Хантер С. Томпсон

Ромовый дневник

Посвящается Хайди Опхайм, Мэрисью Руд и Дейне Кеннеди

Всадник мой с глазами ясными,

Что случилось с тобой вчера?

Покупала тебе я обновочки,

Все гадала: вернешься когда?

Твой гнедой уж здесь; седло алое.

«От крови», – подсказала родня.

Я-то верила: во всем свете нет

Никого, кто сильнее тебя.

Черная Айлин О’Коннелл, 1773 г.

Hunter S. Thompson

The Rum Diary

Перевод с английского

Печатается с разрешения The Estate of Hunter S. Thompson и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© The state of Hunter S. Thompson, 1998

Сан-Хуан, зима 1958 г.

В начале пятидесятых, когда Сан-Хуан еще только становился туристским городом, экс-жокей по имени Ал Арбонито построил бар на заднем дворе своего дома, что стоял на Кайе-О’Лири. Он назвал его «Алов дворик» и повесил вывеску над парадным входом, со стрелкой, указующей на проход к патио [1] между двумя полуразвалившимися халупами. Поначалу он торговал только пивом, по двадцать центов за бутылку, и ромом: дайм [2] за стопку, или пятнарик, если со льдом. Спустя несколько месяцев он стал подавать гамбургеры, которые сам же и готовил.

Уютное было местечко для выпивки, особенно по утрам, когда солнце еще прохладное, а с океана наползает солоноватый туман, придающий воздуху бодрящий здоровый привкус, который на короткие ранние часы удерживал свои позиции против душного, потогонного пекла, к полудню бравшего Сан-Хуан в клещи и державшегося часами после вечерней зари.

По вечерам здесь тоже было неплохо, хотя и не столь прохладно. Порой с моря поднимался бриз и, как правило, не обходил бар стороной благодаря отличному местоположению: «Алов дворик» стоял на самой верхушке холма Кайе-О’Лири, до того высоко, что если б в стенах патио имелись окна, можно было бы увидеть весь город у подножия. Впрочем, стена была сплошной и толстенной, так что смотреть оставалось только на небо да на рощицу банановых деревьев.

Шло время; Ал приобрел новый кассовый аппарат, потом купил складные деревянные столики для патио и, наконец, перебрался с семьей из дома на Кайе-О’Лири в пригородный urbanizacion [3] , что возле аэропорта. Он нанял детину-негра по кличке Трубочист, который мыл посуду, разносил гамбургеры и в конечном итоге выучился стряпать.

Свою старую гостиную Ал превратил в крошечную таверну с «живой» музыкой, причем пианист у него был из Майами: худющий печальноликий мужчина по имени Нельсон Отто. Инструмент поставили на полпути между коктейльным салоном и патио. Это был древний кабинетный рояль, окрашенный в светло-серый цвет и покрытый специальным шеллачным лаком для защиты от соленого воздуха – и семь дней в неделю, на протяжении всех двенадцати месяцев бесконечного карибского лета, Нельсон Отто сидел за клавишами, смешивая собственный пот с вымученными аккордами своей музыки.

В туристическом бюро любят вещать о прохладных пассатах, которые днем и ночью, круглый год ласкают-де берега Пуэрто-Рико, однако Нельсон Отто, судя по всему, был тем человеком, до которого пассаты добраться не могли. Час за часом сидел он в спертом, душном воздухе, наигрывая каденции затасканного репертуара из блюзов и сентиментальных баллад, покамест пот пропитывал подмышки цветастых хлопковых батников и капал с подбородка. Он вовсю честил «хреново пекло», да с таким жаром и ненавистью, что порой вконец портил мирный настрой заведения; народ даже вставал и уходил в соседний «Фламбойан-лаунж», где бутылка пива стоила шестьдесят центов, а стейк шел по три с полтиной.

Когда бывший коммунист по фамилии Лоттерман пожаловал из Флориды и взялся издавать «Сан-Хуан дейли ньюс», «Алов дворик» превратился в англоязычный пресс-клуб, потому как никто из журналистских перекати-поле и мечтателей, прибывших работать на новую газету Лоттермана, не мог позволить себе посидеть в дорогущих барах типа «Нью-Йорк», которые там и сям выскакивали в городе как неоновые поганки. Репортеры дневной смены и клерки толпами вваливались примерно в семь, а полуночники – то бишь ведущие спортивных колонок, редакторы и верстальщики – обычно прибывали en masse [4] где-то к двенадцати. Порой у Ала назначались и свидания, хотя обычным вечером любая девушка смотрелась здесь редкостной и эротичной штучкой. Белых женщин в Сан-Хуане вообще насчитывалось маловато; по большей части это были либо туристки, либо шлюшки, либо стюардессы. Неудивительно, что они предпочитали казино или бар-террасу в «Хилтоне».

Кто только не шел работать в «Дейли ньюс»: разношерстная публика от диких младотурков, хотевших разорватъ мир напополам и начать все заново, до усталых «негров» от журналистики с пивными животиками, которые ничего так не хотели, как дожить оставшиеся деньки в покое, пока шайка оголтелых психов не разорвала мир напополам.

В их лице была представлена вся палитра, от подлинных талантов и честнейших душ до дегенератов и безнадежных неудачников, едва ли способных заполнить словами почтовую открытку… Хулиганистые оболтусы, беглые преступники и опасные пьяницы; один кубинец, мелкий магазинный вор, вечно таскавший пистолет под мышкой; слабоумный мексиканец, растлитель малолеток; сутенеры, педерасты и прочие язвы – если не сказать твердый шанкр – на теле человечества. Все они держались недолго, пока не зарабатывали на авиабилет и несколько стопок выпивки сверху.

С другой стороны, имелись и такие, как Том Вандервиц, который позднее трудился в «Вашингтон пост» и получил Пулитцеровскую премию. А еще был человек по фамилии Тиррелл, нынешний редактор «Лондон таймс», вкалывавший по пятнадцать часов в сутки лишь бы не дать газете загнуться.

К моменту моего появления «Дейли ньюс» исполнилось три года, и Эд Лоттерман был на краю нервного срыва. Если послушать его заявления, так могло показаться, что он сидит на каждом перекрестке и самого себя видит триединым сочетанием Господа Бога, мистера Пулитцера и Армии Спасения в одном лице. Он частенько говаривал, что если бы все те люди, что работали на его газету на протяжении прошедших лет, в один прекрасный день предстали перед троном Вседержителя – то есть если бы они там встали и пересказали историю своей жизни со всеми вывертами, преступлениями и сдвигами по фазе, – то сам Господь выдрал бы себе половину волос и свалился в обморок.

Понятное дело, Лоттерман преувеличивал; в своей филиппике он забыл про славных и добрых людей, а вещал лишь про тех, кого именовал «винными башками». Впрочем, таковых было отнюдь не мало, и они представляли собой странную и буйную гоп-компанию. В лучшем случае на них нельзя было положиться, а в худшем… Да что там говорить: пьянь, грязь – и доверия меньше чем козлам-провокаторам. Хотя они все же умудрялись держать газету на плаву; а свободное время многие из них убивали за выпивкой в «Аловом дворике».

Они взвыли и забрюзжали, когда Ал – «в припадке жадности», если верить недоброжелателям – поднял плату за пиво до четвертака; и продолжали ныть, пока он не додумался пришпилить листок с ценами на спиртное в «Карибском Хилтоне». Прейскурант конкурентов был накорябан черным карандашом и висел на виду за барной стойкой.

Коль скоро газета функционировала в качестве расчетной палаты для всякого писаки, горе-фотографа и полуграмотного мошенника, заброшенного судьбой в Пуэрто-Рико, Ал решил извлечь не вполне очевидную выгоду и от этого направления бизнеса. Ящичек под кассовым аппаратом был вечно набит неоплаченными счетами и письмами со всего света, заверявшими «погасить долг в близком будущем». Бродячие журналисты – народец жуковатый и любит «кинуть», к тому же солидный непогашенный счет за барные посиделки может смотреться модным бременем в глазах тех, кто путешествует по этому неприкаянному миру.

Собутыльников в те времена хватало с избытком. Такие знакомства длились недолго, зато народ валил толпой. Я их именую бродячими журналистами, потому как не получается подобрать иного, столь же удачного термина. И каждый из них – уникум в своем роде. Профессиональные извращенцы, хотя отдельные их черты были общими. Они зависели – по большей части по привычке – от журналов и газет, приносивших подавляющую часть средств к существованию; их жизни были «заточены» под сомнительные шансы и внезапные перемещения; и еще они не знали верности какому бы то ни было флагу, а из всех валют ценили только удачу да связи.

В кое-ком имелось больше от журналиста, нежели от бродяги, другие были скорее бродягами, чем журналистами, но все они – с небольшими, впрочем, исключениями – работали внештатниками, фрилансерами и почти что «нашими зарубежными корреспондентами», которые, в силу той или иной причины, обретались на далеком расстоянии от журналистского истеблишмента. Их не назовешь усердными дятлами или ура-патриотическими попугаями, что заполняли собой штат рутинерских газет и еженедельников империи Люса [5] . Не того полета птички.

В тихой гавани Пуэрто-Рико штаты «Дейли ньюс» были укомплектованы толпой из сварливых, кочующих особей. Перемещались они наобум, носимые ветрами слухов и стечений обстоятельств, что овевали Европу, Латинскую Америку и Дальний Восток, – словом, всюду, где имелись англоязычные газеты. Они вечно скакали из одного издания в другое, постоянно держа ушки на макушке на предмет пресловутого «великого шанса», классного репортажа, а то и просто высматривали себе богатую наследницу или аппетитное местечко с работой в духе «не бей лежачего» – на том конце следующего по счету авиабилета.

В каком-то смысле я был одним из них – более компетентный, да и психически более устойчивый, чем многие представители журналистской шатии-братии; безработица редко выпадала на мою долю. Порой я трудился на три газеты сразу. Кропал рекламки для новых казино и боулинг-клубов; консультировал синдикат, организовывавший петушиные бои; советовал до мозга костей продажному гастрономическому критику, освещавшему фешенебельные рестораны; давал справки яхтенному фотографу, вечному страдальцу от полицейского произвола… Жизнь бурлила, и я был жаден до нее. Обзавелся кое-какими любопытными друзьями, да и деньгами, позволявшими не сидеть на месте, и в целом узнал о мире столько, сколько ни за что бы не смог узнать любым иным путем.

Подобно большинству в моем тогдашнем окружении, я был вечно в поиске, в движении; записной мятежник, буянивший порой до глупости. Ни разу не сделал себе передышки, чтобы пораскинуть мозгами, хотя отчего-то верил в правоту моих инстинктов. Я разделял праздный оптимизм, будто кое-кто из нас серьезно продвигается вперед, что мы выбрали себе честную дорогу и что лучшие из нас обязательно перевалят через гребень.

В то же время я разделял и темное подозрение, что жизнь, которую мы вели, была полной безнадегой, что все мы – балаганные шуты и своей бессмысленной одиссеей обманываем самих себя. Лишь неослабное натяжение между двумя этими полюсами – с одной стороны, неугомонным идеализмом, а с другой – предчувствием грядущего рокового конца – давало мне силы идти дальше.

Один

Моя нью-йоркская квартира располагалась на Перри-стрит, в пяти минутах ходьбы от «Белой лошади». Я частенько там выпивал, но не вписывался в компанию, потому как носил галстук. Настоящий народ не хотел иметь со мной дела.

В тот вечер, когда я вылетел в Сан-Хуан, я тоже там пил. За эль платил Фил Роллинз, с которым мы вместе работали, и я лакал из стакана, пытаясь достаточно набраться, чтобы в полете заснуть. С нами был Арт Миллик, самый отчаянный таксист Нью-Йорка. И еще пришел Дюк Питерсон, только что вернувшийся с Виргинских островов. Помнится, Питерсон дал мне список людей, с которыми следует повидаться на Сент-Томасе; листок этот я потерял и ни с кем из них так и не встретился.

Стояла промозглая погода середины января, но на мне был лишь легкий вельветовый пиджак. Все остальные носили плотные куртки и фланелевые костюмы. Последнее воспоминание: я стою на грязном бордюрном камне, жму руку Роллинзу и кляну ледяной ветер с Гудзона. Затем я забрался в такси Миллика и проспал всю дорогу до аэропорта.

Я слегка запоздал, и к стойке уже выстроилась очередь. Я занял место за доброй дюжиной пуэрториканцев и одной миниатюрной блондинкой, что стояла в нескольких шагах от меня. Она смахивала на туристку, бойкую молоденькую секретаршу, отправляющуюся за двухнедельным разгульным приключением на Карибы. Небольшая изящная фигурка и нетерпеливая манера держаться, говорившая о массе запасенной энергии. Я не спускал с нее глаз, чувствуя эль в жилах, и поджидал, что она вот-вот обернется, и мы на миг встретимся глазами.

Девушка получила билет и направилась к самолету. Передо мной оставалось еще три пуэрториканца. Двое из них обилетились и пошли дальше, а вот третий застрял из-за того, что клерк отказывался признавать его громадную картонную коробку за ручную кладь. Пока они спорили, я скрипел зубами.

Наконец я не выдержал:

– Эй! Что за дела вообще? Тут люди на самолет опаздывают!

Клерк вскинул глаза, пропуская вопли коротышки мимо ушей.

– Фамилия? – спросил он.

Я назвал ему мою фамилию, получил билет и кинулся к выходу. Добравшись до самолета, я ловко вклинился впереди пяти-шести человек, что поджидали очереди на посадку, показал билет ворчливой стюардессе и очутился внутри салона, где тут же обежал взглядом кресла по обеим сторонам прохода.

Ни единой блондинки в виду. Тогда я поспешил вперед, думая, что из-за ее маленького роста голова вообще могла не высовываться за спинку. Однако ее не оказалось на борту, а к этому времени из свободных мест оставалось лишь два сдвоенных кресла. Я упал на ближайшее и положил свою пишущую машинку на сиденье возле иллюминатора. Двигатели уже запускали, когда я посмотрел в окно и увидел, как она бежит поперек летного поля, отчаянно махая стюардессе, которая собиралась закрыть дверь.

– Стойте! – крикнул я. – Вон еще один человек!

Я следил за ней, пока блондинка не достигла нижних ступенек трапа. Только я обернулся с обаятельной улыбкой и сунулся было за своей пишмашинкой, чтобы поставить ее на пол, как некий старец нагло протиснулся мимо моих коленей и плюхнулся на сиденье, которое я так старательно сберегал.

– Занято, – быстро сказал я, хватая его за руку.

Он ее выдернул, огрызнулся по-испански и повернул голову к окну.

Я схватил его снова.

– Вставайте!

Он разорался, а девушка тем временем как раз прошла мимо и остановилась в нескольких футах впереди, подыскивая место.

– Вот свободное, – сказал я, резко дергая старика с кресла. Не успела она обернуться, как на меня накинулась стюардесса.

– Да он на мою пишущую машинку сел, – объяснил я, уныло следя за тем, как девушка подыскала себе место далеко впереди, в носовой части салона.

Стюардесса потрепала старика по плечу и помогла ему усесться обратно.

– Что вы за хулиган такой? – сказала она мне. – По-хорошему, вас бы с рейса надо снять!

Я ворчливо откинулся на спинку. Старик же смотрел прямо перед собой до самого взлета.

– Козел ты старый, – пробормотал я ему.

Он даже не моргнул.

Наконец я закрыл глаза и попробовал заснуть, время от времени посматривая на светловолосую голову, что виднелась впереди. Потом свет вырубили.

Когда я проснулся, уже брезжило. Старик пока что спал, и я перегнулся к иллюминатору. В нескольких тысячах футах под нами океан был темно-синим и спокойным, как озеро. Впереди виднелся остров, ярко-зеленый в рассветном солнце. Вдоль его кромки шла полоска пляжей, а вглубь тянулись бурые болота. Самолет пошел на снижение, и стюардесса велела пристегнуть ремни безопасности.

Через несколько минут мы пронеслись поверх пальмовых деревьев и подрулили к большому терминалу. Я решил оставаться в кресле, пока мимо не пройдет та девушка; тогда я бы встал и пошел рядом с ней по летному полю. А поскольку, кроме нас двоих, белых людей на борту не было, то и выглядело бы это вполне естественно.

Народ уже стоял, болтал и смеялся, поджидая, пока стюардесса откроет выход. Тут старец вдруг вскочил и попытался пролезть прямо по моим коленкам как собака. Не думая, я отшвырнул его назад к окну, и он приложился с тяжелым глухим звуком, от которого все притихли. Не желая угомониться, он вновь попытался пролезть по мне, издавая истерические крики на испанском.

– Ты! Психованный старый ублюдок! – заорал я, отталкивая его одной рукой, а вторую протягивая за пишмашинкой. Дверь уже открыли, и пассажиры струились наружу. Мимо прошла та девушка, и я улыбнулся ей, придерживая старца пришпиленным к окну, чтобы я смог вылезти в проход. Он же устроил такое представление своими воплями и размахиванием руками, что я испытал искушение перетянуть его ремнем за горло.

Тут появилась стюардесса, а за ней по пятам и второй пилот, который потребовал объяснить, чем я тут занимаюсь.

– Он этого старика избивает прямо с вылета из Нью-Йорка, – заявила стюардесса. – Садист, наверное.

Они задержали меня минут на десять, и поначалу я даже думал, что закончится все арестом. Я попробовал рассказать, в чем дело, но был таким измотанным и обескураженным, что то и дело сивался. Когда же меня наконец отпустили, я удрал с борта как преступник, моргая и истекая потом под солнцем, пока шел по летному полю к залу выдачи багажа.

Там было полно пуэрториканцев, а девушка как сквозь землю провалилась. Сейчас надежда ее увидеть иссякла вконец, да и не испытывал я оптимизма насчет будущих перспектив. Мало найдется девушек, которые благосклонно отнесутся к типам вроде меня, сущим насильникам, любящим издеваться над престарелыми. Я припомнил то выражение, с каким она меня разглядывала, пока я прижимал старца к иллюминатору. Бр-р… Тогда я решил перекусить, а багаж забрать попозже.

Сан-хуанский аэропорт – элегантное модерновое сооружение, полное ярких красок, загорелых людей и латиноамериканских ритмов, гремевших из динамиков, что были развешены на голых стальных фермах под потолком. Я поднялся по длинной эстакаде, с пишмашинкой и пиджаком в одной руке и маленьким кожаным портфелем – в другой. Указатели привели меня к еще одной эстакаде, а затем и к кафе. Входя внутрь, я в зеркале мельком увидел себя самого: неряшливого замарашку, бледного бродягу с красными глазами.

Поверх моего неопрятного внешнего вида витал перегар. Эль сидел в пищеводе как комок прогорклого масла. Стараясь не дышать на людей, я сел за стойку и заказал ананас ломтиками.

За окном в раннем солнце сияло летное поле, а еще дальше между мной и океаном стояли плотные пальмовые джунгли. В нескольких милях мористее на фоне горизонта медленно шла парусная лодка. Я уставился туда на несколько минут, даже в транс впал. Все такое мирное, да, мирное и пышущее жаром. Потянуло уйти к пальмам и уснуть; запастись кусочками ананаса и забрести в джунгли, чтобы там забыться.

Вместо этого я заказал еще кофе и вновь прочитал ту телеграмму, что получил вместе с авиабилетом. В ней говорилось, что за мной забронирован номер в гостинице «Кондадо-Бич».

Не было еще семи утра, но в кафе царила давка.

За столиками под панорамным окном сидели группы мужчин, потягивали белесое пойло и энергично разговаривали. Кое-кто в деловых костюмах, хотя на большинстве было нечто вроде местной униформы: солнечные очки в толстой оправе, лоснящиеся темные брюки и белые сорочки с короткими рукавами.

С разных сторон до меня доносились обрывки разговоров: «…дешевых углов с видом на море не осталось… э-э, здесь вам не Монтего, господа… ничего, этого добра у него навалом, надо только… на мази, но лучше не тянуть, пока Кастро со своей бандой не сунулся в…»

Минут через десять такого суфлерства я начал подозревать, что попал в притон для «деловых». Большинство из них вроде поджидали восьмичасового рейса из Майами, который – насколько я смог уяснить из разговоров – будет трещать по швам из-за набившихся на него архитекторов, консультантов, нудистов и мафиози, дающих деру с Кубы.

Их голоса начинали действовать на нервы. Не то чтобы у меня имелся повод держать зуб на «деловых», во всяком случае обоснованный, нет… мне омерзителен сам акт купли-продажи. Так и тянет врезать какому-нибудь коммивояжеру по морде, чтоб до хруста, до багровых «очков» вокруг глаз…

Как только я начал прислушиваться хотя бы вполуха, все остальное отошло на второй план. В результате ощущение ленивой истомы пропало, а потом я так разозлился, что махнул остатки кофе и убрался прочь.

Багажный зал был пуст. Я отыскал свои два баула и нанял носильщика до такси. Пока мы шли, он всю дорогу дарил мне неувядающую улыбку и раз за разом повторял: «Si, Puerto Rico esta bueno… ah, si, muy bueno… mucho ha-ha, si…»[6].

В такси я откинулся на спинку сиденья и раскурил небольшую сигару, купленную в кафе. Сейчас я себя чувствовал куда лучше, мне было тепло, уютно – и абсолютно вольготно. Мимо проносились пальмы, пухлое солнце палило асфальт впереди, а на меня накатило чувство, которого я не испытывал с тех первых месяцев, что провел в Европе: смесь из неведения и неукротимой свободы – «да плевать я на все хотел!», – эдакая уверенность, которая нападает, когда поднимается свежий ветер и человек делает первый шаг на той прямой, что ведет к неизведанному горизонту.

Машина мчалась по четырехполосной автостраде. По обеим сторонам тянулся обширный комплекс желтых жилых кварталов, прорезанных высокими противоураганными стенками. Через несколько минут мы миновали что-то вроде нового жилого района, застроенного одинаковыми розовыми и голубыми домишками. На въезде располагался рекламный щит, сообщавший всем путешественникам, что они-де оказались на территории пригородного поселка «Эль Хиппо Урбанизасьон». В нескольких ярдах от щита стоял крошечный сарай, сделанный из пальмовых веток, листьев и расплющенных кусков жести, а рядом с ним – столбик с намалеванной от руки табличкой «Сосо Frio»[7]. Облокотившись на доску-прилавок, из сарая выглядывал мальчишка лет тринадцати и пялился на проносившиеся машины.

Появиться полупьяным в заграничном городе – порядочная встряска для нервов. Такое чувство, будто что-то не так, никак не получается освоиться. Поэтому, добравшись до гостиницы, я первым делом лег спать. Проснулся в половине пятого, голодный, грязный и не вполне в своей тарелке. Вышел на балкончик и уставился на пляж. Подо мной, в набегающем прибое, плескалась толпа женщин, детей и пузатых мужиков. Справа стояла еще одна гостиница, а за ней другая – и перед каждой был свой переполненный пляж.

Я принял душ, затем спустился на террасу. Ресторан оказался закрыт, так что я попытал счастья в баре. Судя по всему, его перенесли сюда нетронутым прямо с горнолыжного курорта в Аппалачах. Я проторчал там два часа за выпивкой с орешками, разглядывая океан. В баре сидело еще с дюжину человек. Мужчины напоминали больных мексиканцев, с усами ниточкой и в шелковых костюмах, отливавших пластиковым глянцем. Большинство женщин были американками – хрупкие, в годах, и все до единой в коктейльных платьях с короткими рукавами, которые облегали их как резиновые.

В этой компании я чувствовал себя куском невесть какого мусора-плавника, выброшенного волной на берег. Моему измятому пиджаку лет пять, ворот его обтрепался, на брюках не осталось стрелочек, и хотя идея надеть галстук не пришла мне в голову, без него я был здесь явно белой вороной. Тогда, чтобы не казаться лицемером, я бросил ром и заказал пиво. Бармен угрюмо смерил меня взглядом, и я понял причину: на мне не было ничего, что отливало бы глянцем. Надо думать, среди местных это считается каиновой печатью. Если я хочу чего-то здесь достичь, придется, видно, разжиться блестящим гардеробом.

В половине седьмого я покинул бар и вышел наружу. Вечерело, и главный туземный проспект – Авенида Понс-де-Леон – смотрелся внушительно и элегантно. На той стороне стояли дома, которые некогда выходили на пляж. Ныне же они выходили на гостиницы, к тому же большинство строений укрылись за высокими живыми изгородями и стенами, что отрезали их от улицы. Тут и там я примечал патио или веранду, обнесенную сеткой, где сидели люди и глушили ром. Откуда-то донесся перезвон колокольчиков, сонливое бренчание брамсовой «Колыбельной».

Я прошел с квартал, вживаясь в местную атмосферу, и с каждым шагом колокольчики становились ближе. Вскоре показался автофургон мороженщика, медленно кативший посреди улицы. Из его крыши торчало гигантское эскимо, расцвеченное мигавшими лампами; красные неоновые взрывы освещали всю округу. Из недр этого грузовичка как раз-то и происходила мелодия мистера Брамса. Проезжая мимо, водитель счастливо мне улыбнулся и нажал на клаксон.

Я немедленно остановил себе такси и велел шоферу ехать в центр. Здешний старый город – узенький островок, соединенный с остальной частью несколькими насыпными дамбами. Мы выехали на ту, что ведет от района Кондадо. Вдоль ограждения стояли десятки пуэрториканцев, удивших рыбу в мелкой лагуне, а справа от меня торчала белая громада под неоновой вывеской: «Карибский Хилтон». Это, как я знал, и был краеугольный камень местного туристического бума. Сначала пришел Конрад – явился как Иисус, – а за ним приплыли золотые рыбки. До «Хилтона» здесь не было ничего; нынче же хоть звезды руками срывай. Мы миновали безлюдный стадион и вскоре очутились на бульваре, что проходил вдоль крутого берега с набережной. По одну руку темнела Атлантика, а по другую, через узкую полоску города, сияли тысячи цветных огоньков на пришвартованных круизных судах. Мы свернули с бульвара и остановились на площади, которая, если верить таксисту, называлась Плаза-Колон. За проезд он потребовал доллар тридцать, и я дал ему две бумажки.

Он посмотрел на деньги и помотал головой.

– Чего? – спросил я.

Таксист пожал плечами:

– Нет сдачи, senor.

Я пошарил в кармане – один лишь пятицентовик. Я знал, что он врет, но возиться с разменом долларовой банкноты не хотелось. «Грабят внаглую», – сказал я, швыряя бумажки ему на колени. А он опять дернул плечом и уехал.

Плаза-Колон служила своеобразной ступицей, куда колесными спицами сходилось несколько узких улиц. Здания в два-три этажа были скучены, балконы нависали над мостовой. В воздухе царила духота; вонь пота и мусора вплывала на крыльях едва заметного ветерка. Из распахнутых окон слышалось журчание голосов и музыки. Тротуары были до того узкими, что ноги так и норовили угодить в сточную канаву, да еще улицы забили торговцы фруктами, чьи чищеные апельсины шли по никелю[8] за штуку.

Я шел где-то с полчаса, рассматривая витрины галантерейных магазинов с костюмами «Лиги плюща»; заглядывал в двери грязных баров, забитых шлюхами и матросами; увертывался от встречных людей – и думал о том, что в любой момент могу свалиться, если не найду себе какой-нибудь ресторан.

Наконец я сдался. Похоже, в Старом городе вообще нет ресторанов. Единственная забегаловка, попавшая на глаза, называлась «Нью-Йорк дайнер», да и то была закрыта. В отчаянии я махнул рукой проезжавшему такси и попросил доставить меня в офис «Дейли ньюс».

Водитель тупо уставился мне в лицо.

– Газета! – крикнул я, хлопая за собой дверцей.

– Ah, si, – пробормотал он. – «El Diario», si.

– Да нет же, черт! – сказал я. – «Дейли ньюс»… американская газета… «Эль ньюс».

Он явно о ней и не слышал, так что пришлось доехать обратно до Плаза-Колон, где я высунулся из окна и обратился к местному «фараону». Тот опять-таки ничем не помог, но тут с автобуса слез какой-то мужик и сказал нам, куда ехать.

По булыжной мостовой мы добрались до набережной. Никаких вывесок насчет газеты. Я даже подумал, что таксист нарочно завез меня в такое место, чтобы теперь избавиться от невыгодного клиента. Мы свернули на перекрестке, и вдруг он ударил по тормозам. Перед носом машины шла какая-то бандитская разборка: орущая толпа пыталась ворваться в зеленоватое здание, смахивавшее на склад.

– Езжай давай, – сказал я таксисту. – Обогни их сбоку.

Он что-то буркнул и помотал головой.

Я вдарил кулаком по спинке его сиденья:

– Езжай, говорю! А не то на денежки не рассчитывай!

Он опять забормотал, однако все же включил первую передачу и подкатил к противоположной стороне улицы, по возможности подальше от воинственной толпы. Когда машина остановилась впритык к зданию, я увидел, что местных было человек двадцать, и они пытались атаковать какого-то высокого американца в желтовато-коричневом костюме, что стоял на ступеньках, размахивая доской уличного указателя как бейсбольной битой.

– Гнилые уроды! – орал он.

Я услышал свист рассекаемого воздуха, затем смачный шлепок и чьи-то вопли. Один из нападавших повалился на мостовую с окровавленным лицом. Громила отступил к дверному проему. Парочка пуэрториканцев попыталась его разоружить, и тогда он хватил одного из них поперек груди, сбив с крыльца. Остальные стояли поодаль, что-то выкрикивая и показывая ему кулак. Он рявкнул в толпу:

– А ну! Кто еще хочет?

Никто не двинулся с места. Он немного обождал, затем замахнулся вывеской через плечо и метнул ее в самую середину. Доска попала кому-то в живот, сбила с ног и впечатала спиной в остальных. Я услышал хохот, после чего американец исчез внутри.

– Ладно, – сказал я, оборачиваясь к таксисту. – Хорош глазеть, едем дальше.

Он опять потряс головой, показал на зеленый склад, потом ткнул пальцем в мою сторону.

– Si, esta «News»[9], – кивнул, вновь показал на то же здание. – Si, – мрачно добавил он.

Тут до меня и дошло, что стоим мы как раз перед входом в «Дейли ньюс» – мой новый дом. Я разок кинул взгляд на грязную банду, что торчала между мной и входом, и решил вернуться в гостиницу, но тут опять поднялась суматоха. Сзади подкатил «фольксваген», оттуда выскочили три «фараона» и принялись махать дубинками, что-то вопя на испанском. Часть хулиганов разбежалась, хотя другие остались и вступили в перепалку со стражами порядка. Я еще понаблюдал, затем сунул водителю доллар и бегом ворвался в здание.

Указатель дал понять, что «Дейли ньюс» располагается на втором этаже. Я залез в лифт, почти уверенный, что попаду в самую гущу очередной свары. Дверь, однако же, открылась в полутемный коридор, и слева донесся шум, типичный для любой газетной редакции.

Стоило ступить внутрь, как я почувствовал себя много лучше. Здесь царил привычный, дружелюбный бардак; стрекотали пишущие машинки и телетайпы, даже запах был знакомый. Помещение оказалось таким просторным, что выглядело безлюдным, хотя я сразу заметил добрый десяток людей. Единственный, кто из них не работал, сидел за столом возле двери. Некрупный, темноволосый мужчина развалился в кресле и разглядывал потолок.

Я подошел к нему и только собрался обратиться, как он дернулся, развернувшись ко мне всем корпусом.

– Ну? Какого хрена надо?

Я смерил его взглядом.

– С завтрашнего дня я здесь работаю. Меня зовут Кемп, Пол Кемп.

– Извини… Я подумал, что ты хочешь стибрить мою пленку.

– Чего-чего? – не понял я.

Мужчина что-то буркнул насчет «грабежа среди белого дня» и еще добавил, что, дескать, «за ними нужен глаз да глаз».

Я огляделся.

– С чего это? Нормальные вроде люди.

Он фыркнул.

– Жулье проклятое… тащат чего ни попадя. – Он встал и протянул руку. – Боб Сала, штатный фотограф. А ты чего сегодня приперся?

– Ищу, где бы поесть.

Он улыбнулся.

– На мели, что ли?

– Да нет, денег хватает… Просто не могу найти ресторан.

Боб упал обратно в кресло.

– Считай, тебе повезло. Здесь первейшее правило такое: держись подальше от ресторанов.

– А почему? – спросил я. – Дизентерия?

Он рассмеялся.

– Дизентерия, лобковые вши, гонорея, сифилис… да здесь что угодно можно подцепить. – Он поглядел на часы. – Обожди-ка минут десять, и я отвезу тебя к Алу.

Я сдвинул фотоаппарат чуток в сторону и присел на край столешницы. Боб опять впился взглядом в потолок, время от времени почесывая жесткую, кудрявую шевелюру и, судя по всему, уплывая мыслью в более счастливую страну, где есть хорошие рестораны и нет жулья. Здесь он смотрелся как бы не к месту: напоминал скорее билетера на карнавале где-нибудь в Индиане. Плохие зубы; побриться бы не мешало; грязная рубашка, а башмаки, верно, отыскал у старьевщика.

Мы посидели молча, потом из офиса на том конце зала вышли двое мужчин. Один из них оказался тем верзилой-американцем, что давеча воевал на улице, а второй был лысым коротышкой, очень говорливым и склонным жестикулировать обеими руками.

– Это кто? – спросил я Боба, показывая на высокого.

Он повернул голову:

– Который рядом с Лоттерманом?

Я кивнул, решив, что коротышка и был пресловутым Лоттерманом.

– Его фамилия Йимон, – сказал Сала, поворачиваясь обратно к столу. – Новенький… Появился две-три недели назад.

– Я сейчас видел, как он на улице дрался. Там толпа пуэрториканцев на него напала, прямо у входа.

Сала покачал головой.

– Охотно верю. Потому что он псих! – Фотограф сам себе покивал. – Наверное, сцепился к ихним бандитским профсоюзом. У нас тут сейчас какая-то «дикая» забастовка… а почему да отчего, никто понятия не имеет.

В этот миг Лоттерман крикнул через всю комнату:

– Сала, ты чем занимаешься?

Тот даже головы не повернул.

– Ничем. Через три минуты сваливаю.

– А это кто с тобой? – спросил Лоттерман, подозрительно зыркая в мою сторону.

– Судья Крейтер[10], – бросил Сала. – Глядишь, и репортажик сбацаем.

– Судья… что-что?! – Лоттерман двинулся к столу фотографа.

– Не важно, – сказал Сала. – Его зовут Кемп, и он утверждает, что намерен на вас работать.

Лоттерман выглядел ошарашенным.

– Судья Кемп?.. – пробормотал он. Затем расплылся в улыбке и вытянул обе руки вперед. – Ах да! Кемп!.. Рад вас видеть. Вы когда приехали?

– Сегодня утром, – ответил я, спрыгивая со столешницы, чтобы пожать ладонь. – Только почти весь день проспал.

– Отлично! Очень умная мысль. – Он энергично покивал. – Что ж, надеюсь, вы готовы и рветесь в бой.

– Не сейчас, – сказал я. – Мне поесть надо.

Лоттерман рассмеялся.

– Да нет, я про завтрашнее. Нынче вечером я вас запрягать не буду. – Он опять рассмеялся. – Конечно, ребята, питайтесь на здоровье, вы мне еще нужны. – Он улыбнулся фотографу. – Я так понимаю, Боб собрался показать вам город, а?

– Ясное дело, – кивнул Сала. – Как всегда, за счет конторы?

На это Лоттерман издал нервный смешок:

– Боб, ты знаешь, что я имел в виду… Старайтесь только вести себя в рамках приличий.

Он повернулся и помахал Йимону, который стоял посреди комнаты, критически разглядывая разъехавшийся шов под мышкой.

Йимон подошел к нам скользящей походкой кривоногого ковбоя и вежливо улыбнулся, когда Лоттерман меня представил. Высокий парень, с лицом то ли нахальным, то ли… даже не знаю, как сказать.

Лоттерман потер ладошки.

– Вот так-то, Боб, – ухмыльнулся он. – Команда подбирается что надо, а? – Он шлепнул верзилу по спине. – Старина Йимон только что надавал тумаков коммунистическим ублюдкам. Дикари… Под замок бы их упечь.

Сала кивнул:

– Вскорости они кое-кого из нас укокошат.

– Не надо так, Боб, – пожурил его Лоттерман. – Все будут живы и здоровы.

Сала неопределенно пожал плечами.

– Сегодня я насчет этого дела звонил комиссару Рогану, – пояснил Лоттерман. – Мы не можем больше закрывать глаза на такие вещи.

– Золотые слова. И к черту комиссара Рогана. Что нам надо, так это несколько парабеллумов. – Сала поднялся и надел пиджак, что висел у него на спинке кресла. – Ладно, пора идти. – Он взглянул на Йимона. – Мы собрались к Алу… Ты голоден?

– Подскочу попозже, – ответил Йимон. – Надо забежать, проведать Шено. Поди, спит еще.

– Ладно, – опять сказал Сала. Он поманил меня к двери. – Давай. Выбираться будем через черный ход. Не люблю я мордобои.

– Поаккуратней там, ребята! – крикнул Лоттерман нам вслед.

Я проследовал за Бобом в коридор. В конце коридора обнаружилась лестница, что привела нас к железной двери. Сала сунул в щель у замка перочинный ножик и отжал ригель. Дверь распахнулась.

– Снаружи так не получится, – сообщил он на ходу.

Выяснилось, что Сала водил крошечный проржавевший «фиат» с откидным верхом. Мотор заводиться отказался, так что мне пришлось вылезти и подтолкнуть машину сзади. Наконец, стартер сработал, и я прыгнул внутрь. Двигатель до того натужно ревел на подъеме, что я решил было: не доедем. Впрочем, автомобильчик мужественно перевалил через вершину, и тут его ждала очередная крутая горка. Боб вроде и не беспокоился, только вовсю орудовал рычагом переключения передач, когда мотор хотел заглохнуть.

Мы припарковались перед «Аловым двориком» и прошли вглубь, к патио.

– Я возьму себе три гамбургера, – объявил Сала. – Ничего другого тут не подают.

– Годится. Лишь бы побольше.

Боб вызвал повара и сказал ему, что мы хотим шесть штук.

– И два пива, – добавил он. – Одна нога здесь, другая там.

– Я бы рому взял, – сказал я.

– Два пива и два рома, – крикнул Сала. Затем он откинулся на спинку стула и зажег сигарету. – Так ты репортер?

– Типа да.

– А сюда зачем решил податься?

– Отчего бы и нет? – ответил я. – Карибы вовсе не самый отстой.

Он хмыкнул.

– Тут тебе еще не Карибы… Хочешь туда, езжай дальше на юг.

Повар тем временем уже семенил к нам с выпивкой.

– А до этого ты где был? – спросил Сала, принимая пиво с подноса.

– В Нью-Йорке, – сказал я. – А еще раньше в Европе.

– Где в Европе?

– Да везде… В основном Рим и Лондон.

– «Дейли американ»! – полувопросительно воскликнул Сала.

– Ну да, – сказал я. – Подменял одного типа на шесть месяцев.

– А ты знаешь такого Фреда Баллинджера?

Я кивнул.

– Так вот он здесь. Богате-ет…

Я простонал:

– Господи, вот ведь сукин-то сын, а?

– Ты его еще увидишь, – пообещал Сала с кривой ухмылкой. – Он частенько у нас ошивается.

– Чего ради? – нахмурился я.

– К Доновану подкатывает. – Боб издал смешок. – Заверяет, будто вел-де спортивную колонку в «Дейли американ».

– Да бездельник он, – сказал я.

Сала расхохотался.

– Донован как-то раз спустил его с лестницы… так что тот пока носу не кажет.

– Вот и хорошо. А этот Донован, он кто? Спортивный редактор?

Боб кивнул.

– И пьяница. Вот-вот заявление подаст, «по собственному».

– Почему?

Он расхохотался.

– Да потому! У нас все увольняются – и ты тоже уйдешь. Мало-мальски нормальный человек тут корячиться не будет. – Боб покачал головой. – Народ бежит, как мухи дохнут. Я вот дольше всех продержался… кроме разве что Тиррелла, нашего редактора городской колонки… Да и он вскорости свалит. Лоттерман об этом пока не знает… что нам всем придет каюк. Тиррелл-то ведь единственный остался, кто умеет работать. – Он коротко рассмеялся. – Погоди, увидишь главреда – этот вообще заголовок на полосу сочинить не может.

– А кто здесь главред? – спросил я.

– Сегарра… «Скользкий Ник». Сидит, рожает биографию нашего губернатора. Когда к нему ни подойди – хоть днем, хоть ночью, – он пишет губернаторскую биографию. И отвлекать его не смей, вот так-то.

Я отхлебнул из бутылки.

– И как долго ты здесь? – спросил я.

– Куда уж дольше… Почитай, поболе года.

– Ну, это еще ничего.

Он улыбнулся.

– Да ради бога. Разве я что говорю? Может, тебе тут глянется… Кое-каким типам здесь вообще лафа.

– Например?

– Рэкетирам, – ответил он. – Или всяким там дельцам. Ох, им тут нравится.

– Угу, – кивнул я. – Это я еще в аэропорту приметил. – Я внимательно на него посмотрел. – А что тебя здесь держит? Ведь билет до Нью-Йорка каких-то сорок пять долларов.

Боб фыркнул.

– Да я столько за час зарабатываю. Нажимаю свою пипку на камере, и все.

– Ты, должно быть, жадный, – заметил я.

Он ухмыльнулся.

– Это да. Более корыстного субчика не сыщешь. Иногда даже тянет самому себе дать по промежности.

Появился Трубочист с нашими гамбургерами. Сала схватил свою долю с подноса, разъял булочки и пошвырял листья салата вместе с кружками помидоров в пепельницу.

– Чудище ты безмозглое, – устало заявил он. – Сколько раз тебе втолковывать, чтобы не клал всякую дрянь в мое мясо?

Негр молча удалился.

– Тысячу раз повторял! – крикнул Сала. – Я тебе каждый долбаный день повторяю!

– Эй, – сказал я, улыбаясь. – Ты явно тут засиделся; видишь, как это место тебя достало?

Боб отхватил громадный кусок гамбургера.

– Смейся-смейся, сам потом все увидишь, – пробурчал он с набитым ртом. – На пару с этим Йимоном…

Тот вообще псих капитальный. Ему тут долго не протянуть. Да тут никто не протянет… – Он ударил кулаком по столу. – Трубочист! Еще пива!

Трубочист высунулся из кухни и глянул в нашу сторону.

– Пару пива! – крикнул Сала. – Да поживее!

Я с улыбкой откинулся на спинку стула.

– А что такое с этим Йимоном?

Он посмотрел на меня так, словно более идиотского вопроса в жизни не слыхал.

– Ты что, сам не понял? Ты глаза-то у этого сукина сына видел? Лоттерман с перепугу обделался, точно тебе говорю… Да ты что, и впрямь не разобрался?

Я помотал головой.

– Да нормальный он вполне.

– «Нормальный?» – воскликнул Боб. – Эх, тебя бы сюда пару вечеров назад! Он же этот стол перевернул ни с того ни с сего!.. Вот этот самый стол! – Для верности Боб хлопнул по столешнице. – Невесть почему, – повторил он. – Сгреб нашу выпивку на пол, а потом – раз! – и опрокинул стол на одного злосчастного дурня, который и сам-то не понимает, что говорит… А вдогонку пообещал его растоптать! – Фотограф покачал головой. – Вот уж не знаю, откуда Лоттерман его выкопал. Бедняга до того его боится, что с ходу одолжил сотнягу, а Йимон пошел и махнул ее на какой-то мотороллер. – Он горько рассмеялся. – А теперь выписал себе девицу, чтоб она с ним жила.

Появился негр с пивом, и Сала мигом снял бутылки с подноса.

– Только безмозглые дуры и могут сюда ехать. Девственницы чертовы… Истерички. – Он погрозил мне пальцем. – Смотри, Кемп, заедут у тебя шарики за ролики в этом месте, попомни мои слова. Тут любой свихнется.

– Ну, не знаю. На самолете была одна хорошенькая молоденькая штучка… – Я улыбнулся. – Пожалуй, попробую завтра ее отыскать. Наверняка где-то на пляже загорает.

– Лесбиянка, поди. Тут их знаешь сколько? Так и кишат. – Он потряс головой. – Тропическая гниль – вот что такое вечная выпивка без секса! Я уже с ума схожу… того и гляди распсихуюсь!

Пришел Трубочист с двумя свежими бутылками пива, Сала жадно их схватил. В ту же секунду в дверях показался Йимон, увидел нас и направился к нашему столику.

Сала издал мученический стон.

– О господи, только его не хватало, – пробормотал он. – Йимон, не топчи меня, а? Я ничего плохого в виду не имел.

Йимон улыбнулся и присел рядом.

– До сих пор скулишь из-за Моберга? – Он рассмеялся и повернулся ко мне: – Роберт считает, что я с Мобергом жестоко обошелся.

Сала что-то проворчал насчет поехавшей крыши.

Йимон вновь рассмеялся.

– Наш Сала – самый древний старец во всем Сан-Хуане. Тебе сколько, Роберт, под девяносто?

– Что ты ко мне лезешь со своей дурью? – выкрикнул Сала, вскакивая с места.

Йимон кивнул.

– Роберту нужна женщина. Ему болт давит на мозги и не дает думать.

Сала простонал и зажмурился.

Йимон побарабанил пальцами по столу.

– Роберт, улицы полны шлюх. Ты бы хоть разок кругом себя осмотрелся. Пока я сюда ехал, видел их столько, что захотелось схватить себе штучек шесть, да и завалиться голышом прямо в середку, чтоб они по мне ползали как щенята.

Он рассмеялся и знаком позвал официанта.

– Скотина ты, – буркнул Сала. – Та девочка здесь и дня не пробыла, а ты уже размечтался, как по тебе шлюхи будут ползать. – Он рассудительно покивал головой. – Наживешь себе сифилис… Пошатайся по проституткам, потопчи своими ножищами и в скором времени вляпаешься в кучку.

Йимон оскалился в ухмылке.

– Ладно, Роберт. Считай, что меня предупредил.

Сала вскинул лицо.

– Так она еще спит? Я когда смогу вернуться в свою собственную квартиру вообще?

– Как только мы с нее съедем, – ответил Йимон. – Конечно, придется одолжить твою машину: на мой-то скутер пожитки не влезут.

– Господи, – прошептал Сала. – Йимон, ты чума, вот ты кто… Паразит вампирский.

Тот расхохотался.

– Зато ты, Роберт, добрый самаритянин. Тебе воздастся. – Он пропустил мимо ушей фырканье фотографа и вновь повернулся в мою сторону: – С утренним рейсом пожаловал?

– Ну, – сказал я.

Он усмехнулся.

– Шено говорит, что с ней в самолете летел один молодчик и всю дорогу избивал какого-то старика… Это был ты?

Я простонал, чувствуя, как меня вместе со столиком накрыл невод греха и дурацких совпадений. Сала подозрительно на меня уставился.

Тогда я объяснил им, что сидел возле престарелого психа, который вздумал прямо по мне пролезть.

Йимон расхохотался:

– А Шено решила, что ты псих… Говорит, ты еще в аэропорту на нее пялился, а потом набросился на несчастного старика… и продолжал его избивать, даже когда она выходила из самолета.

– Иисусе Христе! – вскрикнул Сала, даря мне гадливый взгляд.

Я покачал головой и попробовал обратить все в шутку, недовольный сложившимся образом: хам-приставала, склонный к рукоприкладству, да еще в отношении престарелых. Нет, такого рода рекомендации человеку на новом месте ни к чему.

Йимон вроде бы позабавился историей, но вот Сала совершенно определенно смотрел недоверчиво. Я заказал еще выпивки и поторопился сменить тему.

Мы просидели несколько часов за разговором и ленивым потягиванием из стаканов, убивая время под дребезг убогого пианино. Нотки выплывали из патио, придавая ночи безысходный, меланхоличный тон.

Сала был убежден, что газета обязательно загнется.

– Я лично унесу ноги, – заверил он нас. – Через месячишко. – У него имелось еще два крупных фотозаказа, а потом он собирался смыться, вероятнее всего, в Мехико. – Даю где-то месяц, а потом начнем паковаться.

Йимон покачал головой.

– Роберт хочет, чтобы газета загнулась, и у него появился повод свалить. – Он улыбнулся. – Ничего, она еще продержится. Мне надо-то всего три месяца… Тогда хватит денег переехать куда-нибудь на острова.

– Куда на острова? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Да все равно. Лишь бы островок был хорошим, да крыша над головой подешевле.

Сала прошипел:

– Ты говоришь, как пещерный житель, Йимон. Что тебе надо, так это нормальную работу в Чикаго.

Тот рассмеялся.

– Ничего, Роберт. Вот завалишь какую-нибудь девку в койку, и все у тебя как рукой снимет.

Фотограф что-то пробурчал и прильнул к своему пиву. В общем-то он мне понравился, несмотря на вечное брюзжание. Хотя он был на несколько лет постарше меня, где-то тридцать два или три, казалось, я знаю его очень давно.

Йимон тоже напоминал нечто привычное, хотя и не в такой степени. Ему, пожалуй, было двадцать четыре или двадцать пять, и он чем-то смахивал на меня самого в том возрасте. Слушая его, я вдруг понял, как много времени утекло с тех пор, когда я считал, что держу весь мир за причинное место… сколько быстролетных дней рождений минуло после моего первого года в Европе, когда я был до того наивен и самоуверен, что каждая щепочка, что швыряла мне Удача, заставляла чувствовать себя всесильным победителем.

Такого я не испытывал очень давно. Наверное, прошедшие годы выбили из меня эту дурь, но вот сейчас она припомнилась и заставила ощутить себя постаревшим и слегка нервозным оттого, что за столь долгое время мне удалось сделать так мало.

Я откинулся на спинку стула и принялся посасывать выпивку. Повар чем-то звенел и громыхал, а пианино неизвестно почему умолкло. Из кухни несся бурный поток на испанском, размытый фон для моих путаных дум. Впервые я осознал всю чуждость этого места, дистанцию между мной и последним моим пристанищем. Причин беспокоиться не было, но тяжесть все равно накатила: давление душного воздуха и текучего времени, подспудное внутреннее напряжение, которое возникает в тех местах, где люди обливаются потом двадцать четыре часа в сутки.

Два

Следующим утром я встал пораньше и отправился купаться. Солнце жгло; я просидел на пляже несколько часов, надеясь, что никто не обратит внимания на мою болезненную нью-йоркскую бледность.

В половине двенадцатого я сел в автобус – набитый битком, так что всю дорогу пришлось стоять. Внутри было как в бане, хотя никто вроде бы этого не замечал. Окна закрыты до единого, вонь страшенная, и к тому моменту, когда мы добрались до Плазы-Колон, я был весь в поту и полуобморочном состоянии.

