский мороз был немилосерд и не щадил даже обладателей шуб.

Пётр, по обыкновению не дожидаясь свиты, стремительно подошёл к гробу, покоившемуся на высоких козлах. Скрестив руки, он несколько секунд вглядывался в бескровное лицо покойного. Затем, наклонившись, поцеловал его в лоб.

Это последнее целование стало знаком для остальных. Прощаться с князем Томой Кантакузином потянулась вереница людей.

Светлейший князь Дмитрий Кантемир[24] со второю супругой прекрасной Анастасией Трубецкой-Кантемир, их дети, достаточно взрослые, чьё участие в погребальной церемонии было уместно, сенаторы, министры...

Князь Дмитрий с грустью думал о том, что в нескольких шагах от свежей могилы лежат другие, давние и дорогие его сердцу и памяти. Его первая супруга Кассандра[25] была из царского рода Кантакузинов. Рядом с нею покоилась их дочь Смарагда...

«Господь призывает к себе достойнейших» — эта незатейливая мысль, казалось, утешила его. Вот и князь Тома Кантакузин... Век его был сравнительно долог — шестьдесят шесть лет. Если бы не взрывной характер, он мог протянуть куда дольше. Вёл спэтар Валашского княжества, он порвал со своим принципалом господарем Брынковяну[26] и бежал в русский лагерь, стоявший под Яссами. Это, как ни странно, его и спасло, не то он разделил бы ужасную участь своего повелителя: турки отрубили бы голову не только ему, но извели бы таким жестоким и кровавым образом весь его корень, как сделали это с сыновьями Брынковяну.

Господь отвёл ему ещё одиннадцать лет жизни, а царь Пётр обласкал и вознаградил его за потери. Князь Тома был беспокоен и завистлив. Он завидовал ему, Кантемиру, отличённому ото всех молдавских и валашских беглецов. Как же: светлейший князь, сенатор, действительный тайный советник... Повелитель как бы удельного княжества своих соплеменников, равно и многих русских крепостных...

Завидовал, завидовал ему князь Тома. И зависти своей не таил. У покойного был желчный характер. Узнав о том, что царь Пётр всерьёз увлёкся старшей дочерью его Марией и повадился бывать у Кантемиров, он брюзгливо бросил:

— Поздравляю, князинька. Только милость ли это? Обрюхатит и бросит...

Впрочем, он, князь Дмитрий, был весьма трезвомыслен и не обольщался, отнюдь нет. Скорей всего, так оно и будет: царь Пётр в отношениях с прекрасным полом был бесцеремонен и полагал, что ему, государю, отказу быть не должно ни в чём. Однако в своих разговорах с дочерью темы сей касаться не дерзал.

В самом деле: можно ли запретить государю бывать у них в доме, уединяться на половине Марии, а самой Марии бежать царя. Она слишком умна и тонка. Пётр, судя по всему, ценил в ней именно эти качества, способность к занимательной беседе, рассудительность вровень с мужской, свободное владение несколькими языками... Рядом с императрицей, сильной и рослой, грубоватой и бесцеремонной, Мария казалась хрупким изящным цветком. Этот контраст пленял и притягивал царя: князь Дмитрий понимал это.

Свидания царя с дочерью становились всё дольше и дольше, дошло и до императрицы: косилась, перестала отвечать на поклоны и допускать к руке, как предписывал этикет. Но выговорить своему повелителю не смела — таковые выговоры обычно худо кончались.

— Я сам себе государь, — буркал Пётр. — Коли ещё раз посмеешь ставать поперёк — брошу!

Екатерина-Марта знала: так оно и будет. Слишком властен и дерзновенен был её повелитель. Он не признавал никаких уставов, условностей и даже законов — ни Божеских, ни тем более человеческих.

Вот и здесь, у смертного ложа близ церковной стены, императрица старалась не смотреть в сторону семейства Кантемиров. А если взгляды их случайно встречались, демонстративно отворачивалась.

Екатерина, казалось прочно утвердившаяся как царственная супруга, продолжала чувствовать зыбкость под ногами. Она была не глупа, нет, но, как ни обкатывали её придворные церемонии, природная простоватость была сильней. В глубине натуры она всё ещё оставалась служанкой пастора Глюка, попавшей в случай и старавшейся изо всех сил соответствовать своей нынешней высоте.

Она вынуждена была смотреть сквозь пальцы на частые увлечения своего грозного супруга, и порою, когда ей казалось, что они мимолётны и минуют без последствий, она даже поощряла его, зная, что он в конце концов вернётся к ней, и чувствуя свою незаменимость.

Но тут она встревожилась. Женским своим чутьём она осознавала опасность. Здесь другое, здесь серьёзно, в этой Марии Кантемир, отнюдь не красавице, даже, пожалуй, и не хорошенькой, было нечто такое, что сильнейшим магнитом притягивало Петра. Что? Екатерина силилась понять, но тщетно. И довериться, по существу, было некому, излиться, попросить совета. Более всего она боялась уронить своё достоинство, столь трудно завоёванное, великим терпением и трудами утверждённое — достоинство государыни.

Оставалось безропотно терпеть и ждать — более ничего она не могла. И теперь она стояла, наклонив голову, стараясь не глядеть по сторонам, бессильная что-либо предпринять, и тоскливо ждала окончания траурной церемонии.

Хор певчих снова затянул со святыми упокой, архиепископ Кирилл обошёл круг гроба, круг массивной плиты жёлтого мрамора, на которой камнесечцы успели высечь только русскую надпись и две буквы греческой. Им ещё предстояла работа, в коей наставлять их надлежало князю Дмитрию, ибо был он человек высокой учёности, знаток всяческих алфавитов: латинского, греческого, арабского, иудейского, кириллического и даже глаголического — этого из чистой любознательности. Погребальный ритуал подходил к концу, чаемому всеми: месяц генварь был, по обыкновению, весьма морозен, особливо на исходе. Кадильный дым, сгустившись, возносился вверх.

Пётр наклонился и бросил в могилу несколько мёрзлых комьев. За ним потянулись остальные. Последними подошли игумен с братией. Восемь чёрных монахов с трудом подняли плиту и покрыли ею чёрный прямоугольник могилы.

Мужчины торопливо напяливали шапки. Пётр взял Екатерину под локоток и подсадил в карету:

— Езжай, матушка, в Преображенское. А мы тут одного князя помянем, а с другим трактовать станем о самонужном деле. Графьям Головкину и Толстому, барону Шафирову быть со мною. Веди нас, князь Дмитрей, тут, чаю, до твоего домка шагов с десяток будет.

— Царских, — с поклоном молвил граф Пётр Андреевич Толстой. — А наших, государь, мелковатых, все две дюжины.

Экипажи императрицы и её свиты тронулись со двора. Монастырей опустел.

Мужчины гуськом зашагали по Никольской улице. Впереди — Пётр. Дорога была разметена и пустынна.

— Служителей-то отправьте, — приказал Пётр. И сержанту, командовавшему конным гвардейским эскортом: — За мною в осьмом часе будешь.

Кареты, сани, возки и конные гвардейцы исчезли в воротах Никольской башни. Простота Петра продолжала удивлять его спутников, успевших вроде бы попривыкнуть к ней.

Им-пе-ратор! Однако же и корабельщик. И токарь. Вот-вот выйдет в адмиралы...

Многим из тех, кто сопровождал сейчас Петра, помнились пышные дворцы европейских владык, утопавших в роскоши. Их повелитель был скуп, словно мастеровой. Императрица штопала ему прохудившиеся чулки. Расходы на содержание двора непреклонно урезались. Царёво обиталище в Преображенском сошло бы за постоялый двор.

— Более всего пекусь о силе, крепости и престиже государства Российского, — неустанно повторял Пётр. Фразу эту затвердили его сподвижники, приноровились к ней и поступали сообразно.

Дом Кантемира на Никольской, невдалеке от стены Китай-города, был невелик и сдавал более на купеческий, нежели на княжеский. Однако со вкусом убранные покои, старинная мебель, множество ковров на турецкий манер, оружие по стенам, отливавшее холодным блеском стали, свидетельствовали о родовитости хозяина.

— Веди, светлейший, в кабинет: разговор будет важный, совет, стало быть, держать приспело время.

— Позвольте возразить, ваше величество, — подал голос Кантемир на правах хозяина дома. — Поминальный стол накрыт.

Пётр хмыкнул:

— Верно, князинька. Обычай должно уважить. Да и кишки небось свело на морозе.

Вошли в залу, обращённую в столовую.

— Милости прошу, ваше величество, — пропела Анастасия Кантемир.

— Хороша у тебя жёнка, князь. — Пётр прошёл во главу стола и походя чмокнул хозяйку в лоб. — Подноси, Настенька, мы с морозу. Ну, господа, вечная память князю Фоме.

Осушил золочёный кубок, крякнул, запустил пальны в блюдо с дымящимся жарким, жадно рвал куски, почти не жуя.

Поминальная трапеза проходила в молчании. Не слышно было веселящего душу звона бокалов, оживлённого разговора, шуток, тостов. Под конец князь Дмитрий сказал небольшую речь об усопшем, помянув его достоинства — храбрость, верность, чадолюбие.

— А где ж Марьюшка? — вдруг спохватился Пётр. — Не хвора ли?

— У себя в светёлке, ваше величество, — с поклоном отвечал князь Дмитрий. — Жаловалась: недужна-де.

— Пусть не отлучается. После нашего совету зайду проведать.

Перемена следовала за переменой. Слуги уносили пустые блюда и тарелки, подносы каждый раз были заставлены. За столами, поставленными покоем, теснилось до трёх десятков человек: родня князя Фомы, домашние князя Дмитрия, его сильно поредевший двор из ближних бояр.

Пётр поднялся, обгладывая кость. То был знак для господ министров, поместившихся возле него. Торопливо дожёвывая и допивая, они тяжело вставали из-за стола. Стали было подниматься и все остальные. Но Пётр осадил их властным движением руки, всё ещё державшей кость:-

— То паше приватное дело, а вы продолжайте есть-пить.

Министры, толпясь, вышли вслед за Кантемиром и Петром. Остальные продолжали стоять, вытянувши руки по швам и провожая глазами высоких сотрапезников.

— Государь велел продолжать, — провозгласила княгиня Кантемир. В голосе её слышалось облегчение: царь был нередким гостем в этом доме, что почиталось особою честью. Но однако же, однако... То была тяжёлая честь: государь был непредсказуем, желания его переменялись часто и невоздержно.

Его внимание пало на падчерицу. Ни князь, ни княгиня не могли ни помешать, ни оградить, ни отвратить.

Казалось бы, лестно... Но и смутительно, но и беспокойно. Более всего отцу. Но беспокойство князя мало-помалу заражало и княгиню. А потом... Её женское самолюбие в самой глуби своей было уязвлено. Она, княгиня, была красавицей первостатейной, ею любовались обе столицы, тринадцатилетний княжич Антиох[27] слагал в честь мачехи нескладные вирши.

А государь проходил мимо неё как-то небрежно, хотя и с дежурным комплиментом. Он стремился к цели. А целью той была Мария. Царь не привык таить своих желаний. Не таил он их и под этими сводами.

А что Мария?

Поначалу она была ошеломлена, подавлена, испугана. То была буря, вихрь, смерч, завертевший, закрутивший, сбивший с ног. С ним нельзя было совладать, ему можно было лишь покориться. Голова княжны шла кругом, она ничего не понимала. Она была щепкой, увлекаемой прихотью бурного потока.

Так было первое время. А потом она с неистовым наслаждением бросалась в этот бурный поток. В государе всё было непомерно и непредсказуемо. Боль и наслаждение мешались. Княжна была слишком хрупка для этого великана. Порою ей казалось, что вот-вот он пронзит её насквозь: боль была слишком велика. И столь же велика была сладость боли, исторгавшая невольный крик, переходивший в стоны, слабевшие с каждым мгновением.

Конец всегда был неожидан, он переполнял её. Пётр отстранялся, как пушинку схватывал её в охапку и сажал в кресло.

Пожалуй, Мария была единственной женщиной, чей разговор удерживал на месте опустошённого, не склонного к сантиментам Петра. Обычно, свершив своё мужское дело, он торопливо поднимался и уходил. А тут... Он всё чаще и дольше втягивался в беседу. Она занимала его. Женщина могла быть ровней — с удивлением отмечал он. Её суждения отличались редким здравомыслием: удивляясь всё больше и больше, он схватывал их, чтобы затем пустить в оборот.

Эта женщина всё сильней приковывала его к себе. Она была нужна ему и в постели, и в его царственном деле... Он ещё не знал, что произойдёт дальше, но чувствовал, что непременно что-то должно произойти, что впереди его ждёт перемена...

Меж тем князь Дмитрий Кантемир распахнул перед государем дверь своего просторного кабинета, оборудованного по его вкусу для учёных занятий.

Пётр во время своих посещений княжеских хором в кабинет, как правило, не заглядывал: с некоторых пор у него был иной интерес... Но сейчас его приковали к себе полки с книгами. Книг и рукописей было великое множество и на множестве языков: кроме европейских, здесь были арабские и персидские, само собою и турецкие. Древние свитки соседствовали с латинскими манускриптами, пергамент с папирусом, ломким и хрупким...

Пётр осторожно достал с полки заинтересовавшую его рукопись с миниатюрами тончайшего письма.

— Экая искусность, — заметил он, осторожно перелистывая страницы, — Небось занимательно писано. Просвети-ка, князь.

Князь Дмитрий бережно взял из рук царя рукопись.

— Это трактат арабского мыслителя Юсуфа аль-Кинди[28], жившего без малого тысячелетие тому назад...

Все столпились возле Кантемира: Толстой и Шафиров знали арабский, их интерес был неподделен.

— Неужли сей книге столь много лет? — Пётр, по-видимому, был несказанно удивлён.

— Нет, государь, это поздний список с какого-нибудь другого списка. А оригинал, полагаю, хранится в султанской библиотеке, если он вообще сохранился.

— О чём же трактует сей древний автор?

— Трактат назван броско: «Как уберечься от печалей»...

— Важно! — восхитился Пётр. — И до всех касаемо. Каковы же его советы?

— «Нам надлежит заботиться о том, чтобы быть счастливыми и избегнуть страданий...»

— Верно! И что же советует сей мудрец?

— «Если нет того, чего мы хотим, — с улыбкой переводил князь, — то следует хотеть то, что есть...»

— Продолжай, князь, — Пётр нетерпеливо барабанил пальцами по столу. — Перескажи самонужнейшее в нашем нынешнем положении.

— Юсуф аль-Кинди рассуждает так: человек, который хочет прожить жизнь без бед, подобен тому, кто вообще желает расстаться с жизнью. Ведь беды и невзгоды неотделимы от жизни, они — сама жизнь. Так что иного человеку не дано. И надо только уметь принимать как должное всё, что преподносит нам жизнь... Всё поистине необходимое человеку дано: даже кит не остаётся без пищи, а ему нужна целая гора. Человек же стремится взять от жизни как можно больше, притом таких вещей, которые нередко отягощают ему жизнь...

— Мудрец прав и в этом, когда речь идёт об одном человеке, — заметил Пётр. — Но коли речь идёт о государстве, то оно требует слишком многого, иное мнится ныне ненужным, а завтра в нём приспевает великая нужда.

Он обвёл всех пытливым взором. Выпуклины глаз, казалось, набухли и готовы вот-вот выскочить из орбит. Его собеседники молчали, ждали продолжения. Им было ясно: государь замыслил нечто и сначала захочет выслушать их суждения, но потом потребует соучастия.

— Шведа склонили к миру, — начал он неторопливо, — стало быть, руки у нас развязаны. Мир встал нам в деньги великие, дыру в казне надобно заткнуть. Как? Торговлею, коя выгоды нам сулит. А ещё отысканием металлов драгоценных — злата и серебра. Посылал я людей на Восток, в земли бухарцов и живинцов. Иных побили — князя Бековича-Черкасского, — иные, претерпевши великие опасности, возвратились с пустыми руками. Меж тем купцы армянские за верное утверждают: есть в тех землях россыпное злато, есть. Песок золотой в реках. Время нам показало: одиночные разведчики тех дальних путей и богатств должной зоркости и силы не имеют. Надобна экспедиция со множеством народу, войско надобно, дабы пробились мы в те восточные земли, на берега моря Каспийского, откуда торг ведётся шёлком, посудою ценинной, пряностями. Разведать — нет ли речного лёгкого пути в Индию. Я о сём давно думал: учинить надёжными торговые пути российского купечества, учредить тамо, на берегах Каспийского моря, для сей нужды крепости и фактории. А для сего замыслил я нынешнею весною поход с войском в те края. Волгою до Астрахани и далее... А теперь высказывайтесь.

— Коли стояли бы на ногах крепко, — осторожно начал канцлер Гаврила Иванович Головкин, — то почёл бы сию кампанию самонужнейшей. Не отложить ли, ваше величество, на будущий год. Можно было бы с основательностью подготовиться...

Пётр хотел было возразить Головкину, но его опередил вице-канцлер Шафиров, пребывавший в давних контрах со своим патроном и тайно метивший на его место:

— Опаслив ты, Гаврила Иванович, а опасливость твоя напрасна. Противу других походов сей видится лёгким. По Волге-реке скатимся в Астрахань. Тамо мощная крепость, надёжное защищение, флот. Войско поплывёт, не изнурится в пешем хождении...

Пётр Андреевич Толстой, тёртый калач, хитрованец и дипломат, тоже отличался осторожностью и был готов примкнуть к Головкину. Но, глядя, как государь одобрительно качает головой, слушая Шафирова, тотчас принял сторону вице-канцлера:

— Пётр Павлович дело говорит: путь лёгок, отпору тамошние племена не дадут, в подданство запросятся...

— А султан турецкий! — с язвительностью воскликнул Головкин. — Чай, забыл ты про него, Пётр Андреевич. Забыл и Пётр Павлович, как сидели в Едикуле, каковы песни распевали. Он на сей низовой поход скрозь пальцы глянет и тебя благословит?!

Кантемиру надлежало высказать решающее слово: уж он-то едва ли не природный турок, воспитывался в самом логове турецком, с великими визирями рядом сиживал, султана не раз лицезрел и весь турецкий обычай, можно сказать, насквозь превзошёл. Он, естественно, счёл нужным вмешаться:

— С одной стороны, Гаврила Иваныч верно говорит: султан непременно выразит неудовольствие. Но не вмешается, нет. Персидского шаха то владения, однако руки его до них не дотягиваются. Коротки у него руки, коротка его власть. Там у горских племён свои властители есть. Они воинственны, и их надо опасаться. Но они воинского регулярства не ведают и нападают ордою. Обученному войску легко их отразить и разбить либо обратить в бегство.

— А огневой припас у них есть? — поинтересовался генерал-адмирал граф Апраксин.

— Припас у них есть, Фёдор Матвеевич, однако ж ружьё по большей части старинное. Наша система хоть и с кремнём, но не в пример надёжней, — отвечал князь Дмитрий. — Да и они всё больше ятаганами режутся.

— Наш багинет[29] против их ятагана тож надёжней, — удовлетворённо произнёс Апраксин.

— Вижу, господа министры, что Гаврилу Иваныча не одобрили. — Пётр не скрывал своего удовлетворения. — Помиримся, Гаврила Иваныч: ты осторожен, да и я опосля Прутской кампании тож научен осторожности. Дам указы кампанию готовить в ревности и тайности. Тыл у нас надёжен, Пётр Павлыч верно сказал: Астрахань. Казаков и калмыков вперёд пустим. Шаху персидскому объявим, что мы не против него, а шемахинских владетелей наказать идём. Сколь они наших купцов погубили, сколь их добра награбили. Сего мы терпеть не можем. Отпиши губернатору астраханскому Волынскому, — обратился он к кабинет-секретарю Макарову, — пусть немедля к нам сюда, на Москву, прибудет. Он нам покамест тут надобен для прояснения обстановки.

— Очень верно, государь, — подхватил Шафиров. — Весьма прозорливый молодой человек, особливо насчёт шахского величества. Он с ним в Тихране чаи распивал.

— В Казань губернатору отпиши, дабы готовил суда, кои могли бы и в море выйти, — продолжал Пётр. — А ты, Фёдор Матвеич, распорядись здешней флотилией. Кои суда починивать нужно, пущай по-быстрому займутся. Проследи самолично.

— Они всё более для речного плавания, — заметил Апраксин.

— Знаю, — буркнул Пётр. — Поболе ластовых судов[30] для припасу и конницы. И прошу, господа, хранить наше решение в тайности.

— Прознают, — уверенно сказал Головкин. — Всё равно прознают, как узрят рабочий переполох на верфях. Токмо не поймут, что задумали. От турков далече, стало быть, на низовых азиятов метим.

— Я тебя, княже, и тебя, граф, и тебя, барон, ведающих обычаи тех народов, кои обитают на берегах моря Каспийского, прошу сочинить обращение: мы-де идём к ним с миром и желаем завести дружбу и торговлю. Тех же, кто станет нагло противиться, будем побивать нещадно. И вообще, план кампании на письме сочинить и мне представить.

Подождав, когда закончится прощальная суматоха и разъезд, царь отправился на половину Марии. Он был царь-государь, более того — им-пе-ратор. Тяжёлое это титулование прививалось плохо, признания другими потентатами императорского титула добивались упорно и долго, особенно от французов, ревновавших к нему. В Европе был один император — австрийский, пышно именовавшийся императором Священной Римской империи со времён Карла Великого, и все остальные короли и герцоги считали, что на этом должен быть положен предел.

Пётр был дурно воспитан, а потому бесцеремонен, в нём было мало царя, а ещё меньше императора. Он был для этого слишком живой, непоседливый и любопытный человек. Где бы он ни был, он чувствовал себя по-хозяйски. И тут, в доме Кантемира, как и в петербургском его доме, он распоряжался по-своему. Ни пресечь, ни остановить, ни указать никто не смел, зная крутой нрав царя.

Мария была у себя. Она была предупреждена и ждала.

Эта их связь длилась несколько месяцев, и ей пора бы привыкнуть к ней душевно и телесно. Но всякий раз её бросало в дрожь, в жар, в беспамятство. Она и жаждала и боялась. Царь был чрезмерен. В нём всё было огромно и чрезмерно: желание, плоть, настойчивость и требовательность.

Поначалу она переставала чувствовать себя, это было похоже на обморок, на бессознательное состояние. Игрушка в руках великана, она безвольно отдавалась ему, его желаниям. Но это пламя, опалив, разжигало и её, учащённое дыхание прорывалось криками. Нет, она уже не просила пощады, как бывало прежде, в дни привыкания; сквозь сладостную боль, разрывавшую тело, Мария требовала: ещё, ещё, ещё! Её исступление заражало Петра, доводило его до ярости, мгновенно гаснувшей в последних конвульсиях.

Он поднялся как ни в чём не бывало. Подобрал одежды, сел в кресло, закурил трубочку от зажжённой свечи в канделябре. В доме царила тишина, казалось, он весь вымер.

Пётр долго молчал, потом сказал буднично:

— Совет был. Порешили учать низовой поход, в Перейду. Отца твоего наряжу с собой. И других, ему близких.

Мария похолодела. Пусть их встречи были нечастыми, но она теперь уж была уверена, что её царь возвратится к ней через неделю ли, через две. И снова будет потрясение и невыразимое блаженство, неведомое прежде.

Пётр, казалось, почувствовал её смятение, Он сказал:

— Беспременно с отцом поедешь, при нём будешь. Да и при мне.

Он усмехнулся, колючие усики раздвинулись и сомкнулись. Он прибавил:

— Нужна ты мне, люба.

Она молчала, ошеломлённая, обессиленная, благодарная. То была вершина её жизни. И какая вершина! Её царственный любовник не хотел разлуки. Больше того: он произнёс слова, повергшие её в дрожь, в восторг, Он сказал: нужна, люба! Она — избранница. Что бы ни случилось потом, он подарил ей неслыханные часы блаженства, истинно царское наслаждение. Это был её первый и последний мужчина. После него ей никто не будет нужен. Мысль о том, что кто-то другой может оказаться на его месте, казалась ей просто кощунственной.

Император! Царь! Повелитель. Никто не выдерживал сравнения рядом с ним. И вовсе не потому, что его возвысил трон. Нет, он был единственный такой среди множества мужчин, которых она знала. В нём соединилось всё в самой высокой степени: мужественность и мудрость, сила и смелость, неутомимость и прозорливость.

Нет, не трон, но Бог его возвысил, отметил, наделил истинно царскими достоинствами.

Авария молчала. Её обуревали разноречивые чувства: любовь, гордость, благодарность, готовность принести любую жертву ради него.

Видя её смущение и истолковав его по-своему, Пётр сказал:

— Ежели почувствуешь, что понесла, — роди. Роди мне наследника. Молвы не бойся: стыд на вороту не виснет. Я тебя оберегу. Никто не ведает своей судьбы. Ни я, ни ты. Поняла?

Мария молча кивнула. У неё не было слов, слова застряли в горле. Она порывисто дышала, и неожиданно из глаз градом хлынули слёзы. Пётр и не думал её утешать.

— Плачь, плачь, куда как легче станет, — вполголоса сказал он. И своей грубой огромной ладонью — ладонью плотника — провёл по её волосам. — А я пошёл: дело делать надобно. Не ведаю теперь, когда свидимся. Ещё задумал я съездить на Петровский завод, воды целебной испить из колодезя тамошнего. Ещё полежать в ней — весьма облегчает. Износился я на государевой службе, — закончил он со смешком.

Пётр вышел, оставив после себя сильный запах большого мужского тела. Мария продолжала сидеть в оцепенении. «Никто не ведает своей судьбы», — сказал повелитель. Да, это так. И она не ведала своей судьбы, как не ведала её нынешняя императрица Екатерина, она же Марта, простая портомойня, служанка пастора Глюка, побывавшая во множестве рук. Царь был неслыханно смел. Он короновал простолюдинку — пришлась ему по телу, по делу. Сколько Мария знала, ни один европейский государь со времён Христа не отважился на такое.

Никто не знает своей судьбы... Пётр со своею решимостью и полным пренебрежением к чьему-либо мнению может и порвать узы, связывающие его с Екатериной... «Мне никто не указ, даже сам Господь Бог, — не раз заявлял он. — Вседержитель ведает мою правоту и мою веру в его предначертания. Я вымолил у него свободу во имя процветания самодержавной России. И он дал мне её».

Да, руки у Петра были свободны. И он перевернул всё в государстве. Кто бы посмел отменить патриаршество? Царь Пётр сделал это, ничуть не сомневаясь, что творит во благо.

«Царь-антихрист, — клеймили его шёпотом и прилюдно. — Господь разразит его, непременно разразит, видя столь богомерзкие дела».

Не разразил. Укрепил государство, даровал многие победы. Отныне он Пётр Великий, отец Отечества, Император Всероссийский.

Мария очнулась от оцепенения и стала возносить горячие молитвы Всевышнему, Богородице-заступнице Утоли Моя Печали.

Тихий смиренный огонёк лампады отражался в киоте, дробился в ликах святых. Мария обращалась к своей божественной тёзке с просьбой о сохранении и заступлении.

О сохранении плода!

Глава третья

ВЗЯЛИ КОТА ПОПЕРЁК ЖИВОТА

То же тело, да клубком свертело.

Плохо хочется, коли нездоровится.

Плохо можется, что-то ёжится.

Пить — помрёшь, не пить — помрёшь,

уж лучше пить да весёлым быть.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Вчера была ассамблея у князя Меншикова. Царь спросил, где я, и с некоторой любезностью осведомился о моём здоровье. Я знаю, что ему хотелось бы поговорить со мной, но мне нечего ему сказать, и так как моё пребывание близ этого монарха совершенно бесполезно, а молчание вашего высокопреосвященства поселяет во мне твёрдое убеждение, что Франция пренебрегает им и ищет союза с другими, то я умоляю ваше высокопреосвященство иметь, по крайней мере, настолько сострадания, чтобы отозвать меня отсюда, дабы я мог кончить дни свои в каком-нибудь более спокойном месте.

Окончательно решено, что, как только вскроется Волга, то есть в конце апреля, царь отправится в Астрахань. К месту отправки ежедневно прибывают из Петербурга лодки, якоря и прочее, а также рабочие.

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Всемилостивейший царь-государь.

По указу Вашего Величества мне, нижеименованному посланнику, велено чрез персицкие земли ехать к бухарскому хану. И понеже препятство мне показано и без малого два года в персицких краях задержан, а такой долгой мешкоте не по моих силах иждивение имел, так что окроме учинённого из Вашего Величества определения на путь и тамошнее житие принуждён от торговых русских немало в долг занять, а именно две тысячи рублёв персицких денег. И, те деньги не имея столь мочи заплатить, также ведая, что в Бухарах на раздачу и тамошнее житие немало потребно и понеже от так долгого здесь задержания весьма оскудел, того ради, чтоб Ваши царские комиссии благополучно окончить и со всякою честию паки назад возвратиться, прошу Вашего Величества, дабы Вашу царскую милость надо мною показать и от помянутого долгу избавить, так и на тамошнее бухарское житие какое-нибудь, окроме моего годового жалования, определение учинить повелели...

...Нынешнее сего, персицкого двора поведение описать невозможно, ибо в сём непостоянстве обретается. Не ведаю, как прежде сего было, а что ныне, то по дирекции в доброе состояние дела привесть весьма трудно: все министры генерально смотрят на свою прибыль, а рассуждения об интересе государственном никакого не имеют и такие лгуны, что удивительно. На одном моменте и слово дают с божбою, и запираются...

Вашего Величества, моего всемилостивейшего государя, нижайший и всепокорнейший раб Флорио Беневени. Из Тихрана

6-го февраля. В ночь (Его Императорское Величество) поехал из Москвы, 7-го был в Переяславле, 8-го в Ярославле, 9-го приехал на Вологду ночевать, 12-го в Кириллов монастырь, 13-го проехал Белоозеро ночью. 14-го приехал на завод Петровской, к колодезю, зачал воду пить, принимал воды...

Из «Походного журнала императора Петра Великого»

Не странно ли: царь любил ночную езду. Зимой, разумеется. Летом лихо не поездишь.

Впереди эскадрон гвардейцев: в скачке дорогу уминают. За ними возки чиновного люда: приглаживают, А вот за ними — царская спальная карета, поставленная на полозья. Все с факелами да с фонарями — ночь разгоняют.

А царь спит себе спокойно, спит, словно младенец в люльке, ровнёхонько укачиваемый. Норовит выспаться после беспокойной московской жизни с визитами, брашнами, невоздержным питием, бабами. Ну и делами, делами, делами. Го-су-дарственными заботами.

Лейб-артц[31] Блюментрост укоризненно качал головой. Выслушал жалобы на боли в брюхе, в груди, в детородных вислых привесках, прикладывал ухо, как положено и куда следует, а потом произнёс:

— Ваше величество изрядно поизносилось по причине неумеренных страстей. Надобно сделать перерыв. Рекомендую марциальные воды — питьё и ванны. Вы злоупотребляете вашим богатырским здоровьем, ни в грош его не ставите. А между тем, — доктор наставительно поднял палец, — вы уже далеко не молодой человек. Сколько я знаю, вам в июне исполнится пятьдесят лет...

Доктор говорил с обычной своей значительностью, Пётр, не любивший наставлений и менторского тона, внимал и терпел.

— Ба! Мне и в самом деле нынче полвека! — встрепенулся он. — Забыл, совсем забыл. За суетой, за мельтешнёй — запамятовал. Не беда: округ все помнят и наверняка втайне готовятся. Всяк по-своему...

А олонецкие марциальные воды в самом деле приносили ему облегчение. То ли потому, что там приходилось вести умеренный образ жизни, оставляя в столицах привычную неуёмность и лихость. То ли, как утверждал доктор, благотворно действовало железо, коим богаты были марциальные воды. Марциальные от бога Марса — бога войны и побед. Самые для него ныне подходящие: затевается дальний и долгий поход в азиатское чрево.

Войны ему, новопровозглашённому императору всероссийскому, слава Всевышнему, никто не объявлял. События последних лет подняли Россию на Марсов щит. Европа глядела на неё с уважением и некоторой опаскою. Сила! Вдобавок царь Пётр был непредсказуем. Нет, сумасбродом его никто из владык европейских не осмеливался назвать. Но смел, смел, дерзок до крайности. Провозгласил просвещение на манер европейский целью своей политики...

Всё это прекрасно. Но азиатчина, азиатчина, дремучесть во глубине государства. Досягнёт ли туда, справится ли неугомонный восточный деспот — рассуждали меж собою властители и философы Запада. Им виделось это утопией в духе Томаса Мора или другого Томаса — Фомы Кампанеллы, двух сумасбродов, не лишённых, впрочем, фантазии.

Сейчас предстояло преодолеть более тысячи вёрст зимних пространств. Места все знаемые. Приказал сделать привал возле Плещеева озера. Некогда, в своём беспокойном юношестве, плавал он здесь на ботике, получая неизъяснимое наслаждение. Здесь зародилась его страсть к воде, к невиданному ещё морю, к судам и судовождению.

Ныне его стараниями Россия стала морской державой, сотни, тысячи судов полощут парусами, бороздят моря и реки. Ботик стал их прародителем.

С ним был неизменный Алексей Макаров. Он был по сердцу Петру: ненавязчив, толков, исполнителен, памятлив — о чём ни спроси, всё помнил.

— Помнишь? — сорвалось у Петра, когда они топтались на берегу.

— Никак нет, — ответствовал Макаров. — Однако хоть и не помню, но ведаю: отселе началась наша слава морская.

Озеро лежало в снегах. Оно было похоже на огромную белую чашу, на которую в беспорядке были набросаны чёрные птицы и кое-где чёрные люди. И те и другие копошились у прорубей.

— Ловят, — односложно бросил Пётр.

— Добывают воду и пропитание.

— Монастырские небось. Смердов не допущают.

— Ваша правда, государь.

— Ну всё, хватит. Поехали, — приказал Пётр.

И обоз — поистине царский — тронулся, набирая скорость. Замыкали его возки с припасом. Пётр, как бы между прочим, осведомился:

— Станок токарный исправен ли?

— Вестимо, государь, — ответил Макаров.

— То-то, — ухмыльнулся Пётр. — Главная моя утеха. Не токмо руки, но и голова просит.

— Токарня на Петровском заводе под неусыпным присмотром содержится, — заметил Макаров.

— Знаю. Этот, однако, поновей будет. Амстердамский. — А в хоромах на марциальных водах тоже токарня была. — И Пётр подозрительно покосился на Макарова. — Цела ли?

— Ах, государь милостивый, неужли ваш покорный слуга не позаботился и о том и о сём. И о том, что утешно, и о том, что удобно, и о том, что здравию способствует. Загодя отправил двух верных людей навести порядок и исправность в тех местах, где ваше величество изволит и останов сделать, и пребывать на лечении.

— Слуга верный, — умилённо пробормотал Пётр и чмокнул Макарова в лоб. То был обычный знак, или, лучше сказать, награда. За преданность и угодность. Благодарность либо отличие, нечасто достававшиеся ближним людям.

Бег царского кортежа продолжался. Впереди лежал Ярославль — город весьма богомольный. Въехали туда утром. Случайные прохожие падали ниц при виде царской кареты и всего пышного эскорта. Ворота Спасского монастыря были распахнуты настежь, с колоколен нёсся трезвон, на крепостных стенах и башнях уже суетились людишки — то ли солдаты, то ли монахи.

— И как проведали? — удивился Пётр. — Сказывал я ехать в тайности...

— Тиуны, доглядчики наперёд скачут, — развёл руками Макаров. — Молва, государь, прежде нас бежит.

— Поклонимся святыням — да в дорогу, — решительно обронил Пётр. — Ишь, черноризцы, засуетились, словно муравьишки, заползали туда-сюда.

— Челом будут бить: налог-де обременителен, власть притеснения чинит, — усмехнулся Макаров.

— Беремя посильное: государству, не мне, деньги надобны. Я вон старые башмаки ношу да чулки штопаные. Живу не лучше господ министров. А вся власть на мне, Господь с меня спросит...

Макаров молчал. Ему было ведомо всё, что в таком случае скажет его повелитель. То была чистая правда: Пётр был прижимист до скупости, когда дело касалось его самого, да и семьи, урезал, яко возможно, и расходы на содержание чиновничьего племени. Однако ж казна худо полнилась. Много было у неё дыр, и бездонны карманы лихоимцев. Хоть и не щадил их государь, приказывал казнить казнями лютыми, но не переводилось это племя, не можно вывести его даже столь могучему государю, каким был Пётр.

...Зашли в Спасо-Преображенский собор. Поддерживаемый двумя келейниками, вслед за ними, бледный от волнения, задыхающийся, просеменил митрополит Филофей. Руки у него дрожали, когда творил крестное знамение.

— Что, владыка, никак, трясовица одолела, — нехорошо усмехнулся Пётр. — Не антихриста ли пред собою узрел?

— Как можно, царь-государь, — испуганно забормотал митрополит. — Бог с тобою. Истинного повелителя всея России благословляю и разрешаю. А что взволновался, так сие от великой радости: зрю пред собою моего государя... — Митрополит постепенно приходил в себя. — Довелось столь несказанное счастие испытать на закате дней...

— Хорошо глаголешь — яко истинный пастырь, — смягчился Пётр. — Ну что ж, спасибо на напутном слове. И будь здрав, владыко.

Подошёл и под благословение Алексей, за ним царская свита: денщики, повара, сержанты.

— Ступайте по местам — едем далее, — приказал Пётр. — Нимало не мешкая: путь дальный.

Митрополит и причт стояли как вкопанные, провожая глазами царя.

— Фу, пронесло, — с облегчением вздохнул он, когда двери за царём и его свитой затворились. — Чуть не помер со страху, — признался он. — Экое сошествие — сам царь пожаловал.

— Не царь, а ан-пи-ратор, — назидательно произнёс настоятель.

— Всё едино царь, как издревле водилось на Руси. Никаких таких бусурманских слов ведать не желаю, — сердито произнёс Филофей. — А воевода-то где?

— Заробеешь — царь нагрянул словно гром и молонья.

— Инда сбежал с перепугу — не видать, — сказал настоятель.

— Стало быть, так. Шибко заробел.

Между тем поезд государя был уже далеко. Короткий зимний день близился к закату. И наконец тихо угас. Тотчас запылали смоляные факелы, зажглись фонари у карет и возков.

Макаров спросил осторожно:

— Не изволите ли завернуть в Кострому, к Ипатию? Родовое гнездо...

— Верно говоришь: родовое гнездо, давненько не бывал, — на мгновенье задумался Пётр, взбугрив надбровные дуги. — Ну да ладно, грехов на мне изрядно повисло, ещё один книзу не потянет: отмолю как-нибудь. В Вологде заночуем, сотню вёрст пути сбережём.

Тайный кабинет-секретарь не удивился. Дорога была заранее размечена, и Макарову норов государя, не терпевшего никакой перемены в своих планах, тоже был отлично известен.

— Нету у нас времени, Алексей, вертать на Москву по зиме придётся. Ведомо тебе: долог будет поход на Перейду, надобно народишко стегать: медлительны больно. Самолично не доглядишь — важное упустят. А мне не токмо укрепиться водами надобно, а и с Виллимом Генниным[32] потолковать. Рачителен он: думаю его над Уральскими заводами поставить.

— Пожалуй, государь. Он железоделательный да пушечный заводы наладил, медь выплавляет...

— Мало медных руд, да и железных болотных не больно добычливо. На Урале, чаю, развернётся. Он изрядный рудознатец, да тамо есть таковые же из местных. Глядишь, найдут нечто почище железа да меди.

— Богаты, должно, те горы, — согласился Макаров.

— Вот-вот! — обрадовался Пётр. — Уповаю я на Виллима. Он толков да глазаст. Кончезерские заводы ему мелки стали.

Замолчал Пётр, задумался, а может, и задремал: смежил очи да привалился к стенке. Долга да томительна дорога, невтерпёж быть взаперти узником кареты, поскорей бы выбраться на простор, к людям, увидеть, как дело делается, да самому потокарить. Лейб-медик Блюментрост возлагал великие упования на целительную силу марциальных вод.

Запустил Пётр Алексеевич за государственными делами свои болезни, кои иной раз и разогнуться не дают, декохты и пилюли стали слабодейственны. И хоть вельми учен и искусен был Лаврентий Блюментрост, хоть внимали ему доктора Амстердама, Берлина и Лейпцига, а сладить с царскими болезнями не мог. «У вашего величества и болезни царские, — извинительно говаривал он. — Могуч организм, да столь великих страстей не выносит. И ещё: пить желательно воду, а не водку. Ибо водка в неумеренных дозах производит разжижение внутренних органов, особливо сердца и печени...»

Можно ли не пить, коли веселие Руси есть питие? Никак нельзя. Столь много поводов для возлияний: во славу да за упокой ему, государю, подданным пример подавать и первую чашу воздымать.

Там, на месте, видится полегчение. Скорей бы доехать. Но он, царь и император, повелитель огромного государства, не волен ускорить бег саней. И так они едут почти без передыху, и днём и ночью, редко где останавливаясь на ночлег.

Сам Пётр спит в карете, и сон его крепок и покоен. А людям, особливо конным, ночной покой нужен. Невеликую подмену приказал Пётр взять, не то можно было бы убыстрить ход.

На Вологде пришлось дать дневной и ночной растах: люди все вымотались. Государь редко совестился, а тут маленько проняло. Да и самому хотелось разогнуться да походить туда-сюда.

Прибежал воевода тамошний, кланялся в землю, норовил облобызать ручку, однако Пётр не дал. Сказал сердито:

— Я тебе не архиерей. Прикажи людей моих накормить как должно да овсу лошадям задать. Всех на постой — людей да коней, и чтоб справно было.

— Всё изделаем, батюшка царь, — бормотал, кланяясь, воевода. Был он весь квадратный, красномордый — то ли с морозу, то ли с пития. — Бегом побегу сполнять приказание величественного величества.

— Язык-то подвяжи — потеряешь, — засмеялся Пётр.

Загнал всех батюшка царь. Изнемогли от беспрерывной езды и люди и кони.

Алексей Макаров с великою осторожностью сказал об этом императору, когда поведённый им срок отъезда наступил.

— Государь, завалились спать вповалку — не добудишься. Сержанты горло дерут, за плечи трясут — един храп слышен. Прикажи повременить. Ещё бы на день.

Пётр нахмурился. Время было немилосердно, неостановимо. Оно размеренно бежало вперёд, не оглядываясь на владык мира сего. Как ни старался он поболе успеть, как ни гнался за временем, оно не щадило его. Стрелки на часах свершали свои круги, несмотря на бури, вьюги, трескучие морозы и демонские жары. Можно было не закрутить заводную пружину, но тогда свой бег свершали день и ночь, солнце и луна, звёзды и планеты. Всё было подвластно времени, оно же не подчинялось никому. Даже самому Господу. Оно было могущественней Создателя и Вседержителя, сонмов ангелов и пророков...

— Пущай отсыпаются, — буркнул он. — Зато уж опосля большой привал на заводе Петровском будет. Шибко умедлили мы с дорогою.

Макаров развёл руками. И у сил человеческих есть свой предел. Его повелитель не мог этого не понимать. Верно, он порою казался кабинет-секретарю двужильным, был на ногах с первыми лучами зари, не уставая повторять излюбленное; «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт»; трудился всяко — и топором, и долотом, и резцом, но более всего — мыслию. И так — до вечера, позволяя себе лишь недолгий дневной сон. Он полагал, что и помощники его двужильны или могут таковыми стать по воле своего государя, да и все окрест, ежели царь прикажет. Сам-то он иной раз бодрствовал сутками, и ничего.

Но Макаров был настойчив.

— Людям надобно отоспаться, откормиться, отмыться, очиститься и скотину-животину очистить.

— Находчив, — усы Петра раздвинулись в усмешке. — Ишь сколь много всего понабрал. Да и складно. Будь по-твоему, Алексей — человек Божий, истинно добр.

Тронулись в путь повеселевшие, резвые, напитавшиеся и подкрепившиеся. Не без доброй чарки водки.

Пётр то дремал, то снова просыпался. Взглядывал в заиндевевшее окошко кареты. Ждал. Вот-вот должна была показаться Кириллова крепость — детище царственного батюшки его блаженной памяти Алексея Михайловича. Другой такой не было во всей России. Взять её ни полякам, ни литве не было мочи.

Вот показалась наконец великая Ферапонтова башня, поднявшаяся к небу на тридцать пять сажен; могучие крепостные стены протянулись почитай на две версты, четырнадцать башен, словно грозные неподкупные стражи, охраняли покой монастыря.

Поднявшийся трезвон возвестил, что царский поезд обнаружен.

— То ли в набат бьют, то ли возвещают наше пришествие. Как полагаешь, Алексей?

— Для военной тревоги нету резона. Стало быть, извещены. А вот поглядим, откроют ли ворота.

Конные гвардейцы выехали на наезженную дорогу, протянувшуюся вдоль Сиверского озера. Петру и Макарову было видно: головной отряд круто развернулся и потёк в сторону грозной стены.

— Водяные ворота отперты, — заключил Пётр.

Да, их встречали. Весть летела, опережая поезд монарха. Уж сквозь колокольный трезвон пробивалась «Слава» монастырского хора.

Когда карета завернула к воротам, Пётр сказал Макарову:

— Надобно выйти. Прикажи стать. Пеше пойдём к воротам.

Толпа чернецов во главе с настоятелем уже малыми шажками приближалась к ним. Завидя царя, все они пали на колени в снег, обильно орошённый конской мочой и усыпанный ещё дымящимися катухами навоза.

Пётр и Макаров подошли под благословение.

— Добро пожаловать, ваше царское величество, — промолвил настоятель, тяжело подымаясь с коленей. — Не обессудь, государь, что крестным ходом не вышли: поздно уведомились.

— Не велика беда, — нетерпеливо перебил его Пётр, видя, что старец намерен почтить его торжественною речью. — Веди нас в храм да отслужи напутный молебен.

— Сейчас, сейчас, царь-батюшка, — задыхаясь от волнения проговорил монах. И приказал ключарю, стоявшему подле: — Беги, Онуфрей, отопри собор. Главный, Успенский.

— Э, нет. Веди-ка ты нас в церковь Евфимия, где опальный Никон грех свой пред батюшкой моим замаливал.

— Стало, бывал ты у нас, государь милостивый? — удивился настоятель. — Верно, не в моё правление было.

— Не в твоё, отче, — кивнул Пётр. Он не любил огромных гулких храмов, словно бы умалявших его. Церковь Евфимия была невелика, на стройном шатре покоилась соразмерная главка, и вся она располагала к себе своею домашностью.

Церемония длилась едва ли не с час. Пётр на длинных ногах своих обошёл Большой Успенский монастырь, забежал в Малый Ивановский — оба они вместе с посадом для служилого люда укрылись за одной стеной.

Кириллов был во многом детищем Алексея Михайловича, царя хоть и тишайшего, но обороною от неприятеля-шведа не пренебрегавшего. Вот и строена была во всё его царствование первоклассная крепость на северном рубеже.

— Тридцать лет али больше возводилась сия могучая стена с башнями да и с церквами, — мимоходом сообщил Пётр Макарову. — Край тут был царства батюшки моего. Да я изрядно распростёр российскую землю, — самодовольно закончил он. — Потому и не можно было миновать цитадель сию, не поклонившись.

Миновали архимандричьи покои.

— Постой-ко, государь милостивый, — задыхаясь, подбежал к Петру настоятель. — Изволь откушать чем Бог послал. Да и покои приготовлены для твоего царского почивания.

— Благодарствую, отче. Да только почивать я буду в карете. Осени нас крестным знамением да благослови в путь.

— Как же так? — обескураженно забормотал архимандрит. — Сколь радостно было лицезреть повелителя нашего, сколь готовились мы к восприятию великого гостя, и всё втуне...

— Лицезрели? Ну и довольно. У меня, отче, дел невпроворот. Прощай.

Он поклонился архимандриту и окружавшим его священникам и монахам. И сел в карету. Эскорт выехал за ворота, а за ним и весь царский поезд. Снежная пыль завилась за ним, и скоро он скрылся от взоров.

Быстрая езда привела Петра в хорошее расположение.

— Ежели таково будем ехать, завтра достигнем завода Петровского, а там и недолго до вод марциальных.

Макаров промолчал. Февраль доселе щадил их и не казал норова. Когда они топтались возле кареты, прощаясь с черноризцами, он ненароком взглянул на небо. Тяжёлые серые тучи клонились к земле. Их движение мало-помалу ускорялось. Он втянул носом воздух. Пахло снегом. Не той снежной свежестью, которой дышали равнины и леса, а колкой остротой надвигающейся вьюги.

«Быть бурану, — подумал он про себя. — Заметёт все пути, придётся пробиваться. Ветер набирает силу, он ещё не разошёлся и пока что задувает сбоку. Не стану ничего говорить государю. Может, и сам заметит...»

День-коротышка угасал в облачной завесе. Вёрст эдак на тридцать отдалились от монастыря, как наступила непроглядная темь. Земля и небо смешались. Пламя норовило сорваться с факелов и унестись вместе с ветром и снегом. Жалобно звякали стёкла голландских фонарей, укреплённых по бокам кареты. Да и в само царское обиталище стал пробиваться ветер.

Пётр наконец очнулся от забытья и тотчас заметил перемену:

— Где мы, Алексей?

— Полагаю, государь, начали спускаться к Белоозеру.

— Воет. — В голосе Петра послышалась тревога. — Никак, буран зачался.

— Истинно так, государь. Эвон факелы гаснут один за другим.

— В теми несподручно, огонь надо оберечь. Станем пробиваться. Сколь можно медленно, но вперёд, вперёд. Не дай Бог стать: занесёт, люди и кони замёрзнут.

— Благо на озеро выехали, государь. Дорога ровна будет. Лишь бы кони в снегу не утопли.

Макаров вытащил пробку из переговорного рожка и прокричал форейтору:

— Пущай Фёдор в голове справится, знают ли дорогу, чуют ли, видят ли. Государь повелел: не ставать, пробиваться, елико возможно, хоть шагом...

Буран бесновался. Снег залепил окна царской кареты. Но движение продолжалось. И без царской указки люди понимали: завязших в снегу ждёт погибель.

Вскоре вернулся посланец форейтора, доложил:

— Дорогу ведают. Огонь сберегают, полдюжины факелов светят худо-бедно.

— Спроси у него: виден ли торный путь.

— Жердями мечен, слава тебе Господи, — послышался глухой голос форейтора.

— Слава человекам, — буркнул Пётр. — Прикажи вознаградить тех, кто о сём подумал да позаботился. Везде бы так.

Был этот путь самым тяжким и самым медленным. Казалось, ему не будет конца. Не в силах что-либо предпринять, Пётр привалился к валику, служившему ему подушкой, вытянул ноги и закрыл глаза.

— Спать буду, Алексей. Ежели что — буди без промедления.

Ровный храп, то и дело прерывавшийся на басовой ноте сопением и всхлипом, сказал Макарову, что его повелитель уснул.

Ему не спалось. Было тревожно, хоть приходилось бывать в переделках ничуть не легче этой. Двенадцать лет он неразлучен с государем. За эти двенадцать лет он, казалось, изучил до тонкости его характер и привычки, стал как бы частью самого Петра, сросся с ним, но не переставал удивляться ему. Во всей Европе не было столь беспокойного, подвижного, неуёмного, нетерпеливого монарха. Ну кто, скажите, станет скакать на край света во главе то ли полка, то ли армии, пускаться в плавание по бурному морю, непрестанно рисковать жизнью, не гнушаться едой и ложем простого матроса, солдата либо мастерового? Короли, императоры, герцоги и прочие владетели уже давно поставили во главе войска либо флота генералов и адмиралов, ограничив свою роль пребыванием во дворцах, устройством балов и маскарадов. Они принимали донесения, рапорты, реляции, выражая удовольствие либо, наоборот, неудовольствие. А ежели и отправлялись куда-либо, то не далее загородного дворца...

Вот и теперь его повелитель задумал возглавить поход на край света, на берега Каспийского моря, где, похоже, после Александра Македонского не побывала ни одна сколько-нибудь значимая личность истории.

Макарову Пётр признался:

— Интерес мой в сём походе не военный вовсе. Надобно убедиться, нету ли там удобного торгового пути в Индию для купечества нашего. А более всего охота на сие море взглянуть: каково оно, какие там земли, какие руды... Нашему торговому народу простор нужен, тамошние безопасные дороги, полезные произрастания. Россия должна познать крайние свои пределы и всех соседей своих, а они — нас, Россию...

Он хотел знать всё в доскональности, видеть, говорить и выведывать, щупать своими руками, вдыхать прежде неведомые запахи, пробовать на вкус плоды тех дальных земель. Вот и это путешествие предпринял не только ради здравия, но и для устройства разных дел по тамошним мануфактурам и заводам, отливавшим пушки.

...Повернулся на другой бок, открыл глаза, хриплым голосом спросил: «Едем ли?» И, услышав утвердительный ответ, снова задремал.

Час проходил за часом. Но утро не могло пробиться сквозь пелену снежных туч. Свет солнца был не в силах достигнуть до земли, и ночь сменилась серой полумглой, в которой тонули, растворялись даже ближние предметы.

Движение ускорилось, притом заметно. Макаров, уже не боясь потревожить государя, спросил в рожок.

— Далеко ли?

— Белоозеро миновали, батюшка Лексей Васильич. Теперь шибче пойдём. Глядишь, к вечеру на завод Петровский пристанем. Развиднелось, путь-дорога обозначилась, ветер упал, и метель стала униматься, — словоохотливо доложил форейтор.

Пётр открыл глаза, с хрустом потянулся и сел. Спросил:

— К вечеру, слышно, прибудем?

— Да, государь. Шибче двинулись.

— Слава тебе, Господи, — Пётр зевнул, широко, смачно, и перекрестил рот.

Карета всё убыстряла ход, кони пошли резвей: знак, что почуяли жильё.

Сквозь протёртые от снежных налёпов стёкла кареты стало видно окрест. Метель улеглась, оставив снежные валы. Тучи истончились, разорвались, в прогалы струился жемчужный свет близкого солнца.

...В Дворцы приехали поздно. Тяжкая дорога изнеможила всех. Пётр держался. Многолюдную свиту разместили по избам деревни. Управляющий курортом, обруселый немец Мюллер, рекомендованный ещё Блюментростом, был загодя оповещён о наезде высочайшей персоны и устроил всё в лучшем виде. Апартаменты были натоплены, кухня дышала жаром, источники вычищены, рыба и дичина заготовлены.

Мюллер и челядь встретили царя, согнувшись в три погибели.

— Ваши царские величества будете довольны, — забормотал он, отчего-то водя головой в разные стороны.

Пётр понял, усмехнулся:

— Нету государыни, я нонче без дам, а ежели приспичит, полагаю, поможешь разживиться.

— О, ваше царское величество, — хихикнул немец, — не извольте сумневаться.

— Пусть нам с Макаровым подадут ужин. А с утра распорядись оповестить Виллима Геннина, чтоб ко мне прибыл после вод. Да пошли в Выгорецкие скиты за Андреем Денисовым[33] — желаю с ним потрактовать.

Виллим Иванович Геннин, начальник горных заводов и, по существу, главное лицо в Олонецком крае, пользовался особым благорасположением Петра. Он был вывезен из Голландии и быстро прирос к России, к этим заповедным и диким местам. Изрядный инженер-металлург, рудознатец, он наладил добычу болотной железной руды, выплавлял чугун, отливал пушки, отыскал и месторождения медной руды...

Геннин не заставил себя ждать. Пётр его обнял и поцеловал в лоб. Потом, отступивши, молвил:

— Потребно нам более пушек, чем твой завод дать может. Ядра опять же, припас ружейный.

Геннин развёл руками:

— Знаю, государь, знаю. Однако здешних руд мало, добывать их трудно. И так сверх всякой силы труждаемся.

— Сие мне ведомо. А потому решил я поставить тебя во главе заводов уральских. Там дело худо поставлено. А недра зело богаты. Надобно им разворот дать. Мы чрез них богаче да прибыльней станем.

— Позволь, государь, подумать. — Геннин был смущён столь нежданным оборотом, менявшим всё русло его жизни.

— Я за тебя подумал, — отвечал Пётр, начиная сердиться. — Изволь сбираться. Заводы поручи надёжному человеку, чтоб сбоя, избави Боже, не случилось. Там, на Урале, хозяином станешь, я тебя во всём поддержу, людишек припишу работных...

Пётр помолчал, побарабанил пальцами по столу, потом, понизив голос, признался:

— Есть у меня надёжа: отыщешь ты тамо золотишко да серебро. Горный народ про то ведает да открыть опасается. Сведайся чрез бывалых людей, ласкою да подкупом, ежели понадобится, приблизь их к себе. Великая нужда в сих металлах государству. Пока что взамен их у нас мягкая рухлядь — шкуры звериные.

— Меха, государь, в Европе ценятся наравне с золотом, — напомнил Геннин. — Особливо собольи да куньи, горностаи да бобры.

— То верно, однако казне нашей без сих металлов никак не обойтись, сам знаешь для каких нужд.

— Буду стараться, — чуть помедлив, отвечал Геннин. — Я так думаю, что горы Уральские содержат в себе много важных руд и драгоценных каменьев...

— Вот-вот! — обрадовался Пётр. — Розыском займёшься, заводы новые поставишь. Старайся — и вознаграждён будешь.

— Я и так щедро вознаграждён вашим величеством. И дороже всего доверие, мне оказываемое. Высокое доверие.

— Славно говоришь, славно. — Пётр улыбнулся. — И пушки славные льёшь. Испытал швецкие — твои не хуже, а иной раз и лучше.

— Усовершенствовал литье, казённую часть против обычного легче делаем за счёт надёжного отвода газу. Так оно и безопасней.

— Ты подумай, Виллим, как бы саму пушку облехчить. Экая махина: артиллеристам-пушкарям мучение, особливо когда надобно поворотить.

— Чугун хрупок. Изменим плавку, выжжем серу — вот наш главный враг, тогда и ствол полегче станет.

Пётр принимал все новшества Геннина без спору, знал: этот не подведёт, этот из думающих, надёжных. Старался как лучше, мыслью уходил вперёд. И мысль его распростиралась шире, чем должно было металлургу.

— Осмелюсь подать на рассмотрение вашего величества прожект, как ближним путём подвести Волгу к Москве.

Пётр оживился, снова обнял Геннина:

— Не Геннин ты, а гений, Виллим.

— Карта моя не слишком совершенна, государь, но главное я вычертил с основательностью. — И он вытащил из кармана свиток.

— Дело важное, — сказал Пётр, развернув свиток и разглядывая чертёж. — Оставь, я разберусь, и мы с тобою потрактуем по сему предмету. Ныне у меня другая забота. Тебе могу её доверить. Задумал я низовой поход к морю Каспийскому. Мало мы о тех местах сведаны. Охота самому всё пощупать, поглядеть, каково оно, это море, каковы там земли, что они государству принести могут. Путь не ближний, но лёхкий: скатимся по Волге к Астрахани, а тамо выйдем в Каспий.

Геннин замялся. Предприятие показалось ему рискованным. Всё больше из-за турок. Да и персияне возмутятся. Но он твёрдо верил в счастливую звезду паря. Она выведет его в вожделенное Каспийское море В народе толкуют: наш царь — антихрист, его-де нечистая сила ведёт. А Полтава, а Северная война с Ништадтским миром, а великий флот... Русь встряхнул, вывел в Европу, прирастил её... И Европа смотрит ныне с уважением и опасением на своего сильного северного соседа.

Пётр заметил замешательство своего собеседника и понял его по-своему:

— Ты к войне непричастен, пушек у нас хватит. Однако на Урале дело ставь усильно, потому как железом и медью с азиятами торговать будем, с Персидой, с бухарцами и хивинцами. А от них возьмём хлопковую бумагу, шёлк, посуду китайскую.

Согласились. И Пётр продолжал пить целебную воду из колодезя, принимать ванны, строго следуя «дохтурским правилам», составленным лейб-медикусом Блюментростом. Вода и в самом деле живила. От неё по всему телу разливалась лёгкость, ушли боли в спине, досаждавшие ему последние годы. Были ещё лечебные грязи, пузырившиеся газом. Поначалу он брезговал: и дух от них шёл тяжёлый, и видом отвратны. Однако превозмог: лекарский помощник обмазывал его со старанием, Пётр сколько мог — терпел, потом приказывал смыть. Но грязи эти оказались ещё пользительней, особливо для нижней части, ног и срамного места. И тогда он стал окунаться в грязевой колодезь и с четверть часа терпеливо страдал от едкости целебной.

В один из дней ему доложили: из Выгорецкой обители явился по царскому приказанию Андрей Денисов и вот уже второй день дожидается аудиенции.

Люди старой веры были интересны Петру. В них была та чистота и истовость, которых, чего греха таить, недоставало никонианам, троеперстникам. Невольная усмешка искривила губы. Виновник раскола и яростный обличитель староверов, затеявший церковную реформу, патриарх Никон, был низложен и сослан в монастырь, в коем они побывали несколько дней назад. Староверы могли торжествовать, однако это не спасло их от свирепых гонений. Чрезмерным гордецом был Никон, и хоть батюшка Алексей Михайлович был терпелив, однако ж и он не стерпел. Можно ли было: велел титуловать себя «великим государем» и царя ниже себя ставил. Ссора вышла жестокая, да и могло ли быть иначе. Дабы сего впредь не случилось, он, Пётр, патриаршество упразднил и велел учредить взамен Святейший Синод, что и было учинено. Но поперёк российского Православия пролегла едва ли не пропасть.

С утра было питие из колодезя и купание — всё под оком лекаря и его помощников. Затем, умащённый, ублаготворённый, Пётр отправлялся в токарню. Любезное то было дело, и государь отдыхал за ним. Ровно вилась стружка, источая задористый древесный дух, который Пётр так любил. Он одушевлял дерево и иной раз, коли попадалась упрямая болванка-заготовка, уговаривал её. В нём была плотницкая, столярная, корабелыцикова душа.

Андрея Денисова привёл к нему Макаров. Пётр остановил кружение станка и улыбнулся: здесь, в мастерской, он был всегда благодушен.

— С чем пожаловал, законоучитель?

Андрей наклонил голову и осенил Петра двуперстным знамением.

— Священного литья некие образчики доставил, государь-батюшка. Вот изволь поглядеть, не будет ли твоей монаршей милости нашим мастерам.

И Денисов достал из большого берестяного короба иконки и складни медного и бронзового литья с финифтью.

— А ещё олешков и бычков на потребу твоего царского величества пригнали да пару коней.

— А чего ж не тройку? — нарочито строго спросил Пётр. — Сказано: Бог троицу любит.

— Коли прикажешь, пригоним и третьего, — спокойно отвечал Денисов. И, видя, что Пётр увлёкся рассматриванием иконок, спросил:— Каково оценишь художество наше?

— Изрядно, Андрей. Однако ж Синод сего литья не одобряет, старцы говорят: то есть искажение священных ликов. Неохота мне с ними ссориться да спорить. А искусников твоих прикажу наградить. Эко тонко сработано, — вертя в пальцах складень, проговорил Пётр.

— Мы с братом Симеоном осмелились твоему царскому величеству подать сочинение, именуемое «Вертоград».

Пётр развернул поданный ему свиток, поднёс его к глазам:

— Больно мелко писано, Андрей, не разберу. Чти сам.

— Изволь, государь милостивый. — И стал читать нараспев, как дьячок: — «Гонения и бури утишася, Великому Петру монаршескую приемлющу область, всюду гонения и муки о староцерковном благочестии преставаху царским милосердием...»

— Стало быть, не антихрист я для вас, — усмехнулся Пётр.

— Как можно! — воскликнул Денисов. — Чту ещё: «Ваше величество — из таковаго благочестивейшего и скиптродержавнейшего корене есть из боголюбивейших и богопрославленных дедов и прадедов...»

— Что ж, я ещё семь лет назад указывал: с противниками Церкви нужно с кротостью и разумом поступать, а не так, как ныне, — жестокими словами и отчуждением.

— Сё благо, государь милостивый. И мы, люди старой веры, на тя уповаем: не попустишь поношения верных.

— Эх, Андрей, я-то готов не попустить, однако Синод покамест укоротить не могу: он, можно сказать, новорождённый, приходится дать ему волю. Терпите пока что. Пошлют они вам некоего иеромонаха для разглагольствования о вере и церковном несогласии и для увещания. Не больно-то его ожесточайте в разглагольствии, где можно — уступите.

— Истинная вера, государь милостивый, пряма и ни в едину сторону не уклоняется. Так Иисус Христос заповедал.

— Позволь, государь, зачесть синодальную заповедь, — вступил дотоле молчавший Макаров. — «Святейший Синод не намерен ни коим образом оных раскольников удерживать и озлоблять, но с усердием требует свободного о противности с ними разглагольствия». Это государь их злобность укротил.

— Да, Андрей, пока что старцы почтенные меня опасаются, — подтвердил Пётр. — Но по прошествии времени в силу войдут. И тогда...

Он не закончил, но Денисов понял, что будет тогда.

Пётр испытующе глядел на своего собеседника. Была в нём некая высокородная стать: голубые глаза глядели прямо и без боязни, нос с лёгкой горбинкой был не характерен для уроженца здешних мест, русая вьющаяся шевелюра и окладистая борода были подернуты лёгкой сединой.

— Слыхал я, что ты и братец твой княжеского роду, — неожиданно спросил Пётр.

— Род мой, государь милостивый, силён истинною верой, — Ответ прозвучал не просто уклончиво, но дерзко. Киновиарх — духовный наставник Выгорецкого общежительства староверов — на почётном месте в красном углу хранил царёв указ: «Слышно Его Императорскому Величеству, что живут для староверства разных городов собравшихся в Выговской пустыни, а ныне Его Величеству для швецкой войны и для умножения оружия ставити два железных завода, а один близ их Выговской пустыни, и чтоб оныя в работе повенецким заводам были послушны и чинили бы всякое вспоможение по возможности своей, и за то Императорское Величество даёт им свободу жить в той пустыне и по старопечатным книгам службы свои к Богу отправляти...» Хранил он и грамоту светлейшего князя губернатора Санкт-Питербурхского и других земель властителя Александра Даниловича Меншикова: «По Санкт-Питербурхской губернии всем вообще как духовного, так и светского чину людем и кому сей указ надлежит ведать, дабы впредь никто вышеупомянутым общежителям Андрею Денисову со товарищи и посланных от них обид и утеснения и в вере помешательства отнюдь не чинили под опасением жестокого истязания».

Они верно служат царю, и царь их оборонит — это Андрей Денисов знал твёрдо, Виллим Геннин наверняка поднёс царю составленное им, Андреем, верноподданническое послание: «Общежители, скитяне, вертепники и безмолвники соединились в общей радости... о благополучии государском веселятся, о счастливой царской радости утешаются...»

Государь ценит не молебствующих никониан, от коих государству нету пользы, а их, работных людей во Христе. И словно бы в подтверждение этих его мыслей Пётр сказал:

— Иди, Андрей, и скажи своим общежителям: покуда я жив, вас в обиду не дам. Токмо старайтесь к общей пользе. — И с усмешкой, раздвинувшей короткие жёсткие усики, добавил: — А княжества свово не скрывай — может пригодиться.

Глава четвёртая

ГОСТЬ СЛАЗЬ — ЧЁРНАЯ ГРЯЗЬ!

Беседа да пир красят Божий мир.

Садитесь за скатерти браные, за пития пьяные.

Царь из столицы — народ веселится.

Барин всюду вхож, яко медный грош.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Всемилостивейший Царь, Государь.

Всепокорно доношу Вашему Величеству, что... по милости Божии прибыли мы сюда, в Бухары, и со всякою приязнию и честию от сего двора принят был... аудиенцию получил у хана, которой зело рад явился и Вашу царскую грамоту благоприятно принял.

Нарочного куриера до сих пор послать не мог, для того, что все дороги взаперте и проезду не было для учинившейся войны в Хиве между двумя партиями озбецкими (узбекскими. — Р. Г.) под намерением, чтоб Ширгазы-хана переменить и на его место поставить Музы-хана сына, ещё в четырнадцати годах Шах-Темир-султаном нарицаемого. Экзекуция по се число не учинилась, однако ж на сих днях надеемся помянутой перемене.

При сём прошу Вашего Величества, дабы чрез сего куриера повелели указ ко мне прислать, по которой дороге прикажете мне назад возвращатися, понеже я отсель без указу Вашего тронуться не смею.

Флорио Беневени — Петру

Царь хочет... получить удовлетворение за большие убытки и обиды, причинённые ему в Шемахе, где бунтовщики убили 30 богатых русских купцов и похитили на 3 миллиона рублей казённого товара. Он, Царь, несколько раз посылал туда агентов с требованием удовлетворения, но бунтовщики не только не покаялись, а добавили оскорблений. Между тем состоящий с ним в мире персидский шах не в силах сам подавить этот дерзкий бунт, и потому Его царское Величество вынужден ради собственной славы и интересов своих подданных прибегнуть к силе... Царь отправится в Астрахань с армией и флотом, достаточными для того, чтобы быстро покончить со всеми недоразумениями. Причём, однако же, заверяет, что не намерен делать никаких завоеваний и не возьмёт ни пяди земли у шаха... Сообщая всё это, Толстой, человек очень ловкий, принялся внушать мне, что туркам не только невыгодно впутываться в это дело, но, напротив, самые существенные интересы должны бы заставить их всячески избегать могущей возгореться по этой причине войны...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

По мне будь крещён или обрезан — едино, лишь будь добрый человек и знай дело.

Из письма Петра — Абраму Веселовскому, резиденту России при Венском дворе.

Отпиши, Макаров, к астраханскому губернатору, чтоб впредь лишнего ко мне не бредил, а писал бы о деле кратко и ясно. Знать, он забыл, что я многоглаголивых вралей не люблю; у меня и без того хлопот много; или велю ему писать к князю Ромодановскому, так он за болтание его проучит[34].

Ежели бессчастия бояться, то и счастия не будет.

Из письма Петра — генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину

Стоило императору отбыть из первопрестольной на марциальные воды, как Москва притихла. Жизнь потекла лениво, как текла она из века в век. Ни потех, ни ассамблей, ни балов, ни смотрин: главный возмутитель спокойствия пребывал в далёком Олонце.

Всяк занялся своим делом, ежели, впрочем, таковое дело имелось. У светлейшего князя Дмитрия Кантемира, сенатора, действительного тайного советника, кроме дел по государственной части были дела свои. Про себя он почитал их важнейшими. То были занятия по учёной части: князь Дмитрий торопился внести последние поправки в сочинённую им «Книгу систима, или Состояние мухаммеданския религии». Он писал её на классической латыни — языке мудрецов и философов. И теперь его секретарь Иван Ильинский[35] спешно переводил её на русский язык, стремясь закончить до низового похода. Таков был наказ Петра.

Велено было хранить тайну похода, хотя бы на первых порах. Но те, кто был посвящён Петром, не могли подвязать языки. И хотя они поверяли тайну одним только верным людям, заклиная их молчать, слух о походе в Перейду с неожиданной быстротой облетел всю Москву, а оттуда уже никем не сдерживаемый полетел по городам и весям.

Князь Дмитрий возрос в Константинополе и, естественно, говорил по-турецки как природный турок. Более того: он как бы проник не только вглубь самого языка, но и в основание обычаев и нравов его носителей. Коран был одной из первых книг, которые сопровождали его в юности.

Столица империи османов была вавилонским смешением языков. В семье Кантемиров говорили по-гречески, ибо квартал Фанар был греческим островом в турецком море. Рядом жили персы, и юный Дмитрий, обладавший удивительной переимчивостью, что позднее назвали способностью к языкам, стал говорить с ними на фарси.

Латынь же была обязательна в школярских занятиях, так же как европейские языки — французский и итальянский. Он совершенствовался в них, проводя время в дипломатических миссиях европейских держав. Кроме того, эти два языка, равно как и латынь, были сродни его исконному языку, языку его отца, да и деда, — молдавскому. Молдавский язык был их близкий родственник, его корни уходили вглубь тысячелетий, в Древний Рим...

К чему это всё? К тому, что царь поручил князю быть готову сопровождать его в походе для общения и увещания восточных народов и собирания разных исторических редкостей, художеств и описания памятников. Пётр намеревался поручить ему заведовать печатней, коя бы тискала обращения к народам, обитающим на берегах Каспийского моря.

И вот наступил благоприятный момент, когда он мог без помех предаться всем этим занятиям.

— Прикажи кучерам запрячь обе кареты и возок со снедью, — сказал князь Ильинскому. — Мы идём в Чёрную Грязь и пробудем там елико можно дольше. Пока не призовёт его императорское величество.

— Скорей всего, пока удержится санный путь, — поправила его старшая дочь Мария.

Князь с беспокойством взглянул на неё. Мария разительно изменилась за последние месяцы. Она норовила уединиться, не садилась за общий стол, а велела носить еду в свой девичий покой. Прежде она была откровенна с отцом, ныне же что-то её стесняло.

Князь Дмитрий не раз пробовал разговорить дочь, вызвать её на откровенность. Тщетно. Однажды она сказала ему:

— Не время, отец. Придёт день, когда я ничего от тебя не утаю.

«Экая наивность, — думал князь. — И ведь умница, любимица, а полагает, что я прост и в женских делах не смыслю. Она уж единожды проговорилась, да я и так вижу: понесла. От царя понесла!»

И князь Дмитрий решился сам открыть завесу и начать разговор. Следовало только выбрать благоприятный момент. А пока что в доме шла предотъездная суматоха: паковались вещи, увязывались сундуки. Князь собственноручно складывал свои бумаги и поручил их нести Ивану Ильинскому. Двери конюшни и каретного сарая были распахнуты настежь и снег во дворе истоптан и унавожен.

Наконец всё было готово к отъезду. Камараш (а вся челядь в доме именовалась как это было в господарском доме), то бишь домоправитель, убедившись, что ничто не забыто, подал знак, и кареты и возок с кладью выехали со двора.

Миновали Земляной вал, будочник скомандовал: «Подвысь!», шлагбаум поднялся, и они оказались в чистом поле. Кое-где курились дымки из крестьянских жилищ, встречь попадались сани, розвальни, однако редко, и каждая встреча в этом зимнем безлюдье радовала.

Экипажи ехали в подмосковную князя Дмитрия, носившую неблагозвучное название Чёрная Грязь. Место было весьма живописно, и князь решил обосноваться там с основательностью истинного вельможи. Он велел снести старые хоромные строения за их ветхостью, вычистить запущенные пруды и укрепить каменную плотину. На месте старого жилья искусные плотники стали возводить загородный дворец по чертежам самого князя. Он был невелик, но окрестные жители приходили на него дивиться. Ещё бы: нигде окрест такого не было. Крыша нависала над двухэтажными хоромами подобно широкополой шляпе, на уровне второго этажа здание опоясывала широкая галерея, украшенная башенками-беседками. Деревянные брусья, из которых были сложены хоромы, князь приказал причудливо раскрасить, так что издали казалось: на высоком берегу пруда стоит сказочный дворец. Само собой были устроены и службы: баня, конюшня, погреба, просторный каретный сарай. А в прошлом, 1721 году князь Дмитрий освятил место, где, по его опять же чертежам, должна стать церковь во имя небесного покровителя священномученика и мироточца Димитрия Солунского, забитого копьями нечестивцев в 306 году за проповедование веры во Иисуса Христа. Спустя сто лет после мученической кончины мощи его были обнаружены нетленными. Более того: они источали благоуханное миро. И в Солунь, ныне называемую Салониками, потекли паломники, дабы поклониться чуду.

Церковь поднималась медленно — недоставало камня: по указу Петра весь камень поставлялся на строительство новой столицы Петербурга и всякое каменное строительство во всей империи было запрещено.

Пятнадцать вёрст до имения они с трудом преодолели за три с половиною часа: столь велики были снега. Управляющий не был предупреждён, и дорогу не размели: разметён был лишь двор.

Князь приказал послать дворовых на расчистку подъездной дороги к усадьбе и дорожек в парке, раскинувшемся на двенадцати десятинах. Дети были уже взрослые: самому младшему Антиоху — тринадцать, Шербану — шестнадцать, Матею — девятнадцать, Константину — семнадцать. Самой старшей была Мария — двадцать два года. Им не сиделось в тесных комнатушках.

По Москве, а тем паче и по новой столице князь Дмитрий не мог путешествовать: ранг не дозволял. А посему к его услугам был выезд о шести, либо о четырёх конях, редко о двух, но никак не меньше. Таково обретались все сановники, да и у чиновников первых шести классов были свои выезды.

Тут же, в подмосковной, князь с наслаждением совершал пешие прогулки по зимнему парку. Деревья были причудливо укрыты снежными тиарами, немыслимыми шляпами, островерхими монашескими куколями. Снег был испещрён легко читаемыми звериными следами. Более всего было заячьих, обглодавших молодую кору насаженных яблонь, осин, орешника, чаще других попадались и лисьи, не в диковину были лосиные, волчьи, даже медвежьи — шатуны бродили вкруг жилья в надежде чем-нибудь поживиться.

Обычно князь брал с собою Марию: беседа с ней доставляла ему удовольствие. Дочь была книгочейкой и обо всём прочитанном имела свои здравые суждения. Обычно они разговаривали о книгах, нередко о людях, их окружавших, о частых гостях князя вице-канцлере Шафирове, графе Толстом, послах некоторых держав, но чаще всего о французском де Кампредоне, о герцоге Голштинском[36] и его свите... Герцог, кстати, уже не раз бывал в Черной Грязи и восхищался живописностью этих мест, особенно местоположением княжьих хором, стоящих на возвышенном берегу пруда.

В этот раз, однако, князь Дмитрий решился заговорить с дочерью о самом деликатном: о том, что в равной степени волновало и его и её. Он заговорил первым:

— Прости, дорогая Марика, что я решился вторгнуться в самую сокровенную область твоей жизни, но мне, как отцу, это позволительно, ибо я полон беспокойства о тебе. Приёмная мать...

— Приёмная мать мне чужой человек, — перебила его Мария. — Из уважения к тебе, отец, я сохраняю к ней лояльное отношение — не более. Но в остальном...

И она замолчала. Не следовало поминать приёмную мать, это была неловкость с его стороны: вторая супруга князя Анастасия Трубецкая была на три года младше Марии. Ах, Боже мой, сколь надо быть деликатным! Забылся, не подумал...

— Ещё раз прошу простить меня, Марика. Тем более я всецело надеюсь на твоё полное доверие. Ты разрешаешь мне?

Мария кивнула.

— Я знаю о твоих отношениях с его величеством, — почти без паузы продолжил князь, — притом, к великому сожалению, не я один. Но мне ведомо то, о чём пока не подозревают даже домашние: ты понесла от государя. Долго делать вид, что ничего не произошло, невозможно. Пока это не затянулось, можно прибегнуть к помощи докторов, дабы избавиться от плода.

— Но государь против! — с жаром, неожиданным для князя, воскликнула Мария. — Он пожелал, чтобы я родила ему наследника. И тогда...

— Что тогда, что?— допытывался князь.

— И тогда... Так он сам сказал... Тогда он сделает меня своей супругой...

Мария умолкла и закрыла лицо руками. Меховые рукавички не могли впитать слёзы, выступившие на глазах.

— Наивная девочка, — наконец заговорил он, стараясь вложить в свои слова как можно больше сострадательности и участия. — Наш государь человек увлекающийся. Но и столь же легко забывающий о предмете своего увлечения. Кроме разве что корабельного строения и токарного станка. Я бы на твоём месте не придавал серьёзного значения его словам...

— Как можно! — воскликнула Мария неожиданно резко. — И это говоришь ты, сенатор, государственный человек. Император не отречётся от своих слов. Ни-ког-да! И я буду рожать! Что бы там ни было, что бы обо мне ни говорили.

Князь видел ожесточение Марии, её решимость и понял бесполезность своих увещаний. Он сказал:

— Что ж, я готов уважать твоё решение. И не будем больше говорить об этом. Я бы только хотел, чтобы ты с этого дня более внимательно относилась к себе, к своему здоровью, как подобает будущей матери.

— Обещаю тебе, отец, — с облегчением произнесла Мария. — Это я и хотела от тебя услышать.

Довольные друг другом, они возвратились в дом. Князь Дмитрий тотчас проследовал в кабинет. Разговор с дочерью дал ему пищу для размышлений. Царь Пётр вызывал в нём смешанное чувство. Бесспорно, русский монарх был незауряден: он одновременно восхищал, удивлял и пугал. Пугал несоразмерностью всей своей натуры: огромностью, непредсказуемостью, буйством чувств и их неукротимостью.

Над рабочим столом князя был укреплён лист картона, на котором Иван Ильинский по его просьбе вывел крупными буквами слова царя ещё тогда, когда князь осваивал новый для него русский язык, дававшийся ему нелегко по причине языковой смуты, царившей у него в голове. Эти слова Пётр произнёс в лагере на Пруте после злосчастного похода, когда турки потребовали выдачи Кантемира:

«Я не могу нарушать данного моего слова и выдать князя, предавшегося мне; лучше соглашусь отдать туркам землю, простирающуюся до Курска. Уступив её, останется мне надежда паки оную возвратить, но нарушение слова невозвратно. Мы ничего собственного не имеем, кроме чести, отступить от оныя — перестать быть царём и не царствовать».

Слова эти были сказаны Шафирову, сновавшему из русского лагеря в турецкий и обратно, дабы согласовать условия беспрепятственного пропуска русской армии, оказавшейся в турецко-татарском кольце. Шафиров выторговал-таки выгодный для России мир, а великому везиру объявил, что Кантемира в русском лагере нет, что он с верными ему людьми бежал в Австрию. А тем временем князь нашёл надёжное убежище в карете царицы Екатерины: турки, пропустившие русскую армию, можно сказать, сквозь строй, не осмелились заглянуть в кареты царицы и её придворных дам: гарем русского царя был столь же священ и неприкосновенен, как гарем султана.

Стало быть, царя Петра отличало благородство чувств. Впрочем, князь не раз в этом убеждался. И в то же время он был непомерно вспыльчив и следовал первому порыву, иной раз неправедному и жестокому. Трудно сказать, что могло перевесить...

Князь видел: Пётр увлечён Марией. Но кто мог сказать, сколь прочно, сколь стойко это увлечение. Честь ли это или бесчестье? И что может воспоследовать в результате? Опала или фавор? Государыня Екатерина, бесспорно, сведана об этой связи: у неё достаточно глаз и ушей, она укрепилась в своём положении и так просто не уступит его какой-то там княжне. С другой же стороны, её повелитель чужд не только предрассудков, но и законов: он сам себе закон. Он самовластен, самодержавен, самовит. Европейские монархи были втиснуты в рамки, у одних они были уже, у других шире. Пётр презирал какие-либо рамки, он чуждался их.

Так ничего и не решив, князь, положившись на волю Провидения, занялся своей рукописью: он переводил избранные места из Корана, дабы дать будущему читателю представление о священной книге мусульман, об основаниях их веры. Перевод давался трудно: князь ещё недостаточно поднаторел в русском языке. Положения шариата он мог пересказать: мусульманский кодекс был достаточно общечеловечен.

Так прошёл первый день. С утра он продолжал свои занятия, когда ему доложили о приезде гостя.

Это был Шафиров. Высокий гость, фаворит Петра, вице-канцлер, человек ловкий, умный и сведущий. Быть бы ему канцлером, и всё шло к тому. Но в родословной у Шафирова была червоточина: Пётр Павлович был еврей. Правда, крещёный. И отец его был крещён, и братья, и служили они верой и правдою своему новому отечеству, и истово молились христианскому Богу, хотя в душе царило лёгкое недоумение. Ведь и Сын Божий, и ученики его, евангелисты, пророки и апостолы, тоже были евреями. И была у них общая священная книга: Ветхий Завет, Библия, Книга Книг...

Это была великая загадка. Её можно было объяснить либо невежеством, либо злоумышлением. Но ведь человечество погрязло в великих заблуждениях, упорствовало в них, возвело их в ранг священных истин и не хотело от них отрекаться.

Пётр Павлович поступил в Посольский приказ по стопам своего отца и служил переводчиком; тому уж было более тридцати лет. Царь оценил его способности: ведь он отлично владел латынью, французским, немецким, голландским и польским языками. Так он оказался в составе Великого посольства, и так началась его дипломатическая карьера. Он готовил русско-датско-польский союз и польско-русский союз. Любимец царя Фёдор Алексеевич Головин[37], возглавивший в ту пору петровскую дипломатию, Ямской приказ, Оружейную, Золотую и Серебряную палаты, сделал Шафирова тайным секретарём при своей канцелярии. После смерти своего благодетеля в 1706 году Пётр Павлович продолжал возвышение: вице-канцлер и управляющий почтами, барон, вице-президент коллегии Иностранных дел... Да, царь его отличал и ему покровительствовал, особенно после Прутского похода, когда он обхитрил великого везира, да и самого султана, заключив Адрианопольский договор на выгодных для России условиях...

Таков был Пётр Павлович Шафиров, отличавшийся тонкостью обхождения, желанный гость во многих сановных домах. Он много знал и многое предвидел, и беседа с ним доставляла князю Дмитрию истинное наслаждение. Они обычно беседовали на латыни, особенно в присутствии посторонних.

— Дорогой князь, только не говорите мне, что я помешал вашим учёным занятиям. — Шафиров шёл к нему с протянутой рукой. — Начать с того, что я сам это знаю. Но всё-таки превыше всего дружеская беседа: обогащая — радует.

— Я совершенно с вами согласен, дорогой Шафиров. И ради общения с вами готов радостно бросить все свои занятия, даже самые неотложные.

— Что вы называете неотложными, князь?

— Подготовку к низовой экспедиции.

— Ого-го! На дворе начало марта, а сия эскапада нашего повелителя начнётся не прежде, чем Волга очистится от льда. А это произойдёт в лучшем случае в начале мая. У вас времени более чем достаточно.

— Дурная привычка всё делать заблаговременно не оставляет меня и в новом моём отечестве, — отозвался князь с деланной улыбкой.

— Вы поступаете вопреки российским традициям: делать всё с замедлением. — Шафиров иронически улыбался. — Как государь ни старается вколотить своею дубинкой исполнительность и обязательность, как ни свирепствует князь Ромодановский в своём застенке, воз, как у нас говорят, и ныне там.

— В таком случае я подам пример исполнительности и обязательности, — И князь Дмитрий хлопнул в ладоши. Появившемуся камарашу он сказал: — Прикажи накрыть на стол. Да скажи княгине и княжне: пусть выйдут и приветствуют дорогого гостя.

Супруга князя княжна Анастасия не помедлила — вышла, отвесила Петру Павловичу церемонный поклон. И объявила, что не желает стеснять мужскую беседу, тем более что у неё накопились свои, женские, дела.

— Ну ступай, голубушка, — согласился князь. — А что Мария? — спросил он после небольшой заминки.

Княгиня невольно поморщилась:

— Она, как всегда, жалуется на головную боль и просит её извинить.

Когда княгиня вышла, князь Дмитрий, как бы извиняясь, развёл руками и произнёс:

— Мачеха и падчерица — обычный конфликт.

— Тем паче что они в одном возрасте, — с лёгкой улыбкой поддел его Шафиров, зная, что Кантемир не обидится; более того — не может обидеться: сватом у него был сам государь.

Кантемир поспешил переменить тему:

— Вы уже определены государем? Будем ли мы вместе, я был бы тому весьма рад.

Шафиров поморщился:

— Скорей всего, нет. В одном походе я уже побывал и, слава Богу, вышел весьма благополучен, хоть и весьма пострадал в турецких заложниках. Кроме того, предвижу: такого рода услуги, как в Прутском походе, государю нынче не понадобятся.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно уверен. Ныне покуситься на российское войско будет некому: в тех пределах нет ни армии, ни власти. Не почитать же властью каких-то там сатрапов шаха персидского.

— Но вы не принимаете в расчёт сумасбродства султана. Кому-кому, а мне, воспитанному по соседству с Эски-Сараем и Портой, более, чем такому страдателю, как вы, известна непредсказуемость его характера. Тем более усиленно подогреваемого французами.

— По части интриг французы большие мастера, это верно. Характерная нация, — согласился Пётр Павлович. — Чаю, однако, что султан ограничится пустыми угрозами и столь же пустыми телодвижениями. Хотя...

И Шафиров на мгновение задумался. Персия лежала как бы на ладони у Турции. Султан считал её своей провинцией. И шах не выходил у него из повиновения. Не выйдет и на этот раз.

— Государь заверит султана, что предпринял мирную экспедицию для наказания разорителей его купечества и обеспечения безопасности торговых путей.

— Заверить-то заверит, но кто ему поверит, — срифмовал князь. Шафиров захлопал в ладоши:

— Браво, князь! Складно! Это в равной степени относится и к султану, и к королю Франции.

Чинным шагом вошёл дворецкий и доложил:

— Его высокопревосходительство министр двора французского маркиз де Кампредон.

— На ловца и зверь бежит! — воскликнул Шафиров. — Вот мы сейчас войдём во все обстоятельства. Маркиз весьма сведущ в делах королевского правительства. Вдобавок он красноречив...

— Но вы забываете, дорогой Шафиров, что язык дан ему для того, чтобы скрывать свои мысли. Тем более что его непосредственный начальник — кардинал Дюбуа.

— Но мы-то с ним платим друг другу откровенностью за откровенность. Он от такого союза вряд ли откажется.

Маркиз вошёл чинной походкой, явно обрадовался, увидев Шафирова, который был для него неоценимым источником сведений о закулисных течениях в царском дворце и в Сенате. Хотя Кантемир и был облечён высоким званием сенатора, но он нечастно бывал в заседаниях, а посему не располагал подробностями и не был в курсе подводных течений. Оба они были не только полезны Кампредону, но, что важней всего, были людьми его круга, общих интересов, симпатий и антипатий. Словом, своими людьми — в полном смысле этого слова.

— Благословенно это жилище, благословенны его хозяин и его близкие, — начал маркиз. — Рад вас видеть, господа, рад насладиться вашей беседой. Надеюсь, мы обменяемся новостями, полезными для всех нас.

— Начните с себя, Анри, — предложил князь. — Вы представляете славнейшее королевство Европы, откуда исходят политические токи, главенствующие на континенте.

— Ну уж нет, — возразил Кампредон. — Неужто вы не заметили, что токи теперь исходят из России.

— К этому идёт, — согласился Шафиров. — И всё-таки мы слушаем вас.

— Кажется, я обрету нового начальника, — сказал Кампредон, отчего-то понизив голос. — С вами я могу поделиться: источник, которым я пользуюсь, строго конфиденциален — письмо моего друга, приближённого ко двору в такой степени, что от него зависят важные перемещения...

— Дама! — выпалил Шафиров. — Конечно, дама. Францией уже давно управляют прекрасные дамы.

Маркиз улыбнулся:

— Предположим, господа, предположим. Новость столь важна, что совершенно не важно, от кого она исходит. Кардинал Гийом Дюбуа, управляющий королевским министерством иностранных дел, получит отставку...

— Опала? — предположил князь.

— О нет, как можно. Воспитателю регента, герцога Орлеанского, первого лица в королевстве, фавориту папы, получившему от него кардинальскую шапку и епископство Камбрэ, опала никак не может грозить...

— В таком случае возраст или болезни, — сказал князь.

— Или то и другое вместе, — подхватил Шафиров.

— Кардинал не так стар: ему шестьдесят шесть...

— О, это зловещее число. Ещё одна шестёрка, и в дело вмешается сам сатана. Нет ли у кардинала в дате его рождения, не приведи Господь, ещё одной шестёрки? — допытывался Шафиров.

— Не знаю, господа, — признался Кампредон. — Но зато мне известно другое: регент при малолетнем наследнике, будущем Людовике Пятнадцатом, герцог Филипп Орлеанский назначил своего воспитателя первым министром.

— Это означает перемены во внешней политике? — с живостью осведомился Шафиров.

— Не думаю. Кардинал слишком осторожен, тем более что в своё время ему удалось сколотить четверной союз против Испании, и он полагает, что уже свершил главное дело своей жизни.

— Гм. Шестьдесят шесть лет... — протянул Пётр Павлович. — Вряд ли его хватит надолго, дорогой маркиз. А кто будет его преемником? Вы, дорогой маркиз, понимаете, что мною движет не простое любопытство.

— Мой конфидент об этом не пишет. Но могу предположить, что кардинал до выбора достойного преемника оставит за собой дипломатическое ведомство.

— Меня бы это устроило, — пробормотал Шафиров. — Ваш кардинал — умеренный пакостник. Хорошо бы внушить ему, что в его интересах поддерживать нашего императора в его восточных делах, Турция не так сильна, как думает ваш патрон, позволяя своим министрам в Царьграде интриговать против нас.

— О, дорогой Шафиров, это всё в прошлом и не должно омрачать наши отношения, — заверил его маркиз. — Вы же знаете: я с вами совершенно откровенен и рассчитываю на вашу взаимность.

— Рассчитывайте, любезный маркиз, — кивнул вице-канцлер, лукаво улыбнувшись. — Мы с вами будем делать общую политику. Я бы только хотел как можно быстрей узнать при посредстве ваших агентов в Царьграде, каково думают министры Порты и сам султан о нашем низовом походе.

— Я потороплюсь сделать специальный запрос и тотчас извещу вас. Вы считаете этот поход делом решённым? — осторожно осведомился Кампредон.

— Абсолютно решённым. Наш государь прямолинеен и настойчив. Если уж он что-либо задумал, то пойдёт до конца.

— В нём, в его характере есть нечто от Александра Македонского, — вмешался князь, дотоле молчавший. — То есть я хочу сказать, что он чувствует себя всесильным, ничего не боится и идёт напролом.

— Вот-вот! — поддержал его Шафиров. — Именно так: напролом. Для государя не существует авторитетов, того, что у вас, во Франции, называют общественным мнением. Захотел — и короновал простую служанку царицей.

Упоминание о царице из служанок всколыхнуло а князе Дмитрии воспоминание о недавнем разговоре с дочерью. В самом деле, так ли уж безнадёжна её участь? Роман с царём длился не один год, стало быть, государь всерьёз увлечён Марией. В своё время ему нужна была «солдатская жёнка» — такая как Екатерина-Марта. Так, чтобы в походе — конь о конь и вынослива как конь, незатейливая, как все простолюдинки. Но ныне он вступил в новую полосу своей жизни, когда рядом должна быть истинная аристократка, такая как Мария. Она не уронит высокого звания государыни, понесёт его гордо и с истинно аарским достоинством. О ней будут говорить с уважением, заслуженным её высоким происхождением, ею станут восхищаться. О, Мария способна взобраться на высоту трона без каких-либо усилий. Она будет совершенно естественна на этой высоте в отличие от Екатерины-Марты...

Его мысли прервал возглас Шафирова:

— А разве мы сами не являем собою пример христианской доблести нашего государя, его пренебрежения пустыми условностями?! Разве он не может повторить слова заповеди святого апостола Павла: «Слава, и честь, и мир всякому, делающему доброе, во-первых, иудею, потом и еллину! Ибо нет лицеприятия у Бога[38]».

— Ах, дорогой Шафиров! — воскликнул князь Дмитрий. — Вы так хорошо помните слова апостола Павла, полагаю, не только потому, что он ваш соплеменник?

— Нет, вовсе не потому. А потому, что он возвещает истины Господа, его голос — голос Иисуса Христа. Писание говорит: «Нет различия между иудеем и еллином, потому что один Господь у всех, богатый для всех, призывающих его».

— Прекрасные слова, — воодушевился Кампредон. — Но отчего же повсеместно евреи превратились в изгоев, и даже служители Церкви изрыгают на них хулу?

— Потому что они невежественны и не читают Евангелие, которым клянутся, — хладнокровно отвечал Пётр Павлович. — Как доказательство приведу ещё слова апостола Павла из его Послания к римлянам: «Итак, спрашиваю: неужели Бог отверг народ свой? Никак. Ибо и я израильтянин, от семени Авраамова, из колена Вениаминова».

— Всё это для меня новость, — признался маркиз. — Скажите же в таком случае, дорогой Шафиров, в чём вы усматриваете драму богоизбранного народа, к которому, как я знаю, принадлежите сами по рождению?

— В рассеянии. Народ, не сумевший удержать землю праотцев своих, не сумевший и удержаться на ней, смирившийся с потерей родины, Святой земли, обречён на страдания. Он воспрянет только тогда, когда снова обратится к своим истокам и обретёт своего пророка, — уверенно отвечал Пётр Павлович. — Пророка, который, подобно Моисею, соберёт свой народ на Святой земле, земле предков, и сумеет отстоять её.

— Когда же это будет? — подал голос князь Дмитрий.

— Это известно одному Всевышнему. Он назначил сроки, и они исполнятся.

— Будем надеяться, — с неуловимой усмешкой произнёс маркиз. — Но мы с вами отвлеклись: нам сейчас важнее дела земные, нежели небесные. Скажите, любезнейший Шафиров, могу я написать маркизу де Бонаку, нашему полномочному министру при Порте Оттоманской, что так называемый низовой поход никак не направлен против интересов султана?

— Безусловно, можете. И даже обяжете меня. Его величество выпустит особое послание к монархам европейским, в коем будет говориться, что Россия не посягнёт на чужие земли.

— Вы в это верите, Пётр Павлович? — удивился князь Дмитрий. Он всё ещё находился под впечатлением своих размышлений о судьбе Марии, а потому несколько рассеянно слушал разглагольствования вице-канцлера о богоизбранности еврейского народа. Ему как-то не приходилось размышлять на эту тему: сказать по правде, она его не занимала. Князь был греческой веры, то есть православный, но вольнодумства в нём было больше: вольнодумства философа, много размышлявшего о материальности мира и чуждого каких-либо заблуждений на этот счёт. Он молился редко и без истовости, хотя, следуя завету предков, строил церкви и часовни как ктитор, но более как архитектор, художник, государственный человек...

— Благими намерениями вымощен путь в ад, — отшутился Шафиров. — Но таковы изначальные намерения моего повелителя, а их не обсуждают.

— Позвольте, любезнейший Шафиров, обратиться к деликатнейшему предмету отношений между королевским двором и двором императора всероссийского. Здесь все свои, и мы можем говорить свободно.

— Ах, вы всё об этом? — рассмеялся Шафиров. — Мой государь хотел сочетать браком старшую дочь с малолетним королём Франции: они оба «зимние» и почти ровесники: царевне исполнилось двенадцать в декабре, а будущему королю — только что, в феврале. Но ваш патрон сообщил же, что королю Людовику Пятнадцатому уже сосватана испанская принцесса...

— Увы, — кивнул маркиз, бывший ревностным сторонником породнения двух династий. — Но герцог Шартрский...

— Нет, сударь мой, герцог Шартрский слабая партия для возможной наследницы российского престола. Вдобавок вы просите гарантий для него — возведения на престол Польши.

— В обозримом будущем...

— Дело слишком сложно и слишком запутанно. Когда возвратится государь, мы с канцлером составим меморандум по сему вопросу и представим его на усмотрение его величества. Коли он согласится, мы перешлём его в Париж через посредство нашего посланника князя Долгорукова[39]. Однако вряд ли наш государь согласится на герцога. Царевна стоит дороже...

— Царевна стоит обедни, — засмеялся князь Дмитрий.

Кампредон не скрывал своего недовольства. Он потратил столько усилий на этот матримониальный план, и ему уже казалось, что вожделенное согласие вот-вот будет достигнуто, но увы... Что он сообщит в Версаль? Очередные сплетни о взаимоотношениях вельмож, о царских причудах. Но курьер из Москвы в Париж слишком дорогое удовольствие, он обходится двору в шесть тысяч ливров, и кардинал просит его быть экономней. С другой же стороны, его святейшество просит сообщать самомалейшие подробности жизни российского двора и его окружения, невзирая на расходы.

Шафиров заметил огорчение маркиза. Он поспешил его утешить:

— Вот приедет государь, и вполне может случиться, что он согласится на предложение Версаля. Не унывайте, дорогой маркиз, у нас планы то и дело меняются, вы же знаете. Такое государство, как наше, должно быть всё время в движении, особенно при таком монархе...

— Не знающем покоя, — вставил князь Дмитрий.

В это время раздался стук в дверь. Вошёл камараш и обратился к князю:

— Прислан из Москвы бирюч[40]: государь император изволил заночевать в Твери, а завтра совершит въезд в Преображенское.

— Ну вот, кончилась спокойная жизнь, — пробормотал князь Дмитрий. Но был услышан всеми. И все согласно кивнули.

Глава пятая

ГУБЕРНАТОР ПАЛ В ЖЕНИХИ

Невежа был, квашню открыл.

Шуба тепла да мохната, жить вам тепло да богато.

Как наденут венец, так приволью конец.

Злато к злату, а богач к богатой.

Пословицы-поговорка

Голоса и бумаги: год 1722-й

Вашему императорскому величеству нижайшее моё мнение подношу... Моё слабое мнение доношу по намерению Вашему к начинанию, законнее сего уже нельзя и быть причины: первое, что изволите вступить за своё; второе, не против персиян, но против неприятелей их и своих; к тому ж и персиянам молено предлагать (ежели они бы стали протестовать), что ежели они заплатят Ваши убытки, то Ваше Величество паки им отдать можете (то есть завоёванное), и так можно пред всем светом показать, что Вы изволите иметь истинную к тому причину. Также мнится мне, что ранее изволите начать, то лучше и труда будет меньше, а пользы больше, понеже ныне оная бестия ещё вне состояния и сила; паче всего опасаюсь и чаю, что они, конечно, будут искать протекции турецкой, что им и сделать, по моему мнению, прямой резон есть; что ежели учинят, тогда Вашему Величеству уже будет трудно не токмо чужого искать, но и своё отбирать: того ради, Государь, можно начать и на предбудущее лето, понеже не великих войск сия война требует, ибо Ваше Величество уже изволите и сами видеть, что не люди, скоты воюют и разоряют; инфантерии более десяти полков я бы не желал, да к тому кавалерии четыре полка и тысячи три нарочитых Козаков, с которыми войску можно итти без великого страху, только была б исправная амуниция и довольное число провианта...

Волынский — Петру

По дошедшим до меня подробностям он (Пётр. — Р. Г.) употребит на эту экспедицию 12000 пехоты, 8000 драгун регулярной армии, 30000 казаков, 20 000 калмыков и по меньшей мере столько же татар и кабардинцев, живущих в соседстве с черкесами и тоже принявших сторону Царя. Астраханский губернатор приехал сюда для доклада... Я слышал, что Царь остался недоволен докладом... даже очень сердился на него и что с тех пор в мнении Сената насчёт экспедиции явились сильные разногласия... может статься, что между турками, Персией и Царём возникнет война...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Всемилостивейший Царь-Государь.

Покорно доношу Вашему Величеству, что... получил аудиенцию у хана, которой о моём приезде зело доволен явился и меня честно принял, а каким образом, сей куриер изустную реляцию подать может.

Что касается до бухарских озбеков, и оные, увидя ханскую особливую до меня склонность, вначале стали все генерально на меня косо смотреть и, почитай, яму копать зачали. И я оных, а наипаче больших чиновных озбеков, поскорее чрез добрые подарки отчасти умягчал и друзьями устроил. Однако ж со всем тем осторожно с ними поступать надлежно... Ибо собою такие непостоянные люди, что одним днём и мириться и изменить готовы. Бог да не допустит какое несчастие хану, а то б озбеку над русскими полоненниками то же, что и оные по приказу ханскому над озбеками учинили преизвестными экзекуциями. Ибо тогда немалое число озбеков прирублено...

Флорио Беневени — Петру

Не без трепета ехал Артемий Петрович Волынский, всесильный губернатор астраханский, по приказу государеву в Первопрестольную.

Снова и снова возвращался он мыслями к правлению своему, к реляциям и доношениям на высочайшее имя. Всё, казалось, было гладко писано, ничего не упущено. Особливо в последней бумаге со скорым курьером. Изложил суждения свои насчёт подходящести момента, сколь потребно войска, сколь казаков и калмыков, опять же какая дипломация пристойна к моменту...

Успокаивал себя: понадобился государю для совету, как лучше сию важную экспедицию заправить; ведь сколь ни пиши на бумаге, всё равно всего не опишешь,, опять же судов много надобно, магазейны для провианта поставить где потребно, да и провианту запасти в достатке...

Было время поразмыслить: дорога дальняя. Волга, слава Всевышнему, ещё не проснулась, дремала подо льдом. Главная то дорога — что зимою, что летом. Зимою наезжена санями, как нынче.

Как положено губернатору, эскорт гарнизонных солдат вперёд пущен. Кои на розвальнях, кои верхом. А позади возки со свитой из канцелярских. Полсотни разного народу сопровождало Артемия Петровича. Государь не попеняет: так пристойно по губернаторскому положению.

Мелькали заснеженные берега, вмерзшие в лёд дубки, расшивы, иные суда, приткнувшиеся к берегу да так и застывшие в ожидании большой воды. Уходили назад вёрсты, и с ними мало-помалу уходило и беспокойство. Нет, худа не должно быть, упущений за собой он не ведал, ещё мало правил губерниею. А ежели что недосмотрел, оно понятно: по недостатку опыта, должен простить государь, хоть он и крут с неисправными да неспособными. Лихоимства за ним, Волынским, не было, разве какой завистник да недоброхот мог клевету на него пустить.

Правитель канцелярии, великий льстивей, успокаивал:

— Пред столь важной кампанией беспременно в чине повысят. Ибо наша губерния главною будет, от неё весь поход в Перейду возымеется.

И так он горячо убеждал, что всё для Артемия Петровича устроится в самом лучшем виде, что губернатор успокоился окончательно. И ежели бы не дорожная маета с переменою ночлегов, со всеми неудобствами долгой езды и неустройствами дорожного быта, Артемий Петрович мог бы благодушествовать.

На четырнадцатые сутки губернаторский поезд въехал в Москву. Люди князя Ромодановского отвели Волынскому и его свите заезжий дом на Мясницкой улице, возле усадьбы светлейшего князя Меншикова с дивной церковью во имя Архангела Гавриила, которую народ прозвал Меншиковой башней за необычность её строения. Самого светлейшего не было в эту пору на Москве, а потому, как сказывали, в его хоромах часто останавливался государь и иной раз изволил ночевать там.

Доложились: прибыли-де и ожидают милостивого внимания его императорского величества. А пока стали обживаться в заезжем доме. Он был велик, но худо устроен, с поношенной мебелью, как видно свезённой из усадеб опальных особ. Два раза наезжал Макаров, обнадёживал, государь-де занят делами по Сенату, а когда освободится, беспременно даст аудиенцию.

В ожидании Волынский боялся отлучиться, сиднем сидел в четырёх стенах и тосковал. Снова стали одолевать беспокойные мысли, усиливавшиеся с каждым днём. Макаров сказывал, что государь занят заботами грядущей кампании. Стало быть, без его, Волынского, доклада ему не обойтись. Как же так? Отчего не зовут? Пусть бы его величество ругал, разнёс... Но вот так сидеть в постылом доме, где каждая половица скрипела на свой лад, где по ночам возилась, шебаршила и взвизгивала нечистая сила, лишая сна, заставляя напряжённо прислушиваться, было невмочь.

И вот когда Артемий Петрович совершенно изнемог в ожидании и готов был вынести всё, лишь бы кончилась эта страшившая его всё более неопределённость, от государя прислан был денщик с повелением явиться в Преображенское. Случилось это на двенадцатый день московского сидения.

Артемий Петрович засуетился, приказал побрить себя, напялил парик, который захватил с собой, облачился в парадный камзол и панталоны, предварительно обмывшись сверху донизу, и в таком благообразном виде отправился в Преображенское в экипаже, который нарочито был за ним прислан.

Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, когда он, пытаясь собрать всё своё самообладание, всходил по ступеням царского дворца, более похожего на крестьянскую избу.

Государь принял его в своём кабинете, очень просто обставленном. Он восседал за столом, крытым зелёным сукном, на котором лежали бумаги, высилась стопка книг, стакан с гусиными перьями и две бронзовые чернильницы. Сбоку примостился Макаров.

Пётр окинул Волынского испытующим взглядом и, как видно поняв его состояние, усмешливо спросил:

— Робеешь?

— Робею, ваше императорское величество, — сдавленным от волнения голосом признался Волынский.

— Это хорошо, что робеешь. С иной же стороны, может, грех какой на себе чуешь? Так признайся.

— Греха не чую, ваше императорское величество, — уже осмелев, отвечал Волынский.

— А ну перекрестись.

Артемий Петрович трижды истово перекрестился.

— Стало быть, безгрешен. — Голос Петра несколько помягчел. — Однако читал я твоё последнее доношение и диву давался: много там слов по делу, а самого дела нету. Ты нам все советы подаёшь, яко цесарь своему воинству. Благодарствуем за советы. — Пётр шутливо качнул головой, как бы поклонившись. — А того нету, чтобы доложил, каково готовишься к кампании, сколь от Аюки потребовал[41], сколь магазейнов устроил и провианту заложил. Сё главное, сё от тебя ждали. В судах великая потребность, и сколь у тебя исправных? В предбудущем годе лесу с верховьев изрядно было сплавлено. Каково ты им распорядился?

Артемий Петрович краснел, бледнел, потел. Язык словно бы закостенел и не повиновался ему. Он начал было оправдываться — после долгого и неловкого молчания, но Пётр махнул рукой:

— По-первости прощаю, вижу — понял ты. Смекай: Астрахань должна оплотом всей кампании быть. Спрос с тебя будет великий. Обмысли всё до последнего брёвнышка. Потом доложишь.

Пётр ещё раз оглядел Артемия Петровича, одобрительно крякнул и сказал:

— Помню твои заслуги. Старайся, яко прежде старался, и получишь воздаяние по заслугам. Не по прошлым, а по нынешним, свежим. Есть у тебя возможность отлично послужить отечеству да и мне.

Помедлив и ещё раз оглядев Волынского, закончил:

— Вот что. Завтра буду по соседству с тобою, у Меншикова. Государыня созвала ассамблею некую. Явись в пристойном виде — и будешь представлен её величеству и придворным дамам. Там твой давнишний благодетель будет, Шафиров, опять же Толстой и иные знатные персоны.

И вдруг без перехода спросил:

— Ты, чаю, женат?

— Никак нет, государь. Не сподобился.

Пётр удивлённо крутнул головой:

— Ну и ну! Отчего же?

— Как-то всё недосуг было, ваше величество.

— Ишь ты, недосуг... Небось по бабам бегаешь?

Волынский смутился, краска бросилась ему в лицо.

— Признавайся. Я и сам до баб охочий.

— Грешен, государь.

— Мужик без бабы — что квашня без теста, — назидательно произнёс Пётр. — Опять же: смерть да жена Богом суждена. Глядишь, женим мы тебя тут. А теперь ступай да готовься.

Как на крыльях возвращался к себе Артемий Петрович. Отчего-то вспомнилось: милостив царь, да немилостив псарь. В голову лезла всякая чепуха, как бывает после сильного волнения.

Он пожалел, что первым делом по приезде не нанёс визит своему благодетелю Петру Павловичу Шафирову. Впрочем, было не можно: ждал государева зова, боялся отлучиться. Но теперь-то, теперь следовало срочно отправиться к нему. Кто, как не он, мог дать важные наставления и насчёт завтрашнего бала.

Артемий Петрович был порядком озадачен угрозой царя женить его. Правда, была в ней некая шутливость, но всё-таки... А вдруг и в самом деле женит? Артемий Петрович вовсе не собирался жениться, хотя в свои тридцать три года припоздал маленько. Люди в его года были уж давно обкручены. Женихом он считался завидным, верно, но в холостяках ему было совсем не худо, а ежели прямо сказать, то просто хорошо. Он чувствовал себя свободным от каких-либо обязательств, свободным во всех смыслах. А что касаемо женского пола, то в нём не было недостатка. Метрески[42] его были все простого звания, более из крепостных. И он их благодетельствовал.

Он приказал запрягать лёгкие санки — торопился. И вскоре был у ворот усадьбы Шафирова. Они были заперты. Пришлось долго стучать деревянным молотком, пока наконец калитка со скрипом отворилась и в образовавшуюся щель выглянул дворовый в овчинном тулупе:

— Кто таков? Чего надобно?

Узнав, что перед ним важная персона, он тотчас изменил тон на искательный:

— Сей момент доложу барину.

Ворота распахнулись, санки въехали во двор, наезженный и изрядно покрытый конскими яблоками, из чего Волынский заключил, что его благодетель весьма либерален со своей дворней.

Артемий Петрович передал вожжи конюшему. В прихожей с него сняли шубу, и он по узкой лестнице поднялся в апартаменты вице-канцлера. Шафиров уже катился ему навстречу. Он ещё больше располнел с момента их последней встречи и стал вполне шарообразен.

— Рад, рад, голубчик, видеть тебя благополучным, — возгласил он, раскрывая объятия и заключая в них Волынского. — Ведал о твоём приезде, но доклад государю прежде всех визитов. Слышал, слышал, да: хорошо тебя принял. Ты ноне яко центр будущей кампании, с тебя посему большой спрос будет. Приготовься. Государь требует дела, а государыня — лести. Подольстись к ней непременно: ты ведь зван на завтрашний бал?

— Зван, Пётр Павлович. И по сей причине в великое смущение введён.

— Отчего же так? Это, милый мой, честь: сам государь обязал.

— Да я-то ничего, я-то с превеликою радостью. Форма не соответствует.

— Ну, это, друг мой, совершеннейшие пустяки; для губернатора астраханского надлежащая форма сыщется.

— Ах, дражайший Пётр Павлович, иное меня смущает более всего: ведь государь, узнав, что я холост, возымел желание женить меня.

— На ком же?

— Откуда я знаю. Не смел спросить. Впрочем, может, это его величество изволил шутить.

— Нет, милейший: наш государь очень любит сочетать браком любезных ему людей. Стало быть, ты любезен. Поздравляю. Гордись и безропотно надевай хомут.

— Но я вовсе не хочу жениться! — с отчаянием выкрикнул Артемий Петрович.

— Попал ты яко кур в ощип, — покачал головой Шафиров. — Видно, чёрт дёргал тебя за язык, когда ты признался, что холост.

— Да я вовсе и не думал; государь сам осведомился. Не мог же я солгать.

— Бывает ложь во спасение, — назидательно заметил Шафиров. — Придумал бы что-нибудь; обручён-де уже, состоялась помолвка, переменялись кольцами...

— Не нашёлся, — со вздохом отвечал Волынский. — Сильно заробел.

— Да, я тебя понимаю: государь наш таков, что пред ним невольно заробеешь, каков ты храбрец ни есть. Я и то вот каждый раз, как пред ним отвечать приходится, невольно в некую робость впадаю. Хотя ведь ты знаешь: доселе пребываю в милости у нашего повелителя, изволит со мною часто советоваться по делам дипломатическим и иным. Притом минуя близкого ему человека — канцлера, что в великую досаду его ввергает. — И Шафиров хихикнул.

— Слух прошёл, что вашу милость государь желает видеть канцлером.

— То слух досужий. — И Шафиров шумно вздохнул. — Головкин в родстве с его величеством, а я-то весьма уязвим. Так что выше мне никак не подняться. Обречён всегда вторым быти, — грустно закончил Пётр Павлович.

— Со второго меньше спросу.

— Э, нет: первый-то славу стяжает, а второй за всё отвечает. Первый — день, а второй — тень, — выговорил Шафиров, как видно, заранее заготовленное. — Ну да ладно, сейчас важней всего твоя докука. Невест на Москве много, Преображенское же от них просто стонет: царицы, царевны, великие княжны... Иные вдовеют, иные невестятся. Коли государь взялся тебя женить, то, верно, уж не на захудалой какой-нибудь. И не на молодице...

Шафиров умолк, губы его шевелились, словно бы он перебирал имена известных ему невест.

— Полагаю, кою из именитых перестарок государь тебе сосватает. И не моги отказаться. Всё едино блудить не перестанешь, муж в самом соку.

— Да уж как перестать, — качнул головой Волынский. — А коли зверь баба попадётся да станет государю жаловаться?

И Артемий Петрович пригорюнился. Вспомнился ему гарем из крепостных девок да услады их. Выучился, будучи в Тихране и в других тамошних местах, девок выучил и за грех не считал. Были они все розовые, кормленые, длинноногие, угодливые. Любил с ними озоровать в мыльне: кои спину трут, кои живот, места срамные нежат. И которую выберет, сейчас приказывает нести простыни да закутаться. И вести его в усладительную комнату, где всё было приготовлено: еда да пития. Иной раз так распалится, что ни пить, ни есть не станет, а девку из простыни долой да и давай всякие фигуры выделывать. Раба и есть раба. Ина покорствует, а иная в раж войдёт н такое вытворяет, что он только ох да ах, прямо хоть пощады проси. Вышколены были. От такой в тихую немощь впадал Артемий Петрович, и ничего ему более не хотелось. А иная хоть и пригожа и статью вся вышла, а огня в ней нету. И тогда отсылал её барин-хозяин и приказывал прислать другую: испытанную в наглости да усладе...

Вспомнив всё это, Артемий Петрович шумно вздохнул. Женитьба показалась ему страшна. Да и зачем? Ребяток он наплодил изрядно, придёт время, двух-трёх, какие попригожей да посмышлёней, узаконит. И будут у него наследники. Не Волынские, так Лынские, всё едино его кровей.

Шафиров, казалось, понял, о чём сокрушается его выученик. Впрочем, проникнуть в его мысли было не столь уж сложно: как наденут венец, так приволью конец. А мужик, не женившийся до сей поры, до тридцати трёх, станет брыкаться, коли начнут его запрягать да хомут надевать.

— Тут, братец ты мой, придётся тебе покорствовать. Противу рожна, как говорится, не попрёшь. Однако в том есть и великая выгода. Будущая твоя невеста наверняка близка к императрице, так что у тебя будет высокая покровительница. Раз государь сват, стало быть, государыня сватья. Будь доволен, — с усмешкой закончил Шафиров. — А услады твои останутся. Токмо придётся прятать концы в воду. А сему не мне тебя учить.

— Да, драгоценнейший Пётр Павлович, — уныло качнул головой Волынский, — видно, теперя не отвертеться. Попался! Благодарствую на добром слове. Позвольте с сим откланяться: желаю нанести визит Петру Андреичу Толстому.

— Не препятствую: се доброе дело. Хотя завтра ты его увидишь в ассамблее, но засвидетельствовать своё почтение особо завсегда надобно. Он твой неизменный доброхот.

Доброхотство это началось ещё в злосчастном одиннадцатом годе, когда Шафиров и его штат вместе с сыном фельдмаршала Шереметева, произведённым ради такого случая в генерал-майоры, оказались в аманатах у турок и были ввергнуты в Едикуле, Едикуль, он же Еди-Кале — Семибашенный замок. Там уже давно томился посол России Пётр Андреевич Толстой, ибо турки не придерживались европейских правил, гласивших, что посол — персона неприкосновенная при любых обстоятельствах. В конце концов они научились сообщаться, а уж потом и изредка общаться друг с другом — товарищи по несчастью. А такое товарищество, как известно, рождает крепчайшее дружество, невзирая на чины, звания и возраст.

Так же как Шафиров, Толстой обласкал Артемия Петровича и многому его выучил благодаря своему многознанию. Особливо же о нравах и обычаях турок, среди которых было немало людей достойных и здравомысленных. С некоторыми Волынский потом сошёлся ближе, понаторел в их языке и самом характере. Что очень ему пригодилось впоследствии при его дипломатической миссии в Персиде, где, впрочем, пришлось более заниматься торговыми делами.

Пётр Андреевич тоже ему обрадовался и, как водится, облобызал в знак прежней приязни. Артемий Петрович жаловался, Пётр Андреевич его утешал.

— Чему быть, того не избыть. Ужо государь тебя не обидит, коли сам вызвался сватом быть. Царь благословит, что Бог благословит — всё едино. Завтра, полагаю, будет представлена тебе невеста. — И Толстой в точности повторил то, что сказывал Шафиров: что невесты без места развелись в Преображенском и других царских угодьях в великом множестве. И государь жаждет их сбыть с рук и отдать на прокорм неженатым сыновьям боярским да дворянским. Женихов же на Москве всех захомутали, так что Волынский подоспел весьма кстати...

— Ну уж и кстати, — пробовал обороняться Артемий Петрович. — Нежданно-негаданно в супный котёл угодил!

— В матримониальный, друг мой, — поправил его Толстой, — это же вовсе не одно и то же. Советую тебе вот что: считай, что повезло, и веди себя, словно ты счастливейший из смертных. Благодари государя коленопреклонённо, лобызай ручки государыне, тоже стоя на коленах. И чтобы все видели, како ты облагодетельствован. И во все времена помни: государю нашему препятствовать опасно.

Пётр Андреевич не мог вполне понимать огорчений Артемия Петровича: ему в те поры было близко к семидесяти годам и он давно уже не испытывал радостей, приносимых женским полом, тем паче что никогда, яко женолюбивые французы, не почитал его прекрасным.

