Инга Андрианова

По ту сторону

Пролог

«Жизнь — приключение длиною в жизнь…».

Мудрость ушлых.

Антон и Нина не любили друг друга. Нырнув с головой в столичную жизнь и оставаясь в душе типичными провинциалами, они довольно быстро нашли общий язык и стали жить вместе. Как все московские студенты шестидесятых, они бродили по ночным проспектам, пели под гитару и под перезвон трамваев бегали в закусочную, когда от голода сводило живот.

Чтобы прокормиться в чужом городе, Антон устроился грузчиком в колбасный цех и регулярно подворовывал батоны, которые потом с гордостью вынимал из штанов под визг и хохот соседей по общежитию. Было шумно и весело. Со всей страны, словно горные ручьи в столичный ВУЗ стекались жизнелюбивые, напористые потоки, чтобы спустя пять лет вынырнуть где-нибудь в поселках Крайнего Севера или аулах Средней Азии в качестве молодых амбициозных и не очень амбициозных специалистов.

Зима пришла под утро, запорошила, обезличила аллеи, накрыла тонким пледом набережные и парки. Из окна потянуло стужей и недозрелыми яблоками, в воздухе зазвенела, заискрилась кисея. В груди поселился вздох. В этот момент Нина поняла, что ждет ребенка.

В предрассветной гулкой тишине эта новость была как удар снежка о мутное стекло. Радость открытия и трепет ожидания миновали юное сердце Нины, она тихо застонала и откинулась на подушку. «Как глупо! Как не вовремя!». Промаявшись в постели до рассвета, Нина совсем пала духом и потеряла способность принимать решения. Врачей она панически боялась и посещала по мере надобности, как неизбежное зло, таблетки отродясь не глотала, потому как организм имела крепкий, а здоровье — отменное.

Нина встала с кровати, подошла к окну, уткнулась лбом в холодное стекло: «Теперь придется пропускать учебу. Уж лучше бы не подтвердилось…».

В подобных случаях надежды оправдываются редко, а вот прогнозы — часто. Друзья, возникшие невесть откуда, охотно лезут в душу, участвуют в судьбе заблудшей. Слова их звучат убаюкивающе и по-родительски заботливо. Как правило, все эти люди знают уйму аналогичных историй, примеров из жизни. Все они готовы поделиться, помочь, поддержать на проектной стадии. Все они выглядят мудрецами и, только оказавшись в схожей ситуации, безвозвратно теряют апломб.

Находясь в ступоре, Нина слушала невнимательно, кивала всем подряд и часто невпопад. Антон был холоден и категоричен. Перспектива отцовства и жена на сносях не входили в его безупречный проект. «Поступай, как знаешь, материально поддержу», — на этом диалог двух любящих сердец иссяк.

Таблетки были гадкими на вкус, вызывали изжогу и бесконечную жажду. Семинары проплывали под шторм в ушах и муть в глазах. Головные боли, тошнота и рези выкачивали остаток сил. Никак не получалось согреться. Внешний мир с его новогодней мишурой, брызгами смеха и ароматом хвои стучался в окна, проносился в метро, шуршал юбками по мраморным ступеням, манил, искрился беззаботной праздничной шумихой, но никак не давал приблизиться, заглянуть в себя, сделаться его частью.

Таблетки полетели в помойное ведро вместе с надеждой на спасенье. Куранты пробили Новый год…

Пробуждение

Когда душным июльским утром первые лучи прорезали дымку над Москвой-рекой, акушерская бригада родильного дома № 7 приняла на свет младенца с тазовым предлежанием.

— Девочка у тебя, 3 500. Но имей в виду, у ребенка асимметрия лица и косолапость стоп. Смотреть будешь?

— Нет.

Нина лежала, уставившись в потолок, и повторяла пересохшими губами: «Пускай она умрет! Пускай ее не станет!».

«Она не должна жить!», — как заведенная твердила Нина, пока сон не навалился густой тягучей пустотой.

Когда детей привезли на кормление, Нина склонилась над спящей девочкой, вгляделась в ее крохотное личико:

— Нет, это не асимметрия. Это гематома — она же задом шла, вот ее и сплющило. Теперь посмотрим ножки… Так, пальчики на месте: один, два, три… всего десять. А что же не так со ступнями? Девочки, дайте посмотреть ваши ножки! Ну, надо же, совсем как у моей! У всех одинаковые! Чего ж они говорят «косолапость стоп»? Зачем они такое сказали?

— А ты их больше слушай! Вон в соседней палате вообще щипцами доставали, представляешь, какая там симметрия!

— Господи, а я себе такого напридумывала! Нормальная девчонка, только рыжая очень, кудри огняные как шерсть у коровы.

— Да что ты, Нин, такое про ребенка говоришь! Ну рыжая, и что? У них цвет волос еще десять раз поменяется.

— Да я ничего, просто перепугалась…

— Ты бы лучше ее покормила, молока, небось, на всю палату хватит.

На выписку Антон опоздал — стоял в Детском Мире за ползунками. Нина угрюмо топталась на месте, глотала обиду и горькие слезы, в то время как счастливые и глупые папаши баюкали свой самый главный груз. Получалось у всех одинаково: кулечки мяукали и расползались, банты съезжали на сторону, а мамки, побросав цветы, метались вокруг возмущенных младенцев, подтыкая пеленки и прикрывая розовые пятки.

В общежитии было тихо — студенты разъехались по домам, и только на кухне сиротливо сопел забытый кем-то чайник, из дальней комнаты звучали сигналы точного времени. Нина положила дочку на кровать, вышла на балкон и шумно вдохнула запах листвы: «Вот я и мама… Интересно, что я должна при этом чувствовать? Моя мать родила шестерых, и каждый раз у нее по-особому светились глаза, похоже, она что-то ощущала. Знать бы только, что…»

Кормление — пеленки — кормление — пеленки — вот лейтмотив матерей-одиночек. Антон, и без того не рвущийся в отцы, узнав пол ребенка, утратил к нему интерес. Наследника не вышло, чего же напрягаться? Поход на молочную кухню стал для Антона и подвигом отцовства, и оправданием вечных отлучек, и поводом сбежать на преферанс. Случалось, он не возвращался до утра, тогда, скрипя зубами и проклиная всю мужскую братию, Нина хватала орущий кулек и по трамвайным путям бежала на детскую кухню.

Близилась зимняя сессия. Ученый люд шуршал конспектами, дымил в институтских курилках. Преподаватели с надутыми щеками и статью королевских индюков курсировали вдоль аудиторий. С каждым днем пополнялась их свита — ширилась армия прогульщиков и подхалимов. Шел активный обмен информацией на тему «вшивости» того или иного «препода», растекались агентурные данные о пристрастиях и пунктиках местных светил.

«Санаева терпеть не может беременных, а Высоцкая — курящих. К Бахрушеву не вздумайте надевать мини, он вообще не по женской части».

Было скользко и пасмурно, Нина спешила домой — нужно было пристроить ребенка и успеть на экзамен. Принимала старуха Елизарова, родственница бессмертного вождя, своенравная и заносчивая. Студенток она не любила, замужних презирала, а тех, кто по ходу дела успел обзавестись потомством, смачно и размеренно топила по всем вопросам. «Бальзака, у Бальзака, Оноре де Бальзака», — словно мантру твердила Нина. Разведка донесла, что мадам осилила всю Человеческую комедию и помешана на ударениях. «Сейчас за угол, и я дома» — в этот момент Нину что-то толкнуло и отбросило, словно куклу, в грязный рыхлый сугроб. Ступня подвернулась, с ладони закапала кровь, из авоськи посыпались битые стекла. Нина пошевелила ногой и поморщилась. Два молодых человека подхватили Нину под руки, какая-то тетка заныла противным фальцетом:

— Смотри, куда идешь. Темно ведь, гололед! Чего тебя на рельсы понесло? Чуть под трамвай не попала! Чего болит? Идти-то можешь? Ой, а молока-то как жалко! И пальто все испачкала! Ты руку-то держи на весу, а то пальто зальешь. Молодые люди тебя проводят. Давайте, молодые люди, чего встали?

— Не надо меня провожать, я уже дома, — сквозь слезы выдавила Нина и побежала к общежитию, вытряхивая на ходу проклятые осколки.

Она прошла по комнате, нервным движением сорвала с веревки сухую пеленку, отерла ладонь:

— Сил моих больше нет! Жить хочу, спать хочу, тишины хочу! — шумно выдохнула, склонилась над спящей дочерью и долго смотрела, как та, распустив слюни, чмокает губами.

Медленно и уверенно она спеленала ребенка, сложила в сумку паспорт, свидетельство о рождении и, немного подумав, студенческий билет, подхватила притихшую дочь и решительно вышла из комнаты.

В приюте ее не осуждали, не отговаривали, не пытались вразумить, молча выслушали путаные объяснения и также молча оформили бумаги. Нянечка, взяла ребенка на руки, посмотрела на Нину то ли с горечью, то ли с печалью и исчезла за белой облупившейся дверью, а секунду спустя до Нины долетел истошный детский крик, тот самый, от которого у добрых матерей кровь стынет в жилах.

В тот день Нина сдала экзамен по мировой литературе. Не смотря на ошибки в ударении и задолженности по семинарам, профессору Елизаровой понравилась молодая целеустремленная студентка с решительным и твердым взглядом.

Студенческие каникулы… благословенная пора! Сессия позади, страна шагает в ногу с новой пятилеткой, елки с остатками мишуры уныло торчат из сугробов, под балконами вмерзшее в снег конфетти, на лицах прохожих усталость и уверенность в завтрашнем дне. Но студент — это не просто прохожий, это иная, юная и загадочная формация с голодным и любопытным взором. Студента не спутаешь ни с кем — он представитель едва уловимого духа новизны и тайны непознанного. Из-за плеча у него неизменно торчит глумливая физиономия размытого грядущего, а во взгляде читается еще по-детски бесхитростное желание спасти мир. Зимние каникулы для студента — это сигнал к действию: за эти пару недель обладатель зачетной книжки должен успеть многое: исцелить вселенную от депрессии, а зачахшее человечество — от греха уныния.

Общежитие в очередной раз пустеет, но еще несколько дней в воздухе будет витать дух энтузиазма и морковных котлет.

Антон уехал на родину зализывать экзаменационные проколы, а Нина, получив от матери анафему в конверте, забрала дочь из приюта и отвезла домой в свою многодетную семью. Козье молоко, здоровый деревенский воздух и добрые бабушкины руки впервые подарили Веронике чувство дома. Донбасский говорок да крики петухов стали для девочки первой колыбельной, а любящие глаза согрели ее маленькое сердечко. В этой большой небогатой семье детей любили и растили без лишнего усердия, но внимательно и преданно. Вдобавок к шестерым родным детям семья поднимала мальчишку-сироту, который прибился к ней после войны, да так и остался, не смотря на голод и вопиющую нищету. Дети росли добрыми и бесхитростными, в меру трудягами, в меру оболтусами. Старшие брат и сестра учились в Москве, младшим жизнь уготовила свою особую программу.

Лето в Донбассе — пора жаркая и засушливая, седая угольная пыль мешается с ароматом полыни и давленых абрикосов, образует дивный южный коктейль, который проникает под кожу и остается там на всю жизнь. И каждый раз, услышав южный говорок или мелодию давно забытой песни, ты вспоминаешь пирамиды терриконов и золотые кукурузные поля.

Ника сидела на угольной куче и с важным видом перекладывала камешки с одной стороны на другую. Из-под черной щекастой маски на мир таращились два внимательных зеленых глаза. У ее ног сопел не менее чумазый пес, претендующий на родство с немецкой овчаркой. Он подрагивал брюхом, сгоняя жирных слепней, и тер лапой нос, когда в него залетала порция угольной пыли.

Калитка заскулила и открылась, пес лениво поднял морду и, не вставая, завилял хвостом. Во двор вошла Нина.

— Верка, ты что ли? Как выросла! А толстая какая! Ма, ты чего так Верку раскормила?

— А, приехала, здравствуй, — на пороге показалась маленькая рябая женщина, с большой миской и черными от вишни ногтями, — неси чемодан в дом, а то Рекс-гад погрызет.

Нина присела на корточки возле угольной кучи, стараясь не задеть подолом камни:

— Верка, ты меня помнишь? Пойдешь ко мне на ручки? Ма, ты б ее помыла!

— Тебе надо, ты и помой.

— Давай нагреем воды, я ее в тазу вымою.

— Ты, Нинка в своей Москве совсем заучилась. Вон бочка на солнце нагрелась, возьми воды да вымой девку.

Нина встала, сощурилась, шумно вздохнула:

— А нас распределили на Урал.

— А что, в Москве не оставляют?

— Антона хотели оставить, потом узнали, что он с ребенком, и сразу же перевели.

— Да, Урал далеко…

— Ма, я приехала за Веркой…

— Да ты что! Правда что ли? — мать села на крыльцо, беспомощно опустила руки на подол, — Зачем она тебе?

— Я Верку заберу с собой, — настойчиво повторила Нина, — Антонова родня так хочет.

— Не отдам! — резко ответила мать и посмотрела на Нину с упреком, — Ну, не слушай ты этих хохлов! Ты все равно для них чужая, и Антон тебя бросит с ребенком! Оставь нам Верку — ей здесь хорошо, она к нам привыкла, меня мамой зовет. Езжай на свой Урал, живи там, работай, а девку оставь — не губи ты ребенка!

* * *

Поезд тронулся, и бабка завыла словно раненный зверь. Ника билась в руках у матери и ревела на весь вагон. Пассажиры с любопытством разглядывали молодую симпатичную особу, которая нервно трясла безутешную дочь и что-то грубо кричала в окно бегущей за поездом женщине.

Страна чудес

Урал — волшебная страна. Здесь все незыблемо и первобытно. Безликие города, с их коптящими трубами, карьеры с асбестовой пылью и урановые рудники островками вплетаются в дремотную тайгу, полную звуков и движений.

Когда встает солнце, горы покрываются теплым румянцем, а верхушки сосен вспыхивают каждой иголочкой навстречу высокому небу. Воздух здесь чист и прозрачен, шум листвы в могучих кронах раскатист и тревожен, ручьи журчат веселым смехом, а щедрый птичий хор перекрывает гул летящего над лесом самолета.

Закутанный в колючую проволоку городок без названия ютился у подножия гигантской сопки. Он рос и ширился, грозясь со временем подмять всю высоту, покрыв ее наростами пятиэтажек. Жители усердно вкалывали на урановом предприятии, гордясь невиданными льготами, изобилием на прилавках и статусом таинственности.

Отца распределили в местный институт, а мать довольствовалась самой средней школой — в России женщина всегда плелась в тени.

Родители прошлись по коммуналке, представились соседям по квартире, распаковали свой единственный чемодан и убежали покорять вершины педагогики.

В отсутствие взрослых я почти не скучала: потихоньку разносила жилье, охотилась за сладостями и с большим интересом ждала, кто явится на этот раз; будут меня ругать за добытые и уничтоженные конфеты или на пару со мной разделят трофей? Переломав и разбросав игрушки, я забиралась на окно и начинала ждать гостей. Ближе к обеду мать отпускала с урока одну из своих учениц, чтобы та кормила меня и поднимала мой боевой дух. Такие вылазки считались поощрением, и старшеклассницы из кожи лезли вон, чтобы заслужить очередной отгул. Со мной им было веселее, чем за партой, поэтому уроки истории проходили на высокой ноте, а успеваемость летела в гору. Меня девчонки баловали, водили на прогулки и даже разрешали таскать вишневое варенье, которое от моих грязных пальцев засахаривалось на удивление быстро. Заинтригованные родители никак не могли понять, что происходит с их запасами продуктов, куда девается сгущенка, а вместе с ней и грецкие орехи.

Наступила зима, и мои набеги на фамильные склады прервал Маркиз Дет Сад. Вот где открылся великий омут дошкольной педагогики. Воспитатели называли нас исключительно по фамилии, орали оглушительно и смачно, укладывали спать в кладовке, ставили в угол и обзывали словами, за повторение которых нам часто доставалось от родителей. Но не смотря на все их старания, врожденная любовь к жизни, неистребимый энтузиазм и жажда открытий служили для нас, счастливых советских детей, тем ярким маяком, что вел сквозь ряды инквизиторов и надзирателей к единственному праведному свету.

Наш город развивался, хорошел. На месте тайги вырастали дома. Не прошло и года, как моих родителей, как молодых специалистов, поставили в очередь на отдельное жилье. Умнейший папа прикинул в уме варианты и тут же выписал к себе бабулю. Бабуля бросила родимый дом и ради покорения квадратных метров сменила жаркий климат Черноземья на сумерки Уральских холодов. Таким вот деликатным образом заботы по хозяйству (в которое входила я) легли на бабушкины плечи. Готовила она прекрасно, чистоту блюла педантично, женщиной была твердой и требовательной. Одна беда — она не ладила с невесткой: мало того, что единственный сын женился на кацапке, та еще оказалась грязнулей и лентяйкой. Конфликт двух женщин тлел на малом огне и не возгорался по двум причинам: мать с утра до вечера торчала на работе, а вернувшись домой, принимала тяжелый характер свекрови в надежде на жилье и скорый отъезд зловредной старухи.

Маркиз Дет Сад ушел в небытие, и бабушка взялась за мой откорм и воспитание.

Мы много гуляли, бродили по городу, с большим энтузиазмом изучали его географию.

Был солнечный апрельский день. Мы вышли из автобуса, остановились у красивой новостройки.

— Смотри, твой новый дом, — сказала бабушка и хитро улыбнулась.

Фасадом пятиэтажка выходила на тайгу, а тылом на большой покатый холм. С него стекала юная березовая роща.

— Иди за мной! — скомандовала бабушка на своем певучем языке и потянула меня за рукав.

Квартира показалась мне дворцом: диваны и кресла пурпурного цвета, гигантский эркер во всю стену, дубовый стол на терракоте ковра — все было залито янтарным светом. Лучи проникали сквозь паутину листвы, играли тенями, сплетали их в узор и делали пейзаж загадочно — подвижным.

— Ванная! — завопила я и бросилась навстречу гигиене.

Заплыв мой длился больше часа, и продолжался бы еще, не припугни меня бабуля, что если я не выйду из воды, у меня из ушей полезут вербные листья.

Таким образом, наша семья стала обладательницей отдельной двухкомнатной квартиры в живописном районе Урано-Секретенска.

Бабушку со всеми почестями спровадили на Украину, а меня на радостях — в ближайший детский сад. И потянулись долгие безрадостные будни.

Отец рассматривал телесные наказания как неотъемлемую часть воспитания и за любую провинность порол жестоко и с оттяжкой. С поникшей головой я слушала доносы воспитательниц, ловила блеск злорадных глаз и все больше ежилась, предчувствуя акт возмездия. Отца я боялась до дрожи: его рука была тяжелой, разговор — коротким, слова — зловещими, аргументы — мудреными.

Бывало, в бой вступала мать, прикрыв меня своим роскошным телом. В такие дни доставалось обеим. Но рано или поздно порка заканчивалась, из меня выколачивалось очередное искреннее раскаяние, обещание не драться, не плеваться, не писать мимо горшка, питаться тем, что дают, и думать, думать, думать над своим паскудным поведением. Наука засовывать язык себе в задницу через нее же и вколачивалась. Делалось это регулярно, качественно и добротно.

С завидным постоянством отец изобретал все новые педагогические приемы, которые впоследствии осваивал на мне. Кончалось всегда одинаково — поркой и признанием моей полной несостоятельности.

Однажды из старой картонной пудреницы отец смастерил подобие копилки. Родители торжественно отслюнявили мне гривенник, и я тут же ощутила себя президентом собственного фонда. Последующие несколько дней я клянчила деньги в пользу этого фонда то у отца, то у матери и ломала голову над тем, как бы умножить капитал.

Был тихий теплый вечер, ручьи захлебывались талой водой, а птицы весенним вокалом. Мать привела меня на школьный двор и, бросив там, умчалась на какой-то «педсовет». Я поиграла в классики, порисовала на асфальте, ободрала с кустов молодую листву, поскакала на правой, на левой ноге, а когда солнце зашло за тучу и стало прохладно, я бросила скакать и побежала в школу. Какое-то время я бродила по пустынным коридорам, заглядывала в классы, изображала учительницу и пачкала мелом намытую доску. В конце концов я добрела до раздевалки и на полу обнаружила медный пятак. Богатство свалилось на меня так нежданно, что я засунула руку в ближайший карман и выудила оттуда горсть монет. Да, это был настоящий успех! Педагогические карманы одарили меня червонцем, двумя трешками, рублем и кучей звонкой мелочи, которая вдохновляла гораздо больше, чем мятые бумажки. Довольная и беспечная, с руками, полными сокровищ, я вышла в вестибюль под бдительное око поломойки. Тетка отставила швабру в сторонку и произвела классический шмон: вывернула мои карманы, сняла с меня ботинки и тщательно их перетрясла. Свои действия она сопровождала угрозами и требованием сдать подельников. Я не кололась: мои потуги сдать всю шайку целиком и, на худой конец, представить, как выглядит подельник, закончились провалом. Учителя, вернувшиеся с педсовета, наперебой живописали тяготы тюрьмы. Прослушав их мрачную повесть, я поняла, что все они прошли долгий лагерный путь, прежде чем завоевали право обучать советских школьников.

В конце концов меня объявили членом школьной банды, сдали убитой горем матери, наскоро поделили награбленное и растеклись по колбасным отделам ближайших гастрономов.

Мать затащила меня в раздевалку и собственноручно обыскала.

— Не смей никуда уходить! — прошипела она и выскочила за дверь.

От накатившей на меня тоски я запустила руку в ближнее пальто и выудила две хрустящие бумажки. На этот раз улов был небогат — ни блестящих тебе монет, ни радующих душу пятаков! Я повертела бумажки в руках, сунула их к себе в карман и побежала доигрывать партию в классики.

Вечер в семейном кругу прошел оглушительно тихо…

Проснулась я поздно и тут же ощутила мрачный дух, витавший по квартире. Я подкралась к двери и тихонько ее приоткрыла: отец сидел за своим шикарным столом, мать шагами мерила комнату.

— Иди сюда! — велел отец и поднял тяжелые веки.

Я живо вспомнила вчерашний день, а вместе с ним и две хрустящие бумажки.

— Чего ты ждешь? — голос отца выражал нетерпение.

— Мне нужно в туалет.

Я натянула кофту поверх пижамы и жалким кроликом проскакала мимо отца. Едва задвинув за собой щеколду, я сунула руку в карман, достала оттуда злосчастные деньги и с чистой совестью их смыла в унитаз. Освободившись от улик, я выдохнула с облегчением, одернула кофту и вышла к отцу. Мать покосилась на отца, сложила руки на груди, предательски сощурила глаза:

— Теперь рассказывай, что было в школе.

Я долго мямлила, хлюпала носом, переминалась с ноги на ногу и все глубже втягивала шею.

Мои стенания прервал отец:

— А ну-ка выверни карманы!

Увидев, что карманы пусты, отец вскочил с места, завис надо мной, словно коршун:

— Где деньги? Куда ты их спрятала? Неужели ты их спустила в унитаз? — в его глазах был неподдельный интерес.

— У меня ничего нет, папа, — проблеяла я.

Судорога свела горло, а следом отказали связки.

— Ну что ж, не признаешься, это плохо! Но хуже другое. Хуже всего — твой вчерашний поступок.

— Я так больше не буду…

— Я знаю, — тихо ответил отец, — А теперь покажи свои руки!

Я посмотрела на отца и спрятала руки за спину.

— Руки на стол! — крикнул отец и подался вперед.

Я подошла к столу и вытянула руки. Я думала, отец возьмет ремень, но вместо этого он вытащил топор. Я дернулась и дико закричала, а следом закричала мать, но громче и яростнее всех закричал отец:

— Положи руки на стол! С такими грязными руками жить нельзя!

Мать оттолкнула меня от стола, схватила отца за рукав:

— Отдай топор! Отдай немедленно! Ты слышишь!

— Неси копилку! — жутким голосом велел отец, и я мгновенно подчинилась.

— А теперь, — он разрубил копилку пополам, — ты спустишь деньги в унитаз. О копилках забудь навсегда! И по карманам я тебя лазить отучу!

Рубцы и кровоподтеки я зализывала всю неделю и еще месяц вздрагивала по ночам, шарахалась при виде топоров и стороной обходила чужие карманы. Только раз я стащила стеклянные бусы, но наигравшись, вернула хозяйке.

Когда мне исполнилось семь, отец неожиданно повел себя как сноб и определил меня в элитную спецшколу, которую зачем-то называл английской. Директор школы лично проводил отбор: оценивал уровень, определял способности, задатки, короче, снимал сливки с мутного потока претендентов. Я успешно сдала все экзамены и получила гордое право именоваться первоклашкой.

Первого сентября мать отвела меня на школьную линейку, пустила там слезу, похлопала в ладоши и унеслась достраивать свой беспросветный коммунизм.

Наша школа оказалась довольно чопорным местом с большими претензиями и еще большими амбициями. Помимо стандартного набора дисциплин мы изучали ряд предметов на английском языке. Грамматику и орфографию преподавали хорошо, а вот с акцентом выходил конфуз. Двойной железный занавес «страна — закрытый город» не пропускал ни слова иностранной речи, и приходилось бедным педагогам пускать фонетику на самотек. Произношению учил магнитофон и записи все тех же педагогов. Не удивительно, что английский язык звучал из наших уст топорным русским диалектом.

Наша форма а-ля Итон выгодно отличалась от черно-коричневой классики, и все мы страшно гордились своими синими жилетками и золотыми пуговицами на клубных пиджаках.

На этом разногласия кончались, и подобно миллионам школяров, вся курносая сопливая элита городка расползалась по классам, навстречу процеженным фактам, прилизанной под идею научной основе и чудо-педагогам, презиравшим детей.

Уральские морозы — страшный сон, извечная борьба за выживание, когда под стон пурги и вой поземки ты пробиваешься к зданию школы. Порывы, словно битое стекло, секут обветренные щеки, портфель все время валится из рук, потому что пальцы деревенеют и не желают слушаться.

Когда температура падала за тридцать, все городские школы закрывались, во всех остальных случаях приходилось бежать на урок наперегонки с угрозой обморожения. Зарывшись в шубу с головой, мы штурмовали снежные барханы, пригнувшись топали сквозь снег и ветер, пыхтя, взбирались по ступенькам и с грацией снеговиков закатывались в раздевалку. Обледенелые пальчики плохо справлялись с застежками, мы их просовывали в батарею, чтобы тут же отдернуть и, поскуливая от боли, прижать к губам. Здесь в раздевалке, в лабиринтах шуб, дремучих зарослях пальто случались самые жестокие баталии: мальчишки бились в кровь и совершали вылазки в стан девочек.

В первом классе я стала чемпионкой школы по опозданиям. Вместе со мной на это звание претендовал мой одноклассник — Димка Колесников, живший, как и я, на другом конце города. Димка обитал двумя домами дальше, и все же хронически отставал в борьбе за первенство. Автобусы вели себя по-свински: график движения не соблюдали, в назначенное время не являлись. Но только мы с Димкой испытывали на себе все тяготы общественного транспорта, и только мой автобус оказывался самым непорядочным из всех.

Классная дама ругала меня, на чем свет, писала заметки в моем дневнике и грозилась накапать директору. Каждое утро она выставляла меня у доски и требовала покаяний. С упорством Шехерезады, я пела все новые сказки о подлых автобусах и вероломных будильниках. К концу четверти мои утренние опоздания стали событием школьной жизни: их с нетерпением ждал весь класс, и я старалась не повторяться, находить все новые краски и оттенки, чтобы слушатель мой не скучал. Но любой, даже очень большой артист, когда-нибудь терпит фиаско. Так случилось и со мной: очередная сага оказалась менее удачной, и классная дама расторгла контракт. Я головой открыла дверь и, протаранив всю кулису, затормозила о ведро с водой. Нянечка охнула и выронила тряпку.

— За что ж тебя, милая?

Она-то, добрая душа, и зашивала мне колготки, возвращала на место красивые пуговицы и заплетала мокрые косички.

Уроки закончились, и весело размахивая портфелем, я поскакала к матери в совсем другую школу, где не было двоек и злобных училок, где все меня любили, за дверь не выставляли, а в столовке кормили и давали добавку оранжевой подливки. Мой растерзанный вид вызвал переполох, и я тут же во всем созналась. Мать сильно разгневалась и затрубила в рог войны, но тут вступили мудрые коллеги. Они быстро напомнили матери, что сама она поступает не лучше, но только с чужими детьми, повздыхали, поохали и порешили закопать топор.

— Собачья работа! — вздохнули коллеги, — Со всяким бывает…

Отец вершил карьеру в местном ВУЗе, читал философию и политэк и ночи напролет, дымя пиратской трубкой, выстукивал на машинке свой бесконечный опус. Звался опус Диссертацией, хранился в ящике стола. Как-то раз я залезла в отцовы бумажки и вычитала странный заголовок «Тайны кабинета Сталина». Слово «тайны» меня напугало, я сунула листки обратно в стол и впредь зареклась туда лазить. В ту осень в доме часто звучали имена диссидентов, с которыми отец состоял в переписке. Я знала наизусть фамилии борцов с режимом, но лишь одна из них — Солженицын, никак не давала покоя, и каждый раз я мучилась вопросом «Так стал он все-таки жениться или нет?». Спросить об этом не решалась, разумно опасаясь порки. Так и ходила, озадаченная.

По вечерам отец водил меня гулять, показывал созвездия, которые отцы традиционно показывают дочерям, рассуждал о природе, о литературе, о смысле жизни. Притихший город, свет чужих окон, хрустящий спелый снег, морозный тихий воздух… и каждый раз одно и то же чувство. В нем было все: печаль и обреченность, несхожесть и какая-то вселенская тоска. Но вскоре это чувство испарялось, мир становился ласков и приветлив. Мы много смеялись, валяли дурака, придумывали всяческие игры. Случалось, отец заводил меня в лес и бросал там одну. Я тут же начинала хныкать, отец издавал победный клич и, с видом наигравшегося школьника, выходил из укрытия. Его загадочная система воспитания включала все возможные кнуты и пряники, а также философские вливания в мой безупречно чистый мозг. И не было на свете человека, умевшего так быстро рассмешить — я хохотала до слез и до колик, вприсядку и вприпрыжку, а в голове маячила цветная мысль, что мой отец способен видеть свет. Мы говорили о загадочной стране под названием жизнь, сочиняли пародии и гадкие стишки. Отец придумывал дурацкие дразнилки, на все лады склонял мое имя, навешивал прозвища и «обзывалки». Все с тем же упоением он методично драл меня за тройки, изобретал все новые занятия, чтобы взбодрить мою ленную сущность. А как-то раз привел меня в бассейн…

Вода и вязание

Девчонки младшей группы уже легко держались на воде, и только я веселым головастиком барахталась у берега. Мой деятельный нрав не подкачал и в этот раз: я поплыла на глубину, к единственной дорожке, натянутой поперек бассейна. Это был безусловный триумф здравого смысла и контроля над ситуацией. В десяти метрах от бортика я погрузилась с головой и тут же поняла, что человек — тварь сухопутная, водой дышать не может (ну, если только раз). Мои ноги зависли, руки мелко и хаотично забили по воде. Я чувствовала: следует нырнуть и оттолкнуться, однако, плавучесть моя мне серьезно мешала — вода выталкивала с тем же упорством, с которым я в нее пыталась погрузиться. При этом голова уже тянула вниз, а руки противно деревенели. Истошным кролем, напоминавшим конвульсии, я доплыла до каната и повисла на нем в позе лущеной креветки.

— Чемпионский заплыв! — на бортике стоял веселый тренер, поигрывал новеньким красным свистком, — Придется взять тебя в группу, пока ты не уплыла в Антарктиду.

С этого дня моя жизнь превратилась в заплыв с редкими вдохами в виде уроков. Мышцы непроизвольно дергались, в ушах стоял шум, перед глазами расплывались радужные сферы — результат сочетания хлорки и слез. Великий прорыв школы брасса пришелся на пору моих достижений. Я свободно влилась в олимпийский резерв, захлопнув тем самым пути отступления, лишив себя права чему-то учиться, заниматься музыкой и перестать тупеть день ото дня.

Однажды осенью отец исчез. Его просто не стало — ушел и не вернулся. Я не сразу заметила его отсутствие, поскольку спорт заменил мне реальную жизнь. Из разговоров взрослых, из странных взглядов, из поведения матери, готовой взорваться в любую секунду, из напряжения, повисшего в воздухе, я поняла, что случилась беда.

— Отца арестовали, — сухо произнесла мать, когда я, наконец, отважилась спросить.

— Как это арестовали?

— Его посадили в тюрьму.

— Он что, крал деньги?

— Нет, он написал научную работу и открытое письмо американскому певцу.

— А потом обворовал его?

— Никого он не обворовывал! — нервно произнесла мать. — Все это очень сложно.

— А что он сделал?

— Он оклеветал наше общество, а я ему в этом потворствовала.

Я живо представила, как мать потворствует отцу в клевете на общество, и мне стало грустно.

— Но вы же хорошие! — не выдержала я.

— Мы неплохие. Просто повели себя как идиоты, — ответила мать и разрыдалась.

Мне страшно захотелось ей потворствовать, но я не знала, как это делается, поэтому тихо скулила в углу на диване. Остаток вечера я слонялась по дому, вынашивая план побега. В мозгу менялись картинки, одна мрачней другой: тюремные стены, нависшие над обрывом и одинокий серый остров среди чаек и волн.

С арестом отца моя жизнь почти не изменилась, чего нельзя сказать о жизни Нины Петровны Карамзиной, жены врага народа Антона Хмельницкого, соучастницы его гнусных преступлений, инсинуаций и клеветы на наш вопиюще передовой образ жизни. Из партии ее погнали, не дожидаясь окончания следствия, и уже беспартийная гражданка Карамзина носила мужу передачи в следственный изолятор, уговаривала охранников взять белый хлеб, когда у подследственного открылась язва, и прятала кусочки масла в свежие буханки.

Допросы, казалось, будут длиться вечно, а обыски сделались нормой жизни.

Был выходной, я лежала с ангиной, и моя температура ползла все выше, приводя мать в еще большую панику. Зазвонил телефон, и вкрадчивый голос следователя Казачкова осведомился:

— Как самочувствие, Нина Петровна? Как дела на работе?

— Какое, к черту, самочувствие, — вскипела мать, — ребенок болеет, с работы скоро погонят, а вам все неймется!

— Нина Петровна, нам нужно поговорить, — миролюбиво произнес Казачков, — У вас болеет дочь, и мы не станем вызывать вас на допрос. Мы можем побеседовать в вашей квартире. Надеюсь, вы не против?

— Против или нет, какая разница, — усмехнулась мать, — вам нужно убедиться, что я дома.

— Вы — умная женщина, — похвалил Казачков, — Сейчас подъедем.

Через десять минут в дверь позвонили, и на пороге возник следователь собственной персоной. Был он не один: сзади напирали два похожих друг на друга товарища, у стены скромно жались мужчина и женщина.

— Товарищ Карамзина, у нас есть санкция на обыск. Понятые, пройдите в квартиру.

— Казачков, какая же вы…., - мать стиснула зубы, — Я же сказала, болеет ребенок!

— Вот именно, — подтвердил Казачков, — вас по-другому не застанешь!

Первое, что сделали серые дяденьки — подняли меня с кровати, основательно со вкусом ее перетрясли и уж потом перешли к настоящей охоте.

Я ходила по квартире вслед за понятыми, поражаясь изобретательности, с которой отец прятал главы своей диссертации. Но куда больше меня восхищала сообразительность дяденек, которые не просто находили эти места, но по пути разбирали такие предметы, о существовании которых я не подозревала.

— Господи, — взмолилась понятая тетенька, — уберите ребенка, не нужно ей смотреть!

Но я так просто не убиралась. Я тщательно запоминала тайники, места потенциальных кладов и еще отчаяннее температурила от возбуждения и азарта.

Когда «безликие» покинули наш дом, сгибаясь под грузом отцовских трудов, я залегла в постель, укрылась с головой и поклялась, что научусь так прятать вещи, что ни одна ищейка не найдет. И кое-что еще я поняла в тот день: я поняла, что чувствую предметы, могу найти любую вещь и отыскать любой тайник.

На следующий день приехала бабушка, седая, постаревшая. Она обняла меня, горько вздохнула:

— Проклятые коммунисты — оставили ребенка без отца!

Потом они с матерью занялись сумками, и с кухни потянуло домашней колбасой.

— Ты писала, что тебя выгнали из партии? Ну и на черта тебе эта партия, живи как жила. А те сволочи, что Антошу арестовали, построят коммунизм и без тебя, — бабушка снова полезла в мешок, — Я тут домашнего сыра привезла, давай Антоше отнесем?

Мать страшно удивилась:

— Вы что, письма не получали? Антона перевели в Свердловск — его дело забрала областная прокуратора.

Бабушка охнула и опустилась на стул. Мать отвернулась к окну. На кухне повисла тревожная пауза.

Я крутилась у стола, в надежде, что хоть одна из женщин проявит сознательность и откроет банку с вишневым вареньем, но обо мне, похоже, все забыли.

Насмотревшись на березы, с их безликими стволами, на сумерки и вечную метель, мать занялась бельем и теплыми вещами, а бабушка вернулась к продуктам.

Примерно через час мать заглянула в комнату:

— Мы едем в Свердловск, вернемся поздно. Делай уроки, полощи горло, по дому не скачи!

Когда за матерью закрылась дверь, я покопалась в отцовской фонотеке и отыскала там любимого Сен-Санса. Запела скрипка, застонал фагот, я унеслась в другое измерение. В те годы приступы танца случались со мной постоянно, и каждый раз я забывала обо всем: о том, что на дворе зима, что снег идет сплошной стеной, что мой удел — лишь крики тренеров, пот, слезы, шум воды и нескончаемый заплыв, длиною в жизнь. Полет мой проходил на высоте, неведомой бренному миру. Здесь не было ни тренерских свистков, ни школы с вечным Perfect Tense, ни матери с ее бесконечным нытьем — никто меня не попрекал за тройки и немытую посуду. Струилась мелодия и заполняла вселенную, и обнажала суть вещей. Слетала скорлупа, и чувства обострялись. Я знала, где истина — она по ту сторону, рядом с моим отражением — за лакированной дверцей платяного шкафа, именно там происходят самые важные, самые солнечные события моей жизни, а снегопад за окном — лишь робкий зритель, опоздавший на спектакль.

Когда мать с бабушкой вернулись из Свердловска, я лежала в постели, свернувшись клубочком, и тихо дремала.

— Какой все-таки гад, этот ваш Казачков! — процедила бабушка. — Как его только черти носят?

— Да что там Казачков! — подхватила мать, — Бабурин — вот кто настоящая сволочь — сдал Антона властям. Антон ему доверял, считал другом, давал почитать диссертацию, а тот донес на него в КГБ.

— Ничего, отольются ему наши слезы! — прошипела бабушка, — Достану яду и отравлю подлеца.

На утро бабушку выдворили из города. Конвой проводил ее до станции, проследил за тем, чтобы она села в поезд. Недоваренный борщ остался на плите, на подоконнике осталась миска с фаршем. Мать грустно покачала головой, поставила фарш в холодильник, натянула пальто и пошла на работу, проклиная вездесущую прослушку и бабушкин длинный язык.

С отъездом бабушки мы снова оказались в изоляции. Из всех отцовских приятелей, вхожих в наш дом, из всех коллег и сослуживцев, один только дядя Валера отважно навещал семью диссидента, заботился о нас и опекал. От него я узнала, что мать восстановили в партии и снова исключили уже с другим диагнозом, но с теми же симптомами. Материнского энтузиазма сей факт не охладил — она продолжала сгорать на работе, предоставив бассейну заниматься моим воспитанием. Теперь не мать, а дядя Валера водил меня в кино и в театр, находил свободное время, чтобы поболеть за меня на соревнованиях, вместе со мной покататься на лыжах, послушать с балкона «Летучую мышь».

Как выяснилось, помнил обо мне не только он. В канун Рождества обо мне вспоминала Европа, и мой почтовый ящик оживал. Конверты всех размеров и цветов, странные марки, чудные открытки, такие яркие, такие непохожие на унылые советские поздравлялки, с их куцыми елками и рахитичными зайцами. Активный западный радиослушатель забрасывал меня картинкам фламандских улиц, мордашками лубочных пупсов, традиционными библейскими сюжетами.

Я подолгу разглядывала картинки, перечитывала теплые слова поддержки, до дыр мусоля словарь. Послания меня не вдохновляли, не утешали в трудный час, не делали частью свободной Европы — я просто была счастлива оттого, что держу в руках яркие кусочки чьей-то реальности, глажу подушечки искусственного снега, кристаллики чужой зимы. Я охапками таскала их во двор, с готовностью показывала всем, кто пришел посмотреть на это рождественское чудо и нещадно его разворовывал при каждом удобном случае.

Но праздники быстро кончались, и я возвращалась в бассейн. Первая тренировка начиналась в шесть утра, а к семи вечера я уже чувствовала себя ластоногим чудовищем, выползающим на сушу за парой жалких троек. На берегу ничего не менялось: все та же кучка неудачниц в раздевалке, все те же мамашины приятели из разряда сочувствующих, все тот же английский язык. Соревнования, сборы, бесконечные тренировки — все слилось для меня в единый мутный поток, по которому я скользила навстречу московской олимпиаде, пожертвовав своим и без того веселым детством.

Пока я плавала и добывала результаты, мать посещала модные курорты. В погоне за молодостью и красотой она скакала по грязелечебницам, проходила курсы очищения, выбивала путевки и талоны на диетическое питание.

— Мои дни сочтены. Я ужасно больна. Не знаю, сколько еще протяну, — повторяла она и пускала слезу.

Дети доверчивы, верят всему и близко к сердцу принимают боль. Я безумно боялась за мать. Ее «откровения» и трагические вздохи рвали душу на части и, каждый раз, провожая ее в санаторий, я мысленно прощалась навсегда.

Здравницы Крыма и Кавказа благотворно влияли на мать: она возвращалась домой отдохнувшей, и какое-то время мы жили спокойно. Потом ей становилось скучно, и на место шаткого мира приходил устойчивый конфликт. Вся прогрессивная система воспитания сводились к угрозам и шантажу: мать запирала меня в туалете, снимала трубку, набирала номер и нарочито громко пристраивала меня в городской интернат. Первое время я билась о стены, кричала и плакала, переживая все новые приступы удушья. Скорее всего, в тот момент у меня развилась клаустрофобия: казалось, что стены сдвигаются в узкую щель, темнота обволакивает, затягивает внутрь, и каждая клеточка стонет от этой физической боли.

Со временем я привыкла к подобным экзекуциям, перестала плакать, биться и кричать и тут же услышала, как после каждого набора цифр, мать неизменно нажимает на рычаг. Так острый слух помог мне обнаружить, что мать никуда не звонит, а сбросив вызов, говорит в пустоту. Теперь я тихо злобствовала в заточении, но больше не металась, не рвалась. Мать еще долго практиковала колонии и детские дома, не замечая провала спектакля. В конце концов ей наскучила игра в одни ворота, без выплеска эмоций и криков из партера, она потеряла ко мне интерес и завела очередной роман.

Ей было невдомек, что я усвоила уроки шантажа, его жестокую школу, запомнила все правила игры и самые циничные приемы. Теперь уже я запиралась в ванной комнате и грозилась покончить с собой. Результат всегда превосходил ожидания: ни в туалете, ни в ванной нашей скромной квартиры замки не приживались, щеколды бесследно исчезали, а двери болтались на петлях. Чинить все это хозяйство было некому, поскольку среди матушкиных ухажеров попадались все больше безрукие, до ремонта негожие и прыткие только по части дел альковных.

Отцу дали два года строгача и отправили сначала в Омск, потом в какой-то северный городишко, где в скором времени он получил представление о жизни по ту сторону закона. Наезды уголовников, угрозы паханов отец встречал спокойно, с холодной решимостью. В ту пору он был готов ко всему, а отчаянье делало его непредсказуемым, отбивало у сокамерников охоту издеваться, диктовать свою волю. Бабушка писала отцу длинные письма о том, что жизнь на этом не кончается, что мир гораздо больше, чем барак, а любовь не посадишь за решетку. Писала, что нужно жить даже за пределами свободы, что нужно любить, не смотря на разлуку, верить в дочь, помнить мать — тот единственный причал, который ждет тебя любого. Письма этой простой деревенской женщины лучше всех философских трактатов, загадивших голову отца, вытягивали на поверхность из той инфернальной трясины, в которую он стремительно рухнул на взлете карьеры, и куда так заботливо определил его виртуозный мясник человеческих душ — комитет государственной безопасности. Отцу повезло: один раз от садиста-охранника его спас тюремный врач, другой раз сокамерники отступили перед стеной отцовского отчаянья. В конце — концов, с ним начали считаться, к нему стали приходить за юридическим советом.

Два года — срок относительный. Для меня он летел, для отца проходил, для бабушки тянулся вечно. Время — ускользающая нить: одни события проносятся быстрее, их просто помнишь, отмечаешь среди прочих, другие длятся бесконечно. Однажды я споткнулась о реальность и вслух произнесла: «Мне три года», и было в этой фразе столько знания и смысла, такое понимание сути, какое бывает, пожалуй, на закате, когда бросаешь взгляд на уходящий мир и, осененный, даешь название предметам. Отец в своем распоряжении имел два года: что понял он за это время, чему научился, что утратил — все сложилось в причудливую мозаику дальнейших событий, все отразилось на холсте его судьбы.

Он вышел на свободу поздней осенью и тут же уткнулся в колючую проволоку, отделявшую прошлое от настоящего. В город к семье его не пустили, в трудоустройстве отказали, переписку вскрыли. До самой зимы отец метался между Горьким и Москвой, искал квартиру и работу. Сгодились пять дипломов высшей пробы: отца взяли грузчиком на кондитерскую фабрику, тем самым подтвердив стремительный духовный рост советского пролетариата.

Приближался новый год, на окнах светились гирлянды, из форточек торчали авоськи с домашними пельменями, на балконах крепли холодцы и студни, а москвичи рыскали по городу в поисках тортов и мандаринов. Подняв воротник и ежась от порывов, отец брел по набережной. Он щурился на фонари, на зеркала витрин, на свет московских окон. Этот свет отразился от зрачка, дрогнул, излился наружу теплой струйкой нежданной печали. Мальчишки, пробегавшие мимо, что-то крикнули про снежную бабу. Отец посмотрел им вслед, что-то вспомнил, свернул в переулок и в ближайшем киоске купил почтовый конверт. Придя домой, он сел за стол и написал серьезное письмо.

Письма отца были жесткими и назидательными. Я трепетала, получив конверт, подписанный его рукой, и долго вчитывалась, постигая суть. Но вот передо мной открылась глубина и мудрость строк, недюжинный талант его посланий. Тогда-то мать и начала ревновать меня к отцу, к той скрытой стороне моей жизни, к той готовности, с которой я цитировала письма, с которой выполняла советы этого чужого, как ей казалось, человека. Она беспардонно вскрывала конверт, читала текст, швыряла мне прочитанный листок. Кончалось всегда одинаково: мать сажала меня за стол и диктовала ответ, методично выделяя знаки препинания и трудные орфограммы. В конце концов, отец не выдержал и посоветовал ей не лезть в нашу с ним переписку и не навязывать ему свои мыслишки. Мать хмыкнула, пожала плечами и с той же легкостью взялась за бабушкины письма. Какое-то время бабушка терпела, но вскоре перестала отвечать…

В седьмом классе я стала мастером спорта. В те дни мои конечности уже напоминали плавники, мозги — болотистую массу, в которой жалко хлюпали остатки мыслей. Молодые люди шарахались при виде мокрых волос, кроличьих глаз и вмятин от очков. Во сне я вздрагивала каждой мышцей, а на уроках спала, прижавшись к батарее. Вода с волос сочилась на учебник, посылая на дно древний мир с его очередной империей.

Карьера матери наладилась и устремилась в гору после того, как умные люди из комитета вызвали ее для доверительной беседы.

— Говорят, Нина Петровна, вы якшаетесь с приятелями бывшего супруга.

— От чего ж бывшего, наш брак не расторгнут.

— Ваш, с позволения сказать, супруг проживает в другом городе, семье не помогает, в воспитании дочери участия не принимает.

— Еще как принимает! Да вы не хуже меня знаете, что он ей пишет.

— Зачем вы так! Мы вашу дочь не контролируем.

— Зато контролируете ее отца.

Комитетчик откинулся в кресле, изучая несговорчивый экземпляр:

— Вы уже в курсе, что гражданина Хмельницкого снова выслали за сто первый километр?

— Опять? — ахнула мать и всплеснула руками. — Что опять не понравилось московским товарищам?

— Уж больно тесно он общается с людьми, толкнувшими его на преступную стезю, — и с чувством добавил, — Вас это тоже касается, товарищ Карамзина.

— А что мне остается, жене врага народа, как не общаться с себе подобными?

— Ну, это мы исправим, — улыбнулся комитетчик. — Ваша свекровь — женщина невменяемая, сотрудничать не желает, несет антисоветчину. Заявила, что криминальные работы своего сына сдавать не собирается. Но вы-то человек разумный, у вас дочь, которой нужно дать образование, которую нужно кормить и одевать. Ваш нищий муж вам не опора. Он — далеко, на помощь не придет, а вот потопить может и очень даже скоро. Подумайте, Нина Петровна! Все от вас отвернулись, все кроме партии.

— Да ладно! — скривилась мать, — Забыли, что я уже дважды беспартийная?

— Это явление временное и ошибочное, — покачал головой душка-майор, — Я думаю, мы сможем восстановить вас в партии и дать, так сказать, второй шанс вашему здравому смыслу. Понимаете, о чем я? Не делайте глупостей, не повторяйте ошибок, и вас ждет блестящая карьера. С вашим-то умом и вашими амбициями! Не говоря о вашей внешности, которой грех не воспользоваться…

— Чем мне там грех не воспользоваться? — сощурилась мать.

— А вот хамить не надо! Работа у вас пока есть, жилье тоже. Дочь худо-бедно учится в спецшколе, бассейн посещает. Желаете пойти по стопам супруга — вперед. Только мы вам предлагаем жизнь достойную и честную. Восстанавливайтесь-ка в партии, да налаживайте свою карьеру, дорогая наша Нина Петровна! И кончайте со своим никчемным прошлым и таким же никчемным супругом! Беспартийная, вы могли встречаться со всяким сбродом, а вот член партии себе этого никогда не позволит, и всегда будет иметь за спиной надежный тыл и поддержку товарищей. Мы будем внимательно следить за тем, чтобы вас не обижали и не препятствовали вашему продвижению вперед.

Душка не солгал: спустя два года мать возглавила партийную ячейку школы, а еще через год стала ее директором.

Отец рвался в Москву с отчаянным упорством: каждый раз он устраивался на работу, получал очередное жилье и забирал меня к себе. Месяц спустя органы объявляли его неблагонадежным и высылали за пределы области. Я возвращалась к матери в наезженную колею и продолжала плавать в бассейне, а заодно и в школе.

Скитание по городам, спортивным клубам и школам не прибавляло ни мозгов, ни жизненного опыта. Я только больше отдалялась, становилась чужой, как на радиоактивных уральских сопках, так и в Москве, где мало кому была нужна со своим стандартным набором титулов и жалкими достижениями в учебе. И лишь на Украине оставалось еще что-то теплое, родное и вечное, во что я верила и в чем не сомневалась.

Годам к четырнадцати во мне проснулся интерес, и слеповатый от рождения левый глаз начал поглядывать на молодых людей, населявших мою спортивную планету. То справа, то слева проплывали дельфиноподобные самцы с фигурами Давида и мозгами Голиафа. Их мускулы картинно играли в струях воды, а локоны чувственно стекали на загорелые затылки. Мальчишки из внешнего мира терялись на фоне плечистых парней в тугих плавках. Вальяжная походка, твердый взгляд и полная уверенность в себе — вот формула, разившая девчонок наповал, простой прием, сбивавший с ног и умников, и острословов всех элитных школ. Одна беда — разговор с пловцами давался мне с трудом: на первой же минуте он вливался в спортивное русло, на второй закисал там окончательно, а на третьей вызывал зевоту и желание уйти в монастырь.

Одноклассники меня сторонились, опасаясь то ли удара в глаз, то ли плевка в физиономию. Чего еще ждать от дочери врага народа, которая выползает на сушу только в отсутствие сборов, соревнований и гастролей по Москве. Да, я была еще той штучкой!

— Вам, жителям столицы, с нами скучно, — смеялся Стас, когда я возвращалась из Москвы с переломанной техникой и взлохмаченной психикой. Он гнал волну к моим ногам, — В Индии жара. Принцесса недовольна…

Стас был ходячим парадоксом: умница-философ, с прекрасными спортивными данными, развязными манерами и вопиюще смазливой внешностью. Стас — мечта всех водоплавающих и сухопутных барышень нашего городка, откровенно пялился в мою сторону, таскал за мной сумку и названивал по ночам. Его странный выбор удивлял не только девиц, готовых удушить меня в раздевалке, но и меня саму.

— Ты единственный человек в этом захолустье, с которым можно говорить, не померев с тоски, — шептал он в трубку.

Со мной что-то явно было не так: красавец Стас мне действовал на нервы. Я находила в нем море достоинств, пригоршню недостатков, но так и не научилась испытывать к нему теплых чувств. Его забота утомляла, ухаживания раздражали, вот только без них становилось совсем безотрадно…

— Ты все еще меня не видишь, но ничего, я подожду.

И снова по первому же зову он возвращался ко мне из всех своих любовных похождений.

В июне я пришла второй на первенстве России, а через месяц в составе сборной выехала в Сочи.

Пятнадцатый август своей жизни я провела на турбазе у Черного моря. Тренера не загружали нас физически, упирая на режим и питание. Дни напролет мы объедались арбузами, болтались по городу, устраивали дискотеки и мечтали только об одном — оторваться по полной в канун очередного сезона.

Шла последняя неделя сборов. Загорелые и откормленные, мы лениво перекидывались в дурака, когда дверь распахнулась, и с грацией электровоза в комнату влетела Любка-баттерфляй.

— Шторм начался! — протрубила она.

Услышав благую весть, мы кинулись к морю, на ходу натягивая плавки.

Это был поистине королевский подарок: пятибалльный шторм, пустой пляж и ни одного спасателя на обозримом пространстве. Волны, одна свирепее другой накатывали на берег, разбивались в пену и пятились, шипя как змеи.

— Правила помним? К волне лицом! Ныряем в основание, а не на гребень! Чем дальше от берега, тем проще резать волны! Добровольцы вперед! — крикнул тренер и первым прыгнул в воду.

За ним шагнуло несколько девчонок. Их тут же выбросило на берег и протащило по гальке под рев и хохот зрителей. Любка-баттерфляй возглавила второе шествие. Как и в предыдущем случае, ее мигом прихлопнуло, опрокинуло и вынесло к нашим ногам. В это время трое могучих ребят проскочили прибой и успели прорезать волну. Их головы показались в пятнадцати метрах от берега. Они держались вместе, громко кричали и синхронно исчезали за трехметровой стеной. Картина казалась нереальной, она притягивала как магнит, и ноги сами понесли меня к воде.

— Проскочишь первую — считай, что повезло! — услышала я голос Стаса, — Ныряй в подножие!

И я нырнула. Со мной плюхнулось еще пять человек и, словно стайка пингвинов, мы поскакали по волнам. Лишь здесь, у самой кромки бездны, я поняла, как хрупок человек, как он беспомощен и жалок, как пестует свой эгоизм, ошибочно приняв его за силу. Здесь, среди вздыбленных валов, он лишь незваный гость, бросивший вызов великому первобытному явлению по имени стихия.

Волны шли одна за одной, не давая опомниться и отдышаться. Тех, кто пытался вернуться на берег, ждала атака с тыла: стена воды настигала беглеца, сбивала с ног, закручивала под себя и тащила обратно в разверстую пасть. Попав в замкнутый круг, бедолага цеплялся за дно, пока волна-откат вертела и трепала, утягивая за собой. Счастливчики, сумевшие бежать, барахтались на берегу в нелепых милых позах, те, кто отполз, вытряхивали гальку из штанов.

Я засмотрелась на забавную картинку, и в этот миг на меня упала мгла, весом с полтонны. Закутав, словно младенца, она потащила меня на самое дно, стукнула там головой, присыпала камнями, затем сменила курс и разом схлынула. Секунду- другую я не могла понять, где верх, где низ, потом рукой нащупала опору и оттолкнулась от нее. Сразу стало светлей, а в серой мути замаячили обрывки пены. Я выбросила руки, приготовилась вдохнуть и тут же попала под новый бурун. Не прошло и секунды, как я оказалась на гребне волны и в авангарде всей этой махины понеслась по знакомому маршруту. В голове проплыла равнодушная мысль, что вдохнуть уже вряд ли удастся. Зашумела вода, мысль заклинило и унесло куда-то вбок, навстречу новой реальности или нереальности, что на данный момент не имело значения. Из сумерек меня достали чьи-то руки. Я жадно вдохнула и снова зажмурилась — над нами навис фантастический вал. Тело привычно погрузилось под воду, но в этот раз меня крепко держали, не давая кувыркаться и барахтаться на дне в компании дохлых крабов. Добрый тренер прервал процедуры на пике веселья и доставил на берег мое измотанное тело. Стоит ли говорить, что в тот день я стала чемпионкой по количеству пойманной гальки.

После сборов мы разъехались по разным городам: я — в Москву, Стас — в Ленинград, но не прошло и недели, как в квартире отца зазвонил телефон, и голос Стаса сообщил, что ждет меня у станции метро. Да, на такое был способен только Стас, который не укладывался в рамки бытия, для которого порыв равнялся вдоху, а мнение других являлось лишь помостом, с которого можно плевать на это самое общественное мнение. Что творилось в его голове — для меня оставалось загадкой, я цеплялась за логику его поступков, но каждый раз безнадежно путалась и теряла нить. Девчонки взрослеют быстрее парней: включается небесный механизм, приходит осознание природы, и сверстник вдруг становится ребенком. Стас был старше на один год, и ровно на один год он был взрослее, значительно взрослее и предательски старше на все 365 дней. В его присутствии я чувствовала себя наивной и страшно злилась на весь мир.

В короткий промежуток между рейсами я умудрилась наговорить ему кучу обидных слов. Я не простила Стасу его чувств, а он не стал меня наказывать за равнодушие. В тот же вечер он вернулся в Ленинград в свой знаменитый водный рай, растивший олимпийских чемпионов и рекордсменов всех мастей.

Стас улетел, а я осталась, и все вернулось на свои места: столица, олимпийский центр, диета и талоны.

Отец все также ревностно выстраивал мой быт. «Лежа не читай! Вымой руки! Не смотри телевизор! Найди себе занятие! Не болтайся без дела!» — вот фразы, звучавшие в перерывах между бесконечным мытьем полов и чисткой кастрюль.

И все же в глубине души мне было жаль этого метущегося человека, вечно гонимого, вечно травимого и такого неустроенного. Бывали времена, когда обиды отступали и начиналось время диалога. Говорил отец долго, увлеченно, сыпал парадоксами, историческими фактами, подкрепленными самобытной философией сиюминутных мелочей, которые, как ему казалось, и в чем он был фанатично уверен, правят миром. Вся жизнь, по его мнению, версталась из поступков и деяний в каждый миг бытия, и эта самоотверженная возня слагала общую картину совершенства.

— А как же безмятежность? Эмоция? Порыв? Ты не допускаешь их присутствие в жизни? — я не могла смириться с тем, что мир настолько прагматичен.

— Все, перечисленное тобой — есть ни что иное, как следствие праведной жизни. Праведной по отношению к себе самой и к собственному будущему. Радость — это надстройка, она тем выше, чем качественнее прожитый до нее отрезок времени.

— Отрезок безрадостный?

— Учись черпать радость из рутины. Скука там, где бездействие. Радость примитивна, если не имеет выстраданной почвы. Тебе скоро пятнадцать, пора подумать о будущем. С твоей внешностью трудно рассчитывать на хорошую партию, придется много трудиться, чтобы стать интересной.

Вот с этим у меня проблем как раз не возникало, хотя отцу об этом знать не полагалось. Сама я толком не вникала в природу этого явления. Просто в нужный момент мир начинал вращаться вокруг меня, и я безмятежно существовала в самом его эпицентре со всеми своими внешними и внутренними недостатками.

С раннего детства я хранила один, очень странный секрет…

— Смотри, какой большой трезубец! — улыбнулась гадалка, разглядывая мою ладонь. Мы сидели в маленькой комнате: я — пятилетний ребенок и молодая цыганка, укравшая меня у входа в магазин. Что за трезубец, я не знала, но запомнила выражение лица, с которым цыганка изучала мою руку. Экскурс в хиромантию окончился довольно быстро: дверь распахнулась, и в комнату ввалилась куча разъяренных теток. Трезубец их не интересовал, они галдели и размахивали сумками. В проеме появилась мать. Сметая строй и брызгая кефиром, она примчалась вызволять меня из плена. Пять минут спустя с кочевой жизнью было покончено, и я вернулась к цивилизации.

С тех пор прошло немало лет, воспоминания поизносились, но в одном я была уверена твердо: трезубец — он и только он в ответе за мои победы. Случалось, впрочем, подлый лицемер и подводил меня нещадно.

Отец об этом случае не знал. Он продолжал пилить меня и сетовать на внешность. Я дала ему слово прилежно учиться и развиваться до заоблачных высот. Но отцу и этого казалось мало.

— Мозги — дело хорошее, но тело женщины должно быть безупречным. Не стоит все пускать на самотек. Я думаю, массаж тебе не повредит.

Массаж я любила, а массажистам доверяла. Со мной всегда работали серьезные ребята: они разминали забитые мышцы, лечили травмы, вправляли позвонки. Услышав предложение отца, я с готовностью улеглась на живот, расслабилась и задремала. Отец размял мне плечи, активно прошелся по спине, по пояснице, его руки опустились к бедрам… Сон как рукой сняло, и я сжалась в комок от ощущения чего-то вопиюще неправильного и абсолютно недопустимого.

На утро я сбежала к матери и трое суток просидела под одеялом. На четвертый день я вылезла на белый свет, зашвырнула подальше очки и купальник, вывалила на стол учебники и впервые погрузилась не в воду, а в жизнь. В бассейн больше не пошла.

От моего вероломства мать пришла в ярость. Упреки посыпались градом, скандалы слились в один протяжный вой. Тренера забили тревогу, а учитель физкультуры обозвала меня дурой и перешла в наступление, избрав оценку орудием мести. После ее уроков меня выворачивало наизнанку, от нагрузок темнело в глазах. Мои одноклассники хлопали глазами, не понимая, почему мастер спорта не может сдать нормативы ГТО, в то время как рыхлые и малоподвижные девахи получают «отлично» за одно поднятие ноги. Но мне был нужен аттестат и аттестат приличный, поэтому я продолжала бегать с резвостью сайгака, склоняться над унитазом и получать вымученные четверки по великой физкультуре. Похоже, мое рвение всех только раздражало. Учителя пожимали плечами и громко вздыхали — гораздо спокойнее было ставить привычные тройки, не дослушав ответ, а в конце сочинения писать дежурное «Тема не раскрыта». И все же упорство дало результат, а силы и время, спасенные у спорта, помогли устоять — к последнему звонку мои оценки достигли заветных высот.

Голову распирало от знаний, а тело от отсутствия нагрузок, но впереди маячило жаркое лето. Предстоял заплыв, длинной в пять лет: выпускные — вступительные — студенческий билет — зачетная книжка, а на финише — вожделенный диплом.

Чтобы мать не пилила меня за талоны, я взяла на себя все заботы по дому и устроилась работать машинисткой. Уроки делала ближе к ночи: читала параграф и по памяти записывала в толстую тетрадь. Таких тетрадей у меня накопилось четыре — по количеству вступительных экзаменов. Мать, получив стерильные полы, хрустящие простыни, горячий ужин и стабильный оклад, махнула на меня рукой. Собственная карьера занимала ее куда больше, а кавалеры скрашивали ей досуг…

Один из таких почитателей пришел к нам как-то в дом и устроил сеанс красноречия. Он пел серенады, тянул ручонки и пускал слюну в то время, как мне, уставшей и задерганной, ужасно хотелось спать. После очередного «Миша, отстань!», я вышла из спальни, вытолкала приставучего Мишу в подъезд и спустила с лестницы. Элегантный и мало тренированный учитель музыки летел чинно и вполне артистично, а я, получив долгожданный покой, вернулась в постель. Совесть моя этой ночью спала безмятежно.

Зазеркальный дом

Все, что не есть стихия, но ее порожденье.

Итак…

Стояли душные майские дни, подходил к концу учебный год. Подготовка к экзаменам занимала все умы и время, самой природой предназначенное для свиданий и стихов.

Мои амбиции, сарказм директора и ухмылки учителей сделали свое дело. С холодным исступлением я пробиралась сквозь завалы книг, мечтая доказать наличие мозгов. Я рвалась в Москву, в известный ВУЗ, зная, что путь туда наглухо закрыт для таких неблагонадежных семей, как моя. То ли весна была слишком долгой, то ли ресурс мой себя исчерпал, только я начала замечать приступы слабости и головокружения. Развязка состоялась очень скоро: после экзамена я потеряла сознание. Врач измерил давление, сделал укол и отправил домой. К вечеру мне стало хуже, и я поплелась в поликлинику, на чем свет проклиная духоту и час пик. Участковая дама надела тонометр, приставила фонендоскоп… и тут ее скуку сняло как рукой. Побросав все приборы, она выскочила из кабинета и вернулась обратно в компании двух докторов. Следующие десять минут мне стягивали плечо и мяли запястье, таращились то на прибор, то на меня, то снова на прибор. После долгих споров консилиум определил мое состояние как глубокий обморок, потому что с давлением 40/25 полагалось лежать без сознания. Переспросив десять раз и убедившись, что я действительно приехала одна, участковая вызвала мать и села оформлять бумажки. В тот же вечер меня положили в больницу с тавтологическим диагнозом вегето-сосудистая дистония по сосудистому типу. Подобный приговор меня не огорчил — я просто завалилась спать и проспала целые сутки, впервые в жизни забыв обо всем.

Мои соседки по палате оказались настоящими ипохондриками — вместо прогулок и чтения книг они обсуждали болячки. Слушать их было невмоготу и, отоспавшись, я сбежала из палаты. В отделении было пусто: солнечные лучи стекали в открытые окна, струились по стенам. Я прошла по длинному коридору, спустилась на первый этаж и вышла на улицу под нежный лик заката. С моим появлением местное общество пришло в движение: голоса стали громче, а жесты развязней. Я отыскала пустую скамейку, залезла в заросли ольхи, открыла книжку, приготовилась читать… и тут поймала на себе пронзительный тревожный взгляд. Меня как будто обожгло: никто из ровесников так не смотрел. Было в этом взгляде столько опыта, столько силы и уверенности, что мне стало неловко. Какое-то время кареглазый наблюдал за мной со стороны, потом приблизился и, мягко грассируя, произнес:

— Хотите почитать «Мастера и Маргариту»?

Я молча уставилась на незнакомца. Тот понял правильно и протянул мне ксерокопию в домашнем переплете. От удивления я захлопала глазами и тут же услышала, как однажды весною в час небывало жаркого заката в Москве на Патриарших прудах появились два гражданина…

К моменту погони я уже знала имя чтеца — Марк, его преклонный возраст — 28, а вечером, когда явилась мать, мы вовсю обсуждали диагноз Ивана. Мать отвела меня в сторонку, брезгливо поморщилась, глядя на Марка.

— Да, экзотическую ты нашла компанию!

Насчет экзотики я ничего не поняла, поэтому просто рассказала ей о книге. Мать пожала плечами, что-то хмыкнула на тему иудеев, а я посмотрела на Марка, сидевшего в обнимку с переплетом, подумала, что он хорош собой и решила, что время покажет.

На следующее утро Марк встретил меня у дверей:

— Как насчет шахмат?

— Ну, если не боишься…

Он расставил фигуры и шумно вздохнул. С первых ходов стало ясно, что шахматист он никудышный и, кончив партию, мы порешили, что играть буду я, а Марк будет искать соперников и заключать пари. К обеду я стала обладательницей двух плиток шоколада и одной коробки конфет, а за моей спиной вырос гонец, экипированный для бегства в магазин. Гамбит закончился моей безоговорочной победой, народ зазвенел серебром, гонец собрал наличность и тут же ускакал.

Вечер в компании Кагора прошел на высоте: участники изрядно набрались. Нетрезвый Марк смотрел мне прямо в душу и повторял, что наша встреча — знак судьбы, а я — событие, которого он ждал.

Шло время, книга летела к концу: уже и петух прокричал рассвет, и «Славное море» было пропето, и сцены бала безумным вальсом пронеслись в разверзнутую пасть камина. Я уже гадала, чем кончится встреча на крыше высотки, когда сменился мой лечащий врач. Виктор Петрович, седовласый заведующий отделением, похожий на падре, самолично озаботился моим исцелением. Он пригласил меня в свой кабинет, задал несколько простых вопросов, выслушал жалобы и перешел на доверительный тон:

— Я слышал, ты читаешь Булгакова?

Следующие двадцать минут мы обсуждали название книги, ее героев, тонкости сюжета. Я смело говорила обо всем: высказывала мысли, наблюдения, предположения и догадки. Увидев неподдельный интерес, я расслабилась окончательно и поделилась самым сокровенным: рассказала о том, что по ночам слышу музыку, но к утру не могу ее вспомнить. Рассказала о том, что отец получил приглашение из-за границы и, возможно, уедет в Британию, читать лекции в Лондонском университете.

Врач с уважением отозвался об отце, с охотой обсудил его возможную карьеру и даже позавидовал, узнав о загранице.

— Ну, что ж, — подвел итог Виктор Петрович, — отправляйся в палату. Дочитывай роман.

Пришла суббота, отделение опустело — больные разбежались по домам. Марк тоже отбыл утешать ревнивую супругу. Я забралась на подоконник и помахала ему вслед. Стукнула дверь, я вздрогнула и обернулась: мать шла по коридору в сопровождении врачей.

— Ну, все, закончилось лечение!

В висках застучало. Я живо представила, как Марк возвращается из самоволки, узнает, что меня уже выписали, понуро бредет по двору, садится на наше любимое место и открывает заветную книгу… Картина подернулась рябью, рассыпалась в прах, а на ее месте возникла сестра:

— В кабинет к Виктору Петровичу! Живо!

В кабинете находилось трое: сам Виктор Петрович, моя матушка и тощий моложавый врач с колючими глазами. Колючеглазый изучал мою карту и дробно выстукивал карандашом. Мать испуганно жалась на стуле.

— Итак, — вместо приветствия сказал колючий, — картина более ли менее ясна. На основании ваших, Виктор Петрович, заключений, мы можем изменить диагноз.

— Садись Вероника, — предложил Виктор Петрович, — нам предстоит серьезный разговор.

Я села на свободный стул, испуганно уставилась на мать. Колючий закрыл медицинскую карту и поднял на меня тяжелый взгляд.

— Как самочувствие?

— В порядке.

— Есть жалобы?

— Да нет…

Он повернулся к матери и произнес без перехода:

— Ваш муж лечился у психиатров?

Та дрогнула и нервно замотала головой.

— Уверены? — удивился он. — Ходили слухи о его невменяемости. Похоже, он наш пациент.

Что-то скользкое зашевелилось на дне его глаз, и я почуяла угрозу. Виктор Петрович грузно развернулся, вздохнул, сцепил руки в замок.

— Дела обстоят не лучшим образом, — сказал он, глядя поверх моей головы, — Придется тебе, Вероника, задержаться на время, пройти дополнительное обследование. Тебя переведут к Сергею Сергеичу и там продолжат лечение, согласно новому диагнозу.

Следующие пятнадцать минут он объяснял причины, по которым я должна лечиться у товарища СС. Я плохо слушала — щемило сердце, а когда он умолк, безнадега сдавила клешней. Встал вопрос о моем несовершеннолетии и о согласии опекуна. Я посмотрела на мать, как-то сразу все поняла и разрыдалась в голос. Меня вывели из кабинета, а через пару минут мать подписала все бумаги.

Не всякая нора веет в колодец

Лечебница окружена тройной петлей колючей проволоки, по периметру вышагивают военные с собаками. Двери без ручек — их персонал носит в карманах халатов. Мертвая тишина, лишь с верхнего этажа время от времени доносятся не то крики, не то стоны. Палата на девять человек. Все на прогулке. Моя кровать у окна. Сквозь решетку видна тайга да часть прогулочной площадки. С замиранием сердца жду появления соседей. Мне сказали, что эта палата для смирных. Дверь открывается, входят больные. Ничего не выражающие лица, мутный взгляд, плавучие жесты. На меня никто не обращает внимания. Все расходятся по койкам, и только одна женщина напрягает слух, подходит ближе, тянет руки к моему лицу.

— Ты кто?

— Я — Ника.

— Привет, я — Руфина.

Глаза, как два озера, распахнутые, прекрасные и абсолютно слепые.

— Меня сюда родственники упекли, я здесь уже десять лет. Не бойся, меня не лечат, со мною можно говорить. Смотри, не попади под инсулин!

Позвали на обед. За длинными столами все обитатели второго женского этажа. Дети и взрослые с лицами уродливых кукол, алкоголички с черными кругами вокруг глаз и аутисты — весь цвет советской психиатрии молча кладет еду в рот. Мы сидим за столом, и я бережно перекладываю огурцы в тарелку Руфины. Раздается громкий топот, и в столовую входит девочка лет двенадцати: босая, халат нараспашку, волосы всклокочены, мертвенная бледность щек и злобный взгляд без проблеска мысли. Я дрожу всем телом, и тут мне на плечи опускаются чьи-то теплые руки. Я поднимаю лицо, вижу Ольгу Ивановну — нашу соседку по лестничной клетке. Я знаю Ольгу Ивановну давно и только сейчас понимаю, где она работает.

— Не дергайся, веди себя спокойно, иначе лишишься свиданий.

— За нами наблюдают и доносят докторам, — сообщает Руфина, — Свидания получают только смирные психи.

Из последних сил стараюсь вести себя здраво, только не знаю, что входит в это понятие.

Вечером меня допрашивает врач. Я умоляю отпустить меня домой и слышу в ответ, что мне нужно лечиться. Ни интереса, ни намека на участие, только жесткие вопросы, въедливые уточнения и дежурная улыбка, не значащая ровным счетом ничего. Лечения не назначают — ждут, пока главврач утвердит диагноз, а на ночь суют в рот блестящий черный шарик, после которого я проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений.

Утром больные отплывают в комнату для свиданий, я сижу на кровати, жду приговора. В палату входит медсестра, в ее руке — блестящий шприц. Резким движением она отдергивает мне рукав, я подаюсь назад и чувствую железную хватку на запястье.

— Не дергайся, это доза для младенцев. Во время свидания не вздумай психовать! — с этими словами она всаживает в меня что-то омерзительно холодное.

При встрече с матерью стараюсь не плакать, чтобы не лишиться возможности видеть нормальные лица, находиться по ту сторону двери без ручки. Я поглядываю на санитаров и отвожу глаза. Со мной что-то явно не так: не могу сфокусировать взгляд — он поднимается все выше, скользит на самый верх…под самый потолок… Глаза закатываются, заваливается язык, сводит шейные мышцы и тянет назад, голова запрокидывается. Обеими руками хватаюсь за голову, с силой возвращаю ее на место, но тут весь процесс повторяется снова и в той же последовательности. Меня уводят в палату, укладывают на кровать. Ольга Ивановна садится рядом, гладит меня по руке:

— Не бойся, это пройдет.

— Что со мной?

— Таким образом твой организм отвечает на вторжение психотропных.

Тело сходит с ума, а мозг в полном порядке, и этой пытке нет конца. В меня вливают то глюкозу, то антидот — не работает ни то, ни другое. Четыре часа подряд я бьюсь в агонии, из последних сил тяну себя за шею, когда становится невмоготу. Ольга Ивановна мечется по больнице, звонит главврачу на домашний номер и после минутного совещания, возвращается в палату. Она кладет мне руку на лоб:

— Сикорский просит погладить тебя по голове. Расслабься, он поможет. Наш главврач — могучий экстрасенс. Сейчас он будет думать о тебе…

Через минуту я засыпаю…

… и просыпаюсь только через сутки. Мне снова дают черный шарик, и мир погружается во мрак.

Я открываю глаза: в палате светло, за окном накрапывает дождь.

Что за год на дворе? И какой нынче день? Впрочем, не все ли равно. Я мертва, и неважно, какой нынче день…

В дверях появляется Ольга Ивановна, прижимает палец к губам. Секунду спустя в палату входит мать, садится на кровать, сует мне в руку бутерброд с икрой, тревожно шепчет на ухо:

— Меня пропустили в отделение — случай беспрецедентный. Ольга Ивановна сильно рискует, но я должна тебя предупредить. Сегодня тебя поведут к главврачу. От этого разговора будет зависеть твой диагноз. Я звонила, пыталась ему объяснить, что ты не больна, что меня обманули и вынудили подписать.

— Что он ответил?

— Сказал, что не слышал ни слова, а в твоих симптомах разберется сам.

— Когда идти?

— Прямо сейчас… И, пожалуйста, думай, что говоришь! Не рассказывай лишнего!

Ольга Ивановна торопит нас на выход.

— Тебе пора, мне тоже, — мать тычет пальцем в бутерброд, — Слижи хотя бы икру!

Я заталкиваю в рот весь кусок, говорю: «Шпашибо!» и выхожу из палаты.

Вид главврача меня смущает — он выглядит молодо и несерьезно, а еще напоминает Пьера Безухова — такой же неуклюжий очкарик.

Какое-то время мы просто говорим: обсуждаем погоду, последние фильмы. Я рассказываю ему о школе, о бассейне, о предстоящей поездке в Москву. Сикорский тихо улыбается, потом становится серьезен:

— Ника, я задам тебе вопрос, он может стать последним, а может таковым не стать. Не торопись с ответом — подумай!

Он делает паузу и с расстановкой произносит:

— Здесь кое-что записано с твоих слов … например то, что по ночам ты слышишь музыку. Подумай и ответь: ты слышишь ее или чувствуешь?

Последние слова он повторяет дважды.

Я с облегчением вздыхаю:

— Нет, доктор, я ее не слышу, если вы о галлюцинациях. Она звучит во мне, внутри меня, я просто ее ощущаю, я — автор. Должно быть, тот любезный врач меня не понял, а может быть, я плохо объяснила.

Сикорский улыбается и что-то пишет на листе. Я набираюсь храбрости и обращаюсь к нему:

— Позвольте мне лечиться в другом месте! Здесь я погибну!

Он поднимает на меня свои близорукие глаза:

— Девочка моя, тебе не нужно лечиться ни здесь, ни где-либо еще. Я не дам тебе расплачиваться за грехи твоего отца. Ему уже не помочь, а вот тебя я защитить сумею. Живи дальше, занимайся спортом, поступай в свой ВУЗ, и не вспоминай больше ни обо мне, ни об этом месте.

Мое заключение длилось неделю и стоило мне семи дней жизни.

На утро я покинула лечебницу и больше не возвращалась туда даже в мыслях.

* * *

Вступительные экзамены прошли как в дыму. Я с трудом выходила из седативного клинча, плохо засыпала по ночам и панически боялась любых скачков давления.

Экзамен по английскому был первым и ключевым — сквозь эти жернова прошло не больше десяти процентов.

Моя фамилия оказалась в последней пятерке, и ждать своей очереди пришлось целый день. Прошел слух, что конкурс выдался рекордный — двадцать пять человек на место. И теперь вся эта возбужденная толпа колыхалась у входа, то смыкаясь, то расступаясь. Меня вызвали ближе к вечеру, когда в коридоре оставалось не больше десяти человек. Я вошла в аудиторию, уставшая и заторможенная, вручила паспорт, вытянула билет и заняла свободный стол. Текст показался несложным, грамматическое задание — посильным. Я склонилась над листком и неожиданно для себя нарисовала рожицу в медицинском колпаке. Немного подумав, дорисовала лекарю рожки и бородку, а внизу набросала план ответа.

— Девять неудов и один жалкий уд, — констатировала экзаменатор и протянула ведомость председателю комиссии.

Тот обреченно вздохнул и устало произнес:

— You may start.

И я стартанула. Мои натренированные мозги, словно мышцы пловца, мгновенно напряглись и выдали свой максимум в кратчайший промежуток времени. К концу моего выступления председатель комиссии расслабился окончательно. Покачиваясь в кресле и блаженно улыбаясь, он утвердительно кивал, сыпал изящными шутками и афоризмами. Потом заговорил по-русски:

— Спасибо вам, барышня за ответ. Четко и грамотно. Вы доставили нам удовольствие. Где остальные бриллианты, я вас спрашиваю? Где они? Почему к нам идут люди, не имеющие понятия ни о грамматике, ни об орфографии? А вас, барышня, я возьму в свою группу. Поверьте, у меня в запасе еще много анекдотов.

Уже в коридоре я открыла зачетку… и ощутила шелест крыльев за спиной.

На экзамене по истории со мной вышла другая история. «Отлично» я получила скорее с перепугу. Открыв билет и прочитав вопрос, я шумно выдохнула и взялась за ручку. Я так боялась оказаться неполиткорректной, что истории хана Батыя, со всеми его деяниями, отвела пару скромных страниц. Зато подвиги и творчество вождя, его неизгладимый вклад в историю советского народа описывала долго и красноречиво. Экзаменаторам пришлось прервать мой монолог, и славная эпоха шалаша не получила должного внимания.

После такого мощного прорыва по основным дисциплинам, дальнейшие экзамены сделались формальностью. Я легко набрала проходной бал и вышла на конкурсную прямую.

Не прошло и недели, как я стала студенткой. А еще через неделю из ссылки вернулся отец. Он открыл мой студенческий билет и молча развел руками.

— Как ты умудрилась? Почему не написала? Я бы помог…

— Как хорошо, что не помог!

— Почему?

— Все московские спецслужбы лежали бы костьми у входа в институт.

— И все-таки ты молодец! — уважительно произнес отец, — Вся эта история с больницей… Не думал, что у тебя хватит духу подать документы.

— Нет, папа, с духом я не собиралась. Мой дух тут не при чем — он все еще прячется где-то внутри, заколотый психотропной дрянью.

Отец ничего не ответил. Он отвернулся к реке и поежился.

Так мы и стояли, уставившись в серую рябь, по которой скользили обрывки заката.

Вниз по кроличьей норе

Блаженное студенчество, ты будто праздник, исполнено надежд и ожиданий. Ты летишь навстречу взрослой жизни, подняв забрало и веря в свою бесконечность.

Дивная пора первых зачетов и громких провалов, экзаменационной лихорадки и сизых непроглядных курилок. Ни лингафоны, ни бесконечный марксизм-ленинизм не в силах пошатнуть твоего оптимизма, а преподы-садисты воспринимаются как неизбежное, но временное зло.

Очередные разборки отца со стражами режима вылились на страницы московских газет. Какой-то ретивый журналист обозвал отца импозантным аферистом с ранней сединой, а чуть ниже — матерым агентом империализма и завзятым клеветником. В который раз отца погнали из Москвы, и мне пришлось переехать в общежитие.

На самом деле, только в общежитии узнаешь, что значит быть студентом, как подготовиться к занятиям, когда у тебя на голове скачут бесконечные юбиляры и их гости, как на жалкую стипендию прокормить себя и всех соседей по комнате и как за два часа отоспаться перед зачетом.

В те годы помощь братским народам и самое высшее в мире образование считались монополией советов. В моем институте училось полмира, а общежитие напоминало Вавилон, бурливший всеми оттенками кожи, акцентами, ароматами специй и экзотических приправ.

Представители южных народов учились из рук вон плохо, зато преуспевали в радостях столичной жизни и бурных этнических застольях. Прибалты и поляки держались особняком, пьянок не устраивали, образование получали качественное. Друзья из чернокожей Африки нередко добирались до аспирантуры, компаний не водили, финансы экономили. Лучше всех жили арабские товарищи и братья с Кавказа. Денег они не считали, родню и земляков находили повсюду, а любвеобильные славянские студентки скрашивали им путь к высотам образования. Шестой этаж был государством в государстве — гостеприимным праздным филиалом высокогорных автономий, туземным раем, где позабыв детей, мужей, работу, все местное начальство заливало глаза самогоном и смачно закусывало пряным разносолом.

С моей новой соседкой Илоной мы ютились в убогой и тесной каморке, пока за дело не взялась ее мать. Она вытянула опухшую сизоликую комендантшу из хмельного омута, сунула ей взятку и получила ключ от лучшей комнаты на прибалтийском этаже. Прибалтийских корней у нас не было, зато имелся общий недостаток: ни я, ни Илона застолий не любили, гулянок не устраивали и волосатых ухажеров не водили. Но даже на этом святом этаже редкую ночь нам доводилось спать спокойно. Часам к одиннадцати вся этническая рать поднималась из-за стола и с шумом десантировалась к нам, на бледнолицые русоволосые этажи. Аудиенции хотели все: раньше всех на охоту выбиралась малопьющая Азия, в ее фарватере следовал Ближний Восток, за ним ордой проносился Кавказ, подминая любого, кто не успел занять оборону. Во время таких набегов мы тихо дрожали в своей комнате и молили Бога, чтобы наш замок оказался самым прочным. Однажды к нам ворвался долговязый тип из солнечной Туркмении со странным прозвищем Тишка. Не рассчитав посадочной полосы, он пролетел всю комнату насквозь и приземлился на Илонкину кровать. Пружины жалко скрипнули под Тишкиным задом, ножки подкосились и одна за другой осыпались на пол. Тишке такая качка оказалась не по силам: он вылез из-под обломков, дополз до унитаза и что-то долго говорил ему на экзотическом утробном языке. Весь следующий день мы меняли замок, чинили кровать и внимательно слушали, не скачет ли за дверью любвеобильный и нетрезвый Тишка.

В институте расслабиться тоже не получалось: нам, детям скотского режима, родившимся под сводами тюрьмы и речь заморскую учившим понаслышке, навязывали Оксфордский акцент. Преподаватели шипели и корчились, доказывая, что нет студентов бездарнее, что интеллект наш вопиющ и безотраден. А мы все ниже склоняли головы и все усерднее жевали фонетическую жвачку.

Как ни странно, летнюю сессию мы сдали прилично, назло истерикам и воплям аспиранток.

Экзамены остались позади, свобода, первая свобода открыла дверь в огромный светлый мир. Я вышла наружу и растерялась от обилия возможностей и перспектив. От нечего делать я отправилась гулять по городу и сама не заметила, как ноги привели меня к теткиному дому. Тетка открыла мне дверь и радостно затарахтела:

— Бегом к телефону — мать на проводе!

Я прыгнула в комнату, схватила трубку.

— Верка, я в Гагре! — услышала я голос матери, — Тут красота! Ты сессию сдала?

— Сдала без троек, на стипендию! Теперь хочу поехать к бабушке.

— Какая жалость! — погрустнела мать, — А я хотела затащить тебя на море. Здесь просто рай! У нас отличный санаторий, и есть свободная кровать.

О, Боже милостивый, море… Какие могут быть сомненья?

И я помчалась за билетом.

Взлет — посадка — рейсовый автобус — и утренний экзамен показался прошлогодним сном.