Спускаясь с холма к зданию «Дейли ньюс», я увидел кучку народа. Кое-кто держал плакаты, другие сидели на бровке или стояли прислонившись к припаркованным машинам, что-то выкрикивая всякий раз, когда кто-то входил или выходил. За мной увязался какой-то тип; пока я торопился к лифту, он кричал мне в спину на испанском и потрясал кулаком. Я попробовал защемить его лифтовой дверь, но он вовремя отскочил.

Даже в коридоре было слышно, как кто-то орет в редакционном зале. Когда я открыл дверь, то увидел, что посреди комнаты стоит Лоттерман и размахивает выпуском местной «El Diario». Второй рукой он показывал на незнакомого мне невысокого блондина.

– Моберг! Пьяница вы проклятый! Ваши деньки сочтены! Если с телетайпом хоть что-то случится, деньги на ремонт я вычту из вашего выходного пособия!

Моберг выглядел до того больным, что хоть на «скорой» увози. Позднее я узнал: ночью он заявился в редакцию в стельку пьяным и помочился на телетайп. Все бы хорошо, но в ту пору произошла драка с резней на набережной, а Моберг-то как раз и отвечал за полицейские новости.

Лоттерман вновь прошелся по его адресу, потом набросился на фотографа, едва тот ступил внутрь:

– Вы где шатались прошлой ночью, Сала? Почему у нас нет снимков этой драки?

Тот изумился.

– Да вы что? Я же закончил в восемь… Вы хотите, чтобы я вкалывал по двадцать четыре часа в сутки?

Лоттерман ворчливо отвернулся. Тут он увидел меня и жестом пригласил к себе в кабинет.

– Господи Иисусе! – воскликнул он, усаживаясь. – Да что такое с этими лодырями?! Убегают с работы в неурочный час, мочатся на дорогостоящее оборудование, вечно пьяные… Сам удивляюсь, почему я еще не спятил!

Я вежливо улыбнулся и закурил.

Он уставился на меня с любопытством.

– Христом Богом надеюсь, что вы нормальный человек… Очередной извращенец был бы последней соломинкой.

– Извращенец? – переспросил я.

– Да вы сами знаете, о чем я, – сказал он, помахивая рукой. – Типичные извращенцы вроде алкашей, бомжей, мазуриков… один бог ведает, из каких щелей они вылезают… Никчемная дрянь! Шныряют тут, что-то все вынюхивают, дарят мне во-от такие улыбки, а потом испаряются, ни словечка, ни полсловечка не дав ни в одну колонку. – Он мрачно покачал головой. – Как прикажете делать газету, если из всех работников у тебя сплошные винные башки?

– Печальная картина, – сказал я.

– Так оно и есть, – буркнул Лоттерман, – уж поверьте мне, так оно и есть. – Здесь он поднял голову. – Словом, осмотритесь, познакомьтесь с людьми, но только побыстрее. Когда закончите, ступайте в архив и покопайтесь в прошлых выпусках… Сделайте конспект, получите представление о том, что творится в городе. – Он сам себе покивал. – А потом уже можете заглянуть к Сегарре, нашему главному редактору. Я попросил его ввести вас в курс дела.

Мы еще поговорили, и я упомянул, что ходят слухи, будто газета может загнуться.

Лоттерман как-то встревожился.

– А, это вам Сала наболтал? Да вы не обращайте на него внимания… Он вообще давно спятил!

Я улыбнулся.

– Хорошо, не буду… Просто подумал, что правильнее было бы у вас спросить.

– Сумасшедших развелось, не продохнуть, – резко ответил он. – Чего нам не хватает, так это здравомыслия.

По пути в архив я задался мыслью, как долго смогу продержаться в Сан-Хуане… пока не получу ярлык проныры или извращенца, пока не начну кусать локти или попаду на ножи шайки националистов. В памяти всплыл голос Лоттермана, когда он звонил мне в Нью-Йорк; его непонятная взвинченность и странная манера выражаться. Тогда я просто это почувствовал, а вот сейчас, можно сказать, увидел его воочию – как он тискает трубку побелевшими кулаками, пытаясь сохранить голос ровным, пока толпа собирается на пороге редакции, а пьяные репортеры мочатся на офисное имущество… как он сдавленно бурчит в телефон: «Ну конечно, Кемп, вы явно нормальный человек, так что давайте к нам…»

И вот я здесь, новая физиономия в змеиной яме, будущий извращенец с пока что непоставленным диагнозом, в галстуке с пестрым шотландским узором и сорочке с пуговичками, уже немолодой, но еще не переваливший за кризисный возраст… Человек на краю незнамо чего, семенящий к газетному архиву копаться в местных сплетнях.

Я провел там минут двадцать, когда появился худощавый, смазливый пуэрториканец и пальцем постучал мне по плечу.

– Кемп? – сказал он. – Я Ник Сегарра. Найдется минутка?

Я встал, и мы обменялись рукопожатием. Глаза у него были маленькие, волосы уложены столь тщательно, что у меня закралось подозрение, не парик ли. Сегарра и внешне напоминал человека, пишущего биографию губернатора, да и вообще смахивал на завсегдатая губернаторских коктейльных раутов.

Пока мы пересекали редакционный зал к его столу, что помещался в одном из углов, в дверях возник некий человек, словно сошедший с рекламного плаката местной марки рома, и помахал Сегарре. Элегантный, улыбчивый, с лицом типичного американца, отлично загоревший, в сером льняном костюме… не иначе, один из посольских.

Он тепло поприветствовал Сегарру, и они пожали друг другу руки.

– Там на улице такие симпатичные люди собрались, – сообщил незнакомец. – Один в меня даже плюнул.

Сегарра покачал головой.

– Ужас, ужас… А наш Эд не унимается, все дразнит их почем зря. – Тут он поглядел в мою сторону. – Пол Кемп, – сказал он. – Хал Сандерсон.

Мы обменялись рукопожатием. У Сандерсона оказалась твердая, опытная ладонь, и у меня возникло чувство, что ему в юности кто-то насоветовал, что мужчину, дескать, меряют по силе рукопожатия. Он улыбнулся, затем перевел взгляд на Сегарру.

– У вас найдется время пропустить по стопочке? Похоже, я наткнулся на кое-что любопытное.

Тот посмотрел на часы.

– Да о чем речь, я как раз собрался уходить. – Он обернулся ко мне: – Поговорим завтра, хорошо?

Я уже шел к двери, когда Сегарра крикнул мне в спину:

– Рад знакомству, Пол. Как-нибудь обязательно пообедаем вместе.

– Да о чем речь, – сказал я.

Остаток дня я провел в архиве и ушел в восемь. На выходе из редакции столкнулся с Салой.

– Ты вечером что делаешь? – спросил он.

– Ничего, – ответил я.

Он расцвел.

– Отлично. Мне тут надо сделать кое-какие снимки в казино. Хочешь со мной?

– Да, наверно. А в таком виде туда пускают?

– А то, – сказал он, ухмыляясь. – Лишь бы галстук был на месте.

– Ладно. Я пока у Ала посижу. Заскочи, когда здесь закончишь.

Он кивнул.

– Минут через тридцать. Только пленку проявлю.

Вечер стоял душный, и набережная кишмя кишела крысами. В нескольких кварталах от меня стоял пришвартованный круизный лайнер. Палуба сияла тысячами огней, изнутри доносилась музыка. У подножия трапа кучковалась группа американских бизнесменов с женами. Я перешел на ту сторону улицы, но в тишине свободно слышал их разговоры; счастливые, чуточку возбужденные голоса людей из американской глубинки, из захолустных городков, где они проводили по пятьдесят недель в году. Я остановился, скрываясь в тени какого-то древнего склада и чувствуя себя человеком без роду и племени. Меня они видеть не могли, и я несколько минут за ними наблюдал, слушая голоса из Иллинойса, Миссури или Канзаса, знакомые-презнакомые. Потом я двинулся дальше, по-прежнему держась тени, и свернул на подъем к холму Кайе-О’Лири.

Улочка перед забегаловкой Ала была полна народу: старики сидели на ступеньках, женщины сновали в дверных проемах, детишки играли в салочки на узком тротуаре… Музыка из распахнутых окон, бормотание на испанском, бренчание брамсовой колыбельной из фургона мороженщика, и тусклый светильник над входом в «Алов дворик».

Я прошел внутрь, добрался до патио, остановившись по дороге, чтобы заказать гамбургеры и пиво. Увидел Йимона: тот в одиночестве сидел за задним столиком, уставившись в тетрадку для записей.

– Это что у тебя? – спросил я, садясь напротив.

Йимон вскинул голову и отложил тетрадку в сторону.

– Да так, репортаж про эмигрантов, – устало ответил он. – Мне его сдавать к понедельнику, а я даже не приступал.

– Что-то стоящее?

Он бросил взгляд на тетрадку.

– Ну-у… для газеты, пожалуй, тяжеловато. Вот скажи: отчего пуэрториканцы уезжают из Пуэрто-Рико? – Йимон покачал головой. – Я целую неделю тянул да откладывал, а теперь вот Шено приехала, и я ничего не могу сделать дома… А времечко-то поджимает.

– А ты где живешь? – спросил я.

Он широко улыбнулся.

– Эх, ты бы видел… Дом прямо на пляже, милях в двадцати от города. Улет. Нет, серьезно, тебе следует взглянуть.

– Можно, – сказал я. – Мне бы тоже хотелось жить в таком домике.

– Тебе машину надо. Или скутер как у меня.

Я кивнул.

– С понедельника начну присматривать.

Подошел Трубочист с моими гамбургерами, и тут же появился Сала.

– Еще три таких же, – резко бросил он. – Как можно быстрее, я тороплюсь.

– До сих пор работаешь? – спросил Йимон.

Сала кивнул.

– Хотя не на Лоттермана; этот заказ в чистом виде для старины Боба. – Он закурил. – Мой агент хочет кое-какие казиношные снимки. Трудная работенка.

– Почему? – поинтересовался я.

– Запрещено. Я когда здесь только появился, этого не знал, и меня поймали за руку в «Карибах»… Вызвали к комиссару Рогану. – Он усмехнулся. – А тот мне и говорит, мол, как бы вы себя чувствовали, если бы городская газета опубликовала ваш снимок возле рулетки, а вы в это время обращались бы в банк за ссудой. – Сала вновь издал смешок. – А я ему говорю, дескать, мне плевать. Я фотограф, а не какой-то там социальный работник.

– Ты кошмар во плоти, – улыбаясь, произнес Йимон.

– Это да, – согласился Сала. – Так что сейчас меня знают в лицо… приходится орудовать вот этим. – Он показал крошечный фотоаппарат размером с зажигалку. – Считайте, я Дик Трейси. Всех на чистую воду выведу.

Тут он посмотрел на меня.

– Ну что, отстрелялся по первому разу? Чего предложили?

– В смысле?

– Ты целый день отработал на новом месте. Значит, кто-то должен был предложить тебе какую-то сделку.

– Нет, – сказал я. – Я говорил с Сегаррой… и с еще одним парнем по фамилии Сандерсон… А чем он вообще занимается?

– Спец по связям с общественностью. Трудится на «Аделанте».

– От правительства?

– Типа того, – кивнул Сала. – Народ Пуэрто-Рико платит Сандерсону, чтобы тот подчистил их имидж в глазах Штатов. «Аделанте» – серьезная контора, особенно по части политрекламы.

– Но ведь он работал на Лоттермана? Когда это было? – спросил я, потому что видел его фамилию в старых номерах «Дейли ньюс».

– В самом начале. Проработал где-то с год, потом законтачил с «Аделанте». Лоттерман уверяет, что его нагло переманили. Чушь, конечно. Он журналист вообще никакой. Просто выскочка.

– Это ты про приятеля Сегарры? – спросил Йимон.

– Ну да. – Сала рассеянно счистил помидоры и салат со своих гамбургеров, торопливо проглотил все три штуки и поднялся. – Пошли, – сказал он, глядя на Йимона. – Давай с нами, разомнемся.

Тот помотал головой.

– Мне еще этот чертов репортаж писать, а потом ехать за город, домой. – Он улыбнулся. – Я теперь человек семейный.

Мы расплатились и вышли. На машине Салы верх был откинут, и мы отлично прокатились по бульвару до Кондадо. Свежий ветерок, рев моторчика отражается эхом в кронах, а мы ловко виляем между другими автомобилями…

Казино располагалось на втором этаже хилтоновской гостиницы «Карибы» – просторное, прокуренное место с темной драпировкой по стенам. Сала хотел работать в одиночку, поэтому мы расстались с ним на входе.

Я остановился возле стола для блек-джека, но здесь все были какие-то смурные, так что я решил лучше посмотреть на игру в кости. Там шумели куда больше. Несколько матросов, обступивших стол, вовсю кричали, пока кубики катились по зеленому сукну, а крупье, сгребавшие фишки, орудовали своими грабельками как ополоумевшие садовники. В толпу матросов затесалось несколько человек в смокингах и шелковых костюмах. Большинство из них курили сигары, а в речи читался густой нью-йоркский акцент. Из клубов дыма за моей спиной донеслось, как во время знакомства кого-то представили «крупнейшим мошенником Нью-Джерси». Заинтересовавшись, я обернулся и увидел скромную улыбку на губах мошенника, пока рядом стоявшая женщина заходилась визгливым смехом.

Рулеточную вертушку окружали игроки помельче да поплоше, причем почти все они тщились выглядеть моложе своих лет. Свет в игорных заведениях вообще безжалостен к стареющим дамам. Он выхватывает каждую морщинку на лице, каждую бородавку на шее; бисерины пота в ложбинках между пустыми мешочками грудей; волоски на случайно показавшемся соске; дряблые руки и ввалившиеся глаза. Я следил за их лицами, по большей части красными, свежеобгорелыми, – пока сами они взглядом пожирали прыгучий шарик, нервно теребя фишки.

Потом я отошел к столу, где юный пуэрториканец раздавал бесплатные сандвичи.

– Чует мое сердце, что-то будет, – сказал я ему.

– Si, – угрюмо ответствовал он.

Только я собрался вернуться к рулетке, как мне на плечо легла чья-то рука.

– Готов? – спросил Сала. – Двигаемся дальше?

Мы проехали до гостиницы «Кондадо-Бич», однако там в казино почти никого не было.

– Пустой номер, – сказал он. – Давай в соседнее.

В соседней «Ла-Конча» народу собралось побольше, но атмосфера царила такая же, как и в других: своего рода притупленная очумелость, как бывает, когда ты глотаешь стимулятор, хотя на самом деле хочешь спать.

Каким-то образом я завязал беседу с женщиной, уверявшей, что она приехала с Тринидада. У нее был громадный бюст, британский акцент и облегающее зеленое платье. Одну минуту я стоял подле нее у рулетки, а потом вдруг – сам не знаю, как так вышло – мы уже очутились на парковке, поджидая Салу, который таким же непонятным образом обнаружил себя в компании девицы, оказавшейся подругой моей новой знакомой.

После порядочных усилий мы поместились наконец в машине. Сала выглядел возбужденным.

– К черту снимки, – заявил он. – Завтра сделаю… И что теперь?

Единственным знакомым мне местом была таверна Ала, я и предложил отправиться туда.

Сала не согласился.

– Вот-вот припрутся бездельники из газеты. Как раз конец рабочего дня.

Повисло молчание – и тут Лоррейн перегнулась через спинку сиденья и предложила ехать на пляж.

– Такой замечательный вечер, – сказала она. – Давайте покатаемся по дюнам.

Я не удержался от смеха.

– А что? Это мысль! Купим рому и махнем на море.

Что-то бормоча, Сала завел мотор. В нескольких кварталах от гостиницы мы остановились у винного погребка, и он вышел.

– Возьму бутылку. Только у них вряд ли лед найдется.

– Не важно, – сказал я. – Главное, бумажных стаканчиков захвати.

Вместо того чтобы ехать к аэропорту, где, по словам Салы, пляжи всегда свободны, он свернул на выезде из Кондадо и остановился на пляже напротив жилого массива.

– Здесь по песку кататься нельзя, – сообщил он. – Может, просто искупаемся?

Лоррейн согласилась, а вот ее подруга вдруг заартачилась.

– Да что с тобой такое? – возмутился Сала.

Она подарила ему холодный взгляд и сказала, что ничего. Мы с Лоррейн вылезли из машины, предоставив Сале решать свои проблемы. Прошли несколько сотен ярду по пляжу, и я наконец спросил, разбираемый любопытством:

– Ты в самом деле хочешь искупаться?

– Конечно, – ответила она, снимая платье через голову. – Всю неделю собиралась. Здесь такая скучища… мы вообще ничего не делаем, а только сидим, сидим, сидим…

Я разделся и понаблюдал за тем, как она мучается вопросом: снимать или не снимать нижнее белье.

– Зато останется сухим, – подсказал я.

Она улыбнулась, признавая мою мудрость, расстегнула лифчик и сняла трусики. Мы прошли к воде. Море было теплым, соленым, но буруны накатывали такие здоровые, что не давали стоять. Я решил было отплыть за полосу прибоя, однако, посмотрев на темную океанскую даль, передумал. Словом, мы немножко подурачились у берега, позволяя волнам сбивать нас с ног, и наконец Лоррейн вылезла на берег. Я за ней. Предложил ей сигарету, и мы уселись на песок.

Поговорили о том о сем, пока обсыхали, как могли, и тут она неожиданно упала навзничь, утягивая меня за собой.

– Займись со мной любовью, – чуть ли не умоляюще потребовала она.

Я рассмеялся и пригнулся ниже куснуть в грудь. Она принялась стонать, дергать меня за шевелюру, и минут через несколько я перенес ее на подложенную одежду. От запаха женского тела я крайне возбудился и, что было сил впившись пальцами в ее ягодицы, работал как заведенный. Она вдруг взвыла, и я даже поначалу испугался, что сделал ей больно, но затем понял, что Лоррейн переживает какой-то экстремальный оргазм. Их у нее было несколько, и всякий раз она выла, а потом уже и я почувствовал, как меня медленно прорвало.

Мы пролежали там несколько часов, повторяя упражнение, когда набирались новых сил. В общем и целом, за все это время мы едва ли перекинулись полусотней слов. Ей, похоже, ничего не требовалось, кроме воя оргазма да катания двух сцепившихся тел по песку.

Зато меня раз с тысячу искусали песчаные блохи, жалившие не хуже слепня – местные зовут их mimis. Одеваясь, я заметил, что весь осыпан жуткими волдырями. Увязая в песке, мы добрались до того места, где оставили Салу с его подругой.

Не могу сказать, что сильно удивился, их там не обнаружив. Мы вышли на улицу, где дождались такси. Я подбросил Лоррейн к «Карибам» и пообещал позвонить на следующий день.

Три

Выйдя на работу, я поинтересовался у Салы, что случилось с его подружкой.

– Не говори мне про эту стерву. Закатила истерику… пришлось уехать. – Он сделал паузу. – А у тебя?

– Нормально, – ответил я. – Прогулялись где-то с милю.

Он задумчиво посмотрел на меня, потом отвернулся и ушел обратно в фотокомнату.

Весь день я занимался редактированием и подготовкой чужих статей к печати. Когда уже собрался уходить, меня вызвал Тиррелл и сказал, что на завтрашнее утро поручает одно задание в аэропорту. Восьмичасовым рейсом должен прибыть мэр Майами, так что мне там надо быть и взять у него интервью. Вместо такси я решил позаимствовать у Салы машину.

В аэропорту я увидел все тех же мужичков с лисьими физиономиями, которые по-прежнему сидели у окна, поджидая самолета из Майами.

Я купил выпуск «Таймс» за сорок центов и прочитал про снежный буран в Нью-Йорке: «Парковая магистраль Мерритт закрыта для проезда… движение на метролинии Бруклин – Манхэттен отменено на четыре часа… на улицы выведена снегоуборочная техника… горой дня: оператор снегоочистителя со Стейтен-Айленд… мэр Вагнер резко критикует… массовые опоздания служащих…»

Я посмотрел в окно, на яркое карибское утро, зеленое, ленивое и солнечное, после чего отложил «Таймс» в сторону.

Рейс из Майами прибыл, однако без мэра. После многочисленных уточнений я выяснил, что его визит отменен по «медицинским показаниям».

Я направился к телефону-автомату и позвонил в редакцию. Трубку поднял Моберг.

– Нету мэра, – сказал я.

– Что?! – взвыл он.

– Говорят, болен. Писать не о чем. Что мне делать?

– В редакцию не суйся, – посоветовал он. – Тут чистый мятеж. Прошлой ночью двум штрейкбрехерам сломали руки. – Моберг издал смешок. – Перебьют нас всех. Загляни где-нибудь после обеда, к тому времени должно устаканиться.

Я вернулся в кафе и позавтракал глазуньей с беконом, ананасом и четырьмя чашками кофе. Затем, чувствуя расслабленность в теле, приятную тяжесть в животе и полнейшее безразличие к здоровью мэра – да пусть хоть в гробу лежит, мне-то что, – я неторопливо вышел на парковку и решил навестить Йимона. Он дал мне схемку проезда к своему пляжному дому, но я оказался напрочь неподготовлен к песчаной дороге. Она, можно сказать, напоминала просеку где-нибудь в филиппинских джунглях. Весь путь я проделал на низших передачах. Море слева, чудовищное болото справа… Мили и мили кокосовых пальм, дощатые хибары, набитые молчаливыми туземцами с пристальным взглядом… куры и свиньи так и лезут под колеса, да еще крабы какие-то сухопутные… На первой скорости я пересекал глубокие колдобины с застоявшейся водой, безбожно трясся по выбоинам и канавам – и впервые с момента расставания с Нью-Йорком я ощутил, что в самом деле попал на Карибы.

Косые лучи раннего солнца окрасили пальмы в зелено-золотистый цвет. Дюны отливали белесым глянцем, от которого я все время щурился, пробираясь по разбитой грунтовке. Из болота наползал серый туман, а перед халупами сновали негритянки, развешивавшие постиранные вещи на оградах из палочек. Неожиданно на меня выскочил красный пивной грузовичок, доставлявший товар в «Эль кольмадо дэ Хесус Лопо»[11], крошечную лавчонку под камышовой крышей, что стояла притулившись к дороге на расчищенном от джунглей пятачке. Ну и наконец, через три четверти часа адской, какой-то «пещерной» езды взору открылось скопление пляжных домиков, внешне напоминавших бетонные блиндажи, устроенные вдоль кромки прибоя. Если верить описанию Йимона, я попал куда надо, поэтому свернул с дороги и проехал ярдов двадцать сквозь пальмовую рощицу к ближайшему домику.

Я просто сидел в машине и ждал, когда Йимон соизволит выйти. Его скутер был припаркован перед домом, так что я знал, что он на месте. По истечении нескольких минут ничего не произошло, поэтому я решил вылезти и осмотреться. Дверь была распахнута, однако дом оказался пуст. Вообще-то это нельзя даже назвать домом; он скорее смахивал на келью. Все жилище представляло собой одну-единственную комнату двенадцать на двенадцать футов, с маленькими оконцами и бетонным полом. Здесь царили влажная духота и сумрак, и я решил не думать, на что это будет похоже при закрытой двери.

Мне было не по себе, коль скоро я пожаловал с необъявленным визитом; не хотелось произвести впечатление любопытствующего шпиона. Я пересек дворик и направился к песчаному холму, который своей дальней, обрывистой стороной выходил на пляж. По правую руку простирались белый песок и пальмы, а прямо по носу – сплошной океан. Ярдов в пятидесяти от берега в барьерный риф бился прибой. И тут я увидел две фигурки, прижавшиеся друг к другу неподалеку от рифа. Я узнал Йимона и ту девушку, с которой прилетел на самолете. Они были наги и стояли по пояс в воде – вернее, стоял только Йимон, а она обеими ногами обвивала его за поясницу, а руками – за шею. Голова ее была откинута назад, грива светлых волос распласталась на воде.

Сценка была столь идиллическая, что мой мозг отказался ее принимать. Я просто стоял и пялился. Он поддерживал ее за пояс и медленно крутил вокруг себя. Затем я услышал звук, негромкий счастливый всхлип, и она раскинула руки в стороны подобно крыльям.

Тогда я сел в машину и вернулся к магазинчику Хесуса Лопо. Купил бутылку пива за пятнадцать центов и присел на лавочку, чувствуя себя стариком. Сцена, которой я только что был свидетелем, вызвала к жизни кучу воспоминаний – не о тех вещах, которые я совершил, а о том чего не сделал; о впустую убитых часах, тщетных надеждах и неиспользованных шансах, ныне навсегда потерянных, ибо время сожрало немалый кусок моей жизни, и вернуть его никогда уже не удастся. Я завидовал Йимону и одновременно оплакивал самого себя, потому что увидел его в такой момент, который все мое личное счастье делал тусклым и скучным.

Одиноко сидеть на лавочке под пристальным наблюдением сеньора Лопо, да еще в стране, где белый мужчина в вельветовом пиджаке не имеет не только оснований, но даже и права околачиваться в таком месте. Я просидел там минут двадцать, ежась под его взглядом, а затем поехал обратно к Йимону, изо всех сил надеясь, что они успели закончить.

Я опасливо подкрадывался к домику, но не успел я свернуть с дороги, как выскочил Йимон и раскричался.

– Убирайся! – орал он. – Не смей соваться к нам со своими пролетарскими проблемами!

Я застенчиво улыбнулся и затормозил возле патио.

– Ну, Кемп, в такую рань тебя могли привести только неприятности, – скаля зубы, сказал он. – Что произошло? Газета загнулась?

Я покачал головой и вылез.

– Просто успел разделаться с заданием.

– Молодец. Как раз к завтраку поспел. – Он кивнул в сторону домика. – Шено уже взбивает яйца… мы сами только что вернулись с утреннего купания.

Я вышел к пляжу и осмотрелся. Меня вдруг охватило страшное желание все с себя сбросить и бегом ринуться в воду. Солнце палило, и я завистливо глянул на Йимона, который носил лишь черные плавки. Стоя в пиджаке с галстуком, с потной физиономией и прилипшей к спине рубашкой, я чувствовал себя каким-то конторщиком.

И тут из домика вышла Шено. По ее улыбке было видно, что она узнала того парня, что устроил дебош в самолете. Я робко улыбнулся и сказал «привет».

– Я вас помню, – промолвила она, а Йимон залился смехом, пока я пытался придумать ответ.

Сейчас на ней было белое бикини, а распущенные волосы спускались до пояса. Ничего прежнего, секретарского, в ней не осталось; она выглядела резвым и чувственным ребенком, который в жизни не носил ничего, кроме двух полосок белой ткани и теплой улыбки. Миниатюрное создание, хотя формы ее тела были таковы, что смотрелась она крупнее: в ней не было недозрелой худосочности юных девушек, а, наоборот, в глаза бросалась округлость, словно она целиком состояла из бедер, грудей, сосков и длинноволосого тепла.

– Черт, я прямо с голоду помираю, – заявил Йимон. – Что там с завтраком?

– Почти готово, – сказала она. – Грейпфрут будешь?

– А то, – ответил он. – Садись, Кемп. И хватит изображать из себя больного. Грейпфрут хочешь?

Я помотал головой.

– Бросай свои церемонии, – сказал он. – Я же знаю, что ты хочешь.

– Ладно, – кивнул я. – Давайте мне грейпфрут.

Появилась Шено с двумя тарелками. Одну она передала Йимону, вторую поставила передо мной. На ней лежал омлет, завернутый в ломтик бекона.

Я опять помотал головой, сообщив, что уже успел перекусить.

Она улыбнулась.

– Не беспокойтесь, у нас хватает продуктов.

– Да нет, серьезно, – пожал плечами я. – В аэропорту позавтракал.

– Значит, еще разок придется, – сказал Йимон. – А потом отправимся ловить лангустов… раз уж у тебя все утро свободно.

– А ты сам-то что, в контору не пойдешь? – спросил я. – Ты же говорил, дескать, репортаж про эмигрантов надо сегодня сдавать.

Он ухмыльнулся и покачал головой.

– Перебросили на другую тему, про затонувшие сокровища. После обеда намечается экспедиция с водолазами. Они утверждают, будто рядом с гаванью нашли старинный испанский галеон.

– Значит, на эмигрантах поставили крест?

– Да нет, просто отложили. Я еще к ним вернусь, когда с этим разделаюсь.

Я начал есть. Шено пришла со своей тарелкой и устроилась на полу в ногах Йимона.

– Садитесь сюда, – предложил я, отрываясь от стула.

Она с улыбкой помотала головой.

– Нет-нет, мне и тут хорошо.

– Ты сам садись давай, – скомандовал Йимон. – И вообще, Кемп, ты как-то чудно себя ведешь… Должно быть, ранний подъем тебе противопоказан.

Я что-то пробормотал насчет этикета и уткнулся в тарелку. Из-за ее ободка выглядывали коленки и бедра Шено, стройные, упругие и загорелые. Она была почти что голой, но до такой степени этого не осознавала, что я почувствовал себя вконец беспомощным.

После завтрака под фляжку рома Йимон предложил отправиться к рифу и поохотиться там на лангустов. Я тут же согласился, понимая, что любое занятие будет в сотню раз лучше, нежели тупо сидеть здесь и вариться в соку собственной похоти.

У него был припасен первый комплект[12], дополненный солидным подводным ружьем со сдвоенной резиной, а мне пришлось довольствоваться маской и шноркелем, которые Йимон купил для Шено. Мы доплыли до рифа, и я следил с поверхности, как он обшаривает дно в поисках лангустов. Он вынырнул, вручил ружье мне, но без ласт маневрировать было неудобно, так что я в конце концов сдался и все ныряние оставил ему. Да и нравилось мне больше на поверхности, где я мог качаться на мягкой зыби, поглядывая на белый пляж с пальмами и время от времени засовывая голову в воду, чтобы проверить, как там Йимон – он плавал подо мной в совсем ином мире, скользя вдоль дна подобно морскому чудищу.

Так мы обработали где-то сотню ярдов рифа, и тогда он заявил, что следует попытать счастья на противоположной стороне.

– Только там надо быть повнимательнее, – добавил он, идя на ластах в сторону мелкого проливчика в рифовой стенке. – Можем нарваться на акулу, так что ты смотри в оба, пока я…

Йимон внезапно перегнулся в поясе и ушел вертикально вниз. Через несколько секунд вынырнул с огромным зеленым лангустом, махавшим клешнями на острие его гарпуна.

Вскоре он достал еще одного, и мы поплыли обратно. Шено поджидала нас на дворике.

– Вот и чудный обед, – сказал Йимон, швыряя лангустов в ведро подле двери.

– А что с ними делают?

– Да ничего не делают. Просто отрывают ноги и варят, – пожал плечами Йимон.

– Эх, – сказал я. – Жаль, мне пора.

– Тебе к которому часу в контору? – спросил он.

– Да прямо сейчас. Они ждут мой отчет про мэра Майами.

– Да пошли ты их на фиг! Посиди с нами, выпьем хорошенько, за цыплятами погоняемся.

– За цыплятами? – переспросил я.

– Ну да, все мои соседи держат кур, а те разбредаются, как хотят. На прошлой неделе, когда кончилось мясо, я убил нам одного цыпленочка. – Йимон рассмеялся. – Отличный вид спорта: с гарпуном на птицу.

– Господи, – пробормотал я. – Смотри, как бы хозяева на тебя с гарпуном не вышли, когда узнают, что ты их цыплят стреляешь…

Приехав в редакцию, я зашел в фотокомнату и сказал Сале, что вернул машину на место.

– Хорошо. Нам еще надо в университет заскочить. Лоттерман хочет, чтобы ты познакомился с местными шишками.

Мы еще поговорили, а потом он спросил, как долго я планирую жить в гостинице.

– Да надо бы уже сваливать оттуда, – ответил я. – Лоттерман сказал, что я могу снимать номер, пока не найду себе подходящее жилье, но при этом добавил, что одной недели за глаза хватит.

Сала кивнул.

– Да уж, конечно… раз он все равно перестанет за тебя платить. Если хочешь, остановись у меня, по крайней мере, пока не подберешь квартирку по вкусу.

Я задумался. Сала жил в громадной, пещероподобной комнате где-то в Старом городе на первом этаже. Высоченные потолки, окна со ставнями, а вместо кухни – одна-единственная электроплитка.

– Да, пожалуй. Ты за сколько ее снимаешь?

– Шестьдесят.

– Неплохо, – оценил я. – А я тебе на нервы действовать не буду?

– Да брось, – сказал он. – Я там почти и не бываю. Слишком уныло.

Я улыбнулся.

– Ладно. Когда этим займемся?

Сала пожал плечами.

– Да когда хочешь. Или вообще можешь сидеть в гостинице до упора. А когда он спросит, скажи ему, что переезжаешь-де завтра.

Он собрал свои фотоштучки, и мы вышли через заднюю дверь, чтобы не угодить в толпу на входе. Жара стояла такая, что я начинал обливаться потом при каждой остановке на светофоре. Лишь когда машина трогалась вновь, меня охлаждал ветерок. Сала вилял по авениде Понс-де-Леон, продираясь сквозь трафик в сторону пригорода.

Где-то в районе Сантурсы мы тормознули, пропуская стайку школьников на переходе, и они принялись над нами насмехаться. «Ла кукарача! – кричали дети. – Кукарача! Кукарача!».

Сала смущенно заерзал.

– Чего это они? – спросил я.

– Шпана малолетняя. Обзывают мою машину «тараканом», – буркнул он. – Так бы и передавил парочку-другую…

Я ухмыльнулся, откинувшись на спинку кресла. Машина мчалась вперед, и меня окружал странный, полуреальный мир. Чувство было забавным и в то же время обескураживающим. Вот он я, обитатель номера в люксовой гостинице, разъезжаю по псевдолатиноамериканскому городу в игрушечной машинке, напоминающей таракана и ревущей под стать реактивному самолету; выскальзываю из домов через задворки, трахаюсь на пляже, рыскаю в поисках пропитания в лагуне с акулами; на меня охотится местная банда, орущая на иностранном языке, – и все это творится в причудливом, старинном, испанском Пуэрто-Рико, где все поголовно платят американскими долларами, раскатывают в американских автомобилях или сидят за рулеткой, делая вид, будто находятся в Касабланке. Одна часть города напоминает Тампу, а другая – средневековый сумасшедший дом. И при этом мне платили до нелепости огромную зарплату, чтобы я слонялся туда-сюда, знакомясь с обстановкой.

Захотелось разослать письма друзьям и пригласить их сюда, всех до единого. Я подумал о Филе Роллинзе, который, высунув язык, рыщет по Нью-Йорку в поисках новостей, от заваленного снегами сабвея до бандитских разборок в Бруклине; о Дюке Петерсоне, сидящем в «Белой лошади» и ломающего голову над тем, что делать дальше; о лондонском Карле Брауни, вечно ноющем насчет климата и нехватки заказов; о Билле Миннише, который медленно, но верно спивается в Риме… Вот бы им направить телеграмму: «Скорей все сюда полно места ромовой бочке тчк работа не бей лежачего тчк денег куча тчк пей не хочу тчк трахайся до упаду тчк быстрей пока не кончилось».

Я раздумывал над этой мыслью, рассеянно следя за проносившимися мимо пальмами, чувствуя палящее солнце на лице – как вдруг меня швырнуло на лобовое стекло под дикий визг тормозов. В тот же миг поперек дороги шмыгнуло розовое такси, разминувшись с нами на каких-то шесть футов.

У Салы вылезли глаза из орбит, а на шеи вздулись вены.

– Мать честная! Нет, ты видел?! Ведь прет на красный, сволочь!

Он злобно включил передачу, и мы с ревом тронулись с места.

– Господи! – бормотал он. – Как это все уже достало!.. Нет, пора уносить ноги, пока местные скоты меня не прикончили…

Он весь трясся, и я предложил подменить его за рулем. Он даже не обратил внимания.

– Точно тебе говорю, – не успокаивался Сала. – Пора, пора сваливать… мое везенье вот-вот кончится…

Такое я от него уже слышал; думаю, он сам в это искренне верил. Сала вообще постоянно говорил про удачу и фортуну, хотя по сути дела имел в виду своеобразно упорядоченный жизненный жребий. Он его как бы чувствовал: верил в то, что на него и против него работают какие-то громадные и неподконтрольные вещи, что они растекаются и происходят ежеминутно по всему миру. Его беспокоило распространение коммунизма, потому как это означало, что люди становятся слепы к его человеческим чувствам. Его беспокоили «наезды» на евреев, потому что это означало, что людям требуются козлы отпущения и что рано или поздно они начнут срывать зло и на нем. А еще он вечно нервничал по поводу жестокости капитализма, коль скоро его таланты подвергались эксплуатации; ему действовала на нервы идиотская вульгарность американских туристов, от которой страдала его репутация; он бесился из-за безрассудной глупости пуэрториканцев, делавшей его жизнь опасной и трудной; а еще – по непонятной для меня причине – его выводили из себя сотни бродячих собак, заполонивших Сан-Хуан.

Нельзя сказать чтобы в его нытье было много оригинального. Зато действительно уникальным был тот факт, что в Сале напрочь отсутствовало чувство отстраненности. Так футбольный фанат выбегает на поле, чтобы перехватить игрока вражеского клуба. Свою жизнь он воспринимал как Большую Игру, и все человечество для него было поделено на две команды: «Сала-со-товарищи» и «Прочие». Хотя каждый матч имел огромное значение, и он следил за такими встречами как одержимый, сам он лишь немногим превосходил просто фаната, выкрикивающего никому не слышные советы в толпе никому не слышных советчиков. Словом, подобно любому фанату, он был постоянно раздражен и обижен тем, что даже в минуту крайней необходимости максимум, что он сделает, так это выбежит на поле и совершит какое-то нарушение правил, после чего под улюлюканье толпы его уволокут охранники.

До университета мы так и не добрались, потому что с Салой приключился, можно сказать, эпилептический припадок, и нам пришлось поворачивать оглобли. Я серьезно встревожился, однако он обратил все в шутку и отказался уступить руль.

На обратном пути в редакцию я поинтересовался, как ему удалось в течение целого года не потерять работу.

Он издал смешок:

– А что им остается делать? Я единственный профи на этом острове.

Когда мы добрались до места, выяснилось, что нахальные молодчики исчезли – зато в самой редакции царил семибалльный шторм. Во-первых, объявил о своем уходе Тиррелл, наша рабочая лошадка, а во-вторых, на выходе из здания профсоюзные бандиты отловили Моберга и избили его до полусмерти. В отместку за поражение, полученное от Йимона.

Лоттерман сидел на стуле посреди комнаты, стенал и причитал, покамест пара местных «фараонов» пыталась добиться от него хоть каких-то показаний. В нескольких футах от них за своим столом невозмутимо восседал Тиррелл и спокойно занимался делами. Заявление он подал, и ему оставалось дотянуть одну неделю.

Четыре

Как я и опасался, собеседование с Сегаррой обернулось полнейшей тратой времени. Почти час мы перекидывались пустыми фразами, шуточками и анекдотами. Хотя он прекрасно говорил по-английски, языковой барьер все же существовал, и я сразу понял, что никогда мы не будем понимать друг друга с полуслова. Еще у меня возникло впечатление, что он отлично разбирается в текущей жизни города, но ни малейшего понятия не имеет о журналистике. Когда он говорил как политик, речь его была понятна и логична, однако представить его в роли редактора газеты было попросту невозможно. Похоже, сам он полагал, что будет достаточно, если он знает подноготную местных событий, а вот идея передать такие знания – да еще широкой публике – показалась бы ему опасной ересью. Меня, кстати, вот что поразило во время разговора: они с Сандерсоном, оказывается, вместе учились в Колумбийском университете.

Я далеко не сразу разобрался в той роли, которую Сегарра играл в «Дейли ньюс». Хотя его называли главредом, на самом деле он был попросту никчемным бездельником, и я перестал обращать на него внимание.

Пожалуй, вот почему мне не удалось завести много друзей в Пуэрто-Рико – по крайней мере друзей, на которых я бы мог рассчитывать. Дело в том, что Сандерсон однажды очень мягко и ненавязчиво разъяснил мне, что Сегарра происходит из самых богатых и влиятельных семейств на острове и что его папаша в свое время был генеральным прокурором. Когда Ник стал главредом «Дейли ньюс», газета сразу приобрела себе множество ценных друзей.

Я никак не мог поверить, что Лоттерман оказался способен на столь изощренное мышление, однако со временем увидел, что он использовал Сегарру чисто номинально, в качестве лощеной и хорошо смазанной подставной фигуры, дабы умеющая читать общественность видела в «Дейли ньюс» отнюдь не рупор yanquis[13], а славный национальный продукт типа рома или «сахарбола»[14].

После нашего первого разговора мы с Сегаррой обменивались в среднем тремя десятками слов за неделю; максимум он порой оставлял ту или иную записку, воткнув ее в мою пишущую машинку. Первое время это меня вполне устраивало, хотя Сандерсон дал понять: тем, кто не пользуется благосклонностью Сегарры, светит общественное забвение.

Впрочем, на ту пору никаких амбиций у меня и не было. Я считался работающим журналистом и имел легкий доступ ко всему, что мне требовалось, включая городские балы и приемы в губернаторской резиденции с ее укромными местечками, где дебютантки высшего света голышом купались при луне.

Через некоторое время, однако же, Сегарра начал меня раздражать. Появилось чувство, будто он намеренно не дает мне ходу. Когда не приходило приглашений на вечеринки, куда бы я и сам-то не отправился, или когда я звонил тому или иному чиновнику и его секретарша под разными предлогами не хотела с ним соединять, начинало казаться, что я прокаженный, социальный пария. Само по себе это ничуть бы не беспокоило; на нервы действовал тот факт, что Сегарра зловещим образом все контролирует. Не важно, к чему я терял доступ с его подачи; главное в том, что он способен лишить меня доступа, пусть даже недосягаемая вещь мне без надобности.

Поначалу я испытывал искушение пренебрежительно над этим посмеяться, отплатить ему той же монетой, и пусть он лезет из кожи вон. Однако этого я не сделал – не был готов собирать чемоданы и опять срываться с насиженного места. Видать, постарел; я уже не мог позволить себе влиятельных врагов, не имея на руках ни одного козыря. И куда только подевался былой задор, когда я поступал как хочется, зная при этом, что в любой момент могу свалить, не дожидаясь последствий… Я устал от бегства, устал от бескозырного расклада. Как-то вечером – я в одиночестве сидел у Ала – в голову пришло, что человек способен изворачиваться и шустрить только до поры до времени. Этим я занимался последние десять лет и чувствовал, что резервы подходят к концу.

Сегарра дружил с Сандерсоном и, как ни странно – поскольку Сегарра держал меня за деревенщину и хама, – тот всячески старался быть со мной обходительным. Через несколько недель после нашего знакомства мне понадобилось позвонить в «Аделанте» насчет одного репортажа, и я подумал, что вполне могу поговорить с Сандерсоном.

Он приветствовал меня как старого приятеля и, дав необходимые мне сведения, пригласил к себе на ужин. Я настолько обалдел, что с ходу согласился. Его голос звучал настолько дружелюбно, что казалось вполне естественным провести вечер в его доме, и лишь повесив трубку я сообразил, что ничего естественного тут нет.

Добравшись на такси до указанного места, я увидел Сандерсона на веранде в компании с мужчиной и женщиной, только что прилетевших из Нью-Йорка. Выяснилось, что теперь их ждет остров Сент-Люсия и собственная яхта, которую команда перегнала из Лисабона. Некий общий друг посоветовал им заглянуть к Сандерсону, когда они окажутся в Сан-Хуане, что они, собственно, и проделали, – к его полнейшему изумлению.

– Я заказал лангустов, – сообщил он нам. – Подождем за выпивкой.

Вечер удался на славу. Нью-йоркская парочка напомнила мне о кое-каких вещах, которые я не видел уже долгое время. Мы болтали о яхтах, коль скоро я в этом деле разбираюсь, потому что довелось на них поработать в Европе, – а они тоже разбирались, так как были выходцами из мира, где, судя по всему, яхты есть у всех и каждого. Потребляли мы белый ром, который, по словам, Сандерсона дает сто очков вперед джину, и к полуночи все упились до того, что пошли на пляж плескаться в чем мать родила.

После того вечера я стал почти столь же часто появляться у Сандерсона, как и в «Аловом дворике». Складывалось впечатление, что его квартиру оформлял голливудский дизайнер для съемок фильма на карибскую тему. Она занимала первый этаж старого дома в колониальном стиле, с лепниной и штукатуркой, что стоял почти на краю города. В гостиной был сводчатый потолок, откуда свешивались лопасти вентилятора, а дверь выходила на затянутую сеткой веранду. Перед верандой имелся сад с пальмами и дорожкой, что вела прямиком к пляжу. Дом стоял на холме, и по вечерам можно было сидеть на веранде за выпивкой, разглядывая город сверху. Порой мимо проходил сияющий круизный лайнер, державший курс на Сент-Томас или Багамы.

Когда выпадала слишком душная ночь или ты слишком сильно напивался, можно было взять полотенце и пойти купаться. А потом выпить отличного бренди или, если не успел выветриться хмель, рухнуть в гостевую постель.

Только три вещи нервировали меня у Сандерсона: во-первых, он сам, потому что он был до того предупредительным хозяином, что я поневоле задавался вопросом, что с ним такое; во-вторых, Сегарра, на которого я часто там натыкался; а в-третьих, некий тип по фамилии Зимбургер, занимавший верхнюю половину дома.

Зимбургер принадлежал скорее к животному миру, нежели к людям: высокий, пузатый и лысый, с физиономией злодея из комикса. Он выдавал себя за инвестора и вечно разглагольствовал о том, что намерен понастроить здесь отелей, хотя, насколько я мог видеть, вся его деятельность заключалась в посещении по средам еженедельных сборищ для резервистов Корпуса морской пехоты. Никак не мог он забыть, что в свое время дослужился до капитана. По средам, сразу после обеда, Зимбургер надевал мундир и пил на веранде, пока не наступало время отправляться на ихний шабаш. А иногда он ходил в униформе по понедельникам или пятницам – как правило, по какому-то высосанному из пальца поводу.

– Сегодня добавочный инструктаж, – мог, например, заявить он. – Капитан-лейтенант Такой-То просил меня помочь ему провести занятия по стрелковой подготовке.

Тут Зимбургер заливался смехом и подливал себе в стакан. Пилотку свою он вообще не снимал, даже когда не высовывал носа из дому. Пил он безбожно, так что к сумеркам уже был пьян в дым и принимался орать, расхаживая по веранде или гостиной: вечно плевался в адрес «вашингтонских тряпок» за то, что не ввели морпехов на Кубу.

– Я бы пошел! Да я бы не задумываясь пошел! Этих ублюдков все равно надо останавливать, так почему бы и не мне!

Он любил надевать пояс с кобурой – хотя сам пистолет пришлось оставить на базе – и порой хлопал по кожаному клапану, выкрикивая угрозы какому-то воображаемому противнику за дверью. Я испытывал неловкость за него, когда видел, как он тянется к оружию, потому что Зимбургер явно был уверен, что кольт на месте, все такой же громадный и тяжелый, шлепающий по его жирной ляжке «как это было на Иводзиме». Тоскливое зрелище, и я всегда с облегчением переводил дух, когда он убирался прочь.

Я насколько мог избегал Зимбургера, однако порой он сваливался на нас как снег на голову. Скажем, я приходил к Сандерсону с какой-нибудь девушкой, мы ужинали, потом болтали – и тут вдруг бухала сетчатая дверь веранды. В пропотевшей рубашке цвета хаки, с помятой пилоткой на пулевидной голове он заваливался внутрь – и прилипал к стулу, изо всех сил крича про некую международную катастрофу, которую запросто можно было бы предотвратить, если бы «чертовым морпехам развязали руки, а не держали бы нас как собак в конуре».

На мой взгляд, Зибургера следовало бы не просто запереть в конуре, а прямо-таки пристрелить как бешеного пса. Как его умудрялся выносить Сандерсон, я не представляю. Он вечно с ним нянчился, даже когда любому становилось ясно, что этого субчика надо связать и выкинуть в море за ненадобностью. Наверное, Сандерсон слишком серьезно относился к своей роли спеца по связям с общественностью. Ни разу мне не довелось видеть его потерявшим самообладание, а в силу характера своей работы он сталкивался с большим числом зануд, тупиц и жуликов, чем кто бы то ни было еще.

Мнение Сандерсона насчет Пуэрто-Рико радикально отличалось от того, что я слышал в редакции. Он в жизни не видел места со столь громадным потенциалом, уверял Сандерсон. Через десяток лет страна превратится в paraiso[15], новый американский Золотой берег. Здесь столько возможностей, что, дескать, голова идет кругом.

Я так и не понял, до какой степени он сам во все это верит. Я ни разу не возразил ему, однако он знал, что я его слова воспринимал не вполне серьезно.

– И не надо так ухмыляться, – говорил мне Сандерсон. – Я работал в газете, знаю, что болтают эти идиоты.

Потом он заводился еще больше.

– Откуда у тебя такое пренебрежение? Да здесь никого не волнует, учился ты в Йеле или нет! Для этих типов ты всего лишь жалкий репортеришка, очередной бездельник из «Дейли ньюс».

Насчет Йеля, конечно, он наступал мне на больную мозоль. Я в жизни не был ближе полусотни миль от Нью-Хейвена, однако, пожив в Европе, выяснил, что куда проще выдать себя за йельского выпускника, чем рассказывать о том, что бросил Вандербильтский университет после второго курса и добровольцем пошел в армию. Я никогда и не говорил Сандерсону, что учился в Йеле; должно быть, он это услышал от Сегарры, который, несомненно, прочел мое письмо к Лоттерману.

Сам же Сандерсон учился в Канзасском университете, затем в Школе журналистики при Колумбийском. Он уверял, что гордится своим происхождением «от сохи», но на деле до того этого стеснялся, что его даже жалко становилось. Как-то раз, в подпитии, он сказал мне, что канзасский Хал Сандерсон помер по пути в Нью-Йорк, а когда поезд подкатывал к Пенсильванскому вокзалу, родился новый Хал Сандерсон.

Понятное дело, он врал. При всех его карибских шмотках и манерах с Мэдисон-авеню – и даже несмотря на родстер «альфа-ромео» и квартирку в двух шагах от океана, – в Сандерсоне было так много канзасского, что становилось неловко, когда он пытался это прятать. Причем к его сельской провинциальности было подмешано порядочно от Нью-Йорка, немножко от Европы и кое-что еще, не имевшее отношение ни к какой стране – но это «кое-что» было, пожалуй, самым крупномасштабным обстоятельством его жизни. Когда он впервые рассказал мне, что задолжал две с половиной тысячи долларов одному нью-йоркскому психиатру и что еженедельно тратит полтинник на его коллегу в Сан-Хуане, я лишился дара речи. С этого дня я стал видеть его в совсем ином свете.