И Волынский, ободрённый, но отнюдь не утешенный, возвратился к себе и приказал себя раздевать и укладывать.

Спал он плохо, как спят в предшествии какого-либо потрясения. И, странное дело, снились ему розовые девки в мыльне, и будто проливают они горючие слёзы, и вскрикивают, и причитают. И он тоже вскрикивал и раз даже от собственного вскрика проснулся в поту, чувствуя жар от укрывавшей его пуховой перины. Сбросив её, он завернулся в простыню и так проспал до утра.

Шафиров предупредил его: съезд в ассамблею — к трём часам. Загодя Артемий Петрович приказал себя готовить. Парадный гродетуровый кафтан тёмно-синего цвета, по счастью, был у него с собой. Пётр Павлович обещал прислать завитой парик и обещание сдержал. Персидская кавалерия Льва и Солнца, коей был он пожалован в Тихране из рук самого шаха, тоже пришлась как нельзя кстати.

К трём часам он был вполне готов. Оглядев себя в зеркало, он нашёл, что выглядит достаточно импозантно и даже модно. Артемий Петрович был хорош собою: всё у него было соразмерно — и рост, и стать, и лицо с серыми глазами, глядевшими проникновенно, а для подчинённых — пронизывающе. Дамы на него взглядывали томно и тотчас, словно опасаясь заворожиться, — тотчас отворачивались. Так что он не сомневался, что будет иметь успех у невесты, коей обещал наградить его государь.

До въезда в усадьбу светлейшего князя было каких-нибудь два десятка сажен. Но Артемий Петрович долго решал: ехать или идти? Приличествует ли особе губернатора шествовать пешком или должно прибыть в экипаже, как остальные персоны? То была задача из трудных, наконец он решил не выбиваться из ряда и ехать.

Просторный двор уже был заставлен экипажами. Меж ними сновали кучера, слуги, ливрейные лакеи, высаживая разряженных дам и господ. На мгновенье Артемий Петрович почувствовал себя чужим в этой сутолоке, как провинциал в столице.

Аванзала была освещена множеством канделябров. Гардеробные лакеи с поклонами принимали бобровые, куньи, собольи шубы и шапки, и уж тогда можно было опознать их обладателей. Артемий Петрович раскланивался со знакомыми и незнакомыми, коих было больше. Он постепенно освобождался от скованности первых минут и в конце концов прибился к кружку Петра Андреевича Толстого.

Играл придворный оркестр, но танцы ещё не начинались: ждали государя, государыню и великих княжон. Они обычно являлись к шести часам. А пока что лакеи разносили угощенья. Дамам подносили кофий с вареньями и новомодный напиток, называемый оршад, вместе с печениями. Мужчины попивали вино либо пиво и редкий обходился без трубки с длинным чубуком.

Артемий Петрович избрал пиво и трубку. Он с непередаваемым волнением ждал появления высочайших особ, в свите которых должна была состоять та, которую прочили ему в спутницы жизни. Кто она? Какова собой? В самом ли деле из перестарок, как предполагал Пётр Павлович? А что, ежели ей уже за сорок?

Пётр Павлович заметил его волнение и проницал его причину. Желая развлечь своего подопечного, он подвёл его к маркизу де Кампредону, министру короля Франции:

— Вот, почтеннейший маркиз, тот, с которым вы выражали желание познакомиться. Рекомендую: Артемий Петрович Волынский, губернатор астраханский, человек отличных знаний Востока и его туземцев, прошедший огонь, воду, медные трубы и чёртовы зубы. — И Шафиров расхохотался.

Маркиз плохо говорил по-русски, Артемий Петрович не знал французского, но при посредстве Шафирова их беседа шла довольно гладко. Маркиза весьма интересовали астраханские обстоятельства: сама крепость, флот, окрестные племена, их отношение к России и к русским, хан Аюка — калмыцкий владелец, о котором он был уже наслышан. Полагает ли мсье Волынский, что эта кампания не обратится в войну с тамошними племенами соответственно с завоеванием новых земель, как о том ходят упорные слухи?..

Француз был дотошен, как истый дипломат, чьи качества при королевском дворе оценивались обилием подробностей, содержавшихся в донесениях. Поэтому он выуживал из Артемия Петровича всё, что могло касаться будущего низового похода. Волынский не чинился, мгновенно взвешивая в уме, что можно доверить маркизу, а о чём лучше не упоминать. Он тоже был дипломатом с достаточным опытом и знал, в каких случаях следует держать язык за зубами и каково отличие дипломата от шпиона. В своём собеседнике он шпиона не видел, зная, что француз довольно близок и с Толстым, и с Шафировым, и с Кантемиром, как раз в ту минуту вошедшим в залу со всем своим семейством...

«Коли Пётр Павлович взялся знакомить меня с маркизом, стало быть, он не видит в этом ничего предосудительного и для будущей кампании чем-нибудь чреватого, — подумал Волынский. — И я могу не опасаться нежелательных последствий...» И, рассудив так, он уже охотно отвечал на множество вопросов маркиза.

Музыка меж тем звучала всё громче. Уж и круг танцующих становился всё многолюдней.

— Признаться, всё это мне непривычно, — сказал Волынский Петру Андреевичу Толстому, побуждавшему его присоединиться к танцующим. — У нас в Астрахани такого не бывает, наш обыватель, не исключая чиновников, тёмен и понятия не имеет о европских учтивостях и обычаях. Да и музыки таковой у нас нет — одни рожечники да дудошники. Одно слово — Азия.

— Пора бы и завести, — вмешался Кантемир, уловивший конец разговора. — Наш государь завёл новые обычаи в столицах и наверняка будет доволен, если их примеру последуют в провинции.

— Да кто ж нас научит? — простодушно вопросил Артемий Петрович. — Где взять учителей да таковую музыку?

Кантемир перевёл. Маркиз с сожалением посмотрел на Волынского. «Впрочем, — подумал он, — я что-то не слышал, чтобы подобные ассамблеи устраивались где-нибудь в Туре или Ниме. Французская провинция столь же косна, что и российская. Царь с фанатичной энергией вводит у себя в империи европейские новшества. Но дальше столиц, старой и новой, они не движутся».

Меж тем у входа произошло какое-то движение, люди расступились, по зале прошелестело подобно дуновению ветра: «Государь, государь...»

Пётр, стараясь умерить шаг, вёл за собою Екатерину с дочерьми и сонмом придворных дам и кавалеров.

Музыка смолкла, танцующие устремились к боковым колоннам.

У высочайшего семейства было раз и навсегда определённое место в зале, которое никто не имел права занимать. Оно блюлось царскими денщиками. Туда и повёл Пётр свой выводок. И как только все они устроились, Пётр махнул рукой. Этот взмах передался капельмейстеру, он поворотился к оркестру и в свою очередь взмахнул палочкой. Зазвучал экосез[43], церемониальный танец, открывавшийся обычно царской четой.

Пётр подал пример и на этот раз. Взявши за руку Екатерину, он сделал несколько коротких шажков и затем поклонился своей даме. Та плавно поклонилась следующей за ней паре, то же повторил и Пётр, обращаясь к кавалеру.

Бесподобное зрелище! Пётр был на две головы выше большинства танцующих, Екатерина уступала своему царственному супругу, но тоже отличалась ростом и статью от большинства дам. О, она была неплохой ученицей и довольно быстро выучилась всем особенностям придворного этикета, принятого при европейских столицах.

Круг завершился, церемониальный танец был отыгран.

— Менуэт! — провозгласил маршал, руководивший танцами. — Дамы выбирают кавалеров!

Артемий Петрович глядел во все глаза. Он дивился всему, что видел, но у него и в мыслях не было принять участие в танце. И вдруг он оторопел и машинально вскочил.

К нему бальными шажками подвигался государь. А за ним, как собачонка за хозяином, уцепившись за предлинную царёву руку, семенила молодая особа...

«Она!» — как вспышка пронеслось в голове у Артемия Петровича. Он весь затрясся и едва не упал в ноги Петра.

— Ваше величество, государь милостивый, великая честь...

— Благодари Господа и мою милость. Она сама тебя выбрала...

Все взоры оборотились в их сторону. Артемий Петрович на мгновенье лишился дара речи и не мигая глядел перед собой, не в силах поднять глаз. Государь возвышался над ним как некая боевая башня.

— Представляю тебе Александру Львовну Нарышкину, — гудел Пётр. — Она кровная кузина мне.

— П-п-почитаю за честь, — вытолкнул закоснелым языком и неуклюже поклонился. Нарышкина в свою очередь присела в поклоне. Она держалась свободно и глядела на Волынского с нескрываемым любопытством. Не дурнушка, но и не красавица, она тем не менее была мила со своим чуть вздёрнутым носиком и круглым лицом, как у своего царственного дядюшки, на котором светились большие глаза опять же дядюшкина цвета.

— Ступай потанцуй с нею, она тебя приглашает.

— Я вас приглашаю, — как эхо отозвалась Нарышкина.

— Но я... — Волынский вспыхнул и замолк. Пётр тотчас понял его замешательство и усмехнулся:

— Будет тебе робеть. Здесь все неумехи, танцмейстеров нету. Гляди, как выступают, и повторяй за ними. Александра, бери его на абордаж. Он у себя в Астрахани танцам не выучен, а в свете давно не бывал.

— Идите за мной, — сказала Нарышкина и смело взяла его за руку. Он сразу почувствовал себя свободней. Будущая супруга нравилась ему всё больше: она была не из перестарок, моложе его, со свободными манерами. Её уверенность постепенно передавалась и ему.

— Два коротких шага вперёд, — командовала она вполголоса, — теперь повернитесь ко мне лицом и поклонитесь. Так. У вас уже получается, — подбадривала она его. — Потом вам придётся выбрать другую даму, а мне кавалера. Повторите с нею, чему выучились. Вы способный ученик.

«Боже мой, — восторженно думал Волынский. — Экое счастие выпало — породниться с самим государем. Теперь я вроде родственника и как щитом защищён... Вот не думал не гадал...»

Он уже с восхищением смотрел, как его будущая супруга с лёгкостью и изяществом скользит в танце с очередным кавалером. «Кто же это? — думал он, неуклюже отвешивая поклон своей даме. — Ба, да это же её родной братец, Александр Львович, любимец государя[44], президент Камер-коллегии и начальник артиллерийской конторы. Эдак повезти! Как бы государь не переменил своего решения... А вдруг он ей не приглянется? А вдруг государь захотел просто свести знакомство — развлечь племянницу?»

И Артемий Петрович, переходя от сомнений к надежде, с трепетом ждал дальнейших шагов, не осмеливаясь что-либо предпринять по собственной воле.

И они воспоследовали. Камер-паж Екатерины подошёл к нему, когда он, потный от волнения, усаживал Свою даму на место, и передал поручение государыни — предстать пред её очи.

Екатерину окружали фрейлины, одной из которых была Александра Нарышкина. Он приблизился, опустился пред государыней на колени и удостоился милости? ему были протянуты обе руки, которые он поочерёдно облобызал.

— Встаньте, сударь, — сказала она несколько в нос. — Хочу сообщить вам, что вы удостоены внимания моей первой статс-дамы и государевой кузины Александры Львовны Нарышкиной.

Нарышкина стояла возле государыни, потупя глаза: речь шла о ней, и она соглашалась, да, соглашалась: удостоен!

— Исполняя поручение его величества, мы намереваемся посетить вас завтра по весьма важному и деликатному делу. Прошу вас быть готову и ждать нашего визиту.

— О, ваше величество, — задыхаясь от восторга, промямлил Артемий Петрович. — Буду ожидать посещения вашего как величайшей милости, дарованной мне свыше, как посещения моего ангела-хранителя, коим, льщу себя надеждой, вы соблаговолите быть.

Екатерина самодовольно улыбнулась. Артемий Петрович уже смело припал к государыниной руке. Рука была большая, с короткими сильными пальцами — скорей мужская, чем женская.

— А сейчас вы свободны. И ежели желаете, можете пригласить вашу избранницу на контрданс[45].

Артемий Петрович ликовал. Сомнений больше не оставалось: ему сватают Нарышкину. Сват — сам государь, сватья — государыня. Он забыл и про свой гарем, и про розовых девок в мыльне, и про купидоновы утехи... Он стоял на пороге новой жизни и уже предвкушал её разнообразные сладости и выгоды.

Пуще всего он боялся государева гнева, ибо он во гневе был воистину страшен, мог прибить дубинкою, лишить должности, к которой Артемий Петрович успел изрядно прирасти. Да мало ли что...

Теперь он в государевом семействе как бы свой человек. И вот он плавно выступает в паре со своей будущей супругою в танце. И глядит на неё умильно, и говорит ей кумплименты, чему не был обучен, а тут стих на него нашёл, и он был учтив и любезен, как никогда. И показалось ему, что Нарышкина глядела на него более чем благосклонно и на лице её блуждала лёгкая улыбка, которую можно было бы назвать нежною. А потому он взял её руку в свою и прижал к губам — в одном из туров. И ощутил ответное пожатие пальцев...

«Я счастливец, — думал он. — Она молода и хороша собою. Я стану любить и ублажать её, как должно племянницу самого государя. Она будет счастлива со мною, н о том станет известно прежде всего государыне императрице. В её лице я найду покровительницу и защитницу».

На время Артемий Петрович перестал замечать, что творится вокруг, всецело поглощённый своей суженой.

Когда он в очередной раз усаживал её на место, государыня поднялась и, милостиво кивнув Волынскому, пошла к выходу в сопровождении великих княжон Елисаветы и Анны Петровны, уже обручённой с герцогом Голштинским. За нею потянулась свита. Нарышкина тоже...

Артемий Петрович не скрывал своего огорчения.

— Когда же мы увидимся, — чуть ли не простонал он, забыв, что уже назавтра ангажирован государыней: голова была совершенно затуманена восторгом от всего свершившегося.

— Надеюсь, очень скоро, — жеманно отвечала Нарышкина, протягивая ему руку. — Ах, какой вы! Нетерпеливый и жадный, — добавила она, с трудом отнимая руку, в которую впился Волынский. — Терпеливость — добродетель мужчины, помните это.

— Солнце взойдёт для меня с вашим появлением, — нашёлся Артемий Петрович, заставив Александрину улыбнуться.

С отбытием царского семейства ассамблея стала мало-помалу угасать. Толстой, Шафиров, Кампредон, к которым присоединились голштинский министр Бассевич, австрийский — граф Кински, стали наперебой поздравлять Волынского — слух о том, что ему просватана племянница государя, молниеносно распространился в зале.

Артемий Петрович приосанился: он понял своё значение, перешедшее в этот вечер в значительность. В голове у него прояснилось, и он принимал поздравления как нечто должное.

Светлейший князь Кантемир подвёл к нему свою супругу — хорошенькую Анастасию, в девичестве Трубецкую, и дочь Марию.

«Так вот она какова, — подумал Волынский, без стеснения разглядывая старшую дочь князя Кантемира. — Ничего, кажется, особенного. Супруга князя куда прелестней. Но в ней, по-видимому, есть нечто такое, в этой княжне, что ведомо только одному государю. Сказывают, государь от неё не отлипает... Чаровница...»

— Я и моё семейство приносим вам наши искренние поздравления, — с поклоном произнёс князь Дмитрий. — Желал бы видеть вас у себя — мы сейчас в подмосковной, — торопливо прибавил он. — Хотя... У вас начнутся матримониальные хлопоты, приятные хлопоты, и вам будет не до визитов. Но надеюсь сойтись с вами ближе в Астрахани, куда мы прибудем вместе с государем: его величество назначил меня заведовать походной печатней, как знатока восточных языков.

— Буду рад оказать вам достойный приём, князь, — отвечал Артемий Петрович, продолжая время от времени бросать взгляды на княжну Марию.

«Нет, в ней, кажется, что-то есть, — подумал он. — Есть-есть. Государь переборчив, уж ежели он прилип... Однако же моя Алекс... моя Сашенька куда краше».

Слуги гасили канделябры. Оркестр герцога Голштинского складывал инструменты. Зала медленно пустела. Гардеробные лакеи сбились с ног, разбирая горы шуб.

Артемий Петрович был доволен собой. Он уже проникся своею значительностью: астраханский губернатор — высокая ступень, но особа, связанная узами родства с императором, — ещё выше. Воистину он в рубашке родился...

Карета медленно выехала со двора, завернула за угол, и кучер, соскочив с козел, стал кнутом колотить в ворота заезжего дома.

Артемий Петрович был возбуждён и долго ворочался с боку на бок, пытаясь уснуть. Наконец сон сморил его. И ему явилась нежная, улыбающаяся Нарышкина. Она протянула ему руку и вела, вела его куда-то. И он то ли шёл, то ли летел над землёй — всё за нею.

Глава шестая

ГИМЕНЕЕВЫ УЗЫ

Куда сердце летит, туда око бежит.

Наперёд перебеситься, а уж после пожениться.

Не бери жену богатую, бери непочатую.

Корову выбирай по вымени, а девку по доброму имени.

Гуляй, свадьба, неделю, а уж потом в постелю!

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Священники ставятся малограмотные, надобно их сперва научить таинствам и потом уже ставить в тот чин; для этого надобно человека, и не одного, кому это делать, и определить место, где быть тому. Надобно промыслить, чтобы и православные христиане, и зловерцы — татары, мордва, черемисы и другие — познали Господа и закон Его; для сего послать бы хотя несколько десятков в Киев... И здесь порадеть. Но мало учатся, потому что никто не смотрит за школою как надобно...

Пётр — Синоду

...меня, чаю, живого не оставили б, и уже тому признак был, а именно: когда я сюда приехал, дан мне ханской матери загородной двор, и то на время, пока в городе двор добрый опростают и поправят. Дней двадцать спустя Фераст-аталык...[46] взыскан в измене и незапно по приказу ханскому на своём дворе атакован и тут изрублен, а сын его меньшой под арест взят. И на тот день хан прислал ко мне, чтоб я на убитого аталыка двор скорее перебрался, опасаясь, чтоб озбеки меня не атаковали ночною порою...

Озбеки отнюдь не хотели, чтоб меня прежде персицкого посла во аудиенцию допустить к хану, и непрестанно оному докучали, представляя, что кизилбаши[47], яко пограничные и добрые на дружбу, имеют оные послы лутче быть почтены, нежели русские послы, ибо от русских никаких прибытков не имеют, окромя убытков, а Персида прибыль приносит, понеже по вся годы по пяти и по шести послов посылаются... Также предлагали хану, что Ваше Величество с Бухарами не граничите и Ваша дружба не древняя в пример шаховой дружбы. Хан все те слова и слышать не хотел, а на последнее… осердясь, ответствовал: «Русской посланник из дальнего краю приехал и оной имеет быть гость мой дорогой, а кизилбашского не надлежно прежде почесть. Лишние слова ваши слышать не хочу, и яко хан, что хочу, то сделаю». После тех слов, вставши с места, приказал на другой день меня на аудиенцию звать...

Флорио Беневвни — Петру

...Царица всё ещё беспокоится об участи своих дочерей, хотя Царь и твёрдо обещал ей, что одна из них станет его наследницей. Царицу страшит новая склонность монарха к дочери валахского господаря (Марии Кантемир. — Р. Г.). Она, говорят, беременна уж несколько месяцев, отец же её человек очень ловкий, умный и пронырливый, Царица и боится, как бы Царь, если девица эта родит сына, не уступил доводам и красноречию князя Дмитрия и не развёлся с супругой, дабы жениться на любовнице, давшей престолу наследника. Этот страх не лишён оснований, и подобные примеры бывали. Что же до расположения Царя к князю валахскому, то я имел случай убедиться в нём: Царь выразил мне резкое неудовольствие из-за того, что ваше высокопреосвященство не удостоили меня ответом на его просьбу к Его Королевскому Величеству насчёт брата князя (Антиоха, кузена. — Р. Г.), томящегося в Константинополе, которого Царь надеялся вызволить от турок на каком-нибудь французском корабле. (Ко всему этому присоединяется ненависть Ягужинского к Царице.) ...Шафиров довольно ясно высказал мне волю Царя. А именно: он хочет сделать наследницей престола одну из своих дочерей, исключив из наследства своего внука (сына царевича Алексея. — Р. Г.)...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Артемий Петрович был в полону. И у Купидона и у Гименея. Он пробовал подыскать в православном пантеоне подходящих покровителей: пророков либо почитаемых святых, но потерпел неудачу. Собственных знаний не хватило, а справляться на сей счёт он почёл постыдным. Языческие же боги были у него в памяти и на слуху.

С утра он стал прихорашиваться: велел куафёру[48] не только побрить, но и завить, дабы быть не в парике, а в своей собственной шевелюре. Заодно были пострижены ногти, на каковую процедуру он редко обращал внимание, выбрита шея и чищены зубы, что тоже случалось нечасто.

Затем он велел накурить в комнатах благовонной травы, равно и одежду свою попрыскать духовитою водой, вошедшей в моду после посещения государем Парижа.

— Париж воняет, — односложно выразился парь, спрошенный было о его впечатлениях. Вонял, надо думать, город. А Версаль и его дамы благоухали. Запахи эти были государю угодны, и он велел Макарову раздобыть источник сих нежных благоуханий.

Скоро в столичных лавках появилась вода из Кёльна, по-французски одеколон, разные настои и эссенции, именуемые духами. Их раскупали. Прежде всего придворные дамы, да и сама государыня: нежные запахи приманивали её повелителя, это ей удалось заметить. А уж потом вся знать: душились без разбору и кавалеры и дамы. Последние, разумеется, более ретиво.

Приведши себя в благоуханное состояние и полную душевную готовность, Артемий Петрович предался нетерпеливому ожиданию. Оно росло не только с каждым часом, но, признаться, с каждою минутой. Он то вскакивал, то садился, приникал к окнам, прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся со двора... Всё было тихо, только снег поскрипывал под ногами слуг, перебегавших из службы в службу.

И вдруг за дверью послышался шум, без стука вбежал камердинер и завопил:

— Едут-с!

Артемий Петрович сорвался с места и стремглав бросился во двор. Ворота были распахнуты настежь, и царицын кортеж неторопливо въезжал внутрь. Слуги раскатывали от крыльца ковровую дорожку.

— Что умедлили! — зарычал на камердинера Артемий Петрович. — Загодя следовало. — Тот только руками развёл и пробормотал что-то невнятное.

Артемий Петрович ругнулся и засеменил по дорожке. Царицына карета с позолотой и гербом остановилась. Вслед за нею во двор въезжали другие экипажи. Камер-лакеи скатились с козел и запяток и бросились к дверцам, не дав Волынскому отворить их.

Екатерина легко спустилась по ступенькам, не позволив лакеям подхватить её под руки. Вслед за нею выскользнули Нарышкина и Черкасская.

Увидев припавшего на одно колено Артемия Петровича, государыня замахала руками.

— Ступайте в дом! Мороз, а вы в лёгком платье!

— Как можно, ваше величество. Такая честь оказана, — бормотал он, пятясь задом. — Позвольте ручку.

— После, после! — нетерпеливо произнесла Екатерина, наступая на Волынского. — Ступайте в дом, я сказала!

«Не рассердить бы», — подумал Артемий Петрович и покорно вбежал в комнату. Вслед за государыней валила толпа фрейлин, слуг. Благо, службы были просторны, и за её величеством последовали самые ближние. Но... Артемий Петрович остолбенел: Нарышкиной в свите не было.

«Как же так? Я же её видел. Своими глазами видел», — недоумевал Волынский и затревожился.

Войдя в покой, Екатерина позволила снять с себя тяжёлую шубу и наконец милостиво протянула Артемию Петровичу руку. Он облобызал её — большую, сильную, почти мужскую руку с короткими пальцами.

— Довольно, сударь. Ты, Варенька, можешь остаться, остальные пусть выйдут.

— А где же Александра Львовна? — осмелился спросить Волынский.

Екатерина погрозила ему пальцем, и на её круглом лице появилось подобие улыбки:

— Всё в своё время. Экой вы, оказывается, торопыга.

Варенька Черкасская хихикнула. Единственная дочь князя Черкасского, она была самой богатой невестой — за нею было семьдесят тысяч душ. И, несмотря на юный возраст, соискателей её руки уже было хоть отбавляй.

— Государь поручил мне деликатную миссию, — напустив на себя важность, промолвила Екатерина. — Он хотел сам объявить её вашей милости, но за недосугом не смог. Короче говоря, можете ли вы доверить мне... — Она осеклась и глянула на Артемия Петровича, как ему показалось, с некоторым сомнением. И тогда он торопливо воскликнул:

— Ваше величество, не токмо что-либо, а жизнь свою готов я вручить вам с великою радостью. Ибо нет большей чести для меня, как служить вам верою и правдой.

Горячность, с которой Волынский произнёс свою тираду, похоже, польстила Екатерине. Она сказала в нос:

— Итак, беру не себя обязанность, коли вы мне доверяете, быть вашей свахой.

— Какая честь, какая честь! — завопил Волынский. — Матушка государыня, я совершенно счастлив! — И он рухнул к её ногам. — Я навечно ваш раб, покорнейший и преданнейший.

— Встаньте! — И Екатерина легонько стукнула его сложенным веером по шее. — Экий вы страстный. Одначе секрета нету: его величество, будучи опекуном своей племянницы, желает стать, сударь, вашим посажёным отцом. Принимаете ли вы сию милость?

— Боже! — И Артемий Петрович снова пал в ноги государыне, больно стукнувшись лбом о пол. — Милость великая, несказанная! Вечно, вечно за вас Бога молить буду! Матушка государыня, позвольте ручку.

И он уже смело схватил большую, сильную руку Екатерины и, не ожидая разрешения, припал к ней губами.

— Позвольте, сударь, довольно. — И Екатерина почти вырвала свою руку. — Мы ещё не получили согласия невесты. И ваша радость преждевременна. Племянница государя, она вольна казнить и миловать. Больно лаком кусок, не достанет носок.

Артемий Петрович едва не выкрикнул: «Она согласна!»— но вовремя осёкся. В самом деле, благосклонность Нарышкиной в ассамблее вполне может быть объяснима обычной светскостью, да. Но тотчас он вспомнил обещание Петра и приободрился. Коли сам государь обещался быть посажёным отцом, то согласие невесты само собой разумеется.

— А вот мы сейчас спросим её самое, — сказала Екатерина, многозначительно взглянув на Волынского, — Варенька, сходи-ка, дружок, за Сашей Нарышкиной. Я-де хочу её кое о чём спросить.

Варвара словно только и ждала этой просьбы: она опрометью кинулась за дверь. Вскоре она возвратнлась. За нею шла, потупив глаза, зарозовевшая Нарышкина.

Екатерина заговорила. Как видно, это была заготовленная речь:

— Саша! Твой батюшка, царствие ему небесное, вот уже скоро осьмнадцать лет, как почил в Бозе. Перед кончиною он завещал заботы о тебе дяде твоему, его императорскому величеству. Государь благоволил решить твою судьбу, вручив её своему избраннику. Но прежде наказал испросить твоего согласия: угоден ли тебе сей муж? Готова ли ты приять его яко своего избранника и сочетаться с ним священными узами брака?

Всё так же, не поднимая головы, Нарышкина кивнула. Затем, видимо поняв, что этого жеста недостаточно, не сказала, а прошелестела: «Согласна».

— Ну вот и хорошо. — Екатерина произнесла это удовлетворённым тоном. — Впрочем, иного я и не ждала. Государь поручил мне объявить, что он принимает на себя обязанность посажёного отца, обязанность, освящённую обычаями отцов и дедов наших. Теперь, стало быть, остаётся, по древлему обычаю, благословить, под злат венец стать, закон принять, чуден крест целовать. И честным пирком да за свадебку.

Государыня подготовилась изрядно: слова лились без запинки.

— Его величество изволил милостиво взять все заботы на себя. Я тоже не отстану. А пока все ступайте по своим местам. Жениху и невесте всё будет объявлено особо.

И всё пошло своим чередом: завертелось, закрутилось, захлопотало. На всё это время жениху и невесте не положено было видеться, и большинство хлопот шло мимо них. Шились наряды, готовились поезжане, дружки — всё честь честью, как положено-заповедано.

Обряд венчания по приговору государя решено было провести в церкви Преображенского. Она и была во имя Преображения Господня.

Храм был невелик и обильно украшен: иконостас и чтимые иконы в золотых и серебряных окладах; всё сверкало и переливалось в свечных огнях массивных паникадил. Густой ладанный дух обдал их уже в притворе. Всё было куда пышней, нежели при обряде обручения. Торжественность церемонии усугубляло появление государя и государыни.

Они открыли шествие. И хор грянул: «Исайя, ликуй!»

Отец Михаил вывел жениха и невесту на середину храма и молвил:

— Приблизьтесь к вратам царским, ибо они есть лик и преддверие Господа.

За священником стояли служки с венцами. Он громогласно возгласил:

— Возлагаю венцы сии на главах брачующихся раба Божиего Артемия и рабы Александры во знамение победы их над страстию до брака. Таковыми приступают они и к брачному ложу — победителями похоти плоти. А ежели кто, быв уловлен сладострастием, отдал себя блудницам, то для чего ему, побеждённому, иметь и венец на главе своей...

И с этими словами отец Михаил оборотил взор свой на жениха. Артемий Петрович с доблестью выдержал взгляд, лишь слегка зарделся, что можно было объяснить и торжественностью момента.

— Венчаю их в плоть едину, — продолжал отец Михаил напевно, — и даруй им плод чрева, благочадия восприятие, Господь милостивый.

— Блаженны вси боящиеся Господа! — грянул хор.

Затем жениха и невесту обнесли общею чашей с вином. Артемий Петрович от волнения едва не осушил её до дна: ему казалось, что отец Михаил буравит его взглядом из-под мохнатых бровей.

— Брак честен есть, и ложе его не скверно, — многозначительно произнёс священник. — Отриньте вси диавольские искушения, дабы удостоиться венцов нетленных...

Обычно самоуверенный, победительный, как положено губернатору обширных земель, владыке животов множества народу, Артемий Петрович отчего-то робел перед лицом отца Михаила. Бог его знает, отчего это было: поп как поп, и не таких видывал, митрополитов и архиепископов не чурался... А тут... Казалось, отец Михаил проницает всю его подноготную: и розовых девок, и сладостные утехи с ними в мыльне, и всю его нечистоту...

Он покорно шёл за ним вместе с невестой, рука в руке, свершая традиционный круг по храму, под славословное пение хора. Церемония шла к концу.

— Слава тебе, Христе Боже! — провозгласил отец Михаил. — Да будет супружество ваше истинно, да храните вы союз свой, доколе живы! — И он перекрестил их обще, как отныне одно существо, связанное священными узами.

Артемий Петрович с несказанным облегчением вышел на паперть, всё ещё рука в руке, окружённый дружками и поезжанами. Их ожидала толпа народу — все обитатели Преображенского. Он не чаял поскорей укрыться в карете, машинально кланяясь направо и налево. Царской четы уже не было, знакомые лица казались ему чужими...

«Зачем всё это», — думал он, подсаживая невесту. Наконец они оказались вдвоём, он прижал к себе Сашеньку и уже смело, страстно поцеловал её в холодные Губы.

— Наконец-то мы одни! — воскликнул Артемий Петрович. И у него невольно вырвалось: — Господи, какая это была мука! Кажется, ни в жисть такой не испытывал. А вы?.. А ты, Сашенька, — с наслаждением выговорил он ласковое уменьшительное. Она поглядела на него с признательностью — так, во всяком случае, ему показалось, но промолчала. Верно, всё происходившее было для неё если не потрясением, то нелёгким испытанием.

Все последующие дни промелькнули как в тумане. Их втянуло в какой-то людской водоворот, швыряло и бросало то в один дом, то в другой, вокруг них суетилось великое множество народу, знакомого и незнакомого. Поздравления сыпались как из рога изобилия. Артемий Петрович вынужден был перебраться со всею своею челядью в Преображенское, на временное житьё, где им с Нарышкиной отвели особые апартаменты.

Он-то по простоте душевной полагал, что племянница государя чиста, яко голубица. Оказалось же, что девство её было нарушено.

Она отдалась Артемию Петровичу в первую же совместную ночь, несмотря на церковный запрет. Отдалась жадно, требовательно, точно так, как его искушённые девки. Да нет, пожалуй, даже жадней. Она несла его, словно застоявшаяся кобылица, постоянно переменяясь, со стонами и вскриками: «Ещё, ещё!» Она неслась вскачь, галопом.

Артемий Петрович удивлялся и радовался. Она казалась ему чопорной, важной, почти недоступной. И вдруг такая перемена! Он боялся, что супружество ему наскучит, что оно станет в конце концов тягостной обязанностью и он принуждён будет очень скоро обратиться к своим девкам. Но нет, первые же брачные ночи убедили его в противном. Он, разумеется, не осмелился допытываться, с кем обрела она опыт любовной игры, живя в столь недоступном простым смертным Преображенском. Лёжа с нею рядом после одной, другой, третьей скачки, радостно изнеможённый, он в конце концов понял, что купидоновы радости доставались ей не часто, между тем как желание никогда не покидало её, что он был у неё первым постоянным и вдобавок выносливым любовником.

Он понял, что попал в полон. И что бы ни случилось, как бы ни сложились их отношения, цепей ему не удастся сбросить. Стало быть, надобно постараться, чтобы они были легки, даже сладостны, эти цепи, этот плен, освящённый самим государем, царской четой. Что, покуда жив государь, он должен во всём покорствовать своей половине.

В этой мысли укрепила его и свадебная церемония, и пир на весь мир, который был закатан по повелению государя, восседавшего во главе пиршественного стола вместе с Екатериной и двумя дочерьми, из которых старшая, полногрудая Анна, была его любимицей. В свои четырнадцать лет она выглядела вполне сформировавшейся женщиной.

Свадебный пир устроен был в тех апартаментах светлейшего князя, где проходили ассамблеи: усадьба князя Меншикова отличалась от всех прочих широтою и просторностью, что исходило из характера сего князя: быть во всём первым и удивительным. Царь относился к прихотям своего фаворита с большою снисходительностью. Посему хоромы княжеские и в Петербурге и в Москве весьма превосходили царские, и приезжие иностранцы принимали их за дворцы русского царя.

Навезли из подмосковных снеди, дичины разнообразной, с волжских своих владений истребовал Артемий Петрович мороженых осётров и стерлядей, бочонок икры. Беспрестанно трудились повара: и царские, из Преображенского, и сопровождавшие Волынского и Шафирова. Столы потребовались протяжные — по числу гостей, а их насчитали более двухсот, а потом и сбились. Ибо кроме гостей почётных, званых были и случайно прибившиеся к свадебному столу, но отнюдь не простолюдины, а служилые дворяне из окружения знати.

Император, само собой разумеется, провозгласил первый тост. Все ждали, что он по давно заведённому обычаю воскликнет: «За здоровье молодых!» Но Пётр, поднявшись во весь свой огромный рост и воздевши кубок, начал так:

— Дядюшка мой, блаженныя и вечнодостойныя памяти Лев Кирилыч, был, можно сказать, второй человек в государстве и в наше отсутствие управлял им[49] с ревностью и верностью, коих поискать, а в приказе Посольском был первый человек. И для детей его стал я навроде отца. Долгонько пришлось искать достойного руки моей племянницы Сашеньки. Однако же нашёлся таковой. И не в столицах, а на самом краю империи нашей. Ибо достойные люди не перевелись нигде, и в дальней дали они есть. Коему примером губернатор наш астраханский Артемий Волынский. Единственно, о чём пёкся и пекусь, — о счастии молодых. Да будет так!

И, подошед к сидевшим на возвышении жениху и невесте, чокнулся с ними и удостоил поцелуя в голову.

— Слава, слава, слава молодым! — завопил кто-то.

— Слава их величествам! — воскликнул Волынский и залпом осушил свой серебряный кубок.

— Не в очередь, — промолвил Пётр, осушая свой. — Не един свадебный подарок ждёт новобрачных. Военная коллегия по представлению моему почтила Артемия Волынского чином генерал-лейтенанта. Выпьем же за нового Марсова любимца!

Дружно выпили.

В свою очередь поднялась Екатерина, — видно, так было уговорено.

— От щедрот своих государь император изволил пожаловать племяннице яко свадебный подарок пятьсот шестьдесят душ из дворцовых деревень.

— Слава их величествам! — снова воскликнул Волынский. Хмель уже изрядно ударил ему в голову, он совершенно осмелел и уже ощущал себя как бы членом императорской фамилии.

К новобрачным потекли с лобзаниями, пожеланиями и тостами многочисленные гости. Первоначальная чинность свадебного стола расстраивалась всё больше и больше. Но уж никто не обращал на это внимания.

— Ты, друг мой, в рубашке родился, — шептал ему на ухо захмелевший Шафиров. — Оборонён ныне, присно и вовеки...

— Дай Бог веку государю нашему, — отозвался Артемий Петрович. — Хоть и крут он, но справедлив, чего не чаю от иного царствования.

— Болезни наступают, заботы одолевают, — пьяненьким голосом протянул Пётр Павлович, и глаза его увлажнились. И было непонятно, то ли он о себе, то ли о государе. — Его величество крепок более духом, нежели телом.

— Богатырского сложения и силы был человек, — подхватил подошедший Толстой. — Серебряные тарелки в трубку сворачивал, а кубок, твоему подобный, в ладони оплющивал.

— Нешто попросить его оказать силу, — загорелся Артемий Петрович. И уже совершенно свободно обратился к Петру: — Государь-батюшка, сказывают тут Пётр Павлович и Пётр Андреич о вашей силе богатырской. Будто сей кубок в момент в ладони сплющить можете.

Пётр усмехнулся:

— Твой-то кубок сим торжеством освящён. Подай другой: чаю хоть и хмелен, однако сия забава молодости мне по силе.

Артемий Петрович с поспешностью выбежал в посудную и принёс кубок на тонкой ножке. Он был довольно массивен, с толстыми стенками, покрытыми позолотой.

«Не осилит», — подумал про себя Волынский, протягивая кубок Петру.

Пётр взял кубок, взвесли его на ладони и с сожалением произнёс:

— Однако жаль: старинной работы. Ещё от батюшки моего остался, в те поры много серебряной и златой посуды было наработано фряжскими мастерами. И батюшка жаловал оной посудой своих верных. Что ж, испытаю.

Он сжал в ладони кубок. И хоть царская ладонь была велика, но кубок в ней не помещался.

— Великоват, — с некоторым сожалением произнёс Пётр. — Но ничего. Сейчас мы его сомнём.

Длинные пальцы цепко впились в кубок, рука напряглась, и её напряжение, казалось, передалось всему телу. Вокруг уже сгрудились любопытные, Екатерина с дочерьми вплотную приблизилась к супругу. По всему её виду можно было судить, что она против этой царёвой забавы, но не решается возразить, зная азартный характер Петра.

Кубок не поддавался усилиям. Лицо Петра налилось кровью, он привстал, напружился...

— Пошёл, пошёл! — воскликнули все разом. Тело кубка действительно подалось, края стали мало-помалу сближаться и наконец вовсе сошлись.

Пётр покрутил головой и вздохнул:

— Прежде мог я единым разом сие произвесть. Ныне же постарел, худо даётся. Убыла сила и в руке и в пальцах. А бывало, мы на спор с королём Августом, прозвище коего было Сильный[50], серебряные рубли пальцами гнули — кто более.

— Он сильный был в детородстве, — хихикнул Шафиров. — Сказывали, произвёл на свет более трёх сотен младенцев.

Пётр кивком подтвердил. И добавил:

— Сила есть, ума не надо. Единственно, в чём у Августа силы недоставало, — в правлении государственном. Худой король, неверен и трусоват. Победителен был токмо с бабами.

— Почему был, ваше величество, — заметил Толстой, — Он есть и по-прежнему правит.

— Для меня — был, — односложно отозвался Пётр, морщась. Как видно, разговор этот был ему неприятен.

Впрочем, все знали о том, что с некоторых пор меж двумя монархами пробежала чёрная кошка. Август был щедр на посулы, по-первости они с Петром сходились более всего не на бранном, а на Бахусовом поле. Когда же дело дошло до бранного, Август норовил свалить всё на русского царя, а самому забиться в один из своих замков и там держать оборону в сообществе дам.

Пиршество, поначалу разгоравшееся час от часу, постепенно стало угасать. Августейшее семейство удалилось, а с ним, как ни странно, утишилось шумство, ибо никто более не подзадоривал к питию, к тостам за молодых.

Хмель одолел гостей — и господ и дам. Мало-помалу за столами стали образовываться бреши, становившиеся всё обширней. И гости стали разъезжаться. Впрочем, до завтрашнего дня. Ибо свадебному пиру положено было длиться три дня и три ночи. Столы не разбирались; у кого хватало сил, те, задремавши за столом, снова приходили в чувство и продолжали бражничать. Однако таких было немного.

Молодые держались что было сил: так было положено. Но первой сдалась Саша Нарышкина, пока не желавшая расставаться со своей фамилией и стать Волынской. Она была умеренной в еде и питии, как и её супруг.

Однако в постели требовательность её возрастала. И Артемий Петрович с каждым разом чувствовал себя всё неуверенней. Он опасался жалоб, могущих достигнуть ушей государыни, ибо у придворных дам не было тайн от своей госпожи и каждая из них старалась выхвалиться мужскою силой своего супруга. То были для них своего рода ристалища, воодушевлявшие их на предбудущие скачки.

Тоже и любовники — аманты — не пребывали в секрете. Круг интересов государынина окружения был узок, и речь в нём шла по большей части либо о нарядах, либо о постельных утехах.

И был «день исповедальный» — фрейлины, они же статс-дамы, собирались вкруг государыни-матушки, как цыплята вкруг наседки, и рассказывали о радостях и печалях своих, ничего не скрывая.

— Неужли ты поедешь со своим Волынским в эдакую даль, на край земли? — допытывались они у Нарышкиной, когда та после всех свадебных торжеств появилась в государынином кружке.

Сашенька скорчила недовольную мину. Она уже колебалась. В самом деле, зачем ей эта Тмутаракань, эта Астрахань. Неужто дядюшка-император не может вызволить Артемия оттуда и дать ему почётную должность в одной из столиц? Как она будет жить там без подруг, без привычной обстановки, без женского рукодельного сплетничания: кто с кем, кто кого и каково...

Она тяжело вздохнула, и за нею сострадательно остальные. С другой же стороны — как можно без мужа? После того как она вкусила сладость супружества и нашла её неподражаемой и невосполнимой? Любовник ветрен, впрочем, как все мужчины, но у него нет обязанностей. Тех, кои есть у законного супруга. Этого можно схватить за уд и требовать. Её Артёмушка всё время на высоте, он прекрасен, неподражаем, у них будут дети. А там... Там хоть трава не расти.

Она уже умела задумываться над своим будущим. Не глубоко, не основательно, скорей мелко, всё ещё по-девичьи. Оно виделось ей неясно, словно бы сквозь слюдяное оконце. Ну, дети, ну, дом, свой дом, ну, губернаторша... А дальше-то что? Что там, в этой Тмутаракани, за общество? Небось одичалое... Она покамест не расспрашивала своего супруга. Артемий Петрович, отвалившись от угара свадебных празднеств, всецело предался делам. Государь едва ли не каждый день требует его к себе и наставляет, наставляет. Супруг является поздно, озабоченный и малоразговорчивый. Благо, в постели он по-прежнему нежен. Однако же изначального пылу нет: стал быстро уставать.

Можно понять: государственные заботы изнуряют. А что дальше-то будет? Тут она всё-таки племянница государя императора, а там — губернаторша. Почтения меньше...

— Ну и что ты надумала? — спросила её Екатерина после затянувшегося молчания. — Поедешь в Астрахань?

Нарышкина передёрнула плечами.

— Матушка государыня, — вдруг взмолилась она, — Всемогущая моя покровительница и заступница, всё-то вы можете. Упросите государя дать моему Волынскому должность в столицах.

— Да, да, да! — наперебой загалдели фрейлины. — Не оставьте Сашеньку, окажите ей вспоможение.

Екатерина снисходительно улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Коли вы все просите, приступлю к государю, хоть он сего не жалует, а иной раз моё предстательство отвергает даже с хулою. Однако стану стараться. — Она помолчала, а затем неожиданно спросила: — Ну а после того, как он, губернатор твой, тебя распечатал, сколь раз ныне приступает?

— Два, а иной раз и три, матушка, — невольно зардевшись, отвечала Нарышкина.

— Чего закраснелась-то? Иль мало тебе? Нет, он вполне благородных кровей. Три-то раза в ночь, — мечтательно протянула она. — Эка благодать. Ровно юные. Это по-первости. Месяц-другой пройдёт, и одного раза не допросишься: как ляжет, так и захрапит, словно боров. А ты-то? Довольна небось? Хватает тебе? — допытывалась Екатерина. Остальные вытянули шеи в ожидании ответа.

— Премного довольна, — выдохнула Нарышкина.

— Глубоко ль пашет?

— Изрядно, матушка. Иной раз... — И она зажмурилась при воспоминании. — Иной раз аж больно бывает.

— А ты не препятствуй. То сладкая боль. Привыкнешь — рада будешь.

— Я — что... Я токмо криком кричу, а он ещё пуще свирепствует.

— Нарочито кричать нельзя, — назидательно заметила Екатерина.

— Я не нарочито, матушка. Против воли крик из меня выходит.

Фрейлины слушали, стараясь не проронить ни слова. Одни с откровенной завистью, другие с упоением, разгораясь, третьи — были и такие — ничего не испытывая, кроме простого любопытства.

— Единообразно? Иль с воображением? — продолжала допытываться Екатерина ко всеобщему удовольствию.

— С воображением, матушка, с воображением. И меня выучил. Ажно диву даюсь, как складно да сладко выходит.

— И на нем ездишь?

— Беспременно. Всяко езжу — и ликом и спиною. — Нарышкина вошла во вкус и уже с воодушевлением повествовала о своих утехах. Государыня поощряла таковую откровенность и требовала её от своих дам. Никто из них не видел в том ничего зазорного. Жизнь есть жизнь и все человеки, а любовь плотская есть высокое наслаждение и в радость каждому дыханию. Каждой из них хотелось выучиться всему, что можно получить от близости с мужчиной.

— Похвально, — одобрила Екатерина. — Буду просить за тебя государя. Чай, он должен уважить кровную племянницу. Токмо всё о сём молчок. И ты ему ничего не сказывай до времени.

— Как можно, матушка государыня. Пожалуйте ручку.

Екатерина протянула руку, и Нарышкина с чувством облобызала её. Она была отчего-то уверена, что предстательство государыни возымет действие и Пётр согласится оказать милость молодожёнам. Тем паче что был он и сват, и посажёный отец.

Царица сдержала слово. В тот же день приступила к супругу с просьбой. Пётр был настроен благодушно, и ей показалось, что он терпеливо выслушал её доводы.

— Ну хорошо, — пробурчал он. — Готовься. Заместо Волынского посажу тебя в губернаторское кресло. Согласна?

— Что ты, государь-батюшка, — всполошилась Екатерина, уже предвидя неминучую грозу. — Я же баба несмышлёная. Шутишь...

— И ты, сударыня-государыня, шутишь! — рявкнул Пётр. — Статочное ли дело в канун кампании менять губернатора. Губернатора, ведающего все обстоятельства тамошней жизни, туземных языков, завязанного сношениями и с калмыками, и с черкесами, и с персиянами, и с иными племенами. Губернатора, вот уже три года правящего сей обширной и доселе непокорной областию! Сказывай, кто тебя наставил?! Он, она?

— Виновата, — захныкала Екатерина, опасаясь самого худшего: безудержного взрыва гнева, который мог перерасти в эпилептический припадок. — Виновата, государь мой великий. Племянница твоя упросила, а я и не подумала.

— То-то, что не подумала! Потряхивай мозгами-то время от времени — небесполезно. Сколь раз наказывал тебе: не мешайся в дела государственные, твоего ума не касающиеся. Наказывал?

— Я и блюла наказ твой, государь, повелитель мой. Но тут племянница...

— Пущай мне в ноги падёт: жениха ей сосватал. Не то бы в девках-перестарках так и ходила. Вот я им обоим окажу науку дубинкою...

С этими словами рассерженный Пётр вышел. Вызвав денщика, он приказал тотчас поставить пред его очи губернатора Волынского.

Час был поздний, и Артемий Петрович, признаться, оторопел. Видно, случилось нечто чрезвычайное, если государь требует его к себе. Он наспех оделся и в сопровождении безотлучно находившегося при нём денщика отправился в Преображенское.

Пётр был насуплен, и весь вид его не предвещал ничего хорошего.

— По твоему ли наущению супруга твоя, а моя племянница била челом государыне? — спросил он в упор.

Волынский пожал плечами.

— Не ведаю, государь. О чём речь? Можно ль от высоких щедрот просить ещё о чём-то? Мы сверх всякой меры обласканы вашими величествами, и никакой нужды в помине нету.

Пётр испытующе глядел на него. Видно, ответ удовлетворил его, потому что морщины на лбу разгладились и весь он помягчел.

— Благодари Господа, что не ведаешь, не то отведал бы моей дубинки. Видишь ли, восхотела она жить с тобою в столицах и пребывать в статс-дамах. А губернию пущай возглавит некто иной.

Пётр встал из-за стола, прошёлся по кабинету: два шага в одну сторону, два шага в другую, затем снова сел: массивный дубовый стул с высокой стенкой жалобно скрипнул под ним. Побарабанил пальцами и сказал:

— Вот что, Артемий. Дабы выбить из Сашкиной головы дурь бабскую, забирай её и отправляйся к себе. Ты мне там ныне зело нужон. Даю тебе неделю сроку на сборы. Пред тем как выехать, получишь от меня подробное наставление: что надобно делать немедля, с поспешением, что опосля. Указы спущены повсеместно: и в Нижний и в Казань, полки в поле выведем, дабы экзерциции воинские чинить, малые суда готовы. Как полагаешь, когда Волга очистится?

— Не ранее конца апреля, государь, а то и май прихватит.

— Поздненько. Стало быть, в апреле мы отсель тронемся. А?

— Дай-то Бог, — вздохнул Артемий Петрович, — Коли реки позволят, коль вода прибылая не взбунтует.

— Экая досада! Сколь много времени упустим. Ладно, здесь мы хозяева. А как в тех краях? Трава выспеет ли?

— Как раз выспеет, калмыки табуны свои в те поры пущают на откорм в степь. А уж потом грянут летние жары несносные и траву спалят. Особливо по брегу моря.

Пётр озабоченно сдвинул брови. Поход виделся не столь лёгким, как мнилось ему поначалу: всё по рекам да по морю, вниз по течению. Вода понесёт — самотёком, самоходом. Но уж всё было решено, и во всех концах империи началось движение людей.

Ради чего всё затевалось? Нет, вовсе не честолюбие двигало им, когда замышлял этот поход, не желание прирастить пределы государства, хотя втайне он подумывал и о том. Империи нужен был рывок на Восток, к его богатствам, скрытым в недрах, к его торговым путям, дабы встряхнуть отечественных промышленников, дать им новый ход.

— Отпишешь мне всё в подробности. Астрахань — столица сей кампании, там сбор всех команд. Озаботься квартирами: тыщи и тыщи придётся тебе приютить и прокормить. Словом, ждут тебя великие труды. Ступай и готовься.

Артемий Петрович отвесил земной поклон и, пятясь, удалился.

Праздник кончился, начиналась суровая страда.

Глава седьмая

СОШЛИСЬ НЕТЕРПЕНИЕ И НАДЕЖДА

Князья в платье и бояра а платье:

будет платье и на нашей братье,

Надеючись, и конь копытом бьёт.

Терпенье — лучше спасенья.

Не у всякого жена Марья — кому Бог даст.

Чему быть, того не избыть.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Вашему Величеству всепокорнейше доношу. В Астрахань я прибыл, которую вижу пусту и совсем разорену поистине так, что хотя бы и нарочно разорять, то б более всего невозможно.. Первое, крепость здешняя во многих местах развалилась и худа вся; в полках здешних, в пяти, ружья только с 2000 фузей с небольшим годных, а протчее никуда не годитца; а мундиру как на драгунах, так и на солдатах, кроме одного полку, ни на одном нет... а вычтено у них на мундир с 34 000 рублёв, которые в Казани и пропали... и уже поистине, Всемилостивейшая Мать, не знаю, что и делать, понеже вижу, что все останутся в стороне, а мне одному, бедному, ответствовать будет. Не прогневайся, Всемилостивейшая Государыня, на меня, раба вашего, что я умедлил присылкою к Вашему Величеству арапа с арапкою и с арапчонкою, понеже арапка беременна...

Волынский — Екатерине

Здесь о взятии Шемахи согласно с вашим мнением все рассуждают, ибо есть присловица крестьянская: когда завладел кто лычком, принуждён будет платить ремешком, а надеюсь, что всё вскоре сбудется так, как вы писали; а между тем буду стараться о указе...

Шафранное коренье изволил Его Величество смотреть, и отдано оное садовникам в оранжерею, и указал к вам отписать, чтоб вы приложили труд свой о разводе хлопчатой бумаги.

Кабинет-секретарь Макаров — Волынскому

...На оное ваше мнение ответствую, что сего случая не пропустить зело то изрядно, и мы уже довольную часть войска к Волге маршировать велели на квартиры, отколь весною пойдут в Астрахань. Что же пишете о принце Грузинском, оного и протчих християн, ежели кто к сему делу желателен будет, обнадёживайте, но чтоб до прибытия наших войск ничего не начинали (по откровенной дерзости тех народов), а тогда поступали б с совету.

Пётр — Волынскому

...здесь такая ныне глава, что не он над подданными, но у своих подданных подданный, и чаю, редко такова дурачка можно сыскать и между простых, не токмо из коронованных; того ради сам ни в какие дела вступать не изволит, но во всём положился на наместника свово Ехтма-Гирея, который всякого скота глупее.

...Думаю, что сия корона к последнему разорению подходит, ежели не обновится другим шахом; не токмо от неприятелей, и от своих бунтовщиков оборониться не могут... Другова моим слабым разумом я не рассудил, кроме того, что... нам безо всяких опасений начать можно, ибо не токмо целою армиею, но и малым корпусом великую часть к России присовокупить можно без труда, к чему удобнее нынешнего времени не будет...

Волынский — Петру

Запах талого снега с его особой свежестью — первое предвестье весны. Вдыхаешь его полной грудью, и хочется понять, отчего он столь неповторим, в чём его очарование.

Снег слегка просел, где-то там под ним уже слагаются ручейки, ещё не смея вырваться наружу. Ночной мороз костенит их, они замирают, а к утру снег покрывается плотной крупитчатой коркой. Она хрустит под ногами Марии, но пока ещё не проваливается. За нею, то забегая вперёд, то отставая, следует её верный телохранитель — пёс Гривей, кобель неопределённых кровей.

Невдалеке нетерпеливо позвякивает цепью ручной медведь Урсул. Он ещё молод, его отловили в окрестном лесу охотники из дворовых после того, как обложили логово медведицы и убили её. Медвежат — их было трое сосунков — разобрали: одного увёл себе и выкормил повар Кантемиров, и он по-первости бегал за ним как собачонка и тыкался ко всем в ноги. А когда заматерел, решено было на всякий случай посадить его на цепь — на этом настоял князь Дмитрий. Вдобавок он однажды задрался с Гривеем, как видно не поделив то ли вкусную кость, то ли какой-то другой лакомый кусок. С той поры они — пёс и медведь — относились друг к другу не то чтобы враждебно, но настороженно. Урсул пробовал завлечь пса в игру, заигрывал с ним: оба давно поняли, что у них нет права на вражду, она сурово пресекалась. Но и дружба не клеилась. Гривей чувствовал себя хозяином положения, ибо был свободен, мог забегать в людскую и даже заглядывать на кухню, откуда, впрочем, был прогоняем.

Мария покормила собаку, а затем понесла лакомство медведю. Гривей следовал за нею, сознавая важность своей миссии и ревниво следя за тем, как Урсул уплетает лакомые куски. Он было сунулся к нему в попытке стянуть один из них, но медведь грозно зарычал, и пёс тотчас убрался, поджав хвост: превосходство Урсула было ему очевидно.

Мария выговорила собаке за жадность и медленно, то и дело оскользаясь, пошла к крыльцу. Господский дом возвышался над местностью, и с крыльца открывалась живописная панорама: замерзший пруд с несколькими прорубями, где деревенские бабы полоскали бельё, а мужики сидели с рыболовною снастью, россыпь неказистых изб, лес, преимущественно лиственный, а потому голый, и зимник, с каждым днём обозначивавшийся всё чётче своей наезженностью и умножавшейся россыпью конских катухов.

Вдруг её внимание привлекло ещё далёкое движение многочисленного кортежа. «К нам», — подумала она — очередные визитёры спешат насладиться беседой с отцом, игрою мачехи на клавикордах и её, Марии, на клавесине.

Клавесин был её гордостью. То был презент государя. Официально он предназначался князю, большому любителю и знатоку музыки. Но на самом деле царь угождал Марии, обмолвившейся, что она не может поделить клавикорды с мачехой Анастасией.

Пётр приказал приобрести лучший клавесин работы антверпенских мастеров Руккерсов, чьи инструменты славились на всю Европу. Это было изящнейшее творение, украшенное искусной инкрустацией, где соседствовали бронза, слоновая кость и перламутр, с резными ножками и корпусом красного дерева в стиле Луи Каторз[51]. Она с увлечением разыгрывала пьесы Доменико Скарлатти, Жака Шамбоньера, Франсуа Куперена[52], вытеснив из гостиной клавикорды Анастасии.

Был домашний конфликт, и князю Дмитрию пришлось приложить всю свою волю, чтобы погасить его. Это было нелегко: князь был сильно увлечён, проще сказать, влюблён как мальчишка. И, будучи на тридцать лет старше своей юной и капризной жены, пребывал у неё под каблуком.

С другой же стороны, он опасался вызвать неудовольствие государя, прекрасно понимая, для кого на самом деле предназначался инструмент, и не в последнюю очередь угождая дочери, возвышение которой стало столь явственно. Концерты дочери собирали аудиторию знатоков и ценителей, и среди них часто присутствовал Пётр...

Мария невольно вглядывалась в приближавшийся кортеж. Вот он стал различим, всё ближе и ближе подвигаясь к княжеской усадьбе.

Сердце её учащённо забилось. Сомнений не оставалось: государь в сопровождении конных драгун направлялся к ним.

Мария вбежала в дом и бросилась в кабинет отца. Он что-то писал, низко наклонясь над листом бумаги: князь терял зрение.

— Отец, к нам едет государь! — воскликнула она с порога.

Князь Дмитрий проворно поднялся. Он кликнул Анастасию и вышел на крыльцо распорядиться и встретить.

Мария скользнула к себе в комнату. Она не могла унять волнение. Боже милостивый, что её ждёт. Пётр не бывал у них уж скоро месяц. Мельком она видела его в ассамблее, а потом на свадьбе Волынского и Нарышкиной. Всякий раз государь был занят и, казалось, не обращал на неё внимания. Конечно, он полон забот, порой самых неожиданных: пришлось быть сватом и посажёным отцом, всенепременно освящать своим присутствием публичные увеселения.

— Милости прошу, ваше величество, — восклицал князь Дмитрий. — Нежданная радость и великая честь!

— Незваный гость хуже татарина, — пошутил Пётр, проходя в апартаменты. — Получил доношение Волынского. Пишет, что нам-де безо всяких опасений приступать можно и что ныне самое удобное время малою силой прирастить к империи изрядный кус. Персида, мол, в упадке, а нынешний шах жалкий человек. Так что князь приуготовляйся, быть тебе во главе походной печатни, коя будет печатать обращения ко всем племенам и народам, что идём мы для защищения российских торговых людей. Пущай узнают про шемахинское кровавое побоище, про разграбление добра мирных купцов. Мы-де не можем оставить таковой разбой без отмщения... Впрочем, напрасно я вздумал тебя учить, сказано: учёного учить — токмо огорчить да с панталыку сбить. Я сумлевался, зачинать ли, но ныне утвердился: грех упустить.

Пётр бесцеремонно опустился в кресло хозяина и уткнулся в лежавшие на столе бумаги.

— Ага, вижу! — обрадованно воскликнул он. — Сколь я понимаю, писание твоё про мухаммеданское исповедание идёт к концу. А что Иван твой Ильинский? Перелагает на российский, как я приказал?

— Трудится, государь, — отвечал князь Дмитрий. — Я ему каждодневно лист за листом вручаю. Боюсь, однако, что книгою к походу сей труд не обернётся.

— Поторапливайся да поторапливай. Желаю знать в подробности сию религию. Сколь веков мы противостоим? Пять, шесть?

— Полагаю, государь, со взятия Константинополя, когда пала великая Византия к ногам османов. Было это в тысяча четыреста пятьдесят втором году.

— Э, нет, коротко берёшь, княже, — решительно возразил Пётр. — Забыл про татарское иго? Тёзку своего Дмитрия Донского забыл...

— Грех на мне, государь, — кротко отвечал князь Дмитрий. — Слаб я в истории российской. Да и откуда было почерпать знания.

Пётр согласился: нет такого труда, чтобы историю эту от основания, от корней изложил. Есть разрозненные источники, большей частью летописные. Собрать бы, свести воедино, от варяг до батюшки Алексея Михайловича...

— Вот бы тебе, княже, взяться, — неожиданно предложил он. — Ты мудр и сведущ, опыт у тебя есть. Сочинил же ты историю турецкую. Как она названа, запамятовал.

— История возвышения и падения Оттоманской Порты, — подсказал князь Дмитрий.

— Вот-вот. Составил бы ты историю сложения, междоусобиц и возвышения империи Российской. Прикажу свезти тебе со всей России летописные источники, всё, что сохранилось, придать тебе помощников по твоему выбору. А то посейчас нету у нас такого человека. Подумай-ка, а. Вот как возвернёмся из низового походу, тотчас же прикажу тебя поставить во главе составления истории российской, как она есть.

Князь пребывал в нерешительности и некоторое время подыскивал ответ, который бы мог удовлетворить монарха. Пётр заметил это и со своей обычной грубоватостью и прямолинейностью сказал:

— Робеешь либо не берёшься. Говори прямо!

— Боюсь, государь, что задача эта мне не под силу. Мало я варился в российском котле, чтобы пропитаться его соками. В турецком — сызмальства, потому и легко мне было, и нужный материал был под руками. Опять же возраст...

— Мы с тобою почти ровесники, ты на год всего-то меня моложе. Это, брат, не старость, а самая что ни на есть зрелость.

Князь Дмитрий вздохнул. Было в этом вздохе нечто такое, что Петра насторожило. Он спросил:

— Ты, князь, сумнения свои от меня не скрывай. Знай: я твой благоприятель. Ну?

Князь Дмитрий помялся, как давеча, а потом всё-таки признался:

— Боюсь, ваше величество, благодетель мой, дабы здоровье не легло преградою труду моему.

— Прикажу лейб-артцу взять над тобою наблюдение. А вернёмся с походу, пошлю тебя на марциальные воды. Весьма, знаешь ли, целебное питие и купание. Я опосля них ощущаю в себе прилив молодости. Словом, даю тебе время поразмыслить. Боюсь токмо, что отказа твоего, несмотря на все твои резоны, не приму. А теперь покличь Марьюшку, да пущай она нам поиграет на клавесине что-нибудь важное.

Князь самолично отправился за Марией и ввёл её в кабинет. Опустивши голову, она встала перед Петром, не смея поднять глаз. Пётр быстро встал, взял её за подбородок, притянул к себе и с обычной прямотой поцеловал в обе щеки, а уж потом в губы.

Мария вспыхнула, не смея ни ответить на поцелуй при отце, ни прильнуть к государю. А ведь так желалось того и другого, так она истомилась за то время, которое тянулось и тянулось в разлуке.

— Ну что, Марьюшка? Нетто не люб я тебе? Отвечай при батюшке, не робея.

— Люб, — слово это сложилось губами, и только по их движению можно было уловить его.

— Ладно, потом поговорим, — сжалился Пётр. — А покамест сядь-ка за свою музыку да сыграй нам что-нибудь из Скарлатин. Либо из французов.

Они прошли в залу, где стоял клавесин. В это время Князю доложили, что приехали вице-канцлер Шафиров и французский министр маркиз де Кампредон.

— Вот ещё ценителей подвалило, — добродушно заметил Пётр. — Ступай, княже, встречай гостей. Да не сказывай, что я тут, не то заробеют. Правда, оба не из пужливых, особливо маркиз. Они, французы, резвы да словоохотливы.

Князь удалился. Воспользовавшись тем, что он остался наедине с Марией, Пётр облапил её и, легко приподняв, поцеловал в губы. Мария ответила по-женски смело: присутствие отца стесняло её.

— Скучала? — спросил Пётр, отпустив её. И прибавил: — Ия скучал, да всё недосуг было. Опосля приду к тебе, — сказал он торопливо, понизив голос. — Хочу, хочу тебя. Видно, чем старее, тем привязчивей. Правду говорят: седина в бороду, а бес в ребро.

— Идут, — шепнула Мария, приложив палец к губам. Слова Петра, его поведение словно бы приподняли её над землёй. И этот взлёт, эта крылатость любви, высокой и разделённой, укрепили в ней смелость и даже некую уверенность. Узы, их соединившие, были неожиданны и для Петра и для неё. И ей в этот момент показалось, что всё, о чём она мечтала и что казалось ей несбыточным, может сбыться. Легковерность? Да, несомненно. Но в свои счастливые минуты, а порою и часы она думала, что возможно всё. И что повелитель огромной страны и монарх, которому внимала Европа со всё возрастающим уважением, к которому примешивался страх, станет и её повелителем. Безраздельным. Навсегда. То была столь сладостная иллюзия, что она ни за что не рассталась бы с ней.

Князь Дмитрий вошёл первым. За ним показались Шафиров и маркиз де Кампредон. Увидев государя, оба на мгновение остолбенели, а затем склонились до земли.

— Ваше величество, какой приятный сюрприз, — заговорил наконец Шафиров. — И Марья Дмитриевна тут, — притворно удивился он: их связь давно не была ни для кого секретом.

«Государь не отступает от своей новой амантессы[53], — подумал он. — Прежде такого с ним не случалось, прежде он прыг да скок... С возрастом небось все становятся однолюбами...»

— Его величество изволил просить дочь мою помузицировать, — торопливо пояснил князь Дмитрий. И тон этой фразы был приторно елейным. Князь доселе не знал, как себя вести в присутствии Петра: то ли как вассал с сюзереном, то ли всё-таки как суверен. Оттого он то и дело переменял тон.

С одной стороны, государь отдал предпочтение его дочери, утвердившись как её любовник, стало быть, он мог позволить себе некую свободу в обращении. С другой же, зная переменчивость Петра в обращении с женщинами, князь мог ожидать чего угодно, вплоть до опалы. Монархи не прощают свидетелей своих слабостей — это князь знал твёрдо. Ещё и по собственному опыту, недолго побывав в сильных мира сего.

— Просим, просим, — поддержали князя Шафиров и Кампредон, один по-русски, другой по-французски.

Мария поклонилась и уселась за клавесин. Она играла вдохновенно. Ещё бы: рядом с нею был государь, возлюбленный. «Великий возлюбленный», — мысленно добавляла она. После пьес Куперена и Рамо[54] — дань маркизу — она сыграла три пьесы Скарлатти. И когда отзвучал последний аккорд, Мария неожиданно произнесла:

— Господа, я позволю себе исполнить пьесы, сочинённые моим отцом на турецкие темы. Имею смелость полагать, что вам неведома роль моего батюшки в становлении турецкой музыки.

Все с удивлением повернулись в сторону князя, несколько засмущавшегося при упоминании о его музыкальных заслугах. Да ещё пред кем — перед турками.

— Да, да, — горячо продолжала Мария. — Ведь он создал для турок нотную грамоту, систему музыкальной записи, чего у них дотоле не бывало. И записал многие турецкие мелодии, услышанные им. А уж потом на их основе создал свои сочинения. Они, разумеется, несколько чужды европейскому уху. Но в них есть своя прелесть, как есть она в народных русских мелодиях.

— Да и в них есть отпечаток татарщины, — заметил Шафиров. — Что и говорить: Русь пропитал восточный дух, и его величество, — поклон в сторону Петра, — весьма потрудился, дабы истребить азиатчину, варварство и дикость.

— Это величайший труд, — поддержал его князь Дмитрий. — Его в полной мере смогут оценить лишь потомки.

— Потомки — потёмки, — скаламбурил Шафиров.

— Эк вы разговорились, — пробурчал Пётр. — Играй, Марьюшка, а то ихнему вострословию конца не будет.

Мария взяла аккорд, и все замолкли. Князь Дмитрий заметно волновался: каково воспримут его сочинительство. Он переводил взор с одного на другого. Но лица их были бесстрастны.

Клавесин под пальцами Марии исторгал жалобу. Путь далёк и тяжек, высохшие степные травы тревожно колышутся под порывами горячего ветра, их шелест и потрескивание сопровождают всадника, рождая тревожное чувство... Нет, под ним не конь, а верблюд, его словно бы рисует мелодия, а шлёпанье копыт о сухую землю создаёт её ритм, однообразный, неотвязный... Всё недостижимей горизонт, всё тише и тише звучит клавесин. И последний звук наконец замирает в воздухе.

— Браво, князь! — воскликнул маркиз. — Вы прирождённый музыкальный сочинитель, то есть композитор. Браво, Мария, вы одарённая исполнительница.

Пётр, любивший не такую музыку, а преимущественно военную, был, однако, растроган. Он склонился над Марией и, по своему обычаю, поцеловал её в голову: знак высочайшей приязни, известный всем.

— Вижу, княже, что ты проникся магометанским духом, — пробасил Пётр. — Чаю поскорей зреть твоё сочинение о сём предмете. Сей долг предо мною не намерен отпущать. Нам, православным, противустоит целый мир, более всего враждебный. Надобно знать его исповедание, нрав и обычай сих народов. Легко ли да и можно ль примирить магометанство с православием? Чаю, таковое примирение в интересах наших народов. Не вечно ж нам враждовать...

— Бог един, — убеждённо произнёс маркиз. — Придёт время, и человечество придёт к этому верованию. Тогда все религии сольются в одну — религию всего обитаемого мира.

— Французы, сколь я заметил будучи в Париже, склонны к вольномыслию. — Пётр, говоря это, улыбался. — Не все, но некоторые.

— Вы имеете в виду меня, ваше величество, — наклонил голову маркиз. — Но давайте рассуждать здраво: обиталище всех богов, как известно, небо. Могут ли они там поместиться? И если могут, то в состоянии ли они жить в мире друг с другом, если народы, поклоняющиеся им, состоят в постоянной вражде? Думаю, небо давно обрушилось бы на землю из-за их драчки.

— Мысль, достойная истинного философа, — осторожно заметил Шафиров, с опаской поглядывая на Петра — не воспротивится ли.

Но Пётр продолжал улыбаться. Наконец он сказал:

— Я не раз над этим задумывался. Но положение, как говорят при дворе Версальском, обязывает. Обязывает оно и меня. Я и так успел многое разрушить в стародавних обычаях. Упразднил патриаршество и учредил Святейший Синод, хочу примирить старообрядчество с Церковью. Черноризцы на меня во гневе, это они нарекли меня царём-антихристом: я этих бездельников заставил платить дань государству нашему, а то от сих захребетников, яко от козлов, ни молока, ни мяса. Но поколебал ли я основы веры? Ничуть! Прежде Церковь норовила посягнуть на власть царскую, особливо патриарх Никон. А власти в государстве надлежит быть в единых руках, — убеждённо закончил Пётр.

— Сколь ни фанатична вера мусульман и сколь ни почитаем их духовный глава в Турции шейх-уль-ислам, над ним возвышается султан. Ему принадлежит жизнь и смерть правоверных, не исключая и духовных. Так было и во времена халифов, — вступил в разговор князь Дмитрий. Коль речь зашла о мусульманстве, или магометанстве, как принято было тогда говорить, ему принадлежало решающее слово. Предмет этот живо интересовал всех, хотя Пётр Павлович Шафиров был в нём достаточно искушён, истомившись в турецком узилище и даже в какой-то мере усвоив их язык, но глубина познаний князя была бесспорна.

— Отчего, скажите на милость, магометанство столь победительно распространилось не только на Восток, но и на Запад? — спросил любознательный маркиз. — И когда, собственно, начались эти арабские завоевания?

— Начало положил их пророк Мухаммед, или Магомет, как обычно произносят европейцы. Но то было сравнительно робкое начало. Он провозгласил в Коране: «Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха... пока они не дадут откупа своей рукой, будучи униженными». И его последователи стали сражаться. Мухаммед побуждал верующих к сражению: «Если будет среди вас двадцать терпеливых, то они победят две сотни...» Коран наполнен подобными призывами. Начал Али, муж единственной дочери пророка Фатимы. Арабы двинулись на Восток, подчинив себе Перейду. А спустя сто с небольшим лет после хиджры, — исхода Мухаммеда из Мекки в Медину, датируемого шестьсот двадцать вторым годом и ставшего началом мусульманского летосчисления, к ногам арабских завоевателей пал почти весь обитаемый мир от Атлантического океана до Инда и от Каспийского моря до Египта.

— Чей нечестивый язык повернётся, коли я отхвачу малость от награбленного! — воскликнул Пётр. — Ты, княже, укрепил мою решимость. Но продолжай же. Отчего ихняя вера столь распростёрлась по белу свету? Что в ней приманчивого?

— О, государь, здесь всё непросто. Вы не поверите, если я скажу, что поначалу Мухаммед объявил Авраама, коего Библия именует «отцом верующих» и «другом Божиим», чью память Христианская Церковь чтит, как родоначальника еврейского, измаилитского и других народов, основателем Каабы — священнейшей реликвии мусульман. Более того, поначалу они отправляли молитвы, повернувшись лицом в сторону Иерусалима и лишь потом в сторону Мекки, где находится Кааба. Иудаизм стал тем родником, из которого Мухаммед черпал своё вдохновение. А дальше... Впереди шли воины пророка, а за ними его духовные служители. Они насаждали новую религию среди покорённых народов. Те, кто принимал ислам, были пощажены, Их земля получала звание дар ас-сульх, то есть «земля договора», жители которой находятся под защитой, а исповедующие другую религию продолжают жить по своему закону, отделываясь лишь уплатой особого налога. Вот почему ислам распространился столь широко.

— Чудны твои дела, Господи, — произнёс Пётр.

— Воины пророка действовали более разумно, нежели крестоносцы, — заметил маркиз.

— Я тоже так считаю, — присоединился к нему Шафиров.

— Идея Мухаммеда и его последователей — Абу Бекра, Омара, Али и других[55] — о том, что ислам обязан завоевать весь подлунный мир, ибо так заповедал Аллах, была главной, а война с неверными — джихад — священной. Смерть на поле брани почиталась доблестью, а погибший обретал вечное блаженство в райских садах, где его окружали и ему служили десять тысяч гурий — прекраснейших дев. Вот источник безудержного фанатизма, презрения к смерти воинов Пророка. — Князь продолжал витийствовать с прежним пылом. Он оседлал своего конька и, казалось, не собирался с него слезать. Ещё бы; он был в своё время дотошным исследователем сего предмета и стал его знатоком. Не просто знатоком, а едва ли не мутакаллимом — мусульманским богословом. Тема же разговора была неисчерпаема. — Коран призывает: «О те, которые уверовали! Когда вы встретите тех, кто не веровал, в движении, то не обращайте к ним тыл. А кто обратит к ним в тот день тыл, если не для поворота к битве или для присоединения к отряду, тот навлечёт на себя гнев Аллаха. Убежище для него — геенна, и скверно это возвращение. Не вы ли убивали, но Аллах убивал их...»

— То есть Аллах ихний всему виной и на всё его воля, — пробормотал Пётр. И, как бы рассуждая сам с собою, продолжал вполголоса: — Но разве и наш Господь не всемогущ и всесилен, а все мы только слуги его и на всё, что творим, его воля и повеление?

— Да, государь, это так, — кивнул князь Дмитрий. — Но при этом надо помнить, что Коран создавался под сильнейшим влиянием Библии, и влияние это неоспоримо, его признает сам Мухаммед.

— «Не вы их убивали, но Аллах убивал их», — машинально повторил маркиз. — Как это ужасно!! Убийство оправдано именем Бога, убийце говорят: твои руки чисты, ты ни в чём не виноват, это всё твой Бог и его деяние.

— Да, я согласен с вами. Но, как справедливо заметил его величество, наша христианская религия тоже всё старается оправдать волей Господа, — сказал князь.

— Далеко не всё, но многое, — назидательно подняв палец, произнёс Пётр Павлович, и все невольно улыбнулись.

— Нетерпимость свойственна, как я понимаю, всем религиям, — заключил маркиз. — Ислам ли, христианство, иудаизм, буддизм...

— Мне пришлось познакомиться и с буддизмом, — вмешался князь Дмитрий. — И не только по книгам. В Константинополе, где я провёл едва ли не большую часть жизни, была община буддистов. Из общения с ними я вывел, что это самое терпимое из всех исповеданий. Буддисты не призывают ни к насилию, ни тем паче к войнам, они зовут человека к нравственному совершенству. Это религия самопознания и миропознания.

Воздав хвалу буддизму, князь Дмитрий не сказал, что он душевно с ним, что это единственное исповедание, которым он мог бы всерьёз увлечься. А вообще-то как истинный философ и человек высокой мысли он был афей, как тогда говорили, то есть атеист, однако же таковое признание было бы опасно и могло повлечь за собою весьма большие неприятности не только со стороны Православной Церкви, к которой он официально принадлежал, но и от светской власти. Император Пётр Великий тоже отличался вольнодумством в своём роде. Чего стоил его всешутейший и всепьянейший собор с князем-папой, кардиналами, вроде бы осмеивавший католицизм, но по сути своей противуцерковный. Но, однако же, на основы православия Пётр не посягал и по внешности блюл все установления Церкви. Он понимал: слишком глубоки её корни в толще народной жизни, они пронизали её всю, до самого основания. И вырвать или перерубить их просто невозможно. Православие было и оставалось одним из столпов государства Российского.

Князь, бывший противником всякого мракобесия, как Пётр, тем не менее тоже прекрасно понимал значимость религии и Церкви для духовного здравия народа. И всецело поддерживал её, ибо никакой замены в обозримом будущем не было и не могло быть. Он ревностно соблюдал церковные установления. И среди его увлечений была и церковная архитектура: он самолично создавал чертёж, а затем наблюдал за строительством.

Да, религия была силой, она сражалась вместе с воинами, она вела войны, захватывала земли и порабощала живущих там иноверцев. Об этом, в частности, и шла речь в его труде о мухаммеданском исповедании, которую с латыни на российский переводил его секретарь Иван Ильинский.

Собеседники князя продолжали забрасывать его вопросами. Тема была необъятна. В конце концов все притомились.

Мария не участвовала в диспуте. Она молча сидела за клавесином. Её мысли были далеко — стоит ли объяснять, где и с кем. Её глаза с поволокой, чернота которых была словно бы затуманена, были тем не менее расширены, но, казалось, обращены внутрь себя. Густой, басовитый и резкий голос Петра пробуждал её к действительности.

«Когда же они закончат, — досадовала она про себя. — Он должен прийти ко мне, он придёт, он обещал. Он не может не прийти. И тогда...» Волна желания тотчас подхватывала её, и кровь приливала к лицу. Она боялась, что потеряет сознание, столь велико и остро было ожидание близости.

Но мужчины увлеклись темой и, казалось, забыли про всё. Наконец отец умолк. И тогда Пётр попросил:

— Марьюшка, сделай милость, ослобони нас от магометанства — сыграй.

— Да, да, да, — подхватили остальные почти что хором. — Просим, Мария Дмитриевна! Ублаготворите нас!

Она ударила по клавишам, забыв объявить сочинение. Это были пьесы из сюиты Франсуа Куперена «Французские безумства, или Маски домино». Их рождал изящный менуэт, скользя от характера к характеру. Тут было скромное напевное «Девичество», тут была робкая «Стыдливость», взрывное жаркое «Желание» и «Верность» — нежная, мелодичная и призывная. То было отражение в музыке тех чувств, которые владели ею с неизбывной силой. Услышит ли он то, что терзает её каждодневно, ежеминутно, ежечасно?

Но лицо Петра было бесстрастно, выпуклины глаз устремлены куда-то поверх неё. Какая-то мысль овладела им, — быть может, возбуждённая музыкой либо рассказом князя Дмитрия.

Она сидела вполоборота к нему, он видел лишь её профиль, время от времени Мария взглядывала на него, но он всё ещё был во власти своих дум.

«Он не слышит музыки, — подумала она мельком, — слышит лишь себя и забыл обо всём». Ей стало досадно, и она поторопилась закончить, пропустив одну пьесу из оставшихся трёх.

Когда послышались громкие хлопки и возгласы одобрения, Пётр встрепенулся и присоединился к остальным. Но выражение озабоченности всё ещё не сходило с его лица.

Гости стали откланиваться. Разъезд был в разгаре, но Пётр не двигался с места. Ни князь, ни остальные не решались потревожить его. Кивком головы он отвечал на их поклоны и невнятное бормотанье, означавшее прощальные слова.

Князь Дмитрий вышел вслед за остальными — долг хозяина дома повелевал. Когда они остались вдвоём, Пётр взял её за руку и молвил:

— Пойдём к тебе! Нету мочи терпеть!

Мария молча повиновалась.

— Запри дверь, — бросил он с порога. И когда дверь была заперта, он схватил её в охапку и, сжав так сильно, что она чуть не вскрикнула, понёс её к постели.

Мария пробормотала:

— Пустите, государь. Я сама, сама...

Но он сильными, но неловкими руками сдирал с неё одежду. И затем с такой силой и жадностью вошёл в неё, что она охнула от боли. Но так было вначале. Она извивалась под ним, стараясь ловчей ответить, сквозь судорожно сжатые зубы прорывались невольные стоны. Он был слишком велик для неё, просто огромен, но в такие минуты она несла его радостно, не чувствуя ничего, кроме всепроникающего блаженства. Но вот судороги одна за другой сотрясли его тело, и он затих. Затем, не отпуская её, перекатился на спину, всё ещё тяжело дыша. Глаза его были закрыты. Она терпеливо лежала в его объятиях и ждала. Ждала повеления.

Наконец Пётр развёл руки в стороны и сказал:

— Ступай приведи себя в порядок. Ненароком батюшка твой заявится.

— Он не осмелится, — ответила она, выскальзывая без охоты, ибо желание всё ещё продолжало гореть в ней. — Он всё знает.

— Давно ли?

— С самого начала.

— Сама сказала? — Ей показалось, тоном упрёка спросил Пётр.

— Как можно, государь, мой повелитель. Нет, он догадался. По моему виду, по тому, в каком смятении я была. Разве такое скроешь? — с нажимом произнесла она, — Видно, я стала другой, вовсе не похожей на саму себя. Отец умён и прозорлив...

— Знаю, — отозвался Пётр. — Посему и ценю его высоко и стараюсь не отрывать от учёных занятий. Однако ж я не спрашивал: каково он говорил с тобою? Осудительно?

— Нет, государь. Он понял, что я счастлива, как бы всё ни обернулось. И рад тому.

— Чему? — не понял Пётр.

— Моему счастию.

— Ну и хорошо. Слава Господу сил. Я тебя не оставлю. Сказано: будешь при батюшке в походе. Ты мне надобна, ужо говорил тебе.

Пётр вслед за ней торопливо привёл себя в порядок.

— Ну я пошёл, — сказал он уже деловито, так, словно ничего между ними не было. И вдруг она поняла, какая это тягость быть любовницей, просто любовницей монарха. А женой? Правда, у супруги есть официальное положение, она окружена почестями, у неё свой двор, свои фавориты. Но счастлива ли она? Мужчины непостоянны — так устроено природой, а монархи — образец непостоянства. Исключения редки... Она слышала, что Пётр бесцеремонен и похотлив: приглянувшуюся ему женщину он затаскивает в свободную спальню и задирает ей юбки, обычно не встречая сопротивления...

— Не ведаю, скоро ль свидимся, — сказал он, поцеловав её в лоб. — Больно много забот, а людишки мои беспечны, за всеми надобен глаз да дубинка. Да разве ж всюду поспеешь.

Он было шагнул к двери, но потом обернулся и сказал:

— Ты мне дорога, Марьюшка, помни это. Я тебя не оставлю, что бы ни случилось. В походе будь рядом, дабы мог тебя достать во всякое время.

Она вдруг осмелилась и спросила:

— Государь, а царица?

Он усмехнулся:

— Что тебе до царицы. Ты ныне моя царица. А свою я выучил, да. Учёная она у меня. У неё свои дела, у меня свои. Она в мои не мешается — сильно опасается, ведает, чем таковое вмешательство окончается. Прощай покуда.

Дверь за ним закрылась. Мария опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

Будь что будет, думала она. Судьба подарила ей мало кому ведомое счастье. Не мимолётное, а длимое. Она узнала и познала близость великого человека. Как бы ни распорядилась судьба столь драгоценными подарком, она, Мария Кантемир, уже вознаграждена.

— И будь что будет! — проговорила она вслух.

Глава восьмая

ТЯГОСТЬ ПРЕМНОГИХ ТРУДОВ

Права ножка, лева ножка — подымайся понемножку!

Послал Бог работу, да отнял чёрт охоту.

День да ночь камни ворочать, землю копать да воду толочь.

Конь с запинкой да мужик с заминкой долог век проживут.

Принялся за дело, как вошь за тело.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Всеподданейше прошу Ваше Величество показать ко мне, рабу вашему, высокую милость предстательством Всемилостивейшему Государю... ибо надобно везде самому быть, а без того, вижу, ничто не делается; ежели же впредь ко взысканию, то, чаю, одному мне оставаться будет. Ношу честь паче меры и достоинства моего, однако ж клянусь Богом, что со слезами здесь бедную мою жизнь продолжаю, так что иногда животу моему не рад, понеже, что ни есть здесь всё разорено и опущено и исправить невозможно, ибо в руках ничего нет, к тому ж наслал на меня Бог таких диких соседей, которых дела и поступки не человеческие, но самые зверские, и рвут у меня во все стороны; я не чаю, чтоб которая подобна губерния делами была здешнему... месту, понеже окроме губернских дел война здесь непрестанная, а людей у меня зело мало, и те наги и не вооружены. Так же в протчих губерниях определены губернаторам в помощь камериры, рентмейстеры и земские судии, а у меня никого нет и во всех делах принуждён сам трудиться, так что истинно перо из рук моих не выходит.

Волынский — Екатерине

Ведомости из Хивы сперва были, что Вы велели писать до хивинского хана, дабы немедленно все русские полоненники присланы были в Астрахань. Оной хан никакую ресолуцию не учинил, токмо за тем же делом присланному от Аюки-хана послу ответствовал, что он прикажет озбекам и иным по своей цене всех полоненников отдать, а которые прирублены, тех возвратить невозможно, и тому они не виноваты, понеже князь Бекович не с дружбою, но с войною вступил в земли его и будто хотел Хиву отаковать.

Ныне паки слышно с подтверждением, что русские войски в готовности обретаются и заподлинно сего марта месяца на Хиву подняться будут, и меня многие спрашивали, имею ли я какие вести.

Хан сам те вести услышал от одного каракалпацкого бека, которой также рассказал, будто и на Каракалпаки русские командированы.

Того ж дни оной хан те вести объявил своим министрам озбекам, которые не безпечальны явились, ибо повеся голову ни слова на то хану не молвили. Только большой ханской евнух, фаворит его же, сказал: «Хивинцы кашу сварили, сами и кушать будут. Токмо жаль каракалпаков». Ежели б наше войско с добрым порядком и под добрым командиром до Хивы добралось, то моею головою всякому благополучию обязуюсь. Токмо одних трухменцов беречься, которым ни в чём верить не надлежит, понеже самой непостоянной и лукавой народ, помешать может, а верно служить не будет.

Флорио Беневени — Петру

Господь всех нас да простит человеколюбием своим. По сём, аще вас Господь сподобит по оной любви, молите за нас грешных, яко да Господь сподобит нас одесную себе стати, еже буди всем получати благодатию Его.

Пётр — князю Ромодановскому

Слёз-то было, слёз! Со всех сторон.

Оплакивали Александру Львовну Нарышкину, племянницу государя и статс-даму. Оплакивали так, словно отправляли в преисполню, откуда нет ни гласа, ни возврата.

Даже государыня пролила скупую слезу, тотчас смахнув её батистовым платочком в валансьенских кружевах, вывезенным из Франции.

Братец Александр Львович, старший и любимый, обнял её и, мужественно улыбнувшись, сказал.

— Ништо, Саша. И за морем люди живут.

Дядя-император был, по обыкновению, суров и сдержан. Он напутствовал её поцелуем в голову:

— Езжай. И будь мужу помощница.

Государь пожаловал молодой супружеской чете дорожную карету из своих конюшен. Говорили, что она принадлежала царевне Софье из Милославских. Бунташнице.

Александра Львовна отправлялась в Астрахань на мужнее иждивение, на долгое житьё. Это было и ново и страшно. Дотоле она сиднем сидела в Преображенских хоромах и усердно учила немецкий язык и географию, европейские танцы и манеры.

Долгая дорога развлекла её. Артемий Петрович был молчалив и озабочен. Он предвидел великие хлопоты и заботы. Придётся вить семейное гнездо, соответствующее положению в свете его супруги, а это было ему внове. Каково поступить с розовыми девками и с мыльней? Мыльня надобна, надобны и девки, а как их устроить к семейной пользе? Кабы не проговорились. Город невелик, все всё и про всех знают, не исключая и особы губернатора.

Сии заботы представлялись ему первостепенными, и о том, как всё устроить ко всеобщему благополучию, он думал всю дорогу. Затем наказы императора: щит, которым он загодя решил прикрыться в случае чего, ежели высокородная супруга станет сильно докучать.

Артемия Петровича брала оторопь при мысли, что не за горами день, когда Астрахань будет полна полками, что её осадят тыщи и тыщи солдат и матросов во главе с государем и его свитой. Попробуй покрутись. Куда девать эдакую прорву пришлого народа, как её прокормить, как снарядить. И за всё про всё он один в ответе. Тут родство с государем не выручит... Шурочкой не прикроешься.

Он стал кликать её Шурочкой, свою требовательную супругу, дабы раз и навсегда положить границу между её прошлым и будущим, и она молча приняла — согласилась. Муж, что там ни говори, всё-таки оставался господином, даже при новых порядках, заведённых императором.

Шурочка не отрывалась от окна кареты. Слёзы просохли, были забыты, ей всё было интересно. За окном лежали заснеженные деревушки. Дневное солнце всё приметней подтаивало снега. Кое-где на Волге неожиданно появились разводья. Но лёд ещё был крепок и наезжен. Весна пробудила народ от спячки, и навстречу то и дело попадались обозы с солью, рыбой, закостенелой на морозе, тюленьими тушами — всё это везли с низовьев, из его губернаторских пределов. Обратно повезут лес, дрова, зерно...

Вскоре Шурочке надоело глядеть в окошко: наскучили однообразные картины. И она стала всё более капризно понукать мужа:

— Артемий, нельзя ли ехать поскорее. Прикажи, сделай милость, пусть погоняют.

Артемий Петрович и сам испытывал нетерпение. Но и обозные и сменные лошади выдохлись, кожа на крупах запала. Нужен был хотя б двухсуточный покой, обильный корм.

Когда он сказал об этом Шурочке, она недовольно поморщилась:

— Ну вот, едем и едем. И конца этому не видно.

Они были близ Казани, и Артемий Петрович решил воспользоваться гостеприимством казанского губернатора. Но потом, подумавши, решил отказаться. Да и Шурочка неожиданно выдвинула резон:

— Мы у губернатора в гостях непременно застрянем.

— Разумница, — похвалил Артемий Петрович, вспомнив о том, что у него с тем губернатором счёты: деньги и сукно на пошив форменной одежды дадены, а ни единого мундира доселе не поставлено и строгий указ Военной и Коммерц-коллегий не исполнен.

— Эвон, эвон! — всполошилась вдруг Шурочка, — Гляди, Артемий, да не в ту сторону — налево гляди! Экое святое место, сколь церквей да колоколен. Гора свята. Не Афон ли это? — простодушно спросила она. — Прикажи верховым ехать туда, там нас и приютят.

— То не Афон, Шурочка, — снисходительно молвил Артемий Петрович. — Афон, он за морем, в Туретчине. Пожалуй, ты права. — И, открыв дверцу кареты, подозвал вестового: — Скачи наперёд и прикажи: я-де велел ехать к святой горе, пущай туда правят.

— Ты ведаешь ли, как сия гора именуется? — напустилась на него Шурочка.

— То град Свияжск, — не очень уверенно отвечал Волынский. — Всякий раз тут проезжаю да проплываю, а всё недосуг туда наведаться. Ежели бы не ты, и сейчас миновали б. Истинно говоришь: свято место. А до Казани вёрст тридцать всего-то. Помолимся о здравии государя и о благополучном прибытии в Астрахань святому угоднику Николаю. Чай, монашествующие примут нас достойно.

Кортеж поворотил налево и спустя полчаса достиг крепостных стен. Крутенек был подъём к ним. Некогда грозные, они обветшали и прохудились, камни обрушились, и их место занял деревянный частокол.

— Ты говорил град, а тут всего только монастыри, церковное место.

Верховые знали дело и прямиком подъехали к игуменским палатам. Их появление произвело отчаянный переполох. Тревожно забил колокол на церковной колокольне, ему тотчас стал вторить другой на въездной башне.

— Проспали, — хохотнул Артемий Петрович. — Эк трезвонят, ровно на пожар.

На крыльцо палат высыпали черноризцы. Тотчас наполнилась чёрными фигурами и обширная паперть, и гульбище собора, высившегося напротив.

Артемий Петрович помог Шурочке выбраться из кареты. Наверху их встречал седобородый монах в мантии до пят, с наперсным золотым крестом и в митре. По квадратному плату с крестом на правом бедре можно было вывести, что это и есть настоятель монастыря, притом в высшем архимандритском чине. Он пробуравил их пронзительным всеведущим взглядом, и, ни слова не говоря, осенил крестным знамением.

— Добро пожаловать, гости дорогие! — произнёс он затем. Голос был густой, но мягкий — голос пастыря, привыкшего и повелевать, и миловать, налагать епитимью и отпускать грехи. Похоже, он тотчас понял, что перед ним — особы правящие и важные.

Артемий Петрович не преминул представиться.

— Слышал, слышал, — заверил его архимандрит. — Муж высокой, государев муж. Эдакая честь для нашей братии.

Святого отца звали Пахомий. Артемий Петрович объяснил ему, какая нужда привела их в обитель, и архимандрит, позвавши ключаря, распорядился устроить людей губернаторской свиты и задать овса лошадям.

— Пожалуйте со мною, — пригласил их архимандрит. — Служить буду в Успенском соборе, а затем перейдём в Никольскую церковь, дабы восславить покровителя странствующих и путешествующих и пожелать благого окончания пути.

Отстояв службу и вознеся молитвы святому Николаю Чудотворцу, они направились в игуменские палаты. За обильной трапезой, где на стол подавалось скоромное, завязался, естественно, оживлённый разговор, а вино тем паче развязало языки. Их приезд был событием в однообразной жизни обители, да и всего городка, ибо этому небольшому поселению ещё при Иоанне Грозном был пожалован статус города.

— Гиштория Свияжска весьма примечательна и заслуживает пространного рассказа, — промолвил хозяин, подливая им вина, меж тем как служки продолжали переменять блюда. — Град сей был сплавлен с верховьев сто семьдесят и один год тому назад по указу Грозного царя.

— Как это сплавлен? — округлила глаза Шурочка. К этому времени было уже известно, что супруга астраханского губернатора — родная племянница императора: женщина, да ещё столь родовитая, в мужском монастыре — явление почти что сверхъестественное. Впрочем, удивился и Артемий Петрович. Беседа становилась занимательной. И он уже предвидел, как будет пересказывать её избранному обществу губернской столицы.

— Очень просто, дочь моя, — отвечал отец Пахомий, внутренне довольный, что может своим рассказом поразить именитых гостей. — Царь Иван Васильевич в те поры снарядил войско противу Казанского ханства. Осадил он Казань, одначе татарове приступ отбили. Раз, другой — всё понапрасну. А тут и припас иссяк, и убыль в войске сказалась.

И тогда приказал он в тайности срубить город-крепость в лесах угличских, в вотчине бояр Ушатовых. И послал туда доверенного дьяка Ивана Выродкова. Всё склали по брёвнышку: башни и городьбу, избы и, само собою, церквы, великая артель трудилась не покладая рук. А как только Волга тронулась и сошла большая вода, связали те меченые брёвна в плоты и поплыли вниз по реке. Царь Иван Васильевич давно приметил сию гору близ Казани. С одной стороны омывает её Волга, с другой Свияга да озерце Щучье. Не подступишься. И вся поросла она лесом.

Боле месяца плыли те плоты. А как приблизились к сему месту, тайно завели их в Свиягу. С Волги не видать, ханские дозоры покойны. Стали плотники лес валить, да так, чтобы серёдку горы очистить и там поста» вить крепость. Был густ здешний бор, скрыл он работных людишек. Летописец занёс на скрижаль дату — » двадцать четвёртое мая тысяча пятьсот пятьдесят первого года. За четыре недели поставили город-крепость с трёхъярусными башнями, высокими стенами-срубами, засыпанными землёю и камнем — городнёю. И была сия крепость поболе, нежели Московский Кремль да крепости Новагорода Великого и Пскова.

Грозен был царь, а когда узрел сие чудо, вельми возрадовался, щедро жаловал дьяка и плотников. И на следующий год обложил-таки Казань, и пала ханская твердыня.

— Дивны дела рук человеческих, — восхитился Артемий Петрович и опрокинул в себя чарку. — Кабы мне за четыре-то недели наш кремль укрепить да приготовить флотилию...

Сказал — и осёкся. Тоже ведь в тайности готовился низовой поход, и не велено было до времени говорить о нём. Верно говорят: пьяный язык болтать без толку привык, не из чести переносят вести.

Артемий Петрович изрядно захмелел, размяк и, несколько подумавши, вывел, что в столицах все про всё ведают и уж небось разнесли по всей империи. И всё отцу архимандриту и рассказал, несмотря на то что Шурочка погрозила ему пальчиком и глядела с укоризною.

— Беспокоен государь наш, очень беспокоен, — задумчиво произнёс отец Пахомий. — Для войны деньги надобны, много денег. А ну учнёт, как некогда, разорять монастыри. Народ-от что молвит; наш-де царь антихрист, понесла царица Наталья не от благоверного супруга, а от немчина кудлатого да и выродила...

Пахомий оборвал на полуслове; вспомнил, видно, что перед ним ближние государевы люди. И повернул вспять:

— Сколь ни говорю пасомым: сии вымыслы идут от врагов его величества, нехристей поганых, ради умаления государства нашего, грожу урезанием языков, ан всё едино талдычат своё.

— Враги-то, враги государевы, — подтвердил Артемий Петрович. — И надобно сих клеветников пресекать, на монашествующих епитимьи накладывать строжайшие, а мирян предавать воеводе.

— Таково и действую, — вздохнул архимандрит, но видно было, что ежели и не потворствует, то помалкивает, а может, в крайности отделывается укоризною. Пётр духовным был не люб, более того, ненавистен, особенно чёрному духовенству, И Артемий Петрович в откровенные минуты слышал от них таковые признания. Разве ж не антихрист мог посягнуть на монастырскую казну, не антихрист ли переплавлял святые колокола в пушки, не враг ли Церкви отринул патриаршество и иные установления, идущие от отчичей и дедичей?! — Нет, такого царя ещё не бывало на святой Руси — ниспровергателя, хулителя, порушителя древлего благочестия, обычаев, исстари заведённых. Простую девку немецкого племени возвёл в царицы — статочное ли то дело!

«Не можно укоротить языки ни духовным, ни мирянам, — думал Артемий Петрович. — Нету сил вырвать крамолу, а пытки и казни не устрашают, а только подбавляют жару в плавильню народной молвы. Велика Русь и темна, не потрясти её такому великану-богатырю, каков царь Пётр, малая часть уверовала в его богатырский замах, слишком малая, чтобы повернуть, сдвинуть Русь, направив её по пути, размеченному государем. Не всё можно силою, надобна вера. А вера-то иссякла — вера в государеву правду и его дело. Тяжко, коль долго гребёшь против течения, мало кто выдержит. Пётр покамест выдерживает. Но долго ль так будет, не вечен великий гребец. А его наследникам такое не под силу».

Отец же архимандрит, уведав о низовом походе, изрядно поскучнел. Царское войско не минует Свияжска. А где войско, там непременно дань, а то и разорение. С кого драть-то? Первое дело — с монастырей, как бывало прежде.

Артемий Петрович заметил перемену в хозяине. Но, не будучи сердцеведом, причины её не знал. Однако спросил:

— Чем опечалился, святой отец? Углядел заботу на челе.

Отец Пахомий не стал скрывать. Сказал напрямик:

— Предвижу набеги войска его величества на монастыри ближние, яко наш и соседний Успенский. Плыть-то мимо будут, стало быть, все наши закрома и обшарят. Быть им пусту.

Артемий Петрович, как мог, успокоил архимандрита. Государь приказал загодя устроить магазейны в поволжских больших городах и губернаторам да воеводам сим озаботиться. Был-де он на консилии, так там о монастырях речи не было. Местная власть обязана те магазейны наполнить, из них войско станет продовольствоваться на всём пути до Астрахани. Тако и воинский припас: его станут сплавлять ближе к низовью.

Отец Пахомий повеселел: не простой чиновник сказывает, а особа, близкая к государю, можно сказать, его родственник, губернатор астраханский; стало быть, истинно.

Артемий же Петрович, нисколько не чинясь, стал сетовать на то, что главные труды в означенной кампании лягут на его плечи.

— Всё в Астрахани завяжется. Оттоль войско двинется в Перейду во главе с государем. С ним и государыня, и некоторые вельможи. Великая тягость на мне будет: принять, поместить, отправить, заготовить провианту на всё войско да сплавлять его на море. А людишек расторопных мало, повсюду глаз да глаз надобен, не то без присмотру губернаторского учинятся великие неприятности, как не раз бывало.

Отец Пахомий охотно поддакивал, Шурочка молчала да подрёмывала. Видя такое и понимая, что высокие гости притомились за время долгого пути, архимандрит повёл их в опочивальню.

— Люди ваши устроены, кони накормлены, погостите денёк-другой, роздых надобен. Завтра же, ежели пожелаете, можем обозреть наши достопамятности.

Пожелали, само собой разумеется. По дощатым мосткам стали обходить некогда грозные стены и башни. Увы, городни мало-помалу разваливались, починять же их, видно, никто не собирался, да и не было нужды: враг был отброшен и покинул сии пределы.

Артемий Петрович дивился: стены имели верхний и нижний бой да к тому ж кое-где устроены выносные площадки, дабы удобней было лить кипящую смолу, кипяток, обрушивать камни сквозь особые бойницы в полу. Воротных башен было семь, самая высокая — Рождественская, с главными воротами и подъёмной решёткой, — была шестисаженной высоты. В ней размещался караул, была стрельница да казематы.

— А вот государев казённый двор со складами для огневого припасу и провианту. Царь Иван Васильевич был, сказывают, здесь с князем Курбским и все устроения весьма одобрили. — Отец Пахомий вёл их всё далее и далее, показывая то на съезжую избу, то на дьячую, где обитал герой сего устроения дьяк Выродков с татарским ханом Шахом-Али, переметнувшимся к русским в надежде поймать власть после покорения Казани.

Время прошлось по строениям своей жёсткой шершавой рукой, оставя выщербины, обрушения и иные раны. Все шесть церквей были поначалу расписаны не только внутри, но и снаружи. Но наружные росписи потускнели и стёрлись, штукатурка кое-где отвалилась.

— Освящённые были сюжеты из Писания, надо б подновить, — вздохнул отец Пахомий. — Да ведь что поделаешь: пришли мы ко всеобщему разорению, власть на всё взирает равнодушно, ей не до церквей да обителей. Власть, она войной занята, — с горечью закончил он.

— Ах, отче Пахомий! — махнул рукой Артемий Петрович. — Война есть естественное состояние человеков. Не можно её остановить, как не можно остановить саму жизнь. Враждование племён и народов идёт от века. Божеские законы и установления сему препятствуют. И что же? Люди их преступают, не боясь гнева Всевышнего.

— Верно, очень верно изволите выражаться, сын мой. И сильные мира сего сему способствуют, тогда как Господь заповедал мир и в человецех благоволение.

Так, в душеполезной беседе, неторопливо шли они по Свияжску, чьё былое значение классной крепости давно утонуло в забвении. На всём лежали следы ветхости: была ли то церковь во имя Константина и Елены или Сергиевская, Троицкая — одна из тех деревянных церквей, что была сплавлена из-под Углича и по брёвнышку поднята на новой земле, торговые ли ряды в посаде, слободские ли избы... Само время покидало Свияжск за ненадобностью: война сделала своё дело, Казанское ханство было покорено. А вместе с ним и вся Волжско-Камская Булгария, чьи поселения, как сказал им отец Пахомий, были во множестве расположены и по Свияге.

— Не токмо российское воинство изгнало булгар с сей земли и разорило их столицу Великий Булгар, но и орды монголов с Востока. Весьма любопытное место.

Буле выкроите время, обозрейте сей мёртвый город мимоездом.

Смутные слухи о некогда богатых булгарских городах, о цветущей стране, лежавшей по берегам Волги и Камы, дошли до ушей Артемия Петровича. Будучи одержим любознательностью в первый год своего губернаторства, он посетил развалины одного из таких городов невдалеке от Астрахани. Сказывали, будто здесь лежала некогда столица великого Хазарского каганата именем Итиль, что хазары те так именовали и Волгу. Походя распорядился брать отселе кирпич добротной выделки: за сотни лет с ним ничего не сделалось.

Ныне, будучи на Москве, он собирался полистать старые книги, поспрошать сведущих людей, учёных, таких, как светлейший князь Кантемир, чья библиотека, говорят, была обширна, об истории тех мест, где лежало его губернаторство. Но... Сватовство, женитьба, свадебные пиры да увеселения закрутили его в своём вихре. Недосуг было.

Благодетель Пётр Павлович утешал: князь-де Кантемир со всею наукой в Астрахани будет и его, Волынского, непременно посетит и просветит. А жаль всё-таки. Мог свести с ним основательное знакомство — человек-де высокой учёности, знаток истории, и особливо магометанской. Видел его несколько раз, был даже приглашён посетить имение его. Времени, однако, всё не находилось.

Сейчас, думая об этом, он досадовал. Ещё и потому, что Москва полнилась слухами о новой страсти государя, дочери означенного князя Дмитрия. Поговаривали даже, будто государь дошёл до такого градуса, что вознамерился жениться на ней. Шурочка знала кое-какие подробности и не преминула посвятить в них супруга. По её выходило, что государыня всерьёз обеспокоилась и даже принимает некие меры. Какие — Шурочка не знала, но, говоря об этом, делала строгое лицо.

Конечно, государь в делах и поступках своих волен, а потому и непредсказуем, и всё может случиться. Взял же он в жёны портомойку Марту, ничуть не заботясь о том, как глянут на это потентаты, князья Церкви. Он был не то что смел — дерзок во всяком своём поступке, во всех своих деяниях. Откуда это у него? Эта отчаянная смелость, этот пронзительный ум, эта всеохватность? Что есть такое эти Нарышкины? Чем могут гордиться? Древностию? — Так нет же: ведут родословную со второй половины шестнадцатого века, мелкопоместные таруские дворяне... Опять же Наталья Кирилловна. Как выносила столь великого младенца, коли в роду у них таких не бывало? Царь Алексей Михайлович тож был обыкновенен, а потомство его от Милославской было всё хилое, болезненное, коему Бог не дал веку. Кто успел на троне помереть из мужеского колена, а кто в царских хоромах, судьбы своей ожидаючи.

«Наталья Кирилловна — вот загадка, — думал Артемий Петрович. — Неужто и в самом деле произвела такого сыночка от царя Алексея? Ведь в Петре-то ничего от батюшки вроде бы нету. Да и всё об этом доселе пересуды идут.

Нет, что там ни говори, а без вмешательства высшей силы дело не обошлось. То ли Бог, то ли сатана, а кто-то из них причинен к сему зачатию».

Время от времени Артемий Петрович возвращался мыслию к этому. Как, каким путём произошёл царь Пётр? Можно ль кого-нибудь из известных ему монархов, полководцев, иных именитых людей поставить с ним рядом? Раз за разом вопрошал он себя таковым образом и не находил ответа. Вопрошал он и других достойных особ, высоколобых и учёных. Морщили лбы, разводили руками. Нет, некого поставить. Выходило; всё помельче, всё тусклее.

Нашлось греческое слово: феномен. Его ввёл в оборот высокоучёный князь Дмитрий Кантемир. Его спросили: каков, на его взгляд, царь Пётр? И он ответил одним словом: феномен. А когда попросили пояснить мудреное слово, сказал: из ряда вон выходящий екземпляр человеческого рода.

Прав князь Дмитрий, прав очень даже. Всё в государе необычно, всё из ряда вон: и рост, и сила, и отважность, и энергичность, и острый ум, и решительность, и любознательность, и находчивость, и простота, и работящесть... Всё, всё с необычайным размахом, даже гневливость... Оттого он притягивал и пугал, восхищал и страшил. Да, в самом деле: государь был человек необыкновенный во всех своих проявлениях...

Не впервой посещали его эти мысли. Но отчего-то здесь, в Свияжске, после замечания отца Пахомия о воинских страстях рода человеческого, вспыхнули они и разгорелись. И опять же не впервой пронзила его мысль: а Шурочка-то — Нарышкина! Но ведь ничегошеньки в ней нет от её необыкновенного дядюшки. Прислушивался, присматривался — меж них таковая близость была, коя всё открывает, — а ничего не открылось. Девица как девица, кое-какие из его розовых крепостных девок были и посметливей, да и краше, сложения дивного, а одна — ну чистая Венус[56]. Он её так и кликал: «Венус, сойди ко мне для утехи», хотя крещена она была Агафьей.

Смотреть более было нечего, люди и кони отошли, откормились, надо было продолжать путь. Расставание с архимандритом было самое сердечное. Настоятель, как видно, узрел в Артемии Петровиче заступника, буде суровый разоритель обителей посягнёт на свияжские монастыри. Впрочем, Артемий Петрович и перед отъездом снова уверил его, что ныне нет прежней крайности в средствах и государь-де монастыри не тронет. Промышленность-де и торговля стали умножаться и давать государству прибыток, коего прежде не было за нерадивостью и воровством. Государь сурово пресёк лихоимство: Артемий Петрович не преминул напомнить архимандриту про участь сибирского губернатора князя Гагарина, скончавшего жизнь на виселице.

Следовало поспешать: Волга уже бунтовала подо льдом, грозя разломать ледовый панцирь. По счастью, он был ещё крепок и не поддавался, а лучше сказать, поддавался с трудом, ибо солнце восходило всё выше и изливало тепла всё больше. Снег стал ноздреват и укатает, полозья саней скользили словно по маслу.

Успели вовремя: в нижнем течении, уже близ Астрахани, Волга вырвалась-таки из льдов, с пушечным грохотом нагромождая торосы. Пришлось торопливо выбираться на берег, и потому окончание пути прошло без осложнений.

Дабы встреча губернатора и его высокородной супруги была обставлена с достаточной торжественностью, Артемий Петрович приказал загодя отправить вперёд двух гонцов-бирючей, дабы чиновное правление и духовенство было оповещено и вышло навстречу с приветственными речами и должными подношениями хлеб-соли.

Чиновные, пребывавшие в спячке по причине отсутствия губернатора, всполошились и подняли на ноги не только гарнизон, но и обывателей Белого города. И ко времени прибытия губернаторского кортежа площадь перед резиденцией была заполнена народом. Гарнизонные стояли в строю, вооружённые бердышами. Отдельно вытянулась линия гренадер с фузеями чрез плечо.

Духовенство вышло вперёд и в особицу — глава епархии архиепископ Софроний с пастырским жезлом и в полном облачении, на кое накинута была бобровая шуба, дабы владыка не простыл ненароком: хоть мороз уже отошёл и снег лежал только по углам, а на прогреваемых солнцем местах трава буйно пошла в рост, всё ж было ещё свежо.

Как только показался губернаторский поезд, хор певчих грянул: «Гряди, благой! Слава, слава, слава!»

Владыка Софроний, освобождённый от шубы, перекрестил губернаторскую чету сначала жезлом. Артемий Петрович и Александра Львовна подошли под благословение. Церемония завершилась целованием руки. Только после этого вице-губернатор, правитель канцелярии и другие чиновники купно с гарнизонным начальством чинно поздравили губернатора с благополучным прибытием и один по одному представились супруге его. Натужная улыбка, закаменевшая на лице Шурочки, вполне сопрягалась с приторным выражением на лицах представлявшихся. Был подготовлен и пушечный салют с противолежащих кремлёвских стен. Словом, встреча прошла как нельзя лучше.

Вдобавок день выдался совершенно весенний, солнечный, тёплый и уже осенённый глянцевитой зеленью дерев. Природа пробуждалась бурно и, казалось, подгоняла людей. Вешние потоки замедлили свой бег, словно бы ожидая, когда Волга и Ахтуба напомнят о себе грохотом и рёвом взбесившейся водной стихии.

«Успели, — подумал Артемий Петрович. — Ещё бы денька три помедлили, и Волга тронулась. А каково по берегу тащиться на полозьях, это мы испытали. Едва не умертвили скотину».

Он огляделся. На миг ему почудилось, что он очнулся от долгого сна, где были бесконечные дороги, Москва, бурление свадьбы, царская чета, визиты, визиты, визиты... И вот наконец наступило пробуждение: те же опостылевшие стены, те же люди, бородатые и безбородые, то же неустройство, которое отныне надо решительно преодолевать. Собрать тех, у коих голова создана не для поклонов и кивков согласных, а для соображений и суждений, и сообща сочинить план.

Церемония встречи уже тяготила Артемия Петровича. Он отвесил поклоны на три стороны, взял об руку Шурочку и стал всходить по ступеням, вполголоса кинув вице-губернатору:

— Мы час-другой станем разбираться, а потом пожалуй ко мне. Надобно знать, чем губерния дышит.

Губернаторские покои были готовы к приёму хозяина. Камердинер Михей, беспрерывно кланяясь и бормоча под нос «рады, рады, рады...», так что выходило «дыра, дыра, дыра...», шёл впереди, распахивая двери. Позади слуги тащили дорожные тюки — вереница слуг с тюками.

— Куда, ваша милость, прикажете сложить вещи?

Артемий Петрович вопросительно глянул на Шурочку. Ему как-то в голову не пришло, что ей всё тут внове. Но она неожиданно распорядилась:

— Пусть несут в зало. Артемий, у тебя же есть зало?

— Как не быть, есть, душенька, хоть и невеликое.

— Пусть всё сложат там. Мы с Парашей и Аксющей станем разбирать и определять, что куда. А ты мне покажешь мою половину.

Михей, красный от волнения и желания угодить столь долго отсутствовавшему барину, промямлил:

— Мыльня натоплена, ваша милость. С дороги не желаете ль?

Камердинер был как бы пастухом розовых девок, и все утехи барина были ему ведомы более, чем кому бы то ни было. Он был верный человек, Михей, но пока что ничего не понимал, и его вопрос заставил Артемия Петровича невольно вздрогнуть. Но он, зарозовев от досады, показал Михею кулак и буркнул:

— Барыня своё слово скажет. А теперь ступай. Коли понадобишься, позову.

Да, славно было бы сейчас в мыльне, с устатку... «Обмыли бы меня, помяли бы малость, размягчили бы руки-ноги, спину бы растёрли, живот... Экая нега...»

Артемий Петрович тяжко вздохнул и на ватных ногах побрёл в залу. Он не сказал Шурочке про мыльню, да ей было и не до того: вместе со своими камеристками она увлечённо разбирала тюки, наполненные разными дамскими безделками.

Сказав, что он будет в кабинете, ибо должен выслушать доклад вице-губернатора о состоянии дел, он уныло пошёл прочь. Воспоминания о мыльне всколыхнули всё его естество, а был он муж молодой и к женским прелестям неравнодушный. Да к тому же избалованный их разнообразием и доступностью, яко султан в своём гареме. Увы, отныне он принуждён будет вкушать всё ту же однообразную пищу. И вскоре она, естественно, осточертеет. Госпожа, барыня, Нарышкина... Ей не прикажешь, как девкам, производить усладительные действа. А он так привык, так привык к их изобретательным ласкательствам в перерывах меж государственным делом. Как же теперь быть? Надобно непременно что-нибудь придумать...

Озабоченный этими мыслями и возбуждённый ими, он прошествовал в кабинет, куда вскоре явился и вице-губернатор. Слава Богу, он своим присутствием развеял искушение, витавшее во всех членах губернаторского тела.

— Докладывай, — сказал Артемий Петрович и заключил эту просьбу невольным вздохом.

— Ах, Артемий Петрович, чего докладывать-то. Всё те же неустройства. Аюка-хан прихварывает, а евонные ханчики вот-вот раздерутся. Каждый зрит себя в главной ханской юрте. Ногаи пошаливают. Кругом беспокойства. Большая сила надобна для обуздания. Поход будет ли?

— Беспременно будет, всё решено, полки начали движение в наши пределы. Ох, Андреич, всё-то на наши с тобою плечи ляжет: магазейны, квартиры, суда, провиант. Медлить не можно: прямо с завтрева будем начинать. Соли много ль заготовлено?

— Пудов восемьсот будет.

— Мало. То наш главный товар. Ещё рыба...

— Возами возить несподручно. Ждём Волги. Та же докука с рыбою: коли реки вскроются да в море выйти можно будет, начнём путину.

— Солить да вялить сколь можно будет. Армии на потребу. Ртов-то тыщи и тыщи.

— Приказал гарнизонным ехать в степь бить сайгаков. Аюка тож посулил сколь-то дичины заготовить. В бондарне бочки работают под солонину.

— Добро, — оживился Артемий Петрович. — Всех, кого можно, выставить на работы. Бочек надобно великое множество против прежнего. Прикажи плотникам тож бочки сбивать — не велика наука. Крепость починяют ли?

— Башню Красные ворота исправили, округ Крымской стены подправили...

— Благо. Сам император будет с её величеством. Строгий досмотр учинит. Коли оплошаем — головы не сносить. — Артемий Петрович воодушевился, и сладостного видения розовых девок, только что будоражившего кровь, как не бывало. Он уже был весь в своей губернской стихии. — С ним — первые вельможи, министры, полки гвардейские. Времени мало осталось, не более двух-трёх месяцев.

— Управимся, Петрович. С тобою я спокоен.

Артемий Петрович усмехнулся:

— Ишь ты, льстивец. Мнишь небось: с одного губернатора спрос будет. Не-е. Пётр-то Алексеич крутенек, всех разнесёт, коли не по его. А глаз у него ох как востёр!

Сам же подумал: Шурочкой прикроюсь, царица Екатерина Алексеевна в обиду не даст. Есть защитники надёжные, есть: Шафиров, Толстой, Макаров...

Приободрившись после доклада вице-губернатора и продолжая размышлять о неотложных делах, Артемий Петрович отправился к супруге. Её ласки пока ещё волновали его.

Глава девятая

ПО ЧИСТЫМ РЕКАМ

Котору сторону воюет, в той и горюет.

Мир сеет, а война косит, хлеба ветер разносит.

Воин врагов побивает, а трус корысть подбирает,

Хороша пехота, да на струг сесть охота,

Матрос да солдат — войне друг и брат.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Монастырские с деревень доходы употреблять надлежит на богоугодные дела и в пользу государства, а не для тунеядцев. Старцу потребно пропитание и одежда, а архиерею — довольное содержание, чтоб сану его было прилично. Наши монахи зажирели. Врата в небеси — вера, пост и молитва. Я очищу им путь к раю хлебом и водою, а не стерлядями и вином. Да не даст пастырь Богу ответа, что худо за заблудшими овцами смотрел!

Пётр — запись Нартова

Отпиши, Макаров, к астраханскому губернатору, чтоб впредь лишнего ко мне не бредил, а писал бы о деле кратко и ясно. Знать, забыл он, что я многоглаголивых вралей не люблю; у меня и без того хлопот много; или велю ему писать к князю Ромодановскому, так он за болтание его проучит.

Пётр — Макарову

Хан лицом кажет, что высокие имеет идеи к владению, а силы не имеет за скудостию казны, которую не един раз озбеки опростали, а чем бы вновь наполнить, доходов не стало. Того ради я рассуждаю, что, ежели б наше войско в хивинские земли вступило благополучно, хан бы зело рад был и тую бы радость держал и сам бы просил вспоможения и оборону против озбеков, которых бы желал весьма перевесть, дабы абсолютно ханствовать... И вправду, ежели бы озбеков не было, хан бы в малое время великие силы прибрал.

