Пекара Яцек

Пламя и крест. Том 1.

Яцек Пекара

Пламя и крест. Том 1.

Прекрасная Катерина

– Это я должна быть матерью Иисуса! – Закричала уверенным голосом Катерина. – Это из моего чрева должен родиться Спаситель.

Она повернулась в сторону лежащего на постели каноника и отбросила пряди чёрных волос, которые до сих пор укрывали её груди густой завесой.

– Если бы я жила тогда в Иерусалиме, именно меня посетил бы Ангел, неся благую весть. Смотри, Герсард. – Она крутанулась на пятке. – Если бы Бог меня увидел, разве возжелал бы он другую женщину?

– Богохульствуешь, – пропыхтел каноник, а его щёки горели, словно покрытые красной краской.

– О, нет. – Она вытянула руки над головой, позволяя Герсарду хорошо рассмотреть её коричневые торчащие соски. – Я это просто знаю.

Она взяла свои полные груди руками.

– Разве я не лучше выкормила бы нашего Господа, чем та еврейская девчонка? Скажи сам! – Бросила она резким тоном.

– Лучше, лучше, – выдохнул Герсард. – Иди уже ко мне, иди!

Она потянулась рукой между ног. Развратным, кошачьим движением.

– Это из этого лона вышел бы Иисус. А не между худых, как палки, ног той девчонки. О, да-а...

Каноник проглотил слюну так громко, что Катерина чуть не разразилась смехом. Однако ей удалось подавить приступ веселья.

– А ты думаешь, что после первой ночи со мной Бог смог бы удержаться, чтобы не навестить меня ещё? Чтобы каждый вечер и каждую ночь не прижимать меня своим светящимся телом?

Герсард вскочил с постели. Одной рукой он схватил Катерину за волосы, другой обнял за талию и опрокинул на ковёр. Потом вторгся в неё, большой и горячий, словно столб огня, который уничтожил Содом.

– Да-а-а! – Застонала Катерина, одновременно усиленно пытаясь вспомнить, точно ли она намазала сегодня кожу розовым бальзамом.

Но когда каноник схватил её за лодыжки и закинул её ноги себе на плечи, она решила поддаться очарованию момента. В конце концов, Герсард был довольно мил, так что нужно было использовать дремавшую в нём бурю, пока эта буря не закончила свой натиск.

* * *

– Эти мужчины... – Она поудобнее вытянулась в лохани и оттолкнула лепестки фиалок, плавающие на поверхности воды. – Воображают, что они хозяева мира.

– А это не так, моя госпожа? – Спросила служанка, осторожно доливая горячей воды из кувшина. Катерина фыркнула.

– Они лишь глина, которую мы лепим, как хотим, чтобы получить нужную нам фигуру.

– Хорошо если б так, – вздохнула девушка.

– Каждый из них хочет что-то от меня получить. Один, чтобы я уверяла его в нежной любви и шептала, как сильно трепещет моё сердце, когда я вижу его, и как всё моё тело охватывает сладкая тоска...

Девушка рассмеялась и начала тереть губкой спину Катерины.

– Эй, кожу мне сотрёшь, растяпа! – Катерина брызнула на неё водой.

– Не сотру, не сотру. – Служанка слышала подобные сетования при каждом купании, так что успела привыкнуть. – Что дальше, моя госпожа?

– Конечно, я рассказываю ему, как скучаю по нему, и каждая минута без него кажется невыносимой пыткой для моего сердца. – Катерина сделала обомлевшее лицо, а потом рассмеялась. – Когда опаздывает, злюсь весь вечер, но, конечно, в конце концов, позволяю, чтобы он успокоил мой гнев. В спальне всё время стыдливо прикрываю грудь и вспыхиваю, словно маленькая девочка. А когда он входит в меня, я кричу, что не могу больше терпеть эту сладкую боль...

Служанка от смеха чуть не упала в лохань.

– И он в это верит?

– Моя милая Ирмина, посмел бы он не поверить!

– Вы же знаете, госпожа, как я не люблю это имя! – Вспылила девушка.

– А как ты хотела бы, чтобы тебя называли?

– Почём я знаю. – Она начала осторожно расчёсывать длинные густые волосы Катерины. – Может, Анна? Аня?

– Тебе дали при крещении имя Ирмина, так что не забивай себе голову, – буркнула Катерина.

Служанка тяжело вздохнула, будто она не могла смириться со злой судьбой, которая наказала её именно таким именем.

– А другие поклонники? Чего хотят? – спросила она.

– Ох, другой опять хочет видеть во мне амазонку, которая оседлает его, словно необъезженного жеребца и потребует, чтобы он строго, без колебаний выполнял каждое её распоряжение. Следующий хочет только, чтобы я хвалила его мужественность, уверяла, что его тело напоминает тело Геракла, только у Геракла не настолько мощная дубинка... Ой, – зашипела Катерина. – Волосы мне хочешь повырывать, мерзкая девка? – Она ущипнула её за руку. – Как Бог свят, прикажу тебя выпороть!

– И кто после этого будет проявлять к вам столько терпения, сколько я? – Ирмина потянулась за кувшином с тёплой чистой водой, проверила пальцем, что температура подходит, после чего перевернула сосуд над головой Катерины.

– Гвозди и тернии, ты хочешь меня сварить?! Кто я, по-твоему? Рак? Чтобы меня обваривать кипятком...

– Прошу вас, не кричите так, а то потом весь вечер будете охрипшей. А мужчины предпочитают женщин с голосом как колокольчик.

– Что ты там знаешь о мужчинах, – фыркнула Катерина. – Нашёлся тут знаток мужских предпочтений.

– Вот госпожа меня ещё немного подучит, а там кто знает... – усмехнулась служанка. – А чего хочет наш милый каноник?

Катерина оттолкнула её руки.

– Хватит, – зашипела она. – Теперь обрежь мне ногти на пальцах ног, но если ты меня поранишь, то я обрею тебя налысо и прикажу показаться так на людях.

– Ага, – пробормотала девушка. – А гости подумают, что у вас больная служанка. У меня-то волосы отрастут, только интересно, что станет с вашей репутацией.

– Вот же растявкалась, холера! – Катерина поднялась и хотела ударить Ирмину по щеке, но та со смехом увернулась.

– Пусть госпожа живо вытянет ноги, а то вода остывает, – приказала она.

– О, каноник. – Женщина легла поудобнее и высунула ступни за край лохани. – Этот любит две вещи. Во-первых, чтобы я говорила ему разные непристойности, – произнося эти слова, она улыбнулась от собственных воспоминаний, но не собиралась посвящать Ирмину в подробности. – Во-вторых, постоянно жаловаться, какой он бедный и недооценённый, сколько у него врагов и как они страшно его преследуют. А я должна его слушать, сострадать и уверять, что он лучше их всех. Хорошо, хотя бы, что когда он уже принимается за дело, то знает, как правильно толочь зерно своим пестом в моей ступке.

– И все вам верят? Тому, что госпожа их так любит, не против того, что вас посещают другие поклонники?

– Глупая девка! – Рассмеялась Катерина. – Ведь каждый из них думает, что до встречи с ним я была невинна, как Святая Дева перед первыми потрахушками с Иосифом. Рыбий пузырь, немного свиной крови, много стонов, слёзы на щеках и румянец смущения творят чудеса! Они дали бы руку на отсечение, что я добродетельнейшая из дам! А если услышат что-то плохое, то верят, что это слухи, распускаемые подлыми людьми.

– Поди ж ты! Жаль, что я со своим парнем не додумалась до такой идеи.

– Ой! – Вскрикнула Катерина. – Ты мне палец порезала! Как Бог свят, отправлю тебя в деревню. Будешь там свиней пасти, только на это и годишься.

– Если госпожа не перестанет дёргаться, я и правда сейчас отрежу палец.

Катерина успокоилась и только пошевелила ногой, как будто хотела убедиться, что она всё ещё на месте.

– Глупая девка, – повторила она. – Подручным у палача тебе работать, а не прислуживать даме.

– Готово, – объявила через некоторое время Ирмина. – Будете выходить, госпожа? Полотенца уже разогреты.

Катерина встала и позволила укутать себя тёплым полотенцем, а потом вышла из лохани, встав босыми ногами на разложенный коврик.

– Ты убьёшь меня когда-нибудь в этой ванне, – пожаловалась она капризным тоном. – Волосы вырвешь, сваришь или порежешь на кусочки. За какие грехи я тебя держу, а?

– Найдётся, наверное, немножко. – Девушка помогла Катерине улечься на кровать и начала втирать в её тело бальзам. – Лучше бы госпоже ребёнком заняться, а то малой опять набезобразничал. Перевернул Риделю лоток и рассыпал все яблоки. А когда Ридель взбесился, он обматерил его последними словами и швырнул в него комком грязи.

Катерина искренне рассмеялась.

– Что он ещё натворил? – Спросила она с интересом.

– Потрепал шкуру мальчишке Шуманнов. Зуб ему выбил.

– Ой, перебесится, – махнула рукой Катерина. – Ты заплатила сколько нужно?

– Заплатила, госпожа. Риделю две кроны, Шуманнам пять.

– Этот ребёнок меня по миру пустит, – Вздохнула Катерина. – Ты говорила с его воспитателем? Есть прогресс?

– Воспитатель? У этого-то есть прогресс, а как же. Неделю назад он пытался меня поцеловать, а сегодня уже руками под юбку полез.

– Мне его выгнать?

– Нет, моя госпожа. Я ему так лицо расцарапала ногтями, что интересно, как он теперь это будет объяснять, – хихикнула девушка. – Потому что на кой он мне? Бедный, как церковная мышь...

– Хвала святым угодникам, ты даже думаешь иногда... Но прогрессом ты довольна?

– Да, госпожа. Говорит, что он уже сейчас разговаривает на латыни не хуже священника, и даже на этом, – она прищёлкнула пальцами, – греческом, многое понимает.

– Очень хорошо, – заключила Катерина. – Умный у меня есть сын, а?

– Умный, умный... – Служанка приступила к массированию икр. – Жаль только, что вы его так часто видите, что скоро забудете, как он выглядит.

– Ну, нашлась тут, материнству меня будет учить! – Зашипела Катерина. – Мало я трачу на его прихоти? Латыни его учат, греческому его учат, религии его учат, риторике его учат, фехтовать его учат... Поесть есть что, одежды полный шкаф. Только не проходит и недели, чтобы я не платила за его шалости. Что было в апреле, когда он Шварцу чуть весь магазин на дым не пустил? Едва его уговорила, чтобы он на меня в суд не подал. Ну, хорошенького понемножку, – решила она, подразумевая массаж. – Из кожи меня скоро выдавишь.

– Я уже приготовила платья, ведь вы же помните, что сегодня вечером приходит господин Гриен?

– Мне ли не помнить, – вздохнула Катерина.

Соломон Гриен был иссушенным старостью, худым, невысоким человечком. Он всегда ходил, опираясь на простую деревянную трость, и никогда не одевался иначе, чем в чёрное. Мало кто в Кобленце знал, кто такой на самом деле Соломон Гриен и сколь огромной властью он обладает. Катерине казалось, что по-своему он искренне её любит и посещает её не только для того, чтобы реализовать свои прихоти. А прихоти у него были особые, ибо, как человек в преклонных летах, он любил уже только смотреть, как бесстыдно голая Катерина извивается и стонет под каким-нибудь из его парней. Сидел себе спокойно в кресле, с обутыми в удобные тапочки ногами, расположенными на специальной подставке и с полной бутылочкой вина. Время от времени он приказывал, что в этот момент Катерина должна сделать, хотя случалось это уже всё реже и реже, поскольку женщина сама знала, как поступать, чтобы он получил наибольшее удовольствие, глядя на её игрища. Впрочем, надо признать, что старый Соломон выбирал ей ребят что надо, и, как правило, Катерина забавлялась с ними не без собственного удовольствия.

– Надо бы госпоже брови выщипать. – Служанка критическим взглядом прошлась по лицу Катерины. – А вы знаете, что делать, чтобы они не отрастали так быстро? Нужно раскалённой на огне иголкой проколоть луковицы волос.

– Я прекрасно об этом знаю, глупая девка, но скорее ад замёрзнет, чем я позволю тебе приблизиться ко мне с горячими иглами, – ответила Катерина.

– Ну и пусть себе госпожа ходит заросшей до потери образа Божьего, – служанка снова уклонилась от ладони работодательницы, – и делает из себя посмешище. Вольному воля!

* * *

Катерина любила жизнь в достатке. Красивая мебель, богатые платья, изысканная посуда, украшения, созданные в мастерских искуснейших ювелиров, и картины, написанные художниками, умеющими навык видеть мир объединить с необыкновенным мастерством. Над кроватью в её спальне царило великое полотно Мальвини под названием «Гефест и Афродита», на котором могучий мужчина с кустистой бородой сжимал в объятиях красавицу с фарфоровой кожей и волосами, напоминающими золотую пряжу. Мальвини так смело изобразил своих персонажей, что даже молот греческого бога-кузнеца, направлявшийся в сторону идеальной наковальни, был виден во всей красе. Но Катерина могла позволить себе столь легкомысленное изображение только в спальне, так как в эту комнату имели доступ только доверенная горничная и несколько мужчин, которые перед приглашением должны были доказать свою любовь, уважение и привязанность (на эти, в числе прочих, доказательства любви, уважения и привязанности Катерина построила себе уютный домик в деревне, куда она собиралась переехать в ближайшем будущем). В столовой и гостиной висели, однако, изображения гораздо более серьёзного содержания. Самое большое впечатление производила картина под названием «Пришествие Христа в Рим», на котором выделялась фигура длинноволосого бородатого мужчины в блестящей серебром броне и с мерцающим пурпурным пламенем мечом в руках. Гости и члены семьи могли также полюбоваться на полотно, изображающие «Смерть Иуды», на котором извивающееся в агонии тело предателя благочестивые Апостолы пришпиливали клинками к земле. Стены гостиной были покрыты яркими гобеленами, изображающими плывущих среди облаков Ангелов, изящно играющих Господу и его святым на флейтах, лютнях и клавикордах. А в спальне стояли два огромных сундука, крышки которых были покрыты искусными барельефами, изображающими пятнадцать стадий Крестного Пути и пятнадцать стадий Пути Меча.

Катерина любила также разные безделушки, финтифлюшки и мелочи. Золотые чайные ложки, черенки которых изображали нимф; бокальчики с вырезанными в хрустале лицами Апостолов; кубки, на каждом из которых был выгравирован один из этапов Славы Господней. Ба, у неё были даже шахматы из слоновой кости и чёрного дерева, в которых фигуры были вырезаны по подобию библейских персонажей, и носящая инкрустированный бриллиантами ошейничек обаятельная, проказливая обезьянка, которая постоянно воровала сладости или фрукты. В последнее время Катерина думала о том, чтобы купить себе маленького чёрного мальчика, который, одетый в красные шёлковые одежды, будет носить за ней шлейф, когда она отправляется за покупками. Он бы великолепно выглядел, держа на руках белую пушистую собачку с красным бантом!

Она замечталась, видя внутренним взглядом себя, идущую по улице с негритёнком и собачкой. Из задумчивости её вырвал доносящийся из прихожей разговор. Она быстро разжевала щепотку смеси кардамона и солодки, чтобы придать дыханию приятный запах, и в последний раз оглядела себя в огромном зеркале. Зеркало специально по её заказу привезли из Флоренции, и оно было создано в известных на весь мир флорентийских мануфактурах. Оно отражало так хорошо, что никто из тех, кто увидел себя в нём, не хотел больше смотреться в зеркало из отполированного серебра. Катерина ещё только поправила прядь волос, легонько сжала губы, чтобы придать им привлекательный цвет, и направилась в гостиную, где ожидал долгожданный гость.

Мельхиор Риттер был мужчиной хоть куда. Длинные светлые волосы локонами спадали на мощные плечи, а брюки обтягивали мускулистые бёдра и упругие ягодицы. Катерина всегда с удовольствием принимала его в своём доме, тем более что визиты эти не были частыми. Мельхиор оказался не только человеком образованным и вежливым, но тоже хорошо знающим женские потребности. Как те, которые может удовлетворить очаровательно блестящая безделушка, так и те, для которых нужно немного больше времени и гораздо больше, чем набитый золотом кошелёк. На этот раз Мельхиор выглядел словно петух, выступающий на завоевание давно не посещаемого курятника. Он был одет в красно-золотые брюки и того же цвета кафтан, сильные икры были обтянуты красными чулками, а талия перехвачена чёрным поясом с золотой пряжкой в форме солнечного диска. На плечи он накинул чёрный плащ с вышитыми золотом огоньками, а на голове носил залихватски заломленный красно-золотой берет.

– О, мой милый друг! – Катерина протянула руку для приветствия. – Как я по тебе скучала.

Риттер глубоко поклонился и с благоговением поцеловал кончики её пальцев.

– И в моём сердце тоска уже заговорила громким голосом, – признался он. Посмотрел на Катерину с нескрываемым восторгом. – Всегда, когда я долго тебя не вижу, начинаю думать, что невозможно, чтобы ты была красивее, чем образ, который я ношу в сердце. – Он коснулся ладонью своей груди. – А когда ты встаёшь перед моими ослеплёнными глазами, я не могу себе простить, что я мог быть настолько глуп, чтобы спутать образ с его несравненным оригиналом.

– Ты смущаешь меня, друг мой. – Катерина лучезарно улыбнулась.

– Прости, госпожа, – Мельхиор сделал шаг в сторону, открывая тем самым стоящего за его спиной молодого человека, – что, видя тебя, я забываю о правилах хорошего воспитания. Позволь тебе представить: Хайнц Риттер, мой племянник, который путешествует со мной в Аугсбург и который умолял меня на коленях о милости увидеть женщину, владеющую моим сердцем.

– Здравствуйте, господин Риттер. – Катерина вежливо кивнула юноше, который покраснел и стиснул в руках уголок плаща. – Садитесь, прошу вас. Сейчас подадут ужин, и я надеюсь, дорогой друг, что ты расскажешь мне о далёких странах, в которых, как я полагаю, ты снова побывал.

– Это правда, дражайшая Катерина, что я скитался по миру, – сказал Мельхиор с улыбкой, указывающей на то, чтобы его слова о скитаниях не принимали так буквально. – Несколько месяцев я провёл в Венеции, а затем вместе с венецианскими купцами отплыл в Византию, откуда у меня было намерение отправиться в Иерусалим, чтобы поклониться земле, по которой ступал и на которой учил наш Господь перед своим славным Сошествием с Креста, но... – Он развёл руками.

– И что же случилось?

– Нас предупредили, что персы усилили гонения на последователей Христа, и вдобавок к этому злу в Святой Земле бушует чума, опустошая деревни и города, в равной мере уничтожая бедных и богатых, язычников и правоверных. А я надеялся на то, что привезу тебе в подарок кусочек камня, на который сошёл наш Господь... – он вздохнул.

«Честно говоря, я бы предпочла кусочек какого-нибудь алмаза», - подумала Катерина.

– ...но раз уж Бог не удостоил меня этой милости, то я вложу в твои руки эту безделицу, хотя и уверен, что её красота померкнет на твоей лебединой шее.

Склонив голову, будто стыдясь подарка, он вручил Катерине инкрустированную золотом продолговатую коробочку.

– Твоя память для меня достаточный подарок, – сказала ласковым голосом Катерина.

– Позволь мне настоять, друг мой.

Только тогда она протянула руку и открыла коробочку. И на миг потеряла дар речи.

– Это... это... просто чудо, – прошептала она.

В искусно выкованную золотую сеточку было вплетено несколько десятков бриллиантов и рубинов, которые, отражая пламя установленных на столе свечей, казалось, горели живым огнём. Это был дар, за который королева отдалась бы свинопасу.

– Надень, – попросил Мельхиор.

Катерина подняла ожерелье (какое же оно было тяжёлое!) и застегнула замок за головой.

– Как я выгляжу? – Спросила она горячечно, с почти детским волнением.

– Как богиня, – тихо ответил Мельхиор. – Или подать тебе зеркало, госпожа?

– Твои глаза – правдивейшее из зеркал, – искренне ответила Катерина и почувствовала на глазах слёзы. Никогда в жизни она не видела столь красивой драгоценности как та, что теперь обвивала её шею.

Несмотря ни на что, она встала и поцеловала Мельхиора в обе щеки.

– В последний так рада, как сегодня, я была год назад, когда я имела счастье тебя принимать. – Она села и вытерла ресницы тыльной стороной ладони. – Прости, – прошептала она, а потом хлопнула в ладоши. – Ужин! – Крикнула она уже твёрдым голосом. – Только быстро, а то наши гости умрут от голода!

Слуги внесли блюда с кушаньями, которые, как помнила Катерина, больше всего любил её гость. Особенно гордилась она паштетом, после разрезания которого из нутра вылетали шесть крошечных разноцветных птичек, и десертом, состоящим из фигурок из шоколада, теста и марципана, изображающих придворных господ и дам на охоте.

Когда они уже закончили трапезу, Катерина обратилась к молодому Риттеру.

– Чем вы собираетесь заняться, господин, когда достигнете совершеннолетия? Вы собираетесь путешествовать, как дядя, или, может, управлять землями, как отец? – Спросила она, зная, что брат Мельхиора является владельцем замка и обширных виноградников.

– Беда с этим оболтусом, – сказал Мельхиор, не давая ответить своему племяннику. – Представьте себе, дорогая подруга, он надумал стать скоморохом и песняром. Страшный стыд для всей семьи, но отец скорее с тебя кожу сдерёт, чем позволит такое безумие. – Обратился он в сторону Хайнца. Однако, несмотря на резкие слова, было видно, всё это скорее забавляет его, чем злит.

– Менестрелем, – тихо запротестовал юноша. – А никаким не скоморохом.

– Времена менестрелей уже прошли, дорогой господин Риттер, – мягко пояснила Катерина. – Теперь короли, князья и знатное дворянство уже не занимаются ни поиском рифм, ни распеванием песенок, а оставляют эту сомнительную честь людям из простого народа.

Парень молчал, уставившись глазами в скатерть. Катерина почувствовала к нему какую-то неожиданную симпатию, настолько он был уверен в своей правоте и настолько обижен, что другие не хотели за ним её признать.

– Кроме того, заметьте, господин Риттер, что нет человека более нелепого, чем неудавшийся артист. Тот, над которым смеются за спиной, а иногда и прямо в лицо, тот, который, защищая своё доброе имя, впутывается в судебные споры или драки. И чем больше он защищает свой мизерный талант, тем больше над ним издеваются. У вас так много способностей, господин Риттер, чтобы не стать подобным шутом?

Юноша поднял голову, явно удивлённый не столько словами Катерины, сколько тем, что нашёл их разумными.

– Я не знаю, госпожа, – ответил он просто. – Не кажется ли вам, что время это покажет?

– А у вас его так много, чтобы пробовать?

– Хайнц умеет красиво составлять слова, – сказал Мельхиор Риттер, – и складывать трогательные истории. Ну, если уж он предпочитает петь и бренчать на лютне...

– Это правда, господин Риттер? Вы пишете? И что же, позвольте спросить? Драмы? Комедии? Повести? Сонеты, воспевающие красоту дамы вашего сердца?

– Драмы, – ответил молодой Риттер. – Но кто бы их когда-нибудь поставил? Я пытаюсь передать красоту языка, на котором говорите и вы, госпожа, и мой дядя, и я сам. Меня не привлекают столь искусные фразы, что в их зарослях теряется смысл произносимых предложений. Я хочу, чтобы каждый меня понимал, даже будучи человеком необразованным. Чтобы простак нашёл в моих произведениях волнующую историю, а учёный муж - зеркало, в котором отразится истина нашего времени, человеческие стремления и слабости, трагедии и радостные моменты, боль и слёзы, но и радость повседневной жизни, и смех.

Катерина задумалась, а потом положила свою ладонь на руки Хайнца.

– Не упускайте этого, господин Риттер, – сказала она нежно и искренне, – если именно этого вы хотите. Помните, что героями мы называем людей, идущих к достижению мечты. Так будьте героем.

Она убрала руку, и настроение прошло. Она звонко рассмеялась.

– Хватит разговоров об искусстве! – Воскликнула она. – Расскажи мне о Византии, друг мой. О костюмах, о привычках, о танцах. По-прежнему ли в моде иметь в качестве подручного маленького негритёнка? Правда ли, что дамы носят платья со столь широкими рукавами, что напоминают взлетающих птиц? Как сильно загибают носки обуви? Правда ли, что самые модные платья должны почти оголять грудь и прикрывать её лишь шёлковым кружевом?

Мельхиор Риттер развёл руки в жесте притворной беспомощности.

– Погоди, дорогая Катерина! Помаленьку, помаленьку, ибо я уже не помню, какой вопрос был первым.

– Это неважно. Важно, чтобы ты ответил на все, и поверь, у меня их много!

Катерина на самом деле засыпала гостя градом вопросов о нарядах, о блюдах, о слугах, о мебели, о картинах и гобеленах. В конце концов, когда она увидела, что Мельхиору уже немного наскучил разговор, признала, что и он должен получить немного удовольствия, чтобы сохранить визит в сладкой памяти.

– Ты знаток искусства, друг мой, так что я использую тебя, чтобы ты мне помог в одном деле. Вы нас извините, господин Риттер, что мы покинем вас на минутку? – Вежливо обратилась она в сторону Хайнца. – Я прикажу принести вам кофе, чтобы скрасить ожидание.

Юноша вскочил на ноги.

– Конечно, госпожа. Прошу не беспокоиться из-за меня. А кофе я попробую с радостью, ибо отец считает его изобретением заморских дьяволов...

– В Византии все уже пьют этот настой, – сказал Мельхиор. – Говорят, что он производит в желудке целебные жидкости.

* * *

Наверное, бедный Хайнц Риттер мог бы выпить не одну, а, по крайней мере, десяток чашек кофе (даже если бы лениво их потягивал), ожидая возвращения дяди. Однако предусмотрительная Катерина, желая оказать юноше услугу, поручила его заботам горничной.

– Нежно позаботиться? – Спросила Ирмина со смехом.

– А он тебе понравился?

– Сладкий, как марципан. – Девушка сложила губы для поцелуя.

– Ну, так чего ты ждёшь, глупая девка? – Катерина ущипнула её за плечо.

Потом она провела прекрасный вечер в объятиях Мельхиора. Она обожала, когда он восторгался её телом, и, когда нужно, касался её так, словно имел дело с бесценным хрусталём, а когда нужно, обращался с ней так, как смелый всадник обращается с норовистой кобылой. Когда они вернулись в гостиную, то увидели, что в ней нет Хайнца.

– А куда это пропал мой племянник?

– Смею полагать, друг мой, что он читает Ирмине один из своих сонетов. И, как видно, это долгий сонет, а она слушает его с большим удовольствием.

Мельхиор от души рассмеялся.

– Спасибо, Катерина, что ты не забыла о моём племяннике, когда я сам, стыдно признаться, забыл. Тем больше я восхищаюсь твоей чуткостью.

Катерина велела принести кофе и сладкое вино, и они спокойно ждали возвращения Хайнца, который вскоре тоже появился, красный как пион, и отводящий глаза под насмешливым взглядом дяди.

Катерина, отчасти для дела, отчасти для развлечения, заговорила когда-то небольшой золотой медальон. В нём была лишь капля истинной магии. Он должен был помогать в преодолении робости, заставлять людей внимательнее прислушиваться к его владельцу, а женщин - смотреть на него немного более приязненным взглядом. Эта безделица ничем не помогла бы неотёсанному простаку, но юноша, подобный Хайнцу Риттеру, мог извлечь из него определённую пользу, если только поможет ему своим очарованием и талантом. И теперь она решила ему его подарить.

– У меня для вас подарок, господин Риттер, – сказала она тепло. – Это всего лишь скромный медальон, но носите его на груди и помните, что я искренне желаю вам удачи во всех ваших начинаниях. А когда императорский театр поставит вашу первую пьесу, не забудьте меня пригласить. – Она улыбнулась.

Юноша поднял голову, будто ожидая увидеть на лице женщины ироничное или пренебрежительное выражение, но увидел лишь искреннюю симпатию.

– Спасибо вам, госпожа, я не забуду вашей доброты, – сказал он, опустив глаза, и Катерина заинтересовалась, думал ли Риттер только о медальоне и только ли за этот подарок её поблагодарил.

* * *

Старая ведьма жила в лачуге, притулившейся к городской стене Кобленца. Всё её имущество составляла лишь эта сколоченная из дерева двухкомнатная избушка, стоящая в окружении домов, где обитали всякие отбросы, с которыми честный, порядочный кобленецкий горожанин не хотел бы иметь ничего общего. Катерина появлялась там только после захода солнца, хотя подобная прогулка в опасном районе всегда вызывала в ней страх. Безусловно, перед каждым таким походом она окружала себя защитным заклинанием, служащим для того, чтобы встреченные люди не обращали на неё внимания, но для безопасности она прятала в складках платья кинжал с отравленным лезвием и мешочек шерскена. Она терпеть не могла иметь дело со зловредной старухой, но отдавала себе отчёт, что никто кроме неё не обучит её тайнам тёмного искусства. Уже сейчас она без труда замечала, сколь огромные сделала успехи, используя знания, скрытые под этим безобразным черепом, поросшим серыми, грязными клоками, среди которых сновали напитые кровью вши. Катерина не выносила трупного, гнилостно-сладкого запаха, который окружал её, словно саван, не выносила паразитов кишащих под никогда не стираными одеялами, не выносила закопчённых, лишённых окон стен и гнилого пола. Не выносила вони, бьющей из вырытой в земле дыры, в которую старуха справляла свои потребности. Всегда, вернувшись домой, она приказывала сжечь одежду, в которой она была в доме ведьмы, и просиживала часами в ванне, оттираясь губкой, а потом умащивая тело ароматными маслами. И, в конце концов, казалось, что вонь грязи, старости и гниющих отбросов исчезает, побеждённая сладким запахом роз и корицы.

Однако эта отвратительная ведьма располагала не только знаниями, но и реальной силой. И, к удивлению и радости Катерины, этими знаниями и силой захотела с ней поделиться. Это, правда, нелегко давалось, но давалось... Старуха дозировала свои знания, как искусный парфюмер дозирует эфирные масла, и выдавить из неё хоть на каплю больше, чем она собиралась предложить, было почти невозможно. Катерина верила, однако, что в конце концов получит то, что хочет. Ведь у карги не было никого другого, кроме неё, кому она могла бы передать дар своих знаний и своих способностей. И, определённо, она не хотела умирать, не передав этот дар. Вопрос был лишь в том, успеет ли она перед смертью научить Катерину всему, что умела сама.

Женщина осмотрелась по сторонам, но увидела только тень под одной из стен, и тут же услышала звуки рвоты, а потом сочные проклятия. Толкнула дверцу, ведущую в лачугу. Старуха сидела на разворошённой лежанке и держала в руках лохматого чёрного паука. Ногтями, напоминающими потрескавшуюся скорлупу италийского ореха, она отрывала ему в ноги, напевая при этом что-то себе под нос. Какую-то мелодию без слов и, казалось, без смысла.

– Здравствуй, матушка, – сказала тёплым голосом Катерина, поскольку по опыту знала, что именование этой жабы «матушкой» и учтивый тон настраивают ведьму на благосклонный лад.

– Здравствуй, чертовка, – проскрипела старуха, обнажая в улыбке зубы, напоминающие корчевье истлевших пней. – Что принесла мне в подарок?

«Негоже так сразу переходить к делу», – подумала Катерина.

Присела, почти задыхаясь от вони, которая чем ближе к земле, тем казалась сильнее, и подала ведьме свёрток.

– Что это? – Ведьма уже оборвала пауку все ноги и теперь выдавливала его внутренности в глиняный сосуд.

– Как ты и хотела, матушка. Месячная кровь девственницы, глаз белого пса, пуповина новорождённого, жир повешенного, левая нога жабы.

– Ты отрезала её в полнолуние? – Старуха подняла на неё слезящиеся глаза.

– Да, матушка. Всё как ты сказала.

– Жир вытопила в серебряном котелке?

– Конечно, матушка.

– И висельнику было не больше, чем два дня?

– Нет, матушка.

– Хорошо, - буркнула ведьма. – Потом этим займусь. Теперь ступай себе.

Катерина закусила губы. С каким же наслаждением она угостила бы эту протухшую тушу солидным пинком! Но она не могла показать своего гнева.

– Доброй ночи, матушка, – сказала она. – Я рада, что смогла помочь.

Старуха рассмеялась хриплым горловым смехом.

– Садись, садись, вертихвостка, – сказала она. – Может, чему-нибудь тебя сегодня научу. Ты прочитала книгу, которую я тебе дала?

– Прочитала, матушка.

– Тогда забудь всё, что в ней было, – фыркнула ведьма. – Глупая мужская магия. Без уважения к земле, к воде, к огню и к воздуху. Они хотят бороться, укрощать, подавлять, а так нельзя. Ты должна научиться быть землёй, водой, огнём и воздухом, быть словно пятый элемент, становящийся единым с другими. Глупые мужчины относятся к магии как к коню, которого нужно объездить, или как к девке, которой нужно силой раздвинуть ноги. Добыть насилием то, что может быть дано по доброй воле, если только знать, как просить...

– Научи меня так просить! – Воскликнула Катерина, не показав, как сильно она разозлилась, что целый месяц изучала, очевидно, бесполезную книгу, да ещё и написанную на древнегреческом.

– Смотри, – сказала старуха и протянула над огнём когтистую руку.

Пламя лизнуло тело, а потом окружило его красно-оранжевым узлом.

Катерина аж зашипела, словно это её рука находилась среди огня.

– Смотри, доченька, смотри, – почти пропела ведьма. – Смотри, как я становлюсь единой с огнём.

Катерина знала хитрости, которыми волшебники дурачат простаков, и хотела убедиться, что видит перед собой не одну из них. Она сунула руку в пламя, рядом с ладонью ведьмы. И уже через миг отдёрнула её с криком боли. Между тем, старуха даже не шевельнулась, только фыркнула слюной и смехом.

– Вот дура-девка, – проворчала она. – Думаешь, что я привожу тебя сюда, чтобы показать то, что может сделать любой циркач? Думаешь, я буду глотать огонь и жонглировать кинжалами?

– Прости, матушка.

– Подойди, чертовка, подойди. Я покажу тебе, как петь колыбельную огню. Если ты этому научишься, то сможешь спать в огне, словно укутанная тёплым одеяльцем.

– Да, прошу, научи меня этому! – Катерина была даже счастливей, чем когда на её декольте засияло ожерелье Мельхиора Риттера.

* * *

– Мой брат говорит, что одна бабка научила его любовным чарам. Вы знаете?

Катерина погрозила Ирмине пальцем.

– Хочешь отправиться на костёр, мерзкая девка?

– Было бы за что! Разве я была у этой бабки? Научился, балбес, как вызывать любовь у женщин.

На этот раз Катерина от души рассмеялась.

– Для этого не нужно чар. Достаточно дорогих и красивых подарков, складных речей и рвения в спальне.

–Госпожа всё шутит и шутит, – обиделась служанка. – А я говорю о всамделишной магии!

– Ну хорошо, расскажи, что слышала.

– Нужно взять ореховый прут и написать на нём пять слов: пакс, пикс, абура, сиф и самасик. Потом следует стукнуть возлюбленную три раза этим прутом по голове и быстренько поцеловать прямо в губы, – затараторила девушка, – и уже можно быть уверенным в её любви.

Катерина махнула рукой.

– Глупая девчонка, подумай сама, что бы ты сделала, если б какой-то парень стукнул тебя палкой по голове?! Что касается меня, то он точно не смог бы этого сделать трижды. Глаза бы выцарапала.

Ирмина нахмурилась.

– Эх, с вами всегда так. Не верите в колдовство, а только насмехаетесь надо мной. А я своими глазами видела мага, который смог сделать так, что белая роза превращалась в красную, яблоки сами катились по столу, а мёртвые рыбы прыгали на сковороде.

– Иди уже, иди, – приказала Катерина. – И займись чем-нибудь другим, а не колдовством, не то донесу на тебя чёрным плащам.

– Вот напугали! – Прыснула служанка, однако послушно вышла из комнаты.

Если бы это было так просто, вздохнула Катерина, ибо прекрасно знала, что настоящее тёмное искусство это нечто большее, чем трюки, которые могут показать уличные волшебники, чем произнесение дурацких заклинаний или бессмысленное смешивание трав или отваров. Настоящая магия требовала не только работы и опыта, но и природного таланта. Ведь не каждый мог бы стать певцом, задевающим своими песнями струны человеческих сердец, хоть бы и узнал все мелодии мира. Не каждый мог бы стать художником, умеющим изобразить на холсте персонажей, что выглядят как живые, даже если б умел смешивать краски и подстригать кисти.

Знания, опыт, умение составлять зелья, мази и микстуры были всего лишь возами с ценным товаром. А талант был лошадью, которая должна была эти возы тянуть. А Катерина не только верила и надеялась, что имеет такой талант. Она прекрасно о нём знала и неоднократно могла уже наглядно убедиться в его существовании. Она также рассчитывала, что поступит так же, как умный раб из истории Христа – не только сохранит талант, но и преумножит его свыше всякой меры. На данный момент, однако, она должна была использовать другой из своих талантов (который, наверное, больше понравился бы Овидию, чем Христу), поскольку знала, что скоро придёт каноник.

К Герсарду она относилась немного лучше, чем к большинству поклонников. Во-первых, вопреки здравому смыслу она любила его, так, как любит домашнюю зверушку. Вроде бы ты сто раз видел её потешные прыжки и шалости, но с охотой смотришь и в сто первый. Кроме того, она видела в канонике инвестицию в будущее. Такое же вложение, как оплатить вместе с другими пайщиками экспедицию в Индию. Риск был велик, но и прибыль, если корабли вернутся с трюмами, набитыми пряностями, могла быть совершенно невообразимой.

– Да, да, никто не может сказать про меня, что я не умею умножать то, что зарабатываю в поте… хм, хм, лица, – она рассмеялась собственной мысли. А Герсард имел шанс стать кем-то важным. Он был отлично образован, имел талант к финансам, что принесло ему неплохие доходы, и, прежде всего, его с ног до головы наполняли столь сумасшедшие амбиции, что не раз и не два во время любовных игр он уверял её, что станет Папой. Катерина была слишком благоразумна, чтобы загадывать так далеко, но, тем не менее, епископом или кардиналом её любовник мог стать даже в ближайшем будущем. Он бы, скорее всего, уже этого достиг, если бы не бескорыстная ненависть, которую питал к нему архиепископ Кобленца, человек настолько влиятельный, что без труда мог разрушить карьеру молодого священника. О чём этот молодой священник отлично знал, поскольку сразу после того, как закончил объезжать Катерину (а делал он это словно исполненный гневного воодушевления), немедленно занялся собственными проблемами.

– Шлюхин сын, – пропыхтел он. – Чёртов ублюдок, дьяволов помёт, козоёб сраный! – Катерина погладила его по волосам.

– Мой бедный священник, – сказала она, отчасти нежно, отчасти насмешливо. – Он так сильно тебя донимает?

– Донимает?! – Каноник был возмущён тем, что она использовала столь деликатную формулировку. – Он хочет довести меня до погибели! Как только он меня увидел, я уже знал, что он сделает всё, чтобы от меня избавиться!

– Избавиться? – Женщина прищурилась. – Как это: избавиться?

– Обыкновенно. – Он ударил кулаком в подушку, но это не дало особого эффекта, поскольку подушка была плотно набита перьями, и рука каноника увязла в этой мягкости. Он выругался, вызывая смех Катерины.

– Смейся себе, смейся, – проворчал он. – А меня сошлют куда-нибудь на край света, чтобы я страдал в далёкой глуши вдали от...

– Вдали от меня, – закончила за него Катерина.

Он захлопал на неё глазами, поскольку это даже не пришло ему в голову. Хотя, конечно, отказ от встреч с прекрасной и обольстительной Катериной тоже не сулил ему ничего хорошего. Кем бы он её заменил? Хорошо отмытой крестьянкой? Румяной дворянкой из медвежьего угла? Д-дьявол!

– И ты ничего не можешь с этим поделать? Ты ведь такой умный. – Она погладила его по щеке.

– Я всё перепробовал. Я даже подкупил канцеляристов, чтобы шепнули за меня словечко, а он назвал меня при них бараном и похвалил, что они так хитро меня остригли.

Катерина на этот раз расхохоталась так, что чуть не упала с кровати. Герсард же рассердился и сильно ущипнул её за голую ягодицу в порыве непритворной злости. Она засмеялась ещё громче.

– Принести тебе кнут? – Спросила она, вытирая выступившие от смеха слёзы.

– Шути себе, шути. – Он встал и на одном дыхании опорожнил стоящий на столе кубок.

– Что ещё ты пытался сделать, мой милый? Скажи, может, епископ любит забавляться с такими смазливыми мальчиками, как ты?

– Он ничего не любит. – Герсард пожал плечами. – У него нет никаких слабостей, никаких предпочтений, никаких вредных привычек. Целыми днями и ночами он просиживает в канцелярии над грудами документов. Золота у него в изобилии, на лесть он не падок, а угрожать ему нечем.

Катерина сжала губы и пристально посмотрела на Герсарда.

– Люди умирают, – сказала она тихо. – Особенно настолько старые, как он...

– Он никогда не умрёт, – вздохнул Герсард. – Глянешь на него – на ладан дышит. А на самом деле здоровый, как конь. Пьёт только отвары трав, ест плесневелый хлеб и иногда немного фруктов.

– Плесневелый? – Скривилась Катерина.

– Для умерщвления греховной плоти, как он говорит.

– Странно, что если столькие его ненавидит, никому ещё не пришло в голову сыпануть ему яда в эти отвары или хлеб... – Обронила она якобы небрежно, но на самом деле внимательно наблюдая, какова будет реакция Герсарда на её слова.

– Бережётся, трутень! Сам собирает травы в оранжерее, которую построил возле дворца. И нужно признать, что уж в чём в чём, а в травах он разбирается. Всегда перед приготовлением проверяет воду, которую ему принесли, а фрукты сам срывает с дерева. Хлеб берёт со стола, за которым перед тем ели слуги, и оставляет, чтобы дозрел в его комнате. А в эту комнату никто не может войти, кроме слуги, которого он знает с отроческих лет. И только этот слуга единственный может касаться посуды, из которой ест или пьёт архиепископ.

– Ты удивительно много знаешь о привычках Его Преосвященства, мой дорогой каноник.

Герсард покраснел от подбородка до лба, но ничего не сказал и, чтобы скрыть смущение, снова потянулся за чашей. Выругался, поскольку сосуд оказался пустым.

– Нет крепости, которую нельзя было бы взять. – Катерина соблазнительно вытянулась на кровати и с удовлетворением отметила, что каноник сосредоточил взгляд на её груди и уже не может оторваться. – Мммм? Даже меня можно взять, – добавила она сладким голосом. – Здесь и сейчас...

На этот раз он был с ней чуть более сдержан, чем в предыдущий раз, и даже явно заботился о её женских потребностях. Катерина, однако, не была в настроении для постельных шалостей, так что в какой-то момент, чтобы быстрее спровоцировать финал, застонала, словно кошка по весне, и вонзила ногти в ягодицы Герсарда. С облегчением выдохнула, когда он поднялся с неё, хотя ей удалось сделать вид, что это вздох удовлетворения. Каноник прошествовал голым по комнате, открыл секретер, достал из него бутылку вина и щедро налил себе в чашу.

– Я уже знаю, что эта дряхлая сволочь готовит для меня приход, – сказал он яростным тоном. – Приход! – повторил он так, будто это слово было крайне неприлично. – Он хочет меня отправить куда-то на Балтийское море, на самую польскую границу. Говорят, там ничего нет, кроме болот и лесов. – В глазах Герсарда блестели слёзы гнева и бессилия.

– Тогда попрощайся с Кобленцем, – легко бросила Катерина.

– И это всё, что ты можешь мне сказать? – Возмутился он.

– А что я могу сделать? Что ты хочешь, чтобы я сделала? – Он сердито пожал плечами и ничего не ответил. – А если бы я даже могла что-то сделать, – продолжила она медленно и задумчиво, – то готов ли ты взять на себя риск?

– Риск?

– Как сильно ты желаешь того, чтобы епископ исчез из твоей жизни?

– Душу бы отдал дьяволу, – прорычал Герсард.

– Быть может, настолько великая жертва не понадобится. – Катерина скривила губы. – Ибо пока в глазах дьявола твоя душа стоит, наверное, столько же, сколько ты сам стоишь в глазах архиепископа.

– Утешительница нашлась! – Крикнул он, но посмотрел на неё с надеждой и интересом. – Говори, что придумала? – Он ущипнул её за сосок так сильно, что она ошарашенно вскрикнула.

В ответ она стиснула его гениталии с такой силой, что потом он с трудом ловил дыхание в течение доброй молитвы.

– Женщины не любят подобного обращения, – заявила она холодно, – по крайней мере, я не люблю. Думаю, ты забыл свои манеры в каком-нибудь портовом борделе, которые, как я слышала, любишь посещать.

– Злые языки, – выдавил из себя покрасневший Герсард. – Не верь.

Он глубоко вздохнул и потянулся рукой к низу живота, будто хотел проверить, что там осталось после хватки Катерины.

– Не бойся, не бойся, – засмеялась она. – Он ещё тебе послужит разок-другой. – Потом осторожно дотронулась до своей груди и сделала капризную мину. – Болит, – пожаловалась она. – Поцелуй и извинись.

Каноник обнял её, раскаявшийся и благодарный, что она сменила гнев на милость.

– Я куплю тебе алмазик в качестве извинения, – пообещал он, целуя грудь женщины.

«Вот как, иногда даже из дурацкого щипка можно получить выгоду», - подумала Катерина.

Потом деликатно отстранила Герсарда.

– Чуть позже снова покувыркаемся, – сказала она, – а сейчас я расскажу тебе историю, мой священник. Хочешь послушать? О злом шахе и мудром визире... Эй! – Она оттолкнула его немного сильнее. – Я рассказываю вашему преподобию! Садись и слушай!

Он отступил, зная, что если у Катерины нет охоты к заигрыванию, то здесь ничего не поделаешь.

– Что ты хотела мне рассказать?

– Много, много лет назад, в стране столь далёкой от Империи, что никто здесь даже не слышал о ней, царствовал злой шах, который мучил честных людей. Морил их голодом, назначал высокие налоги и приговаривал к жестоким наказаниям. Издевался над учёными мужами, преследовал праведников, а злодеев возвысил. Никто, однако, не смел противостоять могущественному правителю, даже его визирь, человек изысканных манер и доброго сердца, который был в отчаянии, видя, что государство превращается в руины, а народ живёт всё печальней и всё беднее...

– Было бы от чего отчаиваться, – фыркнул каноник. Катерина посмотрела на него со злостью.

– Во-первых, не перебивай меня, балагур, а во-вторых, если ты не понимаешь, что богат тот правитель, который имеет богатых подданных, то ты ещё глупее, чем выглядишь.

Герсард надул щёки, но ничего не ответил, поскольку знал, что когда его любовница начинает говорить таким тоном, лучше оставить ответ при себе.

– Но настал день, – продолжила Катерина, – когда визирь подумал: неужели так и устроен мир, что все жители нашего государства должны страдать по прихоти одного человека? И именно тогда в голове визиря появилась мысль избавиться от злого шаха. Это страшный грех, – Катерина подняла палец, – убить Божьего помазанника и сюзерена. Но... лучше ли оставить на погибель всю страну? Разве жизнь одного человека, хотя бы и шаха, стоит больше, чем жизнь всех его князей, баронов и рыцарства? Стоит ли она больше, чем моя? Так подумал визирь.

Герсард рьяно кивнул, видимо, потому, что согласился с ходом мыслей визиря, и, кроме того, хотел, доказать Катерине, что внимательно её слушает.

– Однако визирь знал, что не только угрызения совести сдерживают его, чтобы решиться на последнее средство. Шах прекрасно понимал, что он ненавидим, и поэтому окружил себя верными слугами, пробовальщиками блюд и стражниками, тщательно обыскивавшими каждого, кто желал предстать перед лицом владыки.

Катерина вздохнула, будто искренне сочувствуя визирю в его невесёлой ситуации.

– Однажды опечаленный визирь признался во всём любимой жене. А та поцеловала его руки, лоб и губы, и сказала: Господь вдохнул в тебя мысль, чтобы ты поделился со мной своим беспокойством, так, как ты всегда делился со мной богатством и счастьем. Ибо я верю, что знаю, как помочь твоему горю. А когда визирь хлопнул от радости в ладоши, она продолжила: разве не правда, о свет очей моих, что наш шах любит перед сном читать книги? Разве не горят тогда у его изголовья большие свечи, от которых в комнате становится светло как днём? Это правда, ответил визирь, так и есть. Так подари нашему правителю, да целует земля его стопы, свечи, которые я сама сделаю. Пусть это будет подарок, о котором не узнает никто, кроме тебя и меня. Просто положи свечи в комнате, так, чтобы слуги взяли их, когда возникнет нужда.

Катерина кивнула Герсарду, чтобы он подал ей чашу, и отпила глоток вина, поскольку у неё немного пересохло в горле.

– Визирь удивился: чем поможет то, что шах будет читать при твоих свечах? Жена его вздохнула и ответила: делая эти свечи, я буду молить Бога и его Ангелов, чтобы их пламя даровало шаху то, чего он заслуживает. А если ты, муж мой, считаешь, что он заслуживает смерти, то ты не думаешь ли ты, что Бог рассудит так же?

– И что? – Горячечно спросил Герсард. – Что было дальше?

– Ничего. – Катерина пожала плечами. – На этом история заканчивается. Но, видимо, рецепт этих свечей, «свечей справедливости», как их называли, по-прежнему где-то существует.

– Ох, – вздохнул каноник. – Как мне пригодился бы такой рецепт!

– Может, я смогу достать его для тебя, мой господин, – улыбнулась Катерина. – Но помни, что это не имеет ничего общего с отравительством или колдовством, претящим каждому честному христианину. Это свечи, которые каждому дают то, что он заслужил. Может, ты не прав, и они принесут твоему архиепископу славу, блеск, здоровье и богатство?

– Ага, конечно! – Прорычал Герсард. – Сдохнет в первый же миг, гадина! – Он коснулся руки Катерины. – Можешь сделать для меня такие свечи? – Спросил он смиренным тоном и посмотрел ей в глаза. – Можешь спасти друга, которого отчаяние так крепко держит в своих тисках, что иногда ему кажется, что только смерть вырвет его из них?

Она погладила каноника по волосам.

– Я попробую, Герсард, – мягко сказала она. – Поверь, я постараюсь тебе помочь.

«И тогда ты будешь передо мной в столь огромном долгу, что тебе не хватит жизни, чтобы его погасить», – подумала она. – «А если случится так, что погасить его ты не захочешь, то я напомню тебе, как сильно чёрные плащи не выносят колдунов и отравителей и как нежно занимаются ими в своих казематах».

– Принеси мне только одну свечу из тех, которые использует архиепископ, чтобы я взяла её за образец.

Он кивнул головой. Быстро и решительно.

Катерина не нуждалась в магии, чтобы изготовить необходимые канонику свечи. Нужно было только подмешать в воск мышьяка и мышьяком же пропитать фитили. А потом достаточно будет одного вечера, чтобы появились первые симптомы отравления. Архиепископ на следующий день начнёт жаловаться на тошноту, потерю аппетита, боли в животе, может быть, даже упадёт в обморок. Так куда же слуги отведут его, чтобы он отдохнул и набрался сил? В спальню. Что они сделают, чтобы не оставлять архиепископа в темноте? Зажгут свечи. Может, начнут его развлекать чтением книг при их свете, поскольку он будет слишком слаб, чтобы переворачивать страницы. И мерцающие огоньки этих свечей будет последним, что он увидит, прежде чем мышьяк разрушит его тело до такой степени, что он потеряет жизнь. А может, впрочем, и не потеряет? Может, только кровь ударит ему в мозг, и он превратится в неподвижное тело, вываливающее под себя кал и мочу и не способное жить без помощи других? «Это было бы довольно забавно», - подумала Катерина, ибо не слишком любила священников. Особенно столь чёрствых сердцем, как архиепископ. Что ж, возможно, покушение не удастся. Может, Герсарда подведёт мужество, и он не подложит отравленные свечи? Может, захворавший архиепископ переедет в загородное поместье? Может, организм этого старика, однако, будет в состоянии справиться с дозой мышьяка? Кто знает, как всё сложится? В случае чего у Катерины были подготовлены и другие решения. Разве нельзя пропитать ядом страницы любимой книги архиепископа? Разве нельзя отравить растущие на дереве плоды?

Она, конечно, знала, к каким способам прибегают люди, чтобы защитить себя от отравителей. Пили вино из чаш, сделанных из скорлупы кокосового ореха и фарфора или из позолоченного рога единорога, на груди носили яшмовые ожерелья, а на пальцах кольца с безоаром. На столах держали драконьи языки, которые должны были задрожать, когда рядом с ними появляется отравитель. Ну, по крайней мере, на этом сколачивали состояние торговцы, привозящие панцирь, рога и языки из далёких земель и просящие за них цену, которую могли себе позволить только короли и князья.

Катерина знала одно: она не осмелится использовать заклинания против кого-то столь известного и, вдобавок, находящегося в силу занимаемой должности слишком близко от инквизиторов. Чёрные плащи, казалось, часто не замечали почти очевидных вещей, но некоторые из них обладали даром чувствовать магию. И если бы они выяснили, что архиепископа убили заклинания ведьмы, то развернули бы её розыск в таких масштабах, что скорее превратили бы Кобленц в руины, чем признали поражение. Может, даже не из любви к священнику, а из чувства уязвлённой гордости.

* * *

Катерина знала, что она всё ближе и ближе к цели. Но ведьма обещала, дурачила и насмехалась, не желая сказать, когда именно наступит тот момент, в который она позволит своей ученице ознакомиться с тайнейшей из тайных книг и узнать, а также понять, содержащиеся в ней знания.

– Ты должна была мне её дать. – Катерина присела рядом с ведьмой и с трудом сдерживалась, чтобы не закричать. – Ты должна была дать мне Чёрную Книгу!

– Чёрную Книгу? – Спросила старуха с издёвкой. – Ты ничего не перепутала, доченька? Я точно обещала, что тебе её дам?

– Сссама знаешь, – прошипела она, не в силах уже сдерживать ярость.

– Чёрная Книга, Чёрная Книга, – забормотала ведьма и хитро зыркнула на Катерину из-под спадающих на лоб седых клоков волос. – Может, вспомню, где я её спрятала. Может быть... когда-нибудь... вспомню.

Катерина не выдержала и схватила ведьму за горло. У неё были молодые, сильные пальцы, а шея ведьмы была худой и морщинистой, словно у старого гуся.

– Убей меня, и никогда... – удалось прохрипеть старухе.

Катерина знала, как звучал бы конец этого предложения. «Убей меня, и никогда не получишь Чёрную Книгу». Она ослабила хватку, потом убрала руки от горла старухи. Увидела, что её ладони дрожат, словно в лихорадке, и спрятала их в складках платья.

– Не играй со мной, жаба! – Только и прорычала она.

Ведьма долго кашляла, сплёвывая на пол жидкую мокроту. Наконец откашлялась, восстановила дыхание и посмотрела на Катерину. В её покрасневших, гноящихся глазах появился озорной блеск.

– Какая нетерпеливая. Какая буйная. Молодая кровь, молодой гнев. – Она покачала головой. – Я должна научить тебя смирению, дитя. Смирению и терпению.

Женщина вперила в неё взгляд, полный нескрываемой ненависти. Она уже хотела от ведьмы только этого. Чёрную Книгу, написанную кровью по нежной, мягкой коже, снятой со спин младенцев. Она хотела только добраться до этой сокровищницы наитайнейших тёмных знаний, в которую византийские чернокнижники заносили заклинания, на протяжении веков собранные у персидских огнепоклонников, халдейских гадалок, египетских жрецов и ассирийских демонологов. Ведьма только один раз показала ей Книгу, но этого было достаточно, чтобы Катерина почувствовала исходящую от неё силу. Она чувствовала себя тогда так, будто её окунули в ледяную воду, а острые, холодные иглы вонзились в её ум, душу и сердце. Это была Чёрная Книга. Шахор Сефер, как называли её евреи, لطفحنفغعظطس ضثةبحؤئ عطظيكﻩفك, как записывали её название персы. Единственная в своём роде и неповторимая, ибо не существовало никаких её копий или списков, и лишь её фрагменты, часто перевранные и искажённые, приводилась в других произведениях. Как Книга, стоившая больше, чем всё золото мира, оказалась в руках старухи, живущей в разваливающейся от старости лачуге, притулившейся к городской стене Кобленца?

– Снимай платье, – приказала ведьма со злым блеском в глазах. – Потом становись к стене.

Катерина расстегнула крючки и сбросила материю. Полуодетая она повернулась и прижалась грудью к шершавым необструганным доскам. Когда она почувствовала на спине первый удар кнута, сжала зубы так сильно, что на секунду испугалась, что треснет челюсть. Ведьма была старая и больная, но рука её была твёрдой и уверенной. Катерина знала, что ведьма не перестанет её бить, пока не услышит из уст Катерины умоляющий крик. И, как всегда, пообещала себе, что не закричит. Прижалась щекой к доскам, чувствуя, как нежеланные слёзы боли и ярости текут из-под век. В уголок её рта вонзилась заноза. Но она начала кричать только после двадцатого удара.