Я не к тому, что начал считать Сандерсона сумасшедшим. Конечно, псих из него дутый, но я-то долгое время полагал, что он из тех, кто может сбрендить по желанию. Со мной он вроде был откровенен, и в те редкие минуты, когда он действительно расслаблялся, с ним было очень здорово проводить время. Впрочем, маску свою Сандерсон сбрасывал крайне нечасто, да и то в основном под действием рома. Он настолько далеко отошел от своего подлинного «я», что вряд ли уже понимал, кем является на самом деле.

При всех его недостатках я уважал Сандерсона; он появился в Сан-Хуане в качестве репортера свежеиспеченной газетки, которую большинство не принимало всерьез, а через каких-то три года стал вице-президентом крупнейшей на Карибах фирмы-имиджмейкера. Вкалывал он там дай бог каждому – и пусть мне лично его работа по боку, я не мог не признать, что свое дело он знает туго.

У Сандерсона имелась веская причина питать оптимизм в отношении Пуэрто-Рико. Со своей выигрышной позиции в «Аделанте» он обладал доступом к такому количеству сделок и огребал столько монеты, что не знал, на что тратить. Наверняка ему до миллиона оставалось не больше десяти лет – и это при условии, что гонорары аналитиков не поднимутся еще больше. Сам он утверждал, что станет миллионщиком лет через пять, но здесь я выступал скептиком, потому как это попросту неприлично, когда человек, выполняющий работу типа сандерсоновской, зарабатывает себе миллион уже к сорока…

Он был настолько в курсе всего, что, по моему мнению, успел потерять из виду границу между бизнесом и сговором. Кто-нибудь, к примеру, хотел приобрести земельный участок под новую гостиницу; или среди чиновников начинались брожения из-за несогласия с политикой высшего административного эшелона; или когда назревало попросту нечто важное – Сандерсон обычно знал о таких вещах больше, чем сам губернатор.

Это меня буквально завораживало. Я всегда работал обозревателем, то есть прибывал на место событий и получал небольшую сумму денег за письменное изложение увиденного и услышанного при ответах на наскоро поставленные вопросы. Прислушиваясь же к Сандерсону, я ощущал себя на краю решительного прорыва. С учетом суматохи, царящей в эру Бума, и настроений «хапни и беги», которые как раз эту суматоху и заводят, я впервые в жизни почувствовал, что мне светит шанс чем-то повлиять на события, а не просто их «обозревать». Может, я даже разбогатею. Я много об этом размышлял и, хотя внимательно следил за тем, чтобы такого не произносить на людях, я действительно начинал видеть новые стороны во всем, что происходило вокруг.

Пять

Квартира Салы на Кайе-Титуан была столь же уютной, как и пещера, влажный грот в самом что ни на есть чреве Старого города. Здешний квартал отнюдь не принадлежал к фешенебельным. Сандерсон предпочитал тут вообще не появляться, а Зимбургер называл жилище Салы помойкой. Мне же его квартира напоминала гандбольный корт при каком-нибудь вонючем хостеле типа YMCA[16]. Потолок под двадцать футов, ни глотка свежего воздуха, ни мало-мальской мебели, если не считать двух раскладушек и импровизированного столика для пикника, а поскольку этаж был первый, мы не могли открыть окна, потому что в противном случае с улицы бы залезли воры и унесли бы все подчистую. К примеру, через неделю после того как Сала здесь поселился, он оставил одно из окон незапертым, и местные вынесли все, даже его башмаки и нестираные носки.

Холодильника у нас не было, а стало быть, и льда тоже; мы пили теплый ром из грязных стаканов и изо всех сил старались появляться здесь как можно реже. Отсюда легко понять, почему Сала охотно делил свою квартиру с нуждающимися. Вечер за вечером я бесцельно сидел у Ала, надираясь до оцепенения, – тошнило от самой мысли туда возвращаться.

Прожив там с недельку, я выработал вполне строгий распорядок дня. Спал где-то до десяти, в зависимости от уровня шума на улице, затем лез под душ и отправлялся к Алу завтракать. За редкими исключениями рабочий день в редакции начинался с полудня и длился до восьми вечера, плюс-минус часик-другой. После этого мы шли к Алу ужинать. Потом наступала очередь казино, или кто-то мог устроить вечеринку, или мы попросту сидели у Ала, слушая байки. Иногда я заглядывал к Сандерсону и, как правило, находил там, с кем выпить. Если оставить в стороне Сегарру и треклятого Зимбургера, почти все гости Сандерсона были из Нью-Йорка, Майами или с Виргинских островов. Сплошные торговцы, застройщики и так далее; сейчас я не могу припомнить ни одного имени или лица из той доброй сотни людей, что там встретил. Ни единой характерной, яркой личности – но атмосфера была вполне приятная и милая, в особенности на фоне унылых вечеров в «Аловом дворике».

Как-то раз, в понедельник утром, меня разбудил визг за окном, словно там резали детей. Я прильнул к щели в ставнях и увидел полторы дюжины малолетних пуэрториканцев, которые плясали на тротуаре и заодно мучили собаку-хромоножку. Я их обматерил от души и заторопился к Алу завтракать.

Там сидела Шено – одна-одинешенька – и читала потрепанное издание «Любовника леди Чаттерлей». Юная и хорошенькая, в белом платье и сандалиях, она улыбнулась, когда я подошел к ее столику и присел.

– Вы как-то сегодня рано, – заметил я.

Она закрыла книгу.

– Фрицу пришлось уехать по делам, он должен закончить статью, над которой работает. А мне надо разменять немножко дорожных чеков, вот я и жду, когда откроется банк.

– И кто такой Фриц? – поинтересовался я.

Она посмотрела так, будто я еще не вполне проснулся.

– Йимон? – тут же спросил я.

Она рассмеялась:

– Я зову его Фриц. Это его второе имя… Аддисон Фриц Йимон. Симпатично, правда?

Я поддакнул. Мне и в голову не приходило звать его иначе как Йимон. Если на то пошло, я о нем почти ничего не знал. За прошедшие вечера у Ала я выслушал автобиографии, пожалуй, всех сотрудников редакции, но после работы Йимон сразу уходил домой, так что я стал рассматривать его как нелюдима, без прошлого и со столь туманным будущим, что о нем не имело смысла упоминать. И все же при этом мне казалось, что я знаю его достаточно хорошо, а потому очень уж много болтать не требуется. С самого начала возникло впечатление, что у нас с Йимоном есть общая точка соприкосновения, своего рода молчаливое согласие, что в этой компании народ лишь чешет языком, зато когда человек точно уверен в том, что ему нужно, он едва находит время этого добиться, не говоря уже про рассказы о самом себе за ленивой выпивкой.

Впрочем, я и про Шено ничего не знал – если не считать того, что она чрезвычайно изменилась с момента нашей первой встречи в аэропорту. Сейчас она была загорелой и счастливой; из нее уже не била через край та нервная энергия, когда она носила свой секретарский костюм. Впрочем, не все пропало бесследно. Где-то под этой светлой гривой и дружелюбной улыбкой маленькой девочки таилось нечто, говорившее о ее целеустремленном и быстром движении к давно ожидаемому дебюту. Это меня несколько беспокоило; да плюс к тому я помнил о своем первоначальном вожделении и о той утренней сцене, когда я застал ее с Йимоном в соитии. И еще на ум пришли те две бесстыдные белые полоски ткани на ее сочном теле. Все это более чем отчетливо стояло перед глазами, пока я сидел с ней у Ала и поедал свой завтрак.

Кстати, это был гамбургер с яичницей. Когда я попал в Сан-Хуан, меню в «Аловом дворике» состояло из пива, рома и гамбургеров. Весьма легкий завтрак, так что я не раз приходил на работу в подпитии. Однажды я решил спросить себе яичницу и кофе. Поначалу Ал отказался, но когда я обратился к нему в следующий раз, он сказал, что сделает. Так что сейчас на завтрак можно было получить гамбургер с глазуньей и кофе вместо рома.

– Вы решили здесь остаться? – спросил я, подняв глаза на Шено.

Она улыбнулась.

– Не знаю. Вообще-то с работы в Нью-Йорке я уволилась. – Она посмотрела в небо. – Просто хочется побыть счастливой. Я счастлива с Фрицем… поэтому я и здесь.

Я задумчиво покивал.

– Да, звучит разумно.

Она рассмеялась.

– Это не навсегда. Ничего не бывает навсегда. Но сейчас я счастлива.

– Счастлива… – пробормотал я, пытаясь раскусить это словечко. Оно принадлежало к той категории слов – вроде Любви, – которые я никогда не мог понять до конца. Большинство из тех, кто имеет дело со словами, в них особо не верят, и я не исключение… особенно когда речь идет о словах больших, вроде Счастье, Любовь, Честность или Сила. Такие слова слишком неуловимы и более чем относительны, стоит только сравнить их с резко и точно ограненными словечками типа Сволочь, Дешевка и Фальшивка. Они-то мне легко поддаются, потому как невелики и их легко разгрызть, зато слова большие слишком для меня трудны; нужно быть священником или глупцом, чтобы более или менее уверенно ими пользоваться.

Я не был готов приклеить Шено тот или иной ярлык и решил сменить тему.

– А что это за статья, над которой он работает? – спросил я, заодно предлагая ей сигарету.

Шено помотала головой.

– Да все та же. Он прямо измучился. Насчет пуэрториканцев, уезжающих в Нью-Йорк.

– Черт возьми, – сказал я. – Я думал, он уже давно ее закончил.

– Нет. Ему все время дают новые задания. Но эту статью надо сдавать сегодня… Вот он сейчас ею и занимается.

Я пожал плечами.

– Да ну, зря он так беспокоится. В этой газетенке одной статьей больше, одной статьей меньше – роли не играет.

Где-то часов через шесть я обнаружил, что статья эта роль свою все-таки сыграла, хотя и не в том смысле, который я вкладывал в свое заявление. После завтрака я проводил Шено до банка, затем отправился в редакцию. Время подходило к шести, когда появился Йимон, потратив весь день на свои разъезды. Я ему кивнул, после чего с вялым любопытством отметил, что его подозвал Лоттерман.

– Хочу поговорить с вами насчет статьи про эмиграцию, – заявил наш издатель. – Вы что вообще пытаетесь мне всучить?

Йимон явно удивился.

– В каком смысле?

Внезапно Лоттерман принялся орать:

– В том смысле, что это вам так просто с рук не сойдет! Вы три недели потратили, а сейчас Сегарра говорит мне, что материал совершенно бесполезен!

У Йимона побагровело лицо, и он нагнулся к Лоттерману, словно хотел ухватить за глотку.

– Бесполезен? – негромко переспросил он. – Это почему же бесполезен?

Такого злого Лоттермана я еще не видел, однако Йимон выглядел настолько грозно, что тот быстро сменил тон – слегка, но все же заметно.

– Послушайте, я плачу вам зарплату, чтобы вы давали мне статьи для газеты… Какого черта вы принесли аж двадцать шесть страниц?

Йимон еще больше придвинулся.

– Так разбейте их на куски. Совсем не обязательно публиковать все за один заход.

Лоттерман расхохотался.

– Ах вот оно что! Вы хотите, чтобы я печатал роман с продолжением… О Пулитцеровской премии размечтались? – Он шагнул вперед и вновь повысил голос. – Йимон, когда мне нужна серия, я так и говорю открытым текстом… или вы слишком тупы, чтобы это понимать?

Теперь они завладели всеобщим вниманием, и я почти ожидал, что зубы Лоттермана вот-вот разлетятся по всей комнате. Когда Йимон заговорил, я удивился его выдержке.

– Слушайте, – сказал он, – вы просили у меня материал о том, почему пуэрториканцы покидают страну, да?

Лоттерман молча хлопал глазами.

– Так вот, я работал над ним одну неделю – а вовсе не три, потому что мне постоянно подсовывали прочее дерьмо. А сейчас вы на меня орете, дескать, в статье двадцать шесть страниц! Да черт возьми, надо бы все шестьдесят! Если б я написал все то, что хотел, вас бы выпихнули из города за одну-единственную публикацию!

Сейчас Лоттерман выглядел неуверенным.

– Ну… – произнес он после паузы, – если хотите размазать текст на шестьдесят страниц, это ваше личное дело. Но если хотите работать на меня, то для завтрашнего утреннего выпуска я жду тысячу слов.

Йимон слабо улыбнулся:

– По таким вещам спец Сегарра. Отчего бы не попросить его ужать текст?

Лоттерман надулся как жаба.

– Вы что хотите сказать? Что сами это делать не станете?

Йимон вновь улыбнулся.

– Мне тут одна мыслишка пришла… – сказал он. – Вам голову никогда не отвинчивали?

– Что такое? – возмутился Лоттерман. – Вы мне угрожаете голову отвинтить?

Йимон улыбнулся.

– Кто знает, чего ожидать…

– Господи боже! – воскликнул Лоттерман. – Йимон, вы спятили! За такие слова принято за решетку сажать!

– Ага. Кое-кому надо точно башку СВИНТИТЬ! – воскликнул он очень громко и, не сводя глаз с Лоттермана, резким жестом продемонстрировал, как это делается.

Сейчас тот выглядел серьезно встревоженным.

– Да вы и впрямь псих, – нервно сказал он. – Йимон, вам лучше подать «по собственному»… прямо сейчас.

– Э, нет, – тут же отреагировал Йимон. – Черта с два, я слишком занят, чтобы писать такие бумажки.

Лоттермана начинало трясти. Я знал, что увольнять Йимона он не хотел, – пришлось бы выплачивать выходное пособие, а это месячный оклад. Помолчав, он сказал вновь:

– Да, Йимон, я думаю, что вам лучше уйти. Вам явно тут не нравится… так почему бы не уволиться?

Тот рассмеялся.

– Я вполне доволен. Почему мы вам меня не уволить?

Напряженная тишина. Мы ждали ответного хода Лоттермана, забавляясь и одновременно недоумевая по поводу всей сцены. Поначалу она казалась очередным начальственным окриком в духе Лоттермана, однако бешеная реакция Йимона придала ей жутковатый привкус.

Явно сильно нервничая, Лоттерман некоторое время пялился на него, затем повернулся и исчез у себя в кабинете.

Я откинулся на спинку стула, ухмыльнулся Йимону – и в следующую секунду услышал, как Лоттерман проорал мою фамилию. Я развел руками, демонстрируя недоумение всем и каждому, после чего медленно поднялся и пошел к нему.

Лоттерман сгорбился над столом, поигрывая бейсбольным мячом, который приспособил в качестве пресс-папье.

– Вот, взгляните. Хочу знать ваше мнение, стоит ли вообще это ужимать.

Он протянул мне пачку страниц – материал Йимона.

– Если допустить, что «да», – сказал я, – мне самому придется этим заняться?

– Вот именно, – ответил он. – И нечего тут строить из себя… Прочитайте и скажите, что можно сделать.

Я забрал статью к себе и прочел ее дважды. После первой читки стало ясно, отчего Сегарра назвал материал бесполезным. По большей части он состоял из диалогов, бесед с пуэрториканцами в аэропорту. Они рассказывали, почему улетают в Нью-Йорк, чего хотят там отыскать и что думают о той жизни, которую оставляют позади.

С первого взгляда было видно, что статья получилась скучной. Очень многие из отъезжающих были попросту наивными и невежественными – они не читали брошюр для туристов, не видели рекламы, понятия не имели о Буме и хотели лишь одного: попасть в Нью-Йорк. Нудный документ, однако, когда я его закончил, у меня не было ни тени сомнения в причинах этого массового исхода. Я не к тому, что эти причины имели смысл; но по крайней мере они были – бесхитростные заявления, рожденные в умах, которые я ни за что бы не понял, коль скоро вырос в Сент-Луисе, в доме с двумя уборными. Я ходил на футбольные матчи, на вечеринки с крюшоном, в танцевальную школу… много чего я делал, но никогда не был пуэрториканцем.

Тут мне пришло в голову, что эти люди покидали свой родной остров, в сущности, по той же самой причине, по которой я оставил Сент-Луис, бросил колледж и послал к чертям все те вещи, которых должен был, по идее, вожделеть… Даже не так: все те вещи, вожделеть которые я был попросту обязан… И я призадумался: а какие бы слова от меня могли услышать, если б взяли интервью в аэропорте Ламберт в тот день, когда я вылетел в Нью-Йорк с двумя чемоданами, тремя сотнями долларов и конвертом, полным вырезок с моими опусами из армейской многотиражки.

– Мистер Кемп, расскажите мне, почему вы покидаете Сент-Луис, где ваша семья жила поколениями и где, стоило лишь попросить, вы получили бы для себя и ваших деток уютное местечко, чтобы жить потом в мире и спокойствии до конца своих сытных дней?

– Ну-у, видите ли… я… э-э… у меня возникло такое чувство… э-э… я здесь жил, жил, а потом огляделся и захотел удрать, понимаете? Унести ноги.

– Мистер Кемп, вы производите впечатление здравомыслящего человека… так что здесь такого в Сент-Луисе, что заставляет вас пускаться в бегство? Я ни в коем случае не хочу вмешиваться, как вы понимаете, я просто журналист, к тому же из Таллахасси, но меня сюда командировали, чтобы…

– Да, конечно. Только… не знаю, получится ли объяснить… в общем… э-э… наверное, я почувствовал, что на меня как бы надевают резиновый мешок… в смысле, чисто символический… сыновья расплачиваются за корыстное невежество отцов… я сумбурно объясняю, да?

– Что ж, ха-ха, я вроде понимаю, что вы имеете в виду, мистер Кемп. У нас в Таллахасси это был холщовый мешок, но, думается мне, примерно такого же размера и…

– Да, вот именно, треклятый мешок… так что я линяю отсюда и, наверное… э-э…

– Мистер Кемп, искренне хотел бы сказать, насколько я вам сочувствую, однако, как вы понимаете, если я вернусь в редакцию с историей про резиновый мешок, мне заявят, что она бесполезна, и, пожалуй, даже уволят. Поймите меня правильно: я не хочу на вас давить, но не могли бы вы дать мне нечто более конкретное. Ну-у, типа… Неужели здесь нет достаточных возможностей для энергичных молодых людей? Оправдывает ли Сент-Луис законные ожидания молодого поколения? Разве наше общество недостаточно гибко для увлеченного идеями юношества? Со мной вы можете быть откровенным, мистер Кемп. Так в чем же причина?

– Эх, дружище… Бог свидетель, я не хочу, чтобы вы вернулись с пустыми руками и были уволены. Я-то знаю, как оно бывает… сам журналист, понимаете ли… но… м-м… Страх у меня появился. Подойдет? «Сент-Луис внушает молодежи страх». Ничего так заголовок, а?

– Слушайте, Кемп, вы сами знаете, что я не могу это использовать. Резиновые мешки. Страх какой-то…

– Да черт возьми, я же вам говорю: это страх перед мешком! Скажите им, дескать, Кемп бежит из Сент-Луиса, потому что боится, что мешок полон всякой гнусности, и не хочет, чтобы его туда запихали. Он вырос с футболом и в доме с двумя туалетами, но где-то по пути выбился из нормы. Все, что сейчас он хочет, так это Прочь Отсюда. Ему плевать на Сент-Луис, на своих друзей, семью и так далее… он всего лишь хочет найти себе место, где мог бы дышать… Так пойдет?

– Ну, Кемп, это уже смахивает на истерику. Я даже начинаю сомневаться, что получится дельный репортаж.

– Да? Ну и вали тогда на хрен. Пшел с дороги, понял? Мой рейс уже объявляют. Вон, слышишь?

– Кемп, вы спятили! Ничего путного из вас не выйдет! Я знавал людишек вроде вас в Таллахасси, и все они…

Ну да, ну да, их всех до единого постигла та же участь, как вот этих пуэрториканцев. Бежали – и не могли объяснить почему. Однако хотели прочь изо всех сил, и им было по фигу, понимают их настроения газеты или нет. Каким-то образом им в голову закралась мысль, что, убежав отсюда, они смогут найти себе нечто лучшее. До них донеслись слухи – коварные, соблазнительные слухи, от которых люди теряют голову и жаждут перемен, – что, дескать, далеко не каждый в этом мире обитает в жестяных халупах без сортиров, абсолютно без денег и еды кроме риса и бобов; далеко не каждый рубит сахарный тростник за доллар в день или прет в город груду кокосов, чтобы продать их там по два цента за штуку… Нищий, прокаленный солнцем, голодный мир их отцов и дедов, мир их братьев и сестер вовсе не безысходен… потому что если набраться мужества – или хотя бы отчаяния, – чтобы преодолеть пару-другую тысяч миль, то возникал неплохой шанс, что у такого человека заведутся денежки в кармане, мясо в желудке, и жизнь станет развеселой на полную катушку.

Так вот: эти настроения Йимон уловил идеально. Он вырвался далеко за пределы частного вопроса, с какой стати пуэрториканцы валят в Нью-Йорк; в конечном итоге получился двадцатишестистраничный рассказ о том, почему человек вообще покидает родной кров, несмотря на бог весть какие трудности, что ждут его впереди. Закончив читать, я почувствовал себя жалким и глупым, почувствовал стыд за всю ту дрянь и мусор, что писал на протяжении своего пребывания в Сан-Хуане. Некоторые диалоги были любопытными, другие попросту бестолковыми, но через все вилась главная ниточка, перводвигатель, тот факт, что эти люди верили, будто в Нью-Йорке у них может появиться какой-то шанс, в то время как в Пуэрто-Рико шансов у них нет вообще.

После второй читки я отнес статью к Лоттерману и сказал, что ее следует печатать серией в пяти номерах.

Он ударил бейсбольным мячом по столу.

– Черт побери! Вы такой же ненормальный, как Йимон! Нельзя публиковать серию, которую никто не станет читать.

– Да будут ее читать, будут, – сказал я, хотя сам знал печальную правду.

– Нечего мне мозги полоскать! – разлаялся Лоттерман. – Я насилу две страницы одолел! Скукота, сплошное нытье!.. Нет, я не понимаю, он с какой стати так обнаглел? Двух месяцев здесь не проработал, а уже пытается всучить мне материальчик будто выдранный из «Правды»… И еще требует, чтобы я опубликовал это серией!

– Ну, как хотите, – пожал плечами я. – Только вы сами просили: скажи, мол, что ты об этом думаешь.

Он сердито смерил меня взглядом.

– То есть как прикажете понимать? Что вы не будете делать выжимку?

Я хотел наотрез отказаться – и, наверное, так бы и поступил, однако пауза слишком затянулась. Коротенькое мгновение, в сущности, но его мне хватило, чтобы осознать возможные последствия: увольнение, безденежье, вновь пакование вещичек и борьба за место под солнцем где-то в других краях. Поэтому я ответил так:

– Газетой руководите вы. Я просто изложил свои соображения… раз уж вы сами этого просили.

По его лицу было видно, с каким напряжением Лоттерман осмысливает мои слова. Вдруг он хватил мячиком о столешницу, и тот отскочил в угол.

– Да что ж это такое! Я тут плачу во-от такую зарплату – и что получаю взамен? Кусок дерьма, который никуда не годится?! – Он откинулся на спинку. – Ладно. С ним покончено. Да я с первой минуты, как только его увидел, понял, что он за тип. Мне еще Сегарра говорил: гоняет по городу на своем мотоцикле без глушителя, лишь бы народ пугать. А вы слышали, как он грозился мне голову открутить, а? Псих! Его в психушку надо отправить!.. Нам такие ни к чему. Одно дело, когда они чего-то стоят, но он-то полный нуль. Лодырь да бездельник, только и умеет, что людям жизнь портить.

Я пожал плечами и повернулся на выход, чувствуя злость, растерянность и некоторый стыд за самого себя.

Лоттерман крикнул мне в спину:

– Велите ему зайти. Мы его рассчитаем, и чтоб духу его здесь больше не было!

Я пересек редакционный зал и сказал Йимону, что его хочет видеть Лоттерман. В ту же секунду я услышал, как Лоттерман вызвал к себе Сегарру. Когда Йимон зашел в кабинет, они оба были уже там.

Через десять минут он появился и подошел к моему столу.

– Ну, все, зарплаты мне больше не видать. И еще Лоттерман заявляет, будто никакого выходного пособия тоже не должен.

Я печально покачал головой.

– Ну ты смотри, а? И чего он так завелся, в толк не возьму…

Йимон лениво пожал плечами.

– Да обычные дела. Пожалуй, схожу-ка я к Алу, попью пивка.

– Я там Шено видел, утром, – сказал я.

Он кивнул.

– Я уже отвез ее домой. Она разменяла свои последние дорожные чеки.

Я вновь покачал головой, силясь придумать что-нибудь ободряющее, но Йимон уже шагал к своему столу.

– До встречи! – крикнул я ему вслед. – Выпивка за мной.

Он кивнул, не оборачиваясь. Собрал вещи и ушел, ничего никому не сказав.

Остаток дня я убил, сочиняя письма. В районе восьми я поймал Салу в фотокомнате, и мы отправились к Алу. Йимон сидел в патио, задрав ноги на соседний стул и с отсутствующим выражением на физиономии. Когда мы подошли, он поднял глаза.

– Ага… Господа журналисты.

Мы что-то пробормотали и присели рядом, поставив выпивку, которую принесли из бара. Сала откинулся на спинку и закурил.

– Значит, этот сукин сын тебя все-таки уволил, – произнес он.

– Ну, – кивнул Йимон.

– Ты вот что, не дай ему только заиграть пособие. А будет выпендриваться, напусти на его задницу министерство труда – тогда он точно заплатит.

– Да уж конечно, – сказал Йимон. – Не то придется отловить эту скотину одним темным вечерком и выбить денежки вручную.

Сала помотал головой.

– Не волнуйся. Когда он выгнал Арта Глиннина, его наказали на пять сотен. Глиннин в конце концов его в суд потащил.

– Он заплатил мне за три дня, – пояснил Йимон. – Рассчитал все с точностью до часа.

– Да что я говорю, – сказал Сала. – Прямо завтра и напиши на него заявление. Врежь ему хорошенько. Как увидит официальный иск – сразу денежки выложит.

Йимон на минутку задумался.

– Вообще-то он мне должен где-то чуть больше четырех сотен. На такие деньги я бы хоть сколько-то, но прожил.

– Здесь не то место, где можно обойтись без денег, – высказался я. – Четыре сотни – не так уж и много, когда один билет в Нью-Йорк стоит пятьдесят.

Йимон помотал головой.

– А вот туда я вернусь в последнюю очередь. Мы с Нью-Йорком не уживаемся. – Он отхлебнул из бутылки. – Нет уж, когда я здесь все брошу, то отправлюсь куда-нибудь на южные острова, да найду там дешевое грузовое судно до Европы. – Он задумчиво покивал сам себе. – Вот только не уверен насчет Шено…

Мы просидели у Ала весь вечер, обсуждая, куда человек может податься в Мексике, на Карибах и в Южной Америке. Салу настолько задело увольнение Йимона, что он несколько раз повторил, что сам намерен уйти.

– Да кому нужно это место? – кричал он. – Стереть его с лица земли! Кому к черту оно нужно?!

Я знал, что в нем говорит ром, однако потом ром заговорил и во мне, так что к моменту, когда мы пошли домой, я тоже был готов уволиться. Чем больше мы говорили про Южную Америку, тем сильнее меня туда тянуло.

– Обалдеешь, вот помяни мое слово, – раз за разом повторял Сала. – Денег навалом, только руку протяни; англоязычные газеты во всех крупных городах… Господи, просто рай обетованный!

По дороге с холма мы втроем шли плечом к плечу по булыжной мостовой – пьяные, веселые и болтливые, – как люди, которые знают, что расстанутся на рассвете и разбредутся по дальним уголкам Земли.

Шесть

Нет смысла упоминать, что Сала не уволился, так же как и я. Атмосфера в редакции накалилась до предела. В среду Лоттерману пришла повестка из министерства труда: вызывали на слушание по делу о выходном пособии Йимона. Он плевался по этому поводу весь день и заявлял, что скорее ад промерзнет, чем он выплатит этому психу хотя бы дайм. Сала организовал тотализатор и поставил три к одному, что Йимон своего добьется.

В довершение неприятностей уход Тиррелла вынудил Лоттермана самолично возглавить колонку городских новостей. Это только временная мера, заверял он, однако пока что на его объявление на страницах «Издателя и редактора» никто не откликнулся.

Меня это не удивляло. Ведь что там было сказано? А вот что: «Редактор. «Сан-Хуан дейли ньюс». Незамедлительно. Бродяг и пьяниц простят не беспокоиться».

Он даже мне предложил эту должность. В один прекрасный день я пришел на работу и обнаружил в пишмашинке записку: Лоттерман-де хочет меня видеть. Когда я открыл дверь в его кабинет, то увидел, что он играется со своим мячиком. Он хитро улыбнулся и подбросил его в воздух.

– Я тут вот что подумал… Вы производите впечатление сообразительного парня. Когда-нибудь вели городскую рубрику?

– Нет, – ответил я.

– Хотите попробовать? – спросил он, вновь подбрасывая мячик.

Ну, спасибо. Конечно, прибавка светила приличная, но ведь и дополнительной работы будет невпроворот.

– Да я здесь еще мало пробыл. Совсем города не знаю.

Он кинул мяч в воздух, однако ловить не стал.

– Да я знаю. Просто размышлял вслух.

– Как насчет Салы? – спросил я, отлично понимая, что тот откажется. У него была такая масса сторонних заказов, что я порой удивлялся, зачем он держится за эту работу.

– Черта с два. Сала плевать хотел на нашу газету… да он вообще на все плевать хотел. – Лоттерман перегнулся через стол, поднял мячик с пола и положил его на стол. – Кто у нас еще есть? Моберг пьет, Вандервиц клинический псих, Нунан дурак, Бенетиц вообще по-английски ни бе, ни ме… Господи, откуда я их только всех набрал?! – Он со стоном откинулся на спинку кресла. – Мне нужен человек! Кто-нибудь! Я с ума сойду, если один буду тащить всю газету!

– А что там с объявлением? – спросил я. – Никто не отозвался?

Он вновь простонал.

– Как же! Сплошные винные башки! Один тип заявил, что его папа – Оливер Уэнделл Холмс[17]. Можно подумать, меня это волнует! – Лоттерман в бешенстве швырнул мяч об пол. – Кто этих алкашей сюда засылает? Из каких щелей они лезут?

Он погрозил мне кулаком и изрек таким тоном, будто диктовал завещание на смертном одре:

– Кому-то надо встать на их пути грудью, Кемп, или они все заполонят. Винные башки завоевывают мир. Если пресса сдастся, все, пиши пропало; вы понимаете?

Я кивнул.

– Ей-богу, – продолжал он, – свободная пресса жизненно необходима! Если шайка тунеядцев захватит нашу газету, это будет началом конца. Сначала нас, потом еще горсточку изданий, а потом, глядишь, и «Таймс» к рукам приберут. Можете себе такое представить?

Я сказал, что не могу.

– Всех нас перебьют! Они опасны… коварны! Тот субчик, заявлявший, что его папаша судья Холмс… да я его в любой толпе запримечу! У него шея мохнатая и в глазах бешенство!

В этот миг, словно по команде режиссера, в дверь сунулся Моберг с какой-то вырезкой из «El Diario».

У Лоттермана глаза полезли из орбит.

– Моберг! – взвизгнул он. – Господи! Да как у вас наглости хватает соваться ко мне без стука! Богом клянусь, я вас за решетку упеку! Вон отсюда!

Моберг быстренько ретировался, закатив глаза к потолку.

Лоттерман гневно уставился ему вслед.

– Нет, каков наглец, а? Ей-богу, таких усыплять надо…

Моберг пробыл в Сан-Хуане всего несколько месяцев, но Лоттерман, похоже, возненавидел его с такой страстностью, до которой обычному человеку надо лет десять расти. Моберг был выродком. Маленький, с редкими светлыми волосиками и бледным, обрюзгшим лицом. Я в жизни не видел человека, столь зацикленного на саморазрушении, причем не просто себя одного, а и всего, чего касались его руки. С какой стороны ни возьми, он был подл и испорчен. Моберг ненавидел вкус рома, однако был способен прикончить бутылку за десять минут, после чего проблевывался и отключался. Он не ел ничего, кроме сладких булочек и спагетти, которыми его рвало при первом же опьянении. Все свои деньги он просаживал на шлюх, а когда они ему наскучивали, он снимал себе гомика, чисто из любопытства. Причем ради денег он был готов на все – и вот такого человека мы держали на полицейских новостях. Иногда он куда-то пропадал по несколько суток кряду; затем приходилось обшаривать самые низкопробные заведения Ла-Перлы, квартала до того трущобного, что на картах Сан-Хуана в этом месте было просто пустое пятно. Так вот именно Ла-Перла служила Мобергу штаб-квартирой; там он чувствовал себя как дома (по его же словам), зато в остальной части города – если не считать горстки жутких пивных – он был-де неприкаянной душой.

Моберг рассказал мне, что первые двадцать лет жизни провел в Швеции, и я частенько пытался представить его на фоне сурового скандинавского ландшафта. Силился вообразить его на лыжах или возле мирного семейного очага в какой-нибудь снежной горной деревушке. Из тех скудных сведений, что он сообщил о Швеции, я вывел, что жил он в небольшом городке и что родители его были людьми достаточно состоятельными, чтобы отправить сына учиться в Америку.

Он пробыл два года в Нью-Йоркском университете, снимая комнату в одном из тех студенческих общежитий Гринвич-Вилледж, что были рассчитаны на иностранцев. Однажды его арестовали на Шестой авеню, где он, как собака, мочился на пожарный гидрант. Это обошлось ему в шестидневное пребывание в «Склепе»[18], а когда его выпустили, он немедленно уехал в Новый Орлеан. Там потрепыхался некоторое время, затем нашел место на одном из грузовых судов, ходившем с рейсами на Восток. В общем и целом Моберг проработал матросом несколько лет, после чего прибился к журналистике. Нынче, в возрасте тридцати трех лет (хотя с виду тянул на все пятьдесят), со сломленным духом и опухшим от пьянства телом, он скакал из одной страны в другую, разыгрывая из себя репортера, пока его в очередной раз не увольняли.

При всей своей омерзительности он временами – очень и очень редко – демонстрировал проблески закосневшего интеллекта. Впрочем, мозги Моберга настолько прогнили от выпивки и распущенного образа жизни, что всякий раз, когда он пытался приспособить их к работе, его ум начинал барахлить, как старый двигатель, который уронили в чан с топленым салом.

– Лоттерман думает, что я Демогоргон, – например, мог заявить он. – Ты знаешь, кто это? Поройся в энциклопедии. Неудивительно, что я ему не нравлюсь.

Как-то вечером, сидя у Ала, Моберг признался мне, что пишет книгу, озаглавленную «Неизбежность странного мира». К ней он относился очень серьезно.

– Эта такая вещь, которую мог бы написать как раз Демогоргон. В ней полно всякой хрени и ужаса… я вообще выбрал самое-самое жуткое, что только мог представить. Главный герой жрет человечину, а сам прячется под личиной священника… меня, кстати, каннибализм пленяет… когда я сидел, одного алкаша в тюрьме чуть до смерти не забили, так я спросил у «фараонов», можно ли мне его ножку поглодать, пока он не подох… – Моберг рассмеялся. – Так эти свиньи меня вышвырнули, да еще дубинкой огрели. – Он снова рассмеялся. – А что? Я бы поел… почему нет? Что такого священного в человеческом мясе… мясо как мясо… скажешь, не так?

– Да нет, – ответил я. – С чего мне так говорить?

Это был один из тех редких случаев, когда мне удалось понять его слова. По большей части он был просто невменяем. Лоттерман вечно грозился его вытурить, однако народу и так не хватало, и никого больше выгнать не представлялось возможным. Когда Моберг несколько дней провалялся в госпитале после встречи с забастовщиками, у Лоттермана родилась надежда, что он исправится. Однако после возвращения из больницы Моберг повел себя еще более эксцентрично.

Порой я гадал, кто вылетит первым: Моберг или сама «Дейли ньюс». Издание демонстрировало все признаки предсмертного истощения. Тираж падал, а рекламодателей мы теряли с таким постоянством, что я не понимал, как Лоттерман выгребет. Он залез в серьезные долги, чтобы удержать газету на плаву, в то время как она – если верить Сандерсону – не приносила ни цента прибыли.

Я продолжал надеяться на приток свежей крови, однако Лоттерман до того утомился от «винных бошек», что браковал всякий ответ на свое объявление.

– Мне надо быть настороже, – объяснял он. – Еще один извращенец, и нам каюк.

Я же опасался, что он не сможет выплачивать нашу зарплату – и тут, в один прекрасный день, в редакции появился человек по фамилии Шварц. Он сказал, что его только что выгнали из Венесуэлы, и Лоттерман немедленно дал ему место. Ко всеобщему изумлению, Шварц оказался вполне компетентным. По истечении пары недель он уже выполнял всю ту работу, которую некогда проделывал Тиррелл.

Это изрядно разгрузило плечи Лоттермана, чего не скажешь про саму газету. С двадцати четырех страниц объем упал до шестнадцати, а затем и до двенадцати. Перспективы выглядели настолько блеклыми, что народ стал поговаривать, будто в типографии «El Diario» уже набрали некролог насчет безвременной кончины «Дейли ньюс», осталось лишь подписать его в номер.

Никакой лояльности к газете я не испытывал, однако пока я охочусь за чем-то более крупным, иметь оклад никак не мешало. Меня начала беспокоить мысль о том, что «Дейли ньюс» и впрямь может загнуться, и я задумался, отчего Сан-Хуан, со всем его новообретенным процветанием, не мог найти денег на столь скромную вещь, как англоязычная газетенка. Понятное дело, призов бы ей никто не вручил, зато ее хотя бы читали.

Существенная часть проблемы заключалась в самом Лоттермане. Он был достаточно способным человеком, в чисто механическом смысле, однако сам себя загнал в крайне невыгодную позицию. Открыто признавая, что некогда был коммунистом, он испытывал постоянное давление, желая доказать, насколько сумел «перевоспитаться». В ту пору госдеп США называл Пуэрто-Рико «американской рекламой на Карибах – живым доказательством того, что капитализм в Латинской Америке может работать». Люди, придумавшие этот лозунг, видели в себе героев и миссионеров, несущих святое слово Свободного Предпринимательства забитым jibaros[19]. Они на дух не переносили коммуняк, и тот факт, что одну из газет в их городе выпускал экс-красный, отнюдь не был поводом для восторга.

Лоттерман лез из кожи вон, вымарывая все, что хотя бы попахивало левачеством, потому как знал, что в противном случае его распнут. С другой стороны, он был рабом вольного в своих поступках правительства Пуэрториканского Содружества, чьи американские субсидии не только поддерживали добрую половину новой индустрии на острове, но и оплачивали львиную долю рекламы на страницах «Дейли ньюс». Это был настоящий тупик – для Лоттермана и для многих других. Чтобы делать деньги, им приходилось сотрудничать с правительством, то есть смотреть сквозь пальцы на «ползучий социализм» – что не вполне стыковалось с принципами их миссионерства.

Было забавно следить за их потугами; если бы они хоть на минутку задумались, то нашли бы единственный выход: ставить во главу угла конечную цель и не обращать внимания на средства; освященная временем традиция, которая оправдывает что угодно, кроме падения прибыли.

Коктейльные рауты в Сан-Хуане были выставкой всей той гнили и алчности, что присутствует в природе человека. За светское общество здесь сходила крикливая, легкомысленная толпа воров и тщеславных барыг; пошлое кривлянье шарлатанов и клоунов с ущербной психикой. Это была новая волна «оуки»[20], растекавшаяся на юг вместо запада, и в Сан-Хуане верховодили именно они, в буквальном смысле прибрав к рукам бразды правления.

Наконец, один из них стал издавать безжалостную бульварную газетенку, которая ужасала и запугивала любого, в чьем прошлом имелись политические пятнышки. Под удар попал каждый второй, включая злосчастного Лоттермана; тот практически еженедельно страдал от очередного поклепа.

Бесплатная выпивка для журналистов текла рекой, потому что все местные откупщики жаждали известности. Под любое мало-мальски значимое событие созывалось то, что здесь именовали «пресс-раутом». Стоило универмагу «Вулворт» или банку «Чейз Манхэттен» открыть очередное отделение, как сей факт праздновался ромовой оргией. Месяца не проходило, чтобы не появился какой-нибудь новый кегельбан; их строили на каждом свободном клочке земли – такая масса кегельбанов, что подкатывала тошнота.

Из Торгово-промышленной палаты Сан-Хуана исходил до того мощный поток заявлений и прокламаций, что на его фоне Свидетели Иеговы выглядели бледно и уныло: пространные речи с показным биением себя в грудь, возвещавшие непрерывную цепь побед крестового похода Больших Денег. Закатывали бесконечное число приватных вечеринок для заезжих знаменитостей. Стоило здесь появиться какому-нибудь слабоумного рестлеру из Род-Айленда, как в его честь устраивали кутёж.

Я обычно ходил на эти сборища в компании Салы. Гостей охватывал мандраж при первом же взгляде на его фотокамеру. Кое-кто начинал вести себя на манер ученых свиней, в то время как прочие сбивались в гурт как бараны – и все до единого ждали, пока «человек из газеты» нажмет свою волшебную кнопку и оправдает тем самым их щедрое гостеприимство.

Мы старались улизнуть оттуда пораньше, а пока Сала сгонял народ в кучу ради серии снимков, которые наверняка никогда не попадут в проявитель, я похищал бутылки с ромом, сколько мог унести. Если там имелся бармен, я заявлял ему, что несу-де выпивку журналистам, а если он протестовал, то я его не слушал. Мне было известно: какую бы возмутительную штуку я ни выкинул, жаловаться никто не станет.

Затем мы отправлялись к Алу, по пути скинув ромовый улов в нашей квартирке. Все добытые бутылки попадали на полку, и порой их набиралось двадцать, а то и все тридцать. В удачную неделю мы ходили примерно на три вечеринки и уносили с собой в среднем по три-четыре бутылки за каждые полчаса утомительного общения. В груди теплело от мысли, что у нас имелся неиссякаемый источник рома, однако спустя некоторое время я уже не мог выдержать и пары минут таких сборищ, так что пришлось это дело забросить.

Семь

Одним субботним днем в конце марта, когда приток туристов почти истощился и торговцы затягивали пояса, готовясь к мертвому летнему сезону, Сала получил задание сделать снимки новой гостиницы, что возводилась на холме у Фахардской гавани[21] на восточной оконечности острова. Лоттерману пришло в голову, что «Дейли ньюс» могла бы выиграть на жизнерадостной ноте: дескать, в следующем году дела пойдут еще веселее.

Я решил съездить за компанию. Еще с момента моего появления в Сан-Хуане я собирался поближе познакомиться с островом, однако без машины это было невозможно. Моя самая дальняя вылазка составляла каких-то двадцать миль, до жилища Йимона, а Фахардо отстоял в два раза дальше, хотя и в том же направлении. Мы решили захватить с собой ром и остановиться на обратном пути у Йимона, надеясь улучить тот момент, когда он будет возвращаться из заплыва с набитым лангустами мешком.

– Он, должно быть, сейчас будь здоров как наловчился, – сказал я. – Бог знает, на чем они живут… не иначе как на строгой диете из лангустов и курятины.

– Да ну что ты, – возразил Сала. – Курица нынче дорога, не подступишься.

Я рассмеялся.

– Йимон их стреляет из гарпунного ружья.

– Боже всемогущий! – воскликнул Сала. – Да здесь же страна вуду; местные его зарежут, как нечего делать!

Я дернул плечом. Во мне с самого начала жило предположение, что рано или поздно дело закончится этим: Йимона убьет какая-нибудь безликая толпа. В свое время я тоже был таким. Хотел всего и сразу, и не было на свете такого препятствия, перед которым бы я спасовал. С той поры я узнал, что кое-какие вещи много крупнее, нежели представляется на расстоянии, а сейчас я даже не был уверен, чего удастся мне достичь, да и достоин ли я этого. Йимону предстояло усвоить то же самое – или его как пить дать укокошат.

Вот что я себе говорил теми раскаленными вечерами в Сан-Хуане, когда мне было тридцать, когда рубашка липла к потной спине, и я чувствовал жуткую тоску, что все мои задиристые, самоуверенные деньки позади и все теперь покатится под горку. Жутковатое было времечко, и мои фаталистические взгляды на Йимона объяснялись скорее не убежденностью, а необходимостью, коль скоро стоило мне увидеть хоть малейшую оптимистическую перспективу в его судьбе, как тут же пришлось бы признать массу горьких вещей о самом себе.

После часовой езды под палящим солнцем мы наконец добрались до Фахардо и немедленно остановились у ближайшего бара. Пропустив по стаканчику, взошли на холм в пригороде, где Сала битый час возился с выбором наилучшего ракурса для своей фотокамеры. Когда дело касалось работы, он был ревностным педантом, сколь бы презрительно ни относился к самому поручению. «Единственный профи на всем острове», он считал, что обязан поддерживать хоть какую-то репутацию.

Потом мы купили пару бутылок рома и пакет льда и вернулись к съезду, который должен был привести нас к пляжному домику Йимона. Дорога оказалась асфальтирована вплоть до берега Рио-Гранде-де-Лолса, где пара туземцев держала паром. За машину они истребовали с нас доллар, после чего перевезли на тот берег, за весь путь не сказав ни единого слова. Стоя на солнце возле машины и разглядывая воду, я чувствовал себя пилигримом, пересекающим Ганг, пока паромщики, налегая на шесты, толкали нас к пальмовой рощице на противоположном берегу. Наконец мы ударились о причал, они пришвартовали паром, и Сала вывел машину на твердую землю.

Отсюда до Йимона оставалось миль пять по грунтовке. Сала чертыхался всю дорогу и клялся, что вернулся бы назад, кабы не перспектива потратить еще один доллар на обратную перевозку через реку. «Фиат» трясся и подпрыгивал на колдобинах, и я ожидал, что он вот-вот развалится на куски. По дороге мы миновали группу голых детей, которые забрасывали камнями какую-то шавку на обочине. Сала остановился, сделал несколько снимков.

– Господи, – пробормотал он, – ты только взгляни на этих волчат! Нам сильно повезет унести отсюда ноги.

Йимон, во все тех же нестираных черных плавках, возился во дворе – сколачивал полочку из подобранного на берегу плавника. Здесь стало уютнее: дворик наполовину был прикрыт навесом из пальмовых веток, а в образовавшейся тени стояли два раскладных парусиновых шезлонга, будто в фешенебельном пляжном клубе.

– Ого! – сказал я. – Ты где их раздобыл?

– У цыган. Пятерка за штуку. Набось в городе сперли.

– А где Шено? – спросил Сала.

Йимон показал на пляж.

– Загорает. Устраивает шоу для местных; им нравится.

Сала принес из машины ром и пакет со льдом. Йимон счастливо прищелкнул языком и высыпал кубики в ведерко возле двери.

– Вот спасибо! Я от этой нищеты уже, по-моему, спятил. Мы даже льда не можем себе позволить.

– Слушай, – покрутил я головой, – тебе пора работу искать.

Он рассмеялся и заполнил льдом три стакана.

– Меня пока что Лоттерман занимает. Похоже, свои денежки я таки получу.

Тут появилась Шено; она возвращалась с моря в прежнем белом бикини и с громадным пляжным полотенцем. Она улыбнулась Йимону.

– Опять приходили. Я слышала, как они там переговариваются.

– Черт возьми! – вспылил Йимон. – Какого рожна ты туда шляешься? Да что с тобой такое?!

Она опять улыбнулась и села, подложив полотенце.

– Потому что там мое любимое место. С какой стати я должна от него отказываться?

Йимон обернулся ко мне:

– Нет, ты представляешь: она уходит на пляж и раздевается там догола… а местные прячутся за пальмами и подглядывают.

– И вовсе не всегда, – быстро сказала Шено. – Обычно только по выходным.

Йимон наклонился и заорал на нее:

– Да? Ну и дура! Не смей туда носа казать! С этого момента валяться голой будешь здесь! Да чтоб я провалился, если каждую секунду буду думать про то, как тебя могут изнасиловать. – Он возмущенно затряс головой. – Уж поверь: будешь дразнить этих ублюдков, они тебе покажут, что почем. И правильно сделают!

Шено не отрывала глаз от бетона. Мне стало ее жалко, и я поднялся сделать ей выпить. Когда подал ей стакан, она благодарно вскинула глаза и сделала длинный-предлинный глоток.

– Ага, пей больше! Мы еще пригласим твоих дружков, вот веселье-то будет! – Йимон устало откинулся в шезлонге. – A-а, «дольче вита», мать ее… – пробормотал он.

Мы сидели, потягивали из стаканов; Шено упорно молчала, разглагольствовал по большей части Йимон, потом он встал и взял в руки кокос, валявшийся в песке возле патио.

– Пошли сыгранем.

Я был рад любому предлогу рассеять атмосферу, поэтому поставил стакан и отбежал в сторону, неловко принимая пас. Йимон пустил кокос по идеальной дуге, но он ударил меня по ладоням как свинцовое ядро, и я его выронил.

– Давай на пляж! – крикнул он. – Там полно места, хоть побегаем.

Я кивнул и знаком поманил Салу, но фотограф помотал головой.

– Валяйте, играйте, – буркнул он. – У нас с Шено серьезный разговор.

Та нерешительно улыбнулась и махнула нам рукой.

– Идите, идите.

Я съехал по склону на плотный пляжный песок. Йимон вскинул руку и наискосок помчался к кромке прибоя. Я швырнул кокос по высокой длинной дуге; тот пролетел над ним и шлепнулся в воду, взметнув брызги. Йимон прыгнул в море, скрылся на секунду, затем вынырнул с кокосом на вытянутых руках.

Я повернулся и кинулся бежать, пока «мяч» валился на меня из жаркого синего голубого неба. Вновь больно ударило по рукам, но на этот раз я его удержал. Было приятно поймать длинную передачу. Мы обменивались короткими, центровыми пассами, швыряли длинные передачи вдоль боковых линий, и по истечении некоторого времени мне показалось, будто мы заняты каким-то священным ритуалом, постановкой, которой воспроизводим все наши юные субботы – мы, нынешние экспатрианты, оторванные от игр и шума пьяных стадионов, слепые к фальшивым цветам счастливых спектаклей – после многих лет насмешек в адрес футбола и всего того, что он собой олицетворял, я очутился на пустом карибском пляже и выписывал ногами дурацкие узоры передач с усердием фаната дворовой команды.