Водитель остановил автобус, включил микрофон:

— Разбудите юную красавицу, следующую до санатория героев Челюскинцев, и пожелайте ей хорошего отдыха на лучшем в мире курорте нашей необъятной родины.

Я подошла к воротам, назвала номер корпуса, фамилию матери, сиротским взглядом посмотрела на охранника и была тут же допущена к радостям прибрежной жизни.

Матери в номере не оказалось, и дверь мне никто не открыл. Я потопталась немного на месте, закинула сумку и поплелась на выход.

Уже на улице меня окликнула смуглая женщина в темной косынке:

— Ты кого ищешь, девочка?

— Маму ищу, но ее нет в номере, — почему-то призналась я.

— Идем со мной! — позвала меня женщина и зашагала к маленькой пристройке.

В подсобке было уютно и пахло травами. Хозяйка поставила передо мной тарелку с помидорами, достала кусок брынзы и лаваш:

— Кушай, это домашние помидоры, брынза тоже своя. Сейчас позвоню дежурному, попробую найти твою маму. Как, говоришь, ее фамилия?

Женщина долго стрекотала по телефону на непонятном языке и, наконец, объявила, что мать, скорей всего, уехала в Пицунду.

— Вернется через час, — пообещала она, — Экскурсия до семи, а потом у них ужин. Да не переживай ты — я всех предупредила!

И действительно, не прошло и часу, как в подсобку заглянула мать:

— Ты уже здесь! Как быстро добралась! Ладно, идем, покажу тебе номер.

Таких же как я нелегалов в санатории оказалось трое: Галка из Наро-Фоминска, Машка из Львова и Вернер из Риги. Мы быстро подружились и выработали свой особый режим: с утра до полудня плавились на пляже, потом выползали в город на поиски кормежки, а по вечерам зажигали на местной танцплощадке. С восхода и до заката наш квартет был неразлучен и распадался только в дни экскурсий. Время от времени одного из нас увозили в ресторан, когда у матушек случался щедрый спонсор.

Дождь прекратился только к утру, а в девять Вернер уехал осваивать Афонскую пещеру, в двенадцать Машку увезли на спонсорский обед, и мы с Галкой остались не у дел. Не в силах жариться на солнцепеке, мы выклянчили денег и сбежали в город. Гагра пребывала в полуденном обмороке: на улицах — ни души, и только запах шашлыков подсказывал, что город обитаем. Есть не хотелось, зато ужасно хотелось пить и мы дружно нырнули в ближайшую лавку.

Грозного вида джигит двигал по полу ящик и что-то громко кричал в сторону подсобки. На подносе дымилась гора хачапури, полки скрипели под весом бутылок. Напустив на себя взрослый вид, Галка шагнула к прилавку и ткнула пальцем в самую пузатую из бутылок. Я протянула джигиту железный рубль и стала обладательницей двух ароматных хачапури. Мы рассовали покупки по сумкам и торопливо, но не в панике покинули зал.

— На кой тебе этот огнетушитель? — накинулась я на Галку.

— Так ведь пить хочется, — резонно ответила она.

Я склонилась над этикеткой и торжественно объявила: красное сладкое местного розлива.

Опыта распития у нас, конечно, не было, и в целях конспирации мы вскарабкались на гору. Там, в зарослях орешника, мы откупорили бутылку и по очереди приложились к горлышку. Вино смахивало на горьковатый сироп, а хачапури — на ватрушки с сыром. Мы сделали еще по глотку и, не сговариваясь, закусили.

Попойка удалась: с каждым новым глотком мир становился все смешней, а хачапури все вкусней. И вот уже лес вокруг нас сделался рыжим, и от нашего смеха умолкли все птицы, а ежики впали в минутную спячку. Небо всей своей синевой опрокинулось в море, смешалось с ним и вспенилось у берега забавными курчавыми барашками.

Когда солнечный диск поцеловал горизонт, мы попытались подняться с земли. Пернатые громко ухнули, лес покачнулся и поплыл куда-то в сторону. Мы тяжело привалились друг к дружке, сцепились крепко за руки и начали свой самый экстремальный спуск без компаса и без страховки.

На серпантине нас обогнал грузовик. Увидев праздничный дуэт, водитель высунулся из окна:

— Куда вам, хорошие?

— Туда! — сказала я и ткнула пальцем в ноги.

— Туда и попадешь, если будешь идти по дороге, — рассмеялся шофер, — Садитесь, довезу!

Мы вскарабкались в кабину, водитель выкрутил звук, и горы огласила песнь Мираба Парцхаладзе.

Фразу «Нам в санаторий героев Челюскинцев» мы выговаривали по частям и строго по очереди. Водитель оказался лингвистически продвинутым, наш крепленый акцент распознал и доставил по месту прописки. Я первая выбралась из кабины, остановилась, поджидая Галку.

— Не-а, — замотала она головой, — Отдыхать так отдыхать! Я еду кататься!

— Никуда ты не едешь! Сначала нужно отдохнуть, а уж потом отдыхать.

Галка вытекла из машины, просочилась к ограде.

— Заеду в девять, — крикнул водила, — буду ждать у ворот.

В ответ Галка громко икнула и сделала водиле ручкой.

Я добралась до номера, рухнула в кровать и сразу же крепко заснула.

Был вечер, когда я открыла глаза. В окно светил фонарь, на улице шумела дискотека. Я залезла под душ и простояла там довольно долго, потом оделась и спустилась вниз. В пятне прожектора под куполом магнолий мужчины в белых брюках и дамы в декольте вышагивали фокстрот. Вся моя команда была в уже сборе, не хватало только Галки. Ее мать в третий раз обходила санаторий, опрашивала сотрудников, заглядывала им в глаза, все тщетно — Галку не видел никто. Мы оставили Машку сторожить танцплощадку, а сами побежали по подсобкам. Через час к нам присоединились танцоры, а к полуночи весь персонал уже рыскал вдоль берега, шарил по кустам, делился информацией, вернее, ее отсутствием. Время шло, наши лица мрачнели, глаза Галкиной матери наполнялись ужасом. В час ночи к санаторию подъехала шестерка, и я узнала нашего знакомого водилу. Вид у него был страшно довольный: он что-то напевал себе под нос и жмурился как сытый кот. У самой ограды он высадил Галку, нажал на газ и укатил во тьму. Галка нервно пригладила юбку, воровато огляделась и кинулась к проходной. Увидев за воротами толпу, она попятилась назад.

— Где она? Что с ней? — послышалось из темноты, и толпа расступилась.

Мать вышла вперед, остановилась перед Галкой и долго вглядывалась ей в лицо.

— Какая же ты дрянь! — процедила она и залепила Галке пощечину. Ее звук прокатился по кронам и, подхваченный сонной листвой, завис в ночной тиши. Галка схватилась за щеку, опустила голову и побежала сквозь ряды зевак. Какое-то время до нас долетал стук ее шлепанцев, но вскоре стих и он.

На следующий день каждый из нас услышал свою версию Галкиных похождений. Как и следовало ожидать, ни одна из них не повторилась.

Галку тут же посадили на цепь, Машку — на короткий поводок, а мне заботливая мать купила билет на поезд.

Провожать меня вышли всем миром. Седой главврач печально улыбнулся и тихо произнес:

— Нам будет не хватать тебя, русалка!

Вернер крепко сжал мою руку:

— Я думал, все будет по-другому: они уедут, а мы с тобой останемся. Чертовски обидно! А самое паршивое — сидеть здесь и знать, что ты не на экскурсии и больше вернешься.

— Ладно, старик, созвонимся, — промямлила я, — Но только через месяц — до августа я на Украине.

После веселых южных приключений и беззаботной суеты жизнь в деревне показалась пресной, но совершенно несносной она стала с появлением отца. Отец примчался вслед за мной и тут же завел свою излюбленную проповедь о пользе дела и грехе уныния. Мою задумчивость отец воспринял как хандру, как следствие праздности и разгильдяйства.

Отцовские нотации всегда начинались за столом, они напрочь отбивали аппетит и оставляли горечь в душе да набившее оскомину чувство, что всю меня с ног до головы необходимо переделать. Месяц у бабушки прошел под лозунгом: «Из сточной канавы — навстречу мечте!».

Дальнейший инструктаж я получала в славном городе Покрове, куда отца отправили в очередную ссылку.

На этот раз он решился представить меня своей гражданской жене. Деликатно и тонко организовал он знакомство, замыслив его как случайную встречу.

С Аллой Васильевной мы быстро нашли общий язык и темы для общения. Как ни странно, ни ревности, ни обиды за мать я не испытывала. Алла Васильевна была намного моложе отца, воспитывала дочь десяти лет и работала инженером на местном предприятии. Женщина, как женщина, спокойная, невзрачная, а может, просто терялась на презентабельном отцовском фоне. Мне она показалась рассудительной и заботливой, а то почтение, с которым она относилась к отцу, выглядело искренним и ненавязчивым. В ее присутствии никакого напряжения не возникало. Возникало оно как раз в ее отсутствии. Наедине с отцом я просто изнывала. Посещение душа превратилось в мучение, потому что следом за мной туда немедленно входил отец. Он сразу же хватался за мочалку и начинал тереть мне спину, а после душа тащил на массаж, поскольку моя физическая форма его совершенно не устраивала. На массаж я шла как на расстрел, сжавшись в комок и зажмурив глаза. Я знала, чем кончится эта процедура, равно как все мои жалкие протесты, поэтому терялась, сникала и каждый раз впадала в ступор. Как в эти минуты я ненавидела отцовские руки! Как до тошноты, до хрипоты хотелось впиться в них ногтями, сломать их и сжечь, закрыться от них крепостною стеной, всеми щитами вселенной! Но руки эти были беспощадны, они прекрасно знали свое дело, уверенно и жадно они двигались по телу, вторгаясь в него и доводя до судороги, которая могла бы стать блаженством, но вызывала только боль и отвращение.

Едва дождавшись начала семестра, я перекрестилась и уехала в Москву.

Любаша, моя новая соседка, была особой колоритной и оригинальной. Парадокс — вот термин, определявший и мысли ее, и поступки. Любаша частенько ссорила нас меж собой, а потом решала, с кем дружить, а кто остается в немилости. Вокруг нее постоянно кипели страсти, их водоворот затягивал всех, кто находился в зоне доступа. Любаша красилась как шут, одевалась как шаман и вела себя как параноик. Надо ли говорить, каким бешеным успехом она пользовалась у молодых людей. В ее фарватере всегда вилась стайка студентов, которых она милостиво подпускала к монаршей особе.

К концу семестра наша комната превратилась в мини-храм имени Любаши, подушки — в постамент для гуру, на котором она восседала во время пришествия и с которого регулярно несла в массы законы мирозданья. В ее сеансах явно угадывались этнические циклы: так в начале семестра слушателями были выходцы из Украины, а ближе к новому году в группу обожателей вошли представители Кавказа. Смуглые мальчики робко внимали очередной Любашиной проповеди, потом темпераментно признавались ей в любви, за что бывали изгнаны из рядов почитателей. Их экзотические имена, инфантильная преданность и непосредственность веселили меня от души. На собраниях я выступала редко и в основном, не по делу, но удовольствие получала вполне реальное, когда в ответ на мою провокацию их гладкие лбы искажала гримаса, а щеки заливал румянец, чуждый данному типу кожи. Вешать им прозвища было несложно, благо имелся колоссальный опыт упражнений с отцом. Смешней всего на русский лад склонялись самые чудные из имен, после чего новоиспеченные Васики и Масики, тихо гневаясь, призывали меня к порядку.

Был зимний вечер, я сидела в комнате и с усердием неофита постигала мудрость родной партии. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник очередной заблудший Васик.

— Ты что, расписание перепутал? — оторвала я голову от учебника. — Сходки не будет — Любаша сдает философию.

— Я просто так зашел, посмотреть, чем ты тут занимаешься.

— А, посмотри, посмотри, может, запомнишь, как выглядит учебник.

— Я все предметы сдал на отлично, — ответил Васик с вызовом.

— Ну да? — поразилась я, — И зачетку покажешь?

— Ну, почему ты мне не веришь? — обиделся он.

— Да потому, что ты целыми днями торчишь в кабаках.

— А ты все учишься, — с уважением протянул Васик.

— А я все учусь, может, в отличие от тебя, диплом получу.

Васик сел рядом, небрежно закинул руку мне на плечо.

— Васик, ты — хам!

— Я не хам, я мужчина, — отрезал он.

— У мужчины в голове мысли имеются, а у тебя одни извилины!

— Опять обзываешься, — Васик нехотя снял руку, — Может у меня и не такие образованные мысли, как у тебя, зато сердце горячее.

— Это круто, Васик, честное слово! А теперь дай позаниматься, а то получу завтра банан и не видать стипухи.

— Брось, — вскинул голову Васик, — я поддержу тебя материально.

Я с укоризной покачала головой:

— Не смей этого делать, Васик, а то я заброшу учебу и погрязну в роскоши!

Васик немного поерзал и тихо изрек:

— А у меня завтра день рождения.

— От души, профессор, но мне и правда жутко некогда.

Разговоры с Васиком не входили в мои вечерние планы, время поджимало, а марксизм не поддавался.

— Ладно, я пойду, а ты приходи завтра вечером, посидим, поговорим.

Я рассеянно кивнула, и не подымая головы, вырулила на финальный пассаж о разложении затхлого империализма пред светлыми очами мирового пролетариата. Когда прочитанное сплелось, наконец, в зыбкий контур ускользающего смысла, Васика в комнате уже не было, звезды весело подмигивали мне в окошко, юный месяц гнал парус сквозь мутные тучи, а снег водил ладошкой по стеклу.

Два дня спустя я столкнулась с Васиком у лифта.

— А я прождал тебя весь вечер, — пробурчал он и оттопырил нижнюю губу.

— А зачем?

Обрывки недавнего разговора выползли из темных закоулков и тут же трусливо попрятались обратно. Васик тем временем перешел в наступление:

— Как это зачем? Мы же договорились отметить мой день рождения. Я, между прочим, готовился.

— Ты смеешься, Васик? Я вчера политэк сдавала, какой тут день рождения!

— Как сдала? — обида на лице Васика сменилась любопытством.

— Хорошо сдала, партия может мной гордиться. А теперь пусти, мне надо ужин готовить — Любаша устраивает банкет.

— Я тоже приду, — Васик злобно посмотрел на свежий график дежурств, стрельнул сигарету у проходивших мимо первокурсниц и нажал кнопку лифта.

Васик оказался человеком слова — на ужин явился, проторчал дольше всех, а уходя, обязался бывать у нас запросто. С тех пор спасенья от него не стало, потому что слушался он только Любашу, а она как назло, досрочно сдала сессию и укатила домой. Оставалось два варианта: либо завалить сессию при посильном участии верного Васика, либо сбежать к тетке в Кунцево, что я и сделала, закинув за плечо учебники с чудными названиями.

Остаток сессии я прожила у тетки, а каникулы провела в заураненном городке, том самом, что не сумел в свое время мне вправить мозги, а заодно исцелить от любви к этой жизни.

Весна забилась в окна дождем и звездопадом, трава покрыла зеленью согретые луга. Второй семестр катился в очередную сессию, а мы с Любашей в прекрасную авантюру под названием «молодость-молодость!». Мы жили весело и беззаботно, тратили всю наличность на вкусности и глупости, хором прогуливали семинары, ныряли в ночь на поиски невинных приключений, попадали в неприятности, из которых визжащих и напуганных нас бережно выносила судьба на своих мудрых и заботливых ладонях. В общежитии мы держались особняком, в загулах и оргиях не участвовали, за что и были в скором времени забыты всеми Любашиными почитателями, всеми, кроме упертого Васика…

— Васик, — ты же умный человек, — увещевала его Любаша.

— Забыла сказать, красивый.

— Само собой, Васик, только ты не нашего круга. Пойми, нам с тобой неинтересно, ты старше нас, а не умнее. Общайся со своими!

— Мне интересно с Вероникой, — сопел Васик и косил на меня бесстыжим глазом.

— Тебе невозможно ничего втолковать, ты как бронепоезд, идешь напролом. Это не метод общения с такой тонкой материей, как мы.

— Я вас чем-то обидел?

— Да не обидел, а достал. Ты же вполне симпатичный молодой человек…

— Вот, так я и знал, с вами нельзя договориться. Все время обзываетесь, болтаете всякие глупости. Нет, чтобы посидеть, поговорить по-человечески, — обижался Васик.

— А мы тут по-твоему чем занимаемся? — вступала я, но мудрая Любаша задвигала меня обратно.

— Тебе придется изрядно подрасти, чтобы общаться с нами, а для этого необходимо посещать читальный зал…

Так слово за слово она терпеливо вытесняла философа-Васика из нашей жизни.

На наше счастье Васик пользовался большим успехом у нежных созданий, и это давало нам временную передышку. Но каждый раз из всех своих амурных похождений Васик неизменно возвращался к нашему алтарю, чтобы склонить пред ним свою безмятежную голову.

Зацвели яблони, по Москве разлилось благоухание ранета, оно затопило аллеи, склонило лебединые шеи над перламутром лунной колыбели.

Зашептались бульвары, затрепетала гладь реки, и задохнулся соловей, и потянулся от самых трав наверх тягучий медвяный шлейф, рождая вздох щемящего томленья.

Мы бились за стипендию под ритмы тотального диско, а головы кружил лирический дурман. И словно кара за беспечность накрыла нас беда — затянула в омут серых глаз, столкнула лбами и отбросила на край обрыва, туда, где сражаются дружба и страсть.

Он был сказочно хорош своей сдержанной мужской красотой, насмешливым равнодушием, которое будоражило, изводило, мешало признаться друг другу и себе самим, что мы по уши увязли и нет сил ни приблизиться, ни отступить. Он был единственным, кому я не навесила ярлык, и оставался просто Владом, гордым, недоступным и от этого еще более желанным.

Я тихо поскуливала, сознавая, что на Любашином фоне все мои шансы стремятся к нулю и, затаив дыхание, ждала, когда Любаша вступит в бой. Она не торопилась, держала паузу, а потом вдруг взяла и назначила Васику аудиенцию.

— Приходи не один, а с соседом по комнате, — велела она, — Мне хочется его поближе разглядеть.

В тот вечер она чудовищно накрасила лицо, обмотала голову синей шалью и надела длинное черное платье. С папироской в немыслимом мундштуке, Любаша выплыла навстречу гостям.

— Какой дивный вечер! — прокаркала она не своим голосом, — Я в полном и безудержном восторге! Присаживайтесь у камина или желаете пройтись по саду?

Васик тихо опустился на пол, Влад промолчал и хитро улыбнулся.

Любаша закатила глаза, посетовала на непогоду и незатейливый пейзаж в дождливом оформлении. Влад сощурился и снова усмехнулся:

— Почему ты так ужасно красишься?

— Вы ничего не понимаете, молодой человек, сегодня я вовсе не красилась.

— А что у тебя на лице?

— Моя скорбь по ушедшей весне.

— Куришь по этому же поводу?

— Я не курю, я источаю дым воспоминаний.

— А… ну, источай…

Влад медленно обошел нашу комнату, изучил эскизы в стиле «сюр», книжные полки, набор безделушек, потом обернулся к Любаше.

— Ты мне нравишься, — небрежно бросил он, — Мы могли бы встречаться.

Любаша повернулась в профиль, отставила мундштук и произнесла в пространство:

— Мы не можем встречаться, потому что ты мне не нравишься, и это неизбежный факт.

И в этот миг мне стало ясно, что сражение проиграно без единого выстрела. Все произошло молниеносно — одним движением руки Любаша сломала мне хребет и сокрушила оборону Влада.

— Самовлюбленный павиан, — вяло заметила она, когда мы остались одни.

— Ты о ком? — отозвалась я упавшим голосом.

Любаша вынула изо рта мундштук, сменила папироску.

— О том, что пониже.

— Мне показалось, что в угаре красноречия ты его не разглядела.

— Я зрю в корень.

— Умой глаза и узришь душу, — процедила я сквозь зубы.

На следующий день я собрала свои вещи и уехала к тетке. Любаша проводила меня равнодушным взглядом и ни о чем не спросила.

В пещере Бармаглота притихло даже эхо…

Одолев последний бархан тополиного пуха, чихая и кашляя, я завалилась в холл. В общежитии было пустынно — сессия закончилась, народ разъехался по домам, и только наш курс терпеливо домучивал ГОСы. Васик как всегда болтался у лифта. Увидев меня, нахмурил лоб, достал из пачки сигарету:

— Куда пропала?

— Никуда я не пропала. Живу пока у тетки.

— А к нам теперь в гости?

— Да нет, за учебником.

— А у нас завал, — пожаловался Васик, — Поможешь с переводом?

— Послушай, уже поздно, а мне еще тащиться в Кунцево.

— Ну, пожалуйста. Все наши разбежались, и некого попросить. Влад весь день сидит над словарем, а тебе эта статья на пять минут работы…

Услышав заветное имя, я обреченно вздохнула и поплелась за Васиком.

В комнате было темно, ни одного учебника на обозримом пространстве. На столе бутылка чего-то горячительного да гора красных яблок.

— Что это, Васик? Где Влад, где статья? — я завертела головой в поисках призрачного Влада.

— Я же сказал, все разъехались, мы с тобой совершенно одни. Так романтично!

Васик щелкнул ключом, сунул его в карман штанов.

— Романтично? Ты что с Любашей пообщался или просто напился?

— Ну, зачем ты так! Я всю неделю тебя караулил. Я так устал за тобой гоняться! Ты меня совсем измучила! — и Васик с силой притянул меня к себе.

— Эй, дружок, мы так не договаривались! Так же нельзя! — я толкнула докучливого Васика в грудь, но он только усилил хватку:

— Мне можно — я потерял голову.

— Васик, у тебя никогда ее не было, так что расслабься! — я дернулась еще раз, но с тем же успехом.

— Это ты расслабься, потому что я тебя не отпущу.

— Я буду кричать!

— Давай, кричи! Я же сказал, все разъехались.

Васик был здоров как бык и невероятно силен. Его руки, словно две клешни, сцепились за моей спиной. Он сделал резкий разворот и повалил меня на кровать.

Потолок дрогнул и опрокинулся, а сверху нависло плоское исполинское облако. И облако это голосом Васика тяжело продышало мне в лицо:

— Кричи на здоровье — ты же сама пришла.

Он придавил меня всем телом, рывком задрал подол, жадным судорожным движением, похожим больше на укус, впился мне в губы и, словно удав, оплетающий жертву, начал с силой сжимать свои кольца. Два шомпола уперлись мне в колени, а липкая клешня сдавила горло. В глазах потемнело, воздух сделался плотным, стало нечем дышать. Я захрипела и вцепилась ногтями в ненавистное лицо. Удав ослабил верхнее кольцо, а нижними опутал мои бедра, стянул их жгутом, приподнял и встряхнул, а секунду спустя что-то дикое и твердое прошило мне нутро, кинжалом вспороло живот. Словно со стороны я услышала собственный крик, почувствовала, как тело мое погружается в горячее вязкое пекло. Удав накинул мертвую петлю, и я завыла от кромешной боли.

— Все, милая, больше больно не будет, — выдохнул он, дернулся пару раз и застонал.

Кольца ослабли одно за другим, съехали на сторону, шмякнулись об пол и затихли там, подрагивая и лоснясь.

Словно в бреду я сползла с кровати, нащупала ремень от сумки.

— Теперь ключ!

Я протянула руку в темноту, и удав послушно вложил в нее теплый от крови предмет…

Когда я вошла в комнату, Любаша сидела на подушках и что-то усердно писала в тетрадь. Услышав стук, она вскинула голову и тут же выронила карандаш. Что-то в моем лице до жути напугало циничную Любашу. Она оглядела меня с ног до головы: одежду, порванную в клочья, потеки на ногах и бурый след босых ступней…

— Хмельницкая… с тебя пузырь, — прошептала она. — Кто побежит?

Я выронила сумку, тихо опустилась на пол. Любаша спрыгнула с кровати, прижалась ко мне и пальцем начала водить по синим пятнам у меня на шее… потом вдруг громко разрыдалась…

И слезы эти смыли всю грязь, что я принесла на себе.

Не будите чеширского пса

Отец бесшумно вошел в комнату, прикрыл за собой дверь:

— Мать говорит, ты не хочешь возвращаться в общежитие. Что произошло? У тебя неприятности?

— А она не сказала, какого рода?

— Она рассказывает дикие вещи, — нахмурился отец, — Но я хочу услышать от тебя.

— Мне трудно об этом говорить, — ответила я мрачно.

— Тогда напиши. Ты изрядно пишешь. Выскажись на листе, я прочту, потом обсудим.

— Хорошо, я напишу…

Час спустя отец отложил в сторону листок и, не поднимая глаз, произнес:

— Зачем ты это сделала?

— Сделала что?

Он протянул мне текст.

— Но я не понимаю…

— Зачем ты это сделала? — повторил отец.

— Зачем я написала? Но ты же сам просил!

Отец покачал головой и вышел из комнаты.

На утро у него открылась язва. Он лежал в постели, белый как мел. Алла Васильевна металась по квартире, не зная, что делать с путевкой и билетом на поезд. Я наблюдала за ее перемещением и с грустью думала о том, что отцу сказочно везет на санаторных женщин.

— Поезжайте, Алла Васильевна, я справлюсь, — произнесла я уверенным тоном, — скорая будет с минуты на минуту, а вы рискуете опоздать на поезд.

— А как же экзамены? У тебя же ГОСы по медицине! — простонала она и бросила тоскливый взгляд на гору учебников, — Каждый день до Москвы и обратно…

— Ага, — равнодушно ответила я, — и обратно…

— Держись! — вздохнула Алла Васильевна.

Она чмокнула отца в щеку, подхватила чемодан и через мгновение скрылась за дверью.

Помотаться действительно пришлось: и на консультации, и на экзамены, и по проклятым магазинам в поисках диетпитания. Дорога — готовка — больница превратили мою жизнь в сплошной аттракцион.

— Ты у нас просто герой! — хвалили знакомые и однокурсники, — В таком режиме и без троек!

— И без пятерок тоже, — отшучивалась я, и летела в город Покров, чтобы драить полы и готовить отцу очередную запеканку.

Через неделю объявилась мать. Короткий тайм-аут между курортами она решила использовать по назначению: развеяться и обновить гардероб.

Загорелая и посвежевшая, она выпорхнула из вагона.

— Верка, на тебя страшно смотреть! — заявила она.

— Ничего не успеваю — все время в дороге.

— Ну, хочешь, я поеду в твой Покров, помогу тебе с готовкой? Тебе нужно отоспаться, иначе сбрендишь окончательно.

Я кисло поморщилась и покачала головой:

— Не слишком этично приводить тебя в отцовский дом. Ему это не понравится. Если помнишь, вы плохо расстались…

— Он сам виноват: морочил мне голову, — обиделась мать.

— Какую голову? Он свободный мужик — десять лет как в разводе.

— А зачем он мне врал, что ни с кем не живет?

— А зачем ты тянула с него алименты? Скажи, отцовская двадцатка действительно так грела душу? Или «четыреста в месяц» для тебя уже не деньги?

— Опять он вправил тебе мозги! — ощетинилась мать, — Всю жизнь настраивает против матери!

«Да ты и сама неплохо справляешься», — вертелось у меня на языке, но на разборки не хватало сил.

— Меня уже трудно настроить или расстроить — я смертельно устала и хочу спать.

— Все! Еду с тобой, — отрезала мать, — иначе ты потеряешь сознание, и у тебя украдут колбасу.

— И это станет худшим из несчастий!

Всю дорогу мать хныкала, скулила, изводила меня упреками, жаловалась на жизнь, на отца, на ушедшую молодость…

Я слушала ее нытье, смотрела на столбы, мелькавшие за окнами, и с тоской сознавала, что вместо помощника везу в Покров надсмотрщика и инквизитора в одном лице.

Мои прогнозы оправдались очень скоро: мать окончательно испортила мне жизнь. С утра и до вечера ее гаденький голосок комментировал все мои действия, обвинял в предательстве и двуличии, упрекал в том, что я обстирываю мачеху, кормлю непутевого папашу и своим поведением позорю весь человеческий род. В конце концов ей наскучило сидеть у телевизора и наблюдать за тем, как я мечусь меж кухней и больницей, она собрала чемодан и вышла на порог:

— Сил моих больше нет! Я еду в Москву!

— Хорошо, уезжай.

— И ты меня гонишь! — запричитала мать, — Никому я не нужна! Черт с вами, живите тут своей дружной семейкой! Я растила тебя, я ночей не спала и вот что за это получила!

Я вскинула голову, с любопытством уставилась на мать:

— И что же ты за это получила?

— Ты меня предала! Какая же ты после этого дочь! Я тебя кормлю…

— Кормишь? — я не поверила своим ушам, — До сих пор мне казалось, что я живу на стипендию.

— А двадцать рублей каждый месяц?

— Прости, что так сильно тебя объедаю!

— Чужие деньги считать умеют все, — мать, очевидно, вспомнила размер своего оклада, — Ты вот стипендию на отца тратишь, а меня из дома гонишь.

— Он тяжело болен, а значит, нуждается в помощи. Я не дам помереть ему с голоду. Я просто не могу так поступить!

— А трепать мои нервы ты можешь?

— Послушай, — зашипела я, — поезжай-ка ты лучше в Москву!

— Ладно, останусь! Помогу тебе выхаживать твоего драгоценного папочку!

Я по инерции дошла до кухни и только тут все поняла.

— Пожалуйста, не надо помогать! — взмолилась я, но мать уже уселась на диван и включила телевизор.

— Что-то мне не здоровится, — пожаловалась она, — В таком состоянии ехать опасно, — и менторским тоном добавила, — Если помру, в этом захолустье меня не хорони!

Минут через двадцать она заглянула на кухню:

— Варениками пахнет! Позовешь, когда будет готово, а я пока в душ.

Вареники, запеченные в сметане, были бабушкиным фирменным блюдом. Я наблюдала за ее стряпней, задавала вопросы и понемногу запоминала рецепт. Отец мою готовку оценил, и теперь я с гордостью таскала ему кастрюльки с украинской кухней.

Из комнаты донеслись сигналы точного времени, и диктор объявил начало новостей. Я присела на корточки, открыла духовку. Меня обдало жаром, и по кухне разлился творожный дух. В этот момент в прихожей что-то стукнуло. Я поднялась, прислушалась: все тихо, и только голос диктора бубнит про планы новой пятилетки.

— А вдруг это входная дверь? Надо срочно проверить!

Я выскочила в коридор и чуть не споткнулась о мать. От неожиданности я громко вскрикнула и вжалась в стену. Меня трясло, но не от страха — три курса медицины, морги и практика в стационаре, вид крови, обмороки и мертвецы — все это больше не пугало. Нет, было в этой голой женщине, лежавшей на полу, что-то поистине жуткое и непотребное.

Услышав крик, мать приоткрыла глаз:

— Что, сердце прихватило? Смотри, не падай! — запричитала она, поднимаясь, — Наверное, что-то с погодой. Мне тоже стало нехорошо. Вышла из душа и отключилась… Да что с тобой? Ну, не молчи! Врача тебе вызвать?

— Ты и врача пойдешь встречать голая? — произнесла я хриплым голосом.

Мать потупила глазки:

— Здоровье у меня совсем ни к черту! Нужно срочно лечиться! — и, изящно присев, подцепила рукой полотенце.

— Давай, лечись, — произнесла я мрачно, — а мне пора в больницу.

— Ну, ты иди, а я прилягу, — проворковала мать, стыдливо прикрывая телеса.

— Что на сей раз выкинула твоя мамаша? — спросил отец, едва заглянув мне в глаза, — Сразу видно, что-то незаурядное!

Я рассказала ему о мамашином обмороке, о бесконечном нытье и упреках. Дослушав мой рассказ, отец достал листок бумаги и написал расписку на имя главврача.

— Вставай, Тигра, — произнес он весело, — пойдем выгонять лису из домика.

Чем кончился разговор отца с матерью, я так и не узнала, потому что уснула, едва коснувшись подушки.

На утро мать уехала в Москву, и я уже позволила себе вздох облегчения, но тут, как назло, позвонила московская тетка и пригласила нас на юбилей. Отец долго отнекивался, но в конце концов сдался под натиском железных аргументов:

— Ты, Антон, волен поступать, как хочешь. Я к тебе в родню не набиваюсь, но если не придешь — обижусь на всю жизнь! — пригрозила она и повесила трубку.

Теткин звонок показался мне странным, ведь материнская родня отца никогда не жаловала. «Бросил жену с ребенком» — вот фраза, что из года в год подогревала ненависть к отцу. Оставалось гадать, как при таких высоких моральных устоях старшие отпрыски этого семейства оставили собственных родителей умирать в нищете. Совесть этих борцов за нравственность дремала безмятежно, пока шестнадцатилетний пацан выхаживал смертельно больную мать, хоронил отца, тащил на себе младшую сестру и все подсобное хозяйство, дававшее призрачный шанс прокормиться. Успешный московский юрист, директор школы, мастер на одном из крупнейших заводов — никто не нашел ни времени, ни средств, чтобы забрать к себе стариков — их просто оставили угасать на руках у беспомощных подростков. Бабушка умерла первой, а дед ушел следом: остановился посреди двора, схватился за грудь и упал замертво на угольную кучу, ту самую, что служила мне первой игровой площадкой.

Непутевого отца моего перевоспитать не удавалось — он не желал ни каяться, ни слушать. Его независимый нрав, острый ум и не менее острый язык служили поводом для сплетен и нападок.

Юбилярша являлась супругой старшего Карамзина, а заодно локомотивом, тащившим на себе и мужа, и детей. Раз в год она собирала родню на грандиозное застолье. Попасть в число приглашенных считалось большой удачей, поскольку не было во всей Москве особы более пронырливой и хваткой, имевшей такое количество связей в среде торгашей. Разносолы на ее столе приводили в трепет и гурмана, и скромного любителя поесть вкусно, сытно и дефицитно.

Нежнейшие куски мяса, которое и жарить-то не нужно в виду его редчайшей свежести, овощи не по сезону, забытые сорта колбас и деликатные нарезки служили залогом сытости и благополучия. Салаты, холодцы, жульены — все умещалось на этом хлебосольном столе. Сыры всех мастей, бутерброды с икрой и домашние соленья приводили в гастрономический трепет. Гордость стола и его венец — трехлитровая бутыль самогона на апельсиновых корках выносилась отдельно под общий гул и ропот одобрения.

Застолье завершал скабрезный сон советских сладкоежек — торт «Птичье молоко», исполненный на заказ, и оттого казавшийся пределом дефицита.

Все утро отец оформлял больничный лист, так что в Москву мы попали ближе к вечеру, когда разогретое самогоном, источавшее апельсиновый перегар собрание, уже двигалось к десерту.

— Ну, Антон, — вместо приветствия начал старший Карамзин, — расскажи нам о своей новой семье, о том, как бросил Нинку, как Верку настраиваешь против матери. У тебя совесть есть или нет?

— Добрый вечер! — отозвался отец, — С днем рождения, Люся!

— Штрафную! — зашумели братья, — Наливай ему по полной!

— Выпью, сколько сочту нужным, — спокойно ответил отец.

— Не хочешь пить, отвечай на вопросы!

— Отвечу на вопросы Нины — матери моего ребенка, остальных моя личная жизнь не касается.

— Так мы для тебя остальные! — загудел тамада.

— Вы — да, она — нет, — кивнул отец в сторону матери.

— Чего ж ты в дом явился к чужим людям? — завопил средний, юридически подкованный брат.

— Меня хозяйка пригласила.

— Выходит, ты нам одолжение сделал?

— А ну хватит! — грозно рявкнула юбилярша, — Пока что я здесь хозяйка и сама буду решать, кого приглашать, кого — нет!

Юрист хрюкнул и затих, мать громко всхлипнула, тамада насупился, и не дожидаясь тоста, опрокинул стакан.

— Спасибо, Люся, — улыбнулся отец, — но я действительно зашел на минутку — поздравить тебя и доставить дочь на ваш семейный праздник.

— Я тоже зашла на минутку! — подхватила я.

Перспектива попойки с базарной родней испугала меня не на шутку.

— Ты что, уходишь? — ахнула мать, — А как же я?

— Ну зачем я тебе? У тебя здесь столько защитников, они и утешат.

— Ну, ты даешь, кума, — старшой с трудом поднялся с места, — бросить мать в таком состоянии!

— Да в каком она состоянии? Сидит себе, смотрит, как отца тут пинают. У нее-то все в порядке. Это отец сбежал из больницы, это у него открытая язва. Так что ему я нужнее.

Отец покачал головой:

— Меня защищать не нужно. В душе ты со мной, и за это спасибо. И ходить за мной тоже не надо. Хочешь совершить поступок — останься за столом и поздравь тетку. Завтра созвонимся, захочешь — встретимся.

После этих слов он попрощался и вышел за дверь.

Стоит ли описывать, какой задушевный прием устроила мне родня? Так бурно я еще не веселилась. До поздней ночи гости учили меня жизни, читали проповеди, клеймили за черствость и отсутствие совести, шумели и чокались, рыдали друг у дружки на груди, вздыхали, охали… короче, гуляли согласно традициям! Спать завалились тут же на боевых позициях.

С утра пораньше мать возобновила штурм, ее поддержали нетрезвые братья. Полотна Гойи ожили, их персонажи вылезли из рамок, обступили меня со всех сторон и осудили, капая слюной. Через час такого общения у меня разболелась голова, а еще через час кончики пальцев онемели и стали покалывать. К горлу подкатил сухой ком, и этот ком никак не давал себя сглотнуть, потому что гортань одеревенела и потеряла чувствительность.

— Воды!

Я встала… стены закачались, а сердце ухнуло и провалилось. Картинка подернулась, потемнела, а лица расплылись и сгинули прочь. Остаток дня смешался в причудливый калейдоскоп событий: обрывки фраз … белый халат… боль от укола … отцовское лицо, его перекошенный от гнева рот:

— Я вам, как людям, оставил ребенка, а вы что натворили!

… снова серый туман…

Два дня я спала. Никто меня не трогал, не тревожил, никто не лез мне в душу, не зудел, и в этом состоянии покоя организм исцелил себя сам.

— Куда это ты собралась? — мать встала в дверях, преграждая мне путь, — Ты слышала врача? Тебе нужно лежать!

Я заглянула матери в глаза, увидела там бездну и хлипкий уступ, за который цеплялась все эти годы… Не слушая ничьих стенаний, я подхватила сумку и выскочила из квартиры.

Оказавшись на воле, я, наконец, вдохнула полной грудью и тут же поклялась себе держаться от родни на расстоянии, подальше прятать душу от садистов.

Я улыбнулась своим мыслям, расправила плечи и ощутила, как ей, душе, стало чуточку легче.

Море слез

По осени наш курс погнали на картошку, пообещав, что в Англию поедут только те, кто ударно трудился на полях Подмосковья.

За границу хотелось всем, даже троечникам, поэтому собирать урожай отправился весь курс. В середине октября зачумленные и завшивленные мы вернулись в Москву. Одна половина курса сгибалась от гастрита, другая маялась от несварения, а в Англию поехала профессорская дочь, сын КГБ-шника и отпрыски членов всех величин, уверенные в том, что картошка растет круглый год на прилавках.

Отец огорчился, узнав, что с колыбелью футбола меня прокатили. Он надеялся на эту поездку, как на возможность побега из пролетарского рая. В Лондоне его ждало жилье и работа: уже второй сезон ему предлагали курс лекций в местном университете. Отец с выездом не торопился, документы не подавал — опасался, что меня, дочь предателя и антикоммуниста, тут же погонят из комсомола и неминуемо отчислят.

Как-то раз я спросила отца:

— Скажи, а ты мог увезти меня раньше, когда я еще училась в школе?

— На это требовалось согласие матери, а она его ни разу не дала. Все эти годы я ждал твоего совершеннолетия, того самого дня, когда твоя мать потеряет контроль.

— Все это выглядит странно: я для матери всегда была обузой. Ты, случайно, не спрашивал, почему она меня не отпускала, почему не давала согласия на выезд?

Отец лишь горько усмехнулся:

— Она уже дала согласие… на твое лечение в психушке. Так что не стоило рисковать. Я ждал, когда ты вырвешься на стажировку и получишь политическое убежище. Именно тогда я и собирался подать на выезд, и если потребуется, подключить общественность, вражьи голоса и всех великих отщепенцев.

Рано или поздно отца бы выпустили — страна в тайне мечтала избавиться от своего заблудшего сына. Вот тут-то он и намеревался покончить со строительством коммунизма. Удивляло одно: имея такой колоссальный опыт общения с органами, отец всякий раз умудрялся недооценивать их виртуозность. Похоже, о планах отца стражи нашей безопасности узнавали на стадии их разработки. Мои бумаги на выезд не проходили и первой инстанции, так что стажировалась я исключительно в читальном зале, а жажду путешествий удовлетворяла на метро. Училась я в ту пору на редкость стабильно.

Было пасмурно и зябко, в лужах мокли низкие тучи, бездомный ветер норовил забраться под одежду, словно дворняга под навес.

Небо чертили вороны, издавая тот особенный гнетущий крик, от которого становится неуютно и тоскливо.

Гулко шумел растревоженный лес.

Я зашла в телефонную будку, сняла трубку, протерла запотевшее стекло, чтобы видеть перрон.

— Алло, Алла Васильевна? Я на вокзале. Весь день просидела в читалке и опоздала на электричку.

— Не могу говорить — за Антоном приехала скорая. Опять открылась язва! — надтреснутый голос Аллы Васильевны, казалось, доносится из-под воды, — Я ждала тебя днем, думала, сегодня приедешь пораньше…

— Увидимся в больнице!

Я повесила трубку и побежала к платформе, на ходу застегивая мокрое пальто.

* * *

Алла Васильевна поднялась со стула и вместо приветствия зашептала мне в самое ухо:

— Зря он подал документы на выезд! Теперь ему не выкарабкаться!

Я отшатнулась:

— Что вы такое говорите? Почему это не выкарабкаться?

Алла Васильевна тяжело вздохнула и снова подалась вперед:

— Его не должны были оперировать.

— Он что, на операции?

— На высоте кровотечения.

— Все так серьезно?

— Серьезнее некуда. А еще он сказал, что его непременно зарежут.

— Да что тут вообще происходит?

— Вчера вечером он вернулся из бани…

— Это что, неудачная шутка? Да как же вы его пустили! Я из-за этой бани всю прошлую сессию провела в электричке!

— Ты не злись, — в голосе Аллы Васильевны зазвучали миролюбивые нотки, — Отец твой разрешения не спрашивал! Пришел поздно, сказал, что был в парной, и что на этот раз, похоже, обошлось.

— Выходит, не обошлось! — протянула я мрачно, потом посмотрела на Аллу Васильевну, — Идите отдыхать, лица на вас нет.

— И правда, умаялась. Пойду домой, немного отдохну, дождусь Наташку из продленки.

Алла Васильевна похлопала меня по руке и тяжело зашагала на выход, всем видом демонстрируя усталость и обреченность.

Через час отца выкатили в коридор. Он плохо выглядел: был сер и отрешен. Какое-то время он лежал без движений, потом пришел в себя, зашевелился, застонал.

— Что? Что сделать? Позвать врача? — спросила я тревожно.

Отец поморщился, заметался в поисках удобного положения, шумно выдохнул, закрыл глаза:

— В жизни всякое бывает. На твоем месте я бы задумался, — он помолчал, собираясь с силами, и едва слышно прошептал, — Здесь странное освещение, уже ночь? Удивительное дело — оказывается, во тьме дышится легче… С приходом темноты боль отступает…

На минуту мне показалось, что он бредит, но вслушавшись, я уловила некий смысл.

— Интересно устроен человек, — продолжал меж тем отец, — загоняет себя в угол и начинает искать смысл такого положения, придумывать назначение «Его Величества Угла», его историческую роль. Что можно разглядеть лицом к стене? Что можно обрести в углу? Чему там можно научиться? А в темноте все выглядит иначе… Она нам на то и дана, чтобы посмотреть на мир оттуда, из мрака, из ничего, когда ум твой чист и сам ты чист перед болью, перед страхом, перед собственной тенью, которой почти не отбрасываешь…

— Очень хорошо, — бодро пропел хирург за моей спиной, — философствуем, значит идем на поправку. У вас крепкое сердце, идеальная физическая форма, все органы работают отлично. Вот запустим желудок и сыграем нашу лучшую шахматную партию! — он пощупал отцу пульс, обернулся ко мне, — Ника! Рад тебя видеть! Подежуришь эту ночь? У нас с персоналом беда, а твоему отцу нужна сиделка. Сестра на посту, я — в дежурке, если что — зови. Будет мучить жажда, смочи ему губы, но пить не давай! — он погрозил мне длинным узловатым пальцем. — Захочешь прилечь — занимай свободную каталку. Геройствовать не советую — силы быстро кончаются, а у нашего пациента впереди долгий путь.

Всю ночь отец промаялся на грани забытья и ноющей реальности. Он бормотал бессвязные фразы, подолгу лежал с открытыми глазами и, вконец измаявшись, провалился в липкий безотрадный сон с внезапными стонами «Больно!».

Утром бригада сменилась. Отца увезли в смотровую, а следом туда вошел незнакомый хирург.

Я дождалась окончания осмотра:

— Скажите, доктор, у нас есть положительная динамика?

— Вы медик? — спросил он с надеждой.

— Нет, я — лингвист.

— Жаль, лишние руки нам не помешают.

— Нет проблем, — обрадовалась я, — с июня у меня медицинский диплом: анатомия, инфекции, травмы… а еще нас учили колоть и накладывать шины…

— Ну, это не понадобится, — рассмеялся хирург, — а вот сиделка из вас хоть куда! — и он принялся диктовать мне уже известный свод правил: — Воды не давать, не кормить, внимательно следить за состоянием больного.

— Да, сегодня вас переведут в отдельную палату, — сообщил он, глядя на часы.

— Я думала, мы в коридоре, потому что нет мест…

— Дело не в отсутствии мест, — пояснил он на ходу, — просто больной после операции должен быть на глазах.

Он посмотрел на меня по-отцовски:

— Сейчас принесут кашу, поешьте.

И начался неспешный больничный день: сестры курсировали по палатам, готовили больных к операции, наблюдали тех, кто вышел из наркоза, кололи, промывали, меняли повязки, снимали швы. Врачи ставили диагноз, резали, отпускали на волю, снова резали, снимали анамнез, совершали обход и назначали процедуры, препараты и диеты.

С утра пораньше отцу поставили капельницу и обработали дренаж. Мне поручили следить за состоянием дренажа, выносить судно и считать суточное количество выделений. Само собой, приходилось мыть полы и вытирать пыль, поскольку бабка со шваброй церемониться не стала. Плюхнув на пол ведро с водой и по-хозяйски оглядев палату, она весомо изрекла:

— Молодая, сама помоешь!

Вернулась минуту спустя:

— Тряпки полощи, грязные не бросай!

А еще через десять минут я услышала ее скрипучий голос:

— Шагай в моечную, покажу, где че лежит!

Ближе к обеду явилась Алла Васильевна с припухшим лицом и помятой щекой:

— Как вы тут?

— Пока без изменений.

— Иди, поспи, я подежурю.

— Я не могу оставить пост. У меня теперь куча обязанностей, — отрапортовала я.

— Тогда просто сходи, погуляй.

— Хорошая идея. Пойду в магазин, куплю себе что-нибудь на ноги.

С этими словами я скинула на пол отцовские тапочки, висевшие на мне, как две гигантские калоши.

Удивительно, как меняется жизнь за стенами больницы, как распадается надвое мир. Снаружи мечутся люди, у которых куча неразрешимых проблем, пригоршня важных дел и полный карман неприятностей. Здесь всегда суета и неразбериха, здесь одни завидуют другим и проклинают третьих. На этой территории постоянно идут или готовятся боевые действия, имеющие целью нанести ущерб разной степени тяжести. Любовь здесь болезненна и мучительна, праздники беспечны, а следующие за ними будни исполнены стыда и раскаянья. Этот лагерь порывист и щедр, он эмоционально нестабилен и духовно небогат.

Внутренний лагерь, на первый взгляд пуст, но эта пустота обманчива. Если на улице нет прохожих, это не значит, что город не населен. Движение здесь в привычном смысле отсутствует, хотя регулировщики постоянно находятся на своих местах. У обитателей этого лагеря в глазах тревога, в словах сочувствие и подтекст. Звуки здесь приглушены, жесты скупы и бережливы. Создается впечатление, что мир погрузился на дно океана, и мглу разбавляют лишь редкие маячки на столиках ночных сестер. Эмоции здесь крайне редки и выплескиваются за предел лишь в минуты опасности. В этом мире событий немного. И все же, дело не в количестве событий и даже не в их глубине. Дело в том, что проблема здесь всего одна, одна на всех, но ею нельзя поделиться, ее нельзя переложить на чужие плечи или подсунуть под дверь, словно конверт, ее не решить сообща — здесь каждый за себя и каждый сам по себе.

Конечно, здесь тебе пытаются помочь, могут даже посочувствовать, но справиться ты должен будешь сам. Отсюда не сбежишь в верхний мир, не закроешь глаза, не заткнешь себе уши, и только повернувшись лицом к своей беде, ты получаешь новый шанс. Здесь твоя жизнь напрямую связана с силой духа и желанием вернуться в лагерь номер один, который хоть и кажется отсюда бестолковым и наивным, но так и остается безальтернативным.

Странное тихое место, но именно здесь происходят сильнейшие выбросы, недоступные для жителей внешнего мира. Их авторы — и местные, и гости, попавшие в эпицентр бурной радости или великого горя. Эти прорывы выносит тебя на поверхность и делают вершителем судьбы, а сила духа, вырвавшись на волю, сметает все преграды на пути. Что в сравнении с этим эмоции внешнего мира — лишь мелкая рябь, борьба с собственной жизнью, жалкая возня на фоне грандиозной битвы, которую ежесекундно ведут обитатели больничного полумрака.

Я шла по улице и не могла надышаться осенней влагой, разлившейся по миру, сочившейся на глянцевый асфальт.

— Боже, сколько воды! — прошептала я и неожиданно представила отца, его бескровное лицо, сухие потрескавшиеся губы.

Я поймала ртом несколько капель и позволила им стечь по языку. В этот миг я поняла, что мир щедр…

Придя домой, я бросила покупки на диван, скинула одежду, пропахшую больницей, залезла под душ и долго стояла, наслаждаясь мелкими житейскими радостями, ставшими в одночасье предметом роскоши.

Когда, через пару часов, я вернулась на пост, отец уже выглядел лучше: он полулежал на подушках и даже пытался шутить.

— Да, наломал я дров, наломал, — усмехнулся он, глядя, как с помощью швабры я развожу сюрреализм, — Не станет меня, и ты поплывешь по течению. Поплывешь, куда денешься. Так что мне на тот свет никак нельзя. Буду пилить тебя на этом. Ничего, прорвемся. Будем бороться, Тигра! Будем или нет?

— Обязательно будем, и все у нас получится, ты только воду не глотай.

— Ишь, какая хитрая, сама, небось, уже и чаю попила, а родному отцу стакана воды жалеешь! — и он принялся шутливо отчитывать меня за несуществующий грех.

Весь день отца мучила жажда, но стоило хоть капле попасть в пищевод, его тут же выворачивало наизнанку. В такие минуты сбегался весь персонал и на чем свет крыл меня за профнепригодность.

К вечеру мои глаза запорошило, спина заныла и одеревенела.

— Ложись, поспи, — велел отец, — со мной все будет в порядке, мне ввели снотворное, так что засну еще раньше тебя… Скоро увидишь, — добавил он не к месту, — медведь падет и своей тушей раздавит всех, кто не успел отскочить.

— Какой медведь, пап? Ты задремал?

— Медведь — это СССР, наша великая колониальная держава.

Отец закрыл глаза, шумно выдохнул. Я взобралась на кушетку, накрылась одеялом, обняла подушку и секунду спустя отключилась.

Из омута сна меня вытащил странный навязчивый звук. Я с трудом разлепила глаза и не сразу поняла, что происходит. Из последних сил отец тянулся к стакану с водой. При каждом его движении штатив капельницы мерно бился о железную спинку кровати.

— Что ты творишь! — крикнула я, — Ты убьешь себя!

— Это ты меня убьешь! Я умру от жажды в этой дыре! — закричал он в ответ. — Что ты вообще тут делаешь? Спать сюда пришла? Лучше позови санитарку, мне нужно судно.

— Я подам тебе судно, не кричи.

— Нет, санитарка, я сказал!

— Хорошо, санитарку позову, но воды не дам! — и я демонстративно отставила стакан на подоконник.

В ту ночь отец так и не заснул. Мне пришлось караулить место водопоя и каждые пять минут смачивать его пересохшие губы. Он мстительно щурил глаза и все чаще требовал воды. К утру я уже едва держалась на ногах. Хирург, принявший смену, внимательно осмотрел больного и констатировал отсутствие динамики.

Я вышла за ним из палаты:

— Доктор, отца нужно кормить: он ослабеет с каждым днем и без воды не протянет. Вы знаете, что он устроил ночью?

— Да, да, мне говорили. Очень странно, что снотворное не подействовало. Давайте поступим так: будем давать ему воду маленькими дозами. Одна чайная ложка каждые пять минут. Если все пойдет нормально, и спазмы прекратятся, дозу увеличим. Как только вода начнет усваиваться, ваш отец пойдет на поправку.

— Доктор, почему у него непроходимость, — спросила я, — разве это нормально?

— Все это временно. Его оперировала лучшая бригада, а хирурга вызывали из самого Владимира, так что не беспокойтесь, девушка, все будет в порядке. Как, кстати, ваше имя?

— Мое имя? Да, имя… Стоп! Почему мне никто не сказал, что отца резал хирург из Владимира? — мои руки затряслись. — Зачем вы вызвали врача со стороны? Ваш Петр Иванович лечит отца каждый год, знает всю историю болезни, видит картину целиком, они друзья, в конце концов!

— Да успокойтесь вы девушка! — остановил меня врач, — Наш Петр Иванович прекрасный хирург, но мы должны были подстраховаться: все-таки уровень областных и наш собственный…

— Подстраховаться насчет чего? — мне стало не по себе, — Или перед кем?

— Мы просто делали свое дело, Ника!

И назвав меня по имени, которого ему никто не сообщал, он бодро зашагал по коридору.

Я побежала к телефону:

— Петр Иванович, вы же сказали, что резали сами!

— Да, Никуш, я так сказал.

— А как же хирург из Владимира?

Пауза.

— Да, моя девочка, резал он, но я ассистировал. Могу тебя уверить, все прошло нормально.

— На высоте кровотечения?

— Да, было непросто, но ждать мы не могли.

— Интересно, почему?

— Потому, Ника, что так решил консилиум. Да не переживай ты так, выкарабкается твой папка, он сильный, он справится. Дождись меня, я скоро буду, — и Петр Иванович повесил трубку.

Алла Васильевна сидела в палате с расстроенным лицом и что-то тихо внушала отцу.

— Ильич, так нельзя, — донеслось до меня, — ты сам слышал, «по одной чайной ложке», зачем же скандалить?

— Я лягу, посплю, — обратилась я к ней, — Разбудите, когда придет Петр Иванович! Мне нужно задать ему вопросы.

— Иди домой, выспись, поешь. Хочешь, подежурю ночь?

— Если я пойду домой, то просплю все на свете, а у меня сегодня важный разговор.

— А я тебе позвоню, — пообещала Алла Васильевна, — Иди, и ни о чем не беспокойся!

На кухне пахло супом и котлетами. Я подошла к плите, открыла сковородку.

— Нет, для начала что-нибудь попроще, — я опустила крышку на место и налила себе чая.

Допить не смогла, потому что заварка показалась слишком горькой, а сахар — слишком сладким. Я набрала воды, залезла в ванну и тут же отключилась. Звонок телефона, вернул меня к жизни. Алла Васильевна сообщила, что Петр Иванович заступил на дежурство.

Я глянула на часы — сорок пять минут, не так уж и плохо, учитывая то, что я не захлебнулась. Я распахнула шкаф, достала теплый свитер, спортивные штаны и самую уютную футболку, потом затолкала в рот котлету, запила ее остывшим чаем, оделась и вышла из дома.

Петр Иванович стоял в глубине коридора и что-то объяснял санитарке, увидев меня, улыбнулся:

— Пойдем, Ника, выпьем кофе, обсудим наши дела.

Кофе оказался на удивление приличным, и мало походил на тот ячменный суррогат, которым потчевала нас отчизна. Я залезла на диван, поджала ноги, сделала маленький глоток:

— Сегодня днем я говорила с дежурным врачом. Похоже, у вас в отделении есть офицер КГБ.

— Какая недетская прозорливость! — усмехнулся Петр Иванович, — Давай-ка оставим догадки и обсудим наши дела.

Он подробно описал состояние отца в момент поступления, ход операции, осложнения, возникшие в послеоперационный период, все их последствия. Он объяснил, что отец находится в кризисной фазе, а на этом этапе больные, как правило, нуждаются в особом внимании и постоянном уходе.

— Все будет хорошо, — пообещал мне Петр Иванович, — Не бойся, я его не брошу.

Следующие двое суток я просидела в палате, потому что отцу стало хуже. Жидкость по-прежнему не усваивалась и вызывала все новые приступы рвоты, переходящей в судорожную икоту. Дама — хирург, сменившая Петра Ивановича, самолично вставила отцу зонд и грозно рявкнула на притихшую команду. Из всей медицинской братии, которой изобиловала моя жизнь, ее одну мне захотелось назвать Эскулапом. По какой-то причине это имя подходило ей больше, чем кому-либо еще. Она не казалась ни грубой, ни злобной, но с каждым ее появлением мое сердце сжималось, и мне нестерпимо хотелось залезть под кровать. Следующим желанием было закрыть собой отца и по-комиссарски грозно крикнуть: «Не пройдешь, гнида!». Ни того, ни другого я не делала, потому что малодушно надеялась, что именно она — этот фельдфебель в юбке вытащит отца из пропасти, уж если не талантом, то хотя бы железной рукой, которой она правила в свою смену.

Разговоры с отцом уже сутки как прекратились — его речь стала бессвязной и спонтанной. В любой момент он мог проснуться и затребовать с неба луну, а через мгновение спать самым невинным образом, как бы в насмешку над принесенной луной. Водный баланс его организма поддерживали катетеры, натыканные во все возможные места. Когда не справлялась одна вена, тут же находили другую, и к концу пятого дня катетеры прошили руки, ноги и даже пах. При встрече со мной врачи стыдливо прятали глаза, а Алла Васильевна больше не отпрашивалась с работы, чтобы сменить меня на дежурстве. На шестые сутки я силком усадила ее у отцовской кровати и впервые покинула пост. К этому моменту мой организм уже не требовал ничего, потребляя лишь внутренний ресурс и выдавая нечеловеческую трудоспособность. Я поняла, что со дня на день шестеренки сотрутся, а изношенный мотор даст сбой. И хотя ни голода, ни сонливости я не ощущала, усилием воли заставила себя пойти домой, чтобы немного поспать и просто побыть в тишине, вдали от истеричных воплей отца и безотрадных больничных стен.

Городок переживал редкий просвет в череде хронических дождей. Народ проторенными маршрутами сплетал паутину повседневности, дети сгибались под тяжестью школьных изданий. Я огляделась по сторонам и сделала вывод, что на дворе рабочий день и день этот перевалил за середину. Значит, подумала я, у меня есть несколько часов, чтобы прийти в себя и, если повезет, заснуть.

Мне повезло — добравшись до кровати, я тут же отключилась, а спустя мгновение снова открыла глаза. Разбудило меня что-то неприятное и скользкое. Мышцы моментально напряглись, я вскочила на ноги, готовая подхватить судно, швабру или стакан с водой, а если надо, совершить прыжок и удержать отца на месте. В доме было тихо, где-то тикали часы, за окном мусоровоз занимался своим нехитрым делом. Я прошлась по комнате, подняла полотенце, потрогала волосы — еще сырые; на кухне нашла кусок размороженной рыбы, повертела его в руках, положила на место. Следовало что-нибудь поесть. Я открыла холодильник, достала пакет молока, налила себе полный стакан, выпила его, сполоснула под краном, села за стол и снова налила молока уже в чистый стакан. На этот раз я заела молоко печеньем. Полегчало. Теперь предстояло найти термос и сделать запас кофе на ночь. Пружиня и пошатываясь, я обошла всю кухню, но термоса так и не нашла, поэтому просто отсыпала в чашку три ложки растворимого кофе, обернула ее целлофаном и бросила в сумку поверх одежды.

От дома до больницы дорога шла под горку и упиралась в перекресток с большим универмагом вдоль главной городской артерии. Как всегда на перекрестке было людно. Народ привычно дрейфовал по магазинам, свой трудовой порыв держал в узде. Суровые лица, тревожный взгляд, мохеровые шапочки, дутые пальто, пакеты, купленные у барыг, стоптанные сапоги «на манке» — казалось, весь город оделся у одного прилавка, чтобы в случае опасности слиться в единый мутный поток, имя которому — масса.

До универмага оставалось метров сто, когда навстречу мне по склону выдвинулась странная фигура. Казалось, это просто-напросто один из «легких» пациентов, сбежавший в самоволку. Высокий худой человек, одетый в длинный больничный халат, шагал неестественно ровной походкой — стремительно и в то же время не спеша: голова слегка опущена, никакого напряжения в плечах. Мы поравнялись, глаза наши встретились… и в это мгновение я поняла… Нет, ничего «такого» я не обнаружила — типичное лицо легочного больного: черты заостренные, глазницы впавшие, цвет кожи землистый — вполне обычный пациент… если бы не его глаза — они-то и были иными: в них не было эмоции, в них не светилась жизнь. Пустые зрачки неподвижно взирали на мир, вытягивая из него остатки света. Не знаю, почему люди приписывают ему женское начало, во многих религиях — это она. Но я собственными глазами видела: это — он. От него веяло тяжестью и безысходностью. Присутствия зла я не ощущала, скорее, его отсутствие, как и отсутствие всех известных определений и категорий. Было в нем что-то фатальное и от этого жуткое, а еще холод, не физический, другой, холод вакуума и неотвратимости. Субстанция, с которой невозможно договориться, потому что договариваться не с кем, не о чем и не имеет смысла — твои слова ее заботят так же мало, как пение птиц, а эмоций она просто не распознает. Озноб, достигший дна души, на время заморозил чувства, а следом накрыло отчаянье. Полный коллапс надежды — вот имя той, от которой не сбежишь, называй ее хоть «легкой», хоть «милосердной», хоть «героической». Ну вот я и скатилась на «она» — традиции-с! «Скользящий» прошествовал мимо, не торопясь, бесшумно, как мертвый лист в безветренную пору, а я все вертела головой и удивлялась, почему никто не тычет в него пальцем, не шепчется, не шарахается в сторону. Неужели странный прохожий — лишь греза наяву, плод бессонных ночей, порождение истерзанного ума? И все-таки он не был невидимкой: его замечали, его сторонились, как сторонятся инфекций, при встрече с ним опускали глаза. Длинная серая фигура скрылась за поворотом, а я еще долго вглядывалась в лица, не находя в них ни паники, ни потрясения… ничего, кроме тоски и беспросветной уверенности в завтрашнем дне.

Алла Васильевна бледной тенью жалась у двери:

— А мы тут без тебя чуть не померли! Откачивала целая бригада! Чего я только не насмотрелась!

— Вы о спазмах? Они теперь намного чаще. Ступайте, отдохните, я вас подменю.

Вздох облегчения, и Алла Васильевна заспешила на выход.

Отец лежал с закрытыми глазами без видимых признаков жизни. Внезапно он заговорил:

— Это конец. Со мной все кончено.

— Не смей так говорить! Ты приходишь в себя, твоя речь не бессвязна. Я верю, что все обойдется! Ты, главное, соберись! Я буду рядом, я помогу.

— Хочешь сказать, будем бороться?

— Обязательно будем! — я старалась звучать убедительно, — Мы же справились летом, справимся и сейчас.

— Да, нужно бороться, но я не могу бороться с системой.

— Что ты имеешь в виду?

— Меня здесь не лечат, меня уничтожают…

В дверях появилась мадам Эскулап, она приблизилась к отцу, ловко всадила в катетер какую-то муть.

— Пришли в себя? Беседуем? О чем? — неизвестно к кому из нас обратилась она.

— Скажите, что вы ему колете?

— Успокоительное, девушка, мы колем успокоительное.

— Какое? Я хочу знать название.

— А что вам даст название? — усмехнулась мадам.

— После ваших уколов он ведет себя как овощ. Это что, психотропное?

— У, какие мы знаем слова! Считайте это мягким психотропным.

— Зачем оно? Его надо лечить, а не вырубать.

Чем дольше я смотрела в эти водянистые глаза, тем больше понимала: ждать ответа бессмысленно.

— Пока не прикончите, не остановитесь, — произнесла я в пространство.

— Мы будем делать все, что полагается. Кстати, вы посчитали количество жидкости на выходе за сутки?

Я схватилась за голову. Как я могла забыть? О чем я только думала! То ли от усталости, то ли по халатности, я не выполнила свои обязанности, не помогла отцу. Смутившись окончательно, я брякнула первое, что пришло на ум, поняла, что сморозила глупость и залилась густой краской. Мадам Эскулап усмехнулась, посмотрела на меня то ли с сочувствием, то ли с жалостью и вышла из палаты.

Ночью у отца открылся бред. После короткого затишья он пришел в ярость и начал извергать нелепые конструкции, сыпать проклятиями. Едва дождавшись утра, я сбежала в ординаторскую:

— Петр Иванович, у нас беда — отец в бреду. Чем я могу помочь?

— Хватит с тебя, Вероника. Ты уже неделю на ногах. Ты хотя бы ешь?

— Поговорите со мной! Не отмахивайтесь! Если дело плохо, нужно давать телеграмму бабушке. Отец — это все, что у нее осталось… она растила его одна… мужа убили на фронте…, - мой голос дрогнул, — Она ничего не знает. Никто ничего не знает. Мне никто ничего не говорит — одни только фразы… Смилуйтесь, доктор, скажите мне правду!

— Да, Вероника, отправляй телеграмму.

Стараясь не думать и не сознавать, я добежала до почты, отбила там срочную телеграмму, нашла свободную кабинку и набрала номер кунцевской тетки. Я еще верила, что врач московской неотложки поможет моему отцу.

— Тетя Люся! Это Ника, узнали? Доброе утро! Тетя Люся, отца прооперировали, похоже, неудачно. Боюсь, что здесь его не вытащат — условия не те. Нужен свой врач из Москвы. Помогите!

— Это не так просто, — вздохнула тетка, — Я наведу справки, узнаю, что можно сделать. Перезвони вечерком.

«Перезвони вечерком» звучало оптимистично в контексте последних событий, но надежда на московских специалистов, на приезд бабушки, на ее материнское чудо, придавала мне сил.

После общения с теткой я вернулась в больницу и до самого вечера просидела с отцом, пытаясь разобрать его бред, вклиниться в него, воззвать к внутренним силам организма и, вконец измотавшись, уснула тут же на стуле. Сон был серым и вязким, с неспешными водоворотами, завихрениями бесцветной дымчатой массы, с просветами в виде случайных лиц, невнятных слов и голосов, обращавшихся ко мне с какой-то просьбой. Меня кто-то тянул из бездонного колодца и методично диктовал на ухо порядок действий на случай химической атаки с воздуха.

Я открыла глаза: надо мной стоял Петр Иванович, он тряс меня за плечо и монотонно объяснял сестре, что кофе должен быть без молока, но с сахаром.

— Ника, детка, просыпайся. Твоя бабушка здесь, ждет у меня в кабинете. Я не могу разобрать ее слов. Она у тебя человек крепкий?

— Покрепче нас с вами, — промямлила я.

Язык плохо слушался, мозги с трудом возвращались в реальность.

— Давай, поднимайся, а Мила пока приготовит нам кофе.

Бабушка была напугана, но держалась твердо. Она слушала мой рассказ и, похоже, не верила, что за какую-то неделю ее умный, красивый и вполне здоровый сын превратился в растение, что рядовая операция закончилась так страшно.

— Я могу видеть Антошу? — обратилась она к врачу.

— Да, конечно, — Петр Иванович поморщился, но взгляда не отвел, — Мы для этого вас пригласили.

С минуту бабушка сидела молча, потом повернулась ко мне:

— Иди деточка, скажи папе, что я приехала… приехала помочь, а не из-за каких-то осложнений. Скажи, что он идет на поправку. И обязательно улыбайся! Антон не должен думать о плохом. Вы понимаете, о чем я говорю? Ника, переведи доктору!

— Бабуля, он понял! — но на всякий случай я повторила ее слова по-русски.

Петр Иванович кивнул, поднялся с места:

— Иди Вероника, сделай все, как просит бабушка.

Отец лежал, уткнувшись взглядом в потолок, на мое появление отреагировал стандартно — потребовал воды. Я поднесла ему стакан, поправила подушку, одело.

— Приехала бабушка… Хочет помочь… Она посидит с тобой, пока я посплю…

— Опять поспишь! Ты только и делаешь, что спишь. Займись, наконец, делом!

— Скажи, каким.

— Найди себе занятие, не болтайся по дому. От безделья мозги раскиснут.

Следовало срочно вернуть отца к теме, поэтому я повторила громко и отчетливо:

— Приехала бабушка, хочет с тобой посидеть.

— Ты все еще здесь! Болтаешься без дела! Немедленно найди себе занятие!

Дверь потихоньку отворилась, и на порог шагнула бабушка.

— Здравствуй, Тонюшка! Ты что-то похудел! Ну, ничего, это все поправимо, — она подошла к отцу, взяла его за руку, — Я побуду с тобой, пока тебе не станет легче.

Она погладила отца по голове:

— Ты на Нику не сердись и голоса не повышай — она тебе пытается помочь. Соберись, Антоша! Возьми себя в руки! Ты же сильный человек! Негоже распускаться! За жизнь нужно бороться…

Когда я вернулась в палату, бабушка что-то внушала отцу, она с нежностью водила рукой по его волосам, по впалым бескровным щекам и улыбалась так тихо, так спокойно…. Отец соглашался, кивал, в его влажных глазах впервые светился рассудок.

— Мы решили бороться, — сообщила мне бабушка. — Теперь все будет хорошо.

— Теперь все будет хорошо, — прогудел Петр Иванович, с довольным видом потирая руки, — Антона переводят во Владимир.

Мы с бабушкой испуганно переглянулись, но Петр Иванович перехватил наш взгляд:

— Сами видите: у нас ни условий, ни аппаратуры. У областных и уровень повыше, и специалисты покрепче, и реанимация последнего поколения.

Его голос звучал решительно, и я подумала, что на этот раз, он твердо верит в то, что говорит. Похоже, встреча с моей бабушкой, его чему-то научила.

Наступило осеннее позднее утро. Больничный коридор ожил голосами и стуком каталок. Шаги за дверью сделались громче, а секунду спустя в палату вошли санитары. Дежурный врач осмотрел отца и скомандовал:

— Можно везти!

Началась возня, неразбериха с капельницами и катетерами. Отцу опять что-то влили.

Он потянулся ко мне, и в каком-то безудержном порыве я ухватила его за руку, прижалась к ней губами. Водянистый пузырь на запястье колыхнулся, прогнулся и вернулся на место.

Плечистые парни развернули носилки, а в следующий миг я сделалась частью ночного кошмара.

Отец вдруг сел на кровати, выпучил глаза, потянул на себя одеяло и с криком:

— Это можно есть! — впился в него зубами.

Я взвизгнула и отшатнулась:

— Уроды, что вы опять ему вкатили?

— На дорожку полагается, — ухмыльнулся санитар.

Тут в комнату влетела тетка в марлевой повязке и начала из шланга поливать плинтуса чем-то едко вонючим.

— Что вы делаете?

— Тараканов морим, — жизнерадостно сообщила тетка.

— Вы что не видите, здесь тяжелый больной?

— Так его же увозят!

— Его еще не увезли!

— Так мне что, подождать?

— Пошла вон! — заорала я страшным голосом.

Санитары подхватили носилки и бодро зашагали в коридор. На лестнице носилки совершили крен, и отец начал медленно заваливаться в бок. Я подставила руки, чтобы не дать ему выпасть. Мальчики ухнули, дружно выровнялись и беззаботно поскакали по ступенькам. На улице они остановились, дождались, пока бабушка сядет в фургон, и следом занесли отца. Шофер брызнул в окно окурком, завел движок, Алла Васильевна открыла дверь и юркнула к нему в кабину.

— Куда мне сесть? — спросила я растерянно.

— А мест больше нету, — отрезал шофер.

Машина зарычала и тронулась с места. Некоторое время она вихляла по больничному двору, пока не скрылась за оградой.

Тугой порыв распахнул мне пальто. Сумка с вещами оттянула вмиг ослабевшую руку.

Я медленно шла по больничной аллее, и взъерошенные воробьи провожали меня хмурым взглядом.

Я почему-то не мерзла, не чувствовала приближения циклона, а он взял да и накрыл весь белый свет, запорошил мне голову и плечи.

Нет, я не жаловалась, не роптала, я знала: он что-то мне хочет сказать.

Снег путал волосы, заглядывал мне под ресницы и превращался в капельки росы.

Он медленно струился по щекам, и мне казалось, из души уходит свет, и холод остужает сердце.

Добравшись до постели, я тут же отдала швартовы. Причалила, спустя полсуток, когда из Владимира вернулась бабушка.

В тот вечер мы почти не говорили, просто сидели у окна и смотрели, как белое непроглядное полотно занавешивает силуэты прежнего мира.

Рано утром приехала Алла Васильевна, но не одна, а в сопровождении незнакомой тетки. Обе вели себя болезненно и напряженно.

Я поднялась им навстречу:

— Ну, что же вы так долго не звонили? Мы уже начали волноваться.

— Правильно, что начали, — хрипло отозвалась Алла, — умер Антон сегодня ночью.

Тут пришедшая тетка извлекла из воздуха стеклянный пузырек, ловко вытянула из него пробку и сунула бабушке под нос. Алла Васильевна замахала передо мной серым ватным тампоном. Бабушка заголосила, заметалась по дому, а я опустилась на диван и тупо уставилась в пространство.

Последующий мрачный ритуал напоминал мне черно-белый фильм сквозь мутное немытое стекло. Люди с настороженными лицами сновали взад — вперед, подсаживались, что-то говорили. Какое-то время перед глазами мелькала моя медицинская тетка, она то охала, то горестно вздыхала и, словно в старом анекдоте, сокрушалась: «Ну почему вы не сказали, что ему настолько плохо!». Ее смазливая дочка битый час исповедовалась мне, что залетела неизвестно от кого на чьей-то бурной вечеринке. Умные люди деликатно молчали, посетители попроще болтали без умолка, и сами того не ведая, уводили меня от реалий, снимали часть тяжести с моей души. Во всем этом скорбном бедламе спасало одно: среди нас, троих женщин, потерявших самое дорогое, не оказалось ни одной «страдалицы», с которой нужно было нянчиться, которую полагалось утешать. Мы стойко прятали горе внутри, вершили рутинный житейский обряд и смиренно готовились в путь. Бабушка взяла на себя все ритуальные расходы, оплатила фургон и дорогу до дома, чтобы похоронить отца на родине, доставить гроб к его последнему приюту.

В день отъезда в квартиру набился народ — знакомые и сослуживцы пришли проститься с телом. Снизу послышался грохот дверей, шарканье ног, тяжелая поступь…и четверо мужчин внесли продолговатый гроб. Толпа сомкнулась в плотное кольцо, я в ужасе попятилась назад. Мне показалось, что увидев отца, я окончательно уверую, мой разум не выдержит рухнувшей правды и поведет себя непредсказуемо и дико. Раздался чей-то сердобольный голос:

— Пропустите дочку к гробу!

Скорбящие дрогнули и расступились, В звенящей тишине я подошла к отцу, поцеловала его в лоб… и ничего не ощутила — лишь едва уловимый запах морга да обжигающий холод на губах. Передо мной был не отец — то, что лежало в гробу больше не являлось им по сути. Словно плохо нарисованный портрет, он не вызывал во мне чувств. В тот момент я отчетливо поняла, что формальный поцелуй формальной оболочки не может быть актом прощания, что горечь и боль, рвущие меня на части, никак не относятся к бренным останкам. Знала я и то, что диалог с крепко замороженным в дорогу телом так же нелеп, как разговор с самим гробом, в котором оно покоится, а внешние атрибуты горя и страдания — лишь часть той органичной мистификации, что призвана облегчить нам выход эмоций. Жалость к себе и тоска по иллюзиям — вот, что оплакивает большинство из нас. Горе, истинное горе приходит потом, когда жизнь без ушедшего становится невыносимой…

Поездка длилась восемнадцать часов, и все это время бабушка ехала в крытом фургоне, охраняя покой безмятежного сына. Я показывала водителю дорогу и читала указатели, Алла спала у меня на плече. В конце пути я задремала и пропустила нужный поворот. Наш грузовик подъехал к сельсовету, и путь нам преградила свадебная процессия. Водитель притормозил у обочины, вышел из кабины, прикурил. Бабушка выбралась из темного кузова, растерянно захлопала глазами.

— А что мы делаем у сельсовета? — увидев шествие, всплеснула руками, подбежала ко мне, — Что ты творишь! Хочешь праздник испортить! У людей радость, а тут машина с гробом! Не знаешь дороги, не берись!

В глубине души я понимала, что нервы у всех на пределе, что срываясь на мне, бабушка выпускает на свет часть немыслимой боли, разъедающей душу, и все же было горько оттого, что жертвой она выбрала меня.

Солнце свалилось за горизонт, когда мы въехали во двор. Из дома вышла Ева, бабушкина старшая сестра:

— Печку не топила, — произнесла она ровным голосом, — С батюшкой обо всем договорилась, — тут она отступила в сумерки и горько разрыдалась.

В нетопленном доме было сыро и неуютно, и даже в теплой одежде я продрогла до костей. Божья женщина установила образа, зажгла лампадку и затянула всенощную. За ее спиной началось движение: всхлипы, шепот, переговоры.

Спустилась ночь. Дом погрузился во мрак, нарушаемый лишь зыбким пламенем свечей. Ко мне подошла баба Ева, похлопала по плечу:

— Бери Аллу, идем ночевать. У меня натоплено.

— А бабушка?

— Она идти не хочет.

— Она же здесь замерзнет!

Ева с тоской посмотрела на сестру:

— И правда, Марта, идем ко мне. Утром вернешься.

Бабушка обреченно вздохнула, покачала головой:

— Никуда я отсюда не пойду.

— Замерзнешь!

— Не замерзну, я уже и валенки надела. А вы идите, нечего здесь сидеть.

— А тебе не страшно с покойником в доме? — удивилась соседка, сухая тетка в черном платке и длинной овчинной жилетке.

Бабушка смерила тетку долгим взглядом:

— Не страшно.

— И ты всю ночь просидишь здесь одна?

— Я буду не одна, — бабушка провела рукой по отцовским седым волосам, по застывшим плечам, нежно разгладила складки на костюме.

— Ноженьки вы мои маленькие! — прошептала она и прижалась к ним щекой. — Все боятся покойников, а я уже ничего не боюсь, — она повернула к нам лицо, — Что может сделать мертвец? Скажите мне, ну что он может сделать? Из гроба встать? Да если он начнет вставать из гроба, я первая кинусь его поднимать. Я сама помогать ему стану! Вот только не поднять мне его, — выдохнула бабушка и уронила голову.

Ева настойчиво потянула меня за рукав, я сделала Алле Васильевне знак и, молча, мы вышли из дома.

Еще несколько часов назад янтарная листва окутывала стволы шелковиц, а теперь ветки прогнулись под снегом и жалобно поскрипывали.

Черешни сиротливо жались к тыну, стыдясь своей внезапной наготы.

Из сугроба торчали ржавые листья и обмякшие ветви жасмина.

Выглянул месяц, и непроглядная украинская ночь осветилась мерцанием неги, обдала ароматом прелой листвы, окропила брызгами тончайшей свежести и воспела приход зимы шумным вздохом обвалившегося снега.

На следующий день все село стеклось к нашему дому: бабки в черных платках, мужики с траурными повязками.

Гроб вынесли во двор, установили на постамент. В дом тут же вошло не менее десятка женщин. Они затопили печь и начали дружно резать, месить, толочь, варить и выпекать. Ни разу в жизни мне не доводилось наблюдать таких слаженных действий. На моих глазах капуста шинковалась в тончайшую стружку, тесто раскатывалось в ровные пухлые коржи и густо посыпалось маком. Так впервые в жизни я узнала, что деревенскую лапшу готовят вручную, а не приносят из ближайшей лавки. Я засмотрелась на поварих и чуть не пропустила исход процессии.

Когда весь двор заголосил, я выскочила из дома и тут же потеряла равновесие: в глазах потемнело, земля поплыла из-под ног. Над ухом раздался взволнованный голос Аллы Васильевны:

— Возьми себя в руки! Потеряешь сознание — не проводишь отца, потом век себе не простишь!

Порыв ветра принес чей-то шепот, я повернула голову — шептались две старушки:

— Смотри, а дочка-то не плачет!

— Не плачет. Что за дочка!

Мне захотелось плюнуть в их сторону, но во рту пересохло. Я глубоко вдохнула, собираясь с силами, и снова покачнулась.

Все мои родственники были при деле: кто-то нес гроб, кто-то вел голосящую мать, вокруг слонялись люди пришлые и мало знакомые. Никому до меня не было дела, и Алла Васильевна билась надо мной в одиночку.

— Хочешь, возьму тебя под руку, дочка? — предложил сухопарый мужчина.

— Нет, я пойду сама, вести меня не нужно.

Я отделилась от стены и поплелась за длинной воющей колонной.

Алла дернула меня за рукав, и зашипела в самое ухо:

— Нам нужно в начало, туда, где родные и близкие.

— Если я упаду в хвосте, никто не заметит, а там я свалюсь людям под ноги.

— Никуда ты не свалишься, ты сильная, — она схватила меня за локоть и потащила во главу процессии.

По дороге на кладбище гроб часто опускали на землю, давая возможность сменить плечо, а если надо, подмениться. В такие минуты я уходила на обочину и вместо прощания с телом растирала виски талым грязным снегом. Последний отрезок пути шел под горку, здесь отдыхали чаще и подолгу. Я отделилась от толпы, вскарабкалась на косогор, нашла себе скамейку. Метрах в десяти среди припорошенных могил зиял черный прямоугольник, вокруг топтались мужики с лопатами. Они вели себя так буднично и выглядели так обыденно, что весь этот пафосный стон, доносившийся снизу, вся галерея лукавых масок, охочих до чужого горя и поминального стола, показались мне пошлым абсурдом. Почему, думала я, бабушка исполняет перед ними эту жалкую роль? Боится обидеть традиции? Зачем она бьется о гроб и голосит на все село, тогда как ей самой хочется лишь одного — держать сына за руку, стирать со лба капельки, которыми тает его замороженная душа, шептать ему лишь одному понятные слова. Зачем она мечется в такт этим варварским порывам, ведь у нее сейчас нет сил даже вдохнуть досыта, нет мочи поднять опухшие веки и поглядеть в лицо уснувшему сыну. Дайте ей сесть рядом с ним и пропеть ему на ухо о том, что пришла зима, лес уснул, тихо стало и бело:

— Спи, мой мальчик, спи крепко. Я поглажу тебя по головке, и тебе будут сниться добрые сны. Не бойся ничего, рядом с тобой твоя мама…

Они поднялись на гору, и батюшка запел отцу его последнюю песнь. Народ сомкнул ряды. Я запрокинула голову, а сверху на меня уставилась холодное серое небо. «Зачем идет снег, ведь его все равно никто не замечает? А может, ему тоже все равно, что его никто не замечает? Он просто идет, потому что пришло его время. Тучи висят над землей и не падают. Почему они не падают? Они и не знают, что могут упасть…».

— Родные и близкие, попрощайтесь с усопшим, — донесся до меня печальный голос.

Я подошла к гробу, опустилась на колени.

— Эх, папа, папа… не встал ты этой ночью, не подняла тебя бабушка!

На миг я окунулась в пустоту без времени и без потерь… А в следующий миг меня накрыла волна пульсирующей скорби, такой теплой и такой необъятной, что, вышла она за пределы выносимого человеком, и словно кровь из-под нарыва, вырвалась бурным целебным потоком.

Вокруг начался кромешный вой. Реальность дрогнула, рассыпалась на мелкие частицы и превратилась в страшный сон: кто-то тянул меня за плечи, и отец уплывал все дальше и дальше, а я пыталась вытереть ему лицо, все мокрое от слез. Откуда эти слезы, и почему их так много? Да это же я изливаю горючие токи, и тонет в них наша никчемная жизнь.

Богдан, мой двоюродный дядька, схватил меня в охапку, оттащил от гроба, застучали молотки, толпа завыла, в могилу полетели комья земли, и мне почудилось, что снег пропитан кровью…

Когда все кончилось, народ стал расходиться, я подошла к свежему неряшливому холму, заваленному венками, и только тут почувствовала, что могу, наконец, о чем-то помыслить, что-то сложить у себя в голове.

Людские голоса растаяли вдали, со мной остался лишь бездомный ветер. Покой… случайный шорох оседающей земли… да пение петухов на том краю села.

Здесь, на границе двух реалий и состоялся первый монолог, в котором не было второго голоса, принадлежавшего отцу. Впервые мысль, поправшая цензуру, расправила крылья, воспарила на небо и тихим вздохом перекрыла звуки мира.

Какое могучее присутствие жизни в этом движении облаков, в крике птиц, чертивших свой бесхитростный сюжет, в шелесте хвои на траурных венках, в пряди волос из-под косынки!

Я вбирала в себя этот мир, капля за каплей, и постепенно обретала контакт, но не с отцом, а с чем-то иным, частью чего он являлся или стал. Задвижка щелкнула, дверь распахнулась, и на меня обрушился мощный поток участия и заботы, безграничного внимания ко мне самой, а не к моим поступкам. В эту минуту я не могла ни лгать, ни притворяться, и потеряв контроль, начала жаловаться. Я жаловалась горячо и искренне, как это делают обиженные дети, уткнувшись в материнский подол и веря, что их поймут и защитят, а еще пожалеют просто потому что они есть и им плохо.

— Чего ты здесь сидишь? — Алла явилась воплощением скорби и усталости. Ее утомляла моя непутевость и попытки отбиться от стада. Контролировать меня не входило в ее планы, но мой постоянный «выпендреж» оставлял ее без переводчика и раздражал общественность. С ее слов я поняла, что отбывание поминок — мой дочерний долг, а привлекать к себе внимание я буду в более подходящее время. Мы спустились с косогора и двинулись вдоль реки.

— Какая горькая судьба! — неожиданно изрекла Алла Васильевна, когда я уже позабыла о ее существовании, — Сколько Антону пришлось пережить! Сколько выпало на его долю! — потом добавила, явно, не к месту, — Твои дневники его просто добили …

— Дневники? Что в зеленых тетрадях? Так это детские, отец хранил их у себя. Что нового он там прочел?

— Нет, — покачала она головой, — не детские — твой последний дневник. Антон был так разочарован, когда узнал, что ты курила на картошке. Когда он дал мне почитать, я не поверила своим глазам…

— Он сделал что?! Он дал вам почитать? И вы читали? — тут я остановилась и уставилась на Аллу, — И давно он стал давать мои дневники всем подряд?