* * *

Катерина вынуждена была сама нанести себе мазь на израненную спину, что было не только дьявольски неудобно, но и вызывало настолько интенсивную боль, что она снова начала плакать. Однако не могла же она показать служанке избитое тело, потому что она неизбежно заинтересовалась бы, почему на её хозяйке через несколько дней не осталось ни малейшего следа. Ни тончайшего шрама, ни царапины... Заинтересовалась бы, почему истерзанная кожа снова стала гладенькой, словно свежая кроличья шкурка. Катерина слышала уже довольно сплетен о себе, чтобы добавлять к ним ещё одну. Да ещё такую, которой могли заинтересоваться инквизиторы. Девушка, правда, была тактичной и, видимо, преданной своей хозяйке, но Катерина знала, насколько права старая истина, гласящая, что тайну, о которой знают трое, знает и свинья. Хватало и того, что о необычных способностях Катерины знала она сама и ведьма, которая позволяла ей изучать тайны, связанные с тёмным искусством.

Мазь была составлена из нескольких трав, которые затем смешивались в соответствующих пропорциях и варились с жиром. К счастью, не требовалось ничего столь отвратительного как жир висельника или убитого ребёнка, лишь обычный, благонамеренный свиной жир. Потом Катерина произнесла над мазью заклинания, что необходимо было сделать в новолуние, при первой четверти и полной луне. Именно благодаря этому снадобье приобрело огромную силу в заживлении ран. Но ничего не даётся даром. Катерина знала, что когда с её спины исчезнут раны, порезы и синяки, то почти в тот же миг какой-то несчастный на улицах Кобленца заскулит от неожиданной резкой боли. На его спине не останется даже малейшего следа, но страдать он будет так, будто это его отхлестали плетью. Нельзя сказать, чтобы мысль о муках мещанина не давала Катерине спокойно спать. Честно говоря, её это скорее забавляло, особенно когда она представляла себе, как жертва её заклинания любой ценой будет стремиться выяснить причину неестественной боли и как, в конце концов, сочтёт это Божьей кару за совершенные или хотя бы помысленные грехи. Может, начнёт каяться или обещать исправиться?

«Как это было бы смешно, если бы я, сама того не желая, поспособствовала разжиганию религиозного пыла», – подумала она.

В спальню Катерины имела доступ только молодая доверенная горничная, та самая, которая помогала госпоже принимать ванну, готовила её наряды и платила за ущерб, причинённый её ребёнком. Конечно, спальню посещали также и её поклонники, хотя и не каждая встреча заканчивалась в постели, поскольку Катерина, во-первых, была подвержена перепадам настроения, а во-вторых, считала, что не ценится то, что слишком легко даётся. Поэтому иногда гость должен был удовольствоваться изысканным ужином и обществом хозяйки, которая развлекала его беседой, а не искусством любви. Но в доме находилась одна комнатка, в которой никогда не бывал никто, кроме самой Катерины. В эту лишённую окон комнатушку вёл секретный проход, открывавшийся, если отодвинуть заднюю стенку шкафа. Там Катерина занималась искусством, которое любила больше всего, и которое запросто могло привести её в подземелье и на костёр. Именно в этой маленькой комнатке она собирала книги, полные знаний о тайных обрядах, а также произведения из области ботаники и анатомии. Именно здесь она хранила травы, отвары из них, мази, зелья и эликсиры. Всё это было тщательно рассортировано и описано. Лишь простакам казалось, что мастерская колдуна или ведьмы должна быть запылённой, замусоренной, с потолком, затянутым паучьими сетями, и полом, покрытым кошачьим дерьмом. Катерина поддерживала всё в безупречном порядке и чистоте, ибо только так она могла обеспечить себе правильный подбор компонентов. И только простакам могло казаться, что в лаборатории колдуна или ведьмы должны находиться черепа, кости новорождённых, верёвки повешенных, месячная кровь или крошки осквернённой просфоры. Да, на некоторых заклинаний были нужны именно такие компоненты (за исключением просфоры, которая представляет собой лишь кусок хлеба, и ничего больше), но при условии, что они сохранили жизненную сущность животного или человека. Эта сущность не была материалом для заклинания. Она была его усилением, при помощи которого, например, любовное заклинание или проклятие получало дополнительную силу. Но главным было заклинание, магия слова, объединяющая разум ведьмы с сущностью природы. Катерина знала, что она уже умело и эффективно владеет этой магией, хотя и изучила также тайны растений и животных настолько, что могла бы стать также искусной знахаркой или отравительницей. Но это было не так весело. Это не было настоящим искусством. Однако к истинному искусству приходилось прибегать с умеренностью и осторожностью, поскольку для глаз человека, опытного в распознавании тёмных заклинаний, неосторожный колдун светил как маяк. И этому старуха тоже научила Катерину: как использовать магию под колпаком защитной силы или, ещё лучше, как использовать магию, одновременно создавая след, ведущий к ничего не подозревающему невиновному человеку.

Кроме всех ингредиентов Катерина хранила в мастерской уникальное сокровище. Им были куклы, изображающие всех поклонников, которые посещали раньше или сейчас её дом. Катерина вылепила фигурки из глины, подмешав в неё пот и семя каждого из мужчин. Сделала им маленькие ноготочки из обрезков ногтей поклонников и украсила головы локонами, полученными из их волос. Каждую фигурку она одела в клочья одежды, для этого достаточно было всего нескольких ниточек. Куклы хранились в запертом секретере, ибо она однажды подумала, что даже если она смогла бы объяснить служанке наличие трав и отваров, то ни за что в мире не объяснила бы присутствие кукол, которые, как знал любой дурак, могли служить лишь одному: чёрной магии.

Катерина, обладая этими фигурками, очень быстро завоевала огромную власть над каждым из своих любовников. От неё зависело, захочет ли она наслать на них болезнь или боль. Когда-то ради злой забавы она наколдовала одному из поклонников неприятные язвы на нижней части живота и одновременно слала ему милые записки, прося о встрече. Мужчина, смутившись болезни, находил себе тысячи оправданий. Вскоре Катерина наскучило это развлечение, она расколдовала любовника и в то же время послала ему резкое письмо, обозначающее окончание дружбы, ибо «учитывая, сколько вы находите причин, чтобы отказаться успокоить мою тоску, смею полагать, что я вам уже весьма неприятна». Потом она умирала со смеху, когда он торчал под её окнами и пел по вечерам страстные серенады. Но в дом его так и не впустила.

* * *

Катерина снова явилась по вызову старухи, но на этот раз твёрдо пообещала себе, что не даст воли гневу. В постели она, может, и соглашалась на несколько невинных шлепков, которые при умелом применении превращали боль в страсть, но она знала, что хлестание кнутом по спине никогда не сочтёт удовольствием. Тем более что потом приходилось тратить много времени и сил, чтобы залечить раны и вернуть коже бархатную гладкость.

Она прекрасно знала, что есть люди, которые более любовных игр предпочитают хорошую порку. Она сама принимала когда-то поклонника, желающего только того, чтобы она, одетая с ног до головы, стегала его хлыстом, когда он сам голышом извивался на ковре и молил о пощаде. Но она отказала ему всего через несколько посещений, так как в его привычках видела что-то вульгарно-грубое. И, кроме того, крики, которые он издавал, не приглушали даже толстые стены и столь же толстые двери, и слуги потом сплетничали направо и налево.

Катерина с самого порога поприветствовала ведьму с любезной улыбкой и присела рядом с ней, спрашивая, для чего она понадобилась и в чём она, Катерина, могла бы оказаться полезной учительнице, которую она так уважает.

– Ты сменила тон, чертовка, ха! Не вышло по-плохому, может, получится, по-хорошему, а? Таков твой замысел?

– Прости, матушка, моё поведение, – ответила она смиренно, – вызванное лишь жаждой знаний, с которой мне иногда трудно справиться. Я обещаю, что буду прилежно постигать твою науку, а ты сама решишь, когда меня просветить.

Ведьма расхохоталась.

– Просветить, – повторила она. – Ты молись, чтобы тебе палач не посветил. Я уже знаю, какой сюрприз ты готовишь Его Преосвященству. Лишь бы только тебе не пришла столь же забавная идея относительно меня, чертовка.

– Откуда ты знаешь? – Спросила Катерина быстрей, чем успела подумать, и теперь проклинала себя за поспешность.

Старуха пожала плечами.

– Откуда знаю, оттуда знаю. Но я тебя не выдам, доченька. Толстый поп захлебнётся собственной кровью и рвотой, и поделом... Может, быстрее увидит того Бога, которому каждый день молится.

Ведьма обмакнула палец в котёл, а потом тщательно его облизала.

– Ты уже ужинала, вертихвостка? – Сварливо спросила она.

– Большое спасибо, матушка. Я ела. Но... откуда ты знаешь? – Вернулась она к прежнему вопросу.

– Видит тот, кто умеет смотреть. Слышит тот, кто умеет слушать. Ты не умеешь. Может, научишься. Когда-нибудь. Если доживёшь.

Катерина очень тщательно защитила свою мастерскую. Много дней она провела, терпеливо нанизывая заклинания, словно бусины на нить розария. Благодаря этому, небольшая комната, скрытая за задней стеной её шкафа, была окружена барьером, защищающим его как от магии, так и от нежелательных гостей. И даже если кто-то приложил бы ухо к дереву когда Катерина находилась в мастерской, он ничего бы не услышал. Или старуха имела такую мощь, что подслушала разговор Катерины и Герсарда, который состоялся в спальне? А может, умела читать мысли? Катерина вздрогнула, надеясь, что такими способностями ведьма пока не обладает.

– Приведи ко мне своего сына, вертихвостка – приказала ведьма, скривив губы. У Катерины закололо сердце.

– Не вмешивай в это моего ребёнка, – ответила она резким тоном.

– Разве я хочу ему навредить? – Обиделась старуха. – Разве я, доченька, навредила бы крови от твоей крови и кости от твоей кости?

– Тогда зачем он тебе?

– Чтобы его заклясть, чертовка. Заклясть мощным благотворным заклятием. Это будет дар. Это будет жертва. Это будет большая честь.

Катерина фыркнула словно разозлённая кошка.

– Ничего подобного, – сказала она. – Держи свои лапы подальше от моего сына, не то я их тебе повырываю.

Ведьма не вспыхнула гневом, даже не фыркнула насмешливым или ехидным смехом. Она лишь покачала головой.

– Я не сделаю ему ничего плохого, Катерина, – серьёзно сказала она, наверное, в первый раз произнося имя своей ученицы. – Поверь мне.

Уставившаяся на неё Катерина прищурилась.

– Ничего подобного, – повторила она.

– Если ты его не приведёшь, я никогда не дам тебе Книгу, – решила старуха.

– Ты подлая гадина, ты мерзкая...

Ведьма прошипела что-то сквозь зубы, и Катерина почувствовала, что не может произнести более ни одного слова. Ба, она не могла даже пошевелиться, будто её настиг приступ паралича. Она могла только с яростью смотреть на сгорбившуюся ведьму.

– Горячая чертовка, ой, горячая, – забормотала старуха. – Но ты дашь мне сына, вертихвостка. Ты знаешь, что я его не трону, ты чувствуешь, что я его не обижу. Я могла бы заставить тебя, но я не буду заставлять. Ты дашь мне его по доброй воле.

Она снова прошипела что-то сквозь зубы, и Катерина почувствовала, что паралич проходит.

– Не дам! – Зарычала она. – Хоть что со мной делай.

– Иди уже, – приказала старуха. – И не забудь обдумать мои слова. Я хочу остаться с ним на столь короткое время, что ты не успеешь даже три раза прочитать «Отче наш».

* * *

Катерина собиралась с мыслями в течение двух дней. С одной стороны, в ней нарастала жажда обладать Чёрной Книгой и добиться благосклонности ведьмы, с другой она боялась за сына. Но ведь старуха поклялась, что не причинит ему вреда, убеждала она саму себя. Но при этом она понимала, что эти уверения на самом деле не стоят ничего. Если старуха захочет нарушить обещания, то нарушит их не моргнув глазом. Но ведь она могла бы меня заставить меня отдать ребёнка, тотчас мысленно добавляла она, но не поступила таким образом. В эти два дня она чаще, чем когда-либо раньше, говорила с сыном.

Она даже поужинала с ним, чего вообще не делала никогда раньше.

«Если я не соглашусь, буду сожалеть до конца жизни», – подумала она на второй вечер, когда уже прижалась лицом к пахнущей розовым маслом подушке.

– А если ты потеряешь сына? – спросило что-то внутри неё твёрдым задиристым голосом.

– Я молодая! – закричала она на саму себя. – Рожу другого!

И в тот же миг она испугалась собственных мыслей и собственной жажды обладания Шахор Сефер. Поскольку на самом деле считала себя хорошей матерью. Ну, так скажем, не худшей. Единственное, в чём она могла поставить себе в вину, так это то, что она не могла заставить себя понять сына, постараться узнать, что он чувствует и о чём думает. В его компании она всегда чувствовала что-то вроде смущения, и, одновременно, стыда из-за того, что он ощущает эту скованность.

– Но ведь я его люблю, – призналась она подушке. – Наверное, – добавила она через некоторое время.

Когда она проснулась утром, она уже решила, что делать. Она решила рискнуть. Ведь старуха не захочет сделать меня врагом, убеждала она себя. И, убеждённая, отправилась после захода солнца в бедняцкий район, едва сдерживая слёзы, видя, как её сын счастлив и горд, что может пойти на прогулку с матерью. Хотя одновременно он был удивлён, что они вышли из дома после наступления темноты, а мать, обычно красивая и стройная, на этот раз одета так, будто хотела спрятаться от людских глаз.

– Идём. – Катерина взяла мальчика за руку. – И помни: ничего не бойся.

– Я никогда ничего не боюсь, – дерзко заверил он. – Когда я здесь, никто не причинит тебе вреда.

– Очень хорошо. Вот это мой сын. – Она взъерошила ему волосы.

Она толкнула скрипучую дверь хибары, в которой жила ведьма, и, как обычно, внутри её окутал саван вони и выедающего глаза дыма из очага. Старуха сидела у костра и помешивала что-то в котелке, подвешенном над пламенем. Во время этого занятия она бормотала, но Катерина, хотя и была в состоянии уловить отдельные слова, не узнавала языка.

– Здравствуй, матушка, – громко проговорила она.

Её сын, видимо, утратил продемонстрированную перед дверью дерзость, ибо она почувствовала, что он сильно сжал её руку и придвинулся ближе, чтобы боком касаться материнского платья.

– Кто этот уродец? – Выдавил он голосом, который по замыслу должен был быть заносчивым и грозным, но перешёл в неконтролируемое пищание.

Ведьма подняла взор.

– Так-то ты воспитала сына, чертовка? – Спросила она насмешливо. – Что, переступая порог чужого дома, он начинает визит с оскорбления хозяина?

– Прости, матушка, – прошептала Катерина.

– Иди сюда, чертёнок. – Ведьма поманила мальчика корявым пальцем, но тот даже не шевельнулся. – Иди, говорю.

В голосе ведьмы не было магии, Катерина могла бы в этом поклясться. Но сын, словно подталкиваемый непреодолимой силой, освободил руку из её ладони и сделал два шага в сторону очага.

– Садись, – приказала старуха.

Он послушно присел, стараясь как можно сильнее съёжиться. Катерина видела что мальчик, хотя он и пытается храбриться, смертельно напуган.

– Ты не научила его отличать правду от притворства, маленькая вертихвостка. – Ведьма повернула голову к Катерине. – Плохо ты занимаешься сыном.

Катерина с трудом проглотила слюну. Единственное, чего она сейчас хотела, это забрать мальчика как можно дальше отсюда. В мыслях она проклинала свою глупость. Между тем старуха отвернулась в сторону мальчика.

– Иногда предательство, ложь и смерть таятся в шелках, бархате и золоте, ты знаешь об этом? – Он кивнул, но Катерина не была уверена, что он вообще понимает, что ему говорят.

– Не суди людей по внешности, чертёнок. Не всегда те, кто дурно выглядит и пахнет, заслуживают твоё презрение. Не всегда они желают тебе плохого, и не всегда стоит их опасаться.

Она смотрела на него некоторое время, а потом раздвинула в улыбке потрескавшиеся губы, обнажая гнилые бурые пеньки зубов.

– И я была когда-то красива, – заскрежетала она, – и молода. Я ходила в золоте, шелках и бархате. Ты не поверишь, как недавно это было...

Она хрипло засмеялась, а потом потянулась искривлёнными пальцами к лицу мальчика. Тот, как ни странно, не отстранился. Ведьма провела по его щеке загнутым когтем. Аккуратно.

– Молодая кожа – она вздохнула. – О да, молодая кожа. Без морщин, без парши и без язв. И у меня была когда-то такая кожа. Ты хоть знаешь, кто его отец, вертихвостка? – Она обратила взор на Катерину. Та сжала губы.

– Он узнает, когда придёт время. – Старуха зашлась сухим кашлем.

– Не знаешь, не знаешь, голову дам на отсечение, что не знаешь. Слишком многих ты принимаешь между ног, чтобы знать.

– Не говори так о моей матери, сука! – Закричал парень, но ведьма заставила его замолчать движением ладони. Он умолк, будто ему зашнуровали рот, и только его тёмные глаза с бессильной яростью смотрели на ведьму.

– Иди уже, вертихвостка, – велела она. – Стой за дверью. И не заглядывай, пока я не позову.

– Пообещай... – Начала Катерина.

– Иди уже! – Резко приказала ведьма. – Если хочешь получить то, что хочешь получить.

Катерина отступила на шаг и прислонилась спиной к двери.

– Пообещай, – жалобно повторила она.

Старуха махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Обещаю, – сказала она, – хотя я ведь обещала и раньше. Иди, чертовка, иди. Я не обижу твоего отпрыска. Но не смей входить сюда без приглашения, ибо это плохо закончится и для него, и для тебя.

Катерина быстрым движением вытерла рукавом слёзы, которые неожиданно появились на глазах, повернулась и вышла, закрыв за собой дверь. Прислонилась к стене лачуги и со всхлипом глубоко втянула воздух.

– С ним ничего не случится, – прошептала она, убеждая саму себя. – С ним точно ничего не случится.

Она прислонила ухо к дереву, но ничего не услышала, кроме приглушённого, неясного бормотания ведьмы. И она была так занята подслушиванием, что только спустя довольно долгое время она поняла, что через щель под крышей пробивается необычайно яркий свет. Намного сильнее того, который мог исходить от горящего в очаге огня. Но она боялась толкнуть дверь и зайти внутрь. Она боялась не столько гнева ведьмы, сколько того, что это действительно навредит её сыну. Она посмотрела на стены лачуги и только сейчас поняла, что они удивительно прочно сколочены. Между досками не было и малейшей щели, все зазоры промазаны глиной. Видимо, старуха не хотела, чтобы то, что она делает, увидели любопытные. Но было одно место, которое она не заметила или на которое не обратила внимания. Именно та щель под крышей, через которую поблёскивал свет. Катерина не была настолько высока, чтобы до неё дотянуться, но она нашла другой способ. Тихонько зацепилась кончиком ноги о выступающий край, нащупала пальцами вбитый в дерево крюк и подтянулась. Теперь её глаза оказались на высоте трещины, хотя ей и приходилось стоять на кончиках пальцев. Но она и теперь видела не слишком много. Необычный свет, пробивающийся из хибары, угас, и теперь помещение освещалось только горящим в очаге огнём. Катерина была в состоянии разглядеть лишь кусок спины сына и плечо и лицо ведьмы. К счастью, старуха не сидела рядом с мальчиком, она даже смотрела не на него, а под ноги. Она помешивала что-то, или, может быть, лепила, и опять бормотала на том же, незнакомом Катерине, языке. В какой-то момент ведьма немного подняла руки, и Катерина увидела, что в пальцах ведьмы появляется что-то вроде фигурки маленького человечка.

– Сотворённый, а не рождённый, – на этот раз Катерина поняла слова ведьмы, потому что та начала шептать по-персидски. – Даю тебе тело, даю тебе душу, даю тебе жажду, даю тебе силу.

Катерина чуть не закричала, когда увидела, что вылепленный из бурой массы человечек начинает корчиться в пальцах старухи.

– Цыц, паскуда, – пробормотала ведьма. – Прибереги свою силу на потом.

Коричневая фигурка ещё некоторое время потрепыхалась, но сейчас обвисла в руках ведьмы. Катерина увидела лицо монстра и снова чуть не вскрикнула. Ибо это было человеческое лицо.

– Я слеплю тебе братика, паскуда, – прошептала старуха, – чтобы ты был не один. Подожди, подожди...

Она отложила человечка в сторону, и он замахал руками, но, очевидно, не мог пошевелить ногами. Что-то запищал, и это прозвучало как плач маленького крысёнка.

– Да, да, я создаю тебя для него. На его зов ты явишься, когда придёт время. – Она снова начала что-то лепить и месить у самой земли.

– Вы оба будете для него. Возмужаете. Вырастете. Пройдут годы, но вы станете людьми, маленькие паскуды. Вылепленными, как должен быть вылеплен человек. Из грязи и дерьма. Из крови и желчи. Из яда жаб. Из хвоста змеи. Из волос мертвеца. Вы будете сильными, маленькие братцы. В ваши сердца никогда не постучат ни жалость, ни милосердие, ни сожаление о плохих поступках.

Катерина так дрожала, что едва могла удержаться на стене лачуги. Очень болели пальцы, которыми она сжимала крюк, и она чувствовала, что её рука стала липкой от крови. Нога устала так, что она боялась, что не сможет ей пошевелить. Между тем старуха слепила второго человечка и поставила его рядом с первым. Они выглядели одинаково. Катерина, в конце концов, не выдержала и отпустила крюк. Она спрыгнула вниз, стараясь сделать это тихо, но уставшие ноги подломились под ней, и женщина упала на колени в грязь. Она глубоко вздохнула. И не услышала последних слов, которые ведьма адресовала маленьким человечкам.

– А когда придёт время, разрежете его вдоль и поперёк, поперёк и вдоль. Но только тогда, когда тот, кто придёт, напомнит вам, что вы должны сделать.

Катерина сжала зубы и начала массировать ноги. В следующее мгновение она услышала скрежещущий голос старухи.

– Иди сюда, чертовка!

Она стремительно и сильно толкнула дверь и ввалилась внутрь. Мальчик сидел у очага, но вздрогнул, услышав шум, и повернулся в её сторону. Она увидела его остекленевшие глаза.

«Наложила на него какое-то заклятие, старая ведьма», – яростно подумала Катерина, но потом успокоилась, когда её сын заморгал и посмотрел на неё трезвым взглядом.

– Можем ли мы уже идти отсюда, мама? – Катерина посмотрела на ведьму.

– Идите, идите, идите, – пробормотала старуха и опустила голову.

Катерина использовала это, чтобы быстро осмотреться в комнате. Она нигде не видела наколдованных ведьмой человечков, но в этом тёмном помещении они могли спрятаться где угодно. Хотя бы в дыре, которая служила старухе канализацией.

– Да, пойдём. – Она протянула руку, и мальчик встал, но не протянул ей свою ладонь. Катерина была уверена, что никогда не узнает, что ведьма сделала в то короткое время, когда её лачуга сияла светом.

– Какое же заклинание ты сотворила, проклятая жаба? – Мысленно спросила она.

– До свидания, матушка, – сказала она и подождала ответа, но старуха, казалось, задремала, как будто последние минуты исчерпали её огромные силы.

* * *

Катерина с любовью наблюдала за сыном. Ребёнок после посещения старухи был явно подавлен и мрачен, но женщина не связывала это со сглазом или проклятием, а, скорее, с самим ходом встречи. В конце концов, для мальчика двенадцати лет, должно быть, оно было серьёзным испытанием, хотя он, непонятно как, и не подавал виду.

– Это просто отвратительная жаба. – Взъерошила она его волосы, когда они уже пришли домой. – Забудь о ней.

– Зачем мы туда пошли? – Заговорил он в первый раз с тех пор, как они покинули лачугу ведьмы.

– Старой гнилушке хотелось тебя увидеть. Она хотела знать, какой у меня умный и красивый сын.

– Зачем? – Повторил он.

«Он прямо как я», - подумала Катерина. – «Его не так просто купить красивыми словами, и если он задаёт вопрос, то хочет услышать ответ. Что ж, иногда правдивый ответ – плохой ответ».

– Когда-то она оказала мне услугу. Это было давно, но я сохранила её в благодарной памяти. Трудно отказать человеку, который уже стоит одной ногой в могиле, – вздохнула она.

Он посмотрел на неё, и она сразу поняла, что он разгадал её ложь. И злилась на себя за то, что должна была лгать.

– Да, – произнёс он. – Значит, эта старуха отправится к Престолу Господню с грузом огромной благодарности. И, конечно, будет молиться за тебя со святыми и Ангелами.

«Он меня дразнит», – подумала, тут же разъярившись, Катерина, но лицо парня не выражало никаких эмоций. На нём не было ни ироничной улыбки, ни глумливого искривления губ. А в голосе не было ни грамма иронии.

– Надеюсь, что так и будет, – поддакнула Катерина, решив приспособиться к правилам игры, которую, в конце концов, сама же и начала.

Она подошла к окну и распахнула его, поскольку вечер был жарким. Под стеной она увидела молодого человека, который давно добивался её, и который сейчас сидел с лютней в руках.

Твои сладкие, жаркие взоры

Через очи мне в сердце закрались.

Не найти им дороги обратной,

Я хочу, чтобы там и остались

– пел он нежным голосом.

Катерина улыбнулась и помахала ему рукой, и он просиял, словно его осыпали золотом, и с воодушевлением начал новый куплет. Она вежливо послушала, но когда заметила, что он довольно сильно сфальшивил, закрыла окно.

– Старуха говорила, что ты не знаешь, кто мой отец, – раздался голос сына, и она вздрогнула, потому что, честно говоря, забыла о его присутствии в комнате.

– Что? Ах, твой отец... Конечно же, знаю, глупыш, – рассмеялась она.

– Скажешь мне?

– Когда придёт время, скажу.

Он довольно долго помолчал, не глядя в сторону Катерины.

– Могу я уже пойти в свою комнату? – Спросил он наконец. – Мне нужно ещё почитать Аристотеля.

– Ты не голоден? Не хочешь поужинать?

– Я бы предпочёл пойти в комнату, – ответил он спокойно.

– В таком случае, доброй ночи.

Она наклонилась, чтобы его поцеловать. Он не отстранился, но с тем же успехом она могла целовать статую. Он подождал, пока Катерина выпрямится, и ушёл.

«Что ты с ним сделала, старуха?» – Мысленно спросила она себя. Но самое страшное было то, что она теперь была уверена, что сын питает к ней неприязнь за то, что она подвела его любовь и доверие. – «Так, словно он знает, что я сделала», - подумала она. Но она тут же отбросила глупые мысли и утешила себя тем, что это всего лишь угрызения совести подсказывают ей неправильные ответы, а мальчик просто устал.

* * *

Катерина выполнила желание ведьмы, и теперь надеялась, что она, наконец, сдержит свои обещания. В конце концов, она клялась всем святым. Но было ли для этой жабы хоть что-то святое? Значили ли клятва сердцем сатаны или проклятие «чтоб я потеряла все тёмные силы», подкреплённые мощными словами силы, хоть что-нибудь? Сама Катерина никогда не посмела бы дать подобные обещания и не сдержать их, ибо осквернённые слова силы действовали как топор палача. А, может, ведьма знала, как защитить себя от них? Может, для неё клятвы были лишь пустыми, ничего не значащими словами? Так или иначе, Катерина знала, что терзания этими мыслями ей не помогут, так что она помчалась к ведьме, словно на крыльях, уже на следующий вечер. Но когда она вошла внутрь лачуги, её ждало ужасное разочарование. Старуха, казалось, просто не замечала её присутствия. Как тогда, когда Катерина была безупречно вежлива, так и тогда, когда она начала кричать.

– Ты поклялась, жаба! Поклялась пламенем ада и вечно кровоточащим сердцем сатаны! Ты дала мне слово силы! Будь ты проклята!

Старуха сидела неподвижно, будто она была не живым существом, а лишь грудой гниющих лохмотьев, сваленных на лежанке. Только её глаза смотрели на Катерину. Мёртво, без тени интереса.

– Иди себе, чертовка, – наконец приказала она равнодушным тоном. – Между нами всё кончено. Ты получила всё, что я должна была тебе дать, я научила тебя всему, чему должна была научить. Каждая теперь пойдёт своей дорогой. Но мы встретимся, доченька. – Голос ведьмы приобрёл неожиданную сладость, но трудно было не услышать, что под этой сладостью скрывалась насмешка. – Мы обе встретимся в аду. Может, уже скоро?

– Будь ты проклята! – Ещё раз крикнула Катерина, ибо всеми фибрами чувствовала, что теперь это не просто игра, что ведьма действительно хочет от неё избавиться и действительно не желает её больше видеть.

– Буду, есть, была. – Старуха повернулась боком. – Уходи, Катерина, не то я поступлю с тобой по-плохому, раз ты не слушаешь вежливой просьбы, – добавила она твёрдым спокойным голосом.

Катерина сдержала рвущееся с губ проклятье, но не осмелилась остаться. Она знала, что ведьма действительно может причинить ей вред, и знала также, что она сделает это без малейших угрызений совести. Она вышла, и только за дверью лачуги заплакала навзрыд. Все её планы и мечты были разрушены. И кем? Отвратительной, разваливающейся гнилушкой, которой хватало сил только на то, чтобы проявлять бессмысленное, ослиное упрямство.

– Почему? – Всхлипывала Катерина. – Почему я не могу получить то, чего хочу?

Но когда она вернулась домой, сожаление и беспомощная злоба сменились холодной, упорной яростью. Настолько холодной и настолько упорной, что она помогла составить разумный план. План, целью которого не была отнюдь не месть. О, нет! Катерина могла бы смириться с мыслью, что старуха будет жить долго, счастливо и богато. Но при одном условии. При условии, что Катерина положит руки на Шахор Сефер и сможет о ней сказать: «Теперь это моя собственность».

Пока она, однако, должна была сдерживать свои желания, поскольку ожидала визита Герсарда. Каноник явился, правда, с небольшим опозданием, зато весьма обрадованный, потому что сегодня архиепископ не появился ни в соборе, ни в канцелярии, и все говорили, что он тяжело болен. И, что важно, все связывали это с аскетическим образом жизни Его Преосвященства.

– Хоть бульона бы выпил, – заламывал руки один из писцов. – Или подогретого вина с корицей и миндалём.

– Разве съесть варёной рыбки это такой уж грех? – Сетовал второй.

– Там уже черти слетелись за его душой, – радовался Герсард, обнимая Катерину, и, даже когда объезжал её, не переставал говорить о том, какой это счастливый день, и как приятно думать, что архиепископ с каждым вздохом, набранным в лёгкие, лишь усиливает свою болезнь.

Катерина как-то это терпела и старалась быть милой, хотя искренне не выносила, если поклонники занимались в спальне чем-либо другим, кроме её тела, и говорили что-то, что не было похвалой её искусности или красоте.

Когда они уже закончили любовные шалости, Катерине пришло в голову обратиться к Герсарду и спросить, как он справился бы с проблемой старой ведьмы. Конечно, она ловко объединила правду с ложью, рассказывая о ссуде, которую должник не хочет возвращать, и которую в соответствии с законом взыскать не получится, так как она не имеет никаких доказательств её получения.

– Я ничего не могу ему сделать. – Она сжала кулаки так яростно, что ладони покрылись набухшими кровью следами от ногтей. – Ничего!

– Прижги его, вырви ему ногти или ещё что, – буркнул Герсард, которого тема споров Катерины с незнакомым ему человеком совершенно не интересовала.

– Конечно. А если он умрёт во время пыток? Ты думаешь, в ином случае я задумалась бы хоть на минуту?

Каноник посмотрел на её яростное лицо и понял, что его любовницу ничто не смогло бы удержать от взыскания долга, если бы только она нашла подходящий способ.

– Напои его, – посоветовал он.

Она шлёпнула Герсарда по голове так сильно, что он оскорблённо засопел и отодвинулся на край кровати.

– Я же говорила, что он не пьёт ничего, кроме воды. И никогда ничего не пил и не ел в моём присутствии.

– Осторожный, – проворчал он насмешливо. – Как ты думаешь, почему я этому не удивлён? – Катерина на этот раз не рассердилась, а только рассмеялась.

– Будь ко мне добр, Герсард, и с тобой ничего не случится. – Сильным движением он подтянул её к себе.

– Да пусть черти и демоны утащат твоего должника, – воскликнул он. – Нам что, больше нечем заняться?

– Черти и демоны, – повторила она тихо и медленно. – Ты подал мне очень интересную мысль, Герсард.

Однако каноник уже не слушал, с рвением занявшись ковкой на её наковальне, воспользовавшись тем, что она была ещё раскалена после предыдущей работы.

* * *

Катерина разложила на полу львиную шкуру и пальцем нарисовала на её краю загадочные символы, одновременно громко проговаривая заклинания. Затем открыла флакончик в котором хранилась медвежья кровь, и начертила ей круг, опоясывающий шкуру льва. На границе круга она разместила шесть символов, и каждый из которых подбирала с исключительной тщательностью. Потом она уселась на табурет и произнесла длинную формулу вызова. Не раздался грохот, комнату не озарило свечение пламени и не заполнили клубы вонючего серного дыма. Просто в какой-то момент в центре львиной шкуры появился бледный мужчина, одетый в красный кафтан. На голове он носил тиару, а на поясе у него был короткий меч. На первый взгляд он мог показаться человеком, если бы не то, что от его белых волос, казалось, исходило неяркое свечение. А когда он поднял взгляд, Катерина увидела, что его глаза были лишены как зрачков, так и белков. Это были просто пятна чёрного, как будто кто-то пробил отверстия в светлой коже и залил их смолой. Демон хотел сделать шаг в сторону Катерины, но в тот же момент вокруг круга появились фантомы в виде медведей. Размером они напоминали скорее больших собак, но форма их тел не оставляла сомнений: это были сильные, разъярённые медведи с сильными челюстями и лапами, вооружёнными длинными толстыми когтями. Они протянули эти когтистые лапы в сторону демона, который, однако, стоя в центре круга, был в безопасности.

– Очень умно, – признал демон мягким, вежливым тоном. – Ты создала отличный барьер, Катрина. – Он внимательно посмотрел на неё. – Хотя ты и не похожа на ведьму.

– У меня должны быть чёрное платье, остроконечная шляпа и кот на плече? – Усмехнулась женщина.

Демон внимательно осмотрел окружающих его медведей.

– Ты знаешь, ведьма, что я прорвусь через них? И тогда, – он обнажил в улыбке ровные белые зубы, – я сделаю с тобой, что захочу. Быть может, одарю тебя мукой, быть может, наслаждением. А может, и тем, и другим, сплетёнными так, что не поймёшь, что есть что.

– Сперва посмотри, на чём ты стоишь, дурень, – резко ответила Катерина. – Один глупый жест, одно глупое слово, и я пробужу под тобой душу льва. Он раздерёт тебя от ног до макушки.

Демон даже не взглянул под ноги, а только вздохнул.

– Боюсь, что ты можешь оказаться права, Катерина, – сказал он. – Ты знаешь, кто я, не так ли?

– Конечно. Тебя называют Беритий, и ты убийца.

– Скорее солдат, прекрасная Катерина. Убийца - такое неприятное слово. Я мог бы рассказать тебе истории из тех времён, когда вас, людей, ещё не было на земле. Я мог бы рассказать о великих войнах, о поединках среди пылающих кровью звёзд...

– Прекрати, – приказала Катерина, – не то освобожу льва.

Он засмеялся.

– Разве ты не знаешь, что для того, чтобы заставить меня повиноваться, тебе нужно серебряное кольцо с моим изображением, которое ты должна поднести к моему лицу?

– Я подозреваю, что ты сам придумал этот ритуал, демон. А если кто-то ему следовал, ты получал массу радости, вырывая ему руку. Или я ошибаюсь?

– Красива, умна и остроумна. – Беритий развёл руками, будто удивляясь, что так много добродетелей могут уместиться в одной женщине. – Какая жалость, что тебя ждёт столь страшное будущее, Катерина.

– Я знаю, что ты можешь отвечать на вопросы о прошлом, будущем и настоящем, – вежливо ответила Катерина, – но я вызвала тебя не для этого. И поверь, что с собственным будущим я прекрасно справлюсь сама.

– Ну, если ты так говоришь. А с какой целью ты меня призвала, хорошенькая госпожа? Может, ты хочешь отведать моих ласк в спальне? Хочешь, чтобы я наполнил тебя семенем, хочешь родить моего сына, который станет первым среди людей?

– Да, именно для этого я тебя вызвала! – Радостно закричала Катерина и хлопнула в ладоши. Потом она издевательски засмеялась. – Представь себе, что ни о чем другом я и не мечтаю, кроме как позабавиться с тобой в спальне, а в награду за эти шалости девять месяцев ходить так, будто я ношу на животе мешок картошки. Нет, Беритий, я призвала тебя с вполне конкретной целью, – продолжила она уже серьёзным тоном. – Я приказываю, чтобы ты заставил одну женщину раскрыть мне её тайны. Я знаю, что ты умеешь так искусно мучить людей, чтобы их не убить. Так что пытай её, пока она не выдаст тайну, но не позволь ей умереть.

– Красивая и безжалостная. Прямо как мне нравится.

Катерина посмотрела на него тяжёлым взглядом.

– Для начала я разбужу его лишь ненадолго, – пообещала она. – Так, чтобы он сожрал тебе ступни. Может, тогда ты начнёшь относиться ко мне с должной серьёзностью?

– Тише, тише. – Он поднял холёную руку, и один из медведей, раздразнённый этим жестом, махнул рядом с ней когтистой лапой. – Я издеваюсь над тобой лишь потому, что когда ты злишься, ты ещё прекраснее, о ты, кто разбивает сердца людей и демонов.

– Означает ли это, что когда я не злюсь, я менее красива? – Спросила Катерина ледяным тоном.

– Почему, ах, почему я ожидал именно такого ответа, – вздохнул Беритий. – Приказывай, госпожа. Кого ты хочешь подвергнуть страданиям, превосходящим человеческое понимание этого слова?

Катерина сформировала из тумана образ старухи и толкнула фантом от себя, в сторону заключённого в круг демона.

– Вот и она, – сказала она.

Демон довольно надолго замолчал.

– Ты должна простить меня, но я не выполню твою просьбу, – проговорил он.

– Я никогда не говорила ни о какой «просьбе», – ответила Катерина. – Я говорила только о приказе, неисполнение которого закончится для кого-то очень долгим и очень мучительным возвращением в небытие. Теперь я выразилась ясно, или мне расшевелить льва?

– Прости. – Беритий склонил голову. – Однако как бы ты ни назвала свой каприз: приказом, просьбой или командой, я в любом случае этого не сделаю. Отнюдь не из неуважения к тебе, а по причинам герметической природы.

– По причинам герметической природы, – повторила Катерина. – Что за прекрасная замена для предложения: «отстань от меня, женщина».

– Но...

Катерина, однако, не стала ждать, что будет говорить Беритий, а пробудила льва от дрёмы. Тот сразу вонзил клыки в ногу демона, раздирая её на куски. Беритий завыл, но он боялся сделать шаг, чтобы не попасть в лапы медведей, которые изо всех сил пытались до него дотянуться. Катерина обратилась ко льву ласковым голосом, и тот, хотя и неохотно, но улёгся обратно. Демон громко дышал, с лицом, искажённым болью, но его нога медленно приобретала прежнюю форму.

– Это был первый урок, – предупредила Катерина. – Учитывая твои способности к регенерации, мы можем, как я вижу, продолжать обучение почти до бесконечности. Если у тебя не найдётся что мне сказать. Что-то, что будет звучать, например, так: я немедленно выполню ваши приказания, госпожа Катерина.

Беритий посмотрел на неё мёртвым взглядом чёрных глаз.

– Мне очень жаль, госпожа Катерина, – сказал он. – Но ты даже не знаешь, с кем...

Катерина не дала ему закончить. Она усыпила льва только тогда, когда тот сожрал демона почти до пояса. На этот раз, однако, у неё ушло гораздо больше времени на успокоение разъярённого зверя. Беритий перенёс эту пытку не так хорошо, как предыдущую, поскольку, корчась от боли, попал под лапы медведей, которые разодрали ему лицо когтями, порвали ухо и выцарапали глаз.

– Почему ты не хочешь меня слушаться? – Катерина была не только рассержена, но и расстроена. – Я что, похожа на того кто любит мучить других? Выполни мою просьбу, и ты будешь свободен!

Демон, сгорбившись, сидел на львиной шкуре и наблюдал, как растут его ноги. Его лицо было искажено болью.

– Оставь меня, – прошептал он. – Отошли. Может, когда-нибудь тебе понадобится помощь демона? Клянусь всеми адскими огнями, что я приду, когда ты меня позовёшь, и исполню твоё желание, даже если ты будешь стоять передо мной беззащитной. Но только не это желание.

Катерина опёрлась подбородком на кулаки и внимательно посмотрела на демона.

– Ты чего-то боишься ещё сильнее, чем меня, – сказала она. – Этой старухи? Кто она такая?

– Я сказал всё, что я мог сказать, – вздохнул Беритий. – А ты разбуди льва, если такова твоя воля. Больше ты от меня ничего не услышишь.

– Старуха, старуха, – проворчала себе под нос Катерина. – Она искусна в магии, это я признаю. Гораздо искуснее меня. Но ведь она не сможет противостоять тебе без подготовки. Тогда почему ты не сделаешь этого?! – От разочарования она ударила кулаком в открытую ладонь. – Что с тобой такое?!

Не дождавшись ответа, она постепенно успокоилась.

– Её кто-то защищает? – Спросила она. – А может, ты ей что-то должен? Откуда ты её знаешь? Это, хотя бы, ты можешь мне сказать.

Демон грустно поморщился.

– Катерина, когда-нибудь тебе действительно может понадобиться моя помощь. Уже скоро у тебя будет столько врагов, что ещё один тебе не нужен. Освободи меня, и я тебя отблагодарю.

Катерина лучезарно улыбнулась.

– Я тронута твоей заботой, – сказала она. – Но спасибо, я ей не воспользуюсь.

А потом разбудила льва и вышла из комнаты.

Катерина была в ярости, что её план провалился. Призыв демона, особенно столь сильного, как Беритий, казался замечательным решением. А здесь, вы поглядите, демон словно  взбесился. Женщина оставила его на съедение льву и медведям не из мести и не для того, чтобы позабавиться над его страданиями (если бы такова была её цель, она осталась бы в студии), а чтобы показать себя человеком решительным и не терпящим возражений. Она прекрасно знала, что слухи в иномирье расходятся ещё быстрее, чем в человеческой вселенной. Демоны с яростью, но и с уважением будут рассказывать друг другу о муках, которым она подвергла Берития. И следующий вызванный сто раз подумает, прежде чем от чего-либо отказаться. Катерина задумалась, не прибегнуть ли к искусству ещё раз, на этот раз с другим демоном, но она знала, что эта попытка не была бы особенно разумной. Призыв демона ничем не напоминал высвистывание пса который пропал в кустах и вскоре прибежит с радостным скулением высунув язык. Призыв демона требовал огромной концентрации, многочасовых приготовлений, очищающих разум и создающих на поверхности иномирья нечто вроде волны, подобной той, что на зеркале воды создаёт брошенный камень. Катерина призвала Берития, а значит, создала по-настоящему сильную волну. И попытка повторения подобной хитрости с другим демоном могла бы закончиться наводнением, которое смыло бы саму ведьму. Катерина не до конца понимала, что, рассказывая ей о волне, имела в виду старая ведьма, но она знала одно: грязная жаба не предостерегала без причины. А это означало, что она должна подождать хотя бы несколько недель. Что ж, она ждала столько времени, подождёт и ещё немного.

«Ты научила меня терпению, матушка», – подумала она, – «и я воспользуюсь этой наукой».

Катерина часто задумывалась, почему Инквизиториум, столь скрупулёзный в розыске колдунов и еретиков, ни разу не заинтересовался старухой. Ведь её обыкновенно называли отвратительной ведьмой, и, когда она выходила из дома (что случалось крайне редко), люди крестились или сплёвывали через левое плечо, чтобы отогнать сглаз. В лучшем случае, отворачивались или переходили на другую сторону улицы. Быть может, инквизиторы не занялись полоумной ведьмой именно из-за столь очевидной роли, которую она играла. А может, они наблюдали, кто приходит к ведьме? А может, и это была худшая вероятность, старая жаба была на самом деле информатором Инквизиториума? Выкладывала чёрным плащам секреты других людей, их желания, стремления и грехи? Как совершённые, так и те, что лишь замышлялись. Всё складывалось в логический ряд, а особенно подозрительным было отсутствие интереса инквизиторов к ведьме. Людей сжигали и за меньшие проступки и тащили на допрос за слова, сказанные спьяну в присутствии врага, или одно неосторожное суждение. А здесь, под самым боком Инквизиториума, жила себе женщина, повсюду считавшаяся грозной ведьмой, и никто даже не пытался осложнить ей жизнь! Однако, как тогда можно было объяснить тот факт, что старуха владела Чёрной Книгой? Ведь такую добычу инквизиторы не выпустили бы из рук. Могли ли они об этом не знать? А может, они поняли, что ведьма скорее умрёт, чем откроет им свою тайну, и они предпочли не рисковать, решив спокойно дождаться подходящего момента?

«Значит, придётся отступиться», – подумала она, находясь одновременно в бешенстве и в смятении. – «Я должна отказаться от Книги, за которую с пением на устах отдала бы бессмертную душу, если бы только нашёлся желающий её купить».

А если бы она обратилась с этим к Гриену? Разве старый ворон не нашёл бы способ заставить старуху говорить? И какой потом был бы у него выбор, кроме как передать Книгу именно Катерине, единственной из известных ему людей, кто сумел бы её прочесть и извлечь выгоду из заключённого в ней знания? Разве не было бы это разумной сделкой? Разве Соломон не захотел бы иметь к своим услугам ведьму, владеющую настолько могущественной магией? А когда она сама изучила бы Книгу достаточно хорошо, то нашла бы способ освободиться от навязчивой опеки. О да, это была мысль, которую надлежало спокойно обдумать.

* * *

С самого утра во всех церквях Кобленца звонили траурные колокола, а пастыри рыдали о смерти архиепископа и красочно рассказывали прихожанам, какое славное место уготовано у престола Господня Его Преосвященству, и как он будет радоваться всем Божьим дарам.

– Зачем грустить, если сейчас ему так хорошо? – Спросила Катерина у служанки.

– Ой, госпожа как что скажет!

– Пил только воду, ел заплесневелый хлеб, так хоть теперь этот бедолага наконец заживёт.

– Гвозди и тернии, негоже госпоже так говорить! – Ирмина огляделась, словно вокруг них пряталась по меньшей мере сотня соглядатаев.

– Ты чеши, чеши, – распорядилась Катерина. – Только волосы мне не повырывай. И скажи, неужели тебе не кажется, что когда умирает верный слуга Церкви, то мы все должны радоваться его счастью? Ведь он покидает эту юдоль грусти, болезней и бедности, чтобы радоваться на небесах.

– Матерь Божья Безжалостная! – Служанка бросила щётку на землю. – Не буду даже слушать такие богохульства.

Катерина от души рассмеялась, ибо считала, что день начался весьма удачно, и не собиралась переживать из-за настроения горничной.

– Ну ладно, ладно, – проворчала она примирительно. – Причеши меня красиво, и я подарю тебе платье.

– То красное с золотыми рукавами? – Ирмина бросилась поднимать с пола щётку.

– Красная будет у тебя шкура, как я тебе её надеру! Тоже мне, красное! – Фыркнула Катерина.

– Сегодня утром один священник клялся, что он видел, как архиепископа вознесли на небо Ангелы в золотой колеснице. Госпожа об этом слышала?

– Вознести они его могли и сами, жаль, что колесницу мне не оставили, – отозвалась Катерина.

– А что, госпожа не верит? Священник сказал!

Катерина только махнула рукой, а потом услышала стук в дверь и доносящиеся с первого этажа голоса слуг. Их перекрывал громкий голос каноника.

– К госпоже сейчас нельзя! Госпожа занята! – кричала служанка, но Герсарду, по-видимому, удалось преодолеть её сопротивление, так как он ввалился в будуар, весь раскрасневшийся и сияющий.

– Ты слышала? Слышала? – Вдруг взгляд каноника упал на Ирмину, и его лицо моментально приняло печальное выражение. – О том, что наш любимый архипастырь отдал Богу душу? – Закончил он гробовым голосом.

Катерина со вздохом покачала головой.

«Если этот дурак будет продолжать вести себя подобным образом, то скоро мы оба попадём к чёрным плащам», – подумала она.

– Я буквально только что объясняла Ирмине, что добрый христианин должен радоваться смерти богобоязненного человека, ибо этот человек отправляется прямо к престолу Господню. А грусть - это лишь проявление нашего эгоизма. Права ли я, ваше преподобие?

Герсард горячо поддакнул.

– Это святая правда. Но обычно мы не показываем этой радости, дабы её не поняли ложно.

– Видишь, глупая девка. – Катерина ущипнула служанку за бедро. – Теперь иди себе, – она притянула к себе голову Ирмины так, что ухо девушки оказалось у губ Катерины, – бьюсь об заклад, что наш каноник принёс с собой большое кропило и захочет поблагословлять меня часок-другой.

Служанка фыркнула смешком и выбежала из будуара, захлопнув за собой дверь.

Катерина ещё долго слышала, как Ирмина самозабвенно хохочет.

– Что её так развеселило? – Герсард нахмурил брови. – Впрочем, неважно. – Он глубоко вздохнул и хлопнул в ладоши. – Я теперь свободен! Наконец-то я избавился от этого бешеного пса.

– И у стен есть уши, – заявила Катерина ледяным тоном. – Проявляй свою радость ещё безудержней, и ты отправишься доживать свой век в монашеской келье.

– Хорошо, хорошо, я буду осторожен, – беззаботно ответил он. – Ты не поверишь, если я скажу тебе, какой я непревзойдённый актёр.

«И впрямь, не поверила бы», – подумала Катерина.

– Кто-то станет архиепископом вместо этого старого мерзавца, но за трёх кандидатов я буду горой. Один мой родственник, второй был другом моего отца, а у третьего только пьянки и любовные утехи на уме. Рассказывают, как в Ватикане он устроил вечеринку, на которую пригласил пятьдесят искуснейших в своём деле шлюх. А когда их перетрахал, то снял пятьдесят других. Он даже выписывал шлюх из Флоренции, Венеции и Генуи, как только узнавал, что какая-то из них особенно хорошенькая или знает исключительно замечательные трюки.

– Что ж, – пробормотала Катерина. – Интересной обещает стать жизнь в Кобленце со столь одухотворённым пастырем.

– Главное, что мне, наконец, улыбнулось счастье. Ха! – Он радостно потёр руки. – Ещё год-два, и я буду ходить в епископской митре. Лишь бы только мне дали какую-нибудь богатую епархию. Но пока иди сюда, моя красавица. Встань на колени перед своим будущим епископом, а? Поиграй с его посохом, хм...

Катерина усмехнулась и занялась развязыванием Герсардова пояса. Несколько молитв спустя они перешли в спальню, где каноник провёл следующую пару часов, но Катерина отчётливо видела, что мыслями он находится в другом месте, и что его что-то беспокоит. В конце концов, он встал, оделся и накинул на плечи плащ.

– До свидания, Катерина, – сказал он без обычной сердечности в голосе. Женщина ясно видела, что он избегает встречаться с ней взглядом.

– До среды, не так ли? – Спросила она.

– К сожалению, – ответил он, глядя в сторону, – новые обязанности, новые задачи, а из-за этого остаётся всё меньше и меньше времени, чтобы потворствовать собственному удобству и собственным удовольствиям. Так уж устроен мир, что некоторые должны пожертвовать собственным благом ради блага общего...

– Ты не проповедь читаешь, – перебила его Катерина. – И запомни, что я никого не неволю, чтобы он был моим гостем, и никого также не неволю, чтобы он хотел быть моим другом.

– Но, но... – Герсарда, должно быть, обеспокоили резкие ноты в голосе любовницы, поэтому он подошёл и нежно её обнял, или же ловко изобразил нежность. – Не сердись, моя красавица. Болезнь и смерть архиепископа, упокой Господь душу этого великого человека, открыли передо мной новые возможности. И я должен использовать их, Катерина. Должен!

– Милости прошу. – Она выскользнула из его объятий. – Используй их, как тебе угодно.

– Может в конце недели, – пообещал он небрежно. – Я дам тебе знать.

– Прекрасно, – сказала она и протянула канонику руку для поцелуя.

На этот раз он осмелился не оставить ей никакого мелкого доказательства памяти и привязанности. Катерина не требовала от него, чтобы он каждый раз приносил ей драгоценности, нарядные платья или дорогие безделушки. Иногда достаточно было милых, сентиментальных, маленьких подарочков. Как, например, лист дуба, столь искусно оправленный золотом, что он сохранил точную форму с тех времён, когда ещё рос на дереве. Как маленький дворец из слоновой кости, из которого, если нажать на рычаг, выходил ярко одетый человечек из фарфора и кланялся в пояс. Или, например, как умещавшаяся в ладони мозаика, на которой нефритовые нимфы забавлялись с жемчужными моряками в изумрудном океане.

«Ты думаешь, что со мной можно так поступить, Герсард?» – Подумала она с яростью, глядя, как он уходит. – «Ты думаешь, что меня можно выбросить на помойку как старые лохмотья? Ты думаешь, что от меня можно избавиться притворными уверениями в дружбе и отнестись ко мне как к портовой шлюхе? О, нет, каноник! Я клянусь всеми демонами ада, что ты придёшь ко мне сокрушённый и отчаявшийся. Что ты будешь молить о минуте моего времени, что ты будешь готов слизывать пыль из-под моих стоп, лишь бы только я снова одарила тебя своей дружбой! Именем моего возлюбленного владыки сатаны клянусь, что в поте лица ты будешь зарабатывать эту дружбу!»

* * *

Герсард и в самом деле, как упрекала его Катерина, любил посещать бордели с гнусной репутацией, хотя, безопасности ради, он брал с собой двух сильных слуг, чтобы они могли помочь ему в случае драки. «Вы можете любить фрикасе и деликатесы, но иногда у человека вызывает аппетит кусок окровавленного мяса», – говорил каноник, оправдывая перед самим собой посещение притонов, где, во-первых, никто не знал, кто он на самом деле, а во-вторых, он мог удовлетворить кое-какие свои наклонности, на которые Катерина не давала согласия. На этот раз, однако, поход закончился катастрофой. Неудержимый ураган, который обычно служил Герсарду и один, и второй, и даже третий и четвёртый раз кряду, в этот вечер полностью утих, и, что ещё хуже, состояния этого никоим образом нельзя было изменить. Каноник вернулся домой в ярости, и от этой ярости напился до звероподобного состояния. На другой день утром он с трудом встал с постели, потому что жгучая боль в желудке едва не довела его до слёз. А когда он посмотрел на себя в зеркало, то увидел, что его лицо и шея покрыты красной, ужасно зудящей сыпью. Поскольку он всегда гордился лошадиным здоровьем, эта внезапная перемена серьёзно его обеспокоила. Когда недомогание не прошло ни на первый, ни на второй и третий день, а медики только разводили руками и рекомендовали кровопускание, Герсард начал догадываться, в чём тут дело.

– Как Бог свят, она меня отравила, – сказал он себе.

А когда он почувствовал тупую боль в большом пальце ноги и увидел, что эта нога опухает, ужаснулся, что ко всем болезням добавилась ещё и подагра.

– Вот грязная шлюха, – выругался он.

Ибо если Катерина могла организовать смерть архиепископа, то с какой у неё могли возникнуть проблемы с тем, чтобы вызвать у Герсарда эти заболевания? Каноник не разбирался в травах, снадобьях и ядах, но заключил, что, поскольку существуют препараты, излечивающие импотенцию, подагру или язву, то могут быть также и такие, которые их вызывают.

Каноник сначала не знал, как решить вопрос с Катериной. Добром или угрозами. Наконец, однако, он был вынужден признаться самому себе, что угрожать ей особо нечем.

Его любовница была весьма богата (хотя Герсард даже не подозревал насколько), а, кроме того, имела влиятельных поклонников. Каждый знал, что Соломон Гриен считает её подругой и одаривает особым отношением. А тот, кто вызвал гнев Гриена, с тем же успехом мог сразу повеситься. По крайней мере, таким образом он избавил бы от лишних проблем себя и других. Поэтому Герсард решил помириться с любовницей. У венецианских купцов он заказал чёрную рабыню, хорошо обученную искусству ухода за телом и волосами, и маленького темнокожего мальчика, о покупке которого Катерина уже давно подумывала. Он надеялся, что даже не ценность этих подарков вернёт ему благосклонность женщины, а то, что он пытался удовлетворить её желания. Однако на всякий случай, и чтобы не приходить с пустыми руками, он намеревался презентовать Катерине прекрасную изумрудную диадему. Диадема эта досталась ему, впрочем, довольно дёшево, так как была частью имущества одной богатой горожанки, которое было изъято после вынесения приговора в инквизиционном процессе. А поскольку Сигизмунд Шонгауэр, руководитель местного отделения Инквизиториума, был приятелем Герсарда, сделка была совершена быстро и к удовлетворению обеих сторон. Впрочем, Шонгауэр не в первый и не в последний раз устраивал дело так, чтобы на конфискации имущества осуждённого зарабатывал не только Инквизиториум, но и он сам и его друзья. Каноник собирался, однако, поставить вопрос прямо: Катерина может рассчитывать на его помощь и благосклонность, но со встречами, совместными ужинами и забавами в спальне покончено. Недавно о любовнице Герсарда поползли исключительно гадкие сплетни, и последнее, чего каноник желал, так это оказаться в них вовлечённым.