Флорио Беневени — Петру

Из вашего письма видно, что и при царском дворе не обходится без тех интриг, которые во все времена существовали при дворах величайших государей, и что хотя Царь, казалось, решил про себя порядок престолонаследия и скоро должен объявить его во всеуслышание, но ожидаемые кое-кем последствия его новой страсти могут, пожалуй, ещё надолго оставить этот важный вопрос.

Вы не должны удивляться, что я не дал вам никакого положительного совета насчёт просьбы князя Валахского к Его Королевскому Величеству. Он в самом деле очень желает услужить князю, но надобно выждать верного случая, дабы турки не подвергли отмщению живущих в Леванте французов... Князь же валахский человек, настолько просвещённый и знающий положение, что, разумеется, и сам понимает необходимость соблюсти чрезвычайную осторожность, дабы брат его не мог снова угодить в лапы турок...

Кардинал Дюбуа — Кампредону

Всякой потентат[57], которой едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а которой и флот имеет, обе руки имеет.

Из Морского Устава Петра

Я почитаю людей, заслугами своими отечеству доставивших себе знатность, и уважаю их потомков... но тот однако же из потомков знатных родов заслуживает презрение моё, которого поведение не соответствует предкам их: и дурак сноснее в моих глазах из низкаго роду, нежели из знатного.

Пётр, из высказываний

«Тринадцатого мая Его Императорское Величество путь свой взял до Коломны, — занёс в «Юрнал дорожный...» писцовый дьяк под диктовку Макарова, — сухим путём, после полудня в 4-м часу, и прибыл в Люберцы, где изволил ночевать в доме светлейшего князя, который от Москвы 15 вёрст...»

Низовой поход в Перейду начался. И, по обыкновению, начался стремительно. Почти стовёрстный путь до Коломны одолели менее чем в сутки.

Пётр был весел и неутомим. За ним — поезд из карет, вскоре отставший. Император любил быструю езду, вельможи не чаяли за ним угнаться. Не поспела и государыня: долгонько сбиралась, повелитель и укатил не дождавшись. У него, впрочем, была некая задумка, коя была сокрыта для всех.

В Коломне, на берегах и на Москве-реке, общий сбор: столпотворение судов, полков, экипажей. Обывателям было велено сидеть по домам, дабы не заграждали улиц и дорог. Крестьянам окрестных деревень, доставлявшим припас на торг, пришлось поворотить возы: у всех рогаток стояли солдаты, покрикивали: «Ворочай, куды лезешь, немытая морда!» Более покладистые объясняли: «Царёв нынче город, царь-батюшка великий поход затеял со всеми генералы».

— Будем стоять тут, покамест государыня не прибудет, — сказал Пётр Макарову. И со смешком своим обычным, раздвинувшим короткие колючие усы, прибавил: — Огрузнела старуха, много всего на ней повисло, и на ногах, и меж ног.

«Старухе» в ту пору исполнилось тридцать восемь лет: месяц назад были пышные празднества по случаю её тезоименитства.

— Алексей, вели прибыть ко мне господам министрам, особливо Толстому, Головкину, Кантемиру, на обсервацию[58] Коломны. Архиепископ с воеводою и кто есть из дворян здешних пущай при сём будут. Им сопровождать да ответ держать, коли увидим неустройства. Я здесь не бывал со времени похода на Азов.

— Без малого двадцать лет, государь, — подсказал Макаров.

— То зимою было. Легко тогда ездилось. А ныне тож огрузнел и прежней прыти нету.

— Не то изволите говорить, ваше величество. — Пётр Андреевич Толстой замахал руками. Он сей момент подоспел без зова и почёл нужным опровергнуть своего повелителя. — Без лести молвлю: коли всех европских монархов выставить против вас, одною рукою уложите. Ни силы, ни молодости не убыло как противу мужеского, так и дамского пола.

— Зато ты за эти годы успел знатное брюхо отрастить. — Пётр ладонью хлопнул Толстого по выдававшемуся животу. — Родишь мне столь же головатого наследника — государству прибыток.

Преображенцы шли впереди, очищая дорогу. Петру пришлось умерить шаг. Свита его росла. Денщики, отряжённые Макаровым, призвали господ министров.

Обыватели попрятались, исподтишка глазея из окон на небывалое зрелище: столь великое скопление знатнейших особ во главе с самим царским величеством. Было и страшно и любопытно. Мальчишки гроздьями висли на деревьях, на заборах. Всё происходило в торжественном молчании, придававшем особую значительность столь непривычному шествию.

— Царь Иван Васильевич Грозный отселе загинал поход свой противу Казанского ханства, — прервал молчание Толстой. — По его стопам, государь, шествуете, стало быть, удачи не миновать.

— Бери глубже, — поправил его Пётр. — Сказывают, князь Дмитрий Иваныч Донской учинял тут смотр своему войску и повёл его отсель на Куликово поле. Здесь он и венчался с суздальской княжною.

Миновав посад, шествие вошло в кремль через Пятницкие ворота.

Князь Кантемир замедлил шаг и, задрав голову, разглядывал Пятницкую башню.

«Откуда это? — бормотал он про себя. — Прямо ассирийский зиккурат. И какая мощь... А стены. Похоже, они превосходят те, что опоясывают Московский Кремль, и по высоте и по толщине. Жаль только, что с одной стороны стена почти совершенно порушена: видно, здешняя власть не заботится о сохранности кремля и смотрит сквозь пальцы, как жители мало-помалу растаскивают кирпич на свои постройки. Уверились, видно, что Коломне ни с какой стороны враг не угрожает».

Поразила князя своей стройностью и высотой двадцатигранная Коломенская башня. Шедший с ним рядом граф Толстой назвал её почему-то Маринкиной башней. А когда князь Дмитрий полюбопытствовал почему, Пётр Андреевич сказал, что существует предание, будто здесь была заточена супруга самозванца Гришки Отрепьева Марина Мнишек.

— Самозванца? — вопросил князь. Его познания в российской истории были довольно поверхностны.

— Да, князь. — И Толстой с удивлением покосился на Кантемира, но тут же спохватился: — Беглый чернец Чудова монастыря объявил себя царевичем Димитрием, сыном Иоанна Грозного, чудом спасшимся законным претендентом на российский престол, предался полякам и при их покровительстве пошёл войною на Москву.

— И что же?

— Воссел-таки на престол, год процарствовал меж поляков и русских бояр. А кто сидит меж двух стульев, добром не кончает. Был убит, вестимо. Так же кончил и второй Лжедмитрий, иначе и быть не могло. То время на Руси недаром назвали Смутным: смута раздирала государство...

Князь Дмитрий покачал головой: ему это было знакомо по истории Молдавского княжества, господарем которого он успел побыть менее года. Интриги бояр молдавских, вовлекавших в смуты тамошний народ, сопровождали правление едва ли не каждого господаря. Престол покупался и продавался, цену назначали турки, и кто был состоятельней, тот его и занимал.

Пока государь выговаривал коломенскому воеводе за неустройство кремля, они переминались среди тех, кто составлял свиту Петра. Похоже, в Коломне придётся провести несколько дней в ожидании гвардейских полков, плывших Москвой-рекою, что против сухопутного пути было почти вдвое протяжённей.

— Тут стоял деревянный дворец царя Ивана, — гремел меж тем Пётр. — Батюшка мой, да будет ему земля пухом, указал на его манер ставить дворец в Коломенском. Ныне же вижу жалкие обрубки былого великолепия!

— Небесным огнём спалило, государь-батюшка, — очумело бормотал воевода. — Не можно было уберечь, нету нашей вины.

— Ладно, — махнул рукой Пётр. — Поехали в усадьбу Кикина, благо он ныне правая рука у Волынского. Тамо просторно, на всех места хватит.

За пиршественным столом сидели, по обыкновению, долго, ели и пили много, разговор был всё больше о неустройстве, беспечном и неумелом правлении, о том, что рука государя не может досягнуть до всего, что требует исправления...

— Так было, так будет во веки веков, сказано в Писании, — заключил Пётр. — Ибо ни власть земная, ни власть небесная не могут исправить человеков. Однако ж есть знамения указующие. Нам должно уразуметь их смысл, а мы не умеем и вникнуть...

Он на минуту задумался, а потом неожиданно обратился к сидевшим рядом Кантемиру и Толстому:

— Вот вы оба умом искушены. Скажите же мне, что может означать таковая коллизия: батюшка мой Алексей Михайлович скончал бытие своё двадцать девятого генваря тысяча шестьсот семьдесят шестого года, а сын его от Милославской, братец мой и соправитель Иван, помре двадцать девятого генваря тысяча шестьсот восемьдесят шестого года, ровнёхонько чрез десять лет, день в день?

Воцарилось напряжённое молчание. Его прервал наконец Толстой:

— Осмелюсь предположить, государь, на предмет кончины царя Ивана...

— Ну?

— Рождение его свершилось в год звериной — одна тысяча шестьсот шестьдесят шестой. А это есть знак роковой. Посему братцу вашему Господь не дал веку.

— А батюшка наш? — продолжал допытываться Пётр. На его лице читался неподдельный интерес. — Жизни его было всего сорок семь годов.

— И на то есть знак, государь, — слегка помедлив, отвечал Пётр Андреевич. — Год его рождения — двадцать девятый. Число сие тоже несчастливое для царственного семейства. Опять же и день рождения вашего батюшки — девятнадцатое мартие. Оберегайте ближних своих от шестёрки и девятки, ибо они суть числа несчастливые.

— Ох, голова, голова. — Пётр положил свою огромную ладонь на лысину Толстого и слегка нажал, так что голова графа поникла. — И откуда в тебе сии исчисления? Неужто успел поразмыслить прежде?

— Размышлял, государь, как не размыслить, — покорно отвечал Толстой. — Судьба моя всецело от вашего величества зависима, и всё, что связано с моим государем и господином, есть и моя судьба, мой интерес. Не можно было пройти мимо сего. Жизнь наша покорствует числам, они, числа, управляют ею незримо и тайно. Вот и князь Дмитрий может сие подтвердить.

Пётр вопросительно глянул на Кантемира, чьи суждения он почитал авторитетными.

— Совершенно справедливо, ваше величество. Ещё великий мыслитель древности Пифагор изложил эту мысль в своих трактатах. Есть числа, писал он, являющиеся божественными, например, число четыре. Свойства его многообразны, оно участвует во многих превращениях. И тот, кому благоприятствует сие число, может быть уверен, что судьба его сложится счастливо. Таково и число восемь, ибо в его сотворении участвует та же четвёрка либо двойка в кубе...

— Выходит, я каждое своё действие должен сообразовать с числом? — сердито осведомился Пётр. — Ещё чего! Так и шагу ступить нельзя будет без оглядки! Мне такое не по нраву!

— Многие знаменитые умы были согласны с Пифагором и даже развивали его учение...

— Сей Пифагор мне ведом как математик, — прервал князя Пётр. — И более ничего я знать не знаю.

— Но, ваше величество, — вкрадчиво заметил князь Дмитрий. — Вы же не станете отрицать, что Господь, сотворяя мир, вложил в него гармонию, затронувшую решительно все стороны земной жизни. Числа не могли стать исключением. И Пифагор, утверждая, что мир состоит из чисел и каждое из них несёт в себе свой смысл, был не так уж не прав.

— Значение, а не смысл. Значение — не более того!

— Но ведь есть числа счастливые и несчастливые, — не сдавался князь Дмитрий. — Это очевидность, кою трудно отрицать.

— Всё это бабьи сказки! — рявкнул Пётр. — Суеверность не пристала философу, коим ты, княже, слывёшь. А я желаю жить по своему закону, и пусть числа служат мне, а не я им.

— Разумно, государь, — качнул головой Пётр Андреевич.

— То-то что разумно. Ежели бы я повиновался числам, то, может, меня и на свете не было бы.

Разговор прервался с приходом генерал-адмирала Фёдора Матвеевича Апраксина.

— С приплытием! — шумно приветствовал его Пётр, как видно обрадовавшись его появлению. — Каково плыли? На мель не сели?

— Кабы килевые, опасались бы. А плоскодонным что. Опять же вода высоко стоит, — отвечал Апраксин, склоняясь перед государем: верный слуга и родственник. — И государыня царица изволили прибыть со всеми дамами и служанками.

Пётр вздохнул. Презиравший приметы и суеверия, он, однако, по морской традиции, не терпел женского духу на корабле. Отныне ему придётся покориться. Долгий путь из реки в реку, а затем из реки в море придётся совершить в бабьем обществе. Такого ещё не бывало... Тысячи и тысячи вёрст на воде, на судах, и рядом женщины. Капитаны, матросы, солдаты — сие соседство для них смутительно. Что ж, коли флот есть государственное заведение, стало быть, и обычай придётся отменить. И приучить к тому мореходов.

— Архиепископа сюда, — приказал Пётр. — Благодарственный молебен отслужить в Успенском соборе. Святителю Николаю поклонимся, свечи затеплим.

Заговорили колокола соборной колокольни, созывая богобоязненный люд. Потекли к массивному пятиглавому собору солдаты, матросы, осмелевшие обыватели — вела их великая охота и великое любопытство. Невиданное событие в Коломне: царь и его вельможи явили себя миру. Сказывали, и царица прибыла — девка безродная, вот бы на неё поглядеть. Такого на святой Руси сроду не бывало! Лютерка к тому ж, вот что. Не иначе с помощью нечистой силы околдовала она царя и отверзлись для неё врата царского дворца.

— Слободских не пущать, — распорядился было воевода. Да поздно: подступы к собору да и сам храм были уж битком набиты народом. Так что пришлось преображенцам образовать живой коридор для проходу знатных персон.

— О всехвальный и всечестный архиерею, великий чудотворче, святителю Христов, отче Николае, человече Божий и верный рабе, — затянул архиепископ, держа в руках кадильницу, — мужа желанний, сосуде избранний, крепкий столпе церковный, светильниче пресветлый, звёздо, осиявающая и освещающая всю вселенную!.. О, преизящный и предивный чудотворче, скорый помощниче, тёплый заступниче, пастырю предобрый, спасающий словесное стадо от всяких бед!.. По морю плавающих управителю, пленников освободителю... услыши нас. Скоро потщися и избави Христово стадо от волков губящих е; и всякую страну христианскую огради и сохрани святыми твоими молитвами от мирского мятежа, труса, нашествия иноплеменников и междоусобные брани, от глада, потопа, огня, меча и напрасный смерти... Аминь!

Тысячеустое «Аминь» вознеслось под своды. То был сердечный, исполненный наивной веры, то есть самой чистой и бесхитростной веры, в исполнение трогательной просьбы к своему святому защитнику и покровителю. Он обережёт, он спасёт от всех напастей, поджидающих на долгом и опасном пути.

«Вера прекрасна, когда она чиста, — думал Пётр. — Но мало кто может отыскать в себе таковую веру. А как трогательны слова молитвы, сколь много добросердечия должны пробуждать они в верующих. Их, должно быть, составляли мудрые старцы-пустынники в никем не тревожимой тишине своих убежищ. Они верили в силу проникновенного слова, и то была истинно святая вера».

С каждым столетием слово теряло свою силу. Изначально оно было: Бог. Увы, давно утеряна его божественная суть, разве что всё ещё проскальзывает она в молитвах, подобных той, которую вознёс пастве и Николаю Чудотворцу архиепископ с амвона.

«Молитва — утешение и подпора слабых, — продолжал размышлять Пётр. — Они уповают на силу молитвы. Мне, самодержцу всея Руси, надобно уповать на твёрдость собственного духа, на непреклонную волю, коя токмо единая ведёт к достижению цели. А цель моя, как всегда, велика. И я полон решимости её достичь, ибо она — могущество и слава России. И моей корысти нету в ней».

С этой мыслью указал сбираться на суда. Армада толпилась на Москве-реке, на Коломенке, выплывала в Оку. От берега до берега реки были запружены судами и судёнышками.

Пётр приказал водворить порядок и вослед за флагманским стругом «Москворецкий», на котором были подняты императорский штандарт и Андреевский флаг, выходить всем в Оку кильватерной колонной.

В «Походном юрнале» была сделана запись: «17-го майя. Солнечное сияние и ветр малой. Их Величества изволили идти водою от Коломны, в 8-м часу поутру, и за ними последовали все суды... при подымании с места на судне Его Величества били в барабаны поход и выстрелено из 3-х пушек. В реку Оку въехали в 11-м часу...»

Струг «Москворецкий» был велик и слажен специально для царской четы. Просторные каюты помещались на корме. На носу были устроены лавки для восемнадцати пар гребцов. Оттого шли ходко, да ещё течение подталкивало.

Император великой империи был по-детски любопытен. Он торчал на палубе, глядя на проплывающие мимо берега, радуясь могучим строевым соснам, коими изобиловали берега Оки, видя в каждом бору очертания фрегатов и иных кораблей Российского флота, любуясь песчаными берегами, непуганым зверьем, стаями диких гусей, уток и лебедей на весеннем пролёте.

— Гляди-кось, Катенька, эвон медведица с медвежатами по берегу топает! — восклицал он, хватая за руку дородную супругу. — Знать, хотели водицы испить, да нас напужались. А может, мамаша спроворила рыбки поймать для детёнушков своих.

— Обмыться захотелось, — замечала супруга. — Им ведь тоже банька надобна.

Каждые три часа гребцы сменялись. Смены было две. Отработавшие кормились и спали в трюме. Пётр приказал переменять их полностью чрез каждые десять дней. Приказ был загодя направлен градоправителям волжских городов.

Берега были малолюдны, и потому природа справляла своё торжество, не опасаясь покамест сильного урона от человеков. Городки и селенья строились кучно, люди жались друг к другу своими избами. Лишь изредка в отдалении от мира на берегу лепился монастырей либо скит. И тогда гребцы на мгновенье сушили вёсла, дабы торопливо перекреститься.

По велению государеву в достопамятных местах струг приставал к берегу для осмотрения. Высадились в Старой Рязани с её мощными земляными валами, сглаженными временем и медленным умиранием.

В Касимове задержались подольше. Некогда это была столица Касимовского ханства, ему покровительствовала Москва. И царь Иван Грозный надеялся столкнуть его с Казанью. Было ханство, стало царство. А потом царь Фёдор Алексеевич и вовсе упразднил его за смертью последнего царевича. Жили здесь татары да мордва, поклонялись своему мусульманскому богу. Остались мечети с минаретами, была и церковь Преображения Господня. Но всё обветшало, как ветшала сама местная власть, жившая памятью о былом значении Касимова.

— Починивать город надобно, — сурово сказал Пётр обомлевшему от царского присутствия воеводе. — Сказывают, у вас тут белый камень есть, брали его для Москвы и для Владимира в стародавние времена.

— Возьмёмся, ваше царское величество, — бормотал воевода. — Беспременно возьмёмся.

— Гляди, накажу проверить! — погрозился Пётр. — Экие вы тут медведи бездельные.

Однако же «медведи бездельные» встретились Петру и в Муроме, где некогда, по слову летописца, «князь Георгий Ярославич постави себе двор, такожде и боляре его и все купцы муромские».

Древний город славен своими церквами и монастырями, преславными князьями, среди коих был и брат Ярослава Мудрого Глеб, мученически скончавший жизнь свою[59].

Многие испытания пали на Муром: набеги татарские, пожары свирепые, междоусобицы княжеские. И нерадивость людская. Утаскивали по кирпичику на своё подворье из стены монастырской, а то и церковной, не убояся греха. Власть же глядела сквозь пальцы на таковое расхищение. Древности ветшали и упадали, рядом с ними иждивением купечества поднимались новые монастыри и церкви. И вроде бы тень их затмевала убыль.

Пётр огорчался всё более. Он понимал, что такова судьба всех окраинных городов, утерявших былое значение оборонительных крепостей. Были на краю, а волею времени оказались в глубине государства. И не от кого стало обороняться. Поречные ещё кое-как держались торгом, возраставшим судоходством, усилиями купечества, а где и заводчиков. А уж те, что на сухопутье, приходили в упадок.

— Всё дело в людях, государь, — как бы невзначай обронил Макаров, когда они обозревали муромские монастыри — Спасский, Троицкий и Благовещенский.

— Сам знаю, — огрызнулся Пётр. — Нешто не радею об учении недорослей дворянских, дабы стали они чрез время хранителями и устроителями новой Руси. Так нет же! Хоронятся за бабьими юбками да отцовыми портками: не отдадим-де родное дитятко на поругание. Ну что станешь делать с таковою дикостью?! Бьюсь, искореняю, яко Илья Муромец с бусурманской ратью. А она всё наползает.

— Нет, государь, — убеждённо проговорил Макаров. — Не в утешение, а в удивление: меч императорский разит, год от года Русь преображается, вижу плоды сего единоборства. Да и вашему величеству, равно как и иноземным потентатам, они видны явственно. О чём в своих газетах пишут, не скрывая удивления...

— И более всего страха, — настроение Петра исправлялось. — Пред усилением государства нашего. Эх, кабы дал бы мне Господь веку, вывел бы я Русь на великий простор. Помалу одолел бы противность стародумов. Новую поросль бы поднял.

— Она подрастает, государь.

— Медленно! Кнут надобен! Палка! Батоги! Не можно мне за всем догляд иметь. Один я. Помощники слабы.

— Не всё кнут, государь, — вкрадчиво заметил Макаров. — Хорош и пряник вяземский.

Пётр рассмеялся. Пряников было роздано немало. Почавкали, облизнулись, собрали крошки да снова за своё. Всё было испробовано, всё. Ради доброго и разумного устроения государства, приращения его фабрик, заморского торгу, рудников, флота.

— Я себя не щажу, — с некоторой обидой в голосе произнёс Пётр. — Тебе, Алексей, то ведомо. Но тяжка ноша. Иной раз руки опускаются. Великая на мне ответственность. Чую: призван я Всевышним встряхнуть Русь, вывести её на простор. Как помыслю о сём — силы прибавляется.

Они шли, переговариваясь, к церкви Козьмы и Дамиана. Внешние лужи ещё не просохли, и в них купались воробьи, шумно радуясь теплу и солнцу, буйной зелени, пробивавшейся сквозь камни. Плотное кольцо преображенцев окружало Петра и его приближённых. Неожиданно в нём образовалась брешь, и к ногам царя кинулся мужичонка в ветхом армяке, весь встрёпанный, с отчаянным блеском в глазах.

Оба градских воеводы опомнились первыми и кинулись оттаскивать смельчака. Но он вопил отчаянным голосом.

— Батюшка царь, защити, милости прошу!

— Оставьте его, — сердито сказал Пётр. — Пусть говорит. Сказывай, дерзец, в чём твоя нужда.

— Однодворец я. Земли вовсе лишили, ограбили.

— Кто грабители?

— Вот они, воеводы твои. Дворянину Смурову потатчики. Ему землю мою прирезали.

— Правду ль говоришь? Поклянись.

Мужик стал истово креститься, не вставая с колен.

— Клянуся пред Господом и пред твоими светлыми очами, государь-батюшка, святую правду баю.

— Ну? — повернулся Пётр к воеводам. — Что скажете?

Под его взглядом оба съёжились и забормотали что-то невнятное.

— Землю вернуть! А мой спрос с губернатора будет.

Мужик стал бить лбом о землю и норовил облобызать царский сапог.

— Ступай. Коли прорвался скрозь солдат, стало быть, твоя правда, — закончил Пётр с усмешкой. — Под моим ты защищением. Поняли? — повернулся он к воеводам. — Те истово закланялись.

— Вот так оно ведётся, — сказал Пётр, возвращаясь к прежнему разговору. — Кто смел, тот и съел. Царь Иван был из смелых, на Руси второго такого не бывало. Был лют, много невинных душ загубил. Однако о государстве радел. Более всего о нём. Оттого и Бога не боялся. А грехи свои думал замолить устроением церковным. Много он церквей да монастырей поставил. Вот и эту, Козьмы и Дамиана, милостивцев, целителей-бессребреников во славу Христа.

— Дозволь, государь, слово вымолвить, — закрасневшись, попросил первый воевода.

— Ну?

— Царь Иван Васильич Грозный в Муроме многие церквы поставил да благословил на строение.

— Без тебя знаю. А вот ты лучше скажи: взятки берёшь ли?

Воевода вздохнул:

— Ежели по правде сказать, то беру, государь.

— За правду милую. Не будет тебе никакого наказания. — И Пётр хлопнул его по плечу так, что тот присел. — Правдивых отличаю, ибо они угодны Богу. Согрешил — покайся. И отпустится пред Господом и государем. Царь Иван был многогрешен по злобности своей, и лютость его, лютование безмерное остались в памяти более всего. Добрая слава на печке лежит, а худая — по миру бежит. Вот и обо мне, — со вздохом закончил Пётр, — сколь ни радею о славе Руси, а скажут: немилостив был, людей без счета губил. А то, что себя не щадил, что сообща с другими труждался, что в сапогах сношенных да в чулках продранных ходил, про то забудется.

— Не скажи, господин мой великий, — вмешалась Екатерина. — Чулки-то твои все заштопаны. Слежу, кабы дырки не было, чуть что — за иглу. Пора бы новые завесть, да всё государь толкует про бережение. — В тоне её звучала досада.

— Да, матушка моя, я и в штопаных прохожу да в сапогах латаных, а лишнего мне не надобно, коли государство великую нужду в деньгах терпит.

«Скуп, скуп, государь, — думал Толстой, шагая рядом. — Не показная, однако, это скупость, а истинное рачение, сие признать надобно. Яко работник добро бережёт». А вслух сказал:

— Коль потомки наши на весах своих, именуемых весами гиштории, станут взвешивать дела вашего величества, то добрые сильно перевесят.

— Льстец ты преизрядный, — засмеялся Пётр. И уже без улыбки закончил: — Потомки должны разобраться, таков их долг. И я пред ними чист должен быть.

Все толпой двигались вниз, к реке, где у причала покачивались суда. Пётр Андреевич Толстой шёл и думал о том, что, похоже, плавание их к Астрахани, да и сама кампания безмерно затянутся, коли государь будет высаживаться в каждом попутном городе или селе. А это — лишний расход. И всё ради утоления безмерной любознательности его величества.

И когда они взошли на струг, он решился высказать эту мысль Петру.

— Твоя правда, — спокойно отвечал Пётр. — И время бежит, и деньги летят. Ну а как монарху сей протяжённой державы не осмотреть свои владения да не явить себя подданным, коль плывём мимо. Народу обида, пренебрежение, мне досаждение. Зрить я должен и устройства и неустройства державы, ибо сказано: лучше раз увидеть, чем семь раз услышать. Губернаторы да градоправители норовят себя обелить да худое выдать за доброе. А мне тотчас видно, как град содержится, сколь бы хвальных речей от воевод ни произносилось.

Толстой принуждён был согласиться, в очередной раз подивившись здравомыслию Петра. Горячей других поддержал государя Фёдор Матвеевич Апраксин, генерал-адмирал. Его восхищение Петром походило, впрочем, на религиозное чувство. Он внимал каждому слову государя с благоговейным трепетом. И это шло от чистой души.

Снова потянулись зелёные берега, перемежавшиеся деревеньками, сбегавшими к реке. Ока делалась всё шире, течение всё быстрей. Казалось, она стремится поскорей слиться с волжской струёй, чуя её приближение, её сильное дыхание. Сестры? Полюбовницы? Кто они были друг для друга, эти две мощные реки, чей вешний разлив потопил немало земли и словно бы не желал высвобождать её.

— В Нижнем — останов. И смотр всей флотилии, — распорядился Пётр. — Опять же святынь множество, грех их без внимания оставить.

— И некое торжество, — с лукавством во взоре прибавил Толстой.

— Великое торжество! — подхватил Макаров.

— Для всех для нас, — радостно воскликнул Апраксин. — Для всего российского воинства. И не токмо для него — для всего народа российского.

— О чём вы толкуете? — недовольно поморщился Пётр. — Словно заговорщики.

— А мы и есть заговорщики, государь, — заверил его Макаров. — Однако заговора своего не откроем. — И, обратясь к Екатерине, окружённой своими дамами, спросил: — Согласны ли вы, государыня царица?

— Вестимо согласна, — с некоторой рассеянностью отвечала Екатерина.

Речь шла о тезоименитстве Петра — тридцатого мая государю исполнится пятьдесят лет. Вершинная годовщина, знаменательный юбилей. Стало уже почти обычаем: Пётр встречал свой день рождения в пути. То ли на сухом пути, то ли на водном. То ли верхом либо в экипаже, то ли на судне.

Последнее время Екатерину не покидало беспокойство: её господин открыто, не таясь, как, впрочем, было всегда, когда он переживал очередное увлечение, проводил часы с Кантемировой дочерью. Прежде она была спокойна: привязанности монарха были обычно кратковременны. Ныне связь с Марьей затянулась чрезмерно.

Приходилось закрывать глаза, делать вид, что поощряет любовную прихоть своего повелителя, как бывало прежде, когда она даже одобрительно отзывалась о метресках, будучи в полной уверенности, что ни в обыденности, ни в постели она незаменима. И это была безошибочная уверенность: Пётр к ней возвращался и, будучи в хорошем настроении, порою признавался: «Ты, Катинька, лучше всех, сколь уже много раз в том убеждался».

Тут же выходило нечто серьёзное, ибо связь эта длилась и длилась — тому уж два года, может, и более; она не замечала, привыкнув, что всё возвратится, по обыкновению, на круги своя.

Нет, не возвращалось. Пётр был холоден, официален, не бывал в её постели, она уж забыла вкус их общей страсти. Пробовала подольститься к нему, когда они оставались вдвоём, что бывало всё реже и реже, припасть к его коленям, давая волю рукам, жадным, ищущим, что прежде так возбуждало его. Он оставался невозмутим и спокойно отстранял её.

Роптать она не смела. Ни слова жалобы, ни слова осуждения не слетало с её губ. Казалось, прошлое ушло так далеко, безвозвратно, но теперь оно стало возвращаться. Служанка, портомойня — вот кто она, вытащенная из грязи по прихоти царской. Мало чему выучилась за то время, когда её почитали царицей и даже короновали. Читала по складам, писала коряво. Выручал природный ум, смекалистость, находчивость в трудных обстоятельствах. Пётр ценил это, но часто пенял ей на леность, отсутствие прилежания к ученью. Она, как водится, казнилась, ссылалась на то, что дочери занимают всё её время...

Соперница была на шестнадцать лет моложе! Она была дочерью владетельного князя, говорила, читала и писала на нескольких языках, обучена игре на клавесине... Да, это была бы достойная партия для монарха. Это ли его пленило?

Екатерина мысленно взвешивала все «за» и «против» — ничего иного ей не оставалось. Мария Кантемир чересчур субтильна для такого великана, как её повелитель. Да, но она ухитряется его носить. Эта валашка далеко не красавица, некоторые считают её уродкой.

Вряд ли она вынесет тяготы кочевой жизни, к которым приучена Екатерина, вряд ли будет скакать верхом вслед за царём десятки вёрст в жару и холод, безропотно снося все лишения походной жизни. И уж наверняка ей будет не под силу укрощать Петра в минуты приступов бешеного гнева, заканчивавшихся припадками падучей. Нету у этой Марии таких сильных рук, такой ловкости и умения. В этом она, Екатерина, не имеет себе равных. Ни Петровы денщики, ни царедворцы не могут того, что умеет она, Екатерина-Марта, Марта-Екатерина. И её повелитель то знает, а потому во всё время она с ним рядом.

Эта мысль подбодрила её. Да, она и в самом деле незаменима. Не обойтись её повелителю без неё, служанки Марты-Катерины, привычной к тяжёлой работе, коей является служение царю, ибо поистине нету работы тяжче и ответственней. Эта Марья её не выдюжит. Она слишком для неё тонка да субтильна. Да и нету у неё привычки к чёрной работе, к стирке да штопке, не мыла она полов, не кормила грудью младенцев. Что она может? Болтать без умолку да забавлять гостей игрою на клавесине.

Екатерина повеселела. Она неожиданно почувствовала свою незаменимость, о которой как-то не думала прежде.

Пусть её господин забавляется с этой девкой. Он всё равно вернётся к своей Катеньке, Катеринушке, матери его дочерей.

Глава десятая

НА ВОДЕ НОГИ ТОНКИ

Волга — добрая лошадка, свезёт чисто да гладко.

Божья коровка, полети на Волгу:

там тепленько, а тут холоденько.

Водою плывучи — что со вдовою живучи.

Худая стоянка лучше доброго похода.

Не хвались отъездом, а хвались приездом.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

...надлежит себя остерегать от многого мышления и думания, ибо всем известно, что сие здравию вредительно и больши, а особливо сия его светлости болезнь от того вырастает, от таких мыслей происходит печаль и сердитование. Печаль кровь густит и в своём движении останавливает и лёхкое запирает, а сердитование кровь в своём движении горячит. И ежели кровь есть густа и жилы суть заперты, то весьма надлежит опасатца какой великой болезни.

Того ради мы меж себя разсуждаем, что от наших лекарств никакой пользы не будет, ежели его светлость от своей стороны себя сам пользовать и вспомогать не изволит, а особливо воздержать себя от сердитования и печали и, елико возможно, от таких дел, которые мысли утруждают и безпокойство приводят.

Из рекомендации консилиума врачей Меншикову

Просим и молим и умильно вопием да тя на милость приклоним о свободстве, дабы нам из Содому и Гомору отраднее было. На сем нашем приношении к тебе, Великому Государю, сановнии твои бояре и князи тебе, Великому Государю, станут возбранять, чтоб нам у них, яко в Содоме и Гоморе, мучитися, яко льви зубы челюсти своими пожирают и якоже змии ехидные разсвирепся напрасно попирают и якоже волцы свирепии биют нас яко немилостивые пилаты: Великий Государь, смилуйся, пожалей!

Из челобитной боярских слуг Петру

В цехи писать ремесленных всяких художеств и гражданских жителей, как из российских всяких чинов и из иноземцов завоёванных городов, так и чужестранных людей, которые похотят вечно или временно, а в неволю не принуждать, и из оных настоящих мастеров выбрать алдерманов, то есть старшин... также ежели похотят, какие художники и кроме граждан и из других чинов людей и из людей боярских и из поселян в городах какия художества делать: то и таковым пришёл в том городе, где кто похочет жить, явиться того цеха старшине, кто какое художество имеет. Ежели у таковых будут от помещиков или от прикащиков их отпускныя письмы, по тому ж записывать и оных всех свидетельствовать всем цехом... а ежели при свидетельстве явится что негодное, то старшине того цеха буде золотое, серебряное, медное, оловянное и железное, деревянное ломать; а ежели сапоги, башмаки и протчее сим подобное, то рубить, а платье и протчее сим подобное пороть и велеть оное переделывать добрым мастерством вновь...

Из именного указа Петра о цехах

Грузинский принц Вахтанг[60] прислал ко мне и к сестре своей с тем, чтобы мы обще просили о нём ваше величество, дабы вы изволили учинить с ним милость для избавления общего их христианства, и показывает к тому способ: 1) чтоб Ваше Величество изволили к нему прямо в Грузию ввести войск своих тысяч пять или шесть и повелели засесть в его гарнизоны, объявляя, что он видит в Грузии несогласие между шляхетством; а ежели войска Ваши введены будут в Грузию, то уже и поневоле принуждены будут многие его партию взять. 2) Чтоб для лутчего ему уверения изволили сделать десант в Персию тысячах в десяти или более, чтоб отобрать у них Дербент или Шемаху, а без того вступить в войну опасен... Вахтанг представляет о слабом нынешнем состоянии персидском... и как персияне оружию вашему противиться не могут...

Волынский — Петру

— Нижний!

Екатерина, стоявшая в оцепенении, вся со своими тревогами, невольно вздрогнула.

— Нижний!

Справа в лёгком мареве обозначилось видение. Казалось, нечто призрачное парило высоко над Окой, посверкивая на солнце то ли крестами, то ли куполами. Ока всё замедляла и замедляла свой бег в своём широком разливе, словно бы медля потерять себя в волжской воде.

Она глядела вперёд широко открытыми глазами всё ещё во власти своих мыслей, не видя открывающейся панорамы. Страхи, было отпустившие её вдруг, возникли снова от неожиданно пронзившей догадки: Марья-то брюхата, и того не скроешь. А ежели родит мальчонка, тогда как? Слух до неё дошёл, будто царь посулил сделать его наследником. Громогласно — как всё, что он делал. Как обернётся тогда для неё, царицы, для дочерей Петровых?

«Надо что-то делать, — лихорадочно думала она. — Что? С кем держать совет. И можно ли довериться кому-либо? Даже ближним, самым преданным?»

Извести соперницу... Проникнуть в её опочивальню с сухмень-травою, опоить её зельем... Мысли одна за другой лихорадочно мелькали в её голове, мало-помалу сгущаясь и становясь всё определённей. Да, надо проникнуть в опочивальню соперницы. Сделать так, чтоб она не родила. По крайней мере так. Подмешать отраву в еду... Такую, чтоб не померла, а по крайности выкинула... Время ещё есть, и надобно как следует обдумать, как действовать без промашки...

На струге поднялась суматоха — государь приказал готовиться к высадке. Приставать было велено у Благовещенского монастыря, уже отчётливо рисовавшегося впереди, на склоне горы, называвшейся Часовой.

Пётр подошёл к Екатерине, уже окружённой своими фрейлинами, щебетавшими как птичья стайка, бесцеремонно растолкал их и взял супругу за руку.

— Ну вот, Катинька, побудем в Нижнем, на строгановском довольствии. Ты небось утомилась на воде? — В его тоне слышалось участие. — Побудем здесь несколько дней, учиним смотр своему воинству, — закончил он, не отпуская её руки.

— Нет, господин мой, — принуждённо улыбаясь, ответила она. — Мне с тобою хоть на воде, хоть где — всегда в радость. — А сама подумала: норовит урвать хоть день для своей Марьи, вот для какой надобности столь долгий останов.

Струг, на котором разместились Кантемиры и Толстой, плыл непосредственно за царским. На нем устроили печатню с арабскими литерами и цифирью: князь Дмитрий сочинял воззвания к тюркоязычным народам, дабы те уверились в добрых намерениях российского паря, который единственно желает наказать кое-кого из горских владетелей за вероломное нападение на русских купцов в Шемахе и разграбление их товаров. Пётр Андреевич был как бы консультантом при князе, ибо, как известно, ум хорошо, а два лучше. Впрочем, князь Дмитрий в консультанте не нуждался, ибо был ума острого, а по части знания языков решительно превосходил Толстого, хотя и тот был не прост и мог объясниться и с турком, и с итальянцем, и с немцем.

Как только на струге государя загремела духовая музыка и стали палить пушки, возвещая о прибытии флотилии нижегородский народ, Мария запёрлась в своей каюте. Ей не хотелось выходить на люди, участвовать в торжествах, чувствуя на себе десятки любопытных глаз, ибо её связь с Петром уже ни для кого не была тайней.

Отец её понимал и, на всякий случай осведомившись у камеристки, не желает ли княжна спуститься на берег вместе со всеми, и получив отрицательный ответ, последовал за остальными. Ему было велено находиться рядом с государем вместе с Макаровым, Толстым, Апраксиным и прочими вельможами.

На берегу их встретила торжественная депутация хлебом-солью, музыкой и кадильным дымом. Её возглавлял преосвященный Питирим. Рядом с ним находились братья Строгановы Александр, Николай и Сергей — фактические владетели Нижнего Новгорода, его законодатели и устроители.

Пётр благоволил семейству Строгановых: они все были ревностными его сторонниками и участниками преобразований, устроителями фабрик и рудников, ктиторами церквей. Ещё батюшка братьев именитый человек Григорий Дмитриевич, скончавший земную жизнь свою шесть лет назад, щедро жертвовал деньги на закладку флота в Воронеже, сколотил артель опытных плотников, коя труждалась на всех верфях от Санкт-Питербурха до того же Нижнего. И сыновьям своим завещал продолжать дело строения государства по чертежу великого монарха, ибо, говорил он, Строгановы издревле были трудниками на ниве величия Руси и слава их на том зиждется. А царь Пётр, что бы там ни говорили его хулители, есть богоизбранный преобразователь Российского государства и созидатель его величия и славы, с коим вместе произрастёт слава и величие рода Строгановых.

Благодарственный молебен решено было устроить в только что сооружённой Рождественской церкви — детище Строгановых. Братья притиснулись вплотную к Петру, заранее предвидя эффект. И не ошиблись: завидя храм, Пётр хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Экая лепота! Кто же сие диво дивное сотворил, кому поклониться надобно. Никак, мастер какой заморский?

— Нет, государь, это наши русские люди сотворили.

— Звать-то их как?

Братья переглянулись. Крепостные Строгановых, мастера были безымянны. Сказать по правде, они запамятовали, по чьему плану строился храм. Для них, именитых купцов, наживших громадное состояние торговлею солью, это не имело значения. Старший из них нерешительно произнёс:

— Кажись, Степан. Степан Нарыков, точно, ваше величество. Он посылай был в европские страны научаться художествам. Он сей план и придумал и поначалу у нас в Соли Вычегодской малый храм во имя Введения Богородицы поставил. Он же и иконы изрядно написал.

— Было ему награждение?

— Избу новую срубили да десять рублёв серебром получил, — отозвался Сергей Строганов. — Батюшка покойный его возлюбили очень и покровительство оказывали.

— Эх! — Пётр раздосадованно махнул рукой, но ничего не сказал. Сколь много раз сталкивался он с таковой судьбою даровитых людей, рабов, содержимых в низости их владельцами. Приказывал присылать их в столицу, в свой Парадиз на Неве, но повелениям этим почти никто не внимал: рабовладельцы содержали крепостных для своей потребы. То была их вещь, их собственность, изменить сего было нельзя. Сколь ни бился, и он, самодержец всероссийский, он, при звуке имени которого трепетали все — от лапотника до канцлера, — оказался почти бессилен переменить этот вековой порядок. Вдалеке от взоров самодержца всё оставалось как встарь.

Они медленно поднимались ко храму, торжествующе высящемуся над речными просторами. Всё ясней, всё рельефней вырисовывались его детали: узорные наличники, цветной ковёр изразцов, резные колонки и колонны, дивно украшенные купола с крестами, словно вышедшими из рук искуснейшего ювелира.

Пётр дивился фантазии строителей, как дивился он в юношестве храму Покрова на рву, наречённому в народе Василием Блаженным. И здесь из стен вырастали каменные цветы, диковинные плоды, виноградные лозы — безвестные резчики сотворили своё узорочье, словно то был не камень, а привычное дерево, податливое и тёплое.

Колокола подняли трезвон, заглушаемый громом пушечных выстрелов со стен крепости. Государь и государыня вместе со всею свитой поднялись по ступеням и вступили в трапезную. После наружного великолепия она поражала своею простотой. Но затем взор упирался в резной портал, где фантазия трудников, казалось, достигла своей вершины.

За ним был сам храм с величественным иконостасом. Здесь их уже ждали. Хор грянул: «Гряди, царь славы!» Владыка Питирим с причтом обошёл храм, благословляя высоких гостей. И затем стал произносить приветственную проповедь, как видно заранее заготовленную, в коей Пётр именовался отцом Отечества и устроителем великой Российской империи.

Пётр слушал его вполуха. Его более занимали иконы. Поначалу ему показалось, что они исполнены каким-то иноземным мастером: столь тонким и изощрённым было письмо. Его внимание привлекла икона Вседержителя у царских врат — своей величавой торжественностью. Он наклонился к одному из Строгановых и, почти не понижая голоса, так что все стали оглядываться, спросил:

— Кто писал сии иконы?

— Кажись, он же, Нарыков Степан, — неуверенно ответил тот.

— «Кажись», — передразнил его Пётр. — Знать надобно доподлинно.

— Уж три года, ваше величество, как храм сей освящён.

— Жив он, Степан ваш?

— Должно быть, жив. Он в Соли Вычегодской жительство своё имеет.

— Пришлите его ко мне в Питербурх, — буркнул Пётр сердито.

Церемония закончилась. Царская чета проследовала в усадьбу Строгановых, где был приготовлен обед. И предстояла торжественная церемония, о которой до поры помалкивали посвящённые.

За накрытыми столами Пётр, разгорячённый вином и впечатлениями дня, провозгласил тост за процветание дома Строгановых и их дела.

— Вы есть слава купеческого сословия, коим подпирается наша держава, столп наш надёжный. И потому... — Он поднялся, держа серебряный кубок в высоко поднятой руке. За ним тотчас вскочили остальные, повторив его жест и ожидая продолжения тоста.

— И потому, — повторил Пётр, — первыми в сословии купеческом Александр, Николай и Сергей Строгановы получают баронский титул! Ура!

— Ура! — нестройно отозвались гости.

— Чти, Алексей, указ, мною собственноручно писанный.

Макаров монотонным голосом стал читать. В бумаге перечислялись заслуги Строгановых перед Российским государством яко учредителей промыслов, строителей, благотворителей.

— Алексей, давай грамоты.

Макаров протянул Петру грамоты, свёрнутые в трубку, с красной царской печатью.

— Ну, ступайте ко мне, — обратился Пётр к братьям. — Отныне и впредь потомки ваши станут владеть правом на дворянство.

Это был сюрприз и побуждение всему нижегородскому купечеству стараться для блага государства. Да что там нижегородскому — всему российскому купечеству, вышедшему, как правило, из низов.

— Смело берёт государь, — вполголоса сказал князь Дмитрий сидевшему рядом Толстому. — Против традиций дворянского сословия: чужаков в него не принимали. Ни во Франции, ни в Голландии, ни в Британии. Повсеместно монархи с этими традициями считались.

— Э, князинька, да разве наш-то почитает традиции, — усмехнулся Толстой. — Он сам их создаёт, вот что. Его воля — закон и пример.

На следующий день был назначен генеральный смотр судам, что следуют в низовой поход. Немыслимое дело: их приткнулось к берегу близ двух сотен. Пётр с генерал-адмиралом вознамерились было обозреть все, плывя на малой адмиральской галере вдоль неровного строя.

Пётр был истинно морской человек, природный корабел, и глаз имел острый. Пенял Фёдору Матвеевичу на неустройства: низко сидящие суда, худую оснастку.

— Ох, государь, — пыхтел с трудом поспевавший за ним Апраксин, когда они сошли на берег. — Разве против тебя кто сдюжит. Нету средь нас такого, как ни крути. Исправим, что сможем, на ходу, самолично досмотрю.

Пётр поманил Строгановых, следовавших за ним в толпе.

— Ноне с баронов спрос особый. Показывайте, каково устроили верфь.

Под стенами крепости, в устье малой речки, образовавшей небольшой залив, высились стапеля ряд в ряд.

Земля была усыпана щепой и опилками, в воздухе стоял густой аппетитный запах дерева и смолы. Стук топоров мешался с визгом пил, слышались покрикивания мастеров, ругань, переходившая в перебранку.

Пётр с силой втянул в себя воздух — то были запахи, всегда будоражившие его, — в Саардаме ли, в Петербургском адмиралтействе.

— Эх, любо! — воскликнул он. — Вижу, дело делается. Сейчас глянем каково.

Завидя людскую процессию, направлявшуюся к ним, плотники бросили работу.

— Царь! Царь! — послышалось со всех сторон. Немудрено: Пётр возвышался над всеми, словно корабельная мачта над палубой.

— Здорово, братцы! — крикнул он, подходя.

— Здравствуй будь, батюшка царь! — нестройно раздалось в ответ. — Пожалуй к нам.

— А ну-ка, дозвольте топором помахать! — весело бросил он и торопливо скинул камзол на руки подоспевшего денщика. Десятки топоров протянулись к нему. Он выбрал ближний, поплевал на руки, как бывалый плотник, и стал ловко обтёсывать килевой брус, лежавший на козлах.

Толпа гудела:

— Эк, ловко! Пожалуй, батюшка царь, в нашу артель. Мы примем. Да и как такого не принять!

Пётр наконец распрямился, отёр пот рукавом рубахи совсем по-плотницки и молвил:

— Не те года, братцы. Стар я стал для корабельного ремесла, ежели по-серьёзному. Отвык. А топор-то туповат, заточить-завострить надо бы.

— Завострим, батюшка царь, беспременно завострим, — отвечал ему хор голосов.

Пётр обернулся к Строгановым. Сказал с усмешкой:

— По сему случаю от щедрот баронских выдайте каждому в сей артели по гривне. Дабы мой приход втуне не остался. — Потом поманил пальцем Апраксина. — Гляди, Фёдор Матвеич, и смекай: по старинному образцу суды ладят. Мелко сидеть будут, волна морская их опрокинет. Зови главного мастера, пущай наперёд киль утяжелит, весь рангоут на морской манер должно ставить. А эти, — кивнул он в сторону уже готовых, — далее Астрахани не пойдут. Надобно поболе ластовых судов морского плаванья для походу.

— Будет по-твоему, — виновато бормотал Апраксин. — Экая незадача — недосмотрел. Да и как всё успеть.

— Прежде походу разослал бы генеральный план по всем верфям, вот и вышло бы дельно. И я в том виноват: не указал, дабы впредь строили с полной морской оснасткой. — И с досадой закончил: — Все мы доселе задним умом крепки — то старинная беда наша, от дедов, да и от отцов, пожалуй.

— Бог помощь! — бросил Пётр, приветственно помахав плотникам. — Работа ваша надобна государству.

— Не подведём, батюшка царь! — вырвалось из доброй сотни грудей. — Будь и ты здрав!

Процессия стала подыматься по крутосклону в кремль. Пётр желал поклониться могиле Козьмы Минина-Сухорука в Спасском соборе, а заодно пройтись по кремлю, оглядеть, исправны ли его одиннадцать башен. Можно ли не любоваться кремлём, воздевшим над Волгой свои мощные стены и истинно богатырскую стать. Некогда грозный для пришлых врагов, он и теперь оставался неприступен, хотя врагов окрест давным-давно не было на сотни, а может, и тысячи вёрст. Держава распростиралась на все стороны света.

Пётр нашёл, что кремль содержится в порядке. Он поднялся на Часовую башню, на самый её верх — на смотровую вышку, называемую иначе Чердак для караула. За ним последовали немногие: чердак был рассчитан от силы на полдюжины караульных.

Ветер подвывал, будто скуливший пёс. Всё окрест было открыто взору: и светлые струи Оки, вливавшиеся в тёмные волжские воды, и вся флотилия, теснившаяся внизу на рябившей от ветра воде, и дальние заволжские просторы, и сельцо Гордеевка — владение Строгановых с церковью Смоленской Богородицы, на которую указал ему Сергей Строганов, один из новоиспечённых баронов, поместившийся рядом с монархом.

— Эк, славно! — сказал Пётр. — Однако что-то голова некрепка — кружит. Сойду-ка я вниз. Там ли государыня моя осталась?

Все торопливо стали спускаться. Екатерина была внизу, у подошвы. Она тотчас заметила, что её повелитель не в себе.

— Пойдём-ка, Катинька, в сон меня клонит и ноги нетверды. Опасаюсь. А вы все ступайте по своим делам, коли они у вас есть, — обратился он к свите. — Оклемаюсь, встретимся у владыки Питирима в соборе. — И, как бы оправдываясь, закончил: — Занедужилось...

Опершись на руку царицы, Пётр в сопровождении денщиков и Макарова, безотлучно сопровождавшего его, направился к хоромам Пушникова, где устроилась царская резиденция.

Екатерина была в своей стихии. С помощью дежурного денщика она освободила Петра от верхней одежды, уложила его и, отослав всех прочь, стала осторожно массировать голову, шею, грудь. Движения её были уверенны: в пальцах была не только сила, но некий целительный ток. Пётр закрыл глаза, вытянулся, и спустя несколько минут мускулы лица перестали подёргиваться, он вздохнул, и вскоре послышалось ровное дыхание: государь спал.

Спал он долго, проснулся освежённый, однако чувствовал некую слабость. Изволил пошутить:

— Пред восхождением на вершину. Вот завтра взойду, утвержуся, а далее покачусь вниз.

На следующий день предстояло торжество: государю исполнялось пятьдесят лет. Это была и в самом деле вершина: вершина жизни и вершина правления. За годы царствования Пётр преуспел в строительстве новой России, в расширении её пределов, в умножении её богатств, в признании её авторитета и могущества. Преуспел, как никто из его предшественников на троне. Преуспел, преодолевая отчаянное сопротивление родовитого боярства, духовенства да и простонародья. Опора его власти всё ещё была слаба, и сил её прибывало медленно.

Строгановы устроили торжественный обед. С утра с крепости палили пушки, город оглох от трезвона церковных колоколов, обыватель поначалу недоумевал и пугался: уж не объявились ли неведомо откуда татары либо другая нечистая сила. Но конные бирючи, охрипшие от крика, внесли успокоение: празднуется тезоименитство императора.

Отец Отечества, надежда Руси, Великий Преобразователь — застольные речи были льстивы и полны степеней превосходных. Пётр морщился, но молчал. Цена всего этого была ему известна. Истинных соумышленников за столами было всего ничего.

Когда хор хвалителей стал требовать ответного слова, Пётр поднялся и сказал:

— Бесконечно благодарствую. Но только за собою не ведаю столь великих заслуг. Ежели Господь продлит мои дни, то постараюсь хоть в малом успеть осуществить задуманное. О большем не дерзаю.

— Здоровье государя! Многие лета, государь!

Перестали жевать, стоя выслушали государево слово, стоя пили за здравие. Пётр наклонился к восседавшему напротив Апраксину, сказал вполголоса, так что за застольным шумом почти никто не расслышал:

— Прикажи тотчас же командам сбираться на суда. После сего жранья отплываем.

У генерал-адмирала глаза полезли на лоб: неужто в столь торжественный день государь намерен покинуть гостеприимный город и отправиться в путь? Но, зная норов Петра, поднялся и отправился рассылать вестовых.

Солнце пало на закат, а уж царская чета была на струге. Да и вся флотилия была готова к отплытию. На сходнях Пётр поманил князя Дмитрия к себе, спросил негромко:

— Не видел за столами Марьюшку. Не прячешь ли ты её от меня, княже?

— Она мне неподвластна, государь, — развёл руками Кантемир. — Характер у неё твёрд. Не выходила — женские хвори одолели.

— Передай: желаю её видеть, однако чересчур много вокруг толчётся народу. Как только станет посвободней — навещу.

— Она понимает, — качнул головой князь Дмитрий.

— Верю. — И, повернувшись к капитану, приказал: — Убирай сходни, руль на стрежень, пушкари — пали!

Прощальный салют из трёх пушчонок глухо прогремел над речными просторами, над городскими слободами, взбиравшимися вверх по склону. Флотилия тронулась вслед за флагманом. У уреза воды топтались обыватели, томимые любопытством, хоть и успели за эти несколько дней наглядеться на царя и его подмастерьев, на безродную царицу Екатерину. О ней ходили разные слухи: что околдовала она царя чёрным колдовством, присушила, иначе можно ль объяснить, как простая баба нерусских кровей взобралась на царский трон да ещё подчинила себе всё царёво окружение. Нет, с нашим-то царём натурально дело нечисто. Неспроста он спознался с колдуньей. Он и сам, видно, не в законе зачат, слуга антихристов, а может, и сам антихрист — не зря в народе бают...

С крепостных стен рявкнули пушки. Царица и её дамы простодушно помахивали платочками, не ведая, каково судачат о ней на гостеприимном берегу Нижнего Новгорода. Пётр знал: наушники доносили. Злостные говоруны и говоруньи были схвачены и пытаны в Преображенском приказе. Кой-кому урезали языки, иные были сосланы в каторжные работы, кто куда, более в Рогервик на Балтийском берегу, где строился новый порт.

День на воде почему-то особенно долог. Отчалили засветло, и солнце, казалось, затеяло нескончаемое прощание. А когда сумерки стали сгущаться, флотилию ещё долго провожал торжественный закат, переменяя краски с розовой на багровую, на перистые лимонные мечи и нежную зелень. Потом горизонт закоричневел, и наконец всё угасло. Волга покачивала их, ровно колыбель, и сон был крепок.

Проснулись в виду села Лысково. Пётр сказал Екатерине:

— Сие село пожаловал я некогда имеретинскому царю Арчилу[61] за преданность престолу. Видно, его иждивеньем собор строен. А далее Макарьев монастырь — место знаменитое. Святые отцы тут ярманку приветили: купил-продал, всё едино, неси свою лепту в монастырь. Ежели обманул — грех замоли, ежели без обману — Господу угодил. Плывут с верховьев — пристанут, плывут с низовьев — тож. А плывут-то с товаром. Торг и завязался. А монахам — прибыток.

— Неужли пристанем? — робко спросила Екатерина. Признаться, ей изрядно докучали хождения по церквам. Всюду одно и то же: гугнивые монахи, священники, припадавшие к руке, от которых несло застарелым потом, иконы, иконы, иконы, казавшиеся ей похожими друг на друга как две капли воды. По-первости она являла истовость почти фанатичную, желая показать, что всем своим естеством слилась с православием и что она верная дочь Православной Церкви. Мало-помалу рвение слабело, она вымолила всё, чего желала и о чём мечтала. Господь дал ей высочайшую долю: быть спутницей великого царя. Был ли то православный Господь или ещё лютеранский, она толком не знала. Начало было в лоне Лютеранской церкви, из коей она была безболезненно исторгнута. Такова, стало быть, была воля небес и пастора Глюка, её хозяина. А потом её приняла в свои объятия Церковь Православная. Она ей верно служила и ревностно молилась — святым угодникам Божиим, Богородице, Христу, всем-всем, кому положено. Но всему есть предел. Её повелитель, как она успела заметить, тоже остыл. Его всё более ведёт неистощимое любопытство...

— Надобно гребцов переменить да монастырь бегло обозреть. Глядишь, игумен и раскошелится — в казну деньгу пожертвует. Туга у них мошна, ой туга, — добавил он со смешком. — Вишь, какова крепость: капитал надёжно оберегает.

Это и была крепость, как, впрочем, все поволжские монастыри. Стоять ей против татар, оборонять от нехристей пути торговые да православный люд. Была она строена по всем законам фортификации, с мощными стенами и башнями, где гарнизон мог выдержать и отчаянный приступ, и долгую осаду.

— Всё в царствование батюшки моего ставлено, — заметил Пётр. — Много с благословения его строено, тиха была тогда Русь, оттого и дали ему благое имя — Тишайший. Долго поминать его с благостью будут.

Обозрение было и в самом деле беглым. Пётр спешил — свита за ним бежала. Игумену пришлось раскошелиться: пообещал за свой монастырский счёт поставить армии дюжину ластовых судов да загрузить их провиантом.

Пётр радовался. Впереди ещё немало богатых монастырей: не столь богатых, как Макарьев. Но и те свою лепту могут внести. Вот и казне облегчение.

— Патриарх Никон отселева родом. Был он здесь в послушниках, в иночестве, — рассказывал семенивший рядом с Петром игумен. — А в миру звался Никитою Мининым. Ещё монастырь наш благословил выходцев своих на святой престол: митрополита Суздальского Илариона[62]; отсель и другой митрополит Иларион[63] — Рязанский, архиепископ Сибирский и Тобольский Симеон[64]. А близ батюшки вашего были здешние протопопы Степан Вонифатьев да Иван Неронов. А ещё Аввакум Петров, протопоп, сожегший себя вместе с верными, — скороговоркой частил игумен. И, охнув, отстал.

— Не сожегший себя, а преданный огненной казни за великие на царский дом хулы, — пробормотал на ходу Пётр, но игумен того уже не слышал.

— Мало я с чернеца стребовал, — огорчался Пётр потом. — Близ трёх тыщ крепостных у монастыря во владении, великие угодья ему пожалованы, рыбные ловли, леса. Мог бы и вдвое, втрое более пожертвовать. Ну да ладно, своё возьмём.

И снова потянулись дикие берега с редкими деревушками, то норовившими спрятаться в лесу, то лепившимися к воде, медвежьи углы, где и в самом деле медведи чувствовали себя привольно, на манер мужиков, и на глазах у флотилии плескались в воде, ловя рыбку на мелководье, до которой были великие охотники.

Всякой живности видано было много: и косуль, и оленей, и могучих быков — туров. Похоже, охотников здесь почти не водилось: дичина была непугана и при виде плывущих судов не норовила скрыться в кущах.

Мерный плеск множества вёсел, свист ветра в снастях действовали на Петра умиротворяюще. Он чувствовал себя всё лучше и лучше и часто уединялся в каюте для дневного сна. Впрочем, когда струг приближался к какому-либо достопамятному месту, он приказывал себя будить.

Так случилось, когда флотилия приблизилась к Свияжску, основанному царём Иваном как опорный пункт пред взятием Казани. Пётр потребовал стать на якорь возле сей благочестивой горы, манившей путников множеством церквей. Приказав доставить на борт струга настоятелей свияжских монастырей, он поведал царице и вельможам необычную историю устроения крепости.

Вскоре посланцы возвратились с насмерть перепуганными старцами. Завидев Петра, они бухнулись ему в ноги.

— Негоже, святые отцы, не с того начали, — добродушно басил Пётр, подымая старцев. — Я всего лишь мирянин, облечённый властию от Бога. Благословения жду, аз грешный.

Забормотали, закрестили, норовили припасть к руке. Пётр остановил их.

— Армия в поход тронулась. От монастырских своих доходов некую лепту в армейскую казну взнести долгом своим почтёте. За тем явится к вам капитан Яковлев.

— Доходы наши, государь, невелики, однако же для благого христолюбивого воинства уделим знатную часть.

— Провианту на суда его заготовьте поболе. Путь не ближний, на море на Каспийское. Надеюсь на вас, старцы честные. А теперь ступайте, вас обратно с бережением свезут.

Обрадованные монахи, оберегаемые и своими послушниками, и матросами, отправились в обратный путь. Неожиданно налетел западный ветер, взрябил воду. Пётр обрадовался, приказал поднять паруса. Они мгновенно наполнились ветром, и тяжёлый струг резво побежал по воде. Пример флагмана побудил и остальных. Гребцам — роздых, судам — скорость.

Впереди была Казань, губернаторская резиденция. Впереди был очередной праздник, пышные церемонии, непременное бражничание, многие хождения, смотрения и каждения.

Весть о царской флотилии бежала далеко впереди. И когда она показалась в виду Казани, загремела оглушительная пальба. Её величество болезненно морщилась, дамы тоже, Пётр ухмылялся.

— Я же бомбардир Пётр Михайлов, забыли, што ль?! Мне сия музыка по нраву.

На берегу выстроилась депутация именитых особ во главе с губернатором Петром Самойловичем Салтыковым. Строй гарнизонных солдат с алебардами окаменел у сходен. Как только царский струг причалил к пристани, грянула духовая музыка и, заглушая её, по команде плац-майора, солдаты рявкнули «ура!».

В молодости Пётр любил таковое шумство. Он был человек компанейский и в этом смысле отличался совсем не свойственной монарху простотой нравов. С годами он несколько огрузнел, остепенился, хотя и не утерял живость и быстроту движений. А вот парадность казалась ему всё более утомительной. «Всё одно и то же, на един манер», — думал он. И радовался, когда устроители бывали изобретательны, умышляли нечто необычное. Но такое случалось редко.

Забили барабаны, их величества сошли на казанскую землю. Встречающие склонились до земли. Вперёд выступил митрополит Казанский и Булгарский, осенил крестным знамением, за ним губернатор с вице-губернатором пошли представляться и представлять высшее чиновничество.

— Ладно, ладно, господа, — махнул рукой Пётр, видя столь великое стечение губернских чинов, жаждущих припасть к руке и ручке. — Много ль аттестованных по Табели о рангах? — спросил он губернатора.

— Все, ваше величество, — с гордостью ответил тот. — Пришлось немало потрудиться.

Пётр хмыкнул:

— Небось обиженных тож велико есть? Бить челом будут? Не приму — предупреди. Сами тут разбирайтесь. И вообще, давай по делу.

Но митрополит впиявился, и пришлось слушать литургию в соборе, а затем почтить его присутствием на обеде в честь высоких особ. Мало того: умолил он государя посетить Богородицкий девичий первоклассный монастырь, основанный-де в 1579 году, вскоре после сокрушения Казанского ханства, и поклониться чудотворному образу Казанской Богоматери.

— Ладно, почтим владыку попервости-то. А уж завтра не невольте: кто Казани не видал, пущай ходит и глазеет, а мне извольте Адмиралтейство предъявить, моим указом учреждённое.

Что ж, губернатор оказался на высоте. Адмиралтейству, зная пристрастие царя, отвели просторный берег речки Казанки, изъятый у Зилантова монастыря. Здесь, на окружённой каналом верфи, были поставлены склады, мастерские, чертёжные, цифирная школа для обучения будущих корабелов. А сам канал был наполнен солёной водой для морения дуба. За ним — корабельная слобода, где жили мастера и их начальники.

— Велел приписать к Адмиралтейству сколь можно более народу из крепостных. Сделано ль по указу?

— До ста тыщ приписано, — самодовольно отвечал Салтыков. — Лес валят, сюда сплавляют да подвозят. Не осрамимся. Эвон сколь много судов спустим на воду к нонешней кампании.

— Ублажил Пётр Петра, — засмеялся главный Пётр.

Настроение Петра достигло высокого градуса, когда он осмотрел кожевенный завод и суконную мануфактуру купца Михляева, чей единственный в Казани двухэтажный кирпичный дом был отдан под царскую резиденцию.

Дородный купчина, один из богатейших в Поволжье, почитавший себя достойным соперником Строгановых, был вне себя от восторга и гордости, что государева чета изволила оказать ему высочайшую честь. Однако чему было удивляться: губернатор занимал непрезентабельный рубленый дом, более смахивавший на избу о пяти углах.

Пётр утвердился в своём выборе после посещения михляевских производств, особенно сукновального. Ему приходилось бывать на казённых суконных фабриках с их теснотой, вонью, грязью. Сукна выделывали они неровные, грубые, так что на офицерский мундир приходилось выписывать товар голландский либо датский.

А у Михляева и шерстомойня, и сушильня, и валяльня были под одной крышей, всюду блюлся порядок. Хозяин повёл государя в склад, где выделанное сукно ждало своей отправки. Пётр щупал товар, заставляя купчину разворачивать штуку за штукой. Шерсть была добротной выделки: и на солдатский приклад, и на офицерский, равно и на дамское платье.

Пётр спросил неожиданно:

— Налог с бороды платишь?

— Как не платить, ваше императорское величество. Беспременно плачу. Вот и бирка есть. — И он полез за обшлаг кафтана.

— Верю, — сказал Пётр. — Отныне платить не будешь — скажешь, я-де свободил. Подарок ты мне сделал знатный, и я тебя отдарю.

Купчина замахал руками, торопливо заговорил:

— И так вашим императорским величеством облагодетельствован, великою честию пожалован — пребыванием в моём доме.

— Честь честью, а вещь вещью. Нынче подпишу у губернатора указ, дабы были тебе отданы во владение все казённые суконные фабрики со всем строением, работным людом и сырьём. Доволен?

— Ах, ваше величество, — задыхаясь от восторга, воскликнул Михляев. — Дозвольте в ноги пасть. Поистине царский то дар.

— В ноги падёшь, придётся мне тебя подымать, — усмехнулся Пётр. — Ишь, кое брюхо нажил. Однако вижу: не занапрасно, трудами. Добрыми трудами, дар мой тобою заслужен. Глядишь, и я у тебя подзайму. — И Пётр неожиданно дёрнул купчину за бороду. — Крепка, однако, держится.

Оба засмеялись.

— От юношества ращу, как только волос стал пробиваться.

— Седина в бороду, а бес небось в ребро?

— Изгнал я беса, государь. Лета не те уж.

Пётр хотел было признаться, что его бес всё ещё при нём и изгонять его жаль: радует. Правда, всё реже и реже, и эта потеря мужества огорчительна. Однако не тот был собеседник: не понял бы, а после разнёс: государь-де своего беса жалеет.

Промолчал. Свита дожидалась за дверями.

— Ублаготворил ты меня, Михляев. Прикажу всем сукновальщикам пример с тебя брать. А сей час веди меня к губернатору.

Михляев, видно, что-то обмысливал.

— Имею покорнейшую просьбу, ваше величество.

— Ну, что ещё? — удивился Пётр. — Мало тебе дадено, што ль?

— У губернатора будет и владыка наш, и всё высшее общество. Так дозвольте мне объявить, что в знаменование вашего присутствия желаю я заложить храм во имя святых апостолов Петра и Павла. И в присутствии именитых особ освятить камень, возложенный на то место, рядом с домом моим.

— Что ж, благое дело. На него моего дозволения не требуется.

— Тем паче, — продолжал, захлёбываясь, Михляев, — сей храм будет воздвигнут в знаменование высокого вашего тезоименитства и памятной годовщины.

Торжество закладки состоялось: губернская власть весьма одобрила Михляева. Да и, судя по всему, император был доволен.

— Денег поболе сбирайте, — наказывал он губернатору Салтыкову. — Не раз говорено было: деньги — суть артерия войны. Каждый год казна недобирает: недоимка по губерниям растёт.

— Мы исправны, государь...

— Вы-то исправны, а таких, как вы, у меня мало. Расход с доходом не сходятся: расход велик, доход мал.

— Будем стараться, ваше величество.

— Верю. — Пётр наморщил лоб, вспоминая. Как видно, какая-то мысль не давала ему покоя. Но вот чело разгладилось — вспомнил!

— Для куншткаморы нашей в Питербурхе куншты разные, сиречь редкости, прошу сбирать. Особливо старинные предметы. От ханства татарского, от иных древних народов, здесь обитавших. Примечательна в кремле дозорная башня. Отчего именуется она именем Сююм-беки, ведает ли кто?

— На сей счёт, ваше величество, существует немало басен, — отвечал вице-губернатор Никита Кудрявцев[65]. — Но сколь-нибудь доподлинно историю сего края ведает помощник столоначальника Еремей Утемишев. Он сам из татарского племени, крещён и, можно сказать, с младых ногтей в гишторию углублён. Мы вам его откомандируем в проводники по Великому Булгару.

— То дело. Завтра с утра пущай прибудет на струг к князю Кантемиру — нашему главному толмачу. И на сём благодарствую.

Глава одиннадцатая

НЕ ВЕДАЕТ ЦАРЬ, ЧТО ДЕЛАЕТ ПСАРЬ

Видит то Бог, отчего живот засох.

Лукавой бабы и в ступе не утолчёшь:

Слышу, лиса, про твои чудеса.

Гни так, чтоб гнулось, а не так, чтоб ломалось,

Как река ни тиха, а подмоет берега.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Понеже известно есть, что как в человеческой породе, так в звериной и птичьей случается, что рождаются монстры, т. е. уроды, которые во всех государствах сбираются для диковинки, чего для... уже указ сказан, чтоб такие приносили, обещая платёж за оныя, которых несколько уже и принесено... Также, ежели кто найдёт в земле или в воде какие старые вещи, а именно: каменья необыкновенные, кости человеческия или скотския... не такие, какие у нас ныне есть; также какие старые надписи на каменьях, железе или меди, или какое старое и необыкновенно, — також бы приносили, за что будет довольная дача...

Из указа Петра

Опыт достаточно показал, что государство можно привести в цветущее состояние только посредством учреждения хороших коллегий, ибо как в часах одно колесо приводится в движение другим, так и в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую, и если всё устроено с точною соразмерностью и гармонией, то стрелка жизни будет показывать стране счастливые часы.

Из письма Лейбница[66] — Петру

По указу Вашего Величества велено мне осведомиться заподлинно, есть ли в реке Аму, или, как по-здешнему именуют, Амудерия, золото и сколь много оного достать можно, чего ради, когда мы сюда ехали и чрез оную переправлялись, я сам всё подробно осмотрел. Сего ж куриера и вниз и вверх проведывать посылал. И везде песок один явился, а песок, как с образца усмотреть можете, золотые искры имеет... Доношу Вашему Величеству, что река Аму из золотых руд начало своё не имеет Но между иными реками, которые в неё впадают, река Гиокча заподлинно из самых богатых руд начало имеет, а именно близко Бадакчаиу. При том начале крупное в горах золото сыскивают тамошние жители, а наипаче во время овец стригут: шерсть их в воду кладут и засыпают грязью и песком, а потом на берег вытаскивают и, как шерсть высохнет, вытряхивают золото самое чистое. А в горах золото и серебро искать заказано, и непрестанно в таких местах караул держат. Тамошние беги также не допускают брать ляпис лазули (лазурит. — Р. Г.), из которого камени целая гора большая стоит. Однако ж секретно вывозят непрестанно. Два часа далеко от города Батфав одна большая гора есть, в которой драгоценный лал (рубин. — Р. Г.).

Флорио Беневени — Петру

...Нынешнее житие монахов точию вид есть и понос от иных законов... понеже большая часть тунеядцы суть... у нас почитай все монахи из поселян, и то, что оные оставили, явно есть: не точию не отреклись, но и приреклись доброму и довольному житию, ибо дома был троеданник, т. е. дому своему, государству и помещику, а в монахах всё готовое... Прилежат же ли разумению божественных писаний? Всячески нет, а что говорят «молятся», то и все молятся, и сию оговорку отвергает Василий святой. Что же прибыль обществу от сего? Воистину токмо старая пословица: ни Богу, ни людям, понеже большая часть бегут от податей и по лености, дабы даром хлеб есть.

Из указа Петра

— Кама на языке индийском означает любовь. — Еремей Утемишев, коему по Табели о рангах, принятой в этом году, был присвоен чин титулярного советника в ознаменование его просвещённости, равно и занимаемого положения, был и в самом деле знающ, а оттого и словоохотлив. Пётр, ценивший в людях учёность и любознательность, был доволен выбором губернатора, давшего его в толмачи и проводники.

— Я по рождению татарин, ваше величество, принявший святое крещение вместе с родителями. Ещё в юных летах увлечён был собиранием сведений об истории сего края, для чего выучился письму татарскому, арабскому и немного индийскому, именуемому санскрит, ибо это всего лишь один из многих языков разноплеменной Индии. По предписанию его высокопревосходительства господина губернатора был посылай в те исторические местности, кои были под властию сначала Хазарского каганата, исповедовавшего иудейскую религию, а затем Великой Булгарин, принявшей впоследствии магометанство...

— И что выискал?

— Множество диковин стародревних, включая дворцы, мечети, могильные камни, украшения, утварь. Вещи хранятся у господина губернатора...

— И ведь ни словом не обмолвился, — сказал Пётр сердито. — Алексей, отпиши губернатору от моего имени, чтобы те старинные вещи с надёжным человеком и при описи прислал в куншткамору.

Струг выплыл на раздольную ширь, где Волга и Кама сплелись в могучих объятиях. Течение стало стремительным, словно бы Кама торопила свою знаменитую сестру, заставляя её ускорить бег. Они долго шли как бы бок о бок — Волга и Кама, светловодная Волга и темноводная Кама, прежде чем слиться в едином потоке.

— Темна вода камская, — заметил Пётр, — словно и в самом деле от темнокожих людей течёт. Так говоришь, Кама есть любовь? Дай-ка отведаю камской водицы — Алексей, распорядись. Глядишь, и повезёт мне в любви. — И Пётр лукаво глянул на стоявшую невдалеке Екатерину.

— Столь великому господину и повелителю любовь падает в ноги, — тотчас отозвалась Екатерина. — И отказу в ней нету.

Сказано было с намёком: добрая половина дамского окружения царицы побывала в постели Петра. Она относилась к этому с лёгким сердцем, более того — покровительственно. Понимала: господину с его неукротимостью и своевольством опасно ставать поперёк желаний. И покаянно падающей ей в ноги очередной жертве царёвой похоти не только отпускала грех, но и выпытывала: хорошо ли ей было, пришлась ли царю по нраву, велел ли ещё явиться, сколь раз себя с ней удовольствовал. И, выпытав все подробности, успокаивалась: всё то были прихоти, а никак не привязанности. Уж она-то знала, чего опасаться.

Её повелитель перешёл черту только с Марьей Кантемировой. Екатерина пыталась было перебить, когда осознала опасность, исходившую от этой, как она говорила, пигалицы. Подсылала Петру своих самых соблазнительных фрейлин осьмнадцати всего лет. Нет, не клюнул.

И то сказать: утихомирился он в своих желаниях с возрастом, приблизившись к пятидесяти. Прежде был жаден безо всякого подзадоривания. Последнее же время, казалось, всё более от любопытства задирывал юбки и, испробовав, тотчас успокаивался...

Но вот Марья, проклятая Марья! Приворожила! Подлила приворотного зелья!..

Тем временем Петру принесли серебряный кубок с камской водой. Он сделал глоток, другой, третий... Оторвался.

— Вкусна, сладка против волжской. Катинька, отведай-ка. — И он протянул ей кубок. — Любить меня будешь крепше.

Екатерина послушно отпила, а затем, протянув кубок Макарову, многозначительно произнесла:

— В моей любови, господин великий, крепости более, нежели в самом густом приворотном зелье. Она пребудет вечно.

— Вот послушай-ка, что сей казанский господин про любовь сказывает: Кама-де есть любовь по-индийски.

Утемишев утвердительно наклонил голову. А потом осторожно поправился:

— В наречиях здешних племён вотяков, они же удмурты, и зырян-пермяков слово «кама» означает «река». И, быть может, река сия названа по-ихнему.

— Вот-те и любовь! — засмеялся Пётр. — Всё, брат, красота порушена. Ну да ладно. Сказывай теперь про Сююмбеки, что за зверь такой.

— Сююмбеки, ваше величество, имя дочери ногайского хана. В юном возрасте её выдали за казанского хана, пятнадцатилетнего касимовского царевича Джан-Али, поставленного Москвою. Однако чрез четыре года он был убит. И к власти пришёл прежде изгнанный крымчак из Гиреев Сафа-Гирей, Он взял в жёны юную вдову, отличавшуюся, как передают сказания, дивной красотой. Но ему суждено было снова быть изгнанным и затем опять вернуть себе престол. Век его, однако, был недолог. И Сююмбеки снова овдовела. Народ избрал её правительницей на время подрастания её трёхлетнего сына Утямыша. Однако новая власть, опиравшаяся на крымских татар, вызвала недовольство народа. На ханский престол снова взошёл ставленник царя Ивана Шах-Али. Судьба Сююмбеки была решена: она стала его женой. А когда царь Иван Грозный взял Казань, он, говорят, был очарован ханшей. Легенда гласит, что она согласилась стать его женой, ежели он в неделю выстроит башню выше всех остальных. Царь приказал, и башня поднялась. Прежде чем стать московской царицей, Сююмбеки-де пожелала в последний раз взглянуть на город её радостей и мук. Поднялась наверх и бросилась вниз. На самом же деле это всего лишь легенда — одна из многих. Было же так: царь Иван, захватив Казань, повелел отправить Сююмбеки и её малолетнего сына в Москву. Там Утямыша крестили, а Сююмбеки отправили в Касимов, к мужу Шах-Али, тамошнему удельному князю. Вот и вся история, сколько я её узнал.

— Неужто разлучили мать с сыном? Экие изверги! — возмутилась Екатерина.

— Ты, Катинька, царя назвала извергом — не кого-нибудь, — ухмыльнулся Пётр. — А я так рассудил: царь Иван содержал его при себе яко аманата. На тот случай, ежели забунтуют татары и понадобится преданный царю хан. Верно я говорю?

— Совершенно верно, ваше величество! — воскликнул Утемишев. — Сын Сююмбеки жил при царском дворе в полном довольстве. Царь Иван Васильевич писал, что содержит-де его за сына. Такова подлинная история ханши Сююмбеки, переходившей из рук в руки и окончившей свои дни в Касимове, — закончил Утемишев. — Судьба красавицы всюду одинакова — быть усладой сильных мира сего.

На мгновение Екатерина подумала, что крещёный татарин произнёс последнюю фразу с намёком. И она ведь переходила из рук в руки: от мужа — шведского трубача к Шереметеву, от Шереметева к Меншикову, от него к царю. А в промежутках были разные... Подумав, зарозовела, отвернулась, устремив глаза к берегу. Да, тайны её возвышения давно не было, в окружении царя было немало злоречных, хулителей, завистников, а более всего завистниц из боярышень. На каждый роток не накинешь платок, и расползлась молва по белу свету. Особливо среди служилых, в чиновничьих канцеляриях. Она уж и примирилась, и даже некие меры приняла по совету доброхотов, и первого из них светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова. По его примеру была сочинена родословная: будто происхождением она из знатного литовского рода Скавронских. Отыскали и родню, переместили из грязи в князи — из крестьян в дворян.

Петру не докладывали, всё делалось тишком да молчком. Высмеял бы, а то и по крутости нрава пресёк. Однако ж при дворе, известное дело, тайн не бывает. Доложили как бы между прочим. Пётр хмыкнул, только и всего. При нём служили люди безродные, коих возвышал он единственно за таланты их, давал им титулы и звания, всяко отличал и награждал: взять хоть того же Меншикова, чей родитель был то ли конюх, то ли псарь...

— Ваше императорское величество, вот то место, где была столица Великого Булгара, — вскричал Утемишев. — Прикажите причалить где удобней.

Царский струг направился к берегу. Флотилия свершала тот же манёвр.

— Алексей, ступай зови министров наших, особливо князя Кантемира — тут дело по его разумению будет. Не вижу я, одначе, ничего занятного на берегу.

— До останков булгарской столицы вёрст пять будет, — пояснил Утемишев. — Прикажите спустить экипажи.

— Кой ляд экипажи — верхами поедем, — отмахнулся Пётр. — А ты, матушка, будешь тут заместо меня: вручаю тебе полную власть над всеми судами, — шутливо произнёс Пётр.

Екатерина покорствовала. Она следила глазами за тем, как Петру и его спутникам подали коней. Ей показалось, что среди всадников гарцевали женские фигуры. Она приказала подать подзорную трубку. Так и есть! Пигалица и её мачеха княгиня Настасья!

Она ощутила укол в сердце. Ею пренебрёг, верною спутницей, ловко сидевшей в седле, не знавшей устали, безропотно сносившей все лишения походной жизни. Никто, как она, не умел утишить его боли, его хвори. Она была нянькою, матерью, женою, полюбовницей, своднею — всем, чем может стать женщина, и даже более того. Она была, как никто, скроена Петру по мерке.

Обида и ревность смешались, произведя желание действовать. И как можно скорей, покамест пигалица не родила царю сына. Отчего-то ей думалось, что Мария непременно произведёт на свет сына. Наверное, оттого, что соперницей наверняка владело жаркое желание стать матерью сына Петра, возможного наследника, которого Бог не дал Екатерине. То есть дать-то дал, но по неизречённому своему приговору лишил жизни. Одного за другим. Она так надеялась, что выходит Шишечку — малолетнего Петрушу. Но Господь и его прибрал, ангелочком порхнул на небо. И где-то там витает его душенька.

Екатерина лихорадочно перебирала в уме план за планом, в большинстве своём они были несбыточны. Упаси Бог действовать прямо, вызвать хоть крохотную тень подозрения: Пётр вышвырнет её как тряпку. Нужно что-то верное и беспременно исходящее не от неё. У неё в этом деле не может быть сообщников или сообщниц, она знала, каково быть в заговорщиках, связаться с кем-либо одною верёвкой.

У Марьи надобно вызвать выкидыш, вот что. Это Екатерина давно поняла. Она даже знала травы, из коих можно сварить подходящее зелье. Но вот как подать, кем, под каким предлогом. Опять же не от себя. Может, от лейб-артца? Нет, чего это вдруг. У князя Дмитрия был свой лекарь, молдавский...

Разумеется, лучше всего войти к ней в дружбу. Но всё естество Екатерины противилось этому. Вдобавок — с чего бы. Всем была ведома эта связь. Но и всем было ведомо, сколь спокойно, даже покровительственно относится царица к метрескам своего повелителя. Его прихоти были для неё законом, не подлежащим пересмотру. И так было всегда.

Господь наградил Екатерину природным умом. Высокие обстоятельства развили, углубили и обострили его. Ей было чуждо книгочийство, но это не мешало ей познавать человеческую натуру, быть, можно сказать, сердцеведкой. Не одна она была такова. Вот и светлейший князь Меншиков не ведал грамоты. И ничего — управлял тысячами грамотных людей.

Как же быть, как поступить?! Отчаяние, надежда, ярость и свирепство — всё помешалось в ней. Видя, что повелительница пребывает в расстройстве, наперсница её Марфа решила допытаться о причине, утешить. Попалась, однако, под горячую руку — получила пощёчину.

— Не лезь без зова! — выкрикнула Екатерина.

Но пощёчина произвела действие благое — гнев разрядился, и Екатерина, призвав более перепуганную, чем обиженную Марфу, обняла её и повинилась:

— Превеликое огорчение испытала: не пожелал моего общества его величество.

— Ах, матушка государыня, дак ведь он опосля показнится, что не взял, — запричитала Марфа. — Без тебя ему худо — не раз испытано.

На самом-то деле причину знала — да и кто в окружении царицы её не знал. Однако опасалась встрять, высказаться. Хорошо бы придумать нечто для навреждения ненавидимой всем окружением Екатерины Марье Кантемировой. Но это было, во-первых, опасно, а во-вторых, неосуществимо, ибо Марья вела жизнь уединённую и редко показывалась на люди. А ежели и показывалась, то в обществе отца ли, камеристки либо кого-нибудь ещё.

И Екатерина, и ближняя её Марфутка, и остальные фрейлины и штац-дамы, пробованные и пренебрежённые государем, все изобретали способы повреждения Марьи, дабы преподнесть государыне и порадовать её. Но ничего сколь-нибудь стоящего не изобреталось.

А меж тем кавалькада, возглавляемая Петром и Утемишевым, где, почти не отставая от своего кумира, скакала Мария, вне себя от счастья, восторга и надежды, приближалась к цели.

Впереди, словно сказочное видение, возникал мёртвый город. С пиками минаретов, нацеленными в прихотливое стадо облаков, с валом, сглаженным ветрами времени, с какими-то странными сооружениями, напоминавшими гробницы либо дворцы... Ни одно живое существо не тревожило вечного сна древней столицы Булгарского царства.

Они спешились возле большого минарета. И Утемишев повёл свой рассказ. По его словам выходило, что Булгарское царство распростиралось на все земли, ныне занимаемые мордвой, черемисами, татарами и иными племенами, селившимися по Волге и Каме. И беспрестанно испытывало набеги то с востока, то с юга, то с запада: монгольские орды, хазарские отряды и золотоордынские всадники, наконец, дружины русских князей то и дело разоряли булгарские города и селения. Но они вскоре возрождались и разрастались. Здесь плавили железо, а искусные кузнецы выделывали оружие и утварь, ювелиры — украшения; здесь чеканили монету и обжигали посуду, добывали руду и камень для зданий и надгробий, мечетей, дворцов и мавзолеев, бань и домов.

— Охота забраться наверх, — неожиданно произнёс Пётр, указывая на площадку минарета. — Оттоль небось весь град мне откроется. Тамо место не токмо для духовного служителя, но и для дозорного. В нём саженей не менее дюжины.

— Очень верно заметили, ваше величество, — подобострастно произнёс Утемишев. — Но забираться наверх опасно: кабы не обрушилося. Здание весьма ветхое.

Но Пётр уже не слушал.

— Ну, кто со мною?

— Я, государь! — вырвалось у Марии прежде, чем кто-либо успел раскрыть рот.

— Я бы присоединился, — неуверенно произнёс князь Дмитрий. Им двигало естественное опасение за дочь.

— Довольно, — жестом остановил Пётр остальных, двинувшихся было за ним. — Опасность есть: верхние камни выкрошились и упали.

В самом деле: и в парапете, окружавшем смотровую площадку, и в островерхом куполе зияли дыры. Выкрошились и некоторые ступени каменной лестницы тёмного входа. Пётр отстранил денщиков, поспешивших ему на помощь, забрался сам и, наклонив голову — входное отверстие было низким, — ступил внутрь. Выглянув, он увидел, что Мария и её отец топчутся внизу. Наклонившись, он велел:

— Давай руку!

И, легко втащив обоих на небольшой парапет, он нырнул в отверстие. За ним последовали его спутники. Оставшиеся внизу с волнением и любопытством ждали их появления наверху.

Внутри стоял затхлый погребной дух. Голос глохнул в тесном пространстве. Пётр считал ступени: «...сорок три, сорок четыре... сорок шесть...» Они еле поспевали за ним. Там, где ступени обрушились, он поджидал их: у государя руки были непомерной длины и силы.

Лестница шла винтом, как в колокольне. Кое-где обнаруживались узенькие окошки, больше похожие на бойницы. Отец и дочь, державшиеся вместе, останавливались возле них, чтобы передохнуть. Но царь неутомимо взбирался вверх. О том, что он где-то там, за поворотом, свидетельствовали осыпавшиеся камешки. И оседавшая пыль.

Марии хотелось быть возле своего бога. Но слишком мало сил было в этом хрупком существе. Наконец она взмолилась:

— Отец, пропусти меня вперёд. И не поспешай за мной.

Князь Дмитрий молча кивнул и посторонился. Он жалел дочь и понимал обуревавшие её чувства.

Мария, задыхаясь, карабкалась всё выше и выше. Она торопилась, хотя иной раз казалось, сердце вот-вот разорвётся. Наконец она решилась и воззвала:

— Ваше величество, погодите!

Крик был слабый, словно бы призыв погибающего. Петру показалось, что это был зов о помощи. Он услышал не «погодите», а «помогите». И через мгновение Марию осыпал дождь небольших обломков, и из-за поворота показался Пётр.

— Что с тобою, Марьюшка? И где князь?

Он привлёк её к себе и ощутил учащённые толчки её сердца, дыхание, рвущееся изо рта. Мария повисла у него на руках. Она не могла вымолвить ни слова, ни звука. Казалось, вот-вот она потеряет сознание.

Пётр сказал с укоризною:

— Не можно было тебе сюда лезть. Или ты запамятовала, что в тебе наша жизнь зреет. И я сплоховал, не помыслил о том. — И он нежно поцеловал её. — Вот что: возвращайся вместе с князем. Там, где я побывал, ступени обвалились. Опасаюсь, что и верх может рухнуть: трещина скрозь всё тулово прошла. Одному ещё можно попытать. Ступай, ступай, я велю.

Разжав руки, он легко подтолкнул её. Она безропотно повиновалась. Боже, она была наверху блаженства. В его объятиях. Её коснулись его губы! Это было больше, чем она мечтала. Она мечтала видеть его, быть возле — всего-то. На большее она не могла надеяться.

Мария стала медленно спускаться. У бойницы стоял отец. Увидев её, он обрадованно воскликнул:

— Наконец-то! Я боялся, что выше какой-то провал!

— Его величество приказал нам возвращаться, — всё ещё задыхаясь, произнесла она. И срывающимся от волнения голосом прибавила: — Отец, я боюсь за него. Он сказал, что там, наверху, обрушение.

— Его величество слишком разумен, чтобы попусту рисковать, — рассудительно заметил князь Дмитрии. — Если он продолжил своё восхождение, стало быть, надеется, а лучше сказать уверен, в благополучном исходе.

Они стали ощупью спускаться. И спуск этот показался им опасным и необычно долгим. Иной раз приходилось держаться за стены, ступая в кромешной тьме. Наконец они выбрались наружу.

Все, задрав головы, глядели на верхнюю площадку минарета. Там стоял император всероссийский Пётр Великий. Снизу же он казался маленьким, меньшим, чем можно было предположить. Вот он сделал несколько осторожных шажков по площадке, но тут же замер.

— Ни один монарх не способен так рисковать, — заметил Толстой. — Это отчаянный человек. В его-то лета! Он способен забраться в логово самого дьявола, дабы удовлетворить своё любопытство.

— Я опасаюсь, — выдавил князь Дмитрий. — Это опасное восхождение, и повелитель великой империи должен подчиняться законам благоразумия.

— Он подчиняется только собственным законам, — пробурчал Толстой.

Теперь, когда всей свите государя довелось присмотреться к сооружению, казавшемуся стройным и прочным, стало очевидно, что время изрядно потрудилось над ним, и трещины, змеившиеся по его каменному телу, открылись их взору.

— Он спускается! — выкрикнул кто-то. И всеобщий вздох облегчения был ему ответом. Потянулось томительное ожидание. Казалось, минула вечность. Наконец фигура Петра показалась в проёме.

— Алексей, — кликнул он Макарову, — сочини указ казанскому губернатору... Впрочем, погоди. Мы ещё не всё узрели.

Утемишев повёл общество меж поверженных камней. На солнцепёке грелись ящерицы, неслышно исчезавшие при появлении людей, мыши-полёвки, суслики, лисы и хорьки населили мёртвый город. Они жили в гармонии, поедая друг друга и умножаясь для этого.

Мёртвый город оживал и в надписях на надгробных камнях. Они были кратки и прекрасны.

«Мы были звёздами в небе жизни, а ты средь нас был месяцем, — медленно читал князь Дмитрий. — Упал вдруг месяц с небес — Аллах не пожелал, чтобы он светил нам. Кто может поспорить с Его волей?»

«Сказал Аллах всемогущий: никто не знает дня своей смерти. Каждая душа смертна. В году девятьсот восемьдесят восьмом в месяце мухаррам[67] Моэмин Ходжа из мира тленного в мир вечный переселился».

Быть может, Моэмин Ходжа мылся со своими соплеменниками вот в этой бане с бассейном, трубами водяного отопления, чьи развалины лежали перед ними.

— Таковых бань мы не завели и в Питербурхе, — заметил Пётр.

— Подобные бани были в Древнем Риме, — вставил князь Дмитрий. — Там по трубам подавалась горячая вода и пар, были отделения для патрициев, отделанные мрамором с мраморными лежанками.

Они осмотрели малый минарет — он был вдвое ниже большого, ханскую усыпальницу, дворец, именуемый Красной палатой, где внутри били фонтаны, руины соборной мечети, мавзолеи...

Город был обширен и, видно, жил бурной жизнью.

— Здесь сходились торговые пути с запада и востока, с юга и севера. Здесь были армянские и русские кварталы. Купцы и ремесленники Великого Булгара были богаты, их склады ломились от товаров, несметными богатствами владела ханская знать. Во второй половине четырнадцатого века свирепая конница золотоордынского хана Булак-Тимура разграбила и разрушила город. И он умер... Ваше величество, — неожиданно обратился Утемишев к Петру, — не дайте этим камням обратиться в пыль.

— Не дам! — отвечал Пётр. — Вижу, тут не токмо время хозяйничает, но и людишки. Верно я говорю?

— Очень верно, — изумился Утемишев. — Из соседних поселений являются сюда за камнем для своих построек. Тащат и тащат...

— Алексей, пиши указ губернатору: сохранившиеся постройки сколь можно укрепить и взять под охрану. Особо о большом минарете: скрепить его железными обручами, дабы вовсе не развалился, особливо самый верх, недостающие, выпавшие камни вставить на растворе. Расхитителей и поругателей древних сих камней предавать жесточайшему наказанию. Я подпишу, а Утемишев отвезёт. Буду возвращаться — проверю, сколь старательно выполнено. Сей памятник древности принадлежит истории и будущим поколениям, мы обязаны его оберечь.

Стреноженные кони мирно паслись средь камней под надзиранием гвардейских сержантов. Пётр снова с сожалением оглядел древний город. Он думал о времени, поглощающем след человека, и о жестокости и жестокосердии самого человека, разрушающего то, что создано руками ему подобных. Он думал о войнах, не угасающих ни на день... Неужто такова участь всего живого на земле: отжить и истлеть, но прежде уничтожить елико возможно много живых дыханий.

Мы властвуем над покорными племенами,

Строптивых без помехи подчиняя.

И покидаем тех, кто нас разгневал,

И их добро с собою забираем... —

эта надпись кружевной арабской вязью змеилась-вилась над входом в один из мавзолеев. Князь Дмитрий с трудом разобрал её: она была полустёрта и казалась неким орнаментом. Там было какое-то продолжение, но дожди и ветры оставили лишь тень надписи. Князь полагал, что это изречение одного из философов, но скорей всего стихи какого-то арабского поэта.

«Война питается деньгами и увеселяется кровью» — изречение преподобного Дмитрия Ростовского время от времени всплывало у Петра в памяти, тревожа и понуждая. О первой части его он постоянно упоминал, но кровь... Сколь много крови придётся ему отмолить. Он не желал её, нет. Но кровь — неизбежная расплата за власть, за могущество и силу государства. Можно ль обойтись без её пролития?

Власть обязана быть твёрдой, даже жестокой, ежели ею движет забота о благе державы и её граждан. Да, граждан. Ибо она есть охранитель их покойной жизни, равно и богатства.

Он нечасто размышлял об этом. Однако вид мёртвой столицы некогда могущественного государства всколыхнул давние мысли. Неужто все его усилия, творимые ради единого: могущества и процветания Российского государства, — чрез века обернутся забвением? Забвенно будет его имя — пусть. Но вот камни, им воздвигнутые, грады, поднятые его волею, порастут травою — травою забвения, как камни Булгара... Каковы они будут, его преемники, наследники его усилий, его дел? Достанет ли у них твёрдости, мужества и мудрости для удержания кормила на верном курсе? И главное — верного проницания будущего? Силы и осторожности? Выверенности не токмо ближних, но и дальних шагов?

...Кавалькада тронулась. Впереди ехал Пётр, свесив длинные ноги. Держась в полусажеии от него, скакали Мария и её отец, Толстой, Макаров и остальные свитские.

Князь Дмитрий был прирождённый всадник — Толстой шутя называл его кентавром. В самом деле: всадник и конь составляли как бы одно целое. Впрочем, и Мария не отставала от отца: в семье Кантемиров был культ коня. Немудрено: их дальний предок был татарин, откреститься от сего было нельзя — обличала фамилия. Её можно было перевести как железный хан, а можно и по-другому, но она была, бессомненно, тюркского происхождения.

На судах государя заждались, и Екатерина уж собралась посылать гонцов-разведчиков — не случилось ли чего. Пётр поблагодарил Утемишева, подарил ему коня, а Макаров вручил ему письменный указ губернатору, предписывавший не только строго оберегать древности Великого Булгара, но и починивать их, дабы отвратить дальнейшее разрушение.

— Сигнал к отплытию! — приказал Пётр.

Трубач, напрягши щёки, выдул пронзительный звук. Бабахнула носовая пушка, и эхо выстрела понеслось по воде, а потом запуталось и истаяло в береговых лесах.

Впереди их ждали Симбирск, Самара, Сызрань, Саратов. Все почтенные города, бывшие прежде и под хазарами, и под булгарами, и под золотоордынскими татарами, а уж потом подпавшие под власть России и ныне людные и процветшие посредством торговли. Лежали они на великом торговом пути из варяг в персы, из мехов в шелка, из лесов в пески, из зимы в лето.

— Много было задержек, теперича плывём без останову, — распорядился Пётр. — Доколе я не укажу.

И потянулись берега — один живописней другого. Кто плавал по рекам, тот знает: такое плавание не может наскучить. Что ни верста, то новые виды. Проплывают мимо острова и островки, деревеньки и деревнюшки, города и местечки. А на судах продовольствуются красной рыбой — осётром и стерлядью. Всего много, рыбы всякой — ешь не хочу, хошь уху, хошь балык. Уха непременно тройная, а балык свежайший.

— Балык — по-турецки рыба, государь, — просвещал князь Дмитрий. — Балыкчи, стало быть, рыбак. Татары да турки весьма много наследили в славянских языках. Да и в молдавском тоже.

— Отчего это, княже?

— Воевали наши земли, с юга на север шли, с востока на запад. Я сказал — шли. Нет, тучею неминучею саранчиною скакали на выносливых своих шерстистых конях, разоряли города, брали дань не только мехами, мёдом, златом да серебром, но и кровью — младенцами, людьми, живым товаром — рабами. Обсеменили наши земли. В юности я мнил: чиста наша кровь, идёт она от греческих да молдавских предков. Пока отец не просветил: род наш пошёл от крещёного татарина. Не осталось чистой крови, не осталось и чистого языка. Всё перемешалось.

— Я сие ведал, однако не думал, что столь далеко зашло, — засмеялся Пётр. — И во мне небось, ежели копнуть поглубже, нечто от басурманских кровей отыщется. Ручеёчек, струйка какая-нибудь.

— Ох, государь, опасаюсь, что так оно и есть, — встрял Толстой. — Но нету в том худа. Мудрецы говорят: от смешения кровей род крепше делается, а натура человеческая богаче.

— Меж тем предки наши чистотою крови гордились, — задумчиво произнёс Пётр. — Боярские роды от Рюрика себя вели. Смехотворно! Хоть бабы и в затворе жили, а тайно грешили. О мужиках и разговору нет. Будь человек, достойный сего звания. А каких ты кровей — не суть важно.

— Чистый язык есть говяжий, — под общий смех объявил Пётр Андреевич. — Я до него большой охотник, особливо ежели он под белым соусом.

Разговор этот вызвал общий интерес. Однако все сошлись на том, что истинно мнение государя. Пример его царствования есть прямая тому иллюстрация. Вокруг него собрались разноплеменные люди не по родовитости их, а по способностям. Настоящее вавилонское смешение!

Сказано было: вокруг него собрались. Но лучше было бы: он собрал вокруг себя. Он притягивал их ровно магнит, а они притягивались к нему с неодолимой силой, ибо через него и с его помощью видели осуществление своих заветных чаяний и могли оценить высоту и размах его преобразований.

Разговор невольно прервался, когда впереди открылся Саратов. Решено было сделать кратковременную остановку, дабы сменить гребцов, пополнить кладовые свежим провиантом, выслушать доклад тамошнего управителя и испросить у святителя Николая благополучия в окончании пути по водам.

Весь церемониал пребывания на саратовском берегу был скучен и обыкновенен, и Пётр со своей обычной нетерпеливостью и бесцеремонностью постарался его елико возможно сократить.

Процессия вышла из собора, провожаемая пением хора и бормотанием епископа, и направила уже свои стопы к набережной, как вдруг, раздвинув всех, к Петру подскакал конник, спешился. И не успели гвардейцы, опешившие от таковой прыти, опомниться, кинулся в ноги государю.

— Видали каков, — оборотился Пётр к своим спутникам, — Природный татарин, конь — его голова и ноги, проскользнёт меж толпы ровно уж. Ты кто? — буркнул он, глядя на дерзкого пришельца, чьи черты и островерхая шапка обличали в нём туземного человека.

— Асан Шалеев я, великий начальник, — на ломаном русском языке объявил человек. — Привёз тебе лист от повелителя калмыков хана Аюки.

— Алексей, прими и чти. Вслух чти, дабы все слышали, чего желает хан Аюка, наш верноподданный.

Макаров читал, спотыкаясь на каждом слове, ибо язык послания был тёмен. Однако из него выходило, что хан бьёт челом великому государю и императору, изъявляет свою покорность и желание служить ему верой и правдой, поздравляет его с благополучным прибытием в его ханские пределы и желает лицезреть его величество своими недостойными очами...

— Что это с ним? Пошто сам не встретил! — сгоряча гаркнул Пётр. — Коли хочет лицезреть, должен был сам явиться.

— Не гневайся, великий из величайших царей, — подобострастно молвил посланец Аюки. — Хан стар, да продлит Будда его годы, он скорбит, что многие немощи не дозволяют ему поклониться тебе на этой земле. Вслед за мною прибудут сюда любимый сын хана Черен-Дундук и внук его. Они будут просить тебя о том же. А меня послали наперёд, потому что я самый быстрый и ловкий, — хвастливо закончил он.

— Ладно, ступай себе, — смягчился Пётр. — Дождусь Дундука.

Сын и внук Аюки явились на царский струг во время обеда. Они били челом, припали к руке Петра, облобызали руку Екатерины и повторили просьбу хана.

Пётр упёрся.

— Передай батюшке своему: пущай сначала сюда пожалует, как державе нашей и мне верный человек. А дабы с должным почётом препровождён был, прикажу я послать за ним полубаржу, красным сукном крытую, с гвардейскою стражею, а для его служивых нужное число шлюпок да вереек. Тако этикет соблюдён будет.

Екатерина не мешалась в переговоры. Она понимала, что уж теперь принуждена будет нос к носу столкнуться со своей соперницей: в переговорах с Аюкой неминуемо присутствие князя Кантемира. А где он, там и его Мария. Так что и ей предстоял некий поединок.

Сын и внук Аюки беспрерывно кланялись и припадали к рукам державных супругов. Они ждали, пока снарядят поведённые царём суда.

Вскоре маленькую почётную флотилию подогнали к флагманскому стругу. Калмыки, по-прежнему с поклонами, пятясь задом, удалились. Пётр крикнул сопровождающему их сержанту:

— Гляди вострей, кабы в реку не упали!

Наступили долгие часы ожидания, чего Пётр не терпел.

— Етикет! — с сердцем произнёс он. — Чёртов етикет!

Глава двенадцатая

БОГ ЕДИН ВСЕМ ГОСПОДИН

Русский Бог не плох, а и калмыков Будда

велит жить не худо.

Бог один, да молельщики не одинаковы.

Какова вера, таков у ней и бог.

Все под одним Богом ходим, хоть не в одного веруем.

Всяк язык Бога хвалит.

Поговорки-пословицы

Голоса и бумаги: год 1722-й

Со всякою покорностию Вашему Величеству последнее моё слово предлагаю, что, ежели Вы желаете себе авантаж доброй и довольную казну прибрать, лучшего способу я не сыскал, что ко описанным местам собираться (сила все резоны уничтожит). Посторонних велико опасение не будет, а наипаче при нынешних случаях, ибо все дженерально между собою драки имеют: озбеки хивинские, бухарские, также пантхойские, авганы давно в войне с кизилбашами. Одни индейцы остались, и те пуще всех в безпокойстве обретаютца, для того что тамошние князья между собою в жестокой войне. А что ташкентцы, киргисы, каракалпаки и казахи и те никакого помешательства учинить не могут, а наипаче ныне, ибо чёрные калмыки оных казахов в пень разорили, и что наилучший городок у них взяли, и тут засели...

...А что иных металлов и здесь, в Бухарах, заподлинно довольно, как меди, квасцов, свинцу и железа самого доброго. По сю сторону от Аралов, в хивинских областях, в горах Шеджелильских, серебрёные руды суть заподлинно. Я то прежде слышал от татаров, а потом подтверждение имел от одного полонённого старого русака...

Флорио Беневени — Петру

Прибывший вчера царский курьер привёз известие, что 30 июня монарх находился в 40 милях от Астрахани, что туда явился к нему калмыцкий хан, привёзший множество подарков и двадцать тысяч лошадей для кавалерии, что четыре драгунских полка уже добрались до Терков и что всё обещает успех. Другой курьер, прибывший из Константинополя, сообщает, что турки усиленно вооружаются для поддержки князя Ракоци[68] и что в войсках их служит очень много инженеров и других французских офицеров. Эти известия заставляют думать, что весною у Царя с Портой начнётся война. Здесь втихомолку делаются приготовления, целью которых может быть только Азов, и из этого заключают, что Царь хочет отвлечь главные силы турок к Персии, чтобы внезапно овладеть Азовом[69]...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Две июньские депеши ваши насчёт торговли московитов с Индией чрезвычайно любопытны... Вообще довольно трудно предположить, что караванная торговля в условиях столь великой отдалённости и опасностей, исходящих от варварских племён, может быть сколько-нибудь успешной... А так как вы пишете, что последний караван привёз шёлк-сырец, то прошу сообщить цену каждого сорта этого товара. Это дало бы нам возможность для сравнения с тем, во что обходятся нам морские перевозки шёлка. Может быть, действительно есть выгода в поощряемой Царём караванной торговле...

Кардинал Дюбуа — Кампредону

Ждать явления старого хана пришлось долго.

Кто он был: сюзерен, вассал? Не раз присягал па верность ему, Петру, России. Не раз его калмыки разоряли русские города и селения. Не ведала десница, что творит шуйца?

С другой же стороны... Да, власть его была освящена Далайламой, да, он объединил все племена поволжских калмыков и утвердился их верховным владетелем ещё при батюшке Алексее Михайловиче. Он и ему присягал и объявил, что все калмыки, сколь их было под его властью, улусы верхние и нижние, все желают подпасть под великую руку России.

С тех пор минуло более шести десятилетий. Аюка-хан покорствовал Петру. Его орды и шведов осыпали стрелами, и стрельцов, и работных людей, восставших в Астрахани, и булавинцев на Дону. Страховитые видом, узкоглазые и скуластые, в островерхих шапках на своих мохнатых коньках, они с пронзительным воем, напоминавшим волчий, неслись на врага, не ведая страха. И рассыпались, обращаясь вспять, при грохоте выстрелов и свисте пуль, косивших их как степную траву.

С некоторых пор Пётр изверился в союзниках. Все, сколь их было, оказались ненадёжны, а иной раз и неверны. Сладкие речи и уверения в преданности, союзные трактаты, обещания помощи — сколь их было! И все мало чего стоили, разве что медной полушки, не более, а ведь верилось. Всё было ложь, обман и бесстыдство, начиная с «брата Августа», с коим бражничали и предавались сладкому греху, клялись в вечной дружбе и союзничестве. Ежели уж христианин оказался неверен, чего ждать от басурманина.

Аюка выставит своих всадников. Воины они, прямо сказать, никудышные, берут более страхом и числом. Однако как подсобное войско пользу окажут. И казне не в убыток: сами кормятся. Начальники их, нойоны и зайсанги, не ведают никакого воинского ругулярства, а потому всецело подчиняются приказам российских генералов.

— Старого хана надобно сколь возможно приветить. Ему уж, считают, три четверти века стукнуло — так сказывал сын его. Почтенный старец. И польза от него немалая. Князь Дмитрий по-ихнему небось тоже разумеет. Призвать его сюда.

— Вряд ли, государь, — отвечал Макаров, безотлучно находившийся при Петре. — Вовсе другое племя, иной язык, иная ж вера, нежели у татар и турок.

— Он человек высокой учёности, — возразил Пётр. — Берлинская академия де сьянс[70] почтила его принятием в почётные члены. Стало быть, суждение о сём предмете должен иметь. — И, не оглядываясь на Екатерину, добавил: — Пущай со всем семейством прибудет. При сём визите обяжи министров и воинских начальников быть, дабы честь хану оказать.

«Это он мне назло, — Подумала Екатерина, хотя ей было ведомо, что её повелитель николи никому назло ничего не творил. Он был просто выше зломыслия. — Назло велел звать Марью и Настасью. Но я стерплю — не такое сносила. Есть во мне то, что Марье не дано, — сила и терпение».

Пока царица готовилась встретить не только калмыцкого хана, но и свою опасную соперницу, из-за излучины показалась небольшая флотилия, вёзшая хана и его обширную свиту.

С борта флагманского струга «Москворецкий» тотчас бабахнули пушки, и эхо выстрелов глухо раскатилось по воде, отозвавшись на берегах.

— Давай музыку! — крикнул Пётр, хотя и без того музыканты уже раздували щёки. Он отчего-то развеселился — то ли потому, что предстояло очередное шумство среди однообразия их плавания, то ли в предвкушении свидания с ханом, от которого ждал многого.

Сходни были устланы красным сукном. По обеим сторонам выстроились алебардщики в парадных камзолах. Музыка гремела не переставая, более всех старались флейтисты, и визгливые звуки флейт перебивали даже медногорлых трубачей.

Но вот показалась процессия. Впереди в жёлтом халате и островерхой жёлтой шапочке, отделанной собольим мехом, шёл хутукту — наместник великого ламы, духовного владыки всех калмыков. За ним — сам хан Аюка, ведомый под руки сыновьями; процессию замыкали внуки и приближённые. Среди них был и уже знакомый Асан Шалеев, исполнявший обязанности толмача.

Аюка был стар, мелкие морщины, словно трещины, избороздили его лицо цвета печёного яблока. Он с трудом передвигал ноги и, приблизившись к Петру, попытался опуститься на одно колено. Но Пётр, вскочив, не допустил до этого. Отстранив сыновей, он легко подхватил Аюку под мышки и усадил в кресло.

Аюка забормотал что-то по-своему, по-калмыцки. Толмач перевёл: великий хан просит у великого царя руку. И когда Пётр протянул ему руку, Аюка поцеловал её. Пётр, по обыкновению, поцеловал хана в голову. В нос ему ударил запах прогорклого сала, которым были умащены жиденькие седые космы Аюки.

Церемония представления повторилась и у Екатерины: царице пришлось подойти к хану, дабы и он приложился к её руке и пробормотал короткое слово приветствия, которое, впрочем, толмач так и не перевёл.

— Князь Дмитрий, — обратился Пётр к Кантемиру, — ты, часом, по-ихнему не разумеешь?

— Нет, ваше величество, это чужой для меня язык. И хотя я наслышан об верованиях мунгалов и родственных им народов, но познания мои всё же слабы.

— Надобно расспросить ихнего духовного наставника, — предложил Толстой.

Пётр, любопытство которого простиралось чересчур широко, согласился. Но прежде надлежало закончить официальную церемонию.

Хана окружали его сыновья и внуки, рядом с ним стоял толмач Асан Шалеев в ожидании приветственного слова своего повелителя. Наконец Аюка заговорил, не вставая с места. Голос его оказался необычно звучен, клокочущие звуки вырывались из горла почти не прерываясь.

— Великий хан говорит, что он желал и продолжает желать вечно пребывать в милости великого русского царя, — • монотонно переводил толмач. — И его верность непоколебима, он готов служить великому царю, как служил прежде.

Пётр отвечал, что он ценит преданность и службу великого хана и в знак своего благоволения награждает его золотыми медалями с изображением своей персоны и в ознаменование побед российского воинства.

— Алексей, неси медали.

Макаров принёс двенадцать бархатных шкатулок. Аюка трясущимися руками раскрывал их одну за другой и с чисто детским любопытством разглядывал, вертя и так и эдак.

— Скажи: пущай оделит достойных из сынов и внуков. Внуки-то у него эвон какие вымахали.

Толмач перевёл. И в свою очередь пояснил:

— У великого хана без счета не только внуков, но и правнуков. Многие из сих посягают на его наследство, ожидая кончины.

— Ишь ты, — искренне удивился Пётр и откровенности толмача, и бесстыдной алчности наследников Аюки. «Неужто так будет и со мною, — думал он. — Я до Аюкиных седин не доживу... А ежели? Катинька более неспособна рожать, стало быть, не ждать мне от неё наследника. Девицы мои ненадёжны. С Марьюшкою все упования мои связаны: родит она мальчика, сына, и узел будет развязан».

Впервые он подумал о том, что этот сын его будет высокороден: отец — император, мать — светлейшая княжна. Прежде он как-то не думал об этом: о пристойной высокородности его потомства. Он полагал свою неуязвимость в отношении выбора наследника престола бесспорной. Никто — ни церковь, ни знать, ни иностранные потентаты не могли и не осмеливались влиять на него в этом важном решении. То была его державная воля.

С годами же он стал всё более и более оглядываться и соизмерять шаги свои с монархическими традициями. Он стал осмотрительней, ибо с высоты его годов многое увиделось по-другому. Нет, характер не изменился — по-прежнему взрывчатый, решительный, напористый. Хватало и своевольства. Да и как иначе: это он вывел Россию на свет Божий, в первый ряд мировых держав, распространил её пределы. Он волен избрать себе наследника. Преосвященный Феофан Прокопович[71], муж мыслительный и мудрый, сумел выразить это в сочинении «Правда воли монаршей» с убедительной полнотой и ясностью, чем весьма умножил число врагов своих...

Меж тем пиршественные столы были разложены, уставлены брашнами и питиями. Посеред главного стола — огромный осётр, словно державный корабль, нацелился острым рылом-бушпритом на штоф зелена вина, как бы норовя его протаранить и пустить ко дну. Царский повар в угождение его величеству и гостям оснастил осётра тремя мачтами с Андреевским флагом и штандартами их величеств.

По одну сторону расселась многочисленная родня хана Аюки, главы родов — нойоны и аймаков — зайсанги, отдельно со своими ламами и служками хутукту — духовный глава. По другую сторону — приближённые Петра, офицеры, денщики царя, гвардейские сержанты, капитаны судов.

Когда все уселись, Пётр поднялся с кубком в руке:

— За здравие и доброе благополучие нашего верного союзника и услужника великого хана Аюки! Чокнемся, хан!

Серебряные кубки со стуком сдвинулись, Пётр осушил свой единым духом, старый хан решил последовать его примеру, но поперхнулся, и добрая половина содержимого оказалась на столе.

— Где пьют, там и льют, — утешил его Пётр. Толмач перевёл. Аюка ладонью смахнул выступившие слёзы и улыбнулся беззубым ртом. Он почти ничего не ел. Сидевший с ним рядом старший сын время от времени отделял ножом кусок варёной баранины, тщательно разжёвывал его и жеванину заталкивал в рот старику.

— Зубов нету. Так и кормим, — пояснил он. — Старый стал, терял все зубы.

— У нас един Бог, — выпитое сделало Петра разговорчивым. — А у вас?

Толмач перевёл, обратившись к наместнику великого ламы — хутукту. Разгорячённый выпитым, тот снял свою островерхую шапку и оказался наголо выбритым. Он важно произнёс:

— Наша религия не признает Бога-творца. Может ли существовать некий человекоподобный великан, который был бы способен создать всё живое и неживое, что мы видим вокруг себя, людей и зверей, горы и реки, деревья и травы. Нет, всё это существовало изначально, рождалось, развивалось, старилось и разрушалось. И каждому состоянию придан свой будда — просветитель, достигший совершенства. И наша смерть только призрачна: мы возродимся то ли в образе человека, то ли животного. Жизнь бесконечна так же, как и смерть. Она есть цепь бесконечных превращений. И наша цель достигнуть совершенства — нирваны, где царит вечный покой.

Пётр подался вперёд, слушая этот монолог, который безыскусно пересказывал толмач. По-видимому, буддизм чем-то привлёк его.

— Ваше величество, — подал голос князь Дмитрий, заметив интерес Петра, — это, сколь мне известно, древнейшая религия на земле, впитавшая в себя мудрость десятков и сотен поколений индийцев, китайцев и других восточных народов.

Пётр пожал плечами.

— Прежде я полагал, что без веры в Господа, Творца, Вседержителя и его Сына жить не можно. Однако вижу: живут преблагополучно и подчиняют себе другие народы и племена. Из сего я делаю заключение...

Пётр помедлил, затем плеснул в свой и ханов кубки вина, сдвинул их и провозгласил:

— Первейшее дело в жизни человеков — вера. Заключаю посему: нельзя жить без веры. Хан великий, я тож от Сената наречён великим, давай оба великих выпьем за веру!

Аюке перевели. Он закачал головой, мутные глаза его продолжали источать старческие слёзы, беззубый рог искривила улыбка. Он с трудом выпил, затем опрокинул серебряный кубок и поник. Хан был пьян.

— Батюшка Пётр Алексеич, — укорила его вполголоса Екатерина, — упоил ты старика, нехорошо.

— Ништо! Живёт же без Бога, — отшутился Пётр, — и, как видишь, не худо. Эвон сколь много детей да внуков развёл. Чать, не одна у него жена, опять же по-нашему выходит грех, а по-ихнему сладость.

— Дак ты, батюшка, повелитель мой, тож вроде как не с единою женой живёшь, — уколола его Екатерина.

— Сколь раз говорил я тебе: живу по своему закону, и так будет впредь, — рыкнул Пётр, побагровев то ли от выпитого, то ли от гнева.

Екатерина перепугалась. Лучше кого бы то ни было она знала, сколь молниеносно воспламеняется государь, сколь страшен он во гневе и какими могут быть последствия. Она торопливо произнесла:

— Ну что ты, что ты, осударь-батюшка, разве ж я в осуждение, в укор тебе молвила. — И горячо продолжала, не давая Петру раскрыть рот: — Николи поперёк не ставала, рада-радёшенька, что господин мой тешится, лишь бы во здравие. И лишь бы оставалася я, раба его, угодною, не отринул бы меня, служанку верную.

Угасила-таки речами своими государев гнев. И он сказал спокойно:

— Всяк сверчок знай свой шесток. — И уже как ни в чём не бывало обратился к князю Дмитрию: — Вера, княже, есть столп, коим подпирается земля, страна, народ. А Будда ли, Аллах, Христос — не суть важно.

Аюка что-то несвязно бормотал. И было непонятно, то ли это некая речь, обращённая к Петру, то ли мысли вслух.

— Перебрал великий хан, — с сожалением произнёс Пётр. — Усадить его в покойное кресло для отдохновения. Нам ещё о многом с ним потрактовать надобно. Не о вере, а о деле, — подчеркнул он, давая понять, что всё предшествовавшее всего лишь неизбежный церемониал, а главный разговор впереди.

У большинства приближённых хана были в руках чётки, разговаривая, они неустанно перебирали их. В руках же у наместника великого ламы хутукту было нечто вроде меленки с ручкой, которую он беспрерывно крутил. Всё это показалось Петру занимательным, и он спросил толмача:

— Что это они? Игра, что ль, такая?