Пока мы носились туда-сюда, падали и зарывались в прибой, я припомнил собственные субботы в Вандербильте и красоту игры того защитника от «Джорджия-Тек», который все глубже и глубже топил нашу команду. Его мускулистая фигура в золотистой футболке… а вот я лечу, угодив ногой в ямку, которой никогда здесь раньше не было… сижу неприкаянный на скамейке запасных… дикий рев трибун по обеим сторонам… наконец-то этого ублюдка сбили с ног… только б увернуться от «быков», что мчат к тебе как пушечные ядра… потом вновь встать в стенку и встретить лицом эту жуткую машину… Да, то была не игра, а сущая пытка, но прекрасная в своем роде; вот мужики, которые в жизни больше не сыграют так, как это у них получилось сегодня, и даже не поймут, откуда что взялось. Сущие бандиты и тупицы, громадные мясные туши, натренированные до отточенного мастерства; каким-то образом они овладели искусством этих запутанных розыгрышей и передач и в отдельные моменты превращались в художников…

Наконец я утомился и мы вернулись к патио, где Сала и Шено до сих пор о чем-то разговаривали. Похоже, они немножко набрались, а после нескольких минут разговора я сообразил, что Шено на самом деле уже поплыла. Она то и дело хихикала по поводу и без повода, а потом принялась передразнивать южный акцент Йимона.

Мы еще посидели где-то с час, благодушно посмеиваясь над ней и поглядывая на солнце, клонившееся в сторону Ямайки и Мексиканского залива. В голове вдруг промелькнуло, что в Мехико еще светло. Я там никогда не был, и меня вдруг разобрало невероятное любопытство. Несколько часов, проведенных за ромом, в сочетании с растущей неприязнью к Пуэрто-Рико довели до того, что я был готов сорваться в город, пошвырять шмотки в чемодан и вылететь первым же рейсом в западном направлении. А почему нет? Я даже не успел обналичить чек за эту неделю, в банке есть несколько сотен, тут меня ничто не держит… так почему бы и нет, черт возьми?

Я обернулся к Сале:

– Сколько стоит отсюда до Мехико?

Он пожал плечами и отхлебнул рому.

– Слишком много, – последовал ответ. – А что? Решил свалить?

Я кивнул.

– Да вот подумываю.

Шено вскинула голову; лицо вдруг посерьезнело.

– Пол, вам понравится Мехико.

– Да ты-то откуда все знаешь? – резко отреагировал Йимон.

Она смерила его взглядом, затем уткнулась в свой стакан.

– Вот-вот, – съязвил он. – Давай соси это пойло, еще не нажралась…

– Заткнись! – взвизгнула она, вскакивая на ноги. – Оставь меня в покое, ты, проклятый напыщенный дурак!

Его рука взметнулась так быстро, что я почти не уловил движения; последовал шлепок, когда тыльная часть кисти угодила ей по лицу. Жест был почти что небрежный – ни гнева, ни усилия, – и к тому моменту, когда я понял, что произошло, он уже успел откинуться в шезлонге, бесстрастно наблюдая за тем, как она разразилась слезами. С минуту все молчали, потом Йимон велел ей идти в дом.

– Давай топай. Спать ложись.

Шено перестала плакать, отняла руку от щеки.

– Будь ты проклят, – всхлипнула она.

– Иди-иди.

Она еще с минуту сверлила его взглядом, затем повернулась и скрылась в доме. Мы услышали скрип пружин, когда она упала на раскладушку, после этого всхлипы продолжились.

Йимон поднялся.

– Ладно, – негромко сказал он. – Извините за сцену. – Он задумчиво покивал, глядя на домик. – Пожалуй, я с вами в город съезжу. Что там у нас сегодня?

Сала, очевидно расстроенный, пожал плечами.

– Да ничего, – сказал он. – Хотя я бы поел.

Йимон повернулся к двери.

– Обождите-ка. Пойду оденусь.

Когда он скрылся в доме, Сала посмотрел на меня и печально покачал головой.

– Йимон ее за рабыню держит, – прошептал он. – Жди беды.

Я смотрел в море, на тонущее солнце.

Из домика доносились звуки шагов, но ни одного голоса. Вышел Йимон в светло-коричневом костюме с небрежно повязанным галстуком, закрыл дверь и запер ее снаружи.

– Чтоб не шлялась по ночам, – объяснил он. – Если вообще не отрубится сейчас.

Изнутри раздался взрыв рыданий. Йимон беспомощно развел руками и бросил пиджак в машину.

– Я возьму скутер, чтоб было потом на чем вернуться.

Мы задним ходом выбрались на дорогу и пропустили его вперед. Мотороллер напоминал одну из тех штук, которые сбрасывали на парашютах за линию фронта во Второй мировой: голая рама, окрашенная красной краской, наполовину изъеденной ржавчиной; под сиденьем размещался небольшой мотор, громыхавший под стать многоствольному пулемету Гатлинга. Покрышки успели облысеть до блеска.

Мы следовали за ним по пятам и даже чуть не раздавили пару раз, когда он увязал в песке. Йимон держал высокую скорость, так что нам приходилось нелегко, да еще машина грозила развалиться по такой дороге. Когда проезжали туземную деревушку, на обочину выбежали голые детишки, размахивая руками. Йимон махал в ответ, широченно улыбался, а напоследок приложил к виску руку, отдавая честь в облаке пыли.

На перекрестке с асфальтированной дорогой остановились, и Йимон предложил отправиться в одно знакомое ему местечко, до которого было где-то с милю. «Вполне нормальная еда и дешевая выпивка, – сказал он. – Да к тому же они мне в кредит поверят».

Мы проследовали за ним до указателя «CASA CABRONES»[22]. Стрелка смотрела на грунтовку, уходившую в сторону пляжа. Дорога вела сквозь пальмовую рощу и заканчивалась небольшой парковкой возле жалкой забегаловки со столиками во дворе и музыкальным автоматом возле стойки бара. Если забыть про пальмы и пуэрториканскую клиентуру, она смахивала на третьесортный ресторанчик где-нибудь на американском Среднем Западе. Гирлянда синих фонарей протянулась между двумя столбами с обеих сторон патио; каждые тридцать секунд или вроде того небо рассекал желтый нож прожектора с аэропортовой вышки, примерно в миле от нас.

Я обратил внимание, что единственные гринго в этом кабачке – мы. Все остальные были местные. Они сильно шумели, пели и орали на пару с музыкальным автоматом, однако выглядели при этом усталыми и мрачными. И дело не в ритмической печали мексиканской музыки, а в ревущей пустоте звука, который я не встречал нигде, кроме Пуэрто-Рико: сочетание скулящего стона с угрюмым топотом на фоне увязших в отчаянии голосов.

Это было дико грустно – я не про саму музыку, а про тот факт, что на лучшее их не хватало. Звучали по большей части местные версии американского рок-н-ролла, потерявшего всю свою энергию. Одну из них я узнал: «Мейбеллин». Оригинальный сингл был шлягером, когда я еще ходил в старшие классы. Хорошо помню ее яркий, колоритный стиль… пуэрториканцы превратили ритмичную композицию в повторяющийся погребальный плач, столь же изнуренный и безнадежный, как и лица мужчин, что сейчас выли в одинокой закусочной-развалюхе. Хотя эти типы ни в коем случае не были музыкантами, у меня создалось впечатление, что они пели на публику и в любой момент могли умолкнуть и пустить шляпу по кругу, после чего прикончили бы свою выпивку и тихо растворились в ночи, как клоунская труппа в конце представления, где никто не рассмеялся.

Музыка вдруг стихла, и к проигрывателю бросилось сразу несколько мужчин. Вспыхнула ссора, поток оскорблений – а затем, откуда-то издалека, словно государственный гимн, призванный утихомирить разбушевавшуюся толпу, вплыло медленное позвякивание брамсовой «Колыбельной». Перебранка улеглась; минутное молчание, несколько монеток упало в недра музыкального автомата, и он опять разразился скулящим воем. Мужчины вернулись к барной стойке, смеясь и похлопывая друг друга по спине.

Мы решили некоторое время посидеть просто за выпивкой, а еду отложить на попозже, так что к моменту, когда созрело решение заказать съестное, официант сообщил нам, что кухня успела закрыться.

– Ни черта подобного! – воскликнул Йимон. – Там написано «До полуночи»! – Он показал в сторону таблички, что висела над баром.

Официант помотал головой.

Сала поднял на него глаза.

– Пожалуйста, – сказал он, – вы мой друг. У меня уже сил нет терпеть, я голоден.

Официант вновь помотал головой, уставившись на зеленый блокнот в руке.

Йимон внезапно ударил кулаком по столу. Официант состроил испуганную гримасу и убежал куда-то за бар. Все обернулись в нашу сторону.

– Мяса давай! – крикнул Йимон. – И еще рому!

Из кухни выскочил толстенький коротышка в белой рубашке с короткими рукавами и похлопал Йимона по плечу.

– Хорошие ребята, – сказал он, встревоженно улыбаясь. – Хорошие клиенты… не надо неприятность, о’кей?

Йимон посмотрел на него.

– Мы всего лишь хотим мяса, – мирным тоном промолвил он. – И еще по стаканчику.

Коротышка покачал головой.

– Нет ужина после десяти. Видите? – Он ткнул пальцем в сторону часов. Стрелки показывали двадцать минут одиннадцатого.

– А вон там написано «До полуночи», – повторил Йимон.

Тот вновь помотал головой.

– А в чем дело-то? – спросил Сала. – На стейк пяти минут хватит. И черт с ней, с картошкой.

Йимон поднял стакан.

– Давайте возьмем три выпивки, – сказал он, показывая три пальца бармену.

Коротышка, который, судя по всему, был здесь управляющим, кивнул, затем удалился. Я решил, что кризис миновал.

Через минуту управляющий вернулся, принеся с собой наш чек – небольшой зеленый листок, на котором было написано $11,50, – и положил его на стол.

– Ладно, потом, – сказал Йимон.

Управляющий хлопнул в ладоши.

– О’кей, – сердито заявил он. – Вы платить. – И вытянул ладонь вперед.

Йимон смахнул чек со стола.

– Я сказал «потом».

Управляющий подобрал листок с пола.

– Платить! – взвизгнул он. – Платить сейчас!

У Йимона побагровело лицо, и он приподнялся со стула.

– Заплачу! А теперь пошел вон отсюда и тащи нам мясо!

Управляющий поколебался с мгновение, затем прыгнул вперед и с размаху шлепнул чеком о стол.

– Платить сейчас! Платить сейчас и уходить, я звонить в полиция!

Не успел он докончить фразу, как Йимон сгреб в кулак ворот его рубашки.

– Ты, ублюдок дешевый! Будешь орать, никогда не получишь свои деньги.

Я следил за мужиками у барной стойки. Те вылупили глаза и напряглись, как свора собак. Бармен развернулся к двери, готовый то ли пуститься наутек, то ли бежать за мачете – я так и не понял.

Успев потерять самообладание, управляющий показал нам кулак и провизжал:

– Платить, проклятые янки! Платить и уходить вон!

Он смерил нас взглядом, после чего отбежал к бармену и что-то зашептал тому на ухо.

Йимон встал и набросил пиджак на плечи.

– Пошли отсюда. С этим козлом я потом разберусь.

Похоже, перспектива беспомощно смотреть, как уходят наглецы, не заплатившие по счету, привела управляющего в ужас. Он увязался за нами до парковки, поочередно выкрикивая то проклятия, то мольбы.

– Платить сейчас! – выл он. – Вы будете платить?.. Вы смотреть, полиция уже едет… не надо полиция, просто платить!

Я решил, что парень окончательно спятил, и теперь мне хотелось только одного: чтобы он от нас отстал.

– Господи, – сказал я. – Да давайте заплатим, подумаешь.

– Вот-вот, – кивнул Сала, доставая бумажник. – Меня уже тошнит от них.

– Не суетись, – остановил его Йимон. – Он знает, что я заплачу. – Он швырнул пиджак в машину, затем обернулся к управляющему: – Ты, псих вонючий, возьми себя в руки!

Мы сели в машину. Как только Йимон завел скутер, управляющий бросился в бар и стал что-то кричать сидевшим там мужикам. Его вопли разрывали воздух, а мы тем временем тронулись вслед за Йимоном по длинной подъездной дорожке. Йимон отказывался торопиться и лениво катил вперед, словно был заворожен пейзажем; через несколько секунд пара больших пикапов, набитых орущими пуэрториканцами, повисла у нас на хвосте. Машины у них были американские, и «фиат» они раздавили бы как таракана.

– Ну ни хрена себе, – раз за разом повторял Сала. – Нас сейчас прикончат.

Когда мы выехали на асфальт, Йимон, притормозив, пропустил нас вперед. Мы проехали еще несколько ярдов, остановились, и я прокричал ему:

– Давай быстрей! Уносим ноги!..

Тут возле него возникли машины, и я увидел, как он вскинул руки, словно получил удар. Йимон спрыгнул со скутера, не обратив внимания, что тот завалился набок, и сгреб в охапку мужика, чья голова высовывалась из окна. Практически в ту же секунду подъехала полиция. Четверка «фараонов» выскочила из небольшого синего «фольксвагена», размахивая дубинками. Пуэрториканцы дико взревели, посыпались из своих пикапов. Меня так и подмывало улизнуть, но я не успел: нас мгновенно окружили. Один из полицейских подскочил к Йимону и толкнул его в грудь.

– Вор! – крикнул он. – Ты что, решил, гринго могут бесплатно пить в Пуэрто-Рико?!

Обе дверцы «фиата» распахнулись, и нас с Салой потащили наружу. Я вырывался, как мог, однако за руки меня держало несколько человек. Где-то рядом звучал голос Йимона, он беспрестанно повторял: «Да этот козел на меня плюнул, этот козел на меня плюнул…»

Все вдруг перестали орать, и конфликт свелся к спору между Йимоном, управляющим и старшим из полицейского наряда. Сейчас меня никто не держал, и я решил подойти поближе, узнать, что происходит.

– Послушайте, – донесся до меня голос Йимона, – я и раньше оплачивал свои счета… Так с чего он взял, что за этот я платить не буду?

Управляющий буркнул что-то насчет пьяных, наглых янки.

Не успел Йимон ответить, как один из «фараонов» зашел к нему со спины и саданул по плечу дубинкой. Йимон вскрикнул и отпрыгнул в сторону, угодив в какого-то мужика, что приехал с остальными. Тот дико размахнулся пивной бутылкой и врезал Йимону по ребрам. Последнее, что я увидел, прежде чем народ навалился на меня, был Йимон, бешено кинувшийся на пуэрториканца с бутылкой. Я услышал несколько сухих ударов по кости, а затем, уголком глаза, приметил какой-то предмет, что опускался мне на голову. Я едва успел пригнуться, и основной удар пришелся по хребту, сбив меня с ног.

Где-то надо мной визжал Сала, а я извивался на земле, распахивая ее спиной и уворачиваясь от ног. Голову я прикрывал руками, отбрыкивался как умел, но все без толку. Особой боли не было, хотя онемевшее тело понимало, что дело плохо. Я был еще в сознании, и мысль, что меня забивают до смерти в пуэрториканских джунглях за одиннадцать долларов с полтиной, пронзила меня таким ужасом, что я заорал диким зверем. Наконец, за секунду до верной отключки я почувствовал, как меня переваливают в машину.

Восемь

Всю дорогу я был в полубессознательном состоянии, а когда «фольксваген» остановился, я выглянул и увидел на тротуаре гневную, орущую толпу. Я знал, что еще одного избиения не выдержу, так что когда меня стали вытаскивать из машины, я отчаянно цеплялся за спинку сиденья, пока один из «фараонов» не дал мне по рукам дубинкой.

К моему изумлению, толпа не стала набрасываться. Нас втащили по ступенькам мимо нескольких угрюмых полицейских при входе и отвели в небольшую комнату без окон, где велели сесть на скамейку. Потом дверь закрылась, и мы остались в одиночестве.

– Мать честная, – сказал Йимон. – Ничего себе. Слушайте, надо кому-то сообщить.

– Все, сцапали нас, – простонал Сала. – Теперь упекут в «Принцессу»[23].

– Они обязаны дать нам позвонить, – сказал я. – Давайте скажем Лоттерману.

Йимон фыркнул.

– Он ради меня и пальцем не пошевелит. Да он спит и видит меня за решеткой!

– У него нет выбора, – возразил я. – Потерять меня и Салу…

Йимон с сомнением покачал головой.

– Ну… а кому еще можно позвонить? Что-то я не соображу…

Сала опять простонал и потер затылок.

– Господи, сподобились… только бы живыми отсюда выбраться!

– Нам еще повезло. – Йимон осторожно проверил пальцем зубы. – Я уж думал, каюк.

Сала покачал головой.

– Не народ, а чистые звери, – пробормотал он. – Только я отпрыгнул от того «фараона», как меня сзади ка-ак саданули кокосом… чуть шею не сломали.

Открылась дверь, и на пороге возник старший полицейский – как ни странно, улыбчивый.

– О’кей? – спросил он, с любопытством нас оглядывая.

Йимон поднял на него глаза.

– Мы хотели бы позвонить.

«Фараон» помотал головой.

– Фамилии? – сказал он, вытаскивая блокнотик.

– Если вы не против, – упрямо продолжил Йимон, – у нас есть право на один телефонный звонок.

Полицейский погрозил ему кулаком.

– Я сказал «НЕТ!» Фамилии, живо!

Мы назвали свои имена.

– Из какой гостиницы? – спросил он.

– Черт возьми, да мы живем здесь! – возмутился Сала. – Я работаю в «Дейли ньюс» и прожил на этом вонючем острове больше года! – Его трясло от злости, и полицейский даже несколько озадачился. – Мой адрес Кайе-Тетуан, номер четыреста девять, и я требую адвоката, немедленно!

Полицейский с минуту поразмышлял.

– Так вы работаете на «Дейли ньюс»?

– Вот именно, – ответил Сала.

Тот посмотрел на нас сверху вниз и зловеще ухмыльнулся.

– Крутые парни… Крутые журналисты-янки.

С минуту все молчали, затем Йимон вновь спросил про телефон.

– Послушайте, – сказал он. – Никто никаких крутых парней из себя не строит. Вы только что нас избили, и теперь нам нужен адвокат… разве мы многого просим?

Полицейский ухмыльнулся опять.

– О’кей, крутые парни.

– Да что вы все заладили «крутые, крутые»?! – воскликнул Сала. – Где, черт возьми, телефон?

Он начал подниматься со скамьи и еще не успел разогнуться, как полицейский шагнул вперед и дубинкой огрел его по затылку. Сала упал на колени, «фараон» тут же ударил его ногой по ребрам. В комнату ворвались еще три субчика в униформе, словно поджидавшие под дверью нужного момента. Двое вывернули Йимону руки за спину, третий сбил меня со скамейки и встал надо мной, замахнувшись дубинкой. Я знал, чего он ждет, и потому даже не шевелился, чтобы не дать ему повода. После долгой паузы их начальник рявкнул:

– О’кей, крутые парни, марш вперед!

Меня вздернули на ноги, и всех троих погнали рысцой по коридору, болезненно заломив руки за спиной.

Миновав коридор, мы очутились в громадном помещении, полном людей, полицейских и письменных столов – и там, посреди зала, на одной из столешниц сидел Моберг. Он что-то писал в блокноте.

– Моберг!!! – крикнул я, плюнув на перспективу получить по голове. – Звони Лоттерману! И адвокату!

Заслышав фамилию Моберга, Сала вскинул голову и завопил, сотрясаясь от злобы и боли:

– Эй ты, швед! Ради Христа, звони кому-нибудь! Нас убивают!

Нас немедленно протолкали сквозь комнату на огромной скорости, и я лишь мельком уловил озадаченную физиономию Моберга, после чего мы оказались в очередном коридоре. На вопли полицейские внимания не обращали; судя по всему, они привыкли к отчаянным выкрикам людей, когда тех уводили бог знает куда. Я лишь надеялся, что Моберг был пока достаточно трезв, чтобы узнать нас.

Следующие шесть часов мы провели в крошечной бетонной камере в компании с двумя десятками пуэрториканцев. Сидеть мы не могли, потому что они мочились прямо на пол; пришлось стоять посреди камеры, раздавая сигареты на манер представителей Красного Креста. Окружающие выглядели серьезными головорезами. Кое-кто был пьян, другие явно чокнутые. Я чувствовал себя в безопасности, пока мы могли снабжать их куревом, но покоя не давала мысль, что будет, когда наши запасы кончатся.

Эту проблему решил за нас надзиратель. Всякий раз, когда нам хотелось выкурить по сигарете, приходилось покупать двадцать одну штуку, чтобы одарить каждого сидельца. После двух таких заходов надзиратель послал за новым блоком. Потом мы посчитали, что пребывание в камере обошлось нам в пятнадцать долларов с лишком, которые мы с Салой и заплатили, потому как у Йимона не было денег.

Казалось, миновало лет шесть; затем надзиратель распахнул дверь и поманил нас наружу. Сала едва мог передвигаться, а мы с Йимоном успели вымотаться до того, что с трудом поддерживали нашего фотографа на ногах. Я понятия не имел, куда нас ведут. Наверное, в подвал, подумал я, так люди и пропадают.

Мы прошли обратной дорогой через все здание, по многочисленным коридорам, и наконец попали в большой судебный зал. Когда нас – растрепанных и грязных, как самый последний бомж – втолкнули внутрь, я лихорадочно огляделся в поисках хоть какого-нибудь знакомого лица.

Зал был набит битком, так что я далеко не сразу увидел Моберга с Сандерсоном, которые чопорно стояли где-то в углу. Я им кивнул, и Моберг поднял руку, сложив большой и указательный пальцы в кружок.

– Ну слава богу, – сказал Сала. – Законтачили.

– Это кто там? Сандерсон, что ли? – спросил Йимон.

– Похоже на то, – сказал я, понятия не имея, к чему он клонит.

– А этот-то педик что здесь делает? – пробормотал Сала.

– Могло быть хуже, – заметил я. – Повезло, что хоть кто-то пожаловал.

Прошло не меньше часа, прежде чем приступили к нашему делу. Первым высказался старший полицейский, причем свои показания он давал на испанском. Сала, который кое-что понимал из его речи, пытался вполголоса переводить: «Вот ведь сучий врун… говорит, будто мы угрожали разнести то место по щепочкам… напали на управляющего… убежали, не заплатив по счету… машиной сбили полицейского… Господи Иисусе!., устроили драку в КПЗ… Боже мой, ну это уже слишком!»

Когда старший по наряду закончил, Йимон попросил перевести все сказанное, но судья его попросту игнорировал.

Следующим высказался управляющий; он размахивал руками и обливался по́том; голос его взмывал до истерических высот, пока он возбужденно жестикулировал и потрясал кулаком в нашу сторону, словно мы умертвили всю его семью.

Мы вообще ничего не поняли, однако было ясно, что дело оборачивается далеко не в нашу пользу. Когда наконец настала наша очередь выступать, на ноги поднялся Йимон и потребовал перевести все показания.

– Вы уже и так все выслушали, – заявил судья на безупречном английском.

Йимон пояснил, что никто из нас не говорит по-испански достаточно хорошо, чтобы понимать сказанное.

– Эти люди раньше изъяснялись по-английски, – добавил он, показывая пальцем на полицейского с управляющим. – Почему они сейчас вдруг разучились?

Судья презрительно улыбнулся.

– Вы забываете, где находитесь, – сказал он. – Кто дал вам право появляться здесь, устраивать дебош, а потом еще требовать, чтобы мы говорили на вашем языке?

Я по лицу Йимона читал, что он теряет выдержку, и тогда я знаком попросил Сандерсона что-то предпринять. В ту же секунду я услышал от Йимона, что он, дескать, «ожидал бы большей справедливости при Батисте»[24].

На судебный зал пала мертвая тишина. Судья сверлил Йимона горящими от гнева глазами. В воздухе, можно сказать, раздался свист топора.

Из задних рядов донесся голос Сандерсона:

– Ваше честь, вы позволите?

Судья вскинул голову.

– А вы кто такой?

– Моя фамилия Сандерсон. Я работаю в «Аделанте».

К судье скользнул мужчина, которого я никогда раньше не видел, и что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул, затем вновь посмотрел на Сандерсона.

– Прошу, – буркнул он.

После невероятных разоблачений с подачи полицейского и управляющего тон речи Сандерсона выбивался из общей струи.

– Эти люди – американские журналисты. Мистер Кемп трудится на «Нью-Йорк таймс», мистер Йимон представляет Ассоциацию американских писателей-путешественников, а мистер Сала работает на журнал «Лайф». – Он сделал паузу, и я задался вопросом, что хорошего может принести такой подход. До этого наш образ американских журналистов привел к катастрофическим результатам.

– Возможно, я заблуждаюсь, – продолжал Сандерсон, – но, по-моему, прозвучавшие свидетельские показания были несколько путаными, и мне бы крайне не хотелось, чтобы они обернулись никому не нужными огорчениями. – Он бросил взгляд на старшего полицейского, затем вновь повернулся к судье.

– Господи, – прошептал Йимон. – Надеюсь, он знает, что делает.

Я кивнул, не спуская глаз с физиономии судьи. Последняя сентенция Сандерсона прозвучала неприкрытой угрозой, и у меня в голове мелькнуло, что он, пожалуй, нетрезв. В конце концов, почем я знаю: он мог пожаловать сюда прямиком с какой-нибудь вечеринки, где с обеда пил.

– Что ж, мистер Сандерсон, – промолвил судья бесстрастным тоном. – Ваши предложения?

Тот вежливо улыбнулся.

– Я полагаю, что разбирательство можно было бы провести несколько позже, когда улягутся страсти.

Мужчина, который перед этим что-то шепнул судье, вновь подошел к кафедре. Последовал быстрый обмен словами, после чего судья обратился к Сандерсону.

– Пожалуй, в чем-то вы правы, – заявил он, – однако эти люди вели себя наглым, вызывающим образом. В них нет уважения к нашим законам.

У Сандерсона потемнело лицо.

– В таком случае, ваша честь, если это дело будет все же рассматриваться сегодня, я просил бы объявить перерыв, пока я не поговорю с Адольфо Киньонесом. – Он покивал головой. – Придется, конечно, поднять сеньора Киньонеса с постели, но я не обладаю достаточной квалификацией, чтобы и впредь выступать в качестве поверенного.

Очередное лихорадочное совещание у судейской кафедры. Видно было, что упомянутое имя заставило судью призадуматься. В конце концов, Киньонес представлял интересы «Дейли ньюс» перед местной Фемидой, в свое время побывал сенатором и являлся одним из наиболее известных людей на острове.

Мы все встревоженно следили за ходом этого совещания. Наконец судья поднял лицо и приказал нам встать.

– Вы будет отпущены под залог. Или можете ждать в тюрьме… это уж как сами захотите. – Он что-то черкнул на листочке бумаги. – Роберт Сала. – Сала вскинул глаза. – Вы обвиняетесь в появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения, хулиганстве и сопротивлении властям при задержании. Залог устанавливается в размере одной тысячи долларов.

Сала что-то проворчал и отвернулся.

– Аддисон Йимон, – продолжал судья. – Появление в общественном месте в состоянии опьянения, хулиганство и сопротивление. Залог – одна тысяча долларов.

Йимон ничего не сказал.

– Пол Кемп, – сказал судья. – Появление в общественном месте в состоянии опьянения, хулиганство и сопротивление. Залог – триста долларов.

Я был потрясен не меньше, чем событиями этого вечера. Такое чувство, будто я совершил предательство. Я вроде вполне энергично отбивался… или все дело в моем визге? Может, судья сжалился надо мной, зная, что меня топтали? Я продолжал ломать себе голову над этим вопросом, даже когда нас вывели из зала в коридор.

– А теперь-то что? – спросил Йимон. – Неужели Сандерсон может заплатить такие деньги?

– Не волнуйся, – сказал я. – Разберется как-нибудь.

Я чувствовал себя идиотом, произнося эти слова. Даже если дело обернется в худшую сторону, я всегда смогу покрыть свой залог из собственного кармана.

Для Сады тоже сыщется кто-нибудь и заплатит его залог, но вот что касается Йимона… Никого не волновало, выйдет ли он на работу в понедельник. Чем дольше я об этом думал, тем больше убеждался, что через несколько минут мы вдвоем обретем свободу, а он вернется в камеру, потому как не было на острове никого с тысячью долларов, кто бы хоть вот на такую чуточку желал вынуть его из-за решетки.

Тут вдруг появился Моберг, вслед за ним Сандерсон и тот мужчина, что совещался с судьей. Заливаясь пьяным смехом, Моберг подошел к нам.

– Я уж думал, вас казнят.

– Так почти и вышло, – ответил я. – Что там с залогом? Деньги найдутся?

Он вновь рассмеялся.

– Да все уже уплачено. Сегарра сказал мне подписать чек. – Он понизил голос. – И еще он сказал оплатить штраф, но только если на каждого из вас придется не больше сотни долларов. Повезло: штрафов не было вообще.

– То есть мы выбрались? – спросил Сала.

Моберг ухмыльнулся.

– Ясное дело.

– Я тоже? – уточнил Йимон.

– Ну конечно, – кивнул Моберг. – Дело сделано, все свободны.

Пока мы шли к двери, Сандерсон за руку попрощался со своим спутником и заторопился вслед за нами. Уже почти рассвело, и небо было светло-серым. Если не считать горстки людей возле полицейского участка, улицы выглядели пустыми и спокойными. В заливе стояло на якоре несколько крупных грузовых судов, поджидавших портовые буксиры, которые должны подвести их к берегу.

К моменту, когда мы вышли на улицу, я увидел первые лучи солнца, прохладного розового сияния на востоке. Тот факт, что я провел ночь в каталажке и зале судебных слушаний, сделали это утро одним из самых прекрасных в моей жизни. Кругом царили мир и свет, прохладная карибская заря после многих часов в поганой тюрьме. Я смотрел на суда и море и переживал приступ сумасшествия от того, что впереди меня ждал целый день.

Тут я сообразил, что почти весь этот день буду дрыхнуть, и моя радость улетучилась. Сандерсон согласился подбросить нас к нашей квартирке, так что мы сказали спокойной ночи Мобергу, который отправился на поиски своей машины. Он забыл, где ее оставил, но заверил нас, что это не проблема. «Найду по запаху. На расстоянии нескольких кварталов». И с этими словами он побрел по улице: небольшая, шмыгающая носом фигурка в грязном сером костюме.

Позднее Сандерсон объяснил, что Моберг сначала позвонил Лоттерману, которого не оказалось дома, а затем Киньонесу, но тот был в Майами. Тогда он связался с Сегаррой, и главред велел ему подписать чек, поскольку думал, что речь идет о небольших штрафах. Сандерсон в это время гостил у него и уже собирался уходить, когда позвонил Моберг, так что он решил заглянуть в суд по пути домой.

– Как здорово у тебя получилось, – сказал я. – Если б не ты, торчать бы нам в проклятом подвале.

Йимон и Сала пробормотали согласие.

– Вот и радуйтесь, пока можете, – ответил Сандерсон. – Свобода ваша будет недолгой.

Остаток пути мы проделали в полном молчании. Минуя Плазу-Колон, я услышал первые звуки утра – натужное гудение автобуса, крики ранних торговцев фруктами – и завывание полицейской сирены где-то на вершине холма.

Девять

Не успел я проспать пару-другую часов, как меня разбудил громкий вопль. Орал Сала, пораженный кошмарной мыслью.

– Мать честная! – кричал он. – Моя машина! Шакалы!..

После минутного замешательства я вспомнил, что его «фиат» мы оставили на дороге возле «Каса Кабронэс». Пуэрториканцы питали неподдельный интерес к брошенным машинам: они набрасывались на них как голодные животные и раздирали на части. Сначала исчезали колпаки, потом колеса, затем бамперы и двери, и, наконец, они утаскивали прочь оставшийся каркас… двадцать, тридцать человек облепляли машину со всех сторон, как муравьи, волочащие дохлого жука. Улов сдавали на металлолом за десять yanqui долларов, после чего дрались с ножами и «розочками» от пивных бутылок за свою долю.

Йимон просыпался медленно, постанывая от боли. Он сел, не вставая с матраса, и уставился на нас.

– Давай просыпайся, – сказал я. – Твой скутер тоже там.

Сала спустил ноги с раскладушки.

– Слишком поздно. У них было двенадцать часов… Господи, да они могут раздеть машину на двенадцать минут. Нам повезет, если мы отыщем масляное пятно.

– То есть… все пропало? – Йимон так и продолжал на нас пялиться, не вполне придя в себя.

Я кивнул.

– Надо думать.

– Так что ж мы сидим?! Пошли туда! – воскликнул он, вскакивая с матраса. – Поймаем кого-нибудь и зубы выбьем!

– А чего торопиться… – пожал плечами Сала. – Дело конченое. – Он встал и прогнулся в пояснице. – Черт, такое чувство, будто меня ножом вдарили. – Он повернулся ко мне. – Посмотри, что там с плечами… Дырки от ножа нет?

– Нет там никакой дырки, – ответил я. – Только ссадина… от ногтей, наверное.

Он выругался и пошел в ванную мыться.

Йимон уже успел сполоснуть лицо и теперь торопливо одевался.

– Давайте-ка поспешать. Возьмем такси. – Он распахнул окно и впустил в комнату свет.

Я нехотя стал натягивать брюки. По всему телу были рассыпаны синяки, каждое движение отзывалось болью. Хотелось упасть обратно в постель и проспать целый день, но я отчетливо видел, что надеяться на это нечего.

Мы пешком добрались до Плазы-Колон и остановили такси. Йимон сказал водителю, куда ехать.

Мне еще не доводилось видеть Сан-Хуан воскресным утром. Обычно я вставал в районе полудня и отправлялся к Алу на продолжительный, неспешный завтрак. Сейчас улицы были практически пусты. Никаких следов повседневной сутолоки; нет скрежета и рева незастрахованных машин, в которых местные раскатывали по городу. Почти никого на набережной, магазины закрыты, лишь церкви заняты своим делом. По дороге их встретилось несколько, и перед каждой толпились цветастые группки людей – мужчины с продубленной кожей, мальчишки в свеженаглаженных костюмчиках, пышно украшенные женщины с вуалями, маленькие девочки в белых платьицах, а рядом с ними обязательно по священнику в черной сутане и высокой черной шляпе.

Затем мы промчались по дамбе до Кондадо. Здесь дела шли совсем иначе. Я не увидел ни одной церкви, зато тротуары были заполнены туристами в сандалиях и ярких шортах-бермудах. Они толпами сновали в дверях громадных гостиниц, болтали, читали прессу, тащили сумки и пакеты – и все до единого носили солнечные очки и выглядели крайне занятыми.

Йимон обтер лицо носовым платком.

– Нет, ребята, тот скутер мне терять никак нельзя. Черт-те что… с работы уволили, избили, арестовали…

Я кивнул, а Сала вообще никак не отреагировал. Он тянул шею за плечо шоферу, словно в любую секунду ожидал увидеть толпу, разбирающую его автомобиль по кусочкам.

Казалось, прошли часы; мы наконец свернули с дороги, ведшей к аэропорту, и покатили по грунтовке в сторону «Каса Кабронэс». До таверны оставалось несколько сотен ярдов, когда я увидел машину Салы.

– Вон она, – сказал я, вытягивая палец.

– Черт возьми, – пробормотал он. – Чудо, да и только.

Когда мы подкатили ближе, я понял, что автомобиль стоит на двух бревнах из кокосовых пальм. Колеса исчезли, так же как и скутер Йимона.

Сала отнесся к этому по-философски.

– Ну… я ожидал худшего. – Он залез в машину и осмотрелся. – Все на месте, кроме колес… дико повезло…

Зато Йимон был вне себя от ярости.

– Да я свой скутер из тысячи узнаю! – кричал он. – Они у меня еще покатаются!..

Я был уверен, что нас ждут новые неприятности, если мы будем торчать возле «Каса Кабронэс». Перспектива очередного избиения стала действовать на нервы.

Я приблизился к бару, чтобы проверить, не идет ли кто в нашу сторону. Заведение оказалось на замке, а парковка пустой.

По пути к машине я заметил что-то красное в кустах на обочине. Это был скутер Йимона, прикрытый пальмовыми листьями. Его припрятали, чтобы забрать позднее.

Я позвал Йимона, и он вытащил мотороллер на дорогу. Мотор завелся с первого толчка.

– Черт возьми, – сказал Йимон. – Мне бы надо здесь притаиться и дождаться ту сволочь, когда он за ним придет… Сюрприз я ему обеспечу.

– Ага, – кивнул я. – И проведешь все лето в «Принцессе». Давай, уносим ноги.

Сидя в машине, Сала тем временем прикидывал, во что ему обойдутся четыре колеса с покрышками. Выглядел он очень подавленно.

– Пошли завтракать, – сказал Йимон. – Мне поесть надо.

– Ты что, спятил? Я не могу оставить так машину, они ее прикончат в два счета! – Сала покопался в бумажнике. – На, – сказал он Йимону. – Сгоняй до той заправки и позвони фиатовскому дилеру, пусть пришлет четыре колеса. Вот номер… Скажешь, для мистера Лоттермана.

Йимон взял визитку и запылил по дороге. Минут через десять вернулся; еще где-то час ждали техничку. К моему удивлению, механик действительно прислал четыре колеса. Мы их установили, Сала выдал расписку от имени Лоттермана, и мы отправились в гостиницу «Лонг-бич» завтракать. Йимон следовал за нами на скутере.

На патио все места были заняты, пришлось усесться в баре. Кругом нас были типажи, которых я избегал десять лет подряд: расплывшиеся женщины в купальных костюмах, мужчины с пуговичными глазами, безволосыми ногами и деланным смехом – все американцы, все до ужаса смахивающие друг на друга. Таких людей нельзя выпускать за границу, подумал я. Их следует запереть в подвале какого-нибудь чертова Ордена лосей[25], а для успокоения крутить эротические фильмы; если же им захочется уехать в отпуск, то показать иностранное кино; а если их и это не удовлетворит, то вывезти в какую-нибудь лесную глушь и выпустить там на волю как бродячих собак.

Я бросал на туристов гневные взгляды и давился гнусным завтраком, который поставила передо мной официантка: недопрожаренная глазунья, ломоть сального бекона и жиденький американский кофе.

– Что за черт! – воскликнул я. – Здесь же не Штаты, неужели у вас нет нормального пуэрториканского кофе?!

Она помотала головой.

Сала сходил на улицу и купил выпуск «Майами геральд».

– А мне здесь нравится, – ухмыляясь, сказал он. – Приятно эдак сидеть, поглядывать на пляж и мечтать о всех тех вещах, которые можно проделать с помощью парабеллума.

Я швырнул пару долларов на стол и встал.

– Ты куда? – удивился Йимон, отрывая глаза от газеты, которую он отнял у Салы.

– Сам не знаю, – ответил я. – Может, к Сандерсону. Куда угодно, лишь бы не видеть этих людишек.

Сала вскинул голову.

– Я смотрю, вы с Сандерсоном прямо друзья – не разлей вода, – сказал он, усмехаясь.

Я был слишком занят желанием поскорее свалить и не обратил внимания на его слова, однако, очутившись на улице, понял, что он хотел поиздеваться. Наверное, оттого, что мой залог оказался в несколько раз меньше, чем у него. Ну и черт с ним, подумал я. И вообще, при чем тут Сандерсон?

Миновав несколько кварталов, я остановился возле уличного ресторанчика, чтобы выпить пуэрториканского кофе. Купил также «Нью-Йорк таймс» за семьдесят центов. От этого несколько взыграло настроение, поскольку газета напомнила, что громадный и знакомый мир по-прежнему занят своими делами где-то там, за горизонтом. Я прикончил еще одну чашечку кофе и захватил «Таймс» с собой – как своего рода сверток мудрости, весомое подтверждение того, что я не до конца отрезан от той части мира, которая была реальной.

У меня заняло полчаса добраться до дома Сандерсона, однако путь пролегал вдоль пляжа, и прогулка была приятной. Сандресон загорал в саду на пластиковом лежаке. В раздетом виде он смотрелся куда более худощавым.

– Привет, потрошитель, – сказал он. – Как тебе понравилась тюрьма?

– Жуть, – ответил я.

– Ну, в следующий раз будет еще хуже. Теперь на тебя глаз положили.

Я уставился на него, гадая, не прорезалось ли в нем извращенное чувство юмора.

Сандерсон приподнялся на локте и закурил сигарету.

– С чего все началось? – спросил он.

Я рассказал, умолчав о кое-каких деталях и категорически отрицая все официальные обвинения, по крайней мере, которые были мне известны.

Я сидел, откинувшись на спинку кресла, глядел на белый пляж, море и окружавшие нас пальмы… До чего странно в таком месте волноваться насчет тюрьмы! Разве возможно такое, чтобы человек попал на Карибы – и очутился в каталажке из-за идиотского мелкого хулиганства! В конце концов, пуэрториканские тюрьмы существуют для пуэрториканцев – а вовсе не для граждан США в сорочках с пуговками и галстуками в шотландскую клетку.

– Почему твой залог такой маленький? – спросил он.

Так, опять начинается. Я уже стал жалеть, что меня не обвинили в чем-нибудь более серьезном, типа «нападения с применением насилия» или «нанесения увечий сотруднику правоохранительных органов».

– Я-то почем знаю, – ответил я.

– Повезло. Здесь за сопротивление аресту можно год схлопотать.

– Что ж… – буркнул я и решил переменить тему. – Твоя речь спасла положение: поначалу их не очень-то впечатлило, когда мы заявили, что работаем на «Дейли ньюс».

– Да уж, этим никого не впечатлишь… Впрочем, не думай, что я ради тебя соврал. «Таймс» действительно ищет себе местного внештатника, и меня попросили присмотреть кандидатуру. Так что считай, с завтрашнего дня приступаешь.

Я пожал плечами.

– Ну и хорошо.

Я зашел в дом вновь наполнить стакан. Пока я возился на кухне, снаружи донесся шум подъехавшей машины. Это был Сегарра, разодетый под стать какому-нибудь жиголо с Итальянской Ривьеры. Появившись в дверях, он чопорно кивнул:

– Добрый день, Пол. Что это с вами приключилось прошлой ночью?

– Не помню, – сказал я, выливая свою выпивку в раковину. – Распросите лучше Хала. А мне пора.

Он подарил мне неодобрительный взгляд, затем отправился в сад. Я тоже подошел к двери сказать Сандерсону, что ухожу.

– Загляни в мой офис завтра, – бросил он. – Поговорим насчет твоей новой работы.

На физиономии Сегарры нарисовалось изумление.

Сандерсон ему улыбнулся.

– Переманиваю очередного вашего парня, – пояснил он.

Сегарра нахмурился и присел.

– Да ради бога. Хоть всех забирай.

Я пешком добрался до Кайе-модэсто, раздумывая, на что убить остаток дня. Вечная проблема. По воскресеньям у меня был выходной, да и по субботам, как правило, тоже. Болтаться с Салой или высиживать в «Аловом дворике» уже сильно утомило, однако ничего иного делать не получалось. Тянуло покататься по острову, поглядеть на другие города, но для этого требовалась машина.

Да и не только машина, хорошо бы еще и новый угол найти. День выпал жарким, я устал и куксился, потому что все тело ныло от побоев. Хотелось спать, по меньшей мере отдохнуть, однако мне некуда было податься. Я отмахал еще несколько кварталов, держась в тени раскидистых делониксов, размышляя о всех тех вещах, которыми мог бы заняться в Нью-Йорке или Лондоне, проклиная тот ложный импульс, что побудил меня очутиться на этом скучном и раскаленном куске камня, – и наконец зашел в бар. Купил себе бутылочку пива, забрал ее с собой и отхлебывал из горлышка на ходу. Мучила мысль, где бы завалиться спать. Квартира Салы отпадала с ходу. Там вечно царили духота и шум, а своей унылостью она соперничала со склепом. Податься к Йимону? Он жил слишком далеко отсюда… И так я решил заняться поисками своего собственного пристанища – места, где бы я мог расслабляться в одиночестве, где бы имелся мой собственный холодильник, где бы я мог смешивать себе выпивку и куда порой мог бы даже приводить девиц. Мысль обзавестись личной постелью в личных апартаментах настолько подняла мне настроение, что я с нетерпением стал поджидать конца этого дня с тем, чтобы начать поиски.

С другой стороны, я понимал, что мысль еще больше связать себя снятой квартирой, да еще и машиной, превосходила мою нынешнюю готовность принимать новые обязательства, тем более что меня в любую минуту могли уволочь в каталажку, да и газета могла загнуться… а вдруг я получу письмо от какого-нибудь старого приятеля насчет работы, скажем, в Буэнос-Айресе? К примеру, лишь вчера я был готов все бросить и лететь в Мехико…

Тем не менее я знал, что движусь к той точке, когда придется решать насчет Пуэрто-Рико. Я провел здесь три месяца, а казалось – три недели. Пока что ухватиться было не за что, никаких тебе настоящих «за» и «против», которые я находил в других местах. Все то время, что довелось пробыть в Сан-Хуане, я порицал его, хотя всамделишного отвращения не испытывал.

Рано или поздно глазам должно открыться то самое третье измерение, та глубина, которая делает город реальным и которую ни за что не увидишь, пока не проведешь на месте достаточно много времени. Но чем дольше я здесь находился, тем крепче становилось подозрение, что впервые в жизни я попал туда, где эта важнейшая сторона – новое измерение – попросту отсутствовала, или была столь расплывчатой, что не играла никакой роли. Может – упаси Господь! – город и впрямь был тем, чем казался: мешаниной из «оуки», воров и ошеломленной деревенщины.

Я прошагал с милю, размышляя, покуривая, истекая потом, заглядывая поверх высоких живых изгородей в низенькие окна, выходившие на улицу, прислушиваясь к реву автобусов и неумолчному лаю бродячих псов; не встречая на пути никого, кроме тех, кто сидел в набитых машинах, направляясь один бог ведает куда: целые семейства, втиснутые в салоны малолитражек, бесцельно шныряющие по городу под гудение клаксонов и проклятия; остановятся там или сям, купят pastilles[26], запьют стаканом coco frio, вновь залезут в машину – и вперед, к вечному изумлению над всеми теми замечательными вещами, которые yanquis проделывают с их городом: вот строится новое офисное здание аж в десять этажей… вот новая автострада, ведущая в никуда… ну и, разумеется, всегда найдутся свежепостроенные гостиницы, на которые можно поглазеть, а еще стоит съездить к пляжу, посмотреть там на женщин – yanquis… а по ночам на площадях, если, конечно, приехать пораньше и занять местечко поближе, к твоим услугам televisión.

Вконец отчаявшись, я махнул таксисту и отправился в «Карибский Хилтон», где проходил международный теннисный турнир. Проник на стадион благодаря моей пресс-карточке и просидел там до вечера.

Здесь солнце меня не беспокоило. Возникло ощущение, что тут-то и есть мое законное место: рядом с глиняными кортами, со стаканчиком джин-тоника в руке, с белым мячиком, скачущим перед глазами туда-сюда. На память пришли и другие теннисные корты, давно минувшие дни, полные солнца, джина и людей, которых мне уже никогда не увидеть, потому как мы не могли больше разговаривать друг с другом без скуки и разочарования. Я сидел на трибуне, слушая сочные шлепки ворсистого мячика и сознавая, что он никогда уже не будет звучать так, как в те дни, когда я знал имена игроков и они были мне не безразличны.

С закатом матч закончился, и я на такси отправился к Алу. Там был Сала; он в одиночестве сидел за угловым столиком. Завидев Трубочиста, который шел к патио, я велел ему принести два рома и три гамбургера.

Заслышав мои шаги, Сала поднял глаза.

– У тебя нынче особенная морда, – сказал он. – Как у беглого каторжника.

– Я говорил с Сандерсоном, – сообщил я. – Он полагает, что до суда может не дойти… а может, дело вообще затянется года на три.

Не успели слова вылететь, как я об этом пожалел. Теперь Сала опять начнет нудеть про мой залог. Прежде чем он хоть что-то сказал, я вскинул обе руки.

– Все, проехали. Давай поговорим о чем-нибудь еще.

Он пожал плечами.

– Господи, да я вообще ни о чем думать не могу. Либо депрессия нападает, либо страх. Будто вот-вот катастрофа разразится.

– А где Йимон? – спросил я.

– Домой поехал. Как только ты ушел, он вспомнил, что оставил Шено под замком.

Появился Трубочист с нашей выпивкой и закуской; я все принял с подноса.

– Говорю тебе: он псих капитальный, – воскликнул Сала.

– Тут ты прав, – ответил я. – Один бог знает, чем он кончит. Нельзя идти по жизни как он… ведь ни на столечко не уступит, никогда, ни за что.

Ровно в этот момент, издавая радостный вой, к столику подскочил Билл Донован, наш спортивный редактор.

– Так вот вы где! Джентльмены от прессы… тихие алкоголики! – Он счастливо рассмеялся. – Что, устроили себе веселый вечерок, а? Вам еще повезло, что Лоттерман уехал в Понсе! – Он присел к нам. – Так что случилось-то? Я слышал, вы с «фараонами» повздорили.

– Ага, – сказал я. – Таких лещей им наваляли, животики надорвешь.

– Не слабо, – покивал он. – Жаль, меня там не было. Люблю хорошую свару… особенно с «фараонами».

Мы еще поболтали. Донован мне импонировал, но он вечно сводил разговоры к тому, что собирается вернуться в Сан-Франциско, «где настоящие дела делаются». Он до того красочно расписывал жизнь на Берегу[27], что сразу становилось ясно: сочиняет. Причем я никак не мог понять, где у него кончается правда, а где начинается вранье. Даже если бы половина его слов не была выдумкой, этого бы хватило, чтобы я туда немедленно отправился. Впрочем, с Донованом нельзя было полагаться даже на эту необходимую половину, так что слушать его значило у самого себя играть на нервах.

Ушли мы в районе полуночи и в полном молчании спустились с холма. Ночь выдалась душная; я чувствовал тяжесть в душе; время словно неслось мимо и вместе с тем недвижно замерло.

Всякий раз, думая о времени в Пуэрто-Рико, я вспоминал те старые электрические часы, что висели у нас в классе, когда я ходил в школу. Стрелка у них дергалась на несколько минут за раз – и когда я на нее смотрел и приходил к выводу, что всё, часы окончательно сломались, внезапный щелчок стрелки, перескочившей через три-четыре минуты, заставлял меня вздрагивать.

Десять

Офис Сандерсона располагался на верхнем этаже самого высокого здания в Старом городе. Я сидел в салонном кожаном кресле и под собой мог видеть всю набережную, «Карибский Хилтон» и большую часть Кондадо. Такое впечатление, что находишься на аэропортовой диспетчерской вышке.

Сандерсон сидел, положив ноги на подоконник.

– Тут два момента, – говорил он. – Идея с «Таймс» на многое не потянет – горсточка статей за весь год, – зато у Зимбургера есть весьма крупный проект.

– У Зимбургера? – переспросил я.

Сандерсон кивнул.

– Я не хотел вчера о нем упоминать, потому что он мог его забросить.