* * *

Громила, приведённый Соломоном Гриеном, был так щедро оделён природой, что Катерине казалось, что он разрывает её на куски. В конце концов она не выдержала ударов его молота, ловко выскользнула из-под мускулистого тела и взялась за него языком и губами. И уже через некоторое время смогла вздохнуть с облегчением, так как гигант сделал то, зачем его привезли. Соломон Гриен, видимо, тоже был доволен развитием ситуации, поскольку восхищённо причмокнул и дал знак своему человеку, чтобы он оделся и вышел. Между тем, Катерина скрылась за ширмой и тщательно омыла лицо в тазу. Когда она вернулась, Гриен сидел на прежнем месте и с улыбкой смотрел на неё.

– Покрутись, дитя моё, – приказал он.

Женщина послушно крутанулась вокруг своей оси, позволяя волосам расплескаться в воздухе.

– Сколько лет мы уже встречаемся, ммм? – Спросил он.

– Три, – ответила она. – В сентябре будет три года.

– Точно, – вздохнул он. – А ты совсем не изменилась. Ни одной морщинки, ни одной складочки. Я бы даже сказал, что ты похорошела за это время.

– Благодарю вас, господин Гриен. – Она в шутку сделала перед ним книксен, хотя при этом у неё чертовски заболело то, над чем великан работал в течение последних нескольких молитв.

– Мне тем более жаль, что это, боюсь, наша последняя встреча.

– Почему? – Удивилась Катерина. – Неужели вы куда-то уезжаете, господин Гриен?

Она искренне огорчилась, ибо несмотря на то, что исполнение прихотей Соломона сегодня далось ей нелегко, он платил всегда за услуги более чем щедро. И, кроме того, всегда полезно иметь такого друга, как он.

– Нет, Катерина. Однако я думаю, что уедешь ты.

– Скажите, чем я провинилась? – Катерина встала на колени, и её глаза наполнились слезами.

Приказом, полученным от Соломона, нельзя было пренебречь. Но старый бандит посмотрел на женщину с недоумением, а потом положил руку ей на плечо.

– Дитя моё, – сказал он ласковым тоном, – ты меня неправильно поняла. Я не собираюсь выгонять тебя из Кобленца, ибо я питаю к тебе дружеские чувства и всегда охотно пользуюсь твоим милостивым гостеприимством.

Катерина просияла и поцеловала его ладонь.

– Тогда что должны были означать ваши слова?

– То, что я искренне беспокоюсь о твоём будущем. Ибо до меня дошли слухи, что скоро земля может начать гореть под твоими ногами. – Он растянул в улыбке блеклые губы. – Понимая это как фигурально, так и буквально.

Катерина замерла.

– Инквизиция? – Прошептала она. Гриен покивал головой.

– Именно так, – ответил он.

Она почувствовала себя так, словно в неё ударила молния с ясного неба. Хотя именно этого следовало ожидать. Слишком она была невнимательна, слишком неосторожна, слишком давала волю эмоциям и доверялась чувству безопасности, которое дарили близкие отношения с несколькими сильными и влиятельными особами. А ведь она не должна была смеяться, когда слышала сплетни о себе, повторяемые то прислугой, то вечно болтливыми лавочниками. Не должна была их недооценивать, не должна была так бросаться в глаза, а особенно обнаруживать свои знания перед нелюбимым архиепископом каноником. Кто знает, быть может, чей-то острый глаз приметил, куда она иногда ходит по вечерам? Может, чьи-то губы повторили, что Катерина встречается со старой полоумной ведьмой? Но ведь она была осмотрительна. Надевала плащ с капюшоном, прятала лицо и волосы, даже изменяла походку, идя на встречу, держалась под стенами домов, не разговаривала ни с кем по пути.

– А вы не можете... что-нибудь сделать?

– К сожалению, нет, Катерина. Если бы это было наше местное отделение Инквизиториума! С кобленецкими инквизиторами мы живём в согласии. Они стараются не интересоваться нашими делами, мы стараемся не вставать им поперёк дороги. Если даже возникают некоторые достойные сожаления недоразумения, мы выясняем их, руководствуясь доверием, разумом и честностью.

– Так что же случилось? – Спросила она, поскольку он, по-видимому, ожидал от неё вопроса.

– Из Хез-Хезрона прислали двух епископских инквизиторов. Якобы для проведения плановой проверки, но говорят, однако, что они прибыли за тобой, дитя моё.

– За мной? – Катерина едва слышала собственный голос. Она была так напугана, что не помнила даже, что голая стоит на коленях на твёрдом и холодном полу.

Соломон печально покивал головой.

– И вы не можете ничего с этим поделать? – Прошептала она.

– Нет, дитя моё. Это бешеные псы, которые не отступят, когда уже учуяли след. А они чуют свежую кровь.

– С ними не может что-нибудь... случиться?

Гриен рассмеялся.

–Встань, милая, и оденься, – приказал он отеческим тоном, – не то ты простудишься, и останутся мозоли на коленях.

Катерина послушно поднялась и набросила на плечи шёлковый халат. Присела на край постели.

– А что касается твоего вопроса, дитя, то разве ты не слышала о поговорке, гласящей, что «когда погибает инквизитор, чёрные плащи пускаются в пляс»? Она означает ни больше, ни меньше, что Инквизиториум очень, очень не любит, когда убивают одного из членов этой компании. – Он задумался. – Не буду скрывать, что именно в этом они чрезвычайно похожи на нас, – добавил он. – Если бы с этими двумя псами что-нибудь случилось, – продолжил он, – то месяцем позже на улицах Кобленца зарябило бы от чёрных плащей и серебряных крестов. А это никогда не бывает хорошо для дела.

Катерина опустила взгляд. Итак, её собирались сжечь. И, честно говоря, трудно было удивляться ответу Соломона Гриена, который должен был позаботиться о собственном благополучии и о благополучии своих людей.

– Ну, ну, не печалься, моя хорошая. – Гриен увидел её лицо. – Я не оставлю тебя одну на их произвол. Ты всегда была услужлива и полна уважения к старому человеку, теперь пришло время, чтобы твои усилия были оценены.

– Я сделаю всё, что прикажете, – ответила она, впрочем, вполне искренне, ибо у неё не оставалось другого выхода.

– Очень хорошо. – Он кивнул головой. – Завтра ты встретишься с Джованни Малапеста из венецианской конторы. Это мой надёжный партнёр, которого я ознакомил с твоей достойной сожаления ситуацией и который согласился предоставить тебе свою поддержку ввиду связывающей нас дружбы. Он поможет тебе во всём, между прочим, и в продаже имущества. Он выдаст тебе облигации на соответствующие суммы и сделает тебе паспорт, который позволит уехать в места, где Инквизиториум не имеет власти.

– Куда я должна уехать? – Спросила Катерина, одновременно напуганная перспективой перемен в жизни и счастливая от того, что эту жизнь вообще удастся сохранить.

– Лучше всего в Палатинат, дитя моё. Венецианцы имеют и там сеть своих контор, так что без труда можно будет обналичить кредитные листы и устроить заново свои дела, не утруждая себя приземлёнными заботами. И мы имеем в Палатинате свои интересы, так что там ты останешься под нашей опекой.

– Спасибо вам. Вы даже не подозреваете, насколько я благодарна вам за доброту.

Гриен опустил веки, принимая благодарность как нечто совершенно естественное, будто он и не ожидал от женщины ничего другого. Конечно, Катерина слишком хорошо знала людей и мир, чтобы не отдавать себе отчёта в том, что она оказалась перед ним в долгу, который она будет выплачивать всю оставшуюся жизнь. Если она попадёт в Палатинат, ей придётся там выполнять распоряжения друзей Гриена. Она также была уверена, что стоимость её дома и загородного имения будет значительно занижена, а большая часть суммы пойдёт прямо в карман Соломона. «Он с лихвой вернёт себе всё, что мне заплатил», – подумала она горько.

– И ещё одно, дитя моё, – вновь заговорил Гриен. – У меня некогда была возможность полюбоваться на вашу чрезвычайно интересную коллекцию фигурок.

Катерина слегка побледнела. А ведь она не должна была этому удивляться. Старый пройдоха имел к своим услугам людей, которые умели бесшумно проникнуть в любое место и бесшумно его покинуть. Были также и те, кто мог бесшумно убить.

– И я очень рад, Катерина, что среди этих фигурок я не узнал собственного подобия. Это заставило меня понять, что ты делаешь для нашей дружбы исключения, так же как и я.

Женщина мысленно возблагодарила Бога, что не решилась слепить куклу, изображающую Гриена. Она много раз над этим задумывались, и каждый раз интуиция остерегала её от этого замысла. И как теперь оказывалось, вышеназванная интуиция подсказывала чрезвычайно разумно. Ибо Соломон, конечно, не был бы так склонен к помощи, если бы нашёл в скрытой комнате своё подобие. Катерина задумалась, как он наказал бы её за это? О, конечно, не убил бы и не изуродовал. Но она была уверена, что в арсенале наказаний у него были и такие, которых она не забыла бы до конца жизни и которые не лишили бы её красоты.

* * *

Она знала, что у неё мало времени. Если инквизиторы из Хеза на самом деле прибыли в Кобленц по её делу, расследование и процесс могут начаться уже на днях. Она должна была как можно скорее уладить финансовые дела, и, прежде всего, как можно тщательнее подчистить все следы, которые могут свидетельствовать о том, что она занималась тёмным искусством. Она знала, что в случае обыска её не спасут тайные двери, являвшиеся одновременно стенкой шкафа. Подобный схрон был хорош против любознательной прислуги, но не против инквизиторов, обученных также и искусству обнаружения тайников.

Катерина не собиралась сдаваться и отказываться от сохранения доброго имени. Если только ей удастся скрыть все улики и уйти, то из-за рубежа она начнёт хлопотать о восстановлении чести. В конце концов, у неё были высокопоставленные друзья, которые, возможно, склонят чёрных плащей снять обвинения, при условии, что эти чёрные плащи не найдут в её доме ничего компрометирующего и не склонят никого к даче показаний. Впрочем, даже обвинительные показания, в случае отсутствия каких-либо доказательств, можно было бы объяснить злобой, завистью или ревностью. А, как известно, чем кто-то богаче и красивее, тем больше его окружает людей, которые, будучи не в силах отнять у него это богатство и красоту, найдут радость хотя бы в том, что он их потеряет.

В соответствии с рекомендациями Гриена она встретилась с Малапестой, который, как и всякий венецианский купец, оказался неуступчив в торговле. Катерина подписала документы о продаже дома с находящейся в нём обстановкой и загородного поместья и получила за это сумму, не превышающую четверть реальной стоимости имущества. Но она и без того была достаточно богата, чтобы начать новую, благополучную жизнь. Особенно, если он заберёт из дома ценности, которые соглашения не учитывали.

«Никогда больше я не получу всего, что сейчас потеряю», – подумала она со злостью. – «Даже если чёрные плащи снимут обвинения, это не вернёт мне ни мебели, ни картин».

Она вернулась домой в ярости, и не успела снять плащ, когда раздался стук в дверь.

– Эльза, открой эту чёртову дверь! – Прорычала она, видя, что никто не намерен встречать нежданного гостя.

В конце концов, она сама быстрым шагом пересекла прихожую и распахнула дверь. И чуть не столкнулась на пороге с одетым в чёрное мужчиной, на груди которого поблёскивал серебром сломанный крест. У мужчины, хотя он и был ещё довольно молод и черноволос, было усталое лошадиное лицо.

– Вы куда-то собираетесь, госпожа? – Вежливо осведомился он.

Она отступила на шаг, и только с огромным трудом удержала себя от того, чтобы броситься бежать вглубь дома.

– Ох! – Она схватилась за грудь. – Вы напугали меня, мастер. – Она улыбнулась, пытаясь сложить омертвевшие от страха губы в прекраснейшую из улыбок. – Не ошиблись ли вы дверью, господин инквизитор? – Спросила она. – Но, так или иначе, прошу вас на бокал вина.

– Вы ли... – начал инквизитор стандартную формулу, которая всегда предшествовала аресту.

– Это я, – прошептала она, когда прозвучали имя и фамилия.

– Меня зовут Рупрехт Зеедорф, и я имею честь быть инквизитором Святого Официума в Кобленце, от имени которого я налагаю на вас арест. Вот документы, подписанные именем мастера Зигмунда Шонгауэра, руководителя Инквизиториума.

Катерина не взяла бумаги из его рук. Она была уверена, что всё в наилучшем порядке. И подписи, и печати, и фамилия.

– В чём меня обвиняют? – С трудом донёсся до неё собственный голос.

– Вы обвиняетесь, – инквизитор развернул документ, – в деяниях, противоречащих догматам и заповедям нашей святой Церкви, заключающихся в открытом исповедовании ереси, а также подстрекательстве других к её исповедованию. Кроме того, вы обвиняетесь в использовании заклинаний во вред почтенным жителям города Кобленц и участии в шабашах, на которых осквернялись святые реликвии, призывались демоны и приносились в жертву с некрещённые младенцы. Et cetera, et cetera... обвинительное заключение насчитывает четыре страницы, и, простите, но я не буду его читать вам здесь и сейчас, – добавил инквизитор очень деловитым тоном.

Катерина опёрлась рукой на стену, ей казалось, что она сейчас упадёт.

– Это... это всё ложь. Мастер, скажите сами, разве я, по-вашему, похожа на ведьму? – Она чувствовала, как слёзы против её воли потекли по щекам.

Инквизитор отодвинул её с дороги, словно она весила не больше сухой веточки, и вступил в прихожую. За ним вошёл мужчина, также в чёрном плаще и чёрной шляпе, трое стражников и седой нотариус, с которым Катерина когда-то познакомилась во время оформления торговых операций. Нотариус шёл, опустив голову.

– Господин Хейдеманн, скажите им, – всхлипнула она. – Вы же меня знаете... Скажите им.

Она заметила, что при её словах инквизитор слегка искривил губы, как бы с жалостью улыбаясь наивности обвиняемой в колдовстве и ереси, которая думает, что кто бы то ни было встанет на её защиту. Нотариус сгорбился так, что почти спрятал голову в плечи.

– Ваше имущество будет описано и опечатано на время процесса, – продолжил инквизитор равнодушным голосом. – До момента вынесения приговора опеку над ним берёт на себя Святой Официум, действующий через представителей, назначенных в соответствии с законом и обычаем.

«По крайней мере, вам ничего не достанется!» – Подумала Катерина с мстительным удовлетворением, с которым жертва ограбления могла бы наблюдать за вором, напрасно обшаривающим его пустые карманы.

– Позвольте, позвольте! – Закричал кто-то с порога.

Инквизиторы развернулись, как по команде, и Катерина вместе с ними. В дверях стоял мужчина, держащий под мышкой папку с документами.

– Позвольте, благородные и благочестивые мастера, заявить претензии на это имущество от имени господина Джованни Малапесты, гражданина Венеции, который сегодня утром приобрёл всё движимое и недвижимое имущество, находящиеся на Дубовой Аллее под номером пятым, то есть, как мне кажется, именно здесь. Конечно, у меня имеются соответствующие акты купли-продажи, которые я со всем уважением готов представить прямо сейчас.

Инквизитор кивнул головой.

– Ваши претензии будут приняты во внимание, – сказал он. – Господин Хейдеманн, попрошу вас ознакомиться с этими документами.

Катерина вонзила ногти себе в бедра с такой силой, что почувствовала боль, несмотря на толстое платье.

«Он и не хотел меня спасти», - подумала она о Соломоне Гриене. – «Он и не собирался помочь мне в побеге. Единственное, чего он хотел, это получить за бесценок моё имущество. Но, гвозди и тернии, это не сойдёт тебе с рук, ублюдок. Они будут требовать от меня показаний? Очень хорошо! Я расскажу им, как ты призывал в моём доме демонов, и как ты летал со мной на шабаши. Может, я и сгорю на костре, но только после того, как почувствую запах твоего скворчащего жира.»

Как же она теперь жалела, что не слепила фигурку Гриена и не имеет хотя бы одного вечера на то, чтобы подготовить соответствующие проклятия.

«Если только я выберусь из этого», – подумала она, – «если только каким-то чудом, божественным или дьявольским, мне удастся вернуть себе свободу, то люди, которые меня продали, пожалеют, что родились на свет».

– Прошу вас, госпожа, подняться вместе с нами наверх, – приказал Зеедорф, не распорядившись даже обыскать комнаты, расположенные на первом этаже.

– Он знает, – осенило Катерину, – он точно знает, куда идти и что искать. А значит, это Гриен, Иуда! Мало того, что он обманул меня, так ещё и перед этим сам донёс чёрным плащам. Ведь только он знал, что находится в мастерской. Ты пожалеешь об этом, Соломон, ты проклянёшь тот миг, когда ты познакомился с Катериной. Я уничтожу и тебя, и твою семью, и твоих друзей.

Она прикусила губы так сильно, что почувствовала на языке железистый привкус крови.

– Конечно, мастер, – отозвалась она. – Я буду рада, если вы сами убедитесь, что в моём доме никогда не было вещей, которые могли бы вызывать хоть малейшие подозрения. Это богобоязненный дом правоверной христианки.

Она как раз договаривала эти слова, когда они входили в спальню, а взгляд инквизитора упал на картину, изображающую любовные шалости Афродиты и Гефеста.

– Я не посмел бы в этом усомниться, – ответил Зеедорф, без сомнений направляясь в сторону шкафа.

Ирмина как раз стелила кровать, когда увидела входящих в комнату инквизиторов. Она замерла в неподвижности, с подушкой в одной руке и наволочкой в другой. Она раскрыла рот и стояла с открытым ртом довольно длительное время.

– На что уставилась, глупая девка? – Крикнула Катерина, надеясь криком добавить себе храбрости. – Принеси нам сейчас же вина. Господа инквизиторы, конечно, с удовольствием выпьют. Не так ли, мастер Зеедорф?

– Не откажемся, – ответил он вежливо. – Вы позволите? – Он потянулся рукой к ручке шкафа.

– У меня там только платья, – С трудом выдавила Катерина из пересохшего горла.

– Какая прекрасная работа, – воодушевился инквизитор, касаясь рельефа, покрывающего дверцы шкафа. – Смотри, Роберт, – обратился он к одному из своих товарищей, – у самого архиепископа я не видел столь прекрасно сработанной мебели. Разве это не Моисей разговаривает с Неопалимой Купиной? А здесь? Соломон молился у Ковчега Завета. Ну, ну. – Он покачал головой. – Скажи Хейдеманну, чтобы шкаф привезли во дворец архиепископа. Как Бог свят, этот венецианский купец обойдётся без него!

«Могли бы, хотя бы, сохранить немного порядочности, чтобы не делить моё имуществом в моём присутствии», –  подумала Катерина, хотя, конечно, ничего не сказала вслух.

– Ирмина! – Подогнала она служанку, которая уже бросила подушки и закрыла рот, но по-прежнему не двинулась с места.

– Да, госпожа. Слушаюсь, госпожа. Уже несу, госпожа.

– Где ребёнок? – Катерина окликнула её ещё раз на пороге.

– Не знаю, госпожа. Поищу его.

– Позаботься о нём, – попросила она, и её слова слились со скрипением открывающейся двери шкафа.

Зеедорф откинул заслоняющую ему путь одежду и исчез в тёмном нутре. Катерина почувствовала на заднице руку одного из стражников, обдавшего её запахом пива и лука.

– Может, позабавимся, ведьма? – Прохрипел он. – Я тебя ублажу на славу, таким...

Инквизитор, названный Зеедорфом Робертом, ударил его в лицо затянутой в перчатку рукой.

– Прояви уважение, хам! – Рявкнул он, – пока я тебя ему не научил.

– Роберт, –крикнул Зеедорф, который, видимо, уже добрался до лаборатории и осмотрел все секреты Катерины, – подойди ко мне, будь добр.

Второй инквизитор нырнул в тёмное нутро, и Катерина осталась одна со стражей. Тот, который недавно её коснулся, теперь рассматривал развешанные над постелью картины, изображающие сцены разнузданной мифологической любви. Потом повернулся в сторону Катерины.

– Придёт время, когда в подземельях не будет инквизиторов. И тогда, ведьма, вся городская стража побывает у тебя между ног.

– Она трахается с козлами. Что ей такой коротыш, как твой, – фыркнул второй стражник. Катерина прислонилась к стене и закрыла глаза, не слушая уже спор стражников, которые пререкались, чей член больше и кто лучше ублажил какую-то толстую Матильду. Она знала, что в будущем, которое её ждёт, изнасилование одним или даже десятью стражниками будет наименьшей её проблемой.

Она подняла веки, и тогда в золотом перстне, которое она носила на безымянном пальце, увидела красноватую вспышку. Прищурив глаза, она увидела лицо Берития.

– Надо было послушать вежливого совета, ведьма, – раздался в её голове спокойный голос, в котором проскальзывала нотка веселья. – Я вынес бы тебя отсюда на крыльях. Но теперь с удовольствием посмотрю, как они будут разрывать твоё тело клещами и жечь огнём. С радостью увижу, как красота, которой ты так гордилась, обращается в ничто. Они обреют тебя налысо, ведьма, и истерзают груди щипцами. Они разорвут тебе лоно на железном козле, тонкие лодыжки раздавят железными сапогами, а в сладкий ротик вольют кипящее масло. – Демон рассмеялся с неподдельной, искренней радостью.

– Я вижу, ты хорошо запомнил моего льва, – ответила ему также мысленно Катерина, а затем накрыла перстень ладонью.

Инквизиторы один за другим вышли из шкафа, и Катерина поняла, что то, что они там увидели, произвело на них впечатление. Зеедорф теперь даже не пытался быть вежливым.

– Снимите с неё наряды и оденьте приготовленное платье.

Стражникам не нужно было повторять дважды. Катерина не сопротивлялась, когда с неё срывали платье и нижнее белье, когда их липкие руки под видом раздевания ощупывали её груди, живот и лоно. Она знала, что сопротивление ничего не даст, а только разозлит охранников, которые станут ещё более безжалостны и ещё более жестоки. Она только зашипела, когда пальцы одного из мужчин нырнули ей глубоко между ног.

– Корову тебе лапать, а не даму, – прорычала она.

Когда она уже стояла голая, ей бросили под ноги ярко-жёлтое рваное платье.

– Надевай, – приказал стражник. – Живо.

– Пожалуйста, не делайте со мной этого. – Катерина обратила обезумевший взгляд на Зеедорфа. – Прошу вас, мастер, не делайте этого. Не при слугах, не при соседях...

– Надевай, – инквизитор холодным голосом повторил приказ охранника. – Пусть они увидят тебя такой, какая ты есть на самом деле. В жёлтом, как последнюю шлюху.

– Я не шлюха!

– А как же! – Стражник толстыми пальцами стиснул её грудь, но теперь инквизиторы не сделали ни одного жеста, чтобы его остановить.

– То, что ты была шлюхой для людей, ничего для нас не значит, – сказал Зеедорф. – Но ты заплатишь за то, что стала шлюхой сатаны. То, что ты осквернила божественный сосуд, которым является твоё тело, не наше дело. Ты заплатишь за то, что осквернила свою душу.

Катерина расплакалась и опустилась на колени на полу.

– Только не жёлтое платье, прошу. – Она склонила голову. Инквизитор взял под руку своего товарища. – Оденьте её, – приказал он охране. – Когда мы вернёмся через несколько молитв, она должна быть готова к выходу.

Катерина, услышав треск закрываемых дверей, сжала зубы на нижней губе так сильно, чтобы в течении этих нескольких молитв думать только и исключительно о боли, исходящей из разорванной губы. А потом легла на пол и раздвинула ноги, не желая, чтобы её били.

Эпилог

Герсард, стоя на углу улицы, видел, как под командованием инквизиторов стражники выводят Катерину, связанную и с кляпом во рту. Должно быть, с неё перед этим сорвали одежду, ибо теперь она была одета лишь в порванное жёлтое платье, словно наихудшая блудница.

– Я опоздал, – прошептал он про себя омертвевшими губами. – Боже мой, я опоздал.

Он знал, что уже не в состоянии ничего сделать. Его любовница и преследовательница сейчас просто исчезала из мира. В руках мучителей она скоро превратится в обрывки мяса, обезумевшие от боли и ужаса.

– Она меня выдаст, – на этот раз, пожалуй, он даже не прошептал, а лишь хотел прошептать.

Он задрожал всем телом, словно из июльского зноя попал прямо в бездны ледяного ада. Если следователи вытянут из Катерины всё, что она знает, то Герсард будет казнён! Блуд с прекрасной ведьмой ещё был бы ему прощён, отнеся это на счёт слабой человеческой природы и объяснив это тем, что его обманула женщина, которая самой природой была создана грешной соблазнительницей. И если им удалось ввести во искушение даже Праотца Адама, то как мог устоять Герсард? Но других делишек не простят. За волшебство и отравительство его отправят на костёр. Может, разве что, в виде особой милости, только запрут его в монашеской келье, чтобы на хлебе и воде он прожил до конца своих дней, в вечном мраке и вечном смраде собственного дерьма. И в этот момент он понял, что даже если Катерина не расскажет о преступлениях, которые они вместе совершили, то его всё равно ожидает печальная судьба. Ибо ведьма наложила на него проклятие. Проклятие, которое она теперь будет не в состоянии обратить вспять. И когда Герсард понял, что до конца жизни не познает теперь женских прелестей, будет мучиться подагрой, сыпью и геморроем, он опустился на колени, заломил руки, и из глаз его хлынули слёзы.

– Глядите! – Крикнул кто-то. – Каноник плачет.

Герсард понял, что его поведение пробудило любопытство толпы, но у него не было сил встать с колен. Не мог он и удержаться от слёз, которые ручьём текли по его гладко выбритым щекам.

– Смотрите! – Закричала какая-то женщина. – Ему жалко ведьму!

– Не ведьму ему жаль, – крикнул кто-то громким голосом. – Наш каноник плачет, что люди так подло обижают Иисуса своими поступками! Не о ведьме сожалеет этот святой муж, а о её грехах!

Герсард поднял голову, чтобы посмотреть, кто встал на его защиту, и глазами, мутными от слёз, увидел вспотевшего купца с налитым широким лицом, глазами, словно очищенные яйца, и огромным, вываливающимся из-за пояса брюшком.

– Позвольте, отче, я вам помогу. – Толстяк протянул канонику унизанную перстнями руку.

Герсард встал, и в этот момент кто-то рухнул на колени рядом с ним и схватил край его сутаны.

– Благослови меня, святой человек! Благослови меня, ты, кто проливает слёзы над грехами мира! – Закричал он так громко, что услышать его должны были, наверное, все в околице.

Обалдевший каноник сотворил в воздухе знак креста и пробормотал слова благословения. Он заметил, что инквизиторы со своей пленницей уже исчезли за углом улицы, и разрыдался ещё жалобней.

– И меня, отче! – Крикнула какая-то женщина.

– Сынка! Благослови моего сынка! – Завопила другая.

Вокруг Герсарда собралась толпа, и каждый, будь то мужчина, или женщина, или ребёнок, хватался за его одежды, прося благословения. А каноник творил над их головами крестные знамения и громко произносил молитвы. Краем глаза он ещё заметил толстого купца, который уже издали весело замахал ему на прощание рукой.

Пламя и крест

Арнольд Ловефелл сидел на стволе дерева и жевал печёное на огне наполовину сырое человеческое мясо. Это был кусок бедра барона Лотара Витлебена, каковой барон, насаженный на вертел, жарился над высоко потрескивающим огнём. К счастью, Витлебен был мёртв уже добрых несколько молитв, ибо до этого его истошный вой заглушал даже крики возбуждённых и пьяных мятежников.

Ловефелл был в ярости, что должен был появиться именно здесь и сейчас – в самом центре крестьянского восстания, которое превратило страну, текущую молоком и мёдом, в край, текущий кровью и слезами. Почти неделю он провёл в дороге, достаточно насмотревшись преступлений и зверств, о которых принято говорить, что они превышают человеческое понимание. У него, по крайней мере, хватило счастья на то, что его понимания они не превышали. За время довольно долгой жизни он имел возможность наблюдать многих несчастных – сожжённых на кострах, четвертованных, заживо сваренных в масле, жареных на железных креслах, разрываемых лошадьми или боронами, изломанных на колесе. Он видел, как из жертв вырезали кишки, и видел, как разрывали их тела так, что клещи открывали живую кость. Он видел, как людей поили кипятком и как засовывали им во внутренности разъярённых крыс. Он видел, как им выжигали глаза кипящей серой и как вырывали ногти или зубы. Он видел всё это, и много раз сам отдавал команду, чтобы тем или иным образом пытать несчастных. Но в ходе даже самой изуверской казни, при причинении даже самой мучительной боли, Ловефелл искренне молился о том, чтобы спасти душу грешника. Чтобы он рассказал о своих грехах, направленных против святой веры, чтобы он выдал соучастников, чтобы он начал искренне раскаиваться во всех совершённых злодействах. Ловефелл никогда не мучил людей лишь ради удовольствия мучения, для поиска какой-то проклятой радости, слушая их вопли, глядя на слёзы, вдыхая смрад крови. Он сочувствовал истязаемым так сильно, как только одно мыслящее и разумное существо может сочувствовать другому. Но это сочувствие не могло сделать его ни менее действенным, ни менее суровым. Здесь же, во время этого злополучного восстания, он видел слишком много людей, которые причиняли другим страдания единственно ради удовлетворения собственного желания. Или ради мести, или чтобы стереть из памяти годы унижений. Как радовалась эта пьяная толпа, сжигая замки и пытая дворян!

Зрелище, которому он был свидетелем сегодня ночью, ничем не отличалось от предыдущих. Он наблюдал, как они захватили замок барона Витлебена, а его самого заживо изжарили на костре. С ещё дёргающегося в огне окровавленного и обожжённого тела вырезали куски мяса, которыми потом кормили его жену и дочерей. Женщин, конечно, изнасиловали, а жене Витлебена выпустили кишки и на их место напихали смолистых веток. Старшую из дочерей мятежники, когда уже насытили похоть, изнасиловали толстой пылающей ветвью. Средней повезло, что кто-то из невнимательных крестьян сломал ей шею, когда на ней лежал. Другим это, впрочем, не помешало забавляться с остывающим, мёртвым уже телом. Младшая пока пряталась. Она сидела в тени, под стопкой приготовленных для костра дров, а рядом с ней возвышался парень лет, может, четырнадцати, в порванном кафтане и с коротким копьём в руках. Ловефелл видел, что он уже пару раз отстранял мужчин, взгляд которых отыскивал ребёнка во тьме. А они были настолько пьяны и охвачены весельем, что даже не пытались силой преодолеть его сопротивление. Парень принадлежал к восставшим, но, очевидно, старался держаться подальше от совершаемых здесь преступлений. Да, он тоже ел жареное мясо барона, но в этом церемониале должен был участвовать каждый, кто оказался поблизости.

– Давайте, братья, вот наше причащение! – Кричал несколькими молитвами раньше рыжебородый мужчина с изуродованным лицом. По-видимому, он был приговорён несколько лет назад к обрезанию носа, так как теперь центр его лица покрывал безобразно заросший шрам.

– Ешь, пан дворянин, ешь. – Кто-то сунул Ловефеллу в руку кусок мяса.

Ловефелл не скрывал, что он дворянин. У него были хороший конь и меч, а под плащом кольчужная рубаха. Но он не являл собой исключения. В восстании, кроме мятежного крестьянства, бродяг, преступников и нищих можно было увидеть также дворян, монахов, и даже священников. Из городов прибыло множество ищущих быстрый заработок наёмников, всегда склонных к бунту студентов, подмастерьев и слуг. К толпе присоединились и скрывающиеся от закона преступники. Восстание вспыхнуло в Империи как факел в копне сухого сена. Жаль только, что этот огонь можно было потушить лишь реками крови. А Арнольду Ловефеллу не повезло в том, что его миссия должна была быть выполнена здесь и сейчас – в то время, когда, как он знал, за Рейном собиралась императорская армия. Усиленная остатками тех, кто видел жестокую смерть своих соседей, жён и детей.

Он мысленно вернулся в тот день, когда его начальники решили почтить его этой почётной миссией...

* * *

Оттон Вишер явно был в ужасном настроении. Когда он увидел входящего в комнату Ловефелла, то даже не поздоровался и молча указал на стул. Не подумал он и о том, чтобы угостить гостя вином, хотя перед ним стоял наполовину опустошённый графин и кубок, наполненный кроваво-красным напитком. Вишер побарабанил ногтями по столешнице и поднял взгляд. Ловефелл понял по его глазам, что этот графин сегодня не первым гостил у него на столе.

– Чем могу служить, Оттон? – Спросил он, когда раздражающая тишина затянулась слишком надолго.

– А, конечно, конечно, ты можешь послужить нам всем, – ответил Вишер. – Для задания, о деталях которого я вскоре расскажу, мы выбрали именно тебя, веря в твои способности и надеясь, что тебе будет благоприятствовать милость Божия.

Он на секунду прервался, словно ожидая благодарности. Если так, то он должен был быть крайне разочарован.

– Покорнейше слушаю, – только и сказал Ловефелл.

– Мы получили сообщения об одной девочке, которая могла быть более чем полезна в священной миссии, которую мы проводим во славу Единого Господа и Ангелов.

«Мог бы и удержаться этого невыносимого пафоса», – подумал Ловефелл, хотя и сохранил невозмутимое выражение лица и даже вызвал на губах лёгкую улыбку, и кивнул, словно полностью соглашаясь с высказыванием собеседника.

– Эту девочку зовут Анна-Матильда Витлебен, она младшая дочь барона Лотара Витлебена. Мы должны добраться до неё как можно скорее и как можно скорее доставить в Амшилас. Все мы верим, Арнольд, что именно ты тот единственный человек, который проведёт это дело с надлежащим тщанием и которому столь важную миссию можно доверить без сомнений.

«Теперь самое время, чтобы ты сказал, в чём здесь подвох», – подумал Ловефелл. Что такого мерзкого или опасного в этой задаче? Он взглянул в худое, перепаханное морщинами лицо Вишера, который в чёрном костюме напоминал покойника, приготовленного к похоронам. Или, по крайней мере, плакальщика, который сейчас начнёт заламывать костлявые руки над открытым гробом.

– Я готов послужить нашему делу в меру своих сил, – сказал он. – И благодарен за оказанное доверие.

Вишер быстро поднял голову, будто ожидая найти на лице собеседника насмешливую улыбку или хотя бы ироничное искривление губ. Не нашёл.

– Девчонка Витлебен проживает в замке своего отца в долине Мозеля. В нескольких милях от Трира.

Арнольд Ловефелл в этот момент всё понял. Вся территория долины реки Мозель, аж до самого Рейна, пылала в огне крестьянского бунта. От армии повстанцев с трудом защитился сам Трир, они чуть не ворвались в Кобленц, но за исключением больших городов и нескольких крепостей всё находилось в руках мятежной черни. Если повстанцы захватили замок Витлебенов, то от маленькой Анны-Матильды мало что осталось. Можно было лишь надеяться, что она умерла настолько быстро, чтобы Бог избавил её от мученического венца.

– Дорога займёт минимум две недели, – сказал он. – При условии, конечно, что мне повезёт, и меня не убьют по пути ни крестьяне, ни императорские войска. Тебе не кажется, что лучше подождать, пока всё закончится? Насколько я могу судить, похоже, что до конца июля с восстанием будет покончено.

– А если нет? – Вишер сложил руки, будто собрался молиться. – А если бунт не угаснет?

Это, конечно, было вероятно. После разгрома, который понесли от бунтовщиков вельможные господа, можно было ожидать и этого. Ведь погиб же до того принц Эльсинг – муж внучки милостивого государя, и маршал ван дер Вейден, который заявлял, что мозельские холмы и долины покраснеют от крови черни. Первый был затоптан во время бегства своими же солдатами, второй, правда, поначалу сохранил жизнь, но потерял и рыцарскую славу, и доброе имя, когда после боя один из рыцарей бросил ему в лицо заячью шкурку. И ван дер Вейден погиб на дуэли, защищая свою честь с таким же успехом, с которым перед этим командовал армией. Однако теперь император лично вёл отборные войска. Тяжеловооружённых рыцарей, швейцарских пикинёров, закалённую в боях с Палатинатом бургундскую пехоту. Ба, в императорской армии хватало даже берущих огромную плату фламандских аркебузеров, и командование рассчитывало на то, что сам грохот непривычного оружия и вонь порохового дыма наполнят ужасом сердца повстанцев.

Если правитель победит, задавив восстание в течение ближайших недель, то посёлок за посёлком, городок за городком и замок за замком задушит все проявления мятежа. Он утопит край в крови, а на полях вырастут леса виселиц. Но если не одержит победы? Тогда бунт может затянуться до зимы. Что будет означать, что маленькая Анна-Матильда будет иметь такие же шансы на выживание, как цыплёнок в клетке с ошалевшими с голоду лисицами. Впрочем, скорее всего, она уже была мертва. Но, как видно, проверка этого факта стоила риска жизнью Арнольда Ловефелла. И это вышеназванному Арнольду Ловефеллу понравиться не могло.

– Чего ты от меня ждёшь? Чтобы я убедился, что девочка жива, и если да, то переправил её через половину края, охваченного восстанием?

– Именно, – сухо ответил Вишер. – Я не поручил бы тебе это задание, если бы знал, что ты с ним не справишься.

«Конечно», – подумал Ловефелл, – «хотя если я при этом погибну, то думаю, что столь плачевное событие не помешает тебе спокойно спать по ночам».

– Ты получишь не только документы из императорской канцелярии, но и письмо от Хакенкройца, подтверждающее, что ты являешься его специальным посланником, и требующее, чтобы местные отряды мятежников предоставили тебе всю возможную помощь. Оно подделано так искусно, что уверяю, сам Хакенкройц поверит, что оно вышло из-под его пера.

«О да, письма от вождя мятежников, безусловно, очень мне пригодятся, учитывая, что большинство из этого сброда подписывается крестиком, а тех, кто умеет накарябать собственные инициалы, считает подозрительными», - подумал Ловефелл.

Он прекрасно знал, как обычно выглядят провинции, охваченные бунтом. Помимо достаточно организованных и более или менее эффективно управляющихся отрядов повсюду бродят сотни людей, не подчиняющихся ничьим приказам и заботящихся только о добыче и удовлетворении жажды убийства и разрушения. На таких людей не произведёт впечатления ни документы с печатью самого Светлейшего Государя, ни письма вождя мятежников. Тут не помогут и документы, подписанные самим Христом и всеми его Апостолами... Кроме того, бумаги не спасут от стрелы или болта, пущенного из лесной чащи. А выстрелить может каждый. Бунтовщик, имперский наёмник, крестьянин, соблазнившийся видом красивого коня и одежды...

– Кто эта девочка? – Спросил он, несмотря на то, что, во-первых, думал, что получит только уклончивые пояснения, а во-вторых, собственно, и сам знал ответ.

Вишер пожал плечами, и его лицо приняло совершенно отталкивающее выражение, будто ему были отвратительны мысли, рождавшиеся у него в голове, или слова, которые он должен был произнести.

– Ты не захочешь этого знать, – только и сказал он. – Поверь мне, ты не захочешь знать.

И, услышав эти слова, Арнольд Ловефелл обеспокоился гораздо сильнее, чем тогда, когда выяснилось, что он должен отправиться в провинции, охваченные восстанием. Он решил не углубляться в эту тему, прекрасно зная, что это не принесёт желаемого результата.

– Я должен отправиться один?

– Вооружённое сопровождение только затруднило бы тебе задачу, – пояснил Вишер, и Ловефелл признал справедливость этих слов.

– Мы будем молиться за тебя, брат, – закончил встречу Вишер, подняв глаза к потолку, будто хотел взглядом пронзить каменные плиты и дотянуться до неба.

Арнольд Ловефелл склонил голову.

– Уверен, ваша молитва очень поможет мне в выполнении миссии, – сказал он торжественным тоном.

И снова даже самый проницательный наблюдатель не усмотрел бы на его лице ничего, кроме серьёзной сосредоточенности.

* * *

Теперь он смотрел на скрытую в тени девочку и спрашивал себя, по каким причинам она так важна для Монастыря. Она казалась обычным смертельно перепуганным маленьким ребёнком. Перепуганным настолько, что сидела неподвижно и оцепенело, словно превращённая в статую, на лице которой вырезаны лишь боль, страх и отчаяние. Её личико было перепачкано, но слезы прочертили в саже светлые дорожки. Ещё недавно золотые волосы теперь напоминали снопик извалянного в пыли льна, а когда-то кремовое платье выглядело словно лохмотья нищенки. Ловефелл не чувствовал в этом ребёнке силы, которая могла бы заинтересовать монахов Амшиласа и которую они могли надеяться использовать. Но он уже слишком много лет работал на Инквизиториум, чтобы не знать, что иногда даже огромная сила может быть скрыта почти идеально. А для её обнаружения служили многочисленные ритуалы, не всегда, впрочем, эффективные. Если бы души и разумы людей, наделённых силой, пылали, словно яркие факелы в тёмной комнате, то можно было бы найти их всех без малейшего труда. А поскольку этого не происходило, то именно в этом и состояла задача Арнольда Ловефелла и подобных ему людей. Инквизиторов Внутреннего Круга. Тех, чьим святым долгом было обнаружение секретов среди головоломок, покрытых тайной.

Один из пьяных крестьян развязал шнур, который поддерживал его штаны, и стоял, расставив ноги, и мочился прямо в огонь и на обгорелое тело барона. Попытался попасть струёй мочи в искажённое лицо рыцаря, а когда ему это не удалось, выругался, невнятно, но замысловато. Потом повернулся в сторону кучи дров, и его мутный взгляд упал на скорчившегося в тени ребёнка.

– А, благородная сука, – зарычал он и пошатнулся.

Инквизитор понимал, что этот момент скоро настанет, что в конце концов кто-то из этой толпы заинтересуется единственной оставшейся в живых из Витлебенов. Крестьян было семеро, но он прекрасно понимал, что эти полубессознательные с перепоя оборванцы не представляют для него проблемы. У него на боку был меч, за голенищем сапога длинный корд, а в кармане плаща мешочек с шерскеном. Проблема заключалась в другом. Во-первых, эта семёрка была не единственной в округе. Поодаль горели другие костры, а между ними всё ещё бродили мятежники. Одни искали возможности выпить, другие осматривались, не удастся ли что-нибудь украсть, третьи просто проверяли, не найдутся ли где-нибудь случайно их приятели или родственники. Во-вторых, Ловефелл только потому сидел с крестьянами, чтобы использовать их на следующий день в своих целях и заставить помочь ему в выполнении миссии. У него уже был план как заставить этих людей отвести его в достаточно безопасное место, откуда уже будет близко до расположения императорских войск. В конце концов, ему ведь хватило счастья на то, что один из этих головорезов умел читать и узнал печать и подпись Хакенкройца. В связи с этим, они относились к Ловефеллу, может, и без особого уважения, но и без враждебности, скорее с чем-то вроде заинтересованности. А если бы инквизитор их убил, пришлось бы искать следующих, которые дали бы себя так же легко убедить. Конечно, спасение Анны-Матильды было приоритетом, но он надеялся, что справится с этим при помощи искусства дипломатии, а не искусства боя. Ибо пробиваться через ряды мятежных крестьян с оружием в руках с ребёнком, переброшенным через седло, не казалось ему эффективным способом выполнения миссии

Черноволосый парень с копьём в руках поднялся на ноги.

– Пошёл вон, – сказал он.

Ловефелла поразило, как спокоен был его голос. Он, казалось, принадлежит не малолетнему щенку, а взрослому, уверенному в себе мужчине. В голосе этом не было ни страха, ни гнева. Так может говорить хозяин, обращающийся к своенравному псу, которого он пока только предупреждает, но без колебаний жестоко накажет в случае неповиновения.

– Ты кого послал? – Завёлся крестьянин и сжал руки в кулаки.

Инквизитор по одному движению мышц черноволосого понял, что произойдёт дальше. Парень ловко перечеркнул ударом его лицо, после чего тупой конец копья со всей силы врезался в промежность противника. Бунтовщик со стоном втянул воздух в лёгкие и рухнул на колени, скуля от боли. И тогда черноволосый сделал то, чего Ловефелл не ожидал. Он вонзил лезвие прямо в горло врагу так, что острие копья вышло из затылка. Мужчина упал на землю, и вокруг его головы растеклась лужа крови.

– Что там? Драка, что ли? – Инквизитор заметил, что рыжебородый безносый повстанец, тот самый, который сумел прочитать письма Хакенкройца, пытается разглядеть, что происходит. К счастью, его слепил свет костра и дым, который ветер как раз нёс прямо ему в лицо.

– Да с кем тут драться? – Спокойно ответил черноволосый. – Налакался и спит себе.

– Ну, хорошо. – Рыжебородый сел на пень и присосался к бурдюку, больше не обращая на них внимания.

Ловефелл поднялся и подошёл к мальчику. Тот обратил на него холодный оценивающий взгляд.

– И вы хотите отведать того же, благородный господин? – спросил он. Он говорил правильно, без характерного для мозельских крестьян акцента.

– Cave me domino ab amico [Сохрани меня, Господи, от друзей (лат)], – сказал инквизитор, указывая движением головы на мёртвого бунтовщика.

– Fide, sed qui, vide [Доверяй, но смотри кому (лат.)], – парировал черноволосый. Ловефелл осторожно присел рядом с ним.

– Браво, браво, как приятно слышать столь изящную латынь в подобном месте. Можешь мне сказать, что ты собираешься делать с этим ребёнком?

Парень молчал, но не потому, что не хотел отвечать. Инквизитор был уверен, что его планы не простирались дальше защиты девочки здесь и сейчас и не заходили дальше, чем до рассвета.

– Что ты им скажешь, как проснутся? – Снова движением головы он указал на труп. – Что он упал на собственное копье? Наверное, даже они не настолько глупы, чтобы поверить во что-то подобное.

– Чего вы хотите, господин?

Инквизитор решил открыть карты. По опыту он знал, что такие действия приносили ожидаемую пользу в удивительно большом количестве случаев.

– Я друг её семьи. Я послан, чтобы отвезти её в безопасное место. И я собираюсь это сделать, с твоей помощью или без неё. Если с твоей помощью, то ты получишь щедрое вознаграждение. Ну, и спасёшь свою голову, а это, наверное, тоже что-нибудь для тебя значит?

– Спасу голову, – он даже не спросил, просто повторил его слова.

– Ты же знаешь, как это закончится. – Арнольд Ловефелл понизил голос. – Самые удачливые из вас будут просто повешены. Остальные будут молить о быстрой смерти.

Черноволосый кивнул, словно соглашаясь с этими предсказаниями будущего. Но инквизитор по-прежнему не мог ничего прочесть на его бесстрастном лице.

– Почему я должен вам верить?

– А у тебя есть другой выход?

– Спросите лучше, есть ли у вас другой выход, кроме как убедить меня, – ответил парень. – Вы не убьёте меня так быстро, чтобы я не успел крикнуть.

– А этот шум, конечно, поможет тебе спасти девочку? – Усмехнулся Ловефелл. Черноволосый снова кивнул.

– Вы, определённо, правы.

Он молчал довольно долго, спокойно сидел на пятках, с копьём, опёртым на бёдра. Инквизитор, однако, был уверен, что этот покой лишь кажущийся, а парень в любой момент готов к отражению атаки.

«Его, должно быть, где-то обучали», – подумал он, – «его учили сражаться. Неужели он был рыцарским сыном?» – Ловефелл слышал о том, что иногда мятежники не убивали господских детей, а позволяли им вступить в свои ряды. Может, это казалось им забавным, а может быть, в некоторых из них просыпалось минутное милосердие к поверженному врагу? Инквизитор, как бы он ни был далёк от признания людей существами, являющими собой венец природы, по опыту знал, что иногда сострадание и милосердие прорастают даже на пропитанной кровью земле.

– Что вы собираетесь делать? – Спросил наконец черноволосый.

– Я поеду с ней в сторону Шенгена, на север. Туда, где собираются императорские войска. Этих я попробую убедить, чтобы они нас сопровождали, что я знаю купца, который хорошо заплатит за маленькую девочку. Пообещаю им долю от этой торговли, а потом... У тебя здесь есть какой-нибудь знакомец или родственник? – Спросил он, не завершив предыдущего предложения.

– Как по мне, можно их всех убить. – Парень пожал плечами. – Если вы справитесь с пятью крестьянами.

– Значит, именно так и поступим, – решил инквизитор. – А ты, если дорожишь своей шкурой, не пытайся меня предать.

На черноволосого его слова, казалось, не произвели никакого впечатления. Он только в очередной раз покивал головой.

– Лезвие одинаково легко входит в горло как простолюдину, так и благородному, – сказал он, а затем в первый раз улыбнулся. – Меня тут только этому и научили, – добавил он. – И, наверное, я хорошо запомню эту науку. Exempla trahunt [Примеры увлекают (лат.)]. – Он посмотрел на дымящееся над пламенем тело барона.

– Vestigia terrent [Следы устрашают (лат.)], – запротестовал инквизитор с улыбкой, которая даже не была наигранной, ибо он думал уже не о настоящем моменте, а о том, что произойдёт через несколько дней или недель, когда императорские войска втопчут бунт в землю.

Но, о да, это была чистая правда. Бедняки поняли, что если богатому вспороть брюхо, он тоже кричит от боли, а из живота у них вываливаются кишки, а не мешки с золотом. Убедились, что рыцари умеют на коленях молить о жизни, а у благородной дворянки между ног то же самое, что и у обычной крестьянки. И чем бы ни закончилось это восстание, они будут об этом помнить. Конечно, если вообще останется кому помнить. А Арнольд Ловефелл был уверен, что родственники перебитого рыцарства постараются, чтобы этих выживших было не слишком много.

– Она. – Он указал подбородком на девочку, которая, казалось, не слушала и не слышала их разговора. Её глаза мёртво смотрели куда-то в пустоту. – Что-нибудь говорила?

Черноволосый молча покачал головой.

– Её зовут Анна-Матильда, – объяснил он парню. – Могу я к ней подойти? – Спросил он мягким тоном.

Подросток кивком разрешил, после едва заметных колебаний, и отошёл в сторону. Инквизитор глубоко наклонившись приблизился к ребёнку. Медленно и осторожно, словно к перепуганному псу, который, испугавшись резкого движения, может прытко ускользнуть. Он сел рядом с девочкой и взял её за руку. У неё были сломанные грязные ногти и засохшая кровь на коже. Она никак не отреагировала на прикосновение Ловефелла. Инквизитор оторвал край рубашки парня, достал флягу и вылил немного воды на материю. Начал мыть руки девочки, медленно и осторожно, словно промывая от грязи гноящуюся рану.

– У прекрасной дамы должна быть красивые ручки, – произнёс он мягко. – Белые и с чистыми ногтями. Иначе как она могла бы играть с герцогиней Изабеллой? – Он вытащил из-за пазухи куклу в кремовом бальном платье. – Видишь, дитя? Это герцогиня Изабелла, которая больше всего на свете любит танцевать на императорских балах. И её можно трогать только чистыми пальцами. Хочешь поиграть с герцогиней Изабеллой?

Анна-Матильда обратила на него взгляд, и Ловефелл увидел, какие красивые и умные у неё глаза. «Как у серны», – подумал он. Она протянула руку и обхватила пальцами фигурку. Поставила её себе на другую руку и покрутила, глядя, как кружится платье. Игрушка была действительно прекрасна, сделана на заказ лучшим в этом искусстве ремесленником, который продавал свои изделия княжеским и королевским дворам. Анна-Матильда подняла куклу и со всей силы ударила её головой об бревно. В руке у девочки остался только корпус. Она подала его инквизитору.

– Уже поиграла, – сказала она и застыла так же неподвижно как и раньше. Инквизитор вынул куклу из пальцев ребёнка и, в общем, рад был одному: дочь Витлебена, видимо, была в состоянии реагировать на происходящие события и понимала, что ей говорят. Это значительно облегчало дело.

– Меня прислали друзья твоих родителей, – сказал он. – Я должен забрать тебя отсюда, Анна. В место, где ты всегда будешь в безопасности. А этот мальчик защищал тебя сегодня от плохих людей и поможет нам сбежать.

– Они вас убьют, – сказала она звонко и чётко. – Но сначала насадят вас на вертел и будут печь на костре. Как кур! – Она рассмеялась беззаботным детским смехом, который в контексте этих слов и в этой обстановке прозвучал зловеще, как смех демона.

А потом замолчала, съёжилась под штабелем дров и моментально уснула.

– Она... она что, сошла с ума, господин? – Инквизитор впервые услышал в голосе парня неуверенность.

– Не думаю, – ответил он, хотя не имел уверенности, что для всех не было бы лучше, если бы так и случилось.

Пока, однако, приходилось заняться ещё одной проблемой. Щенок без необходимости зарезал одного из крестьян, и теперь нужно было что-то делать с телом, ибо существовала вероятность, что убитый был родственником или другом кого-нибудь из мужчин, спящих у костра. И, может быть, этот друг или родич заинтересуется, почему у жертвы проколото горло.

– Неподалёку есть ручей, – сказал черноволосый, будто угадывая мысли инквизитора. – Брошу труп в кусты.

– Так и сделай, – согласился Ловефелл. – Я присмотрю за малышкой.

Парень оттащил тело в сторону, но прежде, чем двинуться дальше, остановился и стащил с мертвеца сапоги.

– Хорошая кожа, хорошие подмётки, – пояснил он, внимательно их разглядев. – Как на меня шиты.

Он ещё и тщательно обыскал одежду убитого, нашёл чётки из золота и драгоценных камней и кулон с золотым крестом.

– Если имперцы найдут у тебя драгоценности, с живого кожу сдерут, – предупредил его инквизитор.

– Вы правы, господин, но они могут вам пригодиться, чтобы подкупить этих. – Парень бросил драгоценности на колени инквизитора.

– Может, и так, – согласился с ним Ловефелл, пряча ценности за пазуху.

Он посмотрел на небо и увидел, что луна всё больше клонится к западу. До рассвета осталось недолго. Он подошёл к девочке и осторожно перевернул её, всё время чувствуя на себе взгляд парня. Ребёнок только засопел сквозь сон. Инквизитор на правой щеке Анны Матильды выписал «Pater», на левой «Filius», на шее «Spiritus Sanctus» и сосредоточенно произнёс короткую молитву. Девочка даже не шевельнулась. Если бы её телом овладел демон, он не смог бы выдержать этого ритуала, проводимого опытным в своей профессии Слугой Божьим, чьё прикосновение и молитва имели огромную силу. Демон должен был бы явить своё присутствие. Заговорить, вызвать у девочки конвульсии, заставить её бежать... Между тем, Анна-Матильда спала крепким, непробудным сном истощённого ребёнка. Ловефелл снял с плеч плащ и тщательно её укутал.

– Давай тоже немного отдохнём, – обратился он к парню. Он заметил, что черноволосый, повернувшись боком, смотрел в темноту, а на его лице появился страх. – Кто-то идёт? – Шёпотом спросил он. – Эй, я к тебе обращаюсь! – Не видя реакции, он дёрнул юношу за плечо.

Тот вздрогнул, словно вырванный из летаргии.

– Нет, господин, никого, – быстро сказал он.

Инквизитор был точно уверен, что к ним никто не приближается. Не слышал шагов или звуков разговора. Но парня что-то напугало.

– Рассказывай! – Приказал он твёрдо.

Но когда увидел его ожесточённое лицо, уже знал, что ни просьбами, ни угрозами ничего от него не добьётся. Он тихо выругался себе под нос и отпустил плечо черноволосого. Сел между стволами, прислонился к ним поудобнее, стараясь, однако, занять позицию, позволяющую в любой момент вскочить на ноги. Одним из элементов его обучения было умение спать с открытыми глазами, одновременно замечая все происходящие рядом события. Этот сон не был настолько освежающим, как обычный, но приносил некоторое расслабление и прибавлял сил. Впрочем, постороннему наблюдателю могло показаться, что инквизитор вообще не спит, а только внимательно смотрит в одну точку.

Он очнулся, когда над холмами уже поблёскивал первый ряд розовых облаков. Но не приход рассвета вырвал его из сна, а стон сидящего в нескольких шагах от него парня. Черноволосый стоял на коленях на земле, а кровь брызгала из его носа и рта. Инквизитор в первый момент подумал, что кто-то ранил его в спину, но почти сразу понял, что парень застыл в болезненном трансе. Его широко раскрытые глаза были полны страха и боли, и, казалось, смотрели в пространство, на самом деле ничего не видя. Он сжал кулаки так сильно, что кровь текла из израненных ладоней. Ловефелл по опыту знал, что, вырывая черноволосого из транса, может ему только навредить, возможно, даже убить. Поэтому он сел рядом, не обращая внимания, что пачкает кафтан кровью, и начал нежно говорить с ним, одновременно освобождая успокаивающую силу исцеляющей тело и душу молитвы. По мере того, как он говорил, мальчик, казалось, успокаивался. Он по-прежнему был погружён в боль, но инквизитор чувствовал, как отступает парализующий его страх. И, наконец, безжизненное тело упало ему в руки.