Алла надулась, ее щеки вспыхнули:

— Я не все подряд.

— Я, знаете ли, тоже. Впрочем, извините, вы тут не причем.

— Что сказано, то сказано. Что думала — то и сказала.

— Когда-то надо начинать.

У бабушки мы провели еще неделю. Женщины то и дело срывали на мне злость, а я считала минуты, когда смогу, наконец, вернуться к собственной жизни. Ежедневный ритуал хождения на кладбище и разговоры об усопшем тяготили своей безысходностью, но бабушке они приносили облегчение, и я терпеливо выслушивала одни и те же притчи, пока не выучила их наизусть. Я видела, как неумолимо рвется нить, что связывает бабушку с этим миром, как все чаще на дне ее зрачка мерцает нездоровый блеск. В такие минуты все уговоры, весь наш лепет казались жалкой попыткой остановить набравший силу ураган. Похоже, той осенью она впервые за долги годы, а может, и за всю свою жизнь, выпустила наружу все то, что так долго держала в себе. Она перестала сражаться ради чего-то или кого-то, перестала быть сильной и мудрой, а еще она прервала свой марафон в тени метущегося сына. И не было смысла грести против течения, держаться в фарватере, в вечной готовности прийти на помощь, уберечь или просто быть рядом. Очнувшись в мутных водах вдали от берегов, она больше не видела ни указателей, ни смысла оставаться на плаву.

Траляля и Труляля

В Москву я вернулась студеным ноябрьским утром. Холод сковал дыхание столицы, и только клубы пара над головами прохожих да выхлопы автомобилей напоминали о том, что жизнь в ледниковый период еще продолжается.

В институте полным ходом шел учебный процесс, а в общежитии — процесс растления мозгов. За время моего отсутствия здесь многое изменилось. Никаких следов Васика я не обнаружила, зато обнаружила двух новых соседок. Обе перевелись на наш курс из других городов, обе звались Маргаритами, и с легкой руки обитателей этажа превратились в Ритку и Марго. Ритка бойко пела и лопотала по-французски с красивым прованским акцентом, доставшимся ей в наследство от залетного галла, носила ультрамодные шмотки и претендовала на сходство с итальянской киношной дивой. Марго Господь не одарил фасадом, зато щедрой рукой отсыпал мозгов в ее иудейскую голову. Но на этом контраст не заканчивался.

Ритка была особой легкомысленной, непутевой и добродушной. Турист из Европы безудержно клевал на Ритку, таскал ее по ресторанам, предлагал ей то руку, то сердце, то домик в горах, но Ритка беззаветно любила московскую богему, нищую и пьющую. К ней и только к ней стремились все Риткины помыслы, а заодно и купюры, доставшиеся от щедрых обитателей Аппенин и Пиреней. Влюблялась она страстно и на всю жизнь, а через неделю, брошенная очередным несостоявшимся Феллини, рыдала в подушку и грозилась свести счеты с жизнью.

Марго ни в кого не влюблялась, дружила со всеми, совершала авантюрные вылазки в места скопления интуриста, где грубо кокетничала с престарелым классовым врагом.

Из всех своих «загранпоходов» девчонки возвращались, груженые добычей: пачками сигарет, коробками конфет, духами и побрякушками, а случалось, и билетами на громкие мероприятия и самые скандальные спектакли.

Мы сошлись легко и просто и уже через неделю дружно спускали на ветер добытые у капитализма блага, с аппетитом поедали мыльный европейский шоколад, по очереди таскали трофейные штаны и майки, вызывая зависть всего факультета. Если вечером одна из Маргарит отправлялась на встречу с польским дипломатом или канадским бизнесменом, подготовка начиналась с самого утра. На стол вываливалось все, что можно вставить в уши, нанизать на пальцы и намотать на шею, одежда сбрасывалась на кровать. Все это богатство раскладывалось в смелых и безумных сочетаниях. Как правило, выбирался один, самый дикий вариант, после чего девушку одевали, обували, причесывали и украшали. Наступало время макияжа, и тут уже весь этаж тащил косметику в тон к сумочке или перчаткам. Разодетую и раскрашенную барышню орошали духами и выпроваживали с единственным пожеланием, чтобы новый ухажер не оказался чудаком. Аромат Шанели еще долго будоражил ноздри, а мы все скакали перед зеркалом, примеряя шмотки и проводя радикальные эксперименты со своей внешностью.

В общаге было весело и шумно, а вот на факультете шли бои.

Деканат выкатил мне серию прогулов, поскольку трехнедельное отсутствие не позволялось никому. Пришлось показывать свидетельство о смерти.

— Отец скончался? Как печально! Ну, не расстраивайтесь и продолжайте учебу!

Другого я и не ждала. За годы, прожитые в этой стране, я привыкла к любому абсурду. Обижаться было глупо, тем более, что произнесла этот семантический шедевр неплохая и, в общем-то, незлобная тетка, хорошенькая ухоженная замдекана и жена полковника КГБ.

Досталось мне только от одного человека — автора известных учебников и педагога всея Руси, претендовавшей на роль Светила и любовь студентов. Она не допустила меня до зачета и, не дав опомниться, обвинила в полном отсутствии совести. Потом она долго и с упоением пела о лености вселенского масштаба и горе — педагогах, которые выходят из таких, как я. Дослушав ее выступление, я поползла зубрить науку — педагогику, эффективность которой только что испытала на собственной шкуре. Восемь раз эта дама отправляла меня на пересдачу, а я так и не смогла выдавить из себя ни слов раскаяния, ни причин отсутствия на ее великих семинарах. При встрече с этой женщиной я остро ощущала, что есть на свете люди, перед которыми нельзя оправдываться, которым нельзя открывать свою боль даже в случае крайней нужды. Зачет я получила перед самым новым годом, когда «светило» заболело, и ей на смену вышел веселый дядька с красивой голливудской улыбкой.

Зимняя сессия прошла под знаком «Застолбись!». Заниматься было совершенно негде: в одном углу гнездилась Риткина богема, сценично извергающая мудрость бытия, в другом — палила легкие свита Марго, которой негде было ночевать и у которой как всегда не сложилось с властями.

Продиралась я сквозь экзамены мутным потоком везения и яростным желанием хоть каких-то денег на жизнь.

Был тихий зимний вечер. За окнами январь лил синеву, на столе мирно посапывал чайник. Скрючившись над учебником, я грызла ни в чем неповинный карандаш.

Ритка впорхнула в комнату, бросила на стол перчатки, отставила сигаретку и театрально воззвала к дверям:

— Звезды Плющихи и гении подмостков!

В комнату ввалилось человек пять нетрезвого вида и богемного содержания.

— Как вы прорвались сквозь вахту? — ахнула я и захлопнула учебник ввиду его полной непригодности.

— Ах, барышня, мы не прорвались, мы приземлились успешно и своевременно на второй этаж вашего обледенелого строения. Позвольте измыть руки и угостить вас водочкой?

— Не пью-с, — отрапортовала я и подхватила авоську.

Гости не позволили мне в одиночку заниматься грязным делом — пока я чистила картошку, они скрашивали мой поденный труд выдержками из классики и песнями БГ.

Пили долго, нудно и с оттяжкой. К моей великой радости у пришедших оказалось двести коньяку, и мне не пришлось давиться водкой.

На утро, источая перегар и позоря звание «научный», я отчаянно валила коммунизм. Дядька, явно КГБ-шного толку, пытался выжать из меня еще один балл, суливший стипуху, но я катастрофически путала Рамадан с намазом и отказывалась признавать первичность бытия. С дуру я выплюнула цитату из Аристотеля, согласно которой, опыт не является истиной в последней инстанции, спохватилась, но поздно, зависла над трояком и…

… в этот момент крепко спавший во мне монстр пробил праведную оболочку. На экзамене по научному коммунизму во мне родился политический урод, отвязный и циничный, хитрый и бессовестный. То, что я произнесла тогда перед товарищем, блюстителем научных гениталий, не подлежит озвучке.

Сорок минут спустя я вышла из аудитории, сглотнула спазм и влажной рукой погладила зачетку — эквивалент сорока рублей в месяц.

Во дворе меня поджидала нежнейшая композиции из Ритки и ее богемного Николя. Оба вяло отреагировали на результат моей идейной проституции, переглянулись, пожали плечами и предложили ехать с ними в театр. Николя страшно торопился, боясь прогневать строгое начальство. Его роль в спектакле была эпизодической и несколько абстрактной, а вот табуретка в руках режиссера являлась объектом вполне реальным. (Через пятнадцать лет, увидев Николя в рекламе пива, я вспомнила, что в юности его лупили табуреткой, и многое ему простила…).

Мы слопали по пирожку и полетели на Плющиху, в подвальчик жилого дома, где обреталась театральная студия «Вереск». Руководил студией выпускник Института Культуры, хваткий, не лишенный юмора и комплексов парнишка из Баку, закисший в подражании Марку Захарову, и не видевший разницы между темпераментом гения и внешней атрибутикой кавказских понтов.

На место прибыли с серьезным опозданием, но Николя заверил, что спектакль без него не начнется.

Отзвенели звонки, свет погас, зал притих и спектакль начался. Ритка вся напряглась и подалась вперед, я немного поерзала на жестком сидении, потом расслабилась, отбросила дурные мысли и поплыла в компании пиратов на далекий и сказочный остров сокровищ.

Актеры старались, действие развивалось, зритель сопереживал. Весь слабый пол вздыхал по Смоллетту, вернее, по его исполнителю. Парень явно не по возрасту болтался среди студентов, был красив мужской красотой, играл страстно и уверенно. Но не ему я аплодировала в конце спектакля, а Джону Сильверу в исполнении белобрысого парнишки с циничным прищуром и мощной энергетикой.

В тот же вечер Ритка объявила, что посвящает жизнь театру и на долгих две недели исчезла с горизонта.

Что случилось с Марго, оставалось загадкой, но только и она исчезла вслед за Риткой. Объявилась внезапно, угрюмая и агрессивная. Накурившись какой-то дряни, она призналась, что сотрудничает с органами и потребовала выдать ей переписку отца с академиком Сахаровым. Получив отказ, Марго впала в бешенство и принялась разносить мою комнату: она крушила все, что попадалось на пути, а под конец запустила в меня настольными часами. Из истеричных путаных воплей я поняла, что спецслужбы застукали ее в одном из отелей и под угрозой отчисления заставили собирать компромат на студентов. Наоравшись вдоволь, Марго пинком открыла дверь и, громко матерясь, пошла гулять по этажу.

Я убрала последствия погрома и побрела звонить Любаше. В этом семестре Любаша снимала квартиру, и я надеялась пересидеть у нее этот дикий январь. Телефон долго молчал, потом трубку сняла какая-то женщина и сообщила, что неделю назад Любаша попала в аварию. В компании друзей она возвращалась с пикника, когда на встречную полосу вылетел КАМАЗ. Не выжил никто…

Четвертый курс… каникулы…

Я целыми днями сижу в своей комнате. У меня нет сил встать и уехать.

Марго изливает на меня злость за свое предательство, пытается найти конфликт в самом факте моего существования.

Я не пускаю ее на порог, отчего она бесится все больше и больше.

Внезапно Марго исчезает, и я остаюсь совершенно одна…

Было раннее утро, когда в дверь постучали. Ворча и вздыхая, я выползла из-под одеяла, накинула халат, прошаркала к дверям.

Высокий темноволосый мужчина шагнул через порог:

— Вы — Ника?

— Я — Ника.

— А я — Владимир Иванович.

— Вы, что наш новый комендант?

— Нет, я не комендант, я — архитектор, строю заводы в Сибири.

— Теперь будем строить в Москве?

— Если надо, будем, — серьезно ответил мужчина, и не дожидаясь очередного вопроса, перешел в наступление, — Вам известно, где сейчас Маргарита?

— Улетела с Воландом.

— Не смешно.

— Мне тоже.

Владимир Иванович нервно помял в руках сигарету:

— Присесть позволите?

— Можете даже курить, здесь все давно пропахло дымом.

Он сел за стол, вынул из кармана зажигалку, но курить не стал.

— Маргарита писала о вас, говорила, что вы ее единственный друг.

— Больше нет, — отрезала я.

— А что произошло?

— Она вышибла мне дверь, разбила часы — единственную память об отце, наговорила кучу всякого дерьма и улетела на метле.

— Вчера мою дочь увезли в психлечебницу, — сообщил Владимир Иванович.

Я прикусила язык. Боль убитого горем отца, тоска и смирение большого человека, под началом которого горбатилась треть населения великого края, вмиг искупили все обиды, что нанесла мне его непутевая дочь. Глядя в его глаза, я с горечью осознала, что существуют родители, готовые пойти за чадом даже в преисподнюю.

— Простите, я не знала… но ожидала, что кончится чем-то подобным…

— Расскажите мне все и, прошу вас, подробно.

Уронив голову, Владимир Иванович слушал о том, что я знала сама, о чем шептались в курилках. Я старалась не упоминать о наркоте, о роли органов во всей этой грязной истории, но чувствовала, что сидевший напротив, все это знает без меня.

Час спустя мы вышли из общежития. Владимир Иванович остановил такси, назвал точный адрес, и водитель включил счетчик.

Какое-то время мы петляли по району, потом вырулили на Загородное шоссе, там проехали пару кварталов, свернули налево и высадились у ворот. Довольно быстро мы отыскали нужный корпус. Владимир Иванович дал денег, и нас тут же пропустили внутрь. Марго появилась минут через пять. С первого же взгляда я определила всю длину инсулиновой иглы, на которой сидела моя подруга. Туман непослушных зрачков, мутный взгляд и плавучая вязкость движений — все было слишком хорошо знакомо мне по прошлой жизни. Марго обняла отца и присела на стул:

— Ну это же понятно, меня упекли сюда за отказ сотрудничать!

— Тише, девочка, не шуми, — Владимир Иванович погладил ее по руке, — не стоит говорить об этом вслух.

— Мне сказали, что выпустят через несколько месяцев, — объявила Марго и уставилась мне в лоб.

— Через четыре, Марго. Обычно это четыре месяца, — произнесла я вполголоса.

— Вашу мать, а как же я буду сдавать сессию?

— С этим разберемся, — успокоил отец, — ты отдыхай и кури поменьше. А я поговорю с кем надо, и тебе разрешат прогулки. Ты только веди себя тише.

— Да, тут не повеселишься! — хмыкнула Марго.

— У тебя соседи-то нормальные? — спросила я.

— Хороший вопрос. Тут все нормальные, одна я — псих, — Марго повела плечами и болезненно поморщилась, — Такое чувство, что стекла наглоталась, все внутри скрипит и звякает. Хожу как алкаш — то клинит, то заносит.

Мне стало не по себе — всегда разумная циничная Марго в образе овоща смотрелась диковато. Владимир Иванович заметил мою реакцию, поднялся с места, заходил взад-вперед.

Марго немедленно встревожилась:

— Ты же меня не бросишь? Ты ведь останешься в Москве? Хоть ненадолго?

— Я пробуду здесь неделю, — сказал Владимир Иванович, — а когда уеду, тебя будет навещать Вероника.

— Будешь? Правда? — Марго уставилась на меня немигающим взглядом.

— Буду, — ответила я.

— Только не приводи никого … и не надо обо мне особо распространяться.

— Не буду, — пообещала я, отлично понимая, что деканат уже в курсе и деликатничать не станет.

Я ошибалась. Авторитет Владимира Ивановича, его финансовая щедрость, а может, и то, и другое заткнули словесную брешь: в то время, как о судьбе Марго гудел весь факультет, наш деканат не проронил ни слова. На вопросы «Где она?» и «Что с ней?» из деканата отвечали односложно: «В академическом отпуске». Слухи сочились из всех щелей, всплывали в самых неожиданных местах и исходили от людей, настолько далеких от Марго, что закрадывалась мысль об их тайной и нежной дружбе с известными органами. О том, что я дважды в неделю навещаю дурдом, не знал никто. Все помнили нашу с Марго перепалку и не приставали с расспросами.

С наступлением семестра Ритка вернулась в общежитие и тут же озаботилась моим духовным ростом. Она заставила меня пересмотреть все спектакли с участием блистательного Николя, потом устроила из моей комнаты клуб фанатов студии «Вереск». Постепенно я запомнила имена всех актеров и названия ВУЗов, где они обучались в отсутствие гастролей.

Митька был местным гением, любимцем публики и режиссера. В роли Джона Сильвера он выглядел почти устрашающе, а в жизни оказался славным парнем, в меру застенчивым милым физтехом. Он не был похож на героев, которых играл: много шутил, был прост и органичен. В обычной жизни его трудно было принять за актера. Во всей этой шумной компании он выглядел гостем, случайно попавшим на вечеринку разгулявшийся богемы. В студии его любили, над ним не подшучивали, и даже страшный режиссер не повышал на Митьку голоса, не швырялся в него реквизитом, не делал едких замечаний. С Митькой дружили все, за ним признавали талант, ему не завидовали даже на распределении ролей. И только Николя в душе посмеивался над органичной порядочностью друга и всячески настраивал его на авантюрный лад.

По вечерам по окончании спектакля вся труппа летела в «Смоленский», у входа в магазин выворачивала карманы и после недолгих подсчетов верстала меню.

Закинув за плечи опухшие сумки, мы дружно спускались в метро, разбредались по вагону и до конца поездки дремали под перестук колес и перезвон бутылок.

Засиживались допоздна: разбирали спектакль на цитаты, смеялись над проколами, хаяли необузданный нрав режиссера, обсуждали похождения товарищей по сцене и в который раз затягивали «Восьмиклассницу».

Градус постепенно нарастал, банкет приобретал все признаки попойки, когда тебя никто не слышит, а звуки сливаются в один акустический стон. Ближе к ночи «прямоходящие» в обнимку с «нестойкими» расползались по заснеженной Москве, чтобы утром проснуться с головной болью и намерением посвятить остаток жизни борьбе со змием.

Митька жил на Проспекте Мира, и опоздать на метро для него означало замерзнуть. В такие дни он понуро тащился в общагу, просил дозволения заночевать на коврике, бывал допущен к свободной койке и благодарно сопел на ней до самого утра. Симпатичный блондин, звезда и любимец всей студии, профессорский сынок и гордость Физтеха спал в моей комнате, боясь шевельнуться. Воспитание — страшная сила!

Наступила весна и эпоха по имени «Митька». Мы часто и подолгу бродили по Москве, гуляли по набережным, блуждали в переулках. Митька рассказывал мне о семье, о журнале, который издает его отец, о маме, которая печет замечательные пирожки и маленькой племяннице, которая не хочет быть Катей и требует, чтобы ее называли Редиской. С каждой встречей нас все больше тянуло друг к другу. Институт с его бесконечным марксизмом стал тяготить и раздражать. Рассудок кричал, что в этом прагматичном мире стоит надеяться лишь на себя и на свое образование, а душа хотела праздника и маленьких сиюминутных радостей.

Вскоре Митька окончательно переехал ко мне. Ритка старалась нам не мешать, и как могла, оберегала наше право на частную жизнь. Однако, наступала ночь, и вся взъерошенная студия с хохотом заваливалась в нашу комнату, еще несколько часов по инерции фонтанировала репликами из спектакля и смешными накладками во время прогона. Как и мы, большинство наших друзей исполняло гимн весне и оду легкомыслию, так что веселье было коллективным, а оптимизм повальным.

Увы, но радовали наши сборища не всех. Первый звонок прозвенел уже в марте, кода комсорг отловила меня в коридоре и, элегантно матерясь, потребовала объяснений.

— Хмельницкая, общественность гудит, — возвестила она, хмуря лоб, — рассказывай, что происходит в твоей комнате.

Я скорчила невинное лицо:

— Ну, что ты, Света, моя комната — оазис чистоты и целомудрия, а мои отношения с Митькой — не твое комсомольское дело.

Комсорг пошловато хмыкнула, похлопала меня по плечу и понеслась затыкать глотки особо рьяным моралистам.

С Риткой все оказалось сложнее — ее вылазки в буржуазный мир не остались без внимания. Половые органы Москвы пришли в возбуждение, и в деканат поступил сигнал, отдающий настойчивым тухлым душком. Ритку задергали комсомольские вожаки, а следом и блюстители порядка на уровне общежитейского совета.

Началась пора гонений. Бесконечные рейды местных ищеек издергали нас до предела, но паче оных убивал цинизм, с которым налетчики вскрывали двери наших комнат. Эпистолярным шедевром, вопиющим о нашем с Риткой нравственном падении явилась телега, составленная наспех малограмотной и пьющей комендантшей, в которой она сообщала о злостном нарушении режима, приводила точную цифру окурков, найденных в нашем помойном ведре. Никотиновая зависимость моей подруги переполнила чашу терпения добродетельных сынов и дочерей комсомола. Собрался студсовет. Список наших пороков, представленный на общий суд, мог служить руководством по падению в моральную пропасть, а перечень наших с Риткой злодеяний — лечь в основу кровавого триллера. Розовощекий президиум дружно охал, слушая интимные подробности Риткиных любовных экзерсисов и гневно шипел при описании фирменных шмоток, отловленных в ее шкафу. В целом, картина тлетворного влияния Запада на неокрепший ум юной потаскушки повергла в шок даже видавших виды административных теток. Было решено исключить вышеуказанную особу из списка жильцов и поставить вопрос о целесообразности ее учебы в институте. Смачно переглядываясь, члены высокого собрания перешли к вопросу о моей моральной устойчивости. И тут выяснилось, что живописать обо мне совершенно некому, поскольку единственным свидетелем моего бесчестья был Васик, членом совета не являвшийся, а показания обычных членов студсовет в расчет не принимал. Мне попытались инкриминировать связь с малохольными артистами, но и тут за отсутствием свидетелей наличие состава оказалось под угрозой. Изрыгая ненависть и злобу, комендантша выкатила статистику по немытой посуде, населявшей мое скромное жилище, обвинила в нежелании сотрудничать в поимке и сдаче таких сексуальных рецидивисток как Ритка.

— Бесчисленные нарушения пропускного режима со стороны Хмельницкой грязным пятном ложатся на репутацию нашего общежития, нашего с вами дома, если хотите, — начала она, гневно сверкнув очками.

— Я пропускной режим не нарушала — вас кто-то обманул, — возмутилась я.

— Она еще издевается, — ахнула начальница, — а Кораблев, он что не находился в твоей комнате в ночное время?

— Так это Кораблев нарушал, его и выгоняйте. Я правил посещения нарушить не могу, у меня пропуск есть и прописка в этой самой комнате. Так что имею право входить и выходить из нее, когда захочу.

— Но у тебя был посторонний, и это могут подтвердить присутствующие здесь участники рейда.

— Так это ваши налетчики и нарушили неприкосновенность жилища, записанную в Декларации Прав Человека, — уточнила я, — а совершеннолетний Кораблев сам отвечает за свои поступки. Он, между прочим, зашел ко мне случайно, можно сказать, ошибся комнатой, а тут влетели вы и устроили скандал.

— Все слышали? Она читала Декларацию!

Испуганным взглядом она обвела студсовет, ожидая, что сейчас разверзнется преисподняя, и рогатые коммунисты утащат меня в ад.

Народ поежился, но комментировать не стал: одно дело врываться по ночам в комнаты спящих студентов, рыться в вещах и перетряхивать кровать в поисках пятен от спермы, а другое — признаваться публично, что был членом бригады, морально уничтожавшей своих сокурсников.

Комендантша злобно прищурилась, шерсть на ее загривке стала дыбом:

— Вы еще не все знаете! В день похорон нашего генерального секретаря, в день, когда вся страна застыла в немой скорби, Хмельницкая и ныне отчисленная Никифорова закрылись в комнате и пели «Погоню».

Мне показалось, она даже всхлипнула, представив, с каким кощунством мы проводили на тот свет последнего из мрущих друг за дружкой генсеков.

— Так ведь «Погоню» пела, не «Калинку»! И раз уж вы прослушали под дверью весь репертуар, то знаете, что он был до конца идейным, — констатировала я.

— Предлагаю поставить на голосование вопрос об исключении гражданки Хмельницкой из списка жильцов, — рявкнула начальница и водрузила на стул свой глубокомысленный зад.

— Люда, мы собрались не для того, чтобы слушать, как ты сводишь счеты со студентками.

Я не поверила своим глазам: Влад медленно поднялся с места, прошелся по комнате, остановился между мной и дикой сворой.

— Мы знаем Нику не первый год, и не надо рассказывать сказки. У нас здесь что, монастырь, или никто из вас ни разу не нарушил правил? Что тут вообще происходит? Уж если Нике в общежитии не место, то что нам делать с доброй половиной проституток? Чего уставились? Я не оговорился, именно так они и называются. Курение у нас запрещено? Тогда откуда берутся окурки? Откуда берутся пустые бутылки? У нас что, каждый спит в своей постели? У вас такие надменные лица! Можно подумать, вы знаете больше, чем я. Кто видел у Ники в руках сигарету? Кого из вас она пустила в койку?

Повисла тяжела пауза, которую прервал чей-то гадкий тенорок:

— А она предпочитает гастролеров.

— А тебе, я вижу, за местных обидно. — Влад вернулся за стол и оттуда продолжил, — За нарушение режима выносят выговор с предупреждением. И никаких пометок в личном деле — иначе вы создадите прецедент, который однажды обернется против вас… и угробит вашу собственную жизнь.

В комнате воцарилась тишина. Очкастая активистка нервно дернулась, открыла рот, но споткнувшись о Влада, шумно выдохнула и отвернулась. Председатель щелкнул клювом, порылся в бумажках, принял позу мыслителя на унитазе, немного помолчал, потом встрепенулся и объявил начало прений.

Совещались недолго. Вынесли мне общественное порицание с не менее общественным предупреждением и пошли пить водку, а я поплелась наверх успокаивать Ритку и думать над своим паскудным поведением.

После совета старейшин на Ритку посыпались удары, один страшней другого. Ее погнали из общаги, определив неделю на освобождение койко-места, а следом отчислили из института за аморальное поведение.

Мы заметались в поисках жилья и во всей этой суматохе не заметили, как страну накрыли выборы.

Народ устремился к урнам осуществлять свое конституционное право, а кандидаты потянулись к закромам. Припарковав свои «Волги» у входа в продуктовый рай, они прошествовали внутрь, а минут через тридцать вернулись к машинам, отдуваясь под гнетом спецзаказов. На лицах читалась озабоченность нашими судьбами и законное желание отметить победу в такой непредсказуемой борьбе.

Из репродукторов еще лилась «Страна моя родная», а народ на избирательных участках уже сонно поглядывал на часы, понимая, что воля его изъявлена, бюллетени заполнены, и выборы состоялись. Мы с Риткой сидели в комнате и обсуждали версии ночевки. Раздался стук, и мы невольно вздрогнули.

— С каких это пор ко мне принято стучаться? — отозвалась я.

Открылась дверь, и на пороге возникла эффектная блондинка в красном пальто и такой же красной беретке. Я тут же признала в ней куратора курса.

— Девочки, хочу напомнить вам, что время позднее, а вы единственные, кто не проголосовал, — улыбнулась она.

— Вы думаете, выборы без нас не состоятся? — пробурчала Ритка.

— Я бы на вашем месте не хамила! — произнесла куратор строго, — А вам, Вероника, могу посоветовать только одно: идите и голосуйте, пока окончательно не испортили себе жизнь.

Краснея и пряча от Ритки глаза, я полезла в сумочку, достала паспорт, сунула его в карман и побежала на участок.

Когда я вернулась, куратор стояла у двери, Ритка сидела в углу и угрюмо таращилась в пол:

— Все, что вы рассказываете — очень интересно, — процедила она, — Но объясните мне простую вещь: меня только что отчислили из института и выгнали из общежития, что по-вашему, может заставить меня пойти на выборы?

— Институт и общежитие — еще не вся жизнь, Рита, — вздохнула куратор, — вам еще есть что терять. Вот без комсомольского билета терять, пожалуй, будет нечего.

После этих слов Ритка поднялась со стула, надела пальто и вслед за кураторшей вышла за дверь.

В конце концов, у Ритки отобрали пропуск и выставили вон, с нехитрым багажом и жалкой перспективой: родня, готовая терпеть бездомную от силы день — другой, приятели, с их монстрами-соседями и сердобольные артисты в служебных комнатах и развалившихся подсобках. Ритка злостно мечтала остаться в Москве, вот только Москва не мечтала о Ритке. Когда ночлег найти не удавалось, мы возвращались в страшную общагу и до утра дрожали, словно воры.

* * *

На улице лило, и долгая прогулка сулила неизбежную простуду. Митька и Ритка махнули через черный ход, а я, единственный легальный элемент, пошла через вахту. Открылась дверь, и мне навстречу выпрыгнула комендантша:

— Никифорова в общежитии: ее только что видели на лестничной клетке! — она злорадно сощурилась, — Я вызываю дружинников! Мы отыщем твою подружку, и сегодня же ты вылетишь из института!

В животе похолодело, я шагнула к лифту, деревянным пальцем нажала на кнопку.

«Нужно спрятать ребят, пока их не нашли ищейки!»

На этаже было тихо и безлюдно. Где-то играла музыка, с кухни пахло горелой картошкой. Я подбежала к комнате, прислушалась: ни звука… простучала условный сигнал, снова прислушалась… За дверью началась возня, щелкнул замок, и в проеме показалось бледное Риткино лицо.

— Облава! — сообщила я коротко.

Ритка напряглась, ощетинилась, словно загнанный зверь и выскочила в коридор. Какое-то время я слышала топот ее ног, но вскоре он стих. Двери лифта разъехались, и до меня донеслись голоса.

Из ванны вышел безмятежный Митька:

— А я тут куртку застирал. Представляешь, испачкался краской…

Я побледнела:

— К нам идут! Бежать больше некуда!

— Закройся на ключ! — велел мне Митька, — Включи воду, сделай вид, что моешься. Дай мне ровно минуту!

Я повернула ключ, добежала до ванны, выкрутила оба крана, и в тот же миг дверь заходила ходуном.

— Открой немедленно! — завопила комендантша, — Я знаю, что ты там!

Я обмотала голову, набросила халат, смочила руки и лицо водой.

— Уже иду! Не нужно убиваться!

С победным воплем банда ворвалась в предбанник.

— Здесь никого нет! — я раскинула руки, преграждая им путь, — Вы не там ищете! Никифорова на другом этаже — она с мужиками пьет водку и курит! Господи, что я за дрянь! Когда же это кончится!

Не утруждаясь этикетом, налетчики оттолкнули меня в сторону и гордо прошагали в комнату. Я ожидала победного рева, но услышала лишь вздох разочарования. Какое-то время они двигали мебель, хлопали дверцами, потом прошли мимо меня, заглянули в туалет, обыскали ванну, зачем-то осмотрели потолок, будто надеялись увидеть там висящего синоби, и так же молча, вышли вон.

Я проводила банду удивленным взглядом, открыла дверь, шагнула в комнату… и никого там не нашла. Я заглянула под кровать, открыла оба шкафа, раздвинула вешалки, обшарила верхние полки, поискала за дверью и в полной растерянности опустилась на пол. В этот момент окно распахнулось, и на подоконник шагнул дрожащий от холода Митька:

— Свалили?

— Свалили, — улыбнулась я и только тут все поняла, — Ты что…ты…

— Ну да, стоял снаружи.

— Митя, это пятнадцатый этаж, — произнесла я с расстановкой, — твоя жизнь не стоит этих гнусных тварей.

— Да ладно тебе! — усмехнулся Митька, — Я нашел устойчивое положение… правда замерз как собака.

В звенящей ухающей пустоте я подошла к столу, схватила нож и резко саданула им по вене.

— С ума сошла! — заорал Митька.

— Я потеряла всех, кого любила. А ты решил поиграть в супермена!

Митька выхватил нож, со всей силы швырнул его на пол. Его крупно трясло, меня колотило от шока.

Час спустя, когда все успокоились, а моя забинтованная рука перестала саднить, Митька грустно улыбнулся и прижал меня к себе:

— Дурочка ты моя! Даже не знаешь, что вены режут на запястье — в локтях они слишком прочные.

И мы принялись хохотать на весь этаж беззаботно и громко.

В тот же день я собрала свои вещи и ушла из проклятой общаги, чтобы забыть о ней, как о кошмарном сне.

Какое-то время мы скитались по друзьям, болтались по знакомым, являя собой иллюстрацию к богемной жизни. Весенние ливни, ночная прохлада, случайные заморозки по утрам — мы не жаловались и не мерзли — нас согревало биение наших сердец. Ночи за преферансом, московские дворики, где, словно два взъерошенных и тощих воробья, мы грелись на скамейке.

Несколько раз муки совести загоняли меня в институт, но лживые глаза партийной своры в этих насквозь идейных стенах вызывали тошноту и приступы душевной изжоги. Все это время деканат призывал меня к порядку, возмущался моей беспечностью и просил не ломать себе жизнь.

Декан факультета — грубая взбалмошная старуха, осмотрела меня с ног до головы и презрительно поморщилась:

— Нам такие студенты не нужны! Забирайте свои документы!

— У меня нет выбора… и курс мне уже не догнать, — произнесла я больше для себя.

Старуха посмотрела на меня долгим взглядом:

— Послушайте моего совета, не валяйте дурака, ступайте в поликлинику, оформляйте академический отпуск. В вашей ситуации его дадут. А теперь вон с моих глаз! — рявкнула она и ткнула пальцем в дверь.

Такой поворот устраивал, кажется, всех, и я понеслась на поиски диагноза.

Свою первую счастливую весну я потратила на медицинские комиссии и посещение врача, который взялся довести меня до академа. Дядька-невропатолог оказался самым зловредным параноикам из всех известных Айболитов. Он сочинял все новые рецепты, выписывал все новые лекарства, терзал допросами и бесконечным седативом. Сама-то я прекрасно помнила, как лечится невроз, но каждый раз кивала кровопийце, боясь соскочить с больничного листа. И так как выспаться мне изверг не давал, усердно исцеляя мой несуществующий невроз, я то и дело засыпала на ходу: у Митьки на плече, в кинотеатрах и скверах, в метро и забегаловках. Словно в бреду я продиралась сквозь туман, муть в голове и вечную сонливость.

С южным ветром в Москву прибыл зной. Город накрыло марево.

Со стен домов оно стекало на асфальт и плавило его поверхность. Ветер, устало отдуваясь, копошился в листве, гонял бумажные стаканчики, выбрасывал их на проезжую часть, где они лопались под колесами автомобилей.

Яблони приоткрыли почки и хитро поглядывали на разодетую во все цвета сирень. В такт c порывами ветра они то вздыхали, то замирали, предчувствуя собственное триумфальное преображение.

По вечерам закат окрашивал фасады золотистым румянцем, чтобы минуту спустя, омыть их влажными тенями, окутать свежестью грядущей ночи.

Отдернув тонкую вуаль, являлась Луна, взывая к бессоннице и внезапной поэзии.

Навстречу судьбе мы тихо брели по аллее и мечтали только об одном — чтобы аллея эта не кончалась.

Июнь разродился дождем и военными сборами. Митькин курс в полном составе получил назначение в местечко под странным названием Остров.

Три недели без Митьки! Я старалась об этом не думать, гнать от себя любую мысль, чтобы достойно встретить час разлуки.

Весь путь на вокзал мы проехали, молча: просто смотрели в черноту тоннеля, считали станции и уходящие минуты. Митька был страшно простужен: из глаз текло, он хлюпал носом и часто моргал.

— Никому не рассказывай, что Кораблев проплакал всю дорогу, — сказал он на прощанье.

— Слово пирата! — ответила я и торжественно скрестила пальцы.

Перрон колыхался и гудел. Казалось, все военные кафедры Москвы провожают своих новобранцев на далекий и таинственный Остров. Митьку тут же поставили в строй, он махнул мне рукой и исчез в водовороте. Пару секунд я видела в толпе его кудрявую макушку, но тут поток разбился на ручьи и хлынул по вагонам, чтобы минуту спустя лесом рук выплеснуться из окон. Поезд тронулся, перрон загалдел, один из вагонов запел, я помахала вслед составу, обреченно вздохнула и побрела к метро.

Был полдень, когда я вышла на поверхность. Солнце светило так ласково, лица прохожих были так приветливы, так светлы, ветер нежно гладил меня по голове, а вокруг была Москва, наша с Митькой Москва, до боли знакомая и до такая родная! Вокруг шумел город, который я знала, как собственные мысли, в котором каждая улица и мостовая были свидетелем важных событий. Вот здесь, в этой самой кафешке еще вчера мы ели мороженое, в этом магазине на последние деньги Митька купил мне конфет, а тут за стойкой мы пили кофе, чтобы согреться в январскую стужу. Мне вдруг так остро стало не хватать Митьки, захотелось рассказать ему столько всего, обсудить с ним кучу важных мелочей, для которых все не хватало времени; поделиться с ним нашей Москвой, которой мы не умели ценить, пока были вместе, и которая оказалась такой невозможно любимой! Москва без Митьки вмиг осиротела и сделалась картинкой за стеклом, в которой для меня не оставалось места.

Когда боль стала невыносимой, я нахлобучила шлем мнимого спокойствия, закрылась от мира щитом отстраненности. Постепенно атаки утихли, я поднялась над суетой, зависла над людским потоком. С раннего детства я любила подглядывать за собой таким вот странным образом: в такие моменты я глубже сознавала свою природу, получала ответы на вечные вопросы «кто я?», «что мною движет?», «зачем я и откуда?» Жить в этом состоянии нельзя, но вот заныривать в него и поучительно, и любопытно.

В таком вот загадочном виде я появилась на пороге Риткиного дома. Мне долго никто не открывал, и я уже собралась уходить, но напоследок стукнула в окно. Бледная Риткина тень появилась из мрака, бросила мне вялое «входи» и зашаркала к двери.

— Ну, ты и спишь, подруга! — напустилась я на Ритку, — Я уже десять минут обрываю звонок!

— Я нажралась таблеток и заснула, — равнодушно призналась она.

— Каких таблеток вы накушались, девушка?

— Достала меня эта жизнь! — Ритка плюхнулась на стул, вытянула из пачки сигарету, — Все вокруг дерьмом отдает. Думала, вырублюсь, и все на этом кончится. Мало, видать, приняла.

— С ума сошла.… А ну-ка давай телефон, будем вызывать бригаду!

— Да брось ты, сейчас упекут, сама знаешь куда. Давай выпьем чаю, а лучше водки, — предложила Ритка.

— Ага, тебе сейчас только водки, — я наклонилась над Риткой, оттянула ей веко, осмотрела зрачок.

— Брось, я уже проспалась, — Ритка выдохнула в меня сизое облако дыма, отыскала взглядом пепельницу, поднялась со стула.

— Давай пожарим картошки? — предложила я.

— Не хочу, — замотала она головой.

— Тогда одевайся, отведу тебя в кафе. Тебе надо поесть — я отодвинула стул, не давая ей приземлиться.

Десять минут спустя мы вышли в синеву июньского вечера: тоскующая неврастеничка с раздвоенной личностью и нимфоманка-суицидалка с дымящейся папироской.

Три дня я тянула Ритку из депрессивной ямы, потом махнула на нее рукой и с новым приступом тоски по Митьке купила билет до Черкасс. Аккуратно подсчитав баланс, я отложила деньги на метро, на постельное белье, на рейсовый автобус и поняла, что кормежку мой скромный бюджет не потянет.

Состав вздохнул, пару раз дернулся и тронулся с места. Как будто по сигналу все пассажиры расстегнули сумки, расстелили газеты… и в нос ударил запах свежих огурцов. Со всех сторон запахло курами, яйцами, зеленью и колбасой. Пожилая соседка, увидев мой голодный взгляд, протянула мне хлеб и куриную ножку:

— Покушай, покушай! — улыбнулась она, — У самой внук — студент, знаю, как вашему брату приходится.

От курицы мой организм пришел в блаженство: сытая улыбка расползлась по лицу, взгляд осоловел, голова налилась. Минуту я боролась со сном, еще минуту хлопала глазами, потом зевнула сладко и снопом повалилась в подушку.

Проснулась утром на подъезде к городу.

— Вставай, приехали! — сердобольная соседка сунула мне яблоко, закинула сумку за плечи и устремилась на выход.

Я выскочила из вагона, немного постояла на платформе, моргая и жмурясь от ярких лучей, потом стряхнула остатки дремоты и зашагала к автобусной станции. Два часа неспешной рейсовой тряски, пересадка на старый горбатый автобус — и вот за окнами знакомый до боли пейзаж.

Увидев меня, бабушка всплеснула руками, заохала:

— Ты чего такая худющая? Совсем не ешь? Папа себе желудок испортил и ты туда же? Забыла, чем дело кончилось?

— Да, бабуля, дело кончилось, — вздохнула я, — Сейчас переоденусь и схожу на кладбище.

— Сходи, обязательно сходи! Только я с тобой не пойду, вчера ходила, а сегодня не пойду — ноги болят, крутят с самого утра, — и деловито поинтересовалась, — Чего на ужин-то готовить?

— Да чего хочешь.

— Как это, чего хочешь? Питаться нужно по-человечески, а не чего хочешь!

— Тогда сделай мне вареников с вишней или с сыром.

— Сегодня налеплю вареников с вишней, а завтра сварю тебе борщ и наделаю котлет. Знаю, ты борщ не любишь, но первое есть будешь. У меня в погребе банки с огурцами, нести?

— Неси, бабуля.

— А варенье и компот?

— Не-а, не хочу.

— Может, ты чаю хочешь, вы все там чай пьете.

— Бабуль, угомонись! Я знаю, что у тебя нет чая — ты же травы пойдешь собирать! И кофе у тебя нет, только ячменный порошок, так что давай я молока попью.

И бабушка, довольная моим выбором, заспешила к погребу.

В тот вечер на столе меня ждала трехлитровая бутыль парного молока, миска отборной клубники и укутанная в полотенце кастрюля с варениками. Банка деревенской сметаны завершала мой скромный студенческий ужин.

— Чтобы все съела! — нахмурилась бабушка и погрозила мне пальцем.

— Ты только завтра не готовь! — взмолилась я, — Мне этого на месяц хватит!

— Завтра у тебя борщ с котлетами, — напомнила бабушка, — а вареники не оставляй — их доедать некому. Ты знаешь, у меня собаки нет!

— У бабы Евы есть.

— Я к Еве не пойду!

— Ну хочешь, я сама все отнесу…

— Не отнесешь! — упрямо ответила бабушка.

— А что случилось? Рекс подох?

— Да нет, живой. Мы с Евой поругались — уже полгода не разговариваем.

— Да как же вас угораздило? — ахнула я.

— Она совсем с ума сошла: свой дом переписала на золовку. Не хочет оставлять Карамзиным.

Я выпучила глаза и чуть не поперхнулась:

— А причем тут Карамзины?

— Боится, что Нинка заберет у тебя все наследство, — скривилась бабушка.

Я рассмеялась:

— На этот счет пусть не переживает: у матери такой оклад, что хватит на три жизни!

— Вот и я говорю, — гневно подхватила бабушка, — чтобы ноги ее здесь не было! Пускай живет теперь с новой родней!

Я пожала плечами:

— Могла бы завещать тебе.

— Оставить мне — значит оставить тебе, — устало произнесла бабушка и после недолгой паузы чуть слышно добавила.

— Я ведь после смерти Антоши хотела руки наложить. Уже решилась, а потом подумала: Антоша не простит, что бросила тебя одну. Так и живу теперь ради его дочери.

И бабушка горько заплакала, уткнувшись лицом в старенький фартук.

Поплакав, она захлопотала с посудой.

— Ты писала, что у тебя появился Митя. Что за Митя? Кто по национальности? Что за человек?

Я сунула в рот самую крупную ягоду.

— Митя — студент пятого курса, хороший парень из приличной семьи.

— Он учится вместе с тобой?

— Нет, Митька из другого института.

— Как же вы познакомились?

— Можно сказать, случайно.

И я рассказала бабушке про нашу с Митькой встречу, про все скитания и академ.

Бабушка выслушала мой рассказ, нахмурилась и покачала головой:

— Не знаю, может, тебе Митю Бог послал в утешение, но только зря ты ушла в академический отпуск — надо было учиться!

— Да не могла я учиться — сил не было!

— Силы всегда есть! — назидательно произнесла бабушка, и тяжело вздохнула, — Только бы взяли назад!

— На то он и академический, чтобы взяли назад.

— Ты учебу не бросай, а прожить я тебе помогу, — она полезла в шкаф, достала из-под одежды конверт, — Тут деньги тебе на жизнь. Сразу не трать! На какое-то время должно хватить.

Я замотала головой:

— Оставь себе, я проживу! Стипендии не будет, но и занятий тоже — смогу устроиться на работу…

— Это не последние! — перебила она и протянула мне конверт.

С утра пораньше бабушка отправила меня сражаться с вишней. Похоже, она всерьез взялась за мой откорм.

— Компоты с тушенкой поставим в коробку, — распорядилась она, — а яблоки и колбасу уложим в мешок.

Она окинула взглядом шеренги заготовок и покачала головой:

— Жалко машины нет, я бы картошки положила, капусты, огурцов. Хватило бы на всю зиму!

— Бабуля, я не довезу! — предупредила я.

Но бабушка так просто не сдавалась.

— А я тебя поеду провожать.

— В Москве меня никто не встретит!

— А в том конвертике есть деньги на такси.

Вместо ответа я махнула рукой, достала с полки книжку и залегла под яблоней в саду.

Кораблевские опусы на тему военной службы приходили два раза в неделю, и каждый раз я с нежностью разглядывала знакомый почерк, штамп с красивым названием «Остров». Уже вечером я относила на почту конверт и тут же начинала ждать ответа.

— Бабуль, а можно мы к тебе вместе с Митькой приедем? — спросила я.

— Приезжайте, буду рада, — ответила бабушка, — Только учитесь, дети! Учеба — это ваш хлеб.

Она посмотрела на меня странным взглядом:

— Отдыхай, набирайся сил и бросай свои таблетки — ты от них какая-то квелая и спишь целый день.

— Точно, с таблетками надо кончать! Мой педантизм меня погубит! Привыкла слушать всяких идиотов. Врач прописал — я выполняю. Ты знаешь, он ведь меня не хотел отпускать, заставлял раз в неделю приходить на прием. Ты уж прости, пришлось соврать, что ты болеешь.

— Так ведь правду сказала! — поддержала меня бабушка, — Ноги совсем не ходят: когда расхожусь, еще терпимо, а вечером лягу в кровать — хоть волком вой. Ни мази, ни лекарства не помогают.

Митька в те дни казался мне особенно далеким. Вернувшись к прежней размеренной жизни, я с грустью ощущала, как расстояние крадет тепло из долгожданных писем, а время в пути искажает их смысл.

Так остро не хватало его глаз, его голоса, прикосновений, а главное, чувства, что ты не один, чувства наполненности, которое дает тебе только твоя половинка. Даже самые близкие люди не заполнят собой пустоту, не заменят того единственного, кто делает тебя самим собой. В этом состоянии половинчатости я и прожила жаркий полдень своей долгожданной весны.

Бабушка слово сдержала — поехала провожать. Мой триумфальный багаж вызвал почтение у всего вокзала. Бабушка быстро и сноровисто растолкала коробки по полкам, сурово оглядела соседей по купе, расцеловала меня в обе щеки и крепко прижала к себе.

— Пиши, не забывай! — попросила она, — Как доберешься — сообщи!

Поезд тронулся, а бабушка осталась на перроне. Я уезжала в самый лучший город, к любимому человеку, к прекрасной счастливой судьбе, она возвращалась назад к своему прошлому, к болезням и печалям, и беспросветной памяти о сыне.

Выгружали меня всем вагоном: молодые люди подогнали носильщика, выставили мой багаж, сделали мне ручкой и усвистели, закинув за спину пустые рюкзачки. Я вытащила бабушкин конверт, открыла его… и слегка покачнулась — внутри находилось десять купюр по сто рублей каждая — моя стипендия до конца учебы в институте.

Нежданное богатство, запасы, сулившие сытость, академический отпуск, выстраданный и оформленный, наконец, официально, превратили мою жизнь в сказочный сон.

Первым делом мы сняли квартиру на Шаболовке, привели ее в божеский вид, отмыли кухню, расставили банки с вареньем и приготовили первый семейный обед. Заделавшись хозяйкой дома, я испытала гордость и подъем, а заодно сильнейший кулинарный импульс. С утра и до вечера я стряпала, изобретала рецепты, пока Митька изнывал на репетициях, мечтая о котлетках и борщах. Увы, такое счастье не могло длиться вечно. О теплом гнездышке узнали Митькины друзья и тут же сочли своим долгом скрасить наше затворничество.

Не прошло и недели, как наша квартира превратилась в общагу с вечно меняющимися жильцами. Актеры, студенты, их друзья и приятели селились у нас, позабыв свои семьи. Народ взял за правило бывать у нас запросто, а с появлением в столице первых видеосистем, устраивать просмотры в нашем доме. Беспечность и сытость пустили корни — у нас появились барские замашки: мы научились ездить на такси, кутить в кафе «Лира» и даже давать на лапу швейцару «у дверей заведенья», чтобы сей страж пропускал нас без очереди. Со временем я забросила готовку — теперь мы питались в уютных кафе ресторанного типа, вечера проводили в гостях или барах, щедро поили друзей, а под утро тащили их на Шаболовку доедать бабулины запасы.

Раз в неделю Митька ездил к родителям и возвращался оттуда, груженный кастрюльками. Его мама — Люся Николаевна (как звали ее домашние) готовила с душой: ее блюда всегда отличались особенным вкусом, которого иные ушлые хозяйки не могут добиться до конца своих дней. Всегда простые и незатейливые рецепты в ее руках превращались в «пирожки от маман», «Люсины пельмени» и «мамулины шанежки».

Она стала первой, с кем я познакомилась. Встреча прошла на удивление просто. Люся Николаевна была приветлива и мила, и мне показалось, что я знаю ее тысячу лет. Удивительно, она не пыталась быть доброй или строгой, она даже не пыталась быть вежливой — она просто была. Тихая, глубокая и безумно щедрая женщина, она раздавала себя с первой минуты. Ее строгость не ранила, а смех заражал своей детскостью. Рядом с ней было спокойно.

Митькин отец, Олег Петрович, был совершенно другим. Утонченный красавец, с благородной осанкой и резкой складкой у рта, он говорил громко и ясно, смотрел сверху вниз. Давала знать привычка управлять людьми: он верховодил дома, был у всех на виду и не терпел своенравия. Человек такого ума и твердости легко мог скатиться до деспотизма, но воспитание и здравомыслие всегда брали верх.

С Олегом Петровичем мы встретились случайно: был полдень, у кафе стоял народ, мы с Митькой топтались в хвосте, мечтая о пицце и шумно вздыхая. Олег Петрович вырос как из-под земли. Он посмотрел на нас, прищурился и с видом постороннего прошествовал вниз по бульвару. Митька сильно смутился, замешкался и окончательно потерялся. Говорят, в тот вечер вся семья долго и с упоением обсуждала детали нашей встречи, которые Олег Петрович живописал с присущим ему литературным талантом. Митькина сестра Алина, отложив все дела, примчалась в родительский дом, чтобы из уст очевидца услышать эту шпионскую историю. Рассказ получился захватывающим, с массой пикантных мелочей, с доброй пригоршней едких комментариев, но в целом незлым и забавным. Люся Николаевна тут же выразила готовность устроить нашу встречу, получила «добро» от супруга и, окрыленная, пошла к плите. Таким вот образом, Митькина семья впустила меня в свою жизнь.

Семья, какое емкое, могучее понятие для русского человека! Оно включает в себя и тыл, и фундамент. Сам по себе ты можешь быть, кем угодно, слыть кем угодно, но понятие семьи — сродни понятию стаи. Родник, что бьет из самого истока, запускает первобытный механизм, приводит в движение силы недоступные, а порой, неведомые людям — одиночкам. Состояние внутри семьи даруется, его невозможно ни купить, ни создать искусственно. Существует порода женщин, умеющих имитировать эту гармонию. Попадая в их мир, в этот театр внешних атрибутов, ты не сразу замечаешь, что находишься в зрительном зале. Бывало, смотришь зачарованно на мантру, состоящую из мелких, хорошо отлаженных сценариев, погружаешься в их заколдованный ритм и начинаешь действовать внутри пьесы, созданной ее автором с единственной целью — убедить всех вокруг и себя в том числе, что она совершенна. В таких семьях все на показ, здесь нет ошибок и просчетов — они чисты от негатива, их ставят в пример. И каждый раз, попав на это шоу, ты ощущаешь себя грязным и порочным, со всеми своими дурацкими мыслями, эмоциями и неумением жить. Тебе тут многое покажут, тебе тут многое простят, но никогда не дадут чувство дома. Ты — только гость на этом подиуме фальши. Но стоит стряхнуть золотистую пыль, на секунду прервать ритуал, прислушаться к словам хозяйки, и ты услышишь вольную пень ее лисьей души: «Мой дом… мой муж…мои дети…Я прекрасна! Я желанна! Я — совершенство и гармония! Любите меня, восхищайтесь мной! Завидуйте же, завидуйте…» Здесь не случается искренних фраз и заботливых взглядов. Тебя и замечают здесь только тогда, когда ты допустишь ошибку, замечают для того, чтобы, сказать, научить, объяснить, что не так.

Митькина семья была стаей, а стая — это особая формация. Став ее членом, ты получаешь защиту и кров, тебя принимают любым и не требуют соответствия. Вожак следит, чтобы тебя не обижали, и чтобы ты не устанавливал свои законы. Сюда допускают и боль, и печаль, несовершенство и ошибки. За них не наказывают, их переживают вместе с тобой. Это место, где ты засыпаешь, не боясь проснуться.

Мы стали приезжать по праздникам, а вскоре и по выходным. Нас неизменно тянуло в этот дом, где громкий смех не вызывал презренья, где не было стыдно за глупый вопрос, неловко из-за неверно взятой ноты. Осоловевшие, с поросячьими животами, мы отползали от стола и шли пешком до метро, чтобы немного отдышаться. В наших сумках стучали кастрюльки с едой, пакеты с пирожками грели душу.

Незаметно для себя я стала называть Кораблевых родителями. Так в мою жизнь пришло понятие «родители», а вслед за ним — понятие «семья».

За время отпуска я многое успела: пожить в суматошном веселом безделье, впервые заглянуть в глаза судьбе, примерить на себя роль сестры и невестки, хозяйки дома и жены. Мой дебют на сцене взрослой жизни, как это водится, сопровождался взлетами и падениями. Я с жадностью наверстывала то, чего меня лишили в детстве — блуждала без забот в стране проснувшихся надежд. Я училась любить, и эта наука оказалась непростой. Весь мой предыдущий опыт сводился к двум основным сценариям: тебе позволяют любить и тебя к этому принуждают. Мои родители общались посредством угроз, запугивания и шантажа. Модель, предложенная Митькой, была совсем иной природы. Он ничего не требовал взамен, отдавал себя без остатка, и даже не пытался оценить глубину душевных затрат. Скорее всего, ему не приходили в голову такие термины как «жертва» и «затрата». Любимому человеку должно быть хорошо — вот цель, которую он ставил, и которая, словно маяк, влекла его сквозь рифы нашей бестолковой и такой непутевой юности. В моих упреках Митька видел не каприз, а собственный промах, мои проблемы с внешним миром он принимал без купюр. Без лишних сомнений, он определил меня в солнечный сектор и обозначил его границы как степень эзотерического допуска. Странные Митькины приятели дружно надували щеки и говорили обо мне мудреные слова. Общаться с ними было трудно, спорить глупо, а понять невозможно. В их обществе я быстро научилась придерживать природную смешливость и кутаться в кокон таинственности. Соответствовать не составляло труда, поскольку их ученые лбы занимал не сам объект, а собственное мнение о нем.

Беспечная осень укрылась листвой, которая совсем недолго красовалась на обветренной земле.

В октябре выпал снег. За одну ночь он выбелил мосты и бульвары, превратив город в гигантский нетронутый лист.

Наступило тоскливое межсезонье с его извечной неприкаянностью и быстрыми сменами настроения. Сумерки обступили мир и двинулись к центру, сжимая кольцо. Небо налилось и обвисло.

Едва наступал рассвет, как тут же начинало вечереть, и сонное светило, вращая мутным глазом, тяжело переваливалось за горизонт.

Периоды затишья сменялись ненастьем, и тогда охрипший ветер рвал подъездные двери, швырялся снегом и метался в горячке, чтобы с приходом ночи свернуться под скамейкой и затаиться там до новых разбойных вылазок.

Хозяйка квартиры нашла более выгодных жильцов и погнала нас на улицу. Единственным вариантом среди зимы оказалась избушка в Опалихе, разделенная надвое. Нам достались две узкие комнатки с отдельным входом, плохо отапливаемые и малопригодные для жилья. При первом же осмотре выяснилось, что некогда просторную веранду наспех переделали и утеплили, чтобы сдавать таким незадачливым постояльцам как мы. Большая часть дома принадлежала супругам — пенсионерам сталинской закалки и казарменных взглядов на жизнь. Выживший из ума дед всю неделю игнорировал наше присутствие, а потом вдруг зачастил на нашу половину. Стоило оставить дверь незапертой или плохо задвинуть щеколду, как деятельный старик вырастал на пороге.

— Почему так долго спите? — интересовался он в девять утра.

— Чем вы тут занимаетесь? — этот вопрос он любил задавать ближе к ночи.

Мы, как могли, держали оборону, но он не унимался и продолжал шпионить днем и ночью. Его боевая подруга следила за нами в глазок, проделанный, похоже, с нашим появлением. Чтобы отделаться от неуемной парочки, мы свели жизнь в хибаре к ночлегу, и три километра, отделявшие дом от станции, даже в лютые морозы проходили неспеша.

В таком режиме мы просуществовали весь январь, а к концу месяца я уже с трудом таскала ноги: вставать по утрам получалось из рук вон плохо, согреться же не получалось вовсе.

— Мне нужно в Москву, — пожаловалась я Митьке, — Тошнота, озноб и слабость.

Митька окинул меня тревожным взглядом:

— Поедем к маман, она тебя осмотрит.

Я тяжело вздохнула, покачала головой:

— Боюсь, терапевт здесь не поможет — мне нужен другой специалист.

— Да, и какой?

— У меня задержка две недели…

— Так, приехали! — Митька сделал умное лицо, потоптался на месте и решительно произнес, — Одевайся, мы едем в Москву!

Диагноз быстро подтвердился, и гинеколог перешла в наступление. Она посетовала на плохую рождаемость, объяснила, что двадцать лет — самый лучший возраст для материнства. Я слушала ее беспечный щебет и мрачно изучала календарь, согласно которому через двадцать восемь дней мне предстояло выйти в институт.

Ранний токсикоз испортил жизнь окончательно: с утра до вечера меня тошнило, мотало в транспорте и выворачивало наизнанку, а слабость и ломота довершали все это буйство ощущений. Неделями я не могла согреться и, выходя из душа, тряслась как в лихорадке. Казалось, озноб прочно установил права на мой изможденный организм. Ушлая Ритка всучила мне адресок, по которому быстро и задорого взялись решить мою проблему.

Сказочное богатство к тому моменту было спущено на ветер, но сто рублей на темное дело у нас нашлось.

Морозным синим утром мы высадились у четырехэтажного строения явно медицинского толка.

— Документы в порядке? — осведомилась суровая тетка.

Я, молча, кивнула.

— Тапки, халат, рубашка? — она вперила в меня тяжелый взгляд.

— Да, все на месте, — мои колени задрожали, язык прилип к небу.

— Нам обещали обезболить… — начал, было, Митька.

— Это не ко мне, это к анестезиологу. Но раз обещали, обезболят — все зависит от договоренности.

Договоренность лежала у меня в кармане в мятом конверте, влажном от потных ладоней. Я завертела головой в поисках анестезиолога — мне не терпелось вручить ему нашу договоренность и с этого момента уже ничего не чувствовать. Но коридор был совершенно пуст.

Меня проводили в палату, велели ждать дальнейших указаний. Как только я вошла, все разговоры стихли, тетки оглядели меня с ног до головы, усталым взором проводили до кровати и, окончательно утратив интерес, вернулись каждая к своим делам. Некоторое время я слушала их пересуды, потом сбежала в коридор.

— На прерывание? — спросила медсестра.

— На прерывание.

— По коридору и направо.

Я проследовала заданным курсом, свернула за угол… и оцепенела: десятки бледных женщин в ночных рубашках и цветастых застиранных халатах жались вдоль стены. Одни мучительно вздыхали, другие топтались на месте.

Дверь распахнулась, послышался крик «Расступись!», и санитарка вывезла каталку.

Серая простынь, впалые щеки, перекошенный рот да пара измученных глаз. Женщина глухо рыдала в кулак.

— Это та, что без анестезии, — послышалось справа.

— Да что вы! Здесь все с наркозом!

— Ничего подобного, — второй стол режут живьем, а первый и третий колют.

Мне тут же захотелось вытащить конверт, замахать им над головой и закричать «Я не живьем! У меня договоренность! Кому заплатить?», но очередь хмуро молчала, конвертами никто не размахивал, лозунгов не выкрикивал, лишь головы все глубже втягивались в плечи, а лица становились все мрачнее. За мной уже выстроился целый хвост, когда из операционной вышла тетка в мятом халате, окинула нас презрительным взглядом и закричала:

— Наталья, что за балаган? У нас здоровье не железное. Что вы тут устроили? Всех по палатам!

Я вжалась в стену, уже мечтая попасть за страшную дверь, лишь бы не оставаться на целые сутки.

К нам выскочила бойкая толстуха с плохо прокрашенным пробором:

— По две на каждый стол, остальные по палатам! Доктора — тоже люди, им еще целый день работать. Поживей, мамаши, поживей!

Мой номер был вторым, и я, похоже, успевала, хотя в этой постоянно меняющейся реальности можно было ждать чего угодно. За мной, вся в слезах от скандала с рыжей Натальей, пристроилась субтильная особа. Она шмыгала носом и жалобно ныла:

— Мне нужно домой, у меня ребенок маленький! Я не могу здесь торчать еще сутки.

— Тогда приедешь завтра, — наседала Наталья.

— Завтра тоже не могу — не с кем оставить ребенка, муж только на сегодня взял отгул, — и она снова засопела в платок.

Такой вариант в мои планы не входил. Вот сейчас она попросит уступить ей место, а я бездетная тунеядка, буду просто обязана это сделать, поскольку дома меня не ждет ни орущий ребенок, ни голодный муж, сбежавший с работы, ни пустая кастрюля, ни пеленки, ни страждущий выгула пес. Даже аквариума с рыбками у меня нет! Так что будьте любезны, Вероника Патрикеевна, уступить свое законное место на аборт в пользу достойного члена общества. Я отвернулась к стене, всем видом демонстрируя невменяемость.

Дверь распахнулась, и санитарка выкатила новую каталку. Я проскочила внутрь, не дожидаясь приглашения.

— Халат на стул! Рубашку поднять! Сама на кресло!

— Я?

— Нет, я! — рявкнула тетка в окровавленных перчатках, — Господи, когда же это кончится!

Молодой хорошенький парнишка указал мне на кресло и весело подмигнул.

— Мой конверт… кому его нужно вручать? — зашептала я, навьючивая ноги на козлы.

— Вручать его нужно Анне Серафимне. — улыбнулся он, — Сейчас она подойдет. А вы укладывайтесь, я — ваш анестезиолог. Веночки покажите.

— А наркоз хороший? Я точно засну?

— Даже непременно! И заснете, и проснетесь, и детей еще нарожаете! — он потрогал пальцем вздувшуюся от напряжения вену.

— Спасибо, доктор, много позже, — буркнула я.

— Это уж как хотите! Да вы не стесняйтесь, я не смотрю. Ноги выше, таз вперед, — и он завозился со шприцом.

Надо мной нависло лицо Анны Серафимны:

— Сколько полных лет? Какая по счету беременность? С какого возраста половая жизнь? Инфекционные болезни! Аллергические реакции! — она выстреливала как из пулемета, а я, путаясь в показаниях, мямлила что-то про корь и краснуху.

Анна Серафимна грузно опустилась на стул, придвинула лоток с инструментами, шумно выдохнула и… всадила в меня что-то острое и холодное. Боль стеганула кнутом и растеклась кипящими струями, я взвизгнула и задергала привязанными ногами.

— Анна Серафимна, я еще не вколол! — взмолился мальчик.

— Мне некогда ждать, пока ты вколешь, у меня обход. А девица потерпит, будет знать, как бегать по мужикам!

Мальчик весь напрягся, подобрался и совсем низко склонился над моей рукой. Я выгнулась от боли, но в этот миг теплая удушливая волна подкатила к самому горлу. Я зависла в воздухе, потом просочилась сквозь жидкое кресло. Зрачок зафиксировал фрагменты потолка, осколки бледной лампы. Мгновение спустя мир захлопнулся.

Я плыла лицом вверх, а об мою каталку бились двери, и словно челюсти, выплевывали меня все дальше и дальше. В палате было тихо, где-то сопел плохо закрученный кран, на подоконнике ворчали голуби. Я с трудом повернула голову — за окном рассвело. Шаг за шагом ко мне вернулась реальность: холод грелки со льдом, тянущая боль в животе и странное покалывание в локте. Я вытащила руку из-под простыни, но увидела лишь худое бледное запястье с безжизненной кистью и вялыми пальцами. Я подняла руку чуть выше и обнаружила, что бинт в локтевом изгибе пропитан кровью. Я уложила руку поверх одеяла и закрыла глаза.

Время шло, рука все ныла, не переставая, от грелки разливался неприятный холодок, а в животе кто-то штопором откручивал внутренности. Мне удалось задремать, а когда я проснулась, грелки уже не было, голуби куда-то сгинули, кран безнадежно умолк, и только тетки монотонно судачили про жизнь.

В палату вошла медсестра:

— Хмельницкая, за тобой пришли, но ты полежи, я скажу, что тебе еще рано.

Я замотала головой:

— Пожалуйста, не говорите! Я сейчас встану — мне нужно идти!

— Как знаешь, — удивилась медсестра, — вставай, если хочешь.

Рука не сгибалась — повязка стягивала локоть и не давала толком опереться. Тело противно дрожало. Ватные мысли лезли друг через дружку, мешая сосредоточиться.

— А где моя одежда? — обратилась я в пространство.

— Наверное, у тех, кто тебя привез, — печально изрекла соседка справа.

— И мне придется идти в халате?

— Ну да, внизу тебя переоденут.

С большим трудом я поднялась с кровати, вздохнула, собираясь с силами, и медленно зашаркала к дверям. За мной потянулся бордовый вязкий след.

Женщина с усталым лицом оторвалась от книжки:

— Без пеленки не дойдешь, — констатировала она, уныло глядя в пол.

Я вернулась к кровати, отыскала пеленку, зажала ее между ног, протопала к раковине, смочила носовой платок, опустилась на корточки и начала вытирать кровавые лужицы. Палата притихла, даже тетка в дальнем углу прервала свой заунывный монолог. Словно стая мангустов, обитательницы вытянули шеи и замерли, наблюдая за моим гигиеническим подвигом. Я дотерла последнее пятно, бросила платок в мусорное ведро, помахала теткам забинтованной рукой и вышла из палаты.

— Да…, - только и произнес Митька, протягивая мне пакет с вещами.

Я вытянула руку и поморщилась от боли:

— Давай развяжем бинт, а то я не смогу переодеться.

Мы распутали узел, размотали повязку и хором присвистнули: на месте вен синели две сногсшибательные гематомы. Их красочные пузыри побулькивали и перекатывались, траншейки запекшейся крови сходились чуть ниже в лохматую кляксу.

Так за десять кровных червонцев я получила представление еще и о советской гинекологии…

Февраль глумился бесконечным снегопадом.

Фонари, ослепшие от роя снежных мух, едва пробивали молочную дымку и не гасли даже с приходом седого короткого дня.

Сквозь снег и ветер я ползла в любимый институт, а рядом тащилась Марго, раздувшаяся от инсулина, но не потерявшая озорного блеска где-то на дне помутневших зрачков.

Год праздной жизни подошел к концу, настали учебные будни. С английским дела обстояли неплохо, а вот немецкий восстанавливался тяжело: чтобы вернуться в строй, приходилось заучивать длинные списки слов, тексты про братский комсомол, спрягать глаголы с их вечно отскакивающими приставками. Мы мужественно продирались сквозь завалы, сдавали хвосты и зубрили теорию.

С приходом весны у наших соседей обострился психоз, и Митькины родители забрали нас к себе. Оказавшись под одной с ними крышей, мы продолжали жить и вести себя как пара отпетых студентов. Люся Николаевна, привыкшая к собственному распорядку дня, отлаженному быту и медицинской чистоте, страдала больше всех. Наша хроническая непутевость подкреплялась ленцой и неумением вести хозяйство. Олег Петрович не делал замечаний сам и запрещал жене любые реплики на тему быта. Люся Николаевна молча, терла полы, стряпала и убирала, а мы, две молодые свиньи, беззаботно готовились к свадьбе.

«Дети должны жить отдельно от родителей» — вот постулат, которого придерживался Олег Петрович, и который он нам исподволь внушал. «Каждая семья — отдельный мир, а миры не должны совмещаться. Они могут пересекаться по обоюдному согласию, но существовать должны раздельно». Эта мысль постоянно витала в воздухе, питая мозг и незаметно становясь нашим собственным убеждением. В канун свадьбы родители объявили, что меняют свою роскошную квартиру и дарят нам малогабаритную двушку в генеральском районе.

Свадьба прошла весело и шумно. Студенчество гуляло по всем правилам застолья. С моей стороны присутствовали Ритка и Марго, с Митькиной — родители, сестра и пара провинциальных теток. Случилось так, что все мои бесчисленные родственники оказались страшно занятыми людьми и не смогли прибыть на свадьбу. Мать тоже не приехала: решила не напрягаться и не тратиться на билет ради такой мелочи как свадьба дочери, и только бабушка прислала перевод еще на одну тысячу рублей.

Алина с мужем Николаем легко вписались в общую бестолковую атмосферу, а Олег Петрович стал в тот день просто душой компании: он сыпал тостами, шутил и танцевал. Влюбив в себя весь женский род, он сел за рояль и окончательно покорил неприсоединившихся своим красивым баритоном.

Да, это была хорошая свадьба! Те, кто получил спиртной нокаут, удалялись во двор, и там апрельская прохлада реанимировала их вертикальность, дарила чувство просветления. Назад возвращались не все.… Многих мы потеряли во дворах и палисадниках.

Исчезли «канувшие в ночь», затихли громогласные, и только Люся Николаевна горцем-шотландцем возвышалась над долиной «Оседающих и Павших».

Мероприятие завершилось полной победой зеленого змия и беспорядочным бегством на такси и маршрутках.

Часы отстукивали новый день, с улицы доносились серенады чердачных котов и лай разбуженной дворовой шавки.

Два молодых человека сидели за столом.

Их диалог то затихал, то становился громче.

Один из них устало улыбался и все поглядывал на дверь, за которой, укутавшись в плед, спала его законная жена — студентка четвертого курса Вероника Кораблева.

Лев и единорог

Лучи мешали спать: играли на щеках, метались по подушке, щекотали ресницы. Вставать решительно не хотелось, но что-то подсказывало, что будильник вот-вот разразиться, а значит, скоро семь. Я вытянула руку, дернула штору — ткань сорвалась и неряшливым карманом повисла на карнизе.

— А вставать-то придется! — и мозг, ухватившись за новую мысль, начал разворачивать сновиденческий сюжет о том, что я уже проснулась и еду в троллейбусе. Во сне все происходило быстро и безболезненно: троллейбус превращался в поезд метро, потом в школьный двор, по которому я плавно летела к открытым дверям. По дороге я здоровалась то с детьми, то с учителями и поминутно заглядывала в сумку. Увы! Нужной тетради в ней не было! Комиссия должна была прийти и непременно обнаружить, что я веду урок без конспекта. Рука шарила по сумке, ловя там пустоту, а в это время на всю школу пронзительно и монотонно звенел звонок.

Будильник надрывался и подпрыгивал, норовя соскочить на пол.

— Будь ты неладен! — я хлопнула рукой по металлической башке. Будильник обиженно звякнул, несколько раз подскочил, его длинный усик дернулся к цифре семь, совпал с коротким, и застыл в кривой усмешке.

— У, зверюга! — прошипела я и поднялась с кровати.

Душ привел меня в чувство настолько, что я смогла сварить яйцо и чашку кофе. Я снова посмотрела на часы — опаздывать было нельзя. Школа, в которую меня распределили, находилась в районе Мосфильма, а добиралась я туда на двух троллейбусах и с пересадкой на метро. По прямой выходило, конечно, быстрей, вот только прямого маршрута никто не проложил, и приходилось мне вычерчивать квадрат на всех возможных видах транспорта.

Митька как всегда спал у телевизора, на экране привычно мерцали мошки, шипели динамики, магнитофон таращился в пространство, высунув язык отплюнутой кассеты.

— Митька, иди в спальню, я еще не застилала.

Я помахала Митьке рукой и по его дурацкой улыбке поняла, что спать он останется в кресле, а проснувшись, будет полностью уверен, что сам выключил и телевизор, и магнитофон, и что вообще все по жизни он делает правильно и своевременно.

Утро выдалось на редкость теплым. Птицы, заселившие весь нотный стан, горланили про огурцы и перцы, прохожие стекались к остановкам, дворники мели асфальт под сочувственные взгляды дворняг.

Троллейбус разинул пасть, втянул в три горла, стиснул челюсти, задрал усы и тронулся с места.

Словно гигантский жук, он заглатывал пищу и двигался дальше, раздуваясь от остановки к остановке, чтобы отрыгнуть у метро скопившуюся массу и, звеня от пустоты, продолжить свой маршрут.

В метро начинался этап номер два. Проскочив турникет, мы бежали к платформе. Здесь нужно точно рассчитывать место посадки, чтобы первым запрыгнуть в вагон. Теперь можно привалиться к стене и до самой кольцевой дремать под стук колес. На кольцевой была хроническая давка, и приходилось включать полную скорость, чтобы обогнать толпу, раньше всех нырнуть в переход, добежать до поворота и прыгнуть на эскалатор. Задача здесь номер один — втиснуться в поезд. На этом этапе дяденьки с хмурыми лицами всегда добивались наибольших успехов. Двигались они резко и напористо и могли запросто внести тебя в вагон. Чтобы не оказаться за бортом, важно было вовремя распознать таких дяденек и немедленно попасть в их круг. Если везло, ты уезжал уже на следующем поезде. Теперь следовало срочно зацепиться за что-нибудь или кого-нибудь, чтобы тебя не вынесло наружу, но и не протолкнуло внутрь вагона. На Киевской все было проще: здесь надлежало нырять из потока в поток и постепенно двигаться на выход. А там оставалось только добежать до остановки и молить Бога, чтобы троллейбусов пришло сразу несколько.

Пятнадцать минут — и ты на месте, еще семь минут пешком и, о чудо! ты можешь начинать рабочий день! Перед уроком не грех постоять у окна, посмотреть, как к школе стекаются обладатели дневников и портфелей. Одни идут парами, громко обсуждая вчерашний фильм, другие — стайками, выкрикивая результаты матча. Старшеклассники шествуют в особом независимом режиме, первоклашки семенят наперегонки. Звонок ловит их на подступах к школе, они пускаются рысью, а их всадники — ранцы подгоняют ударами в спину. Шумными потоками растекаются ученики по школе, просачиваются в классы, чтобы, булькнув напоследок, осесть за партами и погрузиться в мир науки.

Школа, в которой я трудилась, была самой обычной московской школой без уклонов и тенденций. От других районных школ ее отличала только близость к Мосфильму. Но звезды своих детей куда попало не отдают, поэтому и в нашей школе их не было. Учились, в основном, дети осветителей, гримеров, костюмеров и прочих «работников кадра», невидимых глазу.

Мне немедленно навесили самый непутевый класс и дали часы английского в отсталых группах. С предметом я еще как-то справлялась, чего нельзя было сказать про мой краснознаменный класс: редкий день я не выслушивала жалобы на выдающуюся успеваемость, редчайшую дисциплину и незаурядную готовность к урокам. И все-таки был у меня ученик, дававший мне повод гордиться. Фамилия у него была звучная — Шалопешкин, и больше походила на прозвище. Вовка Шалопешкин был худеньким мальчиком десяти лет, кареглазым и анемичным, со звонким голоском и бойким нравом. Учиться Вовка не желал, но в школу ходил исправно, поскольку за прогулы мать порола. Порку Вовка любил еще меньше чем школу, поэтому каждое утро являлся в класс с измученным видом и пустыми тетрадями. На уроках Вовка был активен, много спрашивал, не соглашался, короче, дискутировал. Когда же дело доходило до письма, Вовка разом сникал, становился задумчив и вял. Его грамотность стала легендою школы.

Как-то раз ко мне зашла молоденькая учительница, мечтавшая научить мой класс азам грамматики и орфографии.

— У тебя уроки закончились? — спросила она, странно щурясь.

— Нет, еще шестой, но сейчас окно.

— Тогда читай, что наваял твой Шалопешкин, — сказала она и протянула мне тетрадь.

— Суть изложения в том, что лесник подобрал медвежонка-сироту, построил для него клетку и оставил жить у себя во дворе. Наступил мороз, и медвежонок, лизнув решетку, приморозил язык. Лесник принес теплой воды и начал из ведра поливать примерзший язык медвежонка. — Все это я объясняю для того, чтоб ты знала, о чем идет речь, потому что иначе…, - она махнула рукой и, молча, побрела к дверям.

На пороге она обернулась и как-то грустно добавила:

— А ведь это проверочная за полугодие…

Я села за стол, шумно выдохнула и принялась читать.

Нет, изложение не было скучным, и неудачным оно не казалось.… И лишь дойдя до финала, я поняла, что в руках у меня опус гения.

Шедевр заканчивался так:

Мороз наступил мороз Мороз зиморозил железные желеску Медвежонок был уже с языком Лестник полил на него теплой водичкой и язык у медвежон отвалился.

Где вы мои десять лет? Где тот медвежон с отвалившимся языком, который так весело жил у лестника? Почему я больше не бегаю с мячом по двору и не встречаю солнце, сидя на заборе? Зачем я заканчивала эту спецшколу и этот дурацкий ВУЗ, если не могу написать таких строк? Куда подевались те широко открытые глаза, готовые любить весь мир? Где же ты, о мятежное сердце? Зачем я учу этих детей тому, что стала забывать сама? Сколько добра и нежности в каждом лучике света, в каждой капле росы! Сколько радости таит в себе пух одуванчика, шепот падающего снега! Почему мы сидим в унылых классах, пытаясь разобраться в душах литературных героев, в то время как наши собственные души в сто раз важней и значимей?

Мы все утратили в порыве научиться и растеряли все, желая научить… Мы заблудились в собственных порывах…

Вовка Шалопешкин радовал меня еще не раз, так благодаря ему я узнала, чем отличается карта от глобуса: оказывается, глобус — круглый, а карта лежит пластом. Он помог мне понять, что «заетс» и «медведиться» — вовсе не глаголы, а милые животные. Но главное, что доказал мне Вовка Шалопешкин — ни одна школа, ни один учитель-разучитель не сможет заменить собой тот яркий свет, из которого все мы родом и в который так стремимся попасть. Мы учимся, достигаем высот, зарабатываем деньги лишь для того, чтобы хоть раз, хоть на миг вернуться туда, где нет ни правил, ни границ, где дышишь не для того, чтобы жить, а для того, чтобы вдохнуть аромат жизни. Кто-то летает на острова, чтобы найти там рай земной, кто-то плавает на яхте и мечтает хоть на время стать пиратом, почувствовать вкус соли на губах, кому-то удается одичать в лесу настолько, чтобы запомнить запах хвои. А Вовке Шалопешкину не нужно было ни яхт, ни островов, ни экстремальных горных троп — в его душе жил огромный и прекрасный мир свободы от нас, замороченных и мечущихся взрослых. В этом мире он был счастливее всех богачей, и ни за какие деньги не расстался бы со своими двойками, не предал бы свою мечту — навеки остаться в той дивной стране с коротким и емким названием «Я».

Синяя гусеница дает совет

В обязанности классного руководителя входили не только проверка дневников и ведение журнала, но и куча всяких формальностей, имевших целью максимально отравить жизнь ученикам, а заодно и педагогам. Помимо казарменной идеологии нам насаждали бесконечные правила и предписания, а внеклассные мероприятия и сбор макулатуры заменяли досуг. Классная дама осуществляла тотальный контроль над душами подопечных, над их свободным временем. Школа имела право беспардонно и цинично вмешиваться в дела семьи, в личную жизнь родителей, а молодой специалист на правах руководителя класса мог делать замечания людям старшего возраста и учить их жизни. Вот где тешилось больное самолюбие сопливых вчерашних студенток, еще недавно крытых матом и поротых в собственных семьях, вот где родительские собрания превращались в публичное избиение и без того задерганных мамаш. «Родителям срочно явиться в школу!» — я всегда испытывала неловкость перед этим безликим императивом, перед людьми, потратившими редкие свободные минуты на визит к учителю. Всегда казалось, что не я, а именно они, имевшие большой семейный стаж, должны давать советы. Я ни на миг не сомневалась, что обучать ребенка должно исходя из собственного опыта, а не из книжек, написанных теми жуткими тетками, что оттачивали на мне свои педагогические приемчики.

Моя карьера закатилась стремительно и бесславно в тот самый день, когда я отказалась принимать участие в очередном идейном фарсе с привлечением пионеров-болванчиков в роли массовки. Меня попытались поставить в строй — единственное место, в котором я отродясь не стояла. Официальных рычагов давления на меня не существовало, уволить меня не позволяло трудовое законодательство, и администрация решила отравить мою жизнь в стенах школы.

Агонизировать в присутствии детей я не собиралась, поэтому отправилась в кабинет директора с заявление об уходе. Странный и абсурдный диалог, состоявшийся между нами, убедил меня в том, что не следует слушать Синих Гусениц, Красных Термитов и Сталинских Соколов:

— Что это вы принесли?

— Заявление. Уволить меня вы не можете, так что я увольняю себя сама.

— Очень остроумно. Вместо того, чтобы работать, будем друг другу нервы трепать?

— Я не против работы, я не хочу таскаться по митингам и сборищам. У меня дел полно.

— Интересно вы рассуждаете, а кто, по-вашему, должен заниматься общественной работой?

— Наверное, те, кому это нравится или те, кому за это платят.

— Вы, Кораблева, не совсем понимаете, чем по существу является общественная работа.

— А зачем это мне? Я училась языкам, а не митингам.

— Хамите, но это ничего, мы вас поставим на место!

— Никуда вы меня не поставите — я просто перестану ходить на работу, и вам придется уволить меня, хотите с проблемами, хотите, без.

— И с удовольствием уволю, нам такие педагоги не нужны! Профнепригодность на лицо! Ищите новое место работы, а от школы держитесь подальше! — гневно изрекла директор и размашисто черканула на листе.

— Так и поступлю, — я убедилась, что заявление подписано, и, наконец, позволила себе улыбку, — Мне бы хотелось высказать пожелание, не подумайте что совет, просто мнение человека, которому не все равно. Гоните эту вашу внеклассную даму, пока не разбежались остальные.

— Что вы себе позволяете!

— Я уйду, мне терять нечего, а вот школу жалко. Вы что, не видите — эта женщина гробит саму идею воспитания, она же продохнуть не дает от своих мероприятий, а мы вместо того, чтобы учить детей, составляем все новые планы работы. И ладно бы походы да КВНы, мы же с митинга на митинг скачем, с линейки на линейку, с субботника на воскресник. Чего ради? Вы думаете, мы кому-то помогаем или кого-то перевоспитываем? Ваши пионеры уже стонут от своего пионерства, а те, кому нечего терять просто сбегают домой. Мы всех кругом перевоспитываем, не потрудившись воспитать.

— Я не могу с вами согласиться, — скривилась директор.

— А я и не прошу. Вы просто услышьте!

Она немного помолчала, потом посмотрела на меня с любопытством:

— А правда, что ученики к вам ходят в гости?

— Только с разрешения родителей.

— И чем вы занимаетесь?

— Общаемся.

— Им это интересно?

— Иначе бы не приходили. Октябрьское поле — свет не ближний.

— Странно все это… — протянула она, — Ну, а чем теперь займетесь?

— Я же говорю, у меня полно работы — я переводов набрала. Только за прошлую неделю заработала больше, чем за месяц в школе. Теперь хочу купить себе новую куртку.

— У вас и эта, вроде, модная.

— Не в этом дело — мне нужна куртка другого размера — я жду ребенка …

— Постойте, — директор вскочила с места, уставилась на мой живот, — Так нельзя, вам полагается декретный отпуск и отпуск по уходу, и я вас не имею права…

— Нет-нет, я вам ничего не говорила, увольняйте спокойно! Я на ваши декретные с голоду помру, а так хоть денег заработаю.

Директор приблизилась, словно боясь, что нас могут услышать, прошептала мне в самое ухо:

— Поступайте, как хотите, но только знайте — вы совершаете огромную ошибку. Я никому еще не говорила этих слов, вам скажу: вы — прирожденный учитель, у вас дар, вам детей учить надо.

— Спасибо. Я лучше своего ребенка воспитывать буду.

И со счастливой улыбкой я выпорхнула на свободу.

Стоит ли говорить, что в тот же день тайна моей беременности стала новостью номер один. С утра и до ночи мне звонили сердобольные училки, поносили администрацию и школьные порядки, просили помочь с работой. Митька посмеивался себе под нос и приносил все новые заказы. Технический перевод вызывал обильную изжогу, но его источник, Митькин приятель, сидел на промышленных агрегатах, платил щедро и сроками не давил. Когда Митькиной физики не хватало, чтобы объяснить мне сложный химический процесс, я лезла в технический словарь, делала подстрочник и тащила его на проверку. Митька вычеркивал откровенные ляпы и следил за тем, чтобы текст звучал убедительно. Крекинг нефти я так и не освоила, процессы катализа и работу вентилей даже не осознала, зато правила безопасности на химическом комбинате выучила наизусть.

Токсикоз себя ждать не заставил, подкатил своевременно и бесцеремонно: продукты в одночасье изменили вкус, любимые блюда сделались пресными, а запахи — резкими и неприятными. Тошнота стала моим верным спутником, а слабость — нормой жизни.

Лето накатило духотой и тополиным пухом. С первого этажа потянулись наверх тошнотворные запахи из кафе. Они терзали мой желудок днем, а ночью дым от сигарет с соседнего балкона отравлял мой сон. Митька старался выгуливать меня на длинные дистанции, чтобы хоть как-то удержать стремительно растущий вес. От стройной длинноногой девушки, которой он страшно гордился, осталась только рыжая копна да тощие запястья, никак не желавшие полнеть.

Уже на пятом месяце мой живот провозгласил независимость и вздулся как воздушный шар. Пришлось обновлять гардероб. Индийская модель типа сари идеально подходила для жаркого лета: до самых пят она закрывала от солнца и радовала глаз тропическим пейзажем. В таком экзотическом наряде я и отправилась в женскую консультацию, чтобы встать на учет. Отсидев два часа, я наконец, попала на прием к молоденькой брюнетке с бледным личиком и колючими глазками.

— Почему так поздно? — строго спросила она.

— Я ездила к маме, а потом… Да я хорошо себя чувствую!

В этот период моя беззащитность была в апогее, хотелось любви и покоя, а вовсе не конфликтов.