— Нет, великий царь, так у нас молятся, — пояснил Асан Шалеев.

Пётр рассмеялся. Смех был не обиден, а потому все вокруг заулыбались, когда толмач перевёл калмыкам его причину.

— Легко живете, легко и молитесь. Мне это по нраву.

Аюка, подремавший в своём покойном кресле, пошевелился, открыл глаза и, подавшись вперёд, поманил пальцем Асана.

— Великий хан говорит: надо к нему ехать, — сообщил толмач. — В улусе жёны стряпают второй день, пировать великого царя зовёт: скачки будут, борьба будет, большой праздник будет...

Пётр переглянулся со своими министрами.

— Ну что, уважим хана?

Те пожали плечами. Толстой сказал:

— Ежели вашему величеству угодно будет, то мы завсегда готовы сопровождать. Только уж какой пир — и так переполнены. — И он провёл ладонью по изрядно оттопыривавшемуся животу.

— Окажем честь, а можем не есть, — захохотал Пётр. — Ладно, собирайтесь. Охота мне размять кости: закаменел я сидючи да лежачи. Пущай подгонят мне буер: покажу нехристям, каково можно ветер оседлать. Небось не видали.

Буер, небольшое лёгкое одномачтовое судёнышко с двумя косыми и одним главным прямоугольным парусом, поднимавшее не более десятка человек и отличавшееся прекрасной манёвренностью, был едва ли не любимым развлечением Петра. Длиннорукий и длинноногий, он легко справлялся с управлением парусами, обходясь без помощников.

Буер подогнали, подали верёвочный трап. Пётр первым спустился вниз, Екатерина решительно последовала за ним.

— Эгей! — воскликнул Пётр, оттолкнувшись от борта струга. — Ветер противный, но сие нам в самый раз.

Главный парус тотчас наполнился ветром. Пётр управлял снастями как заправский бывалый морской волк. Свои не удивлялись: им довелось не раз наблюдать за любимой царской забавой. Вот и сейчас Пётр вывел судёнышко на середину широко разлившейся Волги и повёл его, лавируя, против ветра и против течения.

Хан и его приближённые глядели на царскую забаву широко раскрытыми глазами. Это казалось им чудом. Обычно суда тянули против течения конной тягою либо впрягались люди — бурлаки. Ватаги бурлаков протоптали дороги и тропы по берегам Волги.

— В руках у великого царя необыкновенная сила, — нерешительно произнёс Аюка. — Потому что только одними поворотами белых сукон невозможно победить ветер.

Старый хан долго глядел на искусные действия Петра. Неожиданно он рассмеялся:

— Ха-ха! Великий царь оседлал лодку, в его уздечках колдовская сила, и он управляет ею, как конём. Он превратил лодку в водяного коня.

Пётр повернул назад, и вскоре буер ткнулся носом в сходни царского струга. Он был возбуждён, в глазах светилось довольство.

— Ну, что скажешь, великий хан?

— Ничего не скажу, — отозвался Аюка. — Можно ли, нужно ли говорить дэву[72], что он дэв. Ты сам всё знаешь. — И напомнил: — Мои люди в улусе ждут, ты обещал, великий царь, оказать мне честь. Я стар, мои годы подходят к концу. И я должен показать людям всемогущего царя, под защитой которого они пребывают и который покровительствует нам, калмыкам.

— Едем, — сказал Пётр. — Все со мною. — И в сторону Макарову: — Распорядись-ка, дабы нас сопроводила рота гренадер с полной выкладкой. Берегися бед, покамест их нет.

— Верно сказано, — усмехнулся Макаров. — Верхами поедем?

— Вестимо. Неужто станем кареты скатывать.

Процессия растянулась едва ли не на версту. Вдали забелели юрты кочевников, словно россыпь грибов диковинной величины среди степи. Их было много, и казалось, они уставлены в беспорядке, как придётся. Но чем ближе подъезжал кортеж, тем ясней вырисовывалось некое подобие уличного строя.

Навстречу устремились два десятка всадников. Они подскакали к хану и его приближённым и скатились с коней прямо у их ног. Ловкость их казалась необыкновенной.

— Кентавры, степные кентавры, — прокомментировал князь Дмитрий. — Вот так же и татары-крымчаки срастаются с лошадью.

— Ты, княже, не хуже их, тож кентавр, — заметил Пётр. — Да и Марьюшка от тебя не отстаёт. Пошто её нету с нами?

— Недомогает, государь, — односложно отвечал князь.

— Что так?

— Известно — женское.

Пётр понимающе качнул головой и более не спрашивал.

Меж тем спешившиеся всадники в мгновение ока оказались на конях и почали выделывать затейливые фигуры, стоя на крупах.

— Немудрено. Они с малолетства росли в конском табуне да в овечьей отаре, — сказал Толстой, тяжело переносивший верховую езду.

— Ты погляди, Пётр Андреич, как сидит на коне Аюка, каким молодцом, словно ему не семьдесят пять годов.

— А зубов-то нет, государь, а я ещё кусаю, — своеобразно оправдался Толстой.

— Хоть и беззуб хан, а с голоду не помрёт, — засмеялся Пётр. — И мясцом его балуют.

— Ой, много мяса нынче будет, — сообщил державшийся поблизости толмач Асан. — Овец резали, бычков, жеребят — кому какое по вкусу. Эвон котлы дымят.

В самом деле, улус был окутан дымами и дымками. Им навстречу с остервенелым лаем неслась стая лохматых псов, готовых, казалось, разорвать пришельцев в куски. Но державшийся впереди всадник с копьём, верх которого украшал жёлтый штандарт, пустил на них лошадь, крича что-то по-калмыцки. И, повинуясь этому крику, собаки с виноватым повизгиванием повернули обратно.

Юрта хана Аюки стояла в стороне. Пространство вокруг неё было огорожено жердями, образуя как бы дворцовую площадь, проникнуть в которую ничего не стоило. Невдалеке виднелся загон для стада верблюдов.

Сыновья сняли Аюку с коня и ввели его под руки в юрту. Она была больше и пышней остальных и вся устлана коврами. Никакого подобия мебели, лишь лежанка с высоким изголовьем, устланная зелёным бархатом. Как выяснилось, это был ханский трон.

Пётр на правах гостя уселся на этом возвышении. Справа поместилась Екатерина, а по левую руку — хозяин юрты. Остальные расположились на полу, гости и калмыки вперемежку, поджав ноги.

Стали вносить угощенье: казаны с варёным мясом. Облюбовав кусок, хозяева запускали пальцы в казан и вытаскивали его. Поставили два казана и перед Петром и царицею.

— Молодая лошадка. Отведай, великий царь. Самое вкусное мясо, — предложил Аюка. — А если брезгуешь, в другом казане баранина.

Пётр не брезговал. Конина была ему не впервой. В приснопамятном одиннадцатом годе, когда турок обложил русскую армию со всех сторон и положение её было отчаянным, лошади спасли им жизнь. Та конина была жёсткой, недоваренной, несолёной.

Он без церемоний запустил пальцы в казан. Его примеру последовала Екатерина... Жеребятина была приправлена какими-то степными травами, отчего приобрела необыкновенный вкус и аромат.

— Ох, не ожидала, — протянула Екатерина. — Прямо сладкое мясо какое-то.

— Вкусно, — кивнул Пётр.

— Да, не хуже отборной телятины, — поддакнул Толстой.

— Небось добрый конь вырос бы, — неожиданно сказал Пётр. — А человеку без коня — что солдату без ружья.

— Хорошо говоришь, великий царь, — отозвался Аюка. — Нам, калмыкам, без коня пропадать. Хоть и верблюды к езде и тяглу пригодны, да только коня никакой зверь не заменит. Велики наши табуны, однако я сыновьям своим, нойонам и зайсангам наказываю: главный наш скот — конский. Потому как на коне ездим, на коне возим, коня едим.

Он приподнялся со своего сиденья и провозгласил:

— А теперь прошу дорогих гостей на скачки. В честь великого царя праздник делаем.

— Спасибо, поглядим, хоть и времени у нас мало. — Пётр тоже поднялся со своего возвышения и как раз коснулся головой потолка юрты. — Не по мне такое жильё, — усмехнулся он. — Кабы дело не забыть: дашь мне для походу своих десять тысяч конников. Они у меня вспомогательным войском будут. А на бунташных лезгин их смело двинуть можно. Слыхал: лезгины те в Шемахте всех моих купцов вырезали и их добро расхитили.

— Знаю, — отвечал Аюка. — Лезгины грабительский народ, у них порядка нет, власти нет. А у меня есть власть и порядок, — закончил он гордо.

— Так дашь мне людей-то? — напомнил Пётр.

— Как не дать, великий царь. Разве я тебя когда подводил?

Только ты уж их корми и ружьё им давай, учи стрелять. Мы ведь одно знаем: лук, стрелы да аркан. А ружей этих не любим: от них гром великий, зверь пугается и уходит, сухая трава горит, степь выжигает. Люди и скот грому этого не переносят.

— Ты мне людей дай, а уж науку мы им преподадим.

— Дам, дам, — заторопился Аюка. — Ты знаешь: слово моё верное.

— И коней надобно для ремонту кавалерии.

— И коней дам.

— Пригони табун голов в тыщу в Астрахань.

— Всё сделаю, великий царь.

Пётр обнял Аюку. Он был на две головы выше калмыцкого хана, и со стороны казалось: отец обнимает сына-малолетка. Подбежали истинные сыновья, подхватили Аюку под руки, повели вон из юрты.

Хан верно сказал: праздник. Ханская ставка пировала. У котлов сгрудились старики, женщины и дети. Всё мужское население готовилось к скачкам, играм и борьбе, для чего было отведено пространство степи невдалеке от ханской юрты.

Получив заверение Аюки, что калмыцкое войско и кони для ремонту будут поставлены, и зная, что хан верен слову, Пётр со свитою недолго пробыли на празднестве.

Время летело куда быстрей, чем Пётр рассчитывал. Господь послал вёдро на все дни плавания, а лучше на всю кампанию, вот было бы благо. Но его на все благие дела не умолишь. Должен бы покровительство российскому воинству оказать, так ведь не напрасно сказано: на Бога надейся, а сам не плошай.

Пётр был полон уверенности, что уж в этом-то походе он не оплошает, не должен оплошать. Скатывался по любезной сердцу водной дороге без колдобин да буераков, многое повидал да немало и устроил дорогою, не то что в злопамятном Прутском походе, где все союзники отшатывались по мере его движения вниз, к турецким пределам. Тогда он был полон надежды, что в расставленные сети угодят король шведов да изменник Мазепа, отсиживавшиеся под Бендерами. Но сети оказались с дырьями, союзники забились в свои норы, и он с войском оказался в мешке, изготовленном турками да татарами. Нехристей было по крайности впятеро больше, провиант да огневой припас иссяк, а подвозу не могло быть. Казалось, быть ему с войском в полону у агарян, он уж и покаянное письмо Сенату сочинил, дабы, коли случится таковой позор, избрали на место его достойнейшего и никаким повелениям его из плена не внимали. Кабы не хитрованец Шафиров да не смётка Катеринушки, не выбрались бы из мешка. Подканцлер тогда выговорил дешёвый мир, обвёл великого везира вокруг пальца. А когда гурки хватились да взялись за ум, было уже поздно: свободилось российское войско, быстрыми маршами ушагало в свои пределы.

Нет, нынче такого быть не может. Он, Пётр, учен, взял всю предосторожность; разведаны все противостоящие силы, каковы есть на Каспийском море порты и крепости, сколь там войска в гарнизонах. По всему выходило: быть кампании лёгкой, без великих потерь в пути, как при Пруте. Главное ж — есть флот! Флот почитал он едва ли не главной силой в кампании. Флот — опора, флот — надёжа.

...Аюка-хан посожалел, что отбывает его царское величество с супругою столь скоро, посетовал, что за старостью и немощностью не может своею особой проводить высокого гостя до Волги, ещё раз заверил, что будет верен в службе его царскому величеству и исполнит все свои обещания и даже сверх того прибавит.

Пётр остался доволен. Вот хоть и нехристь, а слово держит, не то что брат Август да и другие монархи, что были тороваты на обещания да посулы да так с фигою его и оставили. С тех пор он перестал верить сладким речам, перестал надеяться на кого бы то ни было: всё сам, всё своими силами. Силы нарастали, держава крепла. А с нею и уверенность: сколь бы ни был крут план, он, Пётр, самодержец всероссийский, опираясь единственно на свои силы, его осуществит. И оттого на всём пути ни разу не посещало его сомнение.

Сыновья подхватили Аюку как дитя, посадили его на коня, за ними увязались внуки, двое для куража оседлали верблюдов. И вся калмыцкая знать тронулась сопровождать царский кортеж к Волге.

— Нету среди них пешеходцев, — заметил Пётр. — Все верхами. Ежели бы выучить их нашему воинскому артикулу, знатные драгуны вышли бы.

— С малолетства надо было бы, ваше величество, — вставил Кантемир. — Как у турок корпус янычарский. Свозят отовсюду мальчуганов разных кровей, силком отбирают от родителей и берут их в жёсткие янычарские руки. Немилосердна выучка, от зари до зари гоняют, в жару и холод, кормят впроголодь. Христианских детишек подвергают обрезанию и обращают в магометанство. Сие именуют турки «дань кровью». Воспитанные в свирепстве, они и сами становятся свирепы, прозывают их «псы султана».

— Видали мы сих псов, — усмехнулся Пётр. — Казали нам зады, стоило поднажать. Сам небось помнишь, княже.

— Распустились — вот сему причина, — пояснил Кантемир. — Поначалу навели страху на всю султанскую столицу, на министров Порты жестокостью расправ над иноверными во дни бунтов греков, сербов и иных племён. Янычарский ага[73] был словно сам султан: его повеления были законом для всех, даже для великого везира.

— Выходит, от рук отбились.

— Совершенно верно. Ежели им что не по нраву, бунтовали. Опрокинут котлы и барабанят по ним. Вся столица в смятении, тотчас посылают к ним переговорщика из важных чиновников Порты: чем-де недовольны, сейчас исправим. Взбунтовались они и на Пруте, чему ваше величество изволили свидетелем быть. А всё почему: натолкнулись на доблесть российского воинства, не то что в прежних кампаниях, где не встречали серьёзного сопротивления.

— Да, кабы поболе нас было да не жестокая нужда в провианте и припасе, не несносные жары, мы бы задали им перцу, — качнул головой Пётр. — Всё склалось противу нас тогда. И помоги обещанной ниоткуда не дождались.

«Всё наука, — думал Пётр. — Битым быть наука, побеждать наука, опять же преданным от союзников наука. Всё надобно испытать и из всего пользу извлекать...»

На берегу их встречал генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин, начальствовавший над всею армадой судов, следовавших за флагманским стругом.

— Государь, всё готово к отплытию. Где прикажешь стать на якорь в Царицыне?

— Плывём без останову, день — ночь, день — ночь, сколь сможем. Распорядись, дабы впереди дозорные с лоцманами шли на малых судах. Царицын минуем, Чёрный Яр тож. Останов сделаем в Селитряном городке.

Аюку тем временем сняли с коня. Хан жалостно морщился, сетка морщин обозначилась резче, глаза слезились.

— Слаб стал, не могу, великий царь, тебя проводить до твоей большой лодки, — пожаловался он.

— И не надо. — Пётр, как давеча, схватил его под мышки, легко приподнял и поцеловал в голову. И неожиданно спросил: — Дашь мне калмычат своих на выучку? Которые способней да резвей. В люди выведем, в большой свет.

Аюка недоумённо глянул на Петра:

— Какой люди, какой свет. Мы степной народ, великий царь, и свет у нас большой.

Пётр досадливо поморщился.

— Степь твоя велика, а Россия наша бескрайна. Нам сведущие люди изо всех племён надобны. Из калмыков тож. Понял?

— Понял, великий царь. Буду думать.

— Ладно, думай. Прощай покуда.

...Флотилия тронулась в путь. Волга то терялась в берегах, то теснилась ими. Острова и островки то и дело вставали посерёд реки. Малые были необитаемы, а на больших селились люди и пасся скот. Близ Царицына был такой остров, протянувшийся на двенадцать вёрст и затруднявший судоходство.

— Тут, государь, есть малая река, будто бы истекающая из Дона, — сообщил Апраксин.

— Ведомо мне, — отозвался Пётр. — Ещё покойный Борис Петрович Шереметев, да будет ему земля пухом, сказывал мне о сей речке. Прожект у меня тогда возник: связать Волгу с Доном шлюзами, речку Сарпинку расширить, дабы сделать её годной для прохождения судов. И был бы лёгкий путь, связующий моря Азовское, Чёрное, Каспийское, а чрез северный переволок, чрез прорытие канала, и Балтийское. Велик план, да кратка жизнь. Сего не увижу, а потомкам завещаю исполнить.

— Полно, государь. Господь милостив, отпустит тебе время.

Пётр только вздохнул. Кабы замедлить бег времени, успел бы многое из того, что задумал. Но нету у него власти над временем, да и власть над людьми не всесильна.

Близ Селитряного городка, как и было условлено, бросили якорь. Место незавидное, однако в нём была великая важность — селитряное озерцо с заводом. А без селитры нет пороха. Выпаривали озёрную воду, на дне больших котлов оседала селитра в светлых кристаллах.

Смотритель завода, тщедушный стольник, бедовавший здесь со времён астраханского восстания стрельцов и смердов и ухитрившийся уцелеть, ошалело глядел на Петра и его спутников, словно бы на неожиданно явленное чудо.

— Ну, что скажешь? Сколь селитры варишь в день?

— Близ двух пудов, ваше царское величество, — дрожащим голосом отвечал смотритель.

— Мало. Надобно не менее пяти. Про запас складывать.

— Дровишек не сплавляют, ваше величество. А те, что свозим сюды, те отсырели. Сколь можем, сушим под ветром. — И он указал на штабеля дров, громоздившиеся у худых деревянных стен заводского строения. — Ежели летом солнышко подсушит, будем варить поболе.

— Сказано — пять! — нетерпеливо повторил Пётр.

— Помилуй, ваше царское величество. — И смотритель неожиданно брякнул на колени. — Не можно пять. Котлы прохудились, не держат рассол...

— Отчего молчал?

— Челом бил его превосходительству господину губернатору Волынскому. Рапорт подавал. Повелено было терпеть до урочной поры. Доселе терпим.

— Эх, едрёна-мать! — Пётр побагровел, скрипнул зубами. — Всюду кнут надобен! Всюду неустройство, нерадение, недосмотр начальников, неисполнение указов. Сколь ни бейся, всё едино: дело государственное забвенно. Служба фискалов, выходит, не впрок. Провинциалы — фискалы, городовые — фискалы, призванные блюсти государственный интерес, искоренять нерадивость, лихоимство, ныне сами кормятся из чиновных рук, и глаза у них закрыты, а уши заткнуты.

Как быть?! Как устроить порядок в государстве, дабы над всем стоял закон и воля государева?!

Надёжного ответа не было.

Глава тринадцатая

ДЕДИКЦИЯ ИЛИ ПРИНОШЕНИЯ...

До́рог не подарок, а память да любовь.

По старой памяти, что по грамоте.

Все бесы в воду — и пузыри вверх.

Вот тебе луковка попова, облуплена, готова:

знай почитай, а умру, поминай.

У Бога и живых царей много.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Я знаю, что истинные древней российской гиштории источники скрываются по всему нашему государству, а особливо у монахов. Давно я уже думал сохранить оные от совершенной утраты и хорошему историографу подать случай сочинить истинную российскую древнюю гишторию...

Пётр — Кантемиру.

Указ приказному моему человеку Матвею Бурцову, по чему ему брать с арзамасской моей вотчины с с. Страхова, Пуза то ж, со крестьян столовые запасы и оброчные деньги по следующему окладу, а именно: оброчных денег 110 руб., мяса свиного 100 п., гусей 100, уток 100 брать живыми, масла коровья 5 п., яиц 2000. И присылать оные деньги и запасы на своих крестьянских подводах и проторях в Санкт-Питербурх к Рождеству Христову. А за 100 ососов (молочных поросят) брать деньгами по 2 алт. за ососа, да за 200 кур русских по 2 алт. за курицу, и присылать оные деньги с оброчными ж; 80 баранов и присылать ко мне в Санкт-Питербурх летом к Петрову дню. А сколько всякого хлеба родитца из моей пашни за семенами, и оной хлеб по указам моим привозить на мой двор к Москве крестьянам на очередных подводах... На подлинном указе подписано тако: бар. Пётр Шафиров.

Река Аму в старые годы заподлинно в Каспийское море текла. Но не вся, токмо половина. А для которой причины отвращена вода и так крепко запружден поток, никто о том верно донесть не может. Одни сказуют, будто река пресечена, когда по той реке вниз жилия пустели. А другие говорят, что по Аму-реке до самого моря жилия было премножество и хороших городков, а в них жил народ самой непостоянной, от которого Хива, так и Бухары великие разорения терпели во все годы, чего ради все озбеки, собравшиеся вкупе, поднялись на оной войною. Однако ж увидя, что вдруг победить невозможно, рассудили за благо воду весьма пресечь, дабы... ретироваться тот народ принуждён был, а те бы места опустели.

Флорио Беневени — Петру

Сыщите книги: лексикон универсалис, который печатан в Лейпциге у Симона, и другой лексикон универсалис же, в котором есть все художества, который выдан в Англии на их языке, и оной сыщите на латинском или немецком; такожде сыщите книгу юриспруденции; и как их сыщешь, тогда надобно тебе съездить в Прагу и там в езуитских школах учителям говорить, чтоб они помянутые книги перевели на славянский язык, и о том с ними договоритесь, по чему они возьмут за работу от книги, и о том к нам пишите; понеже некоторый их речи несходны с нашим славянским языком, и для того можем к ним прислать из русских несколько человек, которые знают по-латыне, и оные лучше могут несходные речи на нашем языке изъяснить. В сём гораздо постарайся, понеже нам зело нужно.

Пётр — резиденту в Вене Абраму Веселовскому

Всеобщая нервность и напряжение, объявшие Первопрестольную, с отъездом его императорского величества в низовой поход тотчас улеглись. И Москва погрузилась в привычное ей полусонное состояние.

По улицам, где мощёным, а где земляным с бордюром из трав, потянулись вереницы крестьянских возов со всякой снедью, курами, утками, гусями, птицей битой и живой, иные на рынок, а более всего столовые запасы из вотчин разного рода людей вельможных и государственных.

Возобновились степенные гостевания без ассамблейного шума-гама, без трепетного ожидания явления государя с его бесцеремонной свитой, шутейных поездов с водочными бочонками, подлежавшими осушению, с Бахусами, Венусами и прочей нечистой силой, пущенной его величеством в обиход.

Облегчённо вздохнули и иностранные министры, над коими висела угроза сопровождения царя. Маркиз де Кампредон смог наконец расслабиться и заняться сочинением мемуаров и визитами к почитаемым им особам, среди которых на первом месте числился вице-канцлер Пётр Павлович Шафиров.

К Шафирову можно было ездить запросто: у них давно установились доверительные отношения, становившиеся с течением времени всё крепче.

Вот и сейчас маркиз ехал к вице-канцлеру в предвкушении доверительной беседы, которая пополнит его знания о подводных течениях в коллегиях, в Сенате, наконец, в домах владетельных особ, что тоже представляло немаловажный дипломатический интерес и пищу для донесений его патрону кардиналу Дюбуа.

Ворота обширного двора Шафирова были распахнуты, и экипаж маркиза беспрепятственно въехал внутрь. Тотчас объяснилась и причина такого беспорядка: двор был запружен крестьянскими возами. Меж них бегал управитель, весь красный то ли от напряжения, то ли от ответственности, то ли от гнева.

Камердинер, стоя на крыльце, с интересом наблюдал за происходящим со снисходительной усмешкой на бритом лице. Во двор высыпала и челядь, принимавшая живейшее участие в выгрузке и водворении на место доставленных припасов. В немыслимой какофонии мешалось кудахтанье кур, блеяние овец, важный гусиный гогот, людские крики и ругань.

Завидев экипаж маркиза, камердинер сбежал с крыльца, распахнул дверцу экипажа и воскликнул:

— Пожалуйте, ваше сиятельство господин посол.

Изволите видеть — беспорядок в нарушение всякого приличия. Господин барон рад будет вашему приезду. Я немедленно доложу.

И он, взведя маркиза на крыльцо, а затем и в обширную прихожую, засеменил по коридору для доклада.

Шафиров выкатился к нему с протянутыми руками. Вид у него был такой, словно они век не видались, хотя не далее как вчерашнего дня вице-канцлер нанёс очередной визит маркизу.

— Добро пожаловать, дорогой маркиз, добро пожаловать, — пухлые щёки Шафирова дрожали от возбуждения. — Вы, как всегда, кстати. Начну с того, что нынче утром мне принесли оттиснутое в синодальной печатне сочинение моё, именуемое «Рассуждение, какие причины...».

Он неожиданно замолк, и лицо его расплылось в улыбке. Улыбка была чуть виноватой.

— Виноват. Забыл, знаете ли, столь пространный заголовок сего сочинения. Прошу, прошу вас в кабинет. Там я вручу вам экземпляр сей книжки с почтительной надписью.

Он открыл перед маркизом дверь — распахнул её ударом ноги, столь велико было его авторское нетерпение продемонстрировать дорогому гостю выношенный и выпестованный с ревностью плод его трудов. Книжица была жиденькая, однако отпечатана на хорошей бумаге, с рисованными буквицами и виньетками.

— Нет, нет, вы её полистайте, оцените труд типографщиков, — настаивал Шафиров. — Равно и мой труд.

Маркиз, говоря по чести, был не в ладах с русским языком. И с великим трудом осилил заголовок труда вице-канцлера: «РАССУЖДЕНИЕ, какие законные причины ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ПЁТР ВЕЛИКИЙ ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ и протчая и протчая и протчая к начатию войны против короля Карола XII швецкого 1700 году имел, и кто из сих обоих потентатов во время сей пребывающей войны более умеренности и склонности к примирению показывал, и кто в продолжении оной столь великим разлитием крови христианской и разорением многих земель виновен, и с которой воющей страны та война по правилам христианских и политичных народов более ведена.

Всё без престрастия фундаментально из древних и новых актов и трактатов, тако ж и из записок о воинских операциях описано, с надлежащею умеренностию и истиною. Так что в потребном случае может всё, а именно: первое, оригинальными древними, меж коронами Российскою и Шведскою постановленными трактатами, грамотами и канцелярийскими протоколами, тако ж многое и безпристрастными гисториями, с стороны российской доказано и любопытным представлено быть.

С соизволения Его Императорского Величества Всероссийского собрано и на свет издано в царствующем Санкт-Питербурхе, лета господня 1716 года, а напечатано 1722».

— Уф, — невольно вырвалось у маркиза, когда он наконец одолел заголовок, а лучше сказать, предисловие в манере того времени, многословного и медлительного. — Признаться, мне нелегко справиться с вашим языком, хотя я изучаю его с прилежностью с того времени, как был аккредитован представителем короля французского при особе вашего славного государя.

— О, милейший маркиз, могу обрадовать вас: в скором времени она, сия книжица, будет переложена на немецкий язык, и её сумеют прочитать цивилизованные народы. Что же касается языка российского, то должно признать, что он из труднейших для заучения.

— Немецкий тоже не из лёгких, — пробормотал маркиз. — Однако без него европейскому человеку не обойтись, равно как и без французского, — закончил он с гордостью.

Тем временем Пётр Павлович, наклонив голову и ежемгновенно окуная гусиное перо в чернильницу, выводил на экземпляре книги дарственную надпись по-французски.

— Это, знаете ли, второе издание, дополненное, — сказал он, отложив перо, — после многих исправлений и добавлений, учинённых собственною рукою его величества. И должен признать, весьма дельных и справедливых.

— В способностях вашего государя я нимало не сомневаюсь, — поддакнул Кампредон. — У меня было довольно случаев в том убедиться.

— Наш государь изрядный книгочий. Вот и ныне прискакал курьер из Астрахани. Государь требует прислать ему «Книгу початия народа словенского». — Сказав это, Шафиров недоумённо пожал плечами, — С какой стати в тех краях понадобилась она ему, ума не приложу. В тамошних-то палестинах, где народов словенских и близко не бывало.

— У его величества, должно быть, изрядная библиотека.

— Как же, как же, — вскинулся Шафиров. — Имел счастие и доверенность её лицезреть, равно и способствовать её пополнению. Сверх тысячи шестисот фолиантов, не считая карт и чертежей, не только на русском, но и на немецком, голландском, французском, английском, итальянском, шведском, на латыни, и, верите ли, видел я у государя книги, печатанные армянскими литерами.

— Гм. Сомневаюсь, что его величество при всех своих прекрасных талантах владеет столькими языками.

— Нет, конечно. Приобретал он их для переложения на российский язык, а для сего приказывал сыскать достойных переводчиков, коли находил издание их важным и поучительным.

Пётр Павлович прошёлся по кабинету, остановился у полки с книгами — их было изрядно, тоже на многих языках, отыскал «Книгу початия народа словенского», выбил из неё пыль способом, известным всякому библиофилу, полистал её с тем же недоумённым выражением на лице и протянул маркизу.

— Я ещё могу понять государя, когда он требует прислать в Астрахань книги по артиллерии, фортификации, архитектуре, наконец, — всего числом двадцать и одну. Но эту...

— Любезнейший Пётр Павлович... — Кампредон неизменно спотыкался на отчестве Шафирова, выходило нечто вроде «плич», и сейчас, выговорив это «плич», тотчас поправился, перейдя к привычному: — Любезный барон, я тоже нахожу ваше недоумение понятным. Но, как видно, его величество затеял с кем-нибудь спор — он ведь великий спорщик — и захотел разрешить его ссылкою на авторитет книги.

— Пожалуй, вы правы. — Шафиров потёр переносицу, что было у него знаком раздумья, и перекатился в кресло. Он был весь круглый, мягкий, коротконогий и короткорукий и не шагал, а катился на своих упругих ножках. Это было особенно заметно, когда подканцлер сопровождал Петра: тут уж ему приходилось в полном смысле слова катиться, катиться изо всех сил.

Подканцлером называл его государь, это было верно по существу и даже по форме, но Пётр Павлович почитал подканцлера словом унизительным и, надувшись, поправлял: «Вице-канцлер, с вашего позволения». Поправлял, разумеется, всех, даже канцлера Гаврилу Ивановича Головкина, с которым был в постоянных контрах, но только не государя. Государя он, говоря откровенно, боялся, перед ним он трепетал, впрочем, как все министры, сенаторы — весь высокопоставленный чиновный люд. Ибо государь Пётр Алексеевич был непредсказуем.

Да, именно непредсказуем, вот точное словцо. Он поделился им с маркизом, который нашёл его чрезвычайно удачным применительно к повелителю России.

— Кстати, барон, его величество уже достиг Астрахани?

— Курьер, прибывший с повелением о книгах и предписаниями Сенату, отправлен был из Селитряного городка, где государь сделал краткую остановку. Стало быть, ныне он уже в Астрахани. Представляю, каково моему воспитаннику губернатору астраханскому Артёмке Волынскому. — И он издал короткий смешок, похожий на кудахтанье. — Нет, маркиз, вы не представляете себе, каково следовать за государем и исполнять его повеления. Это великий труд.

— Догадываюсь, — улыбнулся Кампредон. — Я ведь имел немало возможностей наблюдать за его величеством и даже беседовать с ним. Он равно быстр в движениях и в мыслях, и за ним весьма трудно поспевать. И за этой непредсказуемостью, которую вы изволили так точно определить.

— А вы заметили, что в нём сохранилась какая-то ребячливость, порой он похож на большого ребёнка, который всё норовит потрогать, который сыплет и сыплет вопросами и возглашает по всякому поводу: я сам, дайте мне сделать то-то и то-то.

— Да, ваш император это такая персона, подобных которой я более не знаю, — признался Кампредон. — Он неисчерпаемый источник тем для разговоров. И вы заметили, барон, наши с вами беседы в конце концов сводятся к нему.

— Немудрено, — согласился барон. — Это богатейшая натура.

Тут оба глянули друг на друга и рассмеялись. В самом деле, отчего это всякий раз разговор сворачивал на особу его императорского величества, будто иных тем не существовало?

— Давайте спустимся на землю, — всё ещё улыбаясь, предложил Шафиров. — К тому моему сочинению, которое я имел счастье презентовать вам. Знаете ли вы, что я посвятил его младенцу царевичу Петру Петровичу, вскоре усопшему?..

— Отчего вы не прибавляете «вечнодостойныя памяти»? — на губах маркиза зазмеилась ироническая усмешка.

— Вот вы изволите иронизировать, а дело весьма серьёзно. Царица решила, что этим посвящением нанесена пагуба. Она теперь видит опасность для себя в том, что не уберегла наследника, что уже не может произвести на свет другого. И наконец, эта долгая любовная связь государя с Марией Кантемир...

— У меня сложилось впечатление, что это серьёзно.

— Слишком серьёзно, маркиз. Царица, как мне стало известно, рвёт и мечет. Но она бессильна отвратить государя. Более того, она, как и все мы, боится... Боится припадков его неудержимого гнева. Боится, что её может постигнуть участь первой жены государя — Евдокии Лопухиной.

— То есть заточение в монастыре?

— Вот именно. А монастырь — это род тюрьмы. Режим суров, особенно для таких заточниц, как бывшие... жёны либо наскучившие любовницы, продолжающие докучать своему высокому аманту.

— Ну а каковы шансы у Марии Кантемир?— осторожно спросил маркиз. Вопрос этот живо интересовал Версальский двор и его патрона кардинала Дюбуа. В своих наставительных письмах патрон требовал от Кампредона подробных сообщений о романе российского монарха. — Вопрос этот имеет чрезвычайную важность, прежде всего с политической стороны, так как затрагивает небезразличный для Франции вопрос о наследовании российского престола. Разумеется, он любопытен с чисто человеческой стороны, в нём есть некая пикантность. Русский монарх — страстная, необузданная натура. Но он перешёл ту жизненную черту, за которой чувство начинает постепенно уступать разуму. И хотя у русских есть пословица — седина в бороду, бес в ребро, справедливая, впрочем, и для французов, бес, по всей видимости, будет в конце концов изгнан.

— Если, как вы говорите, бес будет изгнан, — Шафиров помялся, — то шансы её невелики. Но бес этот очень силён, как мне известно, и в случае рождения сына Мария займёт место рядом с Петром и утвердится не только в постели, но и на троне. Зная характер моего повелителя, я нисколько в этом не сомневаюсь.

Маркиз пожевал губами. Ему очень хотелось узнать, когда произойдёт это событие, которое всколыхнёт Россию подобно землетрясению, но он понимал, что вряд ли Шафиров знает ответ.

Но Пётр Павлович знал. Разумеется, не с точностью акушерки, но всё же... Шафиров был пронырлив и дотошен. Он окружил себя людьми невеликой знатности, однако способными проникнуть в кабинеты вельмож, в канцелярские бумаги коллегий, в альковы, наконец. Его коньком было тайное знание, ибо он был истинный дипломат и знал, что всякое известие может сгодиться, ибо у всякого известия есть свой день и свой час.

Он поглядел на маркиза и, словно бы угадав его желание, произнёс:

— Думаю, что разрешения надобно ждать в конце этого месяца.

— О каком разрешении вы говорите, барон? — не понял Кампредон.

— Разумеется, о разрешении от бремени, то бишь родах. И одновременно разрешении сего конфликта. Гордиев узел будет разрублен, — Пётр Павлович любил прибегать к образам античности.

— Неужели так скоро?— оживился маркиз.

— Да, полагаю, это случится ещё в Астрахани, — отвечал Шафиров и хлопнул в ладоши, ещё и ещё.

На зов явился камердинер.

— Прикажи-ка, любезный, подать нам кофею, напитков каких поблагородней и соответственно чего-нибудь деликатесного. Повар знает.

В ожидании маркиз стал перелистывать книжицу, презентованную ему Шафировым. Заметив это, Пётр Павлович сказал:

— Позвольте, дражайший маркиз, пока нам приготовляют стол, прочитать вам некие проникновенные места из сего сочинения во свидетельство того, что завоевания России есть законные.

Маркиз кивнул. И Пётр Павлович распевно и отчего-то в нос стал читать:

— «О древних и новых причинах, которых ради должно было Его Царскому Величеству, яко отцу Отечествия своего, против короны Шведской войну начать и неправедно от Российской короны... отторгнутые свои наследные провинции от короны Шведской отобрать...

Что провинции Карелия и Ингрия, или Карелская и Ижорская земли, со всеми принадлежащими ко оным уездами, городами и местами издревле ко Всероссийскому империю принадлежали, то не могут и сами шведы отрещи. Ибо все договоры и корреспонденции от давних лет меж коронами Российскою и Шведскою о том ясно гласят...»

Пока слуги ещё не внесли подносы с питиями и яствами, Пётр Павлович успел сообщить маркизу, что большая часть Лифляндии и Эстляндии издревле принадлежала России, чему ясное свидетельство, что город Дерпт прежде прозывался Юрьев от российского князя Георгия Ярославича в лето от Рождества Христова 1026-е. И Ревель, по свидетельству древних российских летописей, назывался Колывань и был под Новгородом. И всё это находит подтверждение в актах и договорах, восходящих ко временам благоверного князя Александра Невского, шведских королей Густава I[74], Эрика, Карла IX и других.

Маркиз слушал внимательно, ибо понимал, что вряд ли сумеет одолеть сочинение вице-канцлера. Меж тем некоторые его факты представлялись ему любопытными и достойными сообщения в депешах кардиналу Дюбуа.

Пётр Павлович углубился в дебри истории и под монотонное журчание его голоса, действовавшее усыпительно, маркиз время от времени стал задрёмывать.

— «Мним, что не токмо всей Европе, — читал Шафиров, — но и иным отдалённым народам известно, как его царское величество, ныне благополучно государствующий Пётр Первый, побуждён острым и от натуры просвещённым своим разумом и новожелательством видеть европейские политизованные (обученный) государства, которых ни он, ни предки его ради необыкновения в том по прежним обычаям не видали, дабы при том... подданных своих к путешествию в чужие край и восприятию добрых нравов и к обучению потребных к тому языков возбудить...»

Тут раздался деликатный стук в дверь, пробудивший маркиза к реальности, и чередой вошли лакеи с подносами. Пётр Павлович был гурман, коим стал он после долгого сидения в аманатах в Семибашенном замке турецкой столицы. И, как все гурманы, любил и сам поесть, и гостей попотчевать.

Кампредону и прежде доводилось слышать, что Пётр затеял войну с опасным противником королём Карлом XII ради отвоевания исконных российских земель на севере и на западе, но, как все европейские дипломаты, относился к этому весьма скептически. Шафиров, как видно, немало покопался, дабы обосновать эти претензии.

— Скажите, барон, вы предприняли своё сочинение по велению вашего государя?

Пётр Павлович кивнул — рот его был набит. Прожевав, он заметил:

— Я приступил к собирательству летописных бумаг ещё тогда, когда шла война. Но изрядный толчок был даден гибелью короля Карла, сего воинственного паладина. Стало ясно, что его преемники вскоре иссякнут, ибо у них не было того пылу и жару, равно и желания продолжать войну. Так оно и вышло. Когда я доложил государю о своём замысле, он повелел ускорить работу, равно и поручил участвовать в заключении Ништадтского мира со шведом.

— Я слышал, — осторожно продолжал маркиз, — что государь ваш поручил Макарову собирание материалов об истории этой войны и что он не перестаёт самолично заполнять страницы этой истории.

— Выпейте, дражайший маркиз, это прекрасное вино — его прислали мне из герцогских подвалов. — И Пётр Павлович поднял свой бокал. — Ваше здоровье! — Нежный звон хрусталя аккомпанировал тосту. — Не правда ли, такого вина вы давно не пивали?

Маркизу пришлось согласиться — вино было действительно превосходно. Но его несколько удивило нежелание Шафирова отвечать на последний вопрос. Что это — ревность, завистливость? Неужто он видит в этом попытку умалить значение его собственного сочинения, столь верноподданно написанного, отодвинуть его в тень?

Наконец Пётр Павлович заговорил. И маркиз понял, что он и в самом деле видит некое умаление своего труда и своих заслуг. Он был очень самолюбив, Пётр Павлович Шафиров. Самолюбие его сильно возросло после возвращения из Царьграда. Он чувствовал себя героем, отвратившим благодаря своему дипломатическому искусству воинственные планы турецкого султана. О том же, что благодаря его хитрости и ловкости окружённая российская армия во главе с самим царём избежала унизительного плена, капитуляции, несмываемого позора, было известно всем... Он, а не канцлер Головкин играл первую скрипку в дипломатических сношениях благодаря знанию языков, этикета, таланту, наконец. Ему, Шафирову, полагалось бы быть канцлером по способностям и заслугам...

«Ему бы следовало не зарываться, — размышлял тем временем Кампредон. — Неужели он не понимает, что при всей разумности и практичности русского царя существует Рубикон, который он никогда не перейдёт. Этот Рубикон — происхождение. Происхождение, родовитость, корни. Как ни люб был царю Лефорт, этот дебошан французский[75], выше адмиральского чина он не поднялся. Какие могут быть претензии у крещёного еврея, корни которого бог знает где, но не в Русской земле. Он и так вознесён сверх всякой меры: вице-канцлер, тайный советник, президент коллегии, к царю вхож. Вся родня его устроена лучшим образом...»

— Да, государь поручил сбор материалов Макарову, — заговорил наконец Шафиров с некоторой горечью в голосе. — Но сие понять можно: Макаров — лицо, приближённое к его величеству, через его руки проходят не только текущие бумаги, но и всё, что присылают по указам из древних книг и летописей. Первоначально замысел был такой: описать все события Северной войны. Но государь вышел из этого круга, задумавши описать все достопамятные происшествия в истории Руси. Я свою задачу исполнил с достойностью. — Голос Кафирова окреп, в нём явились самодовольные нотки. — Поглядим же, каково исполнят остальные.

— Под остальными вы разумеете Макарова и государя? — невинным тоном задал вопрос маркиз.

— Да, само собою, — запальчиво произнёс Пётр Павлович и осёкся. Он понял, что выдаёт себя с головой, что маркиз хоть и верный человек, но проговариваться и перед ним не следует, ибо по чистой случайности это может дойти до ушей государя. И что вообще грех ему роптать, ибо всё, что он ни задумывал, было исполнено.

— Надеюсь, дорогой маркиз, — заговорил он горячо, — вы не подумали, что я обижен и что, боже упаси, я ревную. Наш государь — голова всему, всем предприятиям в государстве. Его интерес распростирается на все стороны жизни государства, он всему направитель и устроитель. Он направляет всех нас на составление истории государства Российского, ибо таковой истории, коя была бы всеобъемлюща, у нас, к сожалению, нет.

— Как я понял, есть лишь разрозненные сведения в летописи.

— Вот именно. А надобно иметь нечто вроде Пуфендорфиевых сочинений о естественном праве и праве народов и его всеобъемлющих историй. Государь весьма ценит этого маститого учёного и не раз ставил его нам в пример.

Принесли трубки. Собеседники принялись дымить. Пётр Павлович не испытывал при этом никакого удовольствия. Напротив, глаза его слезились, он беспрерывно кашлял. Но... Положение обязывало. Обычай этот ввёл его величество, курение трубки почиталось непременным хорошим тоном и признаком европейства. То же и Кампредон, хотя маркиз и научился затягиваться и при этом испытывать нечто вроде удовольствия, однако оно было трудноуловимо.

— Так вы полагаете, что вопрос о престолонаследии окончательно решится с родами княжны Кантемир?

— Видите ли, дражайший маркиз, всё это, как я уже говорил, весьма тонкая материя. Как вам известно, существует сын покойного царевича Алексея Петровича, приходящийся его величеству законным внуком. Равно есть две дочери, из коих старшая, Анна, — любимица государя. Образовались две партии: одна стоит за права Петра Алексеевича, другая — за права Анны Петровны. Рождение младенца мужеского пола у княжны может разрубить сей гордиев узел. Впрочем, обе партии, кои я назвал вам, до поры себя перед государем не обнаруживают. Он чрезвычайно ревниво относится к сему предмету. И весьма одобрил сочинение преосвященного Феофана Прокоповича, архиепископа Новгородского, именуемое «Правда воли монаршей», в коем сочинитель настаивает на праве монарха избрать себе наследника престола.

— В знаменитых империях Рима и Византии, — задумчиво произнёс маркиз, — император назначал себе преемника.

— Вот-вот! — подхватил Пётр Павлович. — Однако наш государь может спутать все карты, и обе партии могут остаться с носом.

— А не возропщут ли отпрыски древних боярских родов?

— Государь живо заткнёт им рот, — отозвался Пётр Павлович. — Его воля есть высший закон, и никто не вправе её оспаривать.

— Недовольные будут, — убеждённо сказал маркиз. — При всех монархах во все времена были недовольные. Одни могли высказываться свободно, другие собирались по углам и роптали тайно, третьи отваживались бунтовать.

— У нас сего не будет. Государь крут, его все боятся.

— Скажите, милейший барон, не справлялись ли вы у сыновей князя Дмитрия, получали ли они от него известия?

— Сказать по правде — нет. Ежели бы и были, то кто-нибудь из них меня оповестил.

Оба посетовали на князя. Отправляясь в низовой поход, он обещал время от времени оповещать их, своих друзей, о том, как идут дела, каков его величество.

— Впрочем, я не удивляюсь, — заметил Пётр Павлович. — Перед отбытием князь жаловался мне на недомогание в печени и почках. Он охотно бы отказался от столь продолжительного пути, но государь настоял...

— Всё больше из-за княжны, — вставил маркиз.

— И это. Но вы же знаете, что князь Дмитрий — великий знаток Востока. И только он один в состоянии печатать обращения к народам, исповедующим мусульманство, ихними литерами.

— А Толстой?

— Пётр Андреевич, конечно, человек высокообразованный, но не настолько. Сидючи в Царьграде сначала нашим посланником, а затем узником, он выучился говорить по-турецки. Но писать — помилуй Бог. А князь Дмитрий превосходно знает их язык, даже лучше природного турка, ибо его знания — от высокой учёности. Он, как там говорят, мюдеррис — доктор богословия. Сам султан уважал его за учёность. Но, увы, здоровье его пошатнулось.

— Он ведь ещё не стар, — не очень уверенно предположил маркиз.

— В будущем году ему будет пятьдесят. Наш государь всего на год старше. Но, знаете ли, молодая жена... — И Пётр Павлович лукаво подмигнул. — Когда, знаете ли, жена моложе собственной дочери, она требует много соков.

— То есть как? — не понял маркиз.

— Ха, француз спрашивает меня о сём предмете! — И Пётр Павлович картинно развёл руками. — Ис-су-шает, — закончил он по слогам, — Непомерная трата сил.

— Однако князь Дмитрий выглядит вовсе не иссушенным, куда моложе своих лет.

— Ноблесс оближ, — отвечал Павел Петрович по-французски. — Стало быть, положение обязывает. Княгиня Настя чудо как хороша и по-европейски образованна. Дабы состоять при ней на должном уровне и не орогатиться, требуются немалые усилия.

— Бедный князь Дмитрий. Оказаться меж молота и наковальни — меж женой и дочерью... Ему не позавидуешь.

— Мне остаётся только согласиться с вами, дорогой маркиз.

Кампредон стал откланиваться, сославшись на то, что его ждёт курьер.

— Вы не знаете моего патрона. Если он не получает вовремя дипломатического донесения, следует грозный выговор. Мне приходится напрягать иной раз всё своё воображение, для того чтобы сочинить нечто занятное. Вы ведь знаете, любезнейший барон, что мало-мальски стоящие события случаются далеко не часто. Так что приходится отписываться.

— Отписывайтесь, но знайте меру, — шутливо напутствовал его Шафиров.

Вернувшись к себе, маркиз запёрся у себя в кабинете. Некоторое время он расхаживал взад и вперёд, морща лоб. Впрочем, тему ему подсказал вице-канцлер, животрепещущую тему, особенно в предвидении грядущих драматических событий.

«Русские, руководимые законами и разума и природы, — писал Кампредон, — убеждены, что престол по праву принадлежит Великому князю (внуку Царя Петра, сыну казнённого Алексея Петровича), законному, по прямой линии, наследнику Его Царского Величества, и эту мысль не искоренят в них никакие указы Царя, как ни велика его власть теперь. Но воображать, будто бы можно сохранить её и на том свете и ожидать повиновения себе после смерти, было бы нелепо... Если не позаботятся примирить убеждённость народа с любовью Царя к своим дочерям, то в России непременно возникнут беспорядки, а может быть, и междоусобная война, которой не преминут воспользоваться соседи. И единственное средство устранить это — женить Великого князя на младшей царевне. Царь, как глава Церкви в своём государстве, может и сам разрешить этот брак...

Со времён последней почты здесь не получено ещё никаких известий из Астрахани. На днях туда отправили порох взамен подмоченного на Волге...»

Маркиз перечитал письмо, нашёл, что оно должно произвести впечатление в Версале, и аккуратно запечатал его зелёной сургучной печатью со своим вензелем и гербом.

«Междоусобной войны, разумеется, не будет по столь внутреннему поводу, как престолонаследие. Царь крут и сего не потерпит, — повторил он понравившуюся ему фразу. — Вельможи составят партии и станут грызться между собой — вот и всё возмущение. Победит сильнейшая партия, на чьей стороне окажутся наиболее именитые и авторитетные.

Но если Мария Кантемир родит мальчика... Вот тут-то и начнётся великая заваруха. Ибо это событие случится вот-вот, если ещё не случилось».

Маркиз отложил перо. И воображение его воспарило.

Глава четырнадцатая

ЧЁРНЫЙ ЕВНУХ И ЕГО ВЛАСТЬ

Турка как есть чурка. Балаболит, балаболит —

не поймёшь ничего.

Наши бары растабары, говорят чисто татары.

Намешалася порода от агарянского рола.

Грозен враг за горами, а грозней за плечами.

Чешися конь с конём, вол с волом, а свинья с углом.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Салтан Агмет[76]... с начала своего государствования... был побеждён ненасытимою страстию сребролюбия. Во удовольство тому министры его, оставя правду и суд, всякими мерами и нападками от подданных деньги похищали и ненасыть салтанскую исполняли.

Резидент в Царьграде Иван Неплюев — канцлеру Головкину

...Покуда Царь не предпримет ничего против турок, они, полагаю, не станут чинить ему препятствий и все их усилия будут ограничены укреплением своих границ, дабы обезопасить их от набегов персидских бунтовщиков. Но если Царь вздумает обратить своё оружие против Порты, дело примет другой оборот. Начнётся продолжительная война, которая может истощить его главные силы и отнять у него средство поддерживать уважение, завоёванное им в Европе. Это уважение основано столько же на общем убеждении в его личном героизме, сколько и на его могуществе, и Царь слишком прозорлив, чтобы не понимать этого...

Кардинал Дюбуа из Версаля — Кампредону

Ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских; понеже всуе законы писать, когда их не хранить, или ими играть, как в карты, прибирая масть к масти, чего нигде в свете нет, как у нас было, а отчасти и ещё есть, и зело тщатся всякие мины чинить под фортецию правды: того ради сим указом, яко печатью, все уставы и регламенты запечатываются, дабы никто не дерзал иным образом всякие дела вершить и располагать не против регламентов и не точию решить, ниже в доклад выписывать то, что уже напечатано... не требовать на то указа и тем сочинять указ на указ, дабы в мутной воде удобнее рыбу ловить... не отговаривайся в том ничем, ниже толкуя инако. Буде же в тех регламентах что покажется темно, или такое дело, что на оное ясного решения не положено: такое дело не вершить, ниже определять, но приносить в Сенат выписки о том; где повинны Сенат собрать все Коллегии и об оном мыслить и толковать под присягою, однакож не определять, но, положа, например, своё мнение, объявлять Нам, и когда определим и подпишем, тогда оное напечатать и приложить к регламентам и потом в действо по оному производить. Буде же когда отлучимся в даль, а дело нужное, то, учиня как выше писано, и подписав всем, чинить... Буде ж кто сей Наш указ преступит под какою отговоркою ни есть... тот, яко нарушитель прав государственных и противник власти, казнён будет смертию без всякия пощады, и чтоб никто не надеялся ни на какие свои заслуги, ежели в сию вину впадёт. И для того сей указ, напечатав, внесть в регламент и публиковать... и всегда во всех местах, начав с Сената, даже до последних судных мест, иметь на столе, яко зеркало пред очьми судящих. А где такого указа на столе не будет, то за всякую ту преступку сто рублёв штрафу в гошпиталь.

Из указа Петра Сенату

...С одной стороны, царице может льстить надежда видеть на престоле одну из своих дочерей... с другой же, если план этот не состоится, то после могущей случится смерти Царя юный внук его, заняв престол деда, легко может подвергнуть царицу такому обращению, которого она имеет все основания опасаться...

Кардинал Дюбуа — Кампредону

Что касается до комерции, Вашему Величеству доношу, что оная комерция в здешнем крае с добрым порядком, как инде практикуется, николи заведена быть не может, разве тогда, как хан получит соврените, озбеки ему мешать не будут. Озбеки капитулации не разумеют. Они знают токмо, кого могут обирать. Им всё равно, что русские, что бусурманы — всех обирают. Того ради и здесь одному приезжему торговому за деньги вдруг товар свой продать невозможно, для того что здесь не сыщется такой торговой богатой (человек). Токмо перепродавцы товары берут в долг, а заплачивают как продадут на лавке. Не без того, что и денежный человек сыщется, однако ж со страху от озбеков себя не оказует...

Флорио Беневени — Петру

Дворец султанов Топкапу поднялся высоко над водами Босфора. Он глядел на три стороны своими многочисленными окнами, галереями, террасами, башнями и башенками, открытый взорам правоверных и таинственный, прекрасный и пугающий...

По утрам к главным воротам медленно и боязливо стекались толпы зевак. Ворота эти носили пышное название Баб-и-Хумаюн — Августейших врат. Молчаливые мрачные стражники в чёрных одеждах каменели возле.

Толпа ждала. Но вот ворота со скрипом раскрывались и изнутри показывалось зловещее шествие. То были султанские палачи. Каждый из них держал за волосы голову, ронявшую на землю капли крови.

У стен, примыкавших к воротам, высился ряд мраморных столпов мал мала меньше. Все они были в чёрных потёках запёкшейся крови. Самый высокий из них служил постаментом голове очередного вельможи, впавшего в немилость. На тот, что пониже, водружалась голова какого-нибудь чиновника, уличённого в лихоимстве... И так помещались все по ранжиру, пока не доходило до воров и бродяг. Их головы бесцеремонно бросались на землю.

За Августейшими воротами, образно выражаясь, находился ад. Здесь в особом здании жили султанские палачи в ожидании «работы» — им не приходилось сидеть сложа руки, «работы» всегда хватало. Здесь же располагались и «рабочие места» — плахи.

Ворота, которые вели в следующий круг, назывались Баб-и-Селям — врата Приветствия. Это было своеобразное чистилище, вход в которое венчался двумя башнями. Чистилище оберегалось: ворота Приветствия запирались как снаружи, так и изнутри. Двор окружала галерея, примыкавшая к дворцу Дивана — султанского совета, здесь же располагались различные службы, вроде поварен.

Отсюда вёл путь в «рай» через Баб-и-Саадет — врата Счастья. Они охранялись строже всего. Ибо за ними была резиденция самого султана — владыки вселенной и его святая святых — гарем.

У врат Счастья дежурили свирепые чёрные евнухи. Они отмыкали калитку только избранным. Вот и сейчас они склонились в низком поклоне перед своим главою — Хаджи Бешир-агою. Он спешит с утренним докладом к владыке вселенной султану Ахмеду III.

Власть Хаджи Бешира поистине бесконечна. С нею не могут соперничать ни шейх-уль-ислам — духовный глава мусульмун, ни великий везир — первый министр султана. Как он возвысился, этот эфиоп, за которого некогда на невольничьем рынке было заплачено всего тридцать пиастров? Не отсечением же мужской плоти? В окружении султана были сотни таких, как он, оскоплённых, дабы не впали в соблазн, чёрных и белых евнухов.

Загадку эту никто не мог разрешить. Бешир был самым доверенным лицом султана, он единственный мог потревожить его без доклада. Он был и самым богатым, ибо ключом, открывавшим милости, а порою и сердце султана Ахмеда, были его уста. Он в равной мере владел жизнью и смертью подданных падишаха и царя царей, какой бы высоты они ни достигли. И они не жалели подношений. Вот почему богатство Бешира было несчитано и немеряно. Говорили: оно больше султанской казны.

Вот он миновал первую стражу, вторую — у тронной залы, наконец третью — у покоев падишаха.

Солнце вселенной уже бодрствовало. Он, правда, ещё возлежал, но балдахин был поднят, и рядом с ним, на ложе, покоилась стопка рукописных книг. Одну из них он небрежно перелистывал.

Бешир пал на пол и стукнулся лбом о ковёр.

— Знаю. Верю. Ценю, — отозвался султан на эту церемонию верноподданичества. — Встань. Вот послушай, что говорит мудрец, ибо день правоверного должен начинаться с трапезы мудрости. Это наш великий Вейси в своей прославленной «Хаб-наме» — «Книге сновидений». Итак... — И султан с какой-то подчёркнутой многозначительностью глянул на Бешира. — «...кровожадный татарин пригрозил одной слабой женщине, что убьёт её. Та стала умолять его, говоря: «У меня в руках была крупная драгоценная жемчужина. Испугавшись тебя, я проглотила её. Подожди немного, пусть она выйдет, тогда возьми её себе и отпусти меня». Безжалостный татарин тотчас рассёк вероломным мечом грудь бедняжки и вынул жемчужину. Об этом проведали шайки татар. «Оказывается, у женщин этой страны в утробе произрастает дорогой жемчуг», — решили они. И в тот же день эти кровожадные варвары предали жестокой смерти более ста сорока тысяч женщин, пока не убедились в том, что это вздор. Так в странах Иран и Туран некому стало услаждать воинов и рожать детей...» Вот к чему приводит алчность. Она затемняет ум и лишает человека совести, — назидательно заключил султан. — Ты понял?

— О величайший из великих, о кладезь мудрости, — запричитал Бешир, сидя на корточках против ложа султана, — каждое твоё слово остаётся во мне навек и даёт живительные ростки. Я понял всё. Но я невольник твоей славы и твоей мудрости. И люди идут ко мне, зная, что я приближен...

— И несут, — насмешливо подхватил султан, — и суют, и просят.

— Даже у твоего нижайшего раба могут быть слабости, — покорно отвечал Бешир. — Не я прошу — они просят.

Султан рассмеялся — ответ главы чёрных евнухов привёл его в хорошее настроение. Он встал со своего ложа и, потрепав Бешира по щекам, подошёл к окну, откинув лёгкую занавеску.

За окном сиял благостный летний день. Ослепительная голубизна неба сливалась на горизонте с такой же голубизной Мраморного моря.

Вот уже без малого два десятилетия занимал золотой трон султанов Ахмед III. В будущем году двадцатилетие его царствования совпадёт с его же пятидесятилетием. Он достиг вершины возраста и власти по соизволению Аллаха. Подумав об этом, Ахмед невольно погладил себя по животу: он заметно выдавался под ночной рубахой тонкого дамасского шёлка. Обрюзг, отяжелел, всё более чувствует одышку и всё реже — желание. Женщины тешили взор, их покорность — сердце. Нити седины посеребрили сильно поредевшие волосы на голове, борода же стала совсем седой. Он отказывался красить хной — молодиться. Он устал оказывать себя сильным и мудрым. Того, что было при нём, ему вполне доставало. А до тех, кто изредка его созерцает, ему уж не было дела.

— Ну что? Каков подлунный мир, осенённый моим правлением? — насмешливо спросил он Бешира.

— Бейлербей Янины прислал тебе в дар пятнадцатилетнюю газель. Позволь, о мой повелитель, ввести её на твоё ложе, дабы ты вкусил от плода её невинности. Это сладчайший цветок...

— Ты её освидетельствовал? Она действительно сладчайший цветок? — с деланным любопытством спросил Ахмед.

— О да! Она слишком пуглива, но я подготовил её. Она готова отдать тебе, повелитель, свой драгоценный плод. Правда... — и Бешир замялся.

— Говори!

— Правда, чтобы сорвать его, понадобятся усилия...

— Откуда ты знаешь? — нетерпеливо перебил его султан.

— О великий повелитель, мне ли, поседевшему на твоей службе, не знать. Прежде чем впустить в твой гарем новую наложницу, я не жалею усилий, дабы освидетельствовать её со всех сторон. Не исходит ли запах от её тела, свежо ли дыхание, нормален ли желудок, наконец, какова степень её девства.

— Как же ты её определяешь, о великий лукавей?

— Осторожным ощупыванием, ибо это старинный способ, коим пользовались с древнейших времён наши учёные. У новой газели очень плотная плева. Но ты без сомнения пронзишь её, ибо твой опыт велик, как ни у одного из смертных.

— Ты знаешь, Бешир, — медленно произнёс султан, — я потерял вкус к взламыванию ворот блаженства. Мне больше по нраву их услужливое и умелое открывание. Что было, то прошло, как говорят наши мудрецы. Теперь женщина должна руководить моим желанием, она должна быть искусной в угождении моему зеббу. А твоя газель всего лишь несозревший плод. Она в лучшем случае сумеет быть покорной, разбудит моё давно дремлющее любопытство. Да и не знаю — разбудит ли.

— Но, мой повелитель, если бы ты видел её стройность и соразмерность, её упругие розовые сосцы, её нежнейшее лоно и манящий иль ферд, покрытый пушком невинности, ты бы, несомненно, возбудился. И твой величественный и разящий зебб возжелал бы погрузиться в неё со всех сторон, дабы насладиться свои мужеством.

— Ты намерен меня возбудить, лукавый Бешир. Но все те достоинства, о которых ты говоришь, есть у многих моих наложниц. Кроме девства, которое надо преодолевать. А мне не хочется. Ты подготовишь мне к вечеру одну из них. Хотя бы Фариду. Она умеет всё, чему твоя газель выучится не прежде чем через год. Я отдаю ей себя, зная, что её тело, её губы, её сладчайший рот и язык отыщут самые потаённые, самые сокровенные углы наслаждения и проникнут туда, открывая для меня неизведанное. Если же я пожелаю, то она позовёт себе в помощь доверенную подругу, и они станут услаждать меня вдвоём. А газель... Пусть она оботрётся в гареме, быть может, та же Фарида чему-нибудь научит её. Кстати, сколько наложниц, моих рабынь, состоит под твоим присмотром?

— Триста восемнадцать, о мой великодушный повелитель, — без запинки ответил Бешир. И султан Ахмед знал, что глава чёрных евнухов ведёт точный счёт. — Я ещё не присчитал к ним новую газель.

— Зачем так много? — лениво спросил султан, заранее зная ответ. — Это ведь опустошает мою казну.

— У повелителя правоверных должен быть выбор, ибо желания его священны. А казна твоя не только не умалится, но и возрастёт. Так будет всегда. И разве не услаждают твой взор нагие гурии, когда их множество, когда глаза перебегают с одной на другую, рождая хотя бы тень желания. Их тела сверкают в струях фонтана, обрисовывая то пышные бёдра, то высокие и сильные груди, то манящие округлости зада.

— Да ведь ты поэт, Бешир. Но ума не приложу, как можно быть поэтом, утеряв то, что вдохновляет мужа: зебб и яйца?

— Я всего лишь твой нижайший раб, твой вернейший слуга, и это сделало меня поэтом, — без запинки отвечал Бешир.

— Ну ладно, довольно об этом. Пусть внесут мой завтрак и войдёт великий везир. Надеюсь, он готов.

— О да, мой мудрейший повелитель, — смиренно отвечал Бешир, поняв по изменению тона, что он утомил султана и ему надлежит удалиться. — Он ждёт, покорный твоей воле.

Вошёл великий везир и склонился перед Ахмедом. Не столь низко, как предписывал этикет: у Дамада Ибрагим-паши Невшехирли окостенел позвоночник. Он был всего на десять лет старше Ахмеда, но выглядел старцем. Седая клиновидная борода, седые, густо нависшие брови, почти прикрывавшие глаза. Но глаза были молоды и сверкали. И взор был пытлив, без какого-либо подобострастия.

— Вот твой кофе, Ибрагим, — радушно приветствовал его султан. — Садись и рассказывай.

Глава рикяб-и-хумаюн — султанского стремени, то есть кабинета министров, был умён, прозорлив, немногословен и по всем этим качествам внушал Ахмеду полное доверие, даже уважение, что было редкостью необычайной, так как султан никого не уважал, даже валиде — царствующую мать.

— Мой повелитель, мне бы не хотелось огорчать тебя после утренней молитвы, ибо новости неутешительны. Персия накануне разорения и распада, и нам вряд ли удастся решительными шагами отвратить это. Русский царь, похоже, решил воспользоваться слабостью шаха и двинул своё войско к берегам Каспийского моря.

— Он опять сам ведёт своих воинов?

— Да, повелитель.

Султан пожал плечами:

— Этот человек непостижим. Ни один истинный монарх не должен подвергать себя таким испытаниям. Для этого существуют военачальники, первые министры, — он испытующе глянул на Дамада, — сераскеры. Ни Аллах, ни Бог неверных не окажут небесного покровительства монарху, рискующему своей жизнью. Он — отец своих подданных и в ответе за них и за своё государство...

Султан Ахмед долго распространялся на эту тему, как бы желая оправдать своё долгое сидение в стенах дворца. Дамад терпеливо слушал его излияния, изредка покачивая головой как бы в знак согласия и одобрения. Человек мудрый и искушённый, он по-своему истолковывал поток красноречия, изливавшийся из уст повелителя.

Султан привык к праздной жизни, он был изнежен её последними годами, и оторвать его от этой сладчайшей праздности можно было только силою чрезвычайных обстоятельств: покушением на трон, восстанием, бунтом янычар. Он проводил свои дни меж гаремом и созданной им библиотекой — запоздалой страстью и всё реже и реже вникал в дела государственные, положась всецело на своего садразама — великого везира — мудрого и искушённого Дамада Ибрагим-пашу Невшехирли.

Садразам слушал его, поглаживая свою серебряную бороду, пропуская струи её меж пальцев. Он ждал, когда его повелитель наконец иссякнет, и тогда наступит его черёд высказаться.

— О мой повелитель, — наконец смог заговорить садразам. — Ты видишь, как самонадеян русский царь. Особенно после драки со шведами, где ему удалось положить их на обе лопатки. Он провозгласил себя императором, он затеял поход против персов. Но кто может предсказать, что придёт ему в голову завтра...

— Русский медведь полез в логово барса, — вставил Ахмед.

— Прекрасно сказано, повелитель. Но кого ты имеешь в виду, говоря о барсе? — И, не дожидаясь ответа, торопливо продолжил: — Барс — это ты, повелитель, это твоя империя. Перса можно уподобить шакалу, особенно нынешнего шаха Хусейна[77]. Он слаб и труслив, как шакал. Его теснят афганцы, вот-вот они вторгнутся в его столицу, эти горные воители. И я возношу мольбу Аллаху, дабы он, наш великий покровитель и вершитель судеб, не надоумил шаха заключить союз с русским царём и ради своего спасения пожертвовать ему кое-какие свои провинции.

— Хорошо, если Аллах внемлет твоим молитвам, Дамад. А если нет, что тогда?

— В том-то и дело, что никто не возьмётся предсказать ходы русского царя на шахматной доске, где господствует наш ферзь. Не исключено, что он захочет взять реванш за поражение на Пруте. Закрепившись на Каспийском море, он пожелает перебраться на Чёрное с восточной его стороны. Он сумасброд. Но я уверен, что он рассчитывает на помощь своих единоверцев на Кавказе — грузин и армян.

— Я разделяю твои опасения, Дамад, — сказал султан. — Мы не должны бездействовать. Мы должны показать русским кулак с зажатым в нём ятаганом. Царь вторгся в пределы наших интересов, он угрожает нашей безопасности. Он ищет там, где не положено.

— Посол короля Англии лорд Абрахам Станьян в беседе со мной рекомендовал объявить состояние войны с Россией...

— Ну нет, — капризно скривился Ахмед, — я не хочу крайностей, я не хочу войны. Вызови русских посланников и запугай их. Всё-таки победа в последней войне была за нами. А потом, мы же год назад подписали договор с ними о вечном мире. Это был хороший ход, верный ход.

— И всё-таки я опасаюсь, мой повелитель. Ты прав: менее всего нам сейчас нужна война, я так и сказал англичанину. Но есть ещё наши единоверцы на Кавказе. От лезгин и кумыков явились послы с просьбой о помощи и защите. Мы возьмём их под своё крыло и объявим о том русскому царю.

— Ха! Можно ли бумагой заткнуть пасть медведя. Повелеваю тебе, Дамад, созвать Большой Диван, дабы мы безотложно решили, как нам действовать в столь опасное для нас время.

— Повинуюсь, мой повелитель. Через два дня цвет нашей империи будет у твоих ног.

Великий везир удалился пятясь, как того требовал этикет. Он ревностно соблюдал придворные порядки и давал уроки остальным высоким чиновникам Порты.

Сейчас его точил червь сомнения. Нужно ли бить в набат? И без того в империи царит брожение. Особенно в эялетах[78], большинство населения которых составляют христиане, неверные — сербы, болгары, черногорцы, валахи, греки и иные многие. Ропщет и янычарский корпус. Он давно уж перестал быть опорой султанского трона, так что пришлось на всякий случай создать дворцовую гвардию, что повлекло за собой немалые расходы.

Он, Дамад, ценил доверие султана и платил ему тем же. Один из очень немногих, он обладал большой печатью садразама вот уже пятый год, и, похоже, падишах не собирается расставаться с ним. Осторожность, осмотрительность и ещё раз осторожность — вот его девиз.

Он умел читать мысли и желания своего повелителя, но... преобразовывать их по-своему, так, что султан мог принимать их за свои. Он соберёт Большой Диван, он призовёт для строгого назидания русских послов. Но войны быть не должно, она может стать катастрофой.

Эта мысль окончательно укрепила его. Он велел призвать к себе русских послов.

Алексей Иванович Дашков[79] пребывал на посту российского посла пятый год. Он успел пообсмотреться и завязать полезные знакомства среди турецких вельмож и своих коллег по дипломатическому корпусу. Кабы не слабое здоровье, на что он жаловался в доношениях канцлеру Головкину и подканцлеру Шафирову, он мог бы оставаться в должности и впредь. Жалуясь, он просил подкрепления, а уж затем отставки. Доложили Петру. Царь почитал важнейшим иметь в турецкой столице человека верного, способного и надёжного.

Рассказывают, что однажды за ужином Пётр обмолвился об этом в присутствии Головкина и Апраксина.

— Надобен там человек, знающий языки, да чтоб умел обороняться да наступать, дабы снискать у турка уважение.

Канцлер Гаврила Иванович Головкин пожал плечами:

— Мне, государь, таковых способностей человек неведом.

— А мне ведом, — неожиданно воскликнул генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин. — Весьма достойный человек, да одна беда — уж очень беден.

— Бедность не беда, — возразил Пётр. — Этому помочь можно скоро, да кто же он?

— Да вот он, государь, за тобой и стоит. Твой хвалёный, что у галерного строения. Пётр обернулся и увидел Ивана Неплюева.

— Верно — хорош. Да жаль отпускать его — нужен он мне под рукой. Ну да ладно: там он нужней.

На коленях благодарил Неплюев Петра за монаршую милость. Царь поднял его.

— Не кланяйся, братец: я вам от Бога приставник, а должность моя смотреть того, чтоб недостойному не дать, а у достойного не отнять; буде хорош будешь — не мне, а более отечеству добро сделаешь, а буде худ — так я истец, ибо Бог того от меня за всех вас востребует, чтобы злому и глупому не дать места вред сделать. Служи верою и правдою!

Иван Иванович часто вспоминал это напутствие и, дабы не забыть, записал слова государя. И теперь служил он по дипломатическому ведомству, как прежде служил по морскому — верою и правдою, по наказу государя. Был правой рукою Дашкова пока что год с небольшим. Но благодаря природным способностям всё быстро усвоил, тем паче что в заграницах живал: выучился в Испании и Венеции.

Чиновник Порты вручил им предписание: без промедления предстать пред очи великого везира по безотлагательному делу.

— Что ж, Алексей Иванович, собирайся: дело-то безотлагательное. — И Неплюев неожиданно хохотнул. — Ведаю, чем запахло.

— Об этом все уж ведают: иностранные министры мне все уши давеча прожужжали, — откликнулся Дашков. — Надобно успокоить садразама.

— Да, наделал переполоху наш неугомонный государь. Забегали, засуетились турки. Мне недавно один чиновник ихний сказывал: султан-де повелел собрать Большой Диван. Жаль, мало у нас денег да мягкой рухляди для дач: есть добрые люди в Порте, да всё время корму требуют. Сокровенное знание дороже денег.

— Канцлер дал знать, что пришлёт с верными людьми.

— Тороват он на обещания, да скуповат на дело. — Неплюев махнул рукою. — Государю надобно писать: тотчас бы получили.

Обрядившись в парадные кафтаны, оба направились в резиденцию великого везира.

Чиновник Порты, сопровождавший их, глядел нарочито сурово и был молчалив. Глядел сурово и Дамад Ибрагим-паша Невшехирли.

— Повелитель правоверных во всём подлунном мире, несравненный падишах Ахмед Третий поручил мне выразить обеспокоенность неразумными действиями русского царя. Он вторгнулся в чуждые ему пределы и посягнул на наши интересы, ибо, да будет вам известно, Персия есть страна единоверная, находящаяся под протекторатом его величества султана. Мы опасаемся, не скрою, дальнейших шагов вашего царя и намерены предпринять решительные меры, дабы остановить его.

«Ого! — переглянулись оба, Неплюев и Дашков. — Неужто и в самом деле турки решили воспрепятствовать движению Петра. Но как, каким способом?» Они не ослышались: драгоман посольства был достаточно опытен и точен в переводе, особенно когда речь шла о предметах столь важных.

— Позвольте заметить, ваше высокопревосходительство, — неторопливо заговорил Дашков, — что наш государь, император Пётр Великий, неоднократно заверял его величество султана в своих дружеских чувствах. Россия ни в коем случае не намерена покуситься на интересы Оттоманской империи. Поход, как мы неоднократно провозглашали, предпринят для защиты российских торговых людей и их интересов. Вам известно о побоище, учинённом лезгинами в Шемахе, когда были вырезаны сотни российских купцов, а их имущество разграблено. Государь император намерен обезопасить этот важнейший торговый путь от злодеев.

— Всё это мы уже много раз слышали, — поморщился великий везир. — Однако наши агенты доносят, что царь движется с многочисленной армией, намного превышающей те цели, о которых было объявлено. Это завоевательная армия.

— Позвольте напомнить вашему превосходительству, — вмешался Неплюев, — что всего год назад между нашими великими империями был подписан договор о вечном мире. И, как неоднократно заверял наш государь, Россия намерена свято его соблюдать.

— Слово нашего государя ненарушимо, — добавил Дашков.

— И всё-таки мы оставляем за собой право прибегнуть к предупредительным мерам. — Дамад поднялся, давая знать, что разговор окончен. Лицо его было строго, насуплено. Но эта мина казалась напускной, нарочитой.

— Пужает, — односложно сказал Неплюев, подтягивая стремена. Дашков уже оседлал своего коня не без помощи посольского драгомана: всё последнее время он жаловался на нездоровье. Французский посол маркиз Жан-Лун де Бонак[80] любезно прислал ему своего врача. Но пилюли, приготовленные им, не оказали того целительного действия, которое красноречиво прокламировал француз.

— И я тако мыслю, — наконец откликнулся Дашков. — Нету у турка ныне никакого прихода военного, один расход. Разброд в войске, разброд в народе, великое недовольство. Ему ноне не до нас.

— Крику будет в Великом Диване, однако. — Неплюев отпустил поводья, и умное животное, осторожно ступая, пошло голова к голове с конём Дашкова, словно бы поняв, что хозяину нужно поговорить. — Но я спокоен, — продолжал Иван Иванович. — Сей гром грянет не из тучи...

— А из навозной кучи, — подхватил Дашков. И оба развеселились чрезвычайно.

Неплюев не причислял себя к пророкам, но гром в заседании Великого Дивана гремел. Турецкие вельможи, духовные и светские, старались оказать себя и свой патриотизм и непримиримость пред ликом повелителя правоверных. Он помещался в особой ложе, охранявшейся султанскими гвардейцами, над головами важных особ империи. Со стороны казалось, что все они, сидя на корточках, приуготовились к молитве.

Шейх-уль-ислам метал громы и молнии, стоя на коленях. Как духовный глава мусульман, он был непримирим к неверным. «Неверные собаки» в его устах было обыкновением, хотя к собакам турки относились почти покровительственно, и стаи бродячих псов, отчасти исполнявших обязанности чистильщиков нечистот, заполонили узкие улочки старого Стамбула.

— Священная война, джихад! — пронзительно, словно муэдзин, призывающий к молитве, вопил он. — Пусть они снова испытают мощь нашего гнева, нашу непримиримость, неотразимость нашего оружия! Пусть эти русские собаки убираются к себе!

Остальные были сдержанней. С объявлением войны России подождать, однако же войску быть в готовности выступить к границам Персии. Отправить посольство к хану афганцев Мир-Махмуду, дабы склонить его к стороне турецкой, а то и принять турецкое подданство.

Великий везир был по-прежнему сдержан и немногословен и, закрывая заседание, согласился: да, следует двинуть армию к персидским владениям и, коль скоро афганцы воцарятся во дворце шаха, отхватить кое-какие провинции. Не спускать глаз с русского царя, однако войны не объявлять.

При этом он не отрывал глаз от султанской ложи. Повелитель одобрительно кивнул. Стало быть, так тому и быть. Когда Дамад в очередной раз глянул в сторону ложи, султана там уже не было. И тогда он объявил высокое собрание оконченным.

Ахмед Третий неторопливо прошествовал в свои покои. Он позвонил в колокол, и на зов тотчас явился Бешир.

— Отнеси эти книги, и пусть Джангир ждёт меня.

Джангир был кятип — то есть библиотекарь. Учёный евнух почтенного возраста, он относился к книге с таким же благоговением, как сам султан.

Библиотека была любимым детищем Ахмеда. Он приказал снести одну из старых поварен и возвести на её месте прекрасное хранилище для книг. И теперь оно радовало его взор изяществом пропорций, напоминая малый дворец.

Книгам свободно дышалось в этой библиотеке, ибо она принадлежала султану султанов, и всё в ней было соразмерно, всё радовало и взор и душу.

Сказано — книги. Но то были по большей части произведения искусства, рукописного и графического. Лучшие писцы отточили свои каламы, лучшие художники создавали миниатюры, не жалея киновари, золота и цветной туши. Грубых печатных книг на полках почти не было. Однако Ахмед уже задумывал создание печатни и повелел отыскать знающих дело людей.

Послеполуденный сон освежил султана. Он направил свои стопы в библиотеку. Душа уже почти остыла после Великого Дивана с его криками и заклинаниями, поход русского царя разве что углубил поперечную морщину на лбу. Султан совершенно как простой смертный не любил тревог и огорчений. Он считал, что мирской шум не должен достигать его ушей, он должен быть заглушён по пути к его покоям. Разве мало у него вельмож, чиновников, имамов — словом, тех, которые обязаны переварить все тревоги и огорчения. Разве не за это платят им серебром из государственной казны?!

Учёный скопец Джангир трижды согнулся перед ним в поклоне и распахнул дверь. В хранилище было прохладно и пахло розовыми лепестками: ими была доверху наполнена ваза из оникса, стоявшая на столе.

Он тонкими пальцами, не знавшими иной работы, перебирал листы рукописей, пока что теша взор. Душа и сердце будут насыщаться потом, когда он углубится в чтение, когда сделает выбор, ибо среди книг тоже есть возлюбленные точно так же, как девы в его гареме.

Джангир застыл в терпеливом ожидании. Повелитель нетороплив, он будет долго перебирать листы, любуясь миниатюрами, выхватывая взором строки и пробуя их на слух и на вкус. Губы его шевелились, иногда исторгая звук.

— Омар ибн Аби Рабиа... Тысячу лет назад сочинённые строки. Тысяча лет прошло, а они живы и будут жить: вот послушай, Джангир:

И сам не чаял я, а вспомнил

О женщинах, подобных чуду.

Их стройных ног и пышных бёдер

Я до скончанья не забуду.

Немало я понаслаждался,

Сжимая молодые груди!

Клянусь восходом и закатом,

Порока в том не видят люди...

Увы, Джангир, тебе эти радости неведомы. Быть может, Аллах решил пощадить тебя, ибо, где радости простых смертных, там и муки, и трудно сказать, чего более. Вот:

Я видел: пронеслась газелей стая,

Вослед глядел я, глаз не отрывая, —

Знать, из Куба неслись они испуганно

Широкою равниною без края.

Угнаться бы за ними, за пугливыми,

Да пристыдила борода седая.

Ты старый, очень старый, а для старого

Уж ни к чему красотка молодая.

«Я стар, — подумал Ахмед, закрывая книгу, — но меня теснят ещё желания. И строки поэта, как дрожжи, поднимают их. Нынче вечером я забудусь в объятиях, и призрак русского царя вовсе отлетит. Говорят, он тоже в моём возрасте и столь же сластолюбив, сколь и я. Но у него нет гарема и всего одна жена. Несчастный! Поистине, Аллах милостивый отличил нас, правоверных, дав нам счастье пользоваться ласками четырёх жён и множества наложниц».

— Возьми эту книгу, Джангир, и неси её за мной. Я наслажусь сполна стихами, а уж потом постараюсь оживить строки поэта.

Ахмед просил подготовить ему Фариду. Теперь он решил взглянуть на неё из своего окна, откуда открывался вид на двор и бассейн с фонтаном, где в это время, спасаясь от жары, плескались нагие наложницы.

Фарида — значит ценнейшая, жемчужина. Что ж, избрав её, он был прав. Даже имя её подтверждает его правоту. К его услугам была и зрительная труба — прекрасное изобретение гяуров. Он приложил её к глазу и долго водил в разные стороны, отыскивая свою жемчужину. Вот и она. Солнечные блики играют на её влажных упругих грудях, на покатых плечах, на мраморной шее. Голова откинута назад — она чему-то смеётся...

Его возбуждали эти картины, и нередко он долго проводил в созерцании игр и любви дев. Да, они не таились ни от подруг, ни тем более от своих бесполых стражей: устроившись где-нибудь в тени, парочки предавались ласкам. Их губы и пальцы были всё время в движении, проникая друг в друга, а глаза полузакрыты в истоме. Наконец тела сотрясала дрожь, обе замирали и долго лежали неподвижно, задрёмывая. А потом шли к фонтану для омовения.

Он не мог запретить эту любовь, хотя кызлар-агаси[81] Бешир делал такие попытки, как видно думая угодить своему повелителю. Нет, запреты здесь бессмысленны: молодая плоть, разбуженная им, султаном, требовала своего. Томительное бездействие побуждало. Сказать по правде, он даже любил глядеть на эти ласки — они возбуждали. Греки называли это лесбийской любовью, она была воспета их знаменитой поэтессой Сафо, или Сапфо, о ней упоминал кто-то из арабских мудрецов, кажется, Ибн-Фарадж... Греховна ли однополая любовь? Скорей всего, нет: о ней молчит священная книга Коран, молчат и законы шариата. Да и само слово «любовь» — а это, несомненно, любовь — исключает греховность. Кто-то из его предместников на троне предавался любви с мальчиками, предпочитая её любви гаремных дев. А кто-то забавлялся и с теми и с другими — как ни непроницаемы дворцовые стены, они хранят молву и разносят её.

Немало я понаслаждался,

Сжимая молодые груди... —

повторил он вслух. — А ведь нет выше наслаждений! Быть может, они и иссушают: муж теряет соки, и его настигает раннее старение. Среди его предместников не было долгожителей...

Он позвонил, Бешир без промедления явился.

— Что угодно моему повелителю?

— Фариду. Она готова?

— Клянусь Аллахом: сделано всё, чтобы угодить тебе, мой повелитель.

Султан знал: эта протяжённая и пышная церемония была доверена двум чёрным евнухам. Наложнице объявляли, какая милость её ожидает, вели в малый бассейн, наполняли его розовой водой, тщательно обмывали её. Затем тело умащали благовониями, а чтобы дыхание было свежим, заставляли проглотить несколько капель розового масла, им же натирались губы. Наконец её облачали в ткань из полупрозрачного шёлка, рельефно обрисовывавшую все формы, — то было подобие пеньюара. И в сопровождении тех же евнухов вели в покои.

Бешир возглашал:

— Услада султану султанов! — и тотчас плотно прикрывал двери.

Церемониал был соблюдён и на этот раз. Фарида осторожно приблизилась к алькову. Ахмед возлежал под лёгким покровом. Он откинул его.

— Твоя раба явилась, — тихо произнесла она и тоже сбросила шёлк. — Я пришла, чтобы угождать тебе, о великий муж, и испить все твои желания. Я твоя покорная раба. Ты позволишь?

— Да, Фарида, я не раз испытал тебя, твою покорность и твои ласки. Тебя ждёт награда. Это не только мой зебб, но и драгоценный перстень.

— Величайшая из наград твоё тело, мой повелитель. Ты доверишь его своей рабе?

— О да, я доверяюсь тебе.

— Тогда позволь мне сначала коснуться губами твоего священного зебба, насладиться его упругостью, его величиной...

— Я сказал!

Губы Фариды были раскрыты как два цветочных лепестка. Она прижалась сосками грудей к ногам Ахмеда, покрывая их лёгкими поцелуями, поднимаясь всё выше и выше...

— О, как он прекрасен. Я возьму от него каплю твоего семени, всего одну каплю, я погружусь в него.

Султан испустил слабый стон, не жалобы, но блаженства. О, Фарида знала всё. Знала она, что теперь может повелевать повелителем — то был ясный знак. Язык её был в движении, он вибрировал то снаружи, то внутри. Султан дышал часто и мелко, глаза его были закрыты.

Фарида оторвалась и уселась на своего повелителя верхом, как амазонка на своего коня. Теперь и её дыхание стало частым, она едва ли не задыхалась в этой скачке.

— О мой султан. Я кончила благодаря твоему великодушию, — наконец произнесла она. — И, если ты отдашь мне всё твоё семя, я с радостью выпью его, как награду самого Аллаха. Но лучше не торопись. — Теперь она целовала и лизала его соски. — Не торопись, потому что я хочу продлить как можно дольше твоё наслаждение. Ведь я знаю, как это сделать. — Её груди коснулись шеи Ахмеда. — Повернись, о мой султан, дай мне коснуться твоих ягодиц губами и сосками.

Султан только сопел, покорный воле своей наложницы. Неожиданно она проворно соскочила на ковёр.

— О мой великий падишах, владыка моего сердца и моего тела, позволь высказать мне одно желание.

— Позволяю, — слабым голосом откликнулся султан.

— Скажи Беширу, чтобы приготовили мою подругу Фатиму. Мы станем ласкать тебя вдвоём, и, клянусь Пророком, ты останешься доволен. Одной из нас ты доверишь спину, а другой — самое заветное. Мы будем меняться.

С этими словами она юркнула под покрывало. Ахмед долго собирался с силами. Наконец он дёрнул шнур и выдавил явившемуся на пороге Беширу:

— Фатиму...

Бешир знал: повеления султана в таких случаях должно исполнять с неслыханной быстротой. Евнухи кинулись со всех ног, выволокли онемевшую от испуга и неожиданности наложницу из её спальни и повлекли мыть и умащать. Один из них сжалился и шепнул:

— Ты удостоилась милости султана...

Фарида встретила её на пороге алькова, завернувшись в кашемировый балдахин, свисавший мягкими складками. Повторилась та же церемония: Фатима склонилась перед султаном, но так как она не отличалась таким же красноречием, как Фарида, то сказала только:

— Великий падишах, я пришла услаждать тебя, как ты захочешь.

Ахмед не отвечал. Он был то ли в полусне, то ли в любовной истоме. Сейчас в алькове повелевала Фарида. Её подруга поняла это по её властному тону:

— Иди сюда, Фатима. Мы вдвоём будем ласкать зебб нашего повелителя. Ты возьмёшь его голову, которую он готов уронить, а я буду покрывать поцелуями два яшмовых яйца. И мы обе пробудим его. Ты согласен, наш великий повелитель?

Султан выдавил из себя звук, похожий на мычание. Он был слаб, но согласен.

Фатима старательно взялась услаждать Ахмеда кончиком своего языка, и вскоре мужество возвратилось к нему.

— О, мы добились своего, подруга. Теперь мы положим его на бок, и я доверю тебе высочайшие округлости. Ты знаешь, как их усладить.

Да, Фатима знала: опыт был приобретён в серале, всё больше с подружками.

Султан молчал. Он совершенно изнемог. Теперь более всего ему хотелось излиться. И он слабым голосом сказал об этом:

— Вы обе возьмёте моё семя. И затем оставьте меня: я буду спать.

Они старались продлить сладостные конвульсии царственного тела. И им это удалось.

Повелитель правоверных простонал:

— Я прикажу наградить вас. Идите.

Засыпая, он неожиданно подумал: русский царь беден, у него нет таких наложниц.

Глава пятнадцатая

ПРИВАЛ ИЛИ ПЕРЕВАЛ

Где стал, там и стан.

Волга — добрая коняшка, всё свезёт, и ей не тяжко,

Сам в корню, а две ляжки в пристяжке.

Долог путь, а изъездчив. И круты горы, да забывчивы.

Когда-нибудь да кончается путь.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Понеже, как я слышу, что зело лениво съезжаютца для вручённого им дела... того для сим накрепко объявляетца, чтоб непременно два дня в неделе, а именно: вторник да четверг, съезжались для сего дела, не мешая никаких дел иных; также, съехався, как для сего дела, так и в Сенат, лишних слов и чтоб болтанья не было, но то время ни о чём ином, токмо о настоящем говорить; такоже кто станет говорить речи, другому не перебивать, но дать окончить, и потом другому говорить, как честным людям надлежит, а не как бабам-торговкам.

Из указа Петра

Как повелите, Ваше Величество, об здешних полонённых русских казаках, солдатах и протчих, не токмо которые при князе Бековиче взяты, но и про оных от каракалпаков и казахов заполонённых? Ко мне непрестанно прибегивают некоторые, про откуп просят, а иные и милостыню требуют, ибо хозяева худо их кормят при такой дороговизне, и я делаю, что могу, одного Христа ради, понеже и сам не знаю, как бы своих людей прокормить, и то в долг, пока милость Вашу получу, об которой прошу Вашего Величества. Изволите надо мною умилосердиться и узреть на такие мои великие иждивения чрез такое долгое время. Сей куриер по повелению Вашему объявить может о русских полонённых при хане и при придворных его: их двести пятьдесят наберётся, а во всём городе — с тысячу, в Самарканде и по иным городам и деревням, на степи при озбеках, которые бунтуют, — всего на все 2000. Как сказывают, в Балхе и в Анкуе также их число немалое, а в Хиве и в Аралах тысячи с полторы наберётся (все такие люди при оказии могли б служить, а оружия доброго не имеют)...

Флорио Беневени — Петру

...Я имел честь сообщить Вам, что князь Меншиков уехал с обеими царевнами, в намерении, проводив их в Петербург, отправиться в Литву для осмотра своих тамошних имений, назначаемых им в приданое старшей дочери, просватанной за князя Сапегу, сына великого казначея. Вдруг третьего дня он неожиданно вернулся в Москву. Говорят, Царь повелел ему ехать в Астрахань...

Хотя... обширные планы держатся здесь в строжайшей тайне... мне удалось открыть кое-какие весьма пикантные обстоятельства... Толстой держал здесь при себе некую итальянскую куртизанку по имени Лаура, женщину очень умную, большую интриганку, чьё лёгкое поведение сделало её известной в Риме и Венеции, где она состояла в связи с неким влиятельным сенатором, имени которого мне так и не удалось узнать. Она подчинила себе Толстого настолько, что, по существу, безвозбранно распоряжалась в Комерц-коллегии, так что её президент по этой причине имел большие неприятности... Но будучи очень ловким царедворцем, умеющим из всего извлекать выгоды... он, полагаю, подал Царю мысль, что Лауре можно поручить... секретные переговоры в Риме. И в самом деле, женщина эта уехала, снабжённая десятью тысячами дукатов...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Девятнадцатого июня поутру, когда до Астрахани оставалось не более десятка вёрст, Пётр приказал стать на якорь.

— Не можно столь рано нанести переполоху на власть и обывателей, — пояснил он. — Пущай приведут себя в пристойность, пошлём конного сержанта оповестить о скором вшествии.

Сказано — сделано. Переправили на берег не одного-двух гвардейцев, и они пустились вскачь.

— Губернатор с губернаторшей небось икру мечут, яко рыба осётр, — предположил Пётр Андреевич Толстой и издал губами звук, напоминавший рыбье хлюпанье у поверхности воды.

Он и князь Дмитрий стояли, облокотившись на борт струга и глядели вдаль, на берег, затянутый сизой дымкой, на небольшой островок, который словно зелёный корабль рассекал воды Волги, на крикливых чаек, реявших над судами царёвой флотилии.

Они с князем сблизились за время их речного странствования, и близость эта переросла в дружбу двух людей непохожего склада. Пётр Андреевич был ядовит и хитёр, сильно себе на уме. Долгая жизнь в турецком логове да и самое его дипломатическое поприте приучили его к осторожности и рассудительности. Войдя в доверенность у Петра после приснопамятного дела царевича Алексея, он, однако, не слишком пользовался ею, зная крутой нрав своего государя. Но из-под руки позволял себе метать язвительности стрелы в окружение Петра.

Князь же Дмитрий был несколько не от мира сего. Хоть он и был возвышен и отличен государем, награждён титулом светлейшего князя, коим в империи владел лишь Меншиков, чином тайного советника и сенатора, всё-таки некий червь, как видно, точил его. То ли это был род ностальгии по утраченной родине, по господарскому трону, где успел несколько месяцев самовластно править, то ли нынешнее его положение представлялось золотой клеткой, но он испытывал удовлетворение только в своих учёных занятиях. И потом, этот роман дочери... Связь её с государем поставила его в чрезвычайно щекотливое и трудное положение.

Скорей всего, по этой причине, а не по его, князя Дмитрия, ориентальной компетентности государь повелел ему участвовать в низовом походе. Вместе с молодой супругой. И в первую очередь — вместе с дочерью.

Князь Дмитрий тщательно скрывал от всех подтачивавшие его нравственные муки. К ним присоединялись, а быть может, из них проистекали муки физические. И не было лекаря, способного излечить то и другое. Сопровождавший его врач из трансильванских немцев, без охоты покинувший Яссы одиннадцать лет назад, считал, что князь страдает заболеванием мочевого пузыря, и соответственно назначил ему лечение. Его диагноз подтвердил врачебный консилий ещё в Москве с участием царских докторов.

Но лечение не помогало либо помогало слабо. Тому способствовал и походный образ жизни, и связанные с ним тяготы. Приходилось участвовать в пирушках Петра с их излишествами в еде и питии, особенно в последнем. Государь строго следил за тем, чтобы все веселились и пировали если не вровень с ним, то по крайности мало уступая.

Князь страдал, но не мог пренебречь. Единственный, кто разделял с ним эти чувства, и был Пётр Андреевич Толстой. Ему он мог без стеснения излиться, ибо Толстой испытывал то же: ему шёл семьдесят восьмой год. Он был старше князя на целых двадцать восемь лет, но тем не менее сравнительно бодр и подвижен. А главное — ум его не притупился, равно и памятливость, Он был занятным собеседником, единственным, кто мог понять князя и принять его ламентации, ибо сам таково же чувствовал.

Сейчас они толковали о том, что готовит им Астрахань.

— Великое ядение и возлияние, — предвидел не без основания Пётр Андреевич, — ибо губернатор Волынский есть как бы родственник государя, ну а губернаторское его положение само собою требует.

— Увы, — вздохнул князь Дмитрий, — и избежать этого не можно. Тем паче и дочь моя, и супруга состояли в близких отношениях с племянницей государя Александрой, ныне супругой губернатора. Станут таскать меня на фуршеты, кои закатит Шурочка. А сия особа, полагаю испытывающая провинциальную скуку, захочет отвести душу.

— И с тщанием станет отводить, — откликнулся Толстой. — Да, княже, не по летам всё сие нам с тобою, хотя ты по моим меркам ещё молоденек. Тебе сколь годков, запамятовал, прости?

— В будущем году — полсотни. Я ровесник султана Ахмеда и старее государя всего лишь на год.

— Ну вот видишь. Тоже не вьюноша, — усмехнулся Пётр Андреевич. — Попали мы с тобою как кур в ощип. Сидеть бы нам дома на покое, читать, писать. Тем паче — тебе. Ты у нас человек учёный и весьма писучий. Ишь, сколь трудов накатал.

— Душа прилежит, — признался князь, — и рука более привычна к перу, а не к мечу. Хоть и мечом не пренебрегал. Однако всему своё время, как говорили древние.

— Сие прекрасно писано в Библии, в книге Екклезиаст, то бишь проповедник.

— Ну как же, как же. Сочинение приписывают царю Соломону, — кивнул князь.

— Я его почитай наизусть затвердил, ибо весьма соответствует моему нынешнему состоянию, — продолжал Толстой. — Как же: суета сует — всё суета. Разве не так? Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем... Святая истина. И далее: бывает нечто, о чём говорят: «Смотри, вот это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Пётр Андреевич воодушевился. Память у него была в самом деле молода, несмотря на годы. Он воздел десницу и рубил ею:

— Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот: всё суета и томление духа! И предал я сердце моё тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал я, что и это томление духа. Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь... Истинно так, княже, и тебе это известно лучше, нежели кому-нибудь другому.

— О да. Вещие слова, вечные мысли, — согласился князь Дмитрий. — Царь Соломон слыл великим неспроста: он оставил по себе память в веках, И сколь будет длиться род людской, столь же будут жить его мудрость, его священные книги. Равно и книги ветхозаветные, впитавшие в себя опыт пророков, оставившие нам их поучения. Всё это вечно, как вечна книга книг — Библия.

— Я утвердился как бы на вершине, — задумчиво произнёс Толстой. — Вершина есть мои лета. И сколь ясно видны мне с этой вершины суетные дела человеческие. Истинно изрёк царь Соломон: всё суета сует и томление духа. Вот он говорит в сердце своём: «Дай испытаю я тебя веселием, и насладись добром»; но и это суета.

— Про нас, нынешних, — сказал князь, — про то, что вскоре нам предстоит. Там ещё, помнится, о винопитии...

— Да-да, — подхватил Толстой, — осудительно сказано: такое-де глупость человеков и заблуждение...

Пётр Андреевич замолк. Оба глядели на бегучие воды реки, полные несуетливой жизни: вот какая-то большая рыба солидно плеснула хвостом и ушла в глубину, крикливые чайки, сопровождавшие флотилию, носились взад и вперёд, стайка чирков плыла по течению, словно эскадра, держа строй...

— Все реки текут в море, — неожиданно промолвил Толстой, — но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы снова течь... Как это мудро, князь. Все реки текут в закрытое море, но оно не переполняется. И всё возвращается вспять, на круги своя...

Пётр Андреевич замолк, потом снова губы его задвигались, казалось, он хотел продолжить. Но вдруг на царском струге послышались громкие команды, началась суета, стали выбирать якорь, и струг плавно снялся с места и стал выплывать на стрежень.

Команда их струга тотчас последовала примеру царского. Двинулась и вся флотилия.

— Господи, что-то будет, — шумно вздохнул Толстой. — Ох, княже, а ведь мы с тобою пока ещё в предбаннике. Баня-то впереди. Настоящая баня — с паром и жаром. И долгонько, полагаю, будут нас в ней парить.

Государь-то наш зело увлекающаяся натура. Как пойдёт куда-либо, куда задумал, так и не будет останову. Почитай, до зимы. Дождёмся, коли Волга станет...

— Одежды зимней нет, — уныло произнёс князь Дмитрий. — А так что ж: воссядем на сани да и покатим вверх по той же Волге.

— А то задумает стать на винтер-квартиры, — продолжал рассуждать Пётр Андреевич. — С него станется. Зачнёт собирать военный совет, куда он, туда и генералы. Зима-де в здешних краях мягкая, трава не переводится, море не замерзает. Благодать.

— Предвижу великие тяготы, — согласился князь, шумно вздохнув. — Да куда денешься.

Гребцы на царском струге налегли на вёсла, и он стал отрываться от остальных судов. Толстой взволновался.

— Эвон как гонит, — пенял он капитану. — Надобно нам не отстать.

— Гребцы выручат, — заверил его капитан. — Ветр попутной, паруса поставим. Догоним его величество, царя-батюшку нашего.

В самом деле: поставили косые паруса, гребцы размахались вёслами, и расстояние между царским стругом и их судном стало быстро сокращаться. Было похоже, что команды судов охватил азарт и на последних вёрстах пред Астраханью они устроили нечто вроде гонок.

Вся флотилия встрепенулась. Над судами, словно крылья необычайных чаек, зареяли белые паруса. Течение и ветер подгоняли их. А ещё надежда на долгий отдых. Астрахань была сборным пунктом войска пешего и конного, добиравшегося посуху. Оттоль начиналась кампания, оттоль предстояло свершить главный морской бросок на юг, в персиянские пределы. Так замыслил Пётр, император всероссийский и прочая. Многая прочая.

А пока что флотилия во главе с флагманским стругом не плыла — летела к заветному брегу. Но не было во всей армаде ходче судов, нежели царский струг. Не было и смельчаков вырваться вперёд, ежели бы это и удалось.

Солнце уж перешагнуло зенит и теперь, казалось, сопровождало их в быстром движении к заветной цели. Вот уже показались какие-то строения на берегу — преддверие либо предместье. Вот словно бы из воды стал расти собор, чьи купола впитали в себя жар и блеск стремившегося к нему солнца.

Астрахань! С крепостных башен, с кораблей, облепивших причал, беспорядочно грохнули пушки. Над флагманским стругом полоскались Андреевский флаг и императорский штандарт.

Пушки продолжали палить, и берег заволокло пороховым дымом. Откуда-то неслось нестройное «ура». На берегу колыхалась густая толпа встречающих. Фузилёры и алебардщики образовали строй почётного караула, обмерший у сходен.

С кораблей флотилии салютовали жидкими выстрелами. Ядра шлёпались в воду, вздымая фонтанчики брызг.

Макаров торопливо диктовал писцу строки в «Путевой юрнал»:

— «...прибыли часу в 4-м к Астрахани, где кругом с города стреляли из пушек трижды, да солдаты и драгуны беглым огнём из фузей трижды...» На радостях: могут лицезреть государя с государыней и прочих высоких особ. Не жалеют огневого припасу, — махнул он рукой. — Ладно, после допишешь.

Тем временем спустили сходни. Гренадеры подоспели с персидским ковром и мгновенно раскатали его: высокая чета приближалась к сходням.

Пётр пробурчал под нос:

— Ишь, черти, сколь богато живут: эдакую драгоценность под ноги мечут.

Екатерина пожала плечами: они были оголены и соблазнительно розовели. Царица была дородна и пышнотела. Родив одиннадцать детей, из коих только двое здравствовали, она почти не убыла в теле.

— Пересидела у них под боком, — сказала она томно, — а там оные дёшевы. Не сокрушайся, государь-батюшка, есть кому вычистить.

На берегу нетерпеливо переминались с ноги на ногу губернатор Волынский, его супруга Шурочка Нарышкина, государева племянница, и прочие губернские чины. Чуть впереди стоял архиепископ Астраханский с причтом и церковным хором.

— Слава, слава, слава! — грянул хор, как только царская чета ступила на сходни. Почти одновременно загремела духовая музыка. Всё это вместе с солдатским «ура», повторявшимся каждые несколько секунд, слилось в немыслимую какофонию.

Губернатор и губернаторша сделали несколько шагов вперёд, навстречу августейшим особам. Они сошлись.

— С благополучным прибытием! — чуть дрожащим голосом воскликнул Артемий Петрович. Он заготовил небольшую приветственную речь и уж было приготовился её произнести, но Пётр прижал палец к губам, давая понять, что ничего этого не надо. Он чмокнул губернатора в голову, затем облапил свою племянницу, легко поднял её на воздух и смачно поцеловал в губы. Опустил на землю и довольно пробасил:

— Эко раздалась, матушка. Знать, холит тебя губернатор твой.

Шурочка ничего не ответила, только губы её задрожали, что было приписано вполне понятному волнению от встречи с дядюшкой-императором.

— Ваше величество, государыня, господа Толстой, Кантемир, Макаров и сопутствующие, пожалуйте на обед в честь столь великого события, — воззвал губернатор.

Экипажи поданы, их было более, чем нужно. Напрасно Волынский искал глазами Петра Павловича Шафирова, своего наставника и благодетеля, — его не было, спрашивать же было неуместно.

Обедали в губернаторском саду, под сенью дерев. Тосты следовали один за другим, всё более разогреваясь, ибо сказано: веселие Руси есть питие.

После обеда отправились в собор, где архиерей отслужил благодарственное молебствие в ознаменование благополучного прибытия их величеств.

Пётр обошёл собор кругом, задирая голову, поминутно удивляясь громадности здания, изыскам в отделке, резным узорам. Удивил его и иконостас своею высотой и пышностью.

— Ну и ну! Почитай, во всём государстве нашем нету столь лепотного храма, — обратился он к Волынскому.

— Двенадцать годов подымали, — довольный похвалою, отозвался тот. — Досель украшаем.

— Пущай снимут рисунок, — распорядился Пётр. — Прикажу по сему образцу строить в Питербурхе Никольский Морской собор в ознаменование торжества нашего над шведом и утверждения на Балтийском море.

— За двадцать вёрст видать, — продолжал похваляться Волынский, ровно своим детищем, хотя вовсе не он был причинен к нему.

Пётр уловил эту нотку самодовольства и не одобрил её.

— Ты вот что, Артемий. Полно бахвалиться-то. Отчёт стану с тебя спрашивать, каково к походу приготовился, сколь судов спустил на воду, сколь магазейнов учредил.

— Готов, готов, государь, ответ держать по всей строгости, — торопливо отвечал Волынский. — Ибо почитай всю зиму, весну и лето не переставая труждались. Да только Казань с лесом да мундиром медлила.

Артемий Петрович понял, что снисхождения ему не будет, что надобно доложить по форме, а не ограничиваться общими словами.

— Имеем тридцать четыре ластовых судна да двенадцать гальотов. Ещё сверху сплавили до нас три шнявы да два гекбота, — выкладывал губернатор. — Магазейны учреждены по всей линии, их четыре, кои с провиантом, кои с огневым припасом, кои с сеном, возле них стража поставлена. Соймонов и Верден изрядно потрудились[82] для кампании: сняли на карту и описали весь западный берег моря Каспийского вплоть до южного края, от Терека до Астрабада, со всеми городами и заливами, где удобно флотилии нашей пристать.

— Сие важно. Заслуживают производства в следующий чин. — Пётр был явно доволен. — Подашь мне сии карты и планы, надобно их размножить...

— Уже исполнено, государь, — торопливо произнёс Волынский.

— Эдак бы без понукания всегда. — Пётр одобрительно похлопал Волынского по плечу. — От конфидентов что слыхать?

— Ох, ваше величество, турку неймётся. Дауд-Бек и Сурхай, шаховы недруги, послали челобитную турецкому султану Ахмеду через крымского хана. Будто писано в ней, что хотят они под протекцию султанову подпасть и посему просят срочно прислать янычарское войско. Иначе-де русский царь нас заберёт. Очень они этого опасаются. Ведомости сии подлинные, от надёжных людей.

— Гм. — Пётр запустил пятерню в короткие волосы и стал ерошить их. Складка на лбу углубилась. — Наделали мы переполоху. Турок про поход прознал прежде, чем мы на суда погрузились, — есть у него симпатизанты, видно, средь иностранных министров. Стал он стращать наших послов в Цареграде, а те отписывать нам. Велено Головкину с Шафировым отписать успокоительно: мы-де Перейду воевать не станем, а желаем нашу коммерцию охранить от разбойных шаек. Не мыслю, чтоб султан войну открыл, нету у него силы. Но настороже быть надобно.

— Я, государь, полагаю, что более стращает, — согласился Волынский. — Правда, интерес у него к Персиде есть давний. Ведает слабость шахову, а посему охота ему свой кус отхватить, покамест тамошняя власть слабосильна.

— Шаху чрез нашего посланника Аврамова заявлено: ежели турок вступит в его пределы, тогда нам крайняя нужда будет береги Каспийского моря занять, понеже допустить его туда нам не можно.

— Шах ныне бессловесен, ибо слабость да дурость его всем явлена, — подхватил Артемий Петрович. — Вот-вот афганы его столицу захватят, ежели уже не свершилось. Так что вашему величеству дорога открыта. Весь берег до Дербеня, а то и до Бакы падёт в руки ваши, яко переспелый плод.

— Мне то ясно. — Пётр качнул головой. — Препятия особого не будет. Однако довольно об этом. Скажи-ка, каково хозяйствуешь.

— Сады виноградные по вашему повелению развёл. И ягода сия изрядно уродилась. Изволите осмотреть?

— Угодил! — Пётр заулыбался. — Знал, чем угодить. Ещё чего?

— Всё готово к закладке адмиралтейского двора. Вашего величества ожидали. Окажите честь.

— Окажу, само собою.

Поехали смотреть виноградник, заложенный три года назад. Екатерина со своими статс-дамами тоже выразила желание присоединиться.

— Растение виноградное удивления достойно, — захлёбывался Артемий Петрович. — Земля тоща, а ему хоть бы что. Более того, обратите внимание, ваши величества; ради испытания высадили мы несколько кустов в частый песок. И что же — растут! И плод родят как ни в чём не бывало. Сухость тут необыкновенная, попервости велел поливать. Однако ж и без поливу растут.

Гроздья были ещё зелены, и Пётр несколько огорчился: уж очень хотелось ему отведать своего российского винограду и похвастать пред иностранными потентатами.

Волынский утешил:

— К возвращению ваших величеств из походу наберёт сладости и будет готов к столу.

Астраханское сидение затягивалось: ждали казачья ополчения с Дону и калмыков Аюки. Не доспели ещё некоторые полки, двигавшиеся к Астрахани посуху.

— Золотое время теряем, — ворчал Пётр. — Ужо распеку начальников. От Аюки-хана ни слуху ни духу. На открытую измену небось не решится, а проволочку устроит.

— Да, надёжи нету никакой, — вздохнул Волынский. — Сколь волка ни корми, он всё в лес удрать норовит. Однако, государь, в тех побережных краях об эту пору жары неимоверные, тамо лучшее время поздняя осень, да и зима не худа.

— Солдатское дело — терпеть, — тряхнул головою Пётр. — Особливо, коли их государь терпит. Небось не испекёмся. Тамошний-то народ живёт, терпит. Нет, Артемий, ежели бы не замедление с полками, отплыли бы. Князь Кантемир с Толстым сочинили манифест, в коем жителям обещано покровительство наше, на языках персидском, турецком и татарском, равно и показаны причины сего военного похода. В оном манифесте указано, что шаховы подданные Дауд-бек, лезгинский владелец, да казы-кумыкский Сурхай изменили своему государю, разорили Шемаху и пограбили купцов наших немилосердно и жизни их лишили. А потому принуждены мы против сих бунтовщиков и всезлобных разбойников войско повести. Ты немедля отряди верных людей, дабы они сей манифест доставили в Дербень, Шемаху и Баку и там среди народа раздавали, особливо среди их духовных, мулл и имамов.

— Среди тамошних жителей есть у меня верные люди, на их усердие всецело уповаю, всё будет исполнено в лучшем виде, ваше величество. — Артемий Петрович более всего желал добиться полного благоволения своего повелителя и в некотором роде родственника. И вот ему помнилось, что он достиг желаемого. И дабы укрепиться в этом, он предложил: — Не сочтите за дерзостность, государь, всё у нас приготовлено для торжества закладки Адмиралтейства, почтите его своим высочайшим участием.

— Одобряю и беспременно буду. И по старой памяти топором помахаю.

Адмиралтейство закладывалось при великом стечении народа на реке Кутум, омывающей град с северо-востока, близ впадения её в Волгу. Там, на Кутуме, устроены были верфи, беспрестанно стучали топоры, визжали пилы, плотники облепили стапеля, на которых скелеты судов обрастали плотью. Берег на добрую версту был занят штабелями леса, поставленного на просушку, козлами для пильщиков, истоптан ногами работных людей, усеян щепою да стружками.

Пётр любил до самозабвения этот дух потревоженного дерева, воскрешавший в памяти молодые годы, работу на стапелях, корабельную науку голландцев в Саардаме, где он был просто плотником Петром Михайловым. Бог мой, как давно это было, но как доселе отзывалось в памяти и сердце!

— Дай-ка! — Плотник, кряжистый и крепкий, однако ростом сильно уступавший Петру, недоумённо пялился на него, видно не понимая, чего от него хочет царь. — Дай-ка топор, — нетерпеливо повторил Пётр.

— Нешто царское это дело? — пожал плечами мужик. — На, коли умеешь.

— Гляди. — Пётр стал обтёсывать бревёшко для рангоута. Щепа веером разлеталась во все стороны, и желтоватое тело бруса мало-помалу выступало ясней, освобождаясь от смолистых боковин. Царь размахался с видимым азартом. Плотники бросили работу и изумлённо глядели на невиданного корабела.

— Ай да царь! Ну и царь! — то и дело раздавались возгласы со всех сторон. Люди придвигались плотней, оттесняя царскую свиту во главе с губернатором.

Пётр наконец разогнулся, тяжело дыша, отёр рукавом камзола пот, обильно струившийся со лба.

— Отвык, будучи на своей службе, — в усмешке раздвинулись короткие колючие усы, — А что, братцы, взяли б меня в артель?

— Пожалуй, царь-батюшка! Вестимо взяли б, — заголосили из толпы. — Ловок ты по-нашенски, чай, долго плотничал...

— Было дело — выучился, — бросил Пётр. — Сию науку у иноземных мастеров прошёл да у российских укрепил. Царь, он ведь тоже работник, надобно ему всё уметь. Коли выпадет досуг, хожу в Адмиралтейство, не гнушаюсь топора, долота да скобеля. А теперь прощевайте, братцы, Бог помощь!

С этими словами Пётр вернул топор плотнику, казалось окаменевшему на своём месте, повернулся и пошёл прочь. За ним засеменила и свита: широко шагал царь на своих длиннейших ногах, мудрено было за ним угнаться.

— Ваше величество, государь, — возгласил Артемий Петрович за спиною Петра. — Назначен ныне обряд конечный в индийском подворье. Не изволите ли полюбопытствовать?

— Что за обряд? — повернулся к нему Пётр и умедлил шаг.

— Сожигание покойника на погребальном костре.

— Оч-чень любопытно! Непременно хочу поглядеть, — оживился Пётр.

Екатерина поморщилась:

— Уволь меня, господин мой. Дамы мои сего не вынесут. Да и я, признаться, до такового жаренья не охоча.

— Ступай, ступай, матушка, — махнул рукой Пётр, — Не для женского полу сия картина, в самом деле.

Дамы уселись в экипажи, и они покатили в губернаторскую резиденцию. А государь с Волынским, князем Дмитрием, Толстым, Макаровым, Апраксиным и другими особами направился к индийскому подворью.

Купцы из страны чудес были в Астрахани привычны. Их караваны доставляли сюда главным образом пряности, высоко ценившиеся в России, драгоценные пряности — перец, мускатный орех, корицу, гвоздику, доступные, впрочем, лишь знати.

Подворья восточных купцов сгрудились в самом центре Белого города. Притом индийское было каменной кладки, а персидское и татарское — деревянными.

Пётр со спутниками вошли в открытые настежь ворота и оказались в небольшом дворе, со всех сторон окаймлённом галереями. В центре двора был устроен квадратный бассейн с невысоким каменным парапетом. Пётр обратил внимание на выпавшие и обломанные плиты, на ветхость аркады. Артемий Петрович заметил на это:

— Сказывают, государь, что дому сему более веку, Взялись было починивать наружность, а до двора не дошли.

— Где же народ? — удивился Пётр. В самом деле, во всём подворье, не считая конюшни, откуда доносилось конское топотание и хрумканье, не обнаруживалось людского присутствия.

— Эй, кто здесь есть! — воззвал наконец Волынский.

— Ты покличь по-индейски, — усмехнулся Пётр. И вдруг, заложив два пальца в рот, пронзительно свистнул. Тотчас из конюшни выбежал коричневый человечек, на ходу напяливая тюрбан.

Артемий Петрович попытался выведать у него, где остальные обитатели подворья, но коричневый человек только кланялся и повторял одно слово: «Шмашан».

— Что есть «шмашан» — не ведаю, — пожал плечами Артемий Петрович. — Тут у них есть как бы староста, он балакает по-нашему. Куда всех унесло?..

Меж тем коричневый человек подошёл к краю бассейна, черпанул горстью воду и, проливая её, повторил: «Шмашан».

— Это он про реку толкует, — догадался Пётр. — Где тут близко река?

— Выйдем на Кутум, государь.

Вышли. И тотчас завидели на берегу Кутума некое сборище. По одежде, по белым и жёлтым тюрбанам можно было сразу определить индийцев. Когда государь и его спутники приблизились, из толпы вышел тот, которого Волынский называл старостой. Он склонился перед губернатором и, прижимая руки к груди, заговорил, поминутно сбиваясь:

— Пожалуйте, господин великий, мы совершаем последний обряд.

Покойник, по его словам, был из касты вайшьев, к которой относятся люди, занимающиеся торговлей и земледелием. Он занемог в дороге, жаловался на боль в груди, а когда караван пришёл в Астрахань, слёг и вскоре испустил дух. Они уже успели совершить омовение покойника и сейчас обёртывают его в новую ткань для того, чтобы возложить на шмашан — место сожжения.

— То-то конюх всё бормотал: шмашан, шмашан, — воскликнул Артемий Петрович.

Тем временем покойника в белом саване опустили на кучу хвороста и стали обкладывать поленьями. Староста, бормоча извинения, торопливым шагом направился к шмашану и тотчас заголосил. Это было нечто среднее между пением и скорбными причитаниями. Другой его соплеменник меж тем наделял товарищей варёным рисом и горстями разбрасывал его округ костра.

Продолжая свои причитания, староста взял в руки зажжённый факел и стал обходить костёр. Он двигался медленно, то и дело застывая и продолжая свои заклинания. И раз, и два, и три обошёл он место последнего упокоения. Наконец остановился и, восклицая: «Яма, яма, яма!» — запалил хворост.

Костер стал медленно разгораться. Вдруг пламя, подхваченное ветром, завилось и поднялось к небу. Послышался треск горящего дерева, жар от огня становился всё нестерпимей, и все окружившие костёр невольно попятились назад.

— Глядите, глядите! — неожиданно воскликнул Волынский и стал осенять себя крестным знамением. — Покойник оживает!

В самом деле, тело, наполовину скрытое пламенем, начало вдруг извиваться, словно бы испытывая муки от нестерпимого жара.

Один только Пётр сохранил полное спокойствие, меж тем как его спутники по примеру Волынского закрестились. Он пробурчал только:

— Нешто непонятно: не оживает, а в корчах огненных пребывает. Яко всякая плоть от пламени, живая либо мёртвая.

Словно бы подстёгнутое этими словами, пламя вдруг рванулось ввысь, рассыпая дождь искр, стреляя головешками во все стороны. Покойник сокрылся в огне и дыму.

Индийцы стали по одному покидать шмашан. Последним уходил староста. Пётр наклонился к Волынскому:

— Спроси его, каково поступят далее.

Губернатор остановил индийца, закланявшегося, как давеча.

— Мы вернёмся сюда, когда костёр догорит, — отвечал он. — И соберём несгоревшие останки — зубы, кости, а уж потом пепел. И с молитвою побросаем всё в реку.

— А чего это он давеча кричал: яма, яма? Яма это по-нашему могила, — допытывался Пётр. — А у них ведь костёр.

Невольная улыбка скользнула по невозмутимому лицу индийца. Он отвечал:

— Яма — бог смерти. Я просил его отогнать злых духов и вознести душу покойного в обитель блаженства.

— Что ни народ, то свой уклад, — заключил Пётр. — И в жизни и в смерти. Может, и лучше сожигать покойников. Земля — живым, без кладбищ да без памятников.

И все покинули место огненного восхождения. Пётр задержал шаг и вполголоса спросил князя Дмитрия:

— Давно не видел княжны Марьи. Здорова ли?

— Ох, ваше величество, — сокрушённо отвечал князь, — весьма недомогает.

— А что? — допытывался Пётр. Лицо его выразило участие. — Который нынче месяц?