– Боже, – выдавил черноволосый, и его вырвало под себя.

Он весь дрожал, словно в холодный день вылез из холодной ванны. Ловефелл уже неоднократно видел подобные симптомы и подобный ход транса. Парень, видимо, сумел освободить свою душу, чтобы она поднялась над телом и достигла опасных просторов иномирья. Это была уникальная и очень опасная способность. Уникальная, поскольку после соответствующего обучения давала необыкновенные возможности, и опасная, между прочим, потому, что каждое её использование было связано с угрозой для жизни. Черноволосый, видимо, не мог контролировать это умение, и, скорее всего, не отдавал себе отчёта, чего может благодаря ему достичь. Наверное, оно была для него всего лишь страшным недугом, как приступы падучей для больных эпилепсией. Ловефелл знал, что никто не в состоянии выдержать подобных приступов, если не получит знания об их природе и не научится защищаться от подстерегающих в иномирье угроз.

– Что ты видел? – Спросил он. – Там, где ты был...

Парень поднял на него переполненные болью и залитые слезами глаза.

– Чудовища, – прошептал он. – Там повсюду чудовища. Они смотрели на меня... – Он начал дрожать так сильно, что не мог соединить ладони.

– Казалось, они сотканы из чёрного дыма, так? – Парень надолго замолчал.

– Вы знаете, господин?

– Знаю, – ответил Ловефелл. – Но ты должен подробно рассказать мне, что ты видел.

Он внимательно слушал рассказ черноволосого и с каждой минутой всё сильнее поражался и, одновременно, всё сильнее радовался. Поражался, ибо из рассказа следовало, что мальчик пережил уже несколько путешествий в иномирье, что, по всем правилам, было практически невозможно. А радовался тому, что, оказалось, он привезёт Инквизиции не только Анну-Матильду, но и другую добычу. Неизвестно ещё, насколько он ценен, но, определённо, он подавал большие надежды.

– Всё началось ночью, – продолжал черноволосый, – когда я увидел мёртвых...

– Ты можешь видеть мёртвых? – Ловефелл широко распахнул глаза, искренне поражённый, ибо эта способность была столь же бесполезна, сколь и редка.

– Да, господин. Обычно я их не вижу. Не там, где есть люди. Но здесь... – его сотрясла дрожь, – они бродят и воют от тоски.

«Этого можно ожидать от места, в котором было совершено столько преступлений», – подумал инквизитор. Столько неожиданных и незаслуженных злодеяний. Призраки жертв блуждали, не понимая, что уже не принадлежат к этому миру. В них осталось лишь отчаяние и разъедающая обезумевшие разумы ненависть ко всему, что живёт. Всему, что имеет правильное место, в отличие от них самих, потерявших уже своё. В конце концов они уйдут, чтобы спрятаться в глухом лесу, в болотах, в заброшенных развалинах. Там, где им не придётся смотреть на живых, вид которых пробуждает в них пронзительно-болезненное сожаление о потерянной человечности.

Умение черноволосого видеть мёртвых было ещё одним доказательством того, что он имеет способности, далеко выходящие за рамки понимания обычного человека. Однако в сто раз интересней были его путешествия в иномирье.

– Когда ты теряешь сознание... Что тогда происходит?

– Боль, – прошептал парень. – Невыносимая боль. Но я знаю, что если я сдамся, то они доберутся до меня...

– Фигуры, тени, дымы... Они? Да? – Он покивал головой.

– Я вижу самого себя, словно я лечу на спине у птицы. Я вижу, как стою на коленях и истекаю кровью. И вижу всё это, – он обвёл вокруг рукой, – но по-другому.

– Как?

– Я видел вас, но вы выглядели не так, как сейчас.

– Рассказывай дальше, прошу тебя.

– У вас было лицо старика и кожа цвета пепла. Ваши глаза блестели, словно чёрные языки пламени. – Парень пожал плечами, будто только произнеся эти слова, он понял, что они звучат странно.

«Он увидел, кто я на самом деле», – подумал потрясённый Ловефелл. – «А может, точнее будет сказать, увидел, каким я был когда-то. Гвозди и тернии, что за дьявол живёт в этом парне?!»

– Ваш плащ был соткан из огненных нитей, – добавил черноволосый. – В руках вы держали книгу, которая плакала сотней голосов.

Инквизитор ничего не ответил, только покачал головой, поскольку должен был спокойно обдумать то, что услышал. Он знал одно: его спутник должен быть подвергнут испытаниям и подготовке, ибо существовала большая вероятность, что он окажется ценным приобретением.

Он сел обратно между брёвнами и смотрел, как парень, пошатываясь, уходит в сторону ручья, чтобы умыться от крови.

* * *

Анна-Матильда проснулась, как только он встал. Заползла поглубже между штабелей дров и протёрла кулачками глаза. Поплотнее завернулась в плащ, которым инквизитор укрыл её на ночь. Утро и впрямь было прохладным.

– Здравствуй, малыш, – сказал Ловефелл тихим голосом. – Хочешь чего-нибудь поесть?

Она уставилась на него перепуганным взглядом пойманного зверька. Попыталась отступить, но за спиной у неё было препятствие.

– Не бойся, Анна. Я здесь, чтобы отвезти тебя к семье. Уже скоро ты будешь в безопасности. – Инквизитор понял, что ребёнок, скорее всего, не помнит вчерашнего разговора и не помнит его самого.

– Мамочка, – всхлипнула девочка. – Где мамочка?

«Вот искусство, которому меня не обучили», – подумал он с горечью. – «Как говорить с детьми, которые своими глазами видели страдания и смерть родителей и сами чуть не лишились жизни».

– Всё будет хорошо, – сказал он с искренним убеждением, стараясь, чтобы эти слова прозвучали мягко и успокаивающе.

Пятеро крестьян медленно просыпались. Всё ещё погружённые в пьяный ступор, но вырванные из объятий сна утренним холодом. Один из них посмотрел на покрытое сажей тело барона и быстро перекрестился, отступив на несколько шагов. Это тот самый, который помогал насаживать Витлебена на вертел, опознал его Ловефелл. Второй крестьянин сидел на корточках смотрел себе под ноги, что было вызвано, скорее, ночной попойкой, а не отвращением при виде тел убитых. Только рыжебородый, казалось, был почти полон сил, и Ловефелл заметил, что сразу после пробуждения он окинул всё вокруг внимательным взглядом.

– Где Пчёлка? – Гаркнул он.

Инквизитор догадался, что речь идёт о мужчине, которого черноволосый зарезал ночью и чьё тело оттащил в заросли у ручья.

– Значит, на одного меньше при делёжке, – бросил он громко и потянулся.

– При какой делёжке? – Подозрительно уставился на него рыжебородый.

– А как ты думаешь, для чего я держу её здесь? – Он указал на Анну-Матильду. – Под Шенгеном есть купец, который платит золотом за таких девочек. Вы поедете со мной, и каждый из вас набьёт мошну жёлтенькими талерами.

– Под Шенгеном? Это далеко?

– Если не пожалеете ног, к вечеру там будем.

Рыжебородый почесал шрам, оставшийся на месте обрезанного носа.

– И много он даст тех талеров?

– Мне говорили, что он платит сто талеров, если девочка из благородных и если её никто до этого не попортил.

– У меня были две таких, как она, – сказал через некоторое время рыжебородый, снова потирая шрам. – С такими же волосами... Как спелые зёрна... Обе умерли той зимой. Вы думаете, господин, этот купец будет хорошо с ней обращаться? А то я могу её забрать. – Он пожал плечами. – Выращу как свою.

Ловефелла в очередной раз поразила непоследовательность человеческого поведения. Вот человек, который жестоко замучил, обесчестил и убил семью этого ребёнка, теперь заявлял, по-видимому, искренне, что окружит её заботой. Ещё вчера он зарезал бы девочку, скорее всего, сперва изнасиловав, а теперь переживает за неё, ибо она напоминает ему его мёртвое потомство. И, вдобавок, он был готов отказаться от значительной награды!

– Этот купец добрый человек. Он отыщет её родню и получит выкуп. И он заработает на этом, и вы заработаете, – объяснил инквизитор.

– Ну, ладно, – согласился рыжебородый, а потом снова огляделся. – Где этот Пчёлка, собака, запропал? Ты, малой, не знаешь?

Черноволосый пожал плечами.

– Ночью сказал, что идёт себе бабу поискать, – ответил он спокойно. – Наверное, ещё не вернулся.

По мнению Ловефелла, объяснение звучало довольно гладко, поскольку за повстанцами таскались целые стада продажных девок, и, кроме того, другие бунтовщики не убивали дворянок, а держали их живьём и за соответствующую плату предоставляли каждому, кто захотел повеселиться. Поэтому иногда такая баронесса, княжна или другая дама всю ночь то и дело принимала между ног крестьян. Инквизитор видел два дня назад выстроившихся в очередь мерзавцев, трахавших девушка, может, лет четырнадцати, на почти нагом теле которой висели только обрывки дорогого платья. Девушка уже даже не шевелилась, не плакала и не кричала, только глухо стонала от боли в такт двигающимся на ней подонкам. Ловефелл не знал, почему она посмотрела именно на него, но в её взгляде прочёл мольбу. Слова, заключённые в этой немой просьбе, звучали не «спаси», а «убей меня». Конечно, он повернулся и ушёл, ибо что ещё он мог сделать?

Безносый мужчина вперил в черноволосого злой взгляд выцветших глаз.

– А зачем ему было искать бабу, если господин Раймунд велел ему, три года тому, отрезать член вместе с яйцами?

«Прекрасно», – подумал Ловефелл. – «И как тут не поверить утверждению, что ложь – отец проблем? Как не согласиться с греческим поэтом, который сказал, что «иногда правда выходит наружу, хотя её никто не искал»»?

– За бабой, не за бабой, кого это волнует? – Громко сказал он нетерпеливым тоном, но в то же время приближаясь к рыжебородому. – Пакуйте свои манатки, если хотите заработать. А если нет – скатертью дорога. Идите себе искать вашего Пчёлку!

Уже казалось, что всё закончится хорошо, когда вдруг взгляд рыжебородого соскользнул на ноги парня.

– А почему на тебе, пёсья стерва, Пчёлкины сапоги? – Медленно спросил он.

Инквизитор вздохнул с искренним и неподдельным сожалением. Выхватил нож и изящным размеренным движением швырнул его прямо в грудь мятежника. Лезвие вошло по рукоять, а безносый сделал два шага назад. На его кафтане растекалось красное пятно.

– Вы что, господин? Вы что? – Простонал он с удивлением и упал навзничь.

Ловефелл вытащил из ножен меч и двинулся к следующему мерзавцу. Краем глаза он заметил, что черноволосый со всей силой пригвоздил копьём к земле блюющего крестьянина, который не успел не только встать, но, наверное, даже понять, что произошло.

Инквизитор с разворота размахнулся, рубанув очередного врага по лицу и груди. Потом плавно отступил в сторону, избегая размашистого, очевидного удара топором, и вонзил остриё в живот третьего из бунтовщиков. Остался последний, но тот, недолго думая, взял ноги в руки. Что ещё хуже, он кричал во всё горло, отчаянно призывая на помощь. Ловефелл понял, что ни за что на свете не догонит молодого, гибкого мужчину, а копьё было возле коня, и он не успел бы до него вовремя добежать. К счастью, мальчик проявил инициативу и интеллект. Он поднял камень, прицелился, размахнулся и попал убегающему прямо в затылок. Мятежник повалился на землю, словно сражённый молнией.

– Знатный бросок, парень, – усмехнулся Ловефелл, после чего неторопливо подошёл, чтобы дорезать потерявшего сознание. Провёл лезвием ему по горлу, правда, без сожаления, но с недовольством, что его вынудили прибегнуть к насилию, которого можно было бы избежать, если бы обстоятельства сложились иначе.

Теперь действительно приходилось поторопиться, ибо с каждой минутой росла опасность, что они окажутся нос к носу с одной из бродящих в окрестностях вооружённых групп. И найти объяснение наличию пяти трупов было бы не так легко.

Ловефелл взял девочку на руки и перенёс её на седло, потом сам вскочил вслед за ней.

– Надеюсь, у тебя сильные ноги, карапуз, – сказал он.

– Подождите, господин. – Черноволосый хлопнул себя по лбу. – Я кое-что вспомнил, и, может быть, вы решите, что это стоило вспомнить.

– Что именно?

– Здесь в окрестностях есть замок, который так и не удалось взять, – сказал парень. – Наверное, было бы безопаснее искать убежища именно в нём.

Инквизитор, искренне обрадованный, захлопал в ладоши.

– И ты только сейчас мне об этом говоришь? Ведь это настоящий подарок судьбы! Как называется этот замок?

Перед отъездом из Монастыря Ловефелл внимательно ознакомился с картами местности (а в Амшиласе хранился по-настоящему королевский набор карт) и теперь, может быть, не мог бы служить в качестве проводника, но, по крайней мере, имел достаточно хорошее представление о положении городков, деревень и замков. Всю ночь он корпел над пергаментами и считал, что его усилия на что-нибудь пригодятся.

– Этого я не знаю, господин, и найти его, наверное, тоже не смогу. Рассказывали, что в нём засел бастард какого-то князя.

– Юнглинстер – без колебаний решил инквизитор. – Я уверен, что речь идёт о замке Юнглинстер.

Черноволосый только покачал головой, поскольку, видимо, это название ничего ему не говорило. Но если и в самом деле бунтовщикам сопротивлялась именно эта крепость, то это была поистине хорошая новость, ибо Юнглинстер находился всего в нескольких милях от того места, где они расположились лагерем. Ловефелл надеялся, что, во-первых, парень ничего не напутал, а во-вторых, что замок на самом деле уцелел. Потому что противниками господ рыцарей часто было не только мятежное крестьянство, от которого, как правило, защищали высокие стены и хорошо вооружённые солдаты. Наибольшую угрозу представляли жители замка. Конюхи, повара, свинопасы, садовники – те, кого обычно не замечают, а если замечают, то только чтобы дать им распоряжение или приказать высечь за неповиновение или нерасторопность. Это они потом проявляли наибольшую беспощадность, наибольшую жестокость и величайшую изобретательность, чтобы отомстить. Ибо нет ничего хуже униженного слуги, который волею судеб получает власть над своим бывшим хозяином. Ловефелл был уверен, что в этих случаях речь даже не шла о богатствах, которые они могли захватить. Но изнасиловать жену и дочерей на глазах у господина, а потом приказать пороть его до тех пор, пока мясо не начнёт отставать от костей – о да, в этом таился настоящий восторг для сердец униженных слуг.

* * *

Замок Юнглинстер возвышался на вершине холма подобно каменному великану, гордо озирающему в окружающие его долины. Эта твердыня не была спроектирована архитектором с утончённым вкусом, придерживающимся новомодных веяний. Здесь всё дышало простотой. И именно в этой простоте крылась сила, ибо замок напоминал сжатый для удара кулак. Вокруг цилиндрического донжона и квадратной жилой башни поднимались две полосы толстых стен, из которых вырастали небольшие башни для лучников. И ещё одно инквизитор увидел весьма отчётливо. На вершине стены, со стороны ведущей на холм дороги, торчал надетый на пики ряд голов. Так, похоже, Людвиг Бастард отблагодарил своих подданных, которые захотели открыть ворота замка армии мятежников. Самих повстанцев не было видно в окрестностях. По-видимому, они признали, что захват хорошо охраняемого и хорошо укреплённого замка превосходит их силы, и предпочли поискать добычу полегче.

Они поднимались по вымощенной дороге, ведущей к замковым воротам. Дорога была извилиста, но достаточно широка, чтобы по ней без труда могли проехать две конные повозки. Ловефеллу только не нравилось то, что в нескольких местах у дороги росли густые кусты, тянущиеся вниз и вверх по каменистому склону. Трудно не заметить, что они создавали идеальное место для подготовки засады на невнимательного путешественника. Инквизитор, правда, не думал, что кому-то захотелось бы прятаться неподалёку от рыцарского замка, когда в окрестностях было столько мест для грабежа, но, с другой стороны, разве не именно здесь и можно было застать врасплох беглецов, направляющихся в Юнглинстер? Разве не здесь можно было захватить людей, которые с остатками имущества подошли к единственному безопасному оазису в окрестностях? Хотя, несмотря на свои подозрения, у него не было другого выбора. Приходилось ехать дальше, хоть бы и оказалось, что в зарослях их подстерегает вся крестьянская армия. Он только сильнее обнял девочку, так сильно, что она аж болезненно взвизгнула, и наклонился в седле.

– Смотри внимательно, – вполголоса приказал он черноволосому, – и скажи, если только увидишь что-то подозрительное.

Почти в тот же момент рядом с его плечом просвистел камень, попав лошади прямо в лоб. Одновременно он услышал болезненное ржание коня и рёв нескольких глоток. Краем глаза он увидел, что из зарослей вывалились несколько крестьян и теперь несутся в его сторону что есть сил. У одного в руках были вилы, у второго - дубинка, у третьего, похоже, топор... Ещё один камень на два пальца разминулся с головой Ловефелла. И тогда, к сожалению, его натренированный и послушный жеребец поднялся на дыбы. Инквизитор крепче схватил поводья, чтобы обуздать коня, но лошадь боком врезалась в парня. Тот потерял равновесие и упал на дорогу. Ловефелл не успевал его спасти. Он ударил лошадь шпорами и галопом помчался в сторону замка, левой рукой крепко прижимая к себе девочку. Она была важнее всего, и её следовало спасти любой ценой. Но он сделал единственное, что мог, чтобы помочь парню. Он потянулся к копью, покачивающемуся у седла, развернулся, размахнулся, прицелился и бросил. Бросил так, чтобы оно воткнулось в землю рядом со щекой лежащего на краю дороги черноволосого.

– Так-то ты отплатил за мою доброту, сукин сын?! – Заорал он достаточно громко, чтобы быть уверенным, что его услышали все вокруг.

А потом снова пришпорил коня и, склонившись в седле, помчался к воротам замка. Рядом с его ухом вжикнула стрела, но после этого он уже знал, что и он сам, и Анна-Матильда, теперь в безопасности.

* * *

У Людвига Бастарда были пламенно-рыжие волосы, орлиный нос и неприятные шрамы на левой щеке. Он восседал в высоком изукрашенном кресле, рядом с ним на подобном кресле сидела высокая женщина с кротким лицом юной Мадонны и высоко уложенными волосами цвета воронова крыла.

– Приветствую вас, господин Людвиг, и вас, госпожа, и от всего сердца благодарю за то, что вы спасли жизнь мне и девице, которая находится под моей опекой, – поклонился инквизитор. – Позвольте представиться, – продолжил он. – Я Арнольд Ловефелл, и я имею честь быть посланником Светлейшего Государя, что я незамедлительно могу доказать, предъявив вам соответствующие бумаги.

– Так предъявите, – приказал Бастард.

Инквизитор нагнулся, вытащил нож и осторожно разрезал голенище сапога. Вытащил плотно свёрнутые в рулончик императорские документы. Он вручил их слуге, который затем передал бумаги Людвигу. Бастард внимательно изучил письмо.

– Милостивый Государь просит оказать вам помощь, так скажите, как я могу это сделать, – сказал он без лишних предисловий, когда ознакомился с документом.

– Дайте мне денёк отдохнуть и, по милости своей, приютите в замке, ребёнка, которого я вывез из пожара. Эта девочка – Анна-Матильда Витлебен, последняя из рода...

– Так значит, Лотар мёртв, – мрачно заключил Бастард. – А ещё в прошлом месяце мы охотились вместе. Господи, прими его в Царство своё. – Он размашисто перекрестился.

– И да осияет его свет вечный, – добавил Ловефелл. – Жена и две старшие дочери также отправились уже к свету Господню, – добавил он чуть позже.

– Вы видели это своими глазами?

«Интересно, что бы он сделал, если бы я сказал ему, что ел жареное мясо барона», – мелькнула у инквизитора мысль. – «Наверное, он и меня прикажет изжарить на вертеле, а может, даже заставит меня отведать собственной плоти».

– Имел такое несчастье, – подтвердил он, склонив голову.

– Расскажите, – коротко приказал Людвиг.

– Простите. – Инквизитор направил взор на даму, сидящую рядом с Бастардом. – Но я бы предпочёл ознакомить вас с этой печальной историей с глазу на глаз.

– Расскажите, – отозвалась дама звучным голосом, – не обращая внимания на слабость моего пола. Уверяю вас, вы не расскажете ничего, чего бы мы не слышали раньше от других беглецов.

Ловефелл, поставленный перед необходимостью, изложил всё, что видел, стараясь, однако, осторожно подбирать слова, учитывая присутствие женщины. Впрочем, даже, осторожно рассказанная история оказала устрашающее воздействие на людей, для которых не было обыденным соприкосновение со столь ужасной жестокостью.

– Боже, Боже, Боже... – прошептала дама, когда он закончил.

– Там не было Бога, – с искренней ненавистью в голосе прервал её Бастард. – Скажите мне, господин Ловефелл, – он повернул искажённое гневом лицо в сторону инквизитора, – что делал Бог, когда моего двоюродного брата пекли на вертеле, а его жене сжигали внутренности?

Инквизитор не собирался дискутировать с рыцарем о вере, религии или Боге. Так что он только смиренно склонил голову, будто его угнетало бремя этого вопроса, и он не мог найти на него ответ.

– Некоторые говорят, что он смотрел со своего небесного престола и смеялся до колик, и чем громче доносились до его ушей стоны убиваемых, тем громче он смеялся.

Инквизитор смолчал, хотя Бастард зашёл сейчас слишком далеко.

– Я, однако, верю в нечто другое, господин Ловефелл. Я верю, что Его просто нет...

– Прекрати, Людвиг, –обратилась к рыцарю дама. – Не богохульствуй, ради Бога!

– Я не богохульствую, ибо мне некого хулить. – Бастард засмеялся безумным смехом. – В небесах, на которые мы смотрим с надеждой, живёт лишь пустота, господин Ловефелл, – он на мгновение умолк и тяжело дышал. – Вы не протестуете? А может, вы согласны со мной? – В его вопросе слышались нотки презрения, с которым уверенный в себе и своей правоте аристократ мог бы разговаривать с нищим оборванцем.

– Смиренно признаю, что я не настолько образован, чтобы посвятить себя богословским размышлениям, – тихо сказал Ловефелл. – И единственная проблема, которая меня занимает, это как можно лучше исполнить волю Светлейшего Государя, которую он изволил изложить мне собственными губами.

Бастард фыркнул.

– Я вижу, вы искушённый придворный, господин Ловефелл, но я вспоминаю, что говорит Писание: «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет».

«Удивляет эта манера вероотступников ссылаться на библейские цитаты», - подумал инквизитор, но, конечно, не произнёс ни слова. Если Бастард хотел порвать с Богом и верой, то это было только его дело. До поры...

– Эх! – Бастард махнул рукой. – Что попусту болтать языком. Вернёмся лучше к вашим делам. Девочка пусть остаётся, и я позабочусь о ней как о собственной дочери. Вам, если надумаете ехать дальше, я дам в дорогу всё, что вам нужно. Свежего коня, припасы, деньги, если вам не хватает. Не дам только людей, ибо не хочу их потерять.

– Покорнейше благодарю вас, ваша милость, – поклонился Ловефелл. – За ребёнком я вернусь, как только восстание утихнет, ибо Светлейший Государь повелел мне отвезти её в Аахен, чтобы она находилась при императорском дворе.

– Конечно, императорский лучше, чем мой, – согласился Бастард. – Для девочки это тем лучше, что император как раз и найдёт ей жениха из хорошей семьи. Иначе что бы делала сирота? Замок сожжён, владения разорены... Пройдут годы, прежде чем всё это... – он не закончил и только снова махнул рукой.

Трудно было не согласиться с этим выводом. Инквизитор, проезжая по опустошённым повстанцами землям, сам задавался вопросом, сколько лет займёт их восстановление. Поскольку, в конце концов, речь шла не только о крепостях, домах, ремесленных мастерских или мельницах. Речь шла не о сожжённых полях, выкорчеванных виноградниках, фруктовых деревьях, которые пошли на дрова для костров. Речь не шла даже о господских животных, которые во многих местах были перерезаны без всякой видимой цели. Бунтовщики даже не забирали мясо и шкуры, оставляя туши гнить на дороге или в поле. Не об этом шла речь. Проблема была в том, что на Мозеле просто не останется рабочих рук, особенно когда имперские войска подавят восстание. Когда наступят спокойные времена, нужно будет привезти людей из других регионов, соблазняя их наделами, налоговыми льготами, подарками...

– Жаль этих людей и жаль эту землю, – проговорил Бастард, глядя на вид за окном. – Пожгли сады, выкорчевали виноградники, отравили колодцы... А ведь сами здесь жили. Годами, поколениями... Откуда в людях берётся столь неразумная страсть к разрушению, господин Ловефелл?

– По наущению Врага, – ответил инквизитор.

– Так говорит и мой капеллан. – Бастард пожал плечами. – А я боюсь, что не наущениям сатаны мы должны приписать всю вину, а омерзительным изъянам нашей природы.

– Бог нам поможет, – заявила сильным голосом дама, – что бы ты о Нём ни думал, Людвиг.

Бастард на этот раз не стал спорить.

– А вы знаете, господин Ловефелл, что они не делают различий, имел их хозяин тяжёлую руку или пытался облегчить жизнь подданных? Ко всем нам они относятся одинаково, независимо от того, как мы поступали. Раймунд Серый Плащ заморил в подземельях с сотню крестьян, собственноручно пытал детей на глазах их родителей. Сажал на кол, велел отрезать руки и ноги, вырывал носы и уши. Они утопили его, кажется, в выгребной яме, а его семью... – Он махнул рукой. – Не хочу говорить, какие зверства над ними учинили. Но у Лотара было мягкое сердце. В начале весны раздавал бедным еду, давал без процентов в долг на инструменты и зерно, а зимой позволял крестьянам рубить деревья в своём лесу. Он говорил: «День, в который не сделал доброго дела – потерянный день». Вот они ему и отплатили. Его собственные слуги открыли ночью ворота замка.

Инквизитор уже слышал подобные истории и, что ещё хуже, в значительном большинстве они были правдивы. Мятежный кровожадный сброд на самом деле не обращал внимания, кого мучает и убивает. Милосердный аббат, использующий монастырские припасы чтобы накормить голодающих, был столь же хорошей целью как жестокий правитель, позволяющий своим подданным подыхать от голода. Здесь не имели значения хорошие или плохие поступки, а лишь факт принадлежности к ненавидимому сословию «благородных господ».

– Идите уже, господин Ловефелл, – приказал Бастард, по-прежнему глядя на долину, расстилающуюся у подножия замка. – Отдыхайте, ведь завтра вам предстоит отправиться в дорогу.

* * *

Инквизитор выполнил миссию, которую ему поручили в Монастыре. Выполнил её, и знал это, не собираясь принимать вид ложной скромности, с идеальным совершенством. Он спас ребёнка, отвёз его в безопасное место в целости и сохранности, несмотря на то, что путешествие по охваченному бунтом краю было столь же безопасно, как хождение по лезвию бритвы. Теперь он мог спокойно переждать восстание в замке Юнглинстер, а затем спокойно, в сопровождении нанятой стражи, отвезти Анну-Матильду в Амшилас. И никто не имел бы права сказать ему худого слова. Но Ловефелл не стал бы тем, кем стал, если бы дословно придерживался законов, приказов и положений. Он всегда хотел чего-то большего, его всегда переполняли страсть и желание к преумножению знаний. И сейчас он знал, что не смог бы простить себе, если бы не попытался найти черноволосого парня, который обладал сверхъестественными способностями огромной силы. Ловефеллом двигало не чувство благодарности и ответственности за жизнь недавнего товарища. Да, он почувствовал симпатию к мальчику, но это не имело никакого значения. В жизни ему уже приходилось убивать или становиться причиной гибели людей, которых он любил, случалось ему и помогать возвышению тех, кого он презирал. Его собственные чувства не имели никакого значения, они были словно пыль на ветру по сравнению со священной миссией, в которой он имел честь участвовать. А парень мог оказаться полезен. Он был умён, спокоен, решителен и имел определённую долю беспощадности, необходимой в жизни Слуги Божьего. И, кроме того, он обладал уникальными способностями. Всё это означало, что он мог бы стать материалом для хорошего, если не выдающегося, инквизитора. Конечно, пока он был лишь куском дерева, но подвергнутый обработке искусными резчиками, возможно, станет ценным изделием, весьма полезным в распространении святой веры.

К Ловефеллу отнеслись с особым уважением, так как он получил собственную комнату, несмотря на то, что в замке находилось множество беженцев. Однако ведь не каждый день в замок попадал кто-то, кто выполнял миссию для Светлейшего Государя и имел лично им подписанные бумаги. Комната, правда, была клетушкой, немногим больше собачьей будки, но, по крайней мере, обеспечивала долю интимности. А именно изоляция и одиночество в этот момент были нужны Ловефеллу больше всего. Ибо он собирался, отправиться в путешествие, которое искренне ненавидел, и которое сулило не только боль и страх, но и опасность для жизни. Путешествие, ведущее через сознание к страшным лабиринтам иномирья, в котором множество вопросов, сокрытых от людских глаз, были полностью ясны. Только таким образом он мог найти парня, находящегося в руках мятежников. Обычные поиски напоминали бы попытку найти зелёную булавку в сосновом лесу. Бунтовщики, по всей вероятности, покинули окрестности замка. В конце концов, через две молитвы после побега Ловефелла через ворота выехал десяток конных - солдаты в кольчугах, с мечами и луками. Орава мерзавцев унесла ноги, не дожидаясь этой демонстрации силы.

Поскольку солдаты не нашли тело парня его, видимо, забрали с собой. Вопрос только в том, признали они его за своего или же хотели допросить или помучить. Инквизитор надеялся, что черноволосый был жив, и что обряд не будет проведён впустую. Он также надеялся, что никто не удивит его во время путешествия, ибо, во-первых, он был в это время беззащитен, а во-вторых, то, что происходило с его телом, могло не только напугать обычных людей, но заставить их принять инквизитора за чернокнижника. И слишком ироничным окончанием его жизни было бы, если бы он закончил её на наскоро сложенном костре...

Для вхождения в транс не требовалось многого. Точнее говоря, нужны были две вещи. Одной из них было наполненный водой ушат, достаточно большой, чтобы внутри поместилась голова. И такой ушат как раз стоял в углу комнаты. Второй вещью был кусок ткани, оторванный от рубашки парня. Ловефелл возблагодарил Бога за то, что после того, как отмыл руки Анны-Матильды, машинально сунул этот клочок материи за пазуху. Теперь он должен был стать ключом к успеху.

Ловефелл разделся до пояса, опустился на колени и произнёс молитву. Затем придвинул ушат, наклонился и сунул голову в воду так, чтобы она погрузилась в неё аж до шеи. Задержал дыхание и крепко зажмурился, хотя это и не могло ни помочь, ни навредить ему в ходе ритуала.

Всё началось как обычно. С шума в ушах и расплывающихся под закрытыми веками красных кругов, которые, по мере того, как заканчивался воздух, превратились в кровавую завесу. Позже он почувствовал нарастающую боль в лёгких, отчаянно жаждущих хотя бы глотка воздуха. В этот момент всегда появлялся страх. Независимо от того, что инквизитор уже так много раз проводил этот ритуал, что это стало для него почти привычным. Это был просто необузданный страх человека, которого лишают воздуха. Но этот момент нужно было перетерпеть, ибо когда желание дышать стало единственной мыслью, Ловефелл ворвался в иномирье.

Как обычно, он воспринимал иномирье как вихрь пламени. От ярко-жёлтого и до напоминающего цветом наичернейшую сажу. Но это по-прежнему было пламя. В большинстве своём смертельно опасное. Иногда в нём лежали многоногие ползучие существа, которые чаще всего быстро ускользали куда-то в пустоту, но иногда поднимались на задних ногах и вперивали в Ловефелла странный взгляд бестелесных, бесцветных глаз. Глаз, затопленных ненавистью ко всему живому. Никогда ещё не случалось, чтобы какая-либо из этих тварей напала на него, но инквизитор знал, что должен быть готов к подобной ситуации и уметь эффективно защититься в случае нападения.

Кусок материи, который он собирался использовать, поблёскивал, словно чистое серебро. Он сосредоточил на нём внимание. На лоскуте, оторванном от рубашки черноволосого. Теперь он должен был связать её астральный нитью с владельцем. Подобная попытка несла с собой большой риск. Если парень был мёртв, то созданной связью сможет воспользоваться кто-нибудь из существ, обитающих в иномирье. И, безусловно, сразу после этого не колеблясь напасть на инквизитора, желая захватить и забрать себе его силу. Для жителей Юнглинстера дело завершится тем, что они найдут полуголого Ловефелла с головой в ушате, наполненном водой, и будут задаваться вопросом, что заставило инквизитора принять столь смертоносную ванну. Но если молодой человек был жив, то астральная нить свяжет его с предметом, который принадлежал парню. Свяжет настолько сильно, что ещё как минимум два дня инквизитор будет в состоянии видеть её в реальном мире. Тонкую, почти прозрачную, словно паутинку бабьего лета, свисающую в залитом солнцем лесу.

Установление этой связи напоминало попытку протянуть конопляный канат через узкое игольное ушко. На первый взгляд это казалось невыполнимой задачей. Однако Ловефелл не только должен был её выполнить, но и сделать это действительно быстро. В противном случае он задохнётся от недостатка воздуха, его тело ослабнет, а он сам останется в ушате, с лёгкими, заполненными водой. Инквизитор сконцентрировал все силы, чтобы изменить реальность под свои представления. Вот перед ним толстая верёвка и ушко иголки, а он должен превратить их в нить и ворота. Когда он сосредоточился на этой задаче, то увидел, что пламя начинает опасно колебаться, и бьющий от него жар становится всё более невыносим. Ему нельзя было поддаваться слабости, он не мог отвлечься. В этом, как обычно, помогла молитва, способствующая успокоению разума. Пламя приблизилось, узким языком проехалось по плечу инквизитора. Ловефелл не позволил боли лишить его концентрации. И, в конце концов, ему удалось. Серебряная нить, напоминающая блестящую верёвку, протянулась в пространство. И как раз вовремя, ибо пламя снова скользнуло по руке мужчины.

Ловефелл вырвал голову из ушата, кашляя и отфыркиваясь. Он упал на пол, и его вырвало водой, лёгкие мучительно болели. У него не было зеркала, чтобы в него посмотреться, но он понимал, как выглядит в данный момент. Его глаза налились красным, словно глаза демона, а кожа приобрела оттенок пепла. Он ещё долго не поднимался с земли, но он знал одно: опять всё получилось, как он задумал. Он не только выжил, но и создал нить, которая приведёт его к цели. Когда он встал, то увидел её, блестящую в воздухе и проходящую насквозь через стену. Он также увидел, что у него обожжено правое плечо, так, будто кто-то минуту назад жёг его тело факелом. И только сейчас он почувствовал исходившую от него боль.

У него в дорожном мешке были холщовые бинты и фляга с водкой, так что, стиснув зубы от боли, он сначала залил рану жгучей жидкостью, а потом наложил повязку. Ему и так повезло больше, чем черноволосому парню, путешествия которого в иномирье были гораздо более опасны и изнурительны для здоровья. Ловефелл после каждого ритуала очень быстро приходил в себя, но приходилось также признать, что предел его возможностей был весьма ограничен. Найти пропавшего человека или предмет, связать в иномирье душу ведьмы или колдуна – на этом, собственно, и заканчивались способности инквизитора в этой области. Он не замечал, к сожалению, реального мира в его изменённом виде, а лишь оказывался посреди пламени.

Поэтому он не мог увидеть истинную суть вещей и предметов так, как после соответствующей подготовки мог бы это делать его недавний попутчик. Но и без того возможность создавать астральную нить не раз пригождалась ему как во время миссий, выполняемых им для Монастыря, так и в личной жизни. Когда-то он с удивлением подумал, что мог бы таким образом находить скрытые клады, но ведь наличие благ мирских находилось далеко не на первом месте в его списке желаний. Конечно, он сознавал тот факт, что большинство людей рождались, жили и умирали, одержимые жаждой золота. Он не осуждал эту жажду, ба, он даже хорошо её понимал. Беда лишь в том, что для него она ничего не значила. Он не искал богатства по той же причине, по которой гордый феодал не подбирал брошенный на дороге медяк: эта мелкая монета ему ни для чего не нужна, и наличие её или отсутствие ничего не изменит в его жизни.

Вечером он спустился в гостиную на первом этаже замка, где был подан сытный, хотя и простой ужин. Много хлеба, густой соус из винограда, тушёная в меду свинина, несколько жареных каплунов, и к этому много молодого сидра. Как видно, Людвиг не привык ублажать своё нёбо, впрочем, этому трудно было удивляться в тяжёлые времена, когда окрестные деревни были опустошены, а из замка было страшно высунуть нос, чтобы не попасть в лапы повстанцев. В зале собралось несколько десятков человек, и значительнейших гостей, в том числе и Ловефелла, Бастард пригласил за свой стол. Вечеря выглядела словно поминки. Каждый из присутствующих здесь потерял недавно кого-то из семьи или, по крайней мере, друзей или знакомых. Наверняка многие не имели вестей от близких им людей, хотя всё ещё верили, что им удалось пережить восстание. Выпит был только один тост, за Светлейшего Государя и его армию, было произнесено за это несколько молитв, но громче всего прозвучали слова «и дай нам силы не прощать должникам нашим».

«О, да», – подумал Ловефелл, – «прощения, по всей вероятности, не будет. А даже если бы и было, этот мятежный сброд воспринял бы его только как слабость. Толпе нужно будет дать столь страшный пример, чтобы сама память о грозной мести остановила её от бунта в будущем. Только так можно обеспечить спокойствие на этой земле. Хотя в течение нескольких следующих лет это будет мёртвое спокойствие. Но разве сам Иисус после полного славы сошествия с Креста не утопил Иерусалим в крови? Разве в те дни не бродили среди гор трупов, достигающих второго этажа? Страшную цену заплатил Иерусалим за то, что не принял своего Царя, Господа и Спасителя, осудил его и приговорил к мукам. Столь же страшную цену заплатит сейчас народ Мозеля...»

* * *

Инквизитор проснулся с рассветом. С удовлетворением он увидел, что ему уже почистили и оседлали лошадь, но удивился, что у дверей конюшни стоял сам Бастард. Ловефелл с уважением поклонился, Людвиг ответил милостивым кивком головы.

– Вы уверены, господин Ловефелл, что должны ехать? Вы не можете подождать несколько дней?

– Господин решает, слуга делает, – ответил инквизитор с улыбкой. – Спасибо вам за заботу, господин Людвиг.

– В не лучшее время вы туда доберётесь, – вздохнул Бастард. – Моя госпожа велела вам кое-что передать. – Он протянул на ладони золотой медальон с ликом Богоматери Безжалостной. – И наказала мне пожелать вам, чтобы он вдохнул в вашу душу мужество, а сердцу дал силы, чтобы оно позабыло о милосердии.

Ловефелл принял медальон с глубоким поклоном.

– Поблагодарите, будьте добры, благородную госпожу и заверьте, что я буду носить её дар у сердца. А о милосердии я давно уже забыл, – добавил он.

– Так же, как и все мы забудем, когда придёт час расплаты, – отозвался Бастард. – Скоро будет две недели тому, как я поклялся перед образом Иисуса Мстителя, что не успокоюсь, пока не надену на пики головы ста мятежников. – Он поднял голову и направил взгляд на щерящиеся со стен черепа. – Сейчас их у меня почти пятьдесят.

– Боже вам помоги, господин Людвиг, выполнить это достойное обещание, – сказал Ловефелл. – И спасибо вам ещё раз за спасение и гостеприимство. Если Бог даст, я вернусь через пару дней и заберу, с вашего позволения, ребёнка.

– Я сомневаюсь, что вы вернётесь, – честно ответил хозяин замка. – И если так случится, скажите мне, как я должен поступить с дочерью Лотара.

– Осмелюсь верить в лучший исход, чем вы, господин Людвиг, – бросил инквизитор весёлым тоном. – Но, если мне придётся сложить голову, подождите, пожалуйста, следующего посланника, и он заберёт девочку.

– Так и сделаю, – сказал Бастард, после чего повернулся и пошёл в сторону замка.

– Достойный господин, – крикнул Ловефелл и быстрым шагом подошёл к Бастарду, – почти совсем забыл...

Он полез за пазуху и вытащил драгоценности, которые черноволосый взял у убитого крестьянина.

– Может, это принадлежало Витлебенам, а если даже и нет, будьте добры, сохраните это для малышки.

Бастард долго разглядывал чётки и кулон.

– Вот и всё, что осталось от имущества Лотара... Хотя, можно также сказать, что другим повезло и того меньше.

Он принял драгоценности от инквизитора, и на этот раз протянул ему руку.

– Возвращайтесь скорей, – попросил он на прощание.

Стражники уже были извещены, поэтому Ловефеллу открыли ворота. Конечно, не главные, большие, прочные и усиленные железными плитами, а небольшую калитку в стене, достаточно широкую, чтобы через неё могла пройти лошадь.

– Боже вам помоги, господин, – сказал охранник, и когда Ловефелл уже стоял за стеной, захлопнул калитку с явным облегчением.

Блестящая ниточка вела в худшем из возможных направлений – на север. Худшем, ибо по всем прогнозам именно на севере, где-то на полях рядом с Шенгеном, должна была состояться битва между мятежной чернью и войсками Светлейшего Государя. Ловефелл не сомневался, каким будет исход этой битвы. Мятежников могло спасти только чудо или необыкновенное бессилие императорских командиров. Между тем, как следовало из того, что он слышал ранее, владыка поручил неформальное командование над всеми войсками молодому капитану Савиньону, который, несмотря на низкое происхождение и столь же низкую внешность, считался искуснейшим из тактиков. Инквизитор надеялся, что ему не придётся попасть в ловушку между двумя армиями, и рассчитывал на то, что те, кто захватил черноволосого, проявят хоть немного инстинкта самосохранения и сбегут туда, где Макар телят не гонял, видя надвигающуюся с севера бурю.

* * *

Ловефелл пересёк берёзовый лес, поднялся по скалистому склону холма и внезапно оказался на залитой солнцем вершине. Именно с этой вершины с восторгом и удивлением он посмотрел на простирающуюся под его ногами равнину.

– Вот это я нашёл себе театр, – прошептал он про себя.

Поскольку он действительно занял позицию, на которой, безусловно, к нему с радостью присоединился бы вождь любой из армий. Слева, далеко за лесом, он видел императорские войска. Видел ровные четырёхугольники пехоты, различал марширующих арбалетчиков, несущих на спине большие тяжёлые щиты. Удивило его только то, что он нигде не мог обнаружить рыцарских знамён, а перед фронтом пехоты было лишь несколько сотен всадников, собравшихся под красным императорским знаменем Хокенстауффов. Позже он заметил ещё линию фламандских аркебузиров, но и этих кавалеристов было немного – может, сто, может, сто двадцать. Когда он повернул голову направо, то смог взглянуть на бурлящую массу мятежников. И если ряды императорской армии напоминали тщательно выстроенные шахматные фигуры, то крестьянская армия казалась шахматной доской, на которой все фигуры опрокинуты и перемешаны как попало. В этом бардаке выделялся только лагерь, состоящий из соединённых цепями фургонов. Вокруг него собрались самые дисциплинированные отряды мятежников. На правом фланге стояла конница повстанцев – несколько сот человек, завербованных среди стоящих вне закона местных раубриттеров [рыцари-разбойники (прим. пер.)] и их людей. Уже на первый взгляд было видно, что крестьянская орава значительно превосходит числом войска императора. Но Ловефелл был уверен, что, несмотря на это, один бургундский полк бесконечно превосходит выучкой и вооружением даже втрое более многочисленного врага. Кроме того, с такой высокой точки было хорошо видно, что армия мятежников, хотя и многочисленная, неумело управляется. По полю, правда, сновали конные посланцы, пытаясь навести порядок среди отрядов, однако, несмотря на их усилия, армия Хакенкройца по-прежнему напоминала беспорядочную толпу, а не готовое к бою войско. Ловефелл даже изумлённо заметил, что некоторые бунтовщики развели костры и спокойно расселись вокруг них, будто они пришли на фестиваль или ярмарку, а не на поле боя.

Инквизитор знал, что Хакенкройц до конца пытался избежать вооружённого противостояния. Всем вокруг он объявлял, что выступает в защиту императорской власти, и именовал себя Защитником Императора, Наивернейшим Подданным и Подножием у Стоп Светлейшего Государя. Ба, его агенты распускали много противоречивых слухов. О том, что сам император во главе войска идёт им на помощь, о том, что дворяне держат Светлейшего Государя в плену, и задачей верных подданных является его освобождение, о том, что вероломные рыцари убили правителя и заменили его двойником. Так или иначе, Хакенкройцу удалось убедить многих бунтовщиков, и они свято верили, что император ничего не знал о судьбе своих несчастных подданных, угнетаемых налогами и казнями, умирающих от голода ранней весной и продаваемых в неволю.

Однако ему, как видно, не удалось избежать решающей битвы. И трудно было этому удивляться, учитывая, что Хакенкройц одновременно льстил и унижался, миловал и убивал, сжигал и грабил. Это вообще был странный человек. Бродяга, задира, автор распеваемых по тавернам песен о любви и, прежде всего, сумасброд. В один день он велел выносить из церквей статуи Христа и укладывать их под своими ногами, будто Спаситель склонялся перед ним, на другой день приказывал бичевать себя на алтаре и петь религиозные гимны, умоляя Христа о помощи и милости. Иногда он одевался в шелка и обвешивался золотом и драгоценностями, а иногда облачался во власяницу и валялся в грязи. Впрочем, о нём рассказывали столько историй, что одному Богу было известно, какие из них были правдивы, а какие выдуманы. Так или иначе, здесь, на полях под Шенгеном, должна была закончиться история Хакенкройца. А может, лучше будет сказать, что должен был начаться последний акт этой трагедии. Ибо последняя сцена последнего акта будет сыграна, когда голова и члены вождя мятежников будут прибиты на городской заставе Аахена. Если Хакенкройцу повезёт, он умрёт сегодня во время боя. Если счастье его оставит, то императорские войска возьмут его живьём. И тогда в Аахене не только украсят заставу его останками. Перед этим состоится шумное представление, в котором лидер восстания сыграет главную роль. И если он попадёт к опытному палачу, то эту роль он будет играть долго и так громко, что услышат даже в последних рядах. Действие, скорее всего, начнётся в полдень и будет продолжаться до наступления темноты, а палач не позволит, чтобы жертва хотя бы ненадолго потеряла сознание. Ха, долго ещё жители Аахена будут рассказывать об этой казни, и когда через много лет будут вспоминать какие-нибудь события, то скажут: «Ах да, это было в тот год, когда казнили Хакенкройца».

Ловефелл охотно остался бы на холме, и с этого безопасного отдаления смотрел бы на битву, тем более потому, что он не думал, чтобы ещё когда-нибудь в жизни ему довелось наблюдать такое зрелище. Но обязанности не ждали. Сейчас у него ещё был шанс добраться до парня прежде, чем начнётся бойня. А в том бардаке, который царил среди повстанцев, конечно, никто не будет спрашивать, кто он и чего ищет. Он посмотрел вниз, чтобы найти кратчайший и безопаснейший путь, ведущий в сторону равнины, после чего тронул коня. Вскоре он потерял из виду поле боя, ему заслоняли обзор высокие густо растущие деревья, и потому ему тем более приходилось смотреть под ноги и осторожнее выбирать путь, а не глазеть по сторонам.

Лес вывел его, в конце концов, на саму равнину, и снова Ловефеллу повезло увидеть то, что видели лишь немногие люди, не связанные с военным ремеслом. Вот с запада, как волна, двинулась толпа крестьян. Мятежники были вооружены копьями, пиками, топорами, косами, вилами, некоторые даже отнятыми у дворян мечами. Они мчались без всякого порядка, не удерживая строй, только чтобы побыстрее добраться до стройных рядов фламандских аркебузиров, которые ровной рысью направлялись в их сторону. В развевающихся красных плащах с императорскими орлами они выглядели, словно выкупанные в крови и обсыпанные золотом. Инквизитор увидел офицера, который в определённый момент поднял меч.

– Afhalen! – Ловефелл, конечно, не слышал команды, но мог догадаться, как она в этом случае прозвучит. Когда толпа приблизилась на расстояние выстрела, офицер опустил меч.

– Afshieten!

Грохот ста с лишним аркебуз прокатился по равнине. Серый дым затянул поле на сотни футов. День был безветренный, так что Ловефелл был не в состоянии почти ничего разглядеть, кроме того, что иногда из дыма появлялись человеческие фигуры и тут же снова в нём исчезали. На этот раз фигуры бежали уже не в сторону императорских войск, а во всех возможных направлениях. А ровный ряд фламандцев, плечом к плечу, лошадь к лошади, двигался им наперерез.

– Voorwaarts! Galopperen!

Инквизитор знал, что в этот момент кавалеристы взялись за копья и, глубоко склонившись, ринулись в смертоносную атаку. Сотня закованных в броню мужчин, восседающих на конях, которые в холке достигали высоты взрослого человека, эта чудовищная машина, состоящая из разгорячённых тел и железа, вонзилась в потрясённых грохотом и дымом крестьян и прокатилась по ним, втаптывая их в землю, как охотящийся феодал втаптывает в землю зёрна в погоне за убегающей жертвой. Потом всадники вынырнули из дыма и, описав дугу, вернулись на прежние позиции перед лесом.

– Laden! – Должна была прозвучать следующая команда.

Первое столкновение закончилось так, как должно было закончиться. Толпа бунтовщиков, или, скорее, те, кто уцелел, бегом помчались к своим позициям. Это, конечно, был не конец битвы, а всего лишь увертюра к ней. Когда над равниной развеялся пороховой дым, Ловефелл увидел, что на поле лежит только одна лошадь, зато мёртвые и раненые крестьяне покрывали его по-настоящему густо. Ту первую толпу отправили на верную бойню лишь для того, чтобы выяснить силу противника. И командирам Хакенкройца определённо не понравится тот факт, что сотня фламандцев разгромила по меньшей мере двухтысячную толпу, не понеся при этом никаких потерь. Инквизитор был уверен, что после этой демонстрации многие мятежники уже примеривались как можно скорее дать дёру с поля боя. Но только теперь должна была начаться настоящая атака императорских войск. На равнину вышли арбалетчики, за ними ровными четырёхугольниками шагала дисциплинированная бургундская пехота. По-прежнему не было видно рыцарских знамён, и Ловефелл задавался вопросом, какой сюрприз готовит врагам капитан Савиньон.

Астральная нить по-прежнему вела в сторону лагеря, так что инквизитор был уверен, что парень пока в безопасности, и, по крайней мере, его не послали в самоубийственную атаку. Ему не оставалось ничего другого, кроме как продолжать наблюдать за зрелищем битвы. А она складывалось довольно интересно, так как навстречу бургундам двинулась пехота повстанцев, с флангов прикрываемая раубриттерами. На этот раз атака была подготовлена гораздо лучше. Мятежники шли, а не бежали, и несли перед собой снопы сена, предназначенные для защиты их от огня аркебуз и арбалетных болтов. Казалось также, что им удаётся поддерживать относительный порядок внутри отрядов.

Бургунды, выровняв строй и заслонившись щитами, бегом двинулись на врагов с выставленными копьями. Крестьянская армия ударила в имперскую словно морская волна, бьющая о скалистый берег. И как волна разбивается о скалы, так и они разбились о щиты и пали под ударами копий. Но мятежников было так много, что они одной своей массой остановили бургундов. Началась страшная в своей кровавой простоте драка. Копье против вил, щит против топора, броня против кузнечного молота. Сражающиеся сбились в столь плотную толпу, что им даже не хватало места, чтобы размахнуться. Они кололи, рубили, били кулаками, кусали, пинали...

И тогда произошло нечто, чего, честно говоря, Ловефелл ожидал с самого начала. Раубриттеры, вместо того, чтобы окружить имперскую пехоту или ринуться на закрытых щитами арбалетчиков, попросту ударили на сражающихся крестьян, разрывая их ряды, сея смерть и панику. Не прошло даже времени, за которое можно было прочитать «Радуйся, Мария», как мятежники показали тыл. Началась резня, в которой наибольшую роль играли раубриттеры, безжалостно избивающие своих недавних союзников. Что ж, именно за этот поступок им, вероятно, было обещано прощение всех грехов и императорская милость. Они были бы полностью лишены разума, если бы не воспользовались столь выгодным предложением. Но Ловефеллу было чем заняться, кроме как размышлять о судьбах раубриттеров. Ибо вот, наконец, и показалась императорская кавалерия. В тылах лагеря, то есть именно там, где её никто не ожидал. «Надо было читать дневники Цезаря», - подумал инквизитор и пришпорил коня. Вручая свою жизнь Господу, он помчался в сторону лагеря, где напор рыцарей только что проломил сделанные из возов баррикады.

* * *

Мальчик лежал в углу, ошеломлённый падением и задыхающийся, с волосами, слепленными потом и пылью. Его сшибла с ног одна из имперских гончих, мощный чёрный пёс с зубами, похожими на кинжалы. Из горла зверя доносился глухой рокот, с сизых губ капала слюна.

«Не успею», – подумал Ловефелл, обхватывая пальцами рукоять ножа. – «Как Бог свят, не успею».

Ибо он и в самом деле не мог и мечтать о том, что опередить в атаке гончую, которую специально выдрессировали для драки и погони. Прежде чем он успеет метнуть нож, зверь порвёт парня на куски.

– Хороший пёсик, – дрожащим голосом произнёс черноволосый, и Ловефелл почти болезненно почувствовал, сколь многих усилий стоило парню разжать сведённые челюсти. – Не бойся, пёсик.

Инквизитор услышал эти слова и чуть не рассмеялся, настолько они казались не соответствовавшими ситуации. Парень всё время лежал без движения, и гончая в какой-то момент закрыла рот и чихнула. Она отвернулась от своей жертвы и вдруг увидела какого-то мужчину, выкарабкивающегося из ближайшего лога. Пёс прыгнул в его сторону, бросился на спину. Потом Ловефелл слышал лишь крик, полный боли и ужаса, и яростный рёв гончей, звучащий, будто он доносился из пасти демона. Он пришпорил коня и, нагнувшись, потянул черноволосого за шиворот.

– Повезло тебе, мошенник, – сказал он. – Как Бог свят, у тебя больше удачи, чем ума.

Парень встал на ноги, прислонился к конскому боку и почувствовал себя увереннее, находясь рядом с Ловефеллом и его жеребцом.

– Влезай! – Приказал инквизитор.

Он схватил парня за руку и посадил перед собой на седло. Пришпорил коня и галопом пустился в сторону леса. К сожалению, из-за продолжающегося сражения он не мог проехать в сторону императорских войск, поэтому приходилось направиться туда же, куда убегали остатки мятежников. И самым главным было достичь безопасной чащи.

– Откуда вы взялись, господин? Если бы не вы...

Ловефелл не собирался ему всё объяснять, особенно сейчас, когда он был занят бегством.

– Благодари Бога, а не меня, – сказал он только. – Это Его воля тебя спасла.

Как ни посмотри, это было правдой. Инквизитор считал себя лишь полезным инструментом в руках Господа, и смыслом всей его жизни было исполнять роль этого полезного инструмента как можно дольше и с наибольшим успехом.

Наконец они достигли первых деревьев, а затем нырнули в лесную чащу. Ловефелл знал, что должен остановиться и дать хоть немного отдохнуть коню. Их ещё ожидало опасное путешествие, в котором скорость будет большим преимуществом, а скакун уже тяжело дышал, западая боками, и был весь в мыле. Так что инквизитор нашёл место, где они могли укрыться среди ветвей молодых густо растущих елей. Он спрыгнул с седла, потянулся за попоной и вытер животное насколько смог.

– Я перед вами в долгу, – заявил черноволосый приглушенным голосом, – и я его выплачу. Эта собака... вы видели эту собаку? Она мне... улыбнулась.

Ловефелл не думал, чтобы имперская гончая улыбалась кому бы то ни было, а, скорее, считал, что от атаки её удержала лишь неподвижность парня и тихий, успокаивающий тон. Он припомнил слова «не бойся, пёсик», и на этот раз действительно разразился смехом.

– Думайте, что хотите, господин. – Черноволосого, видимо, уязвило, что инквизитор так легкомысленно относится к теме. – Но я могу пообещать одно: пусть Бог меня покарает, если я умышленно ради злой забавы обижу животное или дам вредить ему другим.

Инквизитор хлопнул его по плечу.

– Один из отцов Церкви учил, что это наши меньшие братья, – сказал он. – Так что ты правильно поступишь, следуя его примеру.

Он ослабил коню подпруги и наклонился, чтобы проверить, нет ли у животного на ногах каких-нибудь повреждений, и не воткнулось ли чего ему в копыта. Ибо если бы скакун начал хромать именно сейчас... Потом он задумался, что делать дальше, и в конце концов решил, что лучше всего направиться лесами на север, обогнуть холм, и таким образом выйти на тракт, ведущий к замку Юнглинстер. Эта дорога займёт немало времени, тем более что жеребец должен был нести двух человек вместо одного, но это было, наверное, самое безопасное решение.