– Постой-ка, – сказал я. – Мы одного и того же Зимбургера имеем в виду? «Генерала»?

Он раздраженно поморщился.

– Да, вот именно. Зимбургер – один из наших клиентов.

– Черт, должно быть, у вас дела совсем никудышные. Он же полный осел.

Сандерсон покатал карандаш между пальцами.

– Кемп, мистер Зимбургер строит яхтенный клуб… и чертовски большой, между прочим. – Он сделал паузу. – Кроме того, он собирается возвести одну из лучших гостиниц на острове.

Я расхохотался и упал на спинку кресла.

– Послушай, – резко сказал Сандерсон. – Ты провел здесь достаточно времени, чтобы начать усваивать кое-какие вещи, и одна из них состоит в том, что деньги порой приходят в самой странной упаковке. – Он постучал карандашом по столу. – Зимбургер, которого ты считаешь ослом, может купить тебя с потрохами. Если хочешь судить о людях по их внешнему виду, тебе лучше податься куда-нибудь в Техас.

Я вновь рассмеялся.

– А ты, пожалуй, прав. Что ж, хватит тянуть кота за хвост, выкладывай, что у тебя на уме. Я тороплюсь.

– Когда-нибудь твоя дурацкая спесивость обойдется тебе в кругленькую сумму.

– Черт возьми, – ответил я. – Я на сеанс психоанализа не подписывался.

Сандерсон натянуто улыбнулся.

– Ладно. «Таймс» хочет обзорную статью про путешествия в весенний сезон. Миссис Людвиг подготовит для тебя кое-какие материалы… Я ей скажу, что тебе понадобится.

– И чего они хотят? Поконкретней. Тысячу счастливых словечек?

– Вроде того, – кивнул он. – Снимки мы берем на себя.

– Ладно. Крепкий орешек, придется погрызть… Ну а что там с Зимбургером?

– Ну, мистер Зимбургер хочет брошюру. Он строит марину на острове Вьекес, это между Пуэрто-Рико и Сент-Томасом. За нами снимки и макет, а ты напишешь текст, где-то пятнадцать тысяч слов.

– А он мне заплатит? – спросил я.

– Тебе? Нет, – ответил Сандерсон. – Он заплатит нам, а уж мы потом – тебе. Двадцать пять долларов в день плюс расходы. И ты должен будешь съездить на Вьекес, вероятней всего с Зимбургером.

– Господи, – сказал я.

Он улыбнулся.

– Можно не торопиться. Например, в следующую пятницу.

– Буклет будет рассчитан на инвесторов, – добавил он. – Монстр, а не яхтенный клуб: две гостиницы, сотня коттеджей… словом, полный комплект.

– Откуда у Зимбургера такие деньги? – спросил я.

Он покачал головой.

– Тут не только Зимбургер. С ним и другие в доле… Если на то пошло, он и меня приглашал.

– И почему ты отказался?

Сандерсон развернулся вместе с креслом, вновь посмотрел в окно.

– Я еще не готов отсюда уходить. Здесь интересно работать.

– Ага, охотно верю, – сказал я. – Сколько ты имеешь? Десять процентов с каждого доллара, вложенного в остров?

Он ухмыльнулся.

– Пол, ты рассуждаешь как наемник. Мы здесь ради оказаниям помощи, чтобы продолжали вертеться колесики.

Я встал, собираясь уходить.

– Ладно, загляну завтра, возьму твои материалы.

– Как насчет пообедать? – спросил Сандерсон, сверяясь с часами. – Смотри, самое время.

– Извини, – сказал я, – надо бежать.

Он улыбнулся.

– Работа стынет?

– Вот именно, – ответил я. – В редакции ждет разоблачительная статья.

– Смотри, как бы твоя бойскаутская мораль не перешла все границы, – сказал он, по-прежнему улыбаясь. – Да, кстати… Раз уж мы про бойскаутов заговорили, передай своему другу Йимону, чтобы он зашел при случае. У меня для него кое-что есть.

Я кивнул.

– Поставь его на проект Зимбургера. Они отлично сработаются.

Когда я вернулся в редакцию, Сала позвал меня к своему столу и показал выпуск «El Diario». На первой полосе красовалась наша фотография. Себя я едва узнал: глазки с прищуром, вид жуликоватый, сижу сгорбившись на скамье подсудимых как закоренелый рецидивист. Сала выглядел вдрызг пьяным, а Йимон напоминал буйнопомешанного.

– Когда же нас успели щелкнуть? – спросил я.

– Не помню, – ответил он. – Но что получилось, то получилось.

Под снимком располагалась небольшая заметка.

– Что тут написано?

– То же самое, что тот полицейский рассказал, – пожал плечами он. – Считай, повезет, если нас не линчуют.

– А Лоттерман что?

– Да ничего. Он до сих пор в Понсе.

На меня потихоньку начинал накатываться страх.

– Теперь с пистолетом не расставайся, – получил я совет от Моберга. – За тобой будут охотиться. Я этих свиней знаю: они попытаются тебя прикончить.

К шести часам я был в такой депрессии, что бросил работу и отправился к Алу.

Едва я свернул на Кайе-О’Лири, как услышал кативший навстречу скутер Йимона. На этих узких улочках он издавал адский рев, разносившийся кварталов на шесть. К таверне мы прибыли одновременно. Шено сидела за спиной Йимона и соскочила на землю, когда он выключил мотор. Оба выглядели подшофе. По пути к патио мы заказали гамбургеры и ром.

– Тучи сгущаются, – сообщил я, пододвигая стул для Шено.

Йимон нахмурился.

– Эта сволочь Лоттерман увильнул от сегодняшнего слушания. Черт знает что… Народ из министерства труда увидел наш снимок в «El Diario». Я даже рад, что Лоттерман не пришел. А то мог бы выиграть.

– Я бы не удивился. Не фотография, а чистый ужас. – Я покачал головой. – Лоттерман в Понсе, нам еще повезло.

– Проклятие! Деньги мне нужны не позднее выходных. Мы собрались на Сент-Томас смотреть карнавал.

– Ах да, – кивнул я. – Слышал я о них… Говорят, дым коромыслом.

– А я слышала, что там замечательно! – воскликнула Шено. – Там так же хорошо, как и на Тринидаде!

– Хочешь, поехали с нами? – предложил Йимон. – А Лоттерману скажешь, что собрался написать репортаж.

– Хм, недурно, – сказал я. – А то от Сан-Хуана у меня уже крыша едет.

Йимон собрался что-то добавить, но его прервала Шено.

– Сколько сейчас времени? – встревоженно спросила она.

Я взглянул на часы.

– Почти семь.

– Мне надо идти… начало ровно в семь. – Она взяла со стола свою сумочку и направилась к двери. – Вернусь через час. Смотрите, не напейтесь.

Я поглядел на Йимона.

– Да какая-то церемония в соборе, – устало пояснил он. – Один бог знает, что это такое, но ей приспичило посмотреть.

Я улыбнулся и покачал головой.

Он кивнул.

– Вот именно. Черт знает, что такое. Понятия не имею, что с ней делать.

– В смысле?

– Да осточертело мне это место; пора, наверное, уезжать.

– А… Кстати, чуть не забыл. У Сандерсона для тебя есть работенка, писать туристические заметки. Его высокие моральные качества требуют, чтобы сделанные им вчерашние заявления были оправданы.

Йимон простонал.

– Господи, записки путешественника… Как низко может пасть человек?

– Это ты с ним сам выясняй, – сказал я. – Он хочет, чтобы ты к нему зашел.

Йимон откинулся на спинку стула и уставился в никуда. Пауза затягивалась.

– Его моральные качества… – наконец произнес он, словно анатомируя это слово. – Сдается мне, что у субчика вроде Сандерсона моральных качеств столько же, сколько у козла-провокатора.

Я отхлебнул из стакана.

– Что вообще тебя к нему тянет? Ты постоянно к нему ходишь… может, я чего-то в нем не заметил?

– Не знаю, – сказал я. – А что ты заметил?

– Не так уж и много. Я знаю, что говорит Сала: дескать, Сандерсон педик, ну и, конечно, дутый журналист, выскочка и еще бог знает что. – Он помолчал. – Однако Сала любит швыряться такими словечками: дутый, выскочка, педик… и что с того? Вот мне и не ясно, что ты в этом типе отыскал.

Теперь-то я понял, что имел в виду Сала своей ремаркой, когда мы здесь завтракали. И еще я чувствовал, что любые слова, которые я сейчас скажу про Сандерсона, будут критически важны – не для него, а для меня. Раз уж я знал, почему имею с ним дело, и причины мои к тому же были весьма крохотными: он был «своим», а я нет; он выглядел вполне надежной дорожкой к тем вещам, которых мне не хватало… С другой стороны, в нем действительно имелось нечто, что мне импонировало. Скажем, завораживала его борьба с самим собой: прожженный светский хитрец медленно, но верно выдавливает из себя парнишку из Канзаса. Помнится, он сам мне заявил, что канзасский Хал Сандерсон умер, когда его поезд прибыл в Нью-Йорк; любой человек, который может такое про себя сказать, да еще с гордостью, стоит того, чтобы к нему прислушиваться… если, конечно, у тебя нет более интересного способа убить время.

Из размышлений меня вывел голос Йимона:

– Ладно. Раз уж ты так напрягся, в нем, наверное, действительно что-то есть, хотя я все равно думаю, что он поганец.

– Ты слишком много думаешь, – сказал я.

– Так ведь приходится, – буркнул он. – В том-то и соль: я ухожу в отпуск от раздумий… Самый обычный отпуск: расслабляешься на две недели, а потом пятьдесят недель наверстываешь упущенное.

– Что-то я тебя не догоняю, – сказал я.

Он усмехнулся.

– Ты не дал мне закончить. Помнишь, мы говорили насчет Шено, а ты взял и непонятно с какой стати упомянул этого козла-провокатора.

– Ладно, – сказал я. – Так что там с ней? Или это просто твоя манера дать понять, что ты ее мне с рук на руки сдаешь?

Йимон побарабанил по столу пальцами.

– Зря ты, Кемп. Я слишком консервативно отношусь к обмену девчонками… особенно когда речь идет о той, что мне нравится.

Он произнес это вполне спокойно, однако в голосе прозвучала раздраженная нотка.

Я помотал головой:

– Никак я тебя в толк не возьму… Не ожидал такого услышать.

– А от меня и не надо чего-то ожидать, – сказал он, вновь принимая непринужденный вид. – Я просто размышляю вслух… хотя и редко.

– Знаем, знаем.

Он отхлебнул из своего стакана.

– Я весь вчерашний день думал. Пора отсюда сваливать, а я понятия не имею, что делать с Шено.

– А куда ж ты собрался? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Не знаю… Может, подамся на острова, а может, и в Европу.

– Европа вполне себе ничего, – кивнул я. – Если только у тебя есть работа.

– Это не для меня, – сказал Йимон.

– Ну-у… пожалуй, – согласился я.

– Так вот об этом-то я и думал. И сам себя спрашивал: какого черта меня вдруг потянуло в Европу? На кой ляд?

Я пожал плечами.

– А почему бы и нет?

– Знаешь, я не был дома три года, но последний раз, когда туда заезжал, провел массу времени в лесу.

– Я опять за тобой не поспеваю. Я даже не знаю, откуда ты родом.

– Из местечка под названием Лондон, штат Кентукки. Округ Лорел… то что надо для желающих исчезнуть.

– Ты собрался исчезнуть? – спросил я.

Йимон кивнул.

– Возможно. Хотя и не в округе Лорел. – Он сделал паузу. – Мой отец решил поиграть со своими деньгами, и мы лишились фермы.

Я закурил.

– А хорошее было место, – произнес он. – Хочешь, стреляй целыми днями… гоняй собак… вообще твори что вздумается, и никто тебя не потревожит.

– Да-а… – протянул я. – Я тоже немного охотился под Сент-Луисом.

Йимон откинулся на спинку стула, глядя на бутылку.

– Я вчера об этом думал, думал… и надумал, что выбрал себе, наверное, не ту дорожку.

– Это как?

– Сам не знаю, – ответил он. – Но такое чувство будто иду по колее, которую проложил кто-то другой, причем очень давно… а вокруг до черта народу.

Я вскинул глаза на банановое дерево и решил его не прерывать.

– И ты такой же, – сказал он. – Мы все идем в одни и те же места, делаем одни и те же вещи, которые люди делали до нас вот уже лет пятьдесят, и мы еще ждем, что нечто вот-вот случится… Знаешь, я ведь мятежник по духу. Ну, допустим, вот я взлетел – и где моя награда?

– Дурак ты. Нет никакой награды и не было никогда.

– Господи, – сказал он. – Ужас. – Он поднес бутылку ко рту и докончил остатки пива. – Мы просто пьяницы, безнадежные пьяницы. Да пошло оно все к черту. Поеду-ка я в какой-нибудь собачий городишко на задворках и стану там пожарным.

Я расхохотался, и в эту минуту вернулась Шено. Мы просидели в патио за выпивкой еще несколько часов, а потом Йимон наконец поднялся и объявил, что им пора домой.

– Так ты подумай насчет Сент-Томаса, – сказал он. – Отчего бы не поиграть, пока играется?

– Отчего бы и нет… – пробормотал я. – Да, наверное, поеду. Развлекусь в последний разок.

Шено помахала мне на прощание и вышла вслед за Йимоном.

Я еще посидел там, но на душе было погано. После разговора с Йимоном и моего снимка в «El Diario» накатили чуть ли не суицидальные настроения. По коже бегали мурашки, и я даже задумался, не начинает ли сказываться вся эта выпивка. Вспомнилась одна заметка, которая на прошлой неделе появилась в «Дейли ньюс»: про заражение местного водопровода какими-то паразитами, крошечными червяками, которые прогрызали кишки. «Господи, – подумал я, – отсюда надо уносить ноги». Я оплатил счет, вылетел на улицу и завертел головой туда-сюда, соображая, куда податься. Идти пешком я боялся – меня могли узнать и избить… и в то же время мысль вернуться домой, в гнездо блох и ядовитых лобковых вшей, в котором я спал последние три месяца, заполнила мою душу ужасом. Наконец я взял такси до «Карибского Хилтона» и засел там в баре в надежде познакомиться с какой-нибудь девицей, которая могла бы пригласить к себе в номер. Однако клюнул на меня футбольный тренер из Атланты – и вскоре предложил прогуляться по пляжу. Я сказал ему, что не прочь прогуляться, только сначала забегу на кухню и позаимствую у них деревянную лопаточку до отбивных.

– Это зачем? – спросил он.

Я недоуменно на него уставился:

– А ты разве не хочешь, чтоб я тебя отшлепал?

Он нервно хихикнул.

– Обожди здесь, – сказал я. – Пойду лопаточку возьму.

Я встал и зашел в уборную, а когда вернулся, его и след простыл.

В баре не было ни одной девушки – только матроны среднего возраста, да лысые мужики в смокингах. Меня била дрожь. «Мать честная, – подумал я, – а вдруг «белочка» начинается?» Я махал стопки одну за другой, лишь бы поскорее напиться. Похоже, все больше и больше людей обращали на меня внимание. Но я не мог говорить. Чувствовал себя одиноким и голым. И слишком одуревшим, чтобы остановиться в гостинице. Идти некуда, кроме как в ту грязную, кишащую тараканами квартиру. Мой единственный дом.

Я включил повсюду свет и распахнул окна, взял стакан и растянулся на раскладушке, собравшись почитать журнал. Из окон тянуло ветерком. Уличный шум был до того сильным, что я бросил читать и выключил свет. По тротуару ходили люди и заглядывали внутрь, однако сейчас меня не было видно. Все время казалось, что вот-вот полезут воришки. Я лежал на спине с бутылкой рома на пупке и прикидывал, как и чем отбиваться.

Если бы у меня был парабеллум, можно было бы наделать в ублюдках дырочки… Я приподнялся на локте и направил палец в сторону окна. Да, отличный вышел бы выстрел. На улице как раз достаточно света, чтобы получился четкий силуэт. Все произошло бы очень быстро, у меня даже не было бы выбора: просто я нажал бы спусковой крючок и оглох от жуткого грохота, вопля, звона и глухого падения тела, перевалившегося через подоконник на улицу. Ну, конечно, собралась бы толпа, и мне, наверное, пришлось бы еще кое-кого подстрелить – из самообороны. А потом появилась бы полиция, и это был бы конец. Они бы меня узнали и, вероятно, убили бы, не выводя из комнаты.

«Господи, – подумал я, – да я ж обречен. Мне не выбраться отсюда живым».

Еще показалось, будто по потолку что-то ползает, а с улицы доносится мое имя. Пробила дрожь, затем пот – и я провалился в бред.

Одиннадцать

После этой ночи гробница Сала была мне уже вот по-сюда. Следующим утром я встал пораньше и отправился в Кондадо на поиски квартиры. Хотелось солнечного света и чистых простыней. И чтоб был холодильник для пива и апельсинового сока. Продукты в кладовке и книги на полках, если вздумается иногда посидеть дома… Мирная улочка за окном и человеческий адрес вместо «п/я такой-то», «до востребования», «передать такому-то» или «вручить по прибытии».

Десятилетняя груда подобных «бродячих» адресов способна придавить человека не хуже сглаза. Начинаешь чувствовать себя Вечным Жидом. Когда у меня лопнуло терпение после очередной ночи, проведенной на вонючей раскладушке в вонючей пещере, где я вообще не хотел появляться, да и не имел на это причин, если не считать экзотики и дешевизны, я решил послать все к чертям. Если это и есть абсолютная свобода, то мне она приелась как не знаю что; теперь я попробую нечто не столь незамутненное и куда более комфортабельное. У меня появится не только адрес, но и машина, а если существует что-либо еще по категории стабилизирующего воздействия, то это тоже станет моим.

В газете встретилось несколько объявлений, однако все предложения были слишком дороги. Наконец я нашел квартирку над чьим-то гаражом. То, что я и хотел: много воздуха, тенистый flamboyán[28] за окном, бамбуковая мебель и новенький холодильник.

Хозяйка запросила сотню, но когда я предложил семьдесят пять, она тут же согласилась. Перед ее домом я заметил машину с громадной табличкой «51», и мадам сказала мне, что они с мужем обеими руками за то, чтобы Пуэрто-Рико дали статус штата; а еще у них в Сан-Хуане собственное кафе «Ла-Бомба». Знаю ли я такое кафе? А ведь в самом деле я его помнил: порой там даже питался, хотя цены и качество еды были несопоставимы. Я сказал ей, что работаю на «Нью-Йорк таймс» и что проведу в Сан-Хуане целый год, сочиняя серию статей насчет присоединения к Штатам. И ради такого дела мне необходима полная уединенность.

Мы поулыбались друг другу, после чего я отдал ей месячный задаток. Когда она попросила еще семьдесят пять на депозит, я ответил, что мой чек на текущие расходы придет на следующей неделе, вот тогда я ей и заплачу. Она снисходительно усмехнулась, и я поспешил убраться, пока она не истребовала с меня еще что-нибудь.

Сознание того, что отныне у меня есть свой собственный угол, здо́рово подняло настроение. Даже если меня уволят, банковские накопления позволят некоторое время продержаться, а коль скоро Сандерсон обещает отстегивать по двадцать пять долларов в день, волноваться вообще не о чем.

Я дошел до Авениды Эшфорд, где сел на автобус в сторону редакции. На пол пути в памяти всплыло, что нынче мой выходной, но я все равно решил туда зайти, чтобы проверить почту. Пока я пересекал редакционный зал, направляясь к почтовым ячейкам, из фотокомнаты меня окликнул Сала.

– Эх, – сказал он, – тебе бы на полчасика раньше появиться. Лоттерман обнаружил, что Моберг от его имени подписал тот залоговый чек в суде, так он его чуть не зарезал ножницами и гнался аж до самой улицы. – Он покачал головой. – Обалдеть. Я уж думал, прости-прощай Моберг.

– Господи боже, – пробормотал я. – Так и что там с чеком? Он заплатит?

– Да, пожалуй. Не то потеряет лицо.

Я неуверенно кивнул. Ну вот, пришел конец моим планам взять автомобиль. Я-то собирался разжиться деньгами у Лоттермана, а долг гасить из собственной зарплаты по десять – пятнадцать долларов в неделю. Я стоял во мраке фотокомнаты и ломал голову в поисках альтернативы, когда Лоттерман высунул голову из своего кабинета и крикнул мне:

– Я хотел с вами поговорить! С вами тоже, Сала… Эй, куда?! Не вздумайте прятаться в своей норе!

Сала его проигнорировал и скрылся в фотокомнате, хотя через несколько секунд появился с пачкой сигарет.

– Прятаться, как же! – фыркнул он достаточно громко, чтобы его мог услышать Лоттерман, да и любой другой человек. – В тот день, когда я начну бегать от сопляков вроде него, я вброшу на ринг полотенце.

Впрочем, как выяснилось, Лоттерман ничего из этого не услышал. Мне еще не доводилось видеть его в таком состоянии. Он пытался говорить свирепо, однако выглядел совсем растерянным, а послушав его некоторое время, я решил, что он близок к апоплексическому удару.

Для начала Лоттерман заявил, насколько это ужасно, что «проклятый псих» Йимон вовлек нас в такую неприятную историю.

– А тут еще и Моберг, – добавил он сквозь стон. – Моберг, спятивший никчемный алкаш, он же меня ограбил! – Лоттерман врезал кулаком по столу. – Не человек, а таракан! Нажрался, вылез вперед и повесил на меня двадцать три сотни долларов! – Он гневно уставился на нас. – Вы хоть понимаете, во что он превратил мой банковский счет? Вы хоть понимаете, во что мне обходится держать газету? Господи всемогущий, ведь я все свои сбережения поставил на кон, и только оттого, что верю в журналистику… А этот гнусный прыщ нагло высовывается и пытается уничтожить меня одним ударом…

– А Йимон! Да я его как только увидел, сказал себе: «Господи, избавься от него поскорее, он же ходячая беда». – Лоттерман погрозил нам пальцем. – Так что не вздумайте к нему приближаться, ясно? Какого черта он вообще здесь еще околачивается? Почему он не уезжает обратно? На какие средства живет?

Мы оба пожали плечами.

– По-моему, у него какой-то трастовый фонд, – сказал я. – Я слышал, он говорил что-то насчет инвестирования.

– Боже всемогущий! – воскликнул Лоттерман. – Только таких, как он, нам не хватает! И еще имел наглость заявить, будто не имеет ни гроша… занял у меня сотню долларов и выбросил ее на паршивый мотоцикл… Нет, вы видели что-нибудь подобное?

Я сказал, что не видел – так же, как и Сала.

– А сейчас он впился мне в глотку, требует чертовых денег, – продолжал Лоттерман. – Ну это мы еще посмотрим, богом клянусь. – Он вновь откинулся на спинку. – Нет, дальше уже некуда. Я только что заплатил тысячу долларов, чтобы вытащить его из тюрьмы… И кого? Опасного психа, который меня же намерен убить! А Моберг… – Лоттерман потряс головой и знаком велел нам очистить кабинет. – Валите отсюда, – заявил он. – Передайте Мобергу, что я его за решетку упеку.

Только мы собрались уйти, как он припомнил кое-что еще.

– Ах да, секунду. Вы только не подумайте, ребята, что я не стал бы вас вытаскивать. Конечно, стал бы… правильно? Вы же сами это знаете?

Мы заверили Лоттермана, что знаем, и оставили его в одиночестве бубнить за столом. Я пошел в архив, где сел и задумался. Машина у меня будет так или иначе, и не важно, на что придется ради этого пойти. Я видел «фольксваген» с откидным верхом за пять сотен, причем вроде бы в хорошем состоянии. Учитывая фантастические цены на машины в Сан-Хуане, я буду считать, что мне сильно повезло, если удастся сторговать его за четыреста.

Я позвонил Сандерсону.

– Слушай, – непринужденно сказал я, – на сколько я могу рассчитывать за ту брошюрку для Зимбургера?

– А что такое? – спросил он.

– Да я насчет аванса. Мне нужна машина.

Сандерсон рассмеялся.

– Машина тебе не нужна – ты просто ее хочешь. Ну и сколько тебе надобно?

– Примерно тысячу. Я не жадный.

– Ты, должно быть, спятил, – ответил он. – Лучшее, что я могу для тебя сделать в текущих обстоятельствах, так это две пятьдесят.

– О’кей, – сказал я. – Капля в море, конечно, но не помешает. И когда можно забрать?

– Завтра утром. Заглянет Зимбургер, да и я считаю, что нам всем надо потолковать и наконец запустить это дело. А дома я этим заниматься не хочу. – Он сделал паузу. – Ты мог бы подскочить к десяти?

– Ладно, – сказал я. – Стало быть, до встречи.

Положив трубку, я сообразил, что ныряю в омут с головой. В конце недели предстоял переезд в мою новую квартиру, а теперь я собрался купить и машину. Сан-Хуан сжимал свою хватку. У меня не было машины лет пять… с тех самых пор, когда я в Париже купил старенький «ситроен» за двадцать пять долларов, а через год, покатавшись на нем по всей Европе, продал за десять. Сейчас же я был готов выбросить четыре сотни на «фольксваген». А впрочем, при этом создавалось чувство, что я продвигаюсь по жизни, что бы там меня ни ждало.

На следующий день, по дороге к Сандерсону, я остановился у той парковки, где видел машину. В офисе никого не оказалось, а на стене висел плакат с вот такой надписью: «ПРОДАВАЙ – НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОЙДЕТ, ПОКА КТО-НИБУДЬ ЧТО-НИБУДЬ НЕ ПРОДАСТ».

Дилер нашелся на улице.

– Подготовьте вот этот, – сказал я, показывая на «фольксваген». – В полдень принесу вам за него четыре сотни.

Дилер помотал головой.

– Пятьсот, – сказал он, беря в руку табличку с лобового стекла; можно подумать, я ее не заметил.

– Чушь, – ответил я. – Вы же сами знаете правила: ничего не произойдет, пока кто-нибудь что-нибудь не продаст.

Он сильно удивился, однако знакомый лозунг возымел свое действие.

– Лед тронулся, – бросил я на ходу. – Заберу в полдень.

Он смотрел мне вслед, пока я торопился на улицу.

Когда я пришел в офис Сандерсона, Зимбургер был уже там. Сегодня он носил ярко-синий костюм с красной рубашкой без галстука и на первый взгляд напоминал воскового манекена в окне гарнизонного кафе. Проведя двадцать лет в морпехах, Зимбургеру было не по себе в гражданской одежде.

– Хожу как в мешке, – объяснил он. – Дешевый покрой, дрянной матерьяльчик.

Он энергично покивал.

– Никого уже ничто не заботит. Закон джунглей.

Из соседнего помещения вышел Сандерсон – одетый как обычно и походивщий на губернатора Паго-Паго. На сей раз на нем был черный шелковый костюм с галстуком-бабочкой.

Зимбургер же казался тюремным надзирателем на отдыхе, потным и пузатым ветераном, который каким-то образом наскреб денег.

– Ладно, – сказал он. – Давайте-ка займемся делом. Это он писатель? – Он показал на меня.

– Это Пол Кемп, – сказал Сандерсон. – Ты его видел в доме.

Зимбургер кивнул.

– Да-да, помню.

– Мистер Кемп пишет для «Нью-Йорк таймс», – продолжал Сандерсон. – Нам повезло, что он согласился помочь.

Зимбургер взглянул на меня с новым интересом.

– Настоящий писатель, м-м? Тогда жди неприятностей. – Он рассмеялся. – Насмотрелся я на писателей, пока служил… Все как есть олухи. Да что там, я сам был одним из них! Заставили меня полгода сочинять учебные наставления… В жизни не видел работы тупее.

Сандерсон откинулся на спинку кресла и забросил ноги на стол.

– При случае Кемп съездит с вами на Вьекес. Он хочет взглянуть на место.

– Да, черт возьми! – ответил Зимбургер. – У него глаза повылазят: лучший пляж на всех Карибах! – Он обернулся ко мне. – Материал там найдете что надо. Никто до сих пор не писал про Вьекес… особенно в «Нью-Йорк таймс».

– Любопытно, – сказал я. – Когда вы хотите поехать?

– Как насчет завтра?

– Слишком рано, – возразил ему Сандерсон. – Прямо сейчас Кемп выполняет одно задание для «Дейли ньюс». Почему бы не съездить поближе к выходным?

– Устраивает, – ответил Зимбургер. – Насчет самолета договорюсь на четверг. – Он взглянул на часы и поднялся. – Все, пошел. Уже почти двенадцать, а я еще ни цента не заработал… полдня потратил без толку. – Он посмотрел на меня, отдал щегольской салют и, улыбаясь во весь рот, поспешил к двери.

Я на переполненном лифте спустился на улицу, остановил такси. Автомобильный дилер уже поджидал на парковке. Я его тепло приветствовал, отдал наличные за машину и быстро уехал. «Фольксваген» был желтый, с черным откидным верхом, необлысевшей резиной и АМ/ФМ-приемником.

Время подходило к часу дня, так что я направился прямиком в редакцию, не заезжая к Алу на обед, а потом до самого вечера проторчал в полицейском участке, разговаривая с мужиком, который убил собственную дочь.

– Но почему? – спросил я, пока «фараоны» позировали, а Сала делал снимки.

Злодей прокричал что-то на испанском, и полицейские объяснили мне, что в его глазах дочь была «негодной». Хотела уехать в Нью-Йорк. Было ей всего-то тринадцать, но он утверждал, что на авиабилет она зарабатывала проституцией.

– Ладно, – сказал я. – Muchas gracias[29].

Для заметки мне уже хватало, и «фараоны» увели его прочь. Я задался вопросом, сколько ему придется ждать суда. Наверное, года два-три, если учесть, что он уже признался. Да и что это будет за суд… Список дел к слушанию и так длиннее некуда…

«Что есть очень и очень хорошо», – тут же подумал я. Весь день меня преследовало чувство, будто полицейские пялятся на мою персону, но проверить это я никак не мог.

Ужинать мы отправились к Алу. Йимон уже сидел в патио, и я рассказал ему про вспышку гнева Лоттермана.

– Ага, об этом я думал всю дорогу, пока шел к адвокату. – Он покачал головой. – Черт, я к нему даже не заглянул. Сейчас я в его власти… а он что-нибудь говорил насчет аннулирования залога?

– Этого он делать не будет, – сказал Сала. – Не то потеряет лицо… если, конечно, не догадается, что ты собрался дать деру.

– Так и есть, – кивнул Йимон. – Мы едем в Южную Америку.

– Вдвоем? – спросил я.

Он кивнул.

– Хотя придется, наверное, немного обождать. Я как раз рассчитываю на выходное пособие.

– Ты к Сандерсону заглядывал? – спросил я.

Он помотал головой.

– Загляни. У него «зелени» хватает. Я сегодня новую машину купил.

Йимон рассмеялся.

– Чтоб мне провалиться!.. Она здесь?

– А то, – сказал я.

Мы все вышли на улицу смотреть на машину. Йимон согласился, что у нее отличный, спортивный вид.

– Но ты же знаешь, что это значит, – сказал он с ухмылкой. – Ты теперь на крючке. Сначала работа, потом машина… скоро женишься и останешься здесь навсегда. – Он расхохотался. – Как наш старина Роберт: он вечно собирается свалить mañana[30].

– Не волнуйся, – ответил Сала. – Я-то знаю, когда уносить ноги. Вот станешь работающим профи, тогда и рассказывай мне, как устраивать свою жизнь.

Мы пошли внутрь.

– Роберт, а что такое «работающий профи»? – спросил Йимон. – Человек, у которого есть работа?

– Человек, который способен найти себе работу, – ответил Сала. – Потому что он знает, что делает.

Йимон на минутку призадумался.

– Ты хочешь сказать, он знает, чего от него хотят другие?

Сала пожал плечами.

– Как хочешь, так и называй.

– Да я так и сделал, – сказал Йимон. – Я не к тому, чтобы охаивать твои таланты. Но если ты и впрямь так хорош, как об этом заявляешь, и если ты на самом деле ненавидишь Сан-Хуан, то достаточно сложить два и два, и ты станешь работающим профи в месте, которое тебе нравится.

– Не лезь в чужие дела! – резко отозвался Сала. – Я не вижу логики в том, как ты живешь… Ты сначала с собой разберись, а уже потом я тебе заплачу за консультацию, ясно?

– Господи, – сказал я, – да хватит уже про эту ерунду.

– Вот именно, – сказал Сала. – Мы и так в дерьме по уши… с той только разницей, что я один здесь профи.

Трубочист доставил поднос с гамбургерами.

– Ну и когда ты линяешь? – спросил я Йимона.

– Это зависит от финансов, – ответил он. – Сначала надо бы в выходные съездить на Сент-Томас; попробую договориться насчет места на каком-нибудь судне, что идет на юг. – Он вскинул глаза. – Так ты с нами?

– Тьфу ты, черт! – воскликнул я и рассказал ему про Зимбургера и остров Вьекес. – В принципе я бы мог это отложить, но в тот момент думал только про деньги и машину.

– Да ерунда, – отмахнулся Йимон. – Вьекес на полпути отсюда до Сент-Томаса. Паром ходит туда каждый день.

В конечном итоге мы договорились, что я их встречу там в пятницу. Они должны были прибыть утром, а вернуться планировали где-то в воскресенье вечером.

– Держались бы вы подальше от Сент-Томаса, – сказал Сала. – Нехорошие вещи случаются с людьми на Сент-Томасе. Я бы мог рассказать вам невероятно жуткие истории.

– Да какая разница? – пожал плечами Йимон. – Устроим нормальную попойку. Давай и ты с нами.

– Нет уж, спасибо, – ответил Сала. – У нас уже была одна нормальная попойка, не забыл? Я лично вполне могу обойтись без избиений.

Мы покончили с едой и заказали еще выпивки. Йимон начал рассказывать про Южную Америку, и где-то внутри я ощутил неохотную искорку возбуждения. Впрочем, даже Сала разволновался. «Черт, я бы поехал, – повторял он. – Да что меня тут держит? Да я на жизнь заработаю где угодно».

Я в основном слушал и мало чего говорил – помнил, что чувствовал сегодняшним утром. И кроме того, у меня стояла машина на улице, имелась новая квартирка в Кондадо и золотой ручеек от Зимбургера. Тут я и призадумался. Машина с квартирой меня особо не волновали, но вот от того факта, что я работаю теперь на Зимбургера, ползли мурашки по коже. Болтовня Йимона окрашивала это в еще более мрачный тон. Они собирались податься в Южную Америку, а я – к Зимбургеру. Возникло странное ощущение, и до конца вечера я говорил немного, а просто сидел там и пил, пытаясь решить: это я так старею и мудрею, или же просто старею?

Больше всего расстраивало то, что на самом деле меня вовсе не тянуло в Южную Америку. Я вообще никуда не хотел уезжать. И тем не менее, когда Йимон заговорил про отъезд, я испытал возбуждение. Видел себя сходящим по трапу где-то на Мартинике и бредущим в город на поиски дешевой гостиницы. Видел себя также в Каракасе, Боготе и Рио, где крутился в мире, который никогда в глаза не видел, но знал, что справлюсь, потому что был победителем.

Впрочем, это все чистой воды мыслеблудие; глубоко внутри я ничего не хотел так жадно, как иметь чистую постель, светлую комнату и нечто надежное, что я мог бы назвать своим – по крайней мере, пока оно мне не надоест. Прорастало темное подозрение, что я перевалил-таки за гребень, и самое жуткое в этом было то, что я не испытывал никакого трагизма, одну лишь усталость и своего рода уютную отрешенность.

Двенадцать

Следующим утром я поехал в Фархадо. Мне была поручена заметка о некоей сделке с недвижимостью, однако дельце оказалось совсем никчемным, так что пришлось его забросить. На обратном пути я остановился возле придорожной лавочки и купил ананас, который мне тут же порезали на кубики. Я ел их прямо за рулем, сильно сбросив скорость, ведя машину одной рукой и в кои-то веки наслаждаясь роскошью свободы своего собственного передвижения.

В следующие выходные, решил я, надо будет съездить до самого Понсе, что на южном побережье.

Когда я добрался до здания «Дейли ньюс», Моберг только-только вылезал из машины.

– Надеюсь, ты вооружен, – сказал я. – У старого хрыча может крыша поехать, когда он тебя увидит.

Моберг рассмеялся.

– Мы пошли на компромисс. Он заставил меня написать расписку, что я отдам ему свою машину, если кто-то из вас удерет.

– Господи, – сказал я. – Йимон-то уже поговаривает о том, чтобы сделать ноги.

Он вновь рассмеялся.

– Да плевать. Я что угодно подпишу. Главное, это правильная вещь.

– Ах, Моберг, – сказал я. – Вот теперь я вижу, что ты точно спятил.

– Да, – кивнул он. – Я и сам знаю.

Лоттерман в тот день так и не появился. Сала утверждал, что он обходит банки, пытаясь получить ссуду для поддержания газеты на плаву. Это были лишь слухи, однако в редакции все вели себя так, будто наступил настоящий конец.

Примерно в три отзвонился Йимон, сообщил, что был у Сандерсона.

– Он заказал мне несколько дурацких статеек. Говорит, что заплатит по тридцатнику за каждую… хотя аванса так и не выдал.

– Это ничего, – сказал я. – Прояви себя на мелочовке, а потом потребуй чего-нибудь посолиднее. У него денег больше, чем у Бога.

– Ну да, – буркнул он. – Похоже на то. Мне бы какой-нибудь заказ сотен на пять, тогда хватит, чтобы свалить отсюда.

Сандерсон позвонил через час.

– Ты можешь быть в аэропорту в семь утра в четверг?

– Ого, в такую рань? – сказал я. – Ну, допустим.

– Так и так придется. Рассчитывай, что потратишь весь день. Зимбургер планирует вернуться к закату.

– А я возвращаться не собираюсь, – сообщил я. – Решил вот съездить на Сент-Томас, у них там карнавал.

Сандерсон рассмеялся.

– Мне надо было самому сообразить, что тебя потянет на нечто подобное. Но на твоем месте я бы держался подальше от города. Народ там диковатый. Лучшие вечеринки все равно проходят на яхтах, у них как бы отдельный карнавал.

– Да я ничего особенного не затеваю. Просто съезжу посмотрю, окунусь в атмосферу… немножко расслаблюсь за выпивкой…

После работы я подскочил в квартирку Сады, забрал оттуда свои вещи, потом отправился к себе. Вернее сказать, особых вещей у меня не было; просто надо было кое-что развесить в шкафу, да загрузить пивом холодильник. Остальное уже имелось: постельное белье, полотенца, кухонная утварь – словом, все кроме провизии.

Это было мое место, и оно мне жутко нравилось. Я прикорнул, затем съездил в небольшой colmado[31] и купил там яиц и бекона на завтрак.

Следующим утром я уже взялся жарить бекон, когда сообразил, что забыл купить кофе. Пришлось отправиться в гостиницу «Кондадо-Бич» и завтракать там. Взял выпуск «Таймс» и поел в одиночестве за маленьким столиком на лужайке. Место было довольно дорогим, и здесь вряд ли можно встретить кого-то из «Дейли ньюс». Борзописцы, не ходившие к Алу, посещали «Холлидей», переполненный ресторан на открытом воздухе, что размещался у пляжа на краю города.

Я провел все утро на набережной, пытаясь выяснить, не закроется ли наша газета по причине забастовки. Уходя с работы, я сказал Шварцу, что завтра меня не будет, – вроде бы заболел, надо отлежаться.

– Господи, – буркнул он, – вы прямо как крысы на тонущем корабле. Сала на весь день оккупировал фотокомнату под свои собственные заказы, а Вандервица я застал за телефонным звонком в Вашингтон. – Он покачал головой. – Нам никак нельзя паниковать. Ребята, почему вы не можете успокоиться?

– Как раз я-то спокоен. Мне просто нужен один день, чтобы разобраться с делами.

– Ладно, – устало произнес Шварц. – Меня это не касается. Поступай, как знаешь.

Я съездил к Алу и поужинал в одиночестве, после чего отправился домой и написал ту статью, которую Сандерсон хотел выслать в «Таймс». Вещица была простенькая, и в основном я заполнил ее тем материалом, который от него получил: летом цены падают, все больше молодежи проводит здесь отпуск, масса достопримечательностей… Ушло на это почти два часа, и когда я закончил, то решил захватить статейку к Сандерсону и пропустить с ним пару стаканчиков перед отходом ко сну. Следующим утром вставать придется в шесть, но пока что время было раннее, и я вовсе не хотел спать.

Дома никого не оказалось, поэтому я прошел внутрь и сам себе сделал выпивку, вышел затем на веранду и устроился в одном из шезлонгов. Включил вентилятор и поставил пластинку с музыкой из кинофильмов.

Я решил, что когда заработаю чуть побольше денег, то подыщу себе место вроде этого. Для начала сходило и нынешнее мое жилье, но там не было ни веранды с садом, ни пляжа, и я не видел причины, почему бы и мне не обзавестись такими вещами.

Сандерсон вернулся где-то через час. С ним пришел мужчина, который назвался братом одного из знаменитых трубачей. Выпили, Сандерсон прочел мою статью и нашел ее превосходной.

– Надеюсь, прямо сейчас деньги тебе не нужны. Будут примерно через неделю. – Он пожал плечами. – Впрочем, много не обещаю… скажем, пятьдесят долларов.

– Годится, – махнул я, откидываясь в шезлонге.

– Постараюсь подыскать тебе кое-что еще, – продолжал он. – Правда, нынче мы завалены материалом. Загляни, когда вернешься с Сент-Томаса.

– Договорились. У нас в газете дела идут очень бледно… Не исключено, что скоро мне твои заказы очень даже понадобятся.

Он кивнул.

– Вот именно что бледно. В понедельник узнаешь, до какой степени.

– И что произойдет в понедельник? – насторожился я.

– Не могу сказать, – ответил он. Затем усмехнулся. – Да какая разница? Все равно не поможет, даже если будешь в курсе. Ты, главное, расслабься. С голоду не пропадешь.

Брат известного трубача тем временем смотрел на пляж и не промолвил ни слова. Звали его Тед. Наконец, он обернулся к Сандерсону и скучающим голосом поинтересовался:

– Как тут с дайвингом?

– Да никак, – пожал плечами Сандерсон. – И рыбок почти всех выловили.

Мы поболтали про дайвинг. Сандерсон со знанием дела вещал про «зов глубины» и погружения на Паланкарском рифе. Тед два года прожил на юге Франции и как-то раз даже работал на Кусто.

Где-то после полуночи я сообразил, что начинаю напиваться.

– Ладно, – сказал я. – У меня на рассвете свидание с Зимбургером, надо бы прилечь.

Следующим утром я проспал, и времени на завтрак не оставалось. Я торопливо оделся и схватил апельсин, чтобы съесть его по дороге на аэродром. Зимбургер уже поджидал возле небольшого ангара на краю летного поля. Он кивнул, когда я вылез из машины и подошел к нему. Рядом стояли двое мужчин.

– Это Кемп, – сказал он, обращаясь к ним. – Наш писатель, работает на «Нью-Йорк таймс».

Мы обменялись рукопожатиями.

Один из двоих был ресторатором, а второй – архитектором. Возвращение намечено на середину дня, сообщил Зимбургер, потому как мистер Роббис, ресторатор, должен поспеть куда-то на вечерний коктейль.

Летели мы на небольшом «апачи-инвейдере», пилот которого выглядел живой иллюстрацией из «Крылатых тигров»[32]. Всю дорогу он хранил молчание и вроде бы даже не замечал нашего присутствия. После непримечательного получасового перелета над облаками мы вошли в пике над Вьекесом и понеслись наконец по небольшому коровьему выгону, который сходил здесь за аэродром. Я вцепился в сиденье, твердо веря, что вот-вот перевернемся, однако после нескольких зубодробительных прыжков самолет перестал «давать козла» и остановился.

Мы выбрались наружу, и Зимбургер представил нас здоровяку по имени Мартин, который выглядел как профессиональный охотник за акулами. Он носил хаки-униформу со складочками, а волосы его выгорели почти добела. Зимбургер именовал Мартина «моим человеком на острове».

Генеральный план предполагал запастись сначала пивом и бутербродами в баре Мартина, после чего съездить на тот конец Вьекеса и осмотреть площадку предполагаемого строительства. Мартин подбросил нас в город на своем «фольксвагене», однако тут выяснилось, что парнишка, который был должен сделать для нас бутерброды, куда-то испарился. Провизией пришлось заниматься самому Мартину, и он оставил нас на пустой танцплощадке, а сам в ярости отправился на кухню.

Дело заняло почти час. Зимбургер о чем-то увлеченно беседовал с ресторатором, так что я решил размять ноги и найти заодно чашечку кофе. Архитектор сказал, что знает один магазинчик чуть дальше по улице.

Еще он сообщил, что непрерывно пьет с пяти утра, когда Зимбургер неожиданно поднял его с постели. Звали архитектора Лазар, и он был крайне недоволен нынешним мероприятием.

– Этот Зимбургер – настоящий придурок. Я из-за него бегаю кругами вот уже полгода.

– Да какая разница, – заметил я, – раз он все равно платит.

Лазар бросил на меня взгляд.

– Вы в первый раз с ним работаете?

– Ну да. А что, он не держит слово?

Лазар выглядел расстроенным.

– Не знаю. Насчет бесплатной выпивки и все такое – нет проблем, но порой я задаюсь вопросом…

Я пожал плечами.

– Ну, мне лично платит «Аделанте», так что напрямую иметь с ним дело мне не приходится… и это, наверное, к лучшему.

Он кивнул, и мы зашли в магазинчик. Из всего меню имелся набор реклам «Кока-Колы» на стенах. Барные стулья из красного кожзаменителя вдоль стойки с пластиковым покрытием, коричневые массивные кружки для кофе. Хозяйкой здесь была белая клуша с густым южным акцентом.

– Заходите, заходите, – сказала она. – Что желаете, ребятки?

«Матерь божья милосердная, – подумал я, – это куда ж меня занесло?»

Лазар купил выпуск «Дейли ньюс» за двадцать центов и сразу же обратил внимание на первую полосу.

– А мне казалось, вы работаете на «Нью-Йорк таймс», – заметил он, показывая на мою фамилию под заметкой про забастовку.

– Просто на подхвате, – сказал я. – У них сейчас нехватка сотрудников… вот и попросили немножко помочь, пока не наберут штат.

Он усмехнулся.

– Да уж, такова жизнь… А у вас что, выездные задания по заказу редакции?

– Типа того.

– Здорово, – покивал он. – Ездишь себе в разные места… стабильная зарплата, никаких забот…

– Ну, положим, – ответствовал я, – у вас тоже далеко не самая пыльная работенка. – Я улыбнулся. – Вот мы с вами сидим на этом богом забытом островке, и нам обоим за это платят деньги.

– В том-то и дело, что не обоим, – ответил он. – Да, текущие-то расходы мне оплачивают, но если это дельце не выгорит, я пролечу где-то на свой двухлетний заработок. – Лазар мрачно покивал. – А ведь я не так уж и прочно устроился. Никак нельзя допустить, чтобы мое имя было связано с каким-нибудь халтурным проектом… даже если в том нет моей вины. – Он допил кофе и отставил кружку на стойку. – Вот и получается, что в выигрыше только вы. Вам всего-то надо кропать свои статейки. А у меня… плыви или тони на каждом чертовом заказе.

Мне стало его жалко. Судя по всему, ему не нравился запашок дела, в которое он ввязывался, но проявлять чрезмерную осторожность Лазар тоже не мог. Он был ненамного старше меня, и удача этого проекта означала бы для него неплохой прорыв. И наоборот… хотя даже в этом случае он не упал бы ниже моей ситуации за последние пять лет. Потянуло сказать ему об этом, однако я знал, что настроение у него все равно не поднимется. Он тогда начнет жалеть и меня, а такое мне вовсе ни к чему.

– Н-да, – кивнул я. – Человеку всегда хочется заварить кашу погуще.

– Вот-вот, – сказал Лазар, вставая на выход. – Поэтому-то я вам и завидую: у вас самые разные дела делаются.

Я начинал ему верить. Чем больше он говорил, тем лучше я себя чувствовал. По дороге к бару Мартина я разглядывал город. Можно сказать, почти вымерший. Улицы широкие, здания низкие; большинство построек из бетонных блоков, окрашенных в легкие пастельные цвета – все они казались опустевшими.

Мы свернули за угол и пошли под горку к морю, в сторону забегаловки Мартина. По обеим сторонам улицы росли хилые пальмы; у подножия холма длинный причал копьем уходил в глубь гавани. У дальнего его торца на приколе стояли четыре рыболовецких суденышка, лениво качавшихся на крупной волне со стороны пролива Вьекес-Саунд.

Бар назывался «Царь-рыба». «Фольксваген» Мартина притулился рядом с дверью. Внутри бара сидели и до сих пор беседовали Зимбургер с Роббисом. Хозяин заведения упаковывал пиво и сандвичи во внушительную коробку со льдом.

Я спросил его, отчего городок выглядит столь пустынным.

– В этом месяце нет учений, – ответил он. – Вы бы видели, когда сюда заваливается пять тысяч американских морпехов… Сумасшедший дом!

Я покачал головой, припоминая слова Сандерсона: мол, две трети Вьекеса отведены военным под стрельбища и полигоны. Довольно странное место для постройки роскошного курорта – если, конечно, ты не планируешь заполнить его пушечным мясом на пенсии.

Стрелки уже перевалили за десять, когда мы наконец двинулись на противоположную сторону островка. Он был всего лишь четыре мили шириной; получилась приятная поездка по узкой грунтовке, усаженной фламбойанами и бежавшей мимо полей с высокими зарослями сахарного тростника. Наконец мы перевалили через гребень очередного холма, и перед глазами распахнулось Карибское море. В ту же секунду я понял: вот оно, то самое место, что я искал. Микроавтобус пересек еще одно поле, миновал пальмовую рощу. Мартин припарковался, и мы пошли смотреть пляж.

Моим первым чувством было дикое желание вбить колышек в землю и назвать это место своей собственностью. Белый как соль пляж отгораживался от остального мира кольцом крутобоких холмов, которые смотрели на море. Прозрачная вода залива отливала той лазурью, что встречается лишь над дном из белого песка. Я в жизни не видывал ничего подобного. Тянуло скинуть всю одежду и больше никогда ее не надевать.

Тут я услышал голос Зимбургера, мерзкую болтовню, которая вернула меня в реальность. Я приехал сюда не восхищаться этим местом, а писать брошюрку, которая поможет его продать. Зимбургер показал холм, на котором планировал возвести гостиницу, затем ткнул пальцем в другую сторону: а вон там, дескать, будут жилые домики. Это продолжалось почти час – хождение вверх и вниз по холмам, разглядывание болот, которые расцветут в торговые центры… Я видел уединенные зеленые возвышенности, где скоро лягут канализационные трубы; видел чистый белый пляж с уже расчищенными и размеченными участками под коттеджи. Я делал записи в блокноте, пока наконец не выдержал и отправился к микроавтобусу, где обнаружил Мартина, попивающего пиво.