— Девятый уж, — покачал головой князь. — Девятый, государь. Сильно опасаюсь о неблагополучии.

— Пошлю лейб-артца...

— Свой есть.

— Ум хорошо, а два лучше. Консилий надобен, — с явной озабоченностью, не ускользнувшей от князя, произнёс Пётр. — За нонешнею суетою запамятовал я, грешен, княже.

— Ну что вы, что вы, государь, — заторопился Кантемир, — заботою вашей и так награждены.

Пётр махнул рукой:

— Грех ведь на мне. Токмо не забава мне Марьюшка, а сердешная склонность, как отцу тебе говорю. Слабость она моя, верно. Дак ведь и у царя случается слабость.

Они с князем отстали от остальных. Впрочем, разговор был деликатный, и всё это поняли. Волынский было остановился, дожидаясь, но Пётр жестом вернул его.

— Ты вот что, княже. Передай ей о моём сокрушении. Да скажи, что выберу время навестить её. Пущай бережётся, ничем её не отягощайте. Близ неё есть кто из женского персоналу?

— Как не быть, государь. Бережём.

— Помни: надежда моя велика. А с нею и перемена...

Пётр не договорил. Но князь Дмитрий понял. И у него затеплилась надежда. Слабенькая, как огонёк церковной свечки.

Глава шестнадцатая

БОГ ДАЛ, БОГ И ВЗЯЛ

Колотись, бейся, а всё надейся.

Не гневи Бога ропотом, помолись ему шёпотом.

Над кем стряслось, над тем и сбылось.

Судьба придёт — по рукам свяжет.

Злая напасть что чёртова пасть: заглотнула и хвостом махнула.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

...Какое бы высокое положение ни занимал теперь Царь, но столько обстоятельств могут снова погрузить его империю в тот мрак, из которого он извлёк её, так что было бы чересчур безответственно предоставить на волю случая перспективу союза с ним.

Брак, результатом которого явилось появление царевен, его дочерей, которых он теперь хочет выдать замуж, не заключает в себе ничего лестного, и говорят даже, что младшая из них, та, которая предназначена, вероятно, в невесты герцогу Шартрскому, несёт в себе черты грубости своей нации. Извлечь какие-либо плоды из этого брака можно только войдя... в планы Царя.

...Наконец, может также случится, что после заключения брака, думаю не совсем приличного для герцога Шартрского, окажется, что из него нельзя извлечь никаких политических выгод, если избрание герцога на польский престол не произойдёт по крайности одновременно с бракосочетанием.

...Вот чем, милостивый государь, вы должны руководствоваться... В числе средств, могущих способствовать успеху ваших переговоров, наиболее действенным было бы, полагаю, признание принятого Царём императорского титула... Когда вы удостоверитесь, что Царь согласен всеми силами содействовать возведению герцога Шартрского на польский престол, Его Королевское Величество сочтёт возможным обещать признание за Царём императорского титула...

...Участие, благосклонно принимаемое Царём в брате князя Валахского Кантемира, вполне достаточно, чтобы побудить Его Королевское Величество содействовать всеми мерами освобождению его от ига. Но — осторожность!

Кардинал Дюбуа — Кампредону

...По сие число от сего двора мне на харч ничего не дано, и я же о том не досаждаю, яко персицкой посол, которой весь прожился, так что и сам, и все свиты его люди платье с себя распродали, также и оружие, и не знает, как бы отселе подняться в дорогу... Помянутой посол иной комиссии и не имеет до хана, токмо просить о добром союзе против общего неприятеля — Ширгасы-хана... Комиссия также, но партикулярно, чаю, от оного посла была, чтоб меня шпионировать и в некредит поставить. Ибо мне донесено, что при разных случаях озбекам на Вас наговаривал, сказывал, прибыль не будет Бухарам от дружбы Вашего Величества, понеже с ними не граничите, и ежели дружбу желаете для купечества за свою прибыль, и так чрез Хиву и чрез шаховы области торговые русские непрестанно ездят; рассуждал всё тем, что с Вами крайнюю дружбу иметь не надлежно, понеже знакомство Ваше им ничего не поправляет. И оной посол, дабы лучше озбеков о том уверить, сказывал же, что и шах сам то же учинил и с Вашим Величеством великою дружбу весть не хотел бы, ежели бы между двумя государствами Каспийское море не было...

Флорио Беневени — Петру

От каморки под лестницей и бадьи с грязным бельём до дворцовых покоев — путь велик и труден. Мудрено не оскользнуться, особенно ежели не образован, не научен.

Служанка пастора Глюка Марта, бывшая за шведским трубачом, сгинувшим неведомо где и как, полонянка, переходившая из рук в руки, от фельдмаршала Шереметева до светлейшего Меншикова, поименованная то Трубачёвой, то Васильевской, то Сковородской, то ещё как-нибудь, стала на этом пути царицей Екатериной во святом крещении.

Всё было как в сказке со счастливым концом. Точь-в-точь как в сказке. Как же она творилась, эта сказка, которой не сыщется подобий в истории великой империи?

Был природный ум, была великая осмотрительность и осторожность, податливость сродни одарённости, переимчивость чисто лицедейская. Соразмеряла каждый свой шаг, понимая: коли оступится — падёт. Жизнь её учила и выучила. Пригодилось всё: и чёрная работа служанки и прачки, и опыт жены трубача и наложницы, и покорство желаниям и прихотям — покорство рабыни, и терпение, терпение, терпение. Ждала своего часа. И — дождалась. Он пробил — тому уж двенадцатый год. Обвенчана с властителем полумира.

И вот она на пороге нового испытания. Понимала, сколь опасного. Понимала, каково осторожно надобно ступить. А как? Что предпринять? С кем держать совет, на кого опереться?

Не с кем, не на кого! Боялась кому-либо доверить свой великий страх, таила его про себя. Довериться — обнаружить слабость свою, слабость государыни. Как можно!

Были у неё наперсницы, были. Как не быть, коли окружена она день-деньской фрейлинами да штацдамами, они же статс-дамы, то бишь дамы государственные. Фрейлины-то, впрочем, не в счёт — это девицы чисто услужающие. Навроде как денщики государевы. Но ни к кому не было у Екатерины полного и безоговорочного доверия. А в таком деле — особенно.

А время неумолимо свершало свой бег. И срок близился. Срок родин ненавистной соперницы. Ненавистной, потому что... Молода, знатна, умна, образованна, талантами награждена. Что она против неё, против Марии Кантемир?

На целых шестнадцать лет моложе соперница её! При великих прочих достоинствах. Господин её остепенился; прочих метресок оставил, одна эта вот уже который год им владеет. И опасней всего, что не только телом к ней прикипел — телом-то она, Екатерина, кого хочешь перебьёт, а, видно, душою, а то и сердцем.

И дошло до неё из разговора государева — доброхоты шепнули — что ежели-де родит Марья Кантемир младенца мужеского пола да выходит его, то быть ему наследником престола, а ей, Марье, стало быть, супругою царской...

Что ж, она знала характер своего повелителя. С него станется: может всё круто переменить. И не оглянется, ни на что и ни на кого не посмотрит: его воля — закон. И всё тут. Её — в монастырь, как Евдокию, дочерей — в замужество почётное. Ближние небось возрадуются: от немки-лютеранки безродной избавился, а то позорище было на всю Европу. Православную принцессу взял, слава Господу сил!

Всё за то говорило. Пётр давно не бывал в её спальне, День за днём проводил в обществе Волынского, Апраксина, Толстого, Кантемира, за смотрением судов, арсенала, экзерциций гренадер, матросов, за работами на новосозидаемом Адмиралтействе. Не было на него угомону, вводил в изнеможение своих спутников, но и сам ввечеру был без ног.

Камер-фрау Анна Крамер[83], её землячка с весьма схожей судьбою, а посему ставшая Екатерине ближе всех, была, казалось, уготована в особо доверенные наперсницы. Но царица продолжала колебаться: осторожность и ещё раз осторожность.

Многие из её окружения заметили необычную нервозность царицы, ибо женщины куда наблюдательней, а часто и проницательней представителей сильного пола. От них не ускользают душевные движения, перемены в настроении, они умеют разглядеть даже лёгкое облачко грусти, витающее над близкими им людьми.

Размолвка? Немилость его величества? Может быть. То, что царственные супруги мало-помалу отдалялись друг от друга, было замечено. Государь император пребывал в плену своих забот — прежде всего. Впрочем, всем уже было известно и о другом — сердечном — плене, но отчего-то, зная государев характер, его не принимали всерьёз.

Анна Крамер была порою непозволительно фамильярна с государыней; оставаясь с ней наедине, заговаривала по-немецки, отпуская грубые шутки в адрес этих русских медведей и медведиц. Но всё это в общем-то беззлобно, по женской привычке перемывать кости всем кому ни попадя. Собравшись, все они любили посудачить друг о друге — иных развлечений попросту не было. Но в преданности Анны она не сомневалась: слишком многое их связывало. Камер-фрау, как и сама Екатерина, прошла чрез многие руки, в том числе и Петра, будучи некоторое время его домоправительницей и, стало быть, грея его ложе. Она, пронырливая и всеведущая, а не придурковатая Анисья Толстая и княгиня-игуменья Настасья Голицына, прожорливая и похотливая, тоже приближённые Екатерины, была достойна доверия.

Медлить было долее опасно. И Екатерина посвятила Анну в свою тайну, открыв ей тревоги и взяв с неё клятву на Библии — троекратное «Клянусь, клянусь, клянусь!», ежели обмолвлюсь, — молчать даже под пыткой.

— Ты же понимаешь, — говорила Екатерина, — чем грозит нам всем эта перемена. Нам всем, — повторила она с нажимом. — Опала, ссылка, монастырь. Но что же делать, что? — закончила она беспомощно.

Анна понимала.

— Её, эту Марью, надо отравить, — решительно произнесла она. — Я берусь отыскать тех, кто способен на это.

— Бог с тобой! — замахала руками Екатерина. — Сразу поймут, чьих рук это дело. И потом, слишком мало времени в нашем распоряжении.

— Ты, госпожа моя, сама виновата: отчего тянула, давно могла мне довериться. Мы с тобой одной верёвочкой повязаны, — усмехнулась она. — Теперь следует с великой осторожностью снискать расположение Кантемиров, а на это требуется время и время. Паву эту небось лелеют сейчас со всех сторон, охраняют пуще глаза, не дают и пылинке упасть...

— Да, она перестала где-либо показываться, — торопливо вставила Екатерина. — Слышала я, будто её отец приставил к ней с десяток женщин, нянюшек да повитух. А намедни государь посылал к ней нашего лейб-артца...

— Вот! — возбуждённо воскликнула Анна. — Через него и вход откроется. Если не прямо, то...

— Э, нет, — уныло перебила её Екатерина. — Хотя я у него и в доверенности, но государь непременно извещён будет о моих просьбишках. И всё эдак откроется. Нет, это не годится.

— Ты погоди, дослушай. Пусть он только посоветует там...

Но царица отрицательно покачала головой в знак того, что доктор не возьмётся подавать худые советы.

— Да нет, не снадобье вредоносное, у меня такого и в мыслях нет, — и девица Крамер — она по-прежнему продолжала числиться в девицах — замахала руками, — пусть почтенный доктор представит им надёжную-де помощницу в таковых обстоятельствах. Ты как бы невзначай, словно принимаешь участие в этой Марье, скажешь ему, что знаешь такую. А это будет наш человек...

Она была дьявольски изобретательна, эта Анна Крамер. И ведь Екатерина знала это её качество, знала, что она хитра на выдумки и увёртлива. В стольких переделках успела побывать и всегда оказывалась наверху, несмотря на то что не брезговала ничем и, как говорили, была даже нечиста на руку.

Что ж, то, что она предлагала, показалось Екатерине наиболее предпочтительным. Но где взять такую женщину? А главное, что более всего страшило, в заговор будет вовлечён ещё один человек. И ей тотчас же привиделся пыточный застенок Преображенского приказа, куда её однажды завёл Пётр ради, как он сказал, укрепления натуры, и холодок деранул по коже.

— Ох, опасаюсь я, — выдавила она, и губы её задрожали. И призналась: — Вспомнилась мне вотчина князя-кесаря Ромодановского, дыба да крючья, клещи да иглы... Государь наш жалости не знает, вот что. А коли нас будет трое, огласки не миновать. И тогда всё пропало.

Она не боялась обнаружить свою слабость. При всём при том, что царица была сильным человеком — сильным во всех смыслах, и нравственно, и физически, закалённым всею предшествующей жизнью, — она всё-таки была женщиной.

— Матушка государыня, всё возьму на себя, вот те крест. — И Анна истово перекрестилась. — Положись на меня — не выдам. Знать не знаю, всё своею волею, всё сама задумала; сама и сделала. Вот те крест. — И она снова осенила себя знамением.

«Не припомню: переменила ли она веру, — отчего-то подумала Екатерина, — перешла ли в православие... Ишь, как крестится. А может, и в самом деле отпустить вожжи: пускай себе несётся как вздумается и куда занесёт. А я ни при чём. Это было бы лучше всего. Она ловка да пронырлива, совести не ведает, в любую щель пролезет... Пусть будет так».

— Хорошо. — Екатерина всё ещё медлила. — Пусть будет так, как ты сказала: всё по твоей воле. Я с тобою не ладилась, ни о чём таком не говорила. Удастся тебе — озолочу, до конца дней ни в чём нужды знать не будешь. А не удастся... Каторга, кнут да монастырь.

— Знаю, — торопливо произнесла Анна. — Знаю и страшусь. Более об этом не заговорю, не опасайся — всё сама. И женщина верная у меня на примете есть. Из наших. Всё от себя, имени твоего не вымолвлю. Только уж ты, государыня, с доктором как бы невзначай поговори, когда всё приготовлю.

Екатерина кивнула. Однако чем долее обдумывала она разговор с Анной Крамер, тем более одолевали её сомнения. Доктор непременно подумает, с какой это стати государыня мешается... Разве что сказать: слыхала-де про болезнь княжны, долгом почитаю помочь… «Сумнителъно что-то», — подумает доктор, хотя и не откажет в просьбе...

Она продолжала напряжённо размышлять. «Не лучше ли, — вдруг пришло ей в голову, — если таковая просьба будет исходить от Петра Андреича Толстого. А уж с ним-то она сумеет договориться, он ей весьма благоволит, старый греховодник, ручки ей лобызает, кумплименты расточает. Не раз прибегал к её предстательству, когда надо было государев гнев отвести... Пожалуй, пожалуй».

При этой мысли напряжение, оковывавшее её, опало. «Довольно о сём, — тотчас решила она. — Навещу-ка я лучше губернаторшу Шуршурочку, окажу ей ласку».

Губернаторша с недавних пор кликалась Шуршурочкой, и это ей пришлось по нраву. Шуршурочка, Шуршурочка. Было в этом имени нечто мягкое, шуршащее, даже таинственное.

Не знала она, что государева племянница терпеть её не может. Однако политес блюдёт и должные почести оказывает. Но со своими говорит о царице уничижительно, называет портомойнею и лютеркой, тёмною бабищей, ни чтения, ни письма не ведающей. Дядюшка-де попался на её крючок неведомо как, — видно, опоила она его приворотным зельем. А потом за делами государственными смирился.

От Шуршурочки роман дядюшки с княжной Кантемир не сокрылся. И она взялась ревностно покровительствовать Марии. Узнав же, что девица от дядюшки понесла и уж пребывает на девятом месяце, и вовсе навязалась ей в подружки, наперсницы и, можно сказать, не отлипала от неё. Тем более что супруг её, Артемий Петрович, совокупно с князем Дмитрием и прочими вельможами с раннего утра прочнейше приклеен был к императору, отягощённому воинскими заботами, и в женском обществе нужды не испытывали — недосуг!

Мария Кантемир пребывала в том смятенно-нервном состоянии, которое отличает женщину в канун первых родин. Отец приставил к ней надёжных челядинок из числа той молдавской прислуги, которая выехала одиннадцать лет назад в добровольное изгнание вместе со своими господами. Многие из них были уже в почтенных летах и служили ещё покойной княгине Кассандре — матери Марии.

Уединение её было полным. Мария не показывалась на люди, проводя все дни в крохотной комнатёшке, служившей ей одновременно и спальней, и будуаром, и моленной. Прислуге было сказано, что княжна больна и потому не велено никого принимать.

Мария осунулась и подурнела. То было естественно: беременность никого не красит. Глядя на себя в зеркало, она приходила в отчаяние: на неё глядела дурнушка со впавшими щеками и большими коричневыми пятнами на лбу и под глазами. Глаза, казалось, стали больше. Теперь она походила на Богородицу с иконы Утоли Моя Печали из её киота.

«Бог мой, — лихорадочно думала она, — если ОН вздумает меня проведать, как обещал отцу, и увидит такой, то всё рухнет. Нет, я пока не могу показаться ему, ЕМУ. Как же быть? Ведь ОН упрям и настойчив и не примет отказа ни по какой из причин, даже если ему доложат, что княжна в постели, что она тяжко больна. И некуда бежать, негде спрятаться...»

В отчаянии она металась по комнате, падала на колени перед киотом с теплившейся лампадой и горячо молилась своей Заступнице, Утешительнице в радости и печали.

Вот в такой момент ей и доложили о визите госпожи губернаторши.

— Не принимать, не принимать! — замахала она руками. — Всем отвечать: больна. Даже самому, его величеству...

— Её превосходительство настаивает, госпожа, — возвратилась старуха домоправительница. — Она объявила, что не уйдёт, пока домна её не примет, что она явилась с добрыми намерениями...

Княжна отвернулась, закрыв лицо руками. Некоторое время она пребывала в молчании, наконец глухо сказала:

— Проси. Но прежде извинись: барышня-де больна.

Шуршурочка ворвалась к ней словно вихрь. Она обняла опешившую Марию, чмокнула её в лоб — выучилась от дядюшки — и выпалила:

— Милая, я всё знаю, я на твоей стороне, всецело и навсегда. Терпеть не могу эту немку, эту тумбу!

Они прежде были знакомы — Нарышкина бывала у них и в Петербурге и в Москве, встречались на ассамблеях. Но то было беглое светское знакомство, а теперь Шуршурочка явилась к ней на короткой ноге, невольной единомышленницей. Что-то подсказывало Марии, что она искренна, что это не хитроумный светский приём, вызванный желанием выведать как можно более, а потом похвастать этим знанием в своём кружке.

После первого замешательства она приняла тот же тон, что и визитёрша:

— Спасибо тебе, Александра. Ты видишь, какова я, и понимаешь моё состояние. Я вынуждена стать затворницей, я опасаюсь людей сторонних и дурной молвы. — При этих словах слёзы брызнули у неё из глаз и она закрылась ладонями.

— О милая, как я понимаю! — воскликнула Шуршурочка и обняла её. — Я бы хотела тебе помочь, но не знаю как. Подскажи же.

— Ты помогаешь мне уже тем, что участлива, — с трудом выдавила Мария. — В моём положении... — Она не договорила — плечи её затряслись.

Шуршурочка гладила её, потом прижала к себе. Помедлив, осторожно спросила:

— Государь знает?

Мария кивнула.

— Всё-всё знает? — продолжала допытываться Шуршурочка.

— Всё. Повелел донашивать... Беречься...

— Стало быть, он ждёт дитя! — обрадованно вскричала Шуршурочка. — Его дитя!

— Его наследник, — глухо проговорила Мария.

— Наследник? Мальчик? Откуда ты знаешь?!

— Ужо сучит ножонками, просится. Кормилица моя говорит: мальчик. И акушерка, — Мария улыбнулась сквозь слёзы счастливой улыбкой будущей матери.

— Господи, дай-то исполниться! — произнесла Нарышкина. И озабоченно добавила: — Живот-то у тебя невелик, кабы не задохнулся младенец.

— Доктор и акушерка уверены, что всё идёт хорошо.

— Дай-то Бог! А как назовёшь-то его?

— Пётр, — не задумываясь, отвечала Мария. — Как же иначе.

— Уже был один Пётр Петрович, царствие ему небесное, — вполголоса заметила Шуршурочка. — И есть Пётр-малолеток — Пётр Алексеевич. Внук, внучок.

— Что из того, — отвечала Мария. Глаза её были красны от недавних слёз, но на лице воцарилось спокойствие. — Это будет мой Пётр, мой Петруша. — И она провела рукой по животу.

— Могла бы сказать — наш. Царевич... Сулил ли что государь?

Мария заколебалась. Открыть ли то, что было говорено меж них, что представлялось величайшей тайной, тайной двоих, имеет ли она право? С другой же стороны, Нарышкина не сторонний человек — племянница государя, её возлюбленного. Важно иметь её в союзницах, заручиться её доверием, а значит — посвятить её в тайну.

— Поклянись перед иконой Владычицы, что не откроешь никому, что тебе доверю!

Шуршурочка оборотилась к иконе и трижды произнесла: «Клянусь». Лицо её приняло торжественное выражение, соответствующее моменту. Но тотчас его сменило нетерпеливое любопытство.

— Сказывай. Я слушаю.

Язык с трудом повиновался Марии, когда она произнесла:

— Его величество обещал... Нет, не могу... Прости, не осмелюсь...

— Я же поклялась пред иконой! — Голос Шуршурочки вибрировал, казалось, вот-вот из её уст изольётся бурное негодование. — Ты не смеешь мне не доверять! — выкрикнула она. Но тотчас осеклась, поняв неуместность тона. И продолжила уже смягченно: — Марьюшка, станем вместях противу окаянной лютерки. Ну! — И она прильнула к Марии.

И Мария решилась.

— Его величество заверил: коли я рожу наследника, он... Он... Он женится на мне, — выпалила она.

— Да будет так! — Лицо Шуршурочки приняло торжественное выражение. — Я стану молить Господа и Пресвятую Деву денно и нощно, дабы сбылись слова дядюшки, дабы ниспослали они ему благословение.

Она снова обняла Марию и стала целовать в солёные от слёз щёки. Силы покинули Марию, она обмякла в объятиях, и Шуршурочка усадила её в кресло.

— Тебе должно радоваться, а не лить слёзы, — назидательно произнесла она. — И беречься, беречься. Младенец в утробе небось тоже горюет — вы ведь с ним покамест одно существо, помни об этом.

Слёзы Марии высохли. О, она так нуждалась в сочувствии, в поддержке. Сама того не понимая, она копила в себе горе, оно закаменело в ней, давило на сердце. Но некому было излиться, а стало быть, сбросить эту тягость. И вот наконец наступило облегчение! У неё есть единомышленница. Она наконец может выговориться, высказать всё то, что накопилось и искало выхода.

Она заговорила — горячо, сбивчиво. То была исповедь и жалоба. Тягостно любить великого человека; это величайшее счастье и величайший крест. Она чувствует себя такой незащищённой, такой слабой, ничтожной и крохотной пред ним. Каждая клеточка в ней полнится любовью, она задыхается от любви, порой ей кажется, что переполненное сердце не выдержит и разорвётся. Горе её велико: ОН рядом, она же лишена возможности видеть и слышать его, говорить с ним. ОН недоступен. Как же быть ей, такой слабой? Где взять силы перемочь разлуку, вынести громадность любви? Она жила надеждою. Но дни идут, и надежда истощается, вот-вот она и вовсе угаснет...

Шурочка слушала её со смешанным чувством удивления и сострадания. Ей не приходилось испытывать ничего подобного. Она не понимала, что такое есть громадность любви, отчего её тягостно переносить. Любит ли она своего Артемия? Похоже, что любит, обязана. Но ничего в ней не разрывалось при этом, не было никакой страдательности. Случалось, губернатор отлучался в степь по делам службы и пропадал там среди диких племён. Но она спокойно переносила разлуку, не терзалась, нисколечки не тосковала.

Попервости был меж них пламень Любови. Но не сожигал, нет. И вскоре улёгся и загас. Теперь Артемий приходит к ней в спальню хорошо ежели раз в неделю. Бестрепетно погружается в неё и, извергнувшись, тотчас засыпает.

Сказывали ей по секрету, что баловался он с крепостными девками. Может, и так. Но смеет ли она допытываться и препятствовать. Хорошо бы и ей завести тайного аманта. Но дело это чересчур деликатное, хоть и велика охота; недостаёт ей мужского, томит желание, сны какие-то снятся... Хорошо, что детей нету, кто-то из них ущербен, чьё-то семя пусто.

А девки? Не до них ноне Артемию: вот уж который месяц не ведает роздыху. А с явлением государя, дядюшки, вовсе нету покою ни днём ни ночью. Забыл, что есть у него законная супруга.

Бедная Марья. Близок локоть, да не укусишь! Велика охота вступиться за неё, однако боязно. Хоть и родной дядюшка, и хорош с нею, и за Артемия просватал, но не терпит, коли мешаются в его дела.

Насолить бы лютерке! Сил нет, как хочется! Ишь, какую власть себе забрала, каково красуется, ровно природная царица. И што в ней такого есть, как сумела приворожить такого великого мужа, как государь-дядюшка?! Вестимо, не без помощи нечистого. И ведь столь много годов длится, освящён сей брак пред аналоем. Наваждение, как есть наваждение нашло на великого государя.

— Стану тебе помогать, стану, — наконец прервала молчание Шуршурочка. — Да только не знаю покамест, с какого боку подступиться. Прямо государю сказать, что сохнешь ты, сильно опасаюсь. Больно страшен он во гневе, не поглядит, что родная. Вот ведь и родного сына, великомученика Алексия, лютой казни предал, — понизив голос, произнесла она. — А ведь безгрешен он был: всего-то вольной жизни захотел, наследовать отцу не собирался — отказался от престолу-то.

— И слова твоего участливого довольно, — торопливо сказала Мария. — Премного тебе благодарна, Александра. Так мне недоставало тепла душевного да доброты. Ведь одна я одинёшенька, не с кем мне поделиться, некому выплакать горе своё.

— Стану к тебе ездить, — заверила её Шуршурочка. — Не убивайся прежде часу. И пуще всего береги плод. Лекаря свово пришлю, мудрово немчина.

С тем и расстались. Словно камень спал с души у Марии: открылась, выплакалась. Наконец-то явилась живая душа, разделившая с нею её горе. Был бы её возлюбленный, отец её будущего мальчика, простой смертный, да пусть хоть герцог либо великий князь, не пришлось бы так таиться, так опасаться молвы, хоть уже и замарала она её. А то сам император. В одном этом слове — величие и страх.

На следующий день явился лекарь с подлекарем от Волынских. Составился консилий: губернаторские да свой с акушеркою. Расспрашивали, общупывали, дивились.

— Невелик животик. Который, говорите, месяц? — губернаторский немчин с сомнением качал головой.

— Девятый, — отвечал княжеский лекарь. — С самого начала счёт ведём.

— Быть того не может. Самое большее — по всем известным признакам — восьмой.

— Да ведь сучит, стучится, — возразил княжеский лекарь. — На восьмом-то месяце эдак не просятся наружу.

— Позвольте, коллега, не согласиться. Человеческий плод активен уже на седьмом месяце. — Губернаторский немчин был категоричен. И подлекарь его поддержал.

Мария переводила взгляд с одного на другого. Могла ли она ошибиться? Была в полубеспамятстве, волна любви, восторга, растущего желания каждый раз подхватывала её и несла, несла, вздымая всё выше и выше. Она отдавалась всем своим естеством, все её клеточки от кончиков волос до подушечек на пальцах ног требовали: «ещё, ещё, ещё!» Она прежде не могла и подумать, что может быть такой — смелой, жадной, наступательной. Была острая боль — временами: ОН был слишком велик для неё. Но то было тоже счастье, и стонала она не от боли, а от переполнявшего её блаженства.

Помнит ли она, когда понесла? Доподлинно? Когда в ней зародилась новая жизнь? Ей казалось, что помнит, что ведёт верный отсчёт. Но ведь то были только ощущения. Тогда она доверилась им, как слепо и безоглядно доверялась ЕМУ.

Слушая эти перекоры, Мария засомневалась. Могла и ошибиться. Зачала позже, нежели показалось. Много позже. Да и можно ли с точностью уловить тот миг, когда слившиеся соки любовного экстаза обратились в огонёк живой жизни.

— Да, я могла ошибиться, — наконец сказала она, желая положить конец спорам. — Могла.

— А кто супруг? Его свидетельство тоже немаловажно, — произнёс губернаторский лекарь.

— Супруг остался в Москве, — с твёрдостью выговорила Мария. Она уже привыкла к этой лжи. По счастью, ей очень редко приходилось прибегать к ней. Да и челядь затвердила то же. Знал лишь отец да нянюшка. А теперь и Шуршурочка. Супруг, а в иных случаях жених был графским сыном, имя его не называлось — таково было желание сторон.

— Жаль, — пробормотал лекарь. — Он мог бы внести некоторую ясность.

— Напрасно вы так думаете, — усмехнулась Мария. — Мужчины в этом несведомы, они привыкли к удовольствию, а мы, женщины, к расплате за него.

С некоторых пор она рассуждала как бывалая женщина, хоть опыт её был ограничен. Она познала лишь одного мужчину, ОН был её первый и последний, первый и единственный. Таково было решение, которое она пронесёт чрез всю жизнь, дабы сохранить то несравненное и неповторимое, что просто не могло быть замещено никем и ничем другим.

«Несу сей крест и буду нести его с радостью и горестью, — говорила она себе. — Всего поровну: радости от сбывшегося, горести от того, что могло сбыться, да так и осталось надеждою. Но можно ли жить надеждою? Одною надеждою? Сушит она, сушит и иссушит».

Дни текли мимо, неостановимо, как текли воды Волги. Отец приходил поздно, как правило, усталый, скороговоркой пересказывал ей обо всём сколько-нибудь примечательном, а порою совершенно без сил приказывал себя раздевать и валился в постель.

Астрахань жила бурной жизнью, и тон ей задавал Пётр. Рабочие будни сменялись празднествами.

«А понеже сей день — 25-е июня — был день коронования, — заносил на страницы «Путевого юрнала» помощник Макарова Иван Черкасов[84], — то в ознаменование сего дня после обедни стреляли со всего города из пушек и потом с судна Его Императорского Величества, с других судов и кушали на судне».

Мария вздрагивала от беспрестанного бабахания. Ей была ведома его причина — всё, что касалось ЕГО, было навсегда запечатлено в её памяти. Она помнила и ждала дня тезоименитства государя — двадцать девятого, помнила и другие даты. Но всё проходило мимо неё. Она оставалась затворницей. Короткие прогулки по палубе, взгляд на берег, где всегда было людно, более всего от зелёных солдатских фигур либо чёрной матросни; потом в другую сторону — тоже зелёную от камыша и ивняка, на текучую воду с покачивавшимися на ней, словно лодочки, утками и крикливыми чайками. И обратно в каюту.

Палили ежеденно, не жалея огневого припасу, палили так, будто шла война. Иван Черкасов записывал:

«27-го июня — празднование о победе над Шведы под Полтавою. Их Величества были у обедни в городе, в соборной церкви. А после обедни был благодарной молебен перед строем; во время молебного пения Его Величество изволил стоять в строю пред Преображенскою гвардиею (которой тогда было роты с две) яко полковник. И по отпетии молебна стреляли из 17-ти пушек, которые поставлены были на площади, и потом всем строем палили беглым огнём. И таким образом трижды стреляно. И кушали в доме губернаторском, где трактовали всех офицеров».

Спустя два дня — новая запись:

«Сей день тезоименитства Его императорского Величества. Их Величества были в городе, в соборной церкви у обедни, и после обедни стреляно из пушек со всего города, а потом с судов и из пушек, которые на площади поставлены, один раз; а по той стрельбе палили беглым огнём один же раз».

— Люблю шумство! — возглашал Пётр за обедом у Волынского. — Сие есть напоминание о военном предприятии, дабы не пужались пальбы, а приобыкли к ней.

Воздвигались кубки — за успех похода, за здравие всех присутствующих, равно и отсутствующих: ждали генерал-майора Матюшкина с большой воинской силою на шестидесяти четырёх островских лодках. В команде его было сверх четырёх тысяч народу из разных полков — Московского, Копорского, Сибирского, Воронежского, Великолуцкого, Архангелогородского и других, бывших в командировании по разным нуждам. Ждали и генерал-адмирала Апраксина: Фёдор Матвеич отбывал для инспекции крепостей и наблюдения за строением судов.

Астраханское сидение затянулось. Оно длилось без малого месяц. Нетерпение Петра возрастало. Как ни подгонял он людей, с нерасторопностью и неповоротливостью не было сладу. Медлительность была в крови, она была чисто российской чертой. Волынский, как мог, успокаивал государя, ссылаясь на несносные жары, царившие об эту пору на берегах Персиды и её провинций. Впрочем, и Астрахань, со всех сторон окружённая водой, тоже изнывала от жары.

— Непотребство! — выходил из себя Пётр. — Нету движения, а есть копошение. Сидим без дела, палим без дела, одно на уме — хреном груши околачивать. Более не потерплю, стану взыскивать — вы меня знаете, — без милосердия, без снисхождения к заслугам, у кого они есть. Всем быть в готовности к походу, при судах, загодя запасти сколь надобно провианту. Более наставлять не буду!

Всё это было сказано за губернаторским столом. Восседали за ним генералы, бригадиры, полковники, полуполковники и кое-кто чином пониже.

Князь Дмитрий озаботился судьбою Марии. Выходило, что плыть ей далее, в несусветные жары, с худой водой и пищей — гибели подобно.

После совещания у губернатора возвращался он на струг в подавленном настроении. Князь любил старшую дочь более всех остальных своих детей, делая исключение лишь для младшенького Антиоха. Мария и Антиох выделялись среди остальных разумностью и многими талантами. По правде сказать, его несколько смущало, что Мария была постарше его новой супруги, княжны Анастасии Трубецкой, Настасьюшки, Насти. Царь одно время равно заглядывался на обеих — обе были очень хороши, каждая в своём роде. Но потом склонился к Марии.

Он вошёл к дочери с нарочито светлым лицом, дабы не явить своего удручения. Спросил:

— Каково тебе нынче? Что лекарь?

Мария сказала. И о визите губернаторши с её медицинским эскортом, о консилии и разноречиях меж своими и губернаторскими. Князь Дмитрий был тронут. Причина такой внимательности, однако, была от него сокрыта.

Неожиданно ему в голову пришла некая мысль.

— А что госпожа Волынская? Хороша ли с тобою?

— Весьма участлива, отец. Поначалу я диву давалась, отчего бы это. Но она открылась: не жалует царицу, бранит её худыми словами, называет портомойнею, бабищей и по-иному. Навязывалась мне в наперсницы. И была столь ласкова и внимательна, что я решила: не фальшивит. И отплатила ей тою же монетой — открылась. Она рада-радешенька, взялась меня опекать в тяжком моём одиночестве.

— Вот что, Марьюшка. Нельзя тебе долее плыть со мною. В самое ведь пекло. Я с осторожностью сведался у государя: можно ли подвергать тебя риску в таком-то положении. И он согласился — нельзя, дабы оберечь твои родины. Сказал: в том мой интерес.

— Так и сказал?! — Мария сделалась пунцовой. — О, отец, ты меня одарил, ты меня воскресил! Давай помолимся — тотчас же — Святой Деве, дабы укрепила его в этом.

И они стали молиться с истовостью, вызванной вновь обретённой надеждой. Богородица глядела с иконы грустными глазами, но и в них, как почудилось им, засветился огонёк надежды.

— Мне пришло в голову, Марьюшка, что ты могла бы довериться попечению госпожи Волынской на всё то время, пока мы пребудем в походе...

Князь Дмитрий помедлил, как бы собираясь сказать нечто очень важное и приятное, а потом закончил:

— А к моему возвращению... К нашему возвращению... ты подарила бы мне желанного внука. А государю — сына и наследника. Возможного наследника, — поправился князь. — Впрочем, всё это не важно, была бы ты в добром здравии, дочь моя, — закончил он.

Глава семнадцатая

МОРЕ ЧТО ГОРЕ: КРАСНО СО СТОРОНЫ

Кто на море бывал, тот и страху видал.

Хорошо море с берегу.

Призывай Бога в помощь, а Николу Угодника в путь.

В море без одёжи идут одни невежи.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

...Я до сего числа с ханом наедине говорить случая получить не мог. Токмо на гульбе, когда оной меня звал с собою гулять вне города, и то разговоров при людях имел, паче всего при озбеках, при которых никоторого лишнего слова молвить не надлежно. Однако ж надеюсь с ним довольно разговориться. Он сам, ведаю подлинно, что желает со мною наедине повидаться, но не ведает, как бы то исполнить, чтоб озбеки не ведали. Меня б тотчас съели ради подозрения, как при хане есть фаворит — евнух большой, у которого всё управление на руках и что хочет, может при хане учинить. Оного я подкупил и другом сделал, так что мне за великую служит оборону от озбеков. Человек ума довольного и хану в младых летах не без пользы. Я с оным довольной имел разговор, при котором обнадёживал, что хан с Вашим Величеством желает добрую дружбу и кореспонденцию, которые б час от часу умножались с пользою обеих сторон. Напоследки велел чрез своего секретаря в конфиденцию мне сказать, что при нынешних случаях и возмущении от озбеков без посторонних людей разговор иметь не без опасности, также друг к другу часто ездить. Однако ж если Бог даст хану с неприятелями своими управиться, то всё по желанию моему учинено будет.

Флорио Беневени — Петру

По моему мнению, весьма нужно для персидских дел посла французского наградить; а мне очень трудно от внушений других министров: внушают Порте, что русский государь умён и турок обманывает миром, теперь возьмёт персидские провинции, и если султан не воспрепятствует ему в этом оружием, то он с той стороны нападёт на Турцию.

Иван Неплюев — канцлеру Головкину

Ваш государь, преследуя своих неприятелей, вступает в области, зависящие от Порты: это разве не нарушение вечного мира? Если бы мы начали войну со шведами и пошли их искать через ваши земли, то что бы вы сказали? И к лезгинцам по такому малому делу не следовало твоему государю собственною особою с великим войском идти, мог бы удовлетворение получить и через наше посредство. Мы видим, что государь ваш сорок лет своего царствования проводит в постоянной войне: хотя бы на малое время успокоился и дал покой друзьям своим; а если он желает нарушить с нами дружбу, то мог бы и явно объявить нам войну; мы, слава Аллаху, в состоянии отпор дать.

Великий везир Дамад Ибрагим паша Невшехирли — Неплюеву

Пеньку нашу тамо (в Петербурге) не продавайте, а сыскав ластовые суды, по прежде посланному к вам нашему указу отправьте как надлежит по торговому уставу в Амстердам к Христофору Бранту, о чём мы к нему писали... А продайте там масло конопляное, масло здесь ведром покупается по два рубли, понеже прошлого лета тому семени роду не было...

Меншиков — управителям Изволову и Новикову

Восемнадцатого июля, спустя почти месяц после астраханского сидения, российская армада снялась с якорей.

Восемьдесят семь крупных судов — гальотов, гекботов, шняв, эверсов, ластовых и других, не считая флотилии островских лодок, предназначенных для пехоты, — запрудили Волгу. Пехоты было двадцать одна тысяча четыреста девяносто пять солдат да семь драгунских полков регулярной конницы, да к ним шестнадцать тысяч триста казаков и четыре тысячи калмыков.

Макаров отписал светлейшему — Александру Даниловичу Меншикову: «Его Величество изволит путь свой взять... морем до Тарков, а оттоль сухим путём до Шемахи или куда случай допустит, ибо в Персии бунтовщики против шаха зело усилились, и, как пишут, что шах принуждён от них скрыться, того для в великой они конфузии».

Восток ещё только румянился, река пахла рыбой, сонные чайки лениво взмахивали крыльями и, словно бы не удержавшись, садились на воду и покачивались там словно маленькие судёнышки. Стая тяжеловесных пеликанов медленно проплыла над флотилией, потом как бы недоумевая, сделала низкий круг над ней, разглядывая маленькими глазками великое множество людей, скученных на судах.

— Чудная птица, невиданная птица, — бормотали люди, провожая стаю глазами. — Эдаким-то клювом свободно может человеку голову продолбить.

Глядели, дивились — многое в этих местах было в диковину. И огромная, как кит, рыба белуга, и розовое облако — стая птиц фламинго, коих было в ней бессчётно, так что затмили на время солнце, и выуженный из воды водяной орех чилим, и испуганно шлепавшиеся в воду большие черепахи...

Плывут в море. А какое оно? Многие за всю свою жизнь моря не видывали. Говорят, бескрайнее, говорят, не видать берегов — вода и вода. А волны вскипают до небес и утягивают корабли на дно. Был страх, но куда сильней — любопытство. Царь-то знает, куда идёт, куда нас ведёт. Коли он с нами, рассуждали на судах, стало быть, можно не опасаться: судьба-то у нас, выходит, общая с ним. И с царицей его, и с вельможами да генералами...

Царь с нами, и нечего бояться! Он худа себе не хочет, да и нам тоже. Обережёт — эвон какой он великий.

Всегда бросался в самое пекло с нами, с нашим братом солдатом. Таких царей-королей небось во всём свете нет, чтоб обще с солдатом из одного котла вкушал-хлебал. Цари-короли норовят во дворцах отсидеться. А наш царь не таков, нет! Он — впереди.

Плыли Волгою, глазели по сторонам. Более всего дивились на птицу пеликан.

— Не пеликан — великан небось прозывается — эвон как велика. А нос у ней как у чудищ в сказках. Такое у Лешего в услужении либо у Бабы Яги. Гляди, гляди — рыбу изловил и вмиг заглотнул! Ровно в мешок опрокинул.

Много было диковинного окрест. Солнце палило. Благо река дышала прохладою, копившейся всю ночь. Но сколь долго могла она отдавать её плывущим... Все глядели вперёд, ни разу не оборотившись к оставленному берегу.

Артемий Петрович со штатом, провожавший флотилию и внимавший наказам императора, даже показательно записывавший их собственноручно, чего за ним никогда прежде не водилось, долго стоял на набережной, махал, потом для чего-то приставлял козырьком ладонь к глазам, с великим облегчением вздохнул, когда последняя лодья исчезла за поворотом.

— Господи, каковой груз скинули, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь. — Каковое великое беремя.

Он не знал ни сна, ни отдыха всё последнее время. Государь — то было у него в обычае — бодрствовал уж в пять утра. И, само собою, все вокруг, кроме дам, были уже на ногах и ожидали распоряжений. К пяти и Волынский, отвыкший от столь ранней побудки, прибывал к царскому стругу. И начиналось...

Теперь наступал желанный губернаторский покой. Конечно, заботы оставались при нём, но то были его заботы, не из-под государевой дубинки. А исполнял их штат, чиновники, в коих не было недостатка. Он лишь натягивал вожжи, временами ослабляя то одну, то другую, а временем — ничего не поделаешь — пуская в ход и кнут.

И Шуршурочка-шушурочка, прослезившаяся на проводах царственного дядюшки, ощутила некое облегчение. Ничего более над ними не висло, власть государя кончилась, и началась губернаторская власть, то бишь своя собственная. А при собственной-то власти куда как сподручней живётся, вольготней и самовитей.

Вдобавок остался с нею как бы предмет материнской заботы, тоже и подружка, особа весьма занимательная и даже учительная, чего прежде округ неё не водилось, светлейшая княжна Мария Кантемир. Была доверена её попечению самим государем и батюшкой её.

Шуршурочка трепетала — была посвящена в тайну, великую государственно-государеву тайну, стала поверенной княжны, бывшей на сносях, мало-помалу узнавала всё новые подробности, от коих приходила в возбуждение. Так что тормошила своего Артемия, требовала ласки, объятий, насилия наконец.

Артемий слабо уклонялся. А когда всё-таки, уступая нападениям супруги, исполнял свои обязанности мужа, то выходило это вяло. Шуршурочка теребила его всяко, дабы пробудить мужскую стать и плоть, но удавалось редко. Артемий Петрович слабо оправдывался: он-де изнемог от государственных дел, сама видела, каково ему пришлось, в каком беспрестанном беспокойстве пребывал. Но супруга ничего знать не хотела, грозилась завести аманта из военных, дабы томление своё привести к конечной цели.

— Ты гляди, каково меня распалил, — восклицала она, — что я про аманта возмечтала. Нету мне удовлетворения, тело моё истомлено...

— Потерпи ужо, — уговаривал её Артемий Петрович. — Вот маленько приду в себя, тогда уж со всем старанием налягу...

Он усовещевал её вполголоса, а сам вспоминал розовых девок и примеривался ускользнуть к ним из объятий супруги. Становилось это с каждым разом всё сложней. Но бес уже навсегда поселился в нём и требовал своего, бесовского, наслаждения. Его же никакая супруга никоим манером ублаготворить не может. Ибо в супругах нисколько воображения нет.

А Шуршурочка вспоминала откровения Марии. Каков был её царственный дядюшка в любови, как теряла она сознание от его вхождения, а потом воспаряла в небеса, какая была сладостная боль, исторгавшая стоны и вскрики, каково любовное беспамятство — вершина наслаждения... Всего это Волынская не ведала, но как всякая женщина жаждала испытать и распалялась всё пуще. И уже примеривалась к Губернаторову окружению, смекая, кто мог бы стать кандидатом в аманты. И даже кое-кому делала некие авансы, правда, не очень умело.

Но подчинённые Артемия Петровича были с него почтительны и робки. И, по-видимому, никому из них не могла прийти в голову возможность связи с госпожой губернаторшей, племянницей самого государя. Она была вознесена слишком высоко для роли чьей-либо любовницы — была женою Цезаря, пребывающей вне подозрений.

Шуршурочка томилась. Она требовала от Марии всё новых подробностей и слушала её с широко раскрытыми глазами, млея от искусительных картин. А память Марии вела себя прихотливо, мешая действительность со сценами, вычитанными ею из французских куртуазных сочинений, фантазии и действительность причудливо мешались помимо её воли. И она уже не в силах была отделить одно от другого.

Так проводили они вечера меж воспоминаний, заставлявших задыхаться от волнения, музицирования за клавикордами. Лекари озабоченно ощупывали тугой живот Марии, строили различные предположения о сроках. Но все сходились в одном: осталось меньше месяца до родин. Стало быть, надобно беречься, есть пищу лёгкую, но богатую минеральными и живительными веществами, например, икру осётра, варёную свёклу для кроветворения, яблоки, дабы укрепить желудок и его соки.

Мария покорно внимала их советам и столь же покорно следовала им. Она ждала вестей от отца с царским курьером, ежели не с первым, то со вторым. Курьеры следовали один за другим — спустя день-другой. Их путь лежал в Москву и Петербург, к господам сенаторам, светлейшему князю Меншикову, управлявшему новой столицею и её губернией.

Наконец пришла весточка от князя Дмитрия. Он подробно описывал первые дни плавания. Адмирал от красного флага — сам государь — приказал плыть без останову день и ночь, пока не достигли учугов: загородок из кольев для ловли красной рыбы. Над ними кое-где избы поставлены, сети пропущены, а в них — осётры, севрюги, сомы пудовые — всякой рыбы видимо-невидимо.

Государь не утерпел: пересел на галеру и стал свидетельствовать каждый учуг, выглядывать, нет ли там каких-либо морских диковин: до разного рода диковин, раритетов был он весьма падок.

А спустя три дня, на четвёртый, миновав острова Четыре Бугра, вошли в море. И вся флотилия распустила свои белые крыла и полетела к Таркам, что в Аграханском заливе на западном берегу Каспия. «Его величество был весьма рад свиданию с морем», — заключал отец.

Рад, рад, весьма рад! Казалось, и море радо любимцу своему, несомненному любимцу. Оно глядело приветливо, неспешно катя невысокие волны...

Пётр не мог устоять: сообща с командою тянул снасти, исполняя парусный манёвр. Всё делалось весело, с шутками-прибаутками. Тон задавал государь. Снасть была густо просмолена, и Петру услужливо протянули рукавицы.

До Тарок добежали быстро. То была российская крепость. И посад возле. Буйный Терек здесь помягчел норовом и, разделившись на два рукава, покорно сливался с солёной морской водою.

Что ж, крепостца не из крепких. Более для устрашения окрестных племён. Наполовину земляная, башни, однако, каменные, благо камня окрест в избытке.

— Не больно грозна, — заметил Пётр. — Ну да Бог с нею. Нам надобно далее к югу крепиться. Избрать таково место, дабы можно было оттоль досягнуть до горных гнёзд бунтовщиков.

Все были согласны. Ждали конный корпус бригадира Ветерани, двигавшийся посуху, чтобы сообща начать поход вдоль берега в сторону Дербеня-Дербента. Там паче что получили слезницу наиба — городского коменданта: «Ныне тому другой год, что бунтовщики, собравшись, Дербеню великое разорение учинили и многих напрасно побили, а мы непрестанно с трудностию от опых обороняемся».

— Разослать немедля надёжных людей, дабы понужали кого следует, — распорядился Пётр. И самолично их напутствовал.

— Ты, — велел он прапорщику Орлову, — поскачешь навстречу наказному гетману и миргородскому полковнику Апостолу[85], он с малороссийским войском движется в нашу сторону, и скажешь: государь-де зело гневан за медленность вашу и требует поспешения.

— А ты, — обратился он к поручику Андреяну Лопухину, — отвезёшь ведомость губернатора Волынского в Тарки. Она по моему указу писана шамхалу тамошнему Адиль-Гирею, дабы он к нашему приходу приготовил полтыщи подвод конных. Ступай теперь к князю Дмитрию Кантемиру. Получишь от него манифесты печатные на турецком языке и оные тоже вручишь шамхалу для рассылки в Дербень, Шемаху и Баку. Ежели у него подходящего народу не будет, дам тебе эскорт — пятнадцать татар да столько же черкесов: их пошлёшь с оным манифестом.

— Негоже, государь, тебе столь суетными делами заниматься, — неожиданно вмешался Пётр Андреевич Толстой. — Не императорское это дело кульеров рассылать. На то есть генералы да бригадиры...

— Молчи, старый, — добродушно огрызнулся Пётр, — от собственного государева имени верней будет. Больно медлительны начальники наши. Знаю, что делаю. Ты, — оборотился он к поручику Мусину-Пушкину, стоявшему вместе со всеми посланцами, — поскачешь на берег, туда, где островские лодки с пехотою притулились, и повелишь от моего имени, чтоб нисколько не медля плыли в залив Аграханский и тамо нас дожидались.

Убедившись, что всё сделано по указу, Пётр повелел командам кораблей быть по местам. И сам отправился на гукер[86] под красным флагом, приказав трубить сигнал к поднятию якорей. Курс — залив, стоянка — при впадении речки Аграханки.

Назавтра предстояла торжественная церемония, коей Пётр придавал особую важность при нынешних обстоятельствах. В сие число была одержана достославная виктория при Гангуте, в году 1714-м, где был пленён шведский шаутбенахт[87] с фрегатом, галерами и шверботами, равно и спустя шесть лет победная баталия морская при острове Гренгаме.

Флот! Флот на Белом море! Флот на Балтийском море! Теперь вот флот на Каспийском море. Утвердился было на Азовском, да пришлось уйти. Верил — ненадолго. Из него — в море Чёрное. «И это сбудется, — думал Пётр, оглядывая со своей галеры столпившиеся округ неё корабли. — Не мною, так теми, кто придёт вослед».

Летние ночи на Каспии короче воробьиного носа. Проснулся — светало. Розовая полоска обозначилась над горизонтом, становясь на глазах всё шире. Благостная тишь царила окрест. Лишь волны с мягким плеском разбивались о борт. Веяло живительной свежестью ещё неблизкого утра.

Пётр стоял на баке, дежурные денщики позади: не будет ли приказаний.

Не будет. Всё уж прежде расписано. Когда склянки пробьют семь, священник начнёт читать трипсалмие царское. И после молитв «Стопы моя направи» и «Да исполнятся уста моя хваления» на мачту взлетит Андреевский флаг. То и будет сигнал для остальных судов. Тогда и начнётся.

Природа просыпалась. Уж зареяли над водою крикливые чайки, уж горизонт побагровел и полнеба стало розовым, а суда — отражением паривших над ними легкокрылых облачков. Четвёрка тюленей, вытаращив и без того большие глаза, с любопытством глядела на просыпавшийся корабль.

Уже слышались вялые команды, уж запела на гукере боцманская дудка, ей отозвалась другая, третья. И там творили молитву, не дожидаясь часов.

Что ж, нынче памятный день, почти что праздник. И не грех отметить его по-моряцки, по-воински.

Пётр велел подать сигнал к шумству выстрелом из кормовой пушки. И началось! Гукор под синим штандартом генерал-адмирала графа Фёдора Матвеевича Апраксина тотчас ответил залпом из одиннадцати пушек — по числу взятых шведских кораблей. Загремела пальба с островских лодок — палили беспорядочно из фузей, кто во что горазд.

На царской галере были накрыты столы — по сему случаю состоялось торжественное пиршество. Званы были министры, генералы и бригадиры. Для сего случая поймана была белуга без малого трёх пудов. Пётр приказал приготовить её как бы в натуральном виде. Долго бились повара, исхитрились — весьма непросто было, — но рыбина распростёрлась едва ли не на полторы сажени. Украсили её пучками укропа, солёными огурчиками, тёртым хреном в жабрах, а изо рта торчал стерляжий хвост. Восхитились картиною. Однако распотрошили без церемоний. Пётр встал с кубком в руке, провозгласил:

— Да умножится флот наш на морях и реках, ибо он славе нашей служил и служить будет!

— Ура! — нестройно подхватили за столом.

— Да будет так! — последним возгласил Фёдор Матвеич, ибо чуть не подавился, торопливо прожёвывая нежную мякоть.

Выпили: веселие Руси есть питие. Тон задавал государь, Пил много, но не хмелел. Многие излишества покамест не подорвали его могучей натуры. Он всё ещё был ненасытен, как в дни молодости. Ненасытен во всём — в еде и питии, в плотских утехах, в постижении жизни и её проявлений. А любопытен был чисто как дитя малое: что непривычное увидит, вертит и так и сяк, пока до конца не дознается.

Покончили с белугой, опорожнили штофы — сидение было долгим, и тосты следовали один за другим: за здравие государя и государыни и всех присутствующих, и за благополучный исход похода, и за утверждение на берегах Каспия, и за умножение корабельного строения.,.

Заметили: государь и государыня были в ладу. А то приближённым казалось, что меж них, как говорится, чёрная кошка пробежала. Многознающие догадывались: разлучница, Марья Кантемирова, осталась в Астрахани — донашивать. Догадывались и кого под сердцем носила: государева отпрыска. Молва ведь бежит без останову, на каждый роток не набросишь платок.

— А ещё, — встал Пётр, возвышаясь над всеми, — провижу я время, когда из Архангельска поплывём водою в Питербурх, оттоль водою ж в Москву. Мы ноне из Москвы приплыли в Астрахань по рекам, но путь сей был долгим. Виллим Иваныч Геннин, вам всем известный, подал мне прожект краткого пути из Москвы в Волгу. Даст Господь веку — соединим реками моря, каналы, где надобно, пророем. Путь водою дёшев и надёжен, нам для умножения коммерции нету его лучше.

Выпили и за это. И, нетвёрдо держась на ногах, но воспарив хмельным духом, перебрались на гукер генерал-адмирала Фёдор Матвеича, чья сестрица Марфа Матвеевна, к слову сказать, была царица — за царём Фёдором Алексеичем, да пребудет ему земля пухом.

Празднество длилось уже четвёртый час, питие всех сильно разогрело. А тут и солнце взялось за своё, да с великим усердием. То было солнце южное, оно смолу плавило да плоть жарило.

Матросы подали пример: в чём мать родила сигали с райны[88] в море. Дамы царицины стыдливо закрывались ладошками, однако ж у любопытных пальцы были неплотно сложены: нечасто доводилось им зреть столь ослепительный парад голых мужиков.

Будучи в кураже, к матросам полезли на райну и штаб-офицеры. Пётр понужал своих денщиков:

— Валяйте, братцы, оголяйтесь и вы. Неча жариться, солнце может удар произвесть.

Плюхались с гоготом, с криками, кто ловчей, заплывали подале, робевшие держались за борт. По команде капитана спустили верёвочный трап, за ним другой. Те, кто поотчаянней, сигали с высоты разов несколько. Вода была тёплой как парное молоко. Бог миловал: никто не расшибся, не потонул. Верно говорят: пьяному море по колено.

Однако делу время, потехе — час. На следующий день государь собрал совет у генерал-адмирала. Рассуждали, каково действовать далее. Сошлись во мнении, что надобно заложить сильный ретраншемент, прежде чем войску выступить к Таркам и далее к Дербенту. Мало ли что: горцы коварны. Падут сверху лавиною, порежут людей, разграбят припас, потопят суда. Возведём крепость, оставим боевой гарнизон — охраним тыл.

Говорил всё больше Пётр, остальные мыслили согласно с государем. Он повелел призвать мичмана Фёдора Соймонова да подпоручика Ивана Толстого.

Соймонова давно приметил. Питомец навигацкой школы, он многих прилежностью и любознательностью превзошёл. Более года трудился он на сем море, сновал вдоль берегов, из бухты в залив, из залива в устья рек и речушек, высаживался на острова и островки, иной раз вовсе незначащие. И прилежно наносил всё на карту.

Не один, разумеется. Сопровождал его капитан Верден с командою. Иначе давно бы приял погибель от рук лихих людей. Да и море не миловало горстку людей: трепало почём зря. Не напрасно молвят: кто на море не бывал, тот и горя не видал.

И вот на столе Петра карта Каспийского моря. Она государю премного сказала. Равно и сам Фёдор Соймонов, тридцати лет от роду, принявший из рук государя отличие: особливую золотую медаль с персоною его императорского величества.

И вот он стоял перед Петром, отчего-то потупясь, словно повинный, а может, просто робея, совсем задубевший от солнца и ветра, крепкого сложения, однако государю по плечо.

— Фёдор Иванов сын Соймонов, — отнёсся к нему Пётр. — Отколе взяли фамилию? Ведома мне сойма — ластовая барка, не от неё же.

— Батюшка мой сказывал: от бойцов кулачных род пошёл. По-нашему-де соймоватый — драчливый.

— Ну-ну. Ты-то у нас смирен, робеешь, ровно девица, — засмеялся Пётр. — Ныне вам с Толстым поручаю разведать реку Аграхань и берега залива да выбрать место для строения сильной крепости. Даю вам дён пять сроку. Ступайте.

Когда посланцы скрылись, Пётр заметил:

— Смышлён да делен Соймонов. Ты бы, Фёдор Матвеич, как он по твоему ведомству служит, произвёл его в очередной-то чин.

— Согласен, государь. Будь по-твоему, — отозвался Апраксин.

— Капитану Карлу фон Вердену прикажи высадить драгун и солдат на остров Чечень, дать им сколь надобно провианту и дожидаться тамо случения с командою капитана Вильбоа. Быть им там до указу. А мы с тобою станем дожидаться окончания ретраншементу, а уж потом предпримем марш на Тарки.

Укрепление — ретраншемент, или, как тогда говорили по-простому, транжамент, — возводилось быстрыми темпами. Каждый день Пётр съезжал с галеры и отправлялся верхом в сопровождении денщиков к месту работ, понужая будущий гарнизон и его начальника. Апраксин труси́л с ним рядом. Верховая езда была ему не по нутру.

— Все кишки вытрясывает... Ты уж, государь, сделай милость — уволь меня от сей оказии, — взмолился он.

— Глянь-ка на князя Кантемира. Эк гарцует, ровно с конём родился.

Князь Дмитрий сидел в седле как влитой. И конь его, словно бы повинуясь не шпорам и узде, а желаньям своего всадника, менял аллюр, сообразуясь с местностью, с дорогой, со спутниками.

— Князь мне не указчик, — пробормотал Апраксин. — Он кавалерист природный, с турками да татарами возрос. А я сроду сего не любил.

Строительство, впрочем, подходило к концу. Тем паче что шамхал тарковский прислал шестьсот воловьих упряжек. Стало сподручней возить камень, и на девятый день обширное укрепление было закончено.

Пётр принял рапорт, придирчиво оглядел всё строение. И остался доволен.

— Отсель можно отразить, можно и отсидеться, — констатировал он. — Камень есть камень, не российская земля да глина. Заутра — в поход.

Пятого августа чуть забрезжило, а уж Пётр съехал с галеры. Офицеры поднимали полки, ровняли строй. Слышались негромкие слова команд, звяканье амуниции, цокот конских копыт, ржание. Полусонные люди вяло переругивались, кое-кто плескался у ручья в надежде освежиться.

— Преображенцы — вперёд! — скомандовал Пётр.

Era любимцы споро образовали строй. Петру подали коня. Заиграли полковые флейты, колонна колыхнулась, дрогнула и мерным шагом двинулась по узкой дороге.

Впереди ехал государь император — шеф полка. Солнце всё ещё медлило выкатываться из-за гор, а потому ночная прохлада не отступала.

— Благо, Фёдор Матвеич, по холодку-то.

— Недолог холодок в тутошних местах. До пекла уйти бы подале, — отвечал Апраксин.

— Версты три сопровожу, потом возвернусь, — Пётр оглянулся. — А тогда ты прикажи шагу прибавить.

Вскоре Пётр съехал на обочину и остановил коня.

— Ну, с Богом, Фёдор Матвеич. Здесь я поворочу.

— До встречи, государь, — прочувствованно произнёс Апраксин. — Не простишься с полком-то?

— Ор подымут. «Ура» начнут кричать. Не накликать бы кого. — И Пётр поворотил коня. За ним поскакали денщики. Колонны продолжали двигаться в молчании.

На следующий день было освящение ретраншемента. Священник с причтом отслужил обедню.

— О, всеблагий отче Николае, пастырю и учителю всех верою притекающих к твоему заступлению и тёплою молитвою тебе призывающих! — возглашал пастырь. — Скоро потщися и избави Христово стадо от волков, губящих е; и всякую страну християнскую огради и сохрани святыми твоими молитвами от мирского мятежа, труса, нашествия иноплеменников и междоусобныя брани, от глада, потопа, огня, меча и напрасный смерти!

Пётр слушал вполуха и думал о своём. Немилосердный жар выжег траву, фуражу сколь потребно не успели заготовить, губернатору Волынскому велено слать корм с поспешением. Улита едет, когда-то будет... Лошади ослабли, вот-вот протянут копыта... Похоже, повторяется то, что было испытано в Прутском походе. А ведь ныне, казалось, всё было предусмотрено...

Винил себя: недоглядел... В который-то раз положился на начальствующих... Экая напасть: и на Пруте были жары несносные, засуха да саранча, всё повыжгло да поедено. И тогда взывали к Николаю Угоднику, великому заступнику христолюбивого воинства... Однако ж пришлось лошадей есть. Правда, от крайнего позора уберёг верный заступниче. Но сколь людей погубили, скотины опять же, добра... Нет, не должно повториться!

Всё чаще и чаще задумывался он о цене содеянного. Оттого ли, что перешагнул полувековой порог и приспела пора отвечать не пред людьми, нет — перед самим собой, перед Господом. Высока была цена, чрезмерна. Тысячи тысяч жизней положено. На алтарь отечества? Либо на алтарь собственной славы, собственного честолюбия?

Плачено сверх меры, верно. Но не любочестия ради, вовсе нет. Тут он чист пред Всевышним и пред Россией. Ради неё все жертвы, ради возвышения её и умножения её сил в мировом порядке. Видит Бог: он, Пётр, себя не щадил и всюду — в войске ли, в делах государственных — шёл первым, пролагая путь по целине. Кто из нынешних королей ли, султанов ли, герцогов либо других потентатов столь же рисковал собою, своею жизнью, как он? Кто во всём себя ограничивал, пусть назовут такого властителя?

Он, Пётр Алексеевич, император и самодержец всея Руси, готов держать ответ на Высшем Суде, пред Великим Судией за всё содеянное. И приять жестокую кару, коли заслужил. Но уверен был: покаран не будет. Ибо всем явлены великие плоды его трудов, его непрестанных усилий во славу России.

— ...Ты еси праведник, яко финике процветший, — возглашал протоиерей, обращаясь к святителю Николаю, и возглас этот вернул Петра к действительности, — живый в Мирех, миром облагоухал еси, и миро приснотекущее благодати Божия источаевши: твоим шествием, пресвятый отче, море освятися...

«Для нас, для российского воинства, освятися море Каспийское покровителем нашим чудотворным, — подумал Пётр. — Не оставит он нас, и всё зудуманное свершится».

Минута слабости минула, и возвратилась всегдашняя победительная уверенность. Да, случалось, накатывало, но то было мимолётно.

— Шлем и оружие непобедимое на диавола ты еси, христианом же утверждение и иерархом удобрение, Николае чудне; радуйся, Чудотворце великий, обуреваемым тихое пристанище...

«Покамест море и небо благоприятны, — думал Пётр, — надобно скорейше двигать вперёд всею силою». И, подозвав Макарова, наказал:

— Всем, кому ведать надлежит, дай знать: завтра в пять выступаем. Тихое пристанище оставим гарнизонным солдатам, — усмехнулся он в колючие усы.

Шестого августа снова запылила бесконечная солдатская лента по дороге, проторённой её предшественниками под командою генерал-адмирала Фёдора Матвеевича Апраксина.

Впереди, как и вчера поутру, ехал Пётр. Рядом с ним — его «солдатская жёнка», как любил называть её венценосный супруг. Она ловко сидела в седле — ловчей, чем сам Пётр, говаривавший: «Велик я для кавалерии».

Согласие меж них постепенно восстанавливалось. И Екатерина всеми силами стремилась подольститься к своему господину и повелителю. «Ровно ничего не случилось, что бы там ни говорили, — всем своим видом показывала она. — Разве есть на свете женщина, которая могла бы меня заменить? Столь же сильная, столь же выносливая, столь же способная на всё — быть достойной супругой императора и его прачкой и стряпухой, шагать и ехать рядом с ним по пыльным дорогам и непролазной грязи, переносить и морскую качку, и другую качку — непомерного бражничания, пьяни?! Нету, нету, нету другой такой...»

Пётр задал скорый марш. Он был уверен, что догонит полки Апраксина. Меж тем солнце взбиралось всё выше и выше, и не только окрестные скалы, но и само небо вскоре выцвело от жару.

— Батюшка государь, — взмолилась Екатерина, — не гони ты так — коня запалишь да и солдат загонишь.

— А вот как завидится брег реки Сулака, так и станем на растах, — отвечал Пётр. — Тамо освежимся, напьёмся и коней напоим. Не то что здесь, средь жарких каменьев. Правду я говорю? — оборотился он к князю Дмитрию Кантемиру, гарцевавшему чуть позади.

— Резонно, ваше величество. Эвон и полки завиднелись.

В самом деле: далеко впереди клубилась пыль, словно поднятая смерчем. Но уж сквозь неё смутно проглядывалась мерно шагавшая колонна.

— Много ног — много пыли, — меланхолически заметил Толстой. Он чувствовал себя прескверно, томился, но опасался выказать это: не ровен час, разгневает Петра. Все равны терпеть и безропотно переносить тяготы похода, коли терпит сам государь.

Иной раз Петру Андреевичу казалось, что в турецком полону, в каземате Семибашенного замка было куда как легче. Забыл, видно, что был тогда моложе на целых одиннадцать лет. Старость забывчива, всё ей кажется, что вот тогда, в давние времена, было куда как лучше и легче.

— Гони денщиков к Апраксину, — распорядился Пётр. — Пущай возвернётся ко мне. Станем совет держать.

Не прошло и получаса, как подъехал Апраксин со свитою. Был он запылён, круглое лицо в потёках пота.

— Государь, бригадир Ветерани с драгунами уж за Сулаком. Нам переправу готовят. А ещё шамхал Тарковский Адиль-Гирей к нам пожаловал. Охота ему твоей милости поклониться да дары преподнесть. Коней, сказывал, арабской породы тебе жаловать.

— Добро. Коли так, велю всем стать на отдых. — Пётр произнёс это с видимым облегчением. Солнце палило немилосердно, и он жаждал роздыху где-нибудь на лоне вод.

Глава восемнадцатая

С МЕДВЕДЕМ ДРУЖИСЬ, А ЗА САБЛЮ ДЕРЖИСЬ

Бес пришёл, сатану привёл, наплодил чертенят —

да все вместе в ад.

Не видишь — душа мрёт, а видишь — с души прёт.

Дружба от недружбы близко живёт.

Близ границы не строй светлицы.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

...Четвёртое, и последнее, колесо есть чин людей простонародных. Скрыпливое то колесо, никогда же тихо не умеет ходити, всегда скрыпит; всегда ропщет. Наложишь какое тяжало, то и станет скрыпети. Слушай же, моё скрыпливое колесо-то! Иные три колеса бремя носят, а ты едино хощеши жить без бремени? Иные колеса в непрестанном движении пребывают, а ты хощеши почивати? Иные на общую пользу работают, а ты хощещи на свою? Для чего так великое на тебе тяжело мнится быти дань даяти? Набольшее тяжало кровь изливати, душу полагати, еже творят воины. Хощеши свободно быть от дани? А где же есть царство и подданство без дани? Как война без податей не бывает.

Митрополит Стефан Яворский — из проповеди

...Земледельцы суть артерии государства, и как-де чрез артерию, то бишь большую жилу, всё тело человеческое питается, так и государство последними, чего ради надлежит оных беречь и не отягощать чрез меру, но паче охранять от всяких нападков и разорений и особливо служилым людей порядочно с оными поступать.

Пётр — из указа

Пошли мы из Астрахани на вашу государскую службу со всем здешним флотом и армеею и в скорости будем в случение со здешними наместниками шаха персицкого, и како оные к нам отнесутца, ещё не ведаем. А по некоторым уведомлениям готовы они под нашу руку подпасть, о чём вас беспременно уведомим.

Вашего величества нижайший слуга Пётр.

Пётр — князю-кесарю Ивану Ромодановскому

...А что касается до товару здешнего, то оного сыщется довольно. Некоторой на Руси годитца, а некоторой и далее. А русской товар здесь весьма потребен. Однако ж после учинившейся с Хивою недружбы нагайцы весь торг здесь попортили, для того что премножество товару привозят и дёшево отдают или на иной товар меняют, чтоб поскорее на своих верблюдах назад возвратиться. Пред приездом моим велик нагайской караван был здесь, которой, опасаясь меня, как скорее мог распродал свой товар и поехал. По приезде моём также караван большой в Хиву прибыл, и с того каравану верблюдов с триста товару сюда привезено, а имянно сукна, порешин (выдр. — Р. Г.), бобров, стали, олова и стволов на фузеи, целые три верблюжные юки. И я хотел отобрать такой заповедной товар, и послал я к караванбаши и к другим при караване приезжим татарам человека, чтоб их ко мне послал, и оные не послушались, сказав: «Мы степные татары, а не астраханские и посланника не знаем»

Флорио Беневени — Петру

Первое сражение пало на бригадира Ветерани с его конным войском — драгунами и казаками — под Эдирне, а по-нашему под Андреевой деревнею. Неприятеля там, конного и пешего, сочли более пяти тыщ. Он укрепился за окопом с палисадом.

Драгуны не сплоховали: преследуя конников, на хребтах их перемахнули чрез вал и шпагами стали бегучих колоть. До трёхсот их положили, а остальные убегли в горы, где преследовать их не было никакой возможности из-за зело колючего терновника. До трёх тыщ дворов в той деревне разорили и огню предали. Потеряли близ семидесяти человек.

Более сражений покамест не бывало. У флота ж был только один, но грозный и непобедимый неприятель — море с его буйным нравом. И тут уж ничего поделать было нельзя.

Кампания виделась лёгкой. Горцы при всей их храбрости не могли противостоять обученной и хорошо вооружённой армии.

В остальном же всё было тягостно. И сушь великая, и долгие переходы по опалённым камням, и худая вода, и недостаток провианту.

Седьмого августа стали на берегу реки Сулака. Река так себе, однако, как все горные реки, норова буйного. Бригадир Ветерани со своими полками стоял уже за рекою. За рекою ж были горские владельцы, по слухам изъявившие желание быть под государевой рукою и протекцией.

Переправу пришлось наводить заново, ибо река сносила лодки, служившие опорою наплавному мосту.

Торопились. Тучи стали заволакивать небо, и бег их становился всё стремительней. Грозная пелена повисла над морем, над горами, она всё сгущалась и сгущалась. Откуда-то с моря сорвался ветер, вздымая волны, слепя песком и пылью.

— Не робеть! — орал капитан-лейтенант Гурьев, руководивший понтонёрами. Он надсаживался, стараясь перекричать вой ветра и грохот прибоя. — С нами государь! С нами Бог и крестная сила!

Дамы и министры укрылись в экипажах. Пётр в окружении штаб-офицеров-преображенцев наблюдал за наведением переправы. Он облекался в зелёный мундир полковника Преображенского полка и оттого чувствовал себя в службе.

Лодок недоставало. Пришлось соорудить нечто вроде парома. Переправа затягивалась. Пётр вышел из себя, ругательски ругался. Екатерина исподтишка дёргала его за обшлаг: неподобно-де императору.

День проходил за днём, а войско всё ещё топталось на берегу. Неширока река Сулак, да бурлива. Похоже, где-то там, высоко в горах, выпал дождь, а может, и ледник потаял, и вода разлилась.

Вечером Черкасов, коему поручено было ведение «Походного юрнала», записывал:

«Кор-де-баталия августа десятого перебралась, и начал аригард перебираться. Сия переправа зело трудна была, ибо только люди, артелерия, амуниция, провиянт и рухледь, а лошади, волы, верблюды, телеги и коляски вплавь все; а и люди по пояса раздеты были ради разлития реки...»

На другом берегу Петра ожидали горские владельцы со свитами. Адиль-Гирей тарковский изъявил полную покорность, приложившись к краю царского камзола и левому сапогу. И объявил: обыватели и подначальные с великою радостию ждут прихода его величества с войском. Шамхала сменил аксайский владелец султан Махмут, желавший вступить под протекцию российскую и подавший о подданстве челобитную.

Речи их переводил князь Дмитрий. Речи были по-восточному льстивы и напыщенны.

— Как волка ни корми, он всё в лес смотрит, — заметил Пётр. — Ишь, глаза долу завёл.

— Истинно так, государь, — отозвался князь Дмитрий, — А волк у них весьма почитаем, яко свободный зверь. Никому-де он не подвластен, кроме своей стаи и её вожака. Так и горцы сии рыщут вольно и шахову власть только на словах признают.

Он, Дмитрий Кантемир, тоже был таким волком в турецком стане. И он столь же униженно прикладывался к краю везирского кафтана. Что было делать: неволя, недоля. А почести, которые ему оказывали, как покорному вассалу султана, были всего-навсего позлащённой пилюлей. Так было с его предшественниками на господарском престоле. Но те покорствовали от души: ради господарского престола стоило пожертвовать и достоинством, и деньгами. Утвердившись на княжении, можно с лихвою возвратить всё.

То и дело приходилось именовать себя рабом. Рабом великого везира, рабом султана, данником жадных чиновников Порты. Его сопровождала почётная стража, впереди шли султанские скороходы, расчищавшие дорогу и возглашавшие славу новому князю Молдавии.

Чауши-гвардейцы султановы, сеймены, пейки, едеклии[89], всевозможные аги — санджак-ага, искиемне-ага, миралем-ага, мухзур-ага, силяхдар-ага, капуджи-баши — имя им легион. Тубулхана — султанский оркестр визгливыми звуками сопровождал движение его кортежа... Была показная пышность, был шум и приветственные клики подкупленных и подначальных крикунов, но всё это были ритуальные пляски возле жертвы, ведомой на заклание...

Князь Дмитрий вспомнил аудиенцию у султана. Владыка мира и солнце вселенной сидел на возвышении и немигающим взором глядел на вошедших. Вцепившиеся в его руки капуджи-баши заставили его пасть ниц. То же сделал и шествовавший рядом великий везир. Затем он заговорил: перед тобою, о великий падишах, твой раб, который с твоего высокого соизволения воссядет на княжеский престол в подвластной тебе Молдавии и обязуется служить тебе верой и правдой, не щадя жизни, платить положенную дань и доносить о происках твоих врагов и врагов ислама, дабы милостивый взор твоего величества не отвратился от твоего ничтожного раба...

Пришлось повторять всё это по-турецки. И во всё время его речи султан не мигая глядел на него, но взор его был пуст и холоден.

Слабым наклонением головы он дал понять, что аудиенция окончена. Князь Дмитрий и сопровождавшие его, пятясь, покинули тронную залу. И во всё это время его не покидало ощущение, будто его голым выставили на позорище перед всем светом, хотя был-то он в четырёх стенах...

Унижение оставалось с ним, доколе он пребывал в турецкой столице. Он несколько воспрянул, когда господарский кортеж, весьма многочисленный, вступил в Галац, главный город Нижней земли, как она именовалась в господарских фирманах. Тут уже звучала молдавская речь и нового князя окружали молдавские бояре, выказывая лицемерные восторги по поводу его прибытия.

Угодничество, лицемерие, фальшь и интрижество господствовали при всех дворах... Был ли исключением двор его величества императора Всероссийского? В меньшей степени, чем его собственный двор в пору его княжения: сейчас-то он мог сравнивать.

Пётр не скован придворным церемониалом, нежели был он, господарь Дмитрий, в десять с малым месяцев княжения.

Князь Дмитрий недовольно вздохнул. При всём при том он был тогда владыкою многих животов своих подданных, и ему оказывались великие почести, под стать царским. Отравленный властью, как видно, неизлечим. Власть — смертельный яд. И в своих жилах он продолжал всё ещё ощущать его след.

Увы, и здесь он был в позлащённой клетке, в неволе. Правда, новый его повелитель обращался с ним весьма милостиво, ценил его советы, почитал его учёность. Что с того: он оставался невольником. Он не мог воспротивиться повелению государя сопровождать его в низовом походе. И хоть его многочисленная свита была с ним, и молодая супруга тож была с ним, и любимая дочь... Но и болезнь оставалась с ним, мало-помалу иссушая, лишая его сил.

И вот он, князь Дмитрий, на краю земли, в этом адовом пекле, со всеми невзгодами походной жизни. Единственное, что его всё ещё поддерживало и вело, — природная любознательность. Здесь они с государем были, можно сказать, едины.

Он держался. Изо всех сил. Ежели бы не великое беспокойство по дочери, оставшейся в Астрахани, исход судьбы которой оставался тревожен и тёмен, можно было бы снести и тяготы похода.

Иной раз он чувствовал себя песчинкой в этих бескрайних просторах, песчинкой, отданной на волю свирепых и непредсказуемых стихий. Князь Дмитрий не переставал удивляться и этим пространствам, и множеству обломков былых цивилизаций, то и дело встречавшихся на пути.

Он оживал, бродя среди руин, среди этих древних камней, порою заговаривавших с ним полустёртой надписью, зелёною монетой, расписным сосудом либо его обломком... Для иных немые, эти вещи были для него как бы живыми, ибо он прочитывал по ним жизнь давным-давно ушедших людей. «Что с того, что после них не осталось рукописей», — говорили вещи, творение их рук и их мысли.

Князь Дмитрий не расставался с походным альбомом. Страница за страницей покрывались рисунками. Он старательно перерисовывал иероглифы, многие из которых были ему неведомы, копировал надписи. Его непременный спутник Пётр Андреевич Толстой, несмотря на свои почтенные лета стоически переносивший все походные тягости, поначалу подтрунивал над ним, а потом и сам постепенно увлёкся, объясняя это так:

— Ровно клад ищем, что весьма занятно, а может, и с великим прибытком окажемся.

— У всякого свой прибыток, — пробормотал князь Дмитрий, уловив реплику своего спутника. — У иных золото и драгоценные каменья, а у меня — древняя монета либо надпись на камне, рисунок неведомого живописца на полуразрушившейся стене склепа... И ещё молю небесных покровителей моих дать мне силы возвратиться из сего похода и узреть счастие моей дочери. Более мне ничего не нужно. Я своё совершил и потомкам оставил память по себе в сочинениях моих.

— Мрачно, князь, зело мрачно, — укорил его Пётр Андреевич. — Я, чать, старее тебя, а итогов подводить не собираюсь. Охота ещё пожить, зрить новые государевы триумфы. А с твоими-то трудами ты уж давно в вечность вошёл. Эвон, тебя в Берлине в почётные академики записали, книгу твою про возвышение и упадок империи Турецкой на иностранные языки перекладывают. Сказывают, Синод спешно, повинуясь указу государеву, тискает в своей печатне книгу твою, называемую «Система, или состояние мухаммеданския религии», дабы доставлена она была в наш лагерь и представлена государю.

— Питаю надежду увидеть её ещё в походе, — кивнул князь, но голос его был печален. — Беседы мои с государем о сём предмете были не единожды, но всё ж книга толкует его весьма основательно. Мой секретарь Иван Ильинский переложил её на живой русский язык с подобающей лёгкостию, коей я ещё не вполне владею.

— Таковая книга весьма потребна — и государю, и приближённым его, — согласился Толстой. — Да и мне, грешному, многие тонкости мусульманские неведомы, хоть и провёл я в ихнем царстве-государстве близ двенадцати годов.

— Да, столкнулись два мира, и будут они противостоять не годы — века, — убеждённо проговорил князь Дмитрий. — Ислам — воитель, он не довольствуется словом, учением, убеждением в истинности своей веры. Он насаждает её мечом, он подчиняет ей страны и народы, он марширует всё далее на Восток и уже достиг его пределов. Он непримирим и фанатичен. Выросши среди турок, я был заражён болезнию ислама. Для простолюдина она неизлечима. Человек же мыслящий мало-помалу освобождается от её ков. Я исцелился, ибо смотрел на мир глазами философа. Всякий фанатизм, христианский ли, мусульманский, — равно отвратителен.

— Отвратителен, верно, — качнул головой Толстой, — ибо разрушителен. Но сильно опасаюсь, дорогой князь, что человеки прозреют только лишь тогда, когда окажутся на краю гибели.

— Увы, это так. Голос мудреца глохнет в репе толпы, — грустно произнёс князь Дмитрий. — Так было, так будет.

На четвёртый день переправа была окончена. Люди чистились, одежда их обсыхала. Солдаты обмывали себя в бурных и донельзя мутных струях Сулака. Пётр запретил пить речную воду, опасаясь кишечной хвори, о которой ему без устали твердил доктор Блюментрост, лейб-артц его величества.

— Сию заразу трудно будет искоренить, ибо она захватывает близко соприкасающихся людей, передаётся с питьём и пищей.

Разбили лагерь на другом берегу, принимали горских владельцев с подношениями. Одни пригнали гурт овец, другие волов с телегами. Аксайский владелец презентовал шестёрку коней в богатой сбруе.

Пётр хмыкал.

— Все сии дары не от сердца, а от опаски, дабы мы их селений не тронули. Видят силу нашу, вот и покорствуют. — И с огорчением добавил: — Сколь многим я бы пожертвовал ради того, чтобы утверждаться на сих берегах не силою, но справедливостью и верою в правоту нашу.

— Оно придёт, такое время, государь, — молвил Толстой в утешение.

— Когда? Чрез три века? Чужие мы тут и пребудем в чужаках до скончания веков, — махнул рукою Пётр с непривычной для него безнадёжностью.

Вид у него был усталый, круглое лицо осунулось, глаза утеряли свою обычную пронзительность и словно бы потухли.

«И ему тяжко, — подумал Пётр Андреевич. — Экая могучая натура, а сдаёт. Мудрено ли при эдаком-то жаре да суши хранить бодрость. Великую ношу на рамена свои возложил, ровно Атлант какой. Кабы только вынес, не сломился».

— Застряли мы, время бегом бежит, а мы всё на месте топчемся, — словно бы опровергая опасения Толстого, проговорил Пётр. — Нынче вот заночуем, а с рассветом — в марш. До Тарков. Драгунов да казаков Ветерани вперёд пущу. Впрочем, нет: арьергард купно с казаками пущай дождётся генерал-майора Кропотова да казацкого наказного гетмана полковника Апостола, дабы долгого разрыва меж нас не было. Горские лазутчики своим владельцам донесут: русские-де с великим войском на нас идут, за кавалерией инфантерия, опосля снова кавалерия... Считать-то они, чай, не станут. А нас, сказать по чести, мало.

— Всё бы ничего, государь, — заметил Макаров, — лишь бы провианту было в достатке да фуражу. Вода в колодцах опять же зело плоха...

— Вот-вот, — подхватил Пётр, — сниматься отсюда побыстрей надобно. Достигнем Тарков, шамхал обещался всем обеспечить.

Шамхал тарковский выехал навстречу с пышной свитой. Слуги вели в поводу сказочного скакуна в позлащённой сбруе — очередной дар.

— Сколь уж лошадей надарили, — пробурчал Пётр. — Солить мне их, что ли.

— Конь на Востоке — самый драгоценный дар, — пояснил князь Дмитрий. — Дороже камней самоцветных и даже дев прелестных, непорочных.

Князь знал толк в лошадях и теперь откровенно залюбовался вороным конём, выступавшим, словно бы грациозная танцовщица, своими точёными ногами, своей по-лебединому изогнутой шеей.

Шамхал Адиль-Гирей спешился, спешилась и его свита. Подступились к Петру, целовали край его пыльного камзола, левый сапог, дошёл черёд и до государыни, восседавшей по-мужски в седле рядом с Петром, до министров.

Князь Дмитрий заговорил с шамхалом по-персидски — на фарси. Он его порядком подзабыл, выталкивал из себя слова с трудом. Шамхал мялся, речь его была корява. И тогда князь обратился к нему по-турецки.

Произошла разительная перемена. Шамхал заулыбался, разговор полился свободно. Турецкий был, как выяснилось, обиходным. Князь переводил Петру: владелец тарковский счастлив лицезреть могущественного царя, он готов служить ему верой и правдой. И повергает к его стопам все свои богатства и богатства своих подданных.

— Скажи ему, что богатств его мне не надобно, я человек не бедный, побираться не привык. А вот потребное число скота на прокорм войска принять готов, равно и конского корму сколь может дать.

Шамхал согласно качал головой: всё-де будет сделано, великий царь — дорогой и желанный гость, а гостя принято всяко ублажать и исполнять все его желания.

— Везде бы так, — молвил Пётр со слабой улыбкой и тронул повод своего коня.

До Тарков оставалось ещё версты три, когда князь Дмитрий встрепенулся, завидев руины каких-то строений. Дорога вилась меж камней, обтёсанных руками человека.

Князь кликнул своих людей: логофета, камараша, спатара[90]. Иван Ильинский тотчас угадал его намерение и подал князю альбом и принадлежности для зарисовок.

— Гляди-ка, — обратился он к секретарю, — здесь, видно, был большой город. Сколько помню, о нём нет нигде у турецких и персидских историков... Он слишком велик, чтобы не быть упомянутым. Впрочем, память моя далеко не всё объемлет.

— Найти бы надгробие с надписью, — подсказал Иван Ильинский, — многое бы прояснилось.

Они объехали останки городища, протянувшегося от горной гряды до берега моря. Но нигде не обнаружилось следа древнего кладбища с могильными плитами.

Город, несомненно, принадлежал какому-то восточному народу, обладавшему, судя по его останкам и протяжённости, немалой властью и основательными строительными навыками. Князь торопливо зарисовывал искусно обтёсанные камни, лежавшие в беспорядке, обломки гончарных труб — здесь знали водопровод. Увы, ни единой надписи не попалось им нигде.

— Расспрошу шамхала, — решил наконец князь. — Он непременно должен знать, чей это город. А потом придётся вернуться для того, чтобы основательней обследовать сии руины.

На том и порешили. И принялись догонять ушедший вперёд царский обоз.

Горы стояли жаркой неприступной стеной, обрамленной кое-где оторочкой низкорослых деревьев и кустарников. Деревца отважно карабкались вверх, причудливо изогнувшись. Их корявые узловатые стволы, больше похожие на растопыренные пальцы, ухитрялись добывать пищу и питьё в расщелинах камня.

«Какова живучесть, — думал Кантемир, ловя взором этих аскетов растительного царства. — Неужто пустынники, страстотерпцы первых лет христианства, могли выжить в этих гиблых местах. Но, видно, могли, подобно жителям горных селений, довольствующихся малым».

Временами в дорогу вливались ущелья со следами каменной кладки. Князю показалось, что из-за одной из них за ними следили чьи-то внимательные глаза. Оптический обман? Мираж в раскалённом воздухе?

Он не сводил глаз с наполовину обрушившейся каменной стенки. То, что поначалу казалось ему булыжниками, неожиданно зашевелилось.

«Эге, да это бараньи шапки!» — догадался князь. — Он торопливо сообщил о своём открытии спутникам.

— Стегнём коней, — отозвался Иван Ильинский, ехавший рядом.

Они дали шпоры, и кони понеслись вскачь.

— Сторожат, наблюдают, — бросил Кантемир, нашаривая рукоять седельного пистолета: мало ли что. Но тут же подумал: вряд ли отважатся. Там их горстка — скорей даже любопытных, нежели лазутчиков. Однако впредь надобно испросить у государя эскорт из двух десятков драгун. Тем более что он собирался возвратиться в сии места и исследовать руины основательно. И не ограничиваться беглыми зарисовками, а составить основательный план, как положено серьёзному исследователю.

Кони уж были в мыле, и князь приказал перейти на рысь. Оглянулся — дорога была по-прежнему пустынна. «Так и есть, — подумал он, — не оказали себя, послеживают».

Пётр приказал разбить лагерь в версте от Тарков. Завидев князя Дмитрия, он погрозил ему пальцем.

— Шамхал, коего истинное имя Адиль-Гирей, звал на пир, почтить нас желает. Без тебя, княже, мне не обойтись, ты же весьма помедлил. Я уж было слать за тобою собрался: не стряслось ли чего.

— Пытался разгадать загадку древнего города, да втуне. Ни единого письма.

— Шамхал ведает либо его люди.

Над Тарками, словно маяк и башня, царила плоская гора Тарки-тау. К ней были прикованы взоры путника, караван-баши, капитана парусника. На этой башне, сотворённой Аллахом, высились две башни, построенные руками людей, — две дозорные башни.

Одна из них принадлежала гарнизону российской крепостцы Тёрки. Артемий Петрович распорядился держать в дозоре посменно взвод солдат, дабы иметь наблюдение за безопасностью торговых дорог и, коли случится бесчиние, палить из пушчонки для острастки.

Служивые исправно несли сторожевую вахту, пушчонка так ни разу и не выпалила: окрест царило благонравие, и купеческие караваны, направлявшиеся в Тарки, Дербент либо в Баку и далее, чувствовали себя в полной безопасности. Воины шамхала ревностно блюли репутацию своего шамхальства.

Столица его укрылась в глубокой лощине, охраняемой горою Тарки-тау. Дома, сложенные из дикого камня, с плоскими крышами, лепились друг к другу, сталкивались, нависали, не соблюдая решительно никакого порядка.

— Нешто это град столичный, — хмыкнул Толстой. — Камнепад, да и только.

Во дворец Адиль-Гирея вели ворота, сложенные из отёсанного камня. Верх их был украшен не очень искусным изображением барса либо льва. Сам же дворец поедставлял собою длинное, похожее на товарный амбар сооружение наполовину из камня, наполовину из самана.

Впрочем, внутри он был просторен. Скорей всего, потому, что пространство не было загромождено никакой мебелью: всюду лежали, висели и были сложены ковры, а кое-где по стенам притулились медные и глиняные кувшины и иная посуда. В центре главного зала журчал небольшой фонтан. Фонтан поболе с бассейном был устроен во внутреннем дворике, перед гаремом, где обитали шамхальские жёны и наложницы.

— Не скажешь «стол был накрыт», — пробурчал Толстой. — Стола-то нет! гости, не исключая императорской четы, вынуждены были сидеть на корточках.

— Ни стола, ни стульев, — прибавил князь Дмитрий вполголоса. — Вы, граф, должны бы привыкнуть к восточному гостеприимству. Стола нет ни у великого везира, ни у султана, ни даже у вельмож рангом пониже, равно и стульев. Эвон, поглядите: у шамхала только каменное седалище, навроде трона.

Слуги внесли блюда огромной величины. Угощенье — жареные барашки на вертеле — подавались особо. С них ещё стекали струйки жира прямо на ковёр, на котором, впрочем, отложились следы многих пиров.

Князь Дмитрий, улучив свободную минуту, спросил шамхала про руины, встреченные по дороге на Тарки.

— Да-да, там был древний город, огромный город, главный город, — заулыбался шамхал, польщённый вниманием к достопримечательностям его владений. — Я велю мулле, знатоку наших достопамятностей, показать и рассказать тебе всё. Город этот именовался Семендер, что у персов означало «Войди в эту дверь».

Шамхал был предупредителен и внимателен. После молитвы он подвёл к Кантемиру учёного муллу, хорошо владевшего турецким. И на следующий день в сопровождении небольшого отряда драгун они отправились к руинами, причём мулла Ибрахим восседал на верблюде.

— Духовному лицу не подобает ездить на лошади, ибо лошадь — животное мирское, — пояснил он.

Князь пожал плечами: ему прежде не доводилось слышать такое. Сколько он знал, конь почитался на Востоке более всех остальных тягловых животных.

Вскоре они достигли мёртвого города. Мулла был весьма сведущ в истории.

— Да, город этот назывался Семендер, и был он одним из тех ворот, которые вели на юг. А владели им хазары — народ предприимчивый и воинственный. Много веков назад их власть распространялась на все эти земли. А столица их была в тех местах, где вы, русские, основали город именем Астрахань.

Князь Дмитрий читывал у историков древности про хазарское царство, каганат. И что было удивительно, эти тюркские племена исповедовали иудейскую веру. Их молитвенные дома напоминали те синагоги, которые ему доводилось видеть и в Константинополе, и в Яссах, и в других городах, где были еврейские кварталы. Между тем каганат одно время распростёр свою власть на все причерноморские[91] и большую часть прикаспийских земель.

— Это был богатый и изобильный город, — продолжал свой рассказ мулла. — Хазары развели тут сады и виноградники, рассылали торговые караваны с изделиями своих ремесленников во все концы...

Неожиданно мулла замолк и испытующе глянул на князя. У него были буравящие чёрные глаза и остроконечная седая бородка, смешно подрагивавшая, когда он держал речь.

— Ты, несомненно, человек высокой учёности, совсем непростой человек, — произнёс он. — Твоя речь говорит мне об этом. Я даже полагаю, что тебе известны сочинения арабских историков древности — Мукадасси, ал-Балхи[92] и других, писавших о хазарах.

— Кое-что известно, — уклончиво отвечал князь Дмитрий.

— Стало быть, ты читаешь по-арабски, — не спрашивая, но уже утверждая, сказал мулла. На его лице застыла довольная усмешка.

— Ты проницателен, мулла Ибрахим, это делает тебе честь, — заметил Кантемир. — Да, я читаю по-арабски и на фарси тоже. Но один человек, как бы он учен ни был, не может объять умом весь мир и все его достопамятности. Мне не приходилось прежде бывать в этих местах, более того, я сожалею, что плохо подготовился к этому походу и не порылся у древних авторов. Иначе я бы наверняка знал про Семендер, у развалин которого мы стоим. История же хазарского каганта известна мне в общих чертах, ибо, как ты знаешь, это было великое государство.

— Неожиданно возвысившееся и так же неожиданно сгибнувшее, — сказал мулла.

— Такова судьба всех великих империй, — князь задумчиво вертел в руках большой черепок, поднятый им с квадратного камня. Он было вздрогнул, когда из-под него коричневой стрелкой вылетела ящерица и свалилась вниз. — Ведь всякая империя слеплена из кусков, притом чаще всего разноплеменных. Рано или поздно, но удары изнутри или извне разрушают это лоскутное тело. И оно распадается. Ты станешь свидетелем, как распадётся Персия. Быть может, не вся, однако от неё отвалятся большие куски...

— Их отвалят, — живо подхватил мулла. — В том числе вы, русские... Но ты ведь не русский, я не обманываюсь. Какому богу ты молишься?

Кантемир усмехнулся.

— Ты прав, мулла Ибрахим, — наступил час молитвы. Давай повернём свои лица в сторону Мекки, опустимся на колени и возблагодарим Аллаха за всё сущее.

Мулла глядел недоверчиво.

— Ты задал мне великую загадку, о пришелец, — сказал он, поднимаясь с колен. — Ты молишься как правоверный мусульманин, а между тем сердце подсказывает мне, что ты содержишь в себе иную веру.

— Сердце не обманывает тебя, мулла: вера моих отцов — вера Христа. Но я молился и Аллаху и знаю все установления ислама. Ибо, скажу тебе откровенно, Бог един, един для всех людей на земле, но каждый народ называет его по-своему. Но скажи мне по чести: разве дело в имени?

Мулла Ибрахим не нашёлся что ответить. Он лишь вздохнул и покачал головой. То ли в знак согласия, то ли — отрицания.

— Ты обескуражил меня. И заставил задуматься. Теперь я буду долго размышлять над твоими словами. Потому что они искусительны и опасны. Да, опасны, ибо могут разрушить веру.

— Почему же, мулла? Вера пребывает в человеке до его последнего вздоха. Иной это не осознает, у иных она крепка и незыблема. Но разве Господь создал человека слепым и глухим? Разве он не вложил в него живую душу, пытливый ум, главное правило которого — подвергать всё сомнению?

— Но почему же, почему?! — воскликнул мулла. — Разве сомнение не разъедает душу?!

— Сомнение есть путь к открытию истины. А человек тем и отличается от иных тварей Божиих, что вечно пребывает в поисках истины.

Мулла закрыл глаза ладонями. Наконец он отвёл их и сдавленным голосом произнёс:

— Я боюсь тебя, незнакомец.

— Зови меня Деметриус — это греческое имя, ибо первые слова в отчем доме я произнёс по-гречески. — Правды не надо бояться, мулла Ибрахим. Когда-нибудь ты это поймёшь. А теперь скажи мне, не видал ли ты среди здешних камней каких-либо письмён?

— Семендер разрушили не только завоеватели с Востока. Его годы и годы растаскивали люди из здешних аулов. Им нравились обтёсанные камни. Они искали бронзовые зеркала, украшения, монеты, посуду, уцелевшую в погребах. Я видел у многих вместительные хумы[93] — они хранят в них зерно и другие припасы точно так же, как семендерцы. Если бы у тебя было время, мы могли бы обойти людей в аулах, и ты увёз бы немало древних вещей.

— Увы, мулла Ибрахим, у меня нет времени, — печально покачал головой Кантемир. — Боюсь, Господь всех сущих, зови его как хочешь, отпустил мне короткий срок на этой земле. Ноги перестали быть послушны, и без помощи слуги я уж не могу сесть в седло. Похоже, это мой последний поход.

— Аллах милостив. Но отчего же ты пустился в столь тяжкий путь?

— Все мы не властны над собой, мулла. Над нами не только Бог, но и земные владыки: у тебя шамхал Адиль-Гирей, у меня царь Пётр. Их воля — закон, их немилость — беда.

Оба помолчали, Налетел порыв ветра, взвихрил меж камней смерчики из песка и пыли, они то опадали, то снова курились, гоняя сухие шары перекати-поля.

Князь Дмитрий медленно шествовал меж камней с походным альбомом, за ним молча плёлся мулла и несколько спешившихся драгун. Остальные притулились кто где, спасаясь от палящих лучей.

Велик был город Семендер, нелегко было обойти его пределы, которые некогда опоясывала каменная стена. Кое-где она устояла, свидетельствуя о самоуверенности горожан. Они, как видно, полагали Семендер неприступным и с суши, и с моря. Да, его не могли одолеть стихии, но самая разрушительная из стихий — человек обратил его в ничтожество.

Солнце медленно начало путь к закату, а князь всё ещё терпеливо бродил среди руин в смутной надежде обнаружить какие-либо письмена на камне. Но все его усилия были тщетны. Наконец он изнемог и привалился к стволу могучего грецкого ореха. Дерево, казалось, чудом выжило среди этого сухого запустения, ему было никак не менее четырёхсот лет.

Князь Дмитрий погладил шершавую кору, бугрившуюся кое-где чёрными наростами. В глубоких трещинах её кипела жизнь: шеренги муравьёв спускались и поднимались в строгом порядке, круглоголовые ящерицы бесстрашно таращились на человека, богомол застыл как изваяние в ожидании жертвы... Это был дом — огромное общежитие живых существ, питавших друг друга без стонов и криков.

И это было дерево его родины, пробудившее мимолётные воспоминания о прохладных ореховых рощах на берегах Бахлуя, в дворцовом парке, в стенах монастырей Голия, Фрумоаса, Галата... Увы, они останутся лишь в воспоминаниях, быть может, в предсмертных видениях где-нибудь на берегах Москва-реки либо Невы... Он с какой-то роковой отчётливостью понял вдруг, что жизнь его подошла к своему пределу и пора приуготовляться к уходу.

И тут князь Дмитрий спохватился: отчего-то не было вестей от Марии, оставшейся в Астрахани на попечении сердобольной губернаторши. Усталость и неожиданно нахлынувшая тревога, соединясь, подкосили князя. Он рухнул на переплетение узловатых корней старого ореха.

Мулла и Иван Ильинский не успели подхватить его. Князь лишился сознания.

— Ай-яй, такой человек, — сокрушался мулла Ибрахим. — Такой мудрец, истинный мюдеррис[94].

Пока мулла сокрушался, держа на коленях голову князя, Иван Ильинский сбегал за водой к одному из многих родников, заключённых под куполообразной крышей. Вода в нём была слегка минерализована и пахла серой. Он набрал её в котелок и бегом возвратился к лежавшему ничком князю.

Мулла жестами показал: надо сбрызнуть. И секретарь стал ревностно поливать своего патрона, к которому был сильно привязан. Наконец князь Дмитрий сделал движение головой и открыл глаза.

— Испейте, ваше сиятельство, — обрадовался Ильинский, поднося к губам князя котелок с остатками воды.

— Плох я стал, недуг меня точит и точит, — вздохнул Кантемир, окончательно приходя в себя. — Средства же верного от него нет.

Спутники помогли ему подняться и сесть в седло. Кортеж медленно тронулся к лагерю. Здесь уже шли приготовления к молебну, дабы возблагодарить Господа за милости его, охранившие воинство российское от глада, труса и нападения неприятеля.

Походная церковь Преображенского полка была развёрнута возле государева шатра. Гвардейцы, гренадеры, солдаты команды генерал-майора Кропотова выстроились полукругом. Каждый отчего-то держал в руке камень, что вызвало недоумённый вопрос муллы.

— Что эти воины собираются делать во время богослужения?

Князь вспомнил наказ Петра всем воинским начальникам, данный ещё вчера, перед пиром во дворце шамхала.

— Наш царь наказал оставить здесь памятный знак — пирамиду из камней, дабы знали его враги, как велико его воинство. И каждый должен положить в неё свой камень.

Труба медным горлом своим призвала к молебствию. И все, кто был возле церкви, опустились на одно колено.

— Да воскреснет Бог и расточатся врази его! — воскликнул протодьякон, и голос его был подобен медному голосу трубы. — Яко исчезает дым, да исчезнут!

— Аминь! — подхватили все, и от тысячеустого возгласа испуганно снялись со своих мест и зареяли птицы.

Настал черёд вступить протоиерею, и он, надсаживаясь, возглашал:

— И ныне, Господи Боже наш, призри с небесе, и виждь, и спаси нас имене твоего ради святого, и избави нас от безбожных врагов наших, и от козней, и от коварств, и сетей их свободи... Укрепи люди твоя, и воинство наше... и низложи, и сотри, и в ничтоже сотвори безбожные и неверные варвары, и агаряне враги наша...

Князь Дмитрий неверными устами повторял слова молитвы, чувствуя слабость и разбитость во всём теле, словно он дотоле тяжко трудился. Беспокойство продолжало терзать его, более того, оно мало-помалу усиливалось. «Бессомненно, — думал он, — с Марией нечто случилось».

Мулла Ибрахим, не простившись, исчез ещё до того, как молебен окончился. Иван Ильинский и камараш Илие Сандул поддерживали его на пути к палатке, которую он делил с Толстым. Пётр это заметил. Саженными своими шагами он приблизился к князю Дмитрию и его провожатым и участливо спросил:

— Оплошал, княже? Глядишь худо.

— Ох, государь, занемог я. Видно, сильно прокалило меня здешнее солнце.

— Без сознания свалился, ваше величество, — вставил Ильинский.

— Удар то солнечный, — пробасил Пётр. — Однако камень должен покласть. Без твоего камня монумент будет неполон. Помогите его сиятельству.

Князь неожиданно сделал руками движение, отстраняя своих поводырей, и на нетвёрдых ногах отправился к пирамиде. Она уже приняла внушительные размеры, и гвардейцы ровняли её. Поток людей, казавшийся бесконечным, тёк к ней, и дробный грохот не умолкал. Солдаты посторонились, пропуская князя Дмитрия, камараш подал ему камень, и он, напрягшись, постарался забросить его повыше.

Пётр наблюдал за князем.

— Утруждаешь себя непомерно, — укоризненно произнёс он. — Побереги себя, ты мне весьма надобен. Опамятуешься, явись ко мне: хочу с тобою потрактовать. — И, взглянув на него сверху, без перехода спросил: — Марьюшка-то какова?

Труды и тревоги дня и этот вопрос государя исторгли из груди князя Дмитрия всхлип. И две большие слёзы прочертили по пыльным щекам светлые бороздки.

— Ох, государь, сильно встревожен я, — выдавил он, — нету ведь от неё вестей.

Глава девятнадцатая

ФУЗЕЛЁРЫ — ПАЛИ!

Живой смерти не ищет.

Жить грустно, а умирать тошно.

Горько, горько, а ещё бы столько.

Что с бою взято, то свято.

Воин воюет да шибко горюет.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

...Относительно вопроса о заключении тесного союза между Францией и Его Царским Величеством Его Королевское Величество никогда не изменял ни мнения, ни образа действий своих. Поэтому он не может поверить, что различные и даже противоречивые заявления, слышанные вами в Москве и переданные нам тут отчасти прямо, отчасти намёками, наконец сдержанностью... относительно вас, чтобы всё это исходило от монарха, которого Его Королевское Величество знает лично и в просвещённости, прямоте, твёрдости и верности слову которого он имел возможность убедиться из бесед своих с ним. Вот почему он приказал мне написать вам, чтобы по возвращении Царя вы непременно добились личного свидания с ним, непосредственно ему самому передали желание и расположение Его Королевского Величества и от него же самого узнали, что он желает от нас...

Его Королевское Величество не может дать более неопровержимого доказательства искренности своего желания тесного и прочного союза между Францией и Великороссией, как предложив руку герцога Шартрского одной из принцесс, дочерей Царя. Он, естественно, предпочёл бы старшую. Но так как супругу этой принцессы предназначено наследовать Царю на престоле... а герцогу Шартрскому предполагается унаследовать французский престол, то высокие супруги могли бы стать помехою один другому...

Кардинал Дюбуа — Кампредону

Предлагай шаху старому или новому или кого сыщешь по силе кредитов, что мы идём к Шемахе не для войны с Персиею, но для искоренения бунтовщиков, которые нам обиду сделали, и ежели им при крайнем сем разорении надобна помощь, то мы готовы им помогать, и очистить от всех их неприятелей, и паки утвердить постоянное владение персидское, ежели они нам уступят за то некоторые по Каспийскому морю лежащие провинции, понеже ведаем, что ежели в сей слабости останутся и сего предложения не примут, то турки не оставят всею Персиею завладеть, что нам противно, и не желаем не токмо им, но себе оною владеть; однако ж, не имея с ними обязательства, за них вступиться не можем, но токмо по морю лежащие земли отберём, ибо турок туда допустить не можем. Ещё ж сие им предложи: ежели сие вышеписаное не примут, какая им польза может быть, когда турки вступят в Персию? Тогда нам крайняя нужда будет берегами по Каспийскому морю овладеть, понеже турков тут допустить нам невозможно, и так они, пожалей части, все государство потеряют.

Пётр — консулу в Тегеране Семёну Аврамову

Прошу указу Вашего Величества, ежели... Темир Султан на ханство сядет, вести ли мне с оным дружбу или нет, и чрез которую дорогу мне назад возвращаться, лишь бы меня отселе наперёд не выслали ради озбеков. Хивинцы сами будут просить, чтоб чрез Хиву возвратиться. Оные заподлинно надеются, что с ними мир заключите, когда услышите, что Ширгасы-хана не стало, которого аталык сказал: «Ежели живого в руки получим, пошлём к белому царю, дабы над ним то же учинил, что и оной над князем Бековичем, а не так, голову ему пошлём...» Здесь при дворе не оставил я предобъявить, что надлежит мне до Вашего Величества куриера отправить, и просил от сего хана на то позволения, которой ответствовал, что во всём меня вольным чинит и, когда ни захочу, могу послать. Однако ж, сколько я ни трудился, такого человека ради нечистых дорог по сие число послать не мог...

Флорио Беневени — Петру

— Ого! — воскликнул Пётр, приблизившись к пирамиде. — Смеряйте-ка, пущай потомки узнают, каково было многолюдство в сей кампании.

Измерили, доложили.

— Ваше императорское величество, дозвольте сообщить: в поперечнике, стало быть, десять сажен, высотою три с половиною сажени, — отрапортовал инженерный капитан Глебов.

— Всё ли поклали камень?

— Кажись, всё, ваше величество, — не очень уверенно отвечал капитан.

Пётр махнул рукой, двинулся в сторону шамхалова дворца для заключительной церемонии прощания. Адиль-Гирей был столь полон желания угождать высокому гостю, что открыл для него святая святых — свой гарем. Впущены были туда и министры, и ближние государевы служители.

Черкасов занёс на страницы «Путевого юрнала»:

«Его Величество изволил сесть на подушках... Тогда пришли его, шамхала, две жены да с ними ж из знатных жён шесть, и, поклонясь в землю, целовали Его Величество в правую ногу, и, постояв немного, просили, чтоб Его Величество их к руке допустить изволил. И по тому их прошению к руке допущены... Тогда принесли в ту палату скатерть и поставили кушанья и фрукты; шамхал налил в чашу вина горячего, подносил Его Величеству и... Его Величество немного изволил откушать и изволил встать...»

Пётр и свита его с любопытством взирали на гаремный покой: таковая честь оказывалась неверным в исключительном случае — это и был исключительный, сверхредчайший, более не повторившийся случай.

Обе жены — главные, как было сказано, — поманили Петра за собою: остальным было велено оставаться на месте. Они повели его в покои запретные — туда, где шамхал развлекался со своими наложницами.

Полтора десятка совершенно нагих дев возлежали на коврах, три или четыре плескались в небольшом бассейне. Завидев гиганта уруса, все они с отчаянным визгом и вскриками кинулись прочь в свои спальни.

Пётр невольно сглотнул слюну. Что и говорить: картина была весьма возбудительной. Всё в нём затрепетало, как в молодости, всё рвалось изнутри и требовало своего.

— О, чёрт! — невольно вырвалось у него. — Экие соблазны!

Шамхал с князем Дмитрием шёл позади.

— Скажи ему, — обратился Пётр к князю, — что бабы у него отборные, я был бы не прочь с ними позабавиться мужскою забавою.

— Гостю не подобает выражаться столь нескромно, — заметил князь. — И так шамхал превзошёл допустимое по законам ислама. Я ему скажу, государь, что вы благодарите его за высокое доверие.

— Говори, что хоть, — махнул рукою Пётр.

Они вновь вернулись в главную залу гарема, где была выставка ценинной посуды искусной выделки.

— Спроси, где работают столь добрую посуду, — обратился Пётр к князю Дмитрию.

— В городе Мешхеде, — отвечал шамхал.

Пётр недоверчиво покрутил головой.

— Что-то я не слыхивал от наших торговых людей про таковой город, сдаётся мне, что сия посуда вывезена из Китая.

Возбуждение его при виде нагих дев было мимолётно, им сейчас владело любопытство.

— Расспроси его основательно про сей город и можно ли оттуда оную посуду вывозить. Купцам нашим была бы пожива, а торгу нашему престижность.

Шамхалу перевели. Увы, Мешхед был не в его власти, он был далеко от его шамхальства. Но губернатор Волынский, его почитаемый друг, наверняка извещён и может доложить великому белому царю, как вывозить понравившуюся ему посуду из тех краёв и какова её цена.

Пётр встал, давая понять, что визит окончен, и все гурьбой повалили на улицу. Там их ожидал сюрприз: три шамхальских конюших держали под уздцы великолепного серого аргамака в драгоценной сбруе.

— Из чистого золота, — молвил шамхал горделиво, указывая на золотые стремена и уздечку, инкрустированную золотыми бляшками с узорной насечкой. Работа была ювелирная: на пластинках были искусно выгравированы сцены укрощения коня.

— Это мой дар тебе, великий царь и мой покровитель, — сказал шамхал.

Пётр подошёл к нему, наклонился и поцеловал его в плечо. А потом пробасил:

— Сколь коней уже подарено, и все благородных кровей. Ума не приложу, что с ними делать. Вести в поводу всей экспедиции?

— Кровный конь, он особого ухода требует, — заметил Пётр Андреевич Толстой, глубокомысленно почёсывая переносицу.

— Отправить их всех в Астрахань, на попечение губернаторово, — распорядился Пётр. — Полагаю, не досягнут они до наших конюшен на Москве.

— Однако же слона от шаха персицкого вели же и довели. Не токмо до Москвы, но и до Питербурха, — не унимался Толстой.

— Пал тот слон вскоре, недоглядели, дьяволы, — сердито бросил Пётр. — Скотина эта не столь нежна, сколь иные из жарких стран, но радения требует, яко всякое живое существо. Не порадели, а мне недосуг было. И Данилыч брюхом своим более занят был, нежели слоновьим.

— О, государь, он-то брюхо своё в обиду не даст, — съязвил Толстой, не любивший Меншикова. — Его брюхо к иным брюхам глухо.

— Все-то вы одним миром мазаны, — беззлобно пробурчал Пётр. — И Данилыч не токмо своего не упустит, а и немало чужого прихватит. Есть за ним таковое стяжание, есть. Выбивал я сие из него всяко, и речьми устыдительными, и стращанием, и дубинкою, а всё не впрок. Однако ж он есть слабость моя, много вместе пито-едено бито-рублено да и люблено, не можно сим пренебречь. Пользу принёс он государству немалую.

— Но и взял от сего государства много более, — не отступал Толстой, радуясь нечаянной возможности лягнуть своего ненавистника. Меж них была тщательно скрываемая обоими вражда, почти никем не уловленная внешне. Были любезны до приторности друг с другом, не чурались и мелких услуг, но уж коли выпадет возможность нанести верный и смертельный удар, то не дрогнут. — И я никак в толк не возьму, — продолжал Пётр Андреевич тоном как бы невинным, даже чуть пониженным, — как при столь образованном на всякие языки государе, пред которым вся Европа трепещет и преклоняется, светлейший князь, граф, барон и ещё многих высоких титулов обладатель может пребывать бесписьменным и для прочтения собственной руки вашей, государь, писем и указов призывает секретарей, коих у него без счёту?!

Окончив свою обличительную тираду, Толстой позволил себе хихикнуть.

Пётр поглядел на него без укоризны, вздохнул и молвил:

— Верно, плешивый чёрт, то и мне дивно. Ведь что там ни говори, а на соображение Данилыч скор. Скорей, нежели многие просвещённые. Столь много мудрых советов слыхивал я от него. Быстр, быстр он умом, а вот грамоту не ухватил.

— Зато ухватист по части наживы, и по сией части, верно, быстрей его у нас никого нету, — продолжал своё Толстой. — Прибытка своего, костьми ляжет, а не упустит.

— Вот ты ему это всё в глаза и сказывай, — беззлобно произнёс Пётр. — Небось оробел бы, — продолжал он ехидно, видя замешательство Толстого. — То-то! Все вы за глаза языкаты, по закоулкам бранчливы да храбры. А нет того, чтобы на миру ревность свою да верность своему государству явить.

— И явлю. При нужде, — пробормотал Толстой. Он был смущён, ибо как истый дипломат держал язык за зубами, когда следовало произнести обличительную речь против лихоимства светлейшего, забиравшего всё более и более силы в делах государственных.

Он был слишком осторожен, граф Пётр Андреевич Толстой, долгая и временами полная опасностей жизнь его приучила к осторожности и осмотрительности. А потому почёл себе за правило никогда не вмешиваться ни в какие открытые конфликты.

Пётр знал это, порою добродушно подтрунивал над таковою чертою своего советника. Но знал и ценил вместе с тем и его аналитический трезвый ум, уменье распутать сложный политический узел, особенно там, где его фаворит Ментиков лихо, не раздумывая, рубил сплеча, не заботясь о последствиях.

...Ждали генералов Матюшкина[95] и Кропотова с кавалерией. Уставшим запылённым конникам велено было с ходу покласть по камню в пирамиду. Макаров пояснил:

— Для незабвенные памяти прибытия его императорского величества в азиатские народы. Дабы и с суши и с моря можно было зреть сей необыкновенный памятник российскому величию.

После этого пирамида изрядно подросла, а новоприбывшим было сказано, что им даётся менее суток на отдых, ибо его величество намерен с утра предпринять путь к едва ли не главному городу сей страны — Дербеню, он же Дербент.

Князь Дмитрий растянулся на своём походном ложе в надежде урвать часа три-четыре целительного сна. Недомогание его не проходило, врачи сошлись во мнении, что это есть диабетус меллитус и надо исключить из пищи шербеты, виноград и иные сахаристые фрукты, дабы уменьшить мочеизнурение. Они назначили ему строгую диету, и князь страдал равно от диеты и от болезни со столь звучным названием.

Он на мгновение забылся, но тут же шорох отодвигаемой полы его палатки заставил его открыть глаза.

На пороге стоял человек средних лет с резкими чертами лица, увенчанного большим носом с горбинкой. Губы его неслышно шевелились, и князь понял, что он просит разрешения войти.

Лицо его было знакомо, и Кантемир вспомнил, что видел его во дворце шамхала и он даже был представлен ему как дядя владельца. Князь успел перекинуться с ним несколькими фразами и был приятно удивлён: дядя шамхала свободно владел турецким. Тогда ещё князь подумал, что следовало бы потрактовать с ним основательней о намерениях и иных обстоятельствах жизни здешних народов.

— Войди, добрый человек, — пригласил князь, приподнявшись на локте. — И пусть беседа усладит слух нас обоих. Я заметил, что ты прекрасно говоришь по-турецки. Но акцент горца выдаёт тебя. Ты долго жил среди турок, не правда ли?

— Я знал, что ты достоин доверия. Ибо ты сын ислама, хоть и служишь белому царю. Не осуждаю тебя, нет: эта твоя служба угодна Пророку. Так ты проникнешь в самое сердце неверных, в их сокровенность. И кто знает, может, так послужишь и Аллаху.

Князь Дмитрий невольно улыбнулся.

— Я служу справедливости, — отвечал он. — Служу добру, как заповедал нам Аллах, как заповедал нам и Христос и другие боги народов подлунной. Бог сущий один, только разные народы называют его по-своему, ибо говорят на разных языках и живут в разных местах — одни среди снегов Севера, другие среди гор Кавказа, третьи в песках пустынь и кущах тропических лесов...

— Вот ты сказал: ты служишь справедливости, — перебил его собеседник. — Что может быть благородней. И я служу справедливости, я поклоняюсь ей. Наверно, ты прав, говоря о том, что Бог един у человечества. Признаться, я тоже задумывался об этом. Но вера отцов требует от меня повиновения. И я, слабый человек, повинуюсь ей и живу с нею в душе. Но я пришёл к тебе не затем, чтобы вести диспут о праведной вере. Я преисполнился к тебе доверия, когда впервые заговорил с тобой. Теперь я вижу, что не обманулся. Мало того, что ты человек светлого ума, но ты исповедуешь справедливость.

Столь долгое предисловие насторожило князя. Он приподнялся и сел.

— Скажи мне, чего ты хочешь? — без обиняков произнёс он. — Я готов помочь тебе, если твоё дело справедливо.

— Оно справедливо, и ты поймёшь это, выслушав мой рассказ. Я должен был стать владетелем Тарков, шамхалом, по праву наследования. Но мой властвовавший брат был вероломно убит. У меня нет доказательств, что это убийство замыслил племянник. Но тотчас после похорон он объявил себя наследником, благо пять дочерей брата не могли стать ему поперёк дороги, а меня он самовольно отодвинул, подговорив старейшин.

Ладно. Я не добивался власти, не доказывал, что попрана справедливость. Я отошёл в сторону...

— И был прав, — вставил князь, — ибо власть, взятая насилием, приводит к вражде и другому насилию.