– Ты видел что-нибудь? – Спросил он у парня. – Я имею в виду битву...

– Как увидели конных, все начали убегать. И я вместе с ними, – пояснил он.

– Вот это навоевались, – рассмеялся Ловефелл.

В общем, настроение у него улучшилось, потому как он не только нашёл черноволосого, но ещё и все знаки на земле и на небе указывали на то, что императорское наступление закончилась сокрушительной победой. Крестьянство было рассеяно, и теперь битва должна была напоминать даже не травлю медведя, а охоту с гончими на зайцев. «Интересно, схватили ли Хакенкройца», – подумал инквизитор. – «И интересно, какое прекрасное зрелище измыслят по случаю его казни».

Ловефелл решил, что они подождут в кустах до темноты, во-первых, чтобы прокатилась самая опасная волна погони, во-вторых, чтобы скрыться под покровом темноты. Ибо инквизитор не боялся ночи и того, что потеряет дорогу в темноте, заблудится в лесу, застрянет в каком-нибудь овраге или забредёт в болото. По милости Божьей, он мог довольно хорошо видеть даже в ночное время без света звёзд или луны. Использование этой способности стоило ему немалых усилий, а на следующий день начинались проблемы со зрением, и он видел всё немного расплывчато, как сквозь завесу тумана. Но в данном случае стоило заплатить эту цену.

* * *

Ремесленник из Юнглинстера вшил императорские письма обратно между слоями кожи в голенище сапога Ловефелла. Но проклятые мятежники, однако, их нашли. Всё из-за командовавшего ими мужчины с выбритой на черепе тонзурой. У него не только было, видимо, больше ума, чем у всех его товарищей вместе взятых, но и вдобавок он с самого начала отнёсся к инквизитору подозрительно. Теперь его подозрения подтвердились в полной мере.

– Вы только поглядите, – воскликнул он почти радостно, когда уже просмотрел документы. – Письма от самого императора! Завидный улов нам попался, приятели.

– Как это? – Стоявший рядом бандит с волчьим лицом и сросшимися бровями прищурил узкие тупые глазки.

– Это значит, что он шпион благородных господ, – пояснил вожак.

– Как это? – снова спросил бандит. – Если это письма самого императора, а император, говорят, на нашей стороне...?

– Император на нашей стороне, – повторил его слова монах с глумливой интонацией. – А кто тебе только что по голове проехался, разве не конница сиятельного императора?

– Так император предатель? – Пытался разобраться здоровяк.

– Предатель, предатель. – Командир улыбнулся одними губами. – А если император предатель, то и этот тоже предатель. Послан, чтобы бедных людей, таких, как мы, поотправлять под топор палачу. А что мы делаем с предателями, товарищи?

– Режем! – Выкрикнул волколицый бандит и подбросил в руке топор.

– Нет, нет, нет! – Замахал руками монах. – С такими нужно обойтись медленно и аккуратно. Кожи содрать, кишки наружу вытянуть, яйца отрезать, глаза выдавить. А потом отпустить его, пусть идёт куда хочет, пусть людям покажется...

«Так значит, меня ждёт мученическая смерть», - подумал Арнольд Ловефелл, и по его телу пробежала внутренняя дрожь. Слишком много он видел пыток и слишком часто сам приказывал мучить других, чтобы он понимал, что уже скоро будет ожидать смерти как избавления.

Краем глаза он посмотрел в сторону черноволосого, но тот, казалось, не обращал на него никакого внимания. Он сидел возле раскалённой золы и копался в ней палкой в поисках репы. Впрочем, что мог поделать этот подросток против четырёх вооружённых громил? Даже если он и вправду был обучен бою на палках, то всё равно уступал силой этим головорезам, закалённым, наверное, во множестве драк. Кроме того, вопрос заключался в том, что даже если бы он мог, то захотел ли бы он спасти жизнь почти незнакомого дворянина. Он, правда, был обязан ему своей, но Ловефелл уже давно отучился наивно рассчитывать на благодарность окружающих.

– Он не с ними, – сказал черноволосый, его речь звучала странно шероховато, и теперь он говорил уже с явным акцентом мозельских простаков. – Он вёз письма от Хакенкройца. Я сам их видел...

– А как ты узнал, что это письма от Хакенкройца? Может, ты читать умеешь, а? – Монах повернул в его сторону ожесточённое лицо.

– Его сиятельство командующий, что был с гербом, так сказали... И отправили его, а меня приставили, чтобы ему служил, как следует, – пояснил парень без страха, с легковерной самоуверенностью, характерной для находящихся в собственном праве простаков.

– Что-то и ты мне подозрителен, браток, – проворчал монах, но Ловефелл понял, что вожак бандитов начинает колебаться.

Он подошёл и вытащил тряпку изо рта инквизитора.

– А ты что скажешь? – Спросил он.

– Это подложные документы, – ответил Ловефелл. – Люди Хакенкройца дали мне их, чтобы я смог перейти на императорскую сторону и разузнать, где стоят войска, а потом вернуться с вестями.

– Но ты не вернулся, – парировал главарь.

– Ну, не успел, – признал инквизитор. – Однако, так или иначе, приказ у меня ясный, и мне надо возвращаться к Хакенкройцу.

– Странную ты выбрал себе дорогу, чтобы вернуться. – Монах всё это время внимательно наблюдал за инквизитором.

– Найдите лучше, и я пойду с вами, – ответил Ловефелл. – И подумай, что императорские письма могут вам спасти жизнь, если вдруг что случится.

– Письма и я могу показать.

– Там написано «благородный дворянин», а по тебе, при всем уважении, видно, что ты священник или монах.

– Ну, видно, – заржал волколицый здоровяк. – Сам собственного настоятеля дровяной пилой пополам распилил.

Монах улыбнулся, будто вспоминая нечто приятное.

– Я ещё заставил его отречься от Бога и поклясться в служении сатане, чтобы эта сволочь из-под моей пилы попала прямо в дьявольские котлы, на вечную муку и погибель.

– А я настоятельницу Винтранга собственным членом на алтаре трахнул, – похвастался силач.

– Так и я её тоже трахал, – вмешался ещё один из бандитов, с лицом, отмеченным следами от оспы. – И получше тебя.

– Собак тебе трахать, а не настоятельницу! – Гаркнул здоровяк. – Я так её обработал, что...

– Молчать! – Крикнул монах. – Обоим вам собак и коз трахать, содомиты проклятые.

Должно быть, он пользовался большим уважением в шайке, поскольку все они и в самом деле замолчали, и никто даже не смел протестовать. Он, между тем поковырялся некоторое время щепкой в зубах, два раза смачно сплюнул на землю, и было видно, что он размышляет.

– Если ты распорешь второе голенище, то увидишь письма, о которых говорил парень, – посоветовал ему инквизитор.

Монах на этот раз осмотрел документы гораздо внимательнее. Даже поскрёб лист в паре мест грязным ногтем. Его товарищи наблюдали за этой процедурой с явным уважением.

– Вроде, подпись есть. И печать есть... День нам так и так нужно переждать здесь, – сказал он в конце концов. – А вечером я решу, что с вами делать, благородные дворяне, – последние два слова он произнёс с явной насмешкой.

Ловефелл выдохнул бы с облегчением, если бы только это не показалось подозрительным. Ему удалось спасти шкуру, по крайней мере, до захода солнца, а до этого времени многое может случиться. «Пока сердце бьётся в груди, дотоле есть надежда», – подумал он.

Монах приказал подчинённым затоптать пепел, чтобы их присутствии не выдавала даже узкая полоска дыма. Потом все расселись под деревьями, а инквизитора привязали к стволу. Рябой стащил с ног Ловефелла сапоги и надел их вместо собственных, порванных и дырявых.

– Жмут, – пожаловался он и посмотрел на Ловефелла с враждебностью, будто тот нанёс ему какую-то намеренную обиду.

– Перестанут, – пообещал инквизитор.

Во время обыска у Ловефелла забрали всё. Кошелёк с монетами, меч, кинжал, даже кожаный ремень. Один из бандитов, лысый, как колено, старик стянул с него кольчугу и заглянул в мешочек с шерскеном.

– Что за чертовщина? – Проворчал он.

Взял в пальцы щепотку порошка, понюхал.

– Воняет, как дерьмо, – буркнул он.

«Будто ты лучше пахнешь», – мысленно скривился инквизитор.

Мятежник больше не интересовался мешочком и отбросил его в сторону, в траву. К сожалению, очень далеко от того места, где сидел Ловефелл. Но зато очень близко от черноволосого парня, который небрежным движением потянулся за мешочком. Открыл его, поднял с земли кусочек коры и на эту кору высыпал щепотку зелья. Понюхал, держа, однако, достаточно далеко от лица, чтобы пыль случайно не попала ему в ноздри.

«Ты знаешь, что это такое», – подумал с внезапным удивлением инквизитор, наблюдая за парнем. – «Откуда ты, Бога ради, знаешь, что это?!»

Ибо шерскен был смесью различных химикатов, напоминающей на ощупь мелко молотый перец. Но действие его было намного опаснее. В малых дозах он мог служить лекарством, в больших вызвал почти мгновенную смерть, сопровождавшуюся расслаблением мышц и потерей дыхания. Брошенный в лицо одаривал жертву мгновенной, хотя и временной, слепотой и вызывал столь сильный зуд, что человек не думал ни о чём другом, как только тереть, тереть и тереть раздражённые глаза. Если он это делал и если втирал шерскен в зрачки, то мог быть уверен, что уже никогда не увидит ничего, кроме тьмы. Однако рецептура этой опасной смеси хранилась в тайне, и за одно её знание обычный человек мог отправиться на костёр, или, по меньшей мере, подвергнуться тщательному допросу. Тем временем, черноволосый, по-видимому, знал, с чем он имеет дело, поскольку вёл себя с мешочком чрезвычайно осторожно. Позже он стянул на ладонь рукав рубашки и отсыпал немного шерскена в горсть. Затем он посмотрел в сторону инквизитора и значительно кивнул.

– Что у тебя там? – Спросил рябой. Парень пожал плечами.

– Это этого, благородного, – буркнул он.

– Порошок какой-то был, – вмешался лысый старик.

– Это, наверное, этот перец, что из-за моря привозят, – похвалился знанием мира и нравов волколицый силач.

Рябой подошёл к парню и заглянул ему через плечо.

– Точно, перец, – сказал он уверенным голосом. – Я хорошо знаю, потому что, как я услышал о том перце, то прокрался в комнату к хозяину и нажрался его, сколько влезло.

– Да иди ты! – Воскликнул старик.

– Было, было! Чуть мне кишки не скрутило, такой адский жар, будто сам дьявол этот их перец готовил, а то и продавал.

– Да иди ты! – Лысый быстро перекрестился и беспокойно озирался вокруг, как если бы дьявол должен был вот-вот выскочить из-за деревьев и накормить его своим адским зельем.

– А благородные господа жрут, что ли, этот перец?

– Знамо дело, жрут! Только не для вкуса... – он понизил голос.

– А для чего?

– Жрут, чтобы узнать о мучениях, какие им черти в аду готовят за то, что нас, бедных, всеми несчастьями морили, – закончил рябой, поднимая руку, словно проповедник.

– Да иди ты!

– Эх, дураки вы, – рассмеялся монах. – Этого перца добавляют лишь щепотку, меньше, чем между пальцами поместится. Его благородные сыплют на мясо, чтобы вкус был лучше.

– В суп тоже можно насыпать перца, – вмешался черноволосый. – Говорят, он тогда придаёт сил, и человек голода не чувствует весь день. Хорошо, что у меня этот мешочек. Пригодится.

«Ишь ты, обормот», – подумал Ловефелл, одновременно изумлённый и восхищённый хитростью парня. – «Как Бог свят, сейчас всех их потравит!»

– Что значит у тебя? – Рявкнул рябой. – Ты, шлюхино отродье, наш перец хочешь забрать? Давай мне его мигом сюда, сейчас сыпанём в суп.

– А ты скорее этого отведаешь! – Волколицый силач протянул кулак, с сердитым лицом угрожая парню. – Живо давай мне эту ерунду!

Черноволосый с расстроенной миной подошёл к котелку и протянул мешочек бандитам. А на прощанье получил ещё и пинок под зад.

– Всё сыпать? – Поинтересовался бунтовщик, держа руку над котелком.

– А сыпь, сколько влезет, господского перца! Теперь мы господа! И перемешай хорошенько.

– Ладно!

«Весь шерскен мне изведут», – мысленно вздохнул Ловефелл, зная, что другую порцию сможет получить только в Инквизиториуме. Но игра стоила свеч.

Волколак перемешал похлёбку, а потом поднёс к губам деревянную ложку. Облизал её дочиста.

– Как будто, и впрямь немного вкуснее, – сказал он через некоторое время.

– Дай-ка и мне, – проворчал рябой и зачерпнул себе солидную порцию. Громко проглотил, потом облизнулся. – Суп как суп. – Он пожал плечами.

– Потому что ты не из вельможных господ. – Старик просунулся между ними и почти вырвал у рябого ложку из рук. – Это не про твою хамскую морду!

– О, о, господин граф пожаловал! Брюкву тебе жрать, а не перцем лакомиться, – ухмыльнулся рябой, однако послушно отодвинулся.

Лысый начал хлебать суп так быстро, что силач оттолкнул его со всей силы от котелка. Старик упал и разразился проклятьями.

«Ну, сейчас начнётся», – подумал Ловефелл и посмотрел на парня, который сидел под деревом и с равнодушным лицом наблюдал за всей этой сценой. Когда он почувствовал взгляд инквизитора, искривил губы в почти незаметной улыбке. В тот же миг старик перестал кричать, и его крик перешёл в хриплый, задыхающийся кашель. Он стоял на коленях и хрипел, как будто хотел выплюнуть на землю лёгкие. Его глаза выпучились, с разверстых в муке губ стекали струйки крови. Вначале никто не обратил на него внимания, видно, думали, что он подавился от жадности. Но когда старик выгнулся как эпилептик и упал, взрывая траву ногами, тогда монах что-то понял.

– Не жрите! – Завопил он.

Его предупреждение, однако, уже слишком запоздало. Черноволосый подскочил к нему и размахнулся. С расстояния в несколько шагов это выглядело так, будто он хотел дать противнику пощёчину, но на самом деле он бросил ему в лицо шерскен. Ту горсточку, которую он сжимал в руке. Монах заорал и сделал то, что всегда делают люди, которым шерскен попал под веки. Начал яростно тереть глаза, не пытаясь даже схватить парня, не обращая уже ни на что внимания, кроме того невероятного, ужасного зуда, который, казалось, разъедал не только глаза, а вскипал даже под черепом.

Черноволосый подбежал теперь к Ловефеллу и перерезал верёвки на его руках и ногах. Инквизитор вскочил, разминая запястья и ища глазами свой меч. Но, слава Богу, меч теперь был ему ни к чему. Оба бандита лежали на земле, терзаясь в предсмертных муках. Они съели меньше похлёбки, чем старик, так что шерскен подействовал на них немного медленнее, но зато они больше страдали от него.

Рябой задыхался, вырывая траву ногтями. Из уголков его рта текла густая, смешанная с кровью слюна. Ловефелл прижал коленом его грудь.

– Ну что, перестали жать? – Спросил он вежливым тоном, а затем провёл бандиту лезвием по горлу, выпуская из артерии фонтан крови.

Мятежник в последний раз захрипел, вытаращил глаза, дёрнул несколько раз ногами и умер. В сущности, инквизитор оказал ему услугу, ибо волколицый бандит всё ещё умирал. Он ползал по траве весьма комичным образом, напоминая пловца, который забыл, что у него под брюхом нет воды. Или рыбу, выброшенную на берег, трепещущую в беззащитном ужасе и в отчаянии разевающую рот.

– Сейчас точно перестали жать, – подытожил Ловефелл и принялся стаскивать обувь с ног мертвеца. – Поди, растянул их мне, засранец, – добавил он.

Когда он обул сапоги, всё было уже кончено. Трое бандитов лежали мёртвыми, с лицами, искривлёнными от боли, глубоко зарывшись ногтями в землю или в собственную кожу, с окровавленными подбородками. А монах, единственный, кто не имел удовольствия ознакомиться со вкусом господского блюда, только что налетел на дерево, врезался головой в ствол и лежал, оглушённый, на земле. Но, однако, не забыл о том, чтобы по-прежнему тереть пальцами глаза. Ловефелл подошёл к черноволосому, который спокойно водил скребницей по конскому боку.

– Я не забуду твоей помощи, карапуз, – сказал он. – Бог мне свидетель: я прослежу, чтобы ты был щедро вознаграждён.

– Вы мне ничего не должны, – гордо бросил парень. – Я заплатил вам долг, и мы теперь квиты.

– Я видел великие долги, которые были преданы забвению, – спокойно сказал Ловефелл. – Видел и такие, которые охотнее всего оплачивались кровью кредиторов.

– Я запомню эти слова, господин, – отозвался черноволосый. – Для того, чтобы обо мне никто не мог так сказать.

– Откуда ты знал, что лежит у меня в мешочке? – Ловефелл посмотрел ему прямо в глаза.

– Вы – посланник императора, господин. Как было сказано: шпион. Что там могло быть, если не яд?

Инквизитор решил, что примет этот ответ за чистую монету, хотя он и не устроил его ни в малейшей степени. Он был уверен, что парень уже имел дело с шерскеном, и спрашивал себя, кто мог показать ему этот яд и объяснить его действие. Откуда он знал, что его следует бросить в лицо, чтобы ослепить врага? Откуда он знал, что его нельзя слишком долго держать в руке? Но он не собирался давить. Если его помощник хотел сохранить свои дела в тайне, пусть хранит. До поры до времени, конечно. Теперь Ловефелл не хотел его спугнуть, ибо если бы испуганный расспросами парень дал дёру, то оказалось бы, что инквизитор напрасно трудиться и рисковал своей жизнью, чтобы его найти. Так что он лишь похлопал черноволосого по плечу.

– Как твоё имя? – Спросил он душевным тоном, а потом махнул рукой. – Впрочем, неважно. Там, куда я тебя пошлю, ты получишь новое. – На минуту он задумался. – У меня был когда-то слуга, далеко отсюда, в Британии, которого звали Морти. Так я буду тебя звать так же, как и его, – решил он.

Он заметил, что парень слегка поморщился.

– Это от Мортимера, – пояснил он ему. – Хорошее валлийское имя.

– Мордимер? – Неправильно повторил черноволосый. – Мне даже нравится, господин. Пусть будет Мордимер, если вы так хотите.

– Мордимер. – Инквизитор кивнул. – Тоже неплохо.

* * *

«Уже два раза мне пришлось уничтожать эти человеческие отбросы», – подумал Ловефелл. – «И что-то мне подсказывает, что я мог исчерпать лимит везения, выделенный мне на это путешествие».

В конце концов, он избежал смерти, пыток, и даже малейшей царапины (не считая ожогов – сувениров из путешествия в иномирье). Впрочем, ему не надо беспокоиться из-за ран, так как он мог недоступным для обычного человека образом восстанавливать силы и лечить любые травмы. Много лет назад он потерял пальцы на левой руке, но напряжённая молитва помогла ему восстановить их в течение всего лишь месяца. Хотя к числу приятных этот процесс не принадлежал. Так что Ловефелл отдавал себе отчёт, что добраться до замка Бастарда будет совсем не детской задачей. Бунтовщики, правда, были разгромлены, но ведь это не означало, что их остатки не скрывались где-нибудь в лесах. А конь инквизитора мог быть для них очень ценной добычей, давая надежду на спасение головы от бойни. Столь же опасна, вероятно, окажется встреча с императорскими солдатами, которые, распалённые победой и резнёй, могли скорее действовать, чем думать. И вопрос был в том, успеет ли Ловефелл в случае встречи с каким-нибудь из преследующих мятежников отрядов крикнуть, что он императорский посланник, или его быстрее застрелят. Так или иначе, он решил, что разумнее будет поступить так же, как хотел сделать монах. То есть переждать до ночи. А затем, под покровом темноты, направиться в сторону замка Бастарда.

«И когда, наконец, это приключение закончится», – мысленно вздохнул он. – «Ибо если оно ещё немного затянется, то я начну чувствовать себя старым и усталым». Инквизитор никогда не одобрял задачи, требующие кровавых боёв и погонь по бездорожью. Вместо того, чтобы размахивать мечом, он предпочитал пользоваться разумом, и вместо того, чтобы ночевать под деревом в кольчуге и сапогах, он предпочитал проводить ночи в уютной комнате, на удобной постели. Предпочитал не перерезать людям глотки, а обманывать их разум, не угрожать, а убеждать. К сожалению, его вкусы имели мало общего с реальностью повседневной жизни...

«Какую историю рассказать Бастарду, чтобы он не приказал содрать с этого парня кожу?» – Задумался Ловефелл, поскольку знал, что Мордимеру не помог бы даже рассказ о том, что он по собственной воле покинул мятежников и собственными руками отправил нескольких из них в ад. Он участвовал в восстании, и этого было достаточно, чтобы его осудить. Может, в виде особой милости Бастард велел бы просто повесить черноволосого... И вдруг инквизитору пришла в голову отличная идея.

– Мы скажем, что ты недавно стал послушником, – решил он. – Ты знаешь латынь, а это более чем хорошо, ибо её мало кто знает даже среди монахов и учёных.

– Я и монастырские обычаи тоже хорошо знаю, потому что в Кобленце... – начал было Мордимер, и вдруг замолчал.

Ловефелл притворился, что ничего не заметил, но, конечно, сохранил в памяти неожиданное признание парня. Итак, он жил в одном из кобленецких монастырей. По какой причине он там оказался? Может, его родители умерли, и его отдали в святую обитель на воспитание? Так случалось достаточно часто, особенно если ребёнок был сообразителен, достаточно образован и подавал надежды на будущее.

– Помалкивай, когда тебя не спрашивают, а если тебя о чём-то спросят, отвечай кратко и по существу. Не вдавайся ни в какие подробности. Наша история звучит следующим образом: месяц назад тебя приняли в монастырь в Винтранге...

– Простите, господин, осмелюсь вас прервать, но разве эти крестьяне не говорили, что в Винтранге находится женский монастырь?

Ловефелл с удовлетворением принял эти слова, которые свидетельствовали о том, что парень не только запоминает сказанное, но ещё и умеет использовать приобретённые знания.

– В Винтранге два монастыря, – пояснил он. – Женская обитель, в честь Святой Урсулы, и мужская, Братьев Меча Господня.

– Понятно.

– Единственные на свете эти монахи ходят в буро-красных одеяниях, опоясанных белой верёвкой. Знаешь, почему?

– Красный цвет означает кровь, пролитую во славу Господа, в то время как белый – невинность этого поступка, – быстро ответил парень. – Аббат мне объяснял.

– Очень хорошо, Мордимер, – похвалил его Ловефелл, довольный также и тем, что вновь получил очередную информацию о подопечном. – Кроме того, у них достаточно свободный устав, позволяющий им выходить из монастыря, толковать Слово Божие и так далее, и так далее. Впрочем, этого ты знать не должен, поскольку ты всего лишь недавно принятый послушник.

– Так точно, господин.

– Когда мятежники заняли монастырь, ты сбежал и прятался в лесу, пока я тебя не подобрал. Не думаю, чтобы кто-то захотел тебя слишком подробно об этом расспрашивать, но лучше, чтобы на всякий случай ты был к этому подготовлен. Понимаешь?

– Да, господин.

– Лучше держи рот на замке и не лезь людям на глаза. Помни, мальчик, что человек разумный всегда предпочитает стоять в стороне, ибо свет гораздо лучше виден, когда мы сами сокрыты во тьме.

Мордимер кивнул головой.

– Я запомню ваши слова, господин.

– Ну, тогда закончим урок, – улыбнулся Ловефелл. – И если всё пройдёт как надо, то ты, может, сохранишь голову на плечах...

* * *

В замке Юнглинстер царила уже совсем другая атмосфера, чем та, которую инквизитор запомнил по предыдущему вечеру. Наряду с горем, наряду с трауром по погибшим родственникам и друзьям появилась радость, полная глубокого, озлобленного удовлетворения. Ибо двора Бастарда уже достигли вести о победе императорских войск и о разгроме мятежников. Однако Ловефелл был первым, кто мог так точно описать битву, и Бастард попросил его, чтобы он рассказал собравшимся в зале гостям обо всём, что видел. Инквизитор, когда хотел, был замечательным рассказчиком, так что теперь своими словами он рисовал перед глазами собравшихся пластичное изображение боя, особое внимание уделяя описанию прекрасной атаки фламандских аркебузиров и хваля их за то, что они вели себя так спокойно и были так дисциплинированы, что внешне создавалось впечатление, что они участвуют не в бою, а в параде. Инквизитор увидел полные удовлетворения улыбки на некоторых лицах, когда красочно описал бегущих в панике крестьян, топчущих друг друга бунтовщиков, кричащих от ужаса и без пощады уничтожаемых преследующей их кавалерией.

– А вы, господин? Зарубили какого-нибудь хама? – Поинтересовался один из сидящих за столом рыцарей.

– Я признаю, что это посредственный повод для гордости, но мне были назначены другие задачи, а не сражение, – спокойно ответил Ловефелл, хотя сразу увидел, что это утверждение не снискало ему признания в глазах гостей Бастарда. Но это признание ему ни в малейшей степени и не было нужно.

– Ну что ж, не у каждого в сердце играет военная нота, – констатировал рыцарь и, не обращая уже внимания на инквизитора, повернулся к соседу.

– Если позволено спросить, господин Людвиг, не знаете ли вы кое-что ещё? – Ловефелл обратился к хозяину замка. – Пойман ли Хакенкройц?

– А как же! – Бастард плеснул в ладоши. – Имперские медики, кажется, заботятся сейчас о нём, миленьком.

Ласковое слово пугающе прозвучало в его устах. По-видимому, он сам отдал бы часть своего здоровья, лишь бы только Хакенкройц попал на аахенскую площадь для казни, будучи здоров и полон сил.

– Тут в замке уже бьются об заклад, когда его светлость император велит его освежевать. Я думаю, что седьмого июля.

– В канун Иисуса Римского – пробормотал Ловефелл. – Я думаю, что вы можете оказаться правы, ибо это, в конце концов, через месяц.

– А завтра в полдень я приглашаю вас на спектакль, – радостно сказал Бастард. – Правда, Хакенкройца у меня нет, но зато два десятка этих жуликов нам удалось схватить живьём. И каждый из них сыграет свою роль в этом театре. Там мои люди уже ломают головы, что и как сделать, чтобы они умерли в таких муках, чтобы ад, куда они отправятся, показался им сущим раем.

– Точно! – Крикнул один из гостей. – Представьте себе такого хама, господа, как он стоит перед адскими вратами, и, искренне благодарит Господа, что наконец там оказался.

Ловефелл покачал головой.

– Мне до боли жаль, что я не смогу увидеть это своими глазами, – сказал он, – но служба не ждёт. Не мешкая, я должен отправиться в Аахен.

– Ну, ну, как по вам видно, не очень-то легка императорская служба, – проворчал Бастард. Инквизитор прижал ладонь к груди.

– Но зато благодарна, – ответил он с улыбкой, – ибо какую можно иметь в жизни мечту прекраснее, чем смиренно служить Светлейшему Государю?

– Если кто-то любит мыкаться по бездорожью среди мятежников, то, наверное, и благодарна, – подытожил Бастард.

– У меня к вам только одна горячая просьба, господин Людвиг, чтобы вы отдали под мою команду несколько человек и выделили припасов хотя бы на пару дней.

Хозяин замка пренебрежительно махнул рукой.

– И только-то? Я бы вам небо под ноги бросил за занимательную историю, которой вы поделились. Тем более что и я сам смог добавить столь удачное её окончание. Моя госпожа приготовила также скромный гардероб для девочки Витлебенов.

– Покорнейше благодарю, господин Людвиг.

– Не за что благодарить. Там лишь кое-какие платьица, ибо сам я никогда не имел дочери, так что даже и поделиться было нечем.

Когда Ловефелл вместе со слугами уже следил подготовкой к поездке, выяснилось, что гардероб не так скромен, как представил это Бастард. По-видимому, слуги перешили женские платья, приспосабливая их к росту ребёнка, так как их набралось два больших сундука. А сама девочка была одета для путешествия в достигающий лодыжек шитый золотыми нитями адамашковый плащик с капюшоном, сколотый на груди золотой брошью. Светлые волосики были искусно уложены, руки обтянуты шёлковыми перчатками, а на ногах у неё были застёгнутые золотыми пряжками ботиночки из мягкой кожи. Инквизитор посмотрел с удивлением, когда увидел Анну-Матильду готовой к поездке, ибо она выглядела сейчас словно маленькая принцесса, изображённая императорским художником.

Седельщик Бастарда также подготовил специальной конструкции седло, в котором она могла спокойно сидеть на спине скакуна, ведомого одним из слуг. Девочка, по-видимому, узнала инквизитора, поскольку она улыбнулась и присела перед ним в реверансе, как подобает себя вести благородной госпоже. Ловефелл помог ей поудобнее усесться в седле, и затем они неторопливо, шагом, выехали через ворота. На этот раз уже через главные ворота замка, которые теперь никто не боялся открывать. Инквизитор увидел ещё крестьянина, закопанного в землю по самую шею, на котором сидели три откормленных вороны. Все они держали в клювах какие-то кровавые клочья, и вырывали их друг у друга со сварливым карканьем. Ловефелл сначала подумал, что крестьянин уже мёртв, поскольку тот не стонал и не кричал, но потом, когда одна из птиц поднялась в воздух, он увидел, что жертве зашили рот толстой сапожной нитью. «А интересно, почему стражники не захотели послушать, как он поёт», – подумал инквизитор.

Хозяин замка не только пожертвовал Ловефеллу пять человек хорошо вооружённой охраны, обязанной сопровождать его до самого Аахена, но подумал и о том, чтобы выделить Анне-Матильде служанку, поэтому вместе с ними ехала молодая весёлая девушка, которая, видимо, любила детей и умела с ними обращаться. Инквизитор не ожидал по дороге неприятных приключений. Недобитки, унёсшие голову от разгрома, могли напасть на человека, путешествующего в одиночку или лишь с одним спутником, но атаковать пятерых кавалеристов, одетых в кольчуги и вооружённых мечами и луками, не могло прийти в голову никому в здравом уме. Ну, разве что они наткнулись бы на какую-нибудь особенно большую толпу мятежников, однако таких толп, благодаря напряжённым усилиям имперских войск, уже, безусловно, не было. Приходилось сделать небольшой крюк и заехать в Трир, где Ловефелл хотел доверить Мордимера попечению начальника Академии Инквизиториума, потом их ждала долгая поездка до Аахена, а затем инквизитора втроём с девочкой и служанкой – дальнейшая поездка до расположенного в долине реки Эльба Амшиласа.

* * *

Академия Инквизиториума располагалась в пределах городских стен Трира, прямо у самых северо-западных ворот, называемых Воротами Ювелиров (потому как опеку над ними и прилегающей частью укреплений осуществлял именно цех ювелиров). Академия располагалась в большом двухэтажном здании из темно-красного кирпича, к главному зданию прилегали хозяйственные постройки: конюшня, склады, пекарня, курятник, полный домашний птиц и хлев, в которых, как было известно Ловефеллу, работали сами ученики. Ибо считалось, что не помешает, если кроме занимавших большую часть дня профессиональных занятий они помогут и в хозяйственных делах. В конце концов, умелый инквизитор должен быть человеком, умеющим справляться не только с пением религиозных гимнов...

Ловефелл хорошо знал Ульриха Куттеля, имеющего честь в течение уже без малого десяти лет занимать пост руководителя Академии. Это был человек жёсткий, суровый и даже несколько простодушный, но при этом хороший воспитатель молодых кандидатов в инквизиторы. Он был искренне привязан к своим ученикам, что проявлялось, в частности, в том, что он принуждал их к обучению, почти превышающему человеческие силы.

– Чем больше вы пострадаете здесь, тем меньше вам придётся страдать, когда вы отсюда уйдёте, – говаривал он.

Но он всегда заботился о том, чтобы ученики были хорошо одеты и сыты, а зимой не страдали от холода. Не позволял он также чрезмерно сурово их наказывать, что привело, среди прочего, к тому, что на протяжении десяти лет в Академии не был засечён насмерть ни один из мальчиков.

– Приятно видеть тебя в моих убогих стенах, Арнольд. – Куттель искренне обрадовался, увидев Ловефелла. – Ты как раз вовремя, сейчас будем садиться за ужин.

В Академии вековой привычкой было, чтобы все, как ученики, так и учителя, ели вместе в большой трапезной на первом этаже. Меню было разнообразным, а еда изобильной, и ученики отличались от учителей только тем, что вторым было разрешено пить вино во время еды, в то время как первым его приходилось сильно разбавлять водой. Ловефелл с удовольствием наблюдал аккуратно одетых, здорово выглядящих и дисциплинированных мальчиков. Младшему могло быть двенадцать лет, старший, наверное, приближался к двадцатому году жизни. Все они отличались естественной сдержанностью в словах и жестах и исполненной сосредоточенности серьёзностью.

Куттель представил гостя всем собравшимся (кроме Ловефелла за столом находился ещё один, одетый по форме, инквизитор), потом прочитали молитвы, а затем начальник Академии любезно попросил Ловефелла, чтобы он рассказал всем о крестьянском восстании и его поражении.

– Ибо и мы здесь жаждем новостей из внешнего мира, – пояснил он. – И, хотя мы уже много знаем об этих несчастных событиях, мудро будет услышать о них от очевидца, который имел честь быть на этой войне глазами и ушами самого Светлейшего Государя.

Куттель намеренно не стал представлять Ловефелла как инквизитора, зная, что тот слишком часто участвует в тайных миссиях, чтобы он захотел, чтобы его реальная профессия стала широко известна. Так что Ловефеллу в очередной раз пришлось рассказать о битве, но на этот раз он нарисовал картину гораздо шире, сосредоточив внимание на причинах и последствиях восстания. Позже пришлось ещё отвечать на многочисленные вопросы (самый глупый касался техники нанизывания Витлебена на вертел, а один из умнейших – связи между восстанием и спекулятивной торговлей зерном, которую вели венецианские картели), так что ужин затянулся до позднего вечера.

Потом Куттель пригласил гостя к себе в кабинет, где их уже ждала замшелая бутылка вина.

– Спасибо за занимательную лекцию, Арнольд, – сказал начальник Академии, усаживаясь и приглашая сесть Ловефелла. – Как ты нашёл вопросы моих мальчиков?

– В основном интересны, – ответил инквизитор. – Особенно приятно было услышать, что восстание вспыхнуло не по подстрекательству демонов, а в результате действий торговых компаний, которые довели деревенских до нищеты ростовщической торговлей плодами их труда.

– Правда? Я всегда говорю им: прежде чем вы начнёте искать наиболее сложные ответы, сначала поищите простейшие. Если вы видите, что кто-то движет предметы на расстоянии, не обвиняйте его в сделке с дьяволом, сперва проверьте, нет ли между пальцами нитки.

– Я рад, что ты именно таким образом формируешь умы этих мальчиков, – искренне сказал Ловефелл.

– Должны же мы чем-то отличаться от проклятых папистов, – буркнул Куттель.

Инквизиториум теоретически был подчинён власти Ватикана, но на практике ватиканские священники, включая самого Святого Отца, обладали влиянием, мягко говоря, иллюзорным. Поэтому они пытались создать конкуренцию действиям инквизиторов и посылали в мир стада фанатичных монахов и священников, часто необразованных и продажных, а взамен всегда болезненно амбициозных и облечённых неясными полномочиями, которые затем становились предметом юридических споров, следствий и исследований, а также темой для писем, курсирующих между Столицей Иисусовой и Хез-Хезроном, являющимся штаб-квартирой Инквизиториума. Поэтому, крайне мягко говоря, инквизиторы не любили папских посланцев, в простых умах которых для каждого вопроса хорош был ответ: «Это происки дьявола».

– Я стараюсь, как могу, хотя мы оба знаем, что фальшивые деньги вытесняют настоящие.

– Не дай нам, Боже, жить в мире, которым будут править эти падальщики из Ватикана. – Ловефелл покачал головой.

Здесь, в Академии Инквизиториума, он мог себе позволить такие слова. Впрочем, мнение, которое он выразил, было настолько распространено среди инквизиторов, что подобные опасения уже никого не останавливали.

– Я так понимаю, Арнольд, что ты прибыл в Трир не только для того, чтобы посидеть со старым другом за бутылочкой вина. Так скажи, чем я могу тебе услужить?

– Ты читаешь мои мысли, Ульрих, ибо и в самом деле есть проблема, которую я могу решить только с твоей помощью.

– Ха, приятно слышать, что старый провинциал может на что-то пригодиться такому светскому человеку, как ты!

Куттель наполнил кубки. Ловефелл попробовал и причмокнул от удовольствия.

– Красная альгамбра. Моя любимая.

– Восьмидесятого года, Арнольд. Некоторые говорят, самый лучший год.

Некоторое время они сидели в молчании, наслаждаясь вкусом напитка.

– Вернёмся к твоей проблеме... – нарушил тишину Куттель.

– Не найдёшь ли ты в Академии места для парня, который приехал со мной? Ты мог бы оказать мне любезность и принять его на пробу, пока сам не убедишься, что он соответствует требованиям столь славного учебного заведения?

– И столь прекрасно управляемого замечательными преподавателями, – закончил за него Куттель, усмехаясь себе под нос.

– Прямо с языка снял!

– Каждый год в течение недели мы открываем набор в Академию. Ты не представляешь, Арнольд, какие толпы ждут у ворот. Но всё это в подавляющем большинстве мусор. – Он махнул рукой. – А нам нужны мальчики с горячими сердцами и холодными умами. А твой именно таков?

– Смею так полагать, – ответил Ловефелл. – Хотя, сам знаешь, Ульрих, как бывает. Человек напоминает загородный дом...

– А почему? – Заинтересовался Куттель.

– Нужно в нём прожить хотя бы год, прежде чем ты узнаешь, что сделал хорошее приобретение. Каков он летом и каков зимой, не протекает ли во время грозы, не займётся ли он немедленно огнём, когда уронишь искру... И так далее, и так далее.

– И то верно, – согласился начальник Академии. – Многие мальчики не выдерживает первого года, ибо именно тогда мы давим на них сильнее всего.

– Мордимер выдержит, – заверил Ловефелл. – Он спас мне жизнь, Ульрих, а мало кто в мире может о себе такое сказать. Кроме того, он на моих глазах убил трёх бандитов, ну, – он засмеялся, – это не считая тех двух, которых он зарезал до того.

– Мы не приветствуем здесь людей, которые находят недостойную радость в лишении жизни других существ, – нахмурился Куттель.

– Ты меня неправильно понял. Он сделал то, что нужно было сделать. Я не вижу в этом бессмысленной жажды разрушения и того, чтобы он находил удовольствие в убийстве.

– Это хорошо, – кивнул головой начальник Академии. – Но я думаю, это не всё, что ты хочешь мне рассказать, правда?

Ловефелл рассмеялся.

– Ничто не ускользнёт от твоего чуткого взгляда, – сказал он. – Представь себе, парень обладает сверхъестественной силой. Он видит мёртвых и может спонтанно попадать в иномирье.

– Хо-хо.

– Вот тебе и хо-хо, – согласился инквизитор. – Нечасто нам попадается такой бриллиантик, не правда ли?

– Это не облегчит его обучения, – заметил Ульрих, поморщив губы.

– Я безгранично верю в ваши способности, мастер Куттель, – подмигнул ему Ловефелл.

– Попробовать не помешает, но не думай, что парень получит особые привилегии...

– Во-первых, я бы не осмелился просить о подобном, а во-вторых, не думаю, что наделение особыми привилегиями пошло бы ему на пользу. Устрой ему трудную учёбу, Ульрих. Как только ты сможешь.

– Ну, посмотрим, тростник он или дерево.

– Если он дерево, то годится только на дрова. – Ловефелл пожал плечами. – Ну, не в буквальном смысле этого слова, конечно! – Добавил он, смеясь.

Ловефелл знал, что Инквизиториум не оставляет без внимания даже тех, кто был не в состоянии пройти изнурительное обучение. Если не сработали все возможные способы, и ученика пришлось отчислить из Академии, то они старались найти ему место, более соответствующее его склонностям, соответственно оснастив его и ненавязчиво следя, как он справляется. И таким образом неудавшиеся инквизиторы становились торговцами, солдатами, ремесленниками, медиками или юристами. И чаще всего они всегда помнили, кому они обязаны успехом в жизни, и были в восторге, получая возможность погасить долг перед Инквизиториумом. Конечно, это не касалось юношей, которых отчислили за непослушание, строптивость или обычные преступления. Этих просто выставляли за ворота и не интересовались более их судьбой. Но подобные достойные сожаления случаи случались не слишком часто.

Ловефелл провёл половину ночи в беседе с Куттелем, который поделился с ним всевозможными анекдотами из жизни Академии, а также рассказал о подготовке молодых инквизиторов и о трудных испытаниях, которым подвергают их тела и разумы, чтобы после окончания обучения они смогли достойно сражаться со всеми угрожающими святой вере. Ловефелл знал, что, несмотря на искренние усилия начальника Академии, часть этих ребят встанет на неправедный путь. В лучшем случае, они забудут о назначенной им миссии, накапливая материальные блага, будут принимать взятки, прислуживать сильным мира сего в обмен на поддержку или деньги. В худшем случае, они отступят от заповедей Божьей службы и из защитников Иисуса станут Его врагами. Этих ренегатов ожидал Амшилас. Именно в Монастырь отправляли всех, кто решил заключить союз с сатаной. Там терпеливые следователи тщательно их изучали, искали причины и пытались найти средства, способные других инквизиторов спасти от подобных ошибок. А сами заблудшие обретали, наконец, покой среди восторженно-болезненного пламени костра и умирали, полные Божьей любви. Но этого типа чёрные овцы попадались крайне редко, и о каждом случае подобной слабости искренне сожалели.

* * *

Утром следующего дня Ловефелл велел позвать парня к себе в комнату.

– Начальник Академии Инквизиториума решил оказать мне услугу и с испытательным сроком принять тебя в число учеников. Так что настало время прощаться, Мордимер, – сказал он. – И знай, что я с удовольствием буду вспоминать путешествие в твоей компании.

– Спасибо вам, господин. – Черноволосый низко склонил голову.

– Учись хорошо, но помни, что не раз и не два придёт момент, когда ты захочешь очутиться как можно дальше от стен Академии. Тогда сожми зубы и скажи себе, что если ты выдержишь, то будешь принадлежать к самому элитному братству на свете. К людям, которых Господь создал по своему образу и подобию.

– Я запомню, господин.

– Обычный человек подобен одинокому дереву, Мордимер. Искривлённому бурями и изъеденному паразитами. Инквизиторы напоминают лес с кронами деревьев, гордо протянутых к небу. Но инквизитором становятся не для того, чтобы носить чёрный плащ со знаком сломанного креста. Не становятся им также и для того, чтобы получить власть над жизнью и смертью людей. Инквизитор действует из чистой потребности сердца, целью которого является нести в мир Божью любовь. Понимаешь, мальчик?

– Я думаю, что понимаю, господин.

– Думаешь, что понимаешь? – Засмеялся Ловефелл. – Нет, нет. Пока не понимаешь. Но когда-нибудь обязательно поймёшь.

Эпилог

Ловефелл всегда, когда приближался к Монастырю Амшилас, чувствовал себя так, будто возвращается домой. Ибо это на самом деле был его единственный дом, безопасная гавань, в которой он мог отдохнуть, чтобы набраться сил для новых задач. Конечно, не каждое возвращение в Амшилас заканчивалось спокойным отдыхом. Иногда Ловефелла просили ознакомиться с некоторыми книгами или документами или принять участие в допросе или целом цикле допросов, иногда ему даже поручалось руководство ими. Обычно, однако, в Монастыре главенствовал принцип, гласящий, что инквизитор, который выполнил особенно трудную миссию, имеет право полностью восстановить силы, и на выполнение следующего задания его может направить скорее чувство долга, чем приказ начальства.

Монастырь возвышался над текущей в долине рекой, его башни и бастионы гордо возносились в небо. Стены, опоясывающие сооружение, были по меньшей мере двадцати футов высоты. Но на стенах, у бойниц и в башенках Амшиласа не видели ни одного стражника. Ибо это святое место охраняли не полчища солдат, а мощь Господнего имени. Когда конь уже поднялся по крутой дороге, ведущей к воротам, Анна-Матильда вдруг дёрнулась в седле.

– Где мы? Куда ты меня везёшь, человече? – Её голос звучал уже не как мелодичный голос хорошо воспитанной девочки. Он звучал, скорее, так, будто взрослую женщину заставили разговаривать детским голосом. – Сейчас же разворачивай!

Он посмотрел на дочь Витлебенов и увидел то же самое, что видел далеко на мозельских полях. Лицо Анны-Матильды было стянуто гневом, в глазах горела злоба.

– Ты слышишь, что я говорю, солдат?! Разворачивай.

– Маленькая госпожа... – Сопровождающая их девушка, изумлённая этим неожиданным поведением, хотела обнять ребёнка, но Анна-Матильда повернулась к ней и хлестнула её ручкой по лицу.

– Замолчи, девка! – Крикнула она.

А потом из её рта полились слова, которые Ловефелл хорошо знал. Слова одного из страшных ведьмовских заклинаний, направленных на подчинение воли другого человека, превращение его в послушного голема, смиренно выполняющего команды. Инквизитор позволил ей договорить заклинание до конца (он заметил, что с последним словом горничная застывает как камень), а когда она обратила лицо в его сторону, уверенная, что может приказывать, сказал:

– Мне жаль, госпожа, но не так легко подчинить своей воле инквизитора из Амшиласа.

Тогда она закричала. Криком, который по замыслу должен был не только напугать, но и парализовать жертву. Это было не заклинание, а особое умение хорошо обученных ведьм, которое инквизиторы в шутку называли песней сирены. И хотя Анна-Матильда, по-видимому, знала, как использовать эту способность, детское горло не хотело издавать желаемых звуков. Поэтому крик прозвучал не пугающе, а, скорее, жалобно и отчаянно, как будто котёнок пытался издать рёв взрослого льва.

– И что дальше? – Спросил он спокойно.

Девочка продолжала смотреть на него с ненавистью в глазах, а её лицо покрылось кровавым румянцем. Ловефелл задумался, с кем он имеет дело. Ну, конечно, не с демоном, который превратился в ребёнка и устроил себе дом из его невинного, крещёного тела. Это он уже проверил гораздо раньше, и такую возможность со стопроцентной уверенностью исключал. Оставались две возможные ситуации. Анна-Матильда могла быть окутана заклинанием иллюзии, но Ловефелл никогда в жизни не слышал про ведьму настолько сильную, чтобы создать заклинание столь реалистичное и столь долговременное. Если бы ведьма подобной мощи существовала, то она смела бы Ловефелла одним движением мизинца. Или движением брови. Оставалась вторая возможность. Скорее всего, Анна-Матильда была ведьмой, которая провела чрезвычайно сложные ритуалы, позволяющее ей в момент смерти удержать душу от падения в адские бездны. Сведущие в искусстве ведьмы знали способы, позволяющие им вернуться в мир живых. Ценой за это была необходимость созревания в теле сначала младенца, потом ребёнка, а также временная потеря контроля над телом жертвы, которая, однако, постепенно проходила с течением лет. Но вместо этого в них росла ненависть к роду человеческому и всем творениям Господа. Когда Анна-Матильда, а, скорее, эта бывшая, настоящая ведьма, ушла из мира живых? С равной вероятностью это могло быть как шесть лет назад, перед зачатием ребёнка, так и семь столетий. Она могла жить в Империи, но с той же вероятностью в Риме, Персии, Британии или Африке. Это было безразлично, ведь её обучили речи и обычаям, какие полагается знать благородной госпоже. Так или иначе, она была приобретением невероятно ценным. Сказать о ней «стоит столько золота, сколько весит» это как назвать императорский замок в Аахене курятником.

– Я знаю, что вы хотите со мной сделать, – прорычала она злобно, и это рычание было тем более страшно, что исходило от девичьих розовых губок. – Я знаю, что здесь делают с такими, как я. Вы думаете, что я вам это позволю?

– И что же, по-твоему, мы делаем, госпожа?

Спокойный тон и смирение в голосе Ловефелла должны были её озадачить. Но они не сбили её с толку.

– Вы сжигаете их на кострах и топите в реках. Вы заставляете их отречься от тёмных искусств...

– Действительно, так поступают многие люди в Империи. Таковы законы нашей Святой Матери-Церкви, единой и всеобщей, – честно и откровенно ответил инквизитор. – Но эти законы и меры не распространяются на тебя, госпожа. Уверяю, тебя встретят с уважением и окружат любовью.

Она зыркнула на него, и её лицо снова исказилось в гневной гримасе.

– Ты хочешь меня запутать? Обмануть? Ты думаешь, я не чувствую в тебе чада пламени, которое ты разжигал? Думаешь, не слышу криков, стенаний и стонов тех, кого ты мучил?

– Женщина, столь великой силы как ты, госпожа, должна уметь распознать правду или ложь в моих словах, – прервал он её.

Она уставилась на него, а её зрачки расширялись, занимая радужку, пока, наконец, не превратились в чёрные, блестящие круги. Она выглядела сейчас поистине нечеловечески, золотоволосая девочка с нежным личиком, на котором выделялись лишь эти чудовищные, блестящие чернотой глаза.

– Ты был таким, как я, – сказала она с внезапным удивлением. Инквизитор улыбнулся.

– Быть может, нас объединяло некоторое сходство, – согласился он.

– Я это вижу. Я вижу это в тебе. Ты умел летать. – Её глаза расширились ещё больше. – Ты проводил шабаши и кровью писал заклинания на коже, содранной с человеческих хребтов. Спал с суккубами на ложе из огня...

Ловефелл кивнул, хотя и через некоторое время, будто не сразу понял, может ли он согласиться с её словами. Память о прежних годах и о том, кем он был тогда, дремала в тёмных уголках его разума. Когда он хотел вспомнить о конкретных событиях, он их вспоминал, но так, будто знал о них по рассказам постороннего человека.

– Не важно, кем я был, – сказал он мягким тоном. – Важно, кем я стал во славу Господа.

– Ты был свободен. – Она смотрела на него с удивлением. – Ты мог делать всё, что хотел!

– Всё? Ты ошибаешься, госпожа. Это теперь я могу делать всё. Я мог бы подняться в воздух на твоих глазах, но я не хочу этого, ибо не думаю, чтобы Бог этого хотел. Сила, которую я имел, ничто против того, что, отказавшись от неё, я стал зеркалом, отражающим свет, непостижимый для человеческого разума.

– Ты стал зеркалом? – Он услышал в её голосе насмешку. – Ты всего лишь жалкая марионетка, швыряемая то туда, то сюда людьми, намерений которых ты даже не понимаешь. Ты был волком, а стал собакой, жрущей объедки из хозяйской руки. Псом, который виляет хвостом, когда хозяин погладит, а не ударит кнутом!

Ловефелл искренне рассмеялся, а представив самого себя в виде собаки, развеселился ещё сильней.

– Ничего ты не понимаешь, – сказал он Анне-Матильде. – Но я не могу тебя за это винить. Однако уже скоро ты поймёшь.

– Пойму? – Обеспокоилась она.

– Да, госпожа. Ибо сейчас, когда я смотрю на тебя, я вижу отвратительную оболочку, полную гнили. Но поверь мне, мы превратим тебя в чашу из чистейшего золота, от дна до краёв наполненную божественного эликсира. И из этой чаши мы будем пить у подножия алтаря, и каждая пролитая в наши уста капля станет гимном, восхваляющим Господа.

– Ты бредишь! – Детское личико исказила совершенно не детская гримаса ярости.

– Может, я позволил себе слишком увлечься возвышенным стилем, – признал с улыбкой Ловефелл. – Покорнейше прошу прощения. Можем ли мы ехать дальше?

Он представил себе гнев и ненависть ведьмы. Мало того, что она была заперта в уязвимом теле ребёнка, так ещё и её заклинания были не в состоянии навредить инквизитору. Тем не менее, приходилось признать, что подчиняющее заклинание было сотворено с поистине дьявольским мастерством, что свидетельствовало о том, что ведьма располагала огромной мощью.

«Но даже если бы она была в своём прежнем обличии и в самом расцвете сил, она не смогла бы меня победить», – подумал Ловефелл. – «Не здесь, не так близко от Амшиласа, священные стены которого дают мне защиту, которую практически невозможно разрушить».

– Едем, – решила она спокойным тоном, поскольку знала, что ей не остаётся ничего иного.

Инквизитор коснулся лица горничной и прошептал слово, которое освободило девушку от безвольной неподвижности.

– Что случилось? Что случилось? Госпожа? Госпожа?

– Всё хорошо, – усмехнулся Ловефелл. – Ты очень устала от долгого путешествия, моя милая. Тебе нужно хорошо выспаться.

Девушка с благодарностью улыбнулась и погладила Анну-Матильду по волосам.

– Слышите, госпожа? Скоро будете в своём новом доме.

Она не заметила, что девочка вздрогнула от её прикосновения.

– О, это чудесно, нянюшка, – прощебетала она, но её глаза остались заполнены тьмой.

* * *

Ловефелл оставил Анну-Матильду в компании двух монахов, которые, видимо, были предупреждены, кого можно ожидать. Впрочем, здесь, в святых стенах Амшиласа, она не могла никому сделать ничего плохого. Первые шаги он направил в канцелярию Оттона Вишера, которому уже сообщили о приезде инквизитора.

– Благодарю тебя от всего сердца, Арнольд. – Вишер встал из-за стола и сердечно пожал Ловефеллу руку. Его бледные щёки слегка порозовели. – Я знал, что ты, как обычно, не подведёшь возложенные на тебя надежды.

– Рад был услужить.

Ловефелл задавался вопросом, почему руководитель не уведомил его, с чем, а точнее с кем, он будет иметь дело во время выполнения этого задания. Сам не был до конца уверен? Рассчитывал на то, что миссия Ловефелла не удастся? Ему приказано было сохранить тайну? Что ж, теперь это не имело уже никакого значения, но инквизитор знал, что не забудет, что его отправили в трудное путешествие, не предоставив полной картины ситуации.

– Отдохни сегодняшний вечер, Арнольд, но завтра я попрошу у тебя полный письменный отчёт.

– Конечно, – ответил Ловефелл. – Позволено ли мне спросить, ожидается ли моё участие в допросах?

– Нет, Арнольд. Твоя задача завершилась с момента передачи ведьмы Монастырю. Мы не настолько беспощадны, чтобы использовать тебя сразу после того, как ты вернулся из такой утомительной поездки. Отдохни неделю-другую, если хочешь.

«Они не хотели, чтобы я вообще узнал, что она ведьма!» – Осенило Ловефелла. – «Они думали, что манифестация не наступит так быстро. Что я привезу её, считая, что просто сопровождаю маленькую магически одарённую девочку. Почему?»

– Покорнейше благодарю, – сказал он вежливым тоном. – И не премину последовать твоему совету.

Вишер дружелюбно улыбнулся и покачал головой.

– И ещё одно... – Ловефелл обернулся на пороге. – С твоего позволения, я прикажу канцелярии выписать приказ о следствии по делу Людвига Бастарда, владельца замка Юнглинстер.

– По каким обвинениям? – Оттон поднял голову.

– Публичное проповедование ереси и отступничества.

Вишер долго молчал. Очень долго.

– Ты знаешь, что произойдёт, если мы прикажем начать расследование против героя, в замке которого нашли спасение десятки людей? Окрестные дворяне, вельможи, и даже ремесленники?

– «Помни, чтобы ты не имел лицеприятия», – ответил Ловефелл.

– Не нужно мне цитировать Писание! – Прорычал Оттон. – Смею надеяться, что знаю его так же хорошо, как и ты. Я спросил, знаешь ли ты, что произойдёт, если мы начнём расследование, и соизволь ответить на этот вопрос.

«Ты стар», – подумал Ловефелл с презрением. – «Стар и лишён зубов и когтей. Слишком долго ты уже служишь в канцелярии, вдыхая вонь бумажек, когда за стенами Амшиласа кипит настоящая жизнь. Жизнь, в которой на плохие вопросы дают неправильные ответы. А этот ответ хорош всегда: Non nobis Domine non nobis, sed tuo Dei da gloriam». [Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу (лат.)]

– Не собираюсь, – твёрдо ответил Ловефелл. – Ибо ответ на этот вопрос лежит вне моей компетенции.

– Легче всего умыть руки, – проворчал Вишер.

– Не советую тебе ещё раз осмелиться сравнивать меня с Понтием Пилатом, – спокойно ответил инквизитор.

Вишер вскочил со стула, но, когда посмотрел в лицо своего собеседника, опустился обратно.

– Прости за поспешные слова, – сказал он, не глядя в сторону Ловефелла.

– Я уже их даже не помню, – заверил его инквизитор вежливым тоном. Они помолчали.

– Так ты подпишешь приказы, которые я велю выписать? – Спросил Ловефелл.

Оттон должен был заметить разницу между этим вопросом и предыдущим. Подчинённый уже не спрашивал у него разрешения отдать приказы, а лишь о том, подпишет ли он их. А ведь Вишер прекрасно знал, что за каждым его шагом внимательно следят вышестоящие.

– Есть ли свидетели, которые подтвердят, что дошло до такого события?