– Неумолимая поступь прогресса, – буркнул я, засовывая руку в ящик со льдом.

Он усмехнулся.

– Да уж, местечко будет что надо.

Я открыл пиво, махнул его залпом, полез за второй бутылкой. Мы немножко поболтали, и Мартин рассказал мне, что впервые попал на Вьекес, когда служил в морской пехоте. На хорошие вещи у него нюх, сказал он; не прослужив двадцатки, как планировал раньше, он вышел в отставку после десяти и сразу вернулся на Вьекес, где открыл бар. Сейчас, помимо «Царь-рыбы», он владел прачечной, пятью коттеджами в Исабель-Сегунда, единственной концессией на издание газеты, и только что открыл автопрокатное агентство, чтобы справляться с притоком туристов от Зимбургера. Помимо всего прочего, он числился «генеральным смотрителем» зимбургерской собственности, что давало ему право войти в дело на равных долях с учредителями.

– Можно сказать, остров принял меня под свое крыло. Останься я в Штатах, превратился бы в очередного ветерана.

– А откуда вы родом? – спросил я.

– Из Норфолка. Однако особой ностальгией не страдаю. За шесть лет я дальше Сан-Хуана не выезжал. – Он сделал паузу, оглядываясь по сторонам этого зеленого островка, который так хорошо к нему отнесся. – Да-а, вырос я в Норфолке, но многого уже не помню… как в другой жизни было.

Мы выпили еще по пиву, затем с пляжа вернулись Зимбургер и остальные. Лазар обливался потом, а Роббис выглядел крайне взвинченным.

Зимбургер дружески хлопнул меня по плечу.

– Ну, – сказал он, ухмыляясь, – должно быть, уже рветесь писать ту статью? Я же говорил: не место, а картинка!

– Ну да, – сказал я. – Готов приступить в любой момент.

Он покачал головой, демонстрируя деланное разочарование:

– Ах, вы писатели… Никогда от вас не добьешься доброго, искреннего словца. – Он нервно рассмеялся. – Чертовы борзописцы… Поди разбери, что они выкинут…

По дороге в город Зимбургер без умолку болтал про свои планы. Наконец встрял Мартин и сообщил, что мы пообедаем у него в клубе – тем более что он уже послал мальчишек за свежими омарами.

– Ты хочешь сказать, langostas, – поправил его Зимбургер.

Тот пожал плечами:

– Да ну… Стоит только сказать «лангуст», как приходится пускаться в долгие объяснения… Так что пусть уж будет омар.

– Так называется их карибская разновидность, – пояснил Зимбургер Роббису. – Они крупнее и вкуснее, и у них нет клешней… Старина Иегова был в добром расположении духа, когда создавал это место!

Роббис смотрел в окно, затем повернулся и обратился к Мартину.

– Как-нибудь в другой раз, – сухо сказал он. – У меня встреча в Сан-Хуане.

– Черт возьми! – воскликнул Зимбургер. – Надо же нам как-то убить время. Сейчас всего-то около часа дня.

– Я не привык убивать время, – заявил Роббис, вновь отворачиваясь к окну.

Очевидно, на пляже что-то пошло не так. Судя по утреннему разговору, Роббис был представителем какой-то ресторанной сети, чье название я вроде должен был знать. Похоже, Зимбургер рассчитывал, что они присоединят к себе и отделение на Вьекесе.

Уголком глаза я следил за Лазаром. У того настроение было даже хуже, чем у Роббиса. Я с огромным удовольствием услышал, как Зимбургер кисло объявил, что мы возвращаемся в Сан-Хуан немедленно.

– А я, пожалуй, останусь до утра, – сказал я. – Мне завтра надо быть на Сент-Томасе, освещать карнавал. – Я бросил взгляд на Мартина. – В каком часу отходит паром?

Сейчас мы подъезжали к городу, и Мартин врубил вторую передачу, чтобы подняться по крутому склону.

– Паром-то был вчера, – ответил он, – но у нас есть катер. Черт возьми, да я вас сам могу отвезти.

– Отлично, – сказал я. – Так что мне нет смысла возвращаться в Сан-Хуан. Оставьте меня у какой-нибудь гостиницы по дороге.

– Это мы всегда успеем, – ухмыльнулся Мартин. – Сначала поедим. Я же не могу позволить, чтобы эти… как их… langostas пропали зазря.

Мы подбросили Зимбургера с Роббисом и Лазаром до аэродрома, где наш летчик мирно спал под сенью самолета. Зимбургер накричал на него, тот медленно поднялся, не меняя своего скучного выражения лица. Судя по всему, этому человеку было решительно на все наплевать. Мне захотелось толкнуть Лазара локтем и прошептать ему, что мы прозевали свой шанс.

Лазар выглядел и без того мрачнее тучи, и все что я ему сказал, было простое «до встречи». Он кивнул и забрался внутрь. За ним последовал Роббис, а потом и Зимбургер, который уселся рядом с непроницаемым пилотом. Все они не отрываясь смотрели вперед, когда самолет запрыгал по взлетной полосе и, наконец, поднялся над верхушками деревьев, держа курс на Пуэрто-Рико.

* * *

Следующие несколько часов я провел у Мартина. К обеду присоединился один его друг, тоже из бывших морпехов, который держал бар где-то на холме за городом.

– Пейте вдоволь, – повторял мне Мартин. – Фирма угощает. – Он коварно ухмыльнулся. – Или мне, пожалуй, лучше сказать, «угощает мистер Зимбургер»? Вы ведь его гость, так?

– Все так, – ответил я и принял очередную стопку рома.

Наконец появились омары. Я сразу понял, что они оттаивали весь день, хотя Мартин гордо заявил, что его мальчишки только-только с ними вернулись. Перед глазами всплыла картинка: Мартин заказывает своих омаров из Мэна, отрывает клешни и засовывает тушки в морозилку, пока наконец не сбагрит их гостям Зимбургера… а ест он их очень внимательно и на дорогой скатерти. Один журналист – сорок долларов в день, труд и развлечения.

После того как я съел двух langostas, пропустил бесконечное число стопок и до крайности утомился от непрерывной болтовни двух морпехов, я поднялся, собираясь уходить.

– Где тут у вас гостиница? – спросил я, нагибаясь за своим кожаным саквояжем.

– Да бросьте, – сказал Мартин. – Я сам вас отвезу в «Кармен».

Мы проехали где-то три квартала вверх по холму до низкого розового здания с гостиничной вывеской. Заведение оказалось пустующим, и Мартин попросил хозяйку дать мне лучший номер, причем за его счет.

Перед уходом он сказал, что завтра подбросит меня до Сент-Томаса на своем прогулочном катере.

– Отходим примерно в десять. Мне там надо быть к полудню. Встреча с другом.

Я знал, что он лукавит, но это было не важно. Мартин напоминал автомеханика, который только что обнаружил существование страховой компании, или юнца, впервые получившего доступ к представительским средствам. Очень хотелось бы поприсутствовать при их встрече с Зимбургером в тот день, когда они оба выяснят правду друг о друге.

Лучший номер в гостинице «Кармен» стоил три доллара и имел балкон, выходивший на город с гаванью. Я наелся до отвала и, очутившись в номере, сразу лег спать.

Два часа спустя меня разбудил стук в дверь.

– Сеньор, – сказал чей-то голос. – Вы будете ужинать с сеньором Царь-рыба, нет?

– Я не голоден, – ответил я. – Только что пообедал.

– Si, – отозвался голос, и с лестницы, ведшей на улицу, донеслись быстрые шаги.

Еще стоял светлый день, ложиться обратно не имело смысла, так что я вышел запастись бутылкой рома и льдом. В одном здании с гостиницей оказался то ли магазинчик, то ли склад, полный выпивки. Развеселый пуэрториканец продал мне бутылку рома за один доллар и пакет льда за два. Я все оплатил и поднялся к себе.

Плеснув в стакан и кинув льда, я вышел посидеть на балкон. Городишко по-прежнему смотрелся безлюдным. Далеко на горизонте проглядывал соседний остров Кулебра, и оттуда доносились глухие звуки разрывов. Припомнились слова Сандерсона, что Кулебра служит учебным полигоном для бомбардировщиков ВМС США. Некогда он был волшебным местом; теперь это кануло в Лету.

Я посидел минут двадцать, а потом по улице проскакал какой-то негр на серой лошаденке. Топот копыт разносился по городу как пистолетные выстрелы. Я проследил за ним до конца улицы, где он исчез за гребнем холма, эхо же продолжало звучать еще долго после того, как он скрылся из виду.

Затем донесся новый звук, на сей раз приглушенное уханье уличного оркестра. Смеркалось, и я не мог сказать, где они играют. Звук стальных барабанов был мягким, притягательным; я просто сидел и слушал, пребывая в мире с самим собой и окружающей вселенной, а холмы за моей спиной окрасились в красно-золотистый цвет под последними косыми лучами солнца.

И пришла ночь. В городе вспыхнули немногочисленные огоньки. Музыка накатывала волнами, как если бы кто-то что-то объяснял в промежутках между хоровым пением, потом все повторялось. На улице подо мной звучали голоса, порой стук копыт очередной лошади.

Городок Исабель-Сегунда казался куда более активным ночью, нежели в течение долгого жаркого дня.

В таком месте чувствуешь себя Хамфри Богартом: сначала тебя привозят на утлом маленьком самолетике, а потом, по какой-то таинственной причине, тебе дают личную комнату с балконом над гаванью, и ты сидишь там и потихоньку пьешь, пока что-нибудь не случится. Я ощущал невероятный разрыв между собой и реальностью. Вот я на Вьекесе, островке до того незначительном, что я никогда о нем не слышал – пока один чокнутый тип меня сюда не доставил, а увозить пожалует другой.

Скоро май. В Нью-Йорке сейчас теплеет, в Лондоне сыро, в Риме жарко… А сам я сижу на Вьекесе, где жарко круглый год и где Нью-Йорк, Лондон и Рим являются всего лишь названиями на карте.

Тут я вспомнил про морпехов… «в этом месяце нет учений»… и еще в памяти всплыла причина моего пребывания здесь. Зимбургер хочет брошюрку… с прицелом на инвесторов… не вздумайте проволынить это дело, не то он…

Мне платили двадцать пять долларов в день, чтобы я погубил единственное место, где впервые за десятилетие почувствовал себя действительно умиротворенным. Мне платили за то, чтобы я, так сказать, помочился в свою же постель, напился, попал за решетку и тем самым стал пешкой в чьей-то гнилой игре, потому как некая шишка должна спасти свое лицо…

Я просидел долгое время, размышляя о множестве вещей. И самой главной из них было подозрение, что мои странные и неподконтрольные инстинкты могут меня разорить еще до того, как появится шанс разбогатеть. Не важно, до какой степени я желал все те вещи, для приобретения которых требовались деньги: всегда находилось какое-то дьявольское течение, что относило меня в сторону – к анархии, нищете и сумасшествию. Безумное заблуждение, что человек способен вести достойную жизнь, не продавая себя на роль козла-провокатора.

Наконец я опьянел и лег спать. На следующее утро меня разбудил Мартин, мы позавтракали и отправились на Сент-Томас. День выдался ярким и синим, переправа на катере прошла замечательно. К моменту, когда мы вошли в гавань Шарлотты-Амалии, я позабыл про Вьекес, Зимбургера и все остальное.

Тринадцать

Я услышал шум еще с моря. Остров нависал над нами подобно громадному травяному кургану, выраставшему из океана, и от него исходил мелодичный гром стальных барабанов, басовитый рокот моторов и людской гул. Шум усилился, когда мы очутились в гавани, и между нами и городом оставалось с пол мили голубой воды, когда раздался первый взрыв. Затем еще и еще, один за другим. Человеческие вопли, завывание труб и ровный барабанный ритм.

В гавани стояло тридцать – сорок яхт; Мартин неторопливо славировал между ними, причалил к незанятому месту у пирса. Я схватил саквояж и выпрыгнул из катера, заявив Мартину, что сильно тороплюсь – должен еще кое-кого отыскать. Он кивнул и сказал, что тоже торопится: ему надо на Сент-Джон поговорить с одним типом насчет лодки.

Я был рад от него избавиться. Он принадлежал к тем людям, которые, очутившись, скажем, в Нью-Йорке, производят впечатление «увлекательных собеседников», но здесь, в его собственном мире, он был лишь мелкой сошкой, да к тому же быстро наскучивал.

Ближе к центру города шум стал вовсе оглушительным. Улицы дрожали от грохота моторов, и я полез вперед, желая узнать, что бы это значило. Когда я пробился к перекрестку, толпа стала до того плотной, что едва давала двигаться. Посреди улицы стоял импровизированный бар; собственно, даже не стоял, а протянулся – он был длиной квартала в три и представлял собой шеренгу деревянных будок, под завязку набитых ромом и виски. В каждой такой будке отчаянно трудились несколько барменов, подкрепляя народ влагой. Я остановился перед вывеской «Ром 25 центов». Поили здесь из бумажных стаканчиков, куда швыряли кусок льда и вливали ром щедрой рукой.

Еще дальше по улице я наткнулся на ядро толпы и, протиснувшись вперед, наконец очутился перед открытым местом, в окружении многотысячного кольца зрителей. Выяснилось, что здесь проходят соревнования по картингу, а сами карты представляли собой деревянные рамы с крошечными двигателями, которыми управляли пьяные гонщики с безумными глазами. Машинки с визгом и воем носились по картодрому, устроенному прямо на городской площади.

С близкого расстояния шум был решительно невыносимым. Люди толкались и пихались почем зря, ром из стаканчика то и дело выплескивался мне на рубашку, но я ничего не мог с этим поделать. Большинство окружавших меня физиономий были черными, хотя в толпе тут и там виднелись американские туристы, белые, потные и почти все в карнавальных колпаках.

На той стороне площади стояло внушительное здание с балконом, выходившем на картодром. До него было каких-то сто ярдов, однако у меня ушло минут тридцать на мучительное протискивание сквозь толпу, так что когда я наконец уселся на балконе, то был вконец измучен и обливался потом.

Где-то по дороге у меня все-таки выбили стаканчик из рук, поэтому я завернул к бару за подкреплением. За пятьдесят центов мне немножко плеснули рому и долили просто водой – зато, по крайней мере, я получил стеклянный стакан, с нормальными кубиками льда, к тому же теперь я был уверен, что смогу прихлебывать свою выпивку без помех. Здание это оказалось гостиницей «Гранд-отель», древним серым сооружением с белыми колоннами, потолочными вентиляторами и балконом, что протянулся на целый квартал.

Я задумался, каким образом найти Йимона. Мы-то договаривались встретиться возле почты в полдень, но с той поры миновало больше часа, так что почта уже закрылась, и с балкона я видел ее запертую дверь. Я решил просто сидеть и ждать, пока не появится Йимон, и тогда я попробую привлечь его внимание. А тем временем буду попивать ром, отдыхать и размышлять над смыслом всего этого сборища.

Картинговые гонки наконец закончились, и толпа переключилась на оркестр. Появилась еще одна группа музыкантов, затем еще, и еще… они выходили с разных углов площади, и каждой предшествовала вереница танцоров. Четыре оркестра стальных барабанов, играющих одну и ту же дикую мелодию, сошлись в центре. Звук был попросту невероятным; зрители пели, топали ногами и орали что было сил. Там и сям я видел туристов, пытавшихся выбраться из людского водоворота; поток толпы безжалостно увлекал их за собой. Теперь оркестры двигались вместе, направляясь по главной улице. Позади них люди выстроились в шеренгу из трех десятков человек и, сцепившись локтями, заблокировали как проезжую часть, так и оба тротуара, – без перерыва напевая вслед музыке и пошатываясь под напором давившей сзади массы.

Я все сидел на балконе и смотрел, а потом рядом со мной возле поручня появился какой-то мужчина. Я ему рассеянно кивнул, и он улыбнулся.

– Меня зовут Форд, – сказал он, предлагая ладонь. – Я здесь живу. Вы на карнавал приехали?

– Вроде того, – ответил я.

Он вновь заглянул вниз и покачал головой.

– Ну и столпотворение! Будьте осторожны, тут никогда не знаешь, что может случиться.

Я кивнул.

– Кстати, вы не посоветуете какую-нибудь еще гостиницу? Бармен говорит, что здесь мест уже нет.

Он рассмеялся:

– О-о, да сейчас на всем острове не найдешь свободной комнаты.

– Черт, – сказал я.

– Да вы не волнуйтесь. Переночевать можно и на пляже. Масса народу так и делает… Это все равно лучше, чем большинство местных отелей.

– А где можно найти такой пляж? – спросил я. – Рядом с городом есть что-нибудь?

– Ясно дело, – ответил он, – но они уже все забиты. Попробуйте Линдберг-бич, возле аэропорта.

Я пожал плечами.

– Что ж, не исключено, что подамся туда.

– Желаю удачи. – Форд сунул руку в нагрудный кармашек. – Будет время, заходите сюда на ужин. Совсем недорого… несмотря на название.

Он опять засмеялся и помахал рукой на прощание. Я взглянул на его визитку; вернее говоря, это была рекламка гостиницы, именуемой «Пиратский замок». «Оуэн Форд, владелец».

– Вот уж спасибо, – буркнул я, выбрасывая карточку за перила. Очень захотелось туда прийти, съесть громадный ужин, а потом вручить ему свою собственную визитку: «Всемирный конгресс журналистов-неплательщиков. Пол Кемп, владелец».

Тут меня постучали по плечу. Это был Йимон; глаза как плошки, в обеих руках по бутылке рома.

– Я так и думал, что ты здесь, – сказал он, широко улыбаясь. – Мы весь день заглядывали на почту… а потом я сообразил, что любой профессиональный репортер выберет себе самое высокое и безопасное место в городе. – Он плюхнулся в камышовое кресло. – И в этом смысле ничто не сравнится с балконом «Гранд-отеля».

Я кивнул.

– Да уж, здесь неплохо, хотя слишком не расслабляйся. Все номера сданы… как и повсюду. – Я огляделся по сторонам. – А где Шено?

– Оставил внизу, возле сувенирной лавки. Сейчас поднимется… Слушай, а льда здесь достать можно?

– Наверное. Выпивка уж точно имеется.

– Упаси господь, – сказал он. – Не вздумай тут покупать ром. Я нашел одно местечко, где им торгуют галлонами по семьдесят пять центов. Так что нам нужен только лед.

– Отлично, – кивнул я. – Вот сходи да узнай.

Он двинулся в сторону бара, и тут появилась Шено.

– Мы здесь, – позвал Йимон, и она подошла к перилам. Затем он отправился в бар, а Шено присела рядом.

Она откинулась на спинку кресла и простонала.

– Боже мой! Мы целый день танцевали. Просто умираю.

Выглядела она счастливой. И хорошенькой как никогда. На ней были сандалии, хлопчатобумажная юбка в полоску и белая блуза-безрукавка. Волосы свободно и небрежно спускались по плечам, глаза сияли от возбуждения. Сейчас в ней сквозило что-то особенно эротичное. Миниатюрное тело, пока что завернутое в полосатую ткань и белый шелк, словно готовилось взорваться энергией.

Вернулся Йимон с тремя стаканами, полными льда, и на чем свет стоит принялся честить бармена за то, что тот стребовал с него по тридцать центов за каждый.

– Вот ведь скоты, – бормотал он. – Жиреют на продаже льда… Ты только посмотри, прямо на глазах тает…

Шено рассмеялась и дала ему игривый пинок по мягкому месту.

– Хватит ворчать. Все веселье испортишь.

– Херня, – неожиданно резко бросил Йимон.

Она улыбнулась и отпила из стакана.

– Расслабься. Дай себе волю; знаешь, как будет здорово!

Он закончил разливать ром и разогнулся.

– Нечего меня тут поучать! Мне для веселья толпа не требуется.

Она словно и не услышала.

– Очень жаль. Фриц все не может получить удовольствие – не умеет снимать с себя поводок. – Она взглянула на меня. – Я права?

– Ребята, вы меня в свои дела не впутывайте, – сказал я. – Я лично сюда приехал напиться.

Она хихикнула и подняла стакан повыше.

– Вот именно. Мы сюда приехали напиться, развеселиться и дать себе волю!

Йимон нахмурился и повернулся к нам спиной, облокотившись на перила и разглядывая площадь. К этому времени она почти обезлюдела, но откуда-то с улиц до сих пор доносились барабаны и вопли толпы.

Шено допила ром и встала.

– Пошли. Я танцевать хочу.

Йимон устало помотал головой.

– Я, пожалуй, больше не выдержу.

Она потянула его за руку.

– Пошли, пошли! Тебе сразу станет лучше. И вы тоже, Пол. – Она подергала меня за рубашку.

– Отчего бы и нет? – пожал плечами я. – Попытка не пытка.

Йимон выпрямился и собрал стаканы.

– Ладно, обождите-ка, – сказал он. – Я без рома там не смогу. Надо льдом запастись.

Мы решили подождать его на вершине лестнице, что вела на улицу. Шено обернулась ко мне с широченной улыбкой.

– А мы собрались спать на пляже… Фриц вам уже говорил?

– Нет, – ответил я. – Но я бы и так догадался. Кстати, мне тут порекомендовали, говорят, неплохой пляж.

Она схватила меня за руку и крепко сжала пальцы:

– Ой, как здо́рово! Я очень хочу провести ночь на пляже.

Я кивнул, посматривая на приближавшегося с выпивкой Йимона. Мне нравилось видеть Шено в таком игривом настроении, однако имелся и серьезный повод для беспокойства. В памяти всплыл тот прошлый эпизод, когда я видел ее пьяной, и мысль, что нечто подобное может случиться здесь, не прельщала радужными перспективами.

Мы спустились по лестнице и пошли вдоль улицы, попивая из стаканов. Вскоре мы нагнали толпу. Шено положила руки на пояс одного из танцоров в последней шеренге, а Йимон пристроился рядом с ней. Я сунул бутылку в карман брюк и последовал их примеру. Сзади тут же нахлынул еще народ. Я почувствовал, что кто-то схватил меня за поясницу, и тут же услышал чей-то визгливый вопль: «Убери! Убери руки, говорю!».

Я бросил взгляд через плечо и увидел белого мужчину, смахивавшего на торговца подержанными машинами. В тот же миг толпа качнулась влево, турист споткнулся и упал. Танцоры прошлись по нему, ни на йоту не сбившись с ритма.

Оркестры продолжали обходить город, толпа разрасталась с каждой минутой. Я обливался потом и был готов свалиться от бесконечного танца, но не знал, как отсюда выбраться. Йимон с мрачной улыбкой повторял шаркающие шаги, что несли нас вперед и вперед. Шено же счастливо смеялась, виляя бедрами под непрерывный ритм, который отбивали барабаны.

Наконец мои ноги забастовали всерьез. Я попытался привлечь внимание Йимона, но шум стоял оглушительный. В отчаянии я бросился наперерез танцорам и дернул его за локоть.

– Уходим! – крикнул я. – Не могу больше!

Он кивнул и показал в сторону переулка, до которого оставалось где-то с сотню ярдов. Затем схватил Шено за руку и стал проталкиваться к тротуару. Пробиваясь сквозь толпу, я выкрикивал, сам не знаю что.

Когда мы выбрались и пропустили шествие мимо, то направились к ресторанчику, который Йимон заприметил еще днем.

– По крайней мере выглядит прилично, – сказал он. – Искренне надеюсь, что там дешево.

Сооруженная на скорую руку забегаловка под камышовым навесом на крыше бетонного здания с заколоченными окнами называлась «Оливере». Мы вскарабкались по ступенькам и нашли свободный столик. Впрочем, народу здесь хватало. Я первым делом стал пробираться к бару. «Сингапурский слинг» шел по пятьдесят центов за стакан, но оно того стоило, чтобы хотя бы присесть и дать отдых ногам.

С нашего места мы видели всю панораму набережной. Гавань была впритык уставлена всевозможными посудинами – от лоснящихся круизных лодок до обшарпанных туземных баркасов с грузом бананов, которые стояли бок о бок с восьмиметровыми катерами гоночного класса откуда-нибудь с Бермуд или Ньюпорта. За фарватерными буями лениво покачивались роскошные мотояхты, про которые ходили слухи, что это плавучие казино. Солнце медленно катилось за холм по ту сторону гавани, и окна домиков на пристани начинали посверкивать огоньками. Где-то в дальнем конце города еще гремел сумасшедший ритм танца, перетекавшего с улицы на улицу.

Появился официант в капитанской фуражке с эмблемой «Олд спайс». Мы решили на всех заказать блюдо с морской живностью.

– И три стакана со льдом, – сказал ему Йимон. – Побыстрее, если можно.

Тот кивнул и исчез. После десятиминутного ожидания Йимон сам пошел к стойке и принес льда. Мы разлили свой ром под столом, а бутылку поставили на пол.

– Нет, нам все-таки надо канистру, – сказал Йимон. – И рюкзак для льда.

– Для чего канистру-то? – спросил я.

– А для того рома, что по семьдесят пять центов.

– Ну его к черту. Наверняка дрянь какая-нибудь. – Я кивнул на бутылку под столом. – И так дешево. Где ты еще найдешь хороший ром по доллару за пузырь?

Йимон покачал головой.

– Нет ничего хуже, чем путешествовать с богатеньким журналистом. Рассыпает монеты горстями.

Я рассмеялся.

– Нынче не я один работаю на Сандерсона, – сказал я. – Не вешай носа, большие деньги прямо за углом.

– Это не для меня. По идее, я должен бы сочинить статью про этот карнавал… заглянуть в туристическое бюро и всякое такое. – Он пожал плечами. – Пустой номер. Не могу я ходить и копать факты, пока все остальные напиваются на моих глазах.

– А никто и не напивается, – возразила Шено. – Просто даем себе волю.

Йимон лениво улыбнулся.

– Да-да, пускаемся во все тяжкие… Отчего бы тебе не написать письмецо в ассоциацию выпускников Смитовского колледжа[33]? Вот, дескать, какой вы шанс упустили!

Она рассмеялась.

– Фриц ревнует к моему прошлому… Да ты хоть знаешь, как мне хочется против всего это взбунтоваться?

– Херня, – отрезал Йимон. – У тебя нет для этого инструмента. Бунтовать нечем.

Появился официант с едой, и мы перестали болтать. Когда закончили, уже стемнело, а Шено не терпелось вновь оказаться на улицах. Я лично не спешил. Хотя вокруг стало спокойнее, коль скоро толпа начинала растекаться, до сих пор обстановка была близка к хаосу, к которому при желании мы могли присоединиться в любую минуту.

В конечном итоге Шено все же вытянула нас на улицу, однако танцевальное буйство успело иссякнуть. Мы побродили по городу, остановились у винного магазина и купили еще две бутылки рома, затем вернулись к «Гранд-отелю» посмотреть, что там делается.

На дальнем конце балкона полным ходом шла вечеринка. Большинство присутствующих смахивали на экспатов – то есть не на туристов, а на тех, кто действительно жил в этом городе или по крайней мере на Карибах. Все как один были очень загорелые, некоторые с бородами, хотя в основном свежевыбритые. Бородачи носили шорты и старые тенниски: яхтенный народец. Остальные щеголяли в льняных костюмах и кожаных туфлях, которые отливали глянцем в тускловатом свете балконных люстр.

Мы ввалились внутрь и сели за столик. К этому времени я успел изрядно опьянеть, и меня не волновало, выкинут ли нас отсюда за такую наглость. Впрочем, через несколько минут после нашего появления вечеринка стихла. Нам никто ничего не сказал, и я чувствовал себя несколько по-дурацки, когда наша компания оказалась на балконе в одиночестве. Мы еще посидели, потом вышли на улицу. Судя по звуку, в нескольких кварталах отсюда разогревались музыканты. Вскоре мостовую вновь заполонил народ; все цеплялись друг за друга и танцевали ту странную дингу, которую мы освоили днем.

Несколько часов мы терпеливо уступали настроениям Шено, надеясь, что она устанет от танца, однако в итоге Йимону пришлось силком вытаскивать ее из толпы. Она дулась до тех пор, пока мы не наткнулись на клуб, полный пьяных американцев. Оркестрик в стиле калипсо трудился вовсю, зал был полон пляшущих людей. Выпивка наконец дала себя знать в полную силу, я повалился на стул и следил за тем, как Йимон с Шено пытаются им подражать. Ко мне подошел вышибала и потребовал пятнадцать долларов «за вход»; я заплатил, лишь бы не связываться.

Йимон вернулся к столику без Шено, которая осталась танцевать с каким-то янки, похожим на нациста. «Эй ты, сволочь!» – прокричал я, показывая ему кулак. Но он меня не видел, а музыка гремела до того оглушительно, что и не слышал. Наконец Шено его оставила и вернулась к нам.

Йимон повлек меня сквозь толпу. Люди визжали, цеплялись почем зря, а я понятия не имел, куда меня ведут, и мечтал просто лечь и заснуть. Когда мы выбрались наружу, я уселся на тротуаре в дверях заведения, пока Йимон и Шено спорили, что делать дальше.

Йимон хотел отправиться на пляж, Шено опять настаивала на танцах.

– Да как ты смеешь мне приказывать! – взвизгнула она. – В кои веки я отдыхаю, а ты только и делаешь, что куксишься!

Он сбил ее пощечиной и стал кричать таксисту. Я помог усадить Шено на заднее сиденье, и вдвоем мы объяснили водителю, что хотим попасть на Линдберг-бич. Тот широко осклабился и тронул машину с места. Очень тянуло врезать ему по шее. «Наверняка решил, что мы собрались ее поиметь, – пришло мне в голову. – Думает, схватили на улице девчонку и сейчас везем на пляж, где оприходуем на пару. Ублюдок веселится; чистый дегенерат без совести и морали, по нему тюрьма плачет…»

Линдберг-бич оказался через дорогу от аэропорта. Его окружал высокий противоураганный забор, но водитель доставил нас туда, где мы могли перелезть на ту сторону по веткам дерева. Шено напрочь отказалась двигать руками и ногами, так что мы перевалили ее через ограждение, и она свалилась в песок. После этого мы отыскали себе уютное местечко, частично скрытое от посторонних глаз купой деревьев. Луны не было, зато прибой шумел в нескольких шагах. Я сделал подушку из своего перемазанного пиджака, рухнул как подкошенный и тут же заснул.

Следующим утром меня разбудило солнце. Я присел и застонал. В десяти футах от меня, на своих разостланных шмотках, спали Йимон и Шено. Оба были наги, и ее рука обнимала его со спины. Я глазел на девушку и думал, что никто на свете не стал бы меня винить, если бы я сейчас на нее набросился – предварительно сделав Йимона инвалидом ударом в затылок.

В голову пришло накрыть их дождевиком, но я боялся, что они проснутся как раз в тот момент, когда я над ними нагнусь. Этого мне ужасно не хотелось, так что я решил сходить искупаться и разбудить их своими воплями из морской пучины.

Я разделся, насколько мог стряхнул песок, после чего голышом побрел в лагуну. Вода была прохладной, и я кувыркался в ней как морская черепаха, смывая грязь. Затем я доплыл до деревянного плота, который болтался в сотне ярдов от нас. Йимон с Шено все еще дрыхли. На другом конце пляжа виднелось приземистое белое строение, напоминавшее танцплощадку. Туда как раз причаливал чей-то катамаран, а под соседними деревьями я заметил стулья и столы с тростниковыми пляжными зонтами. Время было в районе девяти, и ни единой души в виду. Я улегся на плоту и лежал так долго-долго, пытаясь не думать.

Четырнадцать

Шено проснулась с визгом, схватила дождевик и прикрылась им, крутя головой во все стороны.

– Эй! – крикнул я. – Давайте сюда!

Она оглянулась и подарила мне улыбку, держа плащ между нами как ширму. Тут проснулся и Йимон; выглядел он ошарашенным и сердитым, что кто-то осмелился прервать его сон.

– Пошли! – крикнул я. – Утреннее купание!

Он поднялся и заковылял к воде. Его окликнула Шено, размахивая плавками.

– На! – сурово приказала она. – Оденься!

Я подождал их на плоту. Первым приплыл Йимон, рассекая воду как крокодил.

Затем я увидел, что к нам плывет и Шено: сейчас на ней было ее белое бикини. Я устыдился своего вида, дождался, когда она заберется на плот, после чего соскользнул в воду.

– Есть хочу – ужас, – сообщил я. – Пойду в аэропорт, подкреплюсь.

Выйдя на берег, я принялся искать свой баул. Помнится, прошлой ночью я повесил его на какое-то дерево, только не помнил, на какое именно. Наконец вещи отыскались в ветвях как раз над тем местом, где я спал. Я надел чистые брюки и мятую шелковую сорочку.

Перед уходом я бросил взгляд на плот и увидел, как Йимон голышом плюхнулся в воду. Шено рассмеялась, сорвала с себя бикини и прыгнула на него сверху. Я еще немножко за ними понаблюдал, затем перебросил баул через забор и перелез сам.

Я шел по дороге параллельно взлетно-посадочной полосе и через полмили добрался до главного ангара, громадного «Куонсета», где царила деловитая суета. Самолеты приземлялись каждые несколько минут – по большей части крохотные «цессны» и «пайперы», хотя время от времени прибывали и ближнемагистральные DC-З, откуда вываливалась свежая толпа бражников из Сан-Хуана.

Я побрился в мужской уборной, затем протиснулся сквозь толпу в ресторане. Вновь прибывшие получали здесь свою бесплатную выпивку; в одном из углов расположилась группа нетрезвых пуэрториканцев, отбивавших на багаже ритм мелодии, которую я не распознал. Что-то вроде речевки футбольных болельщиков: «Буша бумба, балла ва! Буша бумба, балла ва!». У меня возникло серьезное подозрение, что им так и не суждено попасть в город.

Я купил выпуск «Майами геральд» и заказал обильный завтрак из оладий с беконом. Примерно через час появился Йимон.

– Черт возьми, ну и голоден же я, – сообщил он. – Так бы и умял целую гору.

– А Шено еще с нами? – спросил я.

Он кивнул.

– Внизу. Ноги бреет.

Близился полдень, когда мы сели на рейсовый автобус, идущий в город. Вылезли у рынка и пошли в сторону «Гранд-отеля», время от времени останавливаясь и заглядывая в витрины тех немногочисленных магазинчиков, что не были заколочены досками.

Чем ближе подходили мы к центру, тем сильнее становился шум. На сей раз он был иным: не прежний рев счастливых глоток или музыкальный грохот барабанов, а дикий визг группы людей. Ни дать ни взять гангстерская разборка, перемежаемая гортанными выкриками и звоном стекла.

Мы поспешили в ту сторону, срезав через какой-то переулок, что вывел нас к торговому кварталу. Свернув на перекрестке, я увидел очумелую толпу, запрудившую мостовую и оба тротуара. Мы замедлили шаг и опасливо приблизились.

Пара сотен людей грабила крупный винный магазин. Большинство из них были пуэрториканцами. На улице валялись разбитые ящики из-под шампанского и виски, и у каждого человека в руке было по бутылке.

Они орали и плясали, а в середине толпы высился громадный швед в синих плавках и что было сил дудел в горн.

На моих глазах какая-то толстушка-американка подняла на головой две здоровенные бутыли шампанского и хряпнула их друг о друга, заливаясь истерическим смехом под ливнем стекла и пены, что обрушился на ее голые плечи. Еще дальше группа алкашей выбивала ритм пивными банками на пустом ящике из-под виски. Они скандировали ту же самую речевку, что я слышал в аэропорту: «Буша бумба, балла еа! Буша бумба, балла ва!». По всей улице люди самозабвенно плясали кто во что горазд.

От винного магазина осталась, можно сказать, лишь пустая бетонная коробка с выбитыми витринами. Народ то и дело сновал туда-обратно, выхватывая оставшиеся бутылки и заглатывая содержимое на ходу, пока их не оттесняли другие страждущие. Пустую тару швыряли на мостовую, превратив ее в море битого стекла, откуда торчали тысячи пивных банок.

Мы держались с краешка. Меня тянуло наложить руки на кое-какую ворованную выпивку, но я боялся полиции. Йимон же нырнул внутрь и через несколько мгновений появился с пузырем шампанского. Он застенчиво улыбнулся и, не говоря ни слова, сунул добычу себе в сумку. Наконец моя жажда одержала верх над страхом тюрьмы, и я тоже отважился сделать набег, нацелившись на ящик виски, что валялся в сточной канаве рядом со входом. Он оказался пустым, и я стал озираться в поисках другой поживы. Под лесом скачущих ног я приметил несколько целых бутылок виски и кинулся к ним, раскидывая встречных и поперечных. Рев стоял неимоверный, и в любую секунду я ожидал получить бутылкой по голове. Мне удалось спасти три кварты «Олд кроу» – все, что осталось в одном из ящиков. Прочие бутылки были разбиты, и по улице тянулся ручеек виски. Я понадежней ухватил награбленное и навалился грудью на толпу, продираясь к месту, где оставил Йимона с Шено.

Мы кинулись наутек по переулку, миновав синий джип с надписью «Роїеесе». Внутри сидел квелый полисмен в тропическом шлеме и лениво чесался в паху.

Мы остановились в том месте, где ужинали прошлой ночью. Я сунул виски к себе в баул и заказал выпить – следовало поразмышлять над нашим следующим шагом. Судя по лежавшей на столе программке, через несколько часов на местном бейсбольном стадионе состоится нечто вроде конкурса красоты. Звучало это достаточно невинно; с другой стороны, на тот час, когда толпа громила винный магазин, никаких официальных мероприятий намечено не было. Программка уверяла, что в это время в городе царит «тихий час». Еще один «тихий час» был запланирован между торжествами на бейсбольном поле и неким «Всенародным гуляньем», которое официально начнется в восемь ноль-ноль.

Впечатление складывалось довольно зловещее. Дело в том, что все прочие «увеселения на открытом воздухе» начинались и заканчивались в строго определенное время. Четверговый «Птичий и пчелиный праздник» открывался в восемь, а заканчивался в десять. «Праздник огня», свидетелями которому мы, похоже, были вчерашним вечером, длился с восьми до полуночи. Однако по поводу «Всенародного гулянья» программка сообщала лишь время начала – восемь вечера, – а мелким шрифтом и в скобочках добавляла: «кульминация карнавала».

– Сегодня забавы могут выйти из-под контроля, – сказал я, пуская листок по столу. – По крайней мере я на это надеюсь.

Шено залилась смехом и подмигнула мне.

– Придется хорошенько напоить Фрица, чтобы он наконец расслабился.

– Херня, – буркнул Йимон, не отрывая глаз от программки. – Еще раз налакаешься, я тебя брошу к чертовой матери.

Она вновь рассмеялась.

– Ой, еще вопрос, кто из нас напился… Я же помню, кто меня ударил.

Он дернул плечом.

– Тебе только на пользу: мозги прочищает.

– Да бросьте вы спорить! Какая разница? Мы так и так накачаемся: вы только взгляните на это сокровище. – Я похлопал по моему баулу, полному виски.

– И еще вот это, – присовокупила Шено, показывая на бутыль шампанского под стулом Йимона.

– Господи, спаси и сохрани, – пробормотал тот.

Мы прикончили выпивку и побрели к «Гранд-отелю». Отсюда с балкона можно было видеть людей, тянувшихся к стадиону.

Йимон хотел сходить к «Яхтенному раю» и найти там какое-нибудь судно, что вскоре пойдет в Южную Америку. Я лично не горел желанием присоединяться к толпам на стадионе, к тому же помнил слова Сандерсона, что, дескать, наилучшие вечеринки проходят как раз на лодках, поэтому мы решили туда и отправиться.

Дорога выпала долгой, да еще под солнцем, так что к моменту, когда мы добрались до марины, я горько жалел, что не предложил оплатить такси. Пот с меня катил просто градом, а баул весил, похоже, фунтов под пятьдесят.

Вход на территорию яхт-клуба представлял собой усаженную пальмами подъездную дорожку, что вела к плавательному бассейну, за которым лежал холм, чей склон выходил на причал. Здесь стояло свыше сотни посудин, от крошечных портовых баркасов до громадных шхун, и их оголенные мачты лениво раскачивались на фоне зеленых холмов и голубого карибского неба. Я остановился, увидев сорокафутовую гоночную яхту. Первой мыслью было: «Хочу себе такую же». Темно-синий корпус и сверкающая тиковая палуба – я бы ничуть не удивился, если бы на ее носу увидел табличку: «Продается. Цена: душа человечья».

Я задумчиво покивал головой. Елки зеленые, любой придурок способен обзавестись квартиркой и колесами, но вот лодочка вроде этой… Отдай все – и мало. Очень она мне глянулась, а если учесть ту «важность», которую я в те дни приписывал собственной душе, я вполне мог бы ударить с хозяином яхты по рукам – если бы он только удосужился вывесить ту табличку.

Мы целый день слонялись по «Яхтенному раю» в отчаянных поисках отходящего судна, на котором Йимон с Шено могли бы уплыть без лишних вопросов. Один яхтсмен был готов подбросить их до Антигуа, но через неделю, другой отправлялся на Бермуды, и, наконец, мы набрели на парусный йол, который собирался идти на Лос-Анджелес через Панамский канал.

– Отлично, – обрадовался Йимон. – Сколько вы хотите, чтобы взять нас с собой?

– Ни цента, – ответил владелец, низкорослый, одетый в белые шорты и мешковатую рубашку человечек с лицом покерного игрока. – Потому что я вас не возьму.

У Йимона отвалилась челюсть.

– У меня своя команда, которой я плачу зарплату, – добавил хозяин йола. – И кроме того, со мной жена и трое детей. Так что для вас места нет. – Он пожал плечами и отвернулся.

Яхтенный народ в большинстве своем был вполне дружелюбным, однако отыскались и откровенно грубые. Один такой капитан – а может, и первый помощник – рассмеялся Йимону в лицо: «Извини, приятель, мусор на борт не берем».

У дальнего торца причала мы заметили сверкающий белоснежный корпус под французским флагом, спокойно качавшийся в глубокой воде.

– Лучшая из лучших во всей этой гавани, – сказал какой-то мужчина, что стоял неподалеку от нас. – Крейсерская, класса «кругосвет», семьдесят пять футов, восемнадцать узлов, радар, электролебедки и человеческая кровать, а не нары.

Мы продолжили обходить причал и в итоге добрались до яхты «Синий Питер»[34], где мужчина, позднее представившийся как Уиллис, пригласил нас подняться и пропустить по стаканчику. Там имелось еще несколько гостей, и мы в итоге провели в их компании несколько часов. Йимон через некоторое время ушел проверить другие лодки, а мы с Шено остались и просто накачивались. Несколько раз я замечал, что Уиллис на нее пялится, и когда я упомянул, что мы спим на пляже, он предложил нам не таскать вещи с собой, а сбросить их у него на борту.

– Извините, что не предлагаю койки. Их у меня всего-то две. – Он ухмыльнулся. – Одна, правда, двуспальная, но все равно очень тесно.

– Ну да, ну да, – сказал я.

Словом, вещи свои мы там оставили, а к моменту возвращения в город были уже совсем пьяны. Уиллис отправился с нами на такси до «Гранд-отеля» и сказал, что потом разыщет нас в одном из баров.

Пятнадцать

Где-то после полуночи мы попали к «Голубому гроту», переполненной пляжной танцплощадкой, вход куда стоил два доллара с носа. Я полез было за деньгами, но народ рассмеялся, и какая-то приземистая толстушка схватила меня за руку.

– О нет, – сказала она. – Давайте лучше с нами. Мы идем на настоящую вечеринку.

Я узнал наших друзей по уличному танцу. Один здоровяк хлопал Йимона по спине и что-то бормотал насчет «драк на хлыстах» и каких-то лазутчиков с ящиком джина.

– Я их знаю, – сказала Шено, – пошли с ними.

Мы пробежались до их машины, и с нами вместе в нее набилось еще человек шесть. В конце главной улицы мы свернули на холм, что высился над городом, и принялись петлять по узкой неосвещенной дорожке, пересекавшей нечто вроде жилого района. Домики у подножия были деревянными, с облупившейся краской, но чем выше мы поднимались, тем чаще встречались строения из бетонных блоков. Наконец они стали чуть ли не вычурными, с лужайками и затянутыми сеткой верандами. Остановились возле дома, полного света и музыки. Мостовая перед входом была забита машинами. Водитель нас выпустил и сказал, что придет, когда отыщет уголок для парковки. Толстушка издала задорный вопль и вбежала по ступенькам внутрь. Я нехотя последовал за ней и увидел, что она разговаривает с какой-то матроной в ярком зеленом платье. Я встал в дверях, и ко мне присоединились Йимон с Шено.

– Шесть долларов, пожалуйста, – заявила женщина, выставляя ладонь.

– Господи! – воскликнул я. – Это за скольких?!

– За двоих. Вы и молодая леди. – Она кивнула на коренастую девицу, которая всю дорогу из города просидела у меня на коленках.

Я мысленно чертыхнулся и расстался с шестью долларами. Моя «подружка» подарила мне жеманную улыбку и взяла за руку, проходя в дом. «Бог ты мой, – подумал я, – эта хрюшка на меня нацелилась».

Йимон держался сразу позади, бормоча про шестидолларовую входную плату.

– Имей в виду, – сказал он Шено, – если это место окажется гнилым, отправлю тебя работать, едва вернемся в Сан-Хуан.

Она залилась смехом, счастливым повизгиванием, которое ничего общего не имело с предупреждением Йимона. Я увидел в ее глазах прыгающих чертиков. То утреннее купание меня несколько протрезвило, да и Йимон выглядел вполне уравновешенным, однако в Шено читалось сумасбродство наркоманки, предвкушающей балдежный «приход».

Мы миновали темный коридор и очутились в комнате, залитой музыкой и шумом. Народищу – от стены до стены, а в одном из углов играл оркестрик. Не из тех, уличных, а с тремя трубачами и барабанщиком. Мелодия была знакомой, хотя я никак не мог сообразить, где ее слышал. Затем, вскинув глаза к потолку, под которым висели покрытые синим желатином лампочки, я вспомнил. Она звучала на выпускном балу одной из школ на Среднем Западе, в снятом на вечер клубе. Да и не просто музыка: переполненный зал с низким потолком, импровизированный бар, распахнутые двери на террасу, хихиканье, громкий разговор, выпивка в бумажных стаканчиках – все в точности повторилось… разве что головы здесь были до единой черноволосыми.

Это зрелище меня несколько напрягло, и я принялся озираться в поисках темного уголка, где выпить не на виду. Самозваная «подружка» так и повисла у меня на руке, но я ее решительно стряхнул и пошел прочь. Никто не обращал на меня внимание, пока я протискивался сквозь толпу, то и дело натыкаясь на танцующих, глядя в пол и осторожно перемещаясь к стене, где вроде бы имелось свободное местечко.

В нескольких футах от меня обнаружилась дверь, к которой я и полез, опять-таки через танцующих. Очутившись наконец снаружи, я испытал такое чувство, словно только что бежал из тюрьмы. Воздух был прохладным, а терраса практически пустой. Я приблизился к краю и увидел панораму Шарлотты-Амалии у подножия холма. Из баров вдоль Куин-стрит доносилась музыка. По правую и левую руку от меня, вдоль набережной, катили «лендроверы» и открытые такси, полные людей, направлявшихся на свои вечеринки, яхты или в приглушенно освещенные гостиницы, где таинственно мерцали красные и синие огоньки. Я попытался вспомнить, про какие другие «веселые» места нам говорили, и задумался над вопросом, а не лучше ли было податься туда.

В мыслях всплыл Вьекес, и на миг захотелось оказаться именно там. Помнится, я сидел на гостиничном балконе и слушал топот лошадиных копыт. Потом перед глазами встал Зимбургер, и Мартин, и морпехи… Созидатели империи, строители магазинов мороженых продуктов и учебно-бомбардировочных полигонов, растекавшихся гнойной лужей по всем уголкам земли.

Я повернулся, разглядывая танцоров, и решил, что коль скоро заплатил шесть долларов, чтобы сюда попасть, надобно получить хоть какое-то удовольствие.

Пляски принимали более разухабистый характер; уже не было прежней фокстротной цивильности. В музыке прорезался настойчивый ритм; движения на танцполе стали резче, сладострастней, с откровенным вилянием бедрами под аккомпанемент неожиданных выкриков и тягучих стонов. Возникло искушение присоединиться, но сначала мне требовалось поддать.

На той стороне зала, возле входа, отыскался Йимон.

– А я не прочь еще разок сплясать дингу, – сказал я со смехом. – Давай оторвемся по полной!

Он смерил меня взглядом и сделал длинный-предлинный глоток.

Я пожал плечами и отошел к гардеробной, где сейчас распоряжался застегнутый на все пуговицы бармен.

– Ром со льдом! – крикнул я, протягивая стаканчик. – И льда побольше!

Он забрал его чисто механическим жестом, бросил несколько кубиков, плеснул рому, протянул обратно. Я сунул ему четвертак и вернулся к дверям. Йимон так и не сошел с места, угрюмо пялясь на танцующих.

Я встал рядом, и он кивнул на танцпол.

– Ты только взгляни на эту сучку…

Я повернул голову и увидел Шено: она танцевала на пару с невысоким бородатым мужичком, которого мы встретили раньше. Танцевал он неплохо, ничего не скажешь, и каждый его шаг был со смыслом. Шено же растопырила руки, будто вертела хулахуп, а на лице замерло напряженно-сосредоточенное выражение. Время от времени она проворачивалась на каблуках, веером взметая подол своей полосатой юбочки.

– Н-да, – сказал я. – Это ж надо, как ее на танцы заклинило.

– В ней ниггерской крови подмешано, – ответил Йимон, и тон его голоса был далек от нежности.

– Слышь, ты поаккуратнее. Думай, чего говоришь в этом месте.

– Херня, – громко заявил он.

«Мама дорогая, – мелькнуло у меня в голове. – Начинается».

– Ты полегче, ладно? Может, плюнем, вернемся в город, а?

– Да ради бога! Иди поговори с ней.

Он подбородком показал на Шено, которая плясала в нескольких футах от нас.

– Ну да, как же – сказал я. – Ты просто хватай ее, и пошли отсюда.

Йимон помотал головой.

– А то я не пробовал? Разоралась, будто я ее зарезать собрался.

В его голосе было нечто такое, чего я никогда еще не слышал: странное подрагивание, от которого мне вдруг сделалось жутковато.

– Блин, – пробормотал я, озираясь на толпу.

– Так бы и дал ей по башке… – добавил он.

В ту же секунду кто-то дернул меня за руку. Моя хрюшка-подружка.