— Шамхал, мой племянник, изъявил покорность твоему царю и признал себя и свой народ его верноподданным. Но он лукав, достойный человек, он послал гонца к Дауд-беку, к уцмию кайтагскому, дабы они ведали о приходе белого царя и о числе его войска. Если уцмий заробеет и не станет поперёк вашего войска, то Дауд-бек не поостережётся. Он отдался под покровительство султана да и сам отчаянная голова. Он может броситься на вас в надежде на помощь турок. Он — бешеный волк, Дауд-бек, остерегайтесь его. Он не может победить вас в открытом бою, а станет нападать исподтишка, из горных ущелий, под покровом ночи. Скажи своему повелителю: в этом краю, среди гор, всё неверно. Гордые люди, почитающие Аллаха и пророка его Мухаммеда, никогда — слышишь, ни-когда — не покорятся ни чужому царю, ни чужому богу. Они могут изъявить твоему белому царю знаки полного покорства, целовать его ногу, одарять его драгоценными подарками. Но стоит вам уйти, как всё останется как было прежде. Ваши гарнизоны вырежут, либо уморят голодом, русских купцов будут грабить и резать. Мы не верим вам, вам не надо верить нам. Губернатор Волынский давно убедился в этом. Здесь всегда будут жить по своему закону, как бы вы ни старались насадить свой закон — силой или уговорами.

— Я знаю это, почтеннейший. Я долго жил среди твоих единоверцев и проникся их верой. Благодарю тебя. Я внушал это моему повелителю, и хоть он разумен, более того — мудр, но у владык мира сего свой обычай: они слушают, но не прислушиваются. Правда, у f-их есть одно преимущество, если они мудры: их внутреннее зрение куда острей, нежели наше, они видят дальше, больше и глубже нас. А теперь я постараюсь предостеречь его, и мы будем настороже. Скажи мне твоё имя, чтобы я поминал тебя в своих молитвах.

— Меня зовут Юсуф. Юсуф сын Балига.

— Балиг — значит красноречивый. Аллах вложил в уста твоего отца слово убеждающее, льющееся и острое?

— О да. Ведь он был кади — судья. А судья должен быть красноречив.

— Ты носишь имя знаменитого иудея, прославленного в священной книге христиан. О нём пророк упоминает и в Коране. Он был прекрасен и красноречив, как твой отец. Он был любимцем своего отца, и это вызвало зависть его братьев. Они задумали убить его. Но Господь отвёл их руки и пресёк преступный замысел. Более того: тот, кто повелевает нашими судьбами, сделал так, что Юсуф стал любимцем фараона, его ближайшим советником. Тебя ждёт такая же судьба...

— Речи твои сладки, незнакомец. Но скажи мне и своё имя.

— Я ношу греческое имя Деметриуса. От имени всемогущей богини плодородия Деметры, покровительницы земледельцев. Мы, наш род, породнился с греками и унаследовал от них их имена и их язык. У нас дома говорили по-гречески. Как прежде на земле султанов, до того, как тюрки ниспровергли великую империю греков Византию и утвердились в её столице Константинополе. Мой отец носил это имя — имя великого византийского императора Константина, одного из покровителей и святых Греческой церкви. Но если уж речь зашла об именах, не могу взять в толк, отчего владетель твоей страны именуется шамхал.

Юсуф пожал плечами:

— Тебя смущает это слово? Что в нём такого? Я как-то не задумывался.

— Шамхал — мушкет на языке фарси.

— Мой родной язык не язык персов. Но у нас в обиходе много персидских слов. Мушкет — ты говоришь? Ну да, шах считал правителей своих провинций мушкетами, нацеленными на врага.

— Мой государь куда милостивей к народам, находящимся под его властью и покровительством. — Князь Дмитрий приложил руку ко лбу. — Позволь, о достопочтенный Юсуф, ещё раз поблагодарить тебя за откровенную беседу. Не знаю, приведёт ли Всевышний снова встретить тебя. Но возьми в память о нашей встрече вот эту вещь. — И князь Дмитрий вынул из футляра пистолет французской работы и подал его Юсуфу. — Он ведь тоже зовётся шамхал. И я хочу, чтобы в этом заключалось некое пророчество.

— Спасибо тебе, Дмитриус. И пусть пребудет над тобой милость Аллаха, единого, сущего.

С этими словами Юсуф удалился, спрятав дар князя в полы своего халата.

Сна уж не было. Князь поднялся и торопливо направился к шатру Петра. Закатное солнце лило густой багровый свет, окрашивая всё своими лучами-кистями в тёмные, словно бы предостерегающие тона.

Завидев его, Пётр поднялся, и улыбка раздвинула его усы.

— На ловца и зверь бежит, княже. Очень ты ко времени, я уж помыслил за тобою посылать.

С этими словами Пётр взял со стола и протянул князю книгу. Она была раскрыта, и он захлопнул её.

— Нарочито закрыл, дабы ты самолично отпер её с титульной страницы.

Чувствуя непонятное волнение, князь отвернул плотную корку переплёта и прочитал:

«Книга СИСТИМА, или СОСТОЯНИЕ мухаммеданския религии напечатася повелением его величества ПЕТРА ВЕЛИКАГО императора и самодержца всероссийского в типографии царствующего САНКТ-ПИТЕРБУРХА».

— Прислали две книги, дабы мы просмотр учинили и дали добро на печатание. Материя тонкая, опасаются, кабы не оплошать, не напороть чего непотребного. Позволь тебя поздравить. — И он обнял князя. — С законным, стало быть, младенцем, наследником славы твоей. Чти сам, дай своему Ивану — в четыре-то глаза надёжней. И с поправками, коли важны будут, отошлём с сержантом Курихиным.

Кантемир рассказал ему о визите Юсуфа. Пётр посерьёзнел, потом махнул рукой:

— Ну их! Сколь много слышу речей льстивых, столь менее веры устам, их произносящим. Думаешь, мне неведома истинная-то цена всем их заверениям? Нет, не прост я, а хочу всё же, зело хочу верить. А уж коли своим-то боярам веры нет, то уж что говорить об азиятцах. У них коварство в крови, тебе, княже, сие ведомо более, чем кому-либо другому.

Кантемир молча наклонил голову. Да, он изведал всё это сполна. Более всего в султановом гнезде — столице империи. Заговоры, доносы, клевета, подкуп, лихоимство — вот что двигало политику в тех пределах. Всё это сопровождало его и в те немногие месяцы его господарского правления, которые выпали на его долю. Он успел сполна искуситься властью за эти десять месяцев и теперь мог признаться сам себе, тайно, что отрава власти проникла и в его душу, пронизала всю плоть. И, как ни умён он был, расставание с этой тщетой было болезненным. И он ещё долго, будучи в России, блюл этикет своего господарского двора, втайне испытывая удовлетворение пусть от малой, но власти, от низких поклонов бояр, оставшихся верными, от их угодничества и трепета челяди.

Мало-помалу господарское наваждение стало развеиваться. Вначале он требовал обращения «ваша светлость»— как к светлейшему князю, титул которого даровал ему Пётр, и негодовал, слыша «ваше сиятельство», как какому-нибудь захудалому князьку. Но постепенно всё отсохло, и он спокойно отзывался на простое «домнул» — господин и перестал требовать строгого соблюдения господарского придворного этикета. Жить надо было проще, и простота делала жизнь лёгкой.

Пётр был в некотором роде ему примером; впрочем, государь был человеком крайностей. То он якшался с корабельными плотниками, с матросами, пил с ними водку и делил их нехитрую трапезу из луковицы либо огурца с ломтём хлеба или пирогом с капустой, запросто снося их грубые шутки. То он требовал строгого соблюдения придворного ритуала, особенно в присутствии иноземцев, на церемониях официальных. И всё-таки простота была его отличительной чертой, коренясь э характере этого своевольного самодержца.

Но сейчас перед ним был человек бесконечно усталый, с обмякшею фигурой и заострившимися чертами лица. Как видно, сообщение князя произвело всё-таки душевный переворот. Пётр долго молчал и наконец с непривычной грустью произнёс:

— Я вот что тебе скажу, княже. Со времени злосчастного Прутского дела я понял одно: посулы в дружестве, в помоге, в верности ничего не стоят. Надобно копить и копить силы и уповать токмо на себя. Особливо когда речь идёт об интересе государства. Сей интерес чужд сопредельным, ибо у них всё своё. Того более: норовят у тебя же отхватить под клятвы о дружестве, об общем деле. Так что я испытан и истинную цену речам льстивым здешних сатрапов ведаю. — И со вздохом закончил: — А ведь как охота расслабиться, дабы окрест видеть одних приятелей, одно дружество.

Пётр снова уселся в кресло с высокой спинкой, которое возили за ним, и уже другим тоном сказал:

— Ты чти пристрастно книгу-то. Имя сочинителя пропустили, заставим пропечатать. — Снова помедлил, а потом неожиданно спросил: — Марьюшка-то как? Отчего не сказываешь? Мне за всеми здешними докуками недосуг справиться. А ты отец, чай. Ты ведать должен.

Князь Дмитрий развёл руками, лицо его болезненно сморщилось.

— Ах, государь, горько мне молвить, но доселе никаких вестей из Астрахани не имею. Своего человека послал с ластовым судном, дабы привёз от неё собственноручно писанную цидулу. Но человек не возвратился, а с оказией, с курьерами вашего величества ничего мне не приходит. Очень мне беспокойно...

— И мне. Молчание сие — не к доброму.

Он отвернулся и глухо произнёс:

— Ступай, княже. А о взятии предосторожности на марше нашем к Дербеню я ужо прикажу. Заутра выступаем.

Медные глотки валторн подняли лагерь ни свет ни заря. Он заклубился, задвигался и, ещё сонный, снялся и пошёл вперёд, оставляя позади чёрные плешины кострищ, кучи и кучки, где уже копошились синие мухи, лениво перебирая лапками россыпи обглоданных до белизны костей, за которые с визгливым привываньем дрались бродячие псы.

Утренняя прохлада уже сдавала в холод, и солдаты ёжились и жались друг к другу, а всадники приникали к тёплым шеям коней. Несколько десятков шамхальцев, привлечённых шумом армейского марша, молча глядели на колонну, пристроившись на бугре. Среди них князь Дмитрий заметил давешнего своего посетителя Юсуфа. Князь помахал ему рукой, но Юсуф глядел поверх него, словно бы не замечая, или, лучше сказать, не желая замечать. Похоже, он представлял своего племянника и повелителя шамхала Адиль-Гирея — стоял несколько выдвинувшись вперёд с подобием свиты позади. Один из свиты держал в руке шест, на вершине которого колыхалось жёлтое полотнище с изображением барса с поднятой лапой.

— Шамхал желает нам доброго пути, — пробормотал ехавший рядом Толстой. — Ишь, флаг свой выставил, а сам небось со своими девами в любовные забавы пустился.

— Бог с тобою, граф, — фыркнул князь, — храпит он с набитым брюхом и видит во сне, как нас, гяуров, побивает рать Дауд-бека либо иного какого горского владетеля, коего он успел предупредить о нашем пришествии.

— Подданный его императорского величества не может злоумышлять противу своего государя, — хохотнул Толстой.

— Не может, но очень хочет. — И князь Дмитрий коротко пересказал Петру Андреевичу разговор свой с шамхаловым дядей.

Толстой всполошился, он был пуглив, как все люди его возраста. Перебывавши в стольких переделках, не раз прощавшийся с жизнью и поручавший бренную плоть и душу Богу, он паче всего ратовал за осторожность во всяком деле.

— Уведомил ли государя, остерёг ли его? — торопливо спросил он.

— Вестимо. Можно ли иначе?

— Дикие обитатели сих гор нападают внезапно. Они не ведают страха.

— Государь приказал пустить наперёд и обочь в глубину казачьи пикеты.

— Э! — махнул рукой Пётр Андреевич. — Неслышно и невидно прокрадуся да перережут сии пикеты. У горцев волчьи повадки: окружат тихою сапой, незапно кинутся, те и пикнуть не успеют.

— Казаки привычны, их голыми руками не возьмёшь.

— Не голыми, отнюдь. Велики ль пикеты?

— Отколе мне знать. Наказного атамана спросить надобно. Небось не оплошают.

— Беспечны мы, чисто российская то беспечность, — брюзжал Толстой. — От неё великие и малые беды ведутся. — Доверчивость да беспечность — ахиллова наша пятка. — С этими словами Толстой завертел шеей, выглядывая сторону возможной опасности.

— Не полезут они на рожон против регулярства, — заметил ему князь.

— Ещё как полезут. Турок вон и французом обучен, а доселе прёт россыпью на пушки да багинеты. Отчаянность у них в крови. Ты же знаешь, сколь силён мусульманский фанатизм: смерть за веру почитает он угодною Аллаху, на небесах ждёт его награда — рай и девы, гурии.

— Знаю прекрасно. Однако жизнь для правоверного всё же превосходней. Да и гурии у него под боком.

— Хм, то не те гурии, князь. Их умучили дети, скотина, домашние заботы. А те гурии, кои обещаны им в раю, свободны для любови и пляшут округ мужей нагие.

Солнце выглянуло неробко и принялось восходить, вытесняя прохладу. Пыль от сапог и копыт мало-помалу сгущалась. Толстой замолк, и оба долго ехали в молчании.

Прискакал из Дербента поручик от гвардии Карцов, отправленный прежде на переговоры к дербентскому градоправителю — наибу. Он привёз доношение подполковника Наумова генерал-адмиралу Апраксину. На коротком привале чли его при стечении особ. Подполковник писал, что наиб-де и все жители Дербеня будто бы рады приходу его императорского величества с войском и провиант-де запасают. Однако нет им спокою от Дауд-бека и его абреков. Скотину всю побрал, дабы не досталась она русским, и вообще намерен привести жителей к конечному разорению.

— Надо торопиться, — сказал Фёдор Матвеевич Апраксин, и все согласно кивнули головами.

Торопись не торопись, а до Дербента шагать и шагать: вёрст эдак семьдесят. Хоть жар и поубавился, а всё ж докука оставалась в конском корме, в колодцах с пригодной водою. Иные стояли огорожены и вроде бы для нужд человека и скотины приспособлены, а вода солона.

Так дошагали до речки Буйнакчай. Бежит она по камням, вода в ней холодна и для питья пригодна. Чрез неё древний сводчатый мост перекинут.

Князь Дмитрий оживился, завидев следы старины, скорей всего хазарских времён. Мост выстоял века, равно и колодезь под каменным сводом. Видно, оберегали его да и мост, а останки городских стен и жилищ растащили на свои нужды, как везде водилось.

Сведаться было не у кого, и князь не помедлил зарисовать всё, что осталось, в свой походный альбом, Зарисовал он и растение, бывшее диковинным для российских людей, — хлопчатую бумагу, а попросту хлопчатник, коробочки которого начали уж кое-где приоткрываться и на свет выглядывали белые головки.

— Верно, не сам собою растёт, — выказал предположение Толстой. — А где-то тут селения горцев сокрыты.

Вскоре показались и люди в бараньих шапках верхом на добрых скакунах. Они сообщили, что от речки начались владения султана Утемышевского. Султан-де силён и берёт дань с чужеземцев, которым есть нужда пройти чрез его земли.

Пётр, которому доложили об этом, ухмыльнулся:

— Коли сильно попросит да самолично пожалует, пожалую я ему дань. Хотя и миновали те времена, когда Россия кому-либо дань платила. Да и хоть бы плату за проезд. Где проходим — никому не кланяемся — передайте султановым баскакам. А покамест пущай Фёдор Матвеич отправит к султану пикет казачий с письмом: мы-де с миром идём, одначе кланяться никому не намерены. Да отпиши им: пущай пришлют кого повыше, хоть самого султана, дабы принял указы и, ежели надумает, вошёл бы в подданство, под нашу державную руку.

В обозе был кумык, взятый из Тарков для переводу и провожания, ибо местных наречий князь Дмитрий не понимал. Послали его вместе с есаулом Маневским.

Время шло, однако посланные не возвращались. Было решено стать лагерем — день был на исходе да и кони не кормлены, а рядом зеленели выпасы, что казалось удивительным. Однако объяснялось это просто: наверх выбивались подземные воды.

Фёдор Матвеевич стал беспокоиться: казаков с провожатым всё не было. Наконец явился один кумык. Вид у него был оторопелый.

— Ну что? — приступили к нему с расспросами князь Дмитрий и Апраксин. — Где казаки?

— Султан Махмут через своих мюридов велел передать, что не будет противиться белому царю, так как могущество его известно. Но что никого к ним засылать больше не надо, а если надумают, то сами переговорщиков пришлют.

— А казаки-то где, казаки? — допытывались у него.

— Казаков увели, — с тяжёлым вздохом отвечал он. — Да и меня заклеймили изменником и хотели было прирезать, да я вовремя понял и скрылся за скалами.

— Что-то ты не то говоришь! — возмутился Апраксин. — Как это переговорщика прирезать.

— А у них это запросто, — махнул рукой кумык. — Если чем не угодишь — режут.

Решили: у страха глаза велики — напугали его, вот он и бежал. Не может какой-то там султан Махмут бросать вызов великому царю, а всё, о чём говорил кумык, смахивало на вызов. И казаки пропали. Решили дожидаться утра.

Ночь прошла тревожно. В горах, слышно, стреляли. То ли причудливое горное эхо, умножавшее всякий звук и творящее его неузнаваемым, но всем, кому не спалось, казалось, что они слышат крики и стоны. А может, то ветер метался среди скал и дерев, лепившихся по склонам, шакалы и волки, сзывавшие друг друга.

Казаки пропали. Пётр было приказал направить в разведку усиленный пикет, а армии продолжать движение: задержка была несносной.

Пикет не успел уйти далеко. Из разверстой пасти ущелья, с которым поравнялся передовой разъезд, стремительно вылетели конники в развевающихся чёрных одеждах. Они неслись молча, с воздетыми ятаганами, и тотчас смяли и порубили казаков. Уцелевшие в панике обратились назад.

Казалось, вот-вот они врежутся в передние ряды. Но Пётр увидел это с высоты своего роста и мгновенно оценил последствия.

— Мать вашу, мать вашу! — заорал, словно вострубил. — Чего топчетесь, говнюки! Драгунов вперёд!

И, выхватив шпагу, он дал шпоры коню.

Апраксин пустился вслед за ним.

— Государь, куда ты, не пущу! — кричал он дрожащим голосом. — Не можно тебе туда!

Оборотившись к оторопевшей свите — денщикам и гвардейцам, Фёдор Матвеич прокричал:

— Чего рты разинули — оберегите государя, черти! Он же в самое пекло лезет. Он же отчаянный.

Пётр и в самом деле пустил коня в галоп, готовясь возглавить отпор и восстановить порядок. Но от начавшейся сечи его отделяла по меньшей мере сотня сажен. За это время произошёл перелом: драгуны и казаки остановили лаву.

Там, впереди, всё ещё рубились и кололись, гремели одиночные выстрелы. Апраксин и гвардейцы наконец нагнали Петра и по команде генерал-адмирала сомкнули плотное кольцо вкруг него.

— Пустите, дьяволы! — орал Пётр всё ещё в запале.

— Нельзя тебе туда, нельзя, государь! — стонал Апраксин.

— Пехоту двигай, чёрт толстый! — хрипел Пётр. — Фузелёров! Перестрелять да переколоть!

— Ужо погнали! — в восторге заревел гвардейский капитан Зотов. — Бьют их, ваше величество, почём зря.

Пётр остановил запаренного коня. Лицо его было бледно, глаза выкачены. Карета Екатерины прорвала круг, государыня, столь же бледная, как и её повелитель, припала к его ногам.

— Господи, Петруша, опомнись! — причитала она. — Пойдём ко мне в карету, пойдём. — Она опасалась припадка, и Апраксин, очутившийся рядом с ней, это понял. Он повторил просьбу Екатерины.

— Ну ладно, ладно, — уже умиротворённо произнёс Пётр, слезая с коня и подавая денщику поводья. — Приказал ли ты, Фёдор Матвеич, дабы из авангардии слали нам доношения?

— А как же, кажные четверть часа дежурный адъютант будет докладывать.

И точно: вот уже прискакал дежурный адъютант и соскочил с коня перед Апраксиным.

— Не мне докладай — государю, — остановил его генерал-адмирал.

— Ваше императорское величество, — зачастил офицер, — неприятель опрокинут и побежал вспять. Его преследуют пехота и кавалерия.

— Сколь его было?

— Сверх пяти тыщ, все конные. Бьются отчаянно, лезут прямо на багинеты. Ружья у их мало.

— С чем лезут-то? — вступил Апраксин.

— С ятаганами да кинжалами, которые спешенные. Страсть какие бешеные! Орут алла, алла да и помирают. Бога своего в смертный час поминают, будто он их оборонит.

— Ступай туда, — приказал Апраскин, — всё доподлинно вызнай да с поспешением возвратись.

Адъютант вскочил на коня и ускакал. Движение частей было приостановлено, в деле был лишь авангард. Пётр забрался в карету Екатерины, свернулся калачиком и мгновенно заснул. Екатерина примостилась возле, изгнав обеих дежурных статс-дам. Она лёгкими движениями поглаживала голову Петра одною рукой, а другую подложила ему под щёку.

Шум сражения, явственно слышимый ещё четверть часа назад, постепенно удалялся и вскоре затих где-то в предгорьях. Апраксин со своим штабом топтался на месте, не зная, что предпринять до пробуждения Петра.

Гулкое эхо фузейных выстрелов, доносившееся до них, говорило, что бой всё ещё идёт. Наконец прискакал адъютант на взмыленной лошади.

— Гонют и гонют, ваше сият-ство! — возбуждённо прокричал он.

Всем хотелось знать подробности.

— Пехота, своё дело сделавши, стала. Вёрст семь скорым маршем, почти бежамши, гнала бусурман. А казаки и драгуны насели на ихние плечи и гонят и рубят. А бусурман вовсе потерял голову... Которые пали с коней, те скалятся, ровно псы, и саблями суют во все стороны. Сколько наши их там положили — нет счёту! Драгунский майор сказывал мне, что досягнут до их селений, разорят да выжгут, чтоб неповадно было, а после возвернутся.

— Скачи за ними, — распорядился Апраксин. — Скажи: я велел не зарываться. Доклады мне присылай чрез расторопных гонцов, а сам наблюдай за всем зорко да приметливо.

Проспав около часу, Пётр проснулся освежённый и в добром расположении. Апраксин доложил ему про действия пехоты и конницы, про паническое бегство неприятеля.

— Прикажи устраивать растах. Будем стоять здесь лагерем, доколе не покончим счёты с нехристями. Трава есть, вода есть — найдём ли лучшее. А что, отыскались ли наши парламентёры? — неожиданно спросил он.

— Ох, государь, — расстроенно отвечал Апраксин, — виноваты мы. За всею этой катавасией запамятовали. Не возвращались казаки. Видно, бусурмане полонили их.

— То-то — запамятовали. Пошли пикет казачий — пущай товарищей своих разыщут, коли живы, и немедля сюда приведут.

Стали лагерем. Ставили палатки, стреножили и пустили коней пастись, кое-где уж запылали костры. Ждали возвращения драгун и казаков с победной реляцией.

Солнце всё быстрей катилось к закату, когда прискакал расторопный адъютант. Увидев государя, заробел, подходил медленными шажками, поминутно кланяясь.

— Ну! Чего медлишь? Говори, аль язык у тебя отнялся.

— Ваше императорское величество, — тихим, чуть дрожащим голосом начал адъютант, — дозвольте...

— Ты што, не ел нынче?

— Никак нет, ваше величество, недосуг было.

— То-то не слышно тебя. Сказывай громко, что в той стороне делается?

— Побили нехристя, скрозь побили. И главное место ихнее разорили, где султан обретается. Утемыш именуется. Сам султан убег в горы со своими абреками. А за поздним временем майор от гвардии решил там и заночевать, отсель то место почитай в тридцати вёрстах отстоит.

— Языки взяты?

— Вестимо. Близ трёх десятков человек.

— Ладно, ступай. Да поешь как следует, дабы речь твоя громкою была, — усмехнулся Пётр.

Подошла чем-то смущённая Екатерина со своими дамами.

— Государь-батюшка, за всем переполохом забыли мы: ноне ведь день рождения дочери нашей цесаревны Елисавет Петровны.

— Вот в честь неё и подарок воинский — ВИКТОРИЯ.

Глава двадцатая

ДЕРБЕНЬ-ДЕРБЕДЕНЬ — ВСЁ ЕДИНО ДРЕБЕДЕНЬ...

Не торопись ехать, торопись кормить.

Тяжко Афонюшке на чужой сторонушке.

Ехал на чужбину, наломал мужик спину.

За морем теплее, а дома милее.

Любит и нищий своё хламовище.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Зело удивительно сии варвары бились: в обществе нимало не держались, но побежали, а партикулярно десператно бились, так что, покинув ружьё якобы отдаваясь в полон, кинжалами резались, и один во фрунт с саблею бросился, которого драгуны наши приняли на штыки.

Пётр — Сенату

...дорогою все видели смирно и от владельцев горских приниманы приятно лицеи... Только как вошли во владение салтана Махмуда утемишевского, оный ничем к нам не отозвался, того ради послали к нему с письмом трёх человек донских казаков августа 19 поутру, и того же дня 3 часа пополудни изволил сей господин нечаянно нас атаковать (чая нас неготовых застать), которому гостю зело были рады (а особливо ребята, которые свисту не слыхали), и, приняв, проводили его кавалериею и третьею частию пехоты до его жилища, отдавая контравизит, и, побыв там, для увеселения их, сделали изо всего его владения фейерверк для утех и им (а имянно сожжено в одном его местечке, где он жил, с 500 дворов, окроме других деревень, которых по сторонам сожгли 6). Как взятые их, так и другие владельцы сказывают, что их было 10 000: такое число не его, но многих владельцев под его имянем и чуть не половина пехоты, из которых около 600 человек от наших побиты да взято в полон 30 человек; с нашей стороны убито 5 драгун да семь Козаков, а пехоте ничего не досталось: ни урону, ни находки, понеже их не дождались.

Пётр — Сенату

Когда отец сего бухарского хана в доброй силе бывал и владел Балхом, во все годы одного из своих ближних посылал туда лалов собирать. И помянутые беги, опасаясь бухарских сил, не отказывали: и как лал, так и золото давали. Балх потом, когда от Бухаров отцепился и себе особливого хана выбрал, хану бухарскому весьма отказали и балхскому стали давать оную дачу, однако ж ненадолго. Ибо, увидя, что и тот ослабел, всем генерально отказали, и с того времени помянутые ворота не отворены и лалу никто не бирывал. (...На сходу, отколе лал выбирают, железные суть ворота поделаны и накрепко затворены за печатью ханскою и всех тамошних бегов, которые в сороке считаются, и без позволения оных хан один отворить не посмеет.)

Отселе до Балху с верблюдом дней десять езды, а из Балху до Кандагару семнадцать мензилов (мензил — расстояние, равное переходу от бивака до бивака, весьма условное. — Р. Г.) считают. Ныне по сей дороге никто не ездит, для того, что озбеки меж собою драку имеют и везде на дорогах грабят.

Флорио Беневени — Петру

Слепых, дряхлых, увечных и престарелых, которые работать не могут, ни стеречь, а кормятся миром и не помнят, чьи они были, отдавать в богадельни. Малолетних, которые не помнят же, чьи они прежде были, которые 10 лет и выше, писать в матросы; а которые ниже тех лет, таких отдавать для воспитания тем, кто их к себе принять захочет...

Из сенатского указа

В канун отплытия флотилии из Астрахани Пётр взялся вести для памяти свой путевой дневник. Он потребовал у Алексея Макарова экземпляр листового печатного календаря — новинки, заведённой по его настоянию и разосланной губернским начальникам, дабы не только себя помнили, но и о губернских делах заметы и примечания на его листы заносили. И стал размашисто записывать.

На белых страницах календаря государь сделал свою первую запись — пятнадцатого июля: «Отпущены от Астрахани ластовые суды на море и велено им дожидаться у Четырёх Бугров».

Записи, как правило, были коротки и трактовали о самом главном. Иные дни, ничем не примечательные по его разумению, Пётр пропускал. Таких — заурядных — дней было немало. Но уж коли его что-то взволновало, то он не жалел места.

Одна из самых протяжённых записей как раз и была сделана под пометою девятнадцатого августа, когда произошло памятное сражение на земле султана Утемышевского.

Победители возвратились из Утемыша лишь на следующий день. Они гнали перед собой двадцать шесть пленных, связанных попарно и окружённых со всех сторон конными казаками.

Но главным трофеем был табун лошадей, отбитых у горцев. В какой-то мере он помог возместить великую убыль коней, павших в походе от бескормицы и несносных жаров, долгих переходов и дрянной воды. Люди оказались выносливей, хотя больных прибывало.

Стали докладывать государю. Оказалось, парламентёры во главе с сотником Маневским, числом четверо, были злодейски умучены, а потом убиты. Языки сказывали — по наущению самого султана. Сказывали они, что с утемышевцами были и люди других владельцев, которые помельче, общим числом сверх пяти тысяч. Посему был разорён не только Утемыш, но и до шести соседних аулов.

— Пущай помнят сей день и не дерзают впредь осмеливаться на столь наглые вылазки, — угрюмо пробасил Пётр. — Отмщение будет жестоким стократно.

Ему было много говорено о коварстве горцев, о том, что они с великою ревностью оберегают свои владения от вторжения чужеземцев. Но он никак не мог взять в толк одного: как можно было поднять руку на переговорщиков, посланных с единственной целью — оповестить о прибытии великого белого царя хоть и с войском, однако же с мирными намерениями. Сколь же жестоки и вероломны эти народы, ежели они решаются при своём многолюдстве на убийство нескольких человек.

— Истинные дикари, не ведающие никаких законов, даже писанных в Коране Магометом, — поддержал государя Пётр Андреевич Толстой. — И обращение с онымн злодеями должно быть сурово.

Князь Дмитрий мыслил на сей счёт инако. Но, видя угрюмость государя, почёл за лучшее покамест не высказываться, а выждать иного расположения Петра. Ибо знал, что государь неукротим во гневе. А гнев — отец несправедливости, неправедности.

Пётр же был гневен. Той мести, которая пала на горцев от рук казаков и гренадер, ему казалось мало. Он измысливал свою. Дабы долго помнилось меж горского народу, как отмщают русские за коварство, за смерть безвинных воинов. И дабы осталось глубокой зарубкою для их поколений.

— Надобно измыслить такое, дабы не дерзали впредь, — повторял он, сидя в своём походном кресле и обращаясь к Апраксину. — Гарнизоны наши тут поставлены будут. Их безопасность — наша забота. Стало быть, надобно обеспечить её всеми мерами воинскими. А средь них — страх. Пред жестоким отмщением за каждую жизнь нашего солдата. Как ты мыслишь, Фёдор Матвеич?

— Согласно с тобою, государь. Ибо иного способу нет, нежели под страхом жесточайшей мести охранить их благополучность в сей дикой стране.

— Полонянников их содержать в нарочитой строгости, а как с ними поступить, о том решим по снятии лагеря, — заключил Пётр.

Впрочем, на месте этом долго не задержались. Ещё день был дан кавалерии на пастьбу изнеможённых лошадей, благо травы, питаемые подземными источниками, были зелены и тучны, а сама вода колодезей и ключей словно бы сладка. Однако то было место побоища, кровавое поле, и пребывать в нём долго претило всем. А потому двадцать первого августа лагерь стал сниматься с места.

Предшествовала же этому экзекуция, о которой князь Дмитрий не мог вспоминать без содрогания.

С утра Пётр объявил свой вердикт: всех пленников казнить в назидание их соплеменникам.

Их было двадцать шесть. Старые и молодые, причастные к нападению на российское войско и вовсе безо всякой вины взятые в заложники.

Всем министрам и генералам велено было явиться в царский шатёр для краткого трактаменту, как объявили денщики.

Пётр был хмур, и его короткие усики топорщились словно иглы: первый признак того, что государь не в расположении.

— Желал бы я всех сих диких людей повесить, — объявил он, — но нету ни вервий, ни виселиц. А потому повелеваю их аркебузировать безо всякой жалости.

Все молчали.

— Ты согласен с таковою мерою? — обратился Пётр к Апраксину.

У генерал-адмирала что-то забулькало в горле, он силился вытолкнуть из себя какой-то звук, но не смог и только кивнул.

— А ты, Пётр Андреич?

— Твоя воля, государь, — отвечал Толстой.

— Твой черёд, князь Дмитрий...

— Ваше величество, не надобно крови. — Голос князя чуть дрожал. — Великому монарху пристойно великодушие. Мера сия вызовет лишь озлобление окрестных племён, они все ополчатся против нас. Добронравию вашего величества не будет веры...

— Ишь какой ты добренький, княже, — злобно усмехнулся Пётр. Видно, слова князя подняли из самых глубин памяти тёмные кровавые картины, рот его был ощерен, глаза готовы были выскочить из орбит. Вид его в эти мгновения был страшен.

Под куполом шатра воцарилась мёртвая тишина. Слышно было лишь хриплое астматическое дыхание Толстого, остальные окаменели.

— Ну! Чего молчишь, князинька! Добра тебе захотелось, великодушия! А наших убиенных без вины переговорщиков ты забыл?

— Как можно забыть, государь...

— То-то! Не забыл, значит, значит, помнишь. И я помню. О, сколь много во мне отложилось — от стрелецкого бунта до Полтавской баталии. Головы самолично рубил, га! — хрипло выкрикнул он. — Добреньким быть — беды не избыть, слабым слыть. Не-е, пущай страшатся, пущай знают — за кровь великою кровью ответим. А тебе, княже, яко добренькому, я тотчас дело поручу... Сколь их? — неожиданно обратился он к Апраксину.

— Двадцать шесть душ, государь, — смиренно отвечал генерал-адмирал, наклонив лысую голову, на которую не успел вздеть парик.

— Ступай к себе, княже, да напиши с десяток объявлений на их языке, что сии люди казнены смертию в отмщение за не слыханное во всём свете коварство, учинённое над безвинными переговорщиками нашими. И одно письмо особо — где подробно о сём происшествии изъясняется. Сие должно сделать быстро. Мы дотоль в поход не тронемся, покамест ты всех сих бумаг не напишешь. Ступай же.

— Государь, негоже казнить пленных, — неожиданно вырвалось у Кантемира.

— Ступай! — рявкнул Пётр, и полотняная крыша над ним дрогнула, а все, кто был при сём, машинально втянули головы в плечи. — И не помедли!

Князь ссутулился и на нетвёрдых ногах поплёлся в свою палатку.

— Послать команду по заготовку жердей. Должно им быть прочными, дабы можно было вколотить их в землю да привязать казнимых, — распорядился Пётр.

С уходом князя Дмитрия атмосфера словно бы разрядилась и все сделались деятельны. Одни отправились готовиться к маршу, Фёдор Матвеевич Апраксин лично снаряжал команду порубщиков, давая объяснения, штаб-офицеры приказали батальонным сворачивать имущество да выводить людей строем к походу.

Придя к себе, князь Дмитрий рухнул на своё ложе и несколько минут пролежал без движения. Не было ни сил, ни мыслей... К полной слабости присоединилось нечто похожее на униженность. Да, он чувствовал себя униженным, как и тогда, одиннадцать лет назад, когда он прятался меж юбок Катерининых фрейлин. Турки по приказу великого везира рыскали повсюду, пытаясь отловить его. Везир требовал его безусловной выдачи, за голову бывшего господаря была обещана великая награда...

Но и Пётр был тогда в унижении, вдруг пришло ему в голову. Герой Полтавы, он вынужден был откупаться от окруживших его войск турок и татар. Тот, о ком ещё совсем недавно говорили как о грозном противнике, с кем искали союза государи Европы, чуть было не угодил в турецкий плен. Будь везир подальновидней да порасторопней, Россия лишилась бы своего великого царя. Но в эти трагические для него дни и часы Пётр позаботился о нём, Кантемире, о своём незадачливом союзнике, судорожно пытавшемся сохранить своё господарство, хотя всё уж было предопределено и кончено. Пётр спас его от мучительной казни, ибо турки непременно посадили бы его на кол, предварительно отрубив головы всем его домочадцам, всем, от мала до велика, как сделали они потом со всем семейством господаря Валахии Брынковяну.

Ныне Пётр был груб с ним, не признал его доводов, хотя прежде постоянно прибегал к его, Кантемира, советам и считался с ними. Дозволено ли христианскому государю быть жестоким? Но жестокость порождает жестокость... Быть может, Пётр прав?..

Так и не ответив себе ни на один из вопросов, рождённых противоречивыми мыслями, князь Дмитрий на минуту забылся. Его пробудил громкий возглас:

— Ваша светлость, князь, вставайте. Вставайте же. Государь гневается. Все готовы к походу. Государь требует бумаги.

То был его секретарь Иван Ильинский. Князь торопливо поднялся и, всё ещё чувствуя слабость во всех членах, присел к походному столику, где всегда в готовности лежала стопка бумаги, две чернильницы и веер очиненных гусиных перьев.

Объявление должно быть кратким. В нём полагалось сетовать на коварство и злобность, даже злодейство, но и говорить о природном милосердии императора всея Руси, который жалует и милует народы, подпавшие под его великую руку. Но отмщение его всегда неотвратимо и беспощадно...

Сочинив главный текст, князь стал быстро размножать его. Вязь арабских письмён струилась легко из-под пера, он уже не думал о том, для чего предназначены эти листы, он писал и писал, торопясь как можно быстрей окончить работу.

Ильинский стоял у входа в ожидании. Наконец князь отложил перо, собрал стопку бумаг и поднялся.

— Его величество указали представить ему писание, — предупредил секретарь.

— Всё едино он не сумеет прочесть, — усмехнулся князь. — Ни он, ни другие. Разве что Толстой. Впрочем, и Пётр Андреич при всей его учёности арабского письма честь не может, — заключил Кантемир.

— Государь вам доверяет. Предоставьте ему верить вашему переводу.

Иного не оставалось. Он застал Петра всё в том же расположения духа, но то была ровность и сжатость грозного владыки. Он исподлобья глянул на князя:

— Сочинил? Пересказывай!

— Кратко, но по делу, — сказал он, выслушав. — Готовься к екзекуции. Провозгласишь по-ихнему. А для того близ них станешь с барабанщиком да валторнистом.

Полки уже были выстроены на плацу — ровной каменистой площадке возле лагеря. Пётр вышел из шатра в сопровождении ближних начальников. Он был по-прежнему хмур и как-то по-особому напряжён. И тотчас грохнули барабаны и пошли отбивать свои сухие тревожные трели. За ними раскатились флейты и валторны — нестройно, вперебой. Видно, музыканты волновались. Одно дело — бой, схватка, когда всё естество твоё взвихрено, когда смерть рядом и вот-вот коснётся тебя своею неминучею рукой. Другое же — когда зришь смертоубийство со стороны, и в душе невольно подымается жалость.

Двадцать шесть толстых жердей было кое-как врыто в каменистую пересохшую землю. К ним были привязаны спутанные по рукам и ногам полунагие люди.

Князь глядел остолбенело. Пётр подтолкнул его.

— Ступай, княже, твой черёд. Чти внятно, с расстановок».

Князь машинально зашагал к месту казни. Его сопровождали барабанщик, валторнист и один из полковых священников.

«А этот зачем? — мысленно удивился князь Дмитрий. — Христианскою молитвой и увещанием сопроводить их в мусульманский рай?»

В самом деле: священник раскрыл Требник, князь расправил свой листок и, напрягая голос, стал читать сочинённое назидание. Ему помогал толмач — кумык; персидское слово не все понимали, равно и турецкое; утемишевцы изъяснялись на своём наречии, в коем были перемешаны персидские и турецкие слова.

Барабанщик и валторнист отыграли своё, и наступил черёд священника. Он что-то бубнил себе под нос, не глядя на осуждённых, где улавливались слова о христианском милосердии, о всемогущем Боге и русском царе.

Князь не отрывал глаз от людей, привязанных к столбам. Большинство свесило головы на грудь, то ли не желая глядеть на своих палачей, то ли из страха перед неминучей смертью. Но были такие, чьи глаза, глядевшие в упор, горели ненавистью и, как князю показалось, презрением.

«Эти верят, что Аллах примет их к себе, в стан праведников, — думал князь, — и ангел Ридван, страж рая, распахнёт перед ними свои ворота, а архангел смерти могущественный Азраил предаст мучительной казни и тех неверных, что стоят пред ними, и самого белого царя, что привёл своё войско из земли вечного холода для порабощения правоверных».

Между тем прозвучала команда, и вперёд выдвинулись фузилёры с примкнутыми багинетами. Их было ровно двадцать шесть — по числу предаваемых казни.

— Государь распорядился освободить одного из них, какой помоложе, — сказал князю Апраксин, — дабы листок сей с увещанием твоего письма понёс по селениям их. Может, сам отберёшь? К тому ж поведено для памяти урезать сему посланцу нос и уши.

— Бог с тобой, Фёдор Матвеич, — князь развёл руками. — Без меня сие учините. А листок — вот он, пусть отдадут его экзекутору.

Два дюжих сержанта от гвардии отправились исполнять повеление императора. В руках одного из них был трофейный горский кинжал. Не затрудняя себя выбором, он подошёл к крайнему, ловко срезал верёвки, спутавшие его, и повёл за собой. Миновав строй фузилёров, он поставил его перед собой, а второй обнял жертву сзади.

— Кликните кумыка, пущай объявит ему государеву милость и повеление.

Испуганный толмач, которому князь сообщил об участи, ожидавшей будущего вестника скорби, с бумагою в руке был вытолкнут вперёд. Встав перед жертвою государевой милости, он забормотал что-то по-кумыкски и вложил ему в руки листок с увещанием.

Посланец был молод и хорош собою. Он глядел без страха, поняв, что ему дарована свобода, взамен которой он должен понести из аула в аул бумагу, которую огласят муллы с минаретов, где сказано о могуществе белого царя и его войска и о том, что всякий, кто станет противиться ему, будет жестоко наказан. Он не ведал только, какова будет плата за эту свободу.

Сержант с кинжалом ждал команды. Ею стала барабанная дробь. И тогда он ловкими взмахами кинжала, такими же ловкими, какими обрезал путы, снёс горцу одно за другим оба уха, а затем и нос.

Лицо горца было залито кровью. Он по-прежнему глядел ровно, не опуская глаз, на своего злодея. И лишь страшно скрипел зубами. Но ни звука не вырвалось из его уст.

Снова загремели барабаны и визгливо запели флейты. Фузеи были уж нацелены. Раздались сухие щелчки кремнёвых курков, потонувшие в громе выстрелов. Мудрено было промахнуться, и почти все жертвы обмякли на своих столбах. Кроме двух, когда рассеялся дым, выяснилось, что они невредимы. Две фузеи дали осечку, и незадачливые стрелки торопливо заталкивали в стволы по новому заряду.

— Смилуйтесь над этими двумя, государь! — воскликнул князь Дмитрий, — Их пощадило Провидение, пощадите и вы.

Пётр выпуклинами глаз глянул на князя сверху вниз. В них было презрение, но более всего свирепости. Ноздри его раздувались, и князь подумал, что вот сейчас он обрушит на него поток брани. Но Пётр рявкнул:

— Сих фузилёров наказать, дабы фузеи свои содержали в исправности!

Но в это же мгновение грянули два выстрела. И всё было кончено.

— Дай-ко свои бумажки, сердобольный княже, — Пётр почти выхватил из рук Кантемира листки с увещаниями. — Фёдор Матвеич, пущай те сержанты, кои голубя без ушей спустили, сии бумажки с назиданием приколотят к языкам аркебузированных, дабы вины их соплеменников были ведомы. А засим протруби поход.

Князь Дмитрий отвернулся. В сердце Петра не было жалости, жалость была чужда великому человеку. Он словно бы стоял над нею. Жалость, сострадательность почитал он, как видно, недостойными монарха. А как же тогда в злосчастном одиннадцатом годе? Ведь Пётр рисковал собою, оберегая его, Кантемира, его семейство и многочисленную свиту от покушений турок. Они охотились за господарем и его ближними, выставляя выдачу его важным пунктом мирного договора, яко изменника, этого требовал султан. Нет, Пётр не устрашился. Он был верен слову.

Сказано было Петром: «Я не могу нарушать данного моего слова и выдать князя, предавшегося мне; лучше соглашусь отдать туркам землю, простирающуюся до Курска. Уступив её, останется мне надежда паки оную возвратить, но нарушение слова невозвратно. Мы ничего собственного не имеем, кроме чести: отступить от оныя, перестать быть царём и не царствовать».

Сколь много было вероломства в других монархах, о том князь Дмитрий знал доподлинно. И нежданно нахлынувшее воспоминание той давней поры облегчило душу, готовую ожесточиться. Нет, не ему судить дела и поступки российского монарха — они принадлежат истории, они в её власти.

Снова над ними заклубилась густая въедливая пыль, поднятая тысяченогим и тысячекопытным чудовищем, медленно ползущим всё дальше к югу. Море, приблизившееся было к ним, снова отдалилось, хотя его влажное солёное дыхание приносил время от времени ветер.

Однообразие пути подчас нарушалось какой-нибудь находкой. Обычно то были древние камни — свидетели былой жизни. Время безжалостно расправлялось не только с обитателями этой земли, но и с камнями. Жара и холод, дожди и снег неутомимо делали своё дело. И плита с тенью иероглифов, которую Кантемир распорядился приподнять в надежде увидеть более сохранившуюся надпись, рассыпалась в руках драгунов.

Близ четвёртого часа пополудни внимание князя привлекли два обложенных камнем бассейна, в которых жирно поблескивала густая чёрная жидкость. Он подъехал к ним одновременно с Петром.

— Чуешь, княже, — возгласил Пётр с блестевшими от любопытства глазами. — Сие есть нафта, горючая субстанция, яко каменной уголь. Не ведаешь ли, что можно из неё извлечь, кроме пламени?

— Древние говорили, что она целебна, — заметил князь. — Но более ничего не знаю.

Пётр спешился, подошёл к краю бассейна и наклонился над ним.

— Осторожней, государь! — воскликнул Макаров. Но Пётр только отмахнулся. Он скинул камзол, засучил рукав рубахи.

— А ну-ка! — воскликнул он и глубоко черпанул жидкость. Она оказалась густой и вязкой и медленно стекала с руки.

Подъехала карета Екатерины, и она в сопровождении своих дам выкатилась из неё.

— Иди, иди, матушка! — воскликнул Пётр. — Глянь, какова моя длань. Хошь, украшу? — озорно блестя глазами, продолжал он и приблизился к дамам. Они испуганно завижжали и, толкаясь, полезли в карету. Екатерина сохранила полное самообладание.

— Укрась, государь-батюшка, сделай милость. Токмо потом сам отмывать будешь. Да отмоешь ли? Да и ручку твою, опасаюсь, долгонько очищать придётся.

Пётр повертел рукою — сначала у себя под носом, потом у Екатерины. Она невольно поморщилась.

— Чем пахнет, Катинька? Не худой то дух, а земляной, угольной. Неча морщиться. Экая красота!

Рука почти до локтя была чернолаковая и поблескивала.

— Эй, кто там! — позвал Пётр. — Неси ведро, станем отмывать.

Дежурные денщики мигом подскочили с ведром и тряпицею. Пётр окунул руку в ведро, поболтал там ею и вытащил.

— Эко дело, — покрутил он головой. — Не берёт вода сию нафту.

— Не лезь в воду, не пытав броду, — назидательно произнесла Екатерина. — Вечно ты, государь-батюшка, наперёд других всё пытаешь.

— Правда твоя, Катинька, — с непривычным смущением отвечал Пётр. — Любопытно то мне. Однако потрудись, сделай милость. Тряпицами да глиной.

— Экое богатство, — бормотал Пётр, пока Екатерина отмывала ему руку. — Приспособить бы его к печам заместо дров, а? Что скажешь, княже?

— Слышал я, что здешние народы освещают нафтою свои жилища, — отвечал князь. — Полагаю, можно и топить ею.

— Гляди-ко, как въелась. Ровно краска. Старайся, Катеринушка, не то супруг твой с одного боку мурином[96] станет.

— Ваше величество, курьер из Баку, — приблизился Макаров. — С письмом от тамошних жителей и правителя города.

— Ну, что там писано? — нетерпеливо произнёс Пётр. — Чти, Алексей. Сие известие мне важно.

— Пишут, что другой уже тому год, что от злоумышленных шахова величества неприятелей обороняются, ибо многократно оные хотели обманом город взять и жителей в свою партию склонить и до конца разорить. Благодарят они Бога, что его императорское величество удостоен над всеми народами иметь волю и державство и над обижателями бедных праведным своим судом иметь победу и что является над ними обиженными высокое Божие милосердие, что его императорское величество по дружбе с шаховым величеством к ним в Ширвань счастливо путь свой восприять изволил... и желают, чтобы те злодеи, как наискорее, к достойному наказанию приведены, а они, жители, его императорского величества милостивым охранением взысканы были.

— Кто писал-то?

— От поручика Лукина, тамо обретающегося. Ещё приписано, что императорский манифест ими получен и они-де, жители, его императорскому величеству служить и в послушании пребыть за потребное рассуждают.

— Всё благо, да только пустые то слова, нету им веры. Давай-ко сюда курьера, пущай ответствует мне.

Курьер, рослый гвардеец, не доходя двух шагов до Петра, пал на колени.

— Ты что, служивый, ровно дьяк, — укорил его Пётр. — В ноги падаешь, не таков воинский артикул. Зело оборван да грязен, видно, тяжка дорога. Сдай репорт.

Солдат, поднялся с коленей. Вид у него был и в самом деле жалкий: одежда в клочьях, лицо черно от загара и грязи.

— Не купался ль ты в нафте? — с улыбкой вопросил Пётр. — Чёрен, что моя длань.

— Осмелюсь доложить, ваше императорское величество, тамо той нафты цельные реки текут. И в ихних храмах она горит, и люд тамошний ей молится; и на ейном огне жарит и парит. Сказывают ещё, что нафта кожные хвори излечивает, и таке у них со старины ведётся.

— Ну а народ-то тамошний как? Всамделе меня с войском ожидает?

Солдат замялся.

— Тамо, в доношении, значит, господина поручика всё прописано, — наконец заговорил он. — Однако, осмелюсь доложить, ваше императорское величество, противная партия велика и сильна. И ежели войско наше приближится, то беспременно султан тамошний Махомет Гуссейн с известным Дауд-беком город оборонять станут.

— Поручик салтановы заверительные слова за елей принимает. И нам таково по простоте своей отписывает, — покачал головой Пётр. — А елей сей нами уж не раз испытан. Ладно, солдат. Ступай отмойся да отъешься. Спать-то спал?

— Осмелюсь доложить, ваше императорское величество, — привычно начал солдат. — Спать почти не довелось. Днём злодеи норовят схватить, а ночью шакалы ровно бусурмане воют, не до сна.

— Ступай в обоз да скажи интенданту, что велел я тебя напоить, накормить да в телегу спать уложить.

В окружении свиты Пётр двинулся прочь от нафты. С засученным рукавом, в сером от пыли камзоле он никак не походил на монарха великой империи, а мнился бродягою саженного роста, предводителем шайки таких же бродяг.

Ещё несколько вёрст месили пыль, покамест дежурные денщики Петра, высланные вперёд, не подскакали в радостном изумлении.

— Ваше величество, тамо впереди колодезь с банею для купанья, и вода горячая так и хлещет!

Пётр оживился. Это было как нельзя кстати. Он открыл дверцу государыниной кареты и возгласил:

— Катеринушка, Господь для нас с тобою баньку сотворил с водою горячей.

— Помилуй, государь-батюшка. — Екатерина отрицательно помотала головой. — Нафты этой ты уж отведал, боюсь, баня та навроде нафты будет. Поберегись, ради всех святых прошу, ты уж не вьюноша, за полсотни годов перевалил, а всё скачешь, ровно кузнечик.

— Э, матушка, не урезонишь — отмыться хочу. Может, более такого не встретим. — И, пришпорив коня, он поскакал вслед за денщиками, указывавшими дорогу.

В самом деле: у подошвы горного кряжа виднелась ограда белого камня и оттуда пыхал парок, отчётливо видимый, несмотря на всё ещё жаркий закатный час.

Да, то был горячий источник, как видно, чтимый тамошними жителями, потому что всё окрест было ухожено, многочисленные тропы вели к нему отовсюду.

— Эй, кто-нибудь! — кликнул Пётр. — Добудьте кружку, надобно прежде испить сей водицы.

Кружка тотчас нашлась, зачерпнули воды из неглубокого бассейна, куда струился поток, и подали Петру.

— Ровно чай, — заметил он, отхлебнув глоток. — Подобна нашей олонецкой, из марциального колодезя. Целебна, право слово. Ну, братцы, я первый окунусь.

И он стал торопливо стягивать с себя одежду.

— Грешно таковой случай упустить, господа. Ого-го! — загоготал он, погружаясь. — Горяча, однако терпимо. Лягу. Коли государыня с дамами подъедут, я срам свой отворочу, на бок лягу.

— Государь, дозволь и мне попариться, — нетерпеливо топтался на месте генерал-адмирал.

— Лезь, Фёдор Матвеич, чего там, места хватит.

Засуетился и Пётр Андреевич Толстой.

— Ложись и ты, граф. И ты, князь, — звал Пётр, блаженно щурясь и поворачиваясь с боку на бок. — Целебна вода сия и для питья и для омовения. Отлежимся, а потом дам пустим. Ежели отважатся.

— Соромно, государь, — неожиданно застеснялся Толстой. — Коли подъедут да увидят...

Пётр снова загоготал:

— Твой-то вялый да морщеный. На што он годен? Им и дырку в бочке не заткнёшь, не то что иную, нежную. А давно ль ты, старый хрен, отведывал сию нежную?

— Ох, государь, и не говори. Запамятовал, когда он у меня милости просил. Всё спит, всё дремлет. Ино встрепенётся и опять набок.

Теперь уже засмеялись все. Смеялись и гвардейцы государевой охраны, и денщики, коих набежало много ради редкого зрелища.

Князь Дмитрий чувствовал себя несколько неловко, столь необычен был весь антураж, вроде бы урон достоинству самых высоких особ государства. Но коли сам государь обнажился перед слугами его, коли он ничуть не чувствует стеснения, то чего гнушаться ему.

Пузырьки газа обволокли тело, словно бы лаская его. Князь чувствовал, как спадает тяжесть, не отпускавшая его все дни, как клонит в сон блаженная истома. Всё отлетело куда-то, всё забылось: кровь и пот, битва и расстрел заложников, тяготы похода, которым, казалось, не будет конца...

Он погружался и погружался, до конца расслабившись, как вдруг чуть не захлебнулся. Вода была железистого вкуса и показалась ему чуть солоноватой. Он стал пить её — она освежала и бодрила.

Князь Дмитрий огляделся. Странное дело: шутейные разговоры смолкли, похоже, всех охватила та же истомность, то же забытье, что почувствовал он. И неожиданное невыразимое облегчение. У всех его спутников глаза были закрыты: казалось, они задрёмывали. Лишь один Пётр озирался вокруг, словно бдящий часовой.

Завидев, что князь встрепенулся, он молвил:

— Хорошо, княже. Так бы лежал да нежился не един час. Однако труба зовёт, да и доктора наши возропщут противу долгого лежания. Коли станем возвертываться этою же дорогой, устроим тут растах. Эй, Тимофей да Ерёма, — кликнул он денщиков, — добудьте рукавицы мочальные да всех нас поскребите: эвон, сколь корки наросло.

Денщики бросились исполнять повеление государя. В это время к бассейну приблизились кареты со свитой Екатерины. Ничего не подозревавшие дамы, мучимые любопытством, высыпали наружу и засеменили к источнику. Увидевши голых сановников во главе с самим государем, возлежавших в пузырившейся воде, они охнули и стыдливо закрылись ладонями. Впрочем, у некоторых ладони были неплотны: пальцы отодвинуты. Одна царица оставалась невозмутима, стоя на самом краю бассейна.

— Матушка государыня, сигай сюда, ко мне, — шутливо позвал её Пётр. — Больно хороша водица: сил прибавляет всем членам, и главному наперёд!

Екатерина отмахнулась. Но Пётр не отставал:

— Сигай, матушка. А этих не бойся, у них, окромя пальцев, ништо уж не шевелится.

Эти слова, как видно, рассердили Екатерину. Она бросила гневно:

— Полно, государь-батюшка, охальничать-то! Да ещё при служивых. Я ведь не девка какая-нибудь, а государыня. Пристойно ли тебе громогласно столь непотребное предложение делать?!

Пётр смутился, что с ним бывало чрезвычайно редко. Он примирительно пробормотал:

— Ты уж прости меня, Катеринушка. Уж больно хорошо здесь возлежать, целебна сия вода, яко наша марциальная. Язык разумею. Мы сейчас вон полезем, а ты со своими дамами да девками окунись. Я прикажу в стороне батальон на страже поставить, дабы никто посторонний сюды не проник да в смущение вас не ввергнул. Мочалки вам оставим — трите друг дружку на здоровье. А что до нашей потной грязи, то вода здесь проточная — всё быстро снесёт.

— Горячо ли, государь? — уже спокойно поинтересовалась Екатерина.

— Да нет, матушка, терпимо. Ровно в баньке нашей в Преображенском. Однако много лучше.

Дамы отвернулись, покамест неутомимые денщики растирали Петра и вельмож. А потом, загородясь каретами, совлекли с себя свои платья, предварительно отослав кучеров да грумов и дождавшись, пока по приказу государя расставят оцепление на десятке сажен от бассейна. Впрочем, кто сильно хотел, тот мог кое-что узреть. Особенно сильно оголодавшие по женскому телу гвардейцы. Воображение дорисовывало остальное...

Опять потянулись сухие да пыльные вёрсты. Теперь своею свежестью, своим солёным дыханием манило их море. Оно мало-помалу приближалось, открывая пустынный берег, неширокую полосу песка и гальки. С другой стороны колыхались пересохшие степные травы. Их неумолчный шелест сопровождал колонну всю дорогу. Их приминали кони, они с сухим треском, похожим на пистолетный выстрел, лопались под ногами.

«Море близко, стало быть, скоро Дербент», — подумал князь Дмитрий. Дотоле пустынное, оно теперь открывало взору то одинокий парус, то лодку рыбаря. Быть может, вдруг подумал он, там, в Дербенте, найдёт он весточку от Марии, доставленную из Астрахани с одним из ластовых судов.

Беспокойство не оставляло его, особенно в те редкие минуты, когда мысль была свободна. Он с горечью думал о том, что государь более не спрашивает его о дочери, будто она вовсе изгладилась из его памяти, будто ничего меж них не было.

Обольщение надеждою — худшее из зол, думал он. И следовало ему, отцу, тщательно оберегать Марию от обольщений. Да, она была ослеплена любовью, да, с таковым ослеплением чрезвычайно трудно сладить. Трудно, но можно, особенно ему, искушённому не только в учёных занятиях, чья мудрость признана всеместно, но и в делах житейских.

Вот у него молодая жена, моложе дочери, чья красота и образованность не только пленили его в зрелых летах, но более льстили ему. Счастлив ли он с нею? Ослепление первых лет супружества минуло, и наступило неминуемое отрезвление. У него не оставалось сил на Анастасию: поначалу недоставало, а уж потом и вовсе не осталось. На смену явилась ревность — красавицу жену окружали молодые поклонники. А нынче и ревность отступила. Всё поглотили заботы об очередной рукописи, о доме, о дочери с её пагубной страстью... И не отпускавшая его болезнь...

Покачиваясь в седле, он думал о будущем. Он не был фаталистом, не верил в магию цифр, которую исповедовали со времён Пифагора. И всё же испытывал некий — не трепет, нет, но беспокойство пред цифрою три. Казалось бы, троица есть число священное: Бог-отец, Бог-сын и Бог — Дух Святой, есть праздник Святой Троицы.

Но вот у них в роду всё, окончивавшееся на тройку, несло неприятность, а то и несчастие. Отец Константин преставился 13 марта 1693 года; любимая супруга Кассандра — предстала пред престолом Предвечного в 1713 году; 23 ноября 1710 года он сам получил султанский фирман на господарство, открывший цепь несчастий. Да и тайный договор с Петром о союзничестве, звено в этой цепи, был подписан 13 апреля в Луцке. Он, Кантемир, рождён был 26 октября 1673 года. А что такое есть 26? Тринадцать, взятое два раза!

Не за горами год 1723-й, год его пятидесятилетия. Он думал о нём с беспокойством. Рубеж, Рубикон. Удастся ли ему перейти его в здравии и благополучии?.. Мысль эта становилась со временем всё неотвязней. Он гнал её, но она снова являлась, особенно тогда, когда болезнь вонзала в него свои когти, а порой и когтищи...

Размышления его прервались неожиданно. Послышались крики казачьего пикета, скакавшего во весь опор вдоль медленно и устало колыхавшейся колонны:

— Неприятель! Войско пылит встречь!

Есаул свалился с коня прямо под ноги оторопевшему Апраксину.

— Ваше сиясь, господин генерал-адмирал. Оттоль, с дербеньской стороны, движется войско.

— Передай мой приказ драгунам — быть в готовности. Фузелёров подтянуть к передней линии, фузеи зарядить!

Волна напряжения прокатилась по людям. И усталость тотчас отступила.

Глава двадцать первая

ПОВОРОТ ОТ ВОРОТ

Умный не ленись — вовремя оборотись!

Коль загодя займёшь оборону, потом

не потерпишь урону.

Быстрей несут ноги по изведанной дороге.

Быстро да торопко пал в яму Еропка.

Благость в ём — глядит за окоём.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

В крепостях иметь непрестанно великую осторожность, ибо приморские крепости весьма разность имеют с теми, кои на сухом пути. Ибо на сухом пути стоящие крепости всегда заранее могут о неприятеля приходе ведать, понеже довольнаго времени требует войску маршировать. А на море так безвестно есть, как человеку о своей смерти. Ибо, получая ветр свободной, без всякого ведения можешь внезапу придти и всё своё намерение исполнить, когда неготовых застанешь. Того ради непрестанно готовым быть, а особливо чтоб батареи всегда в добром осмотрении были; также и людей часть с их офицеры при пушках в готовности на карауле были, а именно: ежели покажется в море от одного до пяти кораблей, то быть на батареях готовым... А ежели усмотрено будет от пяти до десяти кораблей, то быть половине на карауле; а ежели более, от 10 до 15 кораблей, то быть всем в готовности...

Пётр — из наставления гарнизону нововозведённой крепости Святого Креста

Видя здешние замешательства, я обещал визирскому кегае и рейс-эфенди[97] по тысяче червонных, дабы они постарались сохранить дружбу, пока Порта получит ответ Вашего Величества чрез своего посланного, к Вам отправленного; турецкие слова и дела непостоянны: может произойти бунт, или визирь переменится, или к татарам склонится, или татары самовольно нападут на русские пределы, и от подобного случая может произойти ссора, поэтому соизвольте на границах остерегаться и приготовляться к войне. Порта принимает в своё подданство Дауд-бека и хочет сначала овладеть персидскою Грузией, а потом вытеснить русские войска из Дагестана...

Посланник в Турции Иван Неплюев — Петру

...Хан ни на кого так не надеется, как на своих холопов калмыков и русаков, сиречь на тех, которые на Руси родились. А которые и здесь родились от отца или матери бусурманской, и тем не весьма верит и оных одних, без калмыков, николи в партию не высылает. Ныне озбеки советуют хану, чтоб с ним вместе в поход выезжать, дабы поскорее всех злоумышленников или покорить, или весьма разорить, а потом бы к Самархану поехать и тут совершенно короноваться. Ибо водится, что ханы бухарские к Самархану ездят для посвящения на ханство. А имянно камень такой есть, которой, сказывают, будто с неба упал, и на тот камень, когда хан сподобился сесть, то оного прямым ханом признают, понеже оной камень фальшивого хана, которой не с прямой линии объявляется, и вблиз не допустит, не токмо садиться. Озбеки нарочно хана на степь выманивают, чтоб свободнее оного предать, чему и сам догадывается и выезжать не хочет, токмо проводит их словами, будто поедет. И озбеки хану тоже лестят Балхом и иными местами, обещая паки под его правление привести...

Флорио Беневени — Петру

Приказ был: стоять в полной готовности!

Вокруг государя и его министров сомкнулось плотное каре. Он был ровно в крепости, стены которой составляли преображенцы со спешенными драгунами. Крепость эта представлялась несокрушимой.

Но что это?! Стена пала перед одиноким всадником несколько странного вида.

Он был в бараньей папахе, почти скрывавшей лицо. Гвардейский мундир сидел на нем ловко, составляя разительный контраст с папахой. Конь под ним был кровный, да и всадник, видно, бывалый: заставлял коня пританцовывать, подвигаясь к Петру.

— Кто таков?! — гневно воскликнул Пётр. — Зачем пустили!

— Можно ль было не пустить, — в свою очередь, вскричал всадник, ничуть не оробевший пред грозным государем, и сорвал папаху.

— Матушка! — оторопел Пётр. И захохотал — раскатисто, буйно. — Вот так нумер! Кто это тебя так?

— Девицы мои, — отвечала Екатерина, довольная произведённым эффектом. Ибо вся свита глядела на неё оторопело и вместе с тем как бы непроизвольно улыбаясь.

Государыня была обрита. И без того лицо её, отличавшееся круглотою, было дородно, а теперь гляделось как полный шар.

— После купанья легко стало, — пояснила Екатерина, — и решила я скинуть парик да состричь власы, дабы в них ничего не заводилось, — ничуть не смущаясь, добавила она, — И карету оставила по сей же причине: духота там, дамы преют. Теперь я с тобою, государь-батюшка, навроде адъютанта. Примешь?

— Приму, приму. — Пётр был явно доволен. — Неможно от такого-то адъютанта отказаться: уж больно хорош да пригож. А папаха-то не давит?

— Не в пример свободней да и легче в ней. От жару спасает, и голова не потеет. Не оттого ль здешний народ ею прикрывается?

Пётр хмыкнул:

— Они тебя за своего примут, сочтут, Магометовой ты веры.

— Пусть, — с беспечностью отвечала Екатерина, — От этого машкераду худа не будет. А ты, батюшка мой, меня не открывай.

— Можно ль сокрыть государыню? Пущай видят, какова ты. Не изнежена, в поход идёшь, яко простой воин. Эвон, и пистолеты при тебе, — кивнул Пётр, завидя притороченные к седлу два пистолета.

— А как же, — задорно ответствовала Екатерина. — Воевать — так вместе с великим супругом моим.

Меж тем, раздвинув строй, к Апраксину подлетел адъютант.

— Ваше графское сиятельство, господин генерал-адмирал! — зачастил он. — И с той стороны стали. Пыль улеглась, майор от гвардии Ачкасов в трубку глянул и сказывает, что тамо войска нету, а есть ихние люди без оружия, с хоругвями.

— Эх, Фёдор Матвеич, должно быть, то депутация от Дербеня, от тамошнего правителя, — укоризненно молвил Пётр. — Давай-ка поедем встречь при пристойном охранении. Однако авангарду по-прежнему оставаться в готовности.

В самом деле, то были именитые граждане Дербента во главе о наибом — градоправителем. Завидя Петра и признав в нём могущественного белого царя по необыкновенному росту, примете, которую разнесла молва, все дербентцы, числом сотни в три, низко склонились.

Наиб выступил вперёд и стал произносить речь. Переводчиком был князь Дмитрий.

— Дербент покорен русскому царю, Дербент склоняется перед ним. В знак этого позволь, о великий владыка, поднести тебе серебряный ключ от города.

Церемония встречи продлилась недолго. Наибу были представлены вельможи из окружения Петра, и каждому из них предназначались подарки. Князь Дмитрий получил кинжал в ножнах ювелирной работы. Кинжалы и драгоценные кубки получили и остальные. Пётр в свою очередь преподнёс наибу свой портрет — миниатюру, осыпанную бриллиантами.

— Станем лагерем за южною стеной, уведомь наиба, — наклонился Пётр к князю. И, повернувшись к Апраксину, бросил: — Прикажи начальникам готовиться к церемониальному маршу. Чрез весь город проследуем, где лагерю быть. Чтоб знамёна развёрнуты и музыка, как должно. А ты, княже, — продолжал он, — градоправителю скажи, чтоб двое ворот распахнуты были, — маршировать будем.

Ворота были распахнуты — наиб объявил: Дербент, дербентцы и он сам счастливы отдаться в подданство России и её великого монарха.

Подготовка к торжественному маршу заняла более трёх часов. Город, безропотно павший к ногам русского императора, был достоин зреть пышный парад, возглавляемый самим Петром. Всё войско поспешно чистилось, приводя себя в порядок.

— Тебе, матушка, придётся скинуть боевой твой наряд — вишь как дело-то обернулось. Поедешь в карете, паричком прикроешь голую главу свою, за тобою гофдамы в каретах — полный бабский парад, дабы тутошних во удивление ввергнуть. Их бабы по гаремам сидят, яко узницы, а наши в каретах золочёных разъезжают для восторгу всего свету.

Полковые флейтисты, гобоисты и валторнисты вышли вперёд. За ними — батальон гренадер на конях, начищенных, можно сказать, до блеска.

И вот — Пётр с горделиво поднятой головой, улыбающийся, довольный, с обнажённой шпагой, воздетой вверх. А по сторонам — четыре пажа в пышном уборе. Зрелище! Однако обыватели, толпившиеся вдоль дороги раскрыв рты, ибо ничего подобного в своей жизни им видеть не приходилось, были поражены ещё более, когда после шествия гвардии с распущенными знамёнами показались кареты... Кареты! Золочёные экипажи, влекомые шестёрками лошадей с султанами, в блестящей сбруе, с нарядными форейторами, чукерами и грумами на запятках.

Екатерина в пышном парике и золочёном платье выглядывала время от времени в окна и приветственно взмахивала рукою. За нею — четыре кареты с гофдамами, приникшими к окнам. А потом пошли полки пехотные — Астраханский, Ингерманландский, Саратовский, Ижорский...

Шли и шли, и казалось обывателям, что несметно русское войско, нет и не будет ему конца. А всё дело было в том, что полковые колонны истончились, ибо улочки дербентские были чрезмерно узки. Так что, например, кавалеристам бригадира Ветерани пришлось следовать чрез другие ворота.

Да, это было зрелище. И судачили о нём дербентцы предолго. Но кареты, поразившие их воображение, и женщины невиданной белизны, словно бы обсыпанные мукой, с открытыми лицами и белыми, как снег на горах, волосами, что само по себе было преудивительно: это, пожалуй, повергло в трепет не только простолюдинов, но и знатных дербентцев, особенно духовных — мулл и самого имама. Женщины в войске! Невиданно и неслыханно! И ежели бы одна — множество!

Женщинам пристало знать своё место в гареме, кормить мужчин, пасти детей и скотину, а уж если и показываться на людях, то непременно с закрытым лицом и в тёмной одежде. Так заповедал им шариат — мусульманский закон, и нарушившие его предавались жестокому наказанию, забивались палками и каменьями, вплоть до смерти.

С крепостных стен палили пушки, играла музыка — зурначи и барабанщики, кеманча и дудук...

Что это было? Праздник? Но можно ли праздновать, когда в город входит чужеземное войско? Жителям небольшого города оно кажется бесконечным, было бы нелепо противостоять ему...

Но ведь белый царь объявил себя другом его шахова величества. Он в своих прокламациях, присланных прежде своего явления, писал, что намерен искоренить врагов шаха, и прежде всего коварного Дуад-бека, предавшегося туркам. Этот Дауд-бек изрядно пограбил дербентцев и шемахинцев, в том числе и русских купцов.

Куда как лучше русское войско. Великий белый царь строго наказал своим солдатам никакого насильства мирным жителям отнюдь не чинить под страхом жестокого наказания, и об этом было оповещено глашатаями на площадях и даже муэдзинами с минаретов.

Мало-помалу оторопь миновала и жизнь Дербента вошла в свою обычную колею, чему способствовали успокоительные заверения российских властей. Комендантом Дербента был назначен полковник Юнгер, его помощником подполковник фон Люке с двумя батальонами солдат Шлиссельбургского и Великолуцкого полков. Ещё было в комендантской команде семьдесят два гренадера да шесть пушкарей, находившихся в особливом подчинении полковника фон Штраля. Им было велено следить за порядком в городе, дабы не было бесчинств ни со стороны русских, ни со стороны обывателей и пришлецов, кои стекались в город по торговым и иным делам.

Государь император изволил учредить свою ставку среди виноградных кущ на берегу моря. Мог ли он, находясь в портовом городе, не наслаждаться его солёным дыханием, не любоваться волнительной грудью, вздымавшейся и опадавшей, видом белопарусных кораблей, стремившихся к причалу.

Пётр приказал соорудить ему каменную крепостцу, углубив её в землю. И немало времени проводил там в компании генерал-адмирала Макарова, прилепленного к государю, дежурных денщиков для разнообразных услуг и двух корабельных мастеров.

Место то было избрано с таким расчётом, чтобы не только надзирать за приходом судов из Астрахани и их манёврами, но и заняться починкою прохудившихся, что было любо государю и к чему он любил прилагать свои руки и смётку, когда был лишён токарного станка — его, можно сказать, главного фаворита, который прежде сопровождал его даже в походах, в том же Прутском, к примеру.

Одновременно Пётр приказал отвести себе апартаменты в цитадели: там поместились государыня со своими дамами, Толстой и Кантемир. Государю была отведена особливая комната, в которой было для такого случая специально прорублено окно с видом на море — а как же иначе!

Ждали ластовых судов с провиантом и припасами. От того, сколь их будет и доставят ли в достатке необходимое, зависела дальнейшая судьба похода. А пока что в ожидании Пётр поручил Апраксину возглавить консилий, который бы занялся начертанием генерального чертежа будущей дербентской гавани.

— Здешний причал разве что для рыбарей пригоден, — заметил он. — А тут надобен настоящий порт для множества судов, дабы в безопасности от стихий могли пребывать.

Государыня со своим штатом совершала прогулки по цитадели, с её основательными постройками на манер дворцовых, где обитал наиб со своими присными и главные торговые люди. Однажды дамы отважились проехать в каретах в верхнюю часть города, но принуждены были вернуться: улочки были так узки и кривы, что там и два верховых не смогли бы разминуться.

Проезжими оказались лишь улицы, расположенные ниже цитадели. И дамы во главе с государыней смогли совершить поездку в виноградные сады и полакомиться там не только виноградом, но и фигами, называемыми у европейцев инжиром, хурмою и благоуханными дынями.

Навестили они и государев «штаб», как любил он называть своё приморское обиталище. И застали мужчин за распитием вина. Государь вынудил их присоединиться к винопитию, что, впрочем, было встречено дамами без восторга. Они объявили местное вино диким, а виноградную водку — мерзопакостной сивухой. И отбыли восвояси.

Князь Дмитрий во всём этом не участвовал. В сопровождении двух десятков гренадер полковника фон Штраля, который вызвался самолично сопутствовать князю, он стал методично обследовать укрепления Дербента и наносить их на план. Одновременно его, как всегда, занимали памятники старины. Это занятие увлекло его и заставило забыть о приступах болезни.

Город был обнесён каменной стеной высотою три сажени и более сажени толщиною. Наиб и имам, которых он дотошно расспрашивал о возрасте стен, сказали ему, что строены они при благоверном шахе Даваде тысячу с лишком лет назад и время от времени подновлялись; а всё потому, что многие посягали на столь выгодно стоящую крепость. Потому и назвали её по-персидски: Дар-Банд — узел дорог. Долго длилась война меж Персией и Византией, и могущественный щах Хосров I Ануширван приказал пригнать сюда каменотёсов, дабы сделать крепость неприступной.

— Дар-Банд можно перевести и как узел ворот, — сказал наиб, — ибо Дербент был воротами на север и на юг. Ни один караван не мог его миновать, ни один корабельщик проплыть мимо, ибо здесь можно было заправиться провизией и укрыться от непогоды.

Крепостных ворот было много. Князь Дмитрий нанёс на план одиннадцать. Главными были северные ворота Кырхляр-капы и Джарчи-капы, южные — Орта-капы и Баят-капы.

Главным радетелем о душе дербентцев был легендарный калиф Хуран аль-Рашид[98]. Это при нём в каждом городском квартале было возведено по мечети. Ибо персов сменили арабы, арабов — хазары, хазаров — татаро-монголы, словом, Дербент переходил из рук в руки. А рук, зарившихся на него, было в разные времена великое множество.

Закончивши зарисовки и описания в крепости, князь Дмитрий занялся обследованием Великой Горной стены. Тут к нему присоединился армейский фельдцейхмейстер, то бишь артиллерийский начальник Яган Гербер из бранденбургских выходцев, коего Пётр взял в службу в самом начале Прутского похода, при объявлении войны.

Он тоже был любознателен, но как-то сам по себе, и свои наблюдения и планы держал в тайности. Особенно занимала его фортификация: у себя в Бранденбурге он ею занимался любительски. В одиннадцатом году они возвращались в Россию вместе, он по нечаянности князю нагрубил, и у них вышла долгая размолвка.

Ныне чин он имел невысокий — полуполковника инженерного и артиллерийского — ив сравнение с князем никак не шёл. Но, однако, интерес их совпал, и князь позволил ему присоединиться к своему отряду из двадцати драгун.

Великая Горная стена поражала воображение. Она вплотную примыкала к цитадели и уходила в горы, где след её терялся.

Когда она была строена? Образованный мулла Эм ад, слывший знатоком местной истории, развёл руками:

— Старые люди говорят, что во времена Хосрова, ибо шах тот был великим строителем и опасался набегов с севера.

— А как далеко она тянется?

— О, эфенди. Что тебе стоит приказать твоим аскерам оседлать коней и направиться с ними вдоль стены, — сказал мулла, поглаживая свою серебристую бороду. — Думаю, однако, что тебе не удастся дойти до её конца: по слухам, она тянется от моря до моря.

От моря до моря? Это следовало понимать так: от Каспийского до Чёрного. Но такого не могло быть! Ежели бы Горная стена выходила к Чёрному морю, он непременно знал бы об этом. С другой же стороны столь древнее сооружение могло давно прийти в ветхость и таким образом потерять своё оборонительное значение, а стало быть, затеряться и в памяти.

Мучимый любопытством, князь Дмитрий взгромоздился на своего коня, и конный кортеж начал взбираться в горы. Отъехав примерно с три четверти версты, князь увидел довольно хорошо сохранившийся форт, примыкавший к зубчатой стене и обрамленный четырьмя круглыми башнями. Ещё один форт, сооружённый по такому же плану, показался через версту.

Удивление и восхищение князя росло. Когда его экспедиция достигла высшей точки Джалганского хребта, то увидели уходящую вдаль стену с многими фортами и одной крепостью. Время изрядно потрудилось над ними, и чем далее от горных селений уходила стена, тем более ветшала. Она то спускалась, то вновь взбиралась на кряж.

День стал клониться к закату, когда они въехали в аул Камах. Стена, казалось, дразнила их. Она уходила всё далее и далее, и князь оставил мысль дойти до её конца.

С трудом нашли местного жителя, понимавшего по-турецки. Князь спросил его, как далеко тянется стена и видел ли он её окончание.

— О, ещё по крайности на десять персидских фарсангов[99], — отвечал он. — Но сам я окончания её не видел.

«Десять персидских фарсангов — это много более шестидесяти вёрст», — подумал князь Дмитрий. Они же успели проехать едва ли два десятка вёрст.

— Придётся возвращаться, — со вздохом сожаления объявил он. Быть может, у кого-нибудь из древних арабских авторов удастся отыскать какие-либо подробности об этой Великой Горной стене. Довольно и того, что ему удалось зарисовать сохранившиеся форты, равно как и руины, нанести на план обследованный участок до аула Камах.

«Сколько же тайн хранит эта земля, — думал он, опустив поводья и держась за луку седла, — и скольким поколениям предстоит разгадывать их. Разгадают ли только... Ведь время — великий могильщик. Как истлевают кости людей, так рассыпаются в прах древние камни с загадочными письменами, язык которых также унесён рекою времён...»

Возвратившись, князь почувствовал, что теряет последние силы. Слуги ссадили его с коня и внесли в дом. Камараш осторожно раздел его и уложил в постель, а доктор поднёс укрепляющее питьё. Два последующих дня князь провёл в постели. Его навещали — Толстой, Макаров, Гербер[100], справлялась государыня — к вящему его удивлению.

На море разыгрался шторм. Ветер завывал, словно живое существо, рвался во все щели, нёс тучи пыли пополам с песком. Волны с грохотом обрушивались на берег, круша и смывая всё на своём пути. Российские суда, стоявшие на причале, были выброшены на берег и непоправимо изломаны.

Огорчение Петра было велико, особенно тогда, когда он смог обозреть разрушение. По его мнению, овчинка не стоила выделки — следовало отобрать годное и заново строить. Корабельщики уныло качали головами: государь был, как всегда, прав.

Огорчение Петра усилилось, когда было получено доношение капитана Вильбоа от острова Чеченя. Он сообщал, что далее плыть опасается, ибо суда дали течь. Требуются корабельные мастера, дабы исправить их, не то им грозит бесславное потопление.

Одно к одному! Становилось ясно, что дальнейшее движение армии к югу, на Низовую и Баку, весьма соблазнительное после столь триумфального преклонения Дербента, сильно осложнилось и вообще стало представляться малоосуществимым.

Государь повелел всем начальникам готовиться к военному совету. Об этом было объявлено загодя. И дабы мнения излагались основательнейше, было велено подать их на письме.

Пока же, воспользовавшись затишьем, Пётр в сопровождении Апраксина, Толстого, Юнгера и Ветерани отправился в рекогносцировку по побережью. Цель её не составляла тайны: государь искал удобное место для строительства гавани. Будущее Дербента, как ключевого порта России на Каспийском море, представлялось ему несомненным.

Князь Дмитрий всё ещё недомогал, и государь навестил его.

— Весьма надобно мне, княже, твоё мнение яко мужа сведущего. Что гласит гиштория о важности сего города? Ты, осведомили меня, все его древности обследовал и вдоль Горной стены ездил.

— Да, государь. И убедился: город сей во все времена был весьма приманчив для всех народов. Сказывают даже, что и Александр Македонский его не миновал.

— Стало быть, как ты считаешь: надобно строить гавань и порт?

— Беспременно, государь. По примеру персов, арабов, хазар и иных народов, владевших Дербентом, либо намеревавшихся его завоевать.

— Решено! Быть по сему. Долго не хворай — ты мне надобен для совету. Пришлю тебе лейб-артца.

— Благодарствую, ваше величество, — отвечал тронутый Кантемир. — Мой доктор, однако, посулил быстро поставить меня на ноги. Так что не помедлю и мнение своё изложу.

— Ну смотри. — С этими словами государь отъехал.

В лагере было приказано готовиться к благодарственному молебну во славу бескровного подпадения знаменитого города Дербента под скипетр его императорского величества. И одновременно вознести моление ко Всевышнему, дабы и остальные грады и веси сего края столь же легко и бескровно восприяли власть России.

День выдался торжественный ещё по одной причине: то был день тезоименитства её высочества государыни цесаревны Наталии Петровны, коя достигла четырёх годков. И по этому поводу поведено было троекратно палить из пушек, равно и из мелкого ружья. Для чего перед шатром был выстроен батальон фузилёров.

Он простоял там во всё время приёма, который Пётр устроил прежде всего в честь наиба, муртузали[101] и других представителей власти местных горских племён. Тем более что муртузали, брат Адиль-Гирея, пригнал для нужд армии гурт скота, что было весьма кстати, так как запасы провианта иссякли с непредвиденной быстротой. А на прибытие ластовых судов под командою капитана Вильбоа становилось всё меньше и меньше надежд.

Между тем на носу был месяц сентябрь — непредсказуемый и капризный, по словам того же наиба. Он мог зарядить дождями, а мог и установить великую сушь и летние жары.

Под сводами шатра собрались все российские вельможи и генералитет. Пётр посадил наиба по правую руку в знак особой чести, мутрузали и многочисленные приближённые разместились в соседнем шатре из-за недостатка места в государевом.

— Да осенит благоприятство сей город и его владыку, — провозгласил Пётр с кубком в руке. — И да процветёт он под российским скипетром, и да пребудет на долгие годы украшением нашей державы.

Наибу перевели тост Петра. И хоть Коран запрещал правоверным винопитие, он закивал головою, улыбнулся и выпил свой кубок единым духом. После государю сказали, что в кубке у него было не вино, а шербет. Однако судя по его покрасневшему лицу и вовсе сузившимся глазкам, равно и речистости, в кубке был вовсе не шербет.

— Пусть Аллах и его пророк Мухаммед укрепят могущество великого белого царя, — в свою очередь отвечал наиб, — и пусть разразит врагов его, а ему самому принесёт славу непобедимого и несокрушимое здоровье. Чрево же жён его пусть пребудет плодовито и принесёт ему всё более мальчиков, которые унаследуют его подвиги и его славу.

Петру перевели. Он ухмыльнулся, но промолчал. А сидевший возле, князь Дмитрий сказал, что наиб уверен, что русский царь возит за собой в каретах жён и наложниц, за которых он принял придворных дам и фрейлин Екатерины.

— Пущай думает так. — Казалось, Пётр был даже доволен. — Ты, княже, не разуверяй его. Как я понял, по их представлениям, у владыки должно быть много женщин, ибо его мужская сила должна соответствовать могуществу его власти.

— Да, государь, поскольку у султана, как я уже говорил, четыре жены и более трёхсот наложниц в его гареме, русский царь должен в этом смысле ему соответствовать. — Князь сказал это не без намёка.

— Я и соответствую, — хмыкнул Пётр, — великое множество баб перепробовал, однако же походя. А содержать таковой гарем из казны — то дело противное мне и государству урон немалый. Султан дурен, и его министры не радеют о пользе государственной. Бог ихний рассудит — придёт время. Сказывал ты, что на том свете обещана им тысяча или того более гурий. Ну и пусть ожидают.

И Пётр засмеялся. Вслед за ним невольно улыбнулся и князь.

— Султан празден, — закончил Пётр, погасив улыбку. — А я тружусь повседневно — вот в чём суть. Он у себя во дворце сиднем сидит, я же добрые законы ввожу и свою землю обхожу дозором. Посему мне и гарем ни к чему. — И под конец, словно бы вспомнив о продолжении темы, как бы между прочим спросил: — Марьюшка-то твоя как? Есть ли известие?

— Жду, государь, — сокрушённо отвечал князь. — Жду и жду, быть может, застряла весть на каком-то из ластовых судов у Чеченя.

— Надейся, княже, — кивнул Пётр. — Чрез два дня консилий военный. Не забыл?

— Нет, государь. Излагаю на письме.

Разговор этот вновь всколыхнул беспокойство и тревогу. Князь и в самом деле питал надежду, что письмо дочери застряло вместе с одним из ластовых судов, следовавших в Дербент из Астрахани. С истовостью, чего с ним не бывало, молил Господа о даровании дочери мальчика, здорового и сильного, как его отец — император Пётр.

Неотвязная мысль о дочери, становившаяся всё беспокойней, оказала влияние и на его письменное мнение о дальнейшей судьбе похода. Поначалу он написал, что ежели ластовые суда с провиантом и припасом прибудут не позднее пятнадцатого сентября, то армия могла бы продолжать своё движение к югу.

Но, переговоривши с наибом и муртузали, с муллой и имамом, изменил своё мнение. Разумней всего было бы оставить в Дербенте ударную часть войска с тем, чтобы она пошла на Баку. А остальным оборотиться вспять, тем паче что государь замыслил заложить крепость на Сулаке и захочет самолично распорядиться. И не позднее конца сентября возвратиться в Астрахань. Люди не готовы к зиме, и надобен месяц, чтоб одеть их и обуть как положено. А там и Волга станет. Каково будет возвращаться?!

Консилий, или военный совет, состоялся в лагере у Апраксина. Он выглядел представительно: кроме министров и генералов присутствовали полковники Фаминцын, Блеклой[102], Юнгер, Фрезер, Безобразов, Остафьев, Приклонский, Скотт, Зыков и другие — всего двадцать персон. Все высказались в том смысле, что и князь Дмитрий: риск остаться без провианта и припаса слишком велик, можно погубить армию, число больных в полках множилось, кони падают от бескормицы и вскоре кавалерия обратится в инфантерию...

— Господа совет, — пробасил Пётр. — Я ваши мнения на письме чел и на их основании составил своё. Тож на письме. Кое вам тотчас и зачту.

Пётр взял лежавшую пред ним бумагу, сощурился, потом приблизил её к глазам, отодвинул. И наконец сказал Макарову, сидевшему возле:

— Чти, Алексей. Глаза мои худы стали, очки надобно заводить.

Макаров взял бумагу и ровно и внятно стал читать:

— «Понеже требовано письменное рассуждение о сей кампании, что чинить надлежит, на что ответствую:

1. Ни в какое движение армии отважиться кажется невозможно, пока не прибудет или надёжное известие о капитане Вильбоу, а когда прибудет, тогда немедленную резолуцию взять по числу привезённого с ним провианту, сколь далече может наша армея сей кампании аранжировать. И буде будет с оным такое число провианту, чтоб дойтить до Низовой всей армеи и до Баки, или до Баки, тогда послать часть и всей армии на возвращение, или там надёжно сыскано может быть армеи пропитание на 4 месяца, також на год или, по последней мере, на 8 месяцев, на оба гварнизона, то есть на Дербенской и на Бакинской.

2. Буде же такого числа провианту надёжного не будет, а прибудет меньше, то надлежит гварнизон отправить в Баку на оных пришедших судах, а армеи до Низовой дойтить, ежели будет на возвращение провианту.

3. Вильбоя ждать покамест, чтоб на всю армею осталось не меньше как на три недели провианту, и на год или, по меньшей мере, на 8-мь месяцов на Дербенской гарнизон, и тогда возвратиться к Судаку, а там учинить консилий: которым иттить в Астрахань, а которым зимовать около Терка, для делания на Судаке фортецин и страха горским жителям и действа к будущей кампании. Буде же известие получим о Вильбое, что оной не будет, то лутче рано поворотиться и из Астрахани, как наискоряе, отправить на надёжных судах гварнизон с провиантом и частию артиллерии городовой в Баку, дабы конечно сего лета, с помощию Божиего, сие место захватить, ибо не знаем будущего года конъюнктур, каковы будут.

Пётр.

В обозе при Дербене».

Повисла тишина. Молчали, осмысливая слышанное. Полковники Фрезер и Скотт шёпотом переговаривались меж собою по-немецки, пытаясь выяснить друг у друга, о чём говорилось в зачитанной бумаге императора, — оба весьма худо знали русский язык и, когда получали какое-либо распоряжение, где требовалось согласие либо подтверждение, что ознакомились, с ходу расписывались по-немецки, а потом допытывались у кого-либо, о чём бумага.

Молчание нарушил князь Дмитрий:

— Всё расписано, государь. Мы всецело зависим от приплытия ластовых судов. Они решат судьбу кампании. Но я хотел бы заметить, что задачи, поставленные вашим императорским величеством, слишком сложны, чтобы решить их полностью в одну кампанию. Полагаю, что ныне был подготовлен, так сказать, фундамент будущего здания, а завершить его предстоит в будущем году.

Князь при этом глядел на Петра и видел в его взоре неодобрение, более того, осуждение.

— Астрахань и капитан Франц Вильбоа поставили нас в тягостное положение, — заговорил Пётр. — Однако отлагать завершение кампании на будущий год стало бы крайностью. Я не хотел бы сего. Казна пуста, государство не столь богато, чтоб снаряжать поход сызнова. Надобно прилагать все силы для достижения конечной цели. Она есть Баку. Оттоль наши торговые караваны возымеют путь в Индию. То будет ближний путь. Я получил доношение нашего человека в Бухаре Флорио Беневения, в коем он указывает, что тамошний хан готов пропускать российских торговых людей скрозь его землю и им благоприятствовать. Да и сама тамошняя земля, бухарская и хивинская, многие надобные нам товары имеет: лалы, бирюзу, хлопчатую бумагу. Посему нам надлежит нынче же утвердиться на сем берегу моря не одною, а двумя ногами.

— Весьма разумное рассуждение, — подхватил Толстой. — Коли уж вошли в великий расход, то следует напрячься да потратиться до конца. — Отчего-то довольный, он обвёл глазами почтенное собрание и продолжил: — Ну а коли тратить более нечего станет? Где взять? Нонешние наши питатели гурт скота нам пригнать могут — не более того. Надёжи на них никакой нету. Да и бедность здешнюю мы зрели. У них взять — их по миру пустить. Они же нас за благодетелей почитают, покровительства и помощи ожидают. А есть такие, которые только и ждут, как нам глотку перерезать, и оных больно много. Мы их видали и ихний набег испытали. Прав государь, — неожиданно закончил он, — надобно нынче же опереться на обе ноги.

Пётр усмехнулся и погрозил Толстому пальцем:

— Хитёр же ты, Пётр Андреич, хитёр да умён — оба ли угодья в нём? Да, тяжко. Великой спрос будет с губернатора астраханского. Верно, полагал он, что, будучи в родственниках, прикрывшись племянницею моею, будет ему поблажка во всём. Ох и просчитался! — воскликнул Пётр. — Ничего не прощу, ничего не спущу! Нерасторопен да нераспорядителен, по его вине, мы всё терпим недостачу. Погодим неделю, а далее будет видно, — вдруг оборвал он. — Благодарствую, господа, на согласии, отправляйтесь по своим делам.

Тягостны были последние дни августа и первые сентябрьские дни. Они были переполнены ожиданием. А потому всё валилось из рук. Вести отовсюду были неутешительны. Флот застрял у острова Чеченя, и, как видно, надолго. Посланный к уцмею кайтагскому поручик Карпов возвратился ни с чем. Уцмей объявил, что несколько аулов его сожжены, а потому люди терпят нужду во всём и ни скота, ни лошадей, как прежде обещал, он пригнать не может.

— Кто сожёг-то?! — вскинулся Пётр. — Не наши ли?

— Люди Дауд-бека. Всё разграбили и сожгли. Вы-де предались русским, и это мщение Аллаха.

Недобрые вести привёз из Баку поручик от флота Лунин. Прежние заверения, что тамошний правитель готов-де подпасть под руку России и сдать крепость, оказались обманом. Баку не примет русскую армию и будет оборонять город до последнего.

Куда ни кинь, везде клин! Пётр приказал вернуть полки, вышедшие было в поход к Низовой, и стать на месте прежнего лагеря у Дербента.

Действительность была горькая, позолотить эту пилюлю было нечем и не к чему. Пётр закрылся у себя, велел никого не впускать и ни о чём не докладывать, покамест он сам не выйдет. Взъерошив сильно поредевшие волосы, он предался раздумью.

Снизошла трезвая ясность: надобно возвернуть войско, пока не поздно. Укрепить гарнизоны, заложить крепость, создав базу для ударных полков. Баку отойдёт к России — это неизбежно, таков её интерес. А войско надобно сохранить, он, император всея Руси, обязан сохранить войско.

Решение было принято. И он уже с лёгким сердцем направился к Апраксину.

— Готовь войско к обратному маршу! — бросил он. — А пока прикажи призвать наиба и его присных. Будет он жалован нашими привилегиями, равно и жители дербентские, дабы жили спокойно и бестревожно под защищением России.

Весть о возвращении тотчас распространилась. Полки стали готовиться к маршу. Он совершился почти что с прежней торжественностью: с крепостных башен палили пушки, полки шли с развёрнутыми знамёнами под музыку тою же дорогой, какой входили в Дербент. Только пушки те были русские, гарнизонные, а музыка своя, полковая: валторны, фаготы и флейты. Не было ни зурначей, ни барабанщиков. Лишь безмолвные кучки жителей угрюмо глядели вслед.

«Отчего бы им быть угрюму? — думал Пётр, глядя по сторонам. — Неужто опасаются того же, что было свершено в аулах уцмея Дауд-беком? Но гарнизону дан приказ защищать город. И он его защитит».

Эта мысль его успокоила. А пока надо было торопиться. Великое множество дел ещё оставалось на обратном пути.

Глава двадцать вторая

ПЫЛЬ ОТ ШАГАЮЩИХ САПОГ...

В дальней дороге береги ноги.

Нету сапог, кои сносу не знают.

Солдат и босой блюдёт свой строй.

Генерал-то генерал, а штаны-то обмарал.

На войну идёшь — песни поёшь, а с войны идёшь —

ноги волокёшь.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Вашего Величества всемилостивейшее писание, отпущенное из Дербеня, прошедшего августа 30 дня, купно с приложенным при оном журнале о походе Вашего Величества с армиею из Астрахани в азиятские страны получили и чтя о многотрудном, токмо о благополучном в Перейду вступлении и получении там основания чрез подданство Вашего Величества высокодержавнейшей власти двух главных городов, особливо ж о вступлении и торжественном входе (как гиштория повествует) во созданный от Александра Великого град Дербень и о поражении противных владельцев войск и о разорении их земель здесь мы чрез куриера получили 28 сентября со превеликою радостию, за что воздав Всевышнему Победодавцу, при молебном пении, должное благодарение, отправили пиршество, при котором, как Вашего Величества верные подданные, духовного и мирского чина знатныя персоны, також из чужестранных его высочество герцог Голштинской со свитою своею и чужестранные министры присутствовали и за здравие Его Величества Петра Великого, вступившего на стези Александра Великого, всерадостно пили и сим всепокорнейше, за всемилостивейшее уведомление, наипаче же за такия, не токмо к высочайшей и бессмертной славе великого имени Вашего, но и для прославления подданного Вашего всероссийского народа и распространения государств и ради получения при помощи Вышняго из того впредь неизречённой всенародной пользы, за великие подъятые труды неустанно В. И. В. благодарствуем и желаем, да благоволит Всевышний непобедимое В. И. В. оружие и впредь вящщими счастливыми победами благословить и увенчать.

Сенат — Петру

...имею честь сообщить вашему высокопреосвященству, что, выразив Шафирову, как меня радуют победы Царя, его государства и какое удовольствие весть о них доставит королю и его королевскому высочеству... я прибавил, что, повинуясь повелениям... я не могу не предупредить его, что некоторые европейские державы совсем иначе относятся к царской экспедиции в Персию. Франция, сказал я, искренне желает счастливого исхода, ибо уверена, что геройские доблести Царя в сочетании с его высокой просвещённостью и общеизвестной осмотрительностью побудят его ограничить разумными пределами свои завоевания, дабы они не возбудили зависть турок, которые способны в этом случае обратить своё оружие против его царского величества...

Шафиров отвечал, что принимает эти сведения как доказательство моей дружбы и готовности служить интересам его государя. По его словам, до него уж из многих источников, и между прочим из самого Константинополя, доходил слух, что Венский двор, не пользуясь сам большим влиянием на Порту, старается через посредство английского двора склонить султана к войне против Царя...

В Москве, однако же, существуют совсем другие мнения. Здесь убеждены, что, завоевав у Персии всё, что ему нужно, Царь обратит и внимание и все силы свои к Балтийскому морю и заставит уважать своё могущество и свою торговлю на нем...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

— Парус!

— Парус! Парус!

Все глаза оборотились на море. Там, почти у самого горизонта, крохотной белокрылой птицей парил корабль. То был некий вестник надежды...

Надежды ли? Российское ли то судно?

Петру поднесли зрительную трубу. Он долго водил ею, пытаясь поймать в объектив казавшееся неподвижным судно. И, поймав, возгласил:

— Наш! Пушкари, жги пальники! Пали ядрами!

Пётр не отрывал трубку от глаза.

— Наш это, наш! Идёт к Дербеню! Заряжай ещё! Тащи на берег флаг сигнальной! Да не один, черти! Воздымай, размахивай! Чаще, чаще!

Казалось, корабельщики не слышат и не видят отчаянных сигналов и призывов с берега. Судно всё так же неспешно подвигалось к стороне оставленного армией Дербента.

— Гукер! И флаг Андреевской на главной мачте, — продолжал следить Пётр. Поднесли зрительную трубку и генерал-адмиралу, достал свою князь Дмитрий, вооружился даже Пётр Андреевич Толстой, обычно довольно флегматично наблюдавший за суетой такого рода.

— Узрел! — воскликнул Пётр. — Узрел и переменяет галс! Тянет к берегу!

Войско под предводительством Петра разбило лагерь на берегу речки Уллучай, в одном переходе от Дербента. Жарким летом горные речки пересыхают, либо становятся столь мелководны, что, как говорится, их и кура вброд перейдёт. Однако же коней можно напоить и кой-как попасти.

Князь Дмитрий оживился. Быть может, думал он, корабельщики везут письмецо дочери. Тяжкие предчувствия давно томили его: Мария обещала извещать его чрез курьеров либо морского оказией, при ней была супруга Настасья, впрочем, меж них не было приязни, а лишь одно отталкивание. Но была и доброчестная супруга губернатора Волынского, опекавшая Марию с непонятною ревностностью. Если с дочерью неладно — от чего Боже упаси! — то кто-нибудь из них, даже супруга Настасья, Анастасия, гордячка, непременно подадут весть. Однако курьеры из Астрахани бывали хоть и нечасто, но везли одни казённые бумаги.

Меж тем гукер, маневрируя парусами, медленно подвигался к берегу. Ветер, как видно, ему не благоприятствовал: прошло не менее трёх часов, пока он приблизился настолько, что можно было стать на якорь и спустить шлюпку.

Видно было, как матросы налегли на вёсла, как противные волны пытались отбросить шлюпку от берега, как, превозмогая их сопротивление, она вошла в полосу тихой воды и наконец уткнулась в песок.

Корабельные подмастерья Таврило Меншиков и Филипп Пальчиков по приказу своего начальства везли государю, как было наказано им, реляцию о ходе сооружения нового ретраншемента в устье Сулака, где Пётр распорядился начать сооружение крепости во имя Святого Креста.

Строительство благополучно подвигалось, хотя ощущался недостаток в лесе. Но по берегам реки велись заготовки, и, хотя лес тот был малопригодных кондиций, но иного взять было негде.

Князь Дмитрий испытал разочарование: гукер не бывал в Астрахани, а стоял на якоре в Аграханском заливе на случай посылок всё то время, пока войско подвигалось на юг, к Дербенту.

— Приказано было губернатору Волынскому доставить лес и прочее нужное для крепостного фортификаторства туды, в залив, — негодовал Пётр. — И что же?

— Выждали сколь можно, а опосля, не дождамшись, принялись, как есть, ваше императорское величество, — рапортовал Меншиков.

— Людей занять да транжамент[103] поднимать, — поддержал его Пальчиков.

— А капитан Вильбой как стал с ластовыми судами у Чеченя, так и стоит, — доложил Меншиков.

— Те суда вовсе прохудились, — подхватил Пальчиков. — А всё потому, что не для морского плавания строены были Соль сосну ест, ровно ржа. Тамо дуб надобен был. Опять же со тщанием просмолить следовало.

— Смолы, однако, не оказалось надёжно заделать.

— Губернатору дали знать о присылке смолы?

— Вестимо, ваше императорское величество, — объявил Меншиков. — Результату не дождалися. А теперя, коли доставят, почитай с месяц уйдёт на конопатку да заделку. Ежели не сделать, пойдут ко дну рыбу кормить да зверей морских.

Видно было, что Пётр с трудом сдерживает рвущийся наружу приступ гнева. Он побагровел, глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит. Ежели бы в эту минуту рядом оказался губернатор Артемий Волынский, он прибил бы его.

Столь много горечи испытывал он каждый раз, как приходилось терпеть разочарование в людях, на которых он возлагал надежды. Таковые разочарования настигали его всё чаще и чаще. Всё приходилось доглядывать самолично, решительно всё. Без царского кнута да дубинки дело замирало. Надобен был погонятель постоянный. А он, император всероссийский, не в силах был везде поспеть да всё наладить...

Среди этих то гневных, то горестных раздумий ему доложили, что в лагерь прибыл некий владелец дагестанский со свитою и требует привесть его к великому царю.

— Впустить, пущай к сапогу приложится, — мрачно сказал Пётр.

Человек в черкеске и папахе с лицом, продублённым до коричневости, был впущен в шатёр вместе с двумя своими сопровождающими. Предварительно им велено было оставить свои кинжалы за порогом, чему они вначале не хотели подчиниться. Толмач объяснил:

— По ихним законам это означает бесчестие.

— У нас свои законы, и пусть не упрямятся — царь не велит пускать к себе вооружённых людей.

Они неохотно подчинились. У входа владелец пал па колени, а затем, резво поднявшись, приложил к губам полу мундира и затем и руку Петра.

— Спроси, чего ему надобно от меня. Да пусть не тянет: надобно сниматься с места — задул норд, море грохочет.

— Именуется он Рустем-кади, владелец табасаранский. Грабитель Дауд-бек разрушил его главную обитель — аул Хучни...

— Где сей аул помещается? — перебил толмача Пётр.

— Он говорит: там, где кончается Великая Горная стена, это вёрст эдак сорок от Дербента.

— Где ж он раньше был, когда мы под Дербентом стояли? — сердито произнёс Пётр.

Но Рустем-кади, видно, понял вопрос и торопливо зачастил:

— Он знает, что в Дербенте осталось много русских начальников. Среди них есть такие, которые понимают толк в крепостном строении. Там у него, в ауле Хучни, была крепостца, а Дауд-бек её разрушил.

— Дауд-бек сей — наш общий враг, турецкий прихвостень. Мы так до него и не добрались, — огорчился Пётр. — Сему человеку следует помочь. Пиши, Алексей, коменданту Юнгеру: «Мы всемилостивейше соизволили и повелели ему, Рустему, помянутой город в том или в другом месте, где запотребно усмотритца, построить... и дадутся ему в тот город пушки и по пропорции оных надлежащая амуниция и к строению оного по пристойности люди, тако ж для лутчего того города строения будет прислан инженер». Всюду, где можно, надобно противность Дауд-беку оказывать и на то щедро потребный материал и людей отпускать, дабы враг сей восчувствовал, что мы до него досягнём.

— Он в горах скрывается и свой след заметает, — сказал толмач. — И люд тамошний под страхом наказания его банду кормит и поит и нужный припас даёт.

— Дойдёт и до него черёд, — убеждённо сказал Пётр, — так ты сему Рустему и объяви. Мы на зимнее время сии пределы покидаем, а весною возвратимся, и тогда уж Дауд-беку не поздоровится.

Владелец Хучни, услышав содержание бумаги, закланялся как заведённый, бережно сложил её и спрятал за ворот. Уже на пороге он сказал:

— Пусть великий царь поостережётся: Дауд-бек пойдёт за его войском по пятам и будет ему вредить. Тем более что по всем приметам погода портится и грядут дожди. А он знает, что русские готовились к летней кампании и защититься от непогоды им негде и нечем.

В самом деле: погода стремительно портилась. Северный ветер набирал силу. Он погонял тёмные клочковатые облака, которые мало-помалу сгущались, никли к земле, к морю, временами словно бы сливаясь с ним в объятиях.

Полы палаток и шатра хлопали с ружейным треском. Надо было срочно сниматься с места, пока их не сорвало и не унесло. Место, где они стали, было открыто. А в окружающих горах можно было отыскать глубокое ущелье и укрыться в нём на время непогоды.

— Вот тебе и край вечного лета, — усмехнулся Пётр, накидывая на себя плащ. — Нахваливали, нахваливали, а чем не осенний Питербурх.

— Помедлили мы, государь, — покачал головой Толстой. — А тутошние старожилы предрекали: сентябрь месяц коварный. Может обласкать, а может и хладом да дождём досадить.

Море грохотало, ярилось, словно бы намереваясь прогнать либо смыть чужаков. Гукер как щепку выкинуло на берег. И вот полил долгожданный дождь. Ветер выл в снастях гукера, бросал в лицо дождевые струи. Становилось всё холодней и холодней. Все оболоклись кто во что горазд.

— Теперь не помедлим, — с каким-то странным злорадством заметил Пётр едущим с ним рядом Апраксину, Толстому и Макарову. — Непогода нас подгонит. А что дождь, то хорошо — земля пересохла, который месяц глотаем пыль.

Меж тем дождь не унимался. Он то лил тонкими струями, то принимался сечь косыми потоками. Если бы не неожиданный этот налёт с непривычным хладом, то было бы терпимо. А так все размякли, думая, что холода настигнут их в российской земле, где они об эту пору привычны и никого не страшат, и будет это через месяц-другой, уж далеко за Астраханью.

С трудом перешли речку Янгичай. Когда войско шло к Дербенту, оно спокойно перебралось через неё — то был жалкий ручеёк, пропадавший в камнях. Теперь в её каменистом ложе бушевал стремительный поток. Он был пешим по пояс и сбивал с ног. Обоз пришлось оберегать от сноса, лошади выбились из сил. Контраст меж недавним одуряющим жаром и сушью и налетевшим осенним холодом был чересчур разителен.

Когда наконец перебрались через реку и двинулись далее, ища глазами распадок или ущелье в далёких горах, встречь прискакали промокшие до нитки калмыки, посланные от гвардии поручика Кудрявцева. Вид у них был оторопелый. Они стали сбивчиво рассказывать, что, когда были вёрстах в трёх от армейского авангарда, на них напали утемышевские горцы и захватили казака, который вёз почту, и трёх калмыков.

«Начинается, — подумал Пётр. — Видно, прав был владелец Рустем, и теперь, решив, что мы предприняли отступление, сии враждебные народы и племена будут преследовать нас. Им ведомы все дороги и тропы, все укрытия. Они станут стремительно нападать и столь же стремительно скрываться».

Он приказал удвоить караулы, выслать вперёд усиленное количество казачьих пикетов и всё время быть настороже.

Князь Дмитрий был безутешен. В суме у казака, вёзшего почту, было наверняка письмо от Марии, от Анастасии, от Александры Волынской. Огорчён был и Пётр, и все остальные, кто ждал вестей из Астрахани, а может, и из самой Москвы.

Дождь лил не переставая, весь вечер и всю ночь. Это было какое-то наказание Божие. Негде было развести огонь, негде было обсушиться. Ежели ещё недавно пот лил с них ручьями и всё моментально сохло и дубело, что было тоже Божьим наказанием, то нынче такая крайность воспринималась не иначе как гнев Всевышнего.

В арьергарде следовала кавалерия под командою генерал-майора Кропотова, прикрывавшая многострадальную пехоту, совершенно изнемогшую от столь разительной перемены и вымокшую до нитки. Более всего начальники опасались подмочить порох. Ведь если огневой припас потеряет кондиции, то обороняться станет вовсе худо — одними багинетами да палашами.

Однако Кропотов вовремя распорядился: порох в бочонках либо в сумах погрузить на телеги и накрыть палаточной парусиною.

— Ежели порох подмокнет, сии стервятники, предвидя таковую оплошность, непременно вознамерятся нас атаковать.

Генерал как в воду глядел. Дождь всё ещё не унимался, хотя и сёк с перерывами, когда из неширокого ущелья вырвалась лавина всадников. С истошным криком: «Алла, алла! Аллах акбар!», — перемежаемым пронзительным визгом и завываниями, похожими на волчьи, они атаковали казачий арьергард.

Зачалась сеча. Звон клинков, вскрики раненых, ржанье обезумевших коней — всё это слилось с немолчным шорохом дождя, грохотом прибоя и свистом ветра.

— Фузилёры, скорым шагом, вперёд! — скомандовал Кропотов. — Всем стать на месте. На ходу — за-а-ря-жай!

Горские всадники, как ни удивительно, более всего опасались пехоты. Её огонь производил широченные прокосы в их рядах, меж тем как кавалеристы рубились без особого успеха.

Порох в подсумках был сух, запаса его было достаточно для дюжины выстрелов. Фузеи ещё прежде приказано было оберечь от попадания воды.

Завидя подходящую пехоту и развёрнутую против них полевую пушку, бабахнувшую картечью, горцы безмолвно заворотили коней и умчались столь же быстро, сколь и напали.

— Фузилёрам стоять на месте до моего приказу. Быть в полной готовности! — распорядился генерал.

Покамест стали подсчитывать урон. Двое казаков были зарублены насмерть, четверо ранены. Нападавшие потерпели более: картечь уложила на месте пятерых, казачьи сабли и пики пронзили столько ж. Казаки стащили с коней и взяли в полон двоих языков.

Они показали: то был сводный отряд утемышевцев, не забывших своего избиения и жаждавших отмщения, воинов уцмея кайтагского, который прежде прикинулся другом русским и будто готов был им покорствовать и даже войти в подданство великого белого царя.

Приказано было стоять, и стояли. Более двух часов. Кропотов пояснил:

— Мы стоячие устрашительней для оных племён, нежели на походе. Они так рассуждают: на марше про них забывают. А коли стоим — мы настороже.

Дождь умалился, а после вовсе затих. И море мало-помалу стало утишать свой гнев. И тогда генерал приказал идти в марш. И послал трёх верховых драгун оповестить государя о нападении, дабы и там приняли предосторожность.

Меж тем к Петру неожиданно явился кабардинский владелец Арслан-бек с тремя дюжинами узденей — ближних людей. Среди них был и мулла. Кабардинцы, как оказалось, были во вражде с Дауд-беком и уцмеем. Они объявили, что Дауд-бек и уцмей собрали близ десяти тысяч горцев из всех окрестных аулов и стали соблазнять их лёгкой и обильной добычей. Русские-де поспешно отступают, а может, и бегут, мы их настигнем и разобьём. И достанутся нам их пушки и ружья и много всякого добра. А ещё гарем русского царя, который катит с ним на позолоченных колесницах.

Царский гарем!!! Вот это добыча так добыча! Великий султан, прослышавши о нём, наверняка предложит горы золота и серебра за гаремных узниц и позлащённые колесницы. Пушки и ружья, конечно, тоже немалого стоят. Но главное — гарем!

Пётр развеселился, услышав про свой гарем. Однако следовало быть начеку. Тем паче что вослед за кабардинцами, чьё предостережение было принято, разумеется, с благодарностью, но без особой веры, явились кропотовские казаки с языками.

— Стреляли? Рубились? — Пётр был искренне удивлён. — Мы тут ничего не почуяли.

— Государь, нешто за грохотом морским можно столь слабый шум услыхать, — вставил слово Апраксин.

— Всамделе, — согласился Пётр.

А князь Дмитрий, посвящённый в обычай горских племён, подтвердил:

— Дауд-бек со присными решили: коли русские отступают, стало быть, самое время их бить. Сии ночные хищники преследуют свою добычу в тёмное время. И кусают, кусают, вырывают куски, покамест не прикончат добычу. Даже ежели она сильней. Волки — одно слово.

— Прав Кропотов: надобно стать. И стоять выжидаючи, — согласился Пётр. — Фёдор Матвеич, вели всем стоять до приказу. Ружьё в готовности, однако ж пить-есть можно, костры в стороне распалить. Поглядим, не высунется ли Дауд-бек, сей наш ненавистник. Дорого я бы дал, ежели бы его кабардинские уздени схватили да на аркане ко мне привели.

— Ах, государь, можно ль укротить барса? — вкрадчиво заметил Толстой.

— Не говори, Пётр Андреич. Знавал я людей, кои самых свирепых хищников укрощают. Да вот хоть возьми моего батюшку, царствие ему небесное. Сколь у него было сокольничих да ястребщиков. А один степного орла приручил. Так тот лису брал, не то что зайца.

— У меня в имении под Пензою, — вмешался Апраксин, — есть старый егерь, а при нём который год ручной волк живёт. Ровно собака за хозяином ходит...

И пошло и поехало. Кто поминал ручного медведя, кто хоря, а Макаров сказал, что знавал человека, у которого жила ручная рысь, что показалось всем и вовсе удивительным.

— Человек, ежели возьмётся с умом, любого хищника приручить может, — назидательно заключил Пётр.

Стояли ждали, сторожко глядя по сторонам, навострив уши. Час, другой, третий. Не покажется ли кто со стороны гор, не послышатся ли воинственные клики, призывающие Аллаха в помощь правоверным.

Но всё было тихо, если не считать немолчного шума прибоя. Даже дождь угомонился и перестал шуршать. А ветер и вовсе улёгся, забившись до времени в узкие ущелья и расположившись там на покой, пока не потребует его к себе море. Облака, разрядившись, сильно поредели и распались на клочки, медленно плывшие в небе. Их края были позолочены солнцем, наконец-то явившим людям свой капризный лик.

— Развиднелось, однако. Свирепый Дауд-бек не сунулся. Матвеич, прикажи трубить поход. Станем навёрстывать, доколе не найдём удобного места для привала.

Войско медленно, как бы раскачиваясь, тронулось и пошло вперёд, всё ускоряя движение.

Уже свечерело, и стали сгущаться ночные тени, когда авангард достиг урочища Старого Буйнака. Пётр выехал вперёд, осмотрел его и признал пригодным для ночлега. То было естественное укрытие не только от непогоды, но и от возможного нападения.

А то, что горцы не угомонятся, всем было уже ясно. Незадолго до привала прискакали казаки, посланные Кропотовым с докладом: перед тем как войску стать на ночлег, на них снова напали.

— Щупают, не задремали ль, — сказал есаул. — Но мы, государь, учены и сию науку вовек не забудем. Отогнали нехристей!

Пётр долго ворочался на своём ложе, вовсе не царском, жёстком. Лагерь спал. Лишь дозорные время от времени затевали перекличку да слышалось недовольное фырканье коней и перестук копыт: везде был камень, камень, один камень. И лишь кое-где чрез него пробивались жёсткие побеги травы.

Мысли Петра были горьки. Он понимал: великие усилия и великие потери в людях, всё это может в конце концов оказаться напрасною тратой. Растратой! Крепости да ретраншементы — всего лишь островки во враждебном море. И коли это море взбунтуется, оно их сметёт да и затопит.

Надобны сильные гарнизоны: в Дербенте, в Баку, который предстоит ещё завоевать по силе его важности, наконец, в крепости Святого Креста в устье Сулака, там где он сливается с Агроханью. Крепость эту он самолично заложит, и при нём она возрастёт и будет освящена.

Всё это — воинская сила, российский кулак. Но что предпринять для укрощения окрестных народов, как и чем приручить их, чтобы они перестали таить вражду и чувствовали себя под крылом России, под верным её защищением? Ведь у них всё другое. Другие боги, другая вера, иные обычаи и нравы.

И потом, у них беспременно придётся что-то брать: скот, фураж, дрова либо ещё что-нибудь. Не можно брать без отплаты. А чем платить?

Стало ясно: Астрахань не в состоянии прокормить все те гарнизоны, кои станут на пути от Тарков до Баку. Пути — сухопутные и морские — как показал нынешний опыт, ненадёжны.

С другой же стороны — турки. Это едва ли не главная опасность. Их на сей берег ни за что нельзя допустить. А они рвутся. И сторонников их, единоверцев несокрушимое большинство.

Надобен крепкий нерушимый альянс с шахом персидским. Пётр предписал российскому консулу в шахской столице Семёну Аврамову не скупиться на подарки и посулы шахским министрам, кои влияние имеют, заверить шахское величество в крепкой дружбе и в готовности соединиться для отпору общему неприятелю. Турки зарятся на земли Персиды, равно и на российские земли, и, токмо объединившись, можно станет отвести сию угрозу.

Он, император всероссийский, завсегда готов оказать любую помощь его шахскому величеству. Он не посягает на его власть. И поход нынешний предпринят был для того лишь, чтобы сокрушить совместного врага и не дать туркам вторгнуться на западное побережье Каспийского моря.

Как ему доносят, поход сей отрезвил захватнические замыслы султана и его везира, послужа к политической и военной пользе обеих империй. В интересе его шахского величества — устроение гарнизонов и крепостей России в сих пределах. Они послужат для устрашения извечных врагов и злодеев его шахского величества, каков, например, небезызвестный Дауд-бек. Он, Пётр, дал своим генералам указ — изловить сего Дауд-бека или по крайности разбить его банду и сожечь горное пристанище, которое служит ему убежищем...

Теперь остаётся ждать, каков будет ответ на его доводы. Власть, как доносит Аврамов, взял в руки шахов наследник, ибо у его отца она чересчур слаба, вяла и без разума. Одно ясно: ему не обойтись без столь могущественного союзника, как Россия, кою вся Европа признала ныне великой и равной.

Эта мысль его успокоила. И он тотчас заснул — крепчайше, но коротко.

Он просыпался обычно с первейшею приметою дня, когда птицы ещё только собираются покинуть гнездо и оповестить всё живое, что солнце уже подбирается к самому горизонту и скоро выглянет из-за него.

Так было и на этот раз. Часы показывали без четверти пять. В пять он повелел трубить зорю. Пробуждение было нелёгким. Люди были измотаны волнениями, непогодой, сон был короток и тревожен.

Пошли в поход, всё убыстряя шаг. Государь повелел объявить всем и каждому, что переход будет длинен, ибо к вечеру положил он разбить лагерь в Тарках, чей владетель Адиль-Гирей почитался данником и союзником России. Там можно будет стать основательней, кое-какими припасами обзавестись от местных жителей и фуражом для лошадей. Развести костры, парить и жарить, обсушиться, и всё без особой опаски: свирепый Дауд-бек сунуться туда не посмеет. Не посмеет — и всё тут. Закон гор возбраняет нападать на единоверцев, на своих. И хотя Дауд-бек его многажды нарушал, но Адиль-Гирей влиятелен и обиды не простит.