Инквизитор вспомнил сопутствующую Бастарду женщину и двух слуг. Все они находились в комнате, когда хозяин замка произнёс неосторожные слова.

– Трое, – ответил он.

– Они дадут показания по доброй воле?

– Не думаю, но двое из свидетелей это слуги, так что проведение допроса не вызовет сопротивления, какого мы могли бы ожидать в случае дворянина. Третьим свидетелем является жена Бастарда.

– Прекрасно, – прошипел Вишер. – Как ты думаешь, сколько солдат мне придётся послать вместе с инквизиторами? Сто? Двести? А может, придать им катапульты и осадные башни?

Ловефелл понял, что дни Вишера в качестве его руководителя в Амшиласе уже сочтены. Он уйдёт на другую, более тихую работу, или будет отправлен на достойный отдых. В красивый загородный дом с садом и вышколенными слугами. Займётся чтением книг, охотой в компании соседей, или чего бы он там только ни захотел. Хоть вышиванием гобеленов для стен приходских церквушек. Но, безусловно, не защитой святой и единственной веры. На это у него в сердце уже осталось слишком мало жара.

– Оттон, мой дорогой друг Оттон, почему ты забываешь, что наша сила основана не на солдатах, а на славе Божьего имени? – Спросил он безмятежно, ибо видение ухода Вишера не было ему неприятно.

– Весьма красноречиво, дорогой Арнольд. – Вишер обратил на него ледяной взгляд. – А раз так, может, сам потрудишься в Юнглинстере?

– Я не привык обсуждать приказы, и если ты отдашь такой, я исполню его без колебаний и с соответствующим тщанием, – ответил Ловефелл, глядя начальнику прямо в глаза.

– А значит, именно так и поступим, – заключил Оттон. – А теперь прости, но мне нужно вернуться к работе. Ты можешь идти, Арнольд, и займись, будь любезен, всеми формальностями.

«О, да, я займусь», – подумал инквизитор. – «Я позабочусь и о том, чтобы отчёт о сегодняшнем разговоре попал в те руки, в которые должен попасть».

* * *

Он знал, в какую комнату проводили Анну-Матильду, поэтому направился туда, чтобы увидеть её в последний раз. Он не должен был этого делать и по словам Вишера мог заключить, что такой его поступок был крайне нежелательным. Девочка сидела на высокой кровати среди обтянутых шёлком подушек. Рядом с ней стоял, пребывая в задумчивости, молодой монах. Ловефелл знал этого человека и знал, что, несмотря на невзрачный внешний вид, он является одним из лучших знатоков тёмного искусства. В каком-то смысле даже более искусным, чем сам Ловефелл.

Анна-Матильда повернула голову в сторону инквизитора.

– Пришёл надо мной поиздеваться? – Спросила она тоном, который должен был быть враждебным, но на самом деле в нём звучало уныние.

– Я не посмел бы, госпожа. Я пришёл лишь для того, чтобы попрощаться.

Он смотрел напряжённо на неё, надеясь, что ему удастся, может, даже не понять, кем она была в своей истинной форме, но получить хотя бы малейшую зацепку. Однако он не мог пронзить мрак, который окружал её сознание.

– Господин Ловефелл, – монах поднял глаза, – не делайте этого, будьте любезны.

Инквизитор поклонился.

– Прощай, Анна-Матильда, – сказал он.

– Я тебе этого не забуду, – пообещала она, а в её голосе звучала лишь чистая, ничем не замутнённая ненависть. – Я никогда тебе этого не забуду.

Он подошёл и погладил её по щеке. Аккуратно, одними кончиками пальцев. Она не отстранилась, как будто его прикосновение было ей абсолютно и совершенно безразлично.

– Не забудешь, – согласился он. – Но придёт время, когда чем лучше ты будешь помнить, тем больше ты будешь меня любить. Так же, как я всей душой люблю тех, кто создал нового меня.

Она смотрела на него, и в её детских глазах серны появились слёзы. Он знал, почему Анна-Матильда плачет, и, уходя, улыбался собственным мыслям.

Шахор Сефер

Человек, пальцы которого плющили тисками, орал так громко, что начальнику Академии Инквизиториума пришлось захлопнуть двери, чтобы в кабинете можно было нормально поговорить.

– Ты не представляешь, сколько мы должны клянчить, чтобы получить свежие экспонаты, – вздохнул он. – А ведь образование требует затрат. Как мы должны учить этих мальчиков поведению во время допросов, если мы не можем всё это показать на живых примерах?

Ловефелл сочувственно покачал головой.

– Но вы справляетесь, не так ли?

– А что делать, Арнольд? Конечно, справляемся. Мы получаем каких-то убийц, поджигателей, фальшивомонетчиков, содомитов, и занимаемся с ними, стараясь, чтобы они прослужили нам как можно дольше. Но ученики есть ученики, совершают ошибки. Иногда достаточно одного слишком резкого движения, одного слишком затянутого болта, и готово. Ох, из непрочной глины слеплена эта шпана... – Ульрих Куттель вздохнул с нескрываемым расстройством, и было видно, что он искренне сожалеет над слабостью человеческой природы.

– Я рад, что ты нашёл время, чтобы меня навестить, – сказал он через некоторое время, меняя тему. – Ибо у меня к тебе важное дело, которое следует обсудить, как я позволил себе изложить в том письме, которое, как я полагаю, ты получил.

– Потому я и здесь, – сказал Ловефелл. – Хотя и не знаю, чем я мог бы тебе услужить.

– А о чём может идти речь, если не о твоём подопечном?

– О Мордимере? Неужели он оказался настолько неблагодарным, чтобы создавать тебе проблемы? Или, может, он не справляется?

– Нет, нет. Не в этом дело. У меня нет никаких замечаний относительно его прилежания или дисциплины... – Куттель понизил голос. – Но некоторые вещи всё же меня беспокоят.

– Я превратился в слух.

Куттель почесал подбородок, посмотрел на Ловефелла и спросил очень серьёзным голосом:

– Действительно ли ты понимаешь, насколько исключительной силой одарил Господь этого парня?

– Ты думаешь, если бы я этого не знал, задал бы я себе труд везти его в Трир? И рисковал бы своей жизнью, чтобы вырвать его из лап мятежников?

– Наверное. – Ульрих покачал головой. – Но когда я думаю о том, кем является и кем может стать твой Мордимер, то, честно говоря, мне кажется, что он должен обучаться скорее в Амшиласе, чем в Академии.

Ловефелл иронично усмехнулся, и не пытаясь скрыть иронию.

– Не говори о делах, о которых не имеешь ни малейшего понятия, – сказал он без обиняков. – И помни, что не тебе решать, кто подходит для обучения в Монастыре.

– Я не хотел тебя обидеть. – Ульрих не смутился и не обиделся, или, по крайней мере, не дал этого понять. – Я просто хочу сказать, что в нём есть что-то, что меня беспокоит. Он может быть опасен, Арнольд.

Ловефелл, мысленно, конечно, согласился с этим мнением. Но он не собирался, однако, подогревать страхи Куттеля.

– Каждый из нас опасен, друг мой. Ты, я, любой, кто в сердце или на плаще носит сломанный крест. Каждый, в чьём сердце пылает жар истинной веры. Разве Господь не создал нас именно для того, чтобы мы были опасны, и благодаря этой милости могли крепче стоять на Его защите?

Начальник Академии нахмурил брови.

– Ты же знаешь, что я не это имею в виду. И подозреваю, что тебе самому тоже интересно, откуда в парне взялась сила, которую он может в конце концов использовать не обязательно тем способом, которому мы будем рады...

Ловефелл на мгновение задумался. Куттель и в самом деле был прав, тревожась, что именно этот ученик будет обучен в Академии. Но не преувеличивал ли он свои страхи? С другой стороны, Ловефелл знал, что должности начальника Академии не достигают ни дураки, ни инквизиторы, не способные к оценке человеческих характеров.

– Тебе не кажется, что разбазаривание столь огромного таланта было бы ущербом для нашей миссии? – спросил он примирительным тоном.

– Это утверждение не лишено правоты.

– Вот именно, – Ловефелл кивнул. – И это самое главное. А что будет с парнем дальше? Посмотрим. Может, он не справится с обучением? Оно трудно, мы только сегодня на этом сошлись. Обтешите его. Вышколите. Проверьте. И тогда мы примем решение, как нам надлежит поступать в будущем.

Ульрих Куттель, правда, кивнул головой, но явно остался при своём мнении.

– Кем были его родители? Откуда он взялся?

– Он вырос в Кобленце, – ответил Ловефелл. – Судя по свободе произношения, навыкам чтения и письма, а также знанию латыни, он, должно быть, происходит из достаточно богатого дома.

– Так ты даже не знаешь, из какой псарни происходит это щенок. – Куттель неодобрительно причмокнул. – Я не узнаю тебя, Арнольд. Обычно ты отличался осторожностью суждений и поступков, а не заносчивой поспешностью.

Ловефеллу не понравилось направление, которое принимал разговор, но он промолчал, поскольку не хотел обидеть начальника Академии. Он не хотел ему приказывать, а хотел убедить в своей правоте.

– У меня есть несколько дел в Кобленце, и я могу при оказии разобраться с проблемой, которая тебя так интригует. Сочтёшь ли ты это удовлетворительным решением?

– Не лучше ли расспросить парня?

Ловефелл отрицательно покачал головой.

– Он не относится к людям, которые свою жизнь выкладывают другим, словно угощение. А ранее я заверил его, что те, кто попадает в Академию, получают новую жизнь и новое имя. В конце концов, как правило, мы не спрашиваем людей, откуда они к нам приходят, лишь с чем они к нам пришли. Разве не так, Ульрих? Разве наш Господь, с которого все мы должны брать пример, спрашивал о чём-нибудь Невиуса Макрона, когда тот открыл перед ним врата Рима?

– Мной движет не праздное любопытство...

– Я знаю, – прервал его Ловефелл, – и обещаю, что я исследую дело с глубочайшим вниманием, а затем поделюсь с тобой информацией и предоставлю свободу в принятии решения, каким бы это решение ни было.

– Хорошо, – согласился начальник Академии. – Это справедливое решение. Но скажи мне честно: ты пытался, не так ли?

Ловефелл рассмеялся.

– Конечно, я попытался, старый лис. Разум парня практически не поддаётся влиянию. Это очень, очень большое преимущество в перспективе битв, ожидающих его в качестве инквизитора. Я мог бы проникнуть в его память и достать даже до самых дальних воспоминаний, но, боюсь, таким образом я мог бы одновременно нанести ему ущерб, который значительно превысил бы ожидаемую прибыль. Алмазы следует шлифовать с высочайшей точностью.

Ульрих пожал плечами, словно хотел дать понять, что прекрасно осознаёт этот факт и что он последний человек, которому надо объяснять подобные очевидности.

– Если ты считаешь, что расследование прошлого Мордимера окажется более полезным, я оставляю тебе полную свободу, – сказал он.

* * *

Ловефелл соврал, что в Кобленце его ждут какие-то дела. В действительности ему было делать нечего в городе, но его и не ограничивали никакие сроки или задачи. Он без проблем мог бы посетить город и потратить день или два на розыски семьи Мордимера. Пока у него была одна зацепка: он знал, что мальчик провёл некоторое время в монастыре, и был почти уверен, что это был монастырь Меча Господня, а значит, его там должны помнить. Ба, если там прилично велись регистрационные книги, то почти со стопроцентной вероятностью в них были записаны его имя и фамилия, как записывали имена всех, кто находился на монастырском иждивении.

Инквизитор не любил больших городов. Ибо что они могли предложить? Кричащую толпу, растёкшуюся по грязным узким улицам. Взвинченные до небес цены на товары. Вонь нечистот, выливаемых из окон и текущих по улицам. Гостиницы, заполненные людьми от пола до потолка. Нищих. Шлюх. Бандитов. Бичующихся. Циркачей. Ну, циркачи, может, ещё были не из худших, и Ловефелл любил время от времени поглядеть, как они танцуют на канате, крутят сальто, жонглируют мечами и глотают кинжалы или огонь. Когда-то он даже видел, как какой-то оболтус швырнул яблоком в балансирующего на высоте канатоходца, а тот упал и сломал себе шею. Но толпа была в восторге! А когда Ловефелл через год вернулся в этот город, то увидел, что трактир, рядом с которым имело место это событие, изменил своё название и называется теперь «Под Канатоходцем». Ну а мелкие городские удовольствия были ничем по сравнению с неудобствами, которые несло с собой нахождение среди большого скопления людей, и, что ещё хуже, необходимость выполнения в нём каких-либо дел.

Ловефелл также солгал, объясняя, почему он не расспросил Мордимера о его прошлом. Это не было вызвано ни деликатностью, ни уважением к тайнам подопечного. Просто он знал, что не услышит правды, и не хотел принуждать юношу ко лжи. Он также задумался, смог бы он в словах парня отличить ложь от истины, ибо его разум, казалось, был похож на кладовку, закрытую на крепкий замок. И нужно было найти отмычки для этого замка, а не разбивать его при помощи лома.

* * *

Ловефелл за время своей довольно долгой жизни использовал различные имена, различные фамилии и различные прозвища. Впрочем, Арнольд Ловефелл тоже не было тем именем, под которым он пришёл в мир, но именно под ним его знали в Инквизиториуме и Монастыре. Или, может, лучше сказать: такое имя было дано ему в Монастыре, чтобы именно под ним он был принят в Святой Официум. Он выступал в различных ролях. Он был торговцем пряностями, начальником венецианской конторы, капитаном корабля, помазанным рыцарем, имперским шпионом, византийским епископом, и даже владельцем борделя. Он очень редко представлялся инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона (на что он имел соответствующие, и даже не сфабрикованные, а настоящие, документы), и уж почти никогда – тем, кем он был в действительности, то есть инквизитором Внутреннего Круга. Почти никогда он также не надевал официальный наряд инквизиторов: чёрный плащ с изображением серебряного сломанного креста. Перед визитом к настоятелю он задумался, какую роль будет играть в этот раз и как обосновать свой интерес к судьбе мальчика, который, вероятно, провёл в монастыре как минимум несколько месяцев. Отверг различные варианты, пока, наконец, не признал, что будет с наибольшим уважением принят, если представится посланником епископа Хез-Хезрона, что, по крайней мере, освободит его от объяснений, почему он расспрашивают об одном из домочадцев монастыря. Епископ просит информацию, а значит, рассчитывает её получить, и отказать в помощи было бы проявлением совершенно необоснованного отсутствия вежливости.

Монастырь братства Меча Господня (монахов часто называли Братьями Меча) был, как и все монастыри этого устава, построен по образу и подобию крепости. Правда, монахи уже на протяжении многих десятков лет не обучались владению оружием и верховой езде, но некоторые привычки из прошлого остались. И именно к этим привычкам относилось то, что монастырь должен был напоминать замок, опоясанный крепостными стенами, с цилиндрическим донжоном и башнями для стрельбы. Братья Меча действительно играли великую и славную роль в то время, когда христианство распространялось на землях сегодняшней Империи, и когда населяющих эти земли римлян, галлов, германцев и бриттов следовало склонить к идеалам веры, держа в одной руке Писание, а в другой меч. Монахи-воины чаще использовали меч. Ну, а потом наступили более спокойные времена, и князьям, королям и императорам не особо нравилась ситуация, что на их землях высятся мощные крепости, полные монахов-воинов, которых никто не контролирует. Император Андреас даже публично назвал их «занозами в жопе», что легко перешло в разговорную речь, и теперь каждый из этих монастырей называли «занозой». Хотя никто уже не знал, почему монахи дали склонить себя к отказу от воинственных идеалов и независимости. Насколько помнил Ловефелл, этого удалось добиться мирными методами, и при этом погибло не больше, чем несколько сотен человек.

Инквизитор предъявил брату-привратнику документы, выданные канцелярией епископа Хез-Хезрона, и без задержек предстал перед настоятелем.

Аббат Ансельм был высоким лысеющим мужчиной, который ходил таким образом, что до удивления напоминал бродящего по воде журавля, но, в отличие от этой птицы, голову держал высоко, будто хотел высмотреть что-то очень важное в монастырских сводах.

– Приветствую вас, господин Ловефелл, – сказал он сухо. – Чем могу помочь? Что у вас за дело, настолько срочное, что вы отрываете меня от обязанностей?

– Вы уж извините. – Инквизитор даже не стал изображать извиняющийся тон. – Вы не предложите мне присесть? – Спросил он через некоторое время.

– Насколько я знаю, люди высокого положения и так делают то, что хотят. – Настоятель пожал плечами. – Но садитесь, если угодно.

Ловефелл уселся на отодвинутом от стены стуле. Он не ожидал в монастыре благожелательного приёма и, как видно, не ошибся.

– Это не займёт у вас много времени, отче, – сказал он. – И чем быстрее вы найдёте ответы на вопросы, которые я задам, тем быстрее я позволю вам вернуться к обязанностям.

– Так спрашивайте.

– Как много вы содержите сейчас домочадцев?

– Пару десятков, – ответил аббат. – А помощь мы оказываем почти сотне нуждающихся. Мы их кормим, одеваем, некоторым выплачиваем скромные пособия.

– Весьма похвально, оказывать помощь тем, кто не может помочь себе сам, – заявил Ловефелл, но на аббата его слова не произвели никакого впечатления. – Однако меня интересуют те, кто живёт в монастыре. Пара десятков, говорите?

Монах не отвечал и всё время смотрел на инквизитора равнодушным взглядом.

– Думаю, это большая милость для бедных и нуждающихся, попасть под ваш гостеприимный кров, – продолжал Ловефелл. – Редко, наверное, бывает, чтобы его покидали по доброй воле.

– Люди – это беспокойные души, – сказал монах. – Для многих тихая, скромная жизнь в монастырских стенах слишком большое отречение.

– Вы ведёте списки людей, которым помогаете?

– Конечно. Ни одно пожертвование, будь то в натуральной или в денежной форме, не может не пройти через книги.

– Похвальное тщание, – признал Ловефелл.

Монах снова ничего не ответил, но инквизитор и не ожидал, чтобы этот человек изменил своё отношение под влиянием нескольких вежливых слов.

– Меня интересует, не оставлял ли в этом году, а может быть, в прошлом, ваших порогов молодой парень. Черноволосый, хорошо образованный, и, наверное, родом из хорошей семьи. У меня есть основания полагать, что вы опекали его здесь какое-то время, и мне любопытно, не ошибаюсь ли я.

– Не могу вам помочь, – ответил аббат. – Слишком много у меня забот, касающихся деятельности монастыря, чтобы я знал, кто в данный момент пользуется нашим гостеприимством. Кроме того, я не думаю, чтобы вы знали, но у меня сто восемьдесят три собрата, и представьте себе, что даже их имена иногда мне ни о чём не говорят, а тут речь идёт о каком-то парне, который, наверное, помогал братьям в работе по хозяйству.

– Но кто-то этой проблемой занимается, разве нет? Кто-то из ваших собратьев решает, кому из нуждающихся оказать поддержку? Поэтому, пожалуйста, позовите его.

Настоятель покачал головой.

– Это брат Альберт, но он вам не поможет, ибо всего месяц исполняет эту функцию. В апреле Господь призвал к свету своему брата Себастьяна, который дожил до славного возраста семидесяти трёх лет.

– Ну что ж. – Ловефелл пожал плечами. – Тогда покажите мне, будьте любезны, документы. Может, таким образом я смогу найти нужную мне информацию.

– Конечно, – согласился монах. – Подождите меня во дворе, там, под аркадами, и я прикажу их вам принести. Теперь извините. Обязанности.

Он даже не кивнул инквизитору на прощание, только повернулся и вышел из кабинета, переставляя ноги так, будто перешагивал через какие-то препятствия, невидимые для глаз обычного человека. Ловефелл ждал документы долго. Слишком долго. И был уверен, что это не случайность, а ясный и чёткий сигнал, что ему здесь не рады. Тем более что никто даже не потрудился предложить ему хотя бы глоток воды.

– К чертям пропало христианское гостеприимство, – буркнул он про себя. Наконец, к Ловефеллу подошёл молодой монах, несущий под мышкой книгу.

– Благослови вас Бог, господин, – вежливо поздоровался он. – Я брат Альберт, и я слышал, что могу вам помочь. Что я с удовольствием и сделаю.

Инквизитор кивнул ему головой.

– Я буду благодарен, если брат покажет мне книгу, в которую вы вписываете домочадцев.

– Меня уже предупредили, поэтому я её принёс. – Монах протянул Ловефеллу том. – Она написана очень мелко, а у брата Себастьяна, прими его, Господи, в свете своём, было благородное сердце, но плохой почерк. Так что это займёт у вас немало времени, пока вы не разберётесь, что и как, потому что я, честно говоря, до сих пор еле-еле читаю эти каракули. Но вы присядьте здесь на лавочке, а я вам велю принести... – он задумался, – воды?

–Можно и воды, – вздохнул инквизитор. – Спасибо вам, брат.

Монах воздел указательный палец, поднял глаза к небу и улыбнулся.

– Во славу Господа, – сказал он скороговоркой, так что это прозвучало как «вславспода».

Ловефелл, усевшись, положил книгу на колени. Когда он её открыл, то понял, что предупреждения молодого монаха были более чем обоснованными. Брат Себастьян имел действительно отвратительный почерк, кроме того, он сажал кляксу за кляксой, а вытирание этих клякс приводило иногда к эффекту худшему, чем само пятно. К счастью, инквизитор имел огромный опыт в прочтении документов подобного рода, ибо следственные дела часто находились в гораздо худшем состоянии. По крайней мере, в одном отношении книга велась качественно. Брат Себастьян вписывал дату, а под датой записывал, сколько монастырь выдал рационов пищи, одежды или милостыни и принят ли кто-то в число домочадцев. В этом случае записывались точные данные: возраст, прозвище или имя, профессия, или хотя бы к каким работам может быть пригоден. К сожалению, брат Себастьян имел также любовь к сокращениям, что проявлялось в том, что эти записи выглядели, к примеру, следующим образом: «ЯнвБухай40ст.огр,зел2кр». Для Ловефелла во всём этом главными были цифры, записанные рядом с именем, которые означали возраст, который сообщал домочадец, или, если тот своего возраста не знал, возраст, на который оценил его брат Себастьян. Надо было искать числа в интервале от двенадцати до пятнадцати, сначала в записях о принятых домочадцах, а затем в записях о домочадцах, которые ушли из монастыря. Но, к сожалению, ничего подобного он не нашёл. Просмотрел книгу один раз, второй, третий, а когда увидел, что это ничего не даст, попросил, чтобы том отдали брату Альберту, а сам направился в сторону ворот. Он был разочарован, но не собирался отказываться от этого дела.

– Как вам, господин, понравился наш монастырь? – Спросил привратник.

– Он прекрасен, – ответил Ловефелл. – И полон весьма благочестивых людей.

Монах просиял.

– Так оно и есть! А в этой книге, над которой, я видел, ломали глаза, нашли что?

– Я искал одного парня, который был вашим домочадцем. Не нашёл. Жаль, ибо его ищет богатая родня...

– Да, очень жаль, – согласился привратник. – Но он был, да? Или нет?

– Ушёл, по крайней мере несколько месяцев назад. Ему тринадцать, может, четырнадцать лет.

– Так я его знаю! – Воскликнул монах. – Как Бог свят, это, должно быть, тот мальчишка, ну, как же его там звали... – он прищёлкнул пальцами, злясь, что не может вспомнить имени. – Воспитанный, чернявый, спокойный, работящий такой. Ну, я ведь знаю...

У Ловефелла камень упал с сердца. Неужели он напал на верный след?

– Вы не помните имени? Может, фамилию?

–Да где там, господин. Даже своё уже забыл. Но проверьте книги. Брат Себастьян всё-всё записывал в книгу.

«Как оказалось, не всё-всё», – подумал Ловефелл, – «ибо я дам голову на отсечение, что записей, сообщающих о приёме и уходе парня в этих документах нет».

– Честно говоря, – сказал он, – эти записи очень нечёткие, и я почти ничего в них не вижу. Может, брат, вы могли бы мне помочь и сказать, кого можно спросить об этом юноше?

– Не переживайте. – Монах прищурил глаз. – У меня тоже с чтением проблемы. Ну да зачем чтение привратнику? Достаточно того, что я умею хорошо слушать, как нам читают Писание. Ага, ага, что я хотел? Ну да! Наверное, я кое-кого знаю. Его зовут, его зовут... – Он потёр костяшками пальцев подбородок и выдвинул нижнюю губу. – Ну, убей меня Бог...

– Это один из вашей братии?

– Нет, нет, нет.

– Чем он занимается?

– О, ну точно, чем занимается! Пиво нам привозил в прошлом году, а мальчик помогал ему разгружать. Наверное, он что-то знает, потому как они разговаривали между собой.

– Может, вы вспомните фамилию?

– Ей-ей, не припомню. Какая-то такая длинная и чудная. Но я знаю, что у него есть трактир. «Под Гнилым Вареником», так зовётся. Ну, трактир, значит, а не он, потому как его, я вам уже говорил, не помню.

– Огромное вам спасибо, брат. Оставайтесь с Богом, – сказал Ловефелл сердечно и, вдобавок, совершенно искренне.

* * *

Сила Инквизиториума заключалась не только в талантах и преданности его служителей. Не была основана лишь на страхе или золоте. Инквизиторы уже много, много лет назад поняли, что основой их успеха в полном зла мире может быть только стройная организация, управляемая отлично обученными чиновниками. Поэтому именно Инквизиториум распоряжался одним из лучших, а может, даже лучшим набором карт в Империи. И это Инквизиториум кропотливо и настойчиво вёл книги персональных данных, касающихся, между прочими, всех, кто был признан «друзьями», «помощниками» или «контактами». В архиве находились документы, касающиеся этих людей, их прошлого, их достоинств, их грехов, их вкусов, их слабостей, перечень миссий, которые они выполнили для инквизиторов, или рекомендаций, в чём они могли бы оказаться полезны. Главный архив находился в Монастыре Амшилас, второй по величине – в штаб-квартире инквизиции в Хез-Хезроне. Однако каждый местный филиал Инквизиториума располагал копиями документов, которые непосредственно касались людей, живущих на опекаемой территории. В Кобленце Святой Официум имел множество надёжных информаторов, но Ловефелл сейчас особое внимание обратил на трактирщика Генриха Брандта, который в провёл Академии Инквизиториума два года и ушёл по собственному желанию и с разрешения учителей. Расставание, должно быть, прошло в полной гармонии, поскольку Брандт получил кредит на покупку гостиницы, а кроме того ему предложили выгодные контракты. Между иными, снабжал он пивом и монахов из монастыря Братьев Меча. Так что он не мог быть никем другим, кроме как человеком, которого упоминал привратник. «Только куда делась эта длинная и чудная фамилия?» – Подумал Ловефелл с иронией, сожалея над недостатками человеческой памяти, которые иногда могут сорвать планы людям, желающим выяснить правду.

* * *

Постоялый двор выглядел великолепно. Мало того, что он стоял на улице, которая от Ворот Яна (крупнейших в Кобленце) вела к рынку, торговым рядам и базилике, он был ещё и солидным сооружением, построенным из обожжённого красного кирпича. К стене гостиницы прилегала обширная конюшня, а на широком дворе клубилась толпа гостей и поставщиков.

«Настоящая деловая хватка у этого нашего бывшего друга», - подумал Ловефелл. Инквизитор был уверен в том, что уже не только давно был погашен долг перед Инквизиториумом, но, вероятно, Святой Официум ещё и получает значительный доход от работы гостиницы.

Он протиснулся через толпу, по пути отказавшись от предложения какого-то взволнованного торговца купить два ящика «наилучшего сидра, какого вы нигде не купите», проигнорировав кокетливую улыбку женщины с жёлтой лентой на шляпе (которая объясняла её профессию) и любезно объяснив одному поставщику, что прибыл не из Трира и у него нет груза луковиц тюльпанов. У двери ещё пришлось преодолеть здоровенного вышибалу, который каждому, кто пытался войти внутрь, мрачным голосом объявлял: «Мест нет, идите в конюшню».

«Не так просто быть трактирщиком в Кобленце», – подумал Ловефелл, когда ему удалось преодолеть все препятствия и, наконец, оказаться в полном гостей зале. Люди в нём кишели, словно в муравейнике. Вышибала указал ему Брандта, который стоял на втором этаже и озабоченным хозяйским взглядом наблюдал за толпой.

– Здравствуйте, господин Брандт, – вежливо сказал Ловефелл, когда уже поднялся по лестнице.

– Здравствуйте, чем могу служить? – Трактирщик даже не посмотрел в сторону гостя.

– Лишь вежливым ответом на мой скромный вопрос.

Брандт поднял голову и внимательно посмотрел на Ловефелла.

– Не ошибаюсь ли я, что вы... – Он сделал паузу.

– Арнольд Ловефелл, к вашим услугам, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона.

– О, как приятно! – Воодушевился трактирщик, и, как Ловефелл мог заметить, эта радость была не совсем фальшивой. – Прошу, господин Ловефелл, в мой кабинет. Там нам будет и тише, и спокойнее.

Они протиснулись среди бочек и коробок, а потом Брандт толкнул дверцу, ведущую в маленькую комнатку, где единственной мебелью были стол и два стула, один из которых стоял, словно жеребёнок, ноги которого разошлись на скользком от дождя лугу.

– Садитесь, мастер Ловефелл, прошу вас. – Хозяин придвинул гостю лучший стул, а сам осторожно присел на повреждённый. – Чем я могу вам служить? Может, стаканчик вина?

– Вино в хорошей компании всегда по вкусу, – ответил инквизитор, а Брандт, услышав эти слова, начал лихорадочные поиски, которые завершились нахождением двух кубков и большой бутыли.

– Солёного огурчика? Ветчины? А может, чего-нибудь посытнее? Зразы с кашей? Я сейчас крикну, нам принесут...

Ловефелл покачал головой и перешёл к делу:

– В прошлом году у вас был договор с монастырём Братьев Меча на поставку пива, так ли это?

– Точно, мастер Ловефелл. Очень прошу, зовите меня Генрих. Генри, значит, если угодно.

– Конечно, Генри. Насколько мне известно, в разгрузке поставок тебе обычно помогал один мальчик...

– Ах, этот... – Брандт покачал головой. – Хороший парень. Потому что, видите ли, я лично занимался поставками, чтобы оказать монахам уважение. Парень был работящий, вот я и взял его в помощники.

– Можете ли вы мне что-нибудь о нём рассказать? Кто он такой, из какой семьи?

Брандт ущипнул нижнюю губу.

– Мастер Ловефелл, честно говоря, никому другому я бы этого не сказал, но вам, конечно, расскажу, что знаю.

– Это очень любезно с твоей стороны, – ответил инквизитор. – Я весь внимание.

Трактирщик отпил два глотка вина.

– Скажу прямо: мать этого малыша была ведьмой. Четыре года назад она была арестована и осуждена.

Вот оно как, подумал Ловефелл с удовлетворением, что достиг, наконец, финала дела. Мордимер ведьмин сын. Этого он и в самом деле мог ожидать. Инквизиториуму происхождение его подопечного ничем не мешало. Наоборот: он был рад, что парень унаследовал силу, ибо такие неразвитые, спонтанные способности сулили ему гораздо лучшую будущность.

– Её сожгли?

– Да, сожгли. На Цветочном Рынке. Зрелище было –  заглядение.

– Ты там был?

– Был, мастер Ловефелл, там полгорода было. Ибо его мать была известна, ох, известна. Чудная женщина, не один на неё точил зубы... Называли её Прекрасной Катериной.

– Помнишь, как она выглядела?

– Помню, мастер Ловефелл, помню. У неё были волосы настолько чёрные, что аж блестели, словно намасленные крылья ворона. И такие длинные, говорили, что могли окутать её, как плащом. И при этом белейшая кожа... Никогда не позволяла, чтобы её коснулись лучи солнца. Даже в не слишком ясный день служанка всегда носила над ней зонт.

– Ты прекрасно всё запомнил, – усмехнулся Ловефелл.

– Ну что ж, – вздохнул Генри. – И я был в неё влюблён, что тут скрывать. Но эта дама была не для таких, как я. Одаривала отношениями лишь тех, кто имел тугую мошну. А впрочем, даже и этого не хватало. Мало ли богатых купцов к ней подкатывали? Однако она выбирала не только богатых, но и значительных. И даже из них, опять-таки, не так много было тех, кто мог похвастаться, что помешал своим ковшом в её котелке.

– Ведьма-куртизанка, – улыбнулся Ловефелл. – Она, должно быть, была исключительной женщиной.

– И что ей дала эта исключительность? Лишь горстка пепла осталась. – Трактирщик пожал плечами. – Да и красоту потеряла, как наши её схватили. Даже на костёр её везли в капюшоне, потому что, думаю, лицо её было жестоко изуродовано.

– Её везли в капюшоне? – Изумился Ловефелл.

– А кроме того, что, если она кого-нибудь сглазит? – Буркнул Брандт. – Вы сами знаете, мастер Ловефелл, как ужасны могут быть ведьмы, если их довести до крайности.

– Ты прав, Генри, – покивал головой инквизитор. – Скажи мне, слышал ли ты, что потом случилось с её сыном?

– Исчез, мастер Ловефелл. О том, что этот малыш – ведьмин бастард, никто не знал, кроме одного старого монаха, а я как-то случайно услышал, как именно этот монах говорил об этом с аббатом. Ой, взбесился отец Ансельм, как Бог знает кто... Я думал, ему кровь в мозг ударит, так он орал.

Эта история объясняла, почему записей о приёме и уходе парня нельзя было найти в монастырской книге. Просто на всякий случай их вымарали.

– Ты один из нас, Генри, так что поговорим откровенно. – Инквизитор притворился, что не замечает, как при словах «ты один из нас» лицо трактирщика покрывается румянцем гордости. – Сам знаешь, как иногда бывает с ведьмами. Иногда это сумасшедшие, иногда обычные отравительницы, иногда знахарки. А что говорили о Прекрасной Катерине? Она действительно была ведьмой?

– Мастер Ловефелл, я знаю, как бывает, вам не нужно мне этого объяснять. Но насколько я слышал, если уж она не была ведьмой, то ведьм вообще не бывает.

Информация, конечно, требовала проверки источников, так как нельзя было верить слухам и тому, что болтали горожане по трактирам, тем не менее, тот факт, что Катерину считали грозной ведьмой, уже многое значил.

– Может, ты знаешь, кто её выдал?

– Говорили, что Соломон Гриен. – Ловефелл не мог не заметить, что Генри понизил голос, когда произносил это имя.

– Кто он такой?

– Сейчас? Покойник, мастер Ловефелл. Или, скорее, точнее будет сказать, почти покойник. Внутренности у него заживо гниют. Ужасная судьба, мастер Ловефелл, страшная. Так иногда начинает кричать, что его слышат аж на соседней улице.

– Почему же он сам не избавит себя от страданий?

– Грех ведь это смертный... – начал было Генри, но вспомнил, с кем имеет дело, поэтому лишь улыбнулся и закончил другим тоном: – Гриен не покончит с жизнью, потому что до сих пор надеется на выздоровление. Видите ли, мастер Ловефелл, эта болезнь иногда исчезает. На неделю, две, но зато потом возвращается с новой силой...

Инквизитор задумался.

– Мастер Ловефелл? – Напомнил о себе Брандт.

– Да?

– Если вы хотите его посетить, я расскажу вам, как это устроить.

– Буду благодарен. Не знаешь, зачем он это сделал?

– Деньги, что же ещё. Прекрасная Катерина переписала на него дом, загородное поместье и дала на хранение облигации на огромные суммы. Когда её осудили, он всё получил как на блюдечке.

– То есть, всё как обычно, – вздохнул Ловефелл. – Жажда золота, зависть или семейные разногласия. Вот типичная мотивация доносчика.

– Да, да, в последний раз отец донёс нашим на собственную дочь. Два месяца будет, как её сожгли.

– Ну, ну, – только и сказал инквизитор. – Редко встречается искренний священный пыл, не так ли?

– Именно, – ответил Брандт, хотя, видимо, только из вежливости.

– Большинство людей руководствуется странными предрассудками, заставляющими их верить в узы крови или дружбы, но не понимают, что передача своего друга или родственника в руки инквизиторов – самое глубокое проявление любви. Разве нет?

– Я не посмел бы оспаривать ваши слова, мастер Ловефелл, – быстро ответил Брандт.

«Но ты в них не веришь», – подумал инквизитор, – «и поэтому ты всего лишь трактирщик, и единственное, что тебе осталось, это право сентиментально называть инквизиторов «нашими»».

– Возвращаясь к этому Гриену. Кто он, или кем был? Купцом? Советником?

– О нём говорили, что он знает обо всём, что происходит в городе. И что если крыса пёрнет на берегу реки, то старому Соломону через две молитвы об этом доложат.

– Так вот оно что, – проворчал Ловефелл, уже догадавшись, о чём идёт речь.

– В Кобленце досадить людям Гриена это всё равно что самому себе намылить верёвку. Со всего города он собирал дань, а все советники были у него в кармане.

– И такой человек позарился на имущество блудницы?

– Нет, нет, мастер Ловефелл, это не совсем так, вы уж меня извините. Она не была какой-нибудь там шлюхой, и это не были какие-нибудь там гроши.

– Разве?

– А вы разве не знаете, мастер Ловефелл? Наверное, в Инквизиториуме вам объяснят точнее, ведь они должны иметь нотариальную опись изъятого имущества. Но говорили, что Соломон мог и сто тысяч крон заработать на этом деле.

Инквизитор с пониманием покачал головой. Сто тысяч крон на самом деле были суммой, за которую большинство граждан Империи обвинили бы в колдовстве не только любовницу, но и собственную сестру и мать. Даже для кого-то столь могущественного, как Гриен, это должна была быть цифра, вызывающая восхитительный трепет. Ловефелл допил вино и отставил пустой кубок.

– Покорнейше благодарю за информацию, которой ты со мной поделился. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь хороших людей, ты знаешь, к кому обратиться, не так ли?

– Это была честь для меня, мастер Ловефелл. Всегда пожалуйста, только скажите, чем я могу вам послужить...

– Спасибо. – Инквизитор пожал ему руку и вышел из таверны.

Он не должен был предупреждать, чтобы Брандт держал рот на замке и никому не рассказывал об этой беседе. В конце концов, трактирщик когда-то учился в Академии Инквизиториума и знал, чего могут ожидать те, кто имеет слишком длинные языки и слишком большую склонность ими трепать.

«Значит, пришло время посетить «наших», как называл их Генри», – подумал Ловефелл. – «Время посмотреть, как выглядят документы по этому делу».

* * *

На этот раз инквизитор снова намеревался использовать письма, подтверждающие, что он является полномочным представителем епископа Хез-Хезрона, номинального главы всего Инквизиториума в Империи. Это давало Ловефеллу очень широкие полномочия, хотя, как он знал по опыту, эти полномочия следовало использовать очень умеренно. Местные инквизиторы не особенно любили посторонних, распоряжающихся на их территории, даже если эти посторонние располагали епископскими документами. Что ж, каждый руководитель местного отделения любил быть петухом на своём подворье и не хотел видеть другого петуха, взирающего на него без уважения. А кобленецкое подворье выглядело по-настоящему шикарно. Штаб-квартира Инквизиториума была построенным в форме подковы двухэтажным дворцом, внутренний двор которого окаймляла колоннада. Подкову замыкал железный украшенный забор, а от мощных ворот вела аллея, на которую свысока взирали статуи Апостолов. Ловефеллу никогда не нравилась пышность, которой славились некоторые местные отделения Святого Официума, особенно те, что находились в людных и богатых городах. Но он понимал, что такова историческая необходимость. Поражать. Подавлять. Источать блеск могущества. Случалось, однако, что богатство оказывало губительное влияние на эффективность и энтузиазм братьев-инквизиторов. Всё чаще они оказывались в близких отношениях с местными патрициями, участвовали в финансовых операциях и спекуляциях, занимались торговлей, приобретали владения, судились с арендаторами. И так далее, и так далее. Где-то во всём этом угасал простой, искренний дух первых инквизиторов, которые несли по всей земле стяг святой веры, не заботясь о том, есть ли чем прикрыть спину.

Руководителем Инквизиториума в Кобленце был Зигмунд Шонгауэр – старый, многоопытный инквизитор, славный тем, что много лет назад принимал участие в «лугдунских событиях», во время которых костры пылали день и ночь. Это он устроил огромное аутодафе на лугдунском рынке, где в течение одного вечера были сожжены почти двести почитателей сатаны. Но времена пылкой юности уже миновали, и Шонгауэр как глава кобленецких инквизиторов проявлял далеко идущую сдержанность в выдвижении обвинений. И даже выглядел он вполне добродушно с седой щетиной, покрывающей подбородок и щёки. Волосы на лице также частично заслоняли искорёженную шрамом верхнюю губу – след от удара камня, брошенного греховной рукой. Но Шонгауэр, несмотря на годы, прошедшие со времён, когда он распространял веру с горячей простотой, определённо не был ни мягким, ни добродушным человеком. Хотя, должно быть, огорчался, хорошо понимая, что его убрали на задний план, и в Кобленце он проводит что-то вроде почётной пенсии.

Он дружески поприветствовал Ловефелла, хотя и с легко чувствующейся осторожностью. Они сели в кабинете за вином, засахаренными фруктами и глазированными пряничками, а Ловефелл мысленно улыбнулся, поскольку все знали об огромной слабости Шонгауэра к сладкому.

– Чем я могу тебе служить, Арнольд? – спросил он. – И с какой миссией отправил тебя наш милостивый епископ, одари его, Боже, милостью Своей?

Он потянулся к вазе с фруктами, тщательно выбрал себе большую фигу. Закусил её пряничком и заел засахаренным цветком фиалки.

– Я бы не назвал это миссией, – ответил лёгким тоном Ловефелл. – Это всего лишь вопрос, касающийся одного дела прошлых лет, которое, Бог мне свидетель, не знаю, почему заинтересовало Его Преосвященство.

– Мы так тщательно ведём книги, что вы найдёте в них всё, чёрным по белому. Но, быть может, я смогу вам помочь, не прибегая к документам, поскольку, по милости Божией, память у меня ещё хоть куда.

– Буду весьма обязан, – вежливо ответил Ловефелл. – В таком случае, я позволю себе изложить вам дело. Его Преосвященство интересует процесс против ведьмы, которую называли, если мне не изменяет память, Прекрасной Катериной.

Ловефелл, произнося эти слова, внимательно смотрел в лицо старого инквизитора. Однако, он не заметил в нём ничего подозрительного. Шонгауэр только кивнул.

– А кто бы не вспомнил этого дела? Красивая женщина, скажу я тебе, Арнольд. Я вижу её перед глазами, как будто это было сегодня. При императорском дворе не нашлось бы женщины прекрасней. Что поделать, если вместо того, чтобы остановиться на соблазнении мужчин, она занялась тёмным искусством?

– Доказательства были неопровержимы, я полагаю?

Шонгауэр нахмурился, словно насторожившись или опечалившись, но на самом деле он задумался над тем, что взять теперь, цукат из цедры апельсина или маленькую игрушечку из марципана. В конце концов, взял и то, и другое.

– А как же? Да, конечно. Я передам тебе все документы, но да, да, неопровержимы. Трудно найти лучше. У неё была тайная комнатка в доме, в которой она держала все инструменты, необходимые ей для совершения ведьмовских практик. И богатая библиотека. Бог знает, откуда она взяла такие чрезвычайно редкие предметы.

Шонгауэр слишком поздно понял, что одной фразой сказал слишком много. Но не подал виду. Ловефелл, однако, не собирался упускать такого подарка.

– Бог знает? – Повторил он слова Шонгауэра. – Вы не выяснили этого в ходе допросов?

– Нет. К сожалению, – сухо ответил начальник Инквизиториума.

– Но ведь она не умерла в ходе допросов, поскольку, как я слышал, на костёр её везли живой. Так почему же вы не вели допросов до тех пор, пока не было бы получено полное признание?

– Я уже не помню дела так подробно. – Шонгауэр махнул рукой. – Так что будет лучше, если ты заглянешь в документы, Арнольд, не полагаясь на мою ненадёжную память.

– Ты говорил, Зигмунд, что помнишь дело как сегодня, так что осмелюсь полагать...

Шонгауэр с явным гневом укусил пряничек.

– Я сказал, что я помню ведьму, а не все обстоятельства процесса, – сказал он резко. – Не пытайся ловить меня на слове, Арнольд, ибо, как мне кажется, я не на допросе?

– Упаси Боже! – Воскликнул Ловефелл. – Откуда подобная мысль?! Смиренно прошу прощения, если я посмел чем-то обидеть...

Шонгауэр улыбнулся и снова махнул рукой.

– Нет, мальчик, нет. Ты не обидел меня, – ответил он с мягким снисхождением. – Это лишь гнев старого человека на самого себя, что память уже начинает ему изменять. И ты, поверь мне, тоже испытаешь сомнительные радости, связанные с пожилым возрастом, хоть этого тебе, конечно, и не желаю.

Ловефелла позабавило это высказывание, ибо он был уверен, что мог бы быть дедом деда Шонгауэра. Если не прадедом прадеда... Но откуда начальник кобленецкого Инквизиториума мог об этом знать?

– Спасибо, что согласились уделить мне время, и попрошу, в таком случае, все связанные с делом документы. Протокол обыска, протоколы допросов и описание самой казни.

– Конечно, я прикажу немедленно их тебе доставить, Арнольд, и надеюсь, что, пока ты не завершишь своё задание, ты не откажешься воспользоваться нашим гостеприимством.

– Я буду польщён, – ответил, вставая, Ловефелл.

* * *

Архивы кобленецкого отделения Инквизиториума и в самом деле велись просто образцово. Что важно, протоколисты, видимо, прилежно относились к своей работе, так как все документы были написаны чётким, удобочитаемым шрифтом, лишённым клякс и исправлений. Ловефелл по опыту знал, что не всегда поддерживался столь похвальный порядок, и не раз, и не два доводилось ему уже пробираться через документы, которые выглядели, как будто на них давали еду собакам. Инквизитор внимательно прочитал все письма и не нашёл в них ничего отклоняющегося от нормы. За исключением одного. Ведьма отказывалась от каких-либо показаний на каждом этапе следствия. Не помогло подвешивание на вывернутых суставах, не помогло прижигание стоп, наложение железных башмаков, дробление пальцев в тисках, разрывание груди раскалёнными щипцами, вырывание ногтей, сажание на козла и так далее, и так далее. Тогда ведущий расследование инквизитор признал тщету дальнейших пыток («ради того, чтобы осуждённая дожила до дня казни», – как было написано). Да, такие случаи бывали. Очень редко, учитывая опыт и обученность служителей Инквизиториума, но бывали. В случае отсутствия показаний свидетелей и вещественных доказательств иногда дело в этом случае разваливалось, а обвиняемую или обвиняемого отпускали. В этом случае, однако, вещественных доказательств было слишком много. Катерину, кроме того, обличали показания горничной, которая уже во время первой пытки призналась, что помогала своей госпоже в тёмных практиках, крала детей с улицы и собирала для неё кости мёртвых новорождённых на кладбище. Также она вместе с ней летала на шабаши, целовала в задницу дьявола, явившегося в образе козла, и предавалась содомии. В общем числе Катерину обвиняли в совершении шестнадцати преступлений.

Простоте совершённых преступлений не соответствовал список томов, которые были найдены в лаборатории женщины. Протокол обыска был очень тщательно подготовлен и включал в себя даже такие предметы, как «оловянная ложка, одна штука» (хотя, конечно, дом Прекрасной Катерины ломился от дорогих предметов и художественных произведений). В перечень также входили названия всех изъятых книг, и Ловефелл внимательно прочитал этот фрагмент протокола. А там было что почитать! Прекрасная Катерина имела не только книги, написанные по-латыни, но и по-гречески, и даже на персидском и арамейском. В её библиотеке были не только трактаты о самых извращённых магических практиках, но и труды по ботанике, анатомии и практике лечения болезней и огромный астрологический компендиум. «Кого вы хотите обмануть?» – подумал Ловефелл. «Или ведьма была действительно сильной, и тогда все её показания не стоили горсти мусора, или вы имели дело с сумасшедшей отравительницей, которая пыталась развлечь себя тёмной магией и которая во время допросов частично признала настоящую вину и частично повторяла то, что подсказывали ей допрашивающие, и то, что подсказывала её фантазия».

Инквизитор внимательно ознакомился с документами, после чего решился на повторное посещение Шонгауэра.

– Я был бы рад, если бы ты захотел оказать мне ещё одну услугу, – сказал он.

– Кобленецкое отделение Инквизиториума в твоём распоряжении, – вежливо ответил Шонгауэр, а Ловефелл с иронией подумал, насколько сильно эти слова не соответствуют действительности.

– Я попросил бы, в таком случае, протоколы с других процессов ведьм, которые состоялись в том же году, что и процесс Прекрасной Катерины.

– Почему бы и нет? – Шонгауэр пожал плечами. – Это не проблема.

Когда Ловефеллу уже были предоставлены необходимые документы, он тщательно разложил их на столе. Вот перед ним лежал протокол допроса какой-то ведьмы, называемой Старой Бертой. Документы были написаны тем же почерком, что и документы с процесса Катерины. Очень отточенным и выразительным почерком. Но в документах по делу Старой Берты Ловефелл увидел едва заметную розовую полоску. По-видимому, на бумагу попала капля крови или вина, которую затем протоколист пытался тщательно стереть. Далее инквизитор увидел жирный след. Здесь, скорее всего, на документы упала капля расплавленного воска со свечи. Секретарь ловко удалил воск, но след его остался. А что было на третьей странице? Острый глаз Ловефелла заметил коричневую точку, которую пытались прикрыть, продлевая ножку буквы «К». Это был, скорее всего, след от упавшей на документ искры. Потом инквизитор ещё увидел, что верхний угол листа надорван, как будто кто-то слишком резко хотел перевернуть страницу и надорвал тонкую бумагу. Несмотря на эти незначительные изъяны, документы с процесса Старой Берты смотрелись почти идеально. Почти. Между тем, в случае документов с процесса Катерины не нужно было использовать слово «почти». Они были просто в отличном состоянии. А значит, я был прав: они ничего не стоят, - подумал Ловефелл с удовлетворением, которое дают оправдавшиеся подозрения. Протоколы допросов Прекрасной Катерины были, по-видимому, написаны для того, чтобы скрыть настоящую документацию.

* * *

Руководитель кобленецкого отделения Инквизиториума был, мягко говоря, не особо в восторге, что должен был посетить покои епископского посланника. Как видно, однако, он не хотел проявить невежливость, и, кроме того, что здесь много говорить, Ловефелл в какой-то степени был его руководителем, или, точнее говоря, у него было право распоряжаться им образом, присущим руководителю.

– Тебе нужна моя помощь, Арнольд? – Спросил он, не изображая уже сердечный тон. Ловефелл заранее тщательно разложил на столе документы, и теперь указал на них пальцем. Ему даже не пришлось особенно долго объяснять, каким путём шли его мысли.

– И кто бы мог подумать, что нас выдаст совершенство писца? – Вздохнул Шонгауэр, а потом рассмеялся.

Ловефелла поразило, что Шонгауэра, видимо, не обеспокоило раскрытие мистификации.

– Не только совершенство писца, но и сравнение запрошенных дел с показаниями горничной. Женщина, которая читала книги, посвящённые столь герметическим вопросам, не приказывала бы служанке похищать детей или воровать кости на кладбище.

– Оплошность, – безмятежно согласился Шонгауэр. – Ты удивлён? – Спросил он чуть позже, словно угадывая мысли гостя. – Ты удивлён, что я не сру в штаны от страха, что епископский пёсик разгадал нашу игру?

«И тем не менее, ты боишься», – подумал Ловефелл. – «Иначе ты не старался бы замаскировать этот страх хамским поведением».

– Думаю, что ты всё мне объяснишь, – ответил он мягко.

– А я думаю, что не буду тебе ничего объяснять, – бросил пренебрежительным тоном Шонгауэр. – И ты можешь именно с таким ответом вернуться к своему епископу.

– Я должен вернуться к епископу и доложить ему, что вы сфальсифицировали расследование, суд и казнь? – Ловефелл не любил ситуаций, когда он переставал понимать, что происходит.

– Именно так, – ответил Шонгауэр. – А потом добавь, чтобы он не совал нос не в своё дело.

И тогда Ловефелл всё понял. Понял, почему начальник кобленецкого отделения Инквизиториума так уверен в себе. По-видимому, приказ ему отдал кто-то, кто не должен был считаться с властью епископа. А этот кто-то мог быть только членом Внутреннего Круга, а значит, коллегой Ловефелла. Инквизитора не удивило, что он ничего не знал об этом деле. В Амшиласе каждый имел свои задачи, и излишне интересоваться заданиями других служителей было хуже, чем неосторожно.

– Понимаю, – сказал он. – Жаль только, что ты раньше не уведомил меня о сути вопроса. Сэкономил бы время и мне, и себе.

– Каждый делает то, что ему было приказано делать, – раздражённо ответил Шонгауэр. – А теперь, если позволишь, я вернусь к обязанностям, оставив тебя размышлять над тем, что ты скажешь нашему епископу.

Он кивнул Ловефеллу на прощание и исчез за дверью. Инквизитор сидел за столом, оперев подбородок на кулаки. Значит, вместо Прекрасной Катерины на костре сожгли другую женщину, осторожно перевезя её через город в капюшоне. Может быть, она тоже была ведьмой, может, детоубийцей или обычной воровкой, а может, просто пьяной шлюхой, которую подобрали на улице и бессознательную, не понимающую, в чём дело, отвезли прямо на костёр. Тем временем Прекрасную Катерину забрали в Амшилас, чтобы там не только оценить её способности и заставить поделиться своими знаниями, но, быть может, одарить её благодатью познания и принятия Истины. Так ли это было на самом деле? Находилась ли сейчас Катерина в монастыре, или, может, даже была признана достойной помогать в распространении в мире славы Христовой? Что она вспоминала из прошлой жизни, когда она была запутавшейся, ослеплённой и служила силам тьмы? Помнила ли она, что у неё есть сын, и если да, имел ли он для неё какое-либо значение? Ловефелл понимал, что не найдёт ответов на эти вопросы, и поиск этих ответов может оказаться как неразумным, так и небезопасным. Он, однако, также хорошо знал, что пока он в Кобленце, он не прекратит искать сведения у людей, которые могли рассказать ему что-то ещё о матери Мордимера. Прежде всего, он намеревался выяснить, что обо всём этом знает Соломон Гриен, названный Брандтом гниющим при жизни покойником. Мог ли старый мошенник, вор и убийца, некоронованный правитель кобленецких бандитов, помнить это дело? А если да, то что он о нём помнил?

* * *

Если бы Ловефелл представился епископским посланником, он безусловно нашёл бы в доме Гриена хороший приём и вежливое угощение. В конце концов, никто не был настолько глуп, чтобы без причины ссориться с представителем Святого Официума. Но в этом случае он уйдёт с пустыми руками. Соломон Гриен, прикрываясь болезнью, отсутствием памяти, пообещал бы всесторонне помочь, поспрашивать кого надо, после чего не соизволил бы и пальцем пошевелить. Но Ловефелл подготовился к подобной ситуации. Преступный мир Империи не был целостной структурой, как в это хотели верить некоторые представители власти или как болтали в тавернах. Но «мастеров тонгов», как их называли, связывало кое-что большее, чем нити соглашений. В конце концов, их обширные интересы простирались за пределы городов и государств, а для того, чтобы хорошо ими управлять, нужен был обмен информацией и взаимодействие. Ловефелл знал систему паролей, позволяющих ему выдать себя за посланника тонгов, и он собирался прибегнуть именно к этому трюку, прося Гриена о разговоре.

Бандит принял Ловефелла в спальне, лёжа на огромной постели, застланной пуховыми подушками и одеялами, облачёнными в белоснежные накрахмаленные пододеяльники. Среди этой белизны тем более зловеще выглядело его лицо. Ибо лицо Соломона Гриена напоминало лист бумаги, который сначала смяли, а потом посыпали золой.

– Спасибо, что вы согласились меня принять, – вежливо сказал Ловефелл. – Я очень благодарен за это доказательство благосклонности.

– Садитесь и рассказывайте, – инквизитор с трудом услышал шёпот, исходящий из уст, которые почти не двигались.

В комнате единственным предметом мебели, кроме кровати, был большой генофлекторий, и Ловефелл заметил, что вместо бархатной подушечки в месте, на которое опирались коленями, у этого генофлектория были железные бугры. «У кого-то здесь много грехов на совести», – подумал он. – «Как видно, он искренне желает за них покаяться».

– Ах, да. Не на что, – пробормотал хозяин. – Прикажите, пусть принесут табурет.

– Покорнейше благодарю, но я не отниму у вас много времени, и ноги выдержат, – тепло улыбнулся Ловефелл.

– Как угодно. Рассказывайте.

– Вы помните Прекрасную Катерину?

Что-то наподобие вялой улыбки появилось на иссохшем лице Гриена.

– Как же мне не помнить? Не раз и не два... – он закрыл глаза и тяжело вздохнул, – гостил у неё. Мы общались...

– Её обвинили, осудили и сожгли

– Я хотел ей помочь. Искренне её любил. Почти как дочь...

– Я слышал, что вы забрали её имущество.

– Вы слышали ложь! – Гриен, очевидно, хотел крикнуть, но ему удалось добиться только того, что его шёпот стал немного громче. – Да, я забрал особняк и дом, но она получила взамен расписки от венецианской конторы. Я договорился с людьми, чтобы отвезли её в Палатинат. Она могла бы там всё начать сначала.