— И долго вы собирались от нас скрываться? — насела брюнетка.

— Да что вы такое говорите?

— На весы! — скомандовала она.

Я безропотно взгромоздилась на весы.

— Так, так! За весом не следила! — объявила она злорадно, — Теперь на кресло!

Визиты к гинекологу и раньше-то не были праздником, скорее жестокой необходимостью, но я всегда знала: рано или поздно мучение закончится. И вот теперь я поняла: из месяца в месяц мне придется возвращаться в этот кабинет и подвергаться унизительной процедуре обмеривания и допроса.

Докторша накрапала список запрещенных продуктов, назначила дату приема и пригрозила, что уложит в больницу если я не обуздаю вес.

— С ребенком все в порядке? — спросила я упавшим голосом.

— Конечно в порядке, иначе бы мы говорили совсем по-другому, — рявкнула она.

«По-другому, это как?» — вертелось в голове, пока я шла к остановке, глотая слезы и тополиный пух.

С этого дня я перестала есть, но вовсе не из-за диеты — стоило проглотить хоть что-то из легального списка, меня тут же выворачивало наизнанку. Какое-то время я кормилась в кафе, чтобы самой не стоять у плиты, находиться подальше от запахов кухни. Все это продолжалось ровно месяц и кончилось весьма плачевно. В тот день на улице пекло, в кафе было не чем дышать, в туалете висел полумрак — все до единой лампочки перегорели. Я слегка потопталась на месте, но все-таки решила вымыть руки. Я потянулась к вентилю и вскрикнула от боли: меня сильно тряхнуло и укусило за нерв. Я отдернула руку и только тут заметила торчащий из стены оголенный провод. Этот случай положил конец эпохе общепита и возвратил меня на собственную кухню.

Самая пытка началась в середине июля, когда на прилавки хлынули реки индийского мыла. Его цветочный дух наводнил Москву, окутал горожан, проник под кожу, его тошнотворный дурман пропитал собой воздух и даже листву на деревьях.

Какое-то время от индийской отравы спасало детское мыло, но и оно закончилось на редкость быстро. Пришлось выходить на охоту, на поиски новых запасов.

Атмосфера подземки напоминала ад: переполненные вагоны грохотали по туннелям, затхлый воздух из окон не освежал, а только обдувал наши потные тела, народ задыхался и ненавидел сам себя. И лишь упав без чувств (что пару раз со мной случалось), я могла рассчитывать на сидячее место.

Дефицит торговали обычно с лотка под лучами палящего солнца, давали пять кусков в одни руки. Очередь двигалась медленно, а стоящие передо мной стыдливо прятали глаза, не желая замечать ни меня, ни моей вопиющей беременности.

Наперекор всем диетам я округлялась с каждым днем. Живот мой гордо шествовал отдельно от меня, резвился и вздрагивал в такт увлекательным внутренним процессам. Во мне жило нечто особенное, нечто родное, изменившее мир, развенчавшее серость и ложь. Я пела ему колыбельные, рассказывала сказки и делились планами на будущее. Ребенок учил меня радоваться жизни, смеяться под дождем и плакать под Грига. Малыш знал тайну жизни в темноте, а я делилась с ним всем тем, что окружало нас снаружи. Так вместе мы двигались навстречу волнующему событию, призванному разделить нас и объединить, но уже в другом качестве и в другой реальности. Мы оба с нетерпением ждали момента, когда один из нас сможет видеть, а другой — слепо любить.

Все Митькины, затаив дыхание, ждали наследника. Люся Николаевна нянчилась со мной как с ребенком и внимательно следила за тем, чтобы до родов в нашем доме не появлялось детских вещей. Митька осваивал азы предпринимательства, скупал и бил автомобили. Все лето он учился водить, а к осени рулил уже настолько сносно, что наша последняя машина прожила дольше всех.

Визиты в консультацию все больше походили на пытку: моя инквизиторша изводила меня ежедневным осмотром, пугала больницей и уколами. Она упоенно играла в гестапо, не замечая собственных коллег. Один из них заглянул в мою карту и страшно удивился:

— Не вижу никаких проблем — у твоей пациентки нормальный вес, и набрала-то ничего: за два триместра — три кило.

В ответ мадам лишь едко усмехалась:

— Не переживай, она все наверстает! У нашей девушки прекрасный аппетит!

По дороге домой, я зашла в магазин, накупила кучу книг и объявила свекрови, что рожать буду в ванной. Люся Николаевна немедленно связалась с институтом акушерства, и в тот же день я стала их клиенткой.

Всю неделю в моем доме надрывался телефон. Митька терпеливо объяснял консультации, почему я буду рожать в другом месте, а я впервые ела жареный картофель, грызла соленый огурец и смачно плевала на угрозы озверевшей от бессилия садистки.

Над Москвой шафраном полыхнул октябрь. Бульвар залился осенним румянцем.

Закатные лучи омыли кроны, и листва затрепетала им в ответ. Робкий ветерок склонил к земле лепестки запоздалых цветов.

— Осень на дворе, а тепло как летом, — я открыла балкон и глубоко вдохнула.

— Да, — вяло отозвался Митька, — странная осень.

— Ты сегодня не в духе. Устал или проблемы на работе?

— Да нет, не на работе, а с машиной…

Я взвизгнула:

— Опять! Ты что, опять разбил машину? С ума сошел! Мне же скоро рожать! Кто меня повезет?

— Не дергайся, машина на ходу! Проблема только с тормозами: то цепляют, то нет.

— А как такое может быть? — удивилась я.

— Сам не знаю, — пожал плечами Митька, — такое чувство, что педаль западает.

— Завтра с утра гони в ремонт!

— Ладно, отгоню. — Митька потянулся, поднялся с дивана, — Устал я что-то — лягу пораньше.

— Так ты сегодня видео смотреть не будешь?

Митька отрицательно покачал головой.

— Какой удачный вечер! — произнесла я вслух и выключила телевизор.

Королева Алиса

За окнами было темно, но шум троллейбусов не оставлял сомнений — ночи пришел конец. Стукнула подъездная дверь, а через минуту послышалось шарканье метлы об асфальт. Внутри меня что-то дернулось и замерло. Я открыла глаза и какое-то время изучала темноту. Митька сопел, отвернувшись к стене, его подушка окончательно съехала на сторону. В открытую форточку залетел сухой лист, а вслед за ним, дрожа тенями, прокрался первый рыжий луч. В животе закрутилось веретеном и снова стихло.

— Мить, вставай! — прошептала я.

Разбудить Митьку было непросто, но в этот раз он сразу же открыл глаза.

— Что случилось?

— Пора в роддом.

— Точно?

— Точно.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Митька поднялся с кровати:

— Чего делать-то?

— На тумбочке список вещей. Нужно собрать сумку, проверить документы.

— У тебя все в порядке? — встревожился Митька.

— Почем я знаю? Схватки каждые пятнадцать минут, в книжке написано — самое время рожать.

— Ага, — Митька глупо икнул и начал шарить в поисках одежды.

Я собрала сумку, сверилась со списком, присела на диван, но тут же подскочила — новая схватка навалилась неожиданно быстро.

— Надо торопиться, — констатировала я.

Мы вышли из подъезда, и тихое утро омыло прохладой, стало легче дышать. Я кинула сумку на заднее сидение, сама уселась рядом с Митькой. Машина заурчала и покатила со двора. Какое-то время мы петляли по району, потом выкатили на Хорошевку. С каждой минутой живот все настойчивее тянуло вниз, крутило винтом, а я вертелась и охала, пытаясь устроиться поудобнее. Идущий перед нами грузовик резко сбросил газ и встал на светофоре. Митька ударил по тормозам…

— Нет, черт возьми! — закричал он, — Не смей! Тормози! — правой ногой он давил на педаль, но та с пустым звуком провалилась в пол.

Я вжалась в кресло, а секунду спустя мы въехали в обшитый железом короб. Раздался щемящий стон, хруст стекла и на меня посыпались осколки. Кузов плавно вкатился в наше лобовое стекло и завис над моим животом. Машина замедлила ход, пару раз дернулась и заглохла. В каком-то ступоре Митька завел двигатель, отъехал назад и уперся в бордюр. Несколько секунд он сидел молча, потом дернул ручник и только после этого решился взглянуть мне в лицо.

— Мужик, что случилось? Чем помочь? — кричал зеленый от ужаса шофер грузовика, но Митька лишь мотал головой и по-собачьи заглядывал мне в глаза.

Потом он выскочил наружу, обежал машину, открыл пассажирскую дверь, стащил с меня сапоги и начал вытряхивать из них осколки. Схватки пошли сплошной стеной, и я отобрала у Митьки обувь.

— Довезете до роддома? — попросила я шофера.

Тот судорожно кивнул и побежал заводить мотор.

У приемного отделения было пусто. Митька подергал входную дверь и громко постучал. Раздался щелчок, дверь открылась, и женщина в белом халате впустила нас внутрь.

— Нам нужно к врачу, — с порога начал Митька.

— Всем нужно к врачу. За этим сюда и приходят.

— Но у нас схватки…

— Придется подождать, мы принимаем роженицу, — женщина указала на стул, — Присядьте, к вам скоро выйдут.

Сидеть не было мочи — боль шомполом била живот, отдавая в спину и грудь. «Это невыносимо», — подумала я и заметалась вдоль стены. Хождение не помогло, и я опустилась на стул рядом с Митькой. Потянулись свинцовые минуты ожидания, во время которых боль то отступала, то рвала на части сотнями колючих жал.

— Заходите, — позвала сестра, и вслед за ней я прошла в узкую комнату без окон, освещенную лишь светом настольной лампы, — Сейчас поднимем роженицу и примемся за вас.

Она взяла со стола бумаги и вышла во внутренний коридор.

Несколько минут я в одиночестве переживала схватку, потом привычно заходила из угла в угол. Оставаться одной было страшно: а вдруг я что-то сделаю не так, и пострадает ребенок? Я села на стул, поерзала, снова вскочила — живот дернулся и заходил ходуном, а следом полезли тугие угрюмые мысли:

— Сейчас я умру от болевого шока. Такую пытку пережить нельзя.

Вернулась сестра:

— Садитесь, будем заполнять бумаги, — она посмотрела на мои конвульсии и запела заученной скороговоркой, — Отвлекайтесь, мамаша, отвлекайтесь. Меньше думайте о боли, отвечайте на вопросы.

— Мне нужно в туалет!

Сестра вздохнула:

— В туалет не желательно — плод может выпасть.

Я пригвоздилась к стулу, не смея дышать.

— Давайте паспорт! — велела сестра.

Я протянула ей паспорт, она осмотрела мои руки и положила на стол канцелярские ножницы:

— Стригите.

— Что?

— Ногти под корень.

Пока я сражалась с ногтями, сестра задавала вопросы и методично заполняла графу за графой.

— Можно стричь стоя? — взмолилась я.

Боль уже перекатывалась по всему животу, выталкивая с места.

— Стойте, если нравится, — отозвалась сестра, не поднимая головы.

Навалилась тугая лавина, я ухватилась за стул и низко захрипела.

— Потуги начались, — констатировала сестра и впервые посмотрела на меня с интересом, — Переодевайтесь, поедем наверх.

Меня завели в палату и указали на свободную кровать. Я легла поверх одеяла, прижалась лбом к холодной стене. В голове булькнула единственная мысль: «Схватки все чаще, а сил уже нет». Я попыталась дышать, как написано в умных книжках, но из груди вырывались только хрип да рычание. Накатила очередная волна, и я задышала в голос. Моя соседка выскочила из палаты:

— Девочки, она сейчас родит! Что же вы бросили ее одну?

В этот момент, широко раскрутив, меня вздыбило кверху и крупно затрясло на высшей точке, словно щепку швырнуло о рифы, протянуло с оттяжкой по острым зазубринам, и в клочья разорвав нутро, пошло закручивать по новой.

Люди в белых халатах обступили кровать:

— На каталку ее!

И вот навстречу мне поехали ряды больничных ламп.

Донесся лязг шарниров, стук дверей и чей-то голос в головах:

— Плод крупный, сама не родит.

— Девочка крепкая, думаю, справится.

— Как скажете, Инна Ивановна…

Надо мной склонилось большое плоское пятно и женский голос произнес:

— Перебирайся на кресло, будем рожать.

Я взобралась на постамент с высокими поручнями, к которым меня тут же привязали. Навалился удушливый вал, задергало низ живота, и я задышала по-собачьи.

Над ухом кто-то рассмеялся:

— Это что еще за дыхание! А ну-ка полной грудью! Сильный вдох, сильный выдох! Хватайся за поручни, тянись и тужься!

Я зажмурилась и потянулась вперед.

— Не годится! — скомандовал тот же голос, — Тужься не на лицо, а на живот, а то лопнут сосуды. Теперь отдышись, и поехали снова!

Под крики и команды я все тянула себя к поручням, пока, обмякнув, не рухнула на спину.

— У нее нет сил. Сама не родит!

— Она справится, — уверенно произнесла акушерка, — потужься, как следует, Вероника, ребеночку нужно помочь.

Что-то толкнуло меня изнутри, я захрипела, напряглась и потянулась к поручням.

— Показалась головка! — объявила врач и вся бригада пришла в движение.

Пока меня отвязывали от поручней, я все прислушивалась к детскому плачу и мысленно представляла, как малышу обрезают пуповину. Потом к моему лицу поднесли маленькие розовые ножки:

— Ну, кто? Говори пол ребенка!

Я поднялась на локтях, заморгала глазами.

— Девочка, вес — четыре сто, рост — пятьдесят три сантиметра, время — одиннадцать пятьдесят три — объявила сестра.

— Девочка, — выдохнула я, — а все мои ждут пацана.

— Ничего, подождут еще, давай потихоньку переползай на каталку! Ногу вниз! Да не на ребенка!

Я отдернула ногу, и нащупав поверхность кушетки, тяжко перевалилась через край.

«Девочка, вот тебе раз! А моя «гиенеколог» обещала, что будет пацан!»

Минут через пять мне на грудь положили мягкий теплый кулечек. Круглое личико, припухшие глазки да крохотный носик — вот и все, что мне удалось разглядеть. Складка под нижним веком нестерпимо и со всей очевидностью выдавали фамильную принадлежность моего ребенка к династии Кораблевых. Я прижала дочку к груди, она вздохнула, засопела и осветилась внутренним покоем.

Не прошло и минуты, как нас разлучили: дочку уложили на лоток, а меня вывезли в коридор и оставили слушать, как за стеной надрывается мой голодный ребенок. Еще через минуту я услышала шаги, каталка тронулась с места и меня снова повезли по коридору, ничего не объясняя и ни о чем не спрашивая.

Каталка въехала в просторное помещение, и молоденькая сестричка с веселым бойким лицом шагнула мне навстречу.

— Ну, Марья Ивановна, перебирайся на кресло.

— Я не Марья Ивановна.

— Не обижайся, у нас тут все Марьи Ивановны. Я тебя сейчас зашью, а ты не дергайся и не пищи.

— А что будете шить?

— Так Марью Ивановну и будем шить. Давай-ка, двигайся вперед!

И вот я снова на проклятом кресле.

— Так, внутренних разрывов нет, а этот залатаем в пять секунд. Интересно тебя порвали! Первый раз вижу, как рвут плечиками.

— Какими еще плечиками?

— Самое большое место у ребенка — головка. А тебя порвали плечиками, — тарахтела сестричка, — Редко такое увидишь. Сейчас тебя помажу йодом… а вот и первый шовчик!

Я тихо взвизгнула.

— Ты обещала не дергаться!

— А можно я поскулю?

— Ну давай, скули, только не громко, я этого не люблю.

— Я не громко, я больше для себя.

— А, ну для себя, тогда скули!

И она наложила второй шов:

— Этот был самый большой, теперь два маленьких.

— И-и-и!

— Интересно ты скулишь, натурально так, просто заслушаешься. А теперь запоминай, — и она стегнула меня в третий раз, — сидеть тебе, кума, нельзя аж сорок дней! Будешь все время лежать или стоять. Кормить ребенка тоже будешь лежа. Наклоны, приседания там всякие категорически запрещены! Швы скоро снимут, и если остальное будет в норме, отпустят домой.

— Остальное — это что?

— Остальное — это вы с ребенком… Тебе твой врач все объяснит. Главное, поменьше вертись, чтобы швы не разошлись.

Последний стежок был неожиданным и быстрым.

— Чего ж ты не пищишь? — удивилась сестра.

— Ой! — взвизгнула я театрально.

— Ладно, будем считать это писком.

В палате было тихо: ни звука, ни движенья. Я подняла рубашку, положила руку на живот. Живот показался каким-то чужим, вялым и шершавым, а еще пустым. Чувство было странным и непривычным. Я прикрыла глаза и вдруг поняла, что до смерти устала. Я ощутила это так внезапно, что не успела даже лечь поудобней — сон сделался моим единственным и неодолимым желанием. Подумалось: никто и никогда еще не уставал так сильно, мгновение, и я смогу заснуть под пыткой. Я плавно соскользнула в омут, где измождение граничило с блаженством. Кровать стала мягкой и теплой, голова освободилась от мыслей, и нега разлилась по венам. Все в одночасье сделалось неважным. Все силы улетучились до капли, и эта пустота оказалась такой необъятной, что затянула меня внутрь. Долю секунды я балансировала на призрачной грани, потом на меня навалилась Вселенная, и тело с благодарностью прогнулось под ее тяжестью… Синяя бездна … Провал…

Когда я открыла глаза, меня ждал новый сюрприз — второе животное чувство за сутки. Здоровый хищный голод терзал мой желудок, сводил скулы, струился по жилам, разгоняя кровь и пробуждая инстинкты. Я облизала пересохшие губы и заскрипела зубами. Дверь палаты открылась, и санитарка втолкнула тележку. Боже праведный, мне снится рай — нам привезли еду! Кажется, впервые в жизни я проглотила овсянку с такой благодарностью к судьбе. И пускай приходилось жевать на боку, в тот момент я готова была глотать еду вниз головой.

Женщины на соседних койках стонали и охали, ругали кашу, кряхтели и вздыхали словно старые тюлени.

— А ты молодец! — улыбнулась румяная толстушка, — поступила последней, а родила раньше всех.

— А мы следом за тобой, — подхватила кореянка.

— А я вас всех проспала, — улыбнулась я виновато.

— Еще не всех — час назад увезли новенькую. Наверное, уже родила.

Не успела она договорить, как в палату въехала каталка, а на ней совсем юная девочка со смешными косичками.

— Три шва, — грустно сообщила новенькая, — Девчонки вы уже кормили? Мне сказали, кормить будем лежа.

— Кормить еще не приносили, — ответила кореянка и хитро сощурилась, — вообще-то мне можно сидеть — меня не шили.

— Я первого рожала без разрывов, — вздохнула толстушка, — а сейчас порвалась. Да не переживай ты так, все расскажут, все покажут, голодными наши дети не останутся.

В тот день детей не принесли, раздали только письма от родных и передачи, объяснили распорядок дня, ответили на дежурные вопросы.

Митька прислал мне длинное письмо со словами поддержки, где между строк читалась легкая ирония по поводу несбывшихся надежд. Из этого письма я поняла, что Митька в тайне ждал дочку. Люся Николаевна передала мне отвар из шиповника и творог со сметаной. Я открыла банку, запустила в нее ложку… и опомнилась, когда на дне не осталось ни капли. «Удивительная все-таки женщина, моя свекровь! Как она узнала, что больше всего на свете мне хочется сладкого творога, и кто ей сказал, что нет ничего вкусней отвара из шиповника?»

После обеда выпал снег, и от былого буйства красок не осталось и следа.

Ноябрь решительно выплеснул белила на сочную октябрьскую палитру, заявив монополию на черно-белый период в жизни природы.

Я стояла у окна и скучала по дому, по Митьке, по дочке, а с небес все струились студеные слезы, оставляя на стекле короткий зыбкий след. Митька и Люся Николаевна вынырнули из темноты и остановились в желтом квадратике света. Я помахала им рукой. Митька заметил меня, помахал в ответ и начертил в воздухе большое сердце. Покончив с сердцем, он затеял смешную пантомиму на тему «напиши мне письмо, хоть две строчки всего». Он прыгал и размахивал руками, я пожимала плечами, смеялась и кивала, а свекровь что-то громко кричала про молоко. Было грустно и весело, а еще немного тревожно.

Я смотрела на Митьку и думала о своем. Мне предстояло многому научиться: кормить ребенка, пеленать его, купать и укачивать. Какой я стану матерью? Что нового готовит мне судьба, достанет ли мудрости не повторять ошибок собственных родителей?

Когда мои гости ушли, я легла в кровать и тихо задремала. Проснулась ночью от нестерпимой жажды: в горле пересохло, язык жгло огнем. «Ну все, допрыгалась — продуло из окна!», — с этой безрадостной мыслью я поднялась с кровати, огляделась: металлическая спинка крана блестела в лунном свете. Я дошаркала до умывальника, ухватилась за вентиль, но повернуть не смогла — рука не слушалась, ходила ходуном, все тело тряслось как в лихоманке, осилить кран никак не получалось. Я плюнула на водопой и поплелась на пост. Услышав шаги, дежурная сестра оторвалась от книжки:

— Чего не спим?

— Трясемся, пить хотим, — простучала я зубами, — а еще боимся пневмонии.

Сестра поднялась со стула, положила мне руку на лоб, потом на грудь, усмехнулась, налила из чайника воды, протянула стакан со словами:

— Смотри, не облейся! Попьешь, ляжешь спать, а завтра я скажу врачу, что у тебя пришло молоко. Будешь сцеживаться.

— Буду что? — пробулькала я.

— Видела, как корову доят?

— Корову нет, а козу видела.

— Тогда ты просто специалист, — рассмеялась сестра.

Ночью мне снилось, что я плаваю в бассейне, а по бортику бегает коза с жидкой острой бороденкой и жалобно блеет на воду. На рогах у козы болтается пустое эмалированное ведро и гулко стучит в такт копытам. Коза склоняется над водой, заглядывает мне в лицо и мяукает громко, протяжно…

Я открыла глаза: в дверях болталась тележка с младенцами, ее поручень громко лязгал о дверную ручку, младенцы мяукали на разные голоса, а нянечка хватала по два кулечка и разносила по койкам.

Согласно инструкции, я приняла позу кормления и обнаружила под собой молочное озеро. Ночная рубашка прилипла к спине, а на груди стала колом. Плосковатая от рождения, я редко гордилась своими верхними формами, но в тот момент перепугалась не на шутку: мне показалось, что с таким выдающимся бюстом я не сумею подняться с кровати.

Попытки покормить ребенка из неестественного положения, минуя стадию «присев», окончились провалом. Грудь была каменной и тугой, а локоть, на который я опиралась, дрожал от усталости. Через двадцать минут мою голодную и страшно обиженную дочь увезли на докорм.

Часы отсчитывали будни

неспешной вереницей дел…

Урокам сцеживания и кормления я посвящала день, а по ночам мечтала оказаться дома, не представляя, что там буду делать. Бывали дни, когда мне удавалось накормить свою дочь, тогда я укладывала ее на подушку и подолгу смотрела в ее серые влажные глазки. Мне казалось, что я нахожусь на пороге чего-то важного, пока еще сокрытого… но стоит пристальней вглядеться, и мутная завеса упадет, навстречу выпорхнет разгадка и дивным трепетным крылом озарит мою жизнь.

Как получилось, что эта новая жизнь зародилась во мне, но уже сейчас, на самой заре своей больше не является частью меня. Она зависима, беспомощна и хрупка, но так непостижимо далека от моего собственного опыта, от тех извилистых путей, которыми я шла до встречи с ней. Она — поток, проложивший новое русло, благодаря ключам, что били во мне, которым суждено превратиться в обузу, потерять значение и смысл, едва поток наберет свою силу.

Ноябрьским заснеженным утром все мое семейство, дрожа руками и букетами, ввалилось в родильное отделение, чтобы согласно традиции, одеть орущее дитя в его первые ползунки, упаковать в тугие одеяла, нахлобучить сверху бант и вынести на белый свет.

По случаю рождения внучки моя мамаша прибыла в Москву, чтобы лично присутствовать на судьбоносной встрече младенца с родней. Назначив себя боссом, она схватила внучку на руки, запела, закудахтала, и только вволю наигравшись, позволила Митьке совершить торжественный отцовский выход.

Домой приехали ближе к обеду и тут же кинулись разворачивать пеленки. Начался спектакль под названием «Замучай малыша». Мужчины натужно улыбались, изображали из себя шутов, женщины приторно сюсюкали, строили рожицы, бренчали погремушками, щекотали ребенку животик и пятки, совали свои пальцы в его крохотные ладошки и тарахтели без умолку. Вконец затискав ребенка, все гости пришли в умиление и сели, наконец, за стол. Зазвучали оригинальные тосты из серии «Не расслабляться!», «Не тянуть!», «Работать над наследником!», версии женских имен, напутствия и пожелания. Олег Петрович явно был не в духе, шутил много и едко, Алина хитро улыбалась, поддевая отца на скользких виражах семейной родословной. Я полулежала на подушках и гадала, чего мне больше хочется: прогнать гостей и остаться с ребенком или изображать беспомощность и прятаться за спинами родни. Один вариант сулил блага в виде чистой посуды, возможности дольше поспать, готовых обедов и прогулок с коляской. Другой не сулил ничего, кроме собственно радости материнства.

Как только гости разошлись, я приступила к процедуре, грозившей стать моим круглосуточным хобби. Молоко приходило стремительно и в немыслимых количествах, грудь с ним расставаться не желала и оттого раздувалась все больше, горела и ныла. За полчаса до кормления ее необходимо было раскачать, чтобы ребенок мог с нее хоть что-то получить, а после кормления — освободиться от остатков. К концу дня бутылочки со сцеженным молоком гордой шеренгой выстраивались на кухне. Патронажная сестра, обнаружив мои запасы, ойкнула и покачала головой:

— Это же надо, у меня мамки без молока сидят, а тут такое богатство! Вы бы сдавали на кухню. Много денег не дадут, но не выливать же в раковину, когда другим детям есть нечего!

— Никуда я не пойду, — буркнула я.

— А и не надо: я сама заберу молоко и деньги сама занесу. Вы только не выливайте!

— Как скажете, мне лишь бы по очередям не толкаться.

В тот день я сделалась героем местной кухни.

А неделю спустя все та же патронажная сестра намекнула, что ребенка пора представить отечеству, прописать, предъявить его права на талоны и получить весь геморрой, который сопровождал любую попытку гражданина обозначиться как личность. Вот тут-то и пришлось задуматься всерьез. Известно, ждали мальчика, и варианты имен, хоть и негласно, вращались в этом направлении. Прочие версии не рассматривалась, а посему с женским именем вышел конфуз. Я составила список красивых имен, которые не звучали бы диссонансом к привычным для уха заезженным штампам. На семейном совете были отметены имена с сильным западным акцентом и те, что благодаря анекдотам, фильмам и шлягерам вызывали в народе пошловатую радость узнавания. Оставшиеся в списке три имени имели целью угодить всем и каждому, а главное, не испортить жизнь едва родившемуся ребенку. Моя душа рвалась к Настасьи (в оригинальной орфографии), мать бредила Валерией, а Митька склонял всех жить проще и не издеваться над ребенком.

День прошел в пустых дебатах, а вечер ознаменовался приездом неотложки, которая определила, что мой ребенок заходится вовсе не от колики, а исключительно из желания закусить лишний раз. После отъезда врача одуревший от детского крика совет решил, что девочка будет носить имя Алиса, а звать ее мы будем Алькой, чтобы народ вокруг не сильно корчило.

Наконец-то, нам было, что предъявить Минздраву — у ребенка появилось имя, а значит, у медицинской карты завелся титульный лист.

Утром сестра как обычно осмотрела Алису, сделала пометки в медицинской карте и показала, как делать массаж. Я слушала сестру, кивала невпопад и с любопытством изучала обложку: вот синей ручкой выведено «Кораблева», а строчкой ниже «Настасья Дмитриевна».

— А почему вы написали это имя? — я с удивлением смотрела на сестру.

Сестра пожала плечами:

— Мне показалось, что ее зовут Настасьей.

— Мы выбрали совсем другое имя!

— Ну нет, так нет! И как же вы ее назвали?

— Назвали Алисой.

— А полное имя?

— Алиса.

— Понятно, — вздохнула сестра и склонилась над картой, — Олеся или Алеся?

— Алиса! Кэрролла читали?

— Кого читали?

— Да так, писатель был такой, про девочку писал в стране чудес.

— Не, я только про Буратину в стране дураков читала.

— А я про Джельсомино в стране лжецов, — жизнерадостно подхватила мать.

— А я про Гулливера в стране лилипутов, — донесся с кухни Митькин смех.

Декабрь взорвался хвоей и морозом. Мать улетела на Урал, а мы втроем пустились в дальнейшее плаванье.

Алиса росла беспокойным ребенком, с буйным аппетитом и хроническим желанием куда-то попасть. Она дрыгала ножками и загребала ручками, пыталась ползти, когда другие дети только учились держать головку. Она наловчилась отталкиваться от любой поверхности и передвигаться, лежа на спине. Угомонить ее или укачать было так же нереально, как отказать в кормлении. Живой и бойкий нрав ребенка стал причиной моего хронического недосыпа и общей нервной обстановки в доме. Алиса отказывалась засыпать, ни секунды не желала оставаться одна, все время куда-то рвалась, и как результат, после купания, когда все дети мирно прижимаются к груди и, досыта наевшись, засыпают, моя дочь извивалась в желудочных спазмах. Мои руки дрожали, а в ушах стоял гул, когда с десятой попытки мне удавалось накормить ее и уложить.

В трехмесячном возрасте она умудрилась упасть с дивана, оттолкнувшись ножками от спинки, а в пять ее уже ни на минуту нельзя было оставить без присмотра.

Той хмурой студеной зимой Люсе Николаевне удалили опухоль и назначили курс химиотерапии. Пал последний бастион, и мне пришлось с ребенком на руках предстать перед системой, нацеленной на геноцид материнства. Многочасовые очереди превратили меня в добытчицу, а хамство продавцов — в свирепую хищницу. Пять пакетов молока в одни, обветренные руки, я получала как пощечину и глухо рычала, услышав циничное: «За лишний пакет предъявляйте ребенка!».

Митька целыми днями торчал на работе, пытаясь спасти очередной бизнес, но что-то у него не ладилось, и он все больше злился на жизнь, на свою непутевость и неспособность прокормить семью.

В апреле прозвонился Митькин друг и предложил работу за границей.

— Пара месяцев и мы в шоколаде! — бодро пропел Митька.

— А как же я?

— Устроюсь сам и вас перевезу, — ответил он, — Понимаешь, такой шанс выпадает не каждому. Не сложится карьера — подзаработаю и вернусь. Мы ничего не теряем!

— Одна я не справлюсь!

— Тогда зови мать, — предложил Митька.

Я растерялась:

— Как это, зови?

— Пускай на время переедет к нам, а я материально обеспечу.

— Она же работает!

— Пусть уходит на выслугу!

Я грустно покачала головой:

— Но это же серьезное решение!

— У нас еще три месяца на размышление, — беззаботно ответил Митька.

Когда ты молод, барьеры берутся легко, проблемы решаются быстро, ответы приходят спонтанно. Свобода и беспечность — вот два крыла, что уносят тебя в эфемерную даль, туда, где клубятся кипучие горизонты, и вместе с тугими порывами ветра ты летишь навстречу дрожащим силуэтам вечности.

На переезд мать согласилась очень быстро. Она подала в отставку и окунулась в бумажно-кабинетную волокиту, из которой, как с поля боя, до нас доходили военные сводки.

Вопрос с заграницей удачно решился, и Митькин отъезд навис над нами словно туча. Теперь мы часто подолгу молчали: я была слишком измотана, чтобы плакать, а Митька скрывал от меня свою боль. Жить порознь мы еще не научились, и нас убивало само ожидание разлуки. Стоило Митьке ступить за порог, и я начинала скучать.

Все вокруг становилось чужим и холодным: свет из окон, шумы и привычные вещи, даже солнечный луч становился прощальным… словно эхо давно отзвучавших шагов…

Из окна доносилась знакомая песня, но не радость она приносила, а боль: «It’s no sacrifice, no sacrifice at all», — светло ранил душу сэр Элтон, и подхватив дочку на руки, я пускалась в бега.

На детской площадке тоска отступала, я сажала Алису на качели и тихо напевала ей о синих птицах, далеких странах, морских просторах и котах невезучих.

Митька улетел тихим дождливым утром, оставив маленькую чашку из-под кофе да капли грусти на моих щеках.

Спасаясь от тоски и одиночества я с головой ушла в ребенка. Теперь я больше походила на маньяка: мой дом сиял чистотой, белье дышало свежестью, стерилизатор работал на полную мощь. Каждый день Алиса получала протертые супы и свежевыжатые соки. Мне хотелось дать ей все самое лучшее, не упустить ничего, быть во всем идеальной. Мы часами рассматривали картинки, читали книжки, слушали сказки. На удивление рано Алиса научилась говорить. Водя пальчиком по книжке, она легко запоминала буквы и цвета, переступая неокрепшими ножками, мурлыкала английские песенки и бубнила под нос свое любимое «Сome on!».

С приездом матери мы превратились в женский прайд. Нас потащил на дно погрязший в дефиците мегаполис. Чтобы остаться на плаву, я совершала творческий обмен: сигареты и водку меняла на мыло и соль, а место в очереди — на лишние пакеты молока. Раз в месяц моя соседка Оксана, вручала мне сына, хватала талоны и уезжала в Детский мир. Возвращалась под вечер на ватных ногах, с головной болью, осипшим голосом и полными сумками. Китайские платья, колготки, костюмчики и плюшевые игрушки, совершив грандиозный скачок сквозь толпу у прилавка, давку в метро и тиски троллейбуса, десантировались на мой диван и тут же делились на равные кучи. Я же делила добытые за день продукты. Так, цепляясь друг за дружку, мы продирались сквозь талоновые джунгли, а сила духа помогала нам не сдохнуть с голоду и одевать растущих не по дням детей.

Первый день рождения Алисы решили отметить с размахом. Отстояв по очередям в общей сложности сутки и совершив немыслимые комбинации с талонами, я заполнила холодильник едой и часть балкона спиртным. Накануне банкета я провела ревизию припасов, немного подумала и подошла к телефону. Краснея и вздыхая, я набрала заветный номер и, крепко зажмурившись, озвучила все свои чаяния. Тетка слегка поломалась, но в конце концов сдалась, и в тот же день я стала обладательницей небольшого, но бесценного свертка. Недрогнувшей рукой я вытащила нож и занесла его над первым дефицитом. К половине шестого закуски были разложены по тарелкам и обильно сдобрены зеленью. Не удивительно, что в тот осенний вечер ностальгические ароматы с моего стола дурманили полдома. Курильщики с нижнего балкона шумно втягивали носом воздух и обсуждали меню, демонстрируя отменную гастрономическую память. Под вздохи соседей я спустилась во двор, собрала букет из опавшей, но еще свежей листвы, воткнула в него рябиновую ветку и гордо отнесла на стол.

Тошка, моя приблудная кошка, которую еще котенком я подобрала в Арбатских переулках, весь вечер царапалась и скреблась. Лишенная праздника жизни, она бурно выражала протест и норовила покончить с собой, убившись о дверь ванной комнаты. Ее возмущение не знало границ, а рулады легко укладывались в песнь о бедном животном в застенках хрущевки:

— Да я согласна, что мне нельзя спать в уютной детской кроватке, да, я готова терпеть, когда противный карапуз дергает меня за хвост, а хозяйка не позволяет встречаться с Василием — самым крутым мачо нашего двора! Я смирилась с мытьем лап и сушкой феном, с тем, что меня забросили и не тискают как прежде, но не пускать животное к столу… это, видит Бог, садизм!

К шести часам на праздничном столе построилась шеренга из бутылок. Осталось сделать из Алисы подобие Барби, сбросить фартук и спокойно дождаться гостей.

Мать вывела нарядную Алису, усадила на детское кресло и вручили стаканчик с кефиром, чтобы ребенок мог чокаться с гостями и набираться практики застолья. Окинув стол довольным взглядом, мы дружно разбежались кто — куда: я в ванную — красить глаза, мать в спальню — снимать бигуди. Не успела я накрасить левый глаз, как до меня долетел детский смех, а вслед за ним счастливый крик Алисы «Din-ner Ti!». Забыв про тушь, я бросилась на голос: Алиса пела и стучала кружкой по столу, капли кефира летели во все стороны, украшая нарядное платье снежинками жирных пятен, в центре стола сидела Тошка и, склонившись над блюдом, уписывала крабовый салат. Завидев меня, полосатая злодейка прижала уши, но не сбежала, а пригнулась пониже, стараясь побольше набить себе рот.

— Чудовище! — заорала я и запустила в Тошку тапком, — Убери свою грязную морду из моего салата!

Алиса захохотала во все горло, а Тошка спорхнула на пол и забилась под диван. Увидев следы вандализма, мать тихо ойкнула и опустилась на стул. Картина Тошкиного набега предстала во всем своем блеске: чисто вылизанные бутерброды, икра, размазанная по тарелке, кусок ветчины, свисающий из вазочки с грибами, салат, с воронкой от кошачьей морды. Все это больше походило на потухший кратер, чем на изысканный праздничный стол.

— Кажется, в банке осталась икра, пойду, нарежу ветчины, — мать вытерла счастливую Алису, собрала пустые тарелки, понесла их на кухню. Уже в дверях она обернулась:

— Хоть у Алиски праздник получился!

— Сегодня у нас на горячее блюдо от шеф-повара, — процедила я, заглядывая под диван, — тушеные кошачьи уши и хвост под маринадом.

Из поддиванной темноты сверкнули два зеленых наглых глаза, и сытый блеск в них отразил, что не видать мне горячего, как кошачьих ушей.

«Grüß Gott!»

Митька звонил раз в неделю, рассказывал о своей мюнхенской жизни, о работе и новых знакомых: о Бэрни, о Фредди, о Борисе Лизовски, молодом человеке, которого десятилетним пацаном родители вывезли из пролетарской геенны. Из Митькиных рассказов я узнала, что Борис успешно трудится на театральной ниве, а по вечерам занимается проституцией, сопровождая на прием пожилых баварских матрон, что родители Бориса уехали в Израиль, оставив сыну небольшую квартирку в престижном районе и наказ содержать ее в полном порядке.

— Я не пойму, что за компанию ты водишь? Твои друзья — актеры? — переспросила я.

— Да нет, актер и гей один Борис, остальные имеют свой маленький бизнес — нормальные ребята с правильной ориентацией, — начал оправдываться Митька.

— Ну, слава Богу. Как с работой?

— Тружусь на благо семьи, слежу за личной жизнью Бориса — он у нас тут вроде сериала: то буддистов приведет, то эпопею из жизни мюнхенских педерастов расскажет. Короче, телевизор можно не включать.

— А, может, лучше телевизор? — засомневалась я.

— Не напрягайся, он забавный, устраивает нам Unterhaltung — водит на свои спектакли.

— Не пристает?

— Он абсолютно безобиден, — добродушно ответил Митька, — Иногда, правда, накурится и спит в горячей ванне, а мы следим, чтобы не потонул.

— У вас там просто Санта-Барбара!

— Гораздо веселее!

— Смотри, не заделайся ламой! — попросила я.

— Мой буддизм ограничивается походами в китайский ресторан.

— Хорошо живешь! — вздохнула я.

— Не злись, отдыхать тоже надо.

— Отдыхать… какое забытое слово…

— Не грусти, скоро мне дадут свой проект, и все будет ausgezeichnet!

— Warum da nicht?

Поговорив с Митькой, я укладывала дочь, садилась на диван и открывала книжку. Тошка тут же просачивалась на колени, ложилась на раскрытую страницу и закрывала глаза, изображая здоровый крепкий сон. Следуя ее примеру, я тоже закрывала глаза и представляла себе далекую Баварию с безмятежными Альпами, чистыми двориками и милыми старушками в опрятных чепчиках и остроносых деревянных башмаках.

Шли дни, я постепенно приходила в форму, последствия родов стирались из памяти, и только Люся Николаевна все убеждала меня показаться врачу. Я тянула, сколько могла, но уговоры донимали больше, чем страх перед креслом, и в начале зимы я сдалась.

На осмотре обнаружился внутренний разрыв, который не заметили в роддоме, и все его печальные последствия.

— Придется прижигать, — вздохнула врач и протянула мне листок, — Держите направление на биопсию.

Я нервно покосилась на бумажку:

— Это очень серьезно?

— Через это проходит большинство женщин. Процедура несложная, но неприятная. Постарайтесь попасть на прием к Вере Михайловне. Характер у нее тяжелый, зато рука легкая.

Вера Михайловна оказалась суровой теткой, резкой и строптивой. Еще в очереди я наслушалась сплетен о ее вздорном характере, поэтому вела себя послушно и расторопно, старалась не скулить.

Процедуру я выдержала стоически, не заработав ни одного штрафного балла.

— Половую жизнь исключить, ванну не принимать, больше трех килограммов не поднимать! — распорядилась Вера Михайловна и уткнулась в бумажки, давая понять, что разговор окончен.

— Но мой ребенок весит все двенадцать…

— Значит, ребенка не поднимать! — грозно рявкнула она.

— Интересно, а как же я буду…

— Кто следующий? — было мне ответом.

Три дня Алиса усердно пыталась залезть ко мне на руки, топала ножками, ревела с досады. С утра и до вечера она испытывала мой характер, заливая слезами подол и обрывая мне руки. На четвертый день у нее разболелся живот. Она стала капризной, отказалась от еды и совершенно перестала слушаться. При первых же признаках несварения мы вызвали врача. Старенькая сморщенная педиатр долго мяла Алисе живот, слушала грудь, простукивала ребра, осматривала горло, уши, нос и под конец назначила диету и обильное питье.

— Какой у нас диагноз? — я заметно нервничала — после смерти отца любые проблемы с желудком вызывали тоску и панический трепет.

— Это может быть пищевая несовместимость, индивидуальная непереносимость, несвежие продукты.

— Но мы не давали ей новых продуктов!

— Давайте понаблюдаем за ребенком. Температуры нет, рвоты тоже. Думаю, диарея скоро пройдет. Станет хуже, вызывайте неотложку. В понедельник вас осмотрит участковый врач.

И старушка, поговорив по телефону, укатила на вызов.

Два дня Алиса маялась и кисла. Мы усердно поили ее и держали на диете. Менялись доктора, менялись рецепты, ребенок страдал. На третий день я обратилась к платному врачу. Врач приехала быстро, провела с Алисой больше часа и назначила бактисубтил и бифидумбактерин.

— В аптеке вам скажут, что этих препаратов у них нет, а вы покажите им «Cito!» и напомните, что это детский рецепт. Они обязаны найти вам адреса, по которым они есть в продаже. Извините, бесплатный рецепт выписать не могу — мы организация коммерческая.

В ответ я только махнула рукой:

— Выписывайте, я куплю.

Случилось то, о чем предупреждала врач. В аптеке заявили, что ничем помочь не могут, но под давлением набрали номер и выяснили адрес. Я подняла воротник, обмоталась шарфом и нырнула в метель…

Час спустя, я вышла из аптеки, обнимая заветный пакет. Порыв ветра жиганул меня сотней иголок, лицо тут же намокло и защипало. Я подошла к обочине и вытянула руку. Машины одна за другой пролетели мимо и скрылись за белесой пеленой. Потом дорога опустела, даже автобусы куда-то подевались. Я закрыла глаза: бессонные ночи, напряжение и усталость сплелись в один мохнатый ком, и ком этот рухнул мне на голову. Я пошатнулась и машинально вскинула руку.

— Куда вам? — донеслось из темноты.

Я с трудом разлепила замерзшие губы:

— Октябрьское поле. Прошу, довезите!

— Ну, что с вами делать, садитесь!

Дома было тепло, пахло жареной картошкой. Я сбросила пальто, прошла в ванную, подставила руки под теплую струю. Защипало фаланги, заныли суставы. Я наклонилась над раковиной, сполоснула лицо, а когда поднялась, обнаружила в зеркале мать. Та стояла в дверях, испуганная, бледная как мел:

— Алису рвет. Что будем делать?

— Лекарства в пакете, но при рвоте они бесполезны, — я шумно выдохнула, подошла к телефону, — Придется вызывать 03.

Алиса забралась ко мне на колени и, кажется, задремала, но при виде врача захныкала и заметалась. Все снова закончилось рвотой, переходящей в безудержный плач. Врач осмотрела Алису и мрачно констатировала:

— Нужно ехать в больницу. Собирайте ребенка!

Мое сердце оборвалось.

— Это действительно необходимо?

— Можете остаться дома на свой страх и риск, — серьезно ответила врач, — но я бы не советовала.

— Что с нами?

— Диагноз поставят в стационаре. Думаю, острое отравление.

— Исключено, — отрезала я.

— Так вы отказываетесь ехать?

— Нет, нет, мы едем, — сказала я и побежала за вещами.

В отделении было темно, дежурные лампы светили вполнакала, где-то плакал ребенок. Сестра толкнула дверь, пропуская нас внутрь. Щелкнул выключатель и палата осветилась желтым светом: высокий пеленальный столик, две детские кроватки, две панцирные койки, две обшарпанные тумбочки, притулившиеся к стене.

— Мы что, одни в палате? — я оглядела голые матрасы, пустые тумбочки.

— Сегодня одни, — ответила сестра, — Сейчас вам принесут белье.

Я бросила сумку на кровать и принялась распаковывать Алису. Открылась дверь, и в палату вошла усталая женщина с комплектом белья.

— Хотите сухое?

— Сухое?

— Ну да, — она подняла на меня тяжелый взгляд, — Хотите спать на сухой простыни?

— Хочу.

Она положила комплект на кровать, покосилась на дверь и зашептала мне в самое ухо:

— Договоримся после обхода.

Я нахмурилась:

— А где белье для ребенка?

— А ты не видишь, что ребенку постелено? — она по-хозяйски оглядела палату и запела до боли знакомую песнь, — Убираться будешь сама, горшок выносить — тоже. Питания на тебя нету, здесь кормят только детей.

Снаружи началось движение, и нянечка заспешила на выход. Она угодливо придержала дверь, пропуская врача, и выскользнула в коридор.

В палату вошел худощавый мужчина с высокими скулами и восточным разрезом глаз.

— Рассказывайте! — коротко приказал он и начал осмотр измотанного в конец ребенка.

Алису тут же вырвало, и я кинулась менять пеленку.

Живот у Алисы надулся как шарик, и любое движение вызывало резкую боль. Во время осмотра Алиса судорожно дрыгала ножками, металась и плакала, а доктор все мял ее несчастный живот. Наконец, он оставил ребенка в покое, задал несколько общих вопросов и направился к двери.

Я поймала его на пороге:

— Что скажете, доктор?

— Сейчас к вам подойдет сестра.

— А мне-то что делать?

— Гладьте живот по часовой стрелке.

— По часовой стрелке, — рассеянно повторила я, — серьезное лечение…

Ночью я поила Алису мутными растворами и гладила ей живот, пока мы обе не провалились в забытье: одна в изнеможении, другая от усталости.

За дверью послышался грохот тележек, и я поняла, что наступило утро. Алиса потянулась ко мне и заплакала.

— Пить, мама, пить! — сквозь слезы попросила она, и тут же уронила головку — начался новый приступ.

Так она и лежала у меня на плече, пока конвульсии не стихли, а измотанное тельце не обмякло в моих руках.

Я положила Алису в кровать и побежала на пост.

— Мне нужен врач, ребенку стало хуже! Ваши растворы не помогают!

— Дежурный врач ушел домой.

— Как ушел? Не осмотрев нас?

— Скоро начнется обход, вас посмотрят.

— И сколько ждать вашего обхода?

— Идите в палату, к вам придет лечащий врач.

— Вы, наверное, не поняли, моему ребенку плохо, ему нужна помощь.

— Здесь всем нужна помощь… — начала сестра.

— Так, эту песню я слышу каждый раз, когда переступаю порог чертовой советской медицины. Где заведующий отделением?

— Чего вы раскричались? — отшатнулась сестра.

— Я, вашу мать, еще не раскричалась! Вы бросили ребенка, у которого скоро начнется обезвоживание. По вашей милости моя годовалая дочь больше не держит головку! Если с ней что-то случится, я вас всех засужу! — и, ударив рукой по столу, я зашагала в обратно палату.

Алиса лежала в кровати и тихо стонала. Я подняла ее на руки и нервно зашагала взад — вперед. Сквозь стук крови в ушах я расслышала голоса делегации и поняла, что не зря пригрозила судом! И еще пожалела, что не делала этого раньше, всякий раз, когда порождениям адова строя приходило на ум оскорблять меня, топтать и мучить.

Двое мужчин остановились в дверях, пропуская вперед элегантную даму. Уверенной поступью дама прошлась по палате, оглядела меня с головы до ног и произнесла учительским тоном:

— Это вы тут грозитесь судом?

Я прижала Алису к себе, и она содрогнулась от спазма:

— Ни один суд не спасет моего ребенка. Я надеялась, это сделают врачи.

— Врачи это сделают, а я возьму ваш случай под контроль, — тон вошедшей немного смягчился, — Разденьте девочку — мне нужно ее осмотреть.

В очередной раз я уложила Алису на стол, склонилась над ней в позе скорбного обездвиживателя и привычно запела анамнез.

— Не нужно ее держать, — улыбнулась заведующая, — Пусть машет ручками, ей больно лежать без движений, а я помну животик, — она надавила на пупок, — и девочке станет полегче.

Действительно, Алиса сразу успокоилась и дала себя осмотреть.

— Вам принесут бутылочки с… — тут женщина лукаво улыбнулась, — Вас грузить названиями?

— Грузите, не стесняйтесь! — я в очередной раз меняла Алисе колготки.

— …бутылочки с раствором. Девочку нужно выпаивать по чайной ложке каждые десять минут. Это ваша еда и питье на ближайшее время. Если рвота не прекратится, придется прокапать.

— Что делать с животом?

— Будет сильно беспокоить — сделаем клизму. Наша задача на данном этапе — остановить рвоту, поэтому ничего, повторяю, не давать, кроме солевого раствора! — и она зачем-то погрозила мне пальцем.

После ухода делегации нам принесли бутылочки с питьем. Я уложила Алису в кровать, придвинула стул и наполнила первую ложку. Алиса жадно проглотила раствор и тут же потребовала еще.

— Нельзя, малыш, придется подождать!

— Пить, мама, пить!

— Давай сначала посчитаем, — и под громкий Алискин плач я начала отсчитывать секунды.

Алиса прохныкала десять минут, выпила дозу, немного помолчала и привычно заныла… Часа через два она умаялась настолько, что проглотив свою порцию, приготовилась хныкать, но закрыла глаза и мгновенно уснула. Получив передышку, я выскользнула из палаты, нашла телефон-автомат и набрала домашний номер. Теперь оставалось постелить, наконец-то постель, свернуться калачиком и ждать, когда мать привезет мне еду. Я думала, что сразу же усну, но сон не шел, и только дрема накатывала клочьями тумана и тихим размеренным гулом. Дверь отворилась, и в палату вошла моя заведующая в сопровождении крупного мужчины с волнистой сединой.

— Алиса спит?

Я поднялась с постели:

— Заснула двадцать минут назад.

— Это ваш лечащий врач, Сергей Данилович, — представила заведующая, — Он в курсе ваших дел, — она жестом остановила мою попытку выпалить анамнез.

— Когда нам можно будет пить? Алиса требует воды, — пожаловалась я.

— Не спешите: вода может спровоцировать рвоту. Поите пока раствором. Наш с вами девиз: «Голод, холод и покой».

— К вам кто-нибудь приходит? — поинтересовался Сергей Данилыч, — У вас голодный вид. Хотите, я скажу, чтобы вам принесли поесть?

— Спасибо, не надо, сейчас приедет мама.

— А муж? — он поднял бровь.

— Муж в Мюнхене, но ему обо всем сообщили. Скажите, мы здесь надолго?

— А это зависит от вас, — улыбнулась заведующая, — у таких малышей картина меняется стремительно, как в одну, так и в другую сторону. Сначала сдадите анализы, а там видно будет.

— У нас уже есть диагноз?

— Пока мы ставим гастроэнтерит, но для полной уверенности дождемся результатов посева.

— Отдыхайте, пока есть возможность, — посоветовал Сергей Данилыч.

И доктора по очереди вышли из палаты.

Я поправила Алисе одеяло, провела рукой по золотистым кудряшкам. Ее пухлое личико осунулось, носик заострился, но черных кругов еще не было. Я облегченно вздохнула и вернулась в постель. Вязкая муть сдавила виски и улетучилась, екнув в затылке. Я отвернулась к стене, закрыла глаза и начала погружение. Шумы отступили за границу невнятного, события дня проскакали сумбурным галопом и зависли подобием хаотичной мозаики. По венам разлился покой, и в голову хлынул поток сновидений. Дверь снова открылась, и громкий голос произнес:

— Кораблева, к тебе пришли!

— Куда идти, — я с трудом оторвалась от подушки.

— Иди за мной! — позвала медсестра.

Я широко зевнула и пошла на выход.

В комнате для гостей было пусто, и только у окна на бледном зимнем фоне красавица-пальма вызывающе раскинула свои изумрудные перья. Под царственным тропическим шатром скрывался крохотный диванчик. Мать в скорбной позе жалась на подушках, нервно мяла платок и драматически вздыхала.

— Ну, как она? Есть улучшения? — начала мать, минуя приветствие.

— Спит, — ответила я.

— Когда вас выписывают?

— Помилуй, мы только вчера поступили!

— Что говорят врачи?

— Врачи мнут живот, дают раствор и ждут анализов.

Дверь за моей спиной открылась, и в комнату вошел Сергей Данилыч.

«Седан» — пронеслось у меня в голове, и я прикрыла рот, чтобы не прыснуть.

— Это наш лечащий врач, Сергей Данилович, — представила я.

— Давайте я введу вас в курс дела, — предложил Седан.

Мать с готовностью кивнула и приготовилась слушать, а я уставилась на доктора, пытаясь понять, в чем причина такой несусветной заботы, и что лежит в основе этой беспрецедентной акции чуткости.

Собеседники уже вовсю обсуждали матушкин мнимый гастрит, а я наблюдала за встречей «старинных друзей» и думала о том, что личное вмешательство заведующей волшебным образом сказалось на всем персонале.

Седан вещал о чудесах медицины, а я переминалась с ноги на ногу и мечтала только об одном — о чашке горячего кофе. Я представляла себе его вкус, его запах — аромат дымящегося капуччино. Когда шипящая пенка с брызгами корицы образовалась поверх изящной фарфоровой чашечки, мать перешла на доверительный тон:

— Знаете, доктор, вся эта история с Алисой так меня потрясла: я похудела на два килограмма!

Разбилась вдребезги фарфоровая чашка,

И брызнул кофе с пеной и корицей,

И выкрасил ржавым больничные стены,

И стек на холодный затоптанный пол.

Да здравствуют женщины, так трепетно следящие за весом!

Алиса проспала три часа, а, проснувшись, начала хныкать и требовать воды. Я придвинула стул и открыла новый пузырек.

Так, в роли механической поилки под монотонное Алискино нытье я просидела до вечера. Все это время Алиса канючила и прыгала в кровати. Кончились все кишечной коликой и новым приступом плача. Я подхватила дочь на руки, привычно забегала по комнате.

Минут через десять ко мне заглянула сестра, покачала головой, также тихо исчезла. Ближе к ночи в коридор высыпали женщины:

— Что происходит? Почему этот ребенок так кричит? Как нам укладывать детей?

Сестра разогнала всех по палатам, зашла ко мне, размахивая клизмой:

— Придется клизмить, — констатировала она.

— А хуже не будет? — я продолжала трясти изможденную дочь.

— Не будет, не боись!

Она уложила Алису в кровать и велела придерживать ножки. Алиса зашлась в страшном крике, и коридор полезли даже те, кто умудрился заснуть под рядовой Алискин плач.

— Ну все! — сказала медсестра, — Теперь должно полегчать, — и с чистой совестью она пошла на выход.

Какое-то время она вяло переругивалась с мамашами, и эхо гулко ударялось о стены, пока не стихло в комнате для персонала.

Алисе стало легче. Получив свою дозу питья, она закрыла глазки, устало раскинула ручки и тут же уснула. Я накрыла ее одеялом и еще долго стояла над кроватью, вглядываясь в ее исхудавшее личико. Руки мои дрожали от долгой тряски, а сердце щемила жалость к этому крохотному существу, перенесшему столько страданий.

Через сутки нам дали отбой, и пузырьки ушли в небытие. Алисе разрешили пить и есть. На радостях она запросилась в общий коридор на звуки голосов и детский смех. Лишних инфекций совсем не хотелось, и по совету врача, я стойко держала Алису в палате, отвлекая ее книжками и песнями. Удавалось это плохо, потому что в коридоре было явно веселее. Иногда детвора заглядывала в нашу дверь, но дослушав очередную песенку, уносилась прочь на звуки новых игрищ.

В чернильном небе вспыхнули звезды, в дверную щель протянулась тонкая полоска света, уткнулась в тумбочку и замерла в предчувствии нового сквозняка.

— Надо прикрыть дверь, — подумала я, — хлопнет опять и разбудит Алису.

Вставать было лень, свет включать не хотелось. Закутавшись в одеяло, я сидела на кровати и наблюдала за тем, как старый дуб корявыми ветвями ловит юный серп луны. Тот подмигивал и ускользал, а дуб растопыривал пальцы и разочарованно качался на ветру.

— Кораблева, ты чего сидишь в темноте? — рука сестры потянулась к выключателю.

— Не надо, не включайте! Алиска еще спит!

— Ну ладно…пусть поспит, — согласилось лицо в проеме, — а ты на выход — к тебе пришли.

Сестра потянула ручку на себя и громко хлопнула дверью.

— Ну что за дура! — выругалась я и вытащила ноги из-под одеяла.

Алиса повернулась на бок, закряхтела.

— Кто это может быть? — я слушала дыхание Алисы, — Мать свободно проходит в палату. Возможно, это Люся Николаевна. Она с администрацией не дружит, поэтому сидит в приемной.

Алиса посапывала и подрагивала, согласно видениям сна, ее влажные пальчики сжимали уголок подушки. Я запахнула поглубже халат, пригладила волосы, на цыпочках вышла из комнаты.

На этаже было тихо: ни звука, ни шороха, все двери закрыты. Во всем отделении висела пауза, как это часто бывает после особенно бурных событий. Больничные стены тонули во мраке, и только свет из комнаты для посетителей янтарным контуром чертил дверной проем. Я вошла внутрь и в дальнем углу у окна обнаружила Митьку. Его элегантные брюки, шикарные туфли и модная куртка никак не вязались с серой больничной реальностью. Холеная кожа, альпийский румянец, чуть вздернутый подбородок и небрежность всей позы без лишних слов поведали мне о том, как нетягостно жилось ему в своей Баварии.

Митька глянул на меня и отвернулся. Секунд пятнадцать он разглядывал метель, невольно хмурился, мрачнел … потом, вдруг что-то осознал, повернулся ко мне, заморгал очень часто:

— Прости… я даже не узнал…

— Так хороша?

— От тебя половина осталась…

Тут Митька запнулся и замолчал. Какое-то время он пытался подобрать эпитеты к моим опухшим векам и впалым щекам, но только больше путался и терял шикарный вид.

— У нас тут не курорт, — выдавила я и опустилась на диван, — Пять дней не спала, все время на ногах, питаюсь как попало.

Отчего-то вид Митьки меня тяготил. Я вдруг отчетливо представила, как выгляжу на фоне безупречно одетого, отдохнувшего иностранца. Митька почувствовал мое настроение, подсел ко мне, взял за меня руку.

— Как вы тут? Как Алиска? Когда вас выписывают? Скажи, что нужно, я куплю.

— Ну что ты, Митя, здесь все есть, на то она и больница. Вот когда выпишемся, тогда и начнем доставать.

— Я поговорю с врачом, все что нужно достану.

Меня порадовал ответ и то, как быстро Митька перешел на местный лексикон с буржуйского «куплю». Видать, не до конца растлил тухлый западный строй советского парня, постоим еще в очередях за светлое будущее партийных работников!

— Я думаю, нас долго не задержат. Алиса чувствует себя нормально. Так что можешь готовить карету. Да, кстати, какой она марки?

— БМВ. Я приехал на третьей модели.

Я хмыкнула:

— Заметно, что не на метро.

— По ботинкам? — догадался Митька.

— Нет, по глазам, — сказала я хитро, и мы оба прыснули.

Поговорить нам так и не удалось — палату огласил Алискин горький плач и, чмокнув Митьку в обе щеки, я понеслась кормить ребенка.

Нас выписали в понедельник. Митька пижонски припарковался у ворот, поднялся на этаж, чтобы лично засвидетельствовать врачам свое «Grüß Got!» и «Danke schön». И то и другое выражалось в увесистых пакетах, которые честный Седан взять наотрез отказался. Пришлось вприпрыжку бежать за букетом, а содержимое пакетов делить между сестрами.

Добравшись до дома, я тут же запрыгнула в ванну. Пока домочадцы носились с Алисой, вылизывали ее и баловали, я лежала в воде, прикрыв глаза, и мечтала о том, как прекрасно заживу теперь, когда все беды позади, а впереди лишь Митька со своим немецким гонором (который придется слегка поубавить) да Алискина паровая диета. За дверью раздавался громкий смех, топот ног и слащавое бабкино сюсюканье, вокруг меня плескалась вода, создавая уютный теплый кокон.

Когда я вышла из ванны в тяжелом махровом халате и с полотенцем в виде тюрбана, Митька стоял у плиты и следил за поднимающейся пенкой.

— Такого кофе ты еще не пробовала! В Мюнхене его пьют самые продвинутые кофеманы. Неделю учился варить…, - тут Митька обернулся, посмотрел мне под ноги и странно осекся. Послышалось шипение убегающей пенки, и по кухне разлился запах горелой кофейной гущи. Вслед за Митькой я опустила глаза и всплеснула руками. Ноги мои обмякли и сделались ватными, в голову хлынул горячий поток:

— Что это? Кажется, я умираю!

Темное пятно под моими ногами растекалось в бордовую вязкую лужу, кровавый след от ванной комнаты казался иллюстрацией к роману о каннибалах. Капля за каплей в лужицу плюхались красные пузырьки, и также медленно ко мне возвращались обрывки последних событий: строжайший запрет поднимать больше трех килограммов и десять дней с Алисой на руках. Конечно, мой ребенок весит в четыре раза больше, а со дня процедуры прошло слишком мало времени… Но почему сейчас, а не в больнице? И почему не в самый первый день? Похоже, организм, почувствовал свободу и возопил о варварском к себе отношении, а материнский инстинкт тактично отступил. Вот почему вся эта кровь только сейчас, когда отпала нужда приседать, поднимать, наклоняться. Как неожиданно иссякли мои силы, и все же как надолго их хватило! Насколько мать во мне сильнее самки!

— Мне нужно к врачу, — прошептала я то ли от слабости, то ли от страха, но Митька уже собирал мои вещи.

— Сама одеться сможешь? Нина Петровна, — позвал он, — нам нужна помощь!

Мать окинула взглядом кровавый пейзаж и просипела:

— Скорую!

— Не надо скорую! — отозвалась я хрипло, — Я уже належалась в больницах. Пусть Митька отвезет меня к врачу!

Я аккуратно оделась, сняла с головы полотенце, промокнула им мокрые волосы, не глядя на пол, вышла в коридор.

— Поехали! — сказала я, натягивая шапку, и Митька распахнул передо мною дверь.

Уже в машине я крепко зажмурилась, до боли сжала кулаки и попросила Хранителя не оставлять меня одну.

В регистратуре нам сообщили, что Вера Михайловна на месте, но к ней большая запись. Я объяснила ситуацию и попросилась на прием, и даже внутренне смирилась с тем, что меня упекут. Ангельский голос вернул меня к жизни:

— Идите за мной, проведу вас без очереди! — и милосердная сестра повела меня вниз по ступенькам.

— Ну, что еще за срочность? Что там опять приключилось? — Вера Михайловна оторвалась от бумажек и мрачно уставилась мне в лицо.

— Обильное кровотечение. Я нарушила ваши инструкции.

— Ложитесь на кресло, я вас посмотрю.

Я оглядела лоток с инструментами и поежилась.

Вера Михайловна поймала мой взгляд и вдруг заговорила по-матерински тепло:

— Не бойся, я сделаю все аккуратно.

В глазах защипало, горло сдавило, но не от боли, а оттого, что мне кто-то посочувствовал и просто пожалел.

— Немного потерпи!

И я терпела: не хныкала и не стонала — в конце концов, мне пытались помочь, через страдание и боль пытались исправить все то, что я сотворила, спасая ребенка.

— Все! Можешь подниматься! — Вера Михайловна сделала строгое лицо, — Но на этот раз никаких экспериментов!

— И я могу идти?

— Именно идти, а не бежать и не скакать.

— И все будет хорошо?

— Все будет просто замечательно!

Морская кадриль

Все будет просто замечательно! — вот лозунг верных жен.

Все будет просто замечательно! — вот мантра добрых матерей.

Все будет просто замечательно! — вот девиз благодарных детей.

Алиса росла чудесной маленькой принцессой с обличьем ангела и норовом бесенка. Она забавно выражала свои мысли и выдавала философию сюрреализма, что весьма ложилось в экстравагантный стиль ее общения с миром. За исключением этих сложных моментов, она была милым активным ребенком, мечтающим везде поспеть.

Митька долгое время мотался в Германию, обзаводился там аппаратурой, но в конце концов забросил это занятие и затих на московской деловой ниве, определив себе нишу неровного и весьма рискованного дохода.

Чем он занимался, я толком не знала, но стабильный достаток и дорогие подарки делали меня особой легкомысленной. Время шло. Моменты благополучия случались все реже, пока не свелись к банальному везению. Весь день Митька сгорал на работе, а придя домой, догорал у экрана, к утру валился на подушку и тлел на ней до самого обеда. Со временем его рабочий день превратился в рабочий вечер, а следом — в рабочую полночь. Первое время я ждала допоздна, ловила стук дверей и просыпалась от каждого звука, потом наловчилась засыпать в одиночестве и не устраивать допросов после дежурной фразы «Работа у нас такая». Страна с шумом катилась в бандитскую бездну, шайки в спортивных костюмах сделались чем-то вроде пейзажа за окном, а перестрелки — мелодией на ночь. В вагоне, летящем под откос, глупо дергать стоп кран и взывать к совести мерзавца — машиниста. Также бессмысленно требовать душевной чистоты от бизнесмена в стране, где деньги возникают ниоткуда и, пройдя через сотню грязных лап, оседают на дне кармана. Митькины деньги надолго в карманах не оседали, его машины бились с завидным постоянством, а сам Митька все менее связно представлял себе степень своей финансовой устойчивости. Не удивительно, что в один прекрасный день мне захотелось выйти на работу.

Мне повезло — австралийская фирма «Антей» наняла меня переводчиком для общения с лингвистически нетронутым населением нашей страны. Владелец фирмы, бывший советский инженер, а ныне австралийский подданный Аркаша Минкин, мечтал накормить утраченное отечество заморскими дарами. Обитал Аркаша в гостинице «Молодежная», офис и склад имел тут же, в соседнем номере. В погоне за крупным заказом Аркаша нанял целый штат сотрудников и сквозь ряды палаток и ларьков продвинулся в дебри Российского рынка.

Параллельно с продуктами питания Аркаша замутил еще с десяток проектов, от поделочных камней до аэродинамической трубы. Переговоры с нефтяником не успевали закончиться, а Аркаша уже на всех парах мчался к угольному магнату, чтобы к пяти успеть на встречу с производителем кубик — циркония. Не гнушался Аркаша и редких металлов, демонстрируя миру широту своих взглядов. Аркашина энергия вызывала почтение, а количество работы, свалившееся на нас, трех переводчиков, свело на нет остатки личной жизни. Платил господин Минкин до неприличия скупо, но бодро пел о тесных связях в мире бизнеса и благоденствии в далеком, но светлом грядущем. Сам Аркаша свободно изъяснялся по-английски, имел хороший словарный запас. Одно смущало: гордое наречие Эдварда Юнга звучало из его уст спотыкающимся уральским диалектом, что, впрочем, не мешало ему находить общий язык как с рычащими американцами, так и с невнятными азиатами.

Я летала с одних переговоров на другие, не успевая понять ни темы, ни акцента, одуревая от имен и тоскуя по праведной английской речи. И только раз мне встретился американец, владелец скважины в Техасе, смешливый и общительный красавец, считавший (пока не получил счет из Метрополя), что мир лежит у его черных элегантных башмаков. Покидая Москву, нефтяник сунул мне пачку российских купюр и со словами «Прости, что не купил тебе матрешку, уж больно они у вас страшные» взмыл в небо на белоснежном частном лайнере. На следующий день он позвонил мне из Швейцарии:

— Я в Цюрихе и жду тебя на ужин. Здесь полно русских, будешь рассказывать, чего они от меня хотят.

— Но у меня нет визы!

— Беги скорей в посольство! Как только возьмешь билет, сообщи номер рейса — я встречу в аэропорту.

Наивный добрый дядька, он слишком мало знал Россию, чтоб оценить ее загадочную душу!

По осени я сбежала от Аркаши в симпатичную тайскую фирму и стала личным переводчиком президента компании господина Наната. Господин Нанат сносно выражал себя по-английски, был хитер, смешлив и патологически жаден, любил китайскую кухню и алмазы. Маленький, опрятный человечек в очках, он напоминал, скорей, доцента кафедры Фэн-шуй в каком-нибудь университете Бангкока, чем предпринимателя, торгующего с варварской Россией. Время от времени холодная клешня скупости сжимал его горло и вместо такси он тащился на метро, выражая готовность слиться с народом в едином транспортном потоке. Я терпеливо кивала, борясь с волнами клаустрофобии и пропуская мимо ушей его циничный бред. Про себя я звала его Тайским Лисом и делила на восемь исходящие от него посулы. Главным достоинством Лиса была его застенчивая порядочность в вопросах пола: нескромными взглядами он не смущал, намеков не делал, все эмоции прятал за линзами очков. Всегда подтянутый и собранный, он оживлялся только при виде камней. В такие минуты его глаза особенно напоминали лисьи: взгляд становился жестким и оценивающим, зрачки сжимались в узкую щель, потом фокусировались на объекте и принимали вид блестящих бусинок с мерцающим на дне инстинктом.

Производитель искусственных алмазов был для Лиса целью номер один, и день за днем мы мотались по Москве в поисках источника лисьих радостей. Ближе к вечеру каменья всех мастей и форм сливались для меня в единый радужный поток и рассыпались на мелкие термины и технические характеристики. В конце концов нам повезло — на горизонте замаячила серьезная фигура с выходом на тайники города Жуковского. Фигура звалась Эдуардом Львовичем, имела ученую степень, деловую хватку, место на кафедре и обширные связи в мире бизнеса. Фамилию Эдуард Львович носил звучную — Фальк, и за свои инициалы немедленно был превращен мною в ЭЛьФа. Эльф взял на себя устройство «лисьих нор», то есть выход на производство фианитов. Теперь мы дружно рыскали по закромам только что открывшихся, а в прошлом секретных заведений, перебирали прайс-листы и рекламные брошюры всевозможных камней, разглядывали образцы и обсуждали варианты сделок. Для решения транспортной схемы могущественный Эльф предложил лететь в Одессу, где у него имелись связи на самом культурном уровне.

— Это предложение требует осмысления, — изрек умный Лис и достал калькулятор.

На следующий день он улетел на родину, а через пару недель вернулся с младшим братом и маленькой вьетнамской секретаршей, готовой исполнить любой каприз повелителя.

Эльф возник в аэропорту, в тот самый момент, когда я знакомилась с Младшим Лисом и Ханойской Креветкой. Он любезно проводил нас до машины и пригласил на обед в ресторан «Пекин». Лис радостно кивнул и тут же затянул любимый хит о больших кораблях и несметных сокровищах, которые должны попасть на сказочный остров в Индийском океане. Эльф снова предложил лететь в Одессу, чтобы предстать перед владельцами судов и познакомиться с колоритом города.

Мы уселись за стол, и открыли меню. Лис тут же погрузился в мир китайской кухни и выпал из реальности на некоторый срок. Наконец, он вынырнул из меню и огласил список блюд, достойных усладить его измученный полетом организм. Креветка хлюпнула воды из запотевшего стакана и пожелала узнать, что есть Одесса и на каком наречии там излагают мысли.

— Одесса — волшебный край, где мысли не излагаются, поскольку все население мыслит примерно одинаково. Общение там происходит посредством вкрадчивых полутонов, изящных намеков и уникальных оборотов.

Пока я тужилась, переводя красноречивый Эльфов опус, вся компания, закатив глаза, живописала портовый рай, в котором телепатическая связь между перевозчиком и его клиентом достигла пугающего расцвета.

— Вероника, моего английского для таких переговоров явно не достаточно, — издалека начал умный Эльф.

— Боюсь, вам хватит вашего русского, — ядовито улыбнулась я.

Эльф рассмеялся:

— Мне захотелось произвести на вас впечатление. Простите, больше так не буду! Итак, ваш муж отпустит вас в Одессу?

— Если Лис, простите, господин Нанат оплатит поездку, я готова начать переговоры с мужем.

— Вот и славно! Насчет оплаты не беспокойтесь, в конце концов — это наша общая с Лисом (в этом месте он хитро прищурился) сделка, и я позабочусь о том, чтобы вы ни в чем не нуждались, а ваш труд был должным образом вознагражден.

«Хорошо, что все это не нужно переводить», — подумала я и подцепила кусок пекинской утки.

В Одессу мы прилетели поздно вечером, а к полуночи добрались до отеля и тут же разбрелись по номерам. Из своего окна я разглядела лишь крохотный дворик, безликий и унылый: сутулые постройки без проблеска огней, деревья и кустарники, поникшие ветвями. Глядя на этот сиротский пейзаж, я поняла, что Лис не сильно усердствовал, оплачивая мой номер.

Я наскоро распаковалась, приняла душ, и окончательно замерзнув, забралась под одеяло. Всю ночь мне снились пальмы, увитые гирляндами алмазов и магнолии с макушками пятиконечных звезд.

Стук в дверь возвестил о том, что наступило утро, и маленькая вьетнамская секретарша с будильником в руках пустилась в странствие по отелю. Я открыла глаза и прислушалась: шум транспорта за окном не оставлял сомнений — фасадом наше пристанище выходило на улицу с довольно оживленным движением. Я поднялась с постели и, зевая, протопала в душ.

Когда я спустилась в фойе, Креветка уже сидела в кресле, уютно примостив блокнотик на свои тощие коленки, и с любопытством рассматривала постояльцев.

— Hi! Where is boss? — спросила я, усаживаясь на диванчик и принюхиваясь к запахам из ресторана.

— Good morning! — Креветка подалась вперед в миниатюрном поклоне, — Sirs will be very soon down, they are having a meeting.

Итак, господа совещаются! Интересно, входит ли Эльф в круг господ, и если, да, то на каком языке он совещается? Сомнений нет: ученую степень он заработал честно и язык сдавал на совесть, а так как мозгов и практики ему не занимать, он мог легко насобачиться в терминах. Тогда вопрос: зачем здесь я, когда так просто сэкономить на переводчике? Не успела я двинуть мысль в этом направлении, как за моей спиной раздался голос Эльфа, и Креветка подскочила на месте.

— Good morning, ladies! — Эльф лучисто улыбнулся и жестом пригласил нас в направлении еды, — Такое утро, а мы все о делах!

— Ваш английский совершил большой прогресс, — вставила я с азиатским акцентом.

Эльф на мгновение замер, потом широко улыбнулся:

— Английский тут не причем. Мы просто говорили о погоде.

Тут мне пришло на ум, что Лис — не самое хитрое создание природы.

— Ну, что ж, — бодро начал Эльф, отставив пустую чашку из-под кофе, — Сегодня у нас несколько важных встреч и ужин с весьма влиятельной особой, а завтра — переговоры в порту и обзорная экскурсия по городу. Готовьтесь, Одесса покорит ваше сердце!

Солнце вышло из-за туч, брызнуло яркими иглами света, прошлось по белым клавишам зимы, снег зазвенел, заиграл, заискрился, воздух пронзили волшебные нити. На миг я закрыла глаза, а когда их открыла, то не узнала мрачный город. Передо мной была другая Одесса, и эта Одесса улыбалась. Смеялись улицы, посмеивались переулки, дворики строили глумливые мордочки и лукаво подмигивали вслед. И еще Одесса пела, нет не громко, не по портовому, она тихо мурлыкала себе под нос. В самой природе города таилась мелодия, которая вливалась живительной силой и медленно сочилась по душе.

Свежий порыв донес с моря напев перелетных птиц и волнующую тему странствий. В груди поселилась надежда и еще уверенность в том, что этот по-зимнему сонный, но вешний по сути город навсегда останется влажным следом в уголках твоих глаз.

Закат уже вылизывал стены домов, когда закончились последние переговоры. Я сбежала из прокуренных комнат на волю, подставила лицо ускользающей улыбке дня и с силой вдохнула аромат надвигающихся сумерек.

— Сказочное место! — слова слетели с губ, но еще раньше я почувствовала чье-то присутствие, — Мне кажется, я здесь была.

— Может, в детстве? — предположил Эльф.

— Гораздо раньше, может, в прошлой жизни.

— У этого города много обличий, — тихо произнес Эльф, — Думаю, одно из них вам знакомо.

— Мне близка его суть.

— Смелое заявление для человека, прожившего здесь сутки, — улыбнулся Эльф.

— Когда о чем-то знаешь, срок не важен. Извините, я плохо выражаю свои мысли — последнее время озвучиваю исключительно чужие.

— И тем не менее, мысль выражена четко.

Эльф повернул лицо в сторону заката, и стал похож на индейца, взирающего со скалы на дали диких прерий.

Из здания выкатилось лисье семейство, поежилось, потопталось в снегу и выразило общее желание ехать на ужин.

Город уже прикрыл веки, когда мы вышли из гостиницы, переодетые для ресторана.

— I’d rather walk, — затянул Лис, подсчитывая стоимость такси.

Мой вечерний наряд не слишком годился для пеших прогулок. Я с сомнением оглядела куцее Креветкино пальтишко, свои тонкие колготки и тут же пожалела о забытых в номере перчатках.

— I’ll get a cab for the ladies, so they will not get frozen. And the rest of us will gladly accompany you, my dear friend, — улыбнулся Эльф и бодро вскинул руку.

В ту же минуту перед ним остановились Жигули. Эльф сунул водителю купюру и открыл заднюю дверь, приглашая нас с Креветкой внутрь. Я посмотрела на дрожащего Лиса и мысленно пожелала, чтобы ресторан находился на другом конце города. Эльф склонился надо мной и тихо произнес:

— Будет обидно, если такие ножки замерзнут по вине этого прохвоста.

Мои щеки вспыхнули, и я была рада, что машина тронулась с места, и никто не заметил, как пунцовый румянец залил мне лицо.

К моему великому огорчению Лис прибыл в ресторан следом за нами. Эльф светился внутренним смехом, рассказывая о том, как, забыв про пешие прогулки, на следующем же повороте Лис бросился ловить такси, как весело приплясывал при этом и сетовал на лютые одесские морозы.

Из гардероба мы прошли в уютный зал, с обильным столом, приятным тихим блюзом, и целой толпой официантов. Навстречу нам поднялся грузный приземистый дядька, широко улыбнулся и протянул Эльфу свою большую мясистую руку. Остальные мужчины тоже вскочили с мест и кинулись пожимать руки заморским гостям. Я набрала в легкие побольше воздуху и привычно застрекотала процедуру знакомства.

— Сначала о главном, — пробасил хозяин, рассаживая гостей, — а главное в Одессе — это кухня. Если одессит голоден, с ним разговаривать бесполезно.

Все рассмеялись, подняли бокалы и выпили за встречу. Я бодро запела перевод непьющему Лису, который слюнявил минералку и прикидывал в уме стоимость банкета.

Настала очередь закусок, и по заявкам трудящихся я загрузила интуриста чудными названиями блюд и их диковинной рецептурой. Фаршированная рыба на горячее вызвала гастрономический экстаз и заставила пожалеть о том, что на закусках я не потрудилась сэкономить больше места. Порозовев от выпитого, народ зашумел, расслабился и прогнал тихую девочку с эстрады. Вместо буржуйского блюза из динамиков полилась рвущая душу сага Тани Булановой о том, что «всего одна осталась ночь у нас с тобой». Пока официанты выставляли на стол фрукты, крепкие одесские ребята подливали друг другу коньяк, и на все попытки трезвого Лиса начать разговор, приглашали его в свои офисы, но не раньше завтрашнего утра. В конце концов, Лис сдался и залопотал с братом на темы, нас не касающиеся.

Сергеич, дородный дядька, устроивший банкет, поднялся с места, пригласил меня на танец. Все это время он рассказывал мне о жене, о дочках и смешной собаке, которую девчонки притащили в дом, о том, как жена моталась с ней по врачам, стригла ее и отмывала, а когда привела в порядок, то обнаружила, что дворняга сильно смахивает на фокстерьера. Начался новый танец, но Сергеич этого не замечал, он продолжал говорить о доме и тихо кружил меня по залу…

После кофе народ стал подниматься с мест, раскланиваться и надеяться на новые встречи. Сергеич вышел с нами на воздух, шепнул что-то Эльфу, помахал разомлевшему Лису и уселся в большой Мерседес. Не дожидаясь походных речей, Эльф вызвал такси, усадил в него лисью свору, захлопнул дверь и хитро подмигнул:

— Поехали к Сергеичу! Посмотришь, как живет адвокатура.

Я удивилась:

— Это неудобно!

— Брось, — улыбнулся Эльф, — Сергеич будет рад!

Я оглянулась: мерседес Сергеича по-прежнему стоял на месте, а сам Сергеич что-то громко объяснял шоферу.

— Поехали, Аннушка ждет! — прокричал он в окно.

Мы сели в машину и с легким шорохом двинулись с места.

Я оглядела всех троих:

— Ну, и кого мне тут переводить?

— Да хоть меня, хохла! — хмыкнул Сергеич.

Я важно кивнула и повторила свой вопрос по-украински. Сергеич на секунду замер, потом расхохотался в голос:

— У тебя нет акцента, москали так не говорят!

— А я — Черкас’ка дiвчина.

Эльф обалдело захлопал глазами, Сергеич развернулся в кресле:

— Ты не сказал, что она наша!

— Ты не поверишь: сам не знал…, - пожал плечами Эльф и уставился на меня с видом посетителя, желавшего получше разглядеть экспонат.

— Прибыли! — объявил Сергеич после очередного поворота, — Вот моя деревня, далее по тексту.

Мы высыпали из машины у красивого двухэтажного особняка, в свете луны казавшегося теремком из русской сказки. Сергеич распахнул входную дверь, радушно пропустил нас внутрь:

— Заходите, не стесняйтесь! Аннушка, принимай гостей, — зычно пропел он с порога.

Навстречу нам вышла чернобровая красавица в китайском шелковом халате.

— Здравствуйте, проходите, раздевайтесь! — улыбнулась она, — Эдик, рада тебя видеть! Петенька, голодный?

Сергеич снял пальто, вручил его жене:

— Мы из ресторана, Аннушка, а вот чайку попьем, если предложишь.

Аннушка заторопилась на кухню, и я вызвалась ей помогать.

— Как вы думаете, Вероника, — обратилась она доверительно, — лучше разогреть отбивных или хуже поджарить рыбки?

— Ну что вы, Анна Ларионовна, мы бесповоротно сыты.

— Вы уверены, что Петр Сергеевич поужинал категорически плотно?

— Кормили много и вкусно, не переживайте, он сыт.

Аннушка заметно расслабилась и занялась заваркой. Я разложила по вазам доверенные мне конфеты и понесла их на стол.

В гостиной меня встретил забавный звонкий пес. Увидев сладости, он завилял хвостом и весело залаял.

— Место, Гришка! — рявкнул Сергеич, и пес смущенно ретировался к камину.

В дверях появилась Аннушка с подносом, и по комнате немедленно разлился тонкий аромат жасмина. Хозяйка улыбнулась и пригласила всех к столу.

Мы с удовольствием пили чай, Сергеич налегал на вишневое варенье, Аннушка показывала мне альбом с фотографиями детей, домов и интерьеров, которыми в этой семье искренне гордились. Я слушала Аннушкин щебет про новый кабинет и китайскую комнату «в синем» и думала о том, что эти люди видят меня впервые, но принимают радушно, безраздельно доверяя человеку, который привел меня в дом.

Было около полуночи, когда мы вышли от Сергеича.

— Пройдемся? — предложил Эльф. — Здесь недалеко, боюсь, машину мы уже не словим.

И мы побрели вверх по улице, освещенной лишь светом скупых фонарей. Снег под ногами ворчал и повизгивал, месяц играл тенями, делая их то длинней, то короче.

— Нам сюда! — позвал Эльф, — Срежем на целый квартал.

Мы вошли в темный переулок, и звуки города мгновенно отступили. Шорох в ветвях постепенно затих, небо рассыпалось веснушками звезд.

— Замерзла? — спросил он заботливо, — Хватайся за меня, так будет и теплей, и безопасней.

Я хмыкнула:

— Не знала, что в Одессе так опасно!

— Нет, — покачал он головой, — у тебя тонкий каблук, боюсь, поскользнешься.

— А не боитесь, что свалимся вместе?

— Я устою, — уверенно произнес Эльф и подставил мне локоть.

Какое-то время мы топали молча, потом он повернул ко мне лицо:

— А почему ты без шапки?

— А вы?

— Не люблю и не умею их носить.

— Я тоже.

— И как же мне тебя согреть?

— Может, пробежимся?

— Ну ты сказала! После коньяка бегают только по нужде.

— Вам виднее.

— Конечно, мне виднее — я вообще мудрый ворон. Но тебе разрешаю звать меня на «ты».

— Вот это переход! — поразилась я, — И с вороном тоже хватили!

— Не нравится ворон? А какое прозвище ты мне придумала?

— С чего вы взяли?

— А ты их всем даешь, ты так устроена.

— А вы меня так быстро изучили!

— Когда о чем-то знаешь, срок не важен, — процитировал Эльф.

— Я про себя зову вас Эльфом.

— Я так и знал — это из-за моих ушей!

— А что с ними не так?

— Тогда почему?

— Не поняли?

— Дай подумать, — прищурился он, — Эльф — аббревиатура?

— Ну вроде того.

— Умница, годится! — и он сжал мою руку.

Из-за поворота показалась машина, вернее, послышался рокот, а следом выкатил сам агрегат.

— Ловите скорее, чего же вы встали! — я нервно задергала Эльфа за локоть.

Он послушно вскинул руку. Машина, сражаясь со льдом, поерзала и, наконец, застыла.

Эльф распахнул передо мною дверь:

— Прошу! Кататься, так кататься!

В салоне было жарко и темно, мирно играло радио. Я прикрыла глаза и не заметила, как задремала. Проснулась оттого, что мы стоим.

— Приехали?

— Прибыли.

Я вышла из машины, поежилась, огляделась:

— Постойте, мы, кажется, сели на том повороте?

— Тебе так не хотелось идти пешком, — рассмеялся Эльф, — вот я и решил покатать тебя по городу.

— И сколько я каталась?

— Не сказать, чтобы долго. Зато теперь ты посмотрела всю Одессу.