Двенадцать вёрст шли без останову. Потом Пётр приказал устроить растах, то есть днёвку, для отдыха и обеда. Нескольким казачьим пикетам приказано было разведать окрестности на случай неприятельской скрадки.

Нет, всё было тихо. И море наконец успокоилось. Не потому ли, что войско от него отдалилось, не настолько, однако, чтобы не чувствовать его дыхания. И погода стала выправляться, являя собой всё менее примет осени. Похоже было, что установится и войдёт в силу бабье лето с его мягкой благостной теплынью, с запахом зрелых плодов и поздним цветением многих степных трав, оживших после изобильного дождя.

Люди воспряли. Воспрял и Пётр. Ночные горькие раздумья отпрянули, но в памяти всё-таки отложились. Государь позадумался и порешил снова держать совет, на этот раз в узком кругу своих министров, коими он называл Апраксина, Толстого, Кантемира и Макарова.

Он поведал им о своих раздумьях и опасениях. Они согласились с ним. Не из угодливости, вовсе нет. Пётр ценил искренность, открытость и разумный совет. Он позволял себе противоречить, ежели находил в том истину.

Безусловно, главным советником по делам Востока, чей авторитет не подлежал сомнению, был князь Дмитрий.

— Священная книга мусульман Коран прямо говорит: слово, данное неверному, ничего не стоит, — начал князь Дмитрий. — А потому Аллах прощает вероломных. И вот почему — тут я позволю пересказать слово в слово, что говорит Коран: «А кто не уверовал в Аллаха и Его посланника... то Мы ведь приготовили для неверных огонь». И ещё: «Обещал вам Аллах обильную добычу, которую вы возьмёте, и ускорил Он вам это, и удержал руки неверных от вас...» Коран прямо призывает к ярости против неверных. Вот почему наше войско будет преследуемо по пятам. Ведь Аллах обещал правоверным обильную добычу, притом добыча эта станет лёгкой, ибо, как вы слышали, он простёр над ними свою благословляющую и оберегающую длань. Они слепо верят в это. Они все помнят и другую заповедь Корана: «Велика ненависть у Аллаха за то, что вы говорите то, чего не делаете». Они фанатично веруют в то, что непременно одержат победу над неверными, а ретирада, поражение — случайность, — закончил он. — Удержание сих пределов будет трудным.

— Удержание берегов Балтийского моря было не менее трудным, — возразил Пётр. — И войско шведское, и флот королевский, и корабли союзников англичанских были куда как грозней. Однако ж мы добились миру, удержав за собою все те земли и славные города их — Ригу, Ревель, Нарву и другие многие.

— Согласен, государь, — не сдавался Кантемир. — Но то были народы, знавшие меру своих возможностей и не желавшие напрасных жертв. А среди горских племён смерть во имя торжества ислама почитается угодной Аллаху, и погибший в сражении с неверными отправляется прямиком в рай и объявляется праведником. Стать праведником — высшая награда.

— Пущай лезут под пули. — Апраксин был категоричен. — Доколь все не станут праведниками. Припасу у нас хватит.

— Рано или поздно всё едино образумятся, — заключил Пётр. — Мы к сему все старания приложим и духовных их наставников убедим. Коли все они станут праведниками, ихнего народу вовсе не останется: кого муллы станут пасти?

Пётр Андреевич Толстой, дотоле молчавший, заметил:

— Конечно, воевать противу нас им несподручно. Огневого ружья у их мало, всё лук да ятаган, либо кинжалами режутся.

— Владельцев ихних задарить надобно, вот что, — сказал Пётр. — Подкупом да посулами утвердиться. То дело Астрахани, яко губернской столицы. Я с Волынского с Артемия семь шкур спущу, коли он этим делом не займётся. Мы не занапрасно поход сей трудный затеяли. Плод поспел — станем его сбирать. Россия останется здесь и утвердится — таково моё последнее слово.

Стояли на месте близ двух часов. Ждали возвращения казачьей разведки. Наконец возвратились, доложили: никакого многолюдства противных сил не обнаружили. Пастухи с отарами забираются в горы, возле стад с полдюжины верховых...

Апраксин велел трубить поход. Однако главного трубача, самого искусного, поименованного трубачом его величества — государь вывез его из Любека, — не было. Засуетились: где Брант, где Брант, куда подевался? Наконец кто-то из музыкантской команды доложил: Брант-де с валторнистом Глебовым отправились наперёд в Тарки, дабы там наставить Адиль-Гиреевых музыкантов ко встрече его величества и всего российского воинства торжественной и многоголосой музыкой.

До Тарков, по расчислению князя Дмитрия, выходило что-то около восьми вёрст. Прошагали половину, как вдруг авангард стал. А за ним и все остальные. Случилось, видно, что-то любопытное, достойное внимания государя. Либо чрезвычайное.

Пётр приказал выяснить, отчего стали. Денщики поскакали вперёд, но вскоре возвратились. По их лицам можно было понять: случилось нечто ужасное.

— Беда, государь! Брант да Глебов на дороге лежат. Убиты зверски...

Пётр дал шпоры коню, не позаботившись об охране, как всегда, когда бывал чем-то ожесточён либо взволнован.

Гренадеры, составлявшие авангард, образовали кольцо вокруг двух тел, намеренно положенных поперёк дороги. Оба музыканта были безоружны, оба плавали в луже крови, ещё не успевшей как следует запечься.

— Коней увели да струмент ихний похитили, — сказал один из гренадеров.

— Да ещё уши да носы поотрезали, — добавил другой. — Хотели, видно, голову у трубача отрезать, да кто-то их спугнул. Кафтаны, одначе, содрали.

— Дикие люди! — подытожил лейб-медик, обследовавший тела убитых. — На Бранте сочтено семнадцать ран: кинжальных, ятаганных да стрельных. Все — после умертвия. Стрелами тыкали, лишь бы натешиться.

Пётр был мрачен. Приказал рыть могилу на возвышенном месте у дороги, призвать протоиерея с причтом, отслужить заупокойный молебен.

Священник было заупрямился: Брант-де не нашей веры, лютерской, надо бы его поодаль предать земле. Но Пётр рявкнул:

— Господь не разбирает веры мучеников — всех принимает в своё лоно! Покласть вместе, в общей могиле! Служи!.. — Ругательство застряло в горле. Государь во гневе был великий ругатель, и протоиерею досталось бы, не будь столь скорбной минуты.

— Со духи праведных, — забормотал он торопливо, — души рабов твоих, невинно убиенных, Спасе, упокой, сохраняя иже во блаженной жизни... В покоищи твоём, Господи, идеже вси святые твои упокоеваются, упокой и души рабов твоих Ягана и Кузьмы, яко един ты человеколюбец...

— Господи помилуй! — подхватил причт и добровольные подпевалы...

— Ве-е-чная память, — частил сменивший священника дьякон. — Помилуй нас, Боже, по велицей милости твоей, молимтися, услыши и помилуй!

Укрыли тела досками, нагребли скудной земли. Пётр повелел пройти всем мимо могилы и положить камень. Дабы вырос высокий каменный холм и нехристи не смогли надругаться над могилой.

— Надо бы крест, да всё едино сокрушат, — сказал Апраксин.

Пётр молчал. Молча постояли у могилы все остальные, кто был с ним, пока воины шагали мимо и клали каждый свой камень во поминовение усопших.

Четыре версты, остававшиеся до Тарков, прошли в сумрачном молчании. Пётр наконец разомкнул уста, сказал Апраксину:

— Повели строго-настрого ни в одиночку, ни малою кучкою от воинского расположения не отходить, без приказу никому не отлучаться.

В старый свой лагерь войско входило без музыки.

Глава двадцать третья

ОСАННА СВЯТОМУ КРЕСТУ!

Без креста и жизнь пуста.

Не падёт стена, коль крестом освящена.

Крепость без башен, что дом без окон:

на все стороны глядят.

С соседом дружись, а за саблю держись.

Близ границы не строй светлицы.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Земляная работа: перво, зачать линею длиною от реки до болота, а когда оная совершена будет, тогда фортецию зачать делать. Работа камнем: перво, места корабельные, потом магазейн (а буде возможно, и оба вместе); а протчия службы на первый час деревянные, а когда вышеписаное отделается, тогда и протчие службы делать каменныя ж, потом и фундамент под фортецию делать камнем же.

Пётр — шаутбенахту Боцису

Будучи (где случится) в пристанях Персицких поступать дружески, не здоря и не чиня безчинства и не дая какого подозрения. Однако ж, не полагая на их ласку, всегда, везде не веря им, держать доброе опасение; а лутче ближе мушкетной стрельбы не приезжать и на берег не выходить; разве где совершенная безопасность, то приезжать до берега и на берег выходить.

Пётр — из инструкции капитанам военных кораблей

Месяца с два тому, как набольший при хане Хаджа Улфет спрашивал меня, не ведаю ли я, против кого султан турецкой на войну выступил, против Вашего Величества или против шаха персицкого, сказывая мне, будто такие слова слышал от одного дервиша, которой прошлого году в апреле, когда из Меки назад сюда ехал чрез турецкие области, видал: по указу султанскому безчисленное войско маршировать хочет к Константинополю, так что большая часть деревень тамошних опустела и токмо один женский пол остался. И помянутой дервиш будто слышал от тамошних, что султан имеет войну с немцами. Озбеки всех европейских немцами почитают... Все озбеки дженерально рады бы были услышать такую причину над русскими, нежели над немцами, чтоб Вашему Величеству помеха была и не могли бы войско на Хиву посылати, ибо ныне над оными озбеками (чему весьма верят) пророчество из книг является, что им в здешнем крае не надолго владеть, но иному, постороннему государю...

Флорио Беневени — Петру

При пароли объявить ведомости дербенские (хотя оные и неимоверны), но для опасности людей, чтоб были осторожны и не отставали, а буде телега испортится или лошадь станет, тотчас из верёвки вон и разбирать что нужно по другим телегам, а ненужное бросить. Також объявить под смертию, кто оставит больного и не посадит его на воз.

Пётр — Апраксину

Без сомнения Вашему Царскому Величеству известно, что в армянской земле в старину был король и князья христианские, а потом от несогласия своего пришли под иго неверных. Больше 250 лет стонем мы под этим игом, и как сыны Адамовы ожидали пришествия Мессии, который избавил бы их от вечной смерти, так убогий наш народ жил и живёт надеждою помощи от Вашего Царского Величества. Есть пророчество, будто в последние времена неверные рассвирепеют и станут принуждать христиан к принятию их прескверного закона; тогда придёт из августейшего московского дома великий государь, превосходящий храбростью Александра Македонского; он возьмёт царство армянское и христиан избавит. Мы верим, что исполнение этого пророчества приближается.

Израиль Ория, армянский князь, — Петру

Шамхал Тарковский Адиль-Гирей встретил царскую чету без прежнего подобострастия. Продовольствовал войско небольшим гуртом скота, несколькими копёшками сена. За всё было заплачено сполна.

Закон гостеприимства был соблюдён: во дворце шамхальском устроена трапеза для государя, его приближённых и гарема. Кантемир употребил всё своё красноречие, дабы переубедить шамхала, что у великого царя гарема нет, а есть царская жена и её свита, придворные дамы.

Но шамхал только хмыкал: такого-де быть не может, чтобы у столь могущественного царя не было гарема, какой он тогда царь. Конешно, в его столице наверняка осталась большая часть наложниц: возить за собою весь гарем даже великий султан не вздумал бы, слишком он велик — гарем, да и султан тоже. Расходы, расходы, одни расходы... А удовольствие — от трёх-четырёх, от силы пяти наложниц. Остальные пьют, едят и вводят казну в расход, равно и лижутся меж собой.

У царя, столь могучего роста и сложения, разумеется, иной аппетит: ему и пяти мало. Вот он и не желает с ними расставаться даже в таком далёком и трудном путешествии.

А жена? Что жена? Она существует для того лишь, чтобы рожать, притом преимущественно мальчиков. У великого султана самая почитаемая женщина не старшая из жён, а их у него четыре, а валиде — его мать. А как поживает валиде великого белого царя? Окружена ли она таким же почётом, как валиде-султан?

— Валиде нашего государя давно покоится в могиле — тому уж почти три десятка лет, — сказал Кантемир. — При жизни её почитали как должно почитать родительницу монарха.

Шамхал постарался сделать скорбную мину. Потом, вздохнув, сказал:

— Я не могу пособолезновать царю — так давно это было.

— Государь торопится: он оставляет войско на попечении своего главного генерала, а сам с отрядом телохранителей поскачет вперёд, к Сулаку. Там он собирается построить крепость. Он находит удовольствие в плотницкой работе и с великой радостью станет орудовать топором и долотом.

Глаза шамхала чуть не вылезли из орбит.

— Как? Он возьмёт в руки топор и станет обтёсывать дерево? Ты не обманываешь меня? Столь могущественный царь станет трудиться рядом со своими рабами?

Здешние властители понимали всё по-своему. И то, что Пётр может унизиться до рабского труда, сильно роняло его в их глазах.

Да и царь ли он вообще? Почести, которыми он был окружён, уже представлялись шамхалу несоответственными его положению и величию царства, которым правит. Аллах с ним, с гаремом, у неверных всё шиворот-навыворот. Но топор... Но труд бок о бок с рабами...

Всё, что он услышал, следовало как можно скорей передать другим владельцам здешней земли, ханам, султанам и бекам. Ибо это, как полагал шамхал, умаляет могущество царя и даже делает его уязвимым, более уязвимым, нежели всем им представлялось.

Пётр действительно вознамерился оставить войско и, взяв с собою три сотни драгун, поскакать к Сулаку: время подпирало всё сильней, всё настойчивей. Мысль была неотступной, как обет: до подхода армии надобно было заложить основание крепости во имя Святого Креста — Креста Животворящего, осеняющего воинов и те земли, которые подпали под власть России. Какая-то часть войска составит гарнизон крепости. Ему должно проникнуться великой важностью сего места и сей фортификации для судеб всего побережья. Они — ключ, и страж, и береженье, и остуда неприятеля.

Пять таковых стражей — на пространстве меж Аграханским заливом и Дербентом с округою. Иные гарнизоны малы — более для страху и удержания горцев в повиновении либо как межевые столбы: здесь-де главная власть принадлежит Российской империи. Достаточно ли? Опасения его не оставляли. Он как-то не думал об этом прежде, когда вёл войско на Дербент, а то и далее, на Баку.

События последних недель заставили Петра призадуматься. Пока что это были всего-то болезненные укусы. Застигли врасплох, дьяволы! Но более всего потрясло его убийство безоружных трубача и валторниста. Близ Тарков, владетель которых целовал сапог государя и признал его верховенство. И соседи его, казалось, без принуждения вошли в подданство... Однако достаточно было отвернуться, как явлено было вероломство. Вероломство, и ничего более!

Пётр понимал: участь всех российских гарнизонов, более того, всех российских людей — пребывать во враждебном кольце. Оно будет сжиматься день ото дня. И стоит войску погрузиться на корабли и отплыть в Астрахань, как оно сожмётся...

Эти мысли не давали ему покоя, пока он скакал к Сулаку. К вечеру того же дня эскорт достиг цели. Кавалеристы бригадира Шамардина встретили их радостными кликами.

Бригадиру поручено было навести мосты чрез Сулак до подхода армии. Задача не из лёгких: где-то в горах прошли дожди и река вздулась сильно против прежнего. Тем не менее мост на ряжах был уже справлен, на наплавной настилались доски. Оба уже могли служить.

Пётр сильно проголодался.

— Корми, Шамардин, чем Бог послал. Цельный день проскакали не емши.

Бригадир грустно улыбнулся:

— Ох, государь, Бог да губернатор нас не жалуют отчего-то. Особливо на предмет провианту. Палых лошадей разделываем, дабы добру не пропасть. Благо соль в избытке. Однако терпим.

— Государь ваш терпит, стало быть, и вам придётся. — Пётр был усталым и не в духе.

Покамест готовили еду — ему и конвою, — он подозвал капитан-поручика Мурзина.

— Отправишься с важным поручением. Перво-наперво вызнай доподлинно, что с ластовыми судами: где они обретаются ныне и много ль везли провианту. Что мыслит ихний предводитель? Всё, что можно, — доставить немедля малыми судами в тихую пору в ретраншемент Аграханский! Спроси: есть ли что печёное? Больно давно люди простого хлеба не едали — всё мясо да мясо. Спроси у капитана Вильбоя, был ли у него Пальчиков и каково освидетельствовал суда? Далее: куды сплавили мою яхту и готова ль она для отплытия в Астрахань? Довольно ль харчей у маркитантов и как скоро могут их доставить? Пиво сварено ль — велика до него охота — и тялки с припасом пришли ль в ретраншемент? Запомнил? Повтори-ка.

Мурзин повторил.

— Справно. Ну ступай. Бот да гребцы готовы?

— Готовы, государь, — ответил за Мурзина Шамардин.

— А ты, господин бригадир, поедешь со мною и с командою на то место, где крепость зачали закладывать.

— Темнеет, государь. Скоро солнце сядет. Не лучше ль до утра погодить?

— Неотложно! — оборвал его Пётр. — Надлежит мне с фортификатором нашим Гербером осмотр того места сделать, дабы полное суждение иметь. Утром — само собою: утро вечера мудренее. Однако за ночь в голове моей нечто возникнет и уж утром готов буду полный вывод учинить.

Поскакали. Придирчиво осмотрели те места, где разбегались Сулак с Аграханью.

— Ишь, — буркнул Пётр. — Видать, скалы не поделили, поссорились да потекли врозь. Не токмо люди, но и реки могут разойтись.

— Была одна река — Койсу, — вставил Шамардин, — На то вышнее соизволение — из одной две соделать да иные имена им дать.

— Ну что? — обратился Пётр к Герберу. — Вас денкст ду?

— Мейнер мейнунг нах дизе: платц ист зеер пассенд, — машинально ответил в тон Петру бранденбуржец. Но, тотчас поправившись, зачастил: — Ваше величество, полагаю, что здесь можно расположить сильную крепость, да. Утром позволю себе поднести вам чертёж.

— Потягаемся, — ухмыльнулся Пётр. — И я позволю себе составить чертёж. Чей будет лучше, тот и примем за основу.

Гербер принуждённо улыбнулся и ответил:

— Ваше величество, могу ли я тягаться? Заранее сдаюсь.

— Нечего, нечего, — проворчал Пётр. — Ум хорошо, а два лучше. Представь к утру, близ шести часов будь у меня.

Сумерки сгустились. Назад возвращались уже при неверном свете факелов. Пётр забрался в палатку и сел за походный столик, заботливо раскинутый денщиками, изучившими привычки своего господина. План, сложившийся во время обратного пути, мало-помалу стал вырисовываться на бумаге. Крепость должна глядеть во все стороны — ив сторону гор, и на равнину, и в море, дабы ни с какой стороны гарнизон нельзя было бы застать врасплох. Даже ежели неприятель вознамерился бы обложить её. Впрочем, здешний неприятель никакого регулярства не ведает и об осаде помыслить не может.

Час был уже поздний, когда в палатку заглянул дежурный.

— Ваше императорское величество, князь Борис Туркестанов прибыли и к вам просятся.

— Ну коли просится, пущай войдёт.

Князь Туркестанов был посланником грузинского паря Вахтанга при Петре. Но посланником кочующим. Прилепился он ко двору, когда царская флотилия плыла к Астрахани.

Пётр уповал на единоверный народ Иверии и его царя и покровительствовал ему. Из Астрахани Пётр отправил князя в Тифлис с письмом, в котором извещал, что вскоре будет на персидских берегах. В письме были такие слова: «Думаем, что вам эта ведомость будет приятна, и вы для пользы христианства по ревностному своему обещанию с вашим войском к нам будете; только надобно, чтоб протчие вашего народа христиане, которые под турецкою властию теперь пребывают, никакого движения не делали, дабы тем не привлечена была Турция напрасно к затруднению сего от Бога благословенного дела».

Вахтангу следовало по пути разбить лезгин и схватить их главного злодея Дауд-бека, однако не разоряя жителей и объявляя им, что они находятся под покровительством великого русского царя.

— Сказывай, с какими вестями прибыл.

Туркестанов пребывал в смущении, видно не зная, как начать.

— Ваше императорское величество, — наконец заговорил он. — Мой государь и повелитель попал как бы меж молота и наковальни. С одной стороны, шах приказал ему разбить Дауд-бека, общего неприятеля. С другой же, — к нему прибыл двухбунчужный паша[104], посланец султана, с требованием, чтобы он присоединился к турецкому войску, дабы напасть на Перейду и свергнуть власть шаха. Взамен ему обещаны великие привилегии и звание царя и повелителя всех христиан на Кавказе.

— И что — пошёл твой царь противу шаха?

— Нет, ваше величество, он того не желает. А пока идёт воевать лезгин.

— Доброе дело, — качнул головой Пётр. И со вздохом добавил: — Таковы все мои союзнички и доброхоты. Навроде короля Августа. И твой потомок Давида и Соломона, каковым себя именует, не лучше. Пущай хотя с лезгинцами разделается, и то благо. Скажешь ему, что я-де в его положение вхожу и покровительствовать буду. Но турок пущай поостережётся и под любым предлогом в альянс с ними не входит, каковы бы ни были посулы их. Лакомство агарян для христиан есть яд.

На его плечах — плечах императора всероссийского — лежала непомерная тяжесть: защищение Восточной церкви и её пасомых. Он был надежда и оплот православия. Греки, сербы, болгары, грузины, армяне, валахи, черногорцы и иные христиане, прилежавшие к Восточной церкви, глядели на него как на избавителя от Магометова ига.

Кривой турецкий ятаган был занесён и над Европой. Той, Западной, коя исповедовала догматы Западной церкви во главе с папой римским. И эта Европа глядела на него равно с надеждой, недоверием и опасением.

То была и тяжесть и могущество. Лучше сказать, что тяжесть эта постоянно питала его могущество, могущество России. Оттеснять Магометов ятаган, умерять его непрестанную воинственность, приращением новых земель укреплять Россию — во всём этом видел он своё назначение.

Вот отчего он здесь, на берегах Каспийского моря. И надобно здесь закрепиться во что бы то ни стало! И убедить непокорные племена и народы, что Россия несёт добро. И власть её крепка и пребудет незыблема. А ежели кто покусится — будет разбит.

С этой мыслью он погрузился в сон. Сон был короток и тревожен. Мысль не затихала, она умеряла напряжение, но продолжала своё тихое вкрадчивое движение. Её властный толчок пробудил Петра, как всегда, в пять.

За завтраком он был тороплив и, отодвинув миску, приказал вызвать фортификатора Гербера, готовить конвой и пригнать на плац будущей крепости работных людей, плотников и каменщиков.

Гербер явился. Вид у него был встрёпанный и испуганный.

— Великий государь, прошу милостиво простить вашего слугу и раба: не успел докончить чертёж.

— Эвон! А я закончил! — с торжеством объявил Пётр. — С тебя магарыч. Давай-ко сличим.

Сличили. Гербер был во всём согласен с царским чертежом. В его словах сквозило удивление.

— Ваше императорское величество, скажу без лести, вы прирождённый фортификатор.

Пётр хмыкнул. Он относился к лести, как правило, неприязненно, прекрасно понимая, откуда она произрастает. Но тут он был доволен.

— Коли так, едем на место. Разметим — да торопко за работу. Нету более времени. Всех, кого можно, вплоть до свободных матросов, пригнать подносить брёвна да камень, сполнять, что мастера прикажут. Я и сам примусь за топор да скобель.

В самом деле, провозившись с планировкой и разметкой, Пётр взялся за топор. Размахнулся! Час, другой, третий. Наконец разогнулся, утёр пот с лица и как есть растянулся на земле, привалившись к обломку скалы.

— Устал! — бормотнул он хрипло. — И то: шестой десяток, — как бы в оправдание произнёс он. — Отвык...

— Не государево это дело, — вознамерился поддержать его находившийся рядом бригадир Левашов.

— Нету негосударевых дел, Левашов. Все дела в государстве есть государевы. Ты лучше вот что скажи: нет ли у тебя где-нибудь в заначке водки?

— Водки нету, государь, — огорчённо отвечал бригадир. — Осталась одна сивуха.

— Подавай её: надобно подкрепиться. Хорошо бы и закусить. Нету ли редьки — отобьёт дух сивушный.

Бригадир приказал своему денщику сбегать за редькой. Явилась редька, заодно нашёлся и ломоть овечьего сыра.

Пётр опрокинул чарку, другую, закусил. Лицо его, от природы смугловатое, порозовело.

— Хорошо, братцы! Теперь ещё соснуть бы часок.

— Эвон, государь, стог сена, — сказал Левашов. — Чего уж лучше.

— Царская постель, — поддержал его Пётр. — Токмо ты меня не буди, я сам встану.

— Как можно, государь. — Левашов помялся, а потом попросил: — Денщик мне попался справный да исполнительный, весьма им доволен. Не будет, государь, вашей милости произвесть его в капралы?

— А давно ль он в службе?

— Скоро год уж.

— Э, нет, Левашов. Иные старослужащие возропщут: ишь какой скороспелый. Пущай послужит сколь надобно. Ты вот сам небось свой чин выслуживал не один год. Да не перескакивал чрез майора сразу в бригадиры. Бери пример с меня: я свои чины, как знаешь, скрозь годы тянул. Начинал с бомбардира, потом первой обер-офицерской чин... И так до адмирала. А ходатаев по чинопроизводству не люблю. И супруге своей драгоценной отказываю, коли она зачнёт за кого-либо просить. Не люблю я сего: всякий чин надобно выслужить.

И, с трудом поднявшись — намял-таки бока, Пётр направился к стогу. Зарывшись в него, он мгновенно заснул. И вскоре богатырский храп императора всероссийского огласил плац.

Пример государя, трудившегося рядом со всеми, заразил и работных людей: и солдат, и матросов, и офицеров, выступавших в роли руководителей. Работа по возведению крепости подвигалась на диво быстро. Пётр был удовлетворён, хотя и понимал, что его присутствие как бы пришпоривало остальных.

Возвратившись в свою палатку, он застал курьера от коменданта Юнгера. Новости были худые. Ретраншемент, заложенный меж Дербентом и Тарками, был атакован соединёнными силами горцев — Уцмеевых, Суркаевых и Утемышевых. Комендант сообщил, будто их было близ десяти тысяч. Оборонявшихся было сто тридцать: два десятка солдат да сто десять казаков.

Три дня они держали оборону, а на четвёртый день порох иссяк, и тогда горцы полезли на вал с разных сторон и взялись врукопашную. Перебили всех и надругались над мёртвыми.

Другой ретраншемент, за Дербентом, на речке Миликент, тоже подвергся осаде. Три дня горцы штурмовали его, приступали и на четвёртый день. Видно, совсем озверели: лезли чрез ров да вал прямо на багинеты. Да только не на тех напали: гарнизон пошёл в контратаку, перебил великое множество неприятелей, в том числе ихнего предводителя, захватил два зелёных знамени и обратил остатки в бегство. Сколь их было побито, невозможно было счесть, ибо они мёртвых своих уносили. А наших пало в той осаде пятеро да ранено восемь. А гарнизон тот состоял из одного обер-офицера, тридцати двух капралов да рядовых и сотни казаков.

— Павшим — царствие небесное, — и Пётр перекрестился, — а отважным слава. Равное число было в тех укреплениях, однако, искусность начальника превозмогла ярость врага. Приказываю: произвесть обер-офицера в штаб-офицерский чин, капралов в сержанты, отличившихся солдат в капралы, казачьего сотника в есаулы, всем выдать награждение по рублю серебром. Записал? — обратился он к Макарову. — Пущай оный указ генерал-адмирал подпишет, не стану вторгаться в его епархию.

— Ах, государь, — уныло произнёс Макаров, — Не будет нашим в здешних местах покою.

— А где ждёт нас покой?! — прорычал Пётр, уставясь на Макарова, так что тот невольно попятился. — Где?! Нигде не будет нам покою, ни здесь, ни в Москве, ни в Смоленске — нигде! Покой — един, и тебе ведомо где; на кладбище. Везде власть должна себя постоянно оказывать, ибо противников у ней куда более, нежели защитников. Ведаешь ты это?

Макаров поспешил согласиться:

— Да, государь, так оно и есть. Мало кто доволен властью.

— А всё потому, — гремел Пётр, — что власть требует! Она требует подпирать государство, а всем охота на печи лежать да брюхо гладить. Вот отчего я стал насильник. Ибо без насилия государство развалится на куски мал мала меньше, воры да разбойники умножатся. И честному человеку не станет ни проходу, ни проезду.

Говоря это, он весь клокотал. Видно было, что мысль эта бродила в нём и требовала выхода.

— Думаешь, мне не жаль наших гарнизонных, — продолжал он уже спокойней. — Жаль. Они тут на враждебном острову: окрест опасность, неприятель то и дело подступает, а деваться некуда. Голодно, помоги ждать — не дождёшься, добра — тож. Яко сироты, да. Но они есть опора власти и государства, столпы, на коих оно покоится. Не станет их, и всё рухнет, завалится. Прежде — сила, потом — власть. Власть без силы — ништо, тень бестелесная, звук пустой. А теперь пиши; начальство над гарнизоном крепости Святого Креста вручить подполковнику Фёдору Соймонову...

— Государь, он в чине поручика пребывал, — решился поправить его Макаров.

— Ведаю. Однако, против обыкновения, своею властью произвожу его в вышний чин. Ибо заслуги его пред отечеством велики есть, равно и храбрость беспримерна. Не есть ли то подвиг: все берега Каспийского моря на карту нанёс, глубины промерил, сколь раз неприятеля, на его малую команду нападавшего, отбивал. Муж весьма достойный, потому я своё же правило преступил. Токмо два дни тому бригадир Левашёв за своего солдата просил. Солдат справный, да всего полтора года в службе. Отказал я. Далее пиши: гарнизон сочтён ему покамест тыщу четыреста солдат. Пушек крепостных двадцать и одна, пороху в бочках и прочей амуниции сколь следует — это от Фёдора Матвеича...

Апраксин — лёгок на помине — попросился к государю.

— Иди, иди, великий начальник, — поманил его Пётр. — Крепость станем принимать. Много ещё там работы, да дожидаться окончания недосуг. Ты как думаешь, Фёдор Матвеич, коли я кавалерию Кропотова прикажу оставить на доделку стен да рвов, сладят?

— Отчего ж нет, государь. Работа простая, кажному мужику под силу. Соймонов да Кропотов доглядят — оба распорядительны.

— На мостах был ли? Держат?

— Держат, государь. Наплавные для пехоты в самый раз, а что потяжельше — чрез ряжевые. С каретами её величества да дамскими неладица вышла: узок мост оказался. Одну с фрейлинами чуть в реку не спустили, однако обошлось.

— Шамардину да твоему графскому сиятельству выволочка была бы знатная от государыни Катеринушки, — хохотнул Пётр. — Вот небось визгу-то было.

— Как не быть.

— Впредь нам наука: баб да псовые охоты в поход не бирать. Не ради увеселения выступаем.

— А кто жарить да парить, стирать да штопать, ласкать да холить станет?

— Солдат должен всё уметь, — улыбнулся Пётр. — Аль тебе солдатская ласка не по ндраву?

— Груба, государь, — в тон Петру произнёс Апраксин. — Той нежности да духовитости нету.

— Чуял духовитость, когда наши жёнки коркою обросли? То-то же. От дам шибает ровно от солдат. Баню ещё не придумали на колёсах.

Апраксин смутился:

— Твоя правда, государь. Обузы более, чем услады.

— Вот и я о том же. Солдат за всё сослужит, и за баб тоже, коли направишь. Ты вот что скажи: полагаю я команду послать во отмщение за атаки на наши гарнизоны. Дабы устрашены были горцы сии и ведали неотвратимость возмездия. Согласен ли?

— Как не согласиться. И князь Дмитрий на сей счёт разумно указует: видя, что войско наше уходит, положили они то за отступление. А известное дело: отступающего положено догонять да бить. Стоит, стоит послать экспедицию да покарать их жестоко.

— Таково и я рассудил. Давай отряжай казаков да калмыков поболе, дабы неприятели надолго устрашены были.

Апраксин вышел, но вскоре возвратился и доложил:

— Наказного атамана поставил во главе казаков.

— Коего?

— Да Ивана Краснощеченка[105]. Этот страху нагонит. С ним тысяча казаков да четыре тыщи калмыков с владельцем их Бату. Полагаю, государь, сих сил достаточно для поиску и разорения неприятелей.

Пётр наклонил голову в знак согласия. Добавил:

— Более всего пущай отмстят уцмею кайтагскому, он мне в верности клялся и ногу лобызал. А с султаном Махмудом утемышским за его непрестанное вероломство должно разделаться безо всякой пощады.

— Так и будет поступлено.

— Добро, Фёдор Матвеич. А теперь отправлюсь-ка проведать Катеринушку: небось сердита, сколь времени прошло, а я всё носу не кажу.

Екатерина и в самом деле была не в духе. Её повелитель бросил всех и ускакал, даже не предупредивши, куда и надолго ль. Она не очень-то вникала в его планы, хотя о закладке крепости Святого Креста Пётр говаривал как о деле важном и основательном, за коим глаз государев надобен.

Последнее время она обрела присущее ей душевное равновесие. Пётр был с нею заботлив и даже нежен: как видно, чары Марьи Кантемировой спали. Надолго ли только. Ведь разлучница дожидается в Астрахани. Вестей о себе не подаёт, отец в тревоге.

Екатерина сошлась с вице-губернаторшей, дамой простоватой, даже диковатой, которой чрезвычайно льстило внимание государыни. Нет, она не посвящала её во все перипетии, о разлучнице, о её романе с государем не было сказано ни слова. Екатерина рассудила здраво — в здравомыслии ей никак нельзя было отказать, — что о том, каковы её обстоятельства, Марья непременно подаст весть отцу. А уж тот доложит — как бы невзначай — государю. О том, что меж них существовал некий уговор по сей части, Екатерина нимало не сомневалась. Но перед отъездом она всё-таки, как бы между прочим, обмолвилась:

— А вы, сударыня Фетинья Дормидонтовна, уж не обессудьте, коли попрошу я вас с кульером попутным отправить мне цидулку о здравии четы Губернаторовой да девицы Марьи, коя у них на попечении, князя светлейшего дщери. Их мне тревожить нету охоты, а вы дама обязательная и вниманием вашим ко мне я весьма обнадежена. Девица, о коей речь, на сносях от некоего генерала, я ему дала слово об ней печься. А как можно было, коли она далее Астрахани не трогалась.

— И-и-и! — захлебнулась от восторга Фетинья. — Великою честью для себя почитаю, матушка государыня, служить вам, яко раба верная. Наблюду непременно и, что вызнаю, скорейше отправлю в собственные белые ручки вашего величества.

— Только уж вы никому, почтеннейшая, о моей столь малой просьбишке не обмолвитесь. Не то губернатор со супругою своею высокородной сочтут сие за великую обиду, что я их услугою пренебрегла.

— И-и-и! — снова закатилась Фетинья. — Да пущай меня изрежут на мелкие кусочки, да пущай у меня язык отсохнет и гром поразит, коли я посмею доверенностью моей государыни пренебречь. И мужу родному, и детишкам, и никогда никому не молвлю. И на святой исповеди самому митрополиту ни словечка не оброню.

И она мелко и долго крестилась и всё кланялась и кланялась Екатерине в пояс. Было это до того приторно, что государыня уж пожалела о своей просьбе, хотя совершенно уверилась, что диковатая Фетинья и в самом деле будет нема как рыба.

И вот ведь странность! Ни от кого никому. Ни ей от Фетиньи, ни князю Дмитрию от дочери. То ли враг басурманской курьера с письмами перенял, что и на самом деле стряслось, то ли некое происшествие случилось, от которого произошло великое смущение...

Как ни гнала от себя, мысли о Марье, о том, каково ей там, в Астрахани, возвращались кругами и становились неотвязны. Надеялась на случай; может, кто-то оттуда явится, обмолвится. И более всего хотелось приблизить время возвращения.

А оно близилось как бы само по себе. Пехотные батальоны скорым маршем двигались к Аграханскому ретраншементу, близ которого уж пришвартовались суда. И уже началась посадка.

— Сбирайся, Катеринушка, заедем в новопоставленную крепость во имя Святого Креста, отправим богослужение да и, перекрестясь, с Господнего соизволения и благословения отправимся на яхту.

Пётр был настроен благодушно. Ему опостылело быть в этом краю, столь для него чужом и враждебном, — он откровенно признался в этом ближним своим — Макарову, Толстому и Кантемиру. Им да ещё Апраксину он открывал душу, зная, что не злоупотребят.

Сентябрь был на излёте. То был не прохладный российский сентябрь, окрашенный багрянцем поределых лесов вперемежку с парадом волжских боров в золочёных мундирах и пышных зелёных шапках. То было долгое бабье лето, где дерев, казалось, вовсе не коснулась осень, где её знаками были лишь серебрившиеся повсюду нити летучей паутины, где повсюду были разбросаны щедрые плоды осени: пахучий виноград на склонах, одиночно стоявшие орехи и каштаны, уже ронявшие на землю свои плоды, диковинная хурма и инжир...

Примелькалось, приелось — хотелось домой; всё сильней и острей была эта жажда дома.

Екатерина приказала дамам своим следовать за пехотой, благополучно переправившей их экипажи на другой берег. А сама последовала за своим повелителем, предварительно облачившись в парадный Преображенский мундир.

Сидела она на коне ловко; ничто — ни посадка, ни стать, ни манера держать поводья — не отличало её от заправского кавалериста. Пётр невольно залюбовался, подъехал, чуть свесившись, чмокнул Екатерину в услужливо подставленные губы и пробасил:

— Чин тебе надобен, Катинька.

— Ты уж произвёл меня, государь-батюшка. Выше некуда.

— Как это? — не понял Пётр.

— В супруги свои законные — можно ль бабе столь высоко подняться?!

Пётр был доволен: губы раздвинулись в усмешке. Подумал: всё ж моя жёнушка — на все перипетии жизни, всякой может обернуться — и простецкой, и величавой, бок о бок на коне, и, коли что, рубиться будет и из пистоли палить не хуже мужика. И чулки заштопает, и камзол зачинит, и рубаху выстирает.

И стало ему от этой мысли неожиданно тепло, и захотелось как-нибудь выразить свою благодарность, на что он последнее время был скупей скупца. Но как? Как явить этот прилив?

— Приду нынче ночью, Катинька, — шепнул он ей в самое ухо.

Она благодарно просияла. Пётр дал шпоры коню, Екатерина не отставала, свита припустилась за ними.

В крепости всё ещё шли работы, замирая лишь с наступлением ночи. Но уж была раскинута походная церковь, уж возле неё суетился причет во главе с протоиереем, а полукругом стали гарнизонные, замершие при виде царской четы.

Пётр и Екатерина спешились. Протоиерей с кропилом во главе прислужников пошёл вдоль стен, кропя святой водой и приговаривая:

— Да стоят нерушимо, яко Крест Святой против супостатов и труса земного, противу ураганов свирепых и обрушения каменного.

Бах, бах, бах! Непременный пушечный гром приветствовал царскую чету, и его слабое эхо угасало в предгорьях.

— Ты нам подавал еси победы! — возгласил священник, обращаясь не то к Петру, не то к Господу. — Тобою врагов побеждахом, от тебе и нынешнего и будущего благополучия чаем! Тебе вси кланяемся, тебе просим: долго, здраво и победительно сохраниши нас! И да увенчается благое намерение благим окончанием и воинственный поход твой да будет подвигом священным во имя Господа нашего Иисуса Христа и Святого Креста его.

Крестились истово, как-то по-особенному. Все понимали: государь и государыня прощаются с ними. И они прощались — с надеждой увидеть когда-нибудь родные пределы, родные лица...

При всём своём высоком звании генерал-адмирала Фёдор Матвеевич Апраксин отличался чувствительностью. При последних словах протоиерея он прослезился.

Пётр выступил вперёд, поднял обе руки в благословляющем жесте:

— Воины российские! Поставляем вас на подвиг в сём дальнем и враждебном краю. Верю: чести России вы не посрамите. И пребудете неодолимой охраною сих рубежей! Ура!

— Ура! — вразнобой, нестройно прокатилось в ответ. Но можно было понять эту нестройность: гарнизон прочувствованно прощался со своим государем, который вместе с ними делил все тяготы.

Пётр и Екатерина сели на коней. Две роты драгун, сопровождавшие царскую чету, тронулись за нею.

— Прощевайте, братцы! — что есть мочи выкрикнул Пётр и помахал рукой. Ответом был не то крик, не то стон, прибоем плеснувший вслед.

Двадцать девятого сентября Пётр, Екатерина и все остальные, кто прилежал ко двору, взошли на яхту. Ветер трепал паруса. То был попутный ветер.

Глава двадцать четвёртая

СТРАСТИ СЕНАТСКИЕ И МАТРИМОНИАЛЬНЫЕ

Не лезь на рожон — станешь всем нужо́н,

Свара да ссора начало позора.

Завистник завсегда ненавистник.

Друг другу терем ставит, а недруг недругу

гроб ладит.

В одни ножны двум шпагам влезть не можно.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Людовик, Божией милостью Король Франции и Наварры, всех, кому будут предъявлены сии полномочия, приветствует.

...Мы определили, повелели и поручили... г-ну Кампредону в качестве нашего полномочного министра решить, заключить и подписать такие союзные договоры, статьи или конвенции, какие он сочтёт за благо, желая, чтобы он действовал в этом случае с той же властью, что и Мы сами...

Полномочия де Кампредона. Подписано в Версале Людовиком XV

В экстракте из Кампредоновых реляций, которые я домогался видеть, написано, что из тех, которые в сонет Вашего Императорского Величества не входят и в конференциях с ним, Кампредоном, не были, некто один предлагал ему о супружестве междо дщерью Вашего Императорского Величества Елизаветою Петровною и сыном дука-регента дуком Шартром, и когда то супружество окончается, тогда Ваше Императорское Величество изволите его, дука Шартра, учинить королём Польским.

Князь Василий Лукич Долгоруков[106] из Парижа — Петру

А без вас нам, бедным, жить зело трудно... Павла Ивановича (Ягужинского, генерал-прокурора) некоторые плуты привели на меня на недоброхотство, и, то видя, из господ Сената некоторые чинят мне обиды, а паче господин барон Шафиров великие чинит мне обиды, неоднократно в Сенате кричал на меня и в делах ваших при Павле Ивановиче говорить мне не велит, и в день получения ведомости о входе Ваших Величеств в Дербент в доме Павла Ивановича, видя меня зело шумного, заколол было меня шпагою, и после того за моё спорное ему предложение называл меня в Сенате лживцем... токмо о сём Его Императорскому Величеству доносить не дерзаю... но Вас, Всемилостивейшую Государыню, прошу...

Обер-прокурор Скорняков-Писарев[107] — Екатерине

32 года я уже у дел, 25 лет лично известен Вашему Величеству и до сих пор ни от кого такой обиды и гонения не терпел, как от обер-прокурора Скорнякова-Писарева. Озлобился он на меня за то, что при слушании и сочинении приговора по делу князя Меншикова о размежевании земель почепских не захотел я допустить противного Указам Вашим. Писарев трудился изо всех сил склонить меня на свою сторону сначала наговорами, потом криком, стращал гневом князя Меншикова, но я пребыл напреклонен. По Указу Вашего Величества велено было князю Меншикову отдать только то, что ему гетман после Полтавской баталии к Почепу дал... Тут вскочил со своего места обер-прокурор и зачал вместо обер-секретаря говорить с криком... что нам на князя Меншикова посягать не надлежит. Я на то ему отвечал, что... он сам знает, что приговор составлен не так. Он принуждён был уступить, и мы их фальшивый приговор почти весь исчернили.

Вице-канцлер Шафиров — Петру

Вашему Величеству доношу, что дражайшие Вашего Величества дети, их Высочества Государыни, Цесаревны, в добром обретаютца здравии...

Ментиков — царской чете (одно из 32 писем в Астрахань)

Слухи были разноречивы.

В дипломатических депешах от иностранных дворов утверждалось, что царь двинулся на Баку, не встречает сопротивления и его войско занимает город за городом. Шах видит в нём своего не то что союзника, а спасителя. Ибо шаху вознамерился поставить мат глава афганских воинственных племён Мир-Махмуд.

Со своим почти тридцатитысячным войском он разгромил шахскую армию и подступил к столице Исфагану. Турки ему благоприятствуют и движутся навстречу. Безвольный шах Хуссейн наполовину сполз со своего трона и вот-вот пожалует знаки своей власти, оправленные рубинами и смарагдами, полудикому завоевателю...

С каждой дипломатической почтою, с каждым курьером являлись новости одна другой противоречивей. Маркиз де Кампредон пребывал в смущении: чему и кому верить.

Самым надёжным источником сведений он по-прежнему считал барона Петра Павловича Шафирова, вице-канцлера. Но барон последнее время пропадал в Сенате, и, по слухам, там развернулись некие споры и даже распри.

В такие дни маркиз не считал для себя возможным нанести визит вице-канцлеру. Но его патрон кардинал Дюбуа, ведавший иностранными делами королевского двора, не любил замедлений в дипломатических сношениях. И пришлось маркизу в конце концов отправиться к Шафирову, тем паче что они пребывали в весьма приязненных отношениях.

Пётр Павлович был, как всегда, радушен и вышел к нему навстречу. Но маркиз тотчас уловил, что барон не совсем в себе и улыбка его натянута.

— Любезнейший барон, прошу простить мне мою нескромность, но мне кажется, что вы чем-то озабочены и даже расстроены. — Маркиз с ходу взял, как говорится, быка за рога.

— Не скрою, сударь мой, у меня неприятности в Сенате. Но это ни в коей мере не может помешать нашей дружеской беседе и, того более, омрачить наши отношения.

— Тогда позвольте мне без обиняков задать вам вопрос, так сказать, в лоб: где сейчас находится ваш повелитель?

— Сколько мне известно, он оставил Дербент и движется с армией в сторону Аграханского залива, собираясь там погрузиться на суда и отплыть в Астрахань.

— Из этого можно вывести, что кампания нынешнего года закончена? — с некоторым удивлением спросил маркиз.

— Частично, — уклончиво отвечал Шафиров. — На всём протяжении до Дербента поставлены сильные гарнизоны, кор-д-арме, то бишь ударный корпус, получил задачу уже нынешней осенью занять Баку. Тем более что тамошний владелец будто бы готов сдать его нашему воинству.

— Ваш повелитель, как я слышал, обещал помочь его шахскому величеству, находящемуся в весьма затруднительном положении.

— Шахское величество? — рассмеялся Шафиров. — Нет, маркиз, скорей шахское ничтожество. Наш посланник Семён Аврамов ведёт переговоры с наместником престола и главнокомандующим армией Тахмаспом, сыном Хуссейна, законным шахом, а не с афганским узурпатором, ставленником турок. Я знаю, что у Франции есть свои интересы в Персии, и мы будем считаться с ними...

Маркиз удивлённо вздёрнул плечами.

— Вы говорите так, милый барон, словно ваша армия уже готова занять не только Баку, но и Исфахан.

— Бог с вами, однако открою вам небольшую дипломатическую тайну: мой повелитель намерен заключить союзный договор с будущим шахом Тахмаспом. Этот договор должен закрепить за нами завоёванные области и одновременно противодействовать турецким завоевательным планам. Полагаю, вам известно, что Турция на протяжении нескольких последних десятилетий неоднократно шла войною на Персию. Это весьма воинственная империя, и, встретив сильное сопротивление на западе, она устремилась на восток. Жадность турок непомерна.

Маркиз подумал при этом, что и жадность России столь же велика, однако не решился высказать это своему собеседнику. Но Шафиров, казалось, прочитал его мысль. Он сказал:

— Мой государь тоже явил миру изрядный аппетит — вы это подумали, дорогой маркиз. — И барон усмехнулся. — Да, но в большинстве своём он задался целью возвратить исконно русские земли на западе, равно и открыть для империи морские пути. Он добивается свободы торговли и мореплавания, дабы таковая держава, как Россия, крепчайше стояла на своих ногах. Не секрет: мы во многом отстали от вас, вот он и торопится наверстать. У моего государя — широкий шаг. И ежели Господь даст ему веку, то он выведет Россию и на Чёрное море, которое некогда называлось — да будет вам известно — Русским морем. Он сумеет приструнить турок, непрестанно грозящих европейским народам.

— Согласен с вами, дорогой барон: турецкие притязания слишком велики. Но не кажется ли вам, что империя османов ослабла. Об этом неустанно твердит наш общий друг князь Кантемир. Кстати, нет ли у вас от него вестей?

— Непосредственно от него нет. Однако несколько дней тому назад с торговым караваном из Астрахани возвратились его супруга княгиня Анастасия Юрьевна и дочь Мария. К сожалению, сенатские дела не дали мне возможности навестить их. Но я намерен в самое ближайшее время нанести им визит. И тогда нам многое станет известно. — Последние слова Шафиров произнёс с нажимом.

И Кампредон понял его. Связь государя с Марией Кантемир в кругах, приближённых ко двору, ни для кого не была секретом.

— Говорят, князь плохо себя чувствует, в походе болезнь его обострилась.

— Откуда такие слухи? В тех донесениях, которые мы получаем в Иностранной коллегии, равно и в Сенате, об этом не говорилось ни слова. Писано было однажды, что князь усиленно занимается своими учёными изысканиями. Думаю, вернейше о сём нам скажут его супруга и дочерь.

— Если хотите знать, слухи эти исходят от маркиза де Бонака, нашего посла в столице турок. Я время от времени получаю от него письма и копии его донесений королевскому двору.

— Это в некотором роде сюрприз для меня, — удивился Шафиров.

— Маркиз пишет, что турки не спускают с него глаз, равно и с его родственников...

— Ах да! — протянул Шафиров. — Их интерес к светлейшему князю и его родственникам понятен: Кантемир предал султана, оказавшего ему высочайшее доверие и осыпавшего его великими милостями. Мысль о мести не оставила ни султана, ни его слуг. То был для них жестокий и чувствительнейший удар.

И Пётр Павлович пустился в воспоминания. Когда он обретался в аманатах — заложниках у турок, великий везир и другие чиновники султанского двора объявляли ему, что одним из условий прочного мира будет непременная выдача бывшего господаря Молдавского княжества Дмитрия Кантемира. О том, что ему грозит, турки, разумеется, не распространялись. Причём им надобен был не один Кантемир, а всё его семейство, прежде всего сыновья.

— Вы, маркиз, разумеется, осведомлены, какая участь постигла господаря Валахии Брынковяну и его сыновей? — И, не дождавшись ответа, закончил: — Им всем отрубили головы. Причём сначала на глазах отца поочерёдно пали на плаху головы четырёх его сыновей, а уж потом наступил черёд совершенно обезумевшего отца. Меж тем Брынковяну ни шагу не сделал нам навстречу. Да и обещания свои на предмет поставки провианту тайным образом не выполнил. Да, его люди имели сокровенные сношения с нами. Он тайно подтвердил, что в случае победы над турками его княжество передастся под руку России яко единоверного государства. Он выжидал, чем кончится поход государя в пределы княжеств, на чьей стороне будет победа. Между нами говоря, выжидал и князь Дмитрий. До той поры, когда стало ясно, что российские войска вот-вот займут его столицу Яссы. Тогда ему ничего не оставалось, как примкнуть к нам. Тем паче что был уж обнародован тайный договор, заключённый меж нас в Луцке.

— Королевскому правительству было обо всём известно, — подтвердил маркиз.

— Ещё бы, — с нескрываемым ехидством заметил Шафиров. — Франция в ту пору была в нежных отношениях с турками. Она и доселе питает весьма большие симпатии к султану. Эти узы несколько ослабли после посещения моим государем Парижа. А затем и недавнею перепиской конфиденциального свойства.

— Вы имеете в виду матримониальные планы, связавшие оба наших двора? — осведомился маркиз.

— Вот именно. К сожалению, мы никак не можем договориться. Ваш кардинал Дюбуа скорей не святоша, а купец. Он торгуется с нами с большим упорством. Но должен вам сказать, что этот торг ни к чему хорошему не приведёт. Государь отвернётся от вас и вознамерится глянуть в другую сторону. Скажем, в Вену...

— Кардинал очень стар, — уныло заметил Кампредон. — И от него далеко не всё зависит. При королевском дворе есть более влиятельные персоны, нежели кардинал. Это они диктуют свои требования.

Шафиров деланно рассмеялся:

— Они не ведают выгоды. Ежели наши дворы породнятся, то будет союз, пред которым склонится вся Европа. Могущественный союз! Государь получил уже немало соискателей руки своих дочерей.

— Мне это известно, — качнул головой Кампредон. Но Шафиров, не обратив внимания, продолжал:

— Испанский двор предлагает руку инфанта, прусский — своего наследного принца. Наконец, весьма важный претендент — герцог Голштинский. Государь покровительствует ему. А герцог, как вам наверняка известно, родной племянник покойного Карла Двенадцатого, то есть, иными словами, главный претендент на шведскую корону. Сам же герцог покорил сердце старшей из принцесс — Анны Петровны. Ей в этом году исполнилось шестнадцать лет, она, как говорится, в самой поре.

Словом, у нас есть выбор, — закончил Шафиров, — И я искренне советую не испытывать терпение моего государя. Вам прекрасно известен его нрав: он не терпит препятствий, недосказанностей и виляния. Ежели ваш кардинал и те, кто за ним стоит, не пойдут на уступки, он круто повернёт в ту сторону, которая ему приглянется.

Маркиз согласился. Да, он представит соображения, высказанные вице-канцлером, королевскому двору, находя их разумными. Лично он — и в этом почтеннейший Пётр Павлович не должен нисколько сомневаться, — за родственный союз России и Франции, ибо предвидит происходящие от сего выгоды.

— Кстати, дорогой барон, такой брачной союз уже был некогда заключён между нашими государствами, — с улыбкой заметил он. — Да-да, правда это было много веков тому назад. Но тогда дочь Ярослава Мудрого Анна Ярославна взошла на французский престол под именем королевы Анны, и её правление оставило благоприятный след в нашей истории.

— У вас прекрасная память, маркиз, благодарю вас, — рассеянно отвечал Шафиров.

Выражение озабоченности, погасшее было на время разговора, опять всплыло на его лице. От Кампредона не ускользнуло это. Он тотчас, как только Шафиров заговорил, в самом голосе и тоне его почувствовал напряжённость, между тем как прежде вице-канцлер был сама благожелательность.

Несомненно, на его благожелателя обрушились какие-то неприятности. Эхо их доносилось до иностранных министров, у коих были свои осведомители из числа сенаторов либо их помощников-секретарей.

Он решился спросить напрямик, без обиняков, которыми уснащались обычно разговоры между дипломатами.

— Прошу прощения, любезнейший барон, но от меня не могло укрыться, что вы претерпеваете некие служебные неприятности, не так ли?

— Ох, маркиз, оно в самом деле так. Вам, как моему истинному другу, откроюсь, но прошу всё мною сказанное оставить меж нами.

— О, разумеется, разумеется. Я никогда не осмелился бы злоупотреблять вашей доверительностью.

— В Сенате составился заговор противу меня. Во главе этого заговора — светлейший князь Меншиков, вот что самое неприятное. Он известный интриган, мздоимец и грабитель. — Шафиров распалился, всё повышая и повышая голос. — Но вся беда в том, что государь словно бы закрывает глаза на его проделки. Меншиков подольстится, в крайнем случае отведает дубинки, и всё ему сходит с рук. Давеча его уличили в том, что его люди чеканят фальшивую монету и под видом серебряной отправляют её войску в Перейду и в Астрахань. И что же? Ничего!

— Может, ваш государь не знает об этом? — Маркиз был удивлён.

— Государь всё знает, что знать хочет, — отмахнулся Пётр Павлович. — Но разве ж это всё? А почепское дело, кое я разоблачил по велению самого государя. Я его нелицеприятно исследовал и представил его величеству, что князь, пользуясь своею властью, приписал себе великое множество земель, вовсе Почепа не касающихся. И вестимо нашёлся у светлейшего верный клеврет — Скорняков-Писарев, составлена была партия противу меня...

Шафиров впал в ажитаци и, машинально сорвав с головы парик, стал размахивать им и перешёл на крик.

— Зная мою ревность к интересам государя, они все напали на меня!

Он побагровел, он задыхался, казалось, его вот-вот хватит удар. Кампредон встревожился. Он понял, что если сию минуту не остановить излияния Шафирова, то его хватит кондрашка.

Воспользовавшись тем, что вице-канцлер на мгновение потерял дар речи, маркиз встал, подошёл к нему и опустил ему руку на плечо. То был несомненно дружеский жест, и он произвёл своё действие.

Маркиз произнёс как можно более участливо:

— Всему виною ваша горячность, барон. Вы взрываетесь как вулкан. А в собрании особ, каков ваш Сенат, это должно производить неприятное действие. Таким поведением вы отталкиваете от себя ваших возможных сторонников. А они у вас есть, я в этом совершенно убеждён. У князя Меншикова по причине множества его отрицательных черт слишком много недоброжелателей.

И маркиз, желая дать время вице-канцлеру остыть, продолжал:

— Я вообще удивляюсь странной привязчивости вашего государя к князю Меншикову. Тут есть, несомненно, какая-то загадка. Ваш повелитель, привлекающий к себе на службу талантливых и образованных людей, поставивший своей высшей задачей просвещение своего народа, сделал своей правой рукой человека, не умеющего ни читать, ни писать. И как бы ловко князь ни пытался это скрыть, его полная безграмотность известна не только в узком кругу царедворцев, но и всем иностранным министрам. А от них, можно сказать, всему просвещённому человечеству.

— Э, — Шафиров махнул рукой, — князь этому, как вы говорите, просвещённому человечеству весьма ловко втирает очки. Я для истории списал кое-что. Прошу несколько погодить, я тотчас вам представлю.

И он, вскочив с непривычной для его тучности резвостью, подошёл к книжному шкафу и достал оттуда рукописный фолиант.

— Здесь я списываю некоторые куриозы и примечательные случаи нынешнего царствования. Исключительно для памяти своей и потомков моих. Вот извольте. Вам, разумеется, знакомо имя знаменитого не токмо в своём отечестве, но и повсеместно английского учёного сэра Исаака Ньютона. Так вон: он прислал князю Меншикову патент на диплом об избрании его почётным членом Королевского общества. В письме были таковые слова: «Могущественному и достопочтеннейшему властителю господину Александру Меншикову, Римской и Российской империи князю, первому в советах царского величества, генерал-фельдмаршалу, обладателю множества покорённых земель, кавалеру многих орденов и прочая Исаак Ньютон с поклоном сообщает.

В связи с тем, что Королевскому обществу стало известно, что Его Царское Величество государь Ваш с величайшим рвением развивает в своём государстве искусства и науки и что Вы ревностным служением помогаете ему не только в управлении государственными делами, военными и гражданскими, но прежде всего в развитии наук и распространении хороших книг... что Ваше превосходительство по высочайшей просвещённости, особому стремлению к наукам... желали бы присоединиться к нашему обществу... все мы собрались, чтобы избрать Ваше превосходительство единогласно... И теперь мы подтверждаем это избрание дипломом, скреплённым печатью нашего общества...» Каково, а? — И Шафиров залился мелким смешком, так что живот его заколыхался. — Нет, вы подумайте: «по высочайшей просвещённости, особому стремлению к наукам»! А он с величайшим трудом выводит свою фамилию: этому его кое-как выучили.

Маркиз удивлённо вскинул брови:

— В самом деле курьёз. Власть и деньги всемогущи. Они делают чудеса. Так было во все времена. Но чтоб столь просвещённый в полном смысле слова государь терпел возле себя... — И он, не договорив, развёл руками. — Тут, несомненно, есть какая-то тайна в их взаимоотношениях.

— И она скрыта слишком глубоко, нам с вами до неё не докопаться. Но одно представляется простым и ясным: князь окружил себя весьма способными и толковыми людьми, которые говорят его голосом и водят его рукою. Таково было при всех могущественных властителях мира сего.

— И так будет отныне и до века, — засмеялся маркиз. — Власть может всё. Она может выдать невежу за мыслителя, деспота за народного заступника. Но неужели партия князя столь сильна, неужели у него нет достойных противников, наконец, таких, которые могли бы открыть вашему государю глаза на его проделки?

— Есть конечно, притом среди родовитых семейств. Например, князья Голицыны. Дмитрий Михайлович, как вам известно, поистине просвещённый человек[108], можно сказать, столп учёности. Его братец генерал-фельдмаршал Михайло Михайлович[109], князья Долгоруковы... Скажу более: его величество не раз грозил Меншикову жестокими карами, ежели он не укротит воровства своего. Однако, хоть многие это слышали, государь так и не тронул его, ограничившись штрафами. Да и тех денег князь полностью в казну не вернул.

— То, что вы говорите, никак не укладывается в моей голове. Я, конечно, много слышал о лихоимстве князя, ибо, как у вас говорят, на каждый роток не накинешь платок. — Последнюю фразу маркиз произнёс по-русски. — Что это — болезнь? Ибо жадность непомерная трактуется как своего рода болезнь.

Шафиров оживился. Он встал, потирая руки, и прошёлся по просторному кабинету. Похоже, предположение маркиза неожиданно понравилось ему.

— Вы, дорогой маркиз, думается мне, нашли верное определение — болезнь, да, именно так. Вам, конечно, известно, что князь Меншиков — самый богатый человек в империи. Тут некоторые из финансистов попробовали подсчитать, во что оценивается его состояние, включая многочисленные имения и целые области, дворцы и города, некоторые из известных драгоценностей, которыми он хвастает перед иностранцами. Получилась цифра в двенадцать с половиною миллионов. Наш государь по сравнению с ним — нищий.

— Загадка, загадка, — бормотал маркиз, — Россия была и продолжает оставаться для нас, французов, и для всего западного мира загадкой. И в её центре — князь Меншиков, с его сказочным богатством, с его безграмотностью, с его беспредельным кредитом у царя. Говорят, он отличился на поле брани?

— Закованный в железа, мчался очертя голову впереди всех. Порой сходило, порою — заканчивалось ретирадой. Вы, маркиз, правы: сие есть величайшая загадка нашего царствования при столь выдающемся даровитом государе.

— Однако вы не сказали, любезный барон, чем грозит вам препирательство в Сенате. Уж не думаете ли вы, что вам уготована немилость и отставка. Насколько серьёзно это дело?

— Оно серьёзно уже одним тем, что князь его возглавил, выпустив в качестве гончей это ничтожество — обер-прокурора Скорнякова.

— Но у ваших недругов была же какая-то зацепка? — продолжал допытываться маркиз. — Я не допускаю мысли, что на вас накинулись просто из желания поточить зубы.

Шафиров вздохнул.

— За спиною Меншикова стоит государыня — его бывшая полюбовница, служанка, он её подложил государю...

— Положил — лучше сказать. Об этом все знают, — перебил его маркиз. — Ну и что? Есть ли тут какая-либо связь?

Шафиров снова вздохнул — тяжелей прежнего. Глаза у него погрустнели.

— Скажу вам не таясь: всему виною моя родословная. Мои предки — евреи, гонимое племя. Гонимое и у вас, во Франции, — с горечью добавил он.

— Позвольте, барон, — возразил Кампредон. — Гонимое для простонародья. Но вовсе не в кругах общества. Я бы мог назвать вам немало имён, вышедших из вашего племени... — И маркиз неожиданно осёкся. Он тщетно напрягал память в поисках подходящего имени. Ведь есть же, есть, чёрт возьми. Правда, ставшие ревностными католиками...

Пётр Павлович правильно истолковал его замешательство, но был далёк от злорадства. Он с тою же грустью продолжал:

— Мы приняли православную веру — дед, отец, братья. Мы служили верой и правдой. Никто из нас не помышлял о государственной службе: все мы занимались исконным делом — торговлей и ремёслами. Я был искушён во многих языках — и об этом доложили государю. Он оценил мои способности и как толмача, и как составителя дипломатических бумаг и всё чаще стал привлекать меня к делу по дипломатической части. Я показывал всё большие успехи и навлёк на себя ревность канцлера Гаврилы Ивановича Головкина, ибо государь стал чаще привлекать меня, нежели его. Что вам сказать: я сильно возвысился в глазах моего повелителя после несчастного Прутского похода, когда войско и сам государь с государынею и со всем генералитетом было на волосок от позора и даже гибели. Мне тогда удалось сильно обыграть великого везира и его советников и выторговать мир ценою куда менее той, на которую был готов пойти государь...

— И этого не могут вам простить, — не то спрашивая, не то утверждая, заметил маркиз. — Я, кажется, прав.

— Да, вы правы...

— И вы вознамерились было прыгнуть выше головы — стать канцлером...

— Но разве это было бы не по заслугам? — пробормотал Шафиров. — Государь продолжает советоваться со мною в важнейших вопросах наших сношений с иностранными дворами...

— Всяк сверчок знай свой шесток. — Эту пословицу маркиз также произнёс по-русски.

— О, вы однако изрядно преуспели в русском языке, — без энтузиазма проговорил Пётр Павлович. — Что ж, в этом есть доля истины, — согласился он. — Мои советы принимаются, а подпись ставит Головкин. Признайтесь, маркиз, вам было бы обидно, если бы ваши мысли и предложения приписывались другому?

Маркиз наклонил голову в знак согласия.

— Но! — И он воздел указательный палец кверху. — Интерес государства превыше личных амбиций. В этом заключается высшая мудрость.

— Справедливо. Однако дело-то вышло пустяковое: порадел я родному брату Михайле, настоял на прибавке ему жалованья. Из-за этого и разгорелся сыр-бор. Началася полная свара. И я, придя в великий запал, не удержал языка, почал честить и князя, и графа Головкина, и более всего Скорнякова-Писарева, клеврета их. Он к тому был готов и накопал: Михайла-де Шафиров жидовской породы, холопа боярского прозванием Ша юшки сын, родом из Орши, коего сродственник и ныне там обретается прозванием Зельман...

Маркиз сочувственно глянул на Шафирова. Он понимал: дело его принимает худой оборот, и Пётр, не терпевший подобных свар, обрушит свой первый удар на вице-канцлера.

Шафиров был ему по сердцу: несомненно талантлив, превосходный собеседник, свободно переходивший с одного языка на другой, с ходу схватывавший суть дела, он был в тёплых отношениях со всеми иностранными министрами в отличие от канцлера Головкина, отличавшегося тугодумностью и вдобавок напыщенностью.

— Знаете, каков будет мой совет, — наконец сказал он. — Постарайтесь не раздувать дела, прикусите язык. А как только явится его величество, тотчас принесите ему повинную.

— Пожалуй, пожалуй, — пробормотал Шафиров. Но тотчас снова взвился: — Воры эти покатят на меня бочки — одну за другою. Стерпеть?

— Да, стерпеть. И это самый разумный выход. Вы явите своим неприятелям мудрость и одновременно ослабите удар, который, зная характер вашего государя, могу предвидеть. Берите пример с Остермана. Он равен вам по талантам, важность его всеми признаваема, однако он ведёт себя, как это у вас говорится, ниже воды, тише травы...

— Тише воды, ниже травы, — поправил его Пётр Павлович. — У него великое преимущество передо мной — он лютеранин. А так — должен признать — в отличие от многих иноземцев на российской службе — выучился говорить и писать как природный русак и вообще оказал многие успехи в дипломации, за что государь его весьма жаловал. О, он бы в конфликт не вступил: осторожен и хитёр, себе на уме.

— Вот так и должен вести себя истинный дипломат, — назидательно заметил Кампредон. Ему хотелось переменить тему: все необходимые наставления были сказаны, хотя Шафиров в них ничуть не нуждался: он был слишком искушён в хитросплетениях чиновной службы, равно и в дворцовых интригах.

Пётр Павлович, впрочем, и сам понимал, что разговор зашёл в тупик и что надобна разрядка. Такой разрядкой мыслилась ему трапеза. Тем более что и сам он проголодался, и гость наверняка не откажется.

Шафиров любил вкусно и основательно поесть и стол держал подобающий, вице-канцлерский.

Он позвонил в колоколец и сказал вошедшему мажордому:

— Лукьян, распорядись-ка, чтобы накрыли стол на два куверта[110]. — И, повернувшись к маркизу, спросил: — Где предпочтёте трапезовать — здесь либо в зале?

— К чему сложности? — пожал плечами маркиз. — Останемся здесь.

— Лукьян, скажи, чтоб внесли сюда.

Слуги у Петра Павловича были расторопны. Не прошло и четверти часа, как столик, стоявший в углу, был накрыт и уставлен яствами.

— Принеси-ка, милейший, бутылку венгерского из погреба. В погребе, дорогой маркиз, есть у меня заветные вина весьма почтенного возраста и отменного букета, — пояснил Шафиров. — Я держу их для ублажения самых желанных гостей, к числу коих принадлежите и вы. Моим столом и государь с государыней не брезгуют.

Застольная беседа шла вяло: уж очень хороши были подаваемые блюда. Оживление наступило, когда были раскупорены бутылки.

Разговор перебегал с одной темы на другую, всё более о делах международных.

— Турки всполошились, но угроз не последовало, — говорил, жуя, Пётр Павлович. — Им довольно того, что у них в Персиде сильные фигуры: афганец Мир-Махмуд, уж почти воссевший на шахский трон, да лезгин Дауд-бек со своим подголоском Сурхаем. А у нас шахский наследник Тахмасп, слабец. Сказано же: яблоко от яблони недалеко упадает. Однако он из правящей династии Сефевидов и закон на его стороне.

— Закон не сила, — усмехнулся Кампредон. — Там, на Востоке, сила выше любого закона.

— Вы, как всегда, правы, дорогой маркиз. Хочу, однако, заметить, что, как и в шахматной игре, великим любителем коей является мой государь...

— И князь Меншиков, — некстати вставил Кампредон.

При упоминании имени князя Шафиров невольно поморщился, и маркиз понял, что совершил неловкость, которую уж не исправить, и в знак своего раскаяния приложил палец к губам.

— Да, как в шахматах умный и ловкий игрок умелым ходом ставит мат королю, так и в дипломатической игре: продумавши свои действия и их последствия наперёд, можно выиграть партию.

— Совершенно справедливо.

— Так вот, государь задумал таковой умелый ход: присовокупить к России Западное побережье Каспийского моря. Но обстоятельства оказались выше: войско не сумело в эту кампанию достичь Баку. Но, между нами говоря, государь вознамерился завоевать сей город во что бы то ни стало. Полагаю, он своего достигнет: ныне не одиннадцатый год и противостоящие племена не турки.

— Однако у вашего повелителя и в этой кампании нет надёжных союзников, — осторожно обронил маркиз.

— Увы. — Шафиров сморщился. — Увы, престарелый калмыцкий хан Аюка ненадёжен, его всадники, чуть что, обращаются в бегство. Есть ещё казаки, те ловчей и отважней. Зато сравнительно близка Астрахань, откуда притекает всё: люди, провиант, амуниция, а близость магазейнов многое решает в войне...

Кампредон зевнул, реакция была невольной, но он мгновенно прикрыл рот рукою. Эти вечные темы: войны, союзники, вероломство, ссоры... Хотелось говорить о чём-нибудь высоком, любоваться чем-нибудь изящным, радующим взор, насыщать слух музыкой. Он был истый француз, и дипломатическое поприще вовсе не тешило его души. Всё, о чём говорил ему Шафиров, было ему известно, го были некие азы государственной политики, весьма скучные азы.

— Скажите, дорогой барон, а вы не делали попыток навестить мадам и мадемуазель Кантемир? — неожиданно спросил он.

— Я, по-моему, вам докладывал, — едва ли не обидевшись, отвечал Пётр Павлович. — Мой человек получил от ворот поворот. Сказано было ему, что недомогают и принять не могут. Просили передать мне, что весьма сожалеют о своей немощи, но, как только поправятся, непременно дадут знать.

— А не повторить ли эту попытку? — с осторожностью — кабы хозяин не обиделся — спросил маркиз.

— Отчего же. Я сейчас же пошлю камердинера, он человек дипломатический и учен обхождению с дамами.

— И пусть обязательно спросит, нет ли писем от князя Дмитрия. Если даже высокочтимые дамы и не смогут нас принять, то пусть хотя бы дадут знать, что князь, каково его здоровье, не сообщил ли он каких-либо подробностей о походе. Наконец, собирается ли он возвратиться прежде царя или же в царском обозе.

— Слишком много вопросов, дорогой маркиз, слишком много. А как известно, женщины не любят, когда их дотошно расспрашивают.

Он снова позвонил в колоколец и приказал вызвать камердинера. Прислуга у вице-канцлера была вышколена, и камердинер тотчас явился.

— Давеча посылал я тебя к их сиятельствам, то бишь светлостям, — тотчас поправился он, — госпожам Кантемировым. Сколь времени прошло?

— Да уж более двух недель тому, ваша милость. Нет, никак, три недели...

— Ну так вот что: мы с господином маркизом сочиним цидулу к их светлостям, а ты немедля её свезёшь. И дождёшься письменного же ответу. Понял?

— Так точно, ваша милость.

— Скажи, чтоб запрягли шарабан — быстрей поедешь.

— Непременно, ваша милость.

Барон присел к письменному столу и стал писать записку. Но что-то ему не глянулось, и он порвал лист.

— Знаете что, маркиз. Ваш французский, само собою, лучше моего. Пишите вы, да, кстати, изложите все ваши вопросы. Не могут ли дамы нас принять в удобное для них время. Скажите, что мы горим нетерпением лицезреть их и выразить им своё восхищение и иные высокие чувства. И что нас снедает беспокойство, каково здоровье их, равно и нашего благородного друга князя Дмитрия.

— О, барон, да вы ничуть не хуже меня владеете высоким слогом, — польстил Петру Павловичу маркиз.

— Не в такой степени, как вы, — отпарировал Пётр Павлович. — Ну? Написали? Давайте я подпишу.

Он вложил письмо в конверт, запечатал его красной сургучной печатью и вручил камердинеру, сказав только:

— Гони!

И, обернувшись к маркизу, пояснил:

— Их светлости обретаются в своём загородном имении Чёрная Грязь, где вы изволили бывать. Двадваць пять вёрст по худой дороге. Дай Бог к вечеру вернётся.

Камердинер вернулся поздненько.

— Ну что? Где письмо? — приступил к нему Шафиров.

— Их светлости изволили выразить вашей милости и господину де Кампредону чувствительную благодарность, однако не на письме, а словесно. Оне по-прежнему недомогают и по сей причине принять вас не могут, о чём весьма сожалеют. Его светлость князь Дмитрий дал знать чрез курьера, что в скором времени возвратится вместе с его императорские величеством. Но когда сие случится, им в точности неизвестно.

Пётр Павлович развёл руками:

Ну? Что я вам говорил. Не есть ли тут некая тайна?

Глава двадцать пятая

СУДЬБА, СУДЬБА

Грех да беда на кого не живут,

Совесть казнит — душа саднит.

Плоть грешна, да зато утешна.

Сын у меня мой, а нрав у него свой.

В ком есть Бог, в том есть и стыд.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Понеже корень всему злу есть сребролюбие, того для всяк командующий должен блюсти себя от лихоимства, и не точию блюсти, но и других от оного жестоко унимать и довольствовать определённым! ибо многие интересы государственные чрез сие зло потеряны бывают, и такой командир, которой лакомство великое имеет, немного лутче изменника почтён быти может; понеже оного неприятель посторонним образом подарить и с прямого пути свесть может легко, того ради всякому командиру надлежит сие непрестанно в памяти иметь и от оного блюстися: ибо может таковым богатством легко смерть или безчестное житие купити.

Пётр — из «Морского устава»

Вообще Россия гораздо менее разоряется от уплачиваемых народом податей, чем от лихоимства тех лиц, на которых возложена обязанность собирать эти подати. Царь от этого ничего не теряет, потому что он время от времени конфискует имение уличённых в лихоимстве вельмож и чиновников, но народу это не приносит никакого облегчения.

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Сей хан, такожде и некоторые его ближние зело б рады были при нынешних случаях услышати про русские войска, что в Хиве, ибо в декабре посылал непрестанно ко мне разных спрашивати, не имею ли я подлинное известие, будет ли Величество Ваше посылать на Хиву или нет. И хотя я ответствовал, что я из Астрахани куриера не получал и Ваше намерение ведать не могу, а ежели бы такая посылка учинилась, то б против неприятеля общего. И хан не поверил, думая, что я тихим образом письма получил, а не объявляю (а все то другие ему внушают назло мне). Однако ж ныне и поверил. Донесено ему, что отправленной ко мне от Астрахани куриер на дороге убит. Год тому минуло, как я отправил куриера, а за моим нещастием ответа получить не могу. Токмо беду чуть не нажил. Письма потерянные сыскать труждался, то и меня самого шпионом оклеветали недобрые люди, которые также сказали, что убитые оба ко мне за шпионством ехали и того ради убиты... Прошу Вашего Величества, дабы надо мной Вашу царскую милость показать, меня из озбецких непостоянных рук высвободити изволили, чтоб занапрасно более не мучился при сём варварском и без основания управительстве.

Флорио Беневени — Петру

Когда мы были в дому г. генерал-прокурора и при случившейся радостной ведомости о вступлении Вашего Величества в город Дербень веселились, то он, Писарев, начал сперва брань и драку с прокурором Юстиц-коллегии Ржевским и уже вдругорядь его бил и пришёл безо всякой причины и ко мне и начал меня поносить, будто я своровал и ту выписку брата своего, утаясь от него, подлогом сенаторам предложил, и хотя я зело шумен был, однако же дважды от него с учтивством отходил, но он в третие меня атаковал и не токмо бранью, но и побоями грозил, что ежели б то от генерал-прокурора не пресечено было, конечно, могло и воспоследовать.

Шафиров — Петру

День выдался благостный.

Сентябрь заканчивал своё сошествие в сверкании серебристых нитей, реявших над головами. Стояла почти что летняя теплынь.

Возвращались к дому. Возвращение было радостным, как всякое возвращение. А дом-то об эту пору был уже холодным, промозглым и неприглядным, разверзшим хляби земные. Но об этом не вспоминали. Посадка на суда проходила в полном порядке.

Октябрь был на носу. Бог его знает, что он мог выкинуть: месяц из капризных. Порою колебал море штормами дикой звериной силы, рвал паруса и швырял суда, точно щепки, либо на берег, либо в беснующуюся пучину.

Солдаты бегом подымались по сходням. Перед посадкой обмылись в ещё тёплом море, тёрли друг друга особой глиной с песком — вылезали чистые да гладкие, оболоклись в чистые рубахи, дабы предстать пред Господом, ежели придётся, по его неизречённой воле, достойно.

Так велел государь на молебне по случаю благополучного возвращения в российские пределы, в губернский город Астрахань. Он и сам совершил омовение пред посадкой на яхту, денщики его старательно оттирали. Пришлось и остальным придворным омыться. Отказался только Пётр Андреевич Толстой, сославшись на спой почтенный возраст и подагрический недуг.

Верили — возвращение будет благополучным, Никола Угодник прострёт над ними длань. И как бы в подтверждение море утишилось, лениво набегая на берег, лениво покачивая суда.

Двадцать девятого сентября Пётр велел выбирать якорь. Яхта, раздув паруса, белой лебедью порхнула в море. Шли несколько часов, подгоняемые попутным ветром, на выгнутых парусах. И Пётр, ставши на носу, время от времени прикладывал к глазам зрительную трубу, обозревая голубую, словно бы выцветшую даль.

Справа по курсу показался остров Тюлений. Примечательный кусок суши — любимое обиталище морского зверя.

— Спускай паруса! — приказал Пётр за капитана. — Позрим сие чудо природы.

— Не запастись ли свежим мясцом, государь? — спросил Макаров. — Небось получше рыбы да солонины.

— Едал я раз тюленину: негожа, рыбой отдаёт. Однако пущай спустят шлюпку да двух-трёх прибьют. Охотники найдутся — токмо без ружья. Зверь доверчивый, его веслом по голове бьют.

На прибрежных камнях медленно колыхались доски — обломки судов российского флота.

«Море — что горе: красно со стороны, — вспомнилось ему. — Покормили море ластовые суда не токмо провиантом, но и душами людскими. Царствие им небесное», — глянул на берег и перекрестился. Там, на берегу, горбатился остов шнявы: рёбра были обломаны, мачты снесены. Зверь держался в отдалении, словно брезговал останками, либо не доверял им.

На берегу матросы тащили побитых тюленей в шлюпку, их собратья неуклюже попрыгали в море, и, словно поплавки, из воды торчали круглые головы с большими — больше человечьих — грустными глазами, в которых, казалось, светилась укоризна и боль.

— Много побили, — встретил Пётр охотников, разглядывая добычу. — Всё едино есть не станете: не для русского желудка сия пища.

«Море кормило, море и пожирало», — подумал он. Пётр испытывал к морю странное чувство, ровно некогда оно околдовало его и ни за что не хотело отпускать. Отчего это? Сколь знал он о Романовых, все были далеки от моря, а Михайло Фёдорович, дед, сказывали, вообще ведал о нём только в сказках. А у него, у внука, оно в крови. Бродит и бродит, зовёт и зовёт.

Снова вспомнилось предостерегающее, созданное мореходами Руси в незапамятные времена: «Кто в море не бывал, тот и горя не видал».

Вот оно, выветренным добела деревянным остовом, покоится это горе на берегу. Сколь много жизней унесло оно вместе с кораблём?

— Нету ли следа человечьего на острове? — спросил он баталёра, плававшего вместе с охотниками.

— Нет, ваше величество, государь милостивый, — вытянувшись по швам, отвечал он, — людей тамо нету, окромя зверя. Да немало битых лодок да судов выброшено.

Милости от моря ждать не приходится: норов у него что у зверя дикого: либо бросится на человека, либо убежит. Всё более свирепства. Эвон сколь судов погублено. А всё едино: флот надобен, без него России не обойтись. Да и суша великое множество людей погубляет, не менее моря. Лютые морозы да жары, болезни да пожары, землетрусы да войны...

Вот море плавно да бережно несёт их яхту по белопенным волнам, повинуясь кормчему...

Гребешки пены насторожили Петра. Он невольно глянул на небо. По нему, ещё ничего не предвещая, бежали барашки кучевых облаков. Бежали, кое-где сгущаясь. Но уж ветер становился солоней да и задувал порывами.

«К перемене, — подумал Пётр. — Надо бы держаться близ берега, ежели забушует, укрыться в какой-нибудь бухте, коими изрезан берег».

Он с благодарностью вспомнил Соймояова, с особой тщательностью нанёсшего на карту извилистый западный берег. Карты были у него: он, Пётр, питал неодолимое пристрастие к картам и старался обзавестись как можно большим их числом. Особенно к лоциям — морским картам. Их собралось у него премного, в своё время вывез от голландцев, от англичан, от французов. Да и шведские карты, весьма добро составленные, были взяты в полон вместе с их корабельщиками при морских баталиях.

Позади яхты, в кильватер, как и все остальные суда, шли гукер и гекбот со свитой царицы и прочими дворовыми. Велено было держаться на расстоянии версты от берега и, ежели дохнет шторм, искать пристанища в ближней бухте.

Яхта с императорским штандартом гордо возглавляла флотилию. Пётр по-прежнему стоял на носу с зрительной трубою в руке. Ветер крепчал. И паруса, казалось, готовятся вот-вот улететь. На горизонте, пока ещё в нескольких милях, сгущалась и неотвратимо двигалась на них плотная тёмная стена ливня.

Екатерина стояла возле Петра, и ветер хлопал и рвал полами её плаща.

— Вот, матушка, гляди вперёд: туча на приступ идёт. Все бабы твои накликали. Не жалует море вашей сестры — давняя примета. Ступай в каюту, я вскоре тож укроюсь. Вот только прикажу паруса управить: не то сорвёт либо набок положит.

— Страсть какая! — выдохнула Екатерина. — Одна надёжа на тебя, господин мой: море тебе худа чинить не станет. Оно тебя обережёт.

Пётр только усмехнулся в ответ, раздвинув в улыбке короткие колкие усики. Верно, выходил из переделок досель счастливо, и море было холодное — Балтийское. И хлад и рычание его сковывало все члены — зверь, свирепый зверь да и только.

Это было тёплым, дышало, однако, столь же грозно и солоно. «Неужто не выстоим? — думал Пётр, всё так же не сходя со своего наблюдательного пункта. — Верный парусный манёвр — первое дело».

Нос яхты всё круче и круче зарывался в налетавшие волны.

— Бом-кливер, кливер и фока-стаксель спустить[111]! — заорал он, с трудом перекрывая вой и свист ветра в снастях. — Брамсель и бом-брамсель убрать[112]!

Команда была тотчас исполнена. Широко расставив ноги, держась за один из штагов, он продолжал следить за ходом судна. Рядом, вцепившись в нижние ванты, стояли государевы денщики, промокшие до нитки.

Яхта замедлила ход и перестала зарываться в волны. Пётр обернулся к капитану и удовлетворённо кивнул. Капитан взмолился:

— Государь, ваше величество, ступайте в каюту, экая страсть.

— Кто у тебя там на руле? Опытен ли? — не обращая внимания на просьбу капитана, выкрикнул Пётр. Ноздри у него раздувались, глаза расширились — казалось, эта бушующая стихия была его стихией. Казалось, он ждал её прихода и, дождавшись, сливался с нею.

— Рулевой надёжный, государь! Себя поберегите!

— Что ж, по-твоему, я уберегу себя в каюте! — заорал Пётр. — Коли потонем, то в ней самый конец. Спускай паруса! Пойду на руль — волну встречать.

Отодвинув матроса, он взялся за рулевое колесо. Цепляясь за канаты, за борта, свита с трудом держалась возле. Отчего-то всем стало спокойней — от уверенности царственного кормчего, надо полагать. А вся его огромная фигура выражала эту уверенность. Он знал, что сладит. Знал, что, удерживая податливую яхту носом к волне, он не даст ей лечь на борт. Что именно сейчас, когда паруса спущены, когда яхта предоставлена на волю волн, главное — искусство рулевого.

— Наш государь прирождённый моряк, — наклонился капитан к своему помощнику. — С ним — в любую переделку!

Стихия мало-помалу умилосердилась. Напор волн ослаб и крутизна их упадала. Море перестало казаться таким грозным. И ветер, налетавший свирепыми порывами, задул ровней. Можно было постепенно ставить паруса.

А что с остальными судами флотилии? Мгла, спустившаяся над морем, скрывала от взоров всё сколько-нибудь отдалённое.

— Зарядить обе пушки! Огонь! Ещё, ещё!

Пётр был неутомим. Он приказал зажечь кормовой и носовой фонари. И хотя ветер немилосердно раскачивал их, норовя задуть и сорвать, огни мигали, но держались.

Паруса на фок-мачте были все подняты, судно дёрнулось и пустилось скакать по волнам, словно норовистый конь.

Спустя четверть часа ветер донёс до них слабый звук выстрела. Его можно было бы принять за хлопок волны, но он повторился — пушечный ответ.

— Держатся, — удовлетворённо пробасил Пётр.

Император распоряжался на корабле словно рачительный хозяин, словно опытнейший шкипер, прошедший огонь, воду, медные трубы и чёртовы зубы.

Впрочем, так оно и было: он самолично прошёл все ступени от бомбардирской до адмиральской, он прошёл их боками и руками, ногами и головой.

Это всё было дивно для постороннего глаза. Но не для команды, знавшей за своим повелителем все этапы его мореходства и к тому ж кораблестроения.

Претерпели они в море. Трепало оно их, загоняло в укромные бухты, обшивка дала течь — еле залатали, заделали, законопатили, благо в трюме всё было: и пенька, и доски, и смола. Фок-мачта, испытавшая на себе всю свирепость ветра, шевельнулась в своём гнезде, пришлось крепить её распорками да клиньями.

На пятые сутки вошли в устье Волги. Всё ещё штормило, но река — не море, куда как милосердней.

Четвёртого октября в полдень ошвартовались у адмиралтейской пристани. При непременной пушечной пальбе с обеих сторон, в присутствии губернатора и всех чиновников, духовных во главе с архипастырем, дам и девиц и некоторого числа обывателей.

Мало-помалу прибывали и остальные. Как ни странно, урону в судах не было. Статс-дамы и фрейлины пребывали в ужасном состоянии: их вывернуло наизнанку. Они наперебой жаловались Екатерине, которая довольно стойко перенесла морское путешествие, на обессиленность, на болезни, а пуще всего на жалкое состояние своего гардероба.

Царственной чете предоставили так называемый «загородный дом» — летнюю губернаторскую резиденцию.

— Ступайте все по своим делам, — буркнул Пётр. Только теперь все увидели красные ввалившиеся глаза и впавшие щёки — следы бессонных бдений царя-кормщика. — Ко мне никого ни под каким видом не впущать! Спать буду, сколь Господь попустит.

Пётр проспал весь вечер и полночи. Затем попросил квасу и, осушив кружку, залёг снова. До утра.

Утром впустили офицеров, дожидавшихся с доношениями со вчерашнего дня. Генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин сообщал: казаки и калмыки подвергли отмщению коварных горцев: разорили аулы, захватили богатые трофеи: рогатого скота семь тысяч голов да четыре тысячи овец. Побито неприятеля с пятьсот душ да в полон взято триста пятьдесят.

Апраксин был оставлен «на хозяйстве», и его действиями Пётр остался доволен.

— Гарнизоны не оголодают, а далее провианту дошлём.

Комендант Дербента полковник Юнгер доносил: крепость, а верней ретраншемент на реке Миликент близ Дербента, вновь подверглась нападению объединённых сил неприятеля, коих было не менее двадцати тысяч с тремя пашами. Отбиты с большим уроном. Приложен был и рапорт начальника ретраншемента капитан-поручика Веника, писанный им Юнгеру.

Макаров прочёл его с чувством:

«От частого и многочисленного неприятельского нападения люди зело утрудились, да и городов а я одна стена как от частых дождей, так и от жестокой по неприятелю пушечной стрельбы обвалилась, и ежели паки неприятель так многолюдной наступать будет, то ему сидеть в той крепости будет невозможно». Юнгер сообщал, что на консилии было почтено это соображение справедливым и решено вывести гарнизон в Дербент.

— Что двадцать тыщ его осаждало, то есть чрезмерность, — заметил Пётр, задумчиво поглаживая усики, — но всё едино награждения достойны за стойкость и храбрость. Там стены всё больше глинобитные, немудрено, что от пушечной пальбы сотрясаются да обрушиваются. Отпишу ему: ретраншемент оставить, гарнизон вывести.

Справившись с неотложными делами, велел призвать князя Дмитрия.

— Все выйдите вон, — приказал Пётр, когда князя наконец разыскали и он переступил порог.

Пётр испытующе остро глянул на него. Оба молчали. Князь был плох, болезнь, видно, допекала его, а морское путешествие добавило. Задубевшая от непогод и странствий кожа приобрела какой-то серый неправдоподобный цвет, словно это была кожа мумии. В глазах застыло выражение страдания и боли.

— Гляжу, побаниться бы тебе надо, княже, — наконец проговорил Пётр. — Тон был сочувственный. — Тёмный ты весь от пыли да от соли. Дюже потрепало нас с тобой, да. Я и то занемог, яко бревно свалился.

— Болезнь схватила, государь, и не отпускает. Странствия опять же... Немилостив ко мне Вседержитель: все мыслимые страдания обрушивает...

— Господь милостив: побудешь здесь на покое, оклемаешься. Докторов созовём, лечить заставим...

Князь Дмитрий молчал, словно бы окаменев. Молчал и Пётр. Наконец, не выдержав, молвил:

— Чего молчишь? Не знаешь будто, зачем призвал я тебя? Что Марьюшка? Какова она?

— Худо, государь милостивый. — И князь неожиданно всхлипнул.

— Говори же! Что стряслось?! — выкрикнул Пётр и уставился на князя выпуклинами глаз.

— Скинула она, государь.

Пётр скрипнул зубами. На округлых щеках заходили желваки.

— Кто сказал? Как случилось? Почему не уберегли?

— Госпожа губернаторша, племянница ваша. Под её особым надзором дочь пребывала, блюла, говорит, как своё дитя. От волнений да переживаний... К тому ж климат сей непривычен и тягостен... Все вместе...

Князь отвернулся, приложил к глазам платок.

— Непостижимо! И тебя, княже, и меня Господь карает, — выдавил Пётр наконец. — Хочу её видеть.

— Не можно, государь. С супругою моей отбыла она, как оправилась немного, к Москве.

— Чего ж не дождались?

— Слух тут был пущен, будто войско под водительством вашим пошло на Баку и кампания продлится всю зиму...

— Эх, — выдохнул Пётр. — Последней надежды лишился. Знать, отплата за некий грех.

Он не сказал за какой. Но князь догадался и промолчал. Потом сказал примирительно:

— На нас на всех, государь милостивый, великое множество грехов. Гнев Господень настигает рано или поздно. Вот и я наказан без меры.

— Ладно, княже, — вздохнув, произнёс Пётр. — Ступай со своим горем. А я останусь со своим.

Задумался Пётр. Опёрся локтями на стол, вперил глаза в пространство. Глядел — не видел.

Ждал наследника. Был отчего-то уверен: родит Мария мальчика. От столь великой любви и трепета своего: непременно мальчика.

И вот уж не на что надеяться. Шестой десяток ему. Отцом ли быть?.. Катерина неплодна, от столь многих родин иссохло её лоно. А Мария...

Что ж, можно попытать. Мужская сила не иссякла вовсе. Придёт и желание. Увидит Марию, разгорячится кровь, возговорит и всё в нём, как бывало прежде. Особливо ежели не будет столь великих забот, кои тяжким бременем ложились доселе на всё его естество.

Да, много грехов на нём. Но греховна ли любовь, ежели она от самого сердца? Ежели в ней ещё и надежда на радость отцовства, испытанную и потерянную им, похоже, теперь безвозвратно?!

Были сыновья, были. А с ними и радости, и надежды. Великие надежды: передать им то, что оп создавал неусыпными своими трудами, своею мыслью для могущества России. Себя нимало не жалея в сих трудах, а часто и муках.

Александр и Алексей, Пётр и Павел, ещё Пётр, ещё Алексей... Сколько их было! И никому Господь не дал веку. Ровно некое проклятие тяготеет над ним, над его семенем. Ведь скольких женщин обрюхатил! Сколь понесли и родили от него! Небось далеко за сотню, а то и за две. Коль приглянется, хватал в охапку, толчком ноги распахивал первую попавшуюся дверь, задирал юбку и на постель, на стол, на что придётся. Такая была в нём мужская сила, особенно в молодых годах.

Доктор Бидлоо, леча от срамной болезни, именуемой отчего-то французской, огорчённо приговаривал:

— Прошу простить, ваше величество, но для успешного лечения сей болезни надобно изгнать бесов сладострастия, поселившихся в вашем организме. Их там слишком много.

Доктор призывал своего царственного пациента быть осмотрительней. Прачки, служанки, кухарки, маркитантки, матросские жёны, равно и жёны придворных, — список был чрезмерно велик и разнообразен.

Иные были одноразовые, иные — долговременные. Анна Моне из таких. За нею её подруга Елена Фаденрехт. Евдокия Ржевская, ставшая потом Чернышёвой[113], родила от него множество детей, и она же наградила его болезнью. Мария Матвеева, в замужестве Румянцева — сам выдал (Пётр Александрович Румянцев-Задунайский, знаменитый фельдмаршал, родился за несколько дней до кончины своего подлинного отца[114]), ещё одна Мария — Гамильтон, скончавшая жизнь на плахе[115]... Несть числа им! Все простушки, не оставлявшие следа в сердце. Одна лишь женщина полонила его сердце и ум на ратном пути. Было это в Яворове, в приснопамятном одиннадцатом годе.

Элиза Синявская, жена коронного гетмана Николая-Адама Синявского... Всё в ней было великолепно: и женская стать, и изящество души и ума, и грациозность, и колдовская занимательность. Пётр мог проводить с нею часы, усладительные для всех чувств.

Потом были фрейлины и статс-дамы: Екатерина подбирала свой штат с умом и нарочитостью. Она не ревновала: была уверена, что незаменима не только как услада, но и как подпора и лекарка.

Но все, решительно все были простушки. И вот вдруг в его жизнь вошла Мария Кантемир — юная, чистая, светлая, в коей было всё притягательно: ум и женственность, многие таланты и высокое происхождение, знание множества языков, музыкальность, начитанность, знание политеса во всех его тонкостях. Она, казалось Петру, затмила Элизу Синявскую.

Вот это была бы подлинная царица, порою думалось ему. Их связь крепла с годами. К тому времени государь угомонился. Годы делали своё дело: бесы сладострастия мало-помалу скукоживались и покидали поизносившееся тело. Их уж вовсе мало осталось в нём.

Мария становилась всё смелей, всё изобретательней в своих ласках. И её жадность всё более становилась ему по сердцу.

И вот — понесла. Пётр ждал, тая в душе великую надежду. Не скрывал её от доверенных людей.

Не уберегли! Как случилось, отчего? Не было ль злоумышления! Катеринушка ведь всё ведала, сильно опасалась, хоть ни разу ни словом, ни намёком не показала это. Но она могла... Приставить кого-нибудь. У неё было для этого всё: вышняя власть и деньги.

Племянница Александра, губернаторша, всё выскажет. Страху на неё напустит либо ласкою возьмёт — всё ж таки Нарышкина, одного корня. Уж она-то непременно всё знает доподлинно — первая дама губернии. Блюла Марьюшку, опекала.

То, что говорил ему князь Дмитрий, — всё могло быть истиною. Но это всё умозрительные рассуждения. А каково было на самом деле? Не порчу ли какую ухитрилась напустить на неё казавшаяся ему всегда простоватою его Катеринушка? В таких делах она могла проявить недюжинную хитрость и изворотливость, прибегнуть к волхвованию, колдовству и иной нечистой силе.

С Шурою следовало потрактовать наедине, с глазу на глаз. Однако при здешнем многолюдье это было нелегко даже для него, повелителя всея Руси, но отнюдь не придворной суеты, налепившейся на каждую минуту его астраханского бытия.

Стало быть, следовало по-родственному навестить племянницу, пренебрёгши императорским статусом. Оное пренебрежение он постоянно выказывал, о чём было известно его подданным — от вельмож до простонародья.

Он приказал подать свой неизменный шарабан о двух колёсах, денщикам же следовать за ним верхом, предупредив прежде о визите губернаторскую чету.

Артемий Петрович было засуетился вкруг него, заскакал петушком, но Пётр сказал ему строго:

— Ты мне покамест не надобен. А желаю я с племянницей моею по-родственному поговорить с глазу на глаз. Пущай пожалится на муженька своего. А уж я решу, какой тебе вывод учинить.

И, зайдя с Александрой в губернаторский кабинет, без обиняков приступил к делу:

— От князя Дмитрия знаю я, Шурок, что надзирала ты за дочерью его Марьей...

— Надзирала со рвением, опекала всею силою своею, дядюшка, ваше величество. И дохтура наши глаз с ней не спускали, и повитух собрала...

— Не уберегли, однако! — рыкнул Пётр.

— Было то не в силах человеческих, дядюшка, ваше величество, — перепугалась Александра. — То природная порча, с единого Господнего разумения. Уж так старались, так обихаживали, а ничто не помогло.

— Мучилась?

— Как не мучиться, вестимо. Скинула, а уж потом впала в горячку, еле отходили. Я князю Дмитрию про то сказывала.

— А пошто не отписали ему?

— Как не писать — писали. Да кульеры с письмами теми пропали. Их татары перехватили.

— Сколь надёжно отправили на Москву?

— Я и о том князю Дмитрию сказывала обстоятельно. Большой купецкий караван с охраною воинскою аж до самой до Москвы плыл. Даже при пушках были те суда.

Пётр улыбнулся.

— Обслуга велика ль была при ней?

— Как не быть великой обслуге, коли княжна да княгиня обе светлейшие. При таких-то особах, дядюшка, ваше величество, должно было весть етикет соблюсть.

— Ну ладно, — бросил Пётр хмуро. — О разговоре нашем молчи.

— Ох, батюшка государь, да разве я не понимаю.

— Каково тебе под Волынским. Довольна ты им?

— С какой стороны поглянуть? — Шурочка кокетливо повела плечом. — Губернатор он справный, с чиновниками строг, боятся его. А вообще-то нету такой жены, которая мужем своим была бы довольна.

Пётр рассмеялся. Отчего-то последняя фраза племянницы изрядно насмешила его. Всё его длинное тело пришло в движение. Отсмеявшись, он сказал:

— Истинно то сказано, Шурок. Ты мужем своим не вполне довольна, я же — губернатором Волынским. Спрос с него великий будет.

— Дядюшка, государь милостивый, — вдруг взмолилась Волынская. — Не карай ты его строго: день-ночь пропадал он на верфи да в магазейнах, всем разнос учинил. Да тебе самому ведомо, каков народец наш безалаберен. Кнут да палка-погонялка.

Пётр невольно вздохнул. Жалости почти не ведал, равно и снисхождения. Коли распалится, прав ли, виноват — костерит без разбору.

На мгновенье представил себе, каково пришлось Волынскому при всей его губернаторской власти да ретивости. Уж ежели он, государь всея Руси, император, временами ощущал своё бессилие... — Жалеешь своего-то? — наконец спросил он.

— Да как не жалеть, коли супруг законный. Господь заповедал.

— А я вот себя не жалею, — пробурчал Пётр. — Нежиться бы мне во дворце, принимать поклоны да парады, токмо отдавать приказы да указы, дабы фигуры, ровно на шахматной доске, двигались куда надобно. А я вот наперёд войска иду, яко простой ратник, в жар несусветный да в шторм свирепый. Подумай сама, чего ради?

— Здоровье-то не железное, дядюшка, милостивец наш. Не бережёшь ты себя; монархи вот и вправду по своим дворцам да хоромам отсиживаются, трудов не ведают, опасности сторонятся...

— Бог да Россия нас рассудят, — всё так же угрюмо произнёс Пётр. — Потомки рассудят по справедливости. Коли сохранят наследники мои сношенные сапоги да штопаные чулки, чинёный камзол да мундир с заплатою, все поймут и всё простят.

Он махнул рукой, чмокнул племянницу в лоб и вышел. Октябрь уж и здесь, на юге, принялся дышать хладом. Жёлтые листы, словно птичьи стаи, кружили в воздухе и устилали землю пока ещё редким ковром. Осень, поздняя осень. Там, в глубине Руси, небось порхнули снега, первые и нестойкие.

Пётр подумал, что ему здесь, в Астрахани, предстоит сыграть важную и решительную шахматную партию. И выиграть её, дабы обеспечить успех будущей кампании. Покамест он не расставит по своим местам все фигуры да двинет их вперёд, создавая угрозу неприятельской партии. Кабы только не грянули морозы, кабы Волга не стала.

Устал. Весь отяжелел, к концу дня ноги будто каменели. А в ушах неустанно шумело море, и ровный этот шум, порою, впрочем, усиливавшийся, порою опадавший, стал докучать. Слух притупился, глаза стали уставать, и напряжение их росло.

Никому о сём не обмолвился. Решил терпеть до Москвы. Утром приказывал подавать стакан водки, дабы влить живость в закостеневшее после сна тело. Выпивал его залпом, закусывая солёной белужиной. Легчало.

Ждал возвращения команд, всё ещё пребывавших в крепости Святого Креста. Их возглавлял генерал-адмирал, при нём были генералы Матюшкин, Трубецкой, Дмитриев-Мамонов, Юсупов да бригадир Румянцев. От Сената надзирал Пётр Андреевич Толстой. Крепость была важна, ей грозить всему побережью и стоять несокрушимо, не опасаясь никакого приступу.

Четырнадцатого октября все они прибыли. Ежели взять на веру доклад Апраксина, то крепость продолжает укрепляться силами гарнизона, указы на сей счёт даны.

— Неча засиживаться, — встретил их Пётр. — Никому не дам передыху. Флот, флот и флот надобен для будущей кампании. Судов у нас мало, они худы. Ты, Юсупов, отправляйся в Нижний, к весне спустишь на воду пятнадцать гекботов добротных. Более всего полагаюсь на тебя, Румянцев, коли оправдаешь упования, генерала выслужишь. Тебе под смотрение и начальство отдаю Адмиралтейство Казани. Тож пятнадцать гекботов с тебя да шесть ботов больших и три десятка малых. Шлюпок опять же никак не менее тридцати. Губернатору Волынскому покою не будет. Корабельных мастеров укажу дослать для делания ластовых судов. Заготовить елико возможно прамов, дабы были они на каждом корабле в достатке. Пальчиков сказывал, что по недостатку прамов Вильбой не мог заделать да законопатить дырья в корпусах. Указы даны, ступайте каждый к своим делам. А мы, покамест вёдро да теплынь, сплаваем на учуги, государю тож не грех потешиться, — закончил он тем же приказным тоном, каким давал задания начальникам команд.

Учужная ловля пришлась Петру по нраву ещё в начале похода. Теперь же, когда ему надлежало погонять Астрахань — этот главный плац низового похода, надзирая за движением и направлением дела, он решил объехать кое-какие учуги.

Вид огромной белуги, застрявший в частоколе и начинавшей бешено метаться при приближении людей, окатывая их дождём брызг, развеселил его. Белуга была двух саженей и пяти-шести пудов весу.

— Не больно велика, ваше величество, — заметил тамошний смотритель. — Случается, заходят матерые, ровно кит какой. Зайдут да размечут частокол-от. А было — таковая зашла да таково рвалася — избу порушила. Великанши уходят.

— Эту мне доставьте.

— У ей мясо ничего, — сказал Волынский, знавший толк в осетровых, — а у матерых-то грубое.

— Пир отвальный устроим, — сказал Пётр. — Да пущай бочки четыре заготовят для пути. Будет чем Астрахань поминать.

Объехали несколько учугов — любопытство Петра было возбуждено. Иные были пусты, в иных тщетно бились в поисках выхода осётры и белуги.

— Не оскудело море рыбою, — заметил Пётр.

— Не оскудеет, батюшка царь, ваше величество. — Господь её для нашей потребы блюдёт да разводит. Чтобы, значит, человеки нужды не ведали, — уверенно отвечал смотритель.

В пути догнал царский кортеж кабинет-курьер Степан Чегодаев, вернувшийся из Персиды от консула Аврамова. Консул сообщал, что шахов наместник в Гиляне, равно и все жители, готовы-де отдаться под руку России.

Выслушав донесение, Пётр хмыкнул.

— Вот когда армеятамостанет, будут вполне готовы.

Самым прибыльным оказался учуг Камызяк. Осётры и белуги табунились там небольшим стадом, тыкаясь острыми рылами друг в друга.

Пётр и вовсе развеселился. Азарт охватил его. Рискуя свалиться в воду, он ухватывал рыбину за рыбиной меж жабер и тащил на мостки. Тем временем смотритель норовил оглушить её деревянной колотушкой.

Подоспели к царёвой охоте Апраксин с Толстым на галере. Завидев их, Пётр закричал:

— Эй, генералы, ступай сюды добывать себе пропитание!

— На Руси говорят: без труда не вытащишь и рыбку из пруда, — пробормотал осмелевший смотритель, видя таковую царскую простоту.

Толстой — брюхат, стар и неповоротлив. Вытащил-таки небольшого осётра и, отдуваясь, плюхнулся на лавку. Апраксин был резвей, а потому удачливей: вытянул белужку и осётра.

— Ну вот, все мы ноне с добычею, — по-детски радовался Пётр. — Экое удовольствие! А Чегодаев от консула бумагу привёз: Гилян-де готова пасть нам в руки.

— Падёт, коли подстрелим, — хихикнул Толстой.

— Верно говоришь, Пётр Андреич, умная твоя голова, — и, глянув на небо, озабоченно заметил: — Вертаемся, солнце низко.

— Натешился, — Пётр развалился в каюте. — Теперь за погонялку примемся. С завтрашнего дня у тебя, Фёдор Матвеич, консилию соберём, каково кампанию вести далее. А пока пиши, Алексей, указы от меня: Сенату о закупке лошадей в драгунские полки, Военной коллегии — об отпуске украинских казаков, прошедших сию кампанию, в хутора их и о наряде новых; генерал-майору Матюшкину — о добром смотрении за работами в крепости Святого Креста, плотины на Сулаке и Дербентской гавани... Опять же губернатору Волынскому для вечной памяти, чтобы гавани, пристани, амбары повсеместно на речном пути к морю ставил, особливо провиантские магазейны на Четырёх Буграх, фарватер расчистил и обозначил, где судам идти и на мелководье не засесть, чтоб закупил потребное количество тягла, сколько можно верблюдов — скотина выносливая и силу немалую имеет, чтоб готовил арбы и телеги для армейской нужды... Кости ноют, братцы. То ли от ловли, то ли к перемене погоды, — неожиданно прервался он. — Алексей, поднеси нам по стакану водки — самое время разговеться.

И Пётр повернулся ко всей толпившейся возле него братии спиной, глухо проговорил:

— Роздых мне надобен. Завтра консилию сберём, а там и в путь на Москву пойдём. Ноябрь грозит морозами. Ступайте все, спать буду.

Консилия затянулась: каждому император определил своё место. Отслужили благодарственную обедню о благополучном возвращении в царствующие грады, о здравии их величеств и их высочеств — царевен, великих княжон. Затем за губернаторским столом растащили по кускам белугу, выловленную государем и искусно приготовленную поваром Петра Фельтеном.

После прощального трапезования Пётр не утерпел и отправился в гавань, где шла погрузка на суда двух батальонов под командою полковника Шипова. Они направлялись в покорный Гилян.

Судов было четырнадцать. Грузились долго. В четыре часа задул попутный ветер, наполнил паруса.

— С Богом и Николаем Угодником! — воскликнул Пётр, и флотилия, словно бы выводок огромных лебедей, поплыла на юг и вскоре исчезла за поворотом.

Набережная, ещё недавно запруженная народом, постепенно пустела. Дамы из свиты Екатерины утирали слёзы. Они вместе с войском прошли огонь, воду, медные трубы и чёртовы зубы низового похода и теперь оплакивали бедных солдатиков и матросов. Каково примет их море, явившее им свой изменчивый норов...

Пётр чувствовал странное облегчение. Шипов, Матюшкин, Соймонов, быть может, ещё и Юнгер казались ему надёжны. На их крутых плечах возлежала отныне кампания, и он верил, что они не согнутся и не уронят российского флага над крепостями и ретраншементами. Равно и водрузят его над Баку.

— Теперь наш черёд, Катеринушка, — нагнулся он к супруге. — Кого следовало отправил. Оставлю здесь на смотрение и управление именем моим Толстого. Он доглядит.

Императорский струг «Москворецкий» был уже готов к отплытию. На нем развевался штандарт Петра, на корме — Андреевский флаг. Восемнадцать пар гребцов поместились на носу, тягловые люди, лошади и верблюды ожидали команды на бурлацкой тропе. Два гекбота со свитскими и преображенцами тоже ждали команды.

На одном из них занял каюты князь Дмитрий Кантемир. Князь был плох, и Толстой, обняв его, подумал, что более не увидит своего занимательного собеседника и друга.

А ноябрь и здесь, в южной тёплой стороне, стал дышать по-зимнему. И Пётр заторопил свою команду: он сделал всё, что мог, пора выбираться.

— Пётр Андреич, подь ко мне, — поманил он Толстого. — Ты тут не токмо мои глаза и уши, но и ум, понял? Летом свобожу. От всякой тягости. Будешь на покое.

В «Путевом юрнале» появилась короткая запись: «Ноября, 5-го дня. На судне своём, на котором из Москвы прибыли, пошли из Астрахани. Греблею и бечевою за противным ветром».

Глава двадцать шестая

НА НЕТВЁРДЫХ НОГАХ

Тому турок грозен, кто ленив да розен.

Коль в страхе живёшь, в страхе и помрёшь.

Наскочил татарин, ан отскочил ударен.

Межи да грани — ссоры да брани.

На обеде все соседи, а пришла беда, они

прочь, как вода.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

...Царь повелевает Сенату заготовить лошадей на всём его пути, так что он может прибыть в Москву недели через две или три. Полагают, что он съездит в Петербург и рассчитывает вернуться в Астрахань к концу будущего марта. Здесь уверены также, что турки не станут ни в каком случае препятствовать Царю в его планах; подтверждение тому доставлено последним курьером из Константинополя. Я получил с тем же курьером письмо от маркиза де Бонака, который сообщает мне, что турки будут очень рады не доходить до разрыва с Царём...

...Толстой оставлен в Астрахани. Это человек тонкого ума, твёрдого характера и умеющий давать ловкий оборот делам, которым желает успеха.

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Как стал быть здесь слух, что король польский начал быть болен и по всем оказательствам жизни его продолжительной быть не чают, то при здешнем дворе начали быть предложения и негоциации, кого по нынешнем короле избрать на тот престол. Министры английской и саксонской усильно домогаются здесь, чтоб утвердить на том престоле сына нынешнего короля... Регент и кардинал Дюбуа на те предложения мало склонности показали... Пред нескольким временем Конт де ла Марк рассуждал со мною партикулярно, не можно ль учинить супружества между Вашею средней дщерью (Елизаветой) и дуком Бурбонским и чтоб Вы изволили помощи возвести его, дука, на польский престол. Я отвечал, что воли Вашей не ведаю, однако говорил, что удобнее быть супружеству между дуком Бурбонским и меньшею дщерью царя Иоанна Алексеевича (Прасковьею), а среднюю Вашу дщерь сочетать с сыном дукарегента дуком Шартром. Сего месяца в 13 ездил я нарочно в Версалию, и кардинал начал мне говорить, что при дворе Вашем цесарский министр старается, чтобы учинить обязательство между Вами и Цесарем, только он, кардинал, не надеется, чтобы Вы к тому склониться изволили, ибо легко изволите усмотреть, что союз с Королём Французскими Вам прибыточнее, чем с Цесарем... Кардинал сказал, что императорский титул дан будет тотчас по заключении союза. Кардинал продолжал, что при Порте некоторые державы стараются склонить турок к войне с Вами... Потом кардинал, взяв меня за руку, сказал, что он любит меня, как родного брата, и для того откроет мне последний важный секрет... дук-регент презрел дочь Цесаря и дочь Короля Португальского и намерен обязаться свойством с Вами.

Василий Лукич Долгоруков из Парижа — Петру

Приезжие нагайцы, человек шестнадцать, некоторые из Астрахани, а некоторые из степи, сказывали разные вести. Одни подтверждают, что Ваше Величество при настоящей кампании как на Шемаху, так и на Хиву намерение войско посылать имеете. А другие сказывают, будто на лезгинской стороне более дела не будет, понеже посылка против лезгинцов, а наипаче пришествие Ваше в Астрахань султану турецкому немалую подало суспицию (подозрение), чего ради зачал со всяким поспешением войско собирати на оборону, а меж тем будто писал до Вашего Величества, спрашивая, за какую причину и под каким намерением приехать изволили. Также на письме объявил: ежели дальше подле границ его войско посылать будете, то он, султан, войну декларировать будет. И Ваше Величество будто ответу учинили, яко же приезд Ваш в Астрахань случился гульбы ради... однако ж по окончанию велели войску паки назад возвращаться в Астрахань, понеже и с хивинцами такое же дело имеете, а что сами в скорых числах к Санкт-Петербургу путь восприять намерены и протчая.

Флорио Беневени — Петру

— Мой повелитель, разве ты лишил меня своего высокого и благословлённого Аллахом доверия?

— Почему ты так думаешь?

— Не ты ли, о любимец Пророка и мудрейший из избранных им для управления народом, только что настаивал на газавате?

— Нас перестали бояться! Неверные думают, что мы стоим на нетвёрдых ногах, что наша армия разучилась побеждать.

— Прости меня, благословенный, но как ни горько сознавать, наше воинство и в самом деле небоеспособно. Разве ты забыл позорный мир с австрийцами? Тогда мы потеряли Банат, Сербию с Белградом, часть Славонии, Северную Боснию и часть Валахии. А ведь это было совсем недавно, прошло всего четыре года.

— Мы оправились. Ты хорошо управлял, мой везир.

— Ты забыл, о великодушнейший, что я докладывал тебе тогда? Позволь напомнить тебе эти исполненные горечи строки.

Великий везир Дамад Ибрагим Невшехирли достал из рукава свиток, неторопливо развернул его, приблизил к глазам и стал читать:

— «Состояние наших войск известно. Даже если у неприятеля будет 10 тысяч человек, 100 тысяч наших воинов не смогут им противостоять и побегут...» Ты настаиваешь, чтобы мы остановили русского царя, чтобы мы объявили ему войну, немедленно и решительно, что он отступит и уступит нам завоёванные им персидские провинции по берегу Каспийского моря...

— Да, я так сказал, — довольно вяло, впрочем, произнёс султан Ахмед со своего возвышения.

— О мой повелитель, в тебе кипит кровь воинов Пророка, распространивших свою власть и своё оружие на все стороны света, подчинивших исламу полмира. Но ты забыл, что и неверные вошли в силу. Русский царь сокрушил короля шведов, у него сильное и хорошо организованное войско. А король шведов, как ты помнишь, почитался непобедимым у гяуров.

— Со времени поражения короля Карла прошло много лет...

— Да, но за эти годы русский царь ещё более усилился, — бесцеремонно перебил везир своего повелителя.

— Что же ты предлагаешь, мой везир? — лениво вопросил султан. Он не любил разговоров на такие темы. Он вообще не любил политики. Довольно того, что он властелин огромной и могущественной империи, что перед ним все падают ниц, что имя его повергает в трепет царства, королевства и народы. Пусть политикой занимается везир. Ему повезло наконец: его правая рука — великий везир Дамад-паша наделён истинной мудростью и его советы всегда полны благоразумия. Но должен же он, султан, время от времени подвергать всё сомнению, как советуют мудрецы и на Востоке и на Западе. Он чувствовал себя обязанным являть свою волю. Она должна быть непреклонной, верно. Но лишь в том случае, когда эта непреклонность не вступит в противоречие с интересами империи и не послужит умалению его высокого имени.

— Так что ты предлагаешь? — повторил он, видя, что Дамад-паша отчего-то замешкался с ответом.

— Я предлагаю слова, а не дела, мой повелитель. Мы будем непрестанно говорить о войне, пугать войной, раздувать нашу мощь. Этого будет достаточно. Царь задумается. Я постараюсь, чтобы отовсюду до него доходили слухи о движении наших войск, о наших усиленных военных приготовлениях. Я вызову его посланников и буду грозен и непреклонен. Я сошлюсь на твою священную волю.

— Да-да, сошлись на мою волю, — кивнул головой султан. — Я не потерплю вторжения в шахские земли. Они должны принадлежать нам. Это сфера наших интересов, и никто не смеет посягать на них. С какой это стати русский царь позволил себе столь глубокое продвижение на Восток?!

— Гнев твой праведен, мой повелитель. — Везир был серьёзен. — Но могу заверить тебя, что он вынужден будет уйти. Его гарнизоны будут постепенно перебиты, его укрепления разрушены. Уже сейчас они в постоянной осаде. И мне доносят, что кольцо бедствий вокруг них постепенно сжимается.

— Что ты имеешь в виду?

— Нам помогают горские племена. Они захватывают караваны с оружием и провиантом, они убивают тех, кто осмеливается выйти за стены укреплений. Нам помогает и море, повелитель. Оно разбивает их корабли. Аллах всемогущ, он на стороне правоверных.

— Что ещё доносят тебе, мой везир?

— Тот, кто подло изменил нам, кто предал твоё высокое доверие, бывший господарь Кантемир поражён неизлечимой болезнью, несомненно, по воле Аллаха. Его дочь, которая понесла от царя и которую прочили ему в новые жёны, скинула плод, ибо Аллах карает и предателя, и семя его.

— Это отрадная весть, — заметил султан. Но, странное дело, неожиданно что-то похожее на грусть царапнуло его изнутри.

Они были ровесники — он и Кантемир. Водворившись в Эски Сарае, с этой своей султанской вершины он не терял из виду князя Дмитрия. В тот год — год его величайшего торжества — им исполнилось по тридцать лет. Оба были любознательны, оба поклонялись Книге. Султанская библиотека стала их общим ристалищем: тогда Ахмед был ещё доступен.

Но мало-помалу он стал обрастать жёсткой коркой властелина и отдаляться, отдаляться, отдаляться. Ворота Баб-и-Хумаюн, ведшие во дворец, Высочайшие, державные врата, наконец затворились. И князь Кантемир стал просто одним из обитателей квартала Фанар, а его незаурядность — достоянием близких и некоторого числа просвещённых греков и турок.

«В будущем году, а до него уж рукой подать, — нам обоим исполнится по пятьдесят. Похоже, Кантемир покинет этот мир, а я буду царствовать, пребывая всё на той же вершине, которая с каждым годом становится всё более недосягаемой для простых смертных, и не только для них. Но сколько же отмерил мне Всевышний?» — вдруг, словно вспышка, озарил его вопрос. Ещё ни разу мысль о смерти не возникала в нём, не могла возникнуть, ибо, как все владыки, он казался себе бессмертным. И вот только сейчас, когда везир упомянул о смертельной болезни его почти что наперсника, чью талантливость он некогда не только признавал, но и почитал, призрак бессмертия мгновенно отлетел. И Ахмед вдруг почувствовал не то чтобы усталость, а тщету всего, о чём докладывал ему везир.