– Пошли! Пошли, большой мальчик! – заорала она, вытаскивая меня на танцпол. – А ну-ка!

Она взвизгнула – и давай топать ножищами.

«Боже милосердный, а сейчас-то что?». Я стоял и смотрел на нее, с бумажным стаканчиком в одной руке и сигаретой – в другой.

– Давай! – визжала она. – Наяривай!

Потом вдруг нагнулась, чуть не угодив головой мне в живот, задрала юбку до самых ляжек и принялась крутить ими «восьмерки». Я тоже пошел притоптывать и покачиваться; поначалу мой танец был робким, затем я набрал ритм, погрузившись в какой-то туман безразличия. Кто-то в меня врезался и выбил стаканчик из рук, но очумелые пары, что нас окружали со всех сторон, этого и не заметили.

Я внезапно оказался рядом с Шено, пожал плечами – вот, мол, до чего я безнадежен, – однако топать ногами не перестал. Она залилась смехом и игриво толкнула меня бедром. Потом повернулась обратно к своему партнеру, оставив меня моей хрюшке.

Наконец я затряс головой и отвалил в сторону, жестами показывая, что слишком устал, после чего отправился к бару за новой выпивкой. Йимон на глаза не попадался, и я решил, что его всосало в танцевальный водоворот. Я протиснулся между телами и выбрался на террасу, отыскивая местечко подышать. Йимон сидел на перилах, разговаривал с какой-то девочкой-старшеклассницей. «Это Джинни, – пояснил он. – Обещает научить меня танцевать».

Я кивнул и сказал «привет». Музыка позади нас разошлась вовсю, но порой даже она тонула в визге толпы. Я старался не обращать внимания, а просто смотрел на раскинувшийся под нами город, видел его умиротворенность и желал очутиться там, внизу.

А музыка тем временем становилась все более дикой. В ней прорезались назойливые, подстегивающие нотки, а вопли зазвучали иначе. Йимон с Джинни отправились посмотреть, что происходит. Толпа раздвигалась к стенкам, освобождая центр зала для чего-то нового, и я пошел узнать, в чем там дело.

На танцполе образовался большой круг, посреди которого Шено и тот бородатый мужичок выделывали свой номер. Она успела сбросить с себя юбку и сейчас извивалась только в трусиках и белой блузке-безрукавке. Ее партнер стянул с себя рубашку, обнажив блестящую черную грудь. Сейчас на нем не было ничего, кроме алых панталон в обтяжку, как у тореадоров. Оба были босы.

Я бросил взгляд на Йимона. Он, напряженный, стоял на цыпочках, вытягивая шею. Внезапно он позвал ее по имени – «Шено!», – однако толпа так орала, что я сам едва его слышал, хотя и стоял в каких-то трех футах. Она явно не замечала ничего, кроме музыки и того урода, который вел ее по танцполу.

Словно находясь под гипнозом, Шено начала расстегивать пуговицы – медленно-медленно, как опытная стриптизерша, – потом резко отшвырнула блузку и осталась в одних трусиках и лифчике. Толпа взревела как буйнопомешанная. Люди завывали, колотили по мебели кулаками, пихались, лезли друг другу по головам, лишь бы увидеть побольше. Весь дом трясся и ходил ходуном, так что я даже подумал, что пол может не выдержать. Где-то зазвенело разбитое стекло.

Я вновь посмотрел на Йимона. Сейчас он махал руками над головой, пытаясь привлечь внимание Шено. Впрочем, выглядел он как еще один зритель, увлеченный представлением.

Дерзкая парочка теснилась друг к другу – и на моих глазах бородатый козел завел ей за спину руки и расстегнул лифчик. Он сделал это очень ловко, мгновенно, а Шено вроде как и не заметила, что на ней остались лишь тоненькие шелковые трусики. Лифчик скользнул по ее рукам и упал на пол. Груди колыхались и подпрыгивали от резких извивов танца: полные, тугие шары с розовыми сосками, вдруг освобожденные от хлопчатобумажной стыдливости нью-йоркского лифчика.

Я смотрел как завороженный, и тут услышал Йимона, который ринулся на танцпол. Поднялась суматоха; сзади возник здоровяк бармен и перехватил его в поясе, пришпилив руки к бокам. Несколько человек вытолкали Йимона назад как безобидного пьянчужку, расчищая место для танца.

Йимон истерически визжал, силясь не упасть. «Шено! – кричал он. – Какого черта! Ты что делаешь!». Он был в отчаянии, но я лично стоял как парализованный.

Сейчас они вновь сближались, медленно сходились к центру круга. Шум от двух сотен глоток стоял немыслимый. На лице Шено по-прежнему было то оцепенело-экстатическое выражение – и тут бородач вытянул руки и спустил с нее трусики до колен. Она позволила им упасть на пол, перешагнула и вновь попала в ритм танца, двигаясь к нему… замерла впритирку на мгновение – здесь даже музыка сделала паузу – и вновь поплыла в сторону, распахнув глаза и мотая гривой волос из стороны в сторону.

Йимон неожиданно вырвался и прыгнул в круг. На него сразу же навалились, однако на сей раз он так просто не дался. Я увидел, как он врезал бармену по морде, кулаками и локтями расшвырял людей и орал с такой яростью, что у меня по спине поползли мурашки… В конце концов его смяли, завалив на пол, под груду тел.

Свара положила конец танцу. На секунду в поле зрения попала Шено: она стояла в одиночестве, изумленная и ошеломленная, с распущенными по плечам волосами; мохнатый рыженький треугольник резко выделялся на фоне белой кожи. Смотрелась она крохотной, совсем голой и беззащитной – и вдруг бородатый схватил ее за руку и потащил к выходу.

Я вклинился в толпу, пихаясь и рассыпая проклятия, пытаясь добраться до прихожей, пока они не исчезли. За спиной кричал Йимон, но я знал, что теперь ему не вырваться; надо было найти Шено. Она вроде бы разок взвизгнула… впрочем, это мог быть кто угодно.

Когда я наконец пробился наружу, то внизу лестницы увидел целую толпу. Я бросился туда и обнаружил, что на земле лежит Йимон с разбитым ртом. Надо думать, его выволокли через заднюю дверь. Бармен, нагнувшись, вытирал ему губы носовым платком.

Я забыл про Шено и стал проталкиваться сквозь кольцо людей, бормоча извинения. Когда я оказался рядом с распростертым Йимоном, бармен вскинул на меня глаза:

– Ваш дружок?

Я кивнул, проверяя, как он там.

– Ничего, оклемается, – сказал кто-то. – Мы старались быть с ним полегче, а он машется и машется.

Сейчас Йимон сидел на земле, обхватив руками голову.

– Шено… – бормотал он. – Какого черта…

Я положил ладонь ему на плечо.

– Тихо, тихо. Успокойся.

– Вот ведь сукин сын, – громко сказал он.

Бармен похлопал меня по руке.

– Вам лучше убраться да поскорее. Сейчас ему ничего не сделали, но если он останется, я за последствия не отвечаю.

– Такси можно вызвать?

– Сейчас найду вам машину.

Он отступил назад и что-то прокричал в толпу. Кто-то откликнулся; бармен показал на меня.

– Шено! – крикнул Йимон, силясь подняться с земли.

Я толкнул его обратно, потому что знал: как только он встанет на ноги, нас ждет новая драка. Я взглянул на бармена.

– А где девушка? Что вообще с ней случилось?

Она усмехнулся.

– Она ведь повеселиться пришла?

Тут до меня доперло, что нас спроваживают вдвоем, без Шено.

– Так где же она? – чуть ли не прокричал я, силясь не давать волю панике.

Какой-то мужик шагнул ко мне и прорычал:

– Чувак, те лучше валить отседа.

Я нервно переступил с ноги на ногу, глядя на бармена, который, судя по всему, здесь верховодил.

Он зловеще улыбнулся, показывая мне за спину. Я повернул голову и увидел машину, медленно катившую сквозь толпу.

– Вот и такси. Сейчас я вашего друга упакую. – Бармен шагнул к Йимону и вздернул его на ноги. – Здоровячок едет в город, – сказал он с ухмылкой. – А малышка остается.

Йимон на миг замер и принялся орать: «Сволочи!». Он дико замахнулся на бармена, но тот с легкостью уклонился, и под его смех четыре мужика запихали Йимона в машину. Следом толкнули и меня, а я высунулся из окна и прокричал бармену: «Я сейчас с полицейскими вернусь! Если вы хоть что-то ей сделаете…» В следующую секунду я получил страшный удар в скулу и еле успел втянуть голову обратно, как мимо носа пронесся кулак. Сам не соображая, что делаю, я закрутил ручку, поднимая дверное стекло, и отвалился на спинку сиденья – а они все смеялись и гоготали, когда машина покатила вниз по склону.

Шестнадцать

Я мог думать лишь о том, чтобы добраться до полиции, но водитель напрочь отказался везти нас в участок. – Забудьте. И нечего совать нос в чужие дела.

Он решил высадить нас где-то в городе и сказал, что на оплату бензина хватит двух долларов. Ворча, я расплатился, однако Йимон не желал выходить из машины и настаивал, чтобы мы вернулись на тот холм за Шено.

– Слушай, пойдем, – сказал я, дергая его за руку. – Разыщем полицию, они нас туда сами отвезут.

Наконец я таки вытащил его наружу, и машина уехала.

Полицейский участок мы нашли, однако там никого не было. Свет горел, и мы сели внутри дожидаться. Йимон отключился прямо на скамейке, а я был настолько одуревший, что едва мог держать глаза открытыми. Где-то через час я решил, что лучше разыскать какого-нибудь «фараона» на улице. Я разбудил Йимона, и мы побрели в сторону баров.

Карнавал затихал, улицы были полны народу, по большей части туристов и пуэрториканцев. Люди группками перемещались из забегаловки в забегаловку, перешагивая через сидевших в дверях пьяниц; кое-кто просто валялся на тротуаре. Хотя время было к четырем, бары ломились от посетителей. Город словно разбомбило. Ни единого полисмена в виду, и к этому моменту мы едва держались на ногах от изнеможения. В конечном итоге мы сдались, поймали себе такси до Линдберг-бич, перелезли там через забор и рухнули в песок отсыпаться.

Ночью пошел дождь; проснулся я насквозь мокрый. Казалось, что час стоял рассветный, однако на самом деле стрелки перевалили за девять утра. Голова словно распухла вдвое, а на правом виске перед ухом нащупывался крупный, болезненный желвак. Я сбросил одежду и полез в лагуну купаться, но от этого стало только хуже. Утро было холодным и хмурым, воду осыпали дождевые капли. Я посидел на плоту, вспоминая прошлую ночь. Чем больше всплывало в памяти, тем с меньшей охотой я думал о возвращении в город за Шено. В тот момент мне вообще было по фигу, жива она или мертва. Хотелось лишь выбраться на дорогу и сесть на самолет до Сан-Хуана, оставив Йимона валяться на пляже и питая искреннюю надежду, что никто из них мне впредь на глаза не попадется.

Минут через несколько я слез с плота, доплыл до берега и разбудил Йимона. Он выглядел больным. Мы сходили позавтракать в аэропорту, затем сели на автобус до города. Забрав оставленные в «Яхтенном рае» вещи, добрались до полицейского участка; дежурный «фараон» раскладывал пасьянс картами, где были изображены раздетые женщины в разнообразных сладострастных позах.

Он осклабился и вскинул глаза, когда Йимон закончил свой рассказ.

– Слушайте, – медленно сказал он. – Я-то что могу поделать, если вашей девушке нравится другой?

– Ага, как же! – раскричался Йимон. – Да ее силком утащили!

– О’кей. – «Фараон» по-прежнему улыбался. – Я прожил здесь всю свою жизнь и отлично знаю, как девушек «силком тащат» на карнавалах… – Он издал негромкий смешок. – Так вы говорите, она разделась догола и танцевала перед толпой, да? И вы утверждаете, что ее изнасиловали?

Полисмен выдал еще несколько замечаний в том же духе, и наконец у Йимона побелели глаза, и он перешел на крик, в котором сквозило гневное отчаяние.

– Слушайте! Если вы ничего не сделаете, я сам пойду в этот проклятый вертеп с тесаком и убью каждого, кто попадется на глаза!

«Фараон» опешил.

– Эй, мистер, полегче на поворотах. Вас ждут серьезные неприятности, если будете так наседать.

– Подождите, – вмешался я, – мы всего-то хотим, чтобы вы туда съездили и отыскали девушку… Разве мы многого просим?

Он пару секунд глядел на свои карты, будто гадал или спрашивал у них совета. Наконец печально покачал головой и поднял лицо.

– Ах, до чего ж вы все наивные, назойливые людишки, – негромко сказал он. – Никак в толк взять не можете…

Не успели мы хоть что-то возразить, как он встал и нахлобучил свой шлем.

– Ладно. Пошли посмотрим.

Мы проследовали за ним на улицу. Его настроения вызвали у меня приступ беспокойства, чуть ли не неловкости за причиненные досадливые осложнения.

К тому времени, когда мы подъехали к дому, я хотел выскочить из машины и куда-то убежать. Не важно, что мы здесь найдем – все будет одинаково плохо. Может, ее забрали куда-то еще, на какое-то иное сборище… привязали к кровати, напялили белый с розовым чепчик, чтобы еще больше завести карнавальный народ… Меня передернуло. Пока поднимались по лестнице, я бросил взгляд на Йимона. Тот словно шел к гильотине.

«Фараон» ткнул пальцем в дверной звонок, и дверь открыла робкая негритянка, которая нервно заикалась и божилась, что не видела нашей белой девушки и что прошлой ночью здесь не было никакой вечеринки.

– Херня! – резко бросил Йимон. – Была, да еще какая! Я заплатил шесть долларов только за вход!

Женщина упорно стояла на своем: никакой вечеринки, внутри просто спят кое-какие люди, белой девушки нет.

Полисмен спросил, нельзя ли зайти и осмотреть дом. Она пожала плечами, впустила его, но когда Йимон попытался протиснуться, она сильно возбудилась и захлопнула дверь ему в лицо.

Через несколько минут вернулся полицейский.

– Никаких следов белой девушки, – заявил он.

Мне ужасно не хотелось ему верить, потому что все прочие варианты попросту страшили. Поначалу дело казалось простым: найти Шено, разбудить и увезти с собой. А сейчас? Да она может находиться где угодно, за любой дверью на этом острове.

Я взглянул на Йимона, ожидая, что он вот-вот взорвется и пойдет махать кулаками. Он, однако же, просто обмяк у перил веранды и был готов расплакаться. «Господи боже», – простонал он, глядя на носки своих башмаков. Отчаяние его было таким неподдельным, что даже «фараон» не выдержал и положил руку ему на плечо.

– Я тебе сочувствую, парень… Ладно, пошли отсюда.

Мы съехали с холма, вернулись в участок, и полицейский пообещал, что поищет девушку с приметами, как у Шено.

– Я передам всем остальным. Ничего, отыщется. – Он мягко улыбнулся Йимону. – Знаете, все равно не дело позволять женщине вот так терять голову, согласны?

– М-гм, – ответил тот и выложил полицейскому на стол дождевик Шено и ее маленький чемоданчик. – Когда найдется, – сказал Йимон, – отдайте ей. Мне это таскать за собой не с руки.

«Фараон» кивнул и убрал вещи на полку в дальнем конце комнаты. Затем записал мой адрес в Сан-Хуане, чтобы прислать весточку, если Шено обнаружат. Мы распрощались и пошли в «Гранд-отель» завтракать.

Заказав ром со льдом и гамбургеры, мы съели их в полном молчании, просматривая газеты. Наконец Йимон вскинул голову и непринужденно заявил:

– Да она просто шлюха. С какой стати я должен за нее волноваться?

– Вот и не волнуйся, – ответил я. – У нее крыша поехала… сорвало под корень.

– В точку, – кивнул он. – Шлюха и ничего более. Мы познакомились на одной вечеринке на Стейтен-Айленде где-то за неделю до моего приезда сюда, и я сказал себе: «О, вот классная шлюшка». Не потаскуха за деньги, а из этих, блудливых, которым лишь бы перепихнуться. – Он покивал сам себе. – Она сразу согласилась со мной поехать, и я на нее навалился как бык. Так ты знаешь, она у меня неделю прожила и даже на работу не ходила. Я в ту пору обретался у одного друга моего брата и попросил поставить ей раскладушку на кухне… Можно сказать, выжил его из собственного дома. – Йимон печально усмехнулся. – А потом, когда я уезжал в Сан-Хуан, она заявила, что хочет со мной… Еле уломал подождать хотя бы несколько недель…

У меня перед глазами встали картинки самых разных Шено: мажорная нью-йоркская девочка с тайным сладострастным зудом и гардеробом от «Лорда и Тейлора»; загорелая девушка с длинными светлыми волосами, идущая по пляжу в белом бикини; крикливый, пьяный чертенок в баре Сент-Томаса, где дым стоял коромыслом, – и наконец, та особа, какую я видел прошлой ночью: танцовщица в полупрозрачных трусиках, потряхивающая голыми грудями с розовыми пипочками сосков… вертящая бедрами, пока туземный скот стягивает с нее эти трусики… и, наконец, последний кадр: она стоит посреди танцзала, в одиночестве, замерев на миг, а крошечный треугольник рыжеватых волос как маяк на фоне белизны живота и бедер… этот священный крошечный треугольник, заботливо взращенный ее родителями, которые отлично ведали его силу и ценность, переданный в Смитовский колледж на воспитание, подставленный под легкий ветерок жизни с игрушечными заботами, пестуемый на протяжении двадцати лет легионом учителей, друзей и доброхотов, а затем отправленный в Нью-Йорк на честном слове и одном крыле…

Мы разделались с завтраком и сели на автобус до аэропорта. Зал был переполнен пьянчужками самого низкого пошиба: мужики волокли друг друга в уборные, женщин рвало прямо на пол перед скамейками… Туристы верещали от страха. Было совершенно очевидно, что нам светит проторчать здесь весь день и всю ночь, прежде чем найдутся места на рейс. А без билетов можно просидеть тут вообще трое суток. Полная безнадега. Мы зашли в кафе, и, оглядываясь в поисках свободного столика, я вдруг увидел пилота, с которым мы летели на Вьекес в прошлый четверг. Он тоже вроде бы меня узнал, когда я подошел ближе.

– О, привет, – сказал я. – Помните меня? Я Кемп… из «Нью-Йорк таймс».

Он улыбнулся и протянул руку.

– Точно. Вы были с Зимбургером.

– А, чистое совпадение, – ухмыльнулся я. – Слушайте, а можно вас нанять на рейс до Сан-Хуана? Мы уже отчаялись.

– Да, конечно. Вылет в четыре. У меня еще два пассажира. – Он кивнул. – Вам здорово повезло: свободные места расхватывают только так.

– Господи, – сказал я, – вы нам жизнь спасли! Назначайте любую цену: Зимбургер оплатит, я ему счет перешлю.

Он широко улыбнулся.

– Что ж, вот и славно. А то других людей как-то жалко. – Он допил кофе и отставил чашку на стойку. – Ладно, побегу я. Подходите к летному полю к четырем… Тот же самый красный «апачи-инвейдер».

– Заметано. В четыре как штык.

Толпа тем временем разрасталась как снежный ком. Рейсы на Сан-Хуан уходили каждые полчаса, но все места на них были заранее забронированы. Народ, поджидавший в живой очереди, потихоньку взялся вновь пить, вытаскивая бутылки виски из сумок и передавая по кругу.

Я хотел покоя и уединенности в своей квартирке; хотел держать нормальный стакан в руках, а не бумажную дрянь; хотел, чтобы четыре стены отделяли меня от этого провонявшего блевотиной стада алкашей, сдавивших нас со всех сторон.

В четыре мы были на летном поле и сразу обнаружили поджидавший нас «инвейдер». Сам полет занял каких-то тридцать минут. С нами возвращалась юная супружеская пара из Сан-Хуана: прилетели нынешним утром и вот теперь что было сил уносили ноги. Их до умопомрачения ошарашили необузданные и наглые ниггеры.

Меня подмывало подлить масла в огонь и рассказать им еще про Шено со всеми жуткими подробностями, а закончить картиной ее вероятного местопребывания и текущих занятий. Впрочем, я сдержался и просто сидел, пялясь на белые облака. Такое впечатление, что я выжил после длительного и опасного запоя на стороне и теперь возвращаюсь домой.

Моя машина благополучно нашлась на аэропортовой парковке, а вот скутер Йимона местный сторож приковал цепью к ограждению. Когда мотороллер освободили, Йимон заявил, что едет к себе, вопреки моим советам остаться у меня, – вдруг ночью объявится Шено?

– А и верно, – сказал я. – Она вообще могла уже вернуться. Почем мы знаем? Вдруг она решила, что мы ее там бросили, и сама отправилась в аэропорт?

– Ага, – сказал Йимон, выбивая подножку из-под своего скутера. – Так оно и вышло. И сейчас она сидит дома и готовит ужин к моему приходу.

Я проследовал вслед за ним по шоссе, а у поворота на Сан-Хуан помахал рукой на прощание. Оказавшись дома, я сразу лег спать и не поднимался до следующего полудня.

По дороге в редакцию я ломал голову над вопросом, следует ли рассказывать про Шено, но стоило только войти в зал, как я напрочь о ней позабыл. Сала подозвал меня к столу, где он о чем-то горячо спорил с Мобергом и Шварцем.

– Все кончено! Зря вернулся, надо было оставаться на Сент-Томасе.

Выяснилось, что уволился Сегарра, а Лоттерман позапрошлой ночью улетел в Майами, предположительно за последним шансом найти средства на газету. Сала был уверен, что нам каюк, однако Моберг считал, что фотограф завелся на пустом месте.

– У Лоттермана денег полно. Он просто решил проведать свою дочку, он сам мне так сказал перед отлетом.

Сала горько расхохотался.

– Моберг, очнись! Ты что думаешь, Скользкий Ник так просто решился бы оставить это теплое местечко? Разуй глазенки: мы безработные.

– Вот черт! – негодовал Шварц. – Я только-только притерся; это вообще первая работа за последние десять лет, на которой я хотел бы остаться…

Ему было в районе сорока, и, хотя я с ним пересекался только в редакции, он мне импонировал. Дело свое Шварц знал туго, никогда никому не досаждал, а свободное время проводил за выпивкой в самых дорогих барах, которые только мог отыскать. По его словам, «Алов дворик» он ненавидел всей душой; мол, это чистой воды кружок по интересам, да вдобавок грязный. Ему нравились клуб «Марлин», коктейль-салон в «Карибском Хилтоне» и прочие гостиничные бары, где человек мог появиться в галстуке, мирно посидеть за выпивкой, а порой и посмотреть симпатичное шоу. Работал он много – а затем пил. Потом отсыпался и шел обратно вкалывать. Для Шварца журналистика была складной картинкой из бумажных кусочков, которые надо просто аккуратно собрать вместе. И все. Это занятие он считал почетной и честной профессией и многое в ней освоил. Можно сказать, он свел ее к единой формуле и не собирался в ней ничего менять, что бы там ни случилось. Больше всего на свете его раздражали сумасброды и эксцентрики. Они портили ему жизнь и бесконечно тяготили.

Сала оскалился в ухмылке:

– Не беспокойся, Шварц, свою пенсию ты получишь… Да еще, наверное, сорок акров и мула в придачу.

В памяти всплыло, как Шварц впервые появился в «Дейли ньюс». Он зашел в редакцию и попросил принять на работу – как если бы забрел в парикмахерскую и сказал его постричь, будучи совершенно уверен, что его не выгонят взашей. Сейчас, если в этом городе имелось хотя бы еще одно англоязычное издание, гибель «Дейли ньюс» означала бы для Шварца ничуть не больше, чем смерть любимого парикмахера. Его расстраивала вовсе не потеря работы, а то, что при этом нарушался его жизненный уклад. Если газета загнется, ему придется совершать малопривычные и нерегулярные телодвижения. А Шварц был не из таких. Да, он на сто процентов способен и на это, но лишь если сам такое запланировал. Любая вещь, выполняемая под влиянием минутного импульса, без надлежащей подготовки, была не только глупой, но и аморальной. Вроде похода в «Карибский Хилтон» без галстука. Образ жизни Моберга представлялся ему преступно постыдным; он называл Моберга «прыгучей блохой» и «выродком». И еще я знал, что именно с подачи Шварца Лоттерман вбил себе в голову мысль, что Моберг – вор.

Сала поднял на меня глаза.

– Шварц опасается, что теперь в «Марлине» ему откажут давать выпивку в кредит и что он потеряет почетный стул у конца барной стойки – тот самый, который там резервируют для дуайена корпуса белых журналистов.

Шварц печально покачал головой.

– Ты просто циничный глупец. Мы еще посмотрим, как ты сам станешь бегать в поисках работы.

Сала поднялся и пошел в фотокомнату.

– Здесь работы больше не будет, – сказал он. – Когда Скользкий Ник рвет когти, можешь быть уверен, что сигнал уже подали.

Спустя несколько часов мы сходили пропустить стаканчик в баре на той стороне улицы. Я рассказал Сале насчет Шено, и он встревоженно заерзал на стуле.

– Нет, ну это уже слишком! Господи, да меня сейчас стошнит! – Он ударил кулаком по столу. – Черт, я так и знал!.. Я что, тебя не предупреждал?

Я кивнул, не отрывая глаз от кубиков льда в моем стакане.

– Так какого дьявола вы ничего не сделали? Йимон умеет лупить народ… ну и где он был все это время?

– Все случилось очень быстро, – промямлил я. – Он попытался вмешаться, но его смяли.

Сала на минуту задумался.

– Допустим. А зачем вы вообще ее взяли в то место?

– Да ладно тебе! Я лично туда поехал вовсе не для того, чтобы присматривать за полоумной девчонкой. – Я вскинул на него глаза. – Про себя-то забыл? В ту ночь, когда нас отметелили «фараоны», почему ты не остался дома читать какую-нибудь идиотскую книжку?

Сала лишь покачал головой и откинулся на спинку стула. После двух-трех минут молчания он поднял лицо.

– Кемп, ответь мне, куда мы катимся, а? Ей-богу, я вправду начинаю думать, что мы все обречены. – Он нервно почесал щеку и понизил голос: – Я серьезно. Пьем и пьем беспробудно, с нами случаются всякие жуткие вещи, и чем дальше, тем хуже… – Он безнадежно махнул рукой. – Нет, это уже не смешно – к нам всем судьба повернулась задом.

Когда мы пришли в редакцию, я поразмыслил над его словами и пришел к выводу, что Сала в чем-то может быть прав. Он любил рассуждать про удачу, шансы и счастливый билетик – но при этом ни разу не рискнул поставить в казино – знал, что у них все схвачено. Под этим пессимизмом, под унылой убежденностью, что весь мировой механизм заточен на то, чтобы его обжулить, в глубине души Салы таилась вера, что он все-таки сумеет всех перехитрить. Надо лишь внимательно подмечать признаки, и тогда он сможет вовремя отпрыгнуть, увернуться – и злая доля его минует. Фатализм с лазейкой: главное, не прозевать нужный сигнал. Так сказать, выживание за счет координации. Ибо глаголено: «не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа»… а тем, кто вовремя спохватится и порскнет в сторонку. Вроде лягушки, сигающей от цапли на полуночном болоте.

Твердо вызубрив эту теорию, я тем вечером зашел к Сандерсону, надеясь выпрыгнуть из трясины безработицы на высокую ветку аппетитных заказов. Лишь эта ветка была в поле моего зрения на тысячи миль, и если я промахнусь, то придется долго и мучительно тащиться к новому плацдарму, причем я понятия не имел, где он может находиться.

Сандерсон приветствовал меня пятидесятидолларовым чеком, что я счел за доброе предзнаменование.

– Это за ту статью, – пояснил он. – Пошли на веранду, тебе нужно выпить.

– Выпить, как же, – сказал я. – Мне нужно найти страховку от безработицы.

Он рассмеялся.

– Э-э, мне бы следовало догадаться. Особенно после сегодняшнего.

Мы притормозили в кухне, чтобы взять льда.

– Ты, конечно же, знал, что Сегарра собирается уходить, – сказал я.

– Конечно, – ответил он.

– Господи, – пробормотал я. – Ответь мне, Хал… что меня-то ждет? Я разбогатею, или вся моя жизнь псу под хвост?

Сандерсон расхохотался и пошел на веранду, откуда доносились чьи-то голоса.

– Не волнуйся, – бросил он через плечо. – Идем, там попрохладнее.

Я прослоедовал за ним на веранду, хотя мне не очень-то хотелось общаться с новыми людьми. Они были молоды, только что вернулись из какой-то увлекательной поездки и очень интересовались Пуэрто-Рико и его возможностями. В их компании я почувствовал себя успешным и аи courant[35]. После нескольких дней обдува гнилыми ветрами жизни было приятно вновь оказаться своим человеком.

Семнадцать

Следующим утром меня разбудил стук в дверь; стук негромкий, но настойчивый. «Ну их всех, – подумал я. – Пусть катятся». Я сел в постели и некоторое время пялился на дверь. Затем простонал, опустил лицо в ладони и пожелал очутиться где угодно, лишь бы не здесь, лишь бы не ввязываться во все эти истории… Затем поднялся и медленно пошел открывать.

На ней были те же шмотки, только сейчас она выглядела грязной и измученной. Хрупкие иллюзии, что помогают нам идти по жизни, способны выдержать далеко не все – и теперь, глядя на Шено, я хотел захлопнуть дверь и просто вернуться в кровать.

– Доброе утро, – промолвил я.

Она не сказала ничего.

– Прошу, – наконец сказал я, отступая на шаг, чтобы освободить проход.

Она продолжала смотреть на меня с выражением, от которого стало не по себе. Унижение и потрясение? Да, пожалуй. Но не только: здесь читалась также толика печали и иронического удивления… чуть ли не улыбка.

Страшное дело. Чем больше я смотрел на нее, тем сильнее проникался убеждением, что она спятила. Тут она вошла внутрь и положила свою соломенную сумочку на кухонный стол.

– А здесь хорошо, – негромко сказала Шено, оглядывая квартиру.

– Ну… нормально.

– Я не знала, где ты живешь, – продолжала она. – Пришлось справиться в газете.

– А… ты как сюда добралась? – спросил я.

– На такси. – Она кивнула в сторону прихожей. – Там, внизу ждет. У меня денег нет.

– Господи… Слушай, я пойду заплачу ему? А сколько надо?

Она повела плечом.

– Понятия не имею.

Я нашел бумажник, двинулся к двери и только тут сообразил, что хожу в одних трусах. Я вернулся к шкафу и принялся торопливо натягивать брюки, даже как-то радуясь, что есть повод выйти и там привести мысли в порядок.

– Ты не волнуйся. Я сейчас все устрою.

– Я знаю, – сказала она бесцветным голосом. – Ничего, если я лягу?

– Да, конечно! – выпалил я, прыгая к постели. – Вот, сейчас… Это такой у меня диван-кровать, его раскладывают… – Я поправил простыню, набросил сверху покрывало, подоткнул его, смахивая морщинки, как горничная.

Шено присела на краешек, глядя, как я натягиваю сорочку.

– Чудесная квартира, – сказала она. – Так много солнца.

– Ну да, – кивнул я, идя к двери. – Это… я сейчас с ним расплачусь… ты не уходи…

Завидев меня, поджидавший на улице таксист счастливо улыбнулся.

– Сколько с меня? – спросил я, открывая бумажник.

Он охотно закивал головой: «Si, bueno. Señorita говорить вы платить. Bueno, gracias. Señorita не о’кей». Он выразительно постучал себя по виску.

– Да-да, я знаю, – сказал я. – Cuanto es?[36]

– Ah, si, – ответил таксист, поднимая семь пальцев. – Семь dólares, si.

– Да вы спятили?! – воскликнул я.

– Si. Мы ездить туда, ездить сюда, стой здесь, стой там… – Он вновь покачал головой. – Ah, si, два часа, loco[37]. Señorita говорить вы платить.

Я дал ему семь долларов, хотя и полагал, что он врет. Впрочем, в одном таксист прав: сегодняшнее утро действительно было loco. Сначала его очередь, а теперь вот моя.

Я проводил отъезжавшую машину взглядом, затем отошел под крону фламбойана, где меня бы не было видно из окна. Ну и что прикажете делать? Я стоял босиком, и от холодного песка стыли ноги. Задрав голову, я посмотрел на дерево, затем перевел взгляд на окно моей квартирки. А ведь она там, причем уже в кровати. «Дейли ньюс» вот-вот загнется, а у меня вдруг на руках очутилась девчонка без гроша – и чокнутая в придачу. Что могу я сказать Йимону или хотя бы Сале? Ну просто ни в какие ворота не лезет! Я твердо решил сбагрить ее подальше, даже если для этого придется оплатить ей авиабилет до Нью-Йорка.

Я пошел наверх и открыл дверь. Шено лежала на кровати, не сводя глаз с потолка.

– Ты хоть завтракала?

– Нет, – ответила она, да так тихо, что я едва расслышал.

– Ну, у меня все есть. Яйца, бекон, кофе – словом, что хочешь. – Я подошел к раковине. – Как насчет апельсинового сока?

– Хорошо, – сказала она, по-прежнему уставившись в потолок.

Я поджарил бекон, сделал яичницу-болтунью, радуясь, что хоть чем-то занят. Изредка я бросал взгляд на диван. Она лежала на спине, сложив руки на животе.

– Шено, – наконец сказал я. – Ты как себя чувствуешь?

– Нормально, – ответила она тем же тусклым голосом.

Я обернулся.

– Может, доктора вызвать?

– Не надо. Я просто хочу немного отдохнуть.

Я пожал плечами и вернулся к плите. Разложил яичницу с беконом на две тарелки, налил два стакана молока.

– Вот, – сказал я, подходя с ее тарелкой к дивану. – Поешь, тебе сразу станет лучше.

Она не пошевельнулась; я поставил тарелку на прикроватный столик.

– Я серьезно; поешь. У тебя вид такой… нездоровый.

Шено продолжала смотреть в потолок.

– Я знаю, – прошептала она. – Просто дай мне немножко отдохнуть…

– Ну и ладно. Мне все равно на работу пора. – Я прошел в кухню, сделал пару глотков рому, потом отправился в душ и переоделся. Когда я уходил, еда на столике стояла нетронутая. – Увидимся в восемь. Если что, звони мне в редакцию.

– Да, – сказала она. – Пока.

Почти весь день я провел в архиве, делая кое-какие выписки насчет прошлых антикоммунистических расследований и подбирая материал на людей, вовлеченных в слушания, которые начинались в четверг. Салу я избегал, надеясь, что сам он не станет меня разыскивать и пытать про Шено. В шесть вечера из Майами позвонил Лоттерман с указаниями для Шварца, как вести редакционные дела; кроме того, он сообщил, что вернется в пятницу, да еще с «хорошими новостями». Означать это могло только одно: он нашел денег, газета еще побарахтается, и я пока что не безработный.

Ушел я примерно в семь. Делать было нечего, а оказаться втянутым в компанию, направлявшуюся к Алу, мне не хотелось. Я спустился по черной лестнице и скользнул в свою машину словно какой-то беглый вор. В районе Сантурсы я переехал собаку, но останавливаться не стал. Шено еще спала, когда я открыл дверь в квартиру.

Я сделал бутербродов, наварил кофе побольше, и, пока я гремел на кухне, она проснулась.

– Привет, – тихо сказала она.

– Привет, – не оборачиваясь, буркнул я, вскрыл банку консервированного супа и поставил ее на плиту подогреться. – Есть чего-нибудь будешь?

– Да, наверное, – сказала она, садясь в постели. – Давай я приготовлю.

– Да все уже готово. Как самочувствие?

– Лучше. Много лучше.

Я перенес к дивану бутерброд с ветчиной и тарелку супа. Бекон с яичницей для завтрака так и продолжали стоять на прежнем месте; все выглядело холодным и гадким. Я переменил блюда, расставив новую еду.

Она вскинула лицо и улыбнулась.

– Пол, ты самый добрый человек на свете.

– Никакой я не добрый, – сказал я по дороге на кухню. – Просто несколько обалдевший.

– Почему? Из-за того, что случилось?

Свой ужин я отнес к столу возле окна и сел.

– Ну да. Понимаешь, твои выкрута… э-э… твое поведение в последние дни было… малопонятным, мягко выражаясь.

Она опустила взгляд на руки.

– Почему ты меня впустил?

Я пожал плечами.

– А что, ты думала, я мог бы тебя прогнать?

– По-разному думала. Я же не знала, как ты к этому отнесешься.

– Вот и я не знал, – ответил я.

Шено вдруг вскинула лицо.

– Я понятия не имела, что мне делать! – выпалила она. – Я когда села на тот самолет, то мечтала, чтоб он разбился! Чтоб мы взорвались и упали в океан!

– А откуда у тебя авиабилет появился? У тебя вроде и денег-то не было.

Вопрос свой я задал не подумавши, и едва слова сорвались с языка, как я об этом пожалел.

Она опешила, а потом залилась слезами.

– Мне его купили, – всхлипывала она. – У меня же ни цента… и… и я…

– Ладно, ладно, проехали, – торопливо сказал я. – Это я так просто спросил. Играл в журналиста.

Шено уронила лицо в ладони и продолжала рыдать. Мне пришлось продолжить ужин, пока она не успокоилась, и лишь потом я вновь на нее посмотрел.

– Слушай, давай начнем все с чистого листа, а? Я просто буду считать, что у тебя были неприятности, и никаких вопросов задавать не стану, о’кей?

Она кивнула, не поднимая глаз.

– Единственное, чего хотелось бы прояснить, – добавил я, – так это насчет твоих планов на будущее. Начиная с этого момента. – Тут мне пришлось торопливо добавить: – Чтобы я знал, чем и как помочь.

Она шмыгнула носом.

– А что думает Фриц?

– Ну-у… – помялся я. – В последний раз, как я его видел, он весельем не отличался. Конечно, это было в воскресенье, и мы с ним на пару страдали… а впрочем, он, наверное, уже поправился.

Она подняла лицо.

– А что там случилось? Он подрался?

Я молча на нее уставился.

– Не смотри так на меня! – взвизгнула Шено. – Я не помню!

Я дернул плечом.

– Ну, знаешь…

– Последнее, что я помню, – сказала она, вновь заливаясь слезами, – это когда мы заходили в тот дом… А потом ничего не помню, до следующего дня!

Она упала на диван и рыдала… м-м… довольно долго. Я тем временем сходил на кухню, налил себе чашку кофе. Искушала мысль отвезти ее к Йимону и высадить прямо на дороге за его домиком. Поигравшись с этой идеей, я наконец решил, что лучше с ним сначала поговорить – на предмет его настроений. Почем знать, а вдруг он ей руки переломает, когда она заявится глухой ночью и выдаст эту тошнотную историю? Даже того немногого, что она сказала, вполне хватило убить остатки надежды, что все случившееся было дурацкой ошибкой, и сейчас я уже ничего не хотел слышать. Чем раньше я от нее избавлюсь, тем лучше. Если завтра не увижу Йимона в городе, то сразу после работы поеду к нему домой.

В конечном итоге она перестала рыдать и уснула. Я устроился возле окна и читал, попивая ром, пока не стали слипаться глаза. Тогда я подвинул ее на одну половину дивана и тихонько растянулся рядом.

Когда я проснулся следующим утром, Шено уже возилась на кухне.

– Моя очередь что-нибудь сделать, – сказала она, ослепительно улыбаясь. – Ты просто садись, я все принесу.

Действительно, она дала мне стакан апельсинового сока, потом большую порцию омлета; мы вдвоем устроились на кровати и поели. Она выглядела раскованной и все говорила о том, как приберется в квартире к моему возвращению с работы. Мне, конечно, полагалось бы сказать ей, что я намерен поговорить с Йимоном и вечером сдать ее с рук на руки, но сама эта мысль заставляла чувствовать себя людоедом. «Да ну к черту, – подумал я. – Какой вообще смысл ее предупреждать? Поставь перед фактом – и все дела».

Кофе она доставила на подносике.

– А сразу после этого я пойду в душ… Можно?

Я рассмеялся.

– Ну уж нет, Шено. Категорически запрещаю.

Она улыбнулась, а когда допила кофе, пошла в ванную, и я услышал шум воды. Я отправился на кухню за второй чашкой кофе. Было неловко расхаживать только в трусах, и я решил одеться, пока она не вышла. Впрочем, сначала я спустился за газетой, а когда вернулся, то услышал, как она зовет меня из ванной:

– Пол, ты не мог бы зайти на минутку?

Я повиновался и распахнул дверь, полагая, что занавеску-то она, конечно, задернула. Меня ждал большой сюрприз – и ее ослепительная улыбка.

– Я опять чувствую себя человеком! Ну, как я тебе? Хороша?

Она вышла из-под потока воды и дерзко взглянула мне в лицо, вскинув руки словно фотомодель, демонстрирующая новое и необычное мыло. В ее позе было столько диковинного самолюбования – как у нимфетки, – что я невольно расхохотался.

– Давай сюда, – весело сказала Шено. – Здесь так чудесно!

Я подавился смехом, и наступила неловкая тишина. Где-то на задворках сознания гулко ударил гонг, а затем мелодраматический голос возвестил: «На этом заканчиваются похождения Поля Кемпа, Журналиста-Выпивохи. Он распознал признаки, увидел симптомы, но оказался слишком похотлив, чтобы вовремя отпрыгнуть в сторону». Звучная органная музыка, нечто вроде пародии на похоронный марш – и в следующую секунду я уже спускал трусы и лез под душ. Помню, как ее миниатюрные намыленные руки гладили мне спину; веки я держал плотно сжатыми, пока моя душа безнадежно сражалась с пахом, а затем я попросту сдался как утопающий, и наши тела увлажнили простыни.

Она лежала раскинувшись, с умиротворенной улыбкой на лице, еще мокрая после душа, когда я наконец отправился на работу. Всю дорогу я вел машину подобно слепцу, бормоча себе под нос и мотая головой, как беглец, которого все-таки настигли.

Войдя в редакцию, на своем столе я обнаружил две вещи: небольшую книжку, озаглавленную «72 верных способа позабавиться», и записку с просьбой Сандерсона ему перезвонить.

У Шварца я уточнил, нет ли каких заданий. Ничего такого не имелось, поэтому я спустился попить кофе, на всякий случай отойдя на парочку кварталов подальше, чтобы не наскочить на Салу. И еще я ждал, что в любую секунду в редакцию ворвется Йимон. На приведение мыслей в порядок ушло некоторое время, но в конечном итоге я решил для себя, что сегодняшнее утро попросту не имело место быть. Ничего не изменилось. Я поговорю с Йимоном и сбагрю ее с рук. Если он не появится в городе, я к нему сам съезжу после работы.

Вновь обретя самообладание, я вернулся в редакцию. В полтретьего пришлось отправиться в «Карибский Хилтон» ради интервью с одним конгрессменом, который прилетел в связи с антикоммунистическим расследованием. Я проговорил с ним часа два. Мы сидели на террасе и пили ромовый пунш, а когда я поднялся уходить, он поблагодарил меня «за важные сведения».

– О’кей, сенатор, – сказал я. – И вам спасибо за интервью… Гвоздь номера.

Вернувшись на место, я еле-еле сумел выдавить четыре параграфа из всей нашей беседы.

Затем я позвонил Сандерсону.

– Как там наша брошюрка? – спросил он.

– Блин!

– Черт возьми, Пол, ты ведь обещал мне черновой вариант на текущей неделе. Да ты хуже Йимона!

– Ну ладно, ладно, – устало сказал я. – Хал, у меня тут все вверх тормашками. Я тебе ее на выходных представлю… ну, или в понедельник.

– Случилось чего? – спросил он.

– Да не важно, – ответил я. – К вечеру все утрясу… и займусь брошюркой, о’кей?

Не успел я повесить трубку, как меня подозвал Шварц.

– Жуткая авария на Байамонском шоссе, – сообщил он, протягивая мне листок с какими-то каракулями. – А Салы нигде нет… Ты с камерой обращаться умеешь?

– Ясное дело, – кивнул я. – Пойду возьму парочку «никонов» из фотокомнаты.

– Мудрая мысль. Бери все.

Я гнал по Байамонскому шоссе, пока не увидел красные «маячки» кареты «скорой помощи». Прибыл я вовремя и успел заснять один из трупов, лежащий в пыли возле перевернутого грузовика. По какай-то загадочной причине тот выехал на встречную полосу и лоб в лоб столкнулся с рейсовым автобусом. Я задал несколько вопросов, поболтал с полицией и помчался в редакцию составлять заметку. Печатал я с дикой скоростью, чтобы поскорее закончить и отправиться…

И вдруг я понял, что к Йимону не попаду. Вся моя торопливость объяснялась очень просто: я хотел пораньше вернуться домой. Провел весь день как на иголках, так что сейчас, когда дело шло к вечеру, я мысленно простонал, когда правда вылезла наружу и уставилась мне в лицо.

Я отдал заметку и спустился к машине, прикидывая, не стоит ли заглянуть на «Алов дворик»: вдруг Йимон там? Однако домой тянула другая, громадная и могучая вещь. Я направился было к Алу, но потом, неожиданно для себя, свернул в сторону Кондадо и старался ни о чем не думать, пока не остановился напротив дома.

Шено была в одной из моих рубашек, которая висела на ней подобно коротенькому пеньюару. Весело улыбнулась моему появлению и встала с постели приготовить мне выпить. Подол рубашки бесстыже развевался вокруг ее бедер, когда она вприпрыжку отправилась на кухню.

Я чувствовал себя разбитым наголову. Несколько минут мерил шагами комнату, едва обращая внимание на ее счастливый лепет, потом сдался окончательно, подошел к постели и скинул одежду. Я набросился на нее с такой жестокой жадностью, что ее улыбка немедленно погасла, и все превратилось в отчаянное барахтанье. Она лягала ногами воздух, взвизгивала, прогибалась в поясе и извивалась, когда меня наконец прорвало и я попросту рухнул ничком в полнейшем изнеможении. В конечном итоге она тоже сдалась, обвила ногами мои бедра, закинула руки мне за шею и принялась плакать.

Я приподнялся на локтях и посмотрел сверху вниз.

– Что такое?

Не открывая глаз, Шено помотала головой.

– Не получается, – всхлипнула она. – Кажется, вот-вот, еще чуточку… а не получается.

Я смотрел на нее и не знал, что сказать. Потом ткнулся лицом в подушку и простонал. Так мы полежали – долго, – а потом она встала и пошла готовить ужин, пока я читал «Майами геральд».

Следующим утром я поехал к Йимону. Я сам не знал, что ему сказать, и поэтому мысленно перечислял его вредные качества, чтобы потом врать, не мучаясь угрызениями совести. Впрочем, я с трудом мог заставить себя поверить, что в конце дороги меня поджидает сволочь. Жаркая, умиротворяющая красота океана, песка и зеленых, подернутых золотом пальм, совершенно сбила меня с этого настроя, так что к появлению возле его дома я ощущал себя подлым разложенцем.

Йимон сидел голышом в патио и попивал кофе, читая книжку. Я подъехал к домику и вылез. Он повернул голову, улыбнулся.

– Что новенького?

– Шено вернулась, – сказал я. – Сидит у меня.

– Вернулась? Когда?

– Вчера… Я думал привезти ее, но потом решил сначала с тобой поговорить.

– Ну и… что там случилось? Она тебе рассказала?

– Так, местами. В общем, хорошего мало.

Он не сводил с меня глаз.

– И что же она собирается теперь делать?

– Не знаю, – сказал я, испытывая все большую и большую нервозность. – Слушай… хочешь, я ее сейчас привезу?

Йимон бросил взгляд на море, потом вновь на меня.

– К черту! Оставь себе… вместе с моими поздравлениями.

– Ты это… не заводись. Она взяла да и пожаловала. И в ужасном виде, между прочим.

– Да кого это волнует?

– В общем… – медленно сказал я, – она послала меня за своими вещами.

– Да ради бога, – ответил он, отрываясь от стула. Зашел в домик и принялся все выкидывать на улицу. По большей части ее шмотки, но попадались и кое-какие зеркальца, коробочки и стеклянные штучки, которые звенели, разбиваясь о бетон.

Я шагнул к двери.

– Эй, полегче! Ты совсем обалдел?!

Йимон появился с чемоданом и швырнул его к машине.

– Пшел вон отсюда! – рявкнул он. – Вы с ней на пару отлично споетесь!

Я скомкал ее одежду в одну кучу, запихнул на заднее сиденье, а он молча стоял и смотрел.

Наконец, все собрав, я распахнул дверцу и сел.

– Позвони мне в редакцию. Не сразу, когда остынешь. У меня и без того голова кругом идет.

Йимон подарил мне такой взгляд, что я сразу врубил заднюю передачу и выжал газ. Как я и подозревал, разговор не удался, и теперь мне хотелось побыстрее убраться подальше, пока дело не обернулось еще хуже. Я гнал изо всех сил, и мой маленький «фольксваген» прыгал на рытвинах как джип, выбрасывая громадные облака пыли. Время подходило к полудню, пекло стояло жуткое. Море накатывало на дюны, от болота шел пар, застивший солнце и вызывавший жжение в глазах. Я промчался мимо кольмады Хесуса Лопо; старик пялился на меня, облокотившись на прилавок, да еще с таким видом, будто знал всю эту историю и ничуть не удивлялся.

Шено мыла посуду. Она оглянулась через плечо и улыбнулась.

– Смотри-ка, вернулся… А знаешь, я не была уверена, что вновь тебя увижу.

– Он обиделся, – сказал я, вываливая ворох вещей на диван.

Шено рассмеялась, но печально, и у меня на душе стало еще гаже.

– Бедный Фриц. Он так и останется ребенком.

– Ага, – буркнул я и отправился вниз за следующей партией.

Восемнадцать

По дороге на работу следующим утром я заскочил в «Алов дворик» и обнаружил там Салу. Он пил пиво, пролистывая свежий номер «Life en Español»[38]. Я заказал на кухне кувшинчик рома со льдом и присел за его столик.

– Что, всё свои снимочки ищешь? – спросил я, кивая на журнал.

– Да, как же, – проворчал он. – Никогда не напечатают… Сандерсон говорит, их планировали еще прошлой осенью ставить.

– Да какая тебе разница? – сказал я. – Деньги тебе платят? Ну и все.

Он отбросил журнал и откинулся на спинку стула.

– Это только половина дела. Заработать-то я могу в любой момент.

Мы молча посидели, затем он вскинул глаза.

– A-а, что за дерьмовое место… хуже не придумаешь. – Он полез в нагрудный кармашек за сигаретами. – Похоже, настало времечко старине Роберту валить отсюда.

Я улыбнулся.

– Я тебе говорю, Кемп, осталось недолго. Сегодня возвращается Лоттерман, и я не удивлюсь, если он свернет газету к полуночи. – Сала покивал головой. – Как только получу чек на руки, помчусь в банк обналичивать.