— И посмотрела, и запомнила…

Эльф усмехнулся:

— Завтра у нас трудный день, и нет вреда, что ты немного поспала. А Одесса подождет!

Поездка оказалась суматошной: мы скакали по городу от офиса к офису, от складов к ресторанам, и везде Лис щелкал калькулятором, щурился, дробно записывал что-то в блокнот. Он рисовал финансовые схемы, обводил в кружочки важные пункты и подолгу обсуждал детали. Редкие светские мероприятия проплывали как в дыму — мой язык заплетался, голова работала с перебоями. Креветка сочувственно улыбалась и бубнила о том, что Лис навряд ли оплатит мой ударный труд, ведь мистер Эдвард на редкость бестолково выстроил график поездки, и вместо того, чтобы вывести господина Наната на главного начальника всех начальников, таскает нас по мелким сошкам.

— Только зря время тратим! — повторяла она, морща свой невинный лоб.

Наконец, я не выдержала и выпалила Эльфу все, о чем напела мне Креветка. Эльф помолчал, потом спокойно произнес:

— Всю жизнь меня мучил вопрос: пытливый изворотливый восточный ум — это благость или наказание?

— Скорее благость.

— Так почему же он не действует во благо?

— На то он изворотливый.

— Еще скажи, что он пытается извернуться от собственной благости.

— Ну вот вы и дали ему определение.

— Боюсь, что все мои определения не решат твоих финансовых проблем, — вздохнул Эльф.

— Тогда объясните Лису, что он не прав!

— Ну что ты, — грустно улыбнулся Эльф, — в том-то и дело, что прав. Он трижды прав касательно собственных интересов, и тут мы бессильны его разубедить. Согласно его логике, мы все кругом повинны: я не организовал его встречу с всевышним, ты на этой встрече не озвучила его чаяний, а значит, он вправе не платить за то, чего не получил.

— Бред какой-то.

— Безусловно, какие-то деньги он тебе заплатит, но на многое я бы не рассчитывал — ему ведь пришлось оплатить поездку своей маленькой секретарши.

— Вот пусть она и переводит!

— Не горячись, вспомни, что я сказал тебе в Москве!

Я вопросительно уставилась на Эльфа.

— Ты ни в чем не будешь нуждаться! — напомнил он вполголоса и сделал очень строгое лицо.

* * *

Москва навалилась морозом и мраморной дымкой, поземка свернулась в кольцо, покрутилась у ног и умчалась прочь по взлетной полосе.

Водитель автобуса грелся в кабине и явно наслаждался нашим видом, дверь открывать не спешил — дожидался давки. Минут через пять он пустил нас в салон, но двери при этом оставил открытыми. Действуя в своем особом режиме, он долго мурыжил нас на сквозняке, пока не соскучился и не отвез нас в здание аэропорта.

Заспанный Митька выделился из местной среды, приблизился, поцеловал меня в щеку.

— Машина цела? — шепнула я тревожно.

— Машина на ходу. Как сама? Выглядишь усталой.

— Напереводилась на всю оставшуюся жизнь.

— Твой Лис — большой засранец! — констатировал Митька, подхватил мою сумку и зашагал на выход.

Я оглянулась на Эльфа.

— Все в порядке! Можешь ехать! — разрешил он, — Я сам довезу нашу свору до места.

Я попрощалась с лисьей стаей, махнула Эльфу и устремилась вслед за Митькой сквозь строй галдящих бомбил.

Целые сутки я отсыпалась и валяла дурака, а в субботу проснулась пораньше, чтобы побаловать домашних пельменями. Пока я крутила фарш, Тошка сидела у моих ног и внимательно следила за добычей.

Мать появилась в дверях с явным намерением отправить нас с Алисой на прогулку, но увидела фарш, разочарованно вздохнула:

— Ладно, готовь, а мы пойдем гулять.

Минут через пять я услышала возню и скорбный бабкин голос:

— Бедный ребенок, и погулять-то с тобой некому! Не родители, а черт знает что! Только у бабушки сердце болит!

Хлопнула дверь и «бедный ребенок», уверенный в том, что никому на свете он не нужен, отчалил на прогулку.

Телефонная трубка звякнула и задрожала:

— Добрый день, Вероника! Прости, что беспокою в выходной. Мне нужно передать тебе конверт от господина Лиса. Где мы можем встретиться?

— Ради такого случая, Эдуард Львович, я готова подъехать, куда угодно.

— Буду ждать тебя в ЦДХ: на первом этаже есть дивный ресторанчик…

— Не пойду! — отрезала я.

— Вот так готова! — разочарованно протянул Эльф, — Можно узнать причину?

— Это пошло, я замужем.

— Вероника, опомнись, мы не в ханжеской Европе. То, что я оплачу твою чашку кофе, не опозорит тебя в глазах семьи.

— Давайте лучше у картин.

— Ну, что ж, картины, так картины! Жду в два часа у гардероба!

Я повесила трубку, вернулась к плите и глухо зарычала: полосатое отродье сидело на столе и сыто жмурилось.

— Ты, подлая арбатская шпана!

Тошка спорхнула на пол, спружинила к стене и в три прыжка сбежала с кухни. Я тяжело вздохнула, достала с полки пачку макарон и банку говяжьей тушенки.

В четырнадцать ноль-ноль я поднялась по ступеням центрального дома художника. В холле было людно: народ скупал сувениры и глянцевые издания, гардероб осаждали страждущие и приобщенные. Я вынула из кармана ключи, кошелек и тут же услышала радостный возглас:

— Какая умница, а я забыл!

— Забыли что?

— Выложить ценные вещи, — ответил Эльф, — теперь администрация за них ответственности не несет.

Гардеробщица окинула нас злобным взглядом:

— За своими вещами следите сами, у администрации своих дел хватает!

— Какая трогательная забота служащего о начальстве! — сочувственно улыбнулся Эльф, — Теперь веди меня к шедеврам! Ну, где тут самое большое полотно?

Целый час мы бродили по залам, перемещались с этажа на этаж, и каждый раз Эльф проявлял широту взглядов и толерантность к альтернативным течениям, признавая их право на жизнь.

— Ну, а теперь пора поговорить на менее возвышенные темы, — напомнил он, — Так где же нам присесть?

— За кофе я плачу сама!

— Тогда без меня! Видишь ли, я со стыда сгорю, если в моем присутствии дама раскроет кошелек.

— Я не ваша дама!

— Я вас сюда пригласил, значит здесь и сейчас вы — дама моя, — подчеркнуто сухо парировал Эльф.

— Не сердитесь, — я сделала шаг навстречу, — если это принципиально, я выпью за ваш счет целый кофейник.

— Но только без сливок! — нахмурился Эльф.

Мы взяли по чашке кофе и заняли свободный столик. Я устроилась поудобнее и бесцеремонно уставилась на Эльфа.

— Так что там передал товарищ Лис?

— Сначала кофе, — отрезал Эльф.

— Ну хорошо, о живописи мы можем говорить?

— Литература, музыка и даже спорт.

— А вот о спорте я, пожалуй, говорить не стану.

— Да ну! С виду ты спортивная.

— Еще какая!

— Чем занимаешься?

— Я же сказала, не буду!

— Ладно, ладно. Я вот в теннис играю, снимаю корт в твоем районе.

— Все-то вы про меня знаете! — усмехнулась я.

— Работа у меня такая.

— Терпеть не могу эту фразу!

— А ты сегодня капризная, — констатировал Эльф.

— Просто сегодня вы нажали на все болевые точки.

— Я знаю…

— Откуда?

— Я тебя чувствую.

— Простите?

— Ты слышала. Мы знакомы не первый день, и все это время я наблюдал за тобой. Иди ко мне работать!

— Кем? На вашей кафедре нет штатной единицы, к тому же некого переводить.

— Зачем на кафедре? Лис — не единственный иностранец, с которым я имею дело.

— Вы хотите заполучить личного переводчика?

— Ты очень хорошо соображаешь.

— И платить будете из своего кармана?

— Я уже говорил: ты можешь называть меня на «ты».

Я помолчала:

— Давно придумали?

— Давно, как только понял, с кем имею дело… А теперь я хочу, чтобы ты была рядом.

— Ух ты! Аж в горле пересохло!

— Предлагаю нам выпить!

— Еще и спаиваете!

— Нет, предлагаю закусить.

Мы молча поднялись с места, перешли в другой зал. Все это время я старалась не смотреть на Эльфа.

Наконец, о нарушил молчание:

— Ты можешь называть меня по имени?

— Не сразу — все это довольно сложно. Я постараюсь объяснить.

Эльф напряженно кивнул.

— Я понимаю, чего вы от меня ждете. Проблема в том, что я не могу жить с человеком, которого обманываю. Да и обманывать никак не научусь. Все, что связано с ложью у меня получается плохо. Я должна пройти долгий мучительный путь, чтобы решиться на этот поступок. И дело не в совести, даже не в этике я не хочу оказаться среди отраженных.

— Отраженных? От чего?

— Отраженными я называю людей определенного сорта. По сути, все они — мой антипод, мое перевернутое отражение. В них есть то, чего я не понимаю, что отказываюсь принимать в людях. У них под ногами другая почва, у них над головами иные светила, внутри у них другие ценности, их суть — наоборот. В мире существуют особи, отраженные от жизни — это убийцы, есть женщины, отраженные от собственной семьи, от собственных детей. У них своя, стройная философия, но с точки зрения моих ценностей, она отражена под углом, удобным для ее автора.

— Согласно твоей теории, я тоже отраженный.

— Если только вами не движет чувство.

— Ты оставляешь шанс тому, кто любит?

— Любовь прекрасна даже в отражении.

— Ну, слава Богу! А то я подумал, что ты — ханжа.

— В определенном смысле.

— Никакая ты не ханжа, просто очень совестливая маленькая девочка. За что и страдала не раз.

— Вы заделались моим папочкой?

— Не дерзи! И не смей намекать на мой возраст!

— Кстати, сколько вам лет?

— Настоящий возраст мужчины не в количестве прожитых лет.

— Значит, не скажете…

— Рядом с тобой я не чувствую возраст.

— Вы смущаете меня и словами и взглядами. Мне домой пора, а я тут сижу и слушаю ваши скользкие намеки.

— Ну, не такие уж они и скользкие, вполне даже прозрачные.

— Оно-то и пугает!

Я картинно вытянула руку, и он вложил в нее пухлый конверт.

— Теперь спокойно ешь свою рыбу и не думай ни о чем, думать теперь буду я.

— А я?

— А ты будешь репетировать мое имя.

— Я подумаю.

— Опять ты за свое!

Солидная сумма, лежавшая в конверте, никак не вязалась с привычным лисьим гонораром. Всю неделю мы виделись с Эльфом только в присутствии Лиса, поговорить наедине никак не получалось. Эльф появлялся ненадолго, вел себя сдержанно и деловито, уезжал сразу же после переговоров, и лишь к концу недели мне удалось задать ему скользкий вопрос.

— Все в порядке, — улыбнулся Эльф, — ты эти деньги заработала.

С этими словами он сел в машину и умчался прочь.

Еще неделю Лис шнырял по Москве, вынюхивал склады, копал под источник, а потом вдруг взял да и отчалил восвояси, по привычке забыв расплатиться.

Оставшись снова не у дел, я пролистала объявления и выбрала наилучший вариант. Частные уроки английского были в большой моде, приносили хороший доход, имели ряд неоспоримых плюсов: не нужно было бегать на работу, просиживать там положенные часы, зависеть от начальства и тратить время на дорогу. Освобождалось время для Алисы, для дома, для хозяйства, для себя. Теперь я могла платить матери за то, что она «надрывалась с Алисой, терпела в доме посторонних и день за днем теряла стаж и уважение к себе».

Ученики приезжали ко мне после работы, а к этому времени я успевала закончить все домашние дела. Мы закрывались на кухне, а мать держала оборону наших дверей от Алискиных набегов. Когда заканчивать, решала только мать: она спускала Алису с поводка, и всем урокам приходил конец. Она не слушала моих упреков, ей было наплевать на то, что уроки — единственный для нас источник денег. Она не желала сидеть с внучкой ни минуты сверх оплаченного времени, действовала согласно окладу и цепко держала в руках все нити управления свободой. Шаг за шагом она упрочивала позиции, подминая под себя весь семейный уклад. Алису она методично и цинично настраивала против родителей, мой график жестко контролировала, а Митьку тихо презирала. Митьке тещино настроение было до лампочки — домой он возвращался только утром и тут же валился спать. Добудиться его не представлялось возможным, равно как получить хоть какой-то ответ. В конце концов, я бросила попытки и смирилась с картиной спящего средь бела дня супруга.

Мать в неоплачиваемые часы откровенно маялась от скуки, не зная, куда деть скопившийся потенциал. С утра и до вечера она изобретала новые законы и правила игры. За малейшую дозу свободы мне приходилось выполнять ее требования и условия, отчитываться за отлучки и согласовывать любые планы. По магазинам я теперь ходила не спеша, наслаждаясь редкими минутами покоя, все чаще засиживалась у соседки, подолгу гуляла с Алисой.

Надо ли говорить, как обрадовал меня звонок, которого я уже не ждала:

— Вероника, мне нужен переводчик, — раздался в трубке бодрый голос Эльфа.

— Когда?

— Завтра и на весь день. К нам приехали корейские товарищи, вернее нетоварищи из городу Сеулу. Их английский я решительно не понимаю, так что спасай!

Мать отпустила меня без лишних слов, предчувствуя новый конверт и повод покапризничать.

Корейцы оказались милыми ребятами, эдакими престарелыми хлопцами с моложавой фигурой и убийственной дикцией. Они потешались над собственным английским и радовались всему, что происходит в мире. Их интересовали передовые технологии и местный колорит. Не долго думая, Эльф притащил их в Хамовники и накормил традиционной кухней наших предков. Заглотив по пельменю, корейцы радостно закивали в ответ и принялись перчить все подряд. Из их дальнейших слов я поняла, что разницы между нашими кухнями они больше не ощущают. Душистое перечное облако еще долго терзало ноздри официантов, пока довольные и сытые корейцы наслаждались Щелкунчиком под сводами Большого.

Мы с Эльфом шли вдоль стен монастыря, а сверху густо сыпал снег.

— Ты выглядишь измученной, — нарушил молчание Эльф.

— Быт затягивает.

— Тебя? Не верю.

Не знаю почему, но мне вдруг страшно захотелось рассказать ему обо всем: об уроках английского, об учениках и вечно спящем муже, о скверном воспитании, что получает моя дочь, о монстре, что засел в моем доме и тиранит семью. Эльф слушал молча, не перебивая, а когда я закончила рассказ, он развернулся, сгреб меня в охапку и крепко прижал к себе. Тонкий аромат одеколона окутал меня с ног до головы, и я разревелась в его пушистый мягкий воротник.

С этого дня Эльф стал моим спасением. Он каждый день возил меня по выставкам и театрам, устраивал пешие прогулки по заснеженным дворикам, рассказывал мне о Москве, которой я не знала. Я дивилась несметным сокровищам, что таились в его голове, и слушала, слушала, слушала… Замерзшие, мы ныряли в кафе, где за чашечкой кофе сочиняли вирши и слагали прозу. Спокойно было рядом с ним, тепло: впервые в жизни просто и легко глядела я на мир из-за его спины. Эльф меня не торопил, он получал удовольствие, оттого, что я порхаю вокруг, сбросив тесный кокон. Я понимала: истинная невесомость не может длиться вечно, насупит день, и придется сложить свои крылья, сделать плавный пируэт и опуститься на ладонь, которой я обязана полетом. С каждым днем призрачный люфт, деливший нас надвое, таял как дым. Пробил час, и растаял стыдливый румянец, и робость излилась под жадным взглядом карих глаз. Путь в сумрак был открыт…

Свет из окна посинел и угас, тени деревьев упали на подоконник, расчертили его длинными черными линиями.

Над комнатой повисла тишина, и лишь далекий гул машин да перезвон трамваев напоминали о том, что жизнь продолжается, что люди спешат с работы и рождественские ангелы улыбаются им вслед.

Эльф молча притянул меня к себе… бокал из моей руки выпал… со стуком закатился под диван…

Я закрыла глаза…

Новое ощущение неверности заполнило меня с головы до ног. Я стала избегать расспросов, учиться врать. Мне казалось, что весь мир воззрился на меня с немым укором, что прохожие ухмыляются мне вслед. От всех этих взглядов хотелось спрятаться, исчезнуть навсегда.

Митька, казалось, ничего не замечал. Он тихо пропадал в мое отсутствие и возвращался под утро, сонный как всегда. Мать сверлила меня глазами и допросами сводила с ума. Алиса, нараспев повторяла бабкину ругань и тыкала пальчиком в спящего Митьку. Я уводила ее на прогулку, прижимала к себе и шептала о том, что мама с папой любят ее по-прежнему. Возвращалась за миг до занятий и тут же бежала на кухню. Ученики спасали еще пару часов, но проводив последнего из них, я впадала в беспокойство и маялась уже до самой ночи.

Эльф забирал меня из дома каждый день. Утратив остатки здравомыслия, он водил меня в гости к друзьям и знакомым. Его беспечность пугала, не утешала даже мысль, что Москва — мегаполис.

В минуты близости тревога отступала, барьеры падали, и жаркая птица свободы взмывала навстречу ликующим бесам. «О, Боже, я распутна!» — проносилось в голове, когда моя очередная выходка заканчивалась громким стоном Эльфа. Не успевало раскаянье разлиться по венам, как новая кипящая волна уже несла меня в мерцающую бездну.

Вернувшись из амурных странствий, я хватала Алису и пускалась в бега. Во время одной из таких прогулок меня окликнула грузная дама с властным выражением лица:

— Вероника?

— Мы знакомы? Извините, никак не могу вас припомнить.

— Меня зовут Элла Ильинична. Я соседка Светланы, вашей ученицы.

— Очень приятно.

— Я хотела поговорить с вами насчет моей невестки, — черты незнакомки неожиданно смягчились, — Лера хочет заняться английским.

— Похвально! — улыбнулась я.

— А то все ездит за границу, а сказать ничего не может, — пожаловалась соседка моей ученицы.

— Ну, эту проблему мы быстро решим. Магазинную лексику мы осваиваем за пару занятий, — успокоила я собеседницу.

— Лере нужно серьезно заняться языком, она такая одаренная!

— Я поняла. Приводите невестку.

— Я вижу, вы гуляете в одно и то же время. Завтра Лерочка к вам подойдет и скажет, когда ей удобнее приходить на занятия.

— Буду ждать. Всего доброго!

Я проводила взглядом собеседницу, а сама подумала: странная свекровь, хвалит невестку. Не часто такое увидишь!

На следующий день в означенный час на горизонте появилась Лера. При общей зимней бледности москвичек ее загар и цветущий вид наводили тоску. На минуту она показалась мне жительницей другого измерения: нарядная, свежая и бессовестно благополучная невестка Эллы Ильиничны светилась энергией. Она походила на тропический цветок с какой-нибудь Бирмы или Шри-Ланки. Синюшные замученные мамки хмуро уставились на нее, забыв про собственных детей.

— Меня зовут Валерия. А вы, я вижу, Вероника?

Я оглядела себя и, не найдя ни одной таблички, просто кивнула в ответ.

— Давайте договоримся насчет занятий: меня устроит понедельник и четверг.

— Мне это тоже подходит.

— Так, обед с Шуриком в два, шейпинг в четыре… а в шесть я могу быть у вас.

Я плохо успевала за ходом ее мыслей, но график чтила безупречно.

— В шесть тридцать ко мне приходит ученица. Обычно я рекомендую занятия в парах — так удобнее составлять диалоги и учиться на чужих ошибках, — мягко начала я, сбавляя напор, с которым Лера пыталась навязать свои условия.

— Ну, если так полезней…

— И полезней, и много эффективней!

Лера недовольно поморщилась, но тут же улыбнулась и застыла с выражением «ну что ж?»:

— Тогда до завтра?

— Буду ждать. А вы не хотите узнать, кто будет вашей парой?

— А я знаю, — небрежно бросила Валерия, — Светка, наша соседка по лестничной клетке, она работает у Шурика и ходит к вам после работы. Ну, все, до завтра, до половины седьмого!

Она махнула мне рукой и полетела по своим делам. Мамаши вернулись к своим чадам, а я еще долго стояла на месте, оглушенная и подавленная. Когда Валерия исчезла за углом, я слепила снежок и запустила ей вслед, но тут же устыдилась этой детской выходки. Что это на меня нашло? Зависть к цвету лица, а может, к выражению глаз, а может быть то, что от нее за версту разило здоровьем, уверенностью и благополучием? Где-то на самом дне всей этой пирамиды рождалась понимание того, что встреча с Валерией является кануном.

— Пойдем, Алиса! — позвала я печально.

Алиса взяла меня за руку и покорно затопала рядом.

Мы молча брели по сугробам, а за нашими спинами рождалась метель.

Зазеркальные насекомые

— We skipped the light fandango? — конечно знаю. Давай листок, напишу слова.

Светлана протянула мне тетрадь:

— Пиши на последней странице, и название не забудь!

— Все как полагается: и текст, и название, — я уже строчила на листке.

Валерия с недовольным видом собирала тетради:

— Ты бы лучше формы глаголов учила! С тобой ни одного диалога не составишь. Чем ты только дома занимаешься?

Светлана смутилась, начала оправдываться и, вконец запутавшись, брякнула:

— После работы я занимаюсь ребенком. У меня нет гувернантки, и служанки тоже нет. Я работаю с утра до вечера, а не сижу на шее у мужа.

Валерия резко выпрямилась, щелкнула застежкой, поднялась со стула:

— Ника! Найди мне другую партнершу! Еще неделя таких совместных занятий, — она ткнула в Светлану пальцем, — и я вообще забуду все, что знала!

— Как скажешь! — Светлана вспыхнула, поправила очки.

— Лера, давай обсудим это позже, — сказала я весомо, — Придешь в четверг на час пораньше.

Валерия была образцовой ученицей: к урокам готовилась, на занятиях работала, материал хватала на лету и каждый раз повторяла: «Этого мало, задай побольше!». Таких учениц у меня еще не было — задание на дом не любит никто. Но такова уж реальность: не выучишь слова — не сможешь их употреблять.

Тот энтузиазм, с которым Валерия требовала все новых и новых нагрузок, вызывал респект, и я решила сделать исключение — вести ее дальше без пары.

Светлана, оставшись одна, быстро сникла и в отсутствии дизеля, тащившего ее по кочкам грамматики, сделалась моей хронической головной болью.

Валерия, наоборот, пошла в зенит. Через месяц занятий, она заявила, что поступила на курсы в МГИМО.

— Ты это серьезно? — я не поверила своим ушам, — Все это крайне неразумно, выбери что-то одно.

— Я справлюсь, — Валерия помолчала, собираясь с мыслями, — Да, будет тяжело — моя группа уже прошла подготовительный курс.

— Так ты пошла на advanced? Зачем тебе это надо? Ты просто не вытянешь: вся твоя группа уже сидит на серьезной грамматической базе, а мы с тобой еще из simpl-ов не вышли.

Лера поджала губы:

— Амина справилась, и я смогу!

— Господи, что еще за Амина?

Тут лицо Валерии приобрело загадочно-упрямое выражение:

— У Шурика есть старший брат, а у него жена — Амина. Прошлым летом Амина записалась на курсы в МГИМО, а мне ни слова не сказала. Вот я всю базу и пропустила! Но ничего, я себя покажу! Поможешь догнать ее курс?

— Бред какой-то! Амина твоя на второй круг пошла, ей есть на что опираться: весь прошлый год она сидела на грамматике и пополняла словарный запас. У нее целый год в запасе. Ну, объясни, зачем тебе все это нужно?

— Не глупее других! — выпалила Лера.

— Твое право, только держись! Чтобы угнаться за группой, придется пахать с утра до ночи.

— Значит, буду пахать. Ты не думай, я знаю, что это такое: я еще в техникуме родила, а потом целый год догоняла свой курс!

— Постой, так у тебя нет высшего образования? — я сидела потрясенная.

— Кому оно сейчас нужно? Мой муж мне купит бизнес без всякого высшего образования.

— Это конечно! Зачем в бизнесе образование? — вздохнула я и открыла учебник в разделе Perfect.

После грамматики мы занялись темой «Семья», и Валерия вполне уверенно описала мне и мужа, и детей, и даже свою загадочную Амину.

— Согласись, — тут Валерия вскинула голову, — смеяться над мужем — последнее дело.

Я молча кивнула.

— А вот Амина над мужем все время смеется. Она так уверена, что он ей все простит! — здесь Валерия сделала паузу, — Антон тоже хорош: сидит и терпит все ее насмешки.

— Амина — необычное имя, — отозвалась я задумчиво, — Твой муж — мусульманин?

— С чего ты взяла?

— Ну, если его брат женат на мусульманке…

— А, вот ты о чем! — скривилась Валерия. — Да нет, мы — русские, а вот Амина — осетинка.

— Смешанный брак — красивые дети, — улыбнулась я.

— Это точно, сын у них — просто красавчик, только, все время торчит перед зеркалом.

— Ваши дети дружат?

— Нет, дружат только Шурик и Антон, — и тут же выдала, минуя переход, — Между прочим, Шурику тоже пора заняться английским — полезно для бизнеса (это слово ей определенно нравилось). Шурик очень способный: всю жизнь учился на отлично. Мама говорит, у него с детства талант к языкам.

«Да, гениальность — это ваша фамильная черта», — подумала я, — «и маменька ваша, не смотря на грозный вид, особа весьма восторженная».

— Так что, возьмешь моего мужа в ученики? — перешла она к делу.

— Ты меня сегодня просто загрузила: и курсы догонять, и мужа обучать. Шурика твоего нужно послушать, чтобы понять, чему он научился в институте, и годится ли он тебе в пару.

— Вот и отлично! Теперь мы с мамой возьмемся за него с двух сторон! Только ходить он никуда не будет, придется учить его дома.

— Ты хочешь сказать, мне придется ходить к вам домой? — моя физиономия заметно удлинилась.

— Ну не на край же света, а в соседний дом! — отозвалась она с энтузиазмом, — Будешь мучить нас по очереди.

— Я сверюсь с расписанием и дам ответ.

— Не сомневайся, дело выгодное! Шурик скупиться не станет, — она собрала учебники и выпорхнула в коридор, преисполненная новых идей.

Я проводила ее взглядом, и лукавая гидра подняла свои зубастые головы:

«Вполне возможно, для тебя оно и выгодно, но только ты, голубушка, уже разбила одну пару. Теперь за те же деньги я работаю в два раза больше — с каждой из вас по отдельности. Но твой гениальный проект на этом не кончается — ты ждешь, что я начну таскаться по чужим домам. Пора тебе поинтересоваться ценами на мой гуманитарный труд. Не век же мне сидеть на шее у Эльфа!».

Когда весна мутными ручьями перекатилась в апрель, а грачи заглотили своих первых московских мух, в мой дом пришла радость — муж Леры стал моим учеником. Мой кислый вид подогрел цену настолько, что в означенный час я оказалась на пороге Лериного дома. Элла Ильинична открыла дверь и любезно предложила мне тапочки. Лера заговорщицки подмигнула нам обеим и звонко крикнула:

— Шурик, выходи, пробил твой час!

Дверь дальней комнаты открылась и в проеме появилась копна волос и два удивленных глаза:

— Что, Лерчик, уже пора?

— Бросай свой фильм, иди учиться! — Лера напустила грозный вид.

Элла Ильинична со смехом распахнула дверь кухни:

— Овладения языком не избежать! Давай Сашка топай на кухню, а то Лера с тобой, необразованным, скоро разговаривать не захочет.

Обладатель шевелюры снова скрылся в комнате.

— Шурик, прекращай! — в голосе Леры послышалась обида.

Из комнаты донесся приглушенный крик:

— Иду, Лерчик, только кассету остановлю!

И действительно, через минуту муж Валерии появился весь: в мягких тапочках и с пультом в руке.

— Пульт-то зачем притащил, горе ты мое! — пропела Валерия, вынимая пульт и мягко подталкивая мужа в спину. — Удачных занятий!

Александр оказался способным учеником. Говорил он свободно, мыслил ясно и помнил все, чему его учили. Язык давался ему без усилий, а грамматику он чувствовал интуитивно. Те редкие занятия в перерывах между бесчисленными командировками и переговорами проходили в бодром темпе и с хорошей отдачей. Валерия продиралась сквозь дебри грамматики, пыхтя и отдуваясь, в то время как ее муж легко брал новые высоты.

Их дети, Женька и Никита, частенько навещали кухню: таскали яблоки и с хитрым видом пили сок. Десятилетний Никита, сын Валерии от первого брака, не был похож ни на сестру, ни на мать. Александра он называл отцом, вел себя почтительно и настороженно. Четырехлетняя Женька была замкнута и нелюдима, что на фоне столь общительной родни казалось странным. Она по большей части жалась к матери и хранила молчание с упорством записного партизана.

В целом семья производила впечатление благополучной, но малость чудной: избалованный, но дикий ребенок, свекровь, поющая гимны невестке, сама невестка, в свои двадцать семь имевшая десятилетнего сына, и, наконец, свекор, безвылазно сидевший в своей комнате.

Я приходила два раза в неделю, и на моих глазах достаток семьи совершал довольно дерзкий скачок: ремонт накрывал комнаты одну за другой, на месте старой мебели появлялась новая, у стен вырастали барханы обоев.

Валерия порхала по квартире и на мотив известной итальянской песенки мурлыкала себе под нос: «А у Амины нет такого!». Александр залетал перед самым уроком, наскоро хватал бутерброд, открывал учебник и начинал каяться, что времени на домашнюю работу как всегда не нашлось.

— В субботу отправляю Лерчика в Испанию, — бодро начал Александр очередное занятие, — так что учебу придется отложить.

Я открыла блокнот с расписанием:

— На сколько едете?

— Жены с детьми — на четырнадцать дней, а мы с братом приедем к ним через неделю.

— Семейный отдых?

— Угадала. Так сказать, клановое мероприятие, — хмыкнул он и уткнулся в учебник.

— Что ж, отдых — дело нужное, — согласилась я.

— Кстати, — он поднял голову и серьезно посмотрел мне в глаза, — у тебя нет на примете толковой девчонки? К тебе ведь ходят ученицы, может кто-то из них знает компьютер?

— Ты ищешь программиста?

— Да нет, секретаршу.

— А что, Светка нашла себе новое место?

— Насчет места — не знаю, но у меня она не тянет.

Не тянет настолько, что ты готов отложить отпуск, лишь бы избавиться от секретарши. Ай да Лера! Перед глазами возник образ вечно замотанной Светки, ползущей ко мне на урок. Светку стало жаль: не смотря на всю свою непутевость, она оставалась единственной добытчицей в семье. И я представила, с каким выражением она объявит мне о том, что больше не может платить за занятия.

— Ко мне приходит одна женщина, зовут ее Нора. Она немолода, но очень энергична. Хочешь, я познакомлю их с Лерой?

Расчет был точным. Во-первых, возраст дамочки, а во-вторых, прослушивание у Леры…

— С кем это меня хотят познакомить? — в дверях стояла Лера с красивым букетом. — Забыла поставить в воду. Жалко, если засохнут. Все время говорю Шурику, чтобы не дарил мне столько, а он приносит каждый день.

— А ты старые выбрасывай, оставляй только новые, — предложил Александр.

— Старые еще не успевают состариться, дурачок. Так с кем меня собирались знакомить?

— Ника предлагает новую секретаршу… — начал было Александр, но я поспешила уточнить:

— Ей за сорок, имеет высшее образование, старательная, замужем.

— Мне кажется, это неплохой вариант, — задумчиво произнесла Валерия, — может, посмотришь ее на неделе?

— Вопрос решим, — отозвался Александр и снова уткнулся в учебник.

Валерия пожала плечами и вышла с кухни, так и не набрав воды.

Она позвонила на следующий день:

— Вези к нам в офис свою претендентку!

Без четверти десять мы с Норой вышли из метро. На Ордынке как всегда толкался народ: из подземки поток распадался надвое, ручейками стекал в переулки и просачивался в ветхие строения, сдаваемые в наем предприимчивым префектом.

Мы быстро нашли нужный дом с гордой вывеской «Альбатрос», согласно инструкциям поднялись на третий этаж и остановились у кабинета с табличкой «Денисов А. Д.». Место секретаря пустовало, и объявить шефу о нашем приходе было некому. Я сунула голову в дверь: Александр сидел за столом и просматривал какие-то бумаги.

— Привет! — чирикнула я, — Секретаршу вызывали?

— Заходи! — произнес он весело.

Я вошла в кабинет, и Нора скромно втиснулась следом.

— Давайте знакомиться! — Александр поднялся из-за стола.

— Давайте, — вежливо отозвалась Нора.

— Денисов, Александр, а вы…

— Я — Нора.

— Прошу! — он жестом указал на два свободных кресла, — Итак, каков ваш опыт работы с компьютером?

Этот вопрос тут же поставил Нору в тупик.

— Я очень быстро научусь, — выпалила она и преданно посмотрела на Александра.

— Ваше предыдущее место работы?

— Институт Связи. Кафедра русского языка.

— Значит, с орфографией проблем не будет, — рассмеялся Александр, — а печатать вы умеете?

Я поняла: пришла пора вмешаться:

— Саша, это не вопрос! Я берусь научить Нору слепому десятипальцевому методу на любой клавиатуре, хоть русской, хоть латинской.

Александр приподнялся, но тут же вернулся на место, повинуясь таинственному ходу своих мыслей.

— И английскому научишь?

— Уже в процессе! — жизнерадостно сообщила я.

Он сцепил руки в замок и откинулся на спинку кресла.

— Нора, расскажите о себе.

Пока Нора застенчиво излагала историю своей жизни, Александр разглядывал картину над ее головой и думал явно о своем. Дверь кабинета распахнулась, и в комнату влетел энергичный мужчина лет сорока. Увидев нас, притормозил.

— «О!» — протянул он многозначительно.

— Чего «О!»? — рассмеялся Александр.

— Я хотел сказать «Доброе утро!».

— Сейчас освобожусь, — бросил Александр.

— Буду я у себя, — изрек мужчина и вышел из комнаты.

Повисла неловкая пауза.

— Ну, что ж, — спохватился Александр, — все это очень интересно. Я подумаю над вашей кандидатурой и сообщу о своем решении. Связь будем держать через Веронику.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Мы тоже поднялись с мест.

— Вероника, задержись на минутку, — попросил Александр.

Нора сделала знак, что будет ждать меня на улице, и вышла за дверь.

— Ну, что решил? — спросила я.

— Пошли со мной! Дело есть.

Мы вышли в холл, поднялись по ступенькам, остановились перед массивной дубовой дверью:

— Заходи! — коротко скомандовал Александр.

Я вошла внутрь и оказалась в просторной комнате, залитой утренним светом. В открытые окна долетал гул набережной, шмель с монотонным жужжанием бился в стекло, ветер перебирал забытые кем-то бумаги. Из мебели: лишь два стола, офисная аппаратура, книжный шкаф, набитый файлами, да пара компьютеров с пустыми глазницами экранов.

— Нам сюда! — Александр сделал шаг и нырнул в помещение, которого я даже не заметила.

В небольшой комнатке за компьютером сидел автор нынешнего «О!?» и увлеченно бил по клавишам.

— Знакомься — это Вероника, — бодро пропел Александр, — слепой десятипальцевый латинский шрифт и английский язык с опытом работы переводчиком.

— Возьму с одним условием, — хозяин кабинета оторвался от экрана и хитро прищурился.

— Какие там условия! Бери, пока не увели! — возмутился Александр.

— С одним условием, — повторил хозяин кабинета, — занятия английским языком. Ты учишь, чем я хуже?

— В рабочее время, — машинально ответила я, еще плохо понимая происходящее.

Оба громко рассмеялись.

— Пойдем отсюда, Вероника! Надо кое-что обсудить, — и Александр повел меня на выход.

В приемной он остановился и впервые за утро серьезно спросил:

— Когда ты сможешь выйти на работу?

— Саш, ты чего, на какую работу? — я обалдело уставилась на Александра.

— То место, куда я тебя водил — отделение внешней экономики, а нахал, который выдвигал тебе условия — его начальник. Ему позарез нужен переводчик — референт.

— Что-то у вас сплошной недобор.

Александр хмыкнул, но глаза его оставались серьезными.

— Ты подумай, пока мы будем в Испании, а потом выходи на работу. Оклад небольшой, но есть перспектива роста. Как научишься всему, так и подрастешь.

И он назвал мне сумму, от которой сделалось щекотно в животе. Я шумно выдохнула, представив, каким капиталом ворочает фирма, готовая платить новичку такие деньги.

— Дорогу к метро найдешь?

— Запросто.

— Ну, тогда пока! Не тяни с ответом, я этот момент проконтролирую! — пригрозил он и начал подъем наверх — судя по всему, обсуждать с нахалом мою кандидатуру.

Во дворе нетерпеливо мялась Нора:

— Ну, что он сказал?

— Звал работать переводчиком.

Нора тяжело вздохнула:

— Всегда подозревала, что выбрала не тот язык!

В тот же вечер мы встретились с Эльфом, и я рассказала ему об утреннем визите в «Альбатрос». Он внимательно выслушал мой рассказ и произнес с обидой в голосе:

— Ну почему ты не стала работать со мной и так быстро согласилась работать на этих людей?

— Никакого согласия я не давала.

— Оно читается в твоих глазах.

— Вот и зря! — нахмурилась я, — На самом деле, мне совершенно не хочется ни на кого работать. Я нахлебалась с Лисом и хочу только одного — распоряжаться собственной жизнью, свободным временем, и деньгами, которые сумею заработать.

— И тебя не смутила сумма, которую тебе предложили?

— Наоборот! Меня эта сумма вдохновила.

— Не принимай поспешных решений, — попросил меня Эльф, — а я пока наведу справки, что это за «Альбатрос» появился над Москвой.

Мы выпили кофе и разбежались кто куда: я — на занятия, Эльф — на важную встречу.

Еще в прихожей я услышала ворчанье:

— Явилась наконец! Тебя тут какая-то девица ищет, весь телефон оборвала.

И действительно, не успела я разуться, как раздался звонок.

— Ты, говорят, теперь работаешь с Антоном? — игриво начала Валерия.

— С каким еще Антоном?

— Да ты чего? — голос Валерии слегка осел, — Ты ездила сегодня в «Альбатрос»?

— Как договаривались, привозила Нору.

— Ну, а потом?

— А потом меня Сашка знакомил с каким-то наглым типом.

— Этот тип — и есть Антон, Шуркин брат, — назидательно произнесла Валерия.

— Тот самый, что тебе кассету с Гарри Олдманом не отдает?

— Он самый! — расслабилась Валерия, — Хорошо, что про кассету напомнила.

— Слушай, Лера, я и в самом деле не знала, что это Сашкин брат — он же его не представил!

— Во народ! — поразилась Валерия, — Работать зовет, а куда, не говорит!

— Видать, так сильно зовет, — рассмеялась я.

— Ладно, — вздохнула трубка, — пойду паковать чемоданы.

— Счастливого пути! — пожелала я.

— И тебе удачи!

В дверь позвонили, и я пошла встречать запоздалых учеников.

Мы открыли учебник, и тут же на кухню влетела Алиса. Она забралась ко мне на колени и принялась стучать ладошками по столу.

— Погуляй, котик, я скоро закончу урок и поиграю с тобой.

Я чмокнула ее в макушку и попыталась снять с колен, не тут-то было: Алиса крепко вцепилась ручками в край стола.

— Мам, забери Алису, у нас занятие! — крикнула я.

В ответ мамаша вывернула громкость. Все ясно — решила наказать меня за долгое отсутствие. Я отвела Алису в комнату, прикрыла дверь и начала урок. Не прошло и минуты, как Алиса вернулась обратно. Она юркнула под стол и радостно захлопала в ладоши. Пришлось вести занятие под веселый Алискин аккомпанемент. Десять минут мы пыхтели над текстом и уже собирались начать пересказ, когда послышалось шипение, а следом дикий вой Алисы. Я бросилась под стол и обнаружила там жуткую картину: Тошка шипела, прижавшись к стене, Алиса каталась по полу и била ножками.

— Тошка! — кричала она, размазывая кровь, — Ты плохая, плохая девочка! Тебя нужно отдать в интернат!

Я подхватила Алису на руки, оторвала ладошки от лица и тихо охнула: весь левый глаз был залит кровью.

— Не шевелись, я не сделаю больно, я только осмотрю твою рану! — но Алиса еще яростней замотала головой.

Ученики, бледные и потрясенные жались в углу, бабка недорезанной курицей металась по кухне, крича и пугая ребенка. В конце концов я обездвижила Алису, приподняла ее левое веко и совсем пала духом: белок потемнел и слился со зрачком.

— Неси вещи! — скомандовала я, — Живо!

Бабка, скуля и причитая, затрусила в комнату.

— И обувь неси, да скорее! — меня мутило от тупого выражения, возникавшего на ее лице, всякий раз, когда нужно было действовать.

Еще минуту я одевала Алису, завязывала ей кроссовки, потом подхватила на руки и выскочила из квартиры. Уже на улице Алиса успокоилась и вдалеке от бабкиных стенаний пришла в себя, повеселела. Из ее слов я поняла, что глаз не видит, но болит уже меньше.

Через десять минут, дыша в голос, я ввалилась в травмпункт:

— Спасите… кошка…глаз…

Дежурная подпрыгнула к Алисе, приподняла ее левое веко и покачала головой:

— Везите в Морозовскую, у нас офтальмологов нет.

— А машины у вас есть?

— Все на выезде.

— Так, — констатировала я, — вы мне ничем не поможете и машину не дадите.

— Могу наложить стерильную повязку.

— Тогда накладывайте и поскорей!

Пока сестра колдовала над Алискиным глазом, я шарила по карманам в поисках хоть каких-то денег. Мне повезло: рука нащупала купюру. Я выудила ее на свет и разочарованно вздохнула: «Вернуться домой — упустить драгоценное время!» и, подхватив Алису на руки, я выскочила на бульвар. До проспекта оставалось метров сто, которые я преодолела одним прыжком. На этом скоростной этап нашего марафона закончился.

Машины проносились мимо, обдавая нас грязью из-под колес, а я глотала слезы и махала то левой, то правой рукой. Остановились Жигули цвета дождливой ночи, открылось пассажирское окно:

— Куда?

— В Морозовскую. Предупреждаю сразу, денег мало.

— Садитесь, — буркнуло окно.

В обычной жизни я бы не села в машину с двумя неизвестными, но в этот раз мне было все равно: Алиса страдала, я должна была помочь.

Всю дорогу водитель поглядывал на нас в зеркало заднего вида, но вопросов не задавал, скорее всего, не хотел проникаться — так проще было брать оплату за проезд.

Дежурный у ворот нам задал направление и, закусив губу, я понеслась по территории больницы.

У нужного корпуса притормозила, перехватила Алису, пинком открыла дверь.

— К офтальмологу…острая травма…

Увидев доктора, Алиса приготовилась плакать, но передумала и дала себя осмотреть.

— Пойдем, Алиса, посмотрим картинки, — позвал ее врач, — Нет-нет, вы останьтесь! — сказал он мне и взял Алису за руку.

Дверь за ними закрылась, и я осталась одна. Какое-то время я молча сидела на стуле, потом поднялась, заходила по комнате. В голову полезли поганые мысли, одна страшней другой. Отвлечься получалось плохо — мешала дрожь в руках и яркие вспышки недавних событий: мой утренний визит в «Альбатрос», звонок Валерии, мамашина выходка, лицо Алисы, залитое кровью.

«А теперь я сижу на больничной кушетке, ломаю пальцы и гадаю: ослепнет мой ребенок или нет, будет он видеть или останется инвалидом, по той простой причине, что наглая циничная старуха решила за что-то меня наказать!

Ребенок не может, не должен отвечать за подлость взрослых! Нельзя, чтобы он расплачивался так жестоко!»

Дверь приоткрылась и тут же захлопнулась, голоса по ту сторону стихли. Еще минута мучительного ожидания, и в кабинет вернулся врач. Я поднялась ему навстречу.

— Могу сказать, вам очень повезло, — спокойно начал он, — травмировано только внутреннее веко. Зрение в пределах нормы.

— И глаз будет видеть? — произнесла я с недоверием.

— Молодец, кошка, не задела ни склеру, ни роговицу — аккуратная кошка.

— Спасибо, доктор, — мой голос дрогнул, веки набухли.

— Смотреть надо за ребенком, раз животное в доме! — пожурил меня врач, — Знали бы вы, какие к нам привозят травмы! У вас обошлось без последствий — глазное яблоко не пострадало, — он сел за стол, — Я выпишу рецепт. Закладывайте мазь за веко.

Тут в кабинет вошла Алиса, оглядела меня одним глазом и гордо изрекла:

— Я вздерну несчастную Тошку на рее! Мам, покрасишь мне повязку в черный цвет?

Врач рассмеялся:

— Через три дня к своему окулисту! А кошке — привет! — и он потрепал Алису по золотым кудряшкам.

Только на улице, я поняла, что добраться домой нам решительно не на что — в кармане болталась одинокая двушка. С тоски я набрала домашний номер.

— Митька приехал? — перебила я бабку.

— Когда он приезжал в такое время! Даже не звонил! Как Алиса?

— Все обошлось, правда мы без копейки.

— А что же делать?

— Прорвемся! — рявкнула я и повесила трубку.

У турникетов я взяла Алису на руки, подошла к контролерше:

— Нам не на что ехать, пустите нас в метро!

— Все в порядке? — тетенька сочувственно посмотрела на Алискин пиратский глаз.

— Обошлось, слава Богу!

— Проходите, — улыбнулась она, — Какой разговор!

Мы спустились на станцию, дождались поезда и заняли свободные места. Вагон качнулся, поезд тронулся и весело помчался по тоннелю. Под любопытные взгляды пассажиров Алиса улеглась мне на колени, закрыла глаза и тихонько заснула.

Глаз зажил на удивление быстро, и окулист разрешил снять повязку.

— Теперь я больше не пират! — объявила Алиса, — Теперь я страшный охотник за кошачьими усами!

— Забудь! — оборвала я полет ее мысли, — Любая маленькая драка, и кошка отправится обратно на Арбат.

Алиса насупилась:

— Тогда веди меня гулять! Видеть не могу, как гадкая Тошка сидит под кроватью!

Она нацепила панамку, подошла к окну, поднялась на цыпочки, попрыгала на месте, придвинула стул, взобралась на него:

— Все приходится делать самой! Даже погоду узнавать!

— Давай узнавать вместе, — предложила я и пальцем провела по градуснику.

— Сто градусов! — объявила Алиса, — Придется надевать еще одну панамку!

С приходом лета все мои студенты разбежались, и у меня появились свободные дни. Мне вдруг нестерпимо захотелось увидеть бабушку, рассказать ей про Алису, показать фотографии. Мы редко виделись в последнее время, и только между строк угадывался бабушкин нехитрый быт и почти механическое существование в привычном русле сельской жизни. Я старалась не тревожить ее дурными вестями, а она, в свою очередь, регулярно писала, что здорова, благополучна и вполне довольна жизнью.

— Внуково, шеф, и никаких отговорок! — объявила я спящему Митьке и сунула билет ему под нос.

Был полдень, когда я открыла калитку и медленно вошла во двор. Сад показался мне заброшенным. Пионы повернули свои лохматые мордочки, а калина тряхнула шарами и обдала ароматом заблудившейся росы. Дверь дома оказалась заперта, и на стук мне никто не ответил. Я заглянула в сарай, в огород, на всякий случай стукнула в окно — ни шороха, ни звука…

Оставалось надеяться, что бабушка на почте или в магазине, но царившее повсюду запустение путало мысли. Минут пятнадцать я крутилась во дворе, потом зашагала к соседнему дому.

Во дворе бабы Евы незнакомка кормила цыплят. Я поздоровалась через забор и попросила хозяйку.

— Я хозяйка, — отозвалась женщина и вытерла руки о передник, — сейчас загоню пса и пущу вас во двор.

— Не загоняйте, пес меня не тронет.

— Мой тронет.

И, словно в ответ на ее слова из-за сарая вышел черный мохнатый кобель, опустил голову и грозно зарычал.

— Пошел, Яшка, пошел! — крикнула женщина, и пес послушно отошел в сторонку.

— А где же Рекс? — спросила я.

— Рекс? Там же, где и Ева. Помер сразу вслед за ней.

— А почему же мне…, - и вдруг я поняла причину странного покоя, наполнившего бабушкины письма.

— Не знаете, где Марта?

— Это которая жила напротив?

— Что значит жила?

— Уехала она еще весной.

Я растерялась окончательно:

— Куда уехала?

— А вы ей кто?

— Я — внучка, Вероника, может, слышали?

В селе меня знали, и я знала большинство из соседей, но эту женщину видела впервые.

— Тебя не знаю, я не местная, — вздохнула хозяйка и сильно прищурилась против солнца, — Дом этот купила месяц назад, и Марту твою не застала.

— Выходит, она уже месяц как съехала?

Женщина пожала плечами:

— У тебя здесь еще кто-то есть?

— Да, двоюродный дядька Богдан.

— Тогда иди к нему, он больше подскажет.

Богдана дома не оказалось, зато его жена приняла меня радушно, усадила за стол, налила мне борща и, покопавшись в бумажках, извлекла сложенный вдвое тетрадный листок:

— Марта в городе, в стардоме, вот ее новый адрес.

— В стардоме? — поперхнулась я.

— Ты только не злись! Она последнее время плохо ходила, а с больными ногами не похозяйствуешь. Она оставила нам дом, а мы ее за это похороним.

Я сидела оглушенная, не зная, что сказать. Хозяйка меня не торопила, внимательно следила за выражением моего лица.

— Нет, нет, — спохватилась я, — мне дом не нужен! Раз бабушка так решила…

— В мае, в самом начале, — защебетала тетка, — Да ты не обижайся, она не хотела тебе лишних хлопот, а дом этот сейчас ничего не стоит — у нас хаты не в цене. Вся молодежь в городе, а нам, старикам, с хозяйством тяжело.

Тетка снова засуетилась у полок:

— Где-то тут была сберкнижка. Марта велела отдать ее тебе. Только на книжке деньги старые, ничего теперь на них не купишь. Тут еще письма и фотографии, заберешь?

— Фотографии возьму, а сберкнижку оставьте себе, — я посмотрела на часы, — Не знаете, до которого к ней пускают?

— А тут рядом с адресом время написано, — тетка ткнула пальцем в листок.

Пока я переписывала адрес в записную книжку, она возилась со старыми письмами, доставала из сундука альбомы:

— Ты ночевать-то приезжай. Богдан будет рад тебя видеть. Поговорим, все обсудим.

Я положила в сумку пачку писем, посмотрела на увесистые альбомы и покачала головой:

— Ну, я поехала, а вы меня не ждите, постараюсь сегодня же уехать в Москву. Альбомы не потащу — неизвестно, как сложится с билетом.

— Передавай Марте привет, скажи, что будем у нее в воскресенье. А если не достанешь билет, возвращайся к нам, — тетка проводила меня до калитки, похлопала по спине и заспешила по хозяйству.

Я добрела до остановки, пристроилась на лавочке в тени могучего каштана и от нечего делать раскрыла журнал. Мир заливало жаркое полуденное солнце, оно плавило воздух, стекало по высокой каменной ограде и беспощадно слепило глаза, отражаясь от свежей побелки.

Через проем в стене виднелся сельский магазин. До меня долетал аромат бакалеи, чей-то смех и обрывки чужих разговоров. У входа в магазин суетился народ: мальчишки с мороженым, хозяйки, груженные авоськами, пьянчужки с их вечным Беломором. Заводская труба острым колом торчала в глубокое синее небо, тополя журчали на ветру свою забытую историю, ласточки на проводах, словно записные хохлушки, тарахтели куплеты, которые всегда заканчивались протяжной чуть скрипучей ноткой. Грузовики, пыля и задыхаясь, тащили в своих деревянных чревах мешки и бидоны. Солнце лисьим хвостом мело забор, играло тенями, беспечно ныряло в просвет меж листвой. Вдали отчаянно ревел мотор, а за соседним забором разгоралась куриная потасовка. Пес, спавший у крыльца, поднял морду и тщательно облаял мотоциклиста. Из дверей вышла старушка, обернулась, что-то крикнула вглубь магазина, услышав ответ, рассмеялась и, переваливаясь, словно утка, затопала вниз по ступенькам. Пацаны с грохотом пронеслись на мопеде, и к огорчению пса, не расслышали его грозного лая.

Из-за поворота показался автобус. Он медленно подъехал к остановке, и на меня пахнуло жаром и соляркой. Я бросила прощальный взгляд на село и поднялась со скамейки.

Автобус тронулся в путь, и навстречу нам хлынули белые стены домов, каскады акаций, цветники и заборы, уютные дворики и чисто выметенные дорожки, ровные контуры огородов и длинные картофельные ряды.

За третьим виражом село закончилось, и до самого города потянулись поля. Мир ускользающего детства остался позади.

За окнами омытый солнцем край вершил свой новый день.

С бабушкой я увиделась ближе к вечеру. Она вышла ко мне в опрятном халате и легкой косынке. В этот неурочный час я была здесь единственным посетителем, и нашей беседе никто не мешал.

— Приехала, — улыбнулась бабушка. — Долго искала?

— Тебя — долго, а вот стардом нашла быстро. Его здесь все знают.

— Так будет лучше, — спокойно ответила бабушка, — С хозяйством я уже не справлюсь, а помирать как Ева не хочу.

— Мне кажется, за ней должны были ухаживать наследники.

— Они и ухаживали: уложили в больницу и никого к ней не пускали. Она, говорят, в последние дни сильно за мной посылала.

— А ты бы пошла?

Бабушка отвернулась к окну и долго смотрела, как тополь стучит по стеклу своей мохнатой веткой. В тот миг она показалась мне маленькой, худенькой и немного растерянной. Где-то внутри, в глубине треснул стержень, державший ее у земли, у дома, у могилы сына. Впервые за восемьдесят лет эта гордая женщина покорилась судьбе. Ничто не могло сломить ее духа: ни гибель мужа, ни онкология, ни КГБ, с его звериными ухватками, ни даже смерть единственного сына, которого она любила со всей истинностью, на которую была способна. Ее убивала старость. Ледяными кольцами оплетала она ее хрупкое тело, высасывая из души остатки тепла.

— Не сердись, я поступила правильно. Так будет лучше для всех. Эти люди за мной не ухаживают, а значит, я им не надоем. А дом… пускай делают с ним, что хотят. Богдан обещал похоронить по-людски, а больше мне от них ничего и не надо.

— Я привезла твои любимые конфеты и детский крем, — я протянула бабушке пакет и маленький альбом для снимков «Полароид», — здесь фотографии Алисы.

— Алисы? Дай посмотреть! — и она с облегчением открыла альбом, — Хорошенькая, на кого похожа?

— Так сразу и не скажешь. Родилась в Кораблевых, а сейчас получается что-то среднее.

— Ты эти фотографии оставишь?

— Конечно, бери, я их тебе привезла.

Мы просидели до самого ужина, в мелочах и пустых разговорах спасаясь от прошлого. Когда народ потянулся в столовую, бабушка заволновалась:

— Когда твой поезд?

— Еще не знаю, буду ловить проходящий.

— Тогда беги на станцию. Летом с билетами плохо.

— Ничего, заночую в гостинице, будет повод прийти к тебе завтра. Смотри, тебе какая-то женщина машет.

— Соседка по комнате — хорошая женщина, тихая.

— Ну, все, тебе пора на ужин. Иди, а я поеду на вокзал.

— Пиши, не забывай! — попросила бабушка, обняла меня крепко, поцеловала в лоб.

Я прошла через холл и у самых дверей обернулась: она по-прежнему стояла у окна и смотрела мне вслед своим синим пронзительным взглядом.

Всю дорогу до Москвы я проспала под стук колес и грохот двери о мою боковую полку.

* * *

Москву накрыло, замело, запорошило тополиным пухом. С утра до ночи я чихала и кашляла, проклиная зловредный июнь и бессонные Митькины ночи. С Митькой что-то явно было не так: во сне он заговаривался и отвечал на мнимые звонки, спал целый день, а ближе к ночи просыпался, хватал рюкзак и убегал из дома. Я дождалась выходных, проследила, когда он проснется и задала прямой вопрос:

— Скажи, ты пьешь?

Митька демонстративно дыхнул мне в лицо:

— Решай сама.

— Пахнет сигаретами. Давно курить начал?

— Работа у нас такая! — буркнул он и отвернулся.

— Давай поговорим о твоей работе.

Митька напрягся:

— Это еще зачем?

— Затем, что я тебя почти не вижу. Затем, что у родителей мы не бываем, что каждый вечер ты исчезаешь и возвращаешься только под утро, затем, что у тебя усталый вид и проблемы со сном. Скажи мне, где ты работаешь и чем занимаешься? Почему ты все время торчишь на работе, а семью кормлю я?

Митька вспыхнул, швырнул с досадой пульт:

— Деньги поступают нерегулярно, я тебе тысячу раз объяснял. Моя работа связана с определенным риском, она не совсем легальна. Не нужно на меня давить! И нечего меня допрашивать!

— Если это криминал, я должна знать!

— Если возникнет опасность, ты обо всем узнаешь первой.

— Толку-то, Митя! У нас маленький ребенок. Тебе не понять, что значит для ребенка, когда к тебе в дом врываются с обыском!

— Успокойся, все под контролем, — процедил Митька и сделал жест, означавший, что тема закрыта.

От Митькиных ответов мне стало не по себе, и пару дней спустя я отправила Алису на Урал. Там в закрытом городе на берегу тайги она была в большей безопасности, чем здесь, под крылом непутевого Митьки.

Проводив Алису с бабкой на вокзал, я вернулась домой и начала ревизию вещей. Краснея и казня себя за подлость, я высыпала Митькин гардероб и приступила к шмону. Тут грянул телефон, я вздрогнула и выронила джинсы.

— Я жду ответа, — начал Александр.

— Саш, я еще не готова. Дело тонкое, нужно подумать, — меня еще крупно трясло.

— Прекращай демагогию! Чтобы в понедельник была на работе! Антону сейчас не до уговоров.

— Причем тут уговоры! — обиделась я.

— Вот и ладненько! До понедельника! — и он повесил трубку.

Не успела я собрать Митькины вещи, как явилась Валерия. Она была одета в светлый брючный костюм, выгодно оттенявший загар. На шее красовалась крупная нитка жемчуга, так шедшего к ее новой сумочке. Еще с порога я заметила нездоровый блеск ее глаз и порывистость жестов — Валерию явно распирала какая-то новость. Пока она крутилась у зеркала, я поставила чайник, достала печенье:

— Как отдохнули?

— Да уж, отдохнули…, - протянула Валерия.

— Что-то случилось?

Валерия бросила свой диалог с зеркалом и выпучила глаза:

— Только представь, с какими идиотками приходится общаться!

— Представляю.

Обидчивая Валерия не заметила сарказма — так страстно ей хотелось поделиться.

— Мы улетели на неделю раньше…

— Да, Сашка говорил…

— Так вот, три дня мы прожили нормально, а на четвертый день Амина спуталась с каким-то немцем. Ты не поверишь, бросила меня с детьми, а сама убежала на свидание.

— Ну и дела! И как она все это объяснила?

— Сказала, что никакой это не немец, а родственник из Ганновера. Нашла тоже родственника! Нет, я ее конечно предупреждала, отговаривала, все бесполезно! Ей, видите ли, нужно было с ним поговорить, узнать про тетку, про сестру… Представь себе, какой у них с Антоном был скандал?

— Постой, а кто же рассказал Антону?

Валерия слегка запнулась:

— Я рассказала Шурику. Такие вещи скрыть нельзя!

— Лера, а что, собственно, ты могла рассказать? Тебя же на этом свидании не было, — я смотрела на Леру и пыталась понять, что движет этим человеком.

— Было — не было, пускай теперь сами решают!

— Зачем тебе это?

— Что значит, зачем? Ты что, не понимаешь? Вести себя нужно прилично! — Валерия поджала губки, — Я тоже молчала, пока все само не раскрылось.

— Раскрылось?

— Как только приехали Шурик с Антоном. Ты представляешь, этот наглый немец при всех Амину хлопнул по плечу: «Привет, говорит, как дела?».

Я хмыкнула:

— Нормальная реакция здорового мужчины. Как раз доказывает, что ему нечего скрывать.

— Это тебе доказывает, а у Антона на этот счет другое мнение! — выпалила Валерия и принялась размешивать несуществующий сахар.

— И что теперь?

— Скандал, выяснения, испорченный отпуск… Но Амина хитрая, она выкрутится, — с досадой процедила Валерия. — Я вот чего пришла: ты не тяни с работой, у Антона без тебя проблем хватает, ему сейчас не до уговоров.

«Заботливая», — подумала я, а вслух произнесла:

— Мне дела нет до вашего Антона, а вот с работой придется решать — нужда зовет.

— Ага, — кивнула Валерия, явно не слушая. — Пойду домой, побуду с мамой, поддержу ее, как смогу. Они всю жизнь с Аминой на ножах, ну а теперь — совсем беда!

И смастерив скорбное личико, Валерия выпорхнула из-за стола.

Все выходные я промаялась сомнением, а в понедельник надела костюм и вышла на службу. Антон представил меня своему отделу, проводил до рабочего места.

— Будете трудиться в связке с нашим юристом-международником, — жизнерадостно сообщил он.

Вперед вышел выразительный брюнет, коротко кивнул и занял стол напротив.

Персонал тут же разошелся по комнатам, загудел компьютерами. Я уселась за стол, подергала ручки — некоторые ящики еще хранили следы моей предшественницы, которая на свою беду не знала языка и работала простой секретаршей.

— Теперь, — подумала я, перебирая папки, сваленные в кучу, — ее обязанности лягут на меня. Придется кофе подавать…и чай с печеньем…вот кошмар!».

Антон громко желал кому-то доброго утра, и в приоткрытую дверь я видела закатанный по локоть рукав его рубашки. Фискал за соседним столом бросал на меня строгие взгляды и рылся в бумагах, а я все больше ощущала себя дурой и бездельницей.

Наговорившись по телефону, Антон повесил трубку и вышел из кабинета:

— Работы будет много, — обнадежил он, — Видите шкаф?

— Даже два.

— Ваш — правый. Все делопроизводство — в вашем распоряжении. Левый шкаф Юрия Артамоныча, вам он не понадобится.

— У меня нет опыта работы в офисе, — призналась я, — тем более секретарем.

— Это дело наживное, и я вас не тороплю. Недели хватит? — и не дожидаясь ответа, он бодро зашагал в свой кабинет.

Фискал с усмешкой глянул в мою сторону и застучал клавиатурой. От нечего делать я помучила монитор бестолковыми командами, потом ввела пароль «Тошка» и тут же ощутила прилив сил и приступ беспородного нахальства.

— Ну, Артамоныч, стереги свой шкаф! — пробормотала я и выдвинулась к полкам, — Приступаю к работе!

В тот же миг зазвенел телефон. Я вернулась к столу, подняла трубку:

— Слушаю вас! — произнесла я, как можно любезней, но Артамоныч интенсивно замотал головой.

На том конце провода стальной женский голос потребовал Антона Дмитриевича.

— Соединяю, — прогнусавила я по-киношному и вывела звонок на кабинет начальника. Тот алекнул, помолчал, миролюбиво рассмеялся:

— Новенькая, а что делать? Да знает она… да выучит все… Ты даже не переживай!

— Жена, — прошептал Артамоныч, — А в дальнейшем здесь принята фраза «Альбатрос Трейдинг, добрый день!».

— Таки трейдинг? — не удержалась я.

— И даже альбатрос!

Первая неделя выдалась штормовой: я принимала факсы и с подстрочным переводом таскала их начальству, подшивала, фиксировала и составляла ответ; переводила контракты взад — вперед и снова подшивала, алекала на все лады и вежливо объясняла обиженным женским голосам, почему Антона Дмитрича все время нет на месте.

В конце недели ворох бумаг накрыл меня с головой. Ни пунктуальность, ни азарт, ни расторопность не спасали от той лавины документов, что ежеминутно выплевывали факсы, принтеры и прочие злодеи. Когда последний сотрудник, стукнув дверью, ускакал вниз по лестнице, я разложила бумаги по файлам, выключила компьютер и минут десять просидела, уставившись в одну точку.

— Ничего у меня не получается! — пожаловалась я книжному шкафу.

— Это не так, — услышала я ровный голос, — Я чувствую вашу поддержку. Меня ваша работа вполне устраивает.

В дверях стоял Антон с ключами от машины:

— Опять забыл бумаги!

Он прошел в кабинет и прокричал сквозь шум выдвигаемых ящиков:

— Хорошо, что не успел далеко отъехать! Ну вот и порядок, — он снова появился в дверях с увесистой папкой в руках, — И вообще, давай «на ты», а то уж слишком формально.

— Давай, — удивилась я, — если здесь так принято.

— Вот и отлично! — улыбнулся он, — И не переживай ты так, все у тебя получится!

И он умчался вниз, гулко топая в вечерней тишине.

Все лето фирма набирала обороты, а я отточенным движением приводила в порядок дела и мчалась на новые переговоры. В таком режиме пролетел июль, промелькнул август, и вот однажды, выглянув в окно, я поняла, что лето кончилось, и наступила странная осень.

Да, осень в том году была действительно странной: и погода, и окружающие вели себя чудно. Митька накупил мне кучу дорогих вещей: и деловой костюм, и шубу, и сапожки. В довершение ко всему он приволок флакон духов и поздравил меня «С днем листопада». Обалдев от всего этого изобилия, я нарядилась в обновки, накрасила губы и надушилась Шанелью. Алиса обошла меня, обнюхала и назвала космическим пришельцем. Валерия бросила все свои курсы и от безделья начала хандрить: она рассорила Антона со свекровью и попыталась выписать его из родительской квартиры. Странно вели себя все, включая правительство, расстрелявшее собственное гнездо с горбатого моста над древнею рекой.

Был обеденный перерыв, из кафешки уже тянуло кебабами, а мы с Артамонычем домучивали контракт. Хотелось есть, но в отличие от начальства, мы не могли сорваться на обед. Раз за разом я набирала Женеву и слушала короткие гудки. Открылась дверь, и в комнату вошла высокая худая женщина в затемненных очках. Я нацепила улыбку и приготовилась отвечать на вопросы. Как выяснилось, зря — дама молча прошла в кабинет начальника, покрутилась там с минуту, вернулась обратно и уставилась на наши с Артамонычем взъерошенные лица:

— Где шеф?

— Антон Дмитрич обедают, — ответила я, продолжая глупо улыбаться.

— В кафе его нет, — дама явно не спешила отвечать на мою улыбку.

— Сегодня они с братом обедают в «Серене», — я смутно ощущала право визитерши на информацию о братьях.

— Ах, вот как? — удивилась та, и гордо поплыла из комнаты.

— Жена, — ухмыльнулся Артамоныч.

— Строгая и неприветливая, — буркнула я сквозь гудки.

— Я слышала! — крикнула длинная тетка из самых глубин коридора.

Я ткнула пальцем в сторону двери и прошептала:

— Еще и ушастая!

Артамоныч приложил ладони к ушам, изображая слона, и так же молча произнес:

— А я все видела!

Тут мы оба не удержались и прыснули в голос.

Жена Антона навещала нас часто, и очень скоро я научилась узнавать ее по шагам. Моложавая и эффектная она страстно желала казаться светской, но выглядела простовато из-за своей хронической возбужденности. К нам, рядовым сотрудникам она относилась благосклонно, немного снисходительно и чуточку кокетливо. Со временем конфуз нашей первой встречи стерся из памяти, и мы с Артамонычем перестали корчить рожи за ее спиной.

Октябрь прокатился кровавыми всполохами.

Мятежные гимны накрыли страну. Москва потонула в слезах и дожде.

За окнами лило, ветер ныл и швырялся листвой. Ветки секли запотевшие окна, с набережной долетал протяжный стон машин. Порыв то усиливался, то затихал, давая передышку истерзанным ветвям. Рабочий день давно закончился, умолкли голоса, затихли двери, мир погрузился в шум дождя. При свете настольной лампы я дописывала письмо бабушке, подозревая, что дома этого сделать не удастся, потому что Алиса немедленно усадит меня за книжку или утащит играть. В моменты затишья я вскакивала с места, но тут же представляла себя под дождем в холодном темном переулке, и обреченно вздохнув, возвращалась за стол. Было жаль новых сапог, а от мыслей о мокрой одежде кидало в озноб.

Ветер стенал, распалялся все больше, пока не завыл, словно раненный зверь и не захлебнулся, дойдя до высшей точки. Все шумы разом стихли, и в наступившей тишине я четко расслышала чьи-то шаги. Шаги приблизились и смолкли, а секунду спустя на пороге возник Антон. Он протопал за стол Артамоныча, открыл свой кейс и выудил на свет бутылку коньяка.

— Как жизнь? — последовал мудрый вопрос.

— Жизнь прожита не зря! — ответила я, разглядывая сильно початую бутылку.

— Стаканы неси! — коротко приказал Антон.

— Сколько?

Он оглядел пустую комнату и, совершив математический подвиг, уверенно произнес:

— Два.

Я выставила два бокала и нехотя выложила на блюдце покусанную плитку шоколада.

— Выпьем немедленно! — пригрозил Антон.

— В такую погоду можно и медленно.

Он плеснул в бокалы, и молча опрокинул свой, не тратя времени на тост.

— А знаешь, у меня машину угнали…

— Жалость-то какая! — искренне посочувствовала я, — Это ж теперь пешком да по такой погоде!

Я быстро спохватилась, понимая, что несу чушь, сравнивая бытовые неудобства с потерей боевого коня.

— В Гаи ходил?

— Всех ментов на уши поставил, — устало произнес Антон, — Ты не торопишься? Посиди со мной.

— Посижу. Все равно под дождем мокнуть, так хоть напьюсь и не замерзну.

— Намек понял! — Антон вскочил с места и с готовностью освежил мой бокал.

Глядя в его отрешенное лицо, я уже поверила, что весь шоколад достанется мне, но в этот момент он сгреб его с блюдца, сунул в рот и с хрустом покончил со всеми надеждами.

— Как тебе у меня работается? — спросил он по-отцовски.

— Работы много, зато оклад небольшой.

— Ты молодец, справляешься! А оклад я тебе повышу.

— Отличное решение, главное, не забудь о нем завтра.

— Я о тебе никогда не забуду! — поклялся Антон и вытянул шею в поисках новой плитки.

— Нету больше! — тявкнула я и достала жвачку.

В комнату заглянул Александр. Увидел нас, покачал головой:

— Спаиваем подчиненных?

— Подчиненные спиваются добровольно, — вступилась я за начальника.

— А ты, подчиненная, собирайся домой, — велел Александр.

Антон возмутился:

— Куда это ты моего собутыльника увозишь?

— Собутыльнику к детям пора, а ты давай, вызывай такси! — и Александр решительно придвинул телефон.

— Ребята, возьмите меня с собой, мне одному сидеть скучно, — взмолился Антон.

— Иди домой, а то Амине позвоню! — пригрозил Александр.

— Жене не надо! Жена пусть дома ждет, у меня сегодня большая программа, — и Антон вылил в бокал остатки коньяка.

Александр рассмеялся:

— Какая там программа? Ты на улице был?

— Бывал, — ответил Антон и поежился.

— В такси и домой!

Александр хлопнул брата по плечу и обернулся ко мне:

— Ника, на выход!

Я побросала вещи в сумку и помахала Антону рукой, тот огорченно вздохнул и поднял трубку телефона.

К большому удивлению машину отыскали. Несколько дней Антон вылизывал свою «девятку», а потом вдруг приехал на новом СААБе.

Октябрь прошелестел листвой и тихо, не прощаясь, растворился за первыми ночными заморозками.

Позднее солнце с трудом пробивалось сквозь дымку, его холодные лучи не радовали и не грели. Мороз еще не успел подернуть ржавчиной листву, и она стелилась пестрым лохматым веером, шуршала под колесами машин. Артамоныч увлеченно ваял контракт, я рассматривала прилипший к окну желтый лист, начальство стучало карандашиком по столу, вынашивая планы грандиозной сделки. В создавшейся атмосфере телефонный звонок прозвучал словно выстрел, и Антон, забыв про статус, первым поднял трубку. Какое-то время он молча слушал, потом сорвался с места и выбежал из кабинета. Мы с Артамонычем переглянулись и вернулись каждый к своему занятию.

Первая половина дня прошла без приключений, а ближе к обеду проснулась Европа и тут же дала о себе знать целой серией звонков. Вслед за звонками полезли длинные языки факсов, народ выстроился в очередь за подписью.

С отчаяния я набрала Александра.

— Антона не жди! — отрезал он.

— А что нам делать со всей этой канцелярией? Мы тонем в факсах, Женева обрывает телефон, менеджеры задают вопросы, а мы не знаем, что им отвечать.

— Сейчас поднимусь, помогу разобрать самое срочное, — пообещал Александр.

Артамоныч взял со стола зажигалку и вышел из комнаты, я покопалась в столе и включила компьютерную игру. Александр все не шел, и я успела победить целую дюжину монстров, когда Артамоныч влетел в кабинет, дыша никотином и вестями:

— У Антона ограбили квартиру. Жена ввязалась в драку, теперь лежит в больнице.

Я ошарашено захлопала глазами:

— Кажется, у нашего шефа нелады с мирозданьем. Или черная полоса?

— Сейчас у всех нелады с мирозданьем, — весомо заметил Артамоныч, — но у Антона они какие-то глобальные.

Вошел Александр:

— Самые срочные факсы, договора на подпись!

Мы засуетились, зашуршали бумажками и совершенно выпали из реальности. Опомнились через час, когда за Александром закрылась дверь, а мы так и не задали ему ни одного вопроса о судьбе Антона.

Два дня мы сиротами бились над контрактом. Казалось, все нас бросили на произвол судьбы и факсов, а в пятницу утром явился Антон, привычно бодрый и веселый. Без лишних слов он приступил к делам, и до самого вечера мы заносили хвосты, объяснялись с Женевой, отвечали на письма, принимали посетителей и разгребали текучку. День получился настолько ударным, что не дождавшись шести, Артамоныч сбежал, оставив на столе пустую пачку сигарет да чашку остывшего кофе. Следом за Артамонычем уехал и Антон. Я шумно втянула носом кофейно-табачный букет и придвинула свежую стопку бумаг. Когда последний факс обрел свой перевод, в дверях появился Антон. Он уверенно прошел на место Артамоныча, сдвинул папки на край стола, а на их место водрузил бутылку «Мартеля».

— Не торопишься? — произнес он, скорей, утвердительно.

Я догадалась:

— Опять будем пьянствовать?

— Будем, — обнадежил он и присовокупил к бутылке увесистый пакет.

Пока я протирала бокалы, он извлек из пакета яблоки, лимон и коробку конфет.

— Я помню, как в прошлый раз ты пыталась зажать закуску. Вот, держи, и ни в чем себе не отказывай!

С этими словами он вынул из пакета большую плитку шоколада.

— Спасибо, господин начальник, а теперь, следуя доброй традиции, давайте повышать оклад.

— Не так часто, — возмутился он, — бери пока шоколадом.

— А в прошлый раз повысили, — заныла я.

— В прошлый раз мне машину вернули.

— А в этот раз ничего не вернули?

— Нет, — поставил он точку на всех разговорах.

Я смирилась с судьбой и даже помыла яблоки.

— Сегодня напиваться будем культурно, — пригрозил Антон, — поговорим о книжках, которые ты читаешь, потом объяснишь, зачем обозвала компьютер Тошкой, ну и в конце программы расскажешь, как познакомилась с Сашкой.

— Ух ты! — поразилась я, — Домой не пойдем?

— Это как карта ляжет, — ответил он и налил по первой, — Давай, колись, зачем мое имя на компьютер повесила?

— С чего ты взял, что оно твое?

— Так ведь Тошка…

— Это ты для брата Тошка, для жены, для Эллы своей Ильиничны. А для меня ты — господин начальник Денисов.

— Тогда не понял, — обиделся он.

— Тошкой зовут мою кошку-бандитку, арбатскую нечисть, которая терроризирует мой дом.

— Ну и дела… А зачем кошку моим именем назвала?

— Из лести! — процедила я.

— Тогда рассказывай, чего читаешь, — и он налил по новой.

Следующие пять порций коньяка я докладала про Кастанеду, про измененное сознание, нагваль и тональ. Когда бутылка подошла к середине, Антон начал понимать все про точку сборки и даже чуточку занагвалил.

— По регламенту у нас Сашка, — напомнила я, когда «место без жалости» к спиртному было успешно пройдено обоими.

Антон нахмурился:

— Лерка, подружка твоя, взялась выписывать меня из квартиры. Вот не сидится ей без интриг! Большей стервы в жизни не встречал!

Мне стало обидно за Валерию, которая, как мне казалось, на стерву пока не тянула. Так мелкая пакостница, интриганка, но не стерва. И я решила заступиться, чувствуя, как волна пьяной любви к человечеству подкатывает к горлу.

— Ты хоть знаешь, какая она ученица! Таких учениц и на свете-то не бывает!

— Это точно!

— А как она любит учиться! И вообще — это светлый, добрый человек, — меня уже несло по следам Остапа.

— Стоп, стоп, стоп! Вот с этого места поподробней, — вступил в дискуссию Антон, — Во-первых, никакая она не ученица, а проныра, — и в ответ на мой возмущенный жест, добавил, — У тебя есть соседка по имени Маша, так вот она за Лерку делает уроки. Нашла мне тоже ученицу! На самом деле, английский ты преподаешь доценту МГУ. Кстати, доцент тебе за это благодарен.

Я поразилась:

— Офигеть! Зачем ей это надо? Зачем платить за уроки, которые …, - я силилась найти определение той деятельности, что развернула Лера за моей спиной.

— Не напрягайся, ты не одинока, — усмехнулся Антон, — Она таким образом целое МГИМО дурачила.

В ответ я кисло улыбнулась и небрежно махнула рукой.

— Ну, с этими точно не выйдет!

— Вот тут ты права на все сто, — согласился Антон.

— Что ты имеешь в виду?

— Выпустили девушку твою на вольные хлеба.

— Допрыгалась, бестия! — констатировала я, заталкивая в рот довольно крупный кусок шоколада.

— Светлый человек, гений лингвистики! — скривился Антон.

Мне стало стыдно за свою наивность, я хитро посмотрела на Антона и с вызовом произнесла:

— В отличие от некоторых она знает Past Perfect!

— А это, между прочим, твоя вина, — завелся Антон, — Я тебя с каким условием брал на работу, а ну-ка вспомни!

— С условием совместного распития? — предположила я.

— Вот — вот, а еще обзывается! — прищурился Антон и потянулся за бутылкой.

— Опять закладываете пьянство за воротник! — в дверях стоял Александр и с видом нарколога озирал картину нашего морального падения.

— У нас уик-энд, — сообщил Антон и поднял бокал.

— Уик — чего? — переспросил Александр с поросячьим акцентом, и не дав нам опомниться, перешел в наступление, — Так вот как ты учишь английский язык!

— Ой, только не надо завидовать! Между прочим, у такого способа обучения есть масса преимуществ. Тащи бокал, буду делиться опытом.

Александр покачал головой:

— Нет, я к Лерчику еду — у нас сегодня праздничный ужин.

— По поводу?

— По поводу дня рождения твоей матери, болван!

Антон закрыл глаза и хлопнул себя по лбу.

— Пить надо меньше! — рассмеялся Александр.

— Так я же как раз по этому поводу! — сказал Антон и сунул в рот сразу пару конфет.

— Ника, на выход! — скомандовал Александр, — А тебя, алкаш, ждем завтра к обеду.

Я поднялась со стула, виновато посмотрела на Антона:

— Мне и правда пора. Если не поеду с Сашкой, придется тащиться на метро и отравлять вагон коньячными парами.

— Опять оставил меня без собутыльника! — проворчал Антон, — Ладно, иди и привет передавай.

— Кому? — удивилась я.

— Кому — кому, Тошке своей, — вздохнул Антон и закрыл недопитое зелье.

На выходных Москву накрыл первый снег, а бедный Альбатрос накрыла кучка чокнутых дизайнеров. В припадке авангардизма, эти модельеры от сохи повесили нам траурные шторы и облачили мебель в надгробные тона.

Первым моим желанием было перекреститься и немедленно впасть в уныние, поскольку теперь наш офис напоминал бюро похоронных услуг, а черные банты, внушали скорбь и сопричастность.

Исполненная чувств, я тихо просочилась на рабочее место и приняла позу немого сострадания.

Через минуту в комнату влетел Антон. Он замер на пороге, огляделся и мрачно произнес: «Кого хороним?».

Артамоныч, явившийся следом, напрягся, открыл было рот, но промолчал — как-то бочком протиснулся на место и долго не решался присесть в столь трудный для конторы час.

Когда прибыла делегация из Джакарты, мы уже немного освоились и даже начали шутить на тему пессимизма.

Два мальчикообразных господина и долговязый рыжий переводчик расположились в депрессивных креслах, уставились на черные банты.

Антон при виде гостей сразу сделался важным и повелел дать чаю и конфет.

Визитеры открыли рот, залопотали детскими голосами, а переводчик Кузя начал бойко объяснять нам чаянья гостей, их неукротимое желание осчастливить нас дарами острова Калимантан. Я разливала чай, а сама прислушивалась к их чудному диалекту, но чем дольше я слушала, тем больше удивлялась — то тут, то там выскакивали знакомые созвучия, слова и даже фразы.

«Мать честная!» — дошло до меня, — «Так это же английский!».

Мысль обдала кипятком и неприятно осела внизу живота. Кузя начал переводить Антона и последние сомнения лопнули, как льдинки в жаркий день.

Я тщетно напрягала слух, пытаясь уловить акцент индонезийцев… и понимала только Кузю. Господа из Джакарты шепелявили и подсвистывали в самых неожиданных местах, выдавали бредовые интонации и гарантированно отказывали мне в доступе в свой лингвистический мир.

Дверь тихонько открылась, и в комнату вошел седой красавец с профилем Тюдоров.

— Позвольте представить вам господина Фонтанна, нашего британского партнера, — прокаркал Кузя.

Британец извинился за опоздание, цветасто описал визит в наш дивный кафетерий и даже похвалил напиток под названием «отвертка».

Я за него порадовалась:

«Молодец партнер, не заморачивается переговорами, живет на полную катушку!».

Партнер подкрался ко мне и на ласкающем валлийском пропел о том, что хочет насладиться видом Третьяковки. Я подвела его к окну, ткнула пальцем в реставрационное безобразие и приготовилась к возгласу разочарования, но вместо этого, замечательный валлиец расплылся в улыбке и радостно изрек:

— Please, be my guide and show me every single sight!

Я с тоской посмотрела на теплую компанию переговорщиков и кротко проблеяла:

— If I could…

— Why not?

Пришлось поведать дорогому гостю о том, что с завтрашнего дня сижу на выставке кондитерских изделий и путеводной звездой его быть не могу.

— I am a great authority on sweets! — промурлыкал валлиец.

* * *

Ангар гудел и колыхался. В воздухе витал горьковатый привкус кофе, от прилавков тянулся вязкий шлейф корицы. Участники раскладывали образцы, оформляли стенды, проверяли готовность своих павильонов. Конкуренты шныряли вдоль прилавков, вынюхивали секреты и переманивали клиентов. Покупатели бродили по залу в поисках товара.

Часы летели шоколадным вихрем, аромат ванили надежно впитывался в поры, оседал на одежде, на волосах, и даже вернувшись домой, я продолжала чувствовать себя гигантской плиткой шоколада…

Уже на пороге Алиса обнюхала меня и потребовала пошлину. Я высыпала весь трофей на стол, и бабка с криками про диатез кинулась рассовывать его по тайникам. Алиса быстро набила карманы, юркнула под стол и зашуршала фантиком. Вскоре оттуда вылетела первая бумажка. Тошка погнала ее по коридору, а через мгновение мы услышали глухой удар о стену.

— Не вписалась! — констатировала Алиса и выкинула следующий фантик.

Я залезла в ванну и почувствовала, как воздух вокруг меня наполнился тягучим ароматом миндаля…

Всю ночь мне снились шоколадные пирамиды, ориентированные на западного потребителя, бисквиты и коржи, залитые глазурью, горы конфет и барханы какао, а над всем этим кондитерским Вавилоном кружил вселенский дракон по имени Гидрогенизация и норовил тяпнуть меня за ухо. Постепенно рокот усилился, карамельная глыба осыпалась мне на грудь, а дракон штопором пошел на таран. Я вынырнула из приторного марева и снова очутилась на кровати: Тошка лежала у меня на груди и тарахтела мне в самое ухо. Урча и подрагивая, она, кажется, наблюдала один из самых занимательных кошачьих снов.

Я поднялась, и Тошка выпустила когти, стараясь уцепиться за пижаму. Мягкий прыжок — и она на полу, как ни в чем не бывало, умывает свою заспанную мордочку.

Стукнула входная дверь, и два глухих удара возвестили о том, что Митька скинул ботинки. Он прошлепал на кухню, и вскоре оттуда донесся шум воды, грохот чайника, шипенье капель о плиту и хаотичное движение стульев.

Тошка бросила умываться и затрусила на звук. Митька тут же начал объяснять ей сложные финансовые схемы, а я повернулась на другой бок и провалилась в очередной корично-гвоздичный сюжет.

Утро встретило студеной синевой, узорами на окнах и хрустальным скрипом ветвей.

На остановке в общем ритме толпа выстукивала дробь. Троллейбус, пыхтя и отдуваясь, полз вверх по улице. Заметив транспорт, народ всколыхнулся, подался вперед, сзади насела грудастая тетка: она навалилась всем телом, уперлась подбородком мне в плечо, наддала пышной грудью. Ноги мои опасно заскользили, я покатилась под колеса, хватая рукой пустоту. «Кажется, все!», — пронеслось в голове, но тут чьи-то руки схватили меня за шубу и под дружный «ах!» выдернули на тротуар.

— Держись! — услышала я рядом, а в следующий миг толпа, давясь и охая, хлынула к дверям. Меня внесло в троллейбус и пришлепнуло к чьей-то мохнатой спине. Совершив кишечный спазм, троллейбус дрогнул, ухнул и тронулся с места. Полуживая, с клочком воротника в зубах, я проехала пять остановок. У метро троллейбус вырвало и, разом опустев, он налегке помчался к Соколу. Матерясь и отплевываясь, я опустилась на скамейку. Молодой человек, проскакал мимо меня, размахивая пуговицей:

— Трофейная! — крикнул он и нырнул в переход, и пуговица, спасшая мне жизнь, уехала с веселым незнакомцем.

Пунцовая от холода, я завалилась в павильон:

— Кофеин внутривенно!

— Откуда ты, деточка? — проворковал Ираклий Самуэлевич — любовь российской кондитерки.

— Из троллейбуса!

Я распахнула шубу, демонстрируя вырванный клок и отсутствие пуговицы.

— Жалко шубу! — завздыхали соседние павильоны.

— Жалко не шубу, жалко мужчин, которые позволяют такой девушке ездить общественным транспортом! — нахмурился Ираклий Самуэлевич.

Я чмокнула его в щеку и побежала в буфет.

Вокруг полным ходом шла подготовка к новому дню. Шоколадницы суетились у прилавков:.