— Я доволен тобой, мой везир, — произнёс он. — Я всецело доверяю тебе. Поступай как находишь нужным в делах государственных.

Дамад-паша склонился перед султаном. Не так низко, как предписывал придворный этикет, но достаточно почтительно. Его повелитель последнее время не обнаруживал рвения к течению государственных дел. Но сегодня с ним сотворилось что-то странное: он отпустил его непривычно рано, не дослушав доклада... А потом эта формула полного доверия...

Несколько смущённый, везир удалился, пятясь, как было положено от века: владыка вселенной не может быть оскорблён видом спины — чьей бы то ни было: от везира до простолюдина, от иностранного министра до женщины, владычицы ласк. Лишь тот, кто был равен ему по высоте положения — король ли, шах либо иной монарх, — мог повернуться к нему спиной.

А султан Ахмед по-прежнему думал о Кантемире. Воспоминания о далёких днях их юности поднялись из самых глубин памяти и растревожили его. Он принуждён был признать — ещё тогда, — что этот его подданный и сын подданного, вдобавок ко всему не переменивший веры на истинную, был быстр умом, остёр и мудр мудростью старца. Он знал Коран так же хорошо, как священную книгу христиан — Библию. Он был знаком с сочинениями арабских мудрецов, равно и великих греков, таких как Аристотель, Платон, Сократ. Его имя значилось на нескольких книгах — переписчики и миниатюристы размножили их для важных особ: везира, шейх-уль-ислама, рейс-эфенди... И вот он препоручает себя тому, кто принимает души мудрецов.

Ахмед счёл эти воспоминания недостойными султана султанов, ибо только тот, кто умеет управлять собой, достоин управлять другими — так утверждал превосходнейший Абу-Бакр, прозванный Ибн-Баджа, чьё наследие передавали друг другу арабские философы из века в век.

Он дёрнул шнур, и дворец огласил мелодичный звон.

На пороге возник глава чёрных евнухов Харанджи Бешир-ага, или просто Бешир.

— Что прикажет владыка вселенной?

— Пусть войдёт мой поэт Недим[116]. Я хочу услышать его новые касыды и газели.

— Повинуюсь, мой властелин. Позволь прежде доложить тебе, что халиф Дамаска прислал в твой гарем истинную газель пятнадцати лет; если повелишь сорвать цветок невинности, я приготовлю её, умащу аравийскими благовониями и наставлю.

Ахмед поморщился. Цветок невинности? Нужны усилия, чтобы сорвать его, а он сейчас не расположен. Удовольствие же сомнительно. Они пугливы, неумелы и угловаты, эти девственницы. Единственное, что его ещё пленяло в них, — это свежесть, чистота и нетронутость. Но последний раз ему пришлось повозиться, и он не испытал ничего, кроме досады. «Мне больно, о великий!»— стонала она и залила его слезами и кровью.

— Ладно, ты мне её покажешь, Бешир. Потом. Всю эту неделю наш мудрый врач Нух-эфенди предписал мне воздержание.

— Повинуюсь, мой властелин. Я пошлю тебе Недима. Он в библиотеке.

Ахмед Недим был официально провозглашён придворным поэтом правления своего царственного тёзки. Султан обладал недюжинным вкусом и выделил его из сонма воспевателей, ибо Недим был воистину талантлив. Он получал немалое жалование и щедрые подарки, услаждая слух султана своими творениями. У него было множество поклонников, считавших, что он превзошёл своего знаменитого предшественника и учителя Юсуфа Наби[117] и его стихи — вершина «эпохи тюльпанов» — эпохи султана Ахмеда III.

Недим вошёл смело, поклонился несколько небрежно.

— Ты звал меня, о могущественный хюнкар. Но прежде я почувствовал трепет как предвестие твоего зова. И посвятил тебе касыду. Тебе и твоему созданию — загородному дворцу, которому нет равных в подлунном мире...

— Слишком сладкие похвалы вызывают горечь, — прервал его султан. — Что ты знаешь о подлунном мире, мой поэт, ты, родившийся в Стамбуле, и твой отец, достойный кади-судья, Садабад действительно хорош, но в подлунном мире есть истинные жемчужины, вызывающие восторг народов и песнопения поэтов.

— Подлунный мир открыт моему взору из книг твоей библиотеки, о хюнкар моего вдохновения. А Садабад я вижу воочию.

— Ну ладно, ладно, — ворчливо произнёс султан. — Ты остёр на язык, я знаю. Читай же то, что ты сочинил, и порадуй меня мелодией твоих строф.

Недим обладал великолепной памятью. Прямо глядя в глаза своему повелителю, он стал читать:

Взгляни: вот новость наших дней, вот дивный Садабад!

Расцвёл Стамбул, и всякий в нём моложе стал стократ.

О небо, будь самим собой, о солнце, не солги.

Вот рай! И с ним какой другой в один поставишь ряд?

Здесь отзывается гора созвучием цветным

На стон влюблённый соловья, на страсть его рулад..,

А вот Серебряный канал. Кто в лодку сядет здесь,

Тот доплывёт, как говорят, до самых райских врат..,

О повелитель всей земли! Благодарю тебя:

Я — в Садабаде, чтоб внести в венец его свой вклад.

Тюльпаны молятся без слов: когда пройдёт Хюнкар,

Пускай коснётся их голов его златой наряд.

О повелитель всей земли! Благодарю тебя:

Как ныне вижу Садабад, весь блеск его аркад..,

Ликуй, идёшь ли в Садабад, к морским ли берегам,

А горе пусть идёт к врагам, к любому — наугад...

Позволь твой пышный трон воспеть. Да будут же и впредь

Всяк царь подвластен львам твоим, покорен всяк булат!

— Я повелю златописцам высечь на мраморе твою касыду[118], — султан был растроган, — и укрепить её у входной арки. Она достойна того. Пусть всяк, входящий в Садабад, прежде прочтёт её. Перепиши её и преподнеси Дамад-паше: он поклонник твоего таланта.

— Непременно. Он мой покровитель.

— И всё-таки, — вдруг произнёс султан. И Недим невольно вздрогнул — столь неожиданным был переход. Ему показалось, что его повелитель возревновал к везиру. От хвалы до хулы у сильных мира сего проходит иной раз мгновение. Поэт, весь напрягшись, ждал продолжения. — И всё-таки, — медленно повторил султан, — твои славословия в мой адрес сильно уступают твоим же славословиям любви.

Недим просиял:

— Кому, как не тебе, мой повелитель, известно: любовь движет миром. Ей повинуется всё живое на земле.

— А мне? — с иронической улыбкой вопросил султан.

— Тебе — все мы, твои подданные, я — твой слуга и твой раб, моя муза.

— Знаю, знаю, — с той же иронической улыбкой-усмешкой продолжал султан, — тебе приходится совершать насилие над своею музой, когда ты славишь меня и моё правление. Но твоя муза совершает насилие над тобой, когда она в свободном полёте воспевает любовь. Иной раз мне кажется, что она тебе неподвластна, что она, а не ты водит твоим каламом.

— Ты великодушен, о мой повелитель. Разве мог я признаться, что сердце моё принадлежит не тебе, а любви.

— Ты сам сказал об этом, мой поэт. — И султан, встав со своего седалища, произнёс стихи:

Ты о любви молил. И вот вся улица мокра от слёз, —

Я видел их, идя вперёд, поворотив, не находил.

Недим, влюблённый соловей, ты замолчал, но почему?

Бывало, в музыке твоей любой мотив я находил.

Да, мой поэт, ты прав: в музыке твоих газелей[119] я нахожу любой мотив.

— Ты сделал меня счастливейшим из смертных, мой великодушный повелитель. Сильные мира сего глухи к музыке стиха, тому много свидетельств. Но ты — говорю не из лести — тонкий ценитель поэзии и её знаток. Ты собрал в своей библиотеке изысканнейшие жемчуга поэзии.

— Среди этих жемчужин — ты, Недим. Повели главе переписчиков изготовить двенадцать книг твоих касыд и газелей, мы пошлём их истинным ценителям из числа бейлербеев[120] нашей империи.

— Повинуюсь. — Недим просиял. — И не помедлю, с твоего повеления, о мой великодушный повелитель.

— Одну из них ты вручишь моему везиру.

Окрылённый Недим исчез. Султан дёрнул шнурок, и тотчас явился Бешир.

— Покажи мне ту газель, которую прислал бейлербей Дамаска. Если я захочу познать её, то дам тебе знать. Недим и его газели пробудили во мне пыл.

— Позволь, о великий, напомнить тебе призыв врача Нуха-эфенди, — осторожно заметил глава чёрных евнухов. — Ты сам сказал мне о нём.

— Воздержание — удел слабых. Я не чувствую себя таким.

— Твоя воля — закон и приказ. Я приготовлю её.

Султан неторопливо сошёл со своего возвышения. В глубине его парадного покоя было небольшое стрельчатое окно, из которого был виден гарем, его особое помещение, где евнухи готовили султану очередную усладу: омывали её под струями фонтана, умащивали благовониями, испытывали её дыхание, лёгкими и умелыми движениями массировали тело.

Им были ведомы все способы возбуждения, те точки тела, прикосновение к которым или поглаживание их приводят женщину в состояние особого возбуждения, сравнимого с экстазом. Она должна войти к повелителю правоверных вся трепещущая от страсти, не только повинующаяся, но и предвосхищающая его возможные желания.

Сквозь прозрачную кисейную занавеску султан, оставаясь невидимым, наблюдал за ритуалом. Бешир ронял приказания, а двое евнухов мочалками из орской травы омывали стройное тело газели. У неё была кожа нежно-розового цвета, цвета лепестков тюльпанов, осыпавшихся с цветочных головок.

Она была идеально сложена. На высокой шее сидела маленькая головка с точёным носиком, пухлыми губами и широко раскрытыми глазами. В них читалась робость, даже боязнь того ещё неведомого, что ей предстояло. Она покорно стояла под струями, поворачиваясь то туда, то сюда, когда ей приказывали. Старый евнух осторожно поглаживал соски её упругих грудей, ещё не успевших полностью налиться. Потом рука его коснулась лона, и пальцы задвигались в одном ему ведомом ритме. Другой евнух тем временем омывал и поглаживал её ягодицы, переходя от них к бёдрам и снова возвращаясь к двум розовым холмам ладонями и пальцами.

Процедура была долгой. Когда омовение закончилось, её уложили на кипарисовую лежанку. Волосы были расплетены и тщательно вымыты, они доходили ей почти до пояса.

Теперь ею занялся сам Бешир. Он поочерёдно брал со столика сосуды с благовониями и маслами. Видно, эта процедура доставляла ему удовольствие, потому что он отдавался ей с увлечением. Более всего его занимало лоно и всё, что принадлежало ему, — тот источник, ещё запечатанный, который предстояло распечатать повелителю правоверных. Он, как видно, намеренно причинял ей боль — губы её то и дело раскрывались в неслышимом вскрике.

Бешир выговаривал ей. Как видно, он предупреждал её, что ей предстоит испытать ещё большую боль, что она — избранница, и если падишах, познав её, останется доволен и пожелает повторить, то она будет возвеличена и наречена звездой гарема. Но широко раскрытые глаза её не выражали ничего, кроме боли и страха.

Наконец Бешир закончил свою часть приготовлений. Он велел ей встать и медленно пройтись по мраморной дорожке.

Пройдись, качая гибкий стан. Зардел закат вдали,

О легконогий кипарис, власть осени продли.

Пусти соболью тьму волос едва не до земли,

О легконогий кипарис, власть осени продли.

— Легконогий кипарис, — машинально повторил он. В самом деле, длинные стройные ноги и всё нежно розовевшее тело, казалось, излучало сияние. Но он не испытывал ничего, насыщалось лишь его зрение, но не желание. Под лёгкой тканью не ощущалось никакого движения.

— Нет, не сегодня, — проговорил он вслух. Видно, Нух-эфенди был прав либо наложил на него заклятье. — Не сегодня и не она. Пусть она дозревает среди дев гарема.

Он сказал об этом Беширу. Глава чёрных евнухов был разочарован.

— О величайший из мужей, мы так старались. Я предвкушал, как ты разрушишь преграду и испытаешь мгновение торжества. В этом есть и моё наслаждение.

— Как ты можешь испытывать наслаждение, — усмехнулся Ахмед, — если лишён детородного члена и всего, что ему сопутствует?

— Тебе, мой властитель, дано испытывать чувственное наслаждение, а твоему рабу — наслаждение сознания.

— Не хочешь ли ты сказать, что я лишён того, что можешь испытывать ты?

— Как ты мог так подумать, о султан султанов. Полнота твоих чувств совершенна, это сверхполнота, недоступная простым смертным. Ибо то, чем ты обладаешь, есть вершина человеческого могущества.

— Оскопив тебя в детстве, не повредили твою мысль, мой Бешир, — одобрительно сказал султан. — Ты говоришь как мудрец. Ступай же. Я не склонен предаваться любовным восторгам ни сегодня, ни в последующие дни. Врач был прав, он знает больше, чем мы можем предположить.

Меж тем великий везир, вернувшись от султана, послал своего кяхью за русскими дипломатами.

Доселе он говорил с ними примирительно. Теперь надобно было брать жёсткий тон.

Султан поверг его в сильное недоумение, оказав полную доверенность. Не странно ли это? Не есть ли прелюдия к опале? Ахмед бывал непредсказуем, капризен и временами жесток. Ясно одно: с русскими надо перейти на жёсткий язык.

Неплюев и Дашков были обескуражены: всего три дня назад у них был разговор с везиром, довольно мирный. Оба уверили его, что император Пётр вот-вот возвратится в Астрахань, а оттуда в Москву; может, он уже покинул Астрахань, и у почтенного Ибрагима Дамад-паши нет основания для тревоги.

Прежде к ним явился французский министр маркиз де Бонак. С ним последнее время отношения стали на манер дружеских. Он был явно чем-то обеспокоен.

— Весь город полон слухов, — торопливо заговорил он. — Войско вашего государя разбито лезгинами Дауд-бека, сам он еле унёс ноги на корабле и сейчас пребывает в Астрахани. Будто бы он вознамерился собрать новое войско и пойти походом на лезгин, а оттуда в пределы Османской империи.

— Ха-ха-ха! — Иван Иванович Неплюев хохотал так, словно его щекотали.

Маркиз удивлённо вскинул брови:

— Что вы смеётесь, Жан? Я передаю только то, что услышал в канцелярии везира от его чиновников.

— Дорогой маркиз, вы стали жертвою злонамеренных слухов. Ну посудите сами, может ли Дауд-бек с его разрозненными шайками оборванцев разбить регулярное, хорошо вооружённое и обученное войско нашего государя? Да ещё которым он самолично предводительствовал. Сии слухи распространяются для успокоения стамбульской черни, встревоженной победоносным шествием российского воинства, взятием Дербента, закладкою крепостей по берегу Каспийского моря. Меж нашими империями продолжает действовать подписанный некогда договор о вечном мире, да. И император, мой государь, сколько я знаю, не намерен его нарушать. Вы легковерны, дорогой маркиз, а это не пристало дипломату, особенно столь опытному и искушённому, как вы.

Маркиз несколько смутился, что было видно по его лицу.

— В самом деле, — нехотя признался он, — я, кажется, попался на удочку, которую забросили везирские чиновники для простонародья. Но что вы имеете с театра военных действий? Наша почта запаздывает, и я давно не получал писем от своего коллеги маркиза де Кампредона.

— Сколь нам известно, — вмешался Дашков, — никакого театра военных действий нет. Горцы время от времени совершают нападения на наши укрепления и получают отпор. Государь возвращается в первопрестольную столицу...

В это время двери распахнули и явились два везирских скорохода. Один из них торжественно объявил:

— Любимец султана, его правая рука превосходительный шейх и великий везир Дамид Ибрагим-паша Невшехирли.

Вслед за ними на пороге появились везир и его кяхья, то бишь первый заместитель.

Последовал обмен взаимными поклонами и обычными комплиментами. Это всё было полной неожиданностью и для Неплюева и для Дашкова: ещё недавно кяхья объявил им, что везир требует их к себе. И вот он собственной персоной явился к ним. А это означало какую-то перемену, притом из важных.

— Мой великий повелитель, — без обиняков начал везир, — требовал от меня жёстких мер в отношении России. Более того, он требовал разрыва наших отношений и объявления войны...

— На каком же основании? — недоумённо вопросил Неплюев. — Разве наш государь нарушил хоть одну из статей мирного договора, существующего между нашими великими империями?

— Он вторгся в пределы Персии — я не раз протестовал против этого, но протесты эти оставались без последствий, — сердито проворчал везир. — Между тем России нечего искать в тех землях. Они должны принадлежать нам.

— Но у нас заключён договор с его величеством шахом.

— Шах низложен, трон его занят, а самозванец, который назвал себя его наследником и с которым вы поспешили заключить союз, будет наказан.

— Но, превосходительный Дамад-паша, этот, как вы его называете, самозванец, — законный сын шахиншаха.

— Мы его таковым не признаем, — отрезал везир.

Неплюев развёл руками.

— Мы тут вовсе не причинны, — наконец сказал он. — Наш государь волен заключать союзы с кем ему заблагорассудится.

— Султан повелел послать войска в персидскую Грузию. Их ведёт паша Эрзерума, у него пятьдесят тысяч хорошо вооружённых воинов. Они сумеют укротить не только восставших грузин, но и дать отпор русскому царю, который, как нам сообщили, дерзко вторгся в пределы нашей империи.

Неплюев побледнел. Никаких сообщений, похожих на то, что излагал сейчас везир, российские дипломаты не получали. Это было похоже на провокацию. Но какова её цель? Быть может, неожиданно сообразил он, и в самом деле ушей везира достигла сумасбродная весть о поражении русского войска и о бегстве Петра. И турки решили, что настал час их торжества?..

— Позволь мне, превосходительный паша, снестись с моим государем и его министрами для того, чтобы получить подлинные известия о происшедшем.

— Я согласен, — снисходительно объявил везир. — Мы подождём. Но учти: город взбудоражен, янычары, эти возмутители спокойствия, бьют в свои котлы, требуя объявления войны. — Сказав это, везир усмехнулся. Янычары могли делать большой шум, но они плохо воевали. Их больше занимала торговля. И он прожужжал султану все уши, призывая его создать регулярное войско, которое бы обучили иностранные офицеры, англичане либо французы.

Тон, решительный, даже угрожающий, которым говорил везир, известие, принесённое маркизом де Бонаком, — всё это рождало тревогу.

«Нет дыма без огня, — думал Неплюев. — Прежде ни везир, ни его чиновники не говорили с ним таким тоном и не прибегали к угрозам. Тем паче что посольские, зная сребролюбие турок, не исключая и персоны самого султана, его главы чёрных евнухов, который, по слухам, стяжал несметные богатства за счёт своей близости к султану, щедро подкупали их благосклонность и золотом, и мягкою рухлядью, до которой они были особенно охочи.

— Пугают, — сказал Дашков, когда турки наконец покинули их особняк, по-турецки конак. Сказал, впрочем, не очень убеждённо.

Иван Иванович был другого мнения.

— Может, и пугают, однако сие нельзя оставить без последствий. Вот и маркиз того же мнения, — кивнул он в сторону де Бонака. — Нам должно взять предосторожность и немедля отправить способного человека к его величеству с известием об угрозах везира.

Под способным человеком Неплюев имел в виду курьера Фёдорова с напарником. Они умели передвигаться с великой скоростью, проскальзывать сквозь все заслоны и одолевать все препоны.

— У нас и денег нету для дач, и соболя все розданы. Остались лисы, да и те молью трачены, — уныло произнёс Дашков.

— Да, опустела казна наша, — вздохнул Неплюев. — Давненько обозу не бывало. Государь отлучился, а Сенат про нашу нужду запамятовал.

— Пошлём доношение с рапортом о проторях — что кому дадено и сколь надобно дать для полного умиротворения. Не отлагая, дабы сей же день Фёдоров отправился.

— Иду тотчас сочинять бумаги, — объявил Неплюев.

Заторопился и маркиз де Бонак.

— Вы мне окажете услугу, Жан, если курьер ваш возьмёт письмо и для моего друга маркиза Кампредона.

— Он за ним заедет, — кивнул Неплюев. — Только не помедлите.

Закончивши официальную часть и описав все свои траты и нужды, Неплюев приписал:

«Рассуждают здесь как знатные люди, так и простой народ, чтоб им двинуться всею силою противу России; беспрестанно посылается амуниция и артиллерия в Азов и Эрзерум. Видя всё это, я письма нужные, чёрные, сжёг, а иные переписал в цифры, а сына моего поручил французскому послу, который отправит его в Голландию. Сам я готов варварские озлобления терпеть и последнюю каплю крови во имя Вашего Величества и за отечество пролить; но повели, Государь, послать указ в Голландию князю Куракину[121], чтоб сына моего своею протекцию не оставил, повели определить сыну моему жалование на содержание и учение и отдать его в академию де сиянс учиться иностранным языкам, философии, географии, математике и протчих исторических книг чтения; умилостивься, Государь, над десятилетним младенцем, который со временем может Вашему Величеству заслужить».

«Положил краски погуще, — подумал он, запечатавши письма сургучом. Все они для предосторожности были писаны цифирью: коли курьеров схватят и письма те отберут, чтоб неприятель не мог их прочитать, не ведая ключа. — Нет, не грех это, коли краски положены густо. Коли сенатским попадёт, долго станут чесать в затылках да ждать государева указа. А государь когда ещё будет на Москве-то».

О сыне он уговорился с де Бонаком прежде, благо была надёжная оказия: французский корабль отплывал в Гавр, а затем в Амстердам.

Сына отрывал от сердца — любимец. Однако по себе знал: чем раньше начать учить, особливо языкам, тем лучше выучится. Жена выла, прижимая мальчика к груди: не пущу, не дам! Вопила в голос, так что Иван Иванович застеснялся, увещевал её сначала тихо, а потом ногою топнул и прикрикнул:

— Ежели быть войне, турок нас всех, не исключая и младенцев, заточит в Семибашенный замок. Так прежде бывало. Ты этого желаешь?!

Тут она тотчас замолкла и стала тиха.

В глубине души Иван Иванович не очень-то верил везиру. Кабы не этот злосчастный низовой поход, задуманный государем для очередного приращения земель, а вовсе не для отмщения Дауд-беку за погубление российских купцов, царил бы меж двумя империями мир да благодать.

Ещё не так давно, когда Иван Иванович явился к везиру с очередной дачей, Дамад-паша заговорил не просто о сближении двух могущественных империй, а о союзе меж Оттоманской Портой и Россией. Союз-де этот приведёт к полному замирению всех народов и станет грозою для тех государей, которые задумают развязать войну против России либо Турции.

Неплюев отвечал, что он всецело одобряет мысль великого везира и доложит о том государю. Но внятного ответа на своё доношение он так и не получил. Понял: Пётр не оставил надежды вернуть России Азов и выйти к Чёрному морю.

Пётр Великий! Стало быть, ему должны быть подвластны все моря округ Российской империи. И у Петра Великого должен быть великий флот.

Вот в чём была загвоздка!

Глава двадцать седьмая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

До́ма — сытна и солома.

Легка дорога до родного порога.

Главная забота — домашняя работа.

Горе-злосчастие и царя достигает.

Во хоромах и блохи плохи. Всё едино —

кусают, хоть холопа, хоть боярина.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1723-й

Понеже корпус Малороссийской, которой был с Его Величеством ныне в походе, ради трудного маршу, ныне отпущен в домы, а на весну нужно такой же корпус сюды для исправления крепости Святого Креста, того ради сей указ послан к вам с полковником Апостолом, которой корпус сверите и отправте с ним к сему месту так рано, чтоб конечно поспел сюда в марте месяце. Но понеже помянутой полковник Апостол, приведчи их сюды, отпустится назад, того для придать к ним другого командира, а именно полковника Лубенского Маркевича. Но понеже в нынешнюю кампанию командиры их или старшины высланы с ними без выбору зело плохие люди, а имянно не только что за черкасами хорошо смотрели, но и сами у них некоторые побежали, того для надлежит вам командиров определить самых добрых людей...

Из указа Военной коллегии правителю Малороссии

Января первый день. Поутру Его Императорское Величество изволил слушать литургию в церкви Трёх Святителей: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста у Земляного города, что у Триумфальных ворот. И, отслушав литургию, изволил быть в церкви, что вверху (в Успенском соборе), и слушал казанья и благодарного молебна. Потом кушали Их Величества, також герцог Голстинской (Карл-Фридрих, зять наречённой Анны Петровны) и герцогиня Мекленбурхская (царевна Екатерина Иоанновна) и все наши и чужестранные министры, також Генералитет и штаб- и обер-офицеры гвардии. А в 8-м часу пополудни был феерверк... и по окончанию оного феерверка разъехались.

Из «Походного журнала»

Остерману поручено выразить мне благодарность за усилия Вашего высокопреосвященства не допустить Порту до нарушения мира... По мнению Шафирова, Царь едва ли вернётся в Персию, ибо после всего уже сделанного им, его присутствие всё более необходимо здесь. Не станет он также искать поводов к разрыву с турками... ибо и интересы, и заботы о славе своей заставляют его посвятить главное внимание европейским и в особенности столь близко его касающимся польским делам...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Сквозь туман, облекающий известия о походе Царя, нетрудно разглядеть, что плоды этого похода не соответствовали ожиданиям Царя. Могущество и власть этого монарха дадут ему возможность скоро исправить и даже усилить армию...

...Именно ввиду этого со стороны Короля сделано всё возможное, чтобы рассеять опасения, вызванные в турках могуществом и предприимчивостью Царя, и отклонить их от объявления ему войны, что им, как известно, настойчиво советовали...

Кардинал Дюбуа — Кампредону

...Уведомление, полученное Вашим высокопреосвященством о возвращении Царя, оправдалось, и Вы увидите из моих предыдущих писем, что потеря 32-х судов на Каспийском море в соединении с другими встреченными им затруднениями заставили Царя вернуться после того, как жизнь его подверглась опасности: если бы буря, которую он выдержал на возвратном пути... продлилась ещё несколько часов, он неминуемо погиб бы со всей своей свитой. Он оставил в крепости Святого Креста французского инженера Брини[122]. Другого, д’Алансона, он послал с гарнизоном в Решт в Гиляне, о чём просил правитель этой области... Толстой, бывший единственным почти сторонником похода, вместе с царицей протежировали Волынскому, иначе бы быть ему забитым батогами. Говорят также, что положение Толстого пошатнулось. В самом деле, потери... составили более 4000 солдат и офицеров, 15000 лошадей, бессчётного числа вспомогательного войска и миллион рублей...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Всё начиналось и кончалось в Успенском соборе.

Мощные столпы в ликах истовых подпирали, казалось, не свод, а саму землю Русскую.

Особое чувство охватывало богомольцев в этих строгих и велелепных стенах. Лики глядели на них испытующе, требовательно, глазами скорбными и всеведущими, настаивали: покайтесь!

«Покаяния отверзи ми двери!» — молили алчущие.

Император с царицею был среди молящихся. Входила в него некая благость после долгого и тяжкого странствования. Шли водою, на вёслах и под парусами, бурлацкою тягою. Лёд захватывал Волгу всё шире, оковывал и прибрежье и стрежень. Пришлось перебраться на сухопутье, и тыщи лошадей поволокли царский обоз поначалу на колёсах и верхами, а там уже понадобились сани, кареты поставили на полозья...

Трудно шли. Долгими были последние вёрсты с хрустом под полозьями. Дошли сквозь неимоверную усталость.

«Покаяния отверзи ми двери...»

Возглашал с амвона велегласный Феофан Прокопович:

— Хвалы великие дивному талантами обогащённому мужу императору всероссийскому Петру Великому отверзеся дверь в полунощные страны, а ныне получением Дербента и в полуденные страны, обоюду затворы толь твёрдые, что как тамо не всуе по взятии наречён Ключград, тако и зде в челюстях Кавказских и не без вины прозывается Врата железный, и не без Божия смотрения на вход твой отверзлися: тамо и зде Пётр, но и Самсон тамо и зде показался еси...

Далее поведал в проповеди своей, как ступил конь императора во врата дербентские, и затряслась земля под его копытами, и началось смятение и страх среди обывателей тамошних. И тогда ударил император трижды по земле нагайкою, и усмирилася земля, и народ пал на колени, благодаря своего избавителя.

Многие труды и испытания превзошёл император Пётр Великий на брегах Каспийских. И покорилися ему горские народы, и расширились пределы российские, и встали новые крепости меж прежде враждебных языков.

Сам Пётр пребывал в душевном смущении, почти не слыша хвалебной проповеди Феофана, ибо не оставляли его заботы. Поход был оборван. И стоило ему прийти в себя в тёплом Преображенском, как повелел он сбирать консилии военные и сенатские, дабы утвердили ход кампании и её обеспечение для пребывающих на земле Персиды полков и гарнизонов.

Первопрестольная праздновала первый день нового, 1723 года. Летел поверх златоглавых куполов, кремлёвских соборов трезвон Ивана Великого, отзывались ему колокольни московских храмов, сорока сороков. Пированиями да фейерверками приказал государь встречать новый год, дабы был он благолепным и щедрым.

Третьего января изволил государь посетить дом действительного тайного советника Петра Павловича Шафирова. Велика честь, велико и смятение.

После первых тостов за здравие государя и государыни, великих княжон, герцога Голштинского и герцогини Мекленбургской, сопровождавших царскую чету, за благоденствие дому сему и его хозяевам, чадам и домочадцам языки мало-помалу развязались и сделался всеобщий гомон.

Тут Пётр Павлович осмелился приступить к государю с жалобами на своих обидчиков и поносителей, прежде всего на Скорнякова-Писарева и князя Меншикова.

Пётр казался добродушен, но вникать не стал. Только махнул рукой и сказал:

— Не место тут для разбору. Да и не стану я вникать — комиссию назначу, пущай по совести спор ваш разберёт.

Шафиров возьми да выпали:

— Князь Александр Данилыч ту комиссию вокруг пальца обведёт либо купит.

Пётр начинал сердиться:

— Неужли ты меня за простака почитаешь, Павлыч?! Что я, правды от кривды отличить не могу?!. Нет, невинного в обиду не дам, но и вин ничьих не спущу — ты меня знаешь.

Шафиров начал было заводиться, но вовремя опомнился, хоть и был зело под винными парами:

— Полагаюсь на справедливость государя моего, а более ни на кого.

— To-to, — и Пётр погрозил ему пальцем. — Справедливость есть главная добродетель монарха, сказано у некоего философа римского.

— У знаменитого законодателя Солона, — уточнил Шафиров. — А ещё в сочинении златоустого Феофана, архиепископа Новгородского и нашего приятеля, рекомом «Правда воли монаршей».

— Сомневаешься? — сердито спросил Пётр. — В правде воли монаршей?

— Как можно, государь. Только и моя правда в том споре есть.

В голосе Шафирова прозвучал некий вызов. Винные пары затуманили сознание. Казалось ему, что поднялся столь высоко, что стал неуязвим. Особливо во мнении государя.

Разве не он, Шафиров, спас и царя, и царицу, и генералитет, и всё русское войско в злосчастном одиннадцатом годе от позорного плена? Разве не он обвёл турок вокруг пальца и в мирных переговорах, отдав за всё несравнимо малую цену? Разве не его дипломатия возвышала Россию в глазах европейских потентатов? А в торговых делах? Сколь великих выгод добился он, Шафиров...

Пётр Павлович забыл, что Пётр оставался трезв, сколь бы ни выпил. Он и сейчас трезвыми выпуклыми глазами глядел на хозяина дома и дивился непривычной дерзости его.

— Не зарывайся, Павлыч, — строго произнёс он. — Помни, кому ты своим возвышением обязан, кто тебя из иудина племени вытащил. Со мною не перекоряйся.

И, тяжело поднявшись, направился к своему месту во главе стола.

Пётр Павлович мигом протрезвел. «Господи, занесло, опять занесло! — уныло думал он. — Едина надежда — запамятует государь... За бражным столом говорено было».

Но тут же вспомнил: Пётр был памятлив. И не просто памятлив, а злопамятен... Может, всё-таки пронесёт? Нет, слишком много нажил себе врагов, высокомерностью своею, уверенностью в своей незаменимости, в том, что разумением был выше многих, выше Головкина, Меншикова...

Может, так оно и было, он и в самом деле многих превосходил, и советы его государь принимал редко с поправкою. Но клеймён он навечно происхождением своим, и хоть крещён и истов в новой вере, а всё едино врагам рты не заткнёшь: из жидовского-де племени вышел и многие свойственики его в нём доселе пребывают.

Сколь раз говорил себе: не ставай поперёк сильных мира сего, и жена усовещивала, и дети, и отец. Не кажи ум свой... Вот хитрый да осторожный немчин Андрей Иваныч Остерман хоть и весьма разумен, а не высовывается и посему врагов покамест не нажил. Не суётся всюду со своими советами, коли не спросят. И благо ему. И ещё одна добродетель важная за ним водится — не стяжает. Не просит себе маетностей, имений, дач. Коли вспомнят о нём да пожалуют — другое дело...

Замутилася душа у Петра Павловича. Государь в его сторону не глядит, недолгим было пирование. И как ни упрашивал Шафиров, на колени плюхался, что при его тучности да неуклюжести было нелегко, Пётр с супругою поднялись, а за ними все остальные высокие гости.

— Прощенья прошу, прощенья, — бормотал Пётр Павлович, провожая их, — коли был неловок — виноват. Отмолю вины свои, государь милостивый, заступления Господнего просить буду.

Поймал руку Петра, приник к ней. Государыня была к нему милостива — многажды оказывал он ей услуги, подала руку сама, с добрыми словами отнеслась к хозяйке, благодарила за гостеприимство.

«Всё потому, что тоже низкого происхождения, — мимолётно подумал Пётр Павлович, — и нет в ней спеси боярской да дворянской». Знал: заступится она за него, коли совсем худо станет. И покаянную слезницу решил сочинить и подать государю.

Да, взывать к милосердию, молить о прощении, поминать о рабской преданности, о верной службе, о заслугах. Тем паче что стало известно, что по указу государеву наряжен был Вышний суд на Генеральном дворе и в Грановитой палате. И среди тех судей люди вовсе ему не благоволившие: сенаторы Матвеев, Мусин-Пушкин и Брюс, генералы Дмитриев-Мамонов, Головин и Бутурлин, бригадир Воейков, полковник Блеклый да гвардии капитаны Бредихин и Баскаков[123].

Государь на консилии того Вышнего суда ездил и подолгу слушал препирательства обвинителей и защитников. Обвинителей, впрочем, было больше, а защитителей всего двое: князья Дмитрий Голицын да Григорий Долгоруков.

Ненавистники человеков и достоинств их не перевелись округ государя. И при случае кололи прошлым: ты-де вице-канцлер, из жидовского племени вышел, а сказано было: всяк сверчок знай свой шесток. Тож — о Мануиле Девьере, обер-полицмейстере питербурхском. Но ведь в сподвижниках великого государя было много разноплеменных людей. Тот же Брюс, тот же Ягужинский, Дефорт, Миних, Рагузинский, Остерман — длиннейший бы список вышел. Пётр на то не глядел: коли человек был способен, разумен, умом светел да образован, был ему угоден, ибо таковые люди умножали пользу государства.

Написал покаянное письмо: «Припадая к стопам ног Вашего Императорского Величества, слёзно прошу прощения и помилования в преступлении моём, понеже я признаю, что прогневил Ваше Величество своим дерзновением в том, что по высылке обер-прокурора из Сената не вышел, також что дерзнул я по вопросу приказать приписать Кирееву секретарю в приговор брата своего Михайлы о выдаче ему жалования на третью треть по указу, разумея то, когда о той выдаче указ повелевает, и в том преступлении своём не могу пред Вашим Величеством никакого оправдания принесть, но молю покрыть то моё беззаконие кровом милости своея, понеже клянусь вышним, что учинил то безхитростно. Помилуй мя, сирого и никого помощника, кроме Вашего Величества, не имущего».

Тучи сгустились не только над ним, Шафировым, хотя это было слабое утешение. Император взялся разбирать с обычным своим пристрастием бесчинства, неустройства и безобразия, копившиеся без его глаза и дубинки в пору низового похода. Набралось их без счета. И государь велел чинить суд да расправу по справедливости да и сам был нелицеприятен.

В то же самое время и всесильный Меншиков был обличён. И над ним была занесена Петрова дубинка.

Ревностно обороняла своего бывшего хозяина, аманта, а потом и благодетеля царица Екатерина. Супруг отвечал сурово: «Меншиков в беззаконии зачат, во гресех родила мать его, и в плутовстве скончает живот свой, и ежели он не исправится, то быть ему без головы».

Данилыч, по обычаю, каялся: «...ныне по делу о почепском межевании по взятьи инструкции признаваю свою пред Вашим Величеством вину и ни в чём по тому делу оправдания принесть не могу, но во всем у Вашего Величества всенижайше слёзно прошу милостивого прощения и отеческого разсуждения, понеже, кроме Бога и Вашего Величества превысокой ко мне милости, иного никакого надеяния не имею и отдаюсь всем в волю и милосердие Вашего Величества».

Ежели бы Пётр Павлович про те государевы обличения светлейшего проныры ведал да его челобитье чел, то, наверно, подивился бы немалому совпадению их покаяний. Но он ничего этого не знал, и, весь сжавшись, ожидал решения Вышнего суда.

Ведал он только про слабость государя к Данилычу, про великое уменье князя разжалобить своего высокого покровителя. То была слабость непонятная, необъяснимая, ибо проницательным людям было доподлинно известно, что светлейший князь Римского и Российского государств и герцог Ижорский, рейхс-маршал и генерал-фельдмаршал, действительный тайный советник, генерал-губернатор Санкт-Питербурхский, от флота Всероссийского адмирал, подполковник Преображенской лейб-гвардии и полковник над тремя полками, многих орденов кавалер, российских и иностранных; был безграмотен, умея лишь выводить свою фамилию при подписании бумаг, равно и никаких особых достоинств, кроме великого пронырства и хапужества, равно и интрижества, за ним не водилось.

Но слабости свойственны не только простым смертным, но и людям великим, коих отметил Бог своею волею и своим перстом. Вот и у Петра, всё проницавшего, непримиримого к стяжателям, хапугам, лихоимцам, не знавшего жалости к тем своим фаворитам, кои были обличены в грехах против государства, были свои слабости. И едва ли не главною оставался Алексашка Меншиков.

Заседания Вышнего суда продолжались своим чередом, без торопливости: Пётр повелел основательно исследовать все обстоятельства и вины тяжущихся сторон. Сам же он погрузился в главную свою докуку: Персидский поход.

Трачено было много, потеряно было тож много. А достиг ли он того, к чему стремился: встала ли Россия двумя ногами на берегу Каспия, прочно ли утвердилась в том же Дербенте да и в крепости Святого Креста? Крепка ли стала та крепость?

Он ждал возвращения Апраксина и Толстого, оставленных для призора и одушевления команд. Толстому было велено задержаться в Астрахани, но он возвратился против указу, сославшись на многие недуги, одолевавшие его по старости. И в самом деле, немолод был: семьдесят седьмой год шёл графу и действительному тайному советнику, был он старей всех в окружении Петра.

— Докладай, Фёдор Матвеич, по военной части.

— Ох, государь, мало чем радовать. Скажу тебе открыто: зело трудно тамо держаться среди скрозь враждебного народу, — сокрушённо молвил Апраксин. — Дауд-бек да Усмей приступили к Дербеню. Попервости были отбиты и сняли осаду. А ноне не ведаю, каково там. Гарнизон ослаблен, но вот полковник Юнгер в доношении своём на твоё, государь, имя да в журнале боевых действий обязуется удержать город...

— Теперича я скажу, государь, — вступил Толстой. — Дербень горцам не взять: нету у них такого навыка — крепости брать. Нам, первое дело, надобно самым скорым манером заключить трактат мирный с персиянами, дабы признали они за нами области, где наши войски уже утвердились...

— Не токмо те, — поправил его Пётр, — но и Баку и далее.

— Но прежде взять обязательство подать помощь шаху законному против Мир-Махмуда. Сей афганец воссел в шахском дворце и принял протекцию турецкую. Порта ему объявила, что не станет противиться, ежели он возьмёт под себя всю Перейду, коли признает главенство султана. И он на то, как доносят наши агенты, согласился. А Дауд-бек, как давно известно твоему величеству, уж вошёл в турецкое подданство.

— Умная ты голова, Пётр Андреич, однако предпринял ли действия для заключения трактата?

— Младший сын Хуссейна шаха Тахмасп, объявивший себя наследником престола, силы никакой не имеет. Но, однако, переговорщики наши уговорили его заключить официально военный союз с Россией и объявление о нём публичное сделать чрез наших посланников в Царьграде и Тихране, чрез Неплюева и Аврамова.

— Медлить в сём нельзя, — согласился Пётр.

— Никак нельзя. Турок войско двинул чрез границу с Персидою и намерен поболе захватить.

— Давай, Пётр Андреич, действуй. Призови персиянского посла да предложи ему договор. Сочинишь как должно да мне покажешь. Главные пункты должны быть таковы: мы обязуемся вспомогать против их бунтовщиков нашим войском, а персияне должны тому войску давать провиант под конницу, артиллерию и амуницию лошадей, а под багаж верблюдов и быков. Соберём консилию о персидском вспоможении: сколь надо людей да сколь всего требуется. Но ежели взять из штатного войска, то не будет ли умаления, когда, Боже отврати, война с турком зачнётся, чего можно чаять?

Пётр Андреевич повёл переговоры с персидским послом. Хотел было привлечь Шафирова — знатока по восточным делам, смыслившего в них более остальных. Однако он пребывал под следствием и в великой унылости, но кой-что всё-таки подсказал. Прежде всего, тон должно взять непримиримый, дабы турок ведал, что Россия ничего из занятого ею не уступит, а и доныне не занятое всё едино себе заберёт и Порте до того не должно быть дела.

Мало-помалу Договор родился. Статья первая звучала достаточно грозно:

«Его Императорское Величество Всероссийское обещает Его Шахову Величеству, Тахмаспу, добрую и постоянную свою дружбу и высокомонаршеское своё сильное вспоможение против всех его бунтовщиков; и для усмирения оных и содержания Его Шахова Величества на персицком престоле изволит, как скоро токмо возможно, потребное число войск конницы и пехоты в Персицкое государство послать, против тех бунтовщиков Его Шахова Величества действовать и всё возможное учинить, дабы оных ниэпровергнуть и Его Шахово Величество при спокойном владении Персицкого государства оставить».

Договор был составлен обстоятельно, дабы Порта Оттоманская не зарывалась и слишком много не захапала.

«И обещает Его Императорское Величество, что он всегда будет приятелем тем, кто Шаху и Персицкому государству приятель, и неприятелем тем, которые Шаху и Персицкому государству неприятели, и противу оных имеет чинить вспоможение, что разумеется около всего Персицкого государства, от кого б то неприятельство показано быть имело; еже взаимно и Его Шахово Величество Его Императорскому Величеству обещает».

Копьё было направлено прежде всего против турка; а уж потом остерегало Мир-Махмуда. Теперь надлежало ждать, каково воспримут известие о договоре везир и остальные министры Порты, скороспешного Неплюева донесения.

Тем временем явился посол его султанского величества Капуджи-паша со свитою. И вручил фирман султана, в коем объявлялось, что князь Дагестанский Дауд-бек состоит под высоким покровительством и в подданстве Оттоманской империи, а, следовательно, ему вверяется управление областью Ширваном, бывшей под персидским владением.

Положение обострялось. Со стороны турецкой слышались непрестанные угрозы.

Пётр собрал консилию.

— Как быть, господа? Мы от Персиды весьма вдалеке, а турок рядом. Везир султанской твердит, что земли те населены единоверцами, стало быть, должны быть под протекциею турецкой.

— На сие можно возразить, что немало областей под турком, где насельники исповедуют христианство, — немедля подал голос Толстой. — То Молдавия с Валахией, Сербия, Греция и иже с ними.

— То резон, — согласился Пётр, — однако войны надобно избежать. И не потому, что мы турка слабей — можно бы его побить на радость европейским народам. Император римский Карл Шестой готов вступить с нами в союз[124]. Да не пришло ещё время. Погодим. Надобно закрепиться на Каспийском берегу — сие ныне главное. Коли начали дело — закончим смело.

Пётр был озабочен. Снова выходило, что ему приходилось нести на своих плечах главную тяжесть. Сенат погрязал в спорах да распрях. Согласие достигалось с трудом. Грызня да подсиживание, увы, царили и меж высоких персон. Поводы были мелочны.

Пётр взбеленился:

— Господа Сенат! — Выпуклины глаз налились бешенством. — Ежели будете тем токмо заняты, что вцепляться друг другу в горла, аки псы в кость, в мосол, таковой Сенат ни государству, ни мне помочи не принесёт. А коли пользы нету, зачем языками молоть?! Жили без Сенату, стало быть, можем и далее без оного прожить. Решайте же!

Повернулся и хлопнул дверью, да так, что ручка повисла, качаясь, словно маятник.

Устрашились государева гнева. Тотчас воцарилось согласие, по-быстрому стали решаться дела, касавшиеся в главном Персидской кампании.

Пётр давно чувствовал усталость и держался только силою воли. Давние хвори, отгонявшиеся тоже только волею, теперь всё сильней давали о себе знать. Пришлось призвать лейб-медика Блюментроста и держать с ним совет: все треволнения, копившиеся во время похода да и на обратном пути, сенатские свары и неустройства отлились.

— Лаврентий, лечи! — Пётр, как всегда, был краток. — Сила упадает, брюхо зело болит да и уд заодно с ним. Однако прежде доложи, каков князь Дмитрий Кантемир и дщерь его Мария.

— Князь Дмитрий плох, государь, — озабоченно отвечал Блюментрост. — Вернувшись из похода, он прямиком отправился в своё харьковское имение Дмитровку. Дочь Мария Дмитриевна его сопроводила. Тамошний климат, по утверждению его домашнего врача, более благоприятен. Однако мне бы хотелось, чтобы он был под оком медицинской коллегии. Увы, переезд в нынешнем его состоянии может быть пагубен.

— А княжна Марья? Здорова ли она?

— Когда ещё княжна и княгиня Анастасия возвратились из Астрахани, мы по просьбе княгини устроили медицинский консилий, ибо княжна перенесла беременность и скинула...

— То я ведаю, — торопливо перебил его Пётр. — И что же?

— Здоровье её поправилось, государь. Вскоре она смогла сопровождать отца. Полагаю, однако, что княжна Марья останется неплодна.

Пётр скрипнул зубами, но промолчал. Блюментрост понимающе глянул на него и продолжил:

— Дозвольте, государь, переменить тему и обратиться к вашему здоровью, кое драгоценно для всех нас.

— Дозволяю, — уже благодушно молвил Пётр. — Смотри да щупай сколь хочешь. Язык высуну, подразню, как бывало.

Оба улыбнулись. Лейб-медик трудился долго и основательно, так что от природы нетерпеливый Пётр стал морщиться.

— Несносно, — наконец произнёс он. — Кончай, Лаврентий да давай мне облегчительные пилюли да декохты.

— Ох, государь, — покачал головой Блюментрост. — Нимало вы себя не щадите. Богатырский ваш организм от непомерных трудов расстроен совершенно. Была бы моя воля — отрешил бы вас от дел не менее чем на месяц-другой да отправил хотя бы на марциальные воды, а лучше всего в Карлсбад.

— Ну нет, в Карлсбад я не поеду. А вот в Парадиз — непременно. А там рукою подать до марциальных вод, — решительно отвечал Пётр.

— Скиньте ношу, государь! — с непривычной для него горячностью воскликнул лейб-медик. — Есть ведь на кого её переложить: канцлер граф Головкин, вице-канцлер барон Шафиров, светлейший князь Меншиков...

Усмешка раздвинула короткие жёсткие усики.

— Их, ровно дитятей малых, без надзору да призору оставить не можно. Они более собою заняты, нежели делами государства. Светлейший стяжает, барон бранится, граф пыжится. Нельзя мне от дел отойти, Лаврентий. Разве что разнежиться в Преображенском, устроить ассамблею...

— Великое питие будет. Не надо бы.

— Остерегусь... — И после паузы добавил со смешком: — Ежели смогу. Слаб человек, Лаврентий. А император тож человек и оным слабостям подвержен. Давно мы с тобою в шахову игру не игрывали. А у нас ныне великая шахова игра затеяна — с договором да с войском, — рассмеявшись, закончил Пётр и, развернув доску, стал расставлять фигуры. — Да, игра с шахом Тахмаспом и с его послом. В коей мы полагаем выигрыш иметь.

Пётр любил шахматы, возил их с собою, когда фигуры терялись, точил из кости замену в царской токарне. Блюментрост был достойный партнёр, и случалось, выигрывал. Но Пётр всё-таки был сильней. И радовался, как ребёнок, когда выигрывал, равно радовался всякому удачному ходу — не только своему, но и партнёра. Сердился, когда видел нарочито слабую игру, требовал:

— Ежели из угождения станешь поддаваться, более с тобою не сяду.

Это было известно. И Блюментрост напряжённо обдумывал каждый ход.

— Жалобиться не дело государя, — неожиданно заговорил Пётр, и лейб-медик поднял голову от доски. — Но ты лекарь, тебе не токмо можно, но и должно. Непомерно уставаю, ноги ноют нестерпимо. И злоблюсь безмерно.

— Была бы моя воля, ваше императорское величество, отрешил бы вас от трона, о чём и прежде сказал.

— Ну, ты опять за своё, — буркнул Пётр. — Лучше дай мне такое зелье, кое облегчение принесло бы.

— Нету лучшего зелья, нежели покой и веселье. Но, — и Блюментрост предостерегающе поднял палец, — при умеренности, при воздержании от излишеств, при незлобивости и душевном равновесии.

— Больно многого ты требуешь, Лаврентий. Можно ль мне переменить натуру? Каков я был, таков есть и таким помру. Тихая жизнь не для меня, утоптать мою натуру может только Господь, да и он, сколь молю его, не снисходит. Стало быть, кто? Смерть, вот кто. Шах тебе, Лаврентий.

Блюментрост поджал губы и склонился над доской. Его король оказался в осаде. Из неё, похоже, не было выхода.

— Чуешь, Лаврентий? Королева-то моя при поддержке кавалерии норовит взять в полон твоего короля.

— Да, государь, — признал лейб-медик. — Что король против императора. Да при такой императрице!

— Всамделе может вести в атаку кавалерию, — с некоторой гордостью заметил Пётр. — Что в походе помалу случалось. — И доверительно, чуть понизив голос, прибавил: — Истощилось лоно у госудырыни у моей. Ваше искусство тут силы не имеет?

— Не имеет, государь, — развёл руками Блюментрост. — Родильному органу женщины предел положен. Венценосная супруга ваша, не мне вам напоминать, сей предел перешла. Един Господь творит чудеса.

— Усердно молила о сыне. Пресвятую Богородицу и всех святых. Троих сыновей мне принесла. Да не дал Бог им жизни. Кто его прогневил — она либо я? Не ведаю. А размышлять опасаюсь. Аз многогрешен.

Лейб-медика удивила такая исповедальность. Против обыновения Пётр был грустен и сидел в своём кресле, весь обмякнув.

Оба молчали. «Каково же могущество духа государя, коли оно способно торжествовать над недужной плотью, — думал Блюментрост. — А плоть прежде редкостной мощи истощена не только непосильными трудами, но и болезнью. Она точит Петра неумолимо и не оставит его, несмотря на все наши усилия. Врачебная наука продолжает блуждать в потёмках...»

Он не осмелился произнести это вслух. Сказал:

— Позвольте, ваше величество, оставить вас. Мы приготовим в аптеке нужные лекарства, и я немедля доставлю их.

— Иди, Лаврентий, иди. А я, пожалуй, предамся Морфею.

— Сон тоже лекарство, — не удержался от банального напоминания лейб-медик.

Мимоездом завернул в усадьбу князя Дмитрия Михайловича Голицына — хворала его супруга. И князь, бывший в дружбе с Блюментростом, просил его заглянуть.

— Ну что государь? — спросил князь с порога.

— Выиграл шахову партию, — отвечал лейб-медик.

— Немудрено: сильный игрок, — усмехнулся князь. — А шах заморский силы не имеет вовсе. Самое время разжиться его землями. А ты проиграл?

— Проиграл.

— Каков нынче государь?

— Опасаюсь за него. Хоть и недюжинная натура, редкостно мощная, но и железо от непосильной нагрузки изнашивается да ломается. Попользую княгиню да без замедления отправлюсь в аптеку — лекарства государю готовить.

— Нету для государя лекарств, — задумчиво молвил князь. — Твои слабёхоньки.

Князь Дмитрий Михайлович Голицын был весьма себе на уме. Иронист и насмешник, он вызывал у коллег сенаторов чувство, близкое к неприязни. Его превосходство было неоспоримо: книгочий, знаток языков, обладатель редкостной библиотеки, он давал его чувствовать. Даже Меншиков побаивался его языка и старался не вступать с ним в конфликт.

Но тут нашла коса на камень: Голицын вызвался рьяным защитником Шафирова. С ним сомкнул плечо и другой князь — Григорий Фёдорович Долгоруков, тоже из любомудров. Оба они оказались в меньшинстве. А противное большинство возглавлял искусный интриган Меншиков.

Уж и государь с государыней отбыли в свой Парадиз — Санкт-Питербурх, оставив воспоминание о подернутой лёгкой печалью ассамблее в Преображенском в память о любимой сестрице государя Наталье, уже и полки в Астрахани были посажены на суда — зачалось второе лето кампании, имевшее конечной целью покорение Баку и примыкавшей к нему области, а свары в Сенате всё длились.

Меншиков мало-помалу одолевал, остальные его клевреты усилили напор. Голицын и Долгоруков отбивались, как могли, Шафиров пребывал в унижении: он уже понимал, что игра проиграна. Понимали это и оба князя, но продолжали держать оборону.

В самом деле: главный лихоимец Меншиков, за коим числились без малого миллионные хапужества казённых денег, со свойственным ему апломбом и напористостью обвинял Шафирова в том, что он порадел родному брату Михайле — приказал выдать ему лишнее жалованье. Да ещё нарушил государев указ о неприсутствии в заседаниях особ, противу которых разбирается дело: остался, когда слушалось о подчинённых ему почтах, произносил дерзкие и оскорбительные слова, всяко уничижал обер-прокурора и светлейшего князя Меншикова.

Выходило, что оба князя, защитника Шафирова, выступали с ним в комплоте в противность государева указа. Петру было донесено. Он разгневался и повелел чинить наказание и князьям. Указ этот был весьма строг да и свеж. «Дабы никто не дерзал, — гласил он, — иным образом всякия дела вершить и располагать не против регламента, не отговариваясь ничем, ниже толкуя инако; буде же кто оный указ преступит под какою отговоркою ни есть, то яко нарушитель прав государственных и противник власти казнён будет смертию без всякия пощады, и чтоб никто не надеялся ни на какие свои заслуги, ежели в сию вину впадёт».

Барон Шафиров в сию вину впал, это было очевидно даже его защитникам. Ежели бы этот указ был отдалён во времени, то замешался б среди множества других государевых и сенатских указов. А время всё смягчает, затупляет самые острые резоны. А тут ещё и года не минуло.

— Ахти мне! — стонал Шафиров, предвидя тяжкие последствия. Собрались они у князя Дмитрия и рассуждали, как быть далее, можно ли ослабить удар, вымолить у государя прощение.

— Писал, молил, — продолжал стонать Шафиров, — но государь не внемлет. Не отозвался ни бумажкою, ни словом.

— Сильно опасаюсь свирепства судейского и немилости государевой. Кабы не оговорка в указе, дабы никто не надеялся на свои заслуги, можно было бы уповать на снисхождение. Но слова сии звучат угрозно, — заключил князь Дмитрий.

— Будем ждать приговора суда, — со слабой надеждой проговорил князь Григорий. Однако все понимали, что снисхождения судейского ждать не придётся.

Так оно и случилось. В Сенате был зачитан приговор:

«Имея в виду, что сказанный барон Шафиров был обвиняем и уличён во многих лихоимствах, а именно: 1) в противность царскому указу и вопреки Сенату выдавал своему брату жалованья более, чем тому следовало; 2) с этой целию им подделан протокол, и он, несмотря на предписываемое тем указом, отказался выйтить из залы заседаний, когда там обсуждалось дело, его лично касавшееся, а, напротив, явился как бы указчиком Сената и разстраивал лучшие его рассуждения, направленные на служение монарху; 3) Царь подарил ему почты, дабы он устроил их как можно лутче, на пользу государства и торговли и в уменьшении расходов, а он вместо того употреблял их на свою лишь личную пользу, не платя даже почтальонам; невзирая на строжайшее запрещение, под страхом смертной казни не скрывать имущества, принадлежавшего Гагарину, и несмотря на то, что сам присягнул, что такового у себя не имеет, как оказалось, утаил оное; наконец, и во многих других случаях, корысти ради, соблюдал собственную свою пользу в ущерб службе, за что и приговаривается: К ОТСЕЧЕНИЮ ГОЛОВЫ И КОНФИСКАЦИИ ИМУЩЕСТВА».

Тут же, в Сенате, с Шафирова сорвали камзол и надели смертную рубаху.

Всё было кончено. Его ждал палач и плаха.

Глава двадцать восьмая

ОТДАЙТЕ ВСЁ...

Ни Бога не боится, ни людей не стыдится.

Совесть без зубов, а загрызёт.

И хоромы бывают хромы.

Беда, коли нет стыда.

Чистая совесть — что добрая повесть: Богу

отрадна и людям приятна.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1723-й

Знаю, что и я подвержен погрешностям и часто ошибаюсь. И не буду на того сердиться, кто захочет меня в таких случаях остерегать и показывать мне мои ошибки, как то Катинька моя делает.

Пётр

...Царь, весьма недовольный астраханским губернатором, поручил управление губернией вице-губернатору Кикину, сыну того самого, который был посажен на кол по делу царевича Алексея... Царь знает, что его отсутствие приводит каждый раз к значительным беспорядкам. Министры схватываются меж собой, дух мятежа усиливается, противников нововведений Царя становится всё больше, и недовольных невозможно утихомирить даже казнями... Царь и его министры сделают всё, чтобы избежать войны с Турцией. Они уже тайком переправили в Константинополь 100000 дукатов для подкупа приближённых султана...

...Вскрываю уже запечатанное было письмо, чтобы собщить сенсационную новость: Шафирова взвели сейчас на эшафот...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Сир!

Мне сообщили, что Царю будет приятно, если я поздравлю его Царское Величество с годовщиной прадедушки Русского флота ботика «Св. Николай», привезённого специально из Москвы... Я имел честь принести ему поздравления с многочисленным и прекрасным потомством, порождённым этим ботиком. Поздравления мои очень понравились Царю. Он взял меня за руку и сам показал мне устройство ботика и рассказал его историю. Я последовал за монархом в монастырь, где он первым делом отстоял заутреню...

Из Турции не было никаких известий... и, по-видимому, мир не будет нарушен, даже если Царь сохранит отвоёванные у Персии земли на Каспийском море. С этой целью он отправил туда генерала Матюшкина с 14 000 войска...

...Поговаривают уже о поездке в Москву... Говорят даже, что там произойдёт коронование царицы, императрицею, что царь приобщит её к правлению и установит порядок престолонаследия. Достоверно, что влияние царицы усиливается с каждым днём и что только ради её удовлетворения Царь держит в отдалении в деревне господаря Молдавии князя Кантемира, дочь которого, казалось, одно время приковала к себе монарха...

Кампредон — королю Людовику XV

Мы, Пётр Первый, император и самодержец всероссийский и прочая и прочая и прочая... Кольми же паче должны мы иметь попечение о целости всего нашего Государства, которое с помощию Божиею ныне паче распространено, как всем видимо есть. Чего для за благо рассудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего Государя, кому оной хощет, тому и определит наследство... Того ради повелеваем, дабы все наши верные подданные и мирские без изъятия, сей наш устав пред Богом и его Евангелием утвердили на таком основании, что всяк, кто сему будет противен или инако как толковать станет, тот за изменника почтён, смертной казни и церковной клятве подлежать будет.

Из указа Петра о престолонаследии

Вокруг эшафота стояло бесчисленное множество народа, самое же место казни окружали солдаты. Когда виновного, на простых санях и под караулом, привезли из Преображенского приказа, ему прочли его приговор и преступления... После этого с него сняли парик и старую шубу и взвели на возвышенный эшафот, где он по русскому обычаю обратился лицом к церкви и несколько раз перекрестился, потом стал на колена и положил голову на плаху: но прислужники палача вытянули его ноги, так что ему пришлось лежать на своём толстом брюхе. Затем палач поднял вверх большой топор, но ударил им возле, по плахе — и тут Макаров от имени императора объявил, что преступнику, во уважение его заслуг, даруется жизнь...

Из дневника камер-юнкера герцога Голштинского Берхгольца

Вот уже шестой день, как нас заставляют разъезжать по улицам и загородным местам в открытых шлюпках, влекомых по грязи и поливаемых дождём, так как снег уже стаял. Во вторник, в годовщину бракосочетания их величеств, день закончился громадным пиром на более чем 500 масок. Был великолепный фейерверк. Сделано было всё, что может понравиться русским, но иностранцев из больших кубков пить не принуждали...

...Долгоруков и Голицын... были прощены и вечером явились на пир. Иная участь ожидает барона Шафирова, у которого не нашлось ни одного друга в несчастий и который недели через две, говорят, отправится в ссылку более чем за полторы тысячи миль отсюда. Всё его имение конфисковано, жена и дети выгнаны из дому, и от всего нажитого им богатства... дано ему 50 су; да милостыня, которую кто-нибудь вздумает ему подать. Не могу я всё ещё поверить, чтобы опала его была безвозвратна. Царь его любил, и заслуги его громадны. Его не держат в тюрьме, а оставили у одной из дочерей... и Царь каждый день посылает ему своего врача...

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Сенатор и действительный тайный советник светлейший князь Дмитрий Константинович Кантемир умирал.

Приговор вынес доктор Леман. Он не оставлял никакой надежды. Все известные методы борьбы с болезнью были исчерпаны, а сама болезнь оставалась неумолимой и в некотором смысле загадочной. Доктор называл её то сахарным мочеизнурением, то сухоткою почек.

Князь ещё был оживлён на праздновании дня рождения любимицы дочери Марии, двадцать девятого апреля. Он произнёс речь, которую можно было бы назвать утешительною.

— Двадцать три года — и вся жизнь впереди. Двадцать три года — вершина юности и её торжество. Ты, дочь моя, талантлива и умна, ты хороша собою, у тебя множество достоинств и нет недостатков. Всё это было оценено, всё это будет оценено...

При последних словах отца Мария вспыхнула. Всякий, даже ничтожный намёк на пережитое пронзал её, словно бы тысячами игл. Она знала: после этого, после такого — ничего не будет, ничего не может быть. Никогда и ни с кем.

То, что было с нею, было вершиной её жизни. Она поднялась на неё, испытала величайшее счастье, немыслимое блаженство и столь же немыслимые страдания.

Такое не может повториться. «В одну и ту же реку нельзя войти дважды» — эти слова знаменитого греческого мудреца Мария помнила с детства. Их не раз повторял отец по-гречески, ибо греческий был дома обиходным — он был языком её покойной матери, в чьих жилах текла кровь византийских императоров.

В Дмитровку, Харьковское имение Кантемира, съехались его дети, гвардейские офицеры Матвей, Константин и Сергей, вызванные Марией. Был тут и любимец отца пятнадцатилетний отрок Антиох, которому прочили великое будущее.

На дворе стоял август, по обыкновению жаркий, месяц изобилия.

Князь Дмитрий ещё вставал. По утрам слуги выносили в сад покойное кресло, ставили его в тени столетней липы, посаженной, как говорили, родителями опального бригадира Фёдора Шидловского, и князь задрёмывал под неумолчное жужжание пчёл и шмелей, птичьи песни; кругом торжествовала жизнь во всех её проявлениях. И мысли о смерти, не покидавшие князя последнее время, отступали.

Приходила Мария, садилась с ним рядом с книгой. Раз в неделю являлся царский курьер — справляться о здравии князя. Привозил и письма от общих друзей с новостями. Пётр Андреевич Толстой сообщал о судьбе Шафирова. Государь повелел облегчить его участь — Сибирь заменил Новгородом.

«Кабы не Меншиков, не судебный приговор, Пётр Павлович обошёлся бы выговором, — писал Толстой — Государь ныне о нём жалеет: незаменимый был человек, вины его невелики. Слух идёт, что весьма подсидел его барон Остерман, интрижества коего всем известны...»

Государыня будто вступалась за Шафирова, но Пётр был неумолим: приговор-де выносил Вышний суд, а не я, а потому я не в силах его отменить, а лишь облегчить его суровость.

— Дочери Петра Павловича все за сыновьями именитых вельмож — князей Долгоруковых, Гагариных, Хованских, за Салтыковыми и Головиными, — слабым голосом произносил князь Дмитрий. — Опять же в родстве у него государевы фавориты Веселовские, незаурядные дипломаты. Да и все иностранные министры при дворе весьма его уважали и вели переговоры с ним в обход канцлера. При таких талантах и заслугах таковая немилость. Вижу руку Меншикова, — заключил князь.

— Полагаю, опала его будет недолгой, — произнесла Мария уверенным тоном. Она знала, что отцу причинила боль история с Шафировым. Они были дружны, езживали друг к другу, вели долгие беседы, переходя с языка на язык и получая при этом какое-то особое наслаждение. Оба заседали в Сенате, будучи всегда в согласии.

И вот пришло время подводить итог. Князь ни о чём не жалел. Будучи на пороге небытия, изведав всё, что можно изведать: власть господаря, подобную царской самодержавной, унижение, даже позор бегства, уважение учёного сообщества, избравшего его почётным членом Берлинской академии, внимание и почести императора великой империи, горечь потерь любимых существ и радость обретения новых, — он расставался с жизнью как мудрец.

Разумеется, он мог бы сделать больше. Разумеется, жаль, что из тринадцати его учёных трудов, да, из тринадцати, только два облеклись в книги.

Тройка, тринадцать и двадцать шесть были его роковыми числами. Сейчас он снова обращался мыслью к этому. Тринадцатого марта 1693 года умер отец. И тогда же бояре постановили отдать ему господарство. Но интриги оказались сильней. Год рождения его самого — 1673-й. Суждено ли ему дожить до двадцать шестого октября — до своего пятидесятилетия? Всё, увы, теперь в руках Божиих, лишь он в силах продлить его дни, врачебная же наука призналась в своём бессилии. Двадцать третьего ноября 1710 года он был провозглашён господарем Молдавии, а тринадцатого апреля следующего года был заключён тайный договор с Петром. В 1713 году он потерял любимую жену Кассандру...

Можно было бы продолжать. На нынешнем годе закончится его земное странствие. Он держал в руках две свои книги. Когда же доставало сил, князь в сопровождении Марии и сыновей добредал до своего кабинета. Он перебирал рукописи — одну за другой.

— Вот моё главное богатство, я завещаю его вам, дети мои. Пусть оно увидит свет, пусть оно придёт к людям. И имя Кантемиров не изгладится из памяти человеческой. Вот «Иероглифическая история», вот «Неописуемый образ священной науки», «Всеобщая сокращённая логика», «Исследование природы монархий», «История возвышения и упадка Оттоманской империи», «Описание Молдавии»... Смею думать, что в моих сочинениях немало поучительного и даже пророческого. Их будут читать, да. Я облагодетельствовал и турецкую музыку, это вам известно, они пользуются сочинённой мною нотной системой...

Этот монолог, как видно, утомил его. Князь замолчал. В открытую дверь вбежал пёс Гривей, потыкался носом в одного, в другого и замер, положив голову на колени князя и усиленно виляя хвостом.

Неожиданно подал голос самый младший — Антиох.

— Клянусь тебе, отец! — с жаром воскликнул он. — Дай мне только опериться, и я издам твои труды. Их будут читать на многих языках!

Слабая улыбка тронула губы князя.

— Тебе придётся перевести их с латыни, мой мальчик. Латынь — язык узкого круга подвижников науки. А это не так легко. Ионикэ подтвердит: он перевёл «Книгу системы, или Состояние мухаммеданския религии».

Теперь пришла очередь улыбнуться Ивану Ильинскому, бессменному секретарю и помощнику князя.

— Пока я жив, мой господин, — ответствовал он, — Антиох не останется без помощи. Да он и так уже твёрдо стоит на ногах, несмотря на свой юный возраст. Я бы даже сказал, что он уже вошёл в зрелость: его сочинения и суждения свидетельствуют об этом. Он — достойный сын своего отца и унаследует его славу.

— И я, отец, и я! — Мария опустилась на колени у ног князя. — Мы вместе с Антиохом понесём твою славу во все концы.

Гривей вежливо посторонился, уступая Марии место, и лизнул её в лицо, продолжая вилять хвостом.

Эта идиллическая сцена растрогала князя и, казалось, взбодрила его.

— Спасибо, дети мои, я знал, что труды мои не сгинут. — Князь сделал попытку обнять Марию, но руки плохо повиновались ему. — Я ухожу в лучший мир с единственным огорчением: никто из вас не подарил мне внуков. — При этих словах он снова слабо улыбнулся. — Мой пример никого из вас не воодушевил. Кроме множества латинских рукописей я произвёл на свет и семерых детей. Троих уж нет, — со вздохом закончил он.

Юная супруга князя Анастасия стояла возле стола. Вид у неё был отрешённый. Шестнадцати лет от роду она была выдана замуж за князя, успев подарить ему дочь. И всё-таки в семье она не привилась, оставаясь чужеродным дичком. Материнство не сделало её солидней, равно и супружество.

Старшие сыновья князя с откровенным восхищением заглядывались на мачеху. Но то был плод запретный. И Анастасия относилась к ним, как относятся юные существа к дальним родственникам, — без особого интересу.

Ей хотелось жизни весёлой и беспечной, хотелось блистать на ассамблеях, ловя восхищенные взгляды мужчин и завистливые — женщин. А вместо этого она была заточена в глухомани, у постели умирающего мужа, который был едва ли не втрое её старше, и вся сжалась от нетерпеливого ожидания свободы. Свобода должна была прийти к ней с последним вздохом супруга.

Он обворожил её в дни сватовства. Он был подвижен, элегантен, умён, обладал высоким именем и положением. А как он сидел в седле, как гарцевал — то был истинный кентавр! Государь был сватом — никто не смел воспротивиться. Счастье её было недолгим, лучше сказать — коротким. Куда короче, чем супружество, конец которого уже близок.

«Скорей бы, скорей», — думала она. Жалости уже не осталось: слишком долгой была обречённость, и ожидание конца уже обратилось в докучливую привычку.

Она была уже далека от князя и даже перестала напускать на себя страдальческий вид. Но и князь был уже далёк от неё; она словно бы была здесь чужой — и для него и для всех остальных. Ближе всех к князю Дмитрию была Мария, дочь, чью драму он пережил как свою.

— А теперь помогите мне перейти в сад, — неожиданно попросил князь. — А потом ступайте по своим делам.

— Может быть, в беседке тебе будет удобней, — предложила Мария.

— Нет, нет, — торопливо произнёс князь, — Поставь мне кресло у старой липы.

— Но туда уже заглянуло солнце.

— Ничего. Там ещё достанет свежести.

Кресло поставили на прежнее место. Князь глядел на шершавый ствол и, с трудом протянув руку, дотронулся до него. Он был тёплый и словно бы живой: кора была кожей живого существа. И всё вокруг было полно жизни. Воинственные колонны муравьёв маршировали взад и вперёд по стволу. Он загляделся на них, на их деловитость и устремлённость.

Да, жизнь торжествовала. Невнятные звуки живой природы казались князю музыкой. Он словно бы впервой слышал их и упивался. Оказалось, что ему не доводилось вслушиваться в этот шелест, шуршание, писк, стрекотание, жужжание, в этот дивный оркестр. Он зазвучал для князя в предсмертную пору. Глаза его были распахнуты, уши отверсты, он впивал и впивал эту музыку. Быть может, потому, что все заботы наконец оставили его. Осталась лишь одна — достойно встретить смерть.

И вдруг князь Дмитрий почувствовал странную лёгкость во всех членах. Потом веки сами собой смежились, голова упала на грудь. «Спать, спать», — успел пробормотать он. И погрузился в свой последний сон.

Спустя полчаса Мария пошла его проведать. Она осторожно приблизилась к нему. Отец спал. Не решаясь его тревожить, она так же неслышно удалилась, радуясь в душе, что отец наконец уснул: ночи его были болезненны и тревожны.

Помедлив немного, она вернулась. Князь не переменил позы, и сердце её сжалось в страшной догадке. Мария стремительно кинулась к нему и схватила его за руку. Рука была холодна.

Мария не вскрикнула, не застонала. Она опустилась на колени, держа мёртвую руку князя, переставшую быть её опорой, и слёзы градом брызнули из глаз.

Подоспел Антиох, за ним остальные. Они перенесли князя в дом. Доктор Леман констатировал смерть.

— Князь жил достойно и умер как праведник, — сказал он.

Траурный обряд был долгим. Сначала отпели князя в домовой церкви. Затем скорбная процессия тронулась в путь, далёкий и нелёгкий.

Семейная усыпальница светлейших князей Кантемиров находилась в Никольском монастыре, рядом со Славяно-греко-латинской академией и синодальной типографией, в самом центре первопрестольной столицы. Рядом лежала Красная площадь с собором Василия Блаженного, с Кремлем и его святынями.

Своим иждивением князь возвёл в монастыре надвратную церковь над усыпальницей, где покоились супруга Кассандра и дочь Смаранда, умершая шестнадцати лет от роду...

На погребальную церемонию прибыли Пётр и Екатерина, великие княжны, Сенат в полном составе, министры и послы иностранных государств.

Пётр был опечален. Он приблизился ко гробу и прикоснулся губами к холодному лбу усопшего. То же проделала и Екатерина.

— Истинно бесценного человека погребаем, — возгласил Пётр. — Не можно его заменить, нету у нас иного столь высокой учёности.

Всё это время Марию била нервная дрожь, она ослепла и оглохла. Она не слышала слов соболезнования, которые говорили ей Пётр, Толстой, Феофан Прокопович, маркиз Кампредон... Люди двигались мимо сгрудившихся возле гроба родных, отдавая последнюю дань покойному, но Мария не видела их: горе и слёзы ослепили её.

Екатерина поняла, что ей следует явить собравшимся показное великодушие к поверженной сопернице. Она подошла к Марии и обняла её хрупкие плечи, говоря слова утешения. Но Мария окаменела. Только потом ей рассказали о жесте царицы.

Братья увели её, бесчувственную, в дом. Нервический припадок перешёл в долгую болезнь. Она пришла в себя спустя две недели после похорон отца. Память с трудом возвращалась к ней. Но были полные провалы. Ей говорили о скорбных словах императора, о жесте царицы, но Мария отрицательно мотала головой. Для неё всё кончилось со смертью отца.

Пётр был удручён. В трагедии, разыгравшейся на его глазах, была, он чувствовал это, некая доля его вины.

Самодержец! Радел о державе, о власти — самодержавной, забывая о тех, кто её подпирал своею жизнью и своею смертью.

Архиепископ Феофан, произносивший надгробный панегирик князю, а то был высокий панегирик, понял, что творится в душе монарха. Спустя некоторое время Пётр призвал его для душеполезной беседы: разговор с Феофаном был всегда утешен да и занимателен. Ибо преосвященный мыслил неординарно, говорил красно и с великою убидительностью. Он был ревностным приверженцем царя и его преобразований — видел в них мудрость истинного радетеля о пользе и благе государства и народа.

Пётр работал в токарне. Из-за двери доносилось мерное жужжание станка.

Токарня — святая святых. О том гласила надпись на двери, собственноручно выведенная Петром:

«Кому не приказано или кто не позван, да не входит сюда, не токмо посторонний, но ниже служитель дома сего, дабы хозяин хотя сие место имел покойное».

Феофан был позван. Двое дюжих гвардейцев, дежуривших у двери, были предупреждены и впустили его.

Пётр, склонившись над станком, водил резцом по болванке мамонтовой кости. Обернувшись, он увидел Феофана и кивком указал ему на одно из кресел, продолжая обтачивать заготовку. Мелкая жёлтая стружка неслышно падала на станину, источая странный горький дух.

Наконец Пётр разогнулся, снял ногу с привода, положил инструмент и сел напротив Феофана.

— Ты мне навроде исповедника, — обратился он к нему. — Занятно, однако, что доныне в митрополичий сан не возвышен.

— Синодальные старцы ревнуют, государь. Тебе ведомо, каковы они. При заведении Синода, опять же с твоего согласия, государь, решено было в митрополиты более не поставлять. Преосвященный Стефан, царствие ему небесное, да святится имя его, президент Синода был последним митрополитом.

— Запамятовал, Феофане. — И Пётр ударил себя по лбу. — С той поры, как Синод учреждён был, я в его дела не мешался.

— Ну-ну, — с иронией отозвался Феофан. Он мог чувствовать себя свободно в общении с государем — оказал ему немало услуг, подпирал его духовно и церковно. Сочинил «Правду воли монаршей», где обосновал право государя избирать себе наследника.

— Слыхал ты: самозванец объявился под именем сына моего в палестинах вологодских. И во Пскове некий расстрига тож.

— Дошло до меня, вестимо. И в Синоде разговор был.

— Приказал я учинить строгий розыск и сих воров предать лютой казни. А душа болит, Феофане, болит душа...

Прокопович пожал плечами, как бы говоря: стоит ли печалиться. А вслух сказал:

— На Руси, государь, тебе ведомо, издревле являлись самозванцы. Что с того.

— Скорбит душа. И в снах моих стал являться мне Алексей, вот что. Стоит предо мною, бледный, на челе пот каплями, и одно молвит: батюшка, батюшка...

— Сходное видение было у покойного Стефана. Келейник его да исповедник сказывали: говорил им преосвященный, что являлся-де ему не единожды дух покойного Алексия на смертном ложе и пророчествовал...

— Что же он пророчествовал? — торопливо спросил Пётр, как бы опасаясь, что Феофан не решится огорчать его.

Но Феофан, ничуть не смутившись, продолжал:

— Что семя-де его взойдёт на престоле российском, ибо Господь не попустит беззакония. Э, государь, стоит ли верить сим видениям. То наваждение от беспокойных мыслей, сонные бредни. Их должно отгонять молитвою. Постом и покаянием.

— Покаянием, говоришь? — Пётр возвысил голос. — Должно ли мне каяться?

— Сказано всем сущим; покаяния отверзи ми двери. Покаяние — в благих делах. Позволь, государь, присоветовать: ускорь бракосочетание дщери твоей любимой Анны с герцогом Голштинским, тож тебе по сердцу...

— Ну а далее-то что? — подозрительно спросил Пётр.

— А далее то, — невозмутимо продолжал Феофан, — что герцог есть законный наследник шведской короны, к коей со временем можно будет присовокупить корону российскую...

— Что?! Что ты брешешь?! — Лицо Петра налилось кровью.

— Прости, государь, оговорился, — несколько опешив, торопливо произнёс Феофан. — К короне российской с воцарением герцога на престоле присовокупится само собой и шведская.

— Так ты что советуешь — объявить герцога наследником моим?! — сердито проговорил Пётр.

— Посуди сам, государь: супруга его, царевна Анна Петровна, даст Бог, родит наследника мужеского пола. Да не одного. Кровь Романовых не угаснет...

— Бредишь ты, Феофане, — прервал его Пётр. — И кабы я от иного сей бред услыхал, быть бы ему битым, а то и пытанным. Чтоб герцог Голштинский утвердился на российском престоле!.. Да после долгой войны со шведами! Истинно бредишь. Искривились мозги твои, вовсе не в уме ты. Ступай, покамест я палкою не поучил уму-разуму.

— Прости, государь, коли я не так сказал и тебе не потрафил, — пробормотал Феофан, торопливо вставая и пятясь к двери. — Желал, как лучше, добра желал.

— Твоё добро ровно собачье говно! — рявкнул Пётр.

Оставшись один, он некоторое время шагал по токарне, будучи смятен и собираясь с мыслями. Коли такого добра желает человек, близкий ему по духу, истинный сорадетель, то чего же ждать от иных. От Катеринушки? Она небось лелеет тайную надежду стать монархиней? Но ведь бабе на российском-то престоле николи не бывать. То было бы зазорно. Наследника ж нету. Истинного наследника, законного, желанного. С коим примирились бы все сословия...

Вернулся к станку, машинально покрутил привод, не прикасаясь к инструменту. Мыслью возвращался к разговору с Феофаном.

— «К короне российской присовокупится корона шведская», — вслух повторил он. — Да ежели девок моих выдать за иностранных потентатов. Кто ж останется тогда?

Мысли были неотвязны. Разговор с Феофаном, сны, пророчество Стефана Яворского — всё это подняло со дна сознания копившиеся там опасения и тревоги. Он вдруг понял, что не вечен, что Господь отмерил ему срок и срок этот неумолимо приближается. И являет тому всё более примет. И ночные приступы мучительного кашля, и резкие боли в пояснице, и гнойнички на ногах, и головные боли, становившиеся всё острее, — всё это было грозным предвестьем. Иной раз он не мог самостоятельно встать с постели, не мог разогнуться — каждое движение отзывалось коликами, исторгавшими невольный стон. Доктора — Блюментрост и англичанин Паульсон — квохтали возле, как две наседки, потчевали его снадобьями, от которых не было облегчения.

Однажды, когда приступ боли был особенно мучителен, а все усилия врачей были никчёмны, Пётр разъярился и, обматерив их с обычной своей свирепостью, пинками выставил вон. Воля и водка — два его целителя. Воля была могущественной, она подавляла немощи, ею он держался.

И был долг. Долг самодержавного государя. Долг перед отечеством. Всё чаще и чаще Пётр задумывался над его будущим, над возможными восприемниками его дела.

Он было захотел продолжить своё точение, но вдруг отложил резец, открыл дверь и кликнул Макарова, занимавшегося рядом бумажными делами.

— Слышь, Лексей, прикажи послать немедля за князем Василь Лукичом. Да пусть тотчас явится в токарню.

Василий Лукич Долгоруков был министром в Париже и только что вернулся оттуда после долгих матримониальных переговоров с всевластным регентом Филиппом и кардиналом Дюбуа. Пётр желал выдать Лизету, Лиску, Елисавет Петровну, среднюю дочь свою, за мальчишку тринадцати лет от роду, будущего короля Франции Людовика XV. Согласия, похоже, не было.

— Докладай, Лукич. — Пётр был, по обыкновению, нетерпелив.

— Неладно, государь. Один, регент Филипп Орлеанский, источен беспутною жизнью от всевластия своего и может помереть в одночасье, другой стар, упрям и болен. Тоже не жилец на белом свете. Регент желает видеть сына своего герцога Шартрского Людовика за нашей великой княжной. Да и то ежели сему герцогу будет обеспечен польский престол. Упрямы оба. Малолетний король, само собою, голоса в сём торге не имеет. Представил я ему портрет нашей принцессы, да только он нимало не взволновался. Мальчишка, одно слово.

Пётр угрюмо глянул на него:

— Стало быть, не сладились. Послал бы ты их в задницу, Лукич.

— Неловко как-то, государь.

— С герцогами и королями, — продолжал своё Пётр, — наш товар бесценен, не дешевле ихнего. Мы своё возьмём.

Остался мрачен, раздумчив. Шагал по токарне взад-вперёд огромными своими шагами, бормоча:

— Нарожали от меня бабы мальчонков, а толку чуть. У одной Дуньки Чернышевой — трое. Мрут от чего-то. То ли семя моё с изъяном, то ли худо берегут няньки да мамки. Экое наваждение!

Шилья вонзились в поясницу изнутри, Пётр выругался, вызвал денщика, приказал принесть кирпич с печи: приложишь горячее, ан легче станет. Сам изыскал, без докторов.

Стал перед иконой Богородицы Утоли Моя Печали, сказывали — целительная. Просил облегчения. Кирпич, прижатый к пояснице, медленно остывал. Молитва ли, тепло ли помогло — боль отступала. Просил Господа помилосердствовать.

— Всемогущий Боже, всё ты видишь — и мои заботы, и мои недуги. Облегчи, избавь. Велика моя ноша, а кому передать, не ведаю. Грех на мне, грех сыноубийства, каялся и каюсь. Радел о благе отечества моего, единое помышление было о нём.

Искупительная жертва — какова она будет. Помыслил о ней, и стало легче.

Кликнул Макарова:

— Готовь выезд. Со мной поедешь.

Макаров взглянул вопросительно.

— Тайны из сего не делаю. Внучат навещу. Гляну, каковы они. Чать, моего семени доля.

Пришёл черёд удивляться Макарову. Привык к непредсказуемым, неожиданным поступкам своего повелителя, но, чтобы он вдруг вспомнил о своих внуках — детях погубленного сына Алексея, такого не бывало. Как-то раз спросил, каково за ними смотрение. Ему доложили, что приставлен к ним человек старательный камер-юнкер Семён Афанасьев сын Маврин, что обучает их манерам и обходительности танцмейстер Норман, ходят за ними женщины из обстоятельных. Услыхав, успокоился и более не вспоминал.

Приезд императора к сиротам вызвал переполох — не ждали, не чаяли столь высокой милости.

— Ваше императорское величество. — Маврин, обомлев, дрожащим голосом докладывал: — Их высочества Пётр и Наталья находятся в полном здравии и благополучии...

— Веди, веди меня к ним, — не дослушав, гаркнул Пётр. — Сам у них справлюсь, каково за ними смотрят.

Старшей, Наташе, исполнилось девять, внучонку Петруше двенадцатого октября минет восемь. Завидев Петра, дети, занятые какой-то игрой, вскочили с пола, и оробев, уставились на него.

— Чего зенки-то выпучили? — стараясь говорить как можно мягче, произнёс Пётр. К горлу подкатил нежданно комок. Сглотнув его, он продолжал: — Встречайте, дед я ваш.

Петруша выступил вперёд. Он был, несомненно, Нарышкинской породы, унаследовав от отца высокий лоб, серые глаза с лёгкой выпуклинкой, как у деда, да и росточком, видно, будет в обоих.

— Здравствуйте, дедушка император всероссийский и прочая, и прочая, и прочая, — нараспев произнёс он.

Пётр невольно рассмеялся. Лёд был сломан.

— И прочая, говоришь? Я-то император, а ты кем собрался стать?

— Генералом вашего императорского величества, — совершенно серьёзно отвечал внук.

Пётр окончательно развеселился. Он был и тронут и умягчён.

— Вишь, без подарков явился к вам. Пришлю непременно, коли оплошал. Любите небось подарки?

— Подарки все любят, — со взрослой интонацией отвечал мальчик.

— А ты чего помалкиваешь, Наташа? — обратился Пётр к девочке, жавшейся в углу комнаты.

— Я... боюсь, — после долгого молчания отвечала девочка. — Вы... Вы такой страшный.

— Страшный? — изумился Пётр. — Отчего же? Я тебя не съем. Я к детям добрый, — сказал он и с огорчением подумал, что к внукам своим он не был добр — их для него просто как бы не существовало. А они были и при живом бессердечном деде росли сиротами.

Сейчас Пётр живо чувствовал своё бессердечие. Искупить его — искупить грех, грех смертельный, острота которого колотьём отдавалась во всём теле!

Он приказал подать себе кресло. Кресла не нашлось, принесли большой стул — мебель в комнате была детская. Он уселся и позвал:

— А ну, Петруша, иди к деду.

Мальчуган без робости подошёл, и Пётр, наклонившись, привлёк его к себе.

— Генералом, стало быть, хочешь стать? А знаешь ли ты, внучек, что чин сей надобно выслужить? Я вот всю свою жизнь чины выслуживал. С простого бомбардира чрез унтер-офицерские и офицерские чины в адмиралы вышел.

— Я готов выслужить, — согласился Петруша. — Ваше императорское величество может сей момент произвесть меня в солдаты Преображенского полка.

— Ах ты, малец мой занятный! — умилился Пётр и поцеловал внука в макушку. — Непременно произведу. И указ выпущу по сему случаю. А покамест солдатиков тебе пришлю французского изготовления. Ты, чать, солдатиков любишь?

— Люблю, конечно, — серьёзно отвечал Петруша, — Только мало у меня их. И книжек с картинками мало. Уж вы, дедушка, ваше императорское величество, постарайтесь.

— Непременно постараюсь. Всё у вас будет, внучонки мои.

Он был растроган, что случалось с ним весьма редко. Чувство вины, почти незнакомое, отныне пребывало с ним. До чего занятный внучонок. И внучка, хоть и дичилась, таково мила да пригожа.

Макарову наказал:

— Пошли, Лексей, от моего имени сластей, опять же игрушек и книжек, какие есть, и поболее. Солдатики у меня в токарне спрятаны, для Шишечки нашего из Франции вёз, царство ему небесное, безгрешному младенцу Петру Петровичу. Отныне владеть ими Петру Алексеичу. Каково занятен внучонок. И разумен, ровно взрослый, рассудительно так отвечает. Буду отныне их навещать, сироток малых, — пробормотал Пётр, и снова невольный комок подступил к горлу.

«Чувствителен становлюсь на старости лет, — подумал он. — Иной раз и слеза прошибает. Износился я, видно. В молодых летах такого не бывало».

Вздохнул тяжко: «Покаяния отверзи ми двери. Вины мои бессчётны, но ты, Господи, видишь, каково бьюсь не ради блага своего, а токмо ради отечества. Явление сновидное Алексия есть знамение: внук-де твой суть истинный наследник!..»

Мысль эта словно бы пронзила его. Пётр постарался отогнать её, но это оказалось непросто. И тут он вспомнил Марию Кантемирову и великую надежду свою. Отчего же не родила ему наследника? Что стряслось с нею там, в Астрахани?

Он поворотил свою одноколку к московской усадьбе Кантемира близ той же Никольской улицы, имя которой дал монастырь. Вылез и широкими шагами взошёл на крыльцо. Толчком ноги распахнул дверь и, отодвинув обомлевшего мажордома, не спросись, прошёл в Марьины покои.

Она была у себя. Вскрикнула, завидев его, переменилась в лице, ноги подкосились — и почти без чувств рухнула в кресло.

— Не ждала, Марьюшка. Прости, винюся.

Легко поднял её, бледную как мел, поцеловал в губы. И бережно опустил в кресло.

— Сиди, сиди, — жестом остановил он её, порывавшуюся встать, — пришёл сказать, что помню, храню в себе. Была ты в беспамятстве в день похорон отца, справлялся потом, сказывали, хворала. Хочу спросить у тебя: отчего скинула? Как такое случилось? Аль навредил кто?

Мария не отвечала. Она была словно бы в столбняке — от неожиданности, от потрясения.

Наконец разлепила бескровные губы и прошелестела:

— Видно, так. Видно, не без того. Видно, доктор Поликала дал мне не то питьё. Он с государыней в сговоре...

Замолчала, потупилась.

— Боюсь, не оговорила бы. Но племянница ваша, мой повелитель, таково высказывалась. Она за государыней и её передвижениями следила в оба глаза.

Пётр зарычал.

— Могла. А ныне, докладывают, завела шашни с Монсом. Не ведаю, как далеко зашли. Может, далее, чем можно.

Рывком подхватил Марию, снова поднял её и прижал к себе.

— Не оставляй надежды! Надейся! Это говорю тебе я. А пока прощай.

Повернулся и, не глядя вокруг себя, не замечая переполоха в доме, павшей на колени дворни, вышел вон. Погнал коня в Преображенское. Конные гвардейцы, словно приклеенные, следовали за ним.

Толстой его дожидался.

— Государь, весть отрадная: курьер от Матюшкина — Баку взят!

— Экой праздник! — вскричал Пётр. — Прикажи палить из пушек сколь можно. И бирючей разослать с оной радостной вестью.

Макаров держал в руках рапорт Матюшкина.

— Чти же, чти, Лексей! — нетерпеливо произнёс Пётр.

Матюшкин сообщал, что подступил к городу с четырьмя полками, готовился было к осаде: султан тамошний объявил, что бакинцы готовы-де отразить любое нападение, как отразили они Дауд-бека, который четыре года пытался завладеть городом. Но после первых пушечных выстрелов выслали парламентёра и сдали Баку.

— Отпиши ему, Лексей: «Письмо ваше я получил с великим довольствием, что вы Баку получили (ибо не без сомнения от турков было), за которые ваши труды вам и всем при вас в оном деле трудившимся благодарствуем и повышаем вас чином генерал-лейтенанта...»

Да припиши: «Поздравляю со всеми провинциями, по берегу Каспийского моря лежащими, понеже посол персицкий оные уступил».

Москва привыкла к пушечной пальбе, Пётр приучил москвичей. Россия стояла как утёс, никто не смел покуситься на её пределы. И гром пушек, и огненная потеха — фейерверк означали только одно: ликование по случаю ещё одной победы российского воинства.

Таким, победным, был 1723 год.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

...те, кто знал Россию 30 лет назад, видя, что ныне происходит в ней, вынуждены признать, что только такой мужественный, просвещённый и трудолюбивый монарх мог произвести столь счастливый и всеобщий переворот. И действительно, Ваше Величество, он беспрерывно трудится, чтобы просветить свой народ, сделать его полезным государству и возвеличить до высшей ступени славы... а равно и над тем, чтобы вывести дворянство из недостойного людей бездействия, в которое оно было погружено... Царь сам исполнял обязанности барабанщика и плотника и постепенно, переходя из чина в чин, дослужился до генерала и адмирала, всё время безусловно соблюдая подчинение и повиновение старшим и с неуклонной точностью подчиняясь дисциплине...

План Персидского похода составлен был лишь в январе. К началу мая всё было готово. И если бы этот план в точности исполнен был во всех подробностях, а частые в Каспийском море бури не разбили бы его кораблей, Царь уже в первую кампанию достиг бы Гиляни... И вот благодаря ему Россия, недавно ещё едва известная по имени, теперь стала предметом внимания большей части европейских держав, которые ищут её дружбы...

Ваше Величество усмотрите в начале переданного мне Остерманом контрпроекта, что Царь желает и надеется, что Ваше Величество не откажете признать за ним титул ИМПЕРАТОРА... Я предполагаю это на тот случай, если Ваше Величество дозволите мне титуловать Царя ИМПЕРАТОРОМ...

Маркиз де Кампредон — королю Людовику ХV

Прогневали мы Бога, что вижу гнев Его Императорского Величества на мужа моего: того ради, Всемилостивейшая Государыня, припадая к ногам Вашего Величества, прошу со слезами: умилосердись, Премилосердная Государыня мать, покажи над нами, сырыми, Божескую милость, не дай мне, бедной, безвременно умереть, понеже и кроме того всегда была больна, а ныне, видя себя в таковом злом бедстве, и последнего живота лишаюсь. Известно вам, Всемилостивейшая Государыня, что у нас, сирых, и отец и мать, вся наша надежда только что Ваше Величество.

Александра Волынская — императрице Екатерине

Письмо ваше от 8 числа генваря мы получили, чрез которое уведомились, что Бог вам даровал сына Петра, со оным новорождённым вам поздравляем...

(То был сын Петра, впоследствии знаменитый екатерининский полководец граф и генерал-фельдмаршал Румянцев-Задунайский).

Екатерина — бригадирше Марье Румянцевой

Очень скоро после праздника Св. Крещения 1725 г. император почувствовал припадки болезни... Вскоре от жгучей боли крики и стоны его раздались по всему дворцу... Страшный жар держал его почти в постоянном бреду. Наконец, в одну из тех минут, когда смерть перед окончательным ударом даёт обыкновенно несколько вздохнуть своей жертве, император пришёл в себя и выразил желание писать, но его отяжелевшая рука чертила буквы, которых невозможно было разобрать, и после его смерти из написанного им удалось прочесть только первые слова: «Отдайте всё...»

Из «Записок» тайного советника герцога Голштинского графа Г. Ф. Бассевица

Что се есть? До чего мы дожили, о россияне? Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем!.. Какову он Россию свою сделал, такова и будет; сделал добрым любимою, любима и будет; сделал врагам страшною, страшная и будет; сделал на весь мир славною, славная и быти не перестанет...

Феофан Прокопович — из надгробного слова

Девятитысячная толпа воров, предводительствуемая отставным полковником, решила поджечь Адмиралтейство и все другие присутственные службы Петербурга, схватить и перерезать всех иноземцев. Изловлено тридцать шесть человек, одних посадили на кол, других подвесили за рёбра... Положение представляется опасным. Нищета растёт день ото дня. На улицах можно встретить людей, которые умоляют купить их детей. Указано под страхом наказания ничего не подавать нищим. Чем же остаётся им заняться, как не грабежом.

Саксонский резидент Лефорт — королю Августу II

14 октября 1725 года. Царица Екатерина I продолжает предаваться излишествам до такой степени, что это грозит ей концом.

22 декабря. Царице было довольно скверно после кутежа в день поминовения св. Андрея Первозванного... Кровопускание принесло ей облегчение; но так как она чрезвычайно тучна и предаётся разгулу, то здесь опасаются, что в конце концов её хватит кондрашка.

Из записок маркиза Кампредона — спустя несколько месяцев после смерти Петра

Нет возможности описать разгул, царящий при дворе императрицы. День превращён в ночь... Никто ни о чём не заботится... Дворец глух ко всему; всюду интриги, лихоимство, распад...

Боюсь прослыть за враля, если стану описывать придворную жизнь... Кто поверит, что ужасные попойки обращают день в ночь... О делах позабыли: всё застыло и погибает...

Казна пуста, денег не поступает, никому не платят...

Из донесений саксонского резидента Лефорта своему двору

ОБ АВТОРЕ

ГОРДИН Руфин Руфинович — прозаик, член Союза российских писателей, член Международной ассоциации писателей — баталистов и маринистов, член Союза писателей Молдовы, автор исторических романов «Колокола опалы и свирель любви» (1984) — о судьбе «полудержавного властелина» А. Д. Меншикова, «Под звездою Кутузова» (1987), «Под Пушкинской звездою» (1989), «Жестокая конфузия царя Петра» — о Прутском походе Петра I и др. По признанию самого автора, он строго следует историческим реалиям, помня крылатое выражение Цицерона: «История — учительница жизни».

Роман «Петру Великому покорствует Персида» о Персидском походе Петра I (1722—1723 гг.) печатается впервые.

Примечания

1

Головкин Гаврила Иванович (1660—1734) — постельничий царевича Петра, затем начальник Посольского приказа, государственный канцлер, сенатор, президент коллегии Иностранных дел.

2

...мелкое шляхетство... — здесь: дворянство.

3

Де Лубрас (Люберас фон Потт) Иоганн Людвиг (169?—1752) — военный инженер и дипломат.

4

...французский консул... — Лави Жан-Мишель (годы жизни и смерти неизвестны) — французский дипломат, жил в Петербурге в 1714—1724 гг.

5

Дюбуа Гийом (1655—1723) — аббат, воспитатель регента французского престола Филиппа Орлеанского, позже посол в Лондоне, кардинал, министр иностранных дел.

6

...злоупотребления коих продолжаются... — А. Д. Ментиков прославился неслыханным казнокрадством.

7

Толстой Пётр Андреевич (1645—1729) — дипломат, посол в Турции, Известен тем, что по поручению Петра уговорил скрывавшегося за границей царевича Алексея вернуться на родину (где его и казнили).

8

Шафиров Пётр Павлович (1669—1739) — сын крещёного еврея-аптекаря, начал карьеру в Посольском приказе переводчиком. Затем крупный дипломат, вице-канцлер, Подобно другим «птенцам гнезда Петрова», не раз попадался на получении крупных взяток.

9

Остерман Андрей Иванович (Генрих Иоганн) (1686—1747) — секретарь Посольского приказа, затем дипломат. Заключил Ништадтский мир, вскоре после чего был назначен вице-президентом коллегии Иностранных дел.

10

Де Кампредон Анри (годы жизни и смерти неизвестны) — «полномочный министр» Франции при русском дворе в 1721— 1726 гг.

11

...новопоставленный губернатор... — Волынский Артемий Петрович (1689—1740) — ротмистр, затем секретарь Шафирова, дипломат. Был посланником в Персии, а 1719—1725 гг. — губернатор вновь учреждённой Астраханской губернии. Позже известен своими политическими проектами, за которые и репрессирован во времена бироновщины.

12

...на вожделенном... западе: в Ингерманландии... — Ингерманландия — по-русски Ижорская земля — восточное побережье Финского залива.

13

...прославленные... ганзейские города... Но допрежь всего — Парадиз. — Парадиз (фр.) — рай. Так именовал Пётр Санкт-Петербург.

14

15

...велеустым митрополитом... — Яворский Стефан (в миру Симеон) (1658—1722) — руководитель Славяно-греко-латинской академии, затем (после смерти патриарха Адриана) — местоблюститель патриаршего престола, президент Синода. Поначалу поддерживал деятельность Петра, затем сочувствовал царевичу Алексею. Автор многих проповедей и панегириков.

16

...столица Золотой Орды... — Сарай-Бату (по летописи Сараи Большие) — город, построенный ханом Батыем в 1254 г. Сожжён Тимуром в 1395 г., окончательно разрушен в 1480 г. Ныне — село Селитренное Астраханской области.

17

...Кульер от Беневения... — Беневени Флорио (167? — после 1727 г.) — выходец из г. Рагузы (Дубровника), с 1701 г. на русской службе. Переводчик, дипломат.

18

Шереметев Михаил Борисович (1672—1714) — граф, генерал-майор, взят турками в заложники вместе с Шафировым, Толстым и др. в финале Прутского похода. Умер от тяжёлых последствий заключения сразу по возвращении в Россию.

19

...претерпели в аманатах... — Аманат (тюрк.) — заложник, обычно из числа знати.

20

Бухгольц Иван Дмитриевич (168? — после 1739) — подполковник, позже бригадир, деятель сибирской администрации, основатель Омска (1716).

Бекович-Черкасский (Девлет-Гирей-мурза) Александр (168?—1717) — кабардинский князь, воспитывался в доме дядьки Петра I Б. А. Голицына. Убит во время похода в Хиву.

21

...в Шемахе во время бунта. — Имеется в виду погром русских купцов в азербайджанском городе Шемаха, учинённый в 1722 г, тамошними лезгинами.

22

...всемогущий сибирский губернатор... — Гагарин Матвей Петрович (1679—1721) — сибирский губернатор, казнён за злоупотребления властью.

23

...узнав руку Макарова. — Макаров Алексей Васильевич (1675—1750) — кабинет-секретарь Петра I, по словам современников, «сопровождал государя повсюду и заведовал делами, о которых не давалось знать Сенату».

24

Кантемир Димитрий Константинович (1673—1723) — князь, молдавский господарь с 1710 г., перешёл на сторону Петра I во время Прутского похода, затем эмигрировал в Россию. Писатель, учёный-энциклопедист, член (с 1714 г.) Берлинской академии.

25

...первая супруга Касандра... — Первой женой Д. К. Кантемира была Кантакузен Кассандра Щербановна (1682—1713), дочь валашского господаря. Второй — Трубецкая Настасья Ивановна (1700-1755).

26

Брынковяну Константин (1654—1714) — господарь Валахии с 1688 г., схвачен турками по подозрению в прорусских симпатиях, казнён.

27

...княжич Антиох... — Кантемир Антиох Дмитриевич (1708—1744) — князь, дипломат, известный поэт и философ.

28

Аль-Кинди Абу Юсуф Якуб бен Исхак (79? — ок. 870) — арабский философ и учёный, первый представитель восточного аристотелизма.

29

Штык (пол.).

30

Транспортных, грузовых судов (ласта — единица веса, равная 120 пуд.).

31

Лекарь (нем.).

32

Геннин (Геннинг) Виллим Иванович (Георг Вильгельм) (1676—1750) — на русской службе с 1698 г., картограф, инженер-артиллерист. Прошёл путь от фейерверкера до генерал-поручика, директора Сибирских военных заводов.

33

...в... скиты за... Денисовым. — Денисов Андрей (1674—1730) — происходил из рода князей Мышецких, один из создателей поморской беспоповской общины староверов. Основатель Выгорецкой обители в Олонецком крае.

34

...за болтание его проучит. — Ромодановский Фёдор Юрьевич (1640—1717) — князь-кесарь, генералиссимус, занимая о 1686 г. пост начальника Преображенского приказа, прославился страшной жестокостью по отношению к подследственным.

35

36

...о герцоге Голштинском... — Карл-Фридрих, герцог Голштинский (1680—1739) — после смерти Петра стал супругом его дочери Анны, отцом императора Петра III.

37

Головин Фёдор Алексеевич (1650—1706) — дипломат, генерал-адмирал русского флота.

38

...«нет лицеприятия у Бога», — Посл. к римлянам, 2.11.

39

Долгоруков Григорий Фёдорович (1657—1727) — дипломат, сенатор, действительный тайный советник.

40

Вестник.

41

...сколь от Аюки потребовал... — Аюка (1642—1724) — калмыцкий хан с 1672 г., принял власть после смерти своего дяди Шугур-Дойчина, объединил калмыцкие роды. Непоследовательный («часто своевольничал») сторонник России.

42

Любовница.

43

Экосез (фр. danse ecoccaise, букв, шотландский танец) — изначально шотландский народный танец под аккомпанемент волынки, позже, с конца XVII в., бальный танец. В России иногда назывался англез.

44

...любимец государя... — Нарышкин Александр Львович (1694—1746), сын Л. К. Нарышкина, был послан Петром для обучения морскому делу за границу. Деятель флота, позже сенатор, тайный советник.

45

Контрданс (англ. countr danse — деревенский танец) — английский народный, позже бальный танец, в Германии также именовавшийся франсезом.

46

Аталык (от тюрк. — подобный отцу) — один из высших чинов в Бухаре.

47

Кизилбаши (букв.: красноголовые) — так называли персов из-за их обычая красить волосы хной.

48

...куафёру… побрить. — Куафёр (фр. coiffer) — парикмахер.

49

...в наше отсутствие управлял им... — Нарышкин Лев Кириллович (1664—1705) — дядя Петра I, начальник Посольского приказа, член боярского совета, управлявшего Россией во время заграничного путешествия Петра.

50

...прозвище которого было Сильный... — Август II (1670—1733) — под этим именем на польский престол в 1697 г. был избран саксонский курфюрст Фридрих-Август I. Терял престол в 1706—1709 гг. после шведской интервенции, восстановлен в правах Петром I. Отличался огромной физической силой.

51

...в стиле Луи Каторз — т. е. в стиле Людовика XIV (Loui Quatorze).

52

...пьесы Скарлатти... Шамбоньера... Куперена... — Скарлатти Доменико (1685—1757) — итальянский композитор, клавесинист и капельмейстер. Шамбоньер Шампион де Жак (после 1601— ок. 1671) — французский клавесинист и композитор. Куперен Франсуа (1668—1733) — французский клавесинист, органист и композитор.

53

Возлюбленной (фр.).

54

Рамо Жак-Филипп (1683—1764) — французский композитор и музыкальный теоретик.

55

...Мухаммеда и его последователей... — Абу-Бекр Абдаллах ибн-Осман (572 или 573—634) — купец в Мекке, ревностный последователь Мухаммеда, последовал за ним в Медину в 622 г., после его смерти а 632 г, стал халифом, начал завоевательные походы за пределы Аравии. Омар ибн-аль-Хаттаб (ок. 591—644) — халиф с 634 г., известный завоеватель.

56

...ну чистая Венус — т. е. Венера.

57

Владыка (лат.).

58

Обозрение (фр.).

59

...мученически скончавший жизнь... — Имеется в виду ростовский князь Глеб Владимирович, убитый в 1016 г. вместе с братом Борисом по приказу третьего брата — Святополка (прозванного за то Окаянным), стремившегося к единоличной власти на Руси. Глеб и Борис позже канонизированы Церковью.

60

Вахтанг VI (1675— 1737) — наместник, затем царь Картли (1703—1724), под напором турецкой агрессии вынужден был эмигрировать в Россию (жил в Москве, затем в Астрахани).

61

Арчил II (1647— 1713) — с 1661 г. имеретинский, а в 1664—1675 гг. — кахетинский царь, с 1699 г. жил в Москве.

62

Иларион (1632— 1708) — настоятель Флорищевой пустыни, с 1682 г. митрополит Суздальский.

63

Иларион (в миру Иван, сын священника Анании) (161?—1673) — архимандрит Печерского монастыря, с 1667 г. митрополит Рязанский.

64

Симеон (160? — после 1677) — игумен Боровского Пафнутьева монастыря, архиепископ сибирский с 1651 г.

65

Кудрявцев Никита Алфёрович (166?—1728) — с 1697 г. помощник воеводы, затем воевода, комендант, вице-губернатор Казани.

66

Лейбниц Готтфрид Вильгельм (1646—1716) — знаменитый математик, основатель и первый президент Берлинской академии наук, подал совет Петру I основать Академию наук в Петербурге.

67

...в месяце мухаррам... — Мухаррам (араб. заповедный) — первый месяц мусульманского лунного календаря (хиджры).

68

…для поддержки князя Ракоци... — Ракоци Ференц (1676—1735) — вождь антигабсбургского венгерского движения, после предательской капитуляции командующего венгерской армии барона Каройи уехал в Россию, затем жил во Франции (его движение пользовалось поддержкой Людовика XIV) и Турции.

69

...чтобы внезапно овладеть Азовом. — Азов, присоединённый к России в 1696 г., вновь отошёл к Турции после провала Прутского похода.

70

...академия де сьянс. — Академия наук (фр. асаdemie de science).

71

Прокопович Феофан (1681—1736) — архиепископ Новгородский, вице-президент Св. Синода, ярый сторонник Петра.

72

Злой дух устрашающего вида (вост.).

73

Начальник, командир.

74

Густав I Ваза (1496—1560) — вождь движения против датчан, король Швеции с 1523 г.

75

...этот дебошан французский... — Лефорт Франц Яковлевич (1656—1699) — происходил из Женевы (Швейцария). Сподвижник Петра I, «первый русский адмирал».

76

Салтан Агмет... — Ахмед III (1673—1736) — турецкий султан в 1703— 1730 гг., свергнут восставшими янычарами (при этом был убит его великий везир Невшехерли Дамад-паша), умер в заточении.

77

...нынешнего шаха... — Хуссейн (Хосейн) (1694—1722) — персидский шах из династии Сефевидов, был свергнут восставшими афганцами во главе с Мир-Махмуд Гильзаем.

78

Провинциях.

79

Дашков Алексей Иванович (166?—1733) — стольник царицы Прасковьи Фёдоровны, затем дипломат, резидент в Польше, посол в Турции. Позже — генерал-почтмейстер, тайный советник.

80

Бонак Жан-Луи (годы жизни и смерти неизвестны) — маркиз, французский дипломат. В годы Северной войны был послом в Польше, затем в Турции. Вёл сложную дипломатическую игру, воспрепятствовал походу войск С. Лещинского на помощь шведам к Полтаве. Но в целом, как считается, его политика была антирусской.

81

Кызлар-агаси (тур. букв. — хозяин девушек) — звание главы чёрных евнухов.

82

...изрядно потрудились... — Соймонов Фёдор Иванович (1682—1780) — окончил навигационную школу в Москве, картограф, затем обер-прокурор Сената, адмирал. Верден Карл фон (годы жизни и смерти неизвестны) — картограф, географ, военный инженер.

83

Крамер Анна Ивановна (1694—1770) — дочь нарвского купца, по взятии Нарвы была угнана в плен и попала в услужение сначала к генералу Апраксину, затем к царице Екатерине, стала гофмейстериной царицы Натальи Алексеевны.

84

...Черкасов... записывал... — Черкасов Иван Антонович (1698—1757) — тайный кабинет-секретарь Петра I, Екатерины I, Впоследствии действительный тайный советник.

85

...к наказному гетману и миргородскому полковнику... — Апостол (1654—1734) — миргородский полковник с 1683 г., наказной гетман с 1700 г. Замешан в дело Мазепы, но прощён за активное участие в Северной войне. Гетман Малороссии с 1727 г.

86

Разновидность парусника.

87

Шаутбенахт (гол. — букв. бди ночью) — предадмиральский чин.

88

Рея, поперечина на мачте (устар.).

89

Стражи, подразделения янычар.

90

Боярские чины в Молдавском княжестве.

91

...власть на все причерноморские... — Сведения о гигантских масштабах Хазарии, охватывавшей-де чуть ли не всю южную часть Восточной Европы, распространял хазарский каган (князь) Иосиф в посланиях к своим испанским единоверцам. Большинство нынешних историков считают эти данные сильно преувеличенными.

92

Мукаддаси, Ал-Балхи — средневековые арабские географы.

93

Большие вместительные сосуды.

94

Звание, соответствующее доктору богословия.

95

Матюшкин Михаил Афанасьевич (1676—1737) — один из первых «потешных» Петра, послан царём для изучения морского дела за границу, дослужился до генерал-аншефа.

96

Негром,

97

Кегая (кяхья) — заместитель великого визиря; рейс-эфенди — министр иностранных дел.

98

...легендарный халиф... — Харун аль-Рашид (ок. 765—809) — халиф (с 786 г.) из династии Аббасидов, считавшийся крайне добродетельным.

99

...десять персидских фарсангов. — Фарсанг (фарсах) — восточная мера пути, в разное время соответствовавшая 3-9 километрам.

100

Гербер Иоганн Густав (168?—1734) — родом из Бранденбурга, на русской службе с 1710 г. Картограф, военный-артиллерист.

101

Муртузали (от перс. — любимец Али) — ханский прислужник.

102

Фаминцын Михаил (167?—1731) — с 1721 г. комендант петербургской крепости, позже генерал-майор.

Блеклой Семён Александрович (?—1727) — командир Владимирского пехотного полка, затем бригадир, комендант Кронштадта.

103

Окоп, земляное укрепление (то же — ретраншемент).

104

...двухбунчужный паша... — Бунчук — привязанный к шесту конский хвост считался у турок (затем и у казаков) символом власти, два же бунчука означали очень большого вельможу.

105

...Ивана Краснощеченка... — Краснощёков Иван Матвеевич (168?—1740) — войсковой старшина Донского войска, был известен лютостью и удалью, почему оставил заметный след в казацком фольклоре.

106

Долгоруков Василий Лукич (168?—1739) — князь, дипломат, действительный тайный советник.

107

Скорняков-Писарев Григорий Григорьевич (168?—1746) — профессор артиллерии в Морской академии в Петербурге, затем обер-прокурор Сената. Учёный, педагог, заведовал «циферными школами». Напечатал первый русский трактат по механике.

108

...поистине просвещённый человек... — Голицын Дмитрий Михайлович (1665—1757) — князь, обладатель крупнейшей в России частной библиотеки. В начале царствования Анны Иоанновны — видный «верховник».

109

Голицын Михаил Михайлович (1675—1730) — крупный военачальник, под Полтавой командовал гвардией. Генерал-фльдмаршал, президент Военной коллегии.

110

...на два куверта... — т. е. на два прибора.

111

Бом-кливер, кливер и фока-стаксель спустить! — Кливер — косой треугольный парус в передней части судна, фока-стаксель — косой треугольный парус на фок-мачте.

112

Брамсель и бом-брамсель убрать! — Брамсель — самый верхний прямой парус.

113

...ставшая потом Чернышёвой... — Ржевская Евдокия Ивановна (1693—1747) — жена сенатора (бывшего царского денщика) Григория Петровича Чернышева. Одна из многочисленных любовниц Петра, прозвана им за темперамент Авдотья Бой-баба.

114

...до кончины своего подлинного отца. — Будущий полководец Пётр Александрович Румянцев-Задунайский родился в Петербурге 4 января 1725 г, Его номинальный отец Александр Иванович Румянцев был тогда послом в Константинополе.

115

...скончавшая жизнь на плахе... — Гамильтон Мария Даниловна (168?—1719) — камер-фрейлина Екатерины Алексеевны, попала под следствие по обвинению в убийстве собственных младенцев и была казнена. Её отрубленная голова долгое время сохранялась по приказу Петра заспиртованной в Кунсткамере Академии наук.

116

...мой поэт Недим. — Недим Ахмет (1681—1730) — турецкий поэт.

117

Наби Юсуф (1642—1712) — турецкий поэт и философ.

118

Жанр восточной поэзии, как правило, элегическое стихотворение значительного объёма.

119

Газель — небольшое стихотворение моноритмического склада.

120

Бейлербей (от тур. — бей над беями) — генерал-губернатор.

121

Куракин Борис Иванович (1678—1727) — свояк Петра I (первым браком был женат на сестре царицы Евдокии — Ксении), дипломат.

122

...французского инженера Брини. — Де Брини Пётр (168?—1754) — военный инженер, строитель многих крепостей на западных и южных рубежах России, генерал-лейтенант.

123

Матвеев Андрей Артамонович (1666— 1728) — дипломат, посол в Голландии, Австрии. Граф с 1715 г., сенатор, президент Юстиц-коллегии.

Мусин-Пушкин Иван Алексеевич (1649—1729) — начальник Монастырского приказа, позже сенатор.

Брюс Яков Вилимович (1670—1735) — генерал-фельдмаршал, граф (с 1721 г.). Сенатор, президент Берг- и Мануфактур-коллегий. Географ, астроном.

Бутурлин Иван Иванович (1661—1738) — военачальник, в чине генерал-майора был в плену у шведов в 1700—1710 гг., обменян на шведского генерала Мейерфельда. Генерал-аншеф с 1721 г.

Девьер (Девиер) Антон Мануилович (1682—1745) — родом из португальских евреев, переселившихся в Голландию, вывезен из последней Петром I в качестве юнги. Женился на сестре Меншикова Анне (против воли её брата), генерал-полицмейстер с 1718 г., позже граф.

124

...готов вступить с нами в союз. — Карл VI (1685—1740) — император Австрии и Священной Римской империи с 1711 г., вёл войны за испанское и польское наследство, а также с Турцией.

Content

Петру Великому покорствует Персида

Глава первая МЕШОК УШЕЙ

Глава вторая ШАТКОЕ СЧАСТЬЕ МАРИИ

Глава третья ВЗЯЛИ КОТА ПОПЕРЁК ЖИВОТА

Глава четвёртая ГОСТЬ СЛАЗЬ — ЧЁРНАЯ ГРЯЗЬ!

Глава пятая ГУБЕРНАТОР ПАЛ В ЖЕНИХИ

Глава шестая ГИМЕНЕЕВЫ УЗЫ

Глава седьмая СОШЛИСЬ НЕТЕРПЕНИЕ И НАДЕЖДА

Глава восьмая ТЯГОСТЬ ПРЕМНОГИХ ТРУДОВ

Глава девятая ПО ЧИСТЫМ РЕКАМ

Глава десятая НА ВОДЕ НОГИ ТОНКИ

Глава одиннадцатая НЕ ВЕДАЕТ ЦАРЬ, ЧТО ДЕЛАЕТ ПСАРЬ

Глава двенадцатая БОГ ЕДИН ВСЕМ ГОСПОДИН

Глава тринадцатая ДЕДИКЦИЯ ИЛИ ПРИНОШЕНИЯ...

Глава четырнадцатая ЧЁРНЫЙ ЕВНУХ И ЕГО ВЛАСТЬ

Глава пятнадцатая ПРИВАЛ ИЛИ ПЕРЕВАЛ

Глава шестнадцатая БОГ ДАЛ, БОГ И ВЗЯЛ

Глава семнадцатая МОРЕ ЧТО ГОРЕ: КРАСНО СО СТОРОНЫ

Глава восемнадцатая С МЕДВЕДЕМ ДРУЖИСЬ, А ЗА САБЛЮ ДЕРЖИСЬ

Глава девятнадцатая ФУЗЕЛЁРЫ — ПАЛИ!

Глава двадцатая ДЕРБЕНЬ-ДЕРБЕДЕНЬ — ВСЁ ЕДИНО ДРЕБЕДЕНЬ...

Глава двадцать первая ПОВОРОТ ОТ ВОРОТ

Глава двадцать вторая ПЫЛЬ ОТ ШАГАЮЩИХ САПОГ...

Глава двадцать третья ОСАННА СВЯТОМУ КРЕСТУ!

Глава двадцать четвёртая СТРАСТИ СЕНАТСКИЕ И МАТРИМОНИАЛЬНЫЕ

Глава двадцать пятая СУДЬБА, СУДЬБА

Глава двадцать шестая НА НЕТВЁРДЫХ НОГАХ

Глава двадцать седьмая ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава двадцать восьмая ОТДАЙТЕ ВСЁ...

ОБ АВТОРЕ

Примечания