– Ну, не знаю, – сказал я. – Шварц говорит, что денег он нашел.

Сала покачал головой.

– Бедняжка Фриц так и будет приходить на работу, даже когда вместо редакции кегельбан откроют. – Он хмыкнул. – А какие другие варианты? «Эль кегельбан «Мечта борзописца», с Мобергом в роли бармена. Может, Шварца наймут рекламные тексты сочинять… – Он крикнул в сторону кухни, заказывая пару пива, затем вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. – Четыре, – крикнул он вдогонку. – И включите наконец этот проклятый кондиционер!

– И придется мне уносить ноги с этого островка. Я кое-кого знаю в Мехико… может, там чего выгорит. – Сала усмехнулся. – По крайней мере, я точно знаю, что там есть женщины.

– Да брось ты, – сказал я. – Женщин и здесь полно, тебе только зад надо от стула отклеить.

Он вскинул лицо.

– Знаешь, Кемп, мне кажется, ты бабник.

Я расхохотался.

– Почему?

– «Почему»! – вскричал он. – А то я не вижу! Я с самого начала это подозревал… ты отбил девушку у Йимона.

– Чего?!

– И не надо отнекиваться. Йимон сюда приходил. И рассказал мне всю подлую историю.

– Да ты очумел! Шено просто сама взяла и объявилась у меня. Ей вообще некуда было идти.

Он ухмыльнулся.

– Могла бы ко мне переехать… Я по крайней мере человек приличный.

Я фыркнул.

– И кончил бы тем, что ее укокошил.

– А ты, надо полагать, на полу спишь? – ответил он. – Я же видел ту квартирку, Кемп. Я же видел, что там только одна постель. Так что нечего мне тут доброго самаритянина изображать.

– Засунь своего самаритянина знаешь куда? – вспылил я. – Ты на этом сексе вообще помешался, с тобой разговаривать невозможно!

Он рассмеялся.

– Ну-ну, Кемп, успокойся, не надо истерик. Я знаю, что ты ее не тронул, ты же не из того теста… – Сала вновь засмеялся и заказал еще четыре пива.

– Заявляю официально, – сказал я. – Я собрался отправить ее в Нью-Йорк.

– Пожалуй, так оно лучше всего, – кивнул он. – Если девчонка сбегает с оравой бушменов, жди от нее только неприятностей.

– Я тебе уже говорил, что и как там случилось. Ни с кем она не сбегала.

Он устало покачал головой:

– Ладно, проехали. Мне это вообще до лампочки. Делай что хочешь. У меня своей головной боли предостаточно.

Появилось пиво, и я бросил взгляд на часы.

– Смотри-ка, почти полдень. А ты что, на работу не собираешься?

– Пойду, когда достаточно заряжусь, – ответил он. – Да и ты тоже выпей… нам все равно до понедельника не дотянуть.

Мы просидели еще часа три, потом отправились в редакцию. Лоттерман вернулся из поездки, но пока что куда-то отошел. Наконец, вернувшись к пяти, он собрал всех нас в середине зала, а сам забрался на стол.

– Солдаты! Вы будет счастливы узнать, что проклятый и никчемный Сегарра наконец-то уволился. Он был самый жуткий сачок из всех, кто только побывал в этом месте, да к тому же и педик… С этого момента все у нас будет в порядке.

Несколько смешков, затем – тишина.

– Но это лишь часть хороших новостей, – широко улыбаясь, продолжил Лоттерман. – Полагаю, все вы в курсе, что в последнее время газета много не зарабатывала… Что ж, клянусь Богом, об этом беспокоиться уже не надо! – Он сделал паузу и обвел нас глазами. – Наверное, слышали про Даниэля Стайна? Он мой старинный друг и, начиная со следующего понедельника, владеет половиной всего издания. Я зашел к нему в офис и сказал: «Дан, я хочу, чтобы моя газета оставалась живой», а он сказал: «Эд, сколько тебе нужно?». И все дела. Сейчас его адвокаты занимаются документами и приедут сюда в понедельник, чтобы я все подписал. – Лоттерман нервно поерзал. – Знаю, ребята, вы надеялись получить сегодня свои чеки, и мне очень не хочется ломать вам планы на выходные, но согласно нашей с Даном договоренности я не имею права выдавать деньги, пока не подпишу те бумажки… Словом, зарплаты не будет до понедельника. – Он быстро покивал. – Разумеется, если кому-то надо немного перехватить, он всегда может занять у меня… потому как я не хочу, ребята, чтобы вы страдали от жажды.

Кое-кто рассмеялся, но тут с другого конца комнаты донесся голос Салы.

– Я про этого Стайна наслышан, – сказал он. – Вы уверены, что он нас не кинет?

Лоттерман жестом отмел вопрос в сторону.

– Ну конечно, Боб, я уверен. Мы с Даном старинные друзья.

– У меня тут на выходных светит одно серьезное дельце, – сказал Сала, – так что если вы не против, я прямо сейчас взял бы у вас взаймы весь мой чек – и вам ничего не надо будет платить мне в понедельник.

Лоттерман вытаращил глаза.

– Вы к чему клоните?

– А чего тут непонятного? – пожал плечами Сала. – Я хочу одолжить у вас сто двадцать пять монет до понедельника.

– Это смешно! – выкрикнул Лоттерман.

– Смешно? Черта с два! Вы не забыли, что я работал в Майами? Я знаю, кто такой Стайн. Он получил срок за растрату. – Сала сделал длинную затяжку. – Да и потом, еще неизвестно, буду ли я здесь в понедельник.

– Как это «неизвестно»? – взвизгнул Лоттерман. – Вы что, увольняетесь?!

– Этого я не говорил, – ответил Сала.

– Ну вот что, Боб! – разорался Лоттерман. – Я не знаю, что вы тут затеяли: то ли, дескать, «ухожу», то ли «не ухожу»!.. Вы вообще за кого себя держите?

Сала позволил себе слабую улыбку.

– Не кричите, Эд, а то мы все нервничать начинаем. Я всего-то попросил взаймы.

Лоттерман спрыгнул со стола.

– Поговорим у меня в кабинете, – бросил он через плечо. – Кемп, вы следующий. – Он покрутил рукой в воздухе. – Все, ребята, возвращаемся к работе.

Сала прошел за ним внутрь. Я остался стоять и услышал, как Шварц сказал: «Ужас какой… Я уже не знаю, чему верить».

– Верь в худшее, – посоветовал я.

К нам подбежал Моберг.

– Он не имеет права! Ни зарплаты, ни выходного пособия… Мы не можем такого терпеть!

Распахнулась дверь кабинета, вышел Сала с крайне недовольным видом. За его спиной появился Лоттерман и позвал меня. Дождался, когда я войду, потом тщательно закрыл дверь.

– Пол, – сказал он. – Ну что мне с ними делать?

Я молча смотрел, не вполне улавливая, к чему он клонит.

– Я уже на грани. Вы единственный, с кем я могу говорить… остальные просто стервятники.

– Отчего же, – сказал я. – Я стервятник похлеще некоторых.

– Неправда, – выпалил Лоттерман. – Вы ленивы, но в вас нет сволочизма… как в вонючке Сале! – Он брызгал слюной от злости. – Нет, вы только подумайте! Нес тут какой-то бред! Вы когда-нибудь слышали подобное?

Я пожал плечами.

– Да как сказать…

– Мне этих мерзавцев надо как-то усмирить. Потому что мы в дерьме по уши… Стайн загнал меня в угол. – Он поднял лицо и несколько раз кивнул. – Если я не сумею удержать газету на плаву, ее закроют и продадут за бесценок. А я попаду в долговую яму.

– Неприятная перспектива…

Лоттерман горько рассмеялся.

– Да вы и половины всей истории не знаете! – Тут его голос приобрел сердечные нотки, стал многозначительным. – Словом, вам их надо как-то убедить, собрать в команду. Вы должны сказать им, что надо держаться вместе… или мы загнемся!

– Загнемся? – переспросил я.

Он энергично кивнул.

– В точку.

– Ну-у… – медленно начал я, – это довольно стремная идея. Вы сами-то как думаете: что мне ответит Сала, если я к нему подойду и заявлю, мол, оставайся в «Дейли ньюс» или загнешься? – Я поколебался. – Или, если на то пошло, что скажет Шварц, или Вандервиц… или даже Моберг?

Лоттерман опустил взгляд.

– М-да, пожалуй, все они разбегутся… как Сегарра. – Он грохнул кулаком по столу. – Прохиндей! Скользкий извращенец! Ведь он не просто уволился, а растрезвонил об этом по всему Сан-Хуану! Ко мне то и дело подкатывают: дескать, ходят слухи, что газета вот-вот обанкротится! Вот почему пришлось лететь в Майами… Ведь здесь мне никто не даст теперь и цента!.. Ах, как же меня подставила эта сладкоречивая ящерица!..

Меня подмывало спросить, на кой ляд он тогда вообще брал Сегарру на работу – или зачем выпускал третьесортную газетенку, когда мог бы хотя бы попытаться сделать что-то стоящее, – но как-то вдруг я почувствовал, что устал от Лоттермана. Он был дутым издателем – и сам этого не знал. Вечно тявкал что-то насчет Свободной Прессы, и что Газета-Должна-Жить, но даже если б ему дали миллион долларов и всю свободу в мире, он и тогда бы выпускал бездарнейшую кустарщину, – на первоклассную вещь у него не хватало мозгов. Всего лишь очередное суетливое «пустое место», имя которым легион и которые маршируют колоннами под стягами людей великих и куда более достойных. Свобода, Истина, Честь… Можно высыпать сотню подобных слов, и за каждым из них соберется по тысяче людей-пустышек, напыщенных и самодовольных паразитов, махающих флагами в одной руке, в то время как вторую они протягивают под столом, жадно шевеля пальцами…

Я поднялся.

– Эд, – сказал я, впервые обращаясь к нему по имени, – я, пожалуй, увольняюсь.

Он тупо уставился мне в лицо.

– Ага, – добавил я. – В понедельник зайду за своим чеком, а потом, наверное, устрою себе небольшой отдых.

Лоттерман выпрыгнул из-за стола и кинулся на меня.

– Ты! Сучий йельский прощелыга! Мне твоя наглость уже вот посюда! – Он принялся толкать меня на выход. – Ты уволен! Убирайся к чертовой матери, пока я тебя за решетку не посадил! – Он выпихнул меня в редакционный зал и в бешенстве захлопнул за собой дверь.

Я добрел до своего стола и расхохотался, когда Сала спросил, что произошло.

– Да ну его!.. Я ему сказал, что увольняюсь, вот он и психанул.

– Что ж, – кивнул Сала, – видать, пришел конец. Он пообещал мне месячную зарплату, если я скажу народу, будто Лоттерман выгнал Сегарру, потому что он педик… Сказал, что выплатит из своего собственного кармана, если Стайн попытается зажать.

– Вот ведь дешевая скотина, – заметил я, – мне не предложил ни цента. – Я рассмеялся. – Конечно, он вел себя так, словно собирался дать мне место Сегарры… до понедельника.

– Да уж, в понедельник у нас наступит час «Ч». Ему придется раскошелиться, если он и впрямь хочет оставить газету на плаву. – Сала покачал головой. – Хотя я лично так не думаю. Надо полагать, он ее уже продал этому Стайну. А впрочем, какая разница? Если Лоттерман не может платить зарплату, с ним кончено, и не важно, чего он хочет. Одно я знаю точно: если я не получу свой чек в понедельник, у Лоттермана будет самая неиллюстрированная газетенка в Западном полушарии. Завтра с утра приду сюда и вымету весь фотоархив: в нем на девяносто девять процентов мои личные снимки.

– Вот-вот, – одобрительно кивнул я. – Возьми его шантажом. – Тут я улыбнулся. – Понятное дело, при желании он тебя может привлечь за хищение имущества в крупных размерах… или даже вспомнит про твой тысячедолларовый судебный залог…

Сала покачал головой.

– Господи Иисусе, все время вылетает из головы… А ты думаешь, он его оплатил?

– Не знаю. Есть, конечно, шансы, что он его взял обратно, но это вряд ли.

– Ну и черт с ним, – ответил Сала. – Пошли лучше к Алу.

Вечер выпал душный, тяжелый, и меня потянуло напиться до потери пульса.

Мы сидели уже второй час, накачиваясь ромом, когда во дворик ворвался Донован. Он, как выяснилось, весь день провел на каком-то турнире по гольфу и лишь сейчас услыхал новости.

– Что за маразм! Приезжаю я в редакцию, а там один только Шварц, сидит потеет! – Он рухнул на стул. – Так что случилось-то? С нами покончено?

– Ну да, – сказал я. – Раз и навсегда.

Донован угрюмо кивнул.

– А мне еще материал сдавать, – пожаловался он. – Закончить спортивную колонку. – Донован поднялся на выход. – Ладно, вернусь где-то через час, – пообещал он. – Напишу вот эту заметку про гольф – и катись все к черту. Перейду на комиксы.

Мы с Салой продолжили пить, а с возвращением Донована еще прибавили темпу. К полуночи все наклюкались, и я начал подумывать о Шено. После часового размышления я встал и заявил, что еду домой.

На обратном пути я остановился в Кондадо и купил бутылку рома. Когда зашел в квартиру, то увидел, что Шено лежит на кровати – по-прежнему в моей рубашке – и читает «Сердце тьмы».

Я шумно захлопнул дверь и отправился на кухню приготовить выпивку.

– Очнись и прикинь, – бросил я через плечо. – Я сегодня заявил, что ухожу, а мне через две минуты дали пинка под зад.

Она вскинула глаза, улыбнулась.

– И денег больше не будет?

– Ничего больше не будет, – ответил я. – Все, я сваливаю. Сыт по горло.

– Чем? – спросила она.

Я захватил один стакан к дивану.

– Да хотя бы вот этим. Вот одна из вещей, которые мне осточертели. – Я сунул стакан ей в руку, отошел к окну и выглянул на улицу. – А главное, – добавил я, – мне надоело быть пустым местом… Человеком-прилипалой. – Я хмыкнул. – Ты знаешь, что такое рыба-прилипала?

Она помотала головой.

– У них есть такие присоски на брюхе. И они присасываются к акулам… А когда акула нажрется, то им достаются объедки.

Шено хихикнула и отпила глоток.

– Не смешно, – разозлился я. – Ты сама отличный образчик, «экспонат номер один»… Сначала Йимон, теперь я… – Слова вылетели обидные, но я к тому времени разошелся, и мне было плевать. – Да ну к черту, я сам не лучше. Если б ко мне подошел кто-нибудь и заявил: «А скажите-ка нам, мистер Кемп, кто вы по профессии?», я бы так и ответил: «Ну, видите ли, я плаваю в мутной водичке, пока не найду себе кого-нибудь большого и злого… надежного добытчика, так сказать, с boot такими зубами и маленьким животом… и тогда я к нему присасываюсь».

Она смотрела на меня, печально покачивая головой.

– Да-да! – кричал я. – Я алкаш и псих в одном флаконе! Безнадежен! – Я перестал метаться по комнате и посмотрел на нее. – А знаешь что? У тебя самой дела ничуть не лучше, ей-богу. Ты до того тупая, что даже не можешь понять, кто есть кто, где рыба-прилипала, а где нет… – Здесь я вновь взялся расхаживать как лев в клетке. – Ты послала к черту единственного парня на всем этом гребаном острове, у кого нет присосок на брюхе… и тут же вцепилась в меня. В меня! Это ж надо! – Я покачал головой. – Господи, я весь в этих присосках… я так давно подхватываю объедки, что уже позабыл, как выглядит настоящая еда.

Сейчас Шено плакала, но я упорно гнул свое.

– Ты чего вообще собираешься делать? Да что ты вообще умеешь? – Я сходил на кухню за новой выпивкой. – Пора начать думать своим умом. Твои денечки здесь сочтены… если, конечно, ты не собираешься сама платить за квартиру, когда меня уже не будет.

Она все плакала и плакала. Я отошел к окну.

– Кранты старой прилипале… – пробормотал я, чувствуя вдруг жуткую усталость. Я еще немножечко походил по комнате, а потом присел рядом на диван.

Шено затихла и приподнялась на локте.

– Когда ты уезжаешь? – спросила она.

– Не знаю. Возможно, на следующей неделе.

– Куда? – спросила она.

Я пожал плечами.

– Куда-нибудь на новое место.

Она с минуту помолчала.

– А я, наверное, вернусь тогда в Нью-Йорк.

– Ладно, достану тебе авиабилет. Разорюсь, конечно, ну да хрен с ним.

– Не надо ничего. У меня есть деньги.

Я прямо обалдел.

– Так ты же говорила, что даже с Сент-Томаса не могла вернуться, потому что…

– С собой денег не было. Они лежали в том чемодане, который ты привез от Фрица… Я их припрятала, на крайний случаи. – Шено бледно улыбнулась. – Правда, всего лишь сотня долларов…

– Тебе нужны будут деньги, кода ты вернешься в Нью-Йорк.

– Не, не будут. Все равно останется пятьдесят, и… – она поколебалась, – и я, наверное, вернусь к родителям. В Коннектикут.

– А-а, – сказал я, – ну тогда ладно.

Шено придвинулась поближе и положила голову мне на грудь.

– Это ужасно, – всхлипнула она, – но мне больше некуда идти.

Я обнял ее за плечи. Мне тоже было непонятно, куда бы она могла пойти – или зачем. Или чем она там будет заниматься.

– А можно мне здесь пожить до твоего отъезда?

Я сжал ей плечо и притянул к себе.

– Да, конечно. Если не спасуешь.

– А?

Я усмехнулся и встал на ноги.

– Я говорю, если тебя не пугает все это сумасшествие… Ты не против, если я разденусь догола и напьюсь?

Она хихикнула.

– А я?

– Да валяй, – сказал я, сбрасывая одежду. – Какая разница?

Я еще приготовил по стакану и захватил бутылку к нам на прикроватный столик. Потом включил вентилятор, погасил свет, и мы пили в темноте. Я подложил себе под спину подушки, а она устроила голову у меня на груди. Тишина стояла такая, что на улице, наверное, было слышно позвякивание льда у меня в стакане. Луна сияла в окне, и я рассматривал выражение лица Шено, удивляясь про себя, как ей удается выглядеть такой безмятежной и довольной.

Спустя некоторое время я протянул руку за бутылкой и добавил себе в стакан. По ходу дела немножко рому пролилось мне на живот, и Шено нагнулась, чтобы слизнуть капли. От прикосновения ее языка меня пробила дрожь, и, поразмыслив пару секунд, я вновь взял бутылку и полил себе на ногу. Шено вскинула глаза, улыбнулась, словно мы затеяли с ней какую-то необычную проказу, после чего наклонилась и занялась тщательным вылизыванием.

Девятнадцать

Следующим утром мы встали рано. Пока Шено принимала душ, я съездил к гостинице купить газет. Первым делом «Таймс» и «Триб»[39], чтобы у нас было что почитать, а затем, прикинув ситуацию, добавил к ним два экземпляра «Сан-Хуан дейли ньюс», потому как по всему выходило, что это ее последний-распоследний выпуск. Я решил оставить один себе на память.

Позавтракали мы, сидя за столом у окна, потом пили кофе и просматривали газеты. То утро было единственным на моей памяти, когда я испытывал умиротворение в своем новом жилище, и от этой мысли стало не по себе, потому что переехал-то я сюда именно за этим. Я улегся на диван, слушал радио и курил, пока Шено мыла посуду. Из окна тянул свежий бриз, и, выглянув наружу, я до самого горизонта мог видеть красные черепичные крыши, перемежавшиеся кронами деревьев.

Шено опять щеголяла в моей рубашке, и я понаблюдал за тем, как трепещет и подпрыгивает подол над ее ягодицами, когда она ходит по кухне. Через некоторое время я слез с кровати, подкрался к ней и, приподняв рубашку, в обе ладони взял ее крепенький огузок. Она взвизгнула, вихрем обернулась – и прильнула ко мне, заливаясь смехом. Я ее обнял и игриво натянул подол рубашки поверх ее головы. Мы стояли покачиваясь, а потом я подхватил ее на руки и перенес в постель, где мы неспешно и со вкусом занялись любовью.

Я вышел из дому задолго до полудня, однако солнце уже палило так, словно день был в самом разгаре. Ведя машину вдоль пляжа, я вспомнил, какими чудесными казались мне утренние часы, когда я только-только появился в Сан-Хуане. Есть что-то свежее и хрусткое в раннем карибском утре; предвкушение какого-то события, которое вот-вот должно произойти – чуть дальше по улице или сразу за поворотом… Всякий раз, оглядываясь назад на эти месяцы и пытаясь отделить славное времечко от гнусного, я думаю о поручениях, которые мне давали на утро, когда я брал у Салы машину и с ревом несся по бульвару, усаженному раскидистыми деревьями. Я вспоминаю, как дрожал подо мной крошечный «фиат» и как ударяло в лицо жаркое солнце, когда я выскакивал из тени на залитый солнцем участок дороги; я вспоминаю белизну моей сорочки и шелест шелкового галстука, трепещущего на ветру возле головы; охотно проседающую под ногой педаль газа и резкий рывок по встречке, когда мне хотелось обогнать какой-нибудь грузовик и успеть вписаться в сигнал светофора…

А потом опять вывернуть на бульвар с пальмами, вдарить по тормозам – чтоб до визга покрышек; откинуть солнечный козырек с присобаченным пропуском «Пресса» и оставить машину под ближайшим знаком «Парковка запрещена». Ворваться в вестибюль, на ходу натягивая пиджак от черного, с иголочки, костюма и, помахивая камерой, нахально глазеть на смазливую секретаршу, пока она звонит боссу, чтобы проверить нашу договоренность насчет интервью. Затем плавная поездка в мягко подрагивающем лифте куда-то на верхний этаж, к роскошному кабинету… широкая улыбка, расшаркивания, высокопарная беседа, черный кофе из серебряного кофейника… несколько поспешных снимков на балконе… белоснежные зубы, твердое рукопожатие… вновь лифт – и пулей дальше.

По дороге в редакцию, с набитым записями карманом, я останавливался у какого-нибудь пляжного ресторанчика, заказывал клубный сандвич с бутылкой пива, усаживался в тени и читал газеты, задумываясь над сумасшествием новостей… или просто откидывался на спинку стула, с вожделением поглядывая на соски под цветастыми купальниками и прикидывая, сколько из них мне светит собрать в свою коллекцию за эту неделю…

Вот такими были славные утренние часы, когда солнце светило жарко, а воздух бодрил и много чего обещал, когда казалось, что вот-вот в мои руки попадет Настоящее Дело: надо лишь чуточку ускориться, и тогда ты сможешь перехватить эту яркую и неуловимую вещь, что всегда опережает тебя на шаг.

А потом наступал полдень, и утро блекло, усыхало, скукоживалось подобно утраченной мечте. Градом лил пот – вот уж пытка из пыток! – а день был забит мертвыми останками всех этих желанных, но не состоявшихся вещей, которые не выносили жары. Когда солнце напрочь выжигало иллюзии, я мог видеть это место таким, как оно есть – дешевым, угрюмым и крикливо-показным… ничего хорошего от него ждать не приходилось.

Порой на закате, когда тянет расслабиться и не думать про всеобщее загнивание, Бог-старьевщик набирал пригоршню увядших утренних надежд и развешивал их так, что ты только руками разводил: видит око, да зуб неймет; они висели на ветру, позвякивая, как хрустальные колокольчики, и напоминали тебе о той вещи, которая так тебе и не далась – и не дастся никогда. Тут хоть на стенку лезь; единственный способ обуздать эту муку состоял в том, что надо сидеть в баре до заката и ромом вымывать призраков из собственной души. А зачастую было куда проще вообще не ждать, так что заливка за воротник начиналась в полдень. Впрочем, как помнится, это мало чем помогало, разве что иногда день заканчивался чуть быстрее…

Свернув на Кайе-О’Лири, перед входом в «Алов дворик» я увидел машину Салы, а рядом – скутер Йимона. На меня накатило нечто вроде паники. Я проехал мимо, не поворачивая головы, пока не скрылся за холмом. Еще некоторое время покатался, пытаясь сообразить, что делать; при любом раскладе выходило, что я змея подколодная. Это я не к тому, что не испытывал чувства абсолютной правоты в своих поступках, – просто не мог представить, что вот войду и усядусь напротив Йимона. Чем больше я об этом думал, тем гаже себя чувствовал. «Что ж, коли так, не заняться ли частной практикой? Вывесим табличку «П. Кемп, журналист-алкоголик, прилипала и змея. Часы приема: с полудня до заката, кроме понедельников»».

Огибая Плаза-Колон, я застрял позади тележки торговца фруктами и раздраженно засигналил.

– Эй ты, нацист вонючий! – проорал я. – А ну прочь с дороги!

Настроение ни к черту. Чувство юмора пробуксовывает. Пора сваливать с улиц.

Я направился в клуб при «Кондадо-Бич», где окопался за громадным стеклянным столом, что стоял на террасе под сине-красно-желтым зонтом от солнца. И следующие несколько часов провел за чтением «Негра с «Нарцисса»», подмечая кое-какие моменты для моего опуса на тему «Расцвета и гибели «Сан-Хуан дейли ньюс». Я считал себя изрядным умницей, однако предисловие Конрада испугало меня настолько, что я потерял всю надежду хоть когда-нибудь перестать быть нулем без палочки…

«Впрочем, только не сегодня», – подумал я. Сегодня у нас день особый, мы ему еще накрутим хвост. Устроим пикничок. Возьмем шампанского. С Шено на пляж – и пустимся во все тяжкие… Настроение тут же взыграло. Я подозвал официанта и заказал два роскошных ленча навынос, с омарами и манго.

* * *

Когда я вернулся, дом был пуст. От Шено не осталось и следа. В квартире стояла сверхъестественная тишина. Заброшенность.

И тут я увидел бумажку, вставленную в мою пишмашинку: полдесятка строк на листке из блокнота с эмблемой «Дейли ньюс» и ярко-алым пятном губной помады над моим именем.

Милый Пол!

Я больше не могу. Мой рейс в шесть. Люби меня. Мы с тобой друзья навеки. Будем пить ром и танцевать нагими. Приезжай ко мне в Нью-Йорк. Тебя ждет сюрприз, и не один.

С любовью, Шено

Я взглянул на часы: пятнадцать минут седьмого. Слишком поздно мчаться в аэропорт. «А, ладно, – решил я. – Разыщу ее в Нью-Йорке».

Я сел на кровать и осушил бутылку шампанского. На душе скребли кошки, так что я придумал пойти купаться. Отправился к поселку Луиза, на пустой пляж. Прибой разошелся не на шутку, и, раздеваясь, я испытывал страх, смешанный с предвкушением. Я рыбкой нырнул в откатывавшую волну и позволил ей унести меня в море. Через несколько минут белый гребень подхватил меня, повлек торпедой к берегу и, закрутив как дохлую рыбину, вышвырнул на песок, да с такой силой, что я потом несколько дней мучался болями в саднившей спине.

Такое я проделал несколько раз, кидаясь в волну и поджидая, когда очередной накат вынесет меня обратно на берег.

Когда я выдохся, было уже темно, и весь пляж кишел насекомыми, многомиллионной армией песчаных блох, напичканных микробами и недоступных глазу. Ковыляя к машине, я чувствовал густой черный привкус во рту.

Двадцать

Понедельник был решающим днем, и напряжение уже поджидало меня, едва я открыл глаза. Я опять проспал, и дело шло к полудню. После завтрака на скорую руку я заторопился в редакцию.

Моберг читал у входа какое-то пришпиленное к двери объявление. Многословное, путаное, но про крайней мере из него становилось понятно, что в связи с банкротством газета передана в другие руки на условиях управления спорным имуществом и что теперь все претензии к бывшим владельцам должны рассматриваться фирмой «Стайн энтерпрайзис» из Майами, штат Флорида.

Моберг закончил читать и обернулся ко мне.

– Это бессовестно. Надо бы снести дверь да разграбить это место. Мне деньги нужны, у меня всего-то десять долларов. – И не успел я его остановить, как он ногой выбил стекло. – Пошли, – скомандовал он, уже ступая внутрь. – Я знаю, где он держит деньги на мелкие расходы.

Внезапно задребезжал звонок, и я дернул Моберга обратно.

– Дурень ты! Из-за тебя сигнализация сработала. Уносим ноги, пока «фараоны» не пожаловали.

Мы помчались к Алу, где нашли всех остальных. Народ собрался вокруг самого большого стола и возбужденно спорил. Моросивший дождь заставил сгрудиться вместе; судя по разговору, решался вопрос, как прикончить Лоттермана.

– Вот ведь свинья, – сказал Моберг. – Мог ведь заплатить нам в пятницу. У него куча денег, я сам видел.

Сала расхохотался.

– У Гитлера тоже была куча денег, да только он никогда не платил по счетам.

Шварц мрачно покачал головой.

– Эх, мне бы ему в кабинет попасть… Надо кое-куда позвонить. – Он многозначительно кивнул. – Международные звонки… Париж, Кения, Токио…

– Зачем же в Токио? – спросил Моберг. – Тебя там прикончат.

– Это тебя там прикончат, – ответил Шварц. – Я лично в чужие дела нос не сую.

Моберг помотал головой.

– У меня-то есть друзья в Токио. А вот ты никогда себе друзей не найдешь… потому что тупой.

– Вонючий алкаш! – выкрикнул Шварц, внезапно вскакивая на ноги. – Еще одно слово, и я тебе рожу начищу!

Моберг непринужденно рассмеялся.

– У тебя крыша едет. Сходи подставь головку под холодную воду.

Шварц мигом обогнул стол и размахнулся наотмашь, словно хотел швырнуть бейсбольный мяч. Моберг запросто смог бы увернуться – если бы обладал хоть какими-то рефлексами, – но остался сидеть и в результате слетел со стула.

Суровое зрелище, ничего не скажешь, и Шварц был явно доволен собой.

– Урок тебе на будущее, – заявил он, направляясь к выходу. – До встречи, парни. Рядом с этим алкашом я уже находиться не могу.

Моберг осклабился и плюнул ему вслед.

– Скоро вернусь, – сообщил он нам. – Хочу повидать одну юбку в Рио-Педрас… Деньги нужны.

Сала проводил его взглядом, печально кивая головой.

– Да уж, встречал я немало уродов в своей жизни, но этот хлеще всех.

– Брось, – сказал я. – Моберг твой друг. Не забывай.

Вечером мы отправились на прием в саду, организованный Ромовой Лигой и Торгово-промышленной палатой Сан-Хуана, чтобы воздать должное духу американской стипендиальной помощи. Дом оказался вычурным, громадным, весь в белой штукатурке и с раскидистым садом. Заявилась примерно сотня гостей, причем большинство в формальных одеяниях. По одну сторону сада располагался длинный бар, и я немедленно туда направился. Там мне встретился Донован, полностью поглощенный выпивкой. Он украдкой откинул полу пиджака и показал мне нож за поясом.

– Видал? Мы готовы.

«Готовы? – подумал я. – К чему готовы? Полоснуть Лоттермана по горлу?».

В саду было полно богатых знаменитостей и заезжих стипендиатов. Тут я заприметил Йимона: он стоял в сторонке от толпы, обняв за плечи необыкновенно красивую девушку. У них с собой была пинта джин-тоника на двоих, и они заливались хрипловатым смехом. Сегодня Йимон носил черные нейлоновые перчатки – зловещий признак. «Господи, – подумал я, – эти дураки уже прошли в Зазеркалье». Надо бы держаться подальше.

Вечеринку организовали со знанием дела. На террасе трудился оркестрик, в который раз наяривавший мексиканское «Солнышко мое ненаглядное». Этой мелодии они придали безумный вальсирующий темп; стоило им только закончить, как танцующие пары требовали еще. Уж не знаю почему, но именно эту картинку я помню, пожалуй, лучше всего, когда речь заходит о Пуэрто-Рико. Чувственный зеленый сад в окружении пальм и кирпичной ограды; длинная стойка, полная бутылок и ведерок со льдом, а за ней бармен – весь в белом; толпа пожилого народа в смокингах и ярких вечерних туалетах, мирно беседующая на лужайке. Теплый карибский вечер, когда время течет медленно и на почтительном удалении.

На плечо легла чья-то рука.

– Лоттерман здесь, – сообщил Сала. – Сейчас мы его прищучим.

Ровно в ту же секунду раздался дикий вопль. Я посмотрел в противоположный конец сада – там царила какая-то суматоха. Очередной вопль, и я узнал голос Моберга. Он визжал:

– Эй, посторонись! Щас я его… иииааа!

Я подскочил вовремя и успел увидеть, как на траве ворочается Моберг. Над ним стоял Лоттерман и потрясал кулаком.

– Вонючая падаль! Прикончить меня захотел!

Моберг медленно встал и отряхнулся.

– Чтоб ты сдох, – огрызнулся он. – Сдох как крыса. Ты и есть крыса!

Лоттермана трясло; его лицо побагровело. Он быстро шагнул к Мобергу и ударил еще раз, отшвырнув спиной на каких-то людей, не успевших убраться с пути. Возле меня раздался смешок, и кто-то сказал: «Один из его же ребят захотел вытряхнуть из Эда денег. Нет, вы только посмотрите!».

Лоттерман орал что-то несвязное и вовсю молотил Моберга, вбивая его в гущу толпы. Тот кричал караул, а потом чуть не сшиб с ног идущего навстречу Йимона. Йимон смел его с пути и что-то выкрикнул Лоттерману. Я успел разобрать только: «А ну-ка…».

Физиономия Лоттермана перекосилась от изумления, и он стоял недвижно как бревно, когда Йимон заехал ему в глаз, отбросив футов на шесть. Лоттерман дико взмахнул руками и рухнул, заливаясь кровью, хлеставшей из глазниц и обоих ушей. Тут я боковым зрением приметил какую-то темную фигуру, которая метнулась поперек всего сада и врезалась в эту группу подобно пушечному ядру. Все повалились как кегли, однако Донован первым вскочил на ноги. На его лице плавала улыбка берсеркера, когда он схватил одного из мужчин за голову и приложил о соседнее дерево. Йимон тем временем успел вытащить Лоттермана из-под другого гостя и теперь мутузил почем зря, словно боксерскую грушу.

Толпа в панике рассыпалась.

– Звоните в полицию! – крикнул какой-то мужчина.

В мою сторону ковыляла морщинистая старушенция в платье без бретелек и блеяла:

– Отвезите меня домой! Домой! Мне страшно!

Я бочком протиснулся сквозь толпу, стараясь привлекать как можно меньше внимания. Добравшись до двери, посмотрел назад и увидел кучку мужчин, стоявших над распластанным Лоттерманом и осенявших себя крестом. «Вон они!» – раздался чей-то выкрик, и я повернул голову в направлении указующего перста. Там колыхались ветки кустов, стоял треск сучьев, а потом я разглядел Донована с Йимоном, перелезавших через ограду.

Один из мужчин кинулся в дом.

– Они сбегают! – вопил он. – Скорей полицию! Я за ними прослежу!

Я выскользнул в дверь и припустил бегом к моей машине. Кажется, неподалеку раздался стрекот мотороллера Йимона, хотя я не уверен. Пожалуй, правильней всего сейчас метнуться к Алу и там во всеуслышание заявить, что, дескать, вечеринка мне надоела и я давно с нее свалил, чтобы пропустить парочку пива во «Фламбойан-лаундж». Алиби, конечно, хилое, если меня успели здесь узнать, но другого выбора не оставалось.

Я просидел там минут пятнадцать, когда появился Сала. Его трясло. Подбежав к моему столику, он заявил громким шепотом:

– Обалдеть! Я несся как угорелый через весь город. Даже не знаю, чего теперь делать.

И огляделся, желая удостовериться, что мы одни.

Я рассмеялся, непринужденно откидываясь на спинку стула:

– Да, конечно, скукотища страшенная.

– Скукотища?! – Он вытаращил глаза. – Ты что, ничего не слышал?! У Лоттермана был сердечный приступ… Он мертв!

Я навалился грудью на столик.

– Да ты что? Кто тебе сказал?

– Так я же там был! Его на моих глазах забрала «скорая». Эх, ты бы видел… Бабы визжат, «фараоны» на каждом шагу… Моберга повязали. – Он раскурил сигарету. – А нас, как ты знаешь, выпустили на поруки… Все, приплыли мы.

В окне моей квартиры горел свет, и я бросился вверх по лестнице. Уже из прихожей я услышал звук воды в душе. Дверь в ванную была прикрыта, но я решительно ее распахнул. Занавеска отдернулась, и на меня уставился Йимон.

– Кемп? – сказал он, щурясь сквозь пар. – Кто это, черт возьми?

– Да чтоб тебе провалиться! – крикнул я. – Ты как сюда вообще попал?!

– Окно было открыто. Мне нужно у тебя перекантоваться. До утра… На моем скутере накрылась фара.

– Сволочь тупая! Да тебя, наверное, уже за убийство ищут! У Лоттермана разрыв сердца! Он труп!

Йимон выпрыгнул из-под душа и обернул полотенце вокруг бедер.

– Ни хрена себе, – пробормотал он. – Это ж мне надо уносить ноги…

– Где Донован? – потребовал я. – За ним тоже охотятся.

Он покачал головой.

– Не знаю. Мы по дороге врезались в припаркованную машину. Он сказал, что собирается в аэропорт.

Я взглянул на часы. Почти полдвенадцатого.

– Ты где свой скутер оставил? – спросил я.

Он ткнул пальцем в сторону тыльного торца здания.

– Там, за углом. Еле доехал, без фары-то.

Я простонал.

– Господи, ты же меня за собой в тюрягу тащишь! А ну одевайся – и вон отсюда.

Езды до аэропорта минут десять, но едва мы тронулись, как хлынул тропический ливень: как-никак, сезон дождей, пожаловали муссоны. Пришлось остановиться и поднять крышу, хотя пока возились, успели вымокнуть до нитки.

От хлеставшей воды мы будто ослепли. В нескольких дюймах над головой барабанной дробью грохотала крыша; покрышки шипели на мокрой мостовой.

Мы свернули на длинную дорогу к аэропорту. Преодолев где-то полпути до терминала, я бросил взгляд влево и увидел, как разгоняется громадный авиалайнер с эмблемой «Пан-Ам» на фюзеляже. В одном из иллюминаторов вроде бы мелькнула физиономия Донована; он щерился в ухмылке и махал нам рукой. Самолет оторвался от ВПП и пронесся мимо нас с оглушительным ревом – крылатый левиафан, полный света и людей, которых ждет Нью-Йорк. Я тормознул, и мы молча следили, как он набирает высоту, закладывает крутой разворот над пальмовыми джунглями и, наконец, растворяется в ночном небе над морем, оставив по себе лишь крошечный красный светлячок в окружении звезд.

– Ну вот, – сказал я. – Сподобились.

Йимон все стоял и пялился вслед самолету.

– Так это что, последний?

– Ага, – кивнул я. – Следующий рейс только в девять тридцать утра.

Помолчав, он сказал:

– Придется, видно, ехать обратно.

Я повернул к нему лицо.

– Что значит «обратно»? Ты, дружок, с таким же успехом можешь сдаться сейчас, как и завтра утром.

Он посмотрел на дождь, нервно огляделся по сторонам.

– Проклятие… Мне надо просто свалить с этого острова – не больше, но и не меньше.

Я на минутку призадумался, а потом вспомнил про паром между Фархадо и Сент-Томасом. Насколько мне было известно, он отходил ежедневно в восемь утра. Мы решили туда отправиться и переночевать в каком-нибудь дешевом номере «Гранд-отеля». А потом… скатертью дорога Йимону – у меня своих забот полон рот.

До Фархадо миль сорок, но дорога оказалась хорошая, да и торопиться было некуда, так что я вел машину легко и непринужденно. Ливень кончился; ночь пахла свежестью. Мы подняли крышу и по очереди отхлебывали из бутылки.

– Черт-те что, – наконец сказал Йимон. – Никак не думал, что придется бежать в Южную Америку в одном костюме и с сотней долларов в кармане.

Он обмяк в кресле и вроде даже расплакался. Слева от дороги, в сотне ярдов, шумел прибой. Справа высился конус Эль-Юнке: черный силуэт на фоне зловещего неба.

Было уже половина второго, когда мы добрались до съезда в сторону Фархад о. Городишко как вымер: темно и ни единой души на улицах. Мы объехали пустынную центральную площадь и свернули к паромному причалу. Рядом обнаружилась небольшая гостиница; я остановил машину у входа, а Йимон пошел внутрь снимать номер.

Через несколько минут он вернулся и залез в машину.

– Что ж, – негромко сказал он. – Я вроде в порядке. Паром отходит в восемь.

Похоже, ему хотелось еще немножко посидеть рядом; я раскурил сигарету и попытался расслабиться. В городе стояла такая тишина, что любой звук казался опасно усиленным. К примеру, когда Йимон, передавая мне бутылку с ромом, нечаянно задел ею рулевое колесо, я подскочил как от выстрела.

Он тихо рассмеялся.

– Да не дергайся ты. Тебе-то чего беспокоиться…

Да я и не беспокоился – просто было сильно не по себе. Что-то жутковатое витало в воздухе, будто сам Господь Бог в припадке омерзения решил стереть нас с лица земли. Кругом все рушилось; каких-то несколько часов назад я завтракал с Шено в солнечной умиротворенности моей квартирки. А потом отправился встречать день и с головой бултыхнулся в оргию смертоубийства, визга и звона стекла. День заканчивался столь же бессмысленно, как и начался. После исчезновения Йимона поднимется, конечно, шум, но шум этот будет традиционным, привычным, с которым можно справиться… никаких внезапных вулканических извержений, которые швыряют из стороны в сторону.

Я не мог вспомнить, где и как все эти перипетии начались, но вот заканчивались они здесь, в Фархад о, в темной кляксе на карте, на краю света. Йимон уезжал, я возвращался обратно; определенно это был конец – но конец чего, я так и не понимал.

Я закурил очередную сигарету и подумал про других людей, прикинул, чем они могут сейчас заниматься, пока я сижу здесь, на глухой улочке Фархадо, попивая ром на пару с человеком, который с завтрашнего утра станет числиться убийцей в розыске.

Йимон вручил мне бутылку и вылез из машины.

– Что ж, Пол, до встречи… Бог знает где.

Я перегнулся через сиденье и выставил ладонь.

– Наверное, в Нью-Йорке.

– Ты сколько еще будешь здесь? – спросил он.

– Недолго.

Он пожал мне руку в последний раз.

– Ладно, Кемп. Спасибо за все… Ты парень что надо.

– А, – отмахнулся я, заводя мотор. – Мы все парни что надо, когда надираемся.

– Да мы и не пили, – сказал он.

– За себя говори. Не то сдал бы тебя с потрохами.

– Херня.

Я включил передачу; машина тронулась.

– Ладно, Фриц. Удачи.

– Ага, – кивнул он. – Это тебе удачи.

Мне пришлось рулить до угла, чтобы развернуться, и на обратном пути я вновь проехал мимо него и помахал рукой. Йимон брел в сторону парома. Я притормозил на углу и обернулся, желая узнать, что он собрался делать. Тогда я видел его последний раз, и картинка четко врезалась в память. Йимон дошел до края причала и встал возле деревянного фонарного столба, глядя в море. Единственное живое существо в мертвом карибском городе: высокая фигура в мятом костюме «Палм-бич», его единственном костюме, ныне вывалянном в пыли и траве, с разбухшими карманами… Он стоял в одиночестве на краю света и думал свои думы. Я вновь помахал рукой, пусть он и стоял, повернувшись спиной, пару раз просигналил и на полной скорости покинул этот город.

Двадцать один

По дороге домой я сделал остановку, чтобы купить несколько утренних газет, и на первой полосе «El Diario» с изумлением увидел фото Йимона под крупным заголовком «Matanza en Rio Piedras»[40]. Это был увеличенный фрагмент того снимка, который был сделан после нашего ареста и избиения. «Ну вот, – сказал я себе. – Пиши пропало».

Я добрался домой и позвонил в «Пан-Ам», чтобы забронировать место на утренний рейс. Затем упаковал вещи. Не разбирая – шмотки, книжки, мою пухлую папку с вырезками из «Дейли ньюс» – все подряд рассовал по двум спортивным сумкам, отставил их в сторону, положил сверху пишмашинку, а потом бритвенный набор. Вот они все, мои суетные пожитки, жалкие плоды десятилетней одиссеи, которая начинала отчетливо отдавать полным фиаско. Уже у самой двери я вспомнил, что надо бы захватить бутылочку «Rum Superior» для Шено.

Оставалось еще убить где-то часа три, да и чек обналичить. Как мне было известно, это можно сделать у Ала, однако я подозревал, что там меня поджидают «фараоны». Впрочем, я решил рискнуть и очень аккуратно пересек Кондадо, затем по дамбе въехал в Старый город.

В «Аловом дворике» было безлюдно, лишь Сала сидел в одиночестве во дворике. Когда я подошел к столику, он вскинул глаза.

– Кемп!.. Я себя чувствую столетним старцем.

– А тебе сколько? – спросил я. – Тридцать? Тридцать один?

– Тридцать. Как раз в прошлом месяце стукнуло.

– Это ерунда, – заметил я. – Ты прикинь, на сколько я себя чувствую… Мне-то почти тридцать два.

Он покрутил головой.

– Вот уж не думал, что когда-то доживу до тридцатника. Не знаю почему, просто так казалось.

Я усмехнулся.

– А я и не задумывался.

– Ну, – сказал он, – теперь надо молиться богу, чтобы не дотянуть до сорока… Просто представить себе не могу, что бы я стал тогда делать.

– Ничего, еще будет время, – сказал я. – Мы с тобой перевалили через хребет, Роберт. Теперь нас ждет спуск по буеракам и колдобинам.

Он откинулся на спинку стула и промолчал. Брезжил рассвет, но Нельсон Отто до сих пор бренчал на своем пианино. Он играл «Лауру», и печальные ноты, выплывая из дворика, цеплялись за ветки деревьев, усаживаясь на них как птицы, что слишком устали для полета. Ночь выпала душная, почти безветренная, но я ощущал холодный пот в корнях волос. От нечего делать я притушил сигарету о рукав моей голубой рубашки-оксфордки.

Сала заказал еще выпивки, и Трубочист притащил четыре рома, заверив, что это за счет заведения. Мы его поблагодарили и просидели с полчаса, не проронив ни слова. Со стороны порта доносилось тягучее позвякивание колокола на причаливающем судне, а где-то в городе проревел мотоцикл, пустив эхо по узким улочкам холма до Кайе-О’Лири. В соседнем доме то громче, то тише звучали чьи-то голоса; в баре дальше по улице гремел музыкальный автомат. Звуки ночного Сан-Хуана, плывущие через город на струях влажного воздуха; звуки жизни и движения, звуки тех, кто готовит себя к новому дню, и тех, кто опустил руки; звук надежды и звук отчаянного барахтанья, а за ними – негромкое, мертвое тиканье тысяч алчных часов, одинокий метроном времени, текущего в долгой карибской ночи.

Примечания

1

патио (исп.) – открытый внутренний дворик.

2

дайм – десять центов.

3

Urbanización (исп.) – квартал новостроек; жилой массив.

4

En masse (фр.) – толпой; скопом.

5

Люс, Генри Робинсон (1898–1967): издатель «Тайм», журнала «Форчун», иллюстрированного еженедельника «Лайф». Закоренелый консерватор республиканского толка.

6

«Да, в Пуэрто-Рико хорошо… ах, очень хорошо, да… много ха-ха, да…» (исп.)

7

«Холодное кокосовое молоко» (исп.).

8

Никель – монета в 5 центов.

9

Да, вот «Новости» (исп.).

10

Джозеф Крейтер (род. 1889) – нью-йоркский судья, пропавший без вести в августе 1930-го. Дело было настолько шумным, что в Америке его имя стало нарицательным.

11

«Продуктовый магазин Хесуса Лопо» (исп.).

12

«Первый комплект» (жарг.) – маска, трубка и ласты.

13

Янки, гринго (исп.).

14

Ироническое название бейсбола в латино-американских странах (Доминиканская Республика, Пуэрто-Рико, Куба (до 1959 года) и т. д.). Эта импортированная из США игра расцвела на местной почве благодаря спонсорам – крупнейшим предприятиям по переработке сахарного тростника.

15

Рай (исп.).

16

Young Men’s Christian Association – Христианская ассоциация молодых людей, одна из крупнейших молодёжных организаций в мире.

17

Оливер Уэнделл Холмс-мл. (1841–1935) – член Верховного суда, один из наиболее часто цитируемых юристов за всю историю США.

18

Разговорное название городской тюрьмы в районе Манхэттена.

19

Деревенщина (исп.).

20

Прозвище сезонных с/х рабочих (первоначально из Оклахомы). Здесь: временщики.

21

Городок Фахардо – один из наиболее популярных пуэрториканских курортов. В частности, здесь расположен крупнейший на Карибах яхтенный клуб «Пуэрто-дель-рэй».

22

«Таверна «Козлы» (исп.).

23

Бывшая городская тюрьма (до 1976 г.) на бульваре Пасео-де-ла-принсеса. Сейчас там размещается офис крупнейшего в Пуэрто-Рико турагентства.

24

Фульхенсио Батиста-и-Сальдивар (1901–1973) – кубинский диктатор (до 1959 г.).

25

«Благотворительный и покровительствующий орден лосей США» – мужская патриотическая и благотворительная организация, свыше 1 млн. членов.

26

Острые мясные пирожки из защипываемого тонкого теста, как домашние пельмени. Жарятся во фритюре.

27

Разговорное название Тихоокеанского побережья США.

28

Фламбойан (исп.) – сорт тропического дерева с ярко-красными цветами (др. названия: делоникс королевский или огненное дерево).

29

Большое спасибо (исп.).

30

Завтра; как-нибудь потом (исп.).

31

Продуктовый магазинчик (исп.).

32

Легендарная эскадрилья американских инструкторов-добровольцев, воевавших с японцами на стороне Китая (декабрь 1941 – июль 1942). Также одноименный фильм (1942) с Джоном Уэйном в главной роли.

33

Престижный частный колледж высшей ступени (г. Норт-хэмптон, штат Массачусетс), преимущественно для женщин.

34

В морской традиции т. н. «отходный флаг» (белый квадрат по центру синего поля). В современном Международном своде сигналов именуется «Папа»; на пришвартованных судах означает: «Все на борт; судно готовится к отходу».

35

В курсе событий (фр.).

36

Сколько? (исп.)

37

Здесь: «черт знает что» (исп.).

38

«Лайф на испанском».

39

«Чикаго трибюн» (разговорное сокращение).

40

«Бойня в Рио-Пьедрас» (исп.).

Content

Хантер С. Томпсон
Ромовый дневник

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Примечания