Девочки из Самары украшали стенд и игриво поглядывали на Вовку Кулешова, нашего коммерческого директора, записного красавца, альбатроса и человека…

«Красный Октябрь» винтами выкладывал плитки.

«Бабаевка» расставляла шоколадных зайцев, а «Большевик» — мастерил сладкие домики, похожие на теремки.

Ираклий Самуэлевич обошел свой павильон, сделал несколько замечаний, глянул на часы, взял пальто из рук водителя и зашагал на выход.

Я улыбнулась ему вслед, толкнула Вовку в бок:

— Смотри, тебе «Волжанка» машет. Сгоняй, они конфет дадут…

Похоже, Вовка был не в духе:

— Смотреть не могу на конфеты! Они у меня уже во где сидят!

— А ты не ешь — отдай товарищам, — предложила я.

Вовка явно не спешил на зов самарских шоколадниц. Время шло, а вместе с ним таяли надежды на улов. Я наклонилась к Вовкиному уху:

— Ты их грильяж уже видел?

— Нет, а что?

— Нерядовая продукция! Стоит того, чтобы поднять свой зад и сделать несколько шагов.

Вовка нехотя оторвался от стула:

— Сейчас посмотрим, что там за грильяж!

Минут через двадцать хлынули первые гости. Завидев клиента, Вовка оживился, взбодрился и преобразился. Старик Кулешов отлично знал, что сказочно хорош и бессовестно этим пользовался. Он заводил разговор о погоде, незаметно переводил его в нужное русло, и не дав опомниться, завязывал деловые отношения. Под ревнивые взгляды технологов Вовка баюкал доверчивых клиенток и получал от них все, что хотел.

Моя работа начиналась с полудня, когда продрав глаза, заморский десант выползал на охоту. Большая часть ограничивалась простой разведкой, но были и те, кто серьезно изучал возможности рынка. И те и другие бесцеремонно совали нам брошюры и визитки, коих к концу дня скапливалась целая коробка. Начальство визитки просматривало, полюбившиеся оставляло себе.

Все утро Кулешов наводил мосты, а я пополняла запасы конфет, предчувствуя безбедное новогоднее застолье.

Ровно в час в компании своих восточных друзей явился и Дэннис Фонтанна. Он подхватил меня под руку и увлек за собой. И снова я не ошиблась на его счет — никаким товаром он не интересовался, образцов не смотрел и брошюр не читал — он без умолку рассказывал мне анекдоты и нарезал круги с резвостью арабского скакуна. Антон, завидев наш юбилейный дуэт, покачал головой и при первом же случае устроил мне разнос за самоволку.

— Это все он, — заныла я, — неугомонный агент ее Величества! Он все время меня подставляет!

— Сейчас мы заберем этого Бонда обедать, а ты займешься менее восторженными посетителями.

С этими словами он хлопнул Кузю по спине, отчего тот сделался красным и громко закашлялся. Уже через минуту расстроенный Дэннис в составе делегации отбыл на кормежку.

С уходом начальства жизнь снова наладилась. До самого вечера мы с Вовкой пили кофе, охмуряли клиентов, лопали сладости и складывали визитки в коробку из-под какао.

Антон явился на закате.

— В Альбатросе завал, возвращаемся в офисе, — констатировал он.

— Что, факсы заели? — злорадно улыбнулась я.

— Не то слово! Жду тебя завтра на рабочем месте.

Не дойдя до дверей, он обернулся:

— Ираклий говорит, тебя сегодня сильно потрепали.

Совсем не хотелось выглядеть сироткой, и я беззаботно улыбнулась:

— Какая-то тетка столкнула меня под колеса, но бдительная общественность спасла мне жизнь.

— Ну ты даешь! — Антон посмотрел на часы, — Собирайся, отвезу тебя домой.

Я покачала головой:

— Не нужно. Доберусь сама — час пик прошел, троллейбусы идут пустые.

Антон снял с вешалки мою израненную шубу:

— Не обсуждается, на выход!

После густой ванильной атмосферы морозный воздух струился чистым родником. Белая кисея искрилась в свете фонарей, слепила фары, обжигала лица.

Сквозь снежную завесу город казался призрачным и зыбким.

Ветер слагал свою сумеречную сагу, ей вторил вой далеких северных собратьев.

Пока Антон сметал с машины снег, я топталась в снегу и напевала про sweet harmony.

— Поедем домой или еще попоем? — поинтересовался Антон, и я послушно села в машину.

СААБ вздохнул и заскользил по снежным переулкам, свернул на Шмитовский, а там — на Шелепиху. Дома остались позади, с обеих сторон потянулся забор и старые кирпичные постройки. Дорога была совершенно пуста, и лишь однажды навстречу выскочил заблудший агрегат с подбитым левым глазом. Наконец, виражи закончились, и мы выкатились на прямую. Здесь стали попадаться автобусы и подснежники на приколе.

Снег толстым слоем выстилал нам путь, уличные часы из-под тяжелой белой шапки показывали половину чего-то.

Мы остановились на светофоре.

— Уже половина, — усмехнулась я.

— Половина чего? — отозвался Антон.

— Просто половина. Прямо как в поэме: мы дети полдороги.

— Мы дети светофоров и плохих дорог, — вздохнул Антон и включил передачу. Светофор оказался сломанным.

У дома мы остановились. Я подсмотрела на окна — в них горел свет.

— Муж ждет? — догадался Антон.

— Ага, обождался, — скривилась я, — Ну, до свидания. Спасибо, что довез!

— И это все? — протянул он разочарованно.

— Ладно, шеф, сколько с меня?

— Беги домой, — усмехнулся Антон, — и не опаздывай на работу! И береги пуговицы! — крикнул он в окно.

Машина развернулась и зашелестела вдоль улицы. Вдали раздался вой сирены.

Я разувалась в прихожей, когда из кухни вышла Марго:

— Думала, не дождусь. У тебя что, был скользкий выход?

— Не поверишь, тащусь с работы, — улыбнулась я.

— Маньячка! Я уже начала о тебе хорошо думать. А где твой муж?

— Вот у него, похоже, скользкий приход.

— Ты это серьезно?

— Боюсь, что да. Не знаю, что с ним происходит.

— Ну и дела! А я пришла проститься. С Алиской уже поболтала, с Ниночкой Петровной пообщалась, посмотрела, как она твою дочь пинками гонит спать, а та орет, что не заснет без маминых конфет.

— Так вот же он, грильяж! — я вытащила из сумки кулешовский пакет.

— Опомнись, кума, дитя твое спит! Ты же не станешь будить ее ради конфет?

— Что-то я совсем заработалась. Кофе?

— Давай, по маленькой.

Я поставила чайник, Марго села за стол и уставилась в окно на падающий снег:

— Завтра днем улетаю в Канаду. Если все получится, обратно не вернусь.

— Ты что, серьезно?

— Более чем. Документы подготовила, взятки раздала. Вылизала задницы всем бюрократам и шавкам, чтобы не тявкали в мою сторону.

— Ты едешь по работе?

— В первом приближении. Но я буду не я, если не выйду там замуж, — в глазах Марго появились знакомые чертики.

— Времени хватит?

— Лиланд уже разместил мое фото в местном брачном агентстве.

— Погоди, это что, твой канадский любовник разводит там деятельность? Что же он сам на тебе не женится? — удивилась я.

— Допустим, он женат, ну а кто ему мешает помочь боевой подруге?

— Высокие отношения! — вздохнула я.

Чайник уже надрывался, заполняя кухню густым белесым паром.

— Нормальный мужик, со здоровой психикой! — усмехнулась Марго, — Это не русский Васек, готовый бить морду за каждый твой взгляд.

До меня с опозданием дошел смысл ее слов.

— Так что, ты больше не приедешь?

— Я сказала, что не вернусь. Э, кума, ты же лингвист, чувствуй разницу! Приехать мне скорей всего придется. Все равно подготовленных документов не хватит, жопой чувствую, да и родители в Красноярске коммунизм достраивают.

— Тогда увидимся? — в моем голосе прозвучала почти детская надежда.

— А я еще не ухожу! — заржала Марго и достала из сумочки пачку сигарет.

Мы просидели допоздна, и я все норовила оставить Марго ночевать, но ей хотелось провести эту ночь в своей квартире, хоть и съемной, но привычной. Видимо, перед тем как круто развернуть свою жизнь, ей был необходим последний глоток постоянства. А может, она еще раз должна была убедить себя в правильности выбора, до конца вкусив вид обшарпанных стен и беспросветной Ленинградки за окном. Она все твердила про несобранные чемоданы, а сама рвалась в тот мир, где все ужасное и несправедливое уже произошло, где жесткие подушки хранили запах слез, а зеркала немую горечь отражений; в мир, пропитанный болью и страхом и оставшийся, как она верила, в жутком прошлом. Она должна была уехать не от друзей, не из гостей, а именно оттуда, из этого самого прошлого, воплощением которого стала однокомнатная квартирка на Ленинградском проспекте, где ее бросали, обманывали, предавали и продавали друг дружке достойные сыны своего отечества.

— Неужели завтра я увижу свет? — сказала она на прощанье.

— Ты имеешь в виду мир?

— Я имею в виду жизнь.

Утро ознаменовалось болью в голове и синяками вокруг глаз. Сказалась бессонная ночь, отъезд Марго и тревога за Митьку. Его приход я пропустила, но под утро сквозь сон услышала, как он говорит по телефону. Мне стало любопытно, кому он звонит в такую рань, поэтому я высунула руку из-под одеяла и сняла параллельную трубку. И что же я услышала? — Скрипучий Митькин голос и монотонные гудки, которым он усердно возражал.

На работе был полный завал, точь-в-точь как обещал Антон. Я металась от факса к компьютеру, от кабинета к кабинету и отовсюду возвращалась с новой кипой бумаг. Мысленно завидуя писаному Вовке, я вспоминала наш размеренный выставочный быт, добрые глаза Ираклия Самуэлевича и смешливых волжанок с их знаменитым грильяжем.

— Прекращай самодеятельность! — недовольный голос Антона вернул меня на землю.

Я посмотрела на факс, потом на Антона.

— Кто давал указания писать FOB? В порту сама разгружать будешь?

— Виновата, исправлюсь, — вспыхнула я, надулась и села править текст.

Обедать не пошла — аппетит пропал начисто. Когда Артамоныч ушел жевать баранину, я позвонила домой и расстроилась окончательно: Алиса обожглась о плиту и ревела во все горло. Бабка как всегда металась по дому, не зная, что делать. Митька традиционно спал. Я повесила трубку и уставилась в пол.

— Неважно выглядишь, ступай домой, — крикнул Антон из своего кабинета.

Я привела в порядок стол, выключила компьютер и занесла Антону готовые бумаги. Он пробежался по листку, поднял глаза:

— Уходишь?

— Но ты же сам…

— Сижу и думаю, зачем я это сделал? Ты не представляешь, как мне не хочется тебя отпускать.

— Я все доделаю, клянусь!

— Я не об этом, — устало произнес Антон и уткнулся в бумаги.

Я постояла минуту-другую и вышла, не дождавшись объяснений.

У самого подъезда я встретила понуро бредущего Митьку.

— Ты не спишь?

— Поспишь тут, когда все вокруг орут и воют, — проскрипел он, — Вот решил купить елку.

— Это ты здоров придумал! Давай выбирать вместе?

— Давай, будешь консультантом по мохнатым.

Мы прошли метров сто, и тут я вспомнила:

— Как там Алиса?

— Только забудет про палец, бабка тут же про него напоминает, — усмехнулся Митька, явно раздраженный тем, что его подняли в такую рань.

Рабочий день был в самом разгаре, но у елочного базара толпился народ. Гигантские пучки из куцых елок подпирали ограду, повсюду на земле валялись сломанные ветки. Красноносая торговка подсчитала выручку. Не долго думая, мы выбрали ель полохматей и веселенькую веточку в придачу.

— Мить, — вспомнила я, пока он расплачивался, — у нас завтра в «Праге» новогодний ужин, все будут со своими половинами.

— Во сколько?

— В семь. Пойдешь? — спросила я с надеждой.

— Это обязательно? Ты ведь знаешь, я не танцую.

— А мы и не будем, — произнесла я примирительно, — послушаем музыку, на других поглядим.

— Ладно, — сдался Митька, — Погладь мне белую рубашку.

Вечером в нашем доме светилась елочка. Алиса пела, забравшись под самые ветки, а подлая Тошка раскачивала игрушки и с любопытством смотрела, как со звуком «дзинь» они бьются об пол и превращаются в блестящий мусор. На кухне тайком от всех я заворачивала подарки и клеила к ним ярлычки. На «Люсе Николаевне» зазвонил телефон — Эльф поздравил меня с наступающим, а я рассказала ему про выставку, про сегодняшний полу-отгул, про оторванную пуговицу и гнусное поведение домашнего питомца. История с Тошкой его развеселила, он расслабился и даже описал свою поездку в Лондон.

— Привез тебе подарок и уже неделю катаюсь вокруг «Альбатроса», а ты оказывается, сидишь на выставке и давишься в общественном транспорте, — упрекнул меня Эльф.

— Прости, забыла предупредить — ухожу рано, прихожу поздно, падаю замертво. С этой работой совсем потеряла счет времени.

— Поверь, мне тоже неловко надоедать твоей маме звонками, — ответил он миролюбиво, — Так что давай уж как-нибудь договоримся.

— Прости, потом перезвоню! — крикнула я на бегу, потому что из комнаты донесся громкий хохот Алисы, означавший, что Тошка совершила нечто особенно эффектное.

Картина полностью оправдала мои ожидания.

Вся в мишуре с дождем на ушах, Тошка летала по комнате, норовя опрокинуть елку. Алиса лежала под деревом и дрыгала ножками. Бабка пыталась поймать серпантин и все туже затягивала узел на Тошкиной лапе. На новом вираже Тошка влепилась в балконную дверь, коротко хрюкнула и села на хвост. Мне удалось подхватить ее на руки и снять с головы золотое гнездо. Лапу распутывали уже всей семьей под злобное шипенье несостоявшейся снегурки. Освобожденный зверь забился под диван и сидел там до тех пор, пока на кухне не открыли холодильник.

Этой ночью я спала одна — Тошка меня презирала, а с утра пораньше выклянчила кусок колбасы и, довольная, свернулась калачиком на моей еще теплой постели.

Омлет еще не подошел, а в доме уже началась возня.

— Кому чай, кому кофе? — крикнула я с кухни.

Ответа не последовало, и я поняла, что Митька крепко спит, а остальные просто не слышат.

Я заглянула в комнату, но Митьки там не обнаружила, зато обнаружила на кресле красивое черное платье.

Дверь шкафа отворилась, и Митька с Алисой вывалились наружу.

— Не нашла! Не нашла! — закричала Алиса, а Митька павлином прошелся по комнате и замер, ожидая похвалы.

— Это мне?

— Сегодня вечером ты будешь лучше всех, — произнес он гордо.

— Вот это да!

Не отводя от платья восхищенных глаз, я стянула пижаму.

Алиса в предвкушении забралась на диван, поджала ножки и приготовилась хлопать. Митька пристроился рядом.

Я надела платье, сделала несколько светских проходов и маленький изящный реверанс. Митька охотно зааплодировал, Алиса закричала «Браво!».

Мать выползла на шум, презрительно поморщилась:

— Деньги девать некуда! Лучше бы ребенку игрушку купили!

Алиса покосилась на забитый игрушками шкаф и спрыгнула с дивана:

— Мама тоже хорошая девочка, ей тоже полагаются игрушки! — проворчала она и прижалась ко мне.

Ближе к вечеру начались сборы: Митька надел костюм и начал войну с галстуком, Алиса увидела, что я крашу ресницы, залезла ко мне на колени и принялась заглядывать то в один глаз, то в другой, сверяя увиденное с отражением в зеркале.

— Теперь нарисуй мне! — потребовала она.

— Детям глазки не рисуют, — резонно ответила я.

Алиса хитро прищурилась:

— Потому что не могут догнать?

— Потому что краска щиплется.

— Кусается?

— Да нет, у детей от краски щиплет глазки!

— А у взрослых?

— А у взрослых — не щиплет.

— Пап, мы с тобой дети! — гордо констатировала Алиса.

Митька сунул галстук в карман пиджака:

— У меня ничего не выходит.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Попросим кого-нибудь из наших.

И мы пошли ловить такси.

В ресторане «Прага» было людно, играла музыка, швейцар пропускал избранных и преграждал путь непрошенным. Митька театральной походкой прошествовал в холл и что-то шепнул гардеробщику. Тот коротко кивнул и увел Митьку вглубь раздевалки. Пока я крутилась у зеркала, Митька преображался в кулисах. Скоро он вышел с завязанным галстуком и гордо поднятой головой. Я улыбнулась, глядя, как он вышагивает среди упитанных дяденек и нарядных тетенек — все тот же Митька, физтех и актер, заплутавший в лабиринте жизненных изломов.

Мы вошли в зал в тот самый момент, когда начальство завершало торжественную речь о сокрушительной победе Нового года над серыми трудовыми буднями. Артамоныч замахал нам рукой, и под любопытные взгляды гостей мы прокрались к столику.

— Я из последних сил отбиваю ваши места, где вас носит? — зашептал он, пожимая Митьке руку.

— Юр, ты как с другой планеты — в Москве снегопад, машину не поймать, а тут еще галстук… — тут я запнулась, увидев, как вспыхнули Митькины щеки.

Артамоныч посмотрел на Митькин галстук, ничего не понял и налил нам шампанского.

После обильных закусок и возлияний народ повеселел, загудел и даже пустился в пляс.

— Тебе, наверное, потанцевать хочется, — грустно заметил Митька.

Я посмотрела в его огорченное лицо и поспешила успокоить:

— Ты, Мить, за меня не беспокойся, здесь народ без комплексов, стесняться не будет.

Так оно и случилось. Стоило Митьке заняться несуществующим шнурком, как Артамоныч утащил меня танцевать. Не успела я присесть, как расписной Вовка удалым галопом подскочил к нашему столику. Антон и Александр кружили своих благоверных с видом завзятых страусов, народ попроще условностями пренебрегал, танцевал охотно и с кем попало.

Постепенно столы опустели, танцевальный марафон затянул всех, и лишь в президиуме две разодетые барышни со свирепыми лицами обсуждали семейные дела своих мужей. Александр разговаривал с важным банкиром и перепалки не замечал. Антон самозабвенно клеил в холле толстую Катьку и тоже не обращал внимания на схватку первых дам. Увидев меня, он отступил от объекта и смущенно кивнул. Похотливое выражение еще не до конца сошло с его лица, и мне сделалось тошно. Извинившись неизвестно за что, я развернулась и сбежала в зал, в тот самый момент, когда динамики ухнули, Киркоров обозвал свою спутницу банькой, а народ, подхватив разудалый напев, стукнул каблучком в горячий пол. Новоиспеченные пестики и тазики продемонстрировали знание текста, отменное настроение и бодрящий эффект алкоголя.

Неожиданно передо мной возникло бледное лицо Амины.

— Вероника, вы случайно не видели моего мужа? — прокричала она сквозь шум и грохот.

«Как же, видела, он сейчас в холле лапает младшего менеджера по торговле» — вертелось у меня на языке, но вслух я произнесла любезное «Увы!» и зашагала к столику.

Подали кофе, и разгоряченные кофеманы потекли к своим местам. Валерия и Александр таинственным образом исчезли, а на лицах Амины и Антона поселилось выражение крайней озабоченности.

Чем закончился скандал в верхах я так и не узнала, потому что сразу после кофе начала прощаться — стало нестерпимо жаль нетусовочного Митьку, заброшенную Алису и остатка вечера.

Новый год традиционно отмечали под пельмени и шанежки Люси Николаевны, а рождественскую неделю провели в бестолковом дуракавалянии.

Праздники неожиданно кончились, как это часто бывает со всем, чего ждешь слишком долго. В первый же день я серьезно опоздала на работу из-за перебоев с транспортом, но этого, кажется, никто не заметил: народ возбужденно гудел и шептался по углам. Ходили слухи о том, что Александр уходит из «Альбатроса» и создает новую фирму на паях со своим старинным другом и однокурсником Беляковым. Новость оглушила — я наотрез отказывалась верить, что жены могут так влиять на деловые отношения мужей, тем паче братьев. Вялотекущий разлад в семье вылился в циничную войну с гнилым душком и суетливой возней избалованных баб.

Весь день, затаив дыхание, мы ждали развязки, однако братьям хватило ума вести себя достойнее своих половин.

Вечером Александр устроил прощальный ужин, на который, помимо Антона, был приглашен лишь узкий круг, а именно: главбух, Артамоныч да я.

Светка, хорошенькая Сашкина секретарша, резала в приемной закуски. При нашем появлении она склонила голову и захлюпала носом.

— Светка, входи к начальству! — позвал Александр, — Нарезку на стол, сама — за стол, и кончай стенать! Ну вот, все в сборе! — возбужденно начал он, увидев наши понурые лица, — Прощаться будем весело и мирно.

Мы дружно сели на диван. Антон открыл «Бифитер», Александр зазывно булькнул «Джонни Уокером». Наступил момент истины. Говоря откровенно, я не пила ни того, ни другого, но тут оказалась перед выбором. Братья замерли с бутылками в руках — каждому хотелось знать, как распределились силы. Стало очевидно, здесь собраны самые ценные кадры, и их необходимо поделить. Светка протянула шефу свой бокал и вторично прослезилась. Артамоныч нахмурился и внутренне заметался.

— «Бифитер», — произнесла я внятно, — и если можно, с тоником — мне еще домой ползти.

Антон еле заметно выдохнул и наполнил стакан. Артамоныч последовал моему примеру, а главбух выступила на стороне виски.

— За нас! — бодро воскликнул Александр, и мы сдвинули бокалы.

Бифитер оказался напитком коварным, и с каждым глотком я все больше убеждалась, что засиживаться опасно. Сашка домой меня не повезет, памятуя мое предательство, Антон будет сидеть до последнего, пока не обсудит с братом все то, что невозможно обсудить на трезвую голову. Оставалось метро или такси. И то и другое требовало ясной головы, поэтому я вежливо простилась и поднялась из-за стола. Приходилось спешить: все вокруг предвещало погоню, а хищное начало побуждало к бегству. Я заскочила в кабинет, собрала свои вещи, набросила шкуру, вернулась к дверям…

Передо мной возник Антон. Он сделал шаг, прижал меня к себе, впился мне в губы с грацией завзятого вампира. Его руки бесстыдно обшарили спину, сбивая без того тревожное дыхание. «Совершенно иная драматургия отношений», — вспомнила я Эльфа, но в этот миг кошачий дух отдался блудному инстинкту, откликнулся на зов природы. Из глубины, из самых недр наружу вылез зверь, сладким языком лизнул наглеца прямо в рот.

Надрывно звякнул телефон, прервав этот слегка затянувшийся эпизод. Антон вздрогнул и разжал объятия. Сон кончился, зверь испарился, я очнулась, отступила на шаг…

Несколько лестничных пролетов и вот я на улице, во мраке тусклых фонарей мягко ступаю по нетоптаному снегу. На повороте Антон ловит меня за руку, сажает в такси, что-то громко кричит мне сквозь снег. Машина трогается с места, и его слова уносит ветер.

Лицо его тает за пеленой, и только пронзительный взгляд преследует меня сквозь снежную завесу.

Этой хмурой студеной зимой в «Альбатрос» пришло единовластие. Все деловые потоки слились в общее русло и покатились через наши головы. Москва погрязла в бандитских перестрелках и шальных деньгах. Наступила эпоха больших перспектив. Порой казалось, что лавина событий подомнет под себя «Альбатрос», но гордая птица стоически парила над землей. Средь мутных вод и шаткого равновесия я все чаще ловила на себе пронзительный Антонов взгляд и тут же прятала глаза. Неловкости не было, была лишь уверенность в том, что нужно выплыть, выжить и подняться над бурей.

Почти месяц ушел на реанимацию крыла и восстановление траектории полета, а к концу января мы воспарили вновь, набирая высоту с каждым взмахом могучих крыльев. Антон снова начал улыбаться.

Был четверг. За окнами мело, и дворники один за другим сдавали позиции. Мы с Артамонычем, подобно тем дворникам, тонули в бумагах и не замечали, как за минутами тают часы.

Артамоныч захлопнул последнюю папку, покачал головой:

— Опять дома влетит!

Я подошла к окну:

— А двор-то замело!

— Не могла сказать чего-нибудь поприятней! — проворчал он, — Обязательно в дорогу настроение испортить!

Он натянул пальто, подцепил портфель, пожелал всем удачи и вышел за дверь.

Антон не ответил — уже несколько минут он молча сидел у себя в кабинете. Я заварила чай, порезала лимон, постучалась, вошла:

— Five o’clock tea!

Антон оторвался от экрана, посмотрел на часы:

— Без четверти восемь? С ума сойти — только начали!

— Артамоныч уже и кончить успел, — сообщила я радостно.

— Везет ему! — грустно заметил Антон, увидев чашку, разом ободрился, — Чаек, весьма кстати! Присаживайся!

Я покачала головой:

— Ты жутко выглядишь- измотан совершенно. Попей чайку, а я пока доделаю контракт.

— Давай оставим все дела до завтра — я еле держусь на ногах.

— Сейчас мы вернем тебя к жизни, — я встала у Антона за спиной и с силой надавила пальцами на плечи.

— Постой! — он сбросил галстук, расстегнул воротник, — Вот теперь продолжай! — и мягко вернул мои руки на место.

Минут пять я усердно мяла Антону затекшие мышцы.

— Ну как, полегчало?

Вместо ответа он схватил меня за руки, рывком усадил к себе на колени.

— Попалась! — его пальцы пробежались по застежкам, после чего с легким шорохом с меня слетел весь гардероб, — Теперь не убежишь! — он поднял меня на руки и опустил на край стола. Плоть тугой тетивой уперлась мне в живот, и вдруг, утратив стать, поникла на глазах.

— Ничего не понимаю! — произнес он, тяжело дыша.

— Ты устал, это с каждым бывает…

— Только не со мной!

— Со всеми, — включила я материнский тон, — отдышись, приди в себя.

— Я не хочу приходить в себя! — в словах Антона поселилась паника.

— У тебя был трудный день…

— Нет, ты не понимаешь, — перебил он, — я в жизни никого так не хотел!

— У всех рано или поздно бывают осечки…

— Да нет же! — он сделал нетерпеливый жест рукой, — У меня проблемы обратного свойства, — он опустил глаза на полностью безвольный агрегат и тихо произнес, — Он уже месяц стоит в твоем присутствии.

— Умаялся! — хмыкнула я.

— Гад! — прошипел Антон и опустился в кресло.

— Не дергайся! Все обойдется. И кончай паниковать! Сейчас попьем чайку и решим все процедурные вопросы.

Я натягивала юбку, а сама думала о том, что мужики народ забавный, ранимый и страшно зависимый. Пускай потешит самолюбие байками о собственной силе, глядишь, придет в себя, чего-нибудь да сможет.

Но Антон так ничего и не смог. Новые подходы к снаряду успеха не имели, попытки остались не засчитанными, моя поддержка оказалась нерезультативной.

Он усадил меня в машину, завел мотор и тронулся с места, не проронив ни слова.

По дороге домой я пыталась шутить, чтобы поднять Антону настроение, но ни один его орган не дрогнул. Слегка озадаченная я простилась с Антоном, не делавшим попыток меня удержать, и вернулась домой, исполненная мыслей о том, что жизнь грешна, но согрешить бывает крайне сложно…

Рабочий день начался со звонка.

— Буду после обеда, — сухо сообщил Антон, — Записывай всех, кто звонил, информацию клади мне на стол.

— Допрыгалась, — вздохнула я, — теперь он меня уволит. Кто станет терпеть перед глазами свидетеля недавнего позора?

Я долго капалась в бумажках и мыслях и с каждой минутой скисала все больше. Расклеиться окончательно не давали звонки да картинки из нашего общего прошлого: теплый взгляд, попытки задержать меня после работы, почти болезненное прикосновение рук, шоколад на столе, разговоры ни о чем и маленькие пустяки, которые делают отношения особенными.

Артамоныч с утра отдувался в налоговой, Кулешов-Делон отбывал командировку в Самаре, а оставшийся без начальства народ активно пил кофе, курил и слонялся без дела. Моржеподобный Витька Баринов, начальник транспортного цеха, в одиночку вел корабль: хмуро поглядывал на бездельников, смачно ругал подчиненных и методично гонял курильщиков из своего отдела.

На обед я сбежала пораньше, спасаясь от собственных пакостных мыслей и нежелательной встречи с Антоном.

В кафе было пусто, и только в дальнем углу две тетки брезгливо копались в гарнире. В зале пахло горелой картошкой и еще какой-то кислятиной.

— Опять Сейфуллин мороженую картошку закупил, — жаловалась главбух своей тощей очкастой соседке.

— А ты проверь, чего гадать? — отвечала та, капризно оттопырив губу.

Я поздоровалась, и женщины приветливо кивнули:

— Давай, присаживайся к нам!

Я заняла свободный стул, взяла из вазочки салфетку и вытерла довольно сальную вилку. Официантка принялась метать передо мной тарелки.

Я замотала головой:

— Суп заберите, я его не буду!

Она вернула тарелку на поднос:

— Опять не то? Ну, и какой же суп ты ешь?

— Домашний, — призналась я.

— Что Юрий Артамонович, уже вернулся из налоговой? — поинтересовалась главбух.

— Нет, даже не звонил.

— Когда появится, пусть сразу же зайдет ко мне.

— Само собой, — кивнула я, дожевывая тертую морковь.

Дверь распахнулась, в зал вошел Антон. Он оглядел кафе, зацепил меня взглядом и направился к стойке.

— Саша! Сейфуллин! — позвал он громко.

Маленький хитроглазый Сашка выскочил из кухни, затанцевал вокруг Антона:

— Что будем кушать? Могу предложить отличный шницель, салат морковный, капустный, солянку…

— Я обедать не буду, — отозвался Антон, — Твоей мороженой картошкой несет на весь этаж.

— Это ты зря, — обиделся Сашка, — Картошка — высший сорт, девочки слегка передержали, вот и пахнет.

— Кончай закупать порченые продукты! Еще раз узнаю, вычту из зарплаты! — пригрозил Антон.

Сашка напрягся, открыл было рот, но сказать ничего не успел, потому что Антон повернулся спиной и зашагал от Сашки прочь.

— Приятного аппетита, девушки! — расцвел он у нашего столика, — Вероника, поехали, у нас встреча с канадцами.

— Дай ей поесть! — возмутилась главбух.

— Отъезд через пять минут! — сказал Антон и вышел из кафе, не дожидаясь возражений.

Я встала с места, поплелась к дверям, и все кафе сочувственно вздохнуло вслед.

СААБ урчал у самого подъезда, в салоне играла музыка: отчетливо слышались басы и чей-то писклявый фальцет. Я села в машину, и она тут же тронулась с места.

— Далеко? — спросила я.

— Тут рядом, — просто ответил Антон.

С Большого Каменного мы спустились на набережную и в плотном транспортном потоке поплыли вдоль реки. Упорное молчание Антона не предвещало ничего хорошего, а от стенаний Юры Шатунова сводило скулы.

Я сделала серьезное лицо:

— Что за фирма? Может, расскажешь, чем они занимаются?

Обронив равнодушное «Скоро узнаешь», Антон убaвил звук и начал лавировать между рядами.

Минут через десять мы припарковались у торгового центра и сквозь анфиладу магазинов прошли к небольшому ресторанчику, где за стеклянной витриной девочки в зеленых сарафанах и деревенских сорочках разносили гигантские пивные кружки.

Нас раздели и проводили к свободному столику.

Я удивилась:

— Встреча в ресторане?

Антон утвердительно кивнул и раскрыл меню. Я пробежала глазами названия блюд:

— Баварская кухня — священные колбаски!

— Это лучший пивняк в Москве, — заверил меня Антон, — Советую начать со свиной ножки.

Он подмигнул официантке и заказал себе пива.

Некоторое время мы молча ждали заказ, потом также молча жевали ножки с квашеной капустой и запивали ледяным бочковым пивом.

Время шло, а канадцы все не появлялись.

— Скажи, твои канадцы будут обедать отдельно?

— Как ты угадала?

— Просто, мы все уже съели.

— Тогда поехали.

— Куда?

— На работу.

— А переговоры?

— А мы с тобой уже поговорили.

— Выходит, мы все это время говорили? А ты, стало быть, и есть тот самый канадец?

— Умная девочка, — похвалил Антон, — пойдем, покажу тебе еще одно классное место.

Мы вышли из ресторана и снова окунулись в мир гламура и витрин.

Антон решительно толкнул большую дверь, я шагнула следом и очутилась в сладком королевстве. Фигурки из фарфора, коробочки разных мастей и размеров, тисненые ленточки, яркие бантики — все население вышло нам навстречу. Я всегда уважала красивые вещи, понимала, что стоящий продукт не упакуют абы как, а дурному товару не станут подбирать роскошный антураж.

— Выбирай! — скомандовал Антон, — Устроим тебе именины сердца.

Я прошлась вдоль прилавка, и мой сытый организм пришел в замешательство. И что же вызвало наибольший трепет? Конечно, трюфели с кокосовой стружкой!

— Теперь коробку!

— Эту, — возвестила я, — со львами.

Антон сиял:

— Ну, кто бы сомневался!

Продавщица упаковала конфеты и смастерила красный бант. Кошки заняли почетное место в центре банта, после чего коробка торжественно поплыла ко мне в руки.

— Алиске отдашь или сама съешь? — поинтересовался Антон.

— А мы с Алиской спрячемся под стол и слопаем все втайне от бабули.

— Тоже вариант, — согласился Антон, — меня не приглашаете?

— Боюсь, втроем под столом не поместимся.

Мы вернулись в офис и до вечера трудились каждый на своем месте. Злой голодный Артамоныч явился около шести, отчитался перед начальством, сгонял в бухгалтерию и тут же усвистел домой. Антон закрыл за ним дверь, повернул ключ в замке и решительно направился ко мне.

— Я все-таки настаиваю на решении процедурных вопросов, — сурово начал он, расстегивая мой жакет.

«Началось!» — в смятении подумала я, — «Теперь точно уволит!».

Однако, на этот раз все вышло удачно, и уровень наших отношений удалось поднять на должный градус. Очнулись уже на полу среди скомканных факсов. На улице было темно и лишь одинокий фонарь таращил в окно любопытный свой глаз. Я пошарила рукой и нащупала пушистый мягкий ворс:

— Шуба? — тревожно спросила я.

— Ага, — откликнулся Антон.

— Моя?

— Нет, это невозможно! — возмутился он, — какая тебе разница?

— Как это какая? С какой это стати моя шуба валяется на грязном полу?

— Во-первых, он не грязный, его каждый день чистят, а во-вторых, это моя дубленка, так что спите спокойно, дорогой товарищ.

— Тогда ладно! — смягчилась я и потянулась за одеждой.

— Ну, где это видано, — воскликнул Антон, поднимаясь вслед за мной, — я ей про чувства, а она мне про грязный пол!

— Может это у тебя такое хобби, — объявила я, застегивая пуговицу, — а у меня напольный секс впервые.

— У меня тоже, что с того?

— Ну, раз у нас двойной дебют — тогда прощается.

— Вообще-то это была твоя идея.

— Да брось, у меня никаких идей не было.

— А кто вчера вещал про неудобные позы, про скованность движений?

— Так я же, глупенький, о тебе заботилась, а ты меня взял и на пол расстелил.

— Ах, так! Не нравится на полу! Тогда пожалуйте в кресло!

На выходные Антон увез меня в симпатичный дом отдыха с видом на реку и застывший в тревоге лес. Не дав опомниться, он утащил меня в кровать и продержал там до обеда. Под этим натиском реальности развеялись последние сомнения насчет его завышенной самооценки. Весь день Антон не выпускал меня из номера и не давал далеко отползать от кровати. Заботливая официантка привозила нам тележку с едой, наливала шампанского и рассказывала о том, что происходит в мире. Ближе к вечеру мне удалось-таки вырваться на прогулку и мстительно обстрелять Антона свежими снежками, за что он повалил меня в сугроб и потребовал полного раскаяния с немедленной и безоговорочной капитуляцией.

— Давай договоримся, — начал он, поднимая меня из сугроба.

— Давай, — беззаботно ответила я.

— Что бы с нами не произошло, наши семьи не пострадают.

Я вскинула голову:

— В каком это смысле?

— Семьи — это святое, — весомо произнес Антон, — и мы их не разрушим.

Я посмотрела Антону в глаза:

— Причем тут семьи? Они и знать-то ничего не должны. Надоем — уволишь, это вопрос времени. Такие связи, как наша, обречены изначально, у меня нет иллюзий на наш счет.

Антон хмыкнул, смерил меня странным взглядом и вторично закинул в сугроб.

Вернувшись домой, я набрала себе ванну, залезла в воду, прикрыла глаза и позволила течению унести себя в другое измерение. Снаружи раздавались телефонные звонки, бабкино брюзжанье и топот Алискиных ног. Сквозь пелену забвенья долетали шумы внешнего мира, отголоски той жизни, что осталась за бортом, по ту сторону моей минутной слабости. Вода гудела и плескалась, тело парило в приятной пустоте, а мысли возвращались на опушку леса, туда, где еще сутки назад мы лежали в снегу и смотрели на звезды.

Открылась дверь, вошла Алиса:

— Эта вредная тетенька снова хочет достать тебя из ванны, — прочирикала она и сунула мне трубку.

Из трубки полился знакомый голос:

— Вероника, привет!

— Здравствуй, Лера, как дела?

Я едва ворочала языком, глаза слипались и меньше всего мне хотелось обсуждать проблемы дружного семейства.

— Как отдохнули? — хихикнула Лера.

Хорошенький вопрос, а главное, тактичный. Я подняла повыше руку, чтобы не утопить телефон.

— Что ты имеешь в виду?

— Брось, я все знаю, — послышалось в трубке, — Антон оплатил путевки через бухгалтерию.

«Бухгалтера надо менять», — пронеслось в голове, — «жаль только родственничков не поменяешь».

Я разлепила глаза и с трудом произнесла:

— Лера, у тебя других дел нет?

— Кстати, о делах, — спохватилась Лера, — ты не могла бы зайти к нам на минутку?

— Нет, не могла. Вообще-то я в ванной.

— Тогда вылезай — у Шурика к тебе серьезный разговор, — настойчивость Леры уже соперничала с ее бестактностью.

— Да какие дела у нас могут быть с Сашкой?

— Придешь — узнаешь! Давай, не тяни и не делай глупостей! — в голосе Леры послышались начальственные нотки.

— Да что в конце концов происходит? — не выдержала я.

— Хочешь новости про «Альбатрос» — суши скорее голову! — изрекла Валерия и победоносно повесила трубку.

«Похоже, расслабиться не удастся. Что-то явно не так. Сашка зря бить тревогу не станет. Информация может пригодиться Антону, но чтобы ее заполучить, придется идти к интриганке-Валерии».

Через час я позвонила в дверь, и Лера провела меня на кухню, усадила за стол, налила мне вина.

— В двух словах, пока мои досматривают фильм, — деловито начала она, выкладывая виноград, — Шурик сейчас работает с Беляковым, их бизнес процветает. Ты даже не представляешь, какие перспективы открываются перед ними! Так вот, ребятам срочно нужен хороший переводчик, и этим переводчиком можешь стать ты. Платить будут много, к тому же существует перспектива роста, — заученно тараторила Валерия, — Со дня на день освобождается место помощника, а это отличный шанс сделать карьеру. Пойми, «Альбатрос» обречен, он в любую минуту развалится — Антон без Шурки не потянет.

— С «Альбатросом» все в порядке, он не развалится, — вступилась я за фирму.

— Слушай ты Антона! Он тебе скажет что угодно, лишь бы удержать на месте, а когда фирма накроется, вы все окажетесь на улице. Себе-то он уже и должность присмотрел и переговоры провел, так что вы для него — лишь разменная карта.

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Жалко тебя, — вздохнула Валерия, — Ты даже не представляешь, с кем имеешь дело. Антон — человек ненадежный, ему подставить — раз плюнуть. Думаешь, почему они с Шуриком расстались? Да просто Шурик не стал работать с таким партнером, как Антон. Вот Беляков — мужик порядочный, и уровень там совершенно другой. Хочешь загнивать в своем «Альбатросе», дело твое, только мой тебе добрый совет, беги оттуда, пока не поздно. У Шурки вакансия тоже не вечная. Тебя-то он знает и ценит, поэтому готов это место слегка придержать. Не тяни, решайся! — закончила Валерия и положила в рот крупную ягоду.

— Откуда ты знаешь про «Альбатрос»?

— Глупая, наш бизнес у всех на виду. Все друг про друга все знают, — она сделала глоток вина и тоном оракула произнесла, — Запомни, с Антоном ты все потеряешь!

Сашка показался в дверях, как всегда взъерошенный и немного заспанный:

— Вино пьем, виноград едим, меня не зовем.

— Шурик, объясни ты ей, — без перехода начала Валерия, — что с «Альбатросом» все кончено, с Антоном оставаться глупо.

Сашка сел за стол, налил себе вина:

— Могу предложить повышение и хороший оклад. В моем офисе ты сделаешь карьеру.

— А Беляков не возражает? — поинтересовалась я.

— Беляков — нормальный мужик, он ценит хороших работников. Под ним сейчас завод, перспективы колоссальные. Так что думайте, девушка, но не долго, — предупредил Александр, — «Альбатрос» обречен. Странно, что Антон тебе об этом не сказал.

Мы выпили еще вина, и я поплелась домой, всей душой проклиная человеческую подлость.

Утро выдалось ненастным. «Светлый старт и хмурое пробуждение», — вертелось у меня в голове. На работу идти не хотелось, даже любимый кофе показался скучным и невнятным.

Весь долгий путь до «Альбатроса» я мысленно представляла нашу встречу с Антоном и предстоящий трудный разговор. Меня то и дело толкали прохожие, а я закрывала глаза и вспоминала высокое черное небо да зубья сосен по краям.

Юрка Артамоныч встретил благой вестью: наш новый контракт подлежит доработке. До самого обеда мы правили пункт за пунктом, пока в глазах не замелькали насекомые, а запахи из кафе не возвестили об очередном капустном шедевре господина Сейфуллина. Юрка добил последнюю строчку и отчалил на обед. Я перевела результат его свершений, полюбовалась на готовый вариант, на вьюгу за окном, немного посидела с отсутствующим видом, потом включила автоответчик и поднялась из-за стола.

В дверях появился Антон. Был он свеж и бодр, дышал морозом и уверенностью.

— Ты куда? — беспечно начал он.

— На обед, — ответила я сухо.

Антон внимательно посмотрел мне в лицо и слегка нахмурился:

— Что-то случилось?

Я собралась с духом и выпалила фразу, которую вынашивала все утро:

— Обстоятельства круто изменились, и я ухожу в другую фирму.

— Уходишь? — не понял он, — Почему?

В ответ я выдала первое, что пришло в голову:

— Мне предложили хороший оклад…

— Я буду платить, сколько скажешь. Что еще?

— А еще перспектива карьерного роста, — произнесла я с вызовом.

— Какую должность ты хочешь?

— Дело не в должности и даже не в окладе, — вздохнула я, — дело в том, что я все равно уйду.

— Я тебя не отпущу, — спокойно ответил Антон.

Он взял меня за руку и отвел в кабинет.

— А теперь рассказывай! — потребовал он.

Я уставилась в пол и понуро начала:

— Вчера я встречалась с Сашкой…

— О господи, когда же ты успела? Нас до вечера не было в городе.

— Да, но Лера, кажется, в курсе всех моих передвижений.

— Черт бы ее побрал! — прошипел Антон, — Когда же она оставит меня в покое!

Я переждала первый всплеск и продолжила менее робко:

— Сашка говорит, что «Альбатрос» обречен. Он предлагает мне работу и хочет, чтобы я дала ответ до конца недели.

Все это время Антон напряженно смотрел мне в глаза, стараясь ничего не пропустить.

— Скажи, — произнес он еле слышно, — тебе со мной плохо?

— Причем тут это? — вспылила я, — «Альбатрос» идет ко дну, а ты ни слова не сказал! Почему я обо всем узнаю от Валерии? Оказывается, нас всех скоро выкинут на улицу, оказывается, фирма доживает последние дни! — крикнула я, давясь от обиды.

Антон посмотрел на меня долгим взглядом, открыл свой кейс, вынул пачку бумаг, разложил на столе.

— Бухгалтеру или юристу я бы показал бизнес-план. Но ты переводчик, а значит, считать будем вместе. Смотри!

Он ткнул пальцем в первый листок.

— Это наш последний контракт, ты сама его набирала, помнишь?

Я молча кивнула.

— В этом пункте указан объем поставки.

Я снова кивнула.

— Цена на товар пунктом выше, — продолжил Антон, — Вот тебе калькулятор, считай.

Я послушно произвела расчет и показала результат Антону.

— Вот инвойсы, а вот накладные. И это одна только сделка! А теперь решай сама, — подытожил он, — идем мы ко дну или нет?

— Но ведь Сашка… и весь московский сектор… Все говорят о твоей непорядочности!

— Я, кажется, знаю, кто автор идеи, — щеки Антона вспыхнули, в глазах блеснул недобрый огонек. — Да, я не олигарх и не мафиози, я не торгую энергоресурсом, все, чем я занимаюсь — легально. Пока… — усмехнулся он после короткой паузы, — Нас таких немного и все мы на виду. Подумай сама: если бы я хоть на миг пошатнулся, повел себя паршиво или где-то прокололся — ни одна приличная команда не стала бы со мной работать. А Лера — молодец, рассорила меня с женой, потом с матерью, с братом, теперь вот хочет лишить ценного сотрудника.

Я вскинула брови:

— Сотрудника?

— Мы ведь сейчас о делах? — напомнил Антон, и доверительно шепнул, — Кстати, если я распущу «Альбатрос», заберу тебя в новую фирму.

— Ты все-таки это сделаешь! — ахнула я.

— Не заводись! Я торжественно обещаю, что фирма протянет еще очень долго!

Антон молча собрал бумаги, захлопнул кейс, эффектно щелкнул замком:

— Ну, и какой оклад предлагал тебе этот засранец?

Письмо белого кролика

Весть о том, что мы едем в Индонезию, облетела «Альбатрос» и опустилась ко мне на стол красиво оформленным приглашением из Джакарты. Господин Харди в изысканных выражениях благодарил нашу фирму за радушный прием и знакомство с Москвой. В ответ он предлагал обширную программу посещения Джакарты, острова Калимантан, где ему принадлежат плантации бобов, а также отдых на острове Бали. Желающих нашлось немало: почти все кондитерские фабрики выразили готовность лететь на острова. Поставка порошка и масло какао на выгодных условиях делала поездку крайне перспективной. Сторона — поставщик мечтала заполучить в России сбыт, а скромное честолюбие «Альбатроса» — монополию на элитный товар. Было решено собрать группу специалистов, вывезти их в экзотическую даль и ознакомить там с достоинствами местных технологий.

* * *

— Уже два месяца ты водишь меня за нос, избегаешь встреч, не отвечаешь на звонки, а теперь сообщаешь, что летишь в Индонезию? — Эльф нервно дергал руль и совершенно не следил за дорогой.

— Не гони, занесет! — произнесла я раздраженно.

— Что происходит? Мы с тобой почти не видимся. С работы ты бесследно исчезаешь, к телефону не подходишь.

Выглядел он на редкость напряженно, говорил с обидой в голосе. Я отбивалась, как могла:

— У меня много дел, рабочий день не нормирован, зачем ты мучаешь меня вопросами?

— Дорогая моя, — в сердцах воскликнул Эльф, — я не мальчик, кое-что в жизни повидал. Я хочу знать правду, хотя бы потому, что не заслуживаю лжи, — он выжал тормоз и остановил машину.

— Боюсь, правда тебе не понравится.

— Мне понравится все, что положит конец неизвестности.

— Думаю, ты все уже понял, — произнесла я еле слышно.

— Кто он?

— Антон.

— Так я и знал! — Эльф ударил рукой по баранке, — Было безумием отпускать тебя на эту работу. Так или иначе, спасибо за правду, — и после недолгого молчания сухо добавил, — Жена уже знает?

— Да что ты? Откуда?

— Значит, дура. Она должна была понять: такие женщины, как ты, крайне опасны.

— О чем ты? — нахмурилась я.

— Брось, ни одна здравомыслящая жена не оставит тебя на глазах у мужа — это самоубийство.

Я усмехнулась:

— Ты сильно меня переоцениваешь.

— Глупенькая, я тебя недооценил¸ — горько произнес Эльф, — Когда рейс?

— В пятницу утром.

— Я отвезу тебя в аэропорт.

— Ты — мазохист?

— Нет, просто хочу посмотреть, кому отдаю свою девочку.

В означенный час команда из пятнадцати человек стянулась к центру зала и загудела в ожидании регистрации.

Ячейки щелкали, менялся список вылетов, сонный голос на дурном английском методично терзал динамики. Женщины обсуждали предстоящую таможню, Ираклий Самуэлевич рассказывал анекдот группе мужчин, Артамоныч сражался с замком на чемодане.

Эльф подвез мой багаж к пустому креслу, окинул взглядом шумную компанию:

— Пойду, возьму нам кофе, — буркнул он и зашагал к ближайшему кафе.

Антон проводил Эльфа нездоровым взглядом, дослушал анекдот, натужно рассмеялся, а насмеявшись, выдвинулся мне навстречу.

— Не понял? — произнес он вместо приветствия.

— Чего непонятного? Шесть утра. Как я по-твоему должна была добираться?

— А Митька?

Я посмотрела на табло и кисло поморщилась:

— Час назад его еще не было. Митька так рано домой не приходит. Пришлось ехать на Эльфе.

Антон отступил на шаг, глаза его округлились:

— Эльф, говоришь? Так это и есть тот самый Эльф? А я и не знал, что ты спишь с самим Фальком.

— Ну сколько можно! — разозлилась я, — Все кончилось давным-давно. Я тебе сотню раз объясняла…

Тут моя мысль совершила кульбит и приземлилась в эпицентр сомнений:

— Постой минутку! Откуда ты знаешь фамилию Эльфа? Вы что, знакомы?

— Не говори глупостей! — процедил Антон, — Его холеная морда мелькает по всем каналам. Твой Эльф — звезда экрана.

— Черт, а я телевизор не смотрю! — я бросила растерянный взгляд на кафе, где по всем приметам Эльф допивал свой эспрессо.

— Зачем ты притащила сюда любовника? — зашипел Антон.

— Он просто друг!

— Знаю я таких друзей!

Он распалялся все больше, привлекая внимание и косые взгляды технологов.

— Да будет тебе известно, — перебила я ледяным тоном, — что сплю я исключительно с тобой, даже с мужем мы спим в разных койках. И если я легла с тобой в постель, значит с Эльфом давно уже кончено. Он знает про нас и воевать не собирается.

— Что же он тогда здесь делает?

— Чемоданы носит!

Эльф сидел за столиком и хитро улыбался.

— Ну что, посмотрел? — во мне еще кипела злость.

— Посмотрел.

— Резюме?

— Красавица и чудовище.

— Ты просто ревнуешь.

— Нужды нет, — хмыкнул Эльф и небрежно откинулся в кресле, — Хочешь совет?

— Давай.

— Спи с ним, живи с ним, выходи за него замуж, если хочешь, но только не рожай от него детей.

— Это почему?

— Это моя просьба.

— Ну, ты хватил! — возмутилась я, — Мы с ним договориться толком не можем, какие тут дети!

— Не загадывай! — покачал головою Эльф, — Жизнь — штука тонкая…

Мы выпили кофе, он чмокнул меня в щеку и отбыл с многозначительной улыбкой на губах.

Антон дулся до самого отлета, но на борту расслабился, повеселел.

— Куда летим? — поинтересовался он. Не получив ответа, открыл бутылку Хеннесси, достал из сумки плитку шоколада и помахал ей перед моим носом.

Все это время народ расталкивал багаж, рассаживался по местам, хлопал пробками, шуршал фантиками и громко переговаривался. Но вот закрылся люк, и воздух сделался плотным, голоса стихли один за другим, и в салоне повисла тревожная пауза. Мне вдруг ужасно захотелось выйти наружу, вдохнуть полной грудью. Ладони стали липкими, сердце ухнуло, затрепыхалось. Гул от затылка поднялся к вискам и гонгом ударил по центрам здравомыслия. Тело дернулось и задрожало, дыханье сбилось, лоб покрылся испариной. Захотелось кричать.

— Тебе плохо?

Испуганное лицо Антона выплыло из желтого марева, и я увидела себя со стороны. Серой вязкой тиной накрыла паника, она заклубилось внизу живота, заструилась по жилам.

— Я тысячу раз летала, а теперь вдруг стены давят, — прошелестела я упавшим голосом.

— Выпей, станет полегче.

Сквозь тугой барьер донесся плеск жидкости, и передо мной возник стаканчик.

Я залпом выпила содержимое и закрыла глаза. В тот же миг в горле возникло ощущение ароматного пожара. В животе потеплело. Я глубоко вздохнула и почувствовала, как токи солнечных зайчиков двинулись по венам. Добравшись до головы, они прыгнули в разные стороны, осветили собой каждую клеточку, зазвенели, загалдели и принялись скакать, создавая веселую суматоху в мозгах. Я открыла глаза. Недавний страх показался смешным, по телу разлилось блаженное спокойствие, а внутри, где-то на самом дне зрачка солнечный зайчик сделал эффектное сальто.

— Слава Богу! — Антон откинулся в кресле и налил себе коньяка, — Я думал, ты лишишься чувств. Никогда не встречал таких зеленых девушек!

— Сама не знаю, что со мной, — мой голос все еще дрожал, — я ведь с рождения летаю.

— Надо признать, в салоне душновато — озабоченно произнес Антон.

— Это клаустрофобия, — догадалась я, — Надо же, как поздно проявилась!

Антон нежно погладил меня по руке.

— Все болезни я тебе вылечу, как только доберемся до Джакарты.

Я рассмеялась:

— Ты неисправимый хвастун!.

Остались в прошлом беды и печали, душа сияла, сердце билось ровно.

Мир обретал привычные очертания, самолет набирал высоту, Антон в соседнем кресле активно набирал градусы. Хватив очередную порцию, он сокровенно произнес:

— Мне очень хорошо с тобой.

— Мне тоже.

— Нет, ты не понимаешь! — в глазах Антона запрыгали чертики, — До встречи с тобой я перетрахал пол-Москвы.

— Пол-Москвы! — хмыкнула я, — И какую же из половин?

— Не веришь? — нахмурился он, — А зря! Я весь измучился, пока тебя искал. Как хорошо, что поискам пришел конец! Теперь проблема решена…вопрос о сексе больше не стоит…

— Ну, как же, как же! Видела я тот конец, ой извини! вопрос, который больше не стоит.

— Смеешься! — обиделся Антон, — А я ведь тогда перегорел… Как только понял, что нашел тебя, до жути испугался.

— А как ты понял?

— Сначала почувствовал, потом ощутил.

— Поэт! — вздохнула я.

Антон закрыл глаза и громко засопел.

— Поэт, а еще алкоголик! — улыбнулась я и открыла журнал.

— Господа пассажиры! Наш самолет совершил посадку в аэропорту Сукарно-Хатта города Джакарты. Температура воздуха за бортом 32 градуса по Цельсию, местное время двадцать три часа.

Пока голос из динамиков бубнил дежурные фразы, опухшие пассажиры бродили по салону в поисках клади и потерянных мест. Подъехал трап, со стуком распахнулся люк. Все медленно потянулись на выход, привычно кутаясь в свитера и куртки. Я шагнула на трап, и влажный упругий поток омыл ароматом магнолий. Привычный мир, где коченеют руки, клубится пар, и вьюга щиплет щеки, остался на другом конце полета. На этом конце — абсолютное, беспросветное тепло разливалось по миру, сводя на нет все отголоски зимней стужи.

В аэропорту нас встретил господин Харди, моложавый и подтянутый, с приветливой улыбкой в уголках губ. Очки его блестели в свете ламп, теннисная рубашка, несмотря на жару, дышала свежестью. Долговязый Кузя на фоне Харди выглядел слегка помятым. Состоялся сеанс знакомства, после которого технологи погрузились в микроавтобус, а Харди и Антон, каждый со своим переводчиком, уселись в Мерседес. Водитель включил кондиционер, и температура в машине тут же упала до уровня московской. Я немедленно замерзла и полезла за свитером.

Едва мы тронулись с места, Харди обратился к Антону, а мы с Кузей уставились друг на друга, еще не понимая, кому из нас переводить.

Я попросила:

— Ты начинай, а я послушаю акцент.

— Да не вопрос! Привыкнешь через пару дней, — улыбнулся Кузя и охотно взялся за дело.

Не смотря на поздний час, Джакарта не спала: то слева, то справа вспыхивали озера света, автомобили выскакивали с непривычной стороны, и каждый раз я вздрагивала при мысли о том, что мы едем по встречке.

«Джакарта Хилтон» исполнял гимн бессоннице. Отель, взметнувший в небо столб огней, казался маяком в стране заблудших странников. Машины сновали у его подножия, рассекая спертый воздух, двери скользили туда-сюда, обдавая прохожих прохладой из фойе. Двойной прыжок из простуженного чрева машины в раскаленную ночь и снова в мир кондиционеров — и организм в температурном шоке.

Наша делегация расположилась в центре зала, шурша бумажками и нервно косясь на чемоданы. Мы с Кузей метались по фойе: помогали заполнять анкеты, раздавали ключи, отвечали на вопросы. Наконец, ключи обрели своих хозяев, чемоданы отчалили в номера, я перевела гостям расписание на завтра и объявила время сбора. Сонные технологи потянулись к лифтам, я проводила глазами последнего из них и села заполнять свой бланк. Когда с бумажками было покончено, я поднялась с дивана, да так и осталась на месте: из ночной синевы навстречу мне плыл белый фрегат по имени Деннис Фонтана…

Было глубоко за полночь, когда я добралась до номера, одернула штору и обнаружила себя на высоте птичьего полета. Где-то внизу светился пустой квадрат бассейна. Вдали мигали вывески отелей, ночь бороздили фары бессонных такси. Город, прикрыв веки, погружался в сон.

Первым делом я отключила кондиционер, грозивший превратить мое жилище в иглу, потом залезла под душ, вылила на себя весь пузырек и слепила на голове подобие одуванчика. Наигравшись с флаконами, я смыла пену, накинула халат и обмотала голову тяжелым полотенцем. Одним движением руки я высыпала содержимое чемодана на кровать, открыла шкаф, прикидывая количество полок. В дверь постучали. Я запахнула халат, покосилась на шкаф, на барханы одежды и шагнула к дверям.

На пороге стоял Антон. Был он весел и бодр, мокрые волосы блестели в свете ламп, лицо пахло пеной для бритья.

К утру он, конечно, сбежал, оставив смятенье в моем гардеробе да включенный тайком кондиционер, навеявший мне сны про эскимосов.

Когда я спустилась на завтрак, первые посетители уже ритмично запивали круассаны. В Джакарте занимался новый день. Официанты выныривали у столиков, предлагали чай и кофе, прилавки манили ароматом свежих фруктов, повар в высоком колпаке ловко взбивал омлет. Народ растаскивал сыры и булочки, по-деловому разбирал бекон и жареные сосиски. Кругом царила атмосфера будничного пятизвездного утра. Но вот открылась дверь, и в ресторан ввалилась шумная толпа. Словно косяк форели новые посетители хлынули к прилавкам. Сбивая монотонный ритм ножей и вилок, толкаясь и мешая друг дружке, они заметались среди подносов, засуетились у раздачи. При всей хаотичности движений косяк вел себя единым организмом: насытившись у одной стойки, он перетекал к другой, чтобы создать там толчею с неразберихой. К повару немедленно выстроилась очередь, говорящая на языке жестов. Послышались команды, как и в какой пропорции сбивать омлет, а повар, растерявшись, начал допускать ошибки в технологии. Получив свой заказ, косяк дружно отчалил к десерту и, навалив поверх сосисок манго и бананы, с победным видом высадился за столы. Громкие комментарии полетели от одного стола к другому и далее через весь зал на крайние рубежи первого русского десанта, достигшего девственных берегов острова Ява.

После завтрака сытая братия отправилась на переговоры. Кузя взвалил на себя тяжкий труд переводчика, давая мне очередной карт-бланш. Мой звездный час наступил с появлением мистера Денниса, а Кузя с нескрываемым удовольствием достал сигарету и отошел в сторонку. С каждой минутой язык аборигенов становился все понятнее, и вскоре моя попытка перевести господина Харди окончилась немым одобрением Кузи и ликованием в рядах технологов.

Обед подали в роскошном ресторане, там же состоялось знакомство с местной кухней. Под хитрые восточные улыбки наши палочки взлетали над столом, скакали по тарелкам и приземлялись в самых неожиданных местах. Антон терпеливо объяснял желающим, как складывать пальцы, а Кузя лишь устало улыбался, вытаскивая палочки из супа. Харди и Деннис с удовольствием хрустели кузнечиками и комментировали происходящее.

— Мас-мас! — не выдержал Кузя.

Официант прыгнул к столу, и Кузя нервно залопотал по-местному, указывая на особо отстающих по части палочек.

Через минуту на столе появились приборы, а Кузя с блаженством доел свой бульон.

После обеда Харди пригласил нас в офис, где прочитал симпатичную лекцию о производстве какао продуктов. Разговор пошел сугубо технический, и Кузя явно сник. Я же, напротив, оказалась в привычной среде, поскольку весь последний месяц переводила тонны факсов и брошюр по этой теме. Общими усилиями мы выяснили наивысшую точку плавления масла и способы переработки жмыха. Вдоволь наговорившись о гидрогенизации, технологи возжелали пройтись по магазинам, и были выпущены в торговый центр со смешным названием «Пасарайя». Пока компания бродила «по сарайю», Деннис развлекал нас анекдотами и байками из жизни англичан. Мы сидели в местном баре, пили кофе и ждали, когда навьюченный народ закончит шопинг. Харди внимательно слушал истории, сверкал очками и хмыкал в пикантных местах. Покончив с анекдотами, Деннис поведал нам байку об одном престарелом актере, который неделю назад почил на брачном ложе в объятьях юной жены. В кульминационный момент, когда любовник отдает концы, Харди высказал мнение, что смерть в данных обстоятельствах можно назвать удачной, если понятие «удачный» вообще совместимо с понятием «смерть».

— Died at his top melting point! — произнесла я мечтательным тоном.

Деннис и Харди уставились друг на дружку, а секунду спустя, расхохотались в голос.

— Best joke I heard lately, — сквозь слезы произнес Деннис.

— Best definition of the term, — прорыдал Харди.

Пока мы вытирали слезы, у нашего столика выросла миниатюрная кривоногая официантка, она покосилась на мою пустую чашку и любезно осведомилась:

— Финис, мэдам?

Я молча кивнула.

— Сэпэнтин таузанд, — объявила она, и мужчины полезли за кошельками.

К отелю мы подъехали на закате. По всей округе разливался аромат цветов, птицы нестройным хором провожали последние лучи, а плеск воды в бассейне навевал мысли о блаженстве. Пока я искала купальник, затоптанный в порыве страсти моим личным терапевтом, солнце окончательно свалилось в ночь, и минуя сумерки, на небо хлынули звезды. Заиграл рояль, загудели голоса, послышались крики пловцов.

Я заняла свободный шезлонг и один за другим стряхнула шлепанцы.

В бассейне барахталось парочка аборигенов, наблюдатели сонно тянули коктейль. Со всех сторон лились пряные запахи ночи: они манили, дурманили и совершенно не располагали к суете. Я закрыла глаза и почти позволила им унести меня в синюю даль, когда вкрадчивый голос пропел мне на ухо:

— Excuse me, madam. We have bet. Are you Australian?

Молодой человек, явно не из местных, смущенно разглядывал мои босые пятки.

— No, — ответила я сдержанно.

— Swede? — предположил он.

— Missed, — улыбнулась я и, подумав, прибавила, — Guess!

Мой собеседник огорченно вздохнул и пожал плечами. Разговор явно не клеился, и чтобы покончить со всеми вопросами, я нырнула в бассейн. Минут десять я развлекала себя и общество всеми известными стилями, а наплававшись, вышла на берег. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь звоном посуды из ресторана, да шлепками воды о бортик.

— German, — сделал робкую попытку кто-то из публики.

— Опять мимо! — ответила я по-русски и, подхватив ключи, сбежала в номер.

Рейс на Калимантан стартовал в два часа ночи по Москве и в семь утра по местному. Дурные от смены поясов, мы высыпали из отеля. Утро терялось в дымке, в воздухе пахло дождем и дорожной пылью. Пока грузили чемоданы, Кузя откупорил прихваченный из мини-бара пузырек и со словами «Люблю я эти тропики!» запрокинул его кверху.

Всю дорогу до аэропорта технологи дружно сопели в креслах, а Кузя, занявший последний ряд, с комфортом досыпал во всю длину своего долговязого тела.

Редкая птица долетит до середины Днепра, до города Понтианак, долетали два вида птиц — «Гаруда» и «Мерпати» — оба местного производства, с плохой аэродинамикой и дрянной кухней. Нас трясло при взлете, воздушные ямы терзали на протяжении всего полета, а при посадке одна из пассажирок издала утробный звук, и по салону разлился характерный запах желудочного сока.

— У тебя флакончиков не осталось? — обратилась я к Кузе.

Он покопался в сумке и вытянул на свет бутылочку с ликером:

— Извини, это последняя.

— Только не ликер! — поморщилась я.

Антон, дремавший у окна, открыл один глаз, сунул руку в пакет и вынул из него бутылку виски.

Кузя издал победный вопль. К нашим сиденьям тут же потянулась дюжина стаканчиков, Антон щедрой рукой расплескал содержимое, и мир вокруг нас наполнился новым алкогольным смыслом.

На Калимантане шел дождь. Источая запах виски, мы скатились по трапу и подставили лица под теплые струи.

— Сейчас проедем мимо экватора, — важно пробасил Кузя.

— Как это мимо? — удивился Антон.

— Здешние умельцы водрузили столб на том самом месте, где проходит экватор. Теперь на острове есть достопримечательность государственного значения, но мы ее проедем мимо, — поведал нам Кузя, и посовещавшись с Харди, громко добавил, — Сегодня поход на фабрику, а завтра с утра двинем в джунгли, смотреть плантации. Все видели, как растут какао-бобы?

— На картинке, — крикнул Красный Октябрь.

— В кино показывали, — поддержала его Танечка, хорошенькая технолог из Самары.

— В институте учили, — заржал Екатеринбург.

— Завтра у вас будет шанс посмотреть это дело в натуральную величину, а сегодня — поход на производство! — заключил Кузя.

— А виски наливать еще будут? — не унимался Екатеринбург.

— Только тем, кто плохо переносит автобус, — крикнул Антон.

— Я! — раздалось со всех мест, и автобус подпрыгнул на ухабе.

Фабричный день был скучен и однообразен, на его фоне экскурсия на плантацию выглядела настоящим приключением. Харди и Деннис помахали нам вслед и уехали по своим делам. Кузя с Артамонычем пожелали всем удачи и вернулись в отель изучать карту вин.

Мы проскочили город и свернули на дорогу, ведущую вглубь острова. Теперь нас со всех сторон обступали деревья. Наезженный грунт шуршал под колесами, мимо нас проплывали стройные ряды пальм. Пейзаж не отличался разнообразием, свежесть экзотики быстро пропала. Мы углублялись в джунгли, а по обеим сторонам бесконечные пальмы пружинили ветвями и подрагивали в такт дождю. Несколько раз мы останавливались, чтобы сфотографироваться на фоне банановых гроздьев и полюбоваться дикими животными, застывшими в безмолвном напряжении. Вскоре лес погрузился в свою первобытную сущность, потемнел, нахмурился. Еще несколько виражей, и водитель дал знак выйти из автобуса. Дверь распахнулась, мы ступили на землю, принадлежавшую господину Харди. Водитель жестом позвал за собой, и мы молча побрели вглубь леса. Через пару минут перед нами вырос небольшой лагерь. Его обитатели, с виду крестьяне, один за другим побросали работу, вышли на поляну и бесцеремонно уставились на нас своими хитрыми глазами. Наш гид что-то весело прочирикал на местном, крестьяне немедленно разулыбались и начали тыкать пальцами по сторонам.

— Ой, братцы, да это же какао бобы! — закричала Танечка, вглядываясь в густую листву.

Все глаза устремились в сторону Танечкиного восторга, по рядам технологов прокатился вздох восхищения: из-под перистых листьев на нас смотрели кожистые бурые плоды, по форме напоминавшие гигантские огурцы. Туземцы загоготали и принялись срезать их длинными ножами и укладывать на землю у наших ног.

— Вероника, узнай, голубушка, плоды созрели? — попросил Ираклий.

Я аккуратно перевела вопрос. В ответ туземцы пожали плечами и растерянно переглянулись. Я обратилась к гиду, но тот замотал головой, показывая, что не понимает.

— Ловко мы поговорили! — усмехнулась я и отошла в сторонку, давая возможность сторонам общаться при помощи жестов.

Но технологи сдаваться не желали — их распирали вопросы, ответы на которые знали эти смуглые парни с большими ножами и безоблачным прошлым, свободным от лингвистики.

— Вероника, пусть они покажут нам плод изнутри, — предложил Красный Октябрь.

Я рассмеялась:

— Попросите их сами, в этой ситуации переводчик бесполезен.

Технологи сделали попытку завязать диалог, но вскоре отступили перед глухим нежеланием аборигенов понимать их чаяния.

— Пусть попробует Вероника, вдруг получится, — предложил Ираклий, и все с любопытством уставились на меня.

Я медленно приблизилась к туземцу и громко нараспев на чистом русском попросила разрубить пополам этот злосчастный плод. К моему удивлению, он сделал все, что я хотела: ударил ножом по огурцу, после чего тот раскололся на две части, обнажив липкую массу, с плавающими в ней маслянистыми семенами. Жидкость мгновенно застыла, обратившись в белесую мякоть. Технологи жадно склонились над плодом и заговорили на неизвестном мне языке.

— Вероника, попроси их показать, как они сушат бобы, — поднял голову Екатеринбург.

— Господи, неймется вам! Вы же сами можете задать свои вопросы.

— Э, нет! Ты у нас переводчик, ты и задавай!

— Да уж, Вероника, спрашивай, — не унимался Ираклий. — Ты же видишь, они слушаются только тебя.

Абсурдность ситуации была налицо — из всех присутствовавших туземцы понимали только меня, и вовсе не потому, что знали русский, а по каким-то неведомым признакам, выдававшим во мне переводчика. Они послушно отвели нас на поляну, где на пальмовых листьях лежали груды плодов, рубленных и целых. Кондитеры, словно малые дети, полезли в самые кучи огурцов, выкрикивая фразы о последующей ферментации и сушке, как апофеозе милого их сердцу процесса.

В конце концов мы выстроили туземцев в ряд, дали каждому в руки по ржавому огурцу и сделали общий снимок на фоне надоевших им до смерти чудо-деревьев.

По дороге к автобусу я случайно услышала разговор двух технологов, который перевернул все мое представление о профессии переводчика:

— Хорошо съездили! Наконец-то увидели все своими глазами.

— И Вероника правильно перевела все сложные места. Объяснила, чего мы хотим. А то не видать нам ни бобов, ни их внутренностей!

Благослови господь загадочный российский интеллект!

Автобус бежал по дорожке вдоль зарослей папайи, пару раз он съезжал в ложбину, потом поднимался в гору, а когда деревья расступились, мы оказались у подножья католического храма. Водитель подъехал к воротам, погудел для порядка и выпустил нас на волю. К нам вышла настоятельница в сопровождении монашек.

— Интересно, эти хоть говорят по-английски? — гадала я, шагая им навстречу.

— Guten Abend! — приветствовала нас настоятельница.

— Ну хоть так! — вздохнула я и, сморщив нос, начала вспоминать der Konjunktiv.

Настоятельница провела нас на территорию монастыря, познакомила со всеми его обитателями, показала нехитрое убранство келий. Из ее рассказа я поняла, что храм был построен на деньги отца господина Харди в знак принятия оным католицизма. Состоявшие при храме монахини жили в уединении, служили молебен, ухаживали за территорией и вели праведный образ жизни.

Скромный интерьер, сдержанные тона фресок, смиренные лица монашек … если бы не разрез их глаз, можно было представить себя в какой-нибудь из европейских провинций.

— А здесь мы проводим воскресные службы, — настоятельница провела нас вглубь храма.

Мы вошли в просторный светлый зал и замерли на месте.

Витражи с библейскими сюжетами расступились, и на их месте вырос грандиозный эркер. Сквозь его прозрачный купол навстречу нам хлынули джунгли. Словно в причудливом сне они явили свой древний неукротимый пейзаж:.

Исполинская чаша озера. Скала, нависшая над ней. Струи водопада, летящие с вершины, их мерный гул, бугристая клокочущая пена. Деревья, застывшие в вечном поклоне, их ветви, уронившие листву в зеркальные объятья воды. Размытая дождем тропическая сказка… по ту, иную сторону реальности.

— Этот храм таит в себе чудо преображения, — прошептала я, — Здесь хочется остаться, — потом повернулась к настоятельнице, — Вы часто здесь молитесь?

— Да, — улыбнулась она. — Это наше любимое место.

— Я, кажется, знаю, почему…

Из храма нас провели в трапезную, где угостили фруктами и нехитрой монашеской снедью. Пока мы пробовали еду, вокруг носилась резвая стая щенков. Пузатые малыши путались под ногами и звонко выклянчивали у монашек куски папайи.

— Они едят фрукты? — не удержалась я, видя, как щенки с жадностью слизывают капли сока и от нетерпения дрожат хвостиками.

— Они выросли на папайе, но мы даем им немного других продуктов, — ответила настоятельница. — Оставайтесь на ночлег, мы накормим вас ужином, а утром вместе отстоим молебен.

— Завтра утром у нас самолет, — улыбнулась я грустно.

— Тогда прилетайте к нам в следующий раз.

В ответ я обняла старушку, и та погладила меня по голове.

Вечером отец господина Харди устроил прием в честь иностранных гостей. Столы для фуршета накрыли в просторном зале на нижнем этаже особняка. Ровно в семь хозяин вышел к гостям, пожал мужчинам руки, раскланялся с дамами и объявил начало банкета. Деннис прошелся вдоль столов, нацеплял чего-то странного, дал знак плеснуть ему виски и устроился рядом со мной. Он предложил мне свежей саранчи, получил отказ, но ничуть не смутился и тут же затеял странный разговор об одном из тайных обществ, членом которого состоял. Увлеченные беседой, мы перестали замечать хитрые взгляды технологов, Кузины тосты за сбычу мечт, улыбки Харди, и невероятную активность Антона по отношению к чернокудрой Танечке. Деннис говорил о вещах, интересовавших меня с детства, о той стороне жизни, которая в силу многих обстоятельств была закрыта для моего поколения, и которая лишь теперь на стыке времен и безвременья зыбким силуэтом всплывала из редких книг и случайных бесед. Он успешно снимал руками боль, посылал тепловые импульсы, читал мысли. Харди время от времени принимал участие в наших экспериментах и даже выдал пророчество, согласно которому все мужчины немедленно покинут зал и отправятся в одно очень тайное место. Услышав пророчество, Деннис воспрянул: он спешно простился, поцеловал мне руку и выпорхнул вслед за другими. В резиденции остались лишь дамы да Кузя, который заявил, что подобная экзотика его уже достала. В качестве провожатого он вызвался довести нас до отеля, а заодно прогулять по ночному Понтианаку. Во главе с Кузей мы вышли в теплую ночь и тут же натолкнулись на Антона.

— Тебя с собой не взяли? — сочувственно произнес Антон.

— Я что, похожа на мужчину?

— Твой друг Фантомас тебя бросил! — догадался Антон.

Я пожала плечами и провокацию оставила без ответа.

Антон подхватил Танечку под руку, и вместе они поскакали во тьму.

Минут через десять я дошла до отеля, остановилась посреди фойе — спать совершенно не хотелось, в голову лезли мысли о прожитом дне: о джунглях, о храме, о разговоре с Деннисом. Я нашла себе местечко поуютней в самом темном углу возле бара. Маэстро заиграл «Michelle», я попросила сухого мартини, сбросила туфли, откинулась во мрак.

— Чем занимаешься?

— Музыку слушаю.

— Тебя тут и не видно!

Антон уселся рядом, обвел глазами зал, оценивая достоинства позиции.

— Хорошее место, — заметила я.

— Да, — протянул он в ответ.

— А почему ты не поехал вместе с остальными? Ты не похож на уставшего от экзотики Кузю.

— Ты хоть знаешь, куда их повезли?

Антон повернул голову и с любопытством уставился мне в лицо.

— Переводчиков не взяли, значит, переговоры отпадают.

— Точно, — согласился Антон.

— Похоже, Харди повез их в какой-то экзотический бар, — предположила я.

— Ну, не совсем…

— А, может, на стриптиз?

— Наивная, они сейчас в борделе, и Деннис твой там же.

— Теперь понятно, почему не взяли женщин.

Антон наклонился ко мне и прошептал в самое ухо:

— Тебе все еще интересно, почему я не с ними?

— Наверное, у тебя была весомая причина? — я все пыталась заглянуть ему в его глаза, но мрак скрывал их выражение.

— Я подумал, что Денису туда нужней, чем мне.

На Бали мы прибыли ближе к обеду. История острова обступила нас у самого трапа.

Белоснежные композиции, сцены из Рамаяны и лучезарный Кришна слагали песнь о том, что из всего Индонезийского архипелага единственный немусульманский остров живет грезой наяву. Шатры Бугенвилий укрывали от солнца зубастых драконов, молчаливые Будды мудро взирали на поплавки лотосов, стройный ритм барабанов довершал эту сказочную атмосферу.

Пассажиры приникли к окнам, жадно всматриваясь в новый мир, а когда автобус въехал на территорию Nusa Dua, раздались первые восторженные возгласы. Девушки, сошедшие со страниц индийского эпоса, встретили нас гирляндами из орхидей и ледяными напитками. Быстро ощутив все прелести небожительства, мы расползлись по прохладной террасе и под перезвон фонтанов погрузились в легкую нирвану.

Роскошь отеля приводила в состояние латентной эйфории. Цветовая вакханалия и пиршество красок, спорхнувших из самых разнузданных сновидений, бамбуковый ритм, стон флейт и ситар порождали в душе нескромное желание жить вечно. Шлейф от курительниц мешался в причудливый коктейль, струился, обволакивал, и в гармонии с ароматом грез, уносил в тихую гавань без печали. Атриум казался сонным и безлюдным. Высоко над нами плыл залитый солнцем купол, чуть в стороне в сени магнолий колыхалось лазурное пятно бассейна, где-то шумел вентилятор.

— Сегодня отдыхаем, — объявил Харди, — а завтра едем на экскурсию по острову.

— Покажите океан! — затребовала Танечка.

— Океан сразу же после расселения. А сейчас по номерам! — скомандовал Антон.

И народ, зажав в ладошках пластиковые ключи, двинулся к лифтам.

— Жду в фойе через десять минут, — шепнул мне Антон. — Пойдем смотреть океан.

— Видно не судьба мне распаковать чемодан! — процедила я, нажимая кнопку своего этажа.

По сложившейся традиции, войдя в номер, я высыпала содержимое чемодана на кровать, выудила оттуда купальник и уже приготовилась в него нырнуть, как вдруг неожиданно для себя отложила купальник в сторонrу и начала методично развешивать одежду по шкафам. Самые жесткие складки я смачивала водой, все помятости тщательно разглаживала руками, а когда вопрос глажки отпал сам собой, занялась, наконец, обувью. Минут через тридцать я закрыла дверь номера, оставляя за спиной идеальный порядок.

Антон с постным видом маялся в фойе. Увидев меня, кинулся навстречу:

— Ты куда пропала?

— Вещи разбирала, — ответила я с вызовом.

— Вот это да! — поразился Антон. — Я ее жду как дурак, а она, видите ли, вещи разбирает!

Он схватил меня за руку и потащил вдоль галереи.

— Опаздываем? — крикнула я.

— Сама-то как думаешь? — буркнул Антон и прибавил ходу. — Все уже сидят за столом, а мы еще не искупались.

— Да, непорядок! — согласилась я.

Наконец, галерея со всеми ее вентиляторами осталась позади, и горячий пряный воздух окатил нас с ног до головы.

— Что выбираем, бассейн или океан? — экзаменаторским тоном произнес Антон.

— Ты что, серьезно? Думаешь, я облетела полпланеты, чтобы поплавать в бассейне?

— На пляж! — скомандовал он.

И сквозь ряды бумажных роз мы устремились к океану.

Океан мирно урчал, по-хозяйски обшаривал берег, лоснился на солнце и выплевывал наружу суматошных крабов. По пляжу шныряли продавцы с лотками, набитыми всяким туристическим хламом: бусами, раковинами, сандалом, пахнущим почему-то щепкой, и замусоленным батиком. Антон разбежался и плюхнулся в воду, погнав от себя небольшую Цунами, я сделала несколько шагов и остановилась у кромки. Нежный прохладный язычок лизнул мне ногу, и она по щиколотку ушла в песок.

— Ну, давай знакомиться, — я присела на корточки, протянула вперед раскрытую ладонь.

Омыв мою руку, волна прокатилась по ступням, отхлынула, звеня песком.

— Океан, великий! — с уважением прошептала я, и он сонно загудел мне в ответ.

— Чего ты там стоишь? — крикнул Антон, — плыви сюда!

Я вошла в воду, сделала несколько широких гребков и легла на спину. Течение подхватило меня, волна качнула на своих ладонях, слегка подбросила и опустила в прозрачную дремотную колыбель. Постепенно шаг за шагом ко мне пришло понимание. Не мозг, а тело осознало разницу стихий: океана и моря. И вовсе не плотность воды, не количество соли и даже не длина волны — сама энергия была иной — спокойной, необъятной. Она наполняла тебя чем-то новым, свободным, нашептывала на ухо секреты. «Да, море бывает жестоким, коварным, оно способно убить, а океан лишь слабо замечет твое присутствие, скорее принимает тебя в комплексе со всей той мелочевкой, что плещется в бесчисленных пластах, создавая суету и мелкую рябь в его космическом организме».

Приступ философии сошел на нет, я ощутила неприятное жжение и поняла, что изрядно сгорела.

На берег выбраться не получилось: течение упрямо тянуло назад, а ноги безвольно увязли в песке.

— На помощь! — закричала я, — Меня не выпускают!

Антон схватил меня за плечи и словно рыбу выдернул на сушу, повалил на песок:

— Ну что, сдаешься?

Его мокрая физиономия закрыла солнце, капли с волос посыпались мне на лицо.

— На милость победителя!

— Будешь еще разбирать чемодан?

В ответ я зажмурилась и замотала головой.

— Торжественно обещаю забыть про чемодан!

— Тогда пошли обедать! — Антон помог мне подняться на ноги и указательным пальцем провел по плечу, снимая словно пыль бороздку соли.

Прибрежный ресторанчик был пуст, и мы выбрали столик в тени Бугенвилий.

Я открыла меню на морепродуктах, но Антон покачал головой.

— Я кое-что закажу, а ты попробуешь. Не понравится, будешь жевать свои мидии, — он хитро подмигнул и сделал знак официанту.

Тот принял заказ и умчался на кухню, а вскоре оттуда долетел запах жареного мяса и живого огня. Еще пара минут, и на столе появились две большие тарелки и виски со льдом. Вслед за Антоном я разрезала стейк и огорченно вздохнула:

— Я не ем сырого мяса.

— Можешь не есть. Я предлагаю попробовать.

Он чиркнул стаканом и сделал глоток. Я закрыла глаза, положила в рот еще дымящийся кусок. Пряный сок брызнул ароматом специй и без остатка растворил еще живое от огня нежнейшее филе. Антон молчал, ожидая реакции.

— Вот так и становятся хищниками, — прочавкала я.

— А теперь можешь рвать добычу, — усмехнулся он, — только не забывай запивать вискарем, все-таки тропики…

Рано утром экскурсионный автобус стартовал навстречу тайнам и коммерческой экзотике острова Бали. Мы въехали в деревню каменщиков, и с обеих сторон потекли бесконечные ряды скалозубых драконов. Их сменили флегматичные обитатели пантеона, исполненные в белом, недвижные стада слонов всех мыслимых размеров. Казалось, весь эпос выстроился вдоль дороги, делая пейзаж еще более утопическим.

Каста резчиков по дереву представила свой творческий отчет: от одинокого Ганеши до колоссального панно, на котором Хануман во главе своей летающей армии мчится навстречу великой судьбе. Сандаловые Боги, выпущенные на волю из стеклянных хранилищ, наполнили воздух тончайшим настроением.

Пока я носилась по магазину, торгуясь в пользу покупателей, Антон рассматривал дуэт веселых свинок, застигнутый в брачный период.

— Раз год свиньи, нужно брать свиней, — решил он мудро.

Торговаться не стал, взял по номиналу, а следом за свинками, впав в сандаловый транс, прикупил и душистого Будду.

Довольные покупатели потянулись на выход, а я вернулась в дальний зал, где в стаде слонов притаилась зубастая кобра.

— Где можно купить рубины? — я провела пальцем по ее пустым глазницам.

— В соседней деревне торгуют ювелиры, спросите у них, — посоветовал продавец.

— Я взял бы нефриты, — возразил Антон.

— Думаешь? — спросила я, с сомнением глядя на кобру, ее свирепую стойку и смертоносные клыки.

— Вот увидишь, — сказал он решительно, — нефриты ее усмирят.

Я с любопытством посмотрела на Антона, который явно находился под влиянием сандалового Будды, сунула продавцу вожделенные рупии, схватил кобру за шею и побежала к автобусу. Хозяин магазина нагнал меня на улице. Он протянул мне коробку и с довольным видом зашлепал назад к своему деревянному хозяйству.

Мы тронулись в путь, экскурсовод включил микрофон и затянул оду радостям жизни на острове Бали. Говорил он пространно, увлеченно и фразами минуты на три. Я раскладывала информацию на стеллажи памяти и в том же порядке снимала ее, двигаясь к финальной фразе.

— Не гид, а краснобай, — не удержался Ираклий, — И как ты все запоминаешь?

— Я представляю все, о чем он говорит, отбрасываю ненужный хлам, а оставшийся фильм пересказываю вам.

Когда мы перешли к вопросам веры, и вслед за верховной четверкой на нас хлынул поток менее именитых божеств, я выкинула белый флаг. Оратор послушно затих, одобряя мой порыв быть точной и аккуратной в вопросах иерархии. Пару минут он мирился с судьбой, а потом отпустил тормоза, и его с новой силой понесло по ухабистым дорогам красноречия. Я тут же бросилась в погоню, используя остаточный ресурс и беспощадно натирая связки.

До конца дня мы посетили мастерские живописцев и насладились ритуальным танцем «Кетчак». В отель вернулись поздно ночью, уставшие и ошалевшие. Мой голос бесследно сгинул где-то между Убудом и Денпасаром, я хрипло откашлялась и просипела в микрофон о том, что наша экскурсия подошла к концу, а все желающие отправиться утром к вулкану Батур могут раздобыть мне горячего молока. Народ дружно предложил мне выпить за его счет и потек к ресторану.