Длинная речь так его утомила, что он застыл в совершенной неподвижности с закрытыми глазами. Ловефелл беспокойно пошевелился.

– Господин Гриен?

– Я ещё не умер. – Старик приоткрыл веки. – Ещё нет.

– Если не вы, то кто? – Ловефелл верил словам Гриена, хотя он и знал, что люди часто могут придумывать очень правдоподобно звучащие рассказы, лишь бы только усыпить терзающие их муки совести. Самое интересное было то, что со временем они и сами начали в них свято верить.

– Девка, – вздохнул Гриен. – Вроде доверенной служанки. Она её выдала.

– Для чего ей это могло быть нужно?

– Чёрт знает. Нельзя доверяться слугам.

Инквизитор кивнул, словно соглашаясь с мыслями своего собеседника.

– Я вижу это по-другому, господин Гриен. Уже Люциус Кассий вопрошал «qui bono?», имея в виду, что ответ на вопрос, кому преступление принесло выгоду, раскроет нам и самого преступника. Я не вижу никого кроме вас, кому падение Катерины принесло бы прибыль.

– Думайте, что хотите. – Соломон, очевидно, хотел повернуть голову, но у него не было достаточно сил на такой жест.

– Моей целью не является осуждение вас, даже если бы я узурпировал право судить кого-либо. Я хочу лишь знать правду.

– Лишь... – зашелестел Гриен. – Немногого же вы хотите, нечего сказать...

Ловефелл не услышал иронии в тоне его голоса, но, естественно, нашёл её в словах. Конечно, Гриен был прав. Правда превратилась в дефицитный товар, и говорить, что «лишь» она ему нужна, было так же дерзко, как желание получить «лишь» золото и бриллианты.

– Я действительно любил эту девушку, – повторил Гриен. – Но даже если бы я хотел ей помочь, то был уже не в состоянии. Поверьте мне... Когда чёрные плащи её забрали...

– В это как раз искренне верю, – ответил Ловефелл. – А если вы говорите, что это вина девки, – добавил он, – то, может быть, вы знаете, что с ней стало?

– Разве меня это волнует? Я прикажу выяснить, если хотите.

– Буду вам весьма признателен.

– Это всё, чего вы хотели? – Он снова закрыл глаза.

– Покорнейше вас благодарю, господин Гриен. – Ловефелл направился к двери. – Желаю вам выздоровления.

– Она была ведьмой, – на пороге догнал его шёпот преступника.

– Откуда вы можете это знать?

Соломон Гриен судорожно закашлялся, так что обеспокоенный инквизитор вызвал медиков, чтобы они помогли старику прийти в себя и пережить этот приступ удушья. Только когда он оказался за дверью, он понял, что то, что он слышал, было, наверное, смехом.

* * *

Люди Гриена справились отлично. Старый мошенник, может, и потерял из-за разрушительной болезни много возможностей, но сохранил влияние настолько, чтобы в течение дня выяснить, где живёт и чем занимается бывшая служанка Катерины. К дому, в котором она жила, Ловефелла проводил один из подчинённых Гриена.

– Это квартал, который построил Тибальд Кранкл, – пояснил он, когда они уже шли между доходными домами. – У нас его называют Тибальдия. Смотрите, господин. – Он указал на фасад.

На стене первого из одинаково выглядящих зданий закрепили каменную доску, на которой была запечатлена надпись, гласящая: «Тибальд Кранкл из Кобленца, рождённый ко благополучию города, из преданности и благодарности Господу за своё имущество, как образец особой щедрости построил и пожертвовал своим землякам, честным, но преследуемым нищетой, сто квартир вместе с мебелью и оборудованием».

– Очень благородно с его стороны, – заключил инквизитор.

– Здесь живёт всякий сброд, – сказал человек Гриена, – но, насколько мы разузнали, девушка порядочная. Не пьёт, не блудит, не путается ни со студентами, ни с клириками. С помощью хороших людей что-нибудь заработает и так бедует от зимы до зимы.

– Ведь она же была служанкой у знатной госпожи.

Человек Гриена фыркнул.

– Когда вы её сами увидите, то скажете, захотел бы кто-нибудь взять такую на службу. Разве только чтобы детей им пугала. Да ещё если вдобавок и знатные...

Он проводил Ловефелла до самого дома, кивнул ему головой и молча ушёл своей дорогой.

Инквизитор нашёл девушку в маленькой, но удивительно чистой и ухоженной квартирке. Когда он её увидел, уже не удивлялся словам своего проводника. Ибо Ирмина, может, и не выглядела настолько плохо, чтобы пугать ей детей, но кто бы захотел взять в горничные девушку, у которой одна щека была почти полностью покрыта шрамами от ожогов? Кто бы захотел взять в горничные неуклюже передвигавшуюся девушку, при каждом шаге переваливающуюся, словно утка (по-видимому, ей сломали бедренную кость, которая потом неправильно срослась). И, наконец, кто бы захотел взять в горничные девушку, у которой пальцы рук были так искривлены, будто она много лет болела ревматизмом.

Ирмина, увидев Ловефелла, испугалась и отступила на шаг.

– Здравствуй, Ирмина, – сказал инквизитор тёплым голосом и вызвал на лицо дружелюбную улыбку. – Меня зовут Арнольд Ловефелл, и я юрист, нанятый родственниками твоей бывшей госпожи.

– Госпожи Катерины? – Прошептала девушка.

– Именно так, – ответил он. – Мне было поручено передать тебе эту небольшую сумму.

Он вытащил кошелёк с несколькими серебряными монетами, поскольку это были все его наличные деньги, и положил его на стол. Ирмина долго смотрела на кошелёк, будто не знала, что это такое, а затем громко расплакалась.

– Ох, моя госпожа... Спасибо, спасибо...

– Мне также поручено, чтобы я попросил тебя ответить на несколько вопросов, касающихся известного тебе печального дела. Если только ты захочешь мне ответить.

Служанка подняла голову и посмотрела на него мокрыми глазами.

– Спрашивайте. Если это кому-то поможет...

– Будь уверена, поможет, – заключил Ловефелл, впрочем, вполне в соответствии с истиной. – Что тогда случилось, Ирмина? В то утро, когда арестовали твою хозяйку.

– Я убиралась, – сказала она тихо. – Как сейчас помню, укладывала подушки. И тогда они вошли в спальню. Моя госпожа и за ней черные плащи... – Она закрыла глаза, и только слезы бежали по её щекам. Ловефелл спокойно ждал. – Я закричала: «Отпустите мою госпожу! Убирайтесь! Она невиновна!».

Инквизитор мысленно улыбнулся, ибо эту часть истории можно было отнести к сказкам. Но, может быть, Ирмина сама уже верила в то, что она кричала на должностных лиц Святого Официума?

– Я хотела броситься на одного. – Она сжала руки в кулаки и зашипела, потому что это движение, по-видимому, причинило ей боль. – Но госпожа приказала, чтобы я принесла вино. Такой была спокойной моя госпожа. Это была великая дама, вы знаете?

– Именно так мне о ней и рассказывали, – ответил Ловефелл. – Может, ты запомнила имя кого-нибудь из инквизиторов?

– Имя? – Повторила девушка. – Да, моя госпожа, обратилась к одному из них по фамилии. Сказала: «Вы не имеете права этого делать, мастер Ийдоф», или как-то так.

«Зеедорф», – подумал Ловефелл, который знал имена всех инквизиторов в Кобленце. – «Рупрехт Зеедорф, назначенный недавно руководителем Инквизиториума в Кайзербурге. Он ещё не уехал из города, но готовится к переезду».

– Потом обнаружили комнатку... Я даже не знала, что в доме есть что-то подобное. – Ирмина беспомощно пожала плечами, как будто надеялась, что, зная о тайнике, могла бы что-то исправить. – Вход в неё был за стенкой шкафа. Да, умная была моя госпожа... Я всегда хотела быть такой как она. – Она посмотрела на опухшие руки. – А теперь? Кто меня захочет?

Она поднялась, расшнуровала платье и без стыда обнажилась перед Ловефеллом до пояса. На груди и животе у неё были застарелые широкие шрамы и дыры, по-видимому, от раздирания щипцами. Её тело выглядело как неровно смятое тесто.

– Вы видите, что они со мной сделали? Сажали меня и на козла, всё мне поразрывали внутри. До сих пор у меня иногда так болит, что пальцы грызу от этой муки. – Она махнула рукой и начала медленно одеваться. – Старая история.

– Я думаю, они прекрасно знали, что ты не была ведьмой, – сказал Ловефелл.

– Вы думаете, им было до этого дело? Они хотели узнать, где я спрятала ценности из дома госпожи. И узнали, сволочи. Такой старый, с бородой, всё время спрашивал и спрашивал. Потом меня мучили, чтобы я сказала больше, но я уже всё отдала. Всё, что имела. – Она отчаянно зарыдала.

– И, в конце концов, тебя оставили в покое?

– Почти полгода лечилась. Да и что им теперь с меня? В руках ничего не могу удержать, да и хожу как утка. Сами видели...

– Не знаешь, что случилось с парнем? С её сыном?

– Дьявольское отродье! – С ненавистью зашипела Ирмина. – Собственную мать выдал на погибель! Всё как на ладони выложил чёрным плащам.

Ловефелла не удивило это признание. Когда он только начал слушать Ирмину, он уже был уверен, что это не она сообщила Инквизиториуму о преступлениях Катерины. А если не она и не Гриен, то кто ещё остался? «Может, когда-нибудь я узнаю, зачем ты это сделал, Мордимер», – подумал он. – «Или уже когда ты был ребёнком в тебе горел столь пылкий огонь святой веры, или ты хотел отплатить матери за какие-то обиды? Мнимые или действительные. А может, ты просто хотел, чтобы тобой заинтересовалась? Может, ты хотел, чтобы она заметила тебя, чтобы убедилась, что ты вообще существуешь?»

– Рассказывай дальше, – попросил он Ирмину.

Девушка жалобно вздохнула, и её лицо прояснилось.

– Но это, в конце концов, был её щенок, – добавила она тихо. – Поэтому я отправила его в монастырь, где мой крёстный был монахом. Брат Себастьян. Он принял его в домочадцы, хотя обо всём знал.

Теперь у Ловефелла все кусочки сложились в полную мозаику.

– А значит, это была ты, – сказал он. – Это ты отправила мальчика к Братьям Меча.

– Ну, а что было делать? В конце концов, это её щенок, – повторила она. – Я знала, что госпожа Катерина хотела бы этого. Ведь она любила парня, но знаете, как бывает... Молодая была, хотела развлечений.

«Ты тогда была намного моложе неё», – подумал Ловефелл. – «А теперь ты говоришь так, будто она была ребёнком, а ты пожилой женщиной. Впрочем, может, так оно и есть», – вздохнул он, зная, что допросы в Инквизиториуме могут весёлого юношу превратить в тоскливого старика. И в очень короткий срок. – «Такую цену мы платим», – подумал он, – «за то, что мы вступили в беспощадную битву с тьмой. За то, что на эту битву мы отправили армию. А ведь когда армия идёт, бывает, что под сапогами солдат гибнут муравьи, которые свою смерть должны воспринимать как ничем не заслуженное проклятие судьбы. Только если мы будем пытаться спасти жизнь каждого муравья, тогда, скорее всего, потеряем всю армию».

– Ты никогда не видела, чтобы она занималась колдовством?

– Нет, господин. Она смеялась надо мной, когда я рассказывала ей про заклинания. Потому что я узнала одно заклинание, которое творят, когда парень хочет завоевать любовь девушки. Но она сказала, что достаточно иметь доброе сердце, чтобы завоевать чью-то любовь.

– Доброе сердце, говоришь? Может, и так.

– Ну, ходила она к одной ведьме, но к ней многие дамы ходили.

– Какой ведьме?

– Она думала, я не знаю. – Девушка неожиданно улыбнулась, хотя это нисколько не украсило её обожжённое лицо. – Она прятала волосы и лицо под капюшон, надевала серенькое платье и шла туда, аж под стену.

– Под стену?

– Недалеко от церкви Святого Макрона, – пояснила она. – Все там знали старуху. Я там не была, только один раз видела её издалека.

Ловефелл решил, что проверит этот след, хотя и не ждал от него многого. Зачем могла понадобиться красивой, богатой и образованной ведьме какая-то живущая в нищете старая сумасшедшая?

– А они приказали, чтобы она надела жёлтое платье. – Ирмина снова воскресила в памяти тот день, когда к её хозяйке пришли инквизиторы. – Как худшая блудница, как шлюха, пойманная на улице. Так они поступили с моей прекрасной госпожой...

Ловефелл, пожалуй, именно в этот момент решил, что делать. Эта девушка потеряла здоровье, и, в какой-то степени, и жизнь по вине своей хозяйки-ведьмы. И, тем не менее, даже сейчас она испытывала к ней чувство привязанности. Ба, она даже помогла её сыну. Редко встречались столь чистые примеры бескорыстной верности.

– Раздевайся, – приказал он.

– Что вы, господин? Вы что, хотите меня такую? Простите, но мне больно, когда...

– Тс-с-с –мягко велел Ловефелл. – Я не только юрист, но и искусный медик, Ирмина, и я осмотрю твоё тело. Если Бог даст, может, мне удастся чем-нибудь тебе помочь.

– Но у меня нет...

– Я не возьму с тебя платы, – прервал он её. – Раздевайся, дитя.

Ловефелл не был медиком, но анатомию и физиологию человеческого тела он изучил весьма глубоко, за пределами понимания любого врача в мире. Гораздо чаще ему случалось использовать эти знания, чтобы нести муки, а не облегчение, но на самом деле он умел лечить, и, вдобавок, лечил отлично.

Он приказал девушке лечь на кровать и осторожно провёл пальцами от кисти до плеча, по груди, животу и бёдрам. Закрыл глаза, чтобы лучше видеть, и тогда под его веками появились внутренности тела, так подробно, как будто бы он смотрел анатомические рисунки. Кости, вены, сухожилия, мышцы. Он положил руку на лоб Ирмины и сконцентрировался, погружая её в спокойный крепкий сон. Он тихо шептал что-то, что девушке могло показаться мелодией печальной песни, но было словами силы. Когда она заснула, он сначала занялся рваными следами от клещей на коже. Разгладил дыры на её теле, убрал шрамы и привёл в порядок надорванные мышцы. Теперь его ждала гораздо более сложная задача. Придётся вновь сломать плохо сросшиеся кости пальцев и умело сложить их обратно. Эта процедура стоила инквизитору много усилий, так что он на долгое время погрузился в молитвенную медитацию. Затем он должен был справиться с травмами, которые нанёс девушке козёл, и аж зашипел, когда увидел, как у неё внутри всё было перемешано. Ничего удивительного, что физическая близость доставляла Ирмине невыносимую боль, а не наслаждение. Когда он закончил этот этап, ему осталась только работа над вывихнутым бедром и повреждённой коленной чашечкой.

– Гвозди и тернии, – прошептал он про себя. – Убьёт меня эта девка.

Наконец он смог открыть глаза и с удовольствием посмотрел на результаты своей работы. Он ещё положил ладони на лицо девушки, чтобы удалить шрамы от ожогов и разгладить глубокие морщины, которые перепахали её лоб и щёки.

– Вот сразу и помолодела, – выдохнул он. – Выглядит, как должна выглядеть двадцатилетняя. Свежая, как роза после дождя. Ха, я бы даже сказал, страстная. Ой, что-то мне кажется, дитя, что теперь не будет отбоя от женихов. Ну и дай тебе Бог здоровья за эти четыре года страданий.

Для верности он ещё раз провёл руками по всему телу Ирмины и вдруг увидел кое-что тревожное, затаившееся в её печени. Ловефелл уже видел подобных существ, они напоминали ему крыс, сотканных из дыма. Часто эти крысы спокойно спали, но, когда их будили, уничтожали всё, что было в пределах их досягаемости. А они могли скрываться, в принципе, везде. В мозгу, в лёгких, в костях, в почках или хотя бы, как в этом случае, в печени. Человек, которого начали пожирать, не имел шансов на выживание и умирал в долгих, ужасных мучениях.

– Что ж, вытащим из тебя эту пакость, – сказал он спящей девушке. – Какой был бы смысл в лечении увечий, если бы ты всё равно должна была умереть?

Вдруг Ловефеллу пришла в голову одна мысль, которая понравилась ему настолько, что он решил её реализовать.

– А знаешь, моя маленькая, что эта крыса может даже пригодиться? Ты не против, если я возьму её себе, не так ли? Посчитаем её моим гонораром за операцию, и поверь мне, что величиной этого гонорара я буду более чем доволен.

Он осторожно проник в печень и приблизил пальцы к крысе, но не коснулся её, а лишь приказал своим подушечкам выпустить светлую пряжу и окутать ей чёрную сущность. Крыса даже не дрогнула, так что Ловефелл спокойно извлёк кокон и поместил его под кожу собственной ладони.

– Только, смотри, не помри, – приказал он. – Ибо ты мне нужен живой, сильный и здоровенький.

Он улыбнулся собственным мыслям, а потом осторожно вывел Ирмину из сна. В течение следующих нескольких молитв он имел возможность наблюдать, что на самом деле означает понятие счастья. Девушка была без ума от радости. Невзирая на присутствие Ловефелла, она даже не думала об одежде, но всё ещё касалась своего тела. Лица, груди, живота, лона, колен. Танцевала, подпрыгивала, плакала и смеялась. Наконец, устала и упала на кровать.

– Я сплю. Я сплю, сплю, сплю. О, Боже, не дай мне проснуться! Прошу тебя, Господи...

Ловефелл коснулся её плеча.

– Дорогое дитя, уверяю тебя, что это не сон. А теперь, будь добра, одевайся, я хочу ещё кое-что тебе сказать.

Девушка вскочила, как будто с новыми, неистощимыми силами.

– О, нет! – крикнула она. – Не оденусь! Хочу видеть, и вы, господин, смотрите, ибо это дело ваших рук!

Вдруг её лицо исказилось в гримасе ужаса. Она рухнула перед Ловефеллом на колени.

– Это не пройдёт? Не закончится? Я больше не буду такой, как раньше? Это были заклинания, правда? Вы ведь не юрист и не лекарь. Господин колдун, как моя госпожа. Вы заберёте меня с собой? Пожалуйста!

Он закрыл ей рот ладонью. Она его укусила. Правда, слегка, но всё же.

– У меня все зубы! – Воскликнула она радостно.

Ловефелл не знал, как с ней поступить, поэтому прошептал слово силы. Слабое, но такое, чтобы немного охладить энтузиазм Ирмины.

– Послушай, дитя. Послушай меня очень внимательно. Это не пройдёт, не закончится, ты больше не будешь такой как раньше. Но это не колдовство, а горячая молитва в сочетании с опытом в лечении тела.

Ирмина выдохнула с облегчением, хотя, услышав, что это не колдовство, она была явно разочарована.

– Столь заметное изменение твоей внешности может вызвать подозрение завистливых людей, – продолжал инквизитор. – Они один раз уже обвиняли тебя в колдовстве, обвинят и второй, чтобы объяснить твоё внезапное исцеление. Поэтому я расскажу тебе, что делать, а ты слушайся моего совета в каждой детали. Ты понимаешь, что я говорю?

– Да, господин, – прошептала она, и было видно, что радость теперь борется в ней с ужасом.

– Оденься, как ты обычно одеваешься, а я думаю, ты старалась не показывать людям лицо. Плащ с капюшоном?

Она кивнула головой.

– Именно так одевшись, иди в церковь. Лучше Петра Римлянобойцы, ибо я слышал, что когда-то эта святыня славилась своими громкими чудесами. Ляг крестом у подножия алтаря и громко возгласи, что ты невинна, и если Господь Бог верит в твою невиновность, то молишь его, чтобы он избавил тебя от страданий.

– Пресвятая Богородица, – прошептала девушка.

– Помни, говори настолько громко, чтобы люди в церкви тебя услышали. Полежи крестом ещё немного, а потом вставай. Далее повтори то, что ты уже делала в моём присутствии. Наслаждайся, плачь от счастья, трогай здоровые конечности и в восторге благодари Господа за милость. Постарайся, чтобы это выглядело естественно.

– Иисус Немилосердный, – прошептала она снова. – Я ужасно боюсь.

– Всё будет хорошо. – Ловефелл встал. – Будь здорова, Ирмина. И будь счастлива. Хорошо проживи жизнь, которую ты получила.

– Господи, как мне вас отблагодарить? Да благословит вас Бог и Ангелы Его. Вы само добро!

«О да, Ирмина», – подумал Ловефелл, – «я само добро. Хотя я не доказал это здесь, сейчас и тебе, но пытаюсь доказать всей моей жизнью». А потом он вышел, видя образ прекрасной обнажённой девушки, которая снова начала танцевать.

* * *

У Рупрехта Зеедорфа было изборождённое морщинами длинное лицо, которое придавало ему вид поседевшего мула.

– Арнольд Ловефелл, – сказал он, как только увидел инквизитора. – Я ожидал тебя, не скрою.

– Здравствуй, Рупрехт. Я вижу, новости разносятся быстро.

Зеедорф указал ему на стул.

– Прекрасная Катерина, не так ли? – спросил он и провёл рукой по редким седеющим волосам.

– Ты её арестовывал?

Зеедорф кивнул.

– Да, я, – ответил он.

Ловефелл услышал в тоне его голоса какую-то странную ноту. Стыда? Сожаления?

– Как это произошло?

– Я забыл, что не грешника должен ненавидеть, но совершённый им грех, – признался он, склонив голову. – Когда я увидел её такой гордой, уверенной в себе, красивой...

– Ты хотел её унизить, не правда ли?

Зеедорф вздохнул.

–Она ужасно грешила, Арнольд. Она причиняла людям страдания, наводя проклятия на их подобия, в её мастерской был такой арсенал ядов, что она могла перетравить половину города. А книги? В жизни не видел подобных...

– И поэтому тебя обуял гнев?

– Гнев? Да, может, это был гнев... – печально ответил Зеедорф.

Безусловно, это был не гнев, подумал Ловефелл, но я здесь не затем, чтобы судить или учить самопознанию. Важно, чтобы ты понял, в чём заключается дело, важно, чтобы ты понял суть нашего призвания, которые суть не что иное, как призвание любви. Ибо мы созданы именно для распространения любви, хотя многие не в состоянии этого понять.

– Что ты с ней сделал?

– Я оставил её...

Ловефелл не понял, но ждал, поскольку, видимо, хозяин ещё не закончил предложения.

– Я оставил её с этими кабанами. Надолго. Я подумал, что остановлю их, когда услышу крик. Но она не кричала. Потом, когда она спускалась по лестнице, я видел, что каждый шаг причиняет ей боль. Но она шла с таким гордым лицом. Будто... Будто...

– Будто её это не касалось?

Зеедорф покивал головой.

– Будто её это не касалось, – повторил он. – Она прошла мимо и даже не взглянула. У неё были взъерошенные волосы, синяки на лице и это позорное жёлтое платье, всё в лохмотьях. И знаешь что, Арнольд? Знаешь, как она выглядела?

– Как знатная дама, – тихо ответил Ловефелл.

– Именно так. Как знатная дама.

– И что было дальше?

Зеедорф довольно долго молчал, но Ловефелл решил не прерывать этого молчания. Он знал, что рано или поздно всё узнает.

– Я препроводил её к нам, но вернулся на следующий день. Утром. Я принёс ей расчёску. У неё были такие красивые волосы... Я подал её ей через решётку, а она даже не двинулась. Она смотрела на меня, как будто я не существовал. Даже не как на говно, Арнольд. Просто как будто меня не существовало. – Он вздохнул, и Ловефелл был уверен, что у него перед глазами стоит образ этой прекрасной униженной женщины, которая смотрела на него, как королева на пастуха.

– Поэтому ты попросил у неё прощения...

– Поэтому я попросил у неё прощения, – подтвердил Зеедорф.

– Она простила тебя? Как ты думаешь?

– Моё сожаление было искренним, так что, может, и простила. Я молюсь за неё, брат Ловефелл. Как и за себя, чтобы больше мой разум не поддался подобному затмению.

– Она что-нибудь сказала?

– Ничего, а скорее... – Он задумался. – Что-то вроде этого... «Может быть, придёт время, когда вы сожжёте долг», так она сказала. Бог мне свидетель, я не знаю, что это могло значить.

– Ты видел её после этого?

– Нет. Меня отстранили от следствия, так же, как и всех наших из Кобленца. Катерину допрашивали инквизиторы из Хеза, потом я видел только, как её сжигали.

– Она всё ещё была красива?

– Через город её везли в капюшоне, – сказал Зеедорф, подумав, и таким голосом, будто сам удивлялся собственным словам. – Да, вспомнил! Шонгауэр сказал, что у ведьмы дурной глаз.

– Можно было её ослепить...

– Да, наверное, ты прав, именно так и нужно было сделать. Тем не менее, на ней был капюшон. Капюшон, – повторил он.

– Спасибо, Рупрехт. Можешь мне рассказать, что произошло с расчёской? – Он увидел, что лицо Зеедорфа покрылось румянцем. – Можешь мне её дать? – Ловефеллу не пришлось ждать ответа, чтобы задать второй вопрос.

– Конечно, Арнольд. – Зеедорф повернулся и отошёл в сторону стоящих у стены сундуков. Из одного из них достал деревянную коробочку. – Прошу, – сказал он.

Инквизитор открыл крышку и увидел лежащую в ней расчёску. Простую вещицу из дерева и конского волоса. По-видимому, Зеедорф подумал о том, чтобы вручить Катерине такой подарок, который охранники сочтут бесполезным и не захотят украсть. Между ворсом расчёски Ловефелл увидел длинный чёрный волос. По всей вероятности, он принадлежал Прекрасной Катерине.

– Спасибо, Рупрехт, – повторил он, закрывая крышку. – И ещё одно, если позволишь. – Ловефелл вспомнил, о чём рассказала ему Ирмина. – Вы никогда не занимались делом одной старухи? Ведьмы, которая жила под стенами, недалеко от церкви Святого Макрона?

Зеедорф молчал очень долго. Но не потому, что он вспоминал события прошлых лет. Он, видимо, размышлял, что ответить. Наконец он поднял голову.

– Шонгауэр запретил кому-либо заниматься этим делом.

– Тебе это не показалось... странным?

– Сначала да. Потом нет, потому что я понял, что приказы исходили... – он замолчал на секунду, – не от него.

– Понимаю, – ответил Ловефелл, ибо и в самом деле всё понял. – А эта ведьма ещё жива?

– Насколько я знаю, нет. Она исчезла в то же время, когда арестовали Катерину.

Ловефелл направился к выходу.

– Желаю счастья в Кайзербурге, Рупрехт.

– Я думаю, она меня простила, – добавил Зеедорф, когда Ловефелл уже переступал порог.

– Да?

– Потому что если бы не простила, я, наверное, кончил бы как те стражники.

– А что такое случилось со стражниками?

– Два года спустя они заболели проказой. Все трое. Какой-то странной вариацией, которая быстро разрушила их тела. Их, конечно, прогнали из города и закрыли в колонии прокажённых, где-то, вроде, под Триром. Все трое. – Он покачал головой. – Разве это не странно, Арнольд? Как она могла наслать проклятие в подземельях Инквизиториума?

Этого сделать она не могла, - подумал Ловефелл. А это означает одно: Прекрасная Катерина не только жива, но ей позволено даже владеть магией. И, как видно, она не преминула этой возможностью воспользоваться. Тогда же он вспомнил жуткую судьбу Соломона Гриена, о котором думали, что он был доносчиком Святого Официума, и которого терзала никому не известная болезнь со странными симптомами. Как ни странно, но я рад, что я не твой враг, – подумал он. А потом попрощался с Зеедорфом, питая, для его же собственного блага, надежду, что, когда придёт время, Рупрехт захочет погасить свой долг.

* * *

Когда Ирмина рассказывала о старой ведьме, живущей под городскими стенами, Ловефеллу это не показалось особенно интересным. Богатые дамы имели свои капризы, а к этим прихотям принадлежал, среди прочего, интерес к магии, астрологии или алхимии, что, особенно в первом случае, было окутано очарованием запретного плода. Например, в Кобленце пользовался большой славой предсказатель, на полированных ногтях которого появлялись картины будущего. Он также говорил с историческими личностями, чьи портреты появлялись на этих ногтях, и излагал советы, переданные из подземного мира. Поскольку предсказатель был агентом Святого Официума, а о видениях во многих случаях сообщал инквизиции, поэтому, конечно, такая деятельность была терпима и даже осторожно поощрялась. В свою очередь, несколько лет назад в Аугсбурге местный филиал Инквизиториума организовал через подставных агентов целый заговор чернокнижников, чтобы потом скопом арестовать всех причастных к этому делу горожан. Ловефелл, с одной стороны, считал эту акцию, мягко говоря, непродуманной, так как в подземелья пошли все местные сливки купечества и банкиров, с другой, однако, это был, безусловно, ценный остерегающий пример. Хорошо, впрочем, понятый, так как подобные провокации в других городах закончились неудачей, и это потому, что склоняемые к участию в магических практиках горожане немедленно доложили обо всём инквизиторам. И даже одного из агентов сами укокошили, и до конца не было выяснено, потому ли, что сочли его колдуном, или потому, что подозревали в работе на Святой Официум.

Во многих случаях потворствовали гадалкам, фокусникам или провидцам, особенно, когда те были шарлатанами, не обладающими какой-либо силой, а знающими лишь несколько трюков, а также умеющими понять и удовлетворить потребности своих гостей. Многое, конечно, зависело от властей города. Зигмунд Шонгауэр на старости лет стал человеком более мягким, чем в годы запальчивой молодости, но ведь Зеедорф знал, что в случае старой ведьмы приказ пришёл из-за пределов Кобленца. Так кем она была? Агентом? А может, просто наблюдали, кто её посещает? Ловефелл решил исследовать дом, в котором жила старуха, хотя и не ожидал многого от этого визита. В конце концов, со времён того дела прошло уже несколько лет, поэтому в доме ведьмы или жил кто-то другой, или этот дом просто снесли. Тем более что власти взялись в последнее время за благоустройство кварталов бедноты, которые считались гнёздами разврата и, что ещё хуже, рассадниками самых страшных болезней. Благоустройство состояло в том, что рабочие сносили трущобы, а городская стража выпроваживала их жителей за стены города. И порядочные горожане смогли, наконец, вздохнуть с облегчением.

Прогнозы Ловефелла сбылись почти полностью. Когда он расспросил местных жителей, оказалось, что здесь помнят старую ведьму, но как её дом, так и другие, находящиеся в том же районе, были разрушены, а на их месте возводились кожевенная мануфактура и красильня. Ловефелл не завидовал людям, которым придётся жить вблизи этих зданий. Но прогулка оказалась полезной. Потому что здесь инквизитор обнаружил следы мощной силы. Чтобы выявить её действие, не пришлось даже ни использовать силу ритуальной молитвы, ни испытывать опасности иномирья. Остатки магии были так сильны, что накатывали на разум Ловефелла, словно волны прилива. Это означало, что именно в этом месте долгое время находилась даже не обычная ведьма, вызывающая мелких демонов, не знахарка, наводящая сглаз на людей или скот, но настоящая ведающая, знающая секреты единения со стихиями и умеющая, скорее всего, гулять по иномирью, словно по удобной набережной. Ловефелл присел на куче досок невдалеке от трудящихся рабочих, и постарался тщательно изучить следы, оставленные прежней жительницей. И эти исследования полностью подтвердили первое впечатление. Он не только имел дело с необыкновенной силой, но также был уверен, что, использующая её женщина обладала умениями, которых можно достичь только годами напряжённого обучения. Одновременно в следах было что-то знакомое, что-то вроде магической подписи, и Ловефелл был убеждён, что встречался с нею раньше.

* * *

Ловефелл не любил и не уважал людей, которые служили Золотому Тельцу. Особенно потому, что он знал, что те, кто слишком ценит блага мирские, перестают быть верными и горячими служителями Господа. Сам он пользовался деньгами только в той мере, чтобы удовлетворить основные потребности, а когда он нуждался в наличности, то достаточно было подойти к богато одетому мещанину ли дворянину и попросить его кошелёк. Конечно, словами силы приходилось пользоваться осторожно, только тогда, когда он был один на один со своей целью, и желательно очень близко к ней, объединяя таким образом слова силы с силой прикосновения. Он никогда не забрил у жертвы всего имущества, а по справедливости брал столько, сколько именно ему было нужно на расходы. Трудно было надеяться, чтобы при таком легкомысленном отношении к материальным благам Ловефеллу понравилось поведение руководителя кобленецких инквизиторов.

«Ты забыл о том, что то, что нас должны отличать прекрасные души, а не красота предметов, которыми мы себя окружаем», – подумал Ловефелл о Шонгауэре. – «Но если ты так любишь подарки, дорогой Зигмунд, то и у меня найдётся для тебя соответствующий гостинец».

Он ещё раз посетил штаб-квартиру Инквизиториума и попросил Шонгауэра о разговоре, ибо подарок, так или иначе, должен был быть вручён

– Чем я ещё могу вам служить? – Спросил Шонгауэр, сильно акцентируя слово «ещё», и, видимо, не был в восторге от посещения епископского посланника, от которого, как он надеялся, избавился раз и навсегда.

– Ничем, добрый мастер, ничем, – ответил Ловефелл сердечным тоном. – Я пришёл только попрощаться с вами и поблагодарить за науку, которую вы мне преподали.

Шонгауэр был слишком пронырливым лисом, чтобы попасться в ловушку гладких слов, но он не мог отказать Ловефеллу в рукопожатии. Инквизитор зашёл дальше, и сердечно, даже нежно, заключил Шонгауэра в объятия. Прошептал ему на ухо слово силы, и тогда разбудил заключённую в коконе чёрную крысу. Раздразнил её несколькими прикосновениями, пока не почувствовал закипающую ярость, исходящую от этого призрачного существа. Аккуратно вложил кокон в печень Шонгауэра, а потом быстрым движением вытащил ниточки пряжи, расплетая таким образом кокон. Освободившаяся крыса яростно вгрызлась в здоровые ткани. Когда Ловефелл увидел, что всё сделал как надо, освободил Шонгауэра от слов силы.

Старый инквизитор нервно освободился из объятий младшего коллеги.

– Ну, хорошо, хорошо, прощайте, – сказал он, одновременно удивлённый и раздражённый.

– С Богом, брат, – улыбнулся Ловефелл самой лучезарной улыбкой, на которую только был способен. – Вы знаете, что сладости способны разрушить печень? – Спросил он ещё, стоя уже в дверях.

Руководитель кобленецкого отделения Инквизиториума поморщился.

– Займитесь своими делами, будьте любезны.

Ловефелл, однако, был уверен, что уже скоро старый инквизитор будет вспоминать об этом предупреждении. И, по всей вероятности, возненавидит цукаты и глазированные пряники. Хотя, честно говоря, эта ненависть не продлится долго.

* * *

Ловефелл провёл в Кобленце последнюю ночь, не пользуясь гостеприимством Инквизиториума. Он снял комнату в местной таверне, где на рассвете его разбудил шум, доносящийся со стороны окна. Открыв глаза, он увидел, что на ставне уселись две крошечные птички со столь красочными перьями, что, казались миниатюрными шутами, одетыми в пёстрые кафтанчики.

– Шахор, – зачирикала первая.

– Сефер, – прощебетала вторая.

Ловефелл приподнялся на локте, не уверенный, действительно ли он слышит то, что слышит.

– Шахор, – зачирикала вторая пташка.

– Сефер, – прощебетала первая.

Потом обе вспорхнули на подоконник и захлопали крыльями.

– Шахор Сефер, – запели они стройным хором, отправляясь в полёт.

Ловефелл только набросил плащ на плечи и побежал к двери. Сбил кого-то на лестнице, яростно помогая себе кулаками, протиснулся через толпу, стоящую у входа в гостиницу, и выскочил на улицу. Пташки парили на высоте его головы, а их перья мерцали в солнечном свете.

– Шах, шах, шах, сеф, сеф, сеф, – повизгивала первая.

– Иди, иди, иди, – отзывалась вторая.

Ловефелл заметил, что никто кроме него не видит этих птиц. Какой-то прохожий жестикулировал, не взирая на то, что пернатый шарик прошмыгнул между его ладонями, какая-то женщина остановилась, вытирая пот со лба, и даже не поняла, что птичка присела на её руке и маленьким клювиком полезла под крылышко. Когда птицы поняли, что Ловефелл собирается идти за ними, они поднялись в высоту и устремились в глубь улицы. Они летели настолько медленно, что инквизитор мог успевать за ними и не потерять их из виду. Они вели в район бедняков, где среди ветхих доходных домов стояли кое-как сколоченные лачуги. Улочки здесь были узкие, часто заканчивающиеся слепыми тупиками, а прохожий тонул по щиколотку, а то и хуже, в нечистотах и грязи. Две яркие птички выглядели в этом мрачном окружении словно пришельцы из другого, более радостного мира. Время от времени они присаживались на крышах домов и чирикали. И в их щебете повторялись два слова: «шахор» и «сефер», распеваемые так радостно, будто Книга, название которой они произносили, не описывала темнейшее из тёмных искусств.

Вдруг птички присели не на крыше, а на сером бугорке, возвышавшемся в самом конце тёмного тупика. Ловефелл сперва подумал, что это просто куча грязных вонючих лохмотьев, но потом заметил седые волосы, высовывающиеся из этой кучи. И руку, напоминающую корень старого, больного дерева. Чуть позже он увидел сморщенное лицо старухи, у которой на месте глаз были кровоточащие раны. Яркие птички уселись на щеках женщины и нырнули вглубь этих ран. На Ловефелла посмотрели слезящиеся глаза ведьмы.

– Мастер Нарсес, – пробормотала она, – вы мастер Нарсес. Я видела вас. Я видела, как вы кружили вокруг моего бывшего дома. Я видела свет, что вас окружал. Я должна была вас привести.

Инквизитор долго смотрел на неё в молчании. «Нарсес», – подумал он наконец, – «да, когда-то меня называли Нарсесом», – вспомнил он, но это воспоминание не вызвало в нём никаких эмоций.

– Шахор Сефер, – сказал он. – Что ты знаешь о Чёрной Книге?

Ведьма прищурилась и натянула истлевшее одеяло по самые плечи. Несмотря на то, что день был ясный, она дрожала от холода.

– Не помнишь... – залепетала она. – Ты не помнишь, мастер Нарсес.

Кто-то, спешащий по своим делам, толкнул Ловефелла, и тот зашатался, с трудом ловя равновесие. Ведьма разразилась хриплым смехом.

– Когда-то ты сжёг бы человека, который посмел бы тебя коснуться, мастер Нарсес. Когда-то ты испепелил бы его кусочек за кусочком, приказав ему смотреть и чувствовать, как его тело медленно пожирают языки пламени.

«Я?» – спросил себя Ловефелл. – «Да», – подумал он через некоторое время, – «действительно, когда-то я бы именно так и поступил».

– Чёрная Книга, – повторил он.

– Он меня не помнит, – пожаловалась ведьма в небо. – Мастер уже не помнит меня.

Инквизитор присел рядом со старухой, хотя гнилостный смрад чуть его не парализовал. Он чувствовал себя так, словно оказался в гробу, из которого только что вытащили нескольконедельный труп.

– Чёрная Книга. Расскажи мне o Чёрной Книге.

Старуха распахнула рот, и Ловефелл увидел, что её язык покрыт гнойными язвами. Разговор должен был причинять женщине ужасную боль, но, однако, она говорила.

– Я владела ей, берегла, защищала. Шахор Сефер. Наш клад.

«Я однажды держал в руках эту Книгу», – внезапно осенило Ловефелла воспоминание. – «Я держал в руках толстый том, исходивший таким холодом, что я чувствовал, будто руки до плеч погрузились в снежный сугроб. В этом томе собраны наитайнейшие знания Востока, наитемнейшие секреты чернокнижников, демонологов и жрецов. Успел ли я узнать тайны Шахор Сефер? Могу ли я извлечь их сейчас из тьмы забвения?»

– Где она сейчас?

Ведьма захрипела и закашлялась, пряча голову в плечи. Когда она поднялась, весь её подбородок был в крови.

– Они хотели её, – пробормотала она. – Чёрные плащи искали её, всё время искали, всегда, кружили вокруг меня, чёрные плащи, как чёрные вороны... Но они боялись, боялись...

– Чего боялись? – Не понял инквизитор.

– Что я умру, прежде чем они вытянут из меня правду. Ты бы это смог, мастер Нарсес, – добавила она заискивающим тоном, в котором звучала какая-то отвратительно непонятная нотка игривости. – Ты смог бы пытать меня так, чтобы я не умерла. Правда? Ты смог бы?

Она уставилась на него с надеждой и преклонением.

– Смог бы, – заверил он её.

– О, дааа, – просияла она.

– Чёрная книга, – ласково напомнил ей Ловефелл.

– Я спрятала её. Прибегла к магии. Твоей магии огня.

Для старухи, по-видимому, всё было очевидно, но Ловефелл ничего не понял из её слов. Так что он ждал.

– Она забрала у меня всё, – прорыдала она. – Молодость, красоту, силу. Твоя страшная магия, учитель. Только ты умел танцевать среди огня из бездны. Но я должна, я должна была попытаться... Спасти. Наш дар, наше сокровище, нашу мудрость...

– Что ты сделала?

– Я сожгла её. – Она вперила в него мёртвый взгляд гноящихся глаз. – Но я спрятала пламя и пепел.

Путь Ловефелла в страну воспоминаний напоминал ползание в полной темноте. И вдруг он увидел свет. Магия адского пламени. Она позволяла сжечь любой предмет, а потом воспроизвести его в первозданном виде, если только сохранились пепел и пламя. Инквизитор вспомнил, что так же, как и с предметами, можно было поступать с людьми. Тогда из пепла и пламени восставали слепо послушные големы, не чувствительные к мощи заклинаний и лезвию оружия, верные своему создателю до тех пор, пока не распадались и не развеивались по ветру.

– Дай мне их, – потребовал он. Она покачала головой и заплакала.

– Я боялась, – прорыдала она. – Я боялась чёрных плащей. Что они раскроют тайну.

– Что ты сделала? – Он наклонился к ней, настолько возбуждённый видением восстановления Чёрной Книги, что даже забыл о трупной вони.

– Спрятала. Хорошо спрятала. – Она вытащила из-под одеяла бурые руки и потёрла их в жесте удовольствия.

– Где?

– В нём! – Крикнула она. – Именно в нём!

«Сейчас она должна умереть», – мелькнула мысль в голове Ловефелла. – «Умереть именно сейчас, оставив меня почти в полной темноте».

– Говори! – Приказал он. – Что ты сделала?

– Сын ведьмы, – сказала она. – Он стал хранилищем, в которое я поместила Шахор Сефер. Я поклялась, что дам ей Шахор Сефер, и я сдержала клятву. Она получила то, что хотела, хотя и не так, как того ожидала!

– Сын Прекрасной Катерины? – Оторопел Ловефелл. – Это в нём ты спрятала Книгу?

– Я умна, мастер Нарсес, правда? – спросила она, снова тем же наполовину заискивающим, наполовину игривым тоном. – Ты хорошо меня обучил, правда? Ты мной доволен? Скажи-и-и...

– Я очень доволен. – Ловефелл проглотил слюну. – Скажи мне только, как восстановить Книгу? Я должен убить парня?

– Не-е-ет! – Ловефелл и не предполагал, что исхудалое тело ведьмы может издать столь страшный крик. – Она умрёт! Шахор Сефер умрёт, умрёт, умрёт... – она начала плакать с таким безграничным отчаянием, что инквизитор лишь в последний миг остановил себя, чтобы не коснуться её руки.

– Не помнит. – Ведьма обратила выцветшие глаза в сторону неба. – Мастер Нарсес не помнит. Как это возможно, что мой учитель не помнит?

Потом снова взглянула на инквизитора.

– Я создала защитников. Но у меня не было времени, мастер. У меня не было силы, – всхлипывала она. – Они должны быть из крови и алмаза, из стали и когтей орла, из сердца рыцаря и солнечного пламени. Но у меня не было столько сил... Они убежали от меня, я не успела их научить... – она начала что-то бормотать так, что Ловефелл был уже не в состоянии ничего понять. Впрочем, интересовало его нечто совсем другое.

– Скажи мне, – бросил Ловефелл жёстким, приказным тоном, – как достать Книгу?

– Ты узнаешь, – закричала она, на этот раз громко и чётко. – Но узнаешь лишь тогда, когда снова будешь им.

– Когда я буду кем? – Инквизитор на мгновение не понял произнесённых слов, но потом до него дошёл их смысл. – Когда я снова буду Нарсесом, – закончил он тихо. – Вот как.

Он сощурил глаза и сжал руки в кулаки. Только через некоторое время он понял, что дрожит всем телом, как дрожала ведьма. Вокруг было очень холодно. «Она умрёт», – подумал он с отчаянием, зная, что тайна умрёт вместе со старухой.

– Скажи мне, – спросил он с внезапным напряжением. – Помнишь ли ты, кто написал Шахор Сефер?

Хриплый смех, казалось, исходил не только из её рта, но даже из глубины внутренностей. Она смеялась так, что её подбородок покрылся мокротой и кровью.

– Ты узнаешь, – заверила она. – Узнаешь.

Потом снова начала дрожать, будто её тело было обложено кусками льда.

– Нарсес, – шептала она – Нарсес...

Он посмотрел на её лицо. Он что-то видел под этой отвратительной маской, искажённой старостью и болезнями. Видел что-то из прошлого, что-то... Что это было?

– Обещай, что ты придёшь за мной, мой повелитель. – Голос ведьмы приобрёл неожиданную мягкость. – Ты, единственный, кто спускался в ад. Ты освободишь меня от мучений, Нарсес? От вечного огня, который до конца света будет жечь моё тело? Ты придёшь забрать меня у демонов, Нарсес?

– Да, – пообещал он. – Конечно, приду.

Она улыбнулась, и на секунду, когда эта улыбка гостила на её лице, она казалась доброй, спокойной старушкой, которая уходит из мира живых в мире с людьми и Богом. Но потом её лицо исказилось в ужасной гримасе, полной страха и боли.

– Они летят за мной! – Крикнула она с душераздирающим ужасом, и в её глазах застыла паника.

Она умерла, а Ловефелл яростно выругался и встал. Он не смог заставить себя прикрыть веками вытаращенные глаза ведьмы, в которых застыл образ ада.

Эпилог

На этот раз в кабинете Куттеля царил покой, который нарушали не стоны пытаемых, а весёлые крики мальчиков, играющих в саду под окнами. Ловефелл подробно рассказал начальнику Академии о визите в Кобленц. О достойных, богобоязненных горожанах – родителях Мордимера, которых в расцвете сил Господь призвал ко славе Своей. Куттель покивал головой.

– Спасибо, Арнольд, что согласился хотя бы частично развеять мои опасения по поводу этого мальчика.

– Хотя бы частично? – Повторил Ловефелл. – Значит, я думаю, в некоторой части я их не развеял. В какой, если можно узнать?

– Может, бабка, может, тётя, может, он был на самом деле усыновлён...

– Будь любезен выражаться яснее, – попросил инквизитор, хотя прекрасно знал, о чём идёт речь.

– В его семье должна была быть ведьма. Сильная ведьма. Не скучная, замученная жизнью знахарка, забавляющаяся крыльями летучей мыши, черепом повешенного или корнями мандрагоры, и при помощи всего этого творящая ничего не стоящие заклинания. Речь идёт о настоящей ведающей, Арнольд.

– Откуда такой вывод?

– Из того же, из чего бы и ты его сделал, если бы соизволил присмотреться к парню поближе, – ответил Куттель, не пытаясь скрыть раздражения.

– Ты намекаешь на то, что я не исполняю своих обязанностей?

Руководитель Инквизиториума посмотрел на него тяжёлым взглядом.

– Ничего подобного, я бы не осмелился предполагать, – сказал он. – Я хочу лишь поделиться с тобой сомнениями.

– Так ты поделился, – твёрдо сказал Ловефелл. – И достаточно. Позволь теперь мне не проверять, кем были его бабушка, прабабушка или троюродная тётя со стороны отца. Как ты, наверное, понимаешь, у меня есть более важные проблемы, чем заниматься этим щенком.

Куттель надолго замолчал.

– И я так понимаю, ты не собираешься его отсюда забрать? – Спросил он наконец.

– Правильно понимаешь, – согласился Ловефелл.

– Ну что ж, тогда придётся последовать твоей вежливой просьбе и сделать из этого парня инквизитора.

– Меня это очень радует. Однако позволь, я кое-что тебе посоветую...

– Это моя школа, Арнольд, – перебил его Куттель, – и никто...

– Это не твоя школа! – Прорычал Ловефелл. – Это Академия Инквизиториума, в которую ты был нанят, так же, как другие учителя, как конюхи, как повара, или как золотари. Мы понимаем друг друга, Ульрих?

– Более чем хорошо, – ответил подчёркнуто спокойным голосом Куттель. – Извини, коли так, и дай мне совет относительно этого мальчика.

– Во-первых, не делись ни с кем своими сомнениями и подозрениями, – приказал Ловефелл. – Особенно когда они, исходя из всей доступной мне информации, совершенно беспочвенны. Во-вторых, относись к нему как к другим ученикам, и пусть его подготовка идёт в обычном режиме. Не пытайся учить его вещам, которым не учил бы в других случаях. Не старайся ни пробуждать, ни углублять его природные способности, даже если ты считаешь, что таковые существуют.

– Например?

– Например, не учи его контролировать путешествия в иномирье, – пояснил Ловефелл.

– Ведь это его когда-нибудь погубит, – проворчал Куттель. – Ты этого хочешь?

– Он заходит намного дальше, чем я. Намного лучше там перемещается, и я не могу даже мечтать получить возможность делать то, что может он. Чтобы использовать столько возможностей, сколько он. – Инквизитор посмотрел руководителю Академии прямо в глаза. – Пойми, что единственное, что удерживает его от использования иномирья это страх и боль. Ты научишь его избавляться от них и создашь кого-то, с кем не только мы не будем в состоянии справиться, но кого не будет контролировать и он сам.

– Как скажешь, Арнольд.

Ловефелл ясно видел, что начальника Академии не устраивает его решение, но сам он был убеждён в его правильности. Мордимер, перемещающийся без опасений за свою жизнь и здоровье по иномирью, мог стать опасен для всех, не исключая самого себя.

– Парень будет с каждым разом всё сильнее страдать, а потом умрёт, – добавил Куттель, видимо, для того, чтобы за ним осталось последнее слово.

– Предупреди его об опасности, – твёрдо сказал Ловефелл. Всё остальное – это уже его дело. Быть может, придёт время, когда мы допустим его к более герметическим знаниям. Пока, однако, для этого раньше, чем слишком рано. В данный момент Мордимер понял бы только преимущества этого дара, и не понял бы связанные с ним смертельные угрозы. Как для тела, так и для бессмертной души.

– Наверное, ты прав, – согласился, наконец, Куттель.

– Конечно, я прав, – подытожил Ловефелл. – Если даже мы решим, что его следует обучить, то эта наука продлится много лет и сложится из тысячи маленьких шагов. Но, возможно, до этого вообще не дойдёт.

– Это уже не моё дело, Арнольд, – сказал Куттель. – Я постараюсь сделать из него просто хорошего инквизитора.

– Отлично. Научи его только защищать себя от непроизвольного транса. Пусть он контролирует, когда, в каком месте, по какой причине и с какой целью он хочет отправиться в иномирье. Это мы можем для него сделать, и это увеличит его шансы на выживание.

– Как скажешь, Арнольд, – повторил начальник Академии, но на этот раз немного приободрившись. – Впрочем, этим аспектом вопроса мы уже овладели.

– Это радует.

– Так или иначе, я не удивлюсь, если парень далеко зашёл. Может, им заинтересуется кто-то из Ангелов? Как думаешь?

Ловефелл посмотрел на Куттеля холодным взглядом.

– Не думаю, чтобы это была тема, которой я хотел бы касаться в разговоре с тобой, – сказал он.

Однако, произнося эти слова, он одновременно подумал, что более чем вероятно, что подозрения Куттеля когда-нибудь сбудутся. Не за год, не за два и не за три. Когда-нибудь. И тогда Боже сохрани этого мальчика.

* * *

На низкой стеночке перед домом сидела нежно обнимающаяся пара, юноша осторожно выбирал вшей из золотых волос возлюбленной, густыми кудрями спадающих аж на лопатки. Они глядели на друг друга с таким большим чувством, что у Ловефелла, несмотря на то, что он не принадлежал к сентиментальным натурам, стало теплее на сердце. Он присел напротив них, рядом с лотком с фруктами. Добродушно выглядящий продавец бросил ему прямо в руки спелое яблоко.

– На здоровье, господин! – Крикнул он.

Ловефелл поблагодарил его с улыбкой и, поворачивая плод в пальцах, погрузился в размышления. Выяснение тайны происхождения Мордимера привело его дальше, чем он мог того ожидать, и, честно говоря, гораздо дальше, чем он того хотел. И что он должен был со всем этим делать? Да, он теперь знал, кем была мать Мордимера, и от кого мальчик унаследовал силу. Но остальные нити оборвались. Прекрасная Катерина была вне досягаемости его власти, и даже допытываться о ней в Амшиласе могло быть опасно. Старая ведьма, называющая его Нарсесом, умерла, раскрыв, правда, тайну, но раскрытие этой тайны несло с собой секрет ещё больший. Да и можно ли было верить её словам? Не был ли её мозг уже затуманен старостью и безумием? И не создала ли она эту историю только в собственном воображении? «Хотя, ведь она знала меня», – подумал Ловефелл. – «Она знала, кем я был, и она знала, что я мог делать». – «Танцевал среди пламени ада», вспомнил он её слова. И вспомнил сидящую на золотом кресле фигуру в красных одеждах и короне с рубинами. Между пальцами фигуры змеились язычки пламени. Он знал, что в этом изображении узнаёт самого себя давности... Десятков лет? Веков? Рядом с престолом на медленном огне сжигали человека, а его боль носилась багряным облаком, которое окутывало Нарсеса, и которое тот же Нарсес поглощал, словно спасительный эликсир. Ловефелл вздохнул и отстранил от себя память минувших дней. Давным-давно, ещё в казематах Амшиласа, он смирился с призраками прошлого. Смирился, возненавидел их и победил. – «Я не Нарсесс», – подумал он. – «Я»...

– Арнольд Ловефелл, я полагаю? – Произнёс кто-то дружеским тоном.

Инквизитор развернулся, чтобы увидеть, кто к нему обратился. Он увидел весьма обрюзгшего мужчину с пухлым спокойным лицом и в глазами, словно очищенные от скорлупы яйца. Он не помнил, чтобы когда-либо его видел, и одновременно был уверен, что подобного человека никогда бы не забыл.

– Чем могу служить? – Спросил он с деловой вежливостью.

– Ничем, дорогой мастер, ничем. – Толстяк замахал руками. Его пальцы были как сардельки, и на каждом из них огромные кольца сверкали глазками драгоценных камней. – Вернее, сущим пустяком, даже не стоящим вашего внимания.

– Слушаю вас внимательно.

Ловефеллу что-то не понравилось в этом человеке. Толстяк выглядел наполовину смешно, наполовину жалко, но инквизитор был слишком большим знатоком человеческих душ, чтобы дать одурачить себя этим образом. И увидел в толстяке того, кем он был на самом деле: опасного, безжалостного человека, которому не стоит становиться на пути. Мужчина засмеялся.

– У вас острый глаз, господин Ловефелл, – сказал он с одобрением. – Это хорошо о вас говорит, хорошо. Позвольте мне представиться. Я Мариус ван Бохенвальд, и я решил, что пришло время, чтобы я встретился с вами, ибо оба мы несём в сердцах жар истинной веры.

«Я попал в беду», – уныло подумал Ловефелл, но лишь вежливо склонил голову.

– Не беспокойтесь, дорогой мастер, в связи с моим присутствием, ибо я пришёл как друг, а может, и для того, чтобы разъяснить вам некоторые вопросы, которые от вас до сих пор скрывали.

– Упаси Боже, чтобы я принуждал вас к каким-либо откровениям, – ответил инквизитор, понимая одновременно с произнесёнными словами, что перед ним стоит человек, которого никоим образом нельзя было бы принудить к чему бы то ни было.

Мариус ван Бохенвальд искренне улыбнулся.

– Мне известен ваш интерес к одной женщине, и я пришёл объяснить вам, что это дело не стоит ни вашего времени, ни вашего внимания.

– С полным смирением принимаю этот совет, – ответил Ловефелл. – И не промедлю ему последовать.

– Меня это очень радует. – Ван Бохенвальд, очевидно, хотел кивнуть, но подбородок помешал ему это сделать. – Так же, как меня радует ваш интерес к одному мальчику, за начинаниями которого мы наблюдаем с далеко простирающейся доброжелательностью.

«Сейчас будет какое-нибудь «но»», – подумал Ловефелл.

– Однако, несмотря на всю, как я уже упоминал, нашу доброжелательность, мы не думаем, чтобы в его случае следовало предпринимать действия слишком поспешные, направленные на то, чтобы, как бы это сказать, в любой форме выделять его в будущем, ближайшем или дальнейшем. Оставим это дело его естественному течению. Не будем также нагружать других людей весом ни для чего не нужных им знаний о семье парня и его прошлом.