Харди встретил нас у входа в отель. Он покачал головой, увидев мою кобру, зацокал языком, услышав мой голос и тут же посоветовал настой из местных трав с добавками редких целебных кореньев, а возникший из ниоткуда Деннис пообещал открыть секрет бессмертия.

Следующую экскурсию я обильно запивала жасминовым чаем, который раздобыл мне в дорогу сердобольный Харди. С каждым его глотком в мои связки возвращалась жизнь, и в обезьяньем лесу я уже сносно каркала о повадках и образе жизни его обитателей.

Обезьяны бесцеремонно хватали нас за одежду, требовали корм и внимательно следили за побрякушками. Стоило какой-нибудь беспечной тетке тряхнуть серьгой или глянуть на часы, как ловкие бестии слетались к жертве и с диким клокотаньем срывали яркую игрушку. Мимо нас то и дело проносились разъяренные мужчины с воплями о кошельках, очках и кепках. Одна из обезьян нацелилась на мой браслет и боковым аллюром двинулась в моем направлении. Ее длинные конечности с обманчивой небрежностью скользили по земле, взгляд блуждал по сторонам, но связь ее души с моим браслетом была уже установлена, поэтому я достала из сумки банан и со всего маху запустила им в бандитку. Банан угодил ей в переносицу, расквасился и шмякнулся оземь, украсив морду липкой желтой массой. Обезьяна выдвинула нижнюю челюсть, и вся масса ровными струйками стекла ей прямо в рот. Подцепив остатки банана, она ловко отправила их следом и ускакала в чащу, весело размахивая шкуркой. Браслет был спасен, примат накормлен, а я получила урок того, как нужно использовать во благо все то, что валится тебе с небес.

Вслед за нами в лес хлынули немецкие туристы с большими рюкзаками за спиной. Было ясно, что они давно отбились от цивилизации, перемещаясь автостопом, ночуя в палатках и питаясь чем попало. Меня поразила их беспечность в стране с иным типом бактерий, равнодушие к опасностям и здоровью собственных чад. Тем не менее, выглядели они вполне счастливыми и бодрыми. Бросив обезьянам горсть орехов, они с удовольствием догрызли оставшиеся, запили их какой-то мутью из бутылок и длинным туристическим шагом протопали на выход. Поравнявшись с пивной, они дружно замахали какому-то бородачу, на воркующем английском справились о его здоровье. Тот протянул бармену стакан, получил добавку и хрипло рассмеялся. Из их диалога я поняла, что передо мной никто иной, как фламандский морской волк, прибившийся к местным лесам и счастливо доживавший свой век, радуясь жизни и тихо спиваясь.

Мы подходили к автобусу, когда тяжелое небо разродилось дождем.

Дождь отбарабанил свою партию, гулко прокатился по кронам финальным стаккато, брызнул недружными аккордами по крышам и кустам, после чего затих на робкой ноте. С земли поднялся пар, просочился сквозь набухшую листву и вспыхнул в солнечных лучах. Птицы грянули хорал, от умытых цветов потянулся тягучий сладкий аромат. Джунгли наводнила нега…

Этим вечером служащий фойе передал мне конверт с вензелем отеля. Внутри конверта я нашла два изящных флакончика и листок гостиничной бумаги со следующим текстом:

Dear Nickie!

The first steps of many in your journey is your association with the Bach Flower — Rescue Remedy for when you have had some feelings of depression, anxiety, bad news, Star of Bethlehem when you feel very bad indeed practically suicidal. Take one drop on the tongue every four hours for the first day and then one drop three times a day for a few days until your symptoms vanish. There are some 34 remedies for each and every mental state — they are non-addictive, there are no side effects, and they are pure and free from chemicals of any sort. When I arrive home I will send you the book and various other books.

You are what I should term psychic, sensitive and one of us — you have the capacity to heal and are one of us.

Whatever choice you make of the path you take, it is your decision and your decision alone.

I wish you good fortune in your decision and I will give you every help and encouragement in your decision because this is the reason for our meeting which is not an accident.

Go in peace and with loving kindness.

Dennis Fontannaz

Where is Mr. Fontannaz? — обратилась я к администратору.

Checked out, — было мне ответом.

Я сунула письмо в карман и покосилась на Антона, который что-то увлеченно внушал Артамонычу. Мимо нас на одной ноге проскакал Витька Баринов. Грязно ругаясь он плюхнулся в кресло и тупо уставился на свою ступню:

— Я же читал, что морские ежи на людей не нападают!

Антон посмотрел на Витьку, на его распухшую ногу, на океан и глубокомысленно изрек:

— Интересно, за кого же они тебя приняли?

Я зажала рот и тихо отползла в кусты.

— Очень смешно! — Витька поднялся с кресла и, чертыхаясь, захромал на выход.

В день отъезда мы снова собрались в фойе. Витька демонстративно припадал на левую ногу, глотал таблетки и ругал медицину. Артамоныч дремал в кресле, намазав обгоревший нос, а Кузя яростно метался между лифтами.

— Да не переживай ты так, — вступил Ираклий, — ничего с твоим чемоданом не случится!

— Я не из-за чемодана, я ехать не могу, — ответил Кузя и грустно посмотрел на свои ноги: босые Кузины пятки как-то очень по-местному смотрелись на деревянном полу.

— Ты чего босиком-то? — заволновались технологи, — Тоже ежа раздавил?

— Хуже — я ботинки спросонья в чемодан засунул, а подлый мас-мас чемодан уволок.

— Хорошо хоть оделся! — рассмеялся Антон, глядя в небритую Кузину физиономию.

Харди появился в дверях свежий и бодрый как всегда, покосился на Кузины ноги и выразил обеспокоенность их судьбой в условиях московского климата.

Из грузового лифта выкатили багаж, и счастливый Кузя вернулся к цивилизации.

Всю дорогу до аэропорта Харди расспрашивал меня об экскурсиях, о настроении гостей, о впечатлениях от поездки. Довольный ответами, он пожал мою руку, повернул ее ладонью вверх.

— Что пишут? — улыбнулась я.

— Пишут, что тебе не нужно заводить семью.

— Что значит, не нужно?

— Во всяком случае новую.

— Это еще почему?

Харди поднял на меня свои раскосые глаза и с расстановкой произнес:

— Мой тебе добрый совет: не выходи второй раз замуж. По возможности, оставайся одна.

— Да что они все сговорились? То Эльф со своим пророчеством, то Деннис со своим суицидом, то Харди со своей хиромантией — все поют в унисон.

— Кобели! — изрек Антон, — Все хотят одного, а чего — сама знаешь!

С этими словами он отправил нас в Москву, а сам улетел в Сингапур встречаться с местным банком.

Скучать по Антону я начала уже в самолете. На этот раз со мной сидел чужой дядька, и некому было лечить мои недуги. В переполненном салоне мне было страшно одиноко. Народ делился впечатлениями, хвастался покупками и дружно набирался. Я старалась больше спать, чтобы не думать и не вспоминать, а просыпаясь, видела все тот же самолет, все те же лица… все то же странное свечение из окна. Оно мерцало, затягивало внутрь, и от нечего делать я отдернула шторку …

Солнечные блики отразились от вершин, разом вспыхнули и ослепили, все на свете потеряло свой смысл, в одночасье стало неважным — меня захлестнула волна кромешного восторга. Мой мир погрузился в Тибет.

Как невыносимы Гималаи на рассвете! Они — словно бескрайнее море во время непогоды, только иного оттенка.

Один гребень сменяет другой, уводя сознание за горизонт.

Эти захватывающие дух высоты мудры и непостижимы, как сама жизнь. Они сводят с ума, подавляют своим совершенством. Нет сил оторваться от их алебастровых склонов, надменных вершин и лазоревых нимбов.

Глядя прямо в глаза этой тайне, ты с грустью сознаешь мимолетность свою и конечность. Трудно смириться с таким приговором, но уже теснит, теснит грудь новая разгадка.

Из самых истоков твоих прорастает она, наполняет твой мир, озаряет… и неожиданно меркнет, оставив в душе неизгладимый след поцелуя детства…

Очнулась я уже в Москве. Сколько лет мы летели? Где нынче великий Тибет? В каком году я потерялась? Все осталось за шторкой иллюминатора, разделившей судьбу пополам. Солнечная страничка истории сложилась в квадратик и, прячась от хлесткой московской метели, опустилась на самое дно моей памяти.

Бег по кругу и длинный рассказ

Я вернулась в обыденный мир с серым мартовским снегом, ночными заморозками, утренней капелью, в мир, где северный ветер сдувает загар, а вьюга остужает сердце. Без Антона жизнь потеряла свой цвет, и единственным ярким пятном оставалась Алиса. Чтобы хоть как-то отвлечься, я водила ее на бульвар, в кинотеатр и в Серебряный Бор. Так в бегах от собственной тоски я дожила остаток марта.

Антон объявился в начале недели, и с его приездом в Москву пришла весна, первым дождем, словно куполом, накрыла город. В одну ночь снег стаял без следа, оголив черные лоскуты газонов. Пригорки насытились теплом и влагой, брызнули желтыми огоньками мать-и-мачехи. Апрель завозился мошкарой, сдул остатки зимы из низин и оврагов, развеял прошлогоднюю листву, выстелил землю зеленым ковром. Порывы ветра распахнули окна, сорвали шапки и шарфы и разом покончили со всеми атрибутами недавней стужи.

Детские площадки загалдели, застучали лопатками, заскулили качелями. Сады и парки выстрелили вербой.

На работе наступило затишье — Европа ушла на пасхальные каникулы. Артамоныч, предчувствуя весенний загул, взял без содержания, махнул нам рукой и растворился в пелене дождя.

Оставшись в одиночестве, я перемыла чашки, включила чайник, подошла к окну. Дождь покапал — покапал, да и затих. Снаружи наметилось просветление. Я уткнулась лбом в стекло, наблюдая за тем, как тощий кот в поисках романтики обходит подвальные отдушины. Отдаться поискам коту мешали дети и машины, снующие туда-сюда. Кот прижимался к земле, дергал хвостом, то и дело отвлекался на птиц.

— Чего дают? — услышала я голос Антона.

— Сериал «Из жизни полосатых».

— Давно идет?

— С Юркиного отъезда.

Антон посмотрел на часы.

— Сейчас составим письмо и поедем домой.

Я села за компьютер, Антон занял Юркино место и начал диктовать мне текст.

Дверь распахнулась, в комнату вошла Амина:

— Вижу, времени зря не теряете!

Она прошествовала на середину комнаты, повернулась ко мне, выпучила свои и без того округлые глаза.

— Знаете ли вы русские поговорки? — начала она без лишних слов.

— Фольклор — мой любимый литературный жанр, — ответила я, слегка огорошенная.

— Так вот, существует поговорка «На чужой каравай рот не разевай».

— Пословица, — автоматически поправила я, о чем тут же пожалела.

Амина скривила рот и подалась вперед:

— Советую вам запомнить эту поговорку на всю жизнь!

Антон, оказавшийся в тылу сражения, сделал попытку вступить в бой:

— Шла бы ты домой, у нас и без тебя проблем хватает.

— А ты молчи! — рявкнула она, не оборачиваясь. — С тобой в постели разберемся! — затем приблизилась ко мне и гадко улыбнулась:

— Вы, Вероника, путаетесь со всеми подряд, а мне потом лечиться.

Мерзость, вытекшая из ее рта, липким кольцом сдавила горло. Я открыла было рот, но задохнулась от приступа тошноты.

— Да, кстати, — произнесла она, смакуя эффект, — поищите себе другую работу, желательно поближе к улице Горького, потому что здесь вы работаете последний день.

— С каких это пор ты увольняешь моих сотрудников? — возмутился Антон.

— С тех самых, как стала твоей женой и матерью твоего ребенка, — Амина развернулась к Антону, цинично прищурилась.

Меня мутило уже всерьез. Я впервые приблизилась к самым стокам канализации. Погружение в мир нечистот оказалось шокирующим и крайне болезненным.

«Что ж», — пронеслось в голове, — «сама виновата, влезла в запретную зону, да еще наследила. Кто, интересно, донес?»

Оказавшись в привычной среде, Амина ощутила прилив вдохновения. Горделивой цаплей она прошлась по комнате и остановилась у дверей, давая понять, что путь к отступлению закрыт. Она вскинула голову, обозрела нас с высоты своего, как ей казалось, выигрышного положения и ядовито ухмыльнулась:

— Мой муж всегда отличался хорошим вкусом, не знаю, с каких пор он стал обращаться к услугам таких как вы?

«Вероятно, с тех самых, как перетрахал пол-Москвы», — вертелось у меня на языке, но вслух я произнесла совсем другое:

— Я вашего мужа не держу, и за работу эту не держусь: начальник скажет — я уйду. Свои отношения выясняйте дома, не позорьте себя!

В лице Амины проступило что-то звериное, она заметалась по комнате, изрыгая проклятия и непотребности. Антон вскочил с места, преграждая ей путь.

— Чтобы я эту тварь больше не видела! — орала Амина, — Никогда! Я проверю! Ты слышишь! Дрянь! ….!..…!

Наконец, Антону удалось затолкать орущую жену в свой кабинет, а секунду спустя оттуда донеслись возня и грохот. Не дожидаясь результатов потасовки, я подхватила сумку и выскочила вон. На улице мне стало дурно. Двор завертелся, наполнился гулом и злобными голосами. Я сделала шаг и покачнулась: из пустых оконных глазниц, из-за деревьев и углов на меня воззрилось перекошенное лицо Амины, эхо ее голоса отразилось от стен. Легкие сдавило, стало нечем дышать. На веки мне упала пелена. Поддавшись панике, я прыгнула в ближайший переулок.

Весь оставшийся путь я пробиралась сквозь узкий тоннель, состоявший из лиц и движений, сквозь гул поездов и грохот дверей. Звуки казались нестерпимо резкими, изображения — странно размытыми.

Добравшись до квартиры, я с трудом вставила ключ в замочную скважину. Со мной что-то явно было не так: предметы плавали, теряли очертания, двоились… Сквозь серую дымку я с уже трудом различала собственные пальцы, и только в самом эпицентре этой мути маячила жирная черная точка. Она дергалась и смещалась, согласно взгляду, и никак не давала себя сморгнуть.

Зазвенел телефон:

— Ты куда подевалась?

— Ты еще спрашиваешь? Меня только что уволили, наградили всеми похабными титулами и чуть не побили.

— Не бери в голову! — рассмеялся Антон, — Сейчас приеду.

— Не приезжай, я плохо себя чувствую.

— Ты заболела?

— Что-то с глазами — не вижу ничего.

— Вот те раз! Сейчас буду! — пообещала трубка и разразилась короткими гудками.

Внизу просигналила машина, и я на ощупь двинулась к дверям. Странное чувство падения в пустоту ознаменовало мой маршрут. Такая привычная штука, как зрение, дарованная благость, которую со временем и замечать-то перестаешь, в единый миг превратила мир в размытое пятно, а меня саму в безмозглую муху, бьющуюся о стекло.

Я жмурилась и моргала, но каждый раз завеса возвращалась, делаясь лишь гуще и плотнее.

Антон усадил меня в машину.

— Что с глазами? — спросил он заботливо.

Я подробно описала симптомы.

— Это мигрень, — констатировал он.

— Но голова-то не болит!

— Не важно! Все, что ты описываешь, бывает при мигрени.

Он положил ладони мне на голову, с силой надавил на ключевые точки.

— Ну что, проходит?

— Пока нет. Но тяжесть ушла.

— Скоро пройдет.

— И я буду видеть?

— Ты не ослепла, у тебя просто мигрень.

— А когда она кончится?

— Выпей баралгин, — посоветовал Антон, хрустнул упаковкой и сунул мне в рот что-то нестерпимо горькое.

— А запить?

— Разжуй и проглоти! — скомандовал он, и я послушно разгрызла таблетку.

Зрение вернулось поздно ночью, когда предметы вдруг выскочили из небытия и начали складываться в контуры, а затем и в детали. Мой левый полуслепой от рождения глаз, не слишком потерявший в период затмения, с интересом воззрился на мир, впервые ощутив свое наличие.

Все утро я провалялась в постели и, открывая глаза, каждый раз замирала от страха, боясь обнаружить лишь тусклую рябь. Алиса запрыгивала ко мне на кровать и с криком «Сколько?» совала пальчики под самый нос. Ее явно забавляло, что с такого близкого расстояния я не могу их посчитать.

— Кто там? — хохотала Алиса, заглядывая мне в самый глаз, а я щекотала ее ресницами, чем вызывала новый приступ смеха.

Ближе к вечеру мне позвонили, и хриплый голос в трубке положил конец всем надеждам на мирные выходные:

— Здравствуй, Вероника! Это Элла Ильинична, мама Антона.

В эту минуту мне нестерпимо захотелось оказаться на далеком тихом острове, где нет ни телефонов, ни Антоновой родни.

— Здравствуйте, Элла Ильинична, — выдавила я.

— Пожалуйста, зайди ко мне на разговор!

«Ну, началось! Сейчас начнут упрекать и совестить, учить приличиям и жизни».

— Сейчас приду! — ответила я обреченно и выключила газ.

Бросив прощальный взгляд на размороженные окорочка, на недоваренный суп, на кастрюлю с картошкой и две бесхозные луковицы, я тяжело вздохнула и на ватных ногах поплелась в коридор.

Элла Ильинична встретила меня довольно сухо: проводила на кухню, усадила за стол, но ничего не предложила, а просто села напротив и задала прямой вопрос:

— Что там у вас с Антоном?

— Будете ругаться — уйду! — предупредила я.

— Не буду, рассказывай.

— Пускай Антон рассказывает — он все это начал.

— Вчера мне звонила Амина, звала на разборки, — произнесла Элла Ильинична, глядя в упор.

Я подскочила на месте:

— Катастрофа! Эта женщина воет как марал и бранится как матрос, а у меня ребенок!

— Вот и я говорю, что никуда ходить не нужно, — подхватила Элла Ильинична, — Ну, придем мы, а ты нам с порога заявишь: «Забирайте своего Антона, я его не держу», и останемся мы полными дурами.

— Ну да, именно так она и выглядела.

— Она без скандалов, как без пряников, — хмыкнула Элла Ильинична и поморщилась.

Я покачала головой:

— Пусть не выдумывает, в дом я ее не пущу!

— Ты не думай, мне ее фокусы тоже надоели, — начала Элла Ильинична примирительным тоном, — Постоянно истерика. У нее скандал в крови, — она поднялась с места, растерянно оглядела стол, — Я бы тебя чаем напоила, только Амина в любой момент заявится, поднимет вой…

— Не нужно мне чая! — махнула я рукой, — Я покоя хочу, чтобы семью не дергали, ребенка не пугали.

— Поздно! — констатировала Элла Ильинична, — Амина собралась звонить твоему мужу.

— Идиотка! — процедила я сквозь зубы.

Элла Ильинична расправила уголки скатерти и после недолгой паузы произнесла:

— У вас с Антоном серьезно?

— У нас и в мыслях не было — вернее, у меня… Полгода проработали… потом все началось… Самой тошно — просто водевиль какой-то или анекдот про начальника и секретаршу.

Элла Ильинична растеряно развела руками:

— Я бы горой стояла за семью, но защищать Амину не хочу. Вечно у нее претензии то к Лере, то ко мне…

Пока я обдумывала роль Леры во всей этой истории, стукнула входная дверь, из прихожей донеслись голоса, шуршание пакетов, а минуту спустя на кухне появились Александр и Лера.

— Чего смотрите? — делано произнесла Элла Ильинична, — Вероника в гости зашла по-соседски.

— Ах, по-соседски! — протянул Александр и многозначительно посмотрел на жену.

По лицам троих пробежала тень заговора.

— А где же Антон? — поинтересовалась Валерия не без ехидства.

— Не все так просто, — пожаловалась Элла Ильинична, — За ним же Амина увяжется. Вам это надо?

Александр подошел к телефону, набрал номер:

— Возьмет Амина — брошу трубку, — прошептал он в ожидании ответа, — Привет! Чем занят?… Ясно. А мы тут твое личное дело разбираем. Можешь присоединиться… Чего? Какие магазины! Давай быстро к нам! … Когда? … Понял, ждем!

Александр повесил трубку и радостно сообщил:

— Выезжает!

— Интересно, что он скажет Амине? — задумчиво произнесла Валерия и посмотрела на мужа.

— Да какая разница? — махнул тот рукой.

— Ты что, не понимаешь? Нам нужно точно знать. А вдруг он приедет с Аминой? Набери еще раз!

— И что я скажу? — растерялся Александр.

— Может, и говорить ничего не придется, — назидательным тоном произнесла Валерия, — Если они едут вместе — трубку никто не возьмет. Если ответит Амина, значит, Антон уехал один. Поговоришь с ней, она тебе все объяснит.

— А если не объяснит? — уперся Александр.

— Спросишь сам, ну что ты как маленький!

— А если никто не ответит, мы все отсюда сбежим, — предложил Александр.

— Вот молодцы! — возмутилась Элла Ильинична, — Сами все придумали, а теперь хотите бросить меня тут с Аминой! Не выйдет!

— Будет проще, если уйду только я, а вы все останетесь дома.

Я поднялась из-за стола, но Александр меня остановил:

— Ну, уж нет! Мне с ней тоже встречаться не охота!

— А мне и подавно! — вставила Валерия.

Александр снова набрал номер, попросил Антона, выслушал ответ, оглядел нас всех долгим взглядом и громко объявил:

— Антон уехал в банк на важные переговоры. Вернется поздно.

— Вот это мастер-класс! — ахнула Валерия и посмотрела на меня с выражением «Просекай, с кем имеешь дело!».

— Ну, раз Амина больше не грозит, садимся за стол, — предложила Элла Ильинична с явным облегчением.

Мы пили чай, когда в дверь позвонили. Александр пошел встречать брата, а я с тоской уставилась в чашку, предчувствуя дальнейший разговор.

— Привет! — бодро начал Антон, увидел меня, удивился, — А ты что тут делаешь?

— Я тоже рада тебя видеть.

Александр толкнул брата в спину, освобождая проход, и плюхнулся рядом с женой.

— Садись! — посоветовал он, и Антон опустился на свободный стул.

— Это я пригласила Веронику, — вступила Элла Ильинична, — Твоя жена втянула меня в эту историю, так что все претензии к ней. А мы, по ее милости, сидим тут, выясняем отношения.

— Ну и как, выяснили? — поинтересовался Антон.

— Без тебя не выясняется, — произнесла она с вызовом, — У тебя в доме проблемы, и мне предлагают решать их за твоей спиной. Я этого делать не собираюсь, поэтому позвала тебя. Мне нужно знать, что происходит, и что ты намерен предпринять, раз уж Амина в курсе твоих дел.

Наступила пауза, во время которой Александр поднялся из-за стола и потянул за собой Валерию. Я встала вслед за ними, но Антон поймал меня за руку:

— Пока я знаю лишь одно, — проговорил он с расстановкой, — я с Вероникой не расстанусь.

Элла Ильинична откинулась на спинку стула:

— Амина — страшный человек, она так просто не отступит.

— Да что она может? — скривился Антон.

— Все, что угодно. Ты что, жену свою не знаешь?

— Брось, мам, — отмахнулся Антон, — Амину я беру на себя.

— Смотри, не расслабляйся! — вздохнула Элла Ильинична, потом вдруг нахмурилась и побледнела, — А что мы отцу-то скажем?

— Я с ним поговорю, — пообещал Антон.

— Как у тебя все просто! — скептически заметила Элла Ильинична.

— Проще некуда, — хмыкнул Антон и, подумав, прибавил, — Мы с Вероникой будем вместе. Я слишком долго ее искал, чтобы так просто потерять.

Я жутко смутилась, и со словами «Мне пора», начала собираться домой.

Провожать меня высыпало все семейство.

— До завтра! — весело прочирикал Антон.

Я вскинула голову, хитро прищурилась:

— Так меня же уволили!

— Как? Уже? — рассмеялся Александр.

— Ты это брось! — пригрозил Антон, — С утра на работу! И чтоб без опозданий!

— Если что, возвращайся ко мне в учителя, — сладко проворковала Валерия.

Остаток мая прошел без эксцессов. Амина больше не появлялась, и постепенно ее визит стал казаться забытым кошмаром. Антон по-прежнему возил меня обедать, кормил шоколадом и знакомил с экзотикой и правилами секса в полевых условиях.

Однажды душным июньским вечером он привез меня на Плющиху в один из тех старинных двориков, что заблудившись в паутине переулков, сплетают лабиринт нестройного московского ландшафта.

— Что мы здесь делаем? — спросила я, разглядывая низкие постройки, прильнувшие друг к дружке в форме колодца с решеткой детского сада по одну сторону и низкой темной аркой по другую.

— Нам сюда, — позвал Антон, и нырнул в торцевую дверь.

Дом как дом: высокие ступени, скупой просвет подъездных окон, занавешенных ветвями старой липы, кошачий дух да окурки на полу. На третьем этаже Антон достал ключи, открыл одну из двух дверей. Я шагнула за ним и очутилась в просторном квадратном помещении с глубоким альковом по правую руку. Частые узкие окна открывали панорамный вид во двор, но света давали мало, поскольку выходили на соседский дом, торчавший на издевательски близком расстоянии. Квадратики окон таращились прямо на нас, создавая иллюзию перрона и двух составов, которые встретились на миг и вот-вот разбегутся.

— Комната двадцать два метра, потолки четыре с половиной, кухня пять с половиной, санузел раздельный, — риэлтерским тоном пропел Антон.

Его голос ударился о голые стены, поднялся к потолку и завис там на неопределенной высоте.

— Ну как?

— Замечательно.

— Это твое.

— Что, раздельный санузел или кухня пять с половиной?

— Ты же сама жаловалась, что в машине тесно, а на природе экстремально, — рассмеялся Антон.

— Ты снял квартиру? — обрадовалась я.

— Я купил ее для нас. Кстати, до работы пятнадцать минут.

— А до Амины — пять, — едко вставила я.

— Ну что ты все усложняешь? — обиделся Антон, — Причем тут Амина? Это твоя квартира, а вернее, наша.

— Здорово! — улыбнулась я.

— После ремонта здесь все будет по-другому, — объявил Антон и по-хозяйски зашагал на кухню.

На кухне было тесно, в воздухе пахло пылью, с потолка свисала веревка с пустым патроном на конце. Мешки и рулоны, сваленные в кучу, доедали и без того лаконичное пространство.

— Амина знает? — с тревогой спросила я, — Бьюсь об заклад, ты деньги провел через кассу, а у твоей жены там человек…

— Амина ничего не знает, — раздраженно перебил Антон.

— Не знает, конечно! — проворчала я, но Антон моих слов не расслышал, потому как мечтательно смотрел в окно на полусонный чахлый дворик и что-то напевал себе под нос.

Не прошло и недели, как мой прогноз подтвердился. Один из охранников Альбатроса проговорился о том, что на пару с Аминой возил обои в ее новую квартиру.

— Это та, что в районе Плющихи? — спросила я с кислой улыбкой.

— Ага в переулках. Антон купил ее для сына.

— Обои хоть красивые? — за внешним цинизмом я пыталась скрыть накатившую ярость.

— А кто же их видел? Они же в рулонах! — заржал охранник.

Так вот почему наша мадам не является в офис — она занята обустройством квартиры! Интересно, двенадцатилетний отрок будет проживать там один или в расширенном составе? От мыслей о собственной наивности сделалось страшно. Как можно было поверить в эту сказку о подпольном жилье в двух шагах от жены. И уж совсем непонятно, зачем было тащить меня в эту квартиру и так самозабвенно врать? Вопросы плодились один за другим, они карабкались друг через дружку и норовили довести меня до исступления. Антон отвечал на них нервно и очень путано. Все наши разговоры сводились к одному: Антону некогда, ему не до ремонта.

— Поэтому ремонтом занимается Амина? А ты уверен, что она правильно все понимает? Ты объяснил ей назначение квартиры?

— Я попросил ее купить обои.

— Ты сделал что? Ты попросил ее купить обои?

— Ну, привязалась она ко мне с этой квартирой, пускай сама там ковыряется!

— Так значит, квартира для сына! А все твои слова — вранье и вечные уловки. Хоть раз признайся, что соврал!

— Послушай, у меня полно проблем. И мне сейчас не до квартиры.

— Тогда зачем ты ее покупал? Зачем водил меня смотреть?

— Да черт бы с ней! Куплю еще одну квартиру, если надо!

Чем дальше, тем абсурднее становилась ситуация: Алиса общались с детьми Александра, родители Антона принимали нас у себя, Амина обустраивала нам жилье.

Антон гордым кенаром пел о ремонте, упуская один незначительный факт, что Амина давно окопалась в квартире и цепко держит в руках вожделенную связку ключей.

В таком режиме пролетел июнь, а в июле опять объявилась Амина. Убедившись, что мужнина родня не рвется в бой, и голову за честь семьи слагать не собирается, Амина открыла второй фронт. Первым делом она отвезла Антона к бабке-знахарке, где за его же деньги выставила жалким слизняком, попавшим под чары лихой потаскушки. Заполучив обещанную сумму, бабка тут же впала в транс и в ритуальном угаре проскакала пару верст, пока окончательно не утомилась и не огласила окрест о снятии приворота. Месяц спустя в бой вступила тяжелая артиллерия, и в качестве гаубицы на поле выкатили единственного сына, с дулом наперевес. Выяснилось, что это самое дуло нуждается в срочной починке, имя которой «обрезание». Отца, естественно, спросить забыли. Мальчика обрезали и тут же выставили новой жертвой семейной драмы. Стоит ли удивляться, что целую неделю испуганный насмерть отец просидел у кровати несчастного сына. И тут Амину понесло: она устроила мужа на прием к известному врачу, который запретил Антону секс на вечный срок.

Безрадостно склонил Антон главу к моим коленям и посетовал на страшную хворобу, что к житию ведет без ласк и без утех.

Я не на шутку испугалась:

— Послушай, если ты болен, мне тоже придется бежать по врачам. Скажи, кто и где тебя обследовал?

— Уролог. Суровая тетка! Сказала, что положение серьезное, назначила мне курс.

— Давай, показывай! — скомандовала я.

— Чего показывать?

— Рецепт, диагноз, все!

— Рецепта нет, а диагноз — угроза простатита.

— Положение действительно серьезное, — уже спокойно ответила я, — Действовать нужно срочно, и для начала — сменить врача.

— Это почему? — удивился Антон.

— Да потому, что такие диагнозы ставят только подружки жен. И чтоб ты знал: регулярный секс показан в случае простатита.

— Что ты говоришь!? — изумился Антон.

— А ты сходи, проверься в другом месте, — посоветовала я.

Антон мгновенно испарился и объявился через час с румянцем во всю щеку и новым заключением врача, согласно которому жить ему полагалось долго и счастливо, а главное, регулярно.

— Не знал, что живу с такой стервой! — фыркнул он и в тот же вечер съехал на Плющиху, оставив жене самой разбираться во всех тонкостях классовой борьбы.

Всю неделю Антон ходил надутым павианом, грудь держал колесом, улыбался своим жизнерадостным мыслям, а в пятницу сорвал меня с работы.

— Поехали за мебелью, — сказал он, глядя на часы, — надоело спать на раскладушке.

— Что будем покупать? — спросила я.

Он прошелся по комнате, принял позу поэта:

— Начнем с дивана, а там посмотрим…

— Диван — это здорово, — порадовалась я, — А где ты хранишь продукты?

— Холодильник купил, микроволновку тоже, — хозяйским тоном перечислил он, — На очереди койко-место.

— Ты вон как хорошо устроился!

— Какой там хорошо: раскладушка неудобная, стола нет, полотенце одно, — пожаловался Антон.

— Не все сразу!

— А ты когда ко мне переезжаешь? — спросил он, глядя на меня в упор.

— Когда второе полотенце купишь.

— Нет, я серьезно!

Я поковырялась в подставке для карандашей, но ничего нового там не обнаружила:

— Давай не будем торопиться — у Митьки сейчас трудные времена.

— А как же я? — возмутился Антон, — Ты думаешь только о нем, а на мои чувства тебе наплевать?

— Насколько я знаю, жена тебя еще не отпустила. И сам ты толком не готов — каждый день к ней таскаешься.

— Я к сыну хожу, — огрызнулся Антон.

— Ну, а я в гости к дочери ходить не собираюсь.

Мы долго бродили по магазину, пока не набрели на добротный английский диван. В том же отделе подобрали к нему пару кресел и симпатичный столик — трансформер.

— В машине есть коньяк, поехали обмоем новоселье! — предложил Антон.

Мы накупили продуктов, потом заскочили в Макдоналдс, и в салоне немедленно запахло фаст-фудом. Машина въехала во двор, Антон нырнул в багажник, выудил оттуда кулек с полотенцами и две упаковки с постельным бельем.

— Обрастаю хозяйством! — похвастался он.

Я подхватила пакеты с едой, Антон навьючил на себя кульки, и дружно мы затопали к подъезду.

На этаже Антон свалил свой груз на подоконник, вынул ключ, вставил его в замочную скважину. Раздался щелчок, но дверь не открылась.

— Ничего не понимаю, — пробурчал Антон и с силой надавил плечом.

Дверь не поддалась. Антон подергал ключ, повертел его влево — вправо, вернул в исходное положение, вынул из замка и внимательно осмотрел поверхность:

— Резьба в порядке. Замок тоже новый. Похоже, дверь просела.

Он снова вставил ключ, подергал ручку — с тем же результатом.

— Подожди меня тут, я сбегаю в машину, принесу инструмент — попробуем открыть иначе.

Я прыгнула на подоконник, и в тот же миг из батареи появился черный котенок. Он приподнялся на задние лапки и начал тереться о мои ноги, издавая утробное урчание, вполне солидное для столь тщедушного существа. Я отщипнула кусок гамбургера, бросила на пол, а через секунду оттуда донеслось сопенье и громкое чавканье.

Хлопнула входная дверь. Послышались шаги Антона.

— Порядок, — деловито произнес он, вертя в руках какие-то железки, — сейчас мы с тобой все откроем.

Пока я кормила котенка, Антон возился с замком. Раздался скрип, дверь распахнулась, и в открытый проем на нас хлынула тьма.

— Входи! — велел Антон, — Я сам возьму пакеты.

Я спрыгнула с подоконника, подхватила кулек с апельсинами и направилась к двери, но тут навстречу мне из темноты шагнула бледная Амина. В ее руке дымилась сигарета, черный свитер терялся во мраке и делал силуэт каким-то нереальным: казалось, голова плывет в облаке сизого дыма.

— Привет! — оскалилась она.

— Здравствуйте, — я отступила на шаг.

Взметнулась рука, послышалось шипение, и мне в лицо ударила струя. Адская боль распорола глаза, саданула под веки. Я закачалась, апельсины посыпались на пол, застучали по лестнице.

— Больная! Совсем чокнулась! — крикнул Антон, хватая меня под руки.

В ответ раздался ледяной смешок:

— Молчи, а то еще добавлю!

И под ликующий хохот Амины Антон потащил меня вниз по ступенькам. Дышать было нечем: лицо заливала слепящая боль, и казалось, из-под ресниц вытекают и сами глаза.

— Воды! — взмолилась я, — Дай мне воды!

— Нельзя промывать, — отозвался Антон, — Потерпи — сейчас пройдет! Я сам купил ей этот чертов баллончик — это слабый газ, он быстро выветривается.

— Слабый? Слабый! — задохнулась я. Под веками скрипел песок, глаза терзало пламя, — Ты сам-то пробовал?!

Мы вышли из подъезда, Антон подвел меня к машине, открыл пассажирскую дверь.

— Эй вы там, — послышалось сверху, — ловите!

Перед моим лицом просвистела бутылка, упала к ногам, обдала нас осколками.

— Можете допивать! — рявкнула Амина и захлопнула форточку.

Не успели мы опомниться, как окно снова открылось, и в нас полетели пакеты с едой. Антон толкнул меня в машину, сам отскочил назад, в тот самый миг, когда на наше место приземлился БигМак, а гамбургер, шмякнулся о лобовое стекло и съехал вниз, оставив жирный вязкий след.

Окно захлопнулось.

— Сколько еще упаковок? — прикинул Антон.

— Можешь ехать, — ответила я, глотая слезы, — Постельное белье ей понравилось, его она оставила себе.

Машина загудела и тронулась с места, дворники отчаянно заработали, стирая следы грандиозного новоселья.

Мы вырулили на Садовое, выписали петлю на Зубовской и взяли курс на Площадь Восстания. У МИДа Антон притормозил:

— Хочешь пить? Я сбегаю в Макдоналдс, куплю тебе колы.

И тут я поняла: он ждет, что я сейчас впаду в истерику и, гневно топнув ножкой, крикну: «К черту колу! Вези меня домой!», и он с готовностью исполнит мой каприз, а проводив до дома, скинет тяжкий груз и поскачет обратно к Амине. И останусь я, искалеченная обиженная дура, в одиночестве зализывать раны.

— Обещал накормить, так корми! — произнесла я холодно.

— Взять на вынос? — переспросил Антон.

— Буду питаться внутри! — объявила я и вышла из машины.

Никогда еще посетители Макдоналдс не видели такой заплаканной барышни, таких пунцовых век и пятен на щеках.

Не просто достаются трофейные БигМаки!

В квартире было темно — бабка с Алисой уже улеглись. Я просочилась на кухню, налила себе чая.

— Чего крадешься? — услышала я за спиной.

Раздался щелчок, и кухня наполнилась светом.

— Мать твою! — ахнул Митька.

Я прикрылась рукой:

— Выключи свет!

Митька послушно нажал выключатель, и мир опять погрузился во тьму.

— Пойдем на балкон, — шепнула я, — а то Алиску разбудим.

Совершенно не хотелось пугать ребенка, еще меньше — слушать бабкины вопли.

Мы вышли на балкон и плотно прикрыли дверь.

— Кто тебя так? — спросил Митька, заглядывая мне в лицо, стараясь разглядеть его при свете фонарей.

— Жена Антона.

— Так я и знал.

— Знал? Откуда?

Митька вздохнул, собираясь с мыслями, сел на табуретку.

— Неделю назад мне позвонила женщина, назвалась женой Антона, назначила встречу. Я сразу догадался, о чем пойдет речь, поэтому согласился встретиться на стороне — не хотел, чтобы она заявилась сюда, напугала Алису… Мы встретились на Пречистенке, в ее машине… Серая девятка… Мне не понравилась. Не люблю АвтоВАЗ… Первым делом она разложила передо мной твои вещи.

— Что за вещи? Откуда у нее мои вещи?

— Часы, помада, записная книжка. Из машины Антона, из его карманов…

— Она собиралась отдать их тебе?

— Нет, просто показала и рассказала, где нашла. Она ждала моей реакции.

— А ты?

Митька грустно улыбнулся:

— Странное дело, когда я увидел твои вещи в чужих руках, мне захотелось их защитить — от них шло такое родное тепло! Все получилось не так, как она ожидала — произошла обратная реакция! Тогда она разозлилась и сказала, что устроит мужу скандал.

— Да, это ее специальность, — произнесла я брезгливо.

— Я попросил ее не делать глупостей.

— Невозможно, Мить, она невменяема.

— А я ей объяснил, что если она хочет дать мужу шанс, то тихо и незаметно положит все вещи на место, и сделает вид, что ничего не произошло.

Митька достал сигарету, но так и не закурил.

— Антон вернул мне их три дня назад, — произнесла я с усмешкой, — сказал, что лежали в кармане пальто. А я все гадала, как они туда попали.

— Значит, она все-таки послушалась, — удивился Митька.

— Она вообще послушная, — едко вставила я.

Митька подался вперед, разглядывая пятна на моих щеках:

— Тебе нужна охрана.

— Думаешь?

— Я думаю, вы не прекратите встречаться, а она не прекратит тебя преследовать. Я поговорю со своими ребятами.

— Ты их лучше к Алиске приставь.

— Наверное, так и сделаю, — согласился Митька.

— Мить, прости меня, — произнесла я после долгой паузы.

— Я все про тебя знаю, — ответил Митька, — всегда знал. Ты только не уходи туда, откуда нет возврата.

— А разве я еще не там?

— Я буду ждать тебя любую. Ты, главное, сама не заблудись.

И он вернулся в комнату.

Я подняла лицо, и свежий ветерок омыл воспаленные веки. Небо качнулось, подернулось рябью. И не рябь это вовсе, а звезды, божественные лампадки, сонные маячки, что разбрелись по куполу сигнальными огнями, разошлись цветными кругами моего хлорно-спортивного детства, и как в былые времена бассейных конъюнктивитов, задрожали, задергались и слились с белесыми кляксами уличных фонарей…

Чтобы не пугать домашних с утра пораньше я сбежала на работу. В темных очках с щедрым слоем пудры на щеках, я спряталась за монитор и поблагодарила Бога, что отпуск Артамоныча совпал с эпохой моего позора. Всем любопытствующим я что-то врала про аллергию и старалась поменьше выходить из комнаты.

Антон появился к обеду, помятый и дерганный. Он долго разглядывал мое лицо, и неожиданно изрек:

— Не нужно было приходить в таком виде.

— Думаешь, мне интереснее объясняться с домашними? — парировала я.

— Митька видел?

Я утвердительно кивнула:

— Митьку твоя жена пыталась привлечь в союзники.

— В союзники?

— В святом порыве сохранить наши семьи.

— Понятно…

Спокойствие Антона, его деланное равнодушие совершенно не вязались с моим настроением. Он вяло реагировал, казался отстраненным, в то время как меня распирали вполне конкретные вопросы.

— Ответь, — потребовала я, — Каким образом твоя жена попала в квартиру?

— Наверное, украла ключ, — предположил Антон.

— Когда приходишь в ее дом, ключи в кармане не бросай! — посоветовала я, — Она, видишь ли, к твоим карманам испытывает сильнейший интерес.

— Я сменил замок, — буркнул Антон.

— Толку-то! — скривилась я и отвернулась к окну.

Не поднимая глаз он прошел в кабинет, и тут мне стало по-настоящему горько: ни извинений тебе, ни раскаянья! Похоже, наш мальчик считает себя единственной пострадавшей стороной! Мои глаза снова засочились, и я полезла за пудреницей.

На обед мы не поехали. Антон, сославшись на важную встречу, сбежал с работы, как я подозревала, к своей благоверной. Что они там выясняли, мне было неинтересно — мой телефон разрывался от звонков. Звонили странные типы с акцентом, угрожали и грязно ругались. В конце концов я перестала отвечать.

Я знала — Митька дома и он никуда не уйдет, а бедное сердце все ныло и ныло. Каждый час я набирала Алису, и только услышав ее голосок, позволяла себе передышку.

К вечеру прибыл Антон. Вид у него был еще более растерзанный:

— Поехали, отвезу тебя домой, — пробурчал он.

Я накинула плащ, побросала в сумку остатки грима и, нарушая все мыслимые инструкции, выдернула компьютер из сети.

— Домой, так домой! — рявкнула я и хлопнула трубкой по звенящему телефону.

Спускаясь по лестнице вслед за Антоном, я смотрела в его широкую спину и боролась с тоской, накатившей при виде опущенных плеч, поникшей головы:

— Мне страшно за ребенка, — обратилась я к спине.

— Не бойся! — ответил Антон.

— Что значит, не бойся? Ты соображаешь, что говоришь? Моя семья в осадном положении, мне звонят уголовники, угрожают ребенку.

— Не бойся ничего, я все уладил. Больше тебя не потревожат.

— И как же ты все уладил?

— А я объяснил этой дуре, что у нее тоже ребенок, что этот ребенок ходит в школу без охраны, а еще сказал, что Митька знает их адрес.

— Думаешь, сработает?

— Она за сына душу продаст.

— Как раз о нем она думает меньше всего, а если и думает — то как им лучше прикрыться. Она — чудовище, раз подставляет собственного сына! Мне кажется, нам следует расстаться.

Антон был мрачен, отчужден. Казалось, исчезни я на полуслове, он даже не заметит. Между нами легла тень, эдакий водораздел меж параллельными мирами, в которых мы ютились с некоторых пор.

— Ну, что молчишь? Что ты решил?

— Решай сама. Как скажешь, так и сделаем…

Его слова прозвучали пощечиной и, глядя в почти ненавистный мне профиль, я тихо прошипела:

— А сам-то ты чего хочешь?

— Мне нужно время.

— Тебе нужно время, чтобы ситуация разрулилась сама? — закипела я. — Или ты хочешь, чтобы твои бабы поубивали друг друга?

— Не усложняй! — огрызнулся Антон.

— Ну что ты, дорогой, усложнить уже трудно! Должна тебя предупредить, что если к моему ребенку приблизится хоть одна тварь, я дам отмашку Митьке.

— Посиди недельку дома, приди в себя. Твоего ребенка никто не тронет, — голос Антона прозвучал глухо, я с трудом расслышала его сквозь шум шагов.

— Спасибо, благодетель, мне сразу стало легче!

На следующий день под предлогом генеральной уборки я отвезла Алису к тетке, а сама схватилась за тряпку, чтобы хоть как-то отвлечь себя от гадких мыслей. Целый день я наводила в доме порядок: мыла, стирала, убирала. Антон не звонил, и горечь всякий раз накатывала при мысли о том, что ему все равно. Казалось, он напрочь забыл о моем существовании и продолжает жить, как ни в чем не бывало, в том затхлом инертном мирке, что возвела вокруг него Амина.

Прошло два дня мучительных сомнений, и все это время я в тайне надеялась, что Антон позвонит. Ведь он, конечно, не забыл, что именно я помирила их с братом, что Элла Ильинична на моей стороне, что Амина — ужасная стерва и дрянная жена, что она изменила ему прошлым летом! Из всех магазинов я спешила домой, старалась подолгу не занимать телефон, торчала у окна, разглядывая каждую машину, и все ждала, что сейчас, с минуты на минуту раздастся звонок, и все вернется на свои места. Вернется счастливое время, когда бояться было нечего, для нас светило ласковое солнце, по венам сочилась любовь.

К середине недели я уже физически ощущала отсутствие Антона, и была готова бежать к нему по первому звонку. Когда позвонил Эльф, я с трудом сдержала разочарование:

— А, это ты, привет!

— Какой облом! — произнес он сквозь смех.

— Нет, я просто устала.

— Устала ждать?

— Просто устала.

— Я тут, неподалеку. Выходи, покатаю.

— Что-то не хочется.

— Именно поэтому и выходи. Жду тебя на стоянке!

Идти решительно не хотелось. В голове жирным червем ворочалась мысль, что я выйду из дома, а телефон оживет, и не дождавшись ответа, Антон займется другими делами и напрочь обо мне забудет, а то еще хуже: возьмет да и решит, что не судьба. Я одевалась целую вечность, буравила глазами телефон, с упорством маньяка кидалась к окну. Минут через двадцать такой дерготни я поняла, что окончательно зависла. Я шумно выдохнула, вышла за порог, последний раз прислушалась, тряхнула головой:

«По сторонам не смотреть! Никого не искать!» — приказала себе и отлепилась от двери.

Машина Эльфа стояла особняком. В открытое окно меня с любопытством изучали два карих глаза.

— Да уж, устала! — констатировал Эльф, — Садись, отвезу тебя в Бор.

Машина выкатилась на заповедную территорию, и Эльф заглушил мотор.

— Давай пройдемся, — предложил он.

Мы поднялись в горку, затем спустились к реке.

— Что выбираешь: говорить или слушать?

— Какая разница?

Мой вопрос прозвучал как-то вяло: происходившее казалось сценой из хорошо забытой мелодрамы.

— А разница в том, что слова провоцируют мысль, все ставят на свои места, помогают во всем разобраться самой.

— А, может, ты и прав, — согласилась я, — Говорить с кем-то надо…

Эльф выслушал меня и резюмировал:

— Моя девочка влюблена и увы! не в того.

— Что значит, не в того? Кто это решает?

— Только время, — ответил он.

— Значит, будем ждать.

— У меня сложилось впечатление, — с усмешкой заметил Эльф, — что твой Антон стоит в сторонке и с гордостью наблюдает за ходом сраженья.

— Он переживает за сына.

— Это самая распространенная отмазка, — скривился Эльф, — Сыну станет легче, когда в его семье закончится кошмар.

— Мать внушает ребенку, что отец его бросил, — произнесла я назидательным тоном и только тут отметила, что говорю как Антон.

— Ну, этот маневр глупых жен мне тоже известен, — улыбнулся Эльф, — Она уродует ребенка, а отец, вместо того, чтобы занять позицию и положить конец мучениям, играет на руку жене.

— Отец пытается показать сыну, что любит его и не бросит.

Похоже, я всерьез заделалась адвокатом Антона.

— Пока сын уверен в одном, — констатировал Эльф, — его матери плохо. Он подсознательно ищет сильную сторону, а находит лишь двух метущихся взрослых. Ему страшно от мысли, что под ногами трясина, и она расползается, и нет рядом силы, способной если не собрать в кучу слизь, которую они развели в собственном доме, так хотя бы подставить плечо, за которое он смог бы ухватиться.

— Что же делать? — спросила я, по-детски глядя на Эльфа.

— Тебе — жить дальше, — посоветовал он.

— Я не о себе.

— Добрая ты моя девочка, — вздохнул Эльф и обнял меня за плечо, — мужик, если только он мужик, примет боль на себя. Он честно расскажет все сыну, поговорит с одной из вас, поставит ее перед фактом, заставит уважать свой выбор.

— А если не заставит?

— Тогда он не мужик!

— Скажи, а ты бы смог? — спросила я.

— Я решаю вопросы по мере их поступления. А вот ты сама можешь вспомнить, что чувствует ребенок, когда родители тащат его в свои игры.

— Мне было паршиво.

— И это притом, что твой отец был феноменально сильной личностью, — напомнил он, — Что говорить о нас, грешных?

— Не прибедняйся! — рассмеялась я.

— Не буду, — пообещал Эльф.

Мы вернулись к машине, когда оранжевый диск солнца приник к земле, раскрасив мир в лисьи тона. Сосны с рыжими стволами, рябая дрожь реки и медное лицо Эльфа — я словно вынырнула из темной тесной норы на свободу, в заветный край, где даже на закате можно сказать «Еще не вечер!».

Антон позвонил на следующий день:

— Куда пропала? Не могу до тебя дозвониться.

Я прикинула в уме количество часов, проведенных у телефона, и тактично промолчала.

— Завтра днем приезжает Женева, — сообщил он беспечно, — Тебе переводить!

— Как скажете, начальник!

В моей душе творился долгожданный покой.

— Жду тебя на работе!

Вот так все просто и банально. Шеф вызывает переводчика на службу. Работа ждет, вперед, холопы!

Переговоры продолжались до обеда, а в два часа галантные женевцы раскланялись и укатили в ресторан.

Я оглянулась на Антона:

— Ну что, я больше не нужна?

— Один звонок и отвезу тебя домой.

Он сделал мне знак подождать, а сам вернулся в кабинет. Через минуту я услышала сигналы громкой связи, а вслед за ними радостный голос Антона:

— Бэла, здравствуй! Чем занимаешься? Бухаешь? Молодец!

Открылась дверь, и в комнату вошел помятый Вовка Кулешов:

— У тебя есть анальгин? С утра голова раскалывается.

— Где-то был, сейчас поищу.

— Дай парочку, а то мне еще ехать на встречу с клиентом.

За разговором с Вовкой, я не расслышала дальнейших слов Антона и не узнала, чем кончились посиделки пьяницы Бэлы.

Вовка принял таблетку и сразу ушел. Я вернулась за стол, отключила компьютер, собрала свои вещи. В кабинете Антона стояло затишье, похоже, он снова забыл обо мне и по обыкновению занят собственной персоной. Я накинула плащ, сделала ручкой в сторону закрытой двери и молча вышла за порог.

У самого метро меня нагнал СААБ:

— Куда убежала? Я же сказал, довезу, — крикнул Антон в открытое окно. Он подождал, пока я заберусь в машину, выключил музыку и грустно сообщил, — Амина с сыном улетели на Кавказ.

— Какая неприятность! — произнесла я скучающим тоном.

— Сегодня вылетаю к ним, — зачем-то доложил Антон.

— Значит, снова гуляем? А когда на работу?

— Когда приеду — позвоню.

— Как скажешь…

Мне так надоело убеждать и уговаривать, объяснять, что глупые поступки таковыми и останутся, какой аргумент не подкладывай под их прогнившую основу. На этот раз я решила просто жить дальше и ни во что не вмешиваться. Чем больше усилий я прилагала, тем сильней он запутывался. Зачем тащить из паутины муху, которая настойчиво лезет обратно. И я оставила попытки. Антон готовился к привычным уговорам и, не дождавшись их, был крайне удивлен. Казалось, его задело мое равнодушие:

— А ты чем будешь заниматься?

Я улыбнулась мечтательно и беззаботно:

— Друзья зовут на яхту… Погода, понимаешь…

— Вот это да! А как же я?

— А ты приедешь — позвонишь.

— Ах, вот значит, как! — возмущение Антона прозвучало деланно и крайне неуместно, — Я за порог, а она с друзьями на яхту!

— Ты, можно подумать, в командировку едешь.

На этот раз я легко осадила Антона. Мне до смерти наскучили его остроты, попытки оседлать шутливую волну.

— Я еду к сыну, — затянул он привычное.

— Ну, кто бы сомневался! — я возвела глаза, — Как раз на это весь расчет.

Карточный финт Амины вызвал изжогу узнавания, реакция Антона — сочувствие и зрительский порыв поаплодировать эффектному кульбиту дрессированной собачки.

— Мне плевать на расчеты, я должен быть с сыном!

Антон все больше распалялся, как человек, сознающий, что делает глупость, но не желающий это признать.

Я криво усмехнулась:

— Какой же ты предсказуемый!

— Ладно, проехали! — пробурчал Антон и поджал губы.

Машина остановилась, и я жеманно помахала ручкой.

— Постой, — не удержался он, — давай погуляем по парку!

— А как же самолет?

— Самолет в семь утра. У нас с тобой целый вечер.

— Тогда беги домой, готовься в путь. Шею можешь не мыть — об этом позаботится твоя кавказская родня.

Амины нет в городе! Алисе в безопасности! Конец осадному положению!

Я скинула туфли, пробежала на кухню. Несколько длинных гудков, и мне ответил детский голосок: «Это кто? Это мама?».

Из глаз моих брызнули слезы, горло перехватило и, задыхаясь от горечи и невозможной щемящей нежности я быстро зашептала:

— Да, котик, это мама. Я так по тебе скучаю!

— Я тоже, мамочка! Когда ты меня заберешь?

— Сейчас приеду, собирайся.

Тут в разговор вмешалась бабка:

— Мы уезжаем к Людмиле на дачу. Вернемся в воскресенье. Алиска побудет на воздухе, яблок поест, поиграет с собачкой.

— Ну ладно, заберу вас через пару дней.

И я снова осталась одна…

Всю субботу мы с Митькой гостили на яхте у Эльфа. Ситуация выглядела пошловато, но вполне дружелюбно. Новый уровень наших с Эльфом отношений вполне укладывался в контекст данной встречи. Мы вели себя как старые друзья, а Митька делал вид, что ничего о нас не знает. Уже к полудню я серьезно обгорела и весь оставшийся путь просидела в каюте, обнимая стаканы со льдом.

В тот же вечер Митька укатил по делам, а я обмазала лицо сметаной, налила себе чая, забралась на диван и включила кассету. Телефон грозно тявкнул и умолк. Через минуту он тявкнул опять и полноценно зазвенел. На экране Аль Пачино с глазами бассета доказывал какому-то типу, что не нужно соваться в дела мафии, размахивал пистолетом и ни в какую не желал вести себя прилично. С третьей попытки мне удалось убавить звук на запавшей кнопке, после чего Аль Пачино молча засветил типу в глаз, прижал его к стене, и хорошо артикулируя, объяснил законы жанра.

— Алло, — ответила я, после долгой борьбы с господином Пачино.

Из трубки донесся обиженный голос Антона:

— Битый час не могу до тебя дозвониться.

— Ты где?

— В Москве. Соскучился ужасно! Где тебя носит в такую жару?

— Известно где — на яхте.

— Сейчас приеду, собирайся!

— И почему это все мной командуют? Собирайся да выходи. Как будто я сама не знаю, чем заняться! — я с возмущением швырнула пульт.

— Не болтай! Я принял решение: ты переезжаешь на Плющиху.

Кнопка на пульте спружинила вверх, и телевизор взорвался автоматной перестрелкой.

Интересно устроен наш мир: тебя срывают с места все, кому не лень, распоряжаются твоей судьбой и требуют при этом не болтать.

Я глотнула остывшего чая, и морщась от боли полезла в штаны. В телевизоре кого-то застрелили, и полицейские сирены, надсадно горланя, устремились к месту происшествия. Я нажала на кнопку, и звуки разом стихли. В образовавшейся паузе время зависло, боль от ожогов притупилась. Я оглядела комнату: диван с примятой подушкой, Алискин барашек, раскрытая книга, разбитый пульт — большой привет от Тошки, Митькины кассеты, разбросанные по столу — мой мир, готовый рухнуть от любого резкого движения. Еще неделю назад он казался мне пресным, меня влекло в дивный рай, который на поверку оказался преисподней. В том самом месте, где сходились все мосты, зияет нынче бездна, она затягивает внутрь со всеми бедами моими и печалями, а еще с горьким привкусом обиды, не дающей покоя усталому сердцу. Мой мир уже не станет прежним — он отравлен ядом, что гуляет по жилам, что проник в мою кровь вместе с жалом стыдливого убийцы.

Я выдохнула остатки раскаяния и вышла за порог.

В комнате было свежо и прохладно, кондиционер работал на полную мощь. Новая мебель стояла на своих местах, над диваном горел симпатичный светильник, на кухне висел бестолковый плафон.

— Я скоро вернусь, приготовь отбивные, — распорядился Антон и направился к двери.

Я остолбенела:

— Ты куда?

— Звонила теща, просила заехать, — Антон схватил ключи и вышел из квартиры.

— Звонила теща? Чтоб вы провалились!

Я села на диван и обхватила голову руками. Все очевидно: пора возвращаться домой, но только ноги цепенели при мысли, что Антон останется у тещи, потому что добрая старушка найдет для него кучу дел во благо сына. И будет их Антон исполнять до скончания века, а я, такая решительная и гордая, потащусь по ночному городу с чувством собственного достоинства и мыслью, что тебя в очередной раз отымели. Я встала с места, добрела до кухни, открыла упаковку, выложила отбивные на тарелку, выбрала нужный режим и включила программу. Микроволновка загудела, диск завертелся… замигали цифры…. Я прежде не готовила в печи, но тут решила рискнуть, чтобы не выглядеть хуже Амины. И без того угрюмый вид Антона не сулил никаких индульгенций и, вспомнив его кислую гримасу, я поняла, что снова чувствую себя ребенком и словно в детстве боюсь наказаний.

— Нет, с Митькой все было иначе: все было просто и легко! Нужно срочно ему позвонить, что-то срочно наврать!

Я отыскала телефон и набрала домашний номер. На том конце никто не ответил, и для очистки совести я набрала еще раз — убедиться, что Митька не спит под грохот очередного боевика. Запахло горелым, потянуло дымком, на моих глазах куски индейки подозрительно набухли, зашипели и треснули, обдав всю печь густой тягучей массой. Прикрывшись полотенцем как щитом, я двинулась на страшного врага. Индейка плюнула в меня последний раз, горелая корка распалась на части, обнажив сырую сердцевину с остатками сырно-сметанного наполнителя. Я распахнула форточку, свалила весь ужин в помойку, а следы преступления замаскировала под мусор, потом отмыла печь и с трепетом открыла холодильник. Антон оказался хозяином запасливым, но не шибко затейливым: вся морозильная камера была уставлена все теми же индюшачьими рулетами с их жуткой сметаной начинкой. На этот раз я сделала все правильно: прикрыла блюдо крышкой и встала на дозор. Угроза харакири миновала, и мясо получилось сочным, хоть и сыроватым.

Луч света выхватил из темноты решетку сада. Окна соседнего дома ожили бликами экранов. Мне вдруг сделалось тошно и так безотрадно! Мрак, затаившийся в углах, качнулся и медленно выполз наружу, стянулся к ногам, опутал все тело, добрался до горла, сдавил его немой гримасой скорби. «Антон не вернется, а если вернется, то злой и нервозный, скорее всего, ему не понравится моя стряпня, и он уйдет ужинать к теще. Да разве может быть иначе? Чего мне ждать в такой унылый час?».

В замке щелкнул ключ, мое сердце упало: Амина вернулась из турне по Кавказу! Сейчас она меня убьет!

Антон ступил на порог, усталый и бледный:

— Приготовила? Я страшно голоден.

— Иди к столу! — в моем голосе звучали омерзительно-заискивающие нотки.

— Давай ужинать вместе, — предложил он.

Спасибо и на том! Мы сели за стол и в полной тишине съели индейку.

— Что теперь? — спросила я, вымыв тарелки.

Он вытянул руки:

— Теперь иди ко мне!

Удав распахнул свою пасть, и кролик двинулся к нему навстречу.

Пасть захлопнулась, и кролик, оказавшийся внутри, так и не понял, что его проглотили…

— Мне нужно позвонить домой, предупредить Митьку, — мы лежали в постели и в открытое окно падал свет соседских окон.

— Не надо, — произнес Антон.

— Это не по-человечески, Митька будет волноваться.

— Я отвезу тебя домой.

Я резко поднялась, уставилась ему лицо:

— Ты отвезешь меня домой?

— Сегодня мне нужно побыть одному.

— Ах, одному! Не мог сказать об этом раньше?

Антон молчал.

— Значит, наелся, натрахался, а теперь пора к теще? — мои руки дрожали.

— Не собираюсь я ни к какой теще, я спать хочу.

— А чего хочу я, тебя интересует?

— Не дергайся ты так, ну что изменит одна ночь?

— В свое время она изменила всю жизнь.

— Нам нужно сделать по шагу назад.

— И когда ты все это решил? Когда звонил, срывал меня с места или когда тащил меня в постель?

— Я же сказал, что спать хочу!

Антон поднял с пола носки и начал надевать их, один за другим.

Я отступила на шаг, чтобы получше разглядеть его лицо, в луче прожектора оно мне показалось плоским.

— Хочешь спать, говоришь?

— Это что, преступление? — огрызнулся Антон.

Я шагнула вперед и наотмашь ударила его по лицу:

— А теперь можешь спать!

— Ты абсолютно права, я — сволочь! — быстро заговорил Антон, хватая меня за руку, — Все решено, ты остаешься у меня. И больше никаких сомнений!

— Отпусти! — процедила я сквозь зубы.

— Ну, прости! Ну, ударь еще раз!

— Оставь меня в покое! — я выдернула руку, — Я выломаю дверь, я вылезу в окно, пешком уйду, уползу отсюда к чертовой матери!

— Хорошо, успокойся, — смирился Антон, — Я отвезу тебя домой.

Всю дорогу он уговаривал меня вернуться, просил прощения, пытался обнять. У самого подъезда он схватил меня за руку:

— Ну, перестань, поехали домой!

— Я дома, — выпалила я и вышла из машины.

Телефон не умолкал всю ночь, утром дал передышку, а к полудню ожил снова. Алиса послушно носила мне трубку, и я отправляла ее на рычаг.

Двое суток в квартире стоял перезвон, а во вторник я встала пораньше, заехала в офис, зашла в пустой Антонов кабинет, положила на стол заявление об уходе. Теперь, когда вопрос об отпуске решился сам собой, я заскочила в турагентство и выкупила две горящие путевки.

Ближе к вечеру Митька отвез нас с Алисой в дом отдыха, помог заселиться и без лишних расспросов уехал в Москву.

Уже через час мы плавали в бассейне, а похотливый пузатый инструктор выпытывал у Алисы номер нашей комнаты…

Прогулки в парке, бассейн до завтрака и после обеда, детская площадка и традиционный кинотеатр превратили нашу жизнь в бессрочные каникулы.

В конце недели прибыл Митька. Был он бледен и хмур. Мы усадили Алису на качели, а сами пристроились у турника и какое-то время молча любовались, как закат румянит ей щеки, а ветер треплет золотистые кудряшки.

— Ты плохо выглядишь, — произнесла я озабоченно.

— А ты намного лучше, — усмехнулся он.

— Отдыхаю, набираюсь сил.

— А мне не до отдыха.

— Завал на работе?

— Да нет — извечная Амина.

Митька слегка пошатнулся, и только тут я заметила, что он нетвердо стоит на ногах.

— Тебе не здоровится?

— Я в полном порядке, — ответил он с вызовом.

— Мить, ты пьян?

Он повернулся ко мне и демонстративно дыхнул.

Я махнула рукой:

— Ну, так что там с Аминой?

— Мы снова встречались.

— Что на этот раз?

— Говорит, что Антон ушел из семьи, — Митька поднял голову, прищурился на закат.

— А ты у нее что-то вроде жилетки? — произнесла я не слишком участливо.

Вместо ответа он еще больше сощурил глаза:

— Что ты решила?

— Ты о чем?

— Да ладно, ты знаешь, о чем. Ты от меня уходишь?

— Ну, что она опять наговорила? — простонала я.

Митька вытащил из пачки сигарету, его руки дрожали.

— Я сам все это затеял, только не думал, что зайдет так далеко.

— Что ты затеял? Объясни. Я ничего не понимаю.

— Что-то пошло не так после рождения Алисы. Ты изменилась. В тебе пропало желание. Сначала я решил, что дело во мне, что пропало желание ко мне. Тогда мой друг Костя купил мне проститутку. Хорошая попалась девочка, внимательная. Я сильно нервничал, но она была терпелива. Короче, я понял, что дело не во мне, я тоже могу быть нормальным мужиком.

Я стояла столбом, тупо глядя на Митьку. Он тем временем продолжал:

— В таком режиме я провел целый год. Ты ничего не замечала, а я все гадал, как вернуть тебя к жизни. Твоя Ритка навещала меня, когда вас не было дома, мы обо всем с ней говорили.

— В моей постели?

— Ты что, не знаешь Ритку? Она все разговоры начинает с постели.

— Чертова шлюха! — кажется, я произнесла это слишком громко. Алиса перестала раскачиваться и напряглась.

— Я все ждал, когда ты решишься на измену, наблюдал за тобой. Только ты была слишком занята семьей. Я знакомил тебя с разными людьми, следил за твоей реакцией, и даже обрадовался, когда у тебя появился Эльф. Мне казалось, что найдя себя, ты найдешь и меня.

— Странная логика. — произнесла я с болью в голосе, — Только зачем искать себя по койкам? Не душу там ищут, а нечто другое.

— Но с Эльфом тебе стало скучно. Тебе понадобился Антон… Я снова ждал, чем дело кончится, но не учел одной твоей особенности.

— Интересно какой? — усмехнулась я горько, — Ты ведь так хорошо меня изучил.

— Я не учел одного пустяка: ты не можешь любить вполнакала. И врать ты тоже не умеешь. Ты идешь до конца без оглядки, теряешь связь с реальной жизнью… как мотылек, летящий на источник.

— Я, кажется, еще не улетела.

— Как я могу тебя удержать? — произнес Митька, явно не слушая, — Мне кажется, сейчас, пройдя столько всего, узнав самих себя, мы сможем, наконец, быть счастливы.

«Да, Митя, именно сейчас, узнав столько всего, я не смогу быть счастлива с тобой… я даже не смогу с тобою быть…».

Похоже, весь мысленный ряд легко читался на моем лице. Митька странно дернулся и снова пошатнулся:

— Я решил поговорить начистоту, чтобы между нами не осталось лжи, чтобы мы могли доверять друг другу.

Он сунул руку в карман и вытащил оттуда зажигалку. Сделал он это крайне неуклюже — на землю выпало несколько бумажек и пачка таблеток.

— Что ты принимаешь?

Я нагнулась за пачкой, но Митька меня опередил. Он подхватил упаковку и сунул обратно в карман.

— Это стимулятор, — раздраженно начал он, — мне приходится работать по ночам. Я принимаю его, чтобы не заснуть.

— Ты принимаешь его за рулем?

— Я принимаю его по мере надобности! — довольно резко ответил он и схватил меня за рукав, — Я хочу знать, что ты обо всем этом думаешь. Мне ждать ответа или рассказывать дальше про девок, с которыми спал? — Он посмотрел на мое вытянутое лицо и дико заржал, — А, хочешь, расскажу тебе про мальчиков?

— Митя, ты болен, — произнесла я осевшим голосом, — Тебе нужно к врачу.

Он скомкал сигарету и с силой швырнул ее под ноги. Алиса спорхнула с качелей, подлетела ко мне, обхватила меня руками и, не мигая, уставилась на Митьку:

— От тебя пахнет злом, — прошептала она.

Митька дернулся, хмыкнул, достал из кармана ключи и, не прощаясь, затопал к машине. Неожиданно он обернулся:

— Антон звонил, я дал ему твой адрес.

Алиса как ни в чем не бывало, запрыгнула на бревно и начала ходить по нему взад-вперед. Я взяла ее за руку и зашагала рядом. От леса потянуло холодом, из-за верхушек показались тучи. Осенний ветер принес с собой листву и первые капли дождя. Я развернула Алису к себе, застегнула ей пуговицы, нажала пальцем на кончик носа и посмотрела в ее серьезные серые глазки. На этот раз в них был покой…

В тот же вечер приехал Антон. Он выгрузил фрукты, вручил Алисе коробку конфет и важно произнес:

— Ну, где тут любимое место прогулок?

Довольная Алиса потащила нас в парк. По дороге она без умолку болтала про нахального тренера, который мечтает взять у мамы автограф, про семейную пару за нашим столом, про соседского Димку, который переломал все свои машинки и теперь хочет вырвать волосы у нашей Барби, про котят, что родились при кухне и теперь расползлись по всей территории.

Мы шли по глянцевой тропинке, Антон держал меня за руку и улыбался, слушая Алискин щебет.

Солнце село. Ветер нагнал новые тучи. Мы ускорили шаг.

— Сегодня мама поведет меня на взрослый фильм, — хвасталась Алиса, прыгая перед нами по влажной дорожке, — Я лягу спать поздно, совсем как папа.

Я посмотрела на Антона:

— Митьку надо спасать.

Он молча кивнул.

— Не давай им больше встречаться, — попросила я.

Он понял и снова кивнул.

— Папа курит сигареты, он теперь совсем большой, — чирикала тем временем Алиса, — а я еще не курю, потому, что я не дядя.

Когда мы вышли к корпусу, стемнело окончательно.

Дождик уже пробовал силы на асфальте. Фонари перемигивались через дорожку и осыпались зыбким светом, лес хмурился, примятый паутиною дождя.

— Бегите в дом, а то промокнете, — Антон открыл перед Алисой дверь.

— А ты приедешь завтра? — спросила она.

— Приеду в то же время. Что тебе привезти?

— Мне нужна новая кукла. У старой замученный вид.

Антон кивнул, помахал нам рукой и нырнул в темноту.

Я задержалась на миг, чтобы глотнуть сырого сочного воздуха, и побежала за Алисой.

На утро Митька исчез. Три дня я тщетно обрывала телефон, пытаясь выйти на след. Все безуспешно: дома он не появлялся, к родителям не заходил, друзьям-знакомым не звонил.

Еще оставалась надежда на мать, но та упырем сидела на теткиной шее и в резиденты не рвалась:

— Я за твоим Митькой следить не нанималась, — ее брезгливый тон не оставлял сомнений, — Ты бы лучше работу искала, чем шляться по санаториям, да нянчиться с этим придурком.

В тот же день я побросала вещи в сумку и под Алискин громкий плач вернулась в Москву.

В квартире стояла разруха: пыль, горы немытой посуды, полотенца, закисшие в луже, ворох грязной одежды, постельное белье цвета линялой тряпки, следы ботинок на ковре. Алиса тут же скисла и запросилась обратно в дом отдыха. Я включила ей фильм, а сама обошла поле боя.

Картина вызывала шок и огорчала сильней, чем отсутствие автора. Я тут же припомнила Митькину исповедь, собрала полотенца, сняла постельное белье, связала все в гигантский узел, посуду тщательно перемыла и для пущего эффекта обдала кипятком, потом достала перчатки и хлорку и вычистила ванну. Еще полдня я мыла окна и полы и только к вечеру позволила Алисе привычно разгуливать по комнатам. Теперь, когда дом стал пригоден для жизни, а приступы брезгливости сошли на нет, я сорвала с кроватей покрывала и оттащила их вместе с бельем на помойку. До закрытия универмага оставалось пятнадцать минут.

— Время еще есть! — и, закусив удила, я поскакала в магазин.

Эту ночь мы с Алисой спали на свежих простынях, вдыхали запах магазина, исходивший от новых, еще не прижившихся пледов.

Митька явился под утро. Не раздеваясь, протопал в комнату, рухнул в кресло и в таком положении проспал до обеда. Очнулся от радостных криков Алисы:

— Бабуля приехала! Свистать всех наверх!

Бабка плюхнула на пол дорожную сумку, скинул туфли, огляделась придирчиво:

— Ну, что убрались? Слава Богу! Твоя мамаша, как начнет возиться, так не остановишь!

— Принесла нелегкая! — промямлил Митька, поднимаясь с кресла.

Он послонялся по квартире, набрал воды в отмытую ванну. Счастливая Алиса тут же запустила в нее кораблики, но Митька молча выудил весь флот и запер дверь изнутри, не замечая ни воплей, ни требований немедленно покинуть пиратскую бухту.

— Извини, не могу! — я уже собиралась бросить трубку, но Антон буквально взмолился.

— Пойми — это очень важная сделка! Мы работали над ней полгода. И встречу отложить нельзя — завтра вечером ребята улетают в Сингапур.

— Приеду к девяти, но только на переговоры.

— Тогда до завтра?

— Все, пока! — брякнула я и повесила трубку.

В дверях стоял Митька в одном полотенце.

Я распахнула дверцу шкафа:

— Твои чистые вещи на полке, тряпье я выкинула на помойку.

Он посмотрел на меня странным взглядом, обшарил полку, выудил оттуда свитер и уставился на него, словно видел впервые.

— Что-то не так? — спросила я.

— А где штаны?

— Я же сказала, все вещи на полке.

Митька натянул свитер, одернул рукава, оглядел свои руки и беспомощно сел на диван. Я принесла ему джинсы, он с трудом в них залез и начал возиться с молнией. Помогать ему я не стала. Покончив с молнией, Митька поднялся с дивана.

— Я по делам, — сказал он в пространство, подхватил дипломат и ушел, не прощаясь.

Вернулся ближе к ночи. Глаза возбужденно горели, в движениях сквозила суета. Я усадила его за стол, заставила поесть. Пока он ужинал, я обыскала сумку и ветровку, нащупала в кармане упаковку. Лампа в прихожей горела вполнакала, и затертая надпись совсем не читалась. Я поднесла таблетки к самому лицу и разглядела слово «Сиднокарб». Само название не говорило ни о чем, но кое-что я знала точно — запрещенный препарат Митька в карман не положит. Судя по всему, пилюли исполняли роль поддержки в какой-то более сложной игре. Оставалось выяснить точную дозировку, а заодно и препарат, который Митька заедает этим самым сиднокарбом. Я сунула пачку обратно в карман и вернулась на кухню.

— Митя, что за таблетки ты пьешь?

— Я уже объяснял.

— Я хочу знать от чего ты лечишься.

Мой вопрос остался без ответа.

— Скажи мне, кто выписал эти таблетки?

— Умные люди, — буркнул Митька и склонился над макаронами.

— Ты нездоров? Какие-то проблемы?

— Алиска спит? — спросил он не к месту.

— Уже давно. Скоро двенадцать.

Он отодвинул тарелку, неохотно поднялся:

— Пойдем в подъезд, я покурю и расскажу все по порядку.

— Постой, я в пижаме, — я растерянно оглядела свои цветастые штаны.

Он усмехнулся недобрым смешком:

— Какая разница? Тебе ведь так нужны ответы!

Мы вышли на лестницу, Митька достал сигарету, затянулся, посмотрел мне в глаза:

— Чего ты хочешь?

— Я хочу знать, что и зачем ты принимаешь.

Митька выпустил дым, сощурил левый глаз:

— Может, хочешь попробовать?

— Нет уж, спасибо, я психотропную дрянь чую за версту.

— Какая ты умная! — процедил он, — А главное, проницательная.

— Ты о чем?

— Ну, раз ты такая умная, — он бросил на пол сигарету, — сама угадай!

Мне стало не по себе:

— Господи, да что с тобой? Ты на себя не похож.

— Зато ты на себя очень даже похожа. Как всегда предсказуема и последовательна. Постой тут одна, подумай на досуге, а я решу, что с тобой делать дальше.

С этими словами он нырнул в квартиру, захлопнул дверь и закрылся на ключ, а я осталась снаружи в легкой пижаме и шлепанцах на босу ногу. Я потянулась к звонку, но нажать не рискнула: домашние могли проснуться и напороться на взбесившегося Митьку. Так что спящие, они были в большей безопасности. Не верилось, что Митька всерьез решил меня бросить в подъезде, хотя в его нынешнем состоянии он был непредсказуем. Я обреченно опустилась на ступеньки. Несколько раз запоздалые жильцы вызывали лифт, и каждый раз я вскакивала с места, готовая к встрече с соседями и серии неприятных вопросов. Примерно через час раздался щелчок и на пороге появился Митька. Он аккуратно закрыл дверь на ключ, подошел нарочито вальяжно, сунул в рот сигарету.

— Митя, отдай мне ключи!

— С чего бы? — усмехнулся он.

— С того, что мне в семь на работу.

— Располагайся! — он сделал жест рукой.

— Что на тебя нашло? Мне холодно! Я спать хочу!

— Не думаю, что тебе удастся поспать, — рассмеялся он цинично.

Я посмотрела на Митьку со всей возможной строгостью.

— Не смей! — рявкнул он и приблизил лицо, — Даже не думай, ведьма! Еще раз так глянешь, я тебя придушу!

Мои ноги подкосились, и я опустилась на лестницу.

— Свои косые глаза будешь испытывать на кобелях!

Он занес надо мной руку, но передумал и, стрельнув сигаретой, вернулся в квартиру.

— Караул! — Внутри у меня начиналась паника. — В доме оставались ребенок и мать.

Я подошла к дверям, тихонько постучала, с той стороны послышалась возня, но она быстро стихла.

— Мить, — прошептала я в самую щель, — пусти меня в туалет!

Тишина за дверью сменилась крадущимися шагами. Митька явно передвигался на цыпочках.

Я постучала еще раз. Шаги затихли, послышался удар о стену. Снова тишина.

Я стукнула громче.

— Митя, я сейчас нажму звонок!

Дверь распахнулась, Митька оглядел меня презрительно и бледным приведением прошлепал на кухню.

— Ладно уж, заходи, погрейся, — кинул он через плечо.

Я подбежала к спальне, приоткрыла дверь — Алиса с матерью на месте. Все тихо, только нервные щелчки на кухне — Митька сражался с электрическим чайником. Я легла на диван, накрылась с головой. Как ни колотилось сердце, но и оно постепенно утихло. Я успокоилась, согрелась, задремала.

Разбудил меня Митькин голос:

— Что снилось? — рявкнул он, срывая плед, — Давай, рассказывай, что делала во сне.

— Ты дашь мне поспать?

Я посмотрела на часы, и тоскливо поежилась: полпятого — скоро вставать.

Митька сел на диван и вперил в меня злобный взгляд. Вид у него был довольно бодрый:

— Давай, начинай!

— Чего начинать-то? — спросила я со слезами в голосе.

— О, смотри, начала! — он радостно ткнул в меня пальцем. — Что у нас следующим номером? А ну-ка выдай весь репертуар! Ты же у нас мастерица. Чем будешь удивлять? — он тряхнул головой, принял позу критика.

Не дождавшись представления, разочарованно вздохнул, воздел руки и театрально изрек:

— Бездарь, что и требовалось доказать!

— Доказал, иди спать! — произнесла я устало.

Ночь показалась немыслимо долгой и такой непростительно короткой: по мозгам разливался свинец, глаза щипало, тело бил озноб.

— Ну уж нет! — глумился тем временем Митька, — Я потратился на билеты, потерял кучу времени. Ты будешь развлекать меня, сколько я захочу. Так что готовься, птичка, будешь плясать на проводе.

— Ты бредишь? — я смотрела на Митьку и не верила своим глазам.

— Сейчас бредить будешь ты! А ну-ка встать! — Митька хлопнул себя по бедру.

Я не двинулась с места.

— Тебе помочь? — зашипел он.

— Помочь нужно тебе, — произнесла я мертвыми губами.

— Конечно, доктор, помогите, — начал кривляться Митька, — Вы такой известный светило! Спасите меня от уродов, что наводнили мою жизнь!

Стрелки часов неумолимо двигались вперед.

Митька перехватил мой взгляд:

— Куда это мы собрались? На любимую работу? Будем ублажать начальника?

— Ты мне противен, — я отвернулась к стене, чтобы не видеть уродливого выражения его лица.

— Не сомневаюсь, — процедил Митька, — Только никуда ты не пойдешь!

Я криво усмехнулась:

— Может, ты будешь зарабатывать деньги вместо меня?

— Ах, деньги! Как я мог забыть! Ты ведь у нас добытчица. Лицемерка-добытчица! Неси скорее свои миллионы, мне без них грустно!

— Пока что ты, урод, на мои миллионы живешь.

Я начинала терять терпение, хотя понимала, что делать этого нельзя. Обдолбаный Митька ждал одного: когда я дам слабину. Он кормился моей эмоцией, она давала ему право на поступок.

— Сколько ты хочешь? Сколько ты стоишь? — не унимался он, — Сегодня я куплю тебя с потрохами. Назови свою цену!

Он откинулся назад и с видом оценщика оглядел меня с ног до головы. Мне стало почти жаль этого человека, так глубоко увязшего во мраке, и если бы не угроза, идущая от его больных мозгов, я бы пыталась втащить его на свет. Но Митька, похоже, жалким себя не считал, он упивался мнимым могуществом — мизерной ссудой бессовестных бесов под страшный процент, ценою в жизнь.

— В моем нынешнем состоянии я стою недорого, — спокойно ответила я, — но все равно тебе не по карману.

Я встала с дивана и направилась в сторону ванны. Митька на цыпочках вышел за мной, дождался, когда я начну умываться, задвинул щеколду. То ли руки его плохо слушались, то ли засов заржавел, но только трюк не сработал. Я почистила зубы, умыла лицо, причесалась и вышла из ванны. Митька, видимо, решил, что я прошла сквозь стену и от этого впал в охотничий транс. Уже с кухни я наблюдала все его передвижения, все попытки загнать меня в угол. Перво-наперво он проверил щеколду, потом спрятался за угол и оттуда подглядывал за тем, как я варю себе кофе. Я посмотрела на Митьку в упор, достала из вазы печенье и демонстративно отправила в рот.

— Будешь торчать на кухне, пока я не выпущу! — прогнусавил он, выходя из укрытия.

— Не буду! — ответила я.

На этот раз я была абсолютно спокойна. Я точно знала, что выйду из дома, что скачущий галопом Митька — не более, чем жалкий наркоман, что этой ночью он слетел с катушек, и в этом нет моей вины.

Митька прыгнул в ботинки, сорвал с крючка мое пальто и выскочил в подъезд.

— Пойдешь раздетая! — рявкнул он набегу.

— Можешь забрать пальто себе, будет на что обдолбиться! — прокричала я вслед.

Из спальни выползла мать, поежилась, насупилась:

— Чего разорались? Ребенка разбудите!

— Митьку в дом не пускай! — велела я матери, — Если заявится — сразу звони!

— Зачем?

— Я повезу его к врачу — он принимает какую-то дрянь, и не одну, а в коктейле.

— Как будто без врача не ясно! — крякнула мать, — Сейчас позвоню бабе Люсе.

— Не надо! Я позвоню ей с работы.

Я накинула плащ и сунула в карман ключи, забытые проворным Митькой.

Переговоры закончились, гости ушили, и я уже перевела прайс-лист, когда телефон на моем столе взорвался от напряжения. Я схватила трубку и поначалу не узнала голос матери:

— Митька, — кричала она сквозь слезы, — он окончательно свихнулся!

— Что случилось? — внутри меня похолодело.

— Он ударил Алису, швырнул ее на пол! Она упала, разбила лицо!

— Он ударил Алису?!

— Он кричал на меня, — захлебывалась мать, — хотел забрать ребенка!

— Вы где? — произнесла я, стоя на ногах.

— Мы у Оксанки. Еле прорвались!

— А Митька? — компьютер мигнул и погас, я уже ставила факс на автоответчик.

— Не знаю, наверное, дома, — голос матери дрожал и срывался.

— Сидите на месте, я скоро приеду!

В дверях появился Антон:

— Что случилось?

— Мне нужно домой и как можно скорей.

— Поехали, расскажешь по дороге!

Мы мчались по шоссе, а я молила Бога, чтобы Митька не вздумал бежать за Алисой. Страшно было представить, на что способен взбесившийся наркоман.

— Что думаешь делать? — спросил меня Антон.

— Сначала отвезу Алису к Кораблевым, а там видно будет.

— Собирайтесь, я буду ждать вас внизу, — он не стал заезжать к нам во двор, а свернул к магазину и со словами, — Не стоит светиться, — припарковался у входа.

Я забежала в подъезд, минуя лифт, взлетела по ступенькам. У Оксанкиной двери шумно выдохнула и надавила на звонок. За дверью послышался топот маленьких ног, возня, стук табурета, шепот у глазка. Табурет отъехал в сторону, щелкнул замок, и на пороге возник соседский Ленька. Из-за его спины выпорхнула Алиса. Ее подбородок был заклеен пластырем, щека обильно смазана зеленкой, разбитые губы немного припухли.

— Мамочка приехала! — закричала она, запрыгнула ко мне на руки, уткнулась в шею и затихла.

Из комнаты вышла Оксанка:

— Ну и дела!

— Митька не появлялся? — спросила я шепотом.

Оксанка покачала головой, притянула меня за рукав, покосилась на нашу дверь и быстро зашептала:

— Ты это дело так не оставляй! Вызывай нарколога, пускай выводит твоего Митьку из транса.

Алиса спрыгнула на пол и устремилась вслед за Ленькой. Из туалета вышла бабка, бледная и растрепанная.

— Что делать-то будем? — произнесла она, дрожа руками.

— Сидите здесь, я схожу за вещами, потом отвезу вас к Кораблевым.

Я подошла к двери, прислушалась: ни шороха, ни звука… лишь сердца стук да скрип песка под сапогами…. вставила ключ, повернула в замке… легко толкнула дверь, ступила за порог. Навстречу мне вышла заспанная Тошка, потерлась о ноги, жалобно мяукнула и затрусила к миске. Я заглянула в гостиную — пусто, прошла на кухню — тоже никого, вернулась в прихожую, сбросила плащ.

— Осталась только спальня. Давай, старушка, не робей! — я медленно открыла дверь и громко чертыхнулась: с Алискиной кровати на меня таращились два исполинских игрушечных пса. Счастливые собачьи мордочки смотрелись как-то жалко: их шаловливый вид совсем не вязался с моим настроением, а преданный взгляд вызывал лишь прогорклое чувство. Под неусыпный взор мохнатых стражей я побросала в сумку Алискины вещи, обвела глазами комнату, прикидывая, что может понадобиться с наступлением холодов, сняла с вешалки теплую куртку, достала с полки новые ботинки.

Еще минуту я стояла в коридоре, прислушиваясь к звукам из подъезда, потом схватила на руки возмущенную Тошку и выскочила из квартиры.

Все это время бабка маялась за дверью:

— Ну что там? Все в порядке?

— Бери Алису, едем к Кораблевым!

Мы спустились на первый этаж, выскользнули на улицу, озираясь и крадучись, добрались до машины.

— Проспект Мира, — выдохнула я, и Антон взял курс на Ленинградку.

— Пока ты собирала вещи, мы позвонили бабе Люсе, — весело прощебетала Алиса.

— Вот и молодцы! — я обернулась к матери, — Ты рассказала им про Митьку?

— Конечно, рассказала!

— Ну, а теперь рассказывай мне!

Мать тут же напустила скорбный вид и начала загробным тоном:

— В двенадцать часов мы вернулись с прогулки, и я усадила Алиску обедать. Минут через двадцать явился Митька с двумя огромными псами. Смотрю, а он лыка не вяжет. Сует Алиске этих псов, а сам на ногах на стоит. Я испугалась, схватила Алиску — хотела увести ее из дома, тут Митька на меня набросился, оставьте, кричит, мою дочь. Тут Алиска как выскочит, как побежит, а Митька взял и швырнул ее на пол. Весь подбородок свез!

— Все, все, все! — оборвала я мать, заметив, что Алиса пожала губы и готова расплакаться, — Все уже позади! Как же вам удалось уйти?

— Алиска заплакала, Митька растерялся и выпустил нас из квартиры.

— Так он ее ударил или нет? — спросила я, глядя на бабку в упор.

— Он схватил ее за руку… и не удержал.

— Какой номер дома? — Антон наклонился вперед, рассматривая серые таблички.

— Приехали! — сказала я, — Направо и во двор.

— Прошу, держи меня в курсе, — шепнул он на прощанье.

Алиса получила пирожок и побежала на кухню, смотреть, как бабушка лепит пельмени, Олег Петрович пригласил нас в комнату для разговора.

Следующие десять минут мать живописала эпопею своих бед, а я раз за разом набирала домашний номер. В ответ раздавались протяжные гудки, означавшие, что Митьки дома нет, и где он неизвестно. Я подключила к поискам Оксанку, но результат остался прежним.

Ближе к вечеру собрался семейный совет, на котором мы долго обсуждали последние события, пили чай с пирожками и хором жалели Алису. В конце заседания решили, что Алиса с бабкой поживут у Кораблевых, а я тем временем найду бродягу — Митьку и уговорю его сдаться врачам. Спать легли поздно и еще долго ворочались, вспоминая события дня.

Рано утром Кораблевы ушли на работу, а я поехала домой. В квартире остались Алиса да бабка, скорбящая по мятым телесам на стареньком жестком диване.

Уже рассвело, когда я добралась до места и уже с порога поняла, что квартира пуста. В голову тут же залезли поганые мысли, сердце сжалось от предчувствий.

Зазвонил телефон, и я невольно вздрогнула.

— Сегодня утром пришло приглашение, — сочувственно начал Антон, — Мы летим в Сингапур.

— Дай мне хотя бы неделю! У меня столько дел: нужно найти врача, заманить к нему Митьку, проследить, чтобы не соскочил!

— Два дня — это все, что я могу сделать, — отрезал Антон, — иначе сорвется вся сделка.

Я повесила трубку, отдернула штору. Картина за окном оптимизма не прибавила: над бульваром висела брюхастая туча, ветер гнал по газону опавшие листья, терзал провода. Осенняя хандра на лицах прохожих сменилась хмурым предчувствием зимы.

Какое-то время я искала глазами знакомый силуэт и с тоской думала о том, что Митькина теплая куртка по-прежнему висит в прихожей. Грядут заморозки, день мрачнеет на глазах, а я сижу в этой брошенной всеми квартире и ничего не могу изменить. Сколько ночей провел Митька без сна? Сколько еще таблеток выдержит его сердце? Где его носит? Не обидел ли кто?

Раздался щелчок, дверь открылась, на пороге возникла мужская фигура.

— Митя, ты?

Я прыгнула в прихожую, нажала выключатель.

Митька с серым лицом и странно заострившимся носом шагнул мне навстречу.

— Господи! — вырвалось у меня, — На кого ты похож! Налить тебе чаю?

— Налей, — согласился Митька.

— Разувайся, мой руки, — сказала я будничным тоном.

Он послушно разулся, протопал в ванну. Я заглянула туда через пару минут и обнаружила, что он неподвижно сидит на краю, уставившись на воду.

— Чего не моешь руки?

— За мной следят, — ответил он и посмотрел на стену за моей спиной.

«Паранойя!» — ошпарило меня.

— Кто следит, Митя?

— Те двое у подъезда, и те, что вели от метро.

— С какой это стати? — я все еще надеялась вернуть его на землю.

— Я чувствую, они здесь были, — прошептал он, озираясь, — Они всегда рядом. Проверь, что они взяли из квартиры?

— Хорошо, сейчас гляну.

Я сделала вид, что копаюсь в вещах, похлопала дверцами и даже заглянула в холодильник:

— Похоже, все на месте.

— Они стоят за дверью, можешь посмотреть?

— Послушай, если они не входят, значит, у них нет приказа. Давай попьем чаю, а? — попросила я мягко.

— Ты наливай, а я сейчас вернусь, — ответил он и затрусил на выход.

Пока я заваривала чай, Митька сбежал. Я догнала его на улице.

— Мить, ты куда?

— Настало время прогуляться.

— А что ж ты не оделся?

— Некогда. Нужно срочно уходить, — буркнул он и свернул на бульвар.

Я поскакала рядом с ним и попыталась кинуть шарф ему на плечи, но Митька ловко увернулся и прибавил ходу.

Через час такой беготни меня начало мутить.

— Пошли домой! — заныла я, — Сейчас приедет Люся Николаевна, а дома — никого.

Тут Митька резко сбросил газ, остановился как вкопанный:

— Маман? Зачем маман? Тоже завербована?

Воспользовавшись передышкой, я ухватила Митьку за рукав:

— Она везет нам пирожки, твои любимые, с капустой.

— Не буду я их есть! Ее подослали! — рявкнул Митька, пускаясь в карьер.

Я набрала побольше воздуха и выпалила вслед:

— Пойдем домой, дождемся маман и зададим ей все твои вопросы!

— Точно! — обрадовался Митька, — Надо ее допросить!

Он развернулся на ходу и поскакал в обратном направлении.

У дома он остановился, принюхался, толкнул меня в подъезд, огляделся по сторонам и прыгнул вслед за мной. Я уже поднималась по лестнице, когда Митька метнулся обратно, выглянул из подъезда, отпрянул в ужасе и полетел наверх. Опередив меня на два пролета, он что-то крикнул про ключи и начал шарить по карманам. Я тут же вспомнила свои ночные бдения и, глотая ступеньки, припустила за ним. В квартиру мы ввалились хором.

С трудом отдышавшись от долгого бега, я громко позвала:

— Иди, поешь!

Митька протопал на кухню и рухнул за стол.

— Ты уверена, что тебя не просили за мной присмотреть? — спросил он, надкусывая бутерброд.

— Нет, со мной никто не говорил.

— Ты просто забыла, — нахмурился Митька, — Вспомни детали, случайных прохожих, может, кто-то задавал тебе вопросы, на первый взгляд безобидные?

— Ты ешь, а я попробую вспомнить. Ничего, если я буду чистить картошку?

— Елки! — разозлился Митька, — Так дела не делаются! Сядь прямо и думай!

Я покорно вернулась за стол.

— Хорошо, буду думать. А ты пока ешь.

В дверь позвонили. Митька вздрогнул и побледнел:

— За мной пришли!

— Не дергайся, это маман.

Он заметался по кухне, забился за штору, а секунду спустя заорал, тыча пальцем в окно:

— Да вот же он — тот самый тип, что вел меня сегодня от метро!

Пока Люся Николаевна снимала ботинки, Митька подглядывал из-за портьеры. Внезапно он выскочил из своего укрытия и на полном ходу проскакал мимо нас.

— Что это с ним? — ахнула свекровь.

— Плохо дело, — прошептала я.

— Врача вызывала?

— До приезда врача Митька должен быть дома, а он все время убегает.

— Вызывай, я его задержу.

Я скептически усмехнулась и набрала неотложку.

— Вы говорите, паранойя? А кто поставил диагноз? — поинтересовался бодрый голос.

— Диагноз поставят в больнице. Я вас для этого и вызываю.

— А вдруг его не заберут?

— Это не лечится амбулаторно!

— Не вам это решать.

— Тогда решайте вы!

— Мы к душевнобольным не выезжаем, — обиделся голос.

— А кто выезжает?

— Никто не выезжает.

— Значит, он может спокойно гулять по городу?

— А он что, буйный?

— Еще какой!

В трубке немного помолчали:

— Нет, без согласия пациента мы не имеем права…

— Да как же он даст согласие, если он недееспособен?

— Придется подождать.

— Чего?

— Пока он что-нибудь не совершит, — голосу явно нравились назидательные нотки.

— Вы сами-то в своем уме? — спросила я.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что вы предлагаете ждать, пока наш псих кого-нибудь прибьет.

— Такие нынче правила, — ответил довольный голос и без дальнейших слов повесил трубку.

Следующим номером я набрала участкового, объяснила ему ситуацию и прямо спросила, что делать.

— Ждать, — ответили на том конце.

— Пока он кого-нибудь не прибьет? — произнесла я тоном хорошей ученицы.

— Именно так.

— Большое спасибо за помощь!

Странное дело: еще лет десять назад не требовалось никакого согласия, чтобы упечь в психушку вполне здорового человека. Что говорить о душевнобольных — тех, наряду с неугодными, штабелями укладывали в больничные боксы, сажали под замок, лишали права переписки. А нынче все наоборот. Что происходит с этим миром? Доколе он будет стоять на ушах, впадая из крайности в крайность?

Когда я повесила трубку, от Митьки уже и след простыл — он снова пустился в бега.

— Не удержала, — развела руками Люся Николаевна, — Он оттолкнул меня и выскочил за дверь.

— Теперь его не догнать, — вздохнула я, — Придется ждать, пока сам не вернется. Пойдемте пить чай.

Люся Николаевна протянула мне сумку:

— У меня тут пирожки с капустой и пирог с яблоками. Ты пока разогревай, а я дочищу картошку.

Митька явился часа через два, весь мокрый и оборванный.

Люся Николаевна стащила с него промокшую одежду, я принесла сухое белье, так совместными усилиями мы привели его в божеский вид.

Митька был плох: тахикардия, подавленность, тремор, нос заострился еще больше.

Я сняла трубку и набрала номер скорой:

— Сердечный приступ, — наврала я хриплым старушечьим голосом и, откашлявшись, продиктовала адрес.

На этот раз бригада прибыла мгновенно. Врач глянул на Митьку, покачал головой и отвел меня в сторону:

— Что происходит?

— Спасаю больного.

— Зачем вы вызвали кардиолога?

— У него тахикардия.

— Это не наш больной, — отрезал врач.

Я протянула ему стодолларовую бумажку.

— Пожалуйста, поддержите его сердце!

Врач молча взял бумажку, набрал полный шприц, сделал Митьке укол.

— Говорите не спал трое суток? — он посмотрел в мое измученное лицо и достал новую ампулу, — Сейчас я вколю транквилизатор. Больной поспит, а вы отдохнете.

Услышав про снотворное, Митька пришел в возбуждение:

— Мне нельзя засыпать! Я должен быть начеку!

— Сейчас мы тебя уколем, и можешь дальше играть в свои игры, — произнес доктор, делая знак санитару.

Пока Митька вещал о масштабах своей миссии, санитар произвел захват Митькиной руки, врач всадил в нее иглу и надавил на поршень.

— Думаете, добрались до меня, — злобно прошипел Митька, — как бы не так!

Он откинулся на подушку, прикрыл глаза.

Врач аккуратно собрал чемодан.

— Не знаю, что вам посоветовать, — пожал он плечами, — Кардиологов больше не взывайте. Попробуйте найти токсикологов — это их пациент…

И бригада поехала дальше.

Митька минут пять пометался да и заснул, а Люся Николаевна начала собираться.

— Не оставляйте меня одну! — попросила я.

— Пора Олега кормить, — улыбнулась свекровь виновато, — А с Митькой я тебе не помощник. Сама видишь, он меня не слушается.

— Передавайте всем привет, — вздохнула я, глядя, как Люся Николаевна натягивает ботинки, — Скажите Алисе, что у меня все в порядке.

Она застегнула пальто, надела берет, подняла с пола сумку и тяжело шагнула за порог.

— Держись! Я тебе позвоню.

Дверь за свекровью закрылась, и в квартире наступила тишина.

— Ну вот и все! Все нас бросили, — обратилась я к спящему Митьке, — Придется справляться самим. Интересно, сколько ты проспишь? Что будешь делать, когда проснешься? И дашь ли времени найти тебе врача?

Я набрала теткин номер, но услышала лишь длинные гудки.

Не страшно! Где-то был ее рабочий телефон. Конечно, у врачей свои каналы, не то что у нас, простых смертных. Чем черт не шутит! Вдруг у тетки есть знакомый токсиколог?

Зазвонил телефон. Я бросила на Митьку тревожный взгляд, рывком сняла трубку.

— Ну, что там у вас? — голос Антона прозвучал довольно глухо.

— Ничего хорошего — нужен врач, а я как назло не могу найти книжку.

— Зеленую, что ли?

— Точно, зеленую. Откуда ты знаешь?

— Она у меня на Плющихе. Лежит на диване. Все забываю тебе вернуть.

— Слушай, сделай доброе дело, сгоняй на Плющиху! — попросила я.

— Ну, уж нет, — решительно отозвался Антон, — сейчас заеду за тобой, и мы сгоняем вместе.

Я разозлилась:

— Мне сейчас не до свиданий! Скоро Митька проснется и разнесет весь дом.

— Понимаю, — спокойно ответил Антон, — Но и ты пойми: я должен убедиться, что с тобой все в порядке.

— Какой там в порядке! У Митьки крыша едет!

— Тем более беги оттуда!

— Я Митьку одного не брошу!

— Послушай, тебе нужен отдых. Давай сделаем так: ты прокатишься до Плющихи, заберешь свою книжку, расскажешь мне все по порядку, придешь в себя, отдышишься, а через час вернешься к Митьке. Один час ничего не изменит.

— Я в твою квартиру не пойду!

— И не надо! Я сам схожу, а ты посидишь в машине. Тебе сейчас главное — выйти из дома.

Митька крепко спал, уткнувшись в подушку, и я подумала, что отдых мне совсем не повредит: впереди лихая ночь, а силы уже на исходе.

Я тихонько оделась и вышла из дома.

Мы съехали на Шмитовский, спустились на набережную, и немного потеряв на светофорах, домчались до Плющихи. Машина въехала во двор, остановилась у ограды.

— Чего сидишь? Беги за книжкой!

— Давай покурим? — предложил Антон.

— Покурим? Ты в своем уме? С каких это пор ты куришь?

— Успокаиваю нервы, — смущенно улыбнулся он.

— Не поздновато начал?

Антон достал из бардачка початую пачку, вынул сигарету, протянул ее мне.

Я повертела сигарету в руках и сломала пополам:

— Не судьба!

Антон уже прикурил и выпустил в окно первые кольца дыма. Я с любопытством уставилась на это новое явление. «Что происходит? Что им движет? А главное, зачем курить, когда не переносишь запах дыма!». Кольца уплыли наверх и растворились меж ветвей. В окно потянуло прохладой. «Необычная в этом году осень, морозная, ранняя!». Мой взгляд пробежал по ветвям старой липы, по желтым стенам, разноцветным квадратикам окон. Стоп, вот оно! — В окне на третьем этаже горит свет! Так вот в чем причина внезапной любви к никотину! — Амина снова засела на позиции. Как же ты будешь выкручиваться, Антон? Что придумаешь на этот раз?

Свет в окне погас, Антон, бросил недокуренную сигарету, сдал назад и медленно поплыл со двора.

— Куда едем? — я сделала вид, что не заметила его хитроумной возни.

— Сделаем круг и вернемся на место.

— Веселая у тебя жизнь, агент Денисов, — произнесла я с восхищением, — не то, что у меня!

— Да, веселей не придумаешь! — поддакнул он.

Мы покатались по улице и снова въехали во двор. Антон осмотрелся по сторонам:

— Машины нет, в окнах темно — она уехала.

— Уверен? — спросила я, щурясь во мрак.

— Пойдем в квартиру, — предложил Антон, — на улице теперь опасно.

— Это точно. На улице я не останусь!

Разбираться с Аминой в темном палисаднике хотелось меньше всего, и я сбежала из машины.

На сей раз Антон первым прокладывал путь: вертел головой, внимательно слушал. Мы вошли в квартиру и заперлись на ключ.

Я тут же задергалась:

— Свет не включай!

— Она уехала. Расслабься! — ответил Антон и щелкнул выключателем.

— Из-за твоих шпионских игр я потеряла целый час. Давай, показывай, где книжка, мне пора возвращаться домой.

— Вчера лежала здесь. Наверное, я собрал ее вместе с постелью, — с этими словами Антон начал раскладывать диван.

В этот момент кто-то с силой толкнул входную дверь. Раздался щелчок. Ключ в замке дернулся, но устоял. В дверь настойчиво позвонили.

— Не открывай! — шепнула я, хватаясь за Антона.

Звонок завизжал, разрываясь на части. Дверь заходила ходуном.

— Придется открыть, — с расстановкой произнес Антон.

Я вжалась в диван, стараясь слиться с обивкой. Пальцы нащупали что-то твердое и прямоугольное, кажется, это была моя записная книжка.

— Чего тебе? — послышалось из коридора.

— Пришла, посмотреть, чем ты тут занимаешься, — игриво прощебетала Амина.

— Иди домой! — велел Антон.

— Домой? Почему?

— Потому что я не один.

— Что значит, не один? — голос Амины сделался громче, — Она что, здесь? А ну, пусти!

Было слышно, как Амина пробивается в комнату, а мгновение спустя я увидела ее злорадное лицо.

— Уже здесь! — заорала она, — Смотри-ка, кровать расстелили. Чего же вы ждете? Давайте, начинайте, а я посмотрю, как вы тут кувыркаетесь!

— Ступай домой, — в который раз повторил Антон.

— Зачем же? Самое интересное только начинается! — зло хмыкнула Амина, — У этой потаскухи мужик сдвинулся, а она по чужим койкам скачет!

— Откуда вы знаете? — произнесла я ошарашено, — Ты рассказал?

— Нет, — испуганно ответил Антон.

Довольная улыбка Амины не оставляла сомнений.

— Так вот, из-за кого он наглотался!

— Твой чокнутый запомнит нашу встречу, — громко рассмеялась она и, насладившись сполна звуком собственного голоса, повернулась к Антону, — А ты, дурачок, решил исполнить роль благодетеля? Зачем ввязался? Пусть сами хлебают свое дерьмо! Пошли домой, а? Ну пошли! — и она потянула его за рукав.

— Амина, иди отсюда! — Антон подтолкнул ее к двери.

— Как это иди? Ты же обещал бросить эту шлюху! Ты же слово давал! — кричала Амина, цепляясь за Антона, — И ты ляжешь в койку с этой дешевкой? С этой потаскухой? Да она со всем Альбатросом уже переспала, ты в этом списке последний! Ее уже имели все твои знакомые, тебе самому не противно?

Мои руки сжались в кулак, сердце подкатило к самому горлу.

— Убери с дороги эту вонючую террористку, — прошипела я сквозь зубы, — Мне домой пора.

— Террористку! Ты слышал? И ты это будешь терпеть? — завизжала Амина.

— Хоть ты помолчи! — болезненно крикнул Антон в мою сторону.

— Еще не известно, кто больше свихнулся, — презрительно выплюнула я, — По-моему у твоей жены начинается припадок.

Долго ждать не пришлось: визг Амины перекатился в рев, потом в хрип. Она заметалась, забилась о стены. Антон стоял монолитом, прикрывая рубеж.

Бестия изрыгала проклятия, рвалась и корчилась, то лаяла, то выла, то прыгала на мужа, заливая слюной его плечи. Шаг за шагом Антон оттеснял ее на выход, пока не вытолкал за дверь. Раздался звук пощечины, и возня с новой силой продолжилась на лестничной клетке. Минут через десять вернулся Антон. Щека его пылала, ворот рубашки болтался на нитке.

— Что она делает? — прошептала я.

— Бьет окна моей машины, — равнодушно ответил Антон, и в подтверждение его слов, с улицы донесся звон стекла.

Я подскочила на месте:

— Звони в милицию!

— Не надо, пусть выпустит пар.

— Теперь это так называется? Развлечение не из дешевых!

Я осторожно выглянула из окна: Амина, размахивая красным «каблуком», добивала последнюю дверь. Со всех этажей на нее с испугом таращились жильцы.

Бросив орудие мести на землю, Амина пнула ногой колесо и зашагала к своей машине.

— Кажется со стеклами покончено, — произнесла я в пространство, — Спасибо за представление, мне пора.

Антон поднялся с места:

— Поехали, отвезу.

— Сдается мне, поедем с ветерком.

Сотрудники ГАИ, тормозившие на каждом перекрестке, сочувственно выслушивали байку о вандалах, искалечивших новенькую иномарку, и с Богом отпускали в автосервис.

Антон высадил меня у подъезда, круто развернулся и умчался прочь. Я поднялась на этаж, открыла дверь и поняла, что Митьки дома нет. По комнатам гулял сквозняк, где-то хлопали шторы…

Работы хватило на весь оставшийся вечер: сначала я чинила балконную дверь, потом утепляла пакетами битые окна. Когда сквозняк был устранен, я зажгла конфорки и вывернула газ на полную мощь.

— День разбитого стекла, — усмехнулась я горько.

Уколотый Митька умудрился сбежать — то ли снотворное оказалось слабым, то ли доза, принятая накануне, слишком большой. Обнадеживало одно: набегавшись, он всегда возвращался домой.

Так случилось и на этот раз. Он появился ближе к ночи, когда я грелась у плиты с чашкой чая в озябших руках. Порадовало, что на этот раз, пускаясь в бега, он удосужился одеться.

— Насилу ушел, — сообщил он радостно.

Я отхлебнула из чашки:

— Что теперь?

— Теперь нужно задернуть шторы.

— Стоп! Я сама! Ты все уже задернул! — я оттолкнула Митьку от окна.

— Пришлось отбиваться, — похвастался он.

— Ужинать будешь?

— Не буду, — ответил Митька и с видом пограничного пса уселся за стол.

— Что будешь делать?

— Нужно быть начеку! — произнес он назидательно и забарабанил пальцами по столу.

— Пойдешь на пробежку?

— Не сейчас.

В тот вечер Митька был в ударе: он явно испытывал удовольствие от собственной значимости, но еще больше его вдохновляла моя готовность бегать вместе с ним и то, что только от него зависело, когда и в каком направлении мы побежим. Порой у него возникало желание поиграть в догонялки, тогда он первым выбегал из дома и прятался в разных местах. Забег продолжался всю ночь. Уже светало, когда измотанная и простывшая, я доползла до кресла, укрылась старой шубой и провалилась в мутный сон. Все чаще хлопала входная дверь, но я уже не поднималась с места, не обращала внимания на этот шалый марафон. Когда Митька рухнул на диван, я бережно сняла с него ботинки, стянула мокрые носки и обнаружила большие водянистые круги на месте сухожилий. Что это такое, я не знала, но на всякий случай вызвала врача. Неотложка приехала часа через два, когда Митька был в очередном забеге. Врач пожала плечами, посоветовала купить обогреватель и улетучилась в несвойственном ей скоростном режиме.

Новый день навалился мигренью и дрожью в коленях. Ватные пальцы слушались плохо, глаза слезились от газа и недосыпа. Я поковырялась в каше и залезла под душ. В комнатах стало заметно теплей, и только конфорки чадили все больше, вызывая все новые приступы кашля. Утром Митька пропал основательно и надолго. Явился только к обеду, есть отказался, спать тоже. На этот раз он не был столь благодушен: глаза светились злобой, агрессия читалась в каждом жесте.

— Ты меня сдала, — начал он с порога.

— Когда бы успела? Весь день сижу дома. Вот, кашу тебе сварила, будешь?

— К твоей стряпне я больше не притронусь, — огрызнулся Митька.

— Тогда ешь это, — я подошла к холодильнику и достала тарелку с холодными пирожками.

На пирожки Митька даже не взглянул.

— У меня кончились таблетки, — заявил он.

— Слава Богу! Стимуляторы тебе нужны сейчас меньше всего.

Митька прошелся по кухне, остановился у окна и глубокомысленно изрек:

— Пойду куплю себе водки.

— Может, чаю попьешь? — предложила я.

— Может, сама попьешь своего чаю! — с этими словами он схватил мою чашку и швырнул ее об стену. Осколки посыпались на пол, стена окрасилась цветом заварки.

Я отыскала щетку и совок:

— Давай не будем больше бить посуду!

Митька злобно оглядел учиненный им бардак и вышел с кухни. Пока я отмывала пятна, он кому-то звонил, долго объяснял, как уйти от погони и советовал лечь на дно. Скорей всего, он снова разговаривал с гудками, а наговорившись, ушел за водкой. На этот раз я за ним не пошла, разумно полагая, что днем ему грозит разве что привод в милицию. Меня этот вариант уже устраивал — с чего-то надо было начинать… Я отыскала теткин телефон и набрала номер клиники. Мне тут же сообщили, что тетка в отпуске и будет через три недели. Теперь оставалось сидеть и ждать, когда у Митьки закончатся деньги.

За дверью послышался стук, похожий на падение. Я выскочила на площадку и обнаружила Оксанку с мешком картошки.

— Помочь? — спросила я.

— Справлюсь, — ответила Оксанка, отдуваясь, — Сама-то как?

— С Митькой совсем плохо.

— Чего в больницу не отправишь? — она вытерла лоб и взялась за мешок.

— Не хочет он в больницу, — я подхватила мешок и потащила его волоком через дверной проем, — По нашим законам, он должен сначала кого-нибудь грохнуть.

— Что ты говоришь? — изумилась Оксана, — Не боишься, что он грохнет, к примеру, тебя?

— Честно говоря, я кандидат номер один. Он уже шьет мне диверсию и шпионаж.

— Чего ж ты с ним сидишь?

— Боюсь оставлять одного. Ночью его самого могут грохнуть или избить и бросить на морозе.

— Ты, мать, дура набитая! — констатировала Оксанка, — Ладно, сейчас разгружусь и занесу тебе телефон нарколога — весной кодировала Ваську.

Я вернулась в квартиру, достала тряпку и ведро, чтобы к приходу Оксанки полы не выглядели полем боя.

Митька нарисовался минут через десять, прислонился к стене, шумно втянул носом воздух:

— Пахнет изменой!

— Господи, сейчас опять начнет строить!

— Кто у нас был? — сощурился он.

— Подумай сам, кому ты нужен? — ответила я, выжимая тряпку.

— Уходим в несознанку?

— Ну все, с меня хватит! — выдохнула я и бросила тряпку на пол, — Я устала, я спать хочу, мне к Алисе пора. Живи тут как знаешь, а я ухожу!

— Ах, вон оно что! Бежишь доложить, что я прибыл на место? — зашипел Митька, — Ничего у тебя не выйдет! — он раскинул руки, преграждая мне путь.

В дверь позвонили, и я услышала тревожный голос Оксанки:

— Ника, у вас все в порядке?

— Нет! — крикнула я, отступая назад.

— Митя, — ласково заговорила Оксана, — это я, твоя соседка. Ты моего сына крестил, помнишь? Кума я ваша, пусти меня в дом.

— Не пущу, — заорал Митька, — вы тут все заодно!

— Митенька, я только поговорить…

— Я сам разберусь со своей женой! — завопил Митька и двинулся на меня.

— Оксана, — крикнула я, — караул! Он думает, что я привела сюда хвост!

— Держись! — закричала Оксанка и бросилась к лифту.

Митька вытянул руку, схватил меня за горло и прижал к стене:

— Будешь колоться?

— Буду, — прохрипела я.

— Так-то лучше, — Митька бросил мое горло, пихнул меня в грудь и отчалил на кухню.

Там он долго возился с графином, пытаясь налить себе воды, графин выскользнул на пол и раскололся на части.

В дверь снова позвонили. Митька поднял осколок графина:

— Кто там? — спросил он писклявым голосом.

— Это я, Оксана.

— Ступай прочь, а то зарежу твою подружку! — пригрозил Митька и нацелил на меня острие.

— У меня важная новость, — прокричала Оксана, — мы его взяли.

— Кого взяли? — спросил Митька и склонил голову на бок.

— Того типа, что засел в подъезде. Он у нас, открывай!

Митька радостно подпрыгнул, распахнул настежь дверь… и в тот же миг в квартиру ворвались трое дюжих парней. Митька бросился на кухню, но парни быстро нагнали его и повалили на пол. Осколок вылетел из Митькиных рук, заскользил по паркету.

— Скорая и милиция на подходе, — сообщил высокий брюнет, выпуская Митьку из захвата, — Теперь неси веревку — будем вязать.

— Вероника! — взревел Митька, — Не делай этого! Не поступай как мать! Не сдавай меня в психушку!

Я дернулась вперед, но один из парней загородил мне путь рукой:

— Не надо!

Я села на корточки и обхватила голову руками. Митька орал и корчился, пока парни вязали его запястья.

Стоявший рядом следил, чтобы я не мешала:

— Терпи, милая, если хочешь жить. Не слушай его! Он сейчас скажет, что угодно, лишь бы освободиться. Но потом ты останешься одна, и никто тебе не поможет.

— Кто вы? — спросила я сквозь слезы.

— Я — Кирилл, твой новый сосед, — представился черноволосый, — Преподаю айкидо в местном клубе, а это — мои ученики. Повезло тебе сегодня. По лезвию ты прошла…

На этаже раздались голоса, и бригада медиков вошла в квартиру. Вслед за бригадой явилась милиция.

— Мы свидетели, — черноволосый сделал шаг вперед, — Нападение с колющим предметом.

— Трезвый? — обратился к нему участковый.

— Куда там, под кайфом которые сутки.

— Он ваш, — милиционер пропустил вперед медиков, а сам прошел на кухню, — Заявлять будете?

— Что вы, — вздрогнула я, — он болен, какие протоколы! Его лечить надо!

Участковый присел, поднял с пола осколок, повертел его в руках и отдал мне. Уколотый Митька тихо скулил на носилках.

— Куда вы его? — спросила я у халатов.

— В шестьдесят седьмую, у нас там целое отделение для таких артистов.

— Что с собой положить?

— Ничего не кладите — до утра он проспит, а завтра привезете все, что нужно.

— Можно я ему пижаму положу?

— Ну, положите, пусть лежит.

И Митьку понесли вниз по ступенькам. Участковый вышел следом. Спортсмены тоже потянулись на выход.

— Спасибо вам, ребята! — сказала я на прощанье.

Они молча кивнули в ответ.

— Что будешь делать? — спросила Оксанка.

Я обвела глазами затоптанный пол, стеклянное крошево, бурые пятна в том месте, где Митьке разбили нос:

— Пока приберусь, а там видно будет.

— Не сиди тут одна, приходи, — попросила Оксанка.

— Спасибо тебе, подружка! — улыбнулась я грустно.

Оксанка тяжело вздохнула:

— Пойду, покормлю Леньку, да прослежу, чтобы Васька с перепугу не напился.

И она побежала домой.

Я захлопнула дверь, села на пол и громко завыла.

Мой мир погрузился в горючую бездну, из которой выныривали то Антон, то Оксанка. Я все плакала и плакала, и слезы смывали один эпизод за другим: улицы Москвы сквозь запотевшее стекло автомобиля, струи дождя, в которых захлебнулись дворники, а может, и не дождь это вовсе, а ручейки, застившие глаза?

Телефонная трубка, испуганный голос Алисы, тревожный взгляд Антона, его слова: «Алиса, потерпи! Домой пока нельзя, там холодно, окна разбиты, стекло на полу», плеск жидкости в бокале, знакомый запах коньяка, глоток чего-то терпкого и длинная черная пауза…

Очнулась я в темноте и не сразу поняла, где нахожусь. Я поднялась, огляделась: квартира на Плющихе, за окнами ночь, сквозь плотно задернутые шторы пробивается свет фонаря. Диван разобран, но не расстелен, мы лежим одетые поверх одеяла: я под халатом, Антон в свитере и джинсах.

— Что я здесь делаю? — произнесла я вслух.

Антон открыл глаза:

— Я не мог дозвониться тебе и приехал. Не знал, что и думать — телефон молчит, в окнах — темно. Поднялся, позвонил. Дверь открыла соседка, провела меня по квартире, показала Митькины художества: обрезанный провод, разбитую форточку, стекла на полу, пятна крови, рассказала, что произошло. Сказала, что Митьку забрали в больницу, а ты с тех пор сидишь в луже слез и не хочешь вставать. Я решил, что нельзя оставлять тебя одну и к дочери вести нельзя.

— У меня была истерика?

— Нет. Ты была убийственно спокойна, все понимала, отвечала на вопросы.

— А что было не так?

— Твои слезы. Я думал, это никогда не кончится. Ты улыбалась, говорила и при этом заливалась слезами.

— Это душа из меня изливалась.

— Ну что-нибудь да осталось? — предположил Антон с грустной улыбкой.

— Поживем — увидим, — вздохнула я.

Антон включил торшер, посмотрел на часы:

— На работу через час. Можно еще поспать.

Я занервничала:

— Мне нужно отвезти Митьке вещи, а еще съездить на проспект Мира, успокоить родителей.

— Все обязательно сделаешь, а сейчас спи, — он закутал меня в халат и прижал к себе.

— Интересно, — прошептала я, — как я теперь буду писать?

— У тебя что-то болит? — заволновался Антон, — Он бил тебя по почкам?

— Нет, я, кажется, выплакала всю жидкость из организма.

Антон тихо рассмеялся:

— Утром налью тебе литровую кружку чая. Спи!

С утра пораньше я накупила сладостей и поехала к Кораблевым. Перед отъездом в Сингапур хотелось повидаться с дочкой, обсудить с родителями Митькину судьбу.

Толком поговорить не удалось — все торопились на работу, и было решено оставить все как есть до моего возвращения. Полдня я провела с Алисой, а к обеду вернулась домой. Перво-наперво вымыла пол, привела в порядок кухню, уложила Митькины вещи в большую спортивную сумку. Пока я чистила ковер, стекольщик занимался окнами, и уже к вечеру в квартире было тихо и тепло. Осталось только съездить к Митьке, зарядить врачей купюрами и собраться, наконец, в дорогу.

В положенный час я поднялась в отделение, отыскала ординаторскую, спросила, где лежит Кораблев.

— Это вчерашний? — мужчина в мятом халате с трудом оторвался от бумаг, — Вперед по коридору, — он задал направление рукой, — дойдете до окна, увидите кровать.

— Как он, доктор?

— Что-то конкретное говорить еще рано. Его промыли, теперь наблюдают. Лечащий врач будет с утра, так что смотрите часы посещений.

И мятый доктор вернулся к делам.

В отделении было людно. Мужчины с серыми лицами и мутным взором лежали тут же в коридоре. Мое появление встретили настороженно: алкоголики всех мастей оторвались от дармовой овсянки, и только самые «уставшие» не удостоили своим вниманием. Митькина кровать оказалась в конце коридора. Сам Митька спал, закутавшись в одеяло. Когда я подошла, он с трудом повернул ко мне голову, разлепил глаза и пробормотал что-то бессвязное.

— Здесь твои вещи и домашняя еда, — я поднесла пакет к Митькиному лицу, — Ставлю все в тумбочку.

Он утвердительно кивнул.

— Ты в порядке? — спросила я в самое ухо, — Чего принести?

Едва ворочая языком, он выдавил нечто похожее на «привет» и снова заснул. Минут десять я ждала, что он проснется, но так и ушла ничего не дождавшись.

По дороге домой я вспомнила, что осталась без связи, зашла в ближайший телефон-автомат и набрала Кораблевых.

— Митьку промыли, теперь он отсыпается, — прокричала я сквозь шум проезжей части, — В доме прибралась, окно вставила, теперь буду ждать телефонного мастера. Алису заберу, когда вернусь. Берегите ее и обязательно навестите Митьку!

Сад, где цветы говорили:

Прими… вдыхай….постигни…

Рейс на Сингапур вылетал в шесть утра. В столь ранний час здание аэропорта выглядело пустынным, и только у стойки толпился народ. Артамоныч подал нам знак, и мы двинули чемоданы под светлы очи российской таможни.

Посадку объявили строго по расписанию. Бортпроводницы с кукольными лицами показали нам наши места. Я села в кресло, пристегнулась и закрыла глаза. Проснулась во время посадки.

— Ну ты и спать! — с уважением произнес Антон.

— Кажется, я впала в зимнюю спячку, — ответила я, потягиваясь и растирая затекшие суставы.

— Рановато, — улыбнулся Антон, — еще жир не нагуляла, до весны не дотянешь.

— И правда, есть хочется!

Антон протянул мне плитку шоколада:

— Два раза кормили, но ты проспала все блага.

— Чего давали? — спросила я, надкусывая шоколад.

Антон хитро сощурился:

— Я взял курицу по старой совдеповской привычке.

— Вкусно было?

— А под коньяк все вкусно, — усмехнулся он и расстегнул ремень.

По стремительной смене картин поездка била все рекорды. Мы быстро миновали паспортный контроль, одним махом прошли таможню, поймали такси и на полной скорости помчались к отелю.

Из окна машины я наблюдала, как реки огней растекаются по многоуровневым развязкам, эстакады уходят в проспекты, капилляры сливаются в могучий поток. Такси подкатило к отелю, швейцар ловко извлек наш багаж, а секунду спустя мы оказались в лобби. У стойки мы провели не более пяти минут и получили три ключа от номеров на разных этажах.

— Встречаемся через пятнадцать минут, — скомандовал Антон, посмотрел на меня, вздохнул и добавил, — Ну, ладно! Через полчаса.

Лифт вознес нас к небесам, выплюнул каждого на своем уровне, и мы тут же разбрелись по номерам. Первым делом я залезла под душ и минут десять простояла под теплой колючей струей. Разбирать чемодан не было нужды: в поездку я успела собрать лишь деловой костюм да пару маек. Я высушила голову, провела тушью по ресницам, заколола волосы и спустилась в фойе. Моих спутников еще не было. Я устроилась на низеньком диванчике, заказала чашку кофе.

Отель «Марина Мандарин» представлял из себя гигантский атриум, взметнувший конус этажей под самый купол. Красный пол и золотые шары погружали в атмосферу сна. Отель светился, словно елочная игрушка. Его обитатели порхали с уровня на уровень, не уставая поражаться смене интерьеров. Ступеньки и мостки, переходы и лифты — все мерцало и струилось, уводя в страну грез. Официантки в длинных красных платьях расставляли перед гостями коктейли и вазочки со льдом. К моему столику подплыла фарфоровая фея, элегантно приземлилась на одно колено. Глубокий разрез на ее бедре обнажил точеную ножку. Фея улыбнулась, и уплыла вглубь зала, оставив на столе фарфоровую чашечку и чувство умиления в душе.

В густой синеве купола вспыхнули первые звезды. Залив дрогнул огнями, янтарем брызнул каскад этажей, из рояля полилась музыка и вслед за низким голосом певицы я поплыла в другое измерение.

— Красиво сидим!

Российский диалект прозвучал пощечиной восточной сказке.

Артамоныч плюхнулся в соседнее кресло и вытянул ноги. У столика тут же образовалась девушка в красном. С детской улыбкой она протянула мне счет.

— Whisky on the rock, — бросил ей Артамоныч и плотоядно улыбнулся, — Хорошо бы успеть до прихода начальства.

Я подписала счет и хмуро посмотрела на Артамоныча. На фоне последних событий любые стимуляторы, крепче кофе, вызывали у меня отвращение.

Минуту спустя появился Антон, в тот самый момент, когда официантка, преклонив колено, выставляла на стол запотевший стакан. Артамоныч тихо чертыхнулся и, не долго думая, выдул всю порцию за присутствующих дам.

— Сегодня смотрим город, — объявил Антон, — а завтра на переговоры. Советую настроиться — работы будет много.

Он сурово посмотрел на Артамоныча и потянул меня на выход.

— Надеюсь, ему хватит ума не надраться.

— Юрка — мужик неглупый, — откликнулась я, — должен соображать.

— В том-то и дело, что «соображать» он уже начал, — буркнул Антон, — Ладно, черт с ним! Пошли, покажу тебе торговые ряды. Что хочешь купить? Решай сегодня — завтра времени не будет.

Я оживилась:

— Нужно найти электроорган для Алиски и что-нибудь в подарок родителям.

— Все понял. Нам сюда, — ответил Антон и нырнул в переход.

Через лабиринт тоннелей мы попали в огромный подземный город. Золотые ряды сменились в нем сувенирными лавками, а следом хлынули павильоны разных мастей. Мы остановились у витрин с видеокамерами, и в тот же миг со всех экранов разулыбались наши собственные лица.

Телевизоры остались позади и какофония экранных звуков перетекла в музыкальный бедлам — близились шеренги клавишных. Со всех ярусов квакали Ямахи разных калибров и поколений, а впереди уже слышалось мяуканье караоке и бульканье бас-гитар. Я выбрала симпатичный орган со всеми модными наворотами, и Антон пошел оформлять покупку.

— Теперь только в отель, — крякнул он, вынося длинную увесистую коробку, — Сувениры купишь в аэропорту.

Мы вышли на поверхность, и на нас обрушился ночной Сингапур. Город взорвался каскадом огней, затянул в музыкальный водоворот. Рестораны и бары вспыхнули гирляндами, замигали вывесками, загалдели и запели на разные голоса. С шумом распахнулись двери ночных клубов, центральные улицы наводнил гул дискотек.

На секунду мы замерли, поддавшись нечаянной слабости, желанию слиться с ночным балаганом, нырнуть в его мутные воды, забыть обо всем, что отравляло нам жизнь: о промозглой московской погоде, о непутевых друзьях и безумных супругах, о брошенных детях и рвущих душу сомненьях. Теплая ладонь ветра ударила по лицу, смахнула грезу с ресниц. Мы виновато улыбнулись ночному городу и молча побрели в отель.

Даже самые колючие ежики поют на Луну

Утром я выгнала Антона из номера и попыталась привести себя в порядок. День предстоял суматошный, хотелось встретить его достойно. Волосы традиционно не желали слушаться, за это я обдала их лаком и скрепила заколкой. Покончив с гривой, я занялась ногтями и провозилась до самого завтрака. Спохватилась поздно — времени на лицо уже не оставалось. Я поводила щеткой по ресницам и побежала к лифтам — на десять была назначена первая встреча.

Ровно в десять я выпала из реальности, чтобы погрузиться в пучину терминов, хитросплетение финансовых схем и новые для меня, но страшно модные в деловых кругах вопросы инвестиций. Переговоры в банке длились до обеда и возобновились с приходом группы инвесторов, готовых вложиться в строительство завода. Едва инвесторы покинули банк, на их место высадился бодрый Харди. Он вручил мне букет орхидей и со словами «You look skinny» раскрыл дорожный кейс.

На это раз из-за стола мы вышли в девять.

— А теперь передай господину Харди, что мы едем в торгпредство, — велел Антон, — Сегодня вечером российский торгпред устраивает ужин с представителями деловых кругов.

Я перевела последнюю фразу и запросилась в отель.

— Не выйдет, — отрезал Антон, — придется ехать с нами.

Красоты торгпредства я не оценила, равно как и кулинарных изысков. Меня мотало от усталости, в горле пекло, в глазах двоилось. Когда миссис торгпред объявила кофе, а в зале у мужчин подали бренди и граппу, передо мной нарисовался Харди. Он выразил озабоченность моей бледностью и пригласил на прогулку. В разговорах о разных пустяках мы обошли весь сад, цветники, фонтан, сонно журчащий на ветру, остановились под раскидистой старой магнолией:

— Уour boyfriend will be jealous. Let’s return to the mansion, — улыбнулся он и неожиданно спросил, — Have you ever had an oriental boy?

Я удивилась:

— Never, why?

— Amazing experience, tender and sensual.

Его глаза за стеклами очков игриво блеснули.

Я погрозила ему пальчиком, он сделал невинное лицо и тихо произнес:

— Think it over. I shall wait.

Когда пробило полночь, мы распрощались с хозяином и отбыли в отель. Такси зашелестело по городу, живущему в свете реклам.

— Поработали ударно, — зевнул Антон, — Завтра с утра на сафари, а после обеда летим на Бали.

Последние слова он произнес шепотом, чтобы Артамоныч не мог их расслышать. Посещение Артамонычем Бали в наши планы, видать, не входило.

— Нам с тобой тоже пора отдохнуть, — шептал мне на ухо Антон, — Помотаемся по джунглям, окунемся в океан. Харди сосватал нам классный отель — «Картика Бич Плаза» — то ли Кута, то ли Нуса Дуа.

— Найдем как-нибудь, — пробормотала я.

Мои глаза уже слипались. Из последних сил я старалась держаться, но кажется, на время задремала и уронила голову Антону на плечо, тут же вздрогнула, отпрянула назад.

— Кончайте, ребята, — раздался голос Артамоныча, — весь Альбатрос про вас знает. Так что спите спокойно.

Я прижалась лбом к стеклу и зажмурилась. Катись оно все! Завтра еду смотреть носорогов!

Мир — большой прайд. Рявкни на врагов — и можешь рвать добычу!

По сафари мы ездили в крытом авто. На территории хищников вели себя прилично: окон не открывали, конечностей не высовывали, а вот в гостях у травоядных откровенно дурачились: заигрывали с обитателями, кормили их и гладили. Волоокие ламы заглядывали к нам в окна и требовали пошлину. Страусы носились наперегонки с машиной, создавая помехи движению, подрезая и притирая, словно заправские бомбилы. Львы и ягуары обращали на нас столько же внимания, сколько слоны на слепней, и только один шалый тигр пробежал перед самым капотом, дико скалясь в кусты. Но вот экскурсия закончилась, мы высыпали из машины и вдоль вольеров зашагали к слоновьей площадке.

— Заходите фотографироваться! — смуглый худенький парнишка сидел в обнимку с белым тигром и радушно махал нам рукой.

— А можно? — спросила я через решетку.

— Конечно можно! — обрадовался он, и я с готовностью шагнула в клетку.

— С ума сошла? — крикнул Антон, хватая меня за руку.

Я усмехнулась:

— Да брось ты, ей Богу! Я трое суток прожила со зверем пострашнее!

Белый красавец сидел на цепи и сонно жмурился в усы.

— Он еще котенок, — успокоил меня парнишка, — Садитесь на мое место, кладите руку ему на шею.

— Можно погладить?

— Давайте!

Я села радом с тигром, провела рукой по его огромной голове. За решеткой защелкали камеры, замерцали вспышки.

Тигр монолитом лежал на скамье. Ощущение мощи шло от его шейных мышц. Лапы, каждая размером с мою голову, лениво свисали с каменной лавки.

— Привет, большой брат! — произнесла я вполголоса.

Тигр повел ухом, но не обернулся, скорей всего, решил не отвлекаться на бестолковую мышиную возню.

Следующим номером я намотала на шею удава-альбиноса, потом снялась в обнимку с юным леопардом, повисела на бивнях у слона и уже направилась в гости к хорькам, когда Антон сказал решительное «Хватит!» и положил мне руку на плечо.

— А хорьки? — спросила я жалобно.

— По-моему, это мангусты, и зубы у них как ножи, — ответил Антон, — И вообще, на сегодня экстрима достаточно.

В аэропорту Артамоныч — таки нализался. Пеплом от папиросы он прожег себе штаны в причинном месте и едва не опоздал на рейс. Мы силой протолкнули Артамоныча сквозь паспортный контроль и со всех ног помчались к нашим стойкам.

— Долетит? — спросила я с тревогой.

— Куда денется, раз зарегистрирован, значит, долетит.

И тут я не сдержалась:

— В каких же скотов превращаются зависимые люди!

Антон сочувственно погладил меня по руке и важно произнес:

— У тебя тяжелый посттравматический синдром.

— Откуда набрался?

— А ты сама призналась в тот слезливый вечер.

— Какая же я умная!

— Ты у нас просто мудрила!

— Ты тоже сказочно мудер, — сказала я, протягивая паспорт.

В твоем колодце можно падать вверх ногами

Остров Бали, объезженный вдоль и поперек, встретил нас по-домашнему. Кришна улыбнулся, как старым знакомым, Ганеша сложил ладони в знак приветствия, и только драконы оскалили свои зубастые пасти. В аэропорту мы наняли роскошный черный джип, подергались на нем из ряда в ряд и взяли курс на отель.

— Встречные справа, — предупредила я.

— Знаю! — нервно ответил Антон и уверенно пошел против течения.

Поток остановился, как вкопанный, Антон, вырулил на встречную полосу, попытался развернуться и окончательно перекрыл движение. Сидевший на вышке постовой, по пояс вылез из окна и яростно замахал руками. «Go! Go! Don’t stop!» — заорал он диким голосом, и мы гордо двинулись по всем рядам перед капотами участников движения.

— Ух ты! — выдохнул Антон, возвращаясь в поток и вытирая мокрый лоб, — Я, кажется, тоже побывал в клетке с тигром.

— Экстрим — норма жизни! — рассмеялась я.

Впереди по курсу выросли створки отеля «Бич Плаза».

В платановой роще растут синекуры

Целый день мы мотались по джунглям, посещали деревни, одну за другой, пока не набрели на местный театр, где мальчики и девочки в этнических нарядах давали что-то там из Рамаяны. Вникнуть в сюжет мы не успели, поскольку девочки в гирляндах ловко вытащили нас на сцену, завертели ручками, заприседали в такт музыке. Я тоже задергала конечностями, стараясь влиться в действо, хотя моя трактовка образа Ситы была далека от оригинала. Антон в образе Рамы был неубедителен и больше напоминал Емелю, который забыл дома печь и не знал, чем заняться в ее отсутствии. Следом за нами на сцену хлынул поток европейских Сит и Рам, а мы тем временем, благополучно сбежали из зала, прервав на полуслове всемирно известную сагу из жизни эпических звезд.

— Чего качаешь головой? — спросила я Антона, — Не нравится, как я плясала?

— Плясала ты самозабвенно. Я одного не пойму: как ты решилась нацепить на шею удава.

— Он вовсе не такой уж и противный. Просто на редкость вонючий.

— А слон?

— А слон колючий.

— А тигр?

— А хорьки, которые мангусты, так из-за тебя и не узнают, что на самом деле они сурикаты!

До самого отлета мы купались в океане. Там же на пляже ловкий торговец всучил нам самурайский меч и очередных похотливых свинок. Свинки выглядели пошловато, но задорно, и Антон решил украсить ими свое жилье. Ракушки везти не рискнули — уж больно хрупок был товар, а меч уложили на самое дно, в надежде, что таможня его не отроет.

Венчала наш багаж массивная Ямаха, которую пришлось тащить вручную, с последующим внедрением ее в отсек для польт и шуб.

* * *

Двумя прыжками через Куала-Лумпур и Дубай мы добрались до Москвы, где нас традиционно высадили в трусах и майках посреди заснеженного поля.

За двадцать долларов таможенник перевел лезвие самурайского меча из разряда опасных в разряд тупых, и с Ямахой наперевес мы двинули сквозь ряды гиеноподобных бомбил.

— На Плющиху! — скомандовал Антон, и машина пошла месить по чавкающим лужам.

Плющиху занесло и, не доехав метров сто, мы забуксовали на подъеме. Пришлось выгружать из машины багаж и по колено в снегу пробиваться к подъезду.

Порыв ветра жиганул по обветренным щекам и, словно почуяв мою беспомощность, неистово рванул входную дверь. Я выждала, прицелилась и прыгнула в подъезд, а следом за мной в разверстую дверную пасть влетел Антон.

— Замки сменил? — спросила я.

— Не успел — занимался машиной, — ответил он, отдуваясь.

— Да, — вздохнула я, — Амина следит, чтобы ты не скучал.

Антон поднялся на этаж, достал ключи, открыл входную дверь, зашел в квартиру, огляделся, потом дал знак входить.

— Разбери пока сумки, а я в магазин.

— Зачем?

— У меня в холодильнике пусто. Ни хлеба, ни чая. Чем будем питаться?

Мне совершенно не хотелось оставаться одной в этом сказочном месте, поэтому я быстро извлекла подарки и громко объявила:

— Я еду к Алисе!

— А магазин?

— На обратном пути.

— Хорош обратный путь! — поморщился Антон. Он осмотрел мои приготовления и покачал головой, — Ямаху мы не повезем!

— Я обещала Алисе подарок!

— Зачем таскать туда-сюда. Отвезем его сразу в Алискину комнату, — с этими словами он вынул из сумки похотливых свинок и водрузил их на полку, — Сегодня, дай Бог, откопаем машину!

Уже через час я поднялась к Кораблевым. Двери лифта открылись, и я почувствовала запах пирожков. Семья была в сборе: Люся Николаевна суетилась на кухне, Олег Петрович читал Алисе важный научный журнал, а бабка сидела у телевизора и скорбела над судьбами главных героев. Я крепко обняла Алису, вручила ей самый красивый пакет и попросила примерить обновки. Олег Петрович провел меня на кухню, где и устроил экстренное совещание на тему Митькиной судьбы.

— Завтра утром заеду в больницу, поговорю с врачом…

Олег Петрович не дал мне закончить.

— С кем нужно, я уже поговорил, нашел в Электростали клинику, где Митьке обеспечат должное лечение, — тут он запнулся, — А главное, оттуда не сбежишь.

Я вздрогнула:

— Митька пытался бежать?

— Как говорят врачи, такая опасность существует.

— Какой ему ставят диагноз?

— Полинаркомания и паранойя, — ответил Олег Петрович и бросил взгляд на Люсю Николаевну, которая казалась отрешенной.

— Как связаны эти два диагноза?

— Одно есть следствие другого, — мрачно произнес Олег Петрович и посмотрела на меня долгим взглядом, — Тебе следовало рассказать нам все гораздо раньше.

— А что рассказывать? Какие тут симптомы? Спиртным не пахло, чертей не гонял. Мы почти не общались в последнее время: оба работали, я — днем, он — ночью. Так и жили в антифазе. Митька вел себя тихо, спал целыми днями. Я думала, он устает на работе…

— Мы тоже ничего не замечали, — согласился Олег Петрович, — Боюсь, на работе его и подсадили. Ты знаешь кого-то из этих людей?

— Нет, я ни с кем не знакома. Митька домой никого не водил.

— Ну, хоть имена-то называл?

— Я знаю его одноклассников, институтских друзей и актеров из студии, — я мысленно перебирала всех, кто хоть как-то мелькал в моей жизни, — Знаю несколько человек с его предыдущей работы, а новых дружков не видела ни разу, даже имен не слышала. Темный лес, короче.

Тут в разговор вступила мать:

— А что вы предлагаете? Искать поставщика? А вдруг там целая мафия?

— Митьку нужно спасать! — в сердцах воскликнул свекор.

— Олег Петрович, — не выдержала я, — Митька — взрослый человек, он сам принимает решения, и он пока дееспособен. Он будет прятаться и врать, а в случае опасности сбежит.

— На этот раз не сбежит! — твердо произнес Олег Петрович, — Сейчас мы отправим его на лечение, а потом заберем к себе. Поживет пока у нас. Люся выйдет на пенсию, посмотрит за ним. Надо дать Митьке шанс!

Люся Николаевна тяжело вздохнула, но промолчала. Свекор пустил в ход авторитарные нотки, а значит, всем спорам пришел конец — мы чувствовали себя младенцами перед его колоссальным опытом управления людьми, огромным арсеналом приемов и методов, отработанных на подчиненных. Стало ясно: он принял решение и менять его не намерен.

— Я завтра же найду машину и оплачу стационар, — мне оставалось уповать на Митькину сговорчивость и помощь медицины.

До боли было жаль родителей, обрекших себя на борьбу с наркотой, но где-то в самой глубине души я чувствовала облегчение. Сценарий Олега Петровича гарантировал жизнь без проблем, возможность спокойно ходить на работу, не боятся за дочь, не дрожать по ночам, не гадать ежечасно, жив Митька или обдолбанный мерзнет в сугробе.

Тем временем Олег Петрович продолжал:

— Алисе с Митькой встречаться не стоит — негоже показывать дочке больного отца.

Я утвердительно кивнула.

— Сегодня Алиса ночует у нас, — распорядился он, — Уже темно. Нет смысла ехать через всю Москву.

В дверях появилась Алиса сразу в двух новых платьях:

— Я самая нарядная на свете! — объявила она, пританцовывая.

Я подхватила ее на руки:

— А дома тебя ждет еще один сюрприз!

— Какой?

— На нем можно играть красивые мелодии, — пропела я тоном сказочницы, — и еще он умеет петь на разные голоса.

Алиса радостно захлопала в ладоши:

— Я так хочу его послушать!

— Обязательно послушаешь и научишься на нем играть.

— А дедушка его не заберет? — спросила Алиса и покосилась на Олега Петровича.

— Почему ты так решила?

— Потому что он умеет играть, а я — нет.

Я рассмеялась:

— Именно поэтому тебе он нужней. А у дедушки есть пианино.

— А я знаю, где оно! В кабинете! — закричала Алиса и спорхнула на пол.

Следующие несколько минут мы слушали концерт для второго пальца с третьей октавой.

Я посмотрела на часы и стала собираться:

— Нужно ехать домой — подготовить квартиру к приезду Алисы.

Алиса вышла из кабинета, на шее у нее болтался дедушкин парадный галстук:

— Завтра я встану раньше всех и буду ждать тебя в окно.

Я улыбнулась, чмокнула ее в макушку:

— Приеду, как только смогу.

— Смотри, не опаздывай! — попросила Алиса.

— Не бойся, я не опоздаю!

На улице бесновалась метель. Среди заснеженных машин СААБ казался черным островком.

— Ну что, поехали?

— Поехали!

— Чем занимался, пока я была у Алисы?

Антон замялся:

— Были кое-какие дела…

Я догадалась:

— Таскался к Амине!

Лицо Антона приняло хорошо известное выражение:

— Не к Амине, а к Эдику!

— Все ясно! — вздохнула я, — Поехали пить чай!

И только тут Антона осенило, что в порыве отцовства он напрочь забыл о продуктах…

Мы заскочили в магазин, поставили машину на прикол и, прибитые снегом, ввалились в квартиру. Еще с порога, по реакции Антона, по зловещему тяжкому духу я поняла, что в доме были гости.

Я заглянула в комнату и охнула: на диване, разрубленные пополам, лежали веселые свинки, между ними торчал самурайский клинок.

— Где мои вещи? — спросила я шепотом.

Антон не ответил — он прошел через комнату, остановился у окна.

— Позвони своей уголовнице, — процедила я сквозь зубы, — пускай вернет мне документы. Скажи ей, что она — банальная воровка, и объясни, что ты мне ничего не покупал, все вещи я купила на свои.

Антон снял трубку, набрал номер.

— Твоих рук дело? — задал он вопрос.

Из трубки послышался смех, громкое бульканье слов.

— Совсем чокнулась? Паспорт верни!

Снова хрюканье, смех и короткие гудки.

— Я скоро вернусь, — выпалил Антон и выскочил из дома.

Я посмотрела ему вслед и опустилась на кресло: «Какого черта я снова наступаю на те же грабли? До каких пор эта бестия будет учить меня жизни? Ведь это никогда не кончится, потому что Антон так и будет болтаться меж двух берегов, бесконечно индульгируя на тему отцовства. Что я делаю с собственной жизнью? Митька — в моральной коме, Алиса растет сиротой, а я, безвольная дура, прыгаю с места на место, не в силах решить, где мой дом.».

Не прошло и часа, как Антон появился в дверях:

— Она снова выкрала ключ, — сообщил он понуро, — и привела сюда Эдика. Вдвоем они вынесли твои вещи.

— Зачем? — спросила я равнодушно.

— Таким образом они очистили квартиру от твоего присутствия. Это нужно было для сына, — почти с нежностью произнес Антон.

— Классное воспитание получает твой сын, — усмехнулась я, — Сегодня она научила его воровать, а завтра поведет убивать и грабить? Надеюсь, заявление в милицию научит ее жить в рамках закона.

Я встала с места.

— Постой, — поймал меня Антон, — я с ней поговорю.

— Поговори, у тебя это хорошо получается.

Мысль о том, что я завтра скажу Алисе, на время заслонила и гнев, и жажду скорой мести. Ребенку обещали инструмент, и где же он? — В руках у разгулявшейся бандитки.

Я посмотрела на часы — восемь тридцать.

— Магазины еще открыты?

— Что ты надумала? — напрягся Антон.

— Хочу купить Алисе инструмент.

Антон нахмурился, немного помолчал:

— Боюсь, открыто только «Эльдорадо».

— Тогда я поехала.

— Постой, я сейчас все улажу…

— Улаживай, а мне пора. Кажется, красть больше нечего?

— Я верну тебе деньги, — промычал Антон.

— А как же паспорт, за него ты тоже заплатишь валютой? А мое нижнее белье? Может, отдашь взамен свое? Кстати, вместе с паспортом исчезли ключи от квартиры. Купи мне новые замки, а лучше, новую квартиру!

— Она сама не понимает, что творит.

— Бедненькая, конечно не понимает, как та ворона, что клюет блестящие предметы. Смотри-ка, золотишко подгребла, а тапочки забыла, — я ткнула пальцем в шлепанцы, — Такой ценный товар оставила, конечно, она не в себе!

— Ладно, поехали, — лицо Антона стало отрешенным.

— Ну, началось, — подумала я, — Теперь неделю будет полным мудаком.

Прилавки «Эльдорадо» выглядели пародией на Сингапур: низкое качество здесь традиционно сопровождалось заоблачными ценами. Мы покрутились в отделе музыкальных инструментов и с горя взяли захудалый органчик на пару октав.

— С подарком, кажется, разобрались, — протянул Антон.

Я сделала ехидное лицо:

— А теперь тебе нужно побыть одному?

— Теперь нужно купить тебе белье, пока ты не забрала мое.

Весь вечер меня преследовало ощущение бездомности: не было сил возвращаться домой, в квартиру, едва не убитую Митькой. Тащиться на Плющиху хотелось еще меньше. Пока Антон искал замки, я прикидывала в уме, что еще должна сотворить Амина, чтобы опрокинуть, наконец, свой бесценный брак? На что хватит ее больной фантазии, и зачем я стою на пути у взбесившейся стервы? Шаг за шагом во мне зрело отчаянье, которое дошло до высшей точки и лопнуло там, словно мыльный пузырь. Какое-то время я пребывала в пустоте, пока на ее месте не выросла уверенность, холодная и твердая, как снежный ком, нацеленный в лицо. Хватит, милая, поглумилась ты надо мной, потешила свое больное самолюбие. Митька — в больнице, Алиса до конца дней останется заложницей семейной драмы — не слишком ли высокую цену плачу я за то, что рано или поздно должно было произойти с твоей семьей. Брак твой, слепленный лишь догмами о сыне, расползается, как старая дерюга, которую в паузах между изменами латают неверные супруги. Ты создавала теплицу бесценному чаду, а теперь с той же легкостью окунаешь его в нечистоты, от которых вовек не отмыться. Обе щеки мои изранены в кровь — подставлять больше нечего — поэтому я повернусь к тебе спиной и забуду о твоем существовании, словно и не было тебя на свете. Прыгай, скачи сколько влезет — до меня ты больше не допрыгнешь. Никаких заявлений писать я не буду, просто выйду за дверь, попрощаюсь с потерей и уйду по тропинке, известной лишь мне.

Удивительно, но следом за мной успокоился и Антон: он долго смотрел мне в глаза, словно пытался прочесть мои мысли, потом подхватил двеоктавы и бодро зашагал к машине.

— Обещаю, она тебя больше не тронет.

— Мне все равно.

— Ты мне не веришь?

— Конечно нет.

— Ну и не надо, — спокойно ответил Антон, — Завтра поменяем замки в обеих квартирах и перевезем тебя на Плющиху.

В ответ я покачала головой:

— Завтра я везу Митьку в Электросталь.

Антон прикинул что-то в уме, помолчал и тихо произнес:

— С утра перевезем Алису, потом займемся Митькой. Сделаем для него все, что нужно. Жаль только замки в его башке не поменяешь…

— Боюсь, что эта дверь осталась без замков…

С этого дня мы стали жить вместе. Уголовница Амина больше не появлялась, разумно опасаясь проблем с правосудием, а на ее место тут же высадилась бесценная Антонова родня.

— Спасибо тебе, Вероника, за сына! — всхлипнула Элла Ильинична, — Ты вернула его в семью.

— Мы собирались с ним порвать, — поделилась Валерия, — но теперь у него появился еще один шанс.

— Как же нам повезло! — вздохнула я и с грустью поняла, что свято место пусто не бывает.

Валерия взмахнула ресницами и тут же сменила тему, преследуя новую, более резвую мысль.

— Если будут проблемы, рассказывай мне, я посоветуюсь с мамой.

Я удивилась:

— А зачем?

Валерия поморщилась, видно, устав от моей бестолковости, и тоном наставника произнесла:

— Маму сыновья слушаются. Антон ей всю жизнь смотрит в рот. Главное, чтобы она была в курсе. Рассказывай мне, я ей все передам. Если надо, она все уладит. Пойми, именно от нее будут зависеть ваши отношения.

— Слушается маму, говоришь? Тогда почему он женился без спроса?

— Я думаю, он здорово об этом пожалел!

Тут Валерия позволила себе неприятный, почти оскорбительный смешок.

Я посмотрела ей в глаза и внутренне сжалась: высокомерный взгляд, надменный тон — весь вид ее внушал: «Не будешь слушаться — закончишь как Амина».

Так вот, что ты надумала, проныра: мамаша будет рассказывать Антону, как жить, а ты будешь сцеживать ей информацию и фильтровать ее по собственному мнению.

С благословения Эллы Ильиничны Антон помирился с братом и даже купил на Рублевке соседний участок земли, чтобы строиться рядом и создавать Валерии достойный фон. Эра холодной войны канула вслед за Аминой. Эйфория заразной волной накрыла все семейство Денисовых, включая тихого улыбчивого деда. Семейные ужины, посиделки и праздники слились в единый приторный поток фальшивых радостей и показухи. Валерия расцветала на глазах: ее игривый смех звучал теперь повсюду. Она мурлыкала песенки, все время что-то пританцовывала и порхала, порхала… Идиллия, окружавшая Валерию, вызывала у меня изжогу, равно как демонстрация ее достоинств, которая при нашем появлении включалась на всю мощь. Вот умытые и послушные дети с лицами пупсов ждут папу с работы, вот красавица — жена целует в коридоре своего благоверного, а тут невестка делится со свекровью своими маленькими секретиками, укрывшись от мужей на самом видном месте.

— Ах, масик, ты опять с цветами! — мурлыкала она жеманно, — Мне же их некуда ставить! Давай отдадим Веронике?

— Нет уж, ваших цветов мне не нужно, — спешила я утешить смущенного Александра.

— Но ведь тебе никто не дарит!

— Все это ерунда…. вот если у тебя найдутся лишние бриллианты…

Тут Валерия начинала щебетать на другие темы, а я как была, оставалась без цветов и каменьев. Обсуждать с ней сплетни было скучно, перемывать знакомым кости — противно, а слушать бесконечные истории о том, как Александр за ней ухаживал и что при этом говорил — надоело до судорог. Я молча наблюдала за восторженным семейством, за Лерой с ее «мудрыми» речами, за дедом, хмыкающим себе под нос. Дмитрий Иванович слушал в пол-уха, редко вставлял безобидные фразы и все больше прищуривал глаз. Антон с Валерией вещали без умолку, им вторила счастливая Элла Ильинична, я задавала наводящие вопросы, давая Александру вклиниться в беседу. В такие минуты насмешливый взгляд Дмитрия Ивановича теплел, осанка менялась, движение в сторону сына исполнялось внимания и нежности… Александра тут же перебивали, и дед, вздохнув пару раз, уплывал в далекий край своих раздумий.

Надо признать, Валерия была речиста, она могла держать аудиторию и умудрялась даже рассмешить. Она стрекотала на разные темы и по всем вопросам имела свое, единственно правильное мнение. Ее фееричное чувство к супругу равнялось благодати, их судьбоносная встреча в трамвае трактовалась как божий промысел и обрастала все новыми умильными деталями.

По вечерам я возвращалась из больницы, мечтая поскорей стряхнуть осадок маниакальных Митькиных идей, а вместо этого погружалась в липкий сироп, намешанный Валерией вокруг своей персоны.

Алиса болталась по разным домам: набиралась у бабки, отмывалась у нас. На выходных мы забирали ее на Плющиху, где безуспешно пытались впрыснуть антидот. Эдик методично устраивал сцены, после которых Антон возвращался капризный и мрачный и тут же срывался то на мне, то на Алисе. Редкий день у Эдика не возникали проблемы, решать которые должен отец: родительские собрания, поездки по врачам, кружки и курсы, бесконечные встречи с друзьями и целая куча общественных мест, куда приличному молодому человеку полагалось являться на папиной машине. Автомобиль Амины страдал хроническим ремонтом, сама Амина — затяжным недугом. Каждая суббота начиналась со звонка Эдика, после которого Антон уходил из дома и возвращался только под вечер, хмурый и недовольный, из чего я делала вывод, что милый Эдик привычно ныл всю дорогу.

Работа и сын измотали Антона настолько, что отпуск стал единственным спасеньем. О поездке вдвоем не могло быть и речи — воссоединенное семейство жаждало общения с Антоном, вероятно забыв, что совсем недавно мечтало выписать его из квартиры, а заодно из собственной жизни.

Наш Женевский партнер подобрал для нас лучший маршрут и забронировал отели в самых живописных местах. На двух машинах мы исколесили всю Швейцарию: Женевское озеро, Берн и Люцерну, Цюрих и Монтре, вскарабкались на склоны Мон Блан, отметились на дегустации вин и сыров, и везде с нами рядом крутилась Валерия. Она подслушивала наши разговоры, комментировала их и без тени смущения распекала Антона за любую крамольную мысль. С видом школьника Антон сносил ее выволочки, в то время как я кусала губы и глотала ярость.

— Что происходит? Зачем она все время лезет в нашу жизнь?

Антон прикладывал палец к губам, выглядывал за дверь — проверить, не стоит ли там вечная Лера.

— Конфликт мне не нужен, — шипел он в ответ, — Я только помирился с Сашкой.

— Как ты не видишь: именно Сашкой она и прикрывается!

— Не бери в голову — ей просто нечем заняться.

— Пускай занимается мужем, семьей, пусть учит китайский, в конце концов!

Антон устало отмахивался и произносил дежурное:

— Ну, скучно барышне, она и развлекается, как может.

— Назови мне хоть одну причину, по которой я должна ее терпеть?

— Эта причина — мой брат, — резко отвечал Антон, и на этом спор, как правило, заканчивался.

Сашку трогать не хотелось. Человеком он был сложным, порой излишне откровенным, но каким-то невозможно правильным. Нет, он не был ханжой и уж тем более занудой, но его манера понимать и принимать этот мир, жестко и уверенно расставлять окружающих по своим местам, а главное, безраздельно принадлежать жене и покрывать ее выходки, вынуждала общаться на его условиях. Уверенность и сила, исходившая от Сашки, заражали всех вокруг. Мир, казалось, жил по его законам, и в фарватере своего выдающегося супруга Валерия плескалась необузданной ловкой пираньей.

Она вертела нами как хотела, руководила маршрутом, верстала программу, подкидывала искрометные идеи. Антона она считала кем-то вроде пажа и относилась к нему по-хозяйски надменно: в любой момент могла залезть к нему в тарелку, устроить разнос, надавать поручений. Все свои выходки и эскапады она сопровождала ужимками и дурацкими смешками. Похоже, она уже искренне верила, что Антон почтет за честь выносить за ней ночную вазу и все больше отдалялась от реалий. Апофеозом стал случай на местной заправке.

Минут двадцать мы маялись на солнцепеке, пока Лера изучала придорожный магазин. Но вот случилось маленькое чудо — дверь магазина распахнулась, и на пороге появилась Лера. С обворожительной улыбкой она спорхнула со ступенек и протянула Сашке маленький пакет:

— Смотри, какие симпатичные носки!

Тот повертел упаковку в руках, покачал головой:

— Нет, я это носить не буду!

Валерия хмыкнула, игриво повела плечом и швырнула носки к нам с Антоном в машину.

Я посмотрела на Леру, потом на Антона, потом на носки:

— Ты думаешь, она нас перепутала с ведром?

В ответ Антон пожал плечами и сделал глупое лицо.

Счастливая и дерзкая, Валерия порхала по танцполам, с готовностью карабкалась на сцену, от души веселила артистов и скрашивала их выступления своей неукротимой подтанцовкой. Крылья, подаренные мужем, возносили ее до небес, лишая, увы, здравомыслия. Она даже попробовала петь, но в дуэте со мной быстро сникла и тут же выдумала новое, не менее достойное занятие.

Так, с шумом и гамом мы прокатились по Европе и вернулись домой, каждый со своим впечатлением.

По приезду в Москву меня ждал неприятный сюрприз. Элла Ильинична отвела меня в сторонку и заботливо произнесла:

— Вероника, у тебя много родственников?

— Что вы имеете в виду?

— Лера говорит, ты привезла большие сумки. Тебе кого-то нужно одевать?

— Я одеваю только дочь, и сумка у меня всего одна!

— Не хочешь говорить, не надо, но только не скупай все подряд и такими мешками.

— Какая чушь! Я привезла флакон духов и платья для Алисы!

Я стояла растерянная и красная от стыда. Унижение, пошлость, необходимость оправдываться отнимали последние силы.

— Странно, — протянула Элла Ильинична, — нужно уточнить у Леры, что она имела в виду.

— Спросите лучше у Антона — мы вместе выбирали вещи для Алисы.

Жутко не хотелось опускаться до Лериного уровня и рассказывать, сколько сумок привезла она сама, и проглотив очередную порцию дерьма, я поплелась на теплый семейный ужин.

Валерия уже сидела за столом и что-то громко вещала, увидев меня, кисло поморщилась.

— Антон уже в курсе, теперь сообщаю тебе: в декабре едем в Мексику вчетвером без детей. Надо же и нам когда-то отдыхать! — объявила она и «нечаянно» смахнула мою вилку.

Все расселись по местам, застучали приборами, зазвенели бокалами, и только я сидела над пустой тарелкой и безуспешно пыталась вклиниться в Лерин словесный поток. Словно невидимый гость я хлопала глазами и тщетно открывала рот. Все взоры были обращены к Валерии, которая, не дав опомниться, уже расписывала план предстоящей поездки.

— Где можно взять вилку? — спросила я тихо.

— Там, — буркнула она и ткнула пальцем в сторону шкафа.

— Тебе не дали вилку? — спохватилась Элла Ильинична. — Сейчас принесу.

— Сиди, я сам принесу, — сказал Антон, поднимаясь со стула, но Лера схватила его за рукав:

— Прослушаешь самое главное!

Антон послушно сел на место. Дмитрий Иванович тяжко вздохнул и выпил водки.

— Ты чего без тоста? — рявкнула жена. — В следующий раз не налью!

— Вас пока дождешься, голодным останешься, — улыбнулся он. — Дайте Нике вилку.

Суета вокруг моей персоны становилась навязчивой, всем было неловко из-за того, что такой приятный теплый вечер споткнулся о какую-то жалкую вилку. Я чувствовала себя капризной дурой, мешавшей семье наслаждаться беседой. Есть уже не хотелось, хотелось только одного — скорей сбежать из этого дома. Насилу высидев десерт, я поднялась из-за стола.

— Уже идем? — расстроился Антон.

— Можешь остаться, я пока схожу к Алисе.

— Вот и хорошо, — обрадовался он, — я тебе позвоню.

Часа пару часов он действительно позвонил и, уложив Алису спать, я покатила на Плющиху.

Антон включил зажигание и произнес довольным тоном:

— Во вторник Сашка едет в Киев, а мы пока займемся Мексикой.

— Антон, я не хочу лететь.

— Почему?

— Мне хочется отдохнуть от Леры.

— А мне хочется побыть с братом.

— Побыть с сыном, побыть с братом — у тебя просто мания.

— Как хочешь, так и называй — это мои самые близкие люди.

— А я?

— Что ты?

— На каком от тебя расстоянии?

— Да что на тебя нашло? Я провожу с тобой дни и ночи. Чего тебе не хватает?

В ответ я грустно усмехнулась:

— Так сразу и не скажешь… Все у меня есть: семья, любящий муж, покой, уважение.

— Уважение, между прочим, с небес не падает, — вставил Антон, — его нужно завоевать.

— Как это делает Лера?

— А что касается штампа в паспорте, — мою последнюю реплику Антон оставил без внимания, — так это — формальность, главное — доверие.

— Что ж ты так держишься за эту формальность? Скоро год, как ушел, а все никак не разведешься.

— Для сына это будет ударом.

— Господи, опять он за свое!

Наши споры перешли в хроническую фазу. Любое упоминание о разводе приводило Антона в уныние. Он тут же начинал вещать об эфемерности уз, о формальности брака и всех достоинствах свободных отношений. Тем временем штамп в его паспорте красноречиво доказывал обратное. Кончалось всегда одинаково: я уходила навсегда, Антон методично меня возвращал, уговаривал потерпеть, подождать, пока сын окончательно не повзрослеет.

В конце недели Сашка улетел в командировку. Валерия с головой ушла в салоны красоты и временно о нас забыла.

Нечаянная поездка на дачу без красавицы Валерии стала подарком судьбы, и в припадке эйфории я уговорила Антона съехать с трассы.

— Нам скоро выбирать проект, — слукавила я, — Давай посмотрим, что строят приличные люди.

— Для этого нужно ездить по другой дороге, — хмыкнул Антон.

Мое генетическое отвращение к Рублевке и тому абсурду, что возводился там на плохо отмытые деньги, вылилось в симпатию к спокойному и респектабельному Новорижскому шоссе. Там на покатых склонах Истры росли себе особнячки, лишенные нелепостей и пошлостей гламура.

Золотой дождь, в котором купалась Валерия, тот пафос, к которому ее влекло, вызывали изжогу, как от плохо приготовленного и страшно калорийного блюда. Оценить вкус Валерии можно было, побывав в ее доме. Эта несуразная квартира служила наглядным примером того, как при колоссальных средствах можно выглядеть жалко.

— Эх, поселиться бы здесь! — мы проезжали симпатичный сад с массивными липами и рыжими кленами.

— Мы будем жить рядом с Сашкой, — обнадежил Антон.

— И сутки напролет выглядывать за дверь, — добавила я.

— Почему?

— Потому что за дверью всегда будет Лера.

— Далась тебе Лера! — буркнул Антон, — Меня она интересует меньше всего.

— Тебе придется с ней считаться, когда она станет твоим ежедневным кошмаром, когда начнет вмешиваться во все твои дела, с утра и до ночи учить тебя жизни!

— Ну и пусть! Меня это мало тревожит, — Антон шлепнул рукой по баранке и с беспечным видом развернул машину.

— Зато тревожит меня!

— Давай оставим все как есть!

Я с удивлением смотрела на Антона:

— Ты действительно веришь, что рядом с ней можно жить в мире?

— Главное, чтобы мир был у нас, — брякнул он, — остальное — вторично.

— Вспомни об этом, когда пойдешь лизать Амине задницу, — фыркнула я.

Антон надулся, замолчал. Мы проехали до моста и свернули на трассу. В машине стало скучно, и я нарушила молчанье:

— Что там слышно про Мексику?

— Завтра едем заказывать тур, — поведал Антон.

— Ну, а как тебе дома на Истре?

Антон заметно расслабился и заговорил о дизайне. Воспоминание о ссоре быстро улетучилось, и дорога домой снова стала приятной.

Еще затемно мы вернулись в Москву. Ужинать не стали. Антон достал бокалы, открыл бутылку вина.

— Давай за поездку! — предложил он.

Мы чокнулись, но выпить не успели — зазвонил телефон, и я сняла трубку. Голос Леры странно дрожал:

— Ника, позови Антона.

— Что-то случилось?

— Позови Антона! — повторила она.

Я молча протянула трубку и равнодушно отвернулась. Какое-то время Антон слушал Леру, потом вскочил и побелел как мел.

— Что? Что случилось?

— Сашка разбился — попал в ДТП.

— Жив?

— Жив. Я еду в Киев.

— Я с тобой.

— Тогда — в кассы. Нужно срочно достать три билета…

Валерия металась по квартире. Элла Ильинична сидела на диване. Дмитрий Иванович стоял у окна. Паника читалась на всех лицах.

— Вылетаем через два часа, времени на сборы нет. Берем только документы, все остальное купим на месте, — проговорил Антон ровным голосом.

Лера зашла в свою комнату, а через секунду вышла оттуда с сумкой в руках.

— Позвоните, как только появятся новости, — голос Эллы Ильиничны сорвался, и она заплакала.

В дверях появились испуганные дети.

— Мама, уложи Женьку спать! — крикнула Лера уже из прихожей.

Мы молча оделись, по-солдатски сдержанно простились и тихо вышли из квартиры.

— Лера, что произошло, и кто тебе звонил? — нарушил молчание Антон.

— Звонил Беляков, сказал, что Шурик в больнице.

— Теперь подробности! — велел Антон, и Лера послушно кивнула.

В машине ехало пять человек: сам Сашка, его друг Беляков, заезжий московский банкир и Наташка, жена Белякова. Не доезжая аэропорта, машина вылетела на встречную полосу и там перевернулась. Трое пассажиров и водитель выбрались сами, и только Сашка остался в салоне. Беляков вытащил его через окно, после чего вызвал скорую.

На этом рассказ Леры окончился, и до аэропорта мы ехали молча.

Несмотря на поздний час самолет был забит до отказа. Мы заняли места и погрузились каждый в свои мысли. Говорить не хотелось, напряжение сводило с ума. Весь полет Лера перебирала в сумке какие-то бумажки, но делала это, скорее, механически. Антон смотрел вперед мучительным напряженным взглядом. Обращаясь, то к одному, то к другому, я пыталась вывести их из ступора. Лера легко шла на контакт и чаще отвлекалась, Антон отвечал односложно, а когда объявили посадку, неожиданно наклонился вперед и беззвучно разрыдался. Глядя на него, Лера окончательно пала духом.

— Не смей! — прошептала я, — Не смей хоронить Сашку раньше времени! Он жив, и ты ему нужен! Без тебя мы не справимся. Сашке сейчас понадобятся все наши силы, не трать их понапрасну.

Антон откинулся на спинку и затих.

— Ты права, — сказал он минуту спустя, — я ему нужен, и я буду рядом.

— Так-то лучше, — выдохнула я и взяла Леру за руку.

Прямо из Борисполя мы поехали в больницу. Там нас заверили, что Сашка жив, хотя и без сознания. Дежурный врач в реанимацию не пустил, зато пустил в палату к Белякову.

— Вот, сломал ребра, — виновато улыбнулся Беляков.

Он протянул Антону руку и поморщился от боли.

— Как это произошло? — загудели мы.

— Машину занесло, мы вылетели на встречку, а дальше, как во сне: очнулся, вылез из машины, потащил за собой Наташку. Смотрю, Саня лежит на заднем сидении — вытащил его. Остальные вылезли сами.

— Ты разговаривал с лечащим врачом? — спросил Антон, — Дежурный толком ничего не говорит.

— Да никто ничего не говорит. Интубировали его, подключили к аппаратам. Завтра повезут на рентген. Пока ставят черепно-мозговую и ожог легких. Голова сильно разбита, — ответил Беляков и нервно заходил по комнате.

— Чем мы можем помочь?

— Сейчас, говорят, ничем, — скривился Беляков, — Придется ждать до утра.

— Все ясно, будем ждать, — кивнул Антон, — Где тут ближайшая гостиница?

— Вам забронировали двухкомнатный люкс, — ответил Беляков, — Гостиница хорошая, от больницы недалеко. Устраивайтесь на ночь, а завтра все решим.

И они снова пожали руки.

Когда мы поднялись в номер, за окнами была глухая ночь. Некоторое время мы сидели молча, потом Лера предложила позвонить родителям. Антон как мог, успокоил мать, поговорил с отцом и, похоже, убедил всех и себя самого в том, что все будет в полном порядке.

— Завтра рано вставать, — произнес он устало, — давайте ложиться.

— Я не засну, — пожаловалась Лера.

— Тогда просто полежи, — предложила я.

Антон прошел в спальню, повалился на кровать и немедленно заснул. Я залезла под одеяло, минут десять покрутилась в поисках удобного положения, прижалась к Антону и тоже задремала. Глаза открыла утром, когда в соседней комнате завозилась Лера. За окнами уже светило тихое осеннее солнышко, где-то внизу шумел транспортный поток. Антон лежал рядом, но не спал — буравил взглядом потолок.

— Давно проснулся? — спросила я.

— Наверное, с час.

— Чего не разбудил?

— Уже собирался будить.

— Пора ехать?

— Пора! — он встал с кровати, — Я — в душ, потом поищу, где тут завтрак и поднимусь за вами.

Мы быстро привели себя в порядок и, наспех поглотав еду, отправились в больницу.

На этот раз к нам вышел Сашкин врач — крупный брюнет, с массивными руками и колючим взглядом.

— Николай Викторович, — отрекомендовался он, — Веду вашего брата.

— Какие прогнозы?

— Какой диагноз?

— Он пришел в себя?

Загалдели мы разом.

— Давайте по порядку, — остановил нас врач. — Во-первых, он в сознании, во-вторых, у него обожжены легкие, а в-третьих, мы подозреваем разрыв позвоночника.

Я громко ахнула, но сразу же прикрыла рот. Похоже, ни Антон, ни Лера не понимали всей угрозы, да и не следовало им сейчас догадываться. Нужны были силы, а отчаянье могло сломить их раньше времени.

И не дав никому опомниться, я выпалила первое, что пришло на ум:

— Скажите, доктор, он будет видеть? Вы говорите, он обожжен…

Взгляды вновь обратились к врачу. Тот понимающе кивнул:

— Глаза не повреждены.

— Слава Богу! — прошептала Лера.

Антон посмотрел на меня с подозрением и опять повернулся к хирургу:

— Когда рентген?

— Возникли осложнения, — ответил тот, — мобильного рентгена у нас нет, а отключать больного от аппаратов мы не можем.

— Чем я могу помочь? — хмуро произнес Антон.

— Ваша помощь понадобится и очень даже скоро, — ответил Николай Викторович, — я составлю список нужных препаратов. Препараты дорогие, по большей части импортные. Их в Киеве трудно достать…

— Нам пришлют из Москвы, — отрезал Антон, — Что еще?

— Что еще? Бинты, марля, перевязочные средства, плюс антисептики — с ними у нас тоже проблема.

— Уже нет, — парировал Антон, — еще что-нибудь?

— Пока все, — заверил Николай Викторович, — Если что-то понадобится, мы дадим вам знать.

— Идите, я вас догоню, — велел нам Антон и протянул врачу увесистый конверт.

Доктор раскрыл конверт, мгновенно выпрямился и выпалил, забыв о посторонних:

— Я таких денег в руках не держал!

— Это задаток, — спокойно произнес Антон, — Делайте свое дело, а мы сделаем свое.

— Постойте, — спохватился доктор, — Мы забыли про список лекарств.

Я тут же вынула блокнот и приготовилась писать. Николай