– Всё будет сделано в соответствии с вашими пожеланиями, господин ван Бохенвальд, – ответил Ловефелл. – Впрочем, я уже позволил себе принять соответствующие меры, – добавил он, думая о разговоре с Куттелем.

– Я рад, что ты так хорошо меня понимаешь, Арнольд, – сердечно сказал ван Бохенвальд.

– К вашим услугам.

Должен ли он рассказать толстяку о встрече с колдуньей, и – прежде всего! – о Шахор Сефер? Может быть. Но он не мог заставить себя это сделать. Сначала надо было всё обдумать, привыкнуть к видениям из прошлого, которые всё сильнее атаковали его разум. Впрочем, пока никто не мог его ни в чём упрекнуть. Только когда он доберётся до Амшиласа, это станет серьёзной проблемой, и ему придётся принимать решение, рассказать ли начальству о тайне Чёрной Книги. Ибо если они уже знают о связанной с ней тайной... Если они знают о старой ведьме, Катерине, Мордимере и Нарсесе... И если они знают, что Ловефелл знает... И если Ловефелл не подаст отчёт... «О да», – мысленно вздохнул инквизитор. – «Тогда, по всей вероятности, они превратят мою жизнь в ад».

– Инквизиториум напоминает башню, Арнольд. Ты стоишь на одном из верхних этажей этой крепости, и, озирая мир, ты видишь гораздо дальше, чем обычные люди или даже подавляющее большинство инквизиторов. Но ты хорошо знаешь, что над тобой есть ещё этажи, на которые, вероятно, ты когда-нибудь будешь приглашён.

Ловефелл молча кивнул. В жесте не то благодарности, не то согласия с таким поворот дел.

– Может быть, и над тобой есть этаж, о существовании которого ты даже не подозреваешь, – сказал он спокойно, потому что, вопреки здравому смыслу, решил уязвить ван Бохенвальда.

Толстяк только рассмеялся. Он смеялся так искренне, что аж задрожали его жирные щёки, затряслись многочисленные подбородки, заколыхалось огромное брюхо.

– Арнольд, дорогой Арнольд! – выдавил он. – Я свято верю, что надо мной не один этаж, а целая новая башня.

Он весело махнул рукой.

– Этаж, говорит. Вот это здорово!

Он повернулся и кивнул Ловефеллу на прощание.

– Прощай, весельчак, – сказал он сердечным тоном.

– С Богом, мистер ван Бохенвальд, – ответил инквизитор, и на этот раз ему уже было не до шуток.

Толстяк отошёл утиным шагом, и его большой зад дрожал, как фургон, полный сена.

– Ты потратил много времени, чтобы найти мать. А случалось ли тебе подумать об отце? – Спросил он, даже не поворачивая головы.

Ловефелл наблюдал, как он уходил, раздвигая толпу, словно бесформенный галеон, плывущий среди лодок.

– Случалось, – ответил он, но был уверен, что его уже никто не услышал.

Второй этаж башни

Саламандра смотрела на Ловефелла глазами, напоминающими мерцающие искорки.

– Найдёшь меня в багровом пламени, – пропищала она.

Инквизитор наклонился и позволил зверушке взойти на ладонь, но она лишь промелькнула на его запястье, спрыгнула и исчезла в кустах. По-видимому, роль, которую ей назначили, начиналась и заканчивалась на произнесении этого предложения.

– Найдёшь меня в багровом пламени, – повторил Ловефелл. – Я знаю, что это значит, но не знаю, кто тебя прислал.

Он подождал, пока успокоятся дрожащие на ветке листочки, потом встал.

– И не знаю также, для чего я потребовался. – Вдруг он улыбнулся собственным мыслям. – Хотя голову дам на отсечение, ни для чего хорошего, – добавил он.

Полученное сообщение исходило от человека, умеющего заклинать магических существ и знающего об умении Ловефелла путешествовать в иномирье. Это во-первых. Во-вторых, сам вид отправленного существа тоже о кое о чём свидетельствовал. Разве таким образом таинственный посланник не демонстрировал характер своего хозяина? Разве, в таком случае, это не был маг или ведьма, которые специализировались в использовании стихии огня?

* * *

Ловефелла окружали языки пламени, сияющие всеми возможными цветами. Однако только один из них можно было назвать багровым. Инквизитор осторожно сделал шаг в его сторону, а потом столь же осторожно протянул руку и окунул пальцы в огонь. Пламя, казалось едва тёплым, как перчатки, нагретые у костра. Но когда Ловефелл вытащил из него руку, он увидел на ней надпись: «Если ищешь её, найдёшь меня».

Слова были написаны на персидском языке, но с помощью арамейского алфавита. Это тоже был явный сигнал. Да и послание было более чем ясно. Кого ещё мог иметь в виду таинственный маг, если не Прекрасную Катерину?

Ловефелл до этого уже задавался вопросом, может ли простой трюк с астральной нитью, который он применил в поисках Анны-Матильды и позже Мордимера, дать хоть что-нибудь на этот раз. Катерина почти со всей уверенностью была в монастыре Амшилас, но инквизитор хотел убедиться, что слово «почти» имеет в данном случае значение. Однако после разговора с Мариусом ван Бохенвальдом поиски ведьмы могли быть истолкованы как нарушение выданных предписаний. В Амшиласе ценилась инициатива, интеллект и любовь не только к истине, но и процессу достижения этой истины. Но в Амшилас принимали только тех, для кого было характерно абсолютное послушание. С другой стороны, однако, они прекрасно знали, что послушание на поле боя иногда бывает губительно для армии, слушающейся приказов заблуждающегося генерала. А чем же ещё были инквизиторы, если не армией, яростно сражающейся с врагом, который, как «лев рыкающий», скрывался повсюду, куда только дотягивался взгляд? Ловефеллу задали бы лишь несколько вопросов: для чего ты ищешь эту женщину? Почему ты хочешь узнать больше о её жизни и способностях? Кому должны послужить знания, которые ты получишь? И, честно говоря, инквизитор, не очень представлял себе, как ответить на так поставленные вопросы. Или, может, не совсем так. Смог бы ответить, но сомневался, что ответы удовлетворили бы вопрошающих. Ибо он знал, что, узнавая о Катерине, узнает и о её сыне. И тогда, может быть, узнает, как восстановить Шахор Сефер, независимо от того, что это могло бы означать для того, кто носил в себе Книгу.

– Если ищешь её, найдёшь меня, – повторил он.

И в этот момент он понял, что может спокойно послать астральную нить, потому что она вовсе не приведёт его к Катерине. Кто-то, кто передавал ему сообщение, по-видимому, знал, что инквизитор будет искать ведьму, и, вероятно, умел сплести такое заклинание, чтобы астральная нить вывела Ловефелла не к ней, а к...

Вот именно: к кому?

* * *

Ловефелл переносился в иномирье при помощи способа, который был не только неприятен и мучителен, но и нёс с собой угрозу для жизни и не позволял слишком долго оставаться в грозной вселенной. Тем не менее, инквизитор был уверен в том, что когда-то, давным-давно, когда его ещё называли Нарсесом, он мог проникать в иномирье с естественной лёгкостью, а с проблемами, с которыми он сталкивался в данный момент, могли помочь его ученики. Так или иначе, у него не было теперь ни прежней силы, ни прежней власти. Ба, он даже не совсем понимал, каковы же были эта сила и эта власть. Что не мешало ему считать прошлую жизнь полностью лишённой значения. Как Нарсес он был невероятно богат, тысячи слуг и учеников выполняли каждый его приказ, а сильные мира сего били перед ним челом, ползая на животе по мраморным полам. Он имел доступ к наитайнейшим знаниям, а каждое движение его губ встречалось с напряжением, не формулируют ли они заклинание, которые может сотрясти мир. Но когда он познал свет явившейся Истины, когда отдал себя служению Христу, его прежнее бытие вызывало в нём в равной степени как отвращение, так и жалость.

Он переключил внимание на длинный чёрный волос, который он снял с расчёски, отданной ему Зеедорфом, и который, как он верил, был волосом, принадлежащим Прекрасной Катерине. Он вызвал астральную нить, и тогда произошло то, чего произойти не было должно. Прежде чем он успел что-либо сделать, что-то, что находилось на другом конце нити, оплело его, схватило и унесло в пространство иномирья. Он, должно быть, на мгновение потерял сознание, ибо когда он уже приземлился на земле, то увидел, что находится в розовом саду. Веерообразные чашечки цветов складывались во фразы: «Наидостойнейший Нарсес, добро пожаловать в дом своего наипокорнейшего раба Арсанеса». «Арсанес», – попытался вспомнить Ловефелл. Это имя не только не звучало, как колокол, но даже не звякало, как маленький колокольчик. Тем не менее, судя по восточному звучанию имени, по всей вероятности, это был кто-то, кто знал Нарсеса. Инквизитор знал, конечно, что по-прежнему находится в иномирье. Но теперь он находился в его анклаве, созданном могущественным магом. Этот волшебник построил себе в своём воображении безопасное убежище, где он оставался душой и разумом. Его тело, казалось бы, лишённое жизни, покоилось в каком-то логове. Ловефеллу оставалось только надеяться, что время, текущее здесь, не совпадает со временем в реальном мире, ибо тогда он мог, вернувшись, увидеть собственное, мёртвое уже тело. Пока, однако, ему не оставалось ничего другого, кроме как подойти к резным дверям и нажать на золотую ручку.

* * *

Комната ничем не напоминала мастерскую чернокнижника, так же, как не напоминал его и сам хозяин. Арсанес был одет в красный шёлковый халат, расшитый золотыми драконами, и красные тапочки с загнутыми носами и золотыми помпонами. У него было смуглое лицо и глаза, затенённые длинными ресницами. Из-за завитых, посыпанных золотой пудрой волос, спускавшихся ниже его плеч, его можно было бы принять за рослую женщину, если бы не квадратная, властно выдвинутая нижняя челюсть, которая придавала лица тревожащее выражение жестокости. Конечно, Арсанес не должен был выглядеть именно так на самом деле. На самом деле он мог быть стариком, юношей или даже женщиной. Его нынешний облик, как и все окружающие инквизитора декорации, были ничем иным, как отражением воли Арсанеса в иномирье. Чернокнижник хотел жить в доме, окружённом розовым садом, и хотел выглядеть так, как он выглядел. Это весьма красноречиво свидетельствовало о его мастерстве и мощи. Настолько значительных, что Ловефелл имел лишь смутное представление о том, как можно добиться подобного эффекта. Сам он мог пребывать в иномирье лишь в течение нескольких минут, не говоря уже о таких сложных действиях, как изменение его структуры. Он мог только надеяться, что кто-то, кто задал себе столько труда, не привёл сюда Ловефелла лишь для того, чтобы его убить.

– Господин мой и учитель, Нарсес, владыка пламени! – Арсанес опустился на колени и склонил голову так низко, что обмёл волосами пол. – Ты осчастливил своим присутствием твоего недостойного слугу.

Ловефелл спокойно присел на кресло. Он отметил, что Арсанес носит на пальцах золотые перстни с рубинами, а из-под рукавов халата выглядывают массивные браслеты. Конечно, тоже из золота, искрящегося от вставленных в него рубинов.

– Меня зовут Арнольд Ловефелл, и я имею честь быть инквизитором. Не называй меня ни учителем, ни, тем более, Нарсесом, – холодно приказал он.

Чернокнижник поднял голову и встал с колен, но остался с согнутой спиной, словно невидимая сила парализовала его в середине глубокого поклона.

– Прости, что я осмелюсь не послушать тебя, учитель. Но лишь потому, что, когда наступит великий день, в который ты возвестишь миру, что снова хочешь быть наисильнейшим Нарсесом, горе всем, кто сделал тебя жалким Арнольдом Ловефеллом. И горе всем, кто, зная, кто ты на самом деле, называли тебя этим фальшивым именем.

Мужчина дважды плюнул с отвращением на пол, как будто само имя и фамилия инквизитора осквернили его уста. Потом растёр плевки подошвой. Как ни странно, всё это он сделал, будучи по-прежнему согнутым пополам.

Ловефелл обратил внимание, что Арсанес употребил слово «когда», а не «если». «А значит, либо он свято верит, что я стану тем, кем был, либо хочет, чтобы я в это поверил», – подумал он. В любом случае, инквизитор не собирался обращать внимания на определение его «жалким Арнольдом Ловефеллом». В конце концов, он и в самом деле был жалким осколком стекла, отражающим свет, исходящий от величия Господня. Арсанес, безусловно, не это имел в виду, но попал, однако в самую суть.

– Ты так сильно меня боишься?

Чернокнижник склонился к земле ещё сильнее. Ловефеллу было неуютно от одного только взгляда на него.

– С людей столь неосторожных, что осмелились оскорбить твоё величие, ты сначала приказывал содрать кожу, а потом красных, словно лепестки прекраснейших роз в саду Семирамиды, приказывал варить в кипящем масле. Благодаря твоей не имеющей равных магии они не теряли сознание, а умирали только тогда, когда в милости своей ты позволял им умереть. Так ты спрашиваешь, боюсь ли я тебя, почтенный учитель? Я боюсь даже эха, повторяющего твой вздох.

Только когда волшебник рассказал, как Нарсес поступал с врагами, Ловефелл осознал, что эти слова были правдой. Он увидел тень прошлого перед глазами. Верещащего без памяти человека с содранной кожей, которого опускали в парящий котёл. Он видел себя, как он сидит на троне и, улыбаясь, ест виноград. Но эти видения прошлого, казалось, касались его в той же степени, что и когда-то просмотренные изображения. Да, он, действительно, как был Нарсесом, так и никогда им не был.

– Я служу теперь иному Господину, – сказал он. – Кроме того, ты можешь выпрямиться, а также сесть, если сочтёшь, что сидя тебе будет удобнее.

– Мастер Нарсес был сам себе господином, – ответил Арсанес.

Он выпрямился и присел на край стула.

– Я осмелюсь это сделать лишь потому, что это позволил мне ты, о колодезь мудрости.

– Как будто это было возможно. – Ловефелл пожал плечами, возвращаясь мыслью к предыдущим словам Арсанеса. – Я был... Он был, – поправился он – глупцом. Жестоким, бессмысленным, самонадеянным, я не отрицаю, что сильным, но, тем не менее, глупцом. Ты тоже, если веришь в подобные глупости. Никто не является господином самого себя, а может быть им лишь в пределах ограничений, истекающих из воли Божьей.

Чернокнижник не казался ни оскорблённым, ни удивлённым словами инквизитора.

– Когда-нибудь свет твоей мысли проникнет сквозь заслоны, которые создали поклонники ложного Бога, – спокойно ответил он. – Когда-нибудь ты поймёшь, что я имею в виду, господин. Однако, осмелюсь заметить, не для того ты пришёл в этот мир, о величайший из магов, чтобы спорить со мной о чудесах прошлого. Ты соизволил здесь появиться, чтобы узнать правду о женщине, не правда ли? О той, которую называли Прекрасной Катериной, и чей недостойный бастард носит в себе Шахор Сефер. В этом ли я могу тебе послужить, о ты, кто есть свет в глазах своих последователей?

– Так и есть, – ответил Ловефелл. – Боюсь, однако, что если я останусь, чтобы тебя выслушать, то...

Из-за плотной занавески полным достоинства шагом вышел пушистый белый кот. Он гордо задрал хвост, а его жёлтые глаза яростно зыркнули в сторону инквизитора. Он подошёл к Ловефеллу и без предупреждения прыгнул ему на колени. Как ни странно, даже это движение коту удалось выполнить с достоинством.

– Прости, бог пламени... – Арсанес вскочил на ноги. Ловефелл поднял руку.

– Оставь, – приказал он и почесал животное за ухом.

– С твоим телом ничего не случится, – заверил волшебник, схватывая на лету опасения Ловефелла. – По крайней мере, пока твой недостойный слуга может принимать тебя в этом доме, который не может служить даже хлевом для свиньи, которая...

– Довольно, – приказал инквизитор. – Говори, если есть что сказать.

– Поверь, мастер Нарсес, что моё сердце трепещет от пронзительного наслаждения, что я, который был всего лишь учеником твоих учеников, теперь могу поделиться с тобой знаниями, которые ты ищешь. – Чернокнижник снова присел на краешек стула.

Или, вернее, поделиться со мной той частью знания, которую ты хочешь, чтобы я узнал, поправил его мысленно инквизитор. Ты опасный человек, Арсанес, и я думаю, что своего учителя ты так же сильно ненавидишь, как и, не сомневаюсь, боишься его. Но я, Арнольд Ловефелл, инквизитор из Амшиласа, тебе для чего-то нужен. У меня есть что-то, что ты хочешь получить, хотя, Бог мне свидетель, я не уверен, что это может быть. Но зато я глубоко верю, что ты пойдёшь на многое, чтобы у меня это забрать.

– Говори, – повторил он. – Говори всё, что ты узнал о женщине.

– До меня дошли слухи, что она рискнула вызвать князя Берития...

– Она призвала Берития? – Прервал его Ловефелл, не поверив в первый момент словам чернокнижника. – Мы говорим об одном и том же Беритии, убийце, описанном в Гоэции царя Соломона?

Кот поудобнее устроился на коленях инквизитора с глубоким, басовитым урчанием.

– Именно о нём, о величайший из мудрецов. Она призвала волков, медведей и льва, чтобы заключить его в круг природы и заставить выполнять её никчёмные приказы.

Ловефелл в очередной раз подумал, насколько необыкновенной женщиной была мать Мордимера. Он определённо чувствовал к ней не симпатию, но нечто вроде уважения, с каким командир армии слушает о необыкновенных подвигах врага. Впрочем, кто мог знать, кем была сегодня Прекрасная Катерина? Всё ещё враг? Уже союзник? А может, как одно, так и другое? Прошло всего четыре года от её пленения, но в Амшиласе не время имело значение, но святой пыл монахов и инквизиторов, занимающихся заключёнными. За четыре года из этой глины можно было сформировать новую скульптуру, и Ловефелл надеялся, что именно так и произошло в этом случае.

– Это ей удалось?

– Она соткала магию с почти таким мастерством, как если бы имела честь быть подножием у твоих ног. – Чернокнижник опустил голову. – Но приказала Беритию, что он посвятил своё время и свои силы Роксане, твоей смиренной рабе и ученице. Как ты изволил утверждать: талантливейшей. Он осмелился отказаться от выполнения этого приказа.

– Роксана, – повторил Ловефелл, и память создала перед его глазами образ черноволосой красавицы со смуглым лицом и глазами цвета озёр, скрытых среди гор Гиндукуша. – Я помню Роксану. Да, мне кажется, я её помню... Что сделала тогда Катерина?

– Она наказала князя Берития болью, какой он не испытывал со времён, когда ты, о острие вершины власти, соизволил одарить его мукой пламени. Эта девка приказала льву, чтобы тот его сожрал. Разве не мило? – Чернокнижник рассмеялся по-настоящему, искренне и радостно, но потом сомкнул губы и склонил голову в знак полной покорности и уважения. – Мой господин, по всей вероятности, представляет себе ярость князя Берития, когда в конце концов ему удалось вернуться.

– Я даже не предполагал, что его можно удержать в круге природы. Я сам, – Ловефелл закрыл глаза, чтобы позволить течь воспоминаниям, – я сам призвал его в круг огня. Окружил ифритами... Когда-то...

– Я бы и не решился на подобную попытку, – сказал Арсанес. – Я, который изучал прекраснейшее и благороднейшее из искусств дольше, чем длилась жизнь большинства людей. Так сколь великую силу имела женщина, которая смогла это сделать? А она была шлюхой, учитель. Капризной, словно горный ветер. Влюблённой в себя и красивые предметы, словно жена престарелого визиря. Величайшее и благороднейшее из искусств она воспринимала по образу и подобию возлюбленного, которого раз принимает с любовью, чтобы потом заняться кем-то другим. Представь себе, господин, сколь огромную силу она могла бы иметь, если бы прошла тщательное обучение, если бы получила даже не благодать испить мудрости, струящийся из твоих уст, но благодать служения слабейшему из твоих учеников. Обладает ли её бастард подобными способностями?

Арсанес задал этот вопрос как бы между прочим, и Ловефелл так же, как бы между прочим, ответил:

– Его ценность подобна ценности закрытой коробки, в которой покоится золото.

– Я верю, что в своей безмерной мудрости учитель моих учителей нашёл способ, чтобы открыть эту коробку? Или... разбить её?

Ловефелл подвигал пальцами по шкуре разлёгшегося на его коленях животного, а кот посмотрел на него янтарными глазищами и от удовольствия запустил когти ему в бедро.

– Быть может, – ответил инквизитор. – Безусловно, я дам тебе знать, когда придёт подходящее время.

– Я не достоин, чтобы кожа, содранная с моей спины, служила половиком, по которому будут ступать твои святые ноги! – Воскликнул Арсанес. – Но знай, что я с нетерпением жду тот славный день, когда Шахор Сефер вернётся в руки законного хозяина.

«Если Нарсесу приходилось каждый день говорить с такими чудаками, я не удивлён, что он всё время был в ярости», – подумал Ловефелл. Он знал, однако, что не должен дать себя обмануть первому впечатлению. Чернокнижник мог казаться слугой, ослеплённым блеском господина, мог создать впечатление пресмыкающегося идиота, но на самом деле он должен был быть опытным и сильным человеком. – «В конце концов, он выжил при дворе Нарсеса, что не было, как мне кажется, такой уж лёгкой задачей. А Арсанес не только выжил, но ещё и в совершенстве обучился тёмному искусству».

– О, конечно, ты этого достоин, – ответил инквизитор лёгким тоном. – Если Нарсес вернётся, я напомню ему о твоих словах.

Может, ему показалось, что Арсанес побледнел, услышав это предложение?

– Где сейчас Катерина? – Спросил он его.

– Там, где и ты был, о господин, сила которого извергается, словно прозрачные источники Эльбруса, – сказал покорным тоном чернокнижник. – В грязном хлеву, называемом последователями ложного Бога Монастырём Амшилас.

– Ты знаешь, кто она сейчас?

– Нет, учитель. – По лицу колдуна пробежала судорога, и Ловефелл был уверен, что в этот момент Арсанес представил себе, что он сам попадал в монастырские подземелья. – Но я подозреваю, что...

– Что её сломали, – закончил за него Ловефелл. – Ибо если уж они смогли сделать это со мной...

Арсанес изо всех сил пытался сделать вид, что не услышал этих слов.

– Смею полагать, господин, что женщина выполняет волю наших врагов. Но, может быть, ошибаются те, кто считает, что лаву, бьющую из кратера вулкана, можно загнать обратно в глубь земли.

«Похоже, он говорит обо мне», – подумал инквизитор. – «Но пусть его. Если он хочет верить, что я стану когда-нибудь Нарсесом, пусть верит. Но я, как Бог свят, не собираюсь возвращаться туда, откуда пришёл. Ибо я не только прошёл слишком долгий путь. Важнее, что быть тем, кто я есть, это выбор моего сердца».

– Так значит, женщина в Амшиласе, – сказал он, с одной стороны радуясь, что его подозрения были подтверждены, с другой опасаясь, что в такой ситуации он ничего уже не будет в состоянии сделать.

– Именно так, учитель, – подтвердил чернокнижник.

– Зачем ты оставил мне сообщение? Зачем ты хотел меня видеть? Ты ведь знаешь, кто я, и знаешь, что я должен доставить в Амшилас и тебя.

– Господин мой и повелитель, ты Нарсес, Пламя Персии, и ты останешься им во веки веков. Арнольд Ловефелл это лишь грязные лохмотья, которые ты сбросишь, чтобы снова засиять блеском, потрясающим твоих верных учеников. Я осмелился оставить тебе сообщение, чтобы ответить на все вопросы, которые ты захочешь задать.

– Почему я не должен сдать тебя в Амшилас? – Спросил Ловефелл. – Ты, наверное, знаешь, что там люди приобретают необычайный дар беседы и стараются ответить на вопросы, причём ещё до того, как они будут заданы.

– Не сомневаюсь, что именно так и есть, – сказал чернокнижник. – Но здесь, в этом месте, не действует сила Арнольда Ловефелла, или, в любом случае, не действует с такой силой, чтобы он мог заставить меня что-либо сделать.

– Может да, может нет, – сказал инквизитор. – Но ты прав: почему сейчас мы беседуем здесь? Тебе не кажется, что противостояние и насилие являются последним средством, от которого должен удерживаться разумный человек?

– Свет истины в твоих словах затмевает солнечный блеск, о почтенный, – ответил Арсанес. – Спрашивай, о господин, и твой недостойный раб будет польщён.

– У меня много вопросов, – сказал Ловефелл. – Давай начнём с самого простого: кто учил ведьму? Кем была старуха, которая рассказала мне о Шахор Сефер?

– Старуха? – удивился волшебник. – Прости, величие пламени, но я не знаю никакой старухи. Ведьму нашла Роксана, и она её обучала в течение нескольких лет. Она же скрывала нашу священную Книгу от глаз псов, служащих ложному Богу.

– Вот как...

Теперь для Ловефелла стали ясны слова умирающей ведьмы. «Забрала у меня всё. Молодость, красоту, силу. Твоя страшная магия, учитель». Разве не именно так она сказала? А значит, она использовала заклинания настолько мощные, что они уничтожили её тело. Всё для того, чтобы скрыть Чёрную Книгу от глаз инквизиторов. Ловефеллу пришлось признать, что у ведьмы не было недостатка решимости и веры.

– Я понимаю, – прошептал Арсанес. – Она пожертвовала жизнью, чтобы Шахор Сефер не попал в руки врагов. Она использовала магию огня, не правда ли? – Он покачал головой. – Она должна была знать, что столь мощный предмет не даст заклясть себя в пламени и пепле без последствий. А потом у неё ещё нашлось достаточно сил, чтобы скрыть Книгу в бастарде... Не зря ты говорил, что она была любимейшей из твоих слуг, о колодезь неиссякаемой мудрости, – добавил он сразу после с этой фальшивой сладостью в голосе, которая с самого начала не нравилась Ловефеллу.

– Роксана... – Перед глазами инквизитора снова появилась смуглая красавица из прошлого, так не похожая на отвратительную ведьму, которую он видел, когда она умирала на сгнившем одеяле. – Я любил её. Она радовала меня.

Он перевёл взгляд на Арсанеса. При этом он пошевелился, и кот вздрогнул на его коленях, поднял голову и посмотрел с явным упрёком на человека, который заставил его переложить лапы.

– Как его поймали? – Спросил он, и ему было действительно интересно, каким образом инквизиторам удалось укротить столь мощного мага, каким был Нарсес.

Чернокнижник лишь развёл руками.

– Прости, отец огня, но я не обладаю этим знанием. Говорили, что при твоём дворе был предатель, пусть его сердце бросят на съедение собакам, который заманил тебя в Византию. Только Роксане удалось вырваться из ловушки. В течение многих лет она не прекращала поиски, пока, наконец, не нашла женщину, которая могла хранить Шахор Сефер до твоего славного возвращения.

– Так значит, это должна была быть Катерина, – сказал Ловефелл. – Почему, в таком случае, Роксана провела ритуал с сыном, а не с матерью?

– Она знала, что последователи ложного Бога напали на след этой женщины, почтенный Нарсес. Она бросила им её как приманку, чтобы отвлечь их взгляд от истинного сокровища. И приманка была настолько ценной, что её замысел полностью удался. По крайней мере, на некоторое время, – вздохнул он с непритворным сожалением.

– Почему она не вернулась с Книгой в Персию? – Спросил Ловефелл, которому поведение ведьмы казалось, столь же дерзким, сколь и необъяснимым.

– А почему я не вернулся? – Снова вздохнул Арсанес и потом быстро добавил: – Я уже спешу с ответом, безупречный столп мудрости. Нам некуда было возвращаться, почтенный Нарсес. Твои враги подняли восстание, разграбили наши дворцы, убили учеников. Верным не хватило неизмеримой силы, которую давало твоё сияние. Теперь Персия для нас столь же опасна, как и земли, где правят псы Христа.

Это, конечно, была интересная новость. Так значит, на Востоке произошёл переворот. Как обычно. Из того, что сообщали шпионы, в Персии постоянно вспыхивали бунты, заговоры и восстания. Аж диву даёшься, что огнепоклонники имели ещё довольно сил, чтобы убивать христиан, если они столетиями с непрестанным рвением убивали друг друга. Шахи, короли и князья от Средиземного Моря до вершин Гиндукуша, от диких степей Сарматии до Моава и Идумеи, казалось, на века застряли в сумасшедшем круге войн, чередующихся с короткими минутами мира, которые не означали ничего большего, чем то, что год или два никто не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы поднять меч против врагов. Тогда правили бал интриги и усердно работали убийцы. Ловефелл знал, что маги-огнепоклонники, конечно, участвуют в этой борьбе. Впрочем, в недрах самого культа также существовало множество групп, ответвлений, фракций, борющихся друг с другом с необыкновенной беспощадностью. И, как видно, сторонники Нарсеса потерпели в отсутствии своего лидера разгромное поражение.

– Те, кто уцелел, ждут твоего славного возвращения, о почтенный, – продолжил Арсанес. – Некоторые укрылись в незавоёванных твердынях Эльбруса, другие бежали аж на Красное Море и окутанные вечными снегами горы Куньлуня. Но тысячи встанут под твои знамёна, когда ты позовёшь их в бой. Они придут с востока, запада, юга и севера, чтобы нести факел мести.

Ловефелл только вздохнул, услышав эти слова, и задумался, насколько пыл Арсанеса был искренним и насколько наигранным.

– Зачем ты хотел, чтобы я знал, где Катерина? – Спросил он.

– Мой долг – предупреждать желания моего господина.

– Ведьма уже не имеет ничего общего с Чёрной Книгой, – сказал инквизитор. – Разве не так?

Чернокнижник отвёл взгляд.

– Не хочешь ли отведать вина, невозмутимый океан справедливости? У меня есть сорта, которые, может быть, и не удовлетворят вкусам...

– Я задал тебе вопрос, Арсанес, – прервал его Ловефелл. Перс опустил голову.

– Я не знаю ответа на этот вопрос, о ты, у ног которого лежит мир.

«Ты его знаешь», – подумал Ловефелл. – «Во имя Бога, Живого и Единого, я уверен, что ты его знаешь! Я уже узнал, что я ключ для открытия хранилища с Шахор Сефер, но не является ли вторым ключом ведьма? И если да, то по каким причинам именно она? Неужели из-за кровных уз, соединяющих её с мальчиком? А может, наоборот? Может, её убийство поможет открыть хранилище? Как я могу это узнать, если я даже не знаю, какое заклинание сплела старуха? И какую роль во всём этом должен играть ты, Арсанес? Действительно ли ты служишь Нарсесу, или его персидским врагам? А может, лишь самому себе?»

– Мой учитель не нуждается в советах такого человека, как я, который суть пыль у его ног, – сказал чернокнижник.

– Говори, – приказал Ловефелл.

– Если ты призовёшь ведьму к своему величию, как она могла бы не рассказать самые сокровенные мысли и намерения, как свои, так и тех, кто её заточил?

Во всём этом предложении не было ни слова правды. Ловефелл не обладал ни малейшим величием, которое ослепило бы ведьму, не мог её никоим образом призвать, даже если бы он захотел это сделать, а если бы встретился с ней с глазу на глаз, по всей вероятности, было бы не так легко вытянуть из неё правду. Не говоря уже о добыче информации о намерениях смиренных Слуг Божьих из Амшиласа.

Быть может, я мог бы соответственно подготовиться и вернуться, чтобы убить его, подумал он. Быть может, я мог бы заставить его рассказать, где он спрятал своё тело, а потом найти его и отвезти в Амшилас. Но не окажется ли он, случайно, более полезным, замышляя свои интриги в надёжном месте? А кроме того, действительно ли я готов сразиться с персидским чародеем на его территории и на его условиях? Не знаю, принесёт ли мне пользу победа, но поражение, конечно, захлопнуло бы передо мной двери, которые может открыть Арсанес. Не говоря уже о том, что в случае поражения он мог бы меня попросту убить в реальном мире, хотя, конечно, уничтожил бы тем самым надежды на воскрешение Нарсеса.

Одна книга, - подумал Ловефелл. Действительно ли она может так много значить? Так много, чтобы за неё боролись, как христиане, так и язычники? Чтобы она занимала мысли инквизиторов из Внутреннего Круга? Чтобы персидская ведьма пожертвовала ради неё здоровьем, красотой, и, в конце концов, жизнью? Что такого содержит Шахор Сефер? Какие заклинания или богооткровенные истины наполняют этот зловещий том? А может, это мифы, легенды или намеренно раздутые слухи преувеличили её значение? Может, за неё сражались не потому, что она заключает в себе силу, а потому, что считали, что она её заключает? Ловефелл знал, что значение имеет не фактическое значение предмета, а значение, присваиваемое ему людьми. Разве во времена голода не покупали буханку хлеба, заплатив за неё чистым золотом? Сумму, за которую в другом случае можно было бы купить не только буханку, но и всё поле, на котором выросли зёрна, используемые для её выпечки?

По-видимому, в Амшиласе не смогли добыть Чёрную Книгу, спрятанную в человеческом теле. Почему? Разве допрашивая Нарсеса они не узнали наитайнейших обрядов, заклинаний и ритуалов, отправляемых магами огня? Какой же была, таким образом, причина, по которой они выпустили Мордимера из своих рук, вместо того, чтобы попытаться разорвать заклинание, связавшее его с Шахор Сефер? Ловефелл не мог дотянуться до своих и не своих воспоминаний, касающихся этого вида магии. Он был уверен, что сам её использовал, но, кроме этой уверенности ему не оставалось ничего другого. Он чувствовал себя как человек, стоящий перед воротами города, и готовый поклясться, что когда-то пересекал их, но не имеющий ни малейшего понятия о том, что находится за стенами. Он знал, однако, что причин этой предосторожности может быть, по крайней мере, несколько. Заклинание может быть так искусно сплетено, что любая попытка его уничтожения уничтожила бы также и саму Книгу. Он осторожно поднял кота и поставил его на ковёр. Потом встал.

– Надеюсь, мы ещё когда-нибудь побеседуем, Арсанес, – сказал он.

– Мой господин всегда найдёт меня, используя ту же дорогу, что и сегодня. – Колдун опустился на колени, склонив голову так, что снова обмёл волосами ковёр.

Ловефелл отвернулся, подошёл к двери и нажал на ручку. В тот же момент перед его глазами взорвалось яркое пламя, и уже через минуту он очнулся, лёжа на полу в номере гостиницы рядом с перевёрнутым ушатом. На полу растеклась лужа воды. Но странно было не это, а тот факт, что на кровати сидел огромный кот, уставившийся на инквизитора скучающим взглядом. А этого произойти было не должно...

* * *

По мостовой грохотали колёса телеги, которую тащили две клячи. На уложенной на телеге деревянной платформе стоял привязанный к столбу почти голый мужчина с обритым налысо черепом. Для приличия ему было разрешено остановить только кусок полотна, повязанный на талии. Рядом дежурил палач в чёрном фартуке и натянутом на голову чёрном капюшоне. Время от времени он заносил за спину утыканный шипами ремённый кнут и хлестал осуждённого.

– За отвратительный грех содомии! – Кричал он басом при каждом ударе, а избиваемый мужчина орал так, что почти заглушал его слова. Его грудь и спина уже были все в крови и клочьях мяса.

Ловефелл остановился на минуту, но не для того, чтобы посмотреть на казнь, а чтобы переждать, пока облепившая улицу толпа не начнёт двигаться дальше, направляясь вслед за телегой. Инквизитор знал, что телега направляется на рынок, где осуждённый будет либо сожжён, либо, в виде милости, закован в колодки и выставлен на осмеяние и гнев толпы. А если ему не повезёт и если так решат градские скамьи, палач сожжёт ему внутренности докрасна раскалённым стержнем. Который будет всажен в тело через тот самый проём, который содомит имел наглость осквернить безбожным поведением, порождённым греховной похотью и дьявольским наущением. Ловефелл не видел особого смысла мучить людей, которые любят развлекаться иначе, чем большинство. Тем более что среди жирных престарелых приоров, аббатов и епископов немало было таких, которые женским прелестям предпочитали крепкие мальчишеские попки. Только их, разумеется, никто не посмел бы наказать, разве что только они слишком выставляли напоказ свои отклонения. Свирепая месть, как обычно, касалась только малых сих, оставляя великих грешников в сладкой уверенности, что они стоят выше законов божеских и человеческих.

Ловефелл немного отстранился, чтобы не дать возможности что-нибудь украсть крутящемуся в толпе карманнику, и именно в этот момент увидел фигуру, которую рано или поздно ожидал увидеть. Мариус ван Бохенвальд выглядел словно гора невыпеченного теста, на которую напялили бархатные тряпки и перевязали парчовым поясом. Когда он шёл, каждый кусочек его тела, казалось, дрожал и трясся так, что могло показаться, что он скоро развалится на куски. Его глаза, как обычно, наводили на мысль о яйцах, очищенных от скорлупы, а торчащие из широких рукавов руки заканчивались пальцами, каждый из которых напоминал белую бесформенную колбасу. Ловефелл давно научился тому, что человека никогда нельзя судить по внешности. Он уже видел подлецов с лицами херувимов, добряков, выглядящих злобными разбойниками, или богачей, одетых как бедняки из худших городских переулков. Он знал женщин, чьи сладкие речи скрывали измену, и мужчин с суровыми лицами, которые гадили в штаны, при виде врага на поле боя. Но при виде ван Бохенвальда он всякий раз не мог удержаться от смешанного с жалостью веселья. Это была лишь первая реакция, сильнее, чем голос разума, говорящий, что перед ним один из самых опасных людей, с которыми он имел возможность познакомиться, будучи Арнольдом Ловефеллом – инквизитором Внутреннего Круга.

– Дорогой Арнольд! – Весело воскликнул ван Бохенвальд. – Что за прелестный сюрприз! Как говорят: гора с горой...

– Несомненно, – вежливо ответил Ловефелл. – Рад тебя видеть, Мариус.

– Да... – Ван Бохенвальд обнял инквизитора за талию и двинулся вперёд, как большой буксир, тянущий за собой шлюпку. – Пошутили, посмеялись, пора перейти к делу, Арнольд.

– Я весь внимание, – сказал Ловефелл, перехватывая удивлённый взгляд проходящего мимо молодого человека.

«Ну да», – подумал инквизитор, – «я выгляжу сейчас как престарелый содомит в объятиях богатого любовника. Ему осталось только похлопать меня по заднице».

Он чувствовал интенсивный запах пота, исходящий от спутника (напоминающий тот особый вид запаха, который издаёт сыр, долго лежавший в тёплом помещении), смешанный с не менее сильным запахом восточных благовоний.

– Ты ведь знаешь, Арнольд, что в Амшиласе мы почти больше всего любим послушание? – Спросил ван Бохенвальд таким тоном, будто говорил, что больше всего любит рульку с капустой.

– Конечно, Мариус. – Ловефелл не был дураком, поэтому обратил внимание на слово «почти». Это давало ему некоторую надежду на будущее.

– Выше послушания мы, однако, ставим жар истинной веры, горящей в наших сердцах, который в твоём случае проявляется в виде жажды знаний, – добавил толстяк уже серьёзно.

Осуждённый завыл особенно громко, и ван Бохенвальд повернулся в сторону улицы.

– Бьюсь об заклад, что он кричит больше от страха перед ожидающим его дьявольским колом, чем от реальной боли, – заключил он.

«Значит, содомиту не повезло», – подумал Ловефелл. Дьявольским колом или адским хреном (как придумали шутники) называли раскалённый прут, применение которого должно было сжечь грех вместе с грешником. И такой, как видно, конец ожидал едущего на телеге осуждённого.

– Я думаю, что ты, Арнольд, предпочитаешь, скорее, общество девок, – заговорил ван Бохенвальд.

– Честно говоря, я забыл об огне, разжигающем плотские страсти, – ответил Ловефелл. – Хотя когда-то: да. Когда-то я предпочитал общество дам.

– Когда-то, когда-то, когда-то... – Толстяк замахал руками. – А я когда-то, представь себе, был стройным, словно тростинка.

Этого Ловефелл себе представить не мог, но кто знает, может быть, Мариус действительно когда-то больше напоминал человека, чем бесформенную груду жира.

Они уже отдалились от улицы и зашли в заулок, из которого вела дорога в сады, окружающие храм.

– Устал, – пропыхтел ван Бохенвальд. – Присядем на стену, Арнольд. Побеседуем.

– Пожалуйста, – ответил Ловефелл, ибо минутка отдыха в тени деревьев не могла навредить. При условии, конечно, что разговор с Мариусом можно было бы назвать отдыхом.

– Справедливо ли я предполагаю, что ты интересным способом проводил недавно свободное время?

– Свободное время? В жизни инквизитора? Да ты шутишь, Мариус, – осторожно ответил он. Толстяк засопел в явном изумлении.

– Может, ты хочешь о чём-то мне рассказать?

– Не думаю, Мариус. – Ловефелл сохранил спокойствие. – Потому что я направляюсь в Амшилас, и в Монастыре для меня будет большой честью написать отчёт о некоторых событиях. Если ты получишь соответствующее разрешение, то, наверное, и ты сможешь с ним ознакомиться.

– Ну, ну, – проворчал ван Бохенвальд. – Верёвка уже натянута. Не перетягивай её ещё сильнее.

Инквизитор посмотрел на него искренне удивлённым взглядом.

– Прости, но я не понимаю, о чём ты говоришь.

– Конечно. – Толстяк вытер тыльной стороной ладони лоб, покрытый крупными каплями пота. Но поскольку ладонь тоже была мокрой, это мало что дало. – Знай, что ты не сделал ничего, чего мы не хотели бы, чтобы ты сделал, – сказал он. – Ты посетил Арсанеса в соответствии с нашей волей, хотя эта воля не была тебе ни высказана, ни поручена.

Бохенвальд на мгновение замолчал, как будто ожидая комментария к своим словам, но Ловефелл не собирался говорить. Его не удивляло, что толстяк знал о его разговоре с персидским чародеем. Мало событий могло укрыться от внимания инквизиторов Внутреннего Круга, и хотя Ловефелл был одним из них, он не сомневался, что подлежал постоянному контролю. Так же как, наверное, аналогичному контролю подлежал также и Мариус ван Бохенвальд. Хотя интересно, что он мог ответить на вопрос: quis custodet ipsos custodes? [Кто устережёт самих сторожей? (лат.)]

Инквизитор задумался только, каковы будут последствия его беседы с персидским чародеем.

– Арсанес слишком хорош в искусстве, чтобы не разгадать, что ты послан нами, – продолжил Мариус. – Он, может быть, и не принадлежал к числу самых лучших учеников Нарсеса, но, как видишь, получил знания, позволяющие ему прозябать в им же созданном уголке иномирья. Мы не знаем, где он спрятал своё тело, мы не знаем, где он лежит наподобие трупа, не едя, не дыша и не двигаясь. И, честно говоря, эта проблема не мешает нам спать по ночам.

– Но...? – договорил Ловефелл, ибо знал, что должно последовать какое-то «но».

– Но когда придёт время, мы охотно перекинемся с ним парой слов. Посидим, поболтаем в Амшиласе, так, как мы привыкли говорить с людьми, у которых мы можем многому научиться и которых мы можем многому научить. Так же как когда-то мы беззаботно беседовали с тобой, Арнольд. – На лице толстяка появилась улыбка.

– Не помню, – спокойно и искренне ответил Ловефелл.

– Я знаю, – кивнул ван Бохенвальд, что далось ему с заметным усилием, так как опухшая шея и жирные подбородки не позволяли ему подобные манёвры. – Но это не относится к делу. Важно, что ты пришёл к нему по собственной воле, и ты дал ему, независимо от собственных взглядов, надежду, что вернётся мастер Нарсес. Чего Арсанес, наверное, в равной степени как боится, так и жаждет.

– А чего он хочет на самом деле? К какой цели стремится? – Решил спросить Ловефелл, на самом деле лишь для того, чтобы ван Бохенвальд подтвердил его подозрения.

– И ты знаешь, и я знаю, о чём мечтает Арсанес, и о чём мечтаем мы все. Шахор Сефер, конечно.

– Эта Книга принадлежала мне, – задумчиво проговорил Ловефелл. – Я её написал? – Тихо спросил он через некоторое время.

– Нет, Бога ради! – Искренне рассмеялся Мариус и встряхнулся, обдавая инквизитора капельками пота. – Ты даже на пике своей власти не был настолько силён, чтобы написать Чёрную Книгу. Хотя я признаю, что, как нам известно, ты включил в неё несколько весьма интересных комментариев.

Ловефелл не спрашивал, кто в таком случае написал Шахор Сефер, потому что знал, что ван Бохенвальд скажет ему об этом сам в тот момент, когда посчитает нужным это сказать.

– Если я знал содержание Чёрной Книги, – продолжил Ловефелл, – почему вы его не знаете? Мне казалось, что Нарсес поделился с вами всеми своими знаниями...

Он произнёс эти слова совершенно равнодушным тоном, и на самом деле ответ интересовал его не из-за того, что он сам когда-то был Нарсесом, но лишь из-за того, что ему показалось поразительным, что в Амшиласе не попытались извлечь всё, что знал персидский волшебник. Бохенвальд кивнул.

– Это правда, мастер Ловефелл. Нарсес изучал знания, содержащиеся в Чёрной Книге. Мы не думаем, однако, что он до конца изучил её секреты. Шахор Сефер – это как лабиринт, в котором может заблудиться даже искушённейший разум. Хуже, что в потайных комнатах этого лабиринта спрятаны бесценные сокровища, так искусно смешанные с бесполезной рухлядью, что часто не удаётся разобраться, что есть что. Разговаривая с Нарсесом, мы не изучили Чёрную Книгу. Мы изучили лишь то, что он из неё понял. А это может быть огромной разницей, мастер Ловефелл. Ба, мы уверены, что это огромная разница.

Инквизитор понимал эту точку зрения. Произведения колдунов или алхимиков часто действительно напоминали не столько, может быть, лабиринт, сколько разбросанные кусочки мозаики. Из них можно было составить много картин, но лишь некоторые становились настоящими произведениями искусства.

– Быть может, это сокровище не столь ценно, как все думают... – буркнул инквизитор.

Тот факт, что все уделяли так много внимания Шахор Сефер, ба, даже тот факт, что он сам, будучи ещё Нарсесом, по-видимому, ценил это произведение, не сбивало Ловефелла с толку. История знала много примеров, что даже мудрецы совершали дорого стоящие ошибки, давая себя обмануть подделками и фантасмагориями.

Мариус похлопал его по плечу.

– Об этом уже не волнуйся, Арнольд, – сказал он с широкой улыбкой. – А решения о том, что является зерном, а что плевелами, оставь принимать другим.

– Конечно, Мариус, – немедленно согласился Ловефелл.

– Есть те, кто ищет Шахор Сефер, чтобы её уничтожить, как также есть и те, кто охотно похитил бы парня, если бы они только знали, что он является хранилищем для Чёрной Книги. Поэтому нам нельзя никоим образом показать, что бастард Катерины интересует нас сильнее, чем это было бы в случае одарённого молодого инквизитора.

– А если он умрёт? Что будет с Книгой?

Бохенвальд развёл руками.

– Признаюсь честно, Арнольд, что в этом вопросе нас обуревают споры и сомнения. Я считаю, что Книга не исчезнет, ибо она слишком сильна, чтобы просто испариться, словно плевок на песке. Есть также люди, которых я считаю умными и достойными, утверждающие, что Шахор Сефер погибнет вместе с последним ударом сердца бастарда Катерины.

Ловефелл вспомнил, что когда он задал вопрос, должен ли он убить Мордимера, чтобы добыть Книгу, ведьма пришла в ужас. Она кричала, что Книга пропадёт вместе с хранилищем. Было ли это правдой, или Роксана всего лишь верила, что именно так и произойдёт?

– Почему бы не закрыть парня в Амшиласе? – спросил он. – Пусть сидит в келье, пока мы не найдём способ добыть Шахор Сефер.

– Найдём? – Злобно фыркнул ван Бохенвальд, сильно акцентируя последний слог. – Я не слышал, чтобы тебя приглашали к участию в раскрытии этой тайны.

– И люди, и вещи меняются, – поучительно ответил Ловефелл.

– Наверное, – сказал толстяк без убеждённости в голосе. – А что касается твоего вопроса, Арнольд, то, к сожалению, так поступить мы не можем. Мы можем только позволить ему жить нормальной жизнью. Обучить его настолько, чтобы он мог позаботиться о собственной безопасности, и издалека наблюдать за его поступками. Иногда ему помогать, если ситуация действительно этого потребует.

Ловефелл понял, а может, скорее, ему показалось, что он понял, что на самом деле имел в виду ван Бохенвальд. Мордимера не хотели закрыть в Монастыре, потому что, видимо, люди, желающие уничтожить Шахор Сефер, принадлежали также и к Внутреннему Кругу. Инквизитора не волновали внутренние разногласия в самом сердце Амшиласа, но он знал, что такие разногласия есть. Ему было плевать, пока они не препятствовали осуществляемой им миссии.

Толстяк посмотрел на Ловефелла, как будто читал его мысли. Инквизитор не думал, чтобы это было возможно, но не мог избавиться от ощущения, что во время каждого разговора с ван Бохенвальдом в его разума что-то пытается проникнуть. Что-то столь юркое и незаметное, как змея, скрытая в зарослях. Он не видел саму змею, а о его присутствии мог предполагать только по тому, что заметил почти неощутимое движение листков и стеблей. Это не было приятным ощущением, но Ловефеллу было нечего скрывать, ибо он выполнял свои обязанности так, как ему приказывали разум и совесть. Может быть, он зашёл слишком далеко, поддавшись любопытству, но разве не в раскрытии секретов в числе прочего заключалась его миссия?

– Ты помнишь наш разговор? О башне, которую напоминает Инквизиториум? – заговорил ван Бохенвальд.

Он даже не ждал ответа, будучи уверен, что Ловефелл не забыл этих слов.

– Так я вежливо приглашаю вас на немного более высокий этаж, мастер Ловефелл. – Он встал со стены с громким пыхтением и протянул инквизитору жирную, унизанную перстнями руку, и тот схватил её после почти незаметного колебания. Краем глаза он заметил только, что губы ван Бохенвальда шевельнулись, будто толстяк произносил какие-то слова, но потом не смог уже больше ничего увидеть, ибо почувствовал удар крови в голову и потерял сознание. Сознание вернулось вместе с кислым вкусом рвоты и головокружением.

Он стоял на коленях под стеной, и как раз на эту стену вываливал остатки съеденного сегодня завтрака.

– В первый раз всегда проблемы, – услышал он сочувствующий голос Мариуса.

Ловефелл повернул голову и увидел толстяка, который стоял всего в нескольких шагах от него, вгрызаясь в сочную грушу. Инквизитор увидел сок, текущий по пальцам ван Бохенвальда, и ему опять стало плохо, однако на этот раз он удержался от рвоты. Он встал и, вероятно, рухнул бы обратно на колени, если бы его не поддержала сильная рука товарища.

– Должен признать, ты и так хорошо это перенёс, Арнольд, – сказал ван Бохенвальд с признанием. – Я знал таких, которые выблёвывали собственные внутренности.

– Наверное, – Ловефелл услышал, как слаб его голос, – от них потом было не слишком много пользы.

Толстяк от души рассмеялся.

– В точку, мастер Ловефелл. Какую пользу мы могли бы извлечь из слабых, и как, предводительствуемые слабыми, мы могли бы победить в вечной и священной войне, которую ведём?

Инквизитор огляделся вокруг. Они стояли посреди небольшой пустой комнаты, пол которой был выложен квадратными плитами цвета песка. Через окна, составленные из цветных стёклышек витражей, пробивался тусклый дневной свет. Он поморгал веками, чтобы обострить зрение, и увидел, что изображённые на витражах сцены представляют горящих на кострах женщин. Произведение было сделано так искусно, что пламя, казалось, бушует под поверхностью стекла, а тела ведьм, казалось, корчились в муке.

– С возвращением в Амшилас, Арнольд, – сказал ван Бохенвальд.

– В Амшилас, – повторил оторопевший Ловефелл. – Как это в Амшилас? – Он пытался собраться с мыслями. – Мы перенеслись в Монастырь?

– Это не ковёр-самолёт, мастер Ловефелл, – фыркнул толстяк. – Но у нас ещё будет время на объяснения что, как и почему. Хотя, наверное, ты не сразу всё поймёшь. Теперь, однако, речь не об этом. Спешу сообщить тебе, Арнольд, что твоё любопытство будет удовлетворено. Скоро я приглашу тебя, чтобы ты познакомился с госпожой Катериной. Но сперва у нас есть одно дельце...

Он подошёл к двери и распахнул её настежь. Ловефелл увидел коридор с арочным сводом, по обе стороны которого стояли скульптуры. Та, что слева, изображала рыцаря в полной броне, вознёсшего над головой двуручный меч, та, что справа, инквизитора, держащего крест со сломанными перекладинами.

– Будь моим гостем, Арнольд. – Ван Бохенвальд вежливым жестом пригласил Ловефелла переступить порог.

Инквизитор двинулся вглубь коридора. Никогда раньше он не видел, чтобы какая-либо стена в Монастыре (не считая часовни и катакомб) была покрыта барельефами. Те, на которые он смотрел теперь, производили как минимум интригующее впечатление. Он бросил взгляд через плечо, чтобы убедиться, что толстяк идёт вслед за ним. Шёл. Но не это обеспокоило Ловефелла, а тот факт, что, насколько он помнил, в Амшиласе статуи не могли двигаться с места и стоять на страже дверей. Он резко развернулся, чтобы увидеть, как инквизитор с рыцарем становятся плечом к плечу, а крест прикасается к острию меча. Каменные глаза смотрели на него равнодушно. Это не было хитрой уловкой искусного механика. Движение статуй имело такую гладкость, какой обладают только живые тела, приводимые в движение сухожилиями, мышцами и костями, а не системой зубчатых колёс и рычагов. Не были они и големами, бездумно и послушно выполняющими любой приказ того, кто их оживил. Это были живые, чувствующие и мыслящие существа. Только вместо кожи, мышц, мяса и крови созданные из камня.

– Где мы на самом деле? – спросил он ван Бохенвальда, стараясь, чтобы его голос прозвучал твёрдо и уверенно.

Мариус развёл руками.

– Как я уже и говорил, Арнольд. На втором этаже башни. Посмотрим, понравится ли тебе вид, который ты увидишь из его окон.

Ловефелл ничего не ответил, только пошёл дальше вдоль коридора, а фигуры с настенных барельефов провожали его изучающими взглядами.

Эпилог

Ловефелл знал Монастырь Амшилас так, как мог узнать это огромное сооружение человек, для которого в течение многих лет оно было домом. Но домом особого рода, ибо часть помещений оставалась для инквизитора закрыта. Как фигурально, так и буквально. Теперь, когда он шёл в сопровождении Мариуса ван Бохенвальда по коридорам Амшиласа, он не мог избавиться от впечатления, что это неизвестное ему здание. Потому что вот, казалось, он поднимается по лестнице, ранее пройденной десятки раз, но вдруг оказывалось, что ведущий от неё коридор ведёт не направо (как он помнил), а налево. Вот его ожидал переход, протянувшийся над двором монастыря, а дорога вдруг вела вдоль массивной каменной стены. Вот памятная дверь в подвалы, которая здесь неожиданно открывалась на крутые ступени, сглаженные временем и подошвами обуви. Однако это по-прежнему был Монастырь Амшилас.

– Ты спускался в подземелья, в которых у тебя была возможность, – возможно, Ловефеллу показалось, или уголки губ ван Бохенвальда слегка приподнялись, – допрашивать подозреваемых. Взбирался на монастырские башни, чтобы с высоты взглянуть на землю, которую мы защищаем. Ты провёл много дней в наших библиотеках и лабораториях, где углублялся в секреты тёмных искусств, чтобы получить возможность более эффективно бороться с врагами веры.

Ловефелл не подтверждал слова Мариуса, ибо в этом не было необходимости.

– В конце концов, как один из немногих ты удостоился величайшей благодати и величайшей чести, получив возможность собственными глазами увидеть нашего Господа.

– Я храню в сердце этот образ, – ответил в соответствии с истиной Ловефелл.

– Как и мы все, – согласился с ним Мариус. – Так могу ли я сказать, что ты узнал Амшилас в глубь, в высь и в ширь?

На этот раз ван Бохенвальд ожидал от него ответа.

– Насколько мне было позволено: да, – ответил он.

– Амшилас не только здание, ширину, высоту и длину которого можно измерить. Это не только строение, архитектурные планы которого мы можем разложить на столе. Это много, много больше, мастер Ловефелл. Когда я открою эту дверь, и когда ты выйдешь на балкон, окружающий башню, в которой мы находимся, ничто уже не будет таким, как было. Готов ли ты, Арнольд?

– Не знаю, – честно ответил Ловефелл после долгого раздумья. – Думаю, что стоит, если ты думаешь, что я готов.

– Именно так я и думаю, – серьёзно сказал толстяк и толкнул дверь.

Инквизитор сделал шаг вперёд и, стоя на балконе, огляделся вокруг, ошеломлённый простирающимся перед ним видом. Бохенвальд был прав. С этих пор ничто уже не могло было быть таким, каким было до сих пор.

Content

Пекара Яцек Пламя и крест. Том 1.

Яцек Пекара Пламя и крест. Том 1.

Прекрасная Катерина

Пламя и крест

Шахор Сефер

Второй этаж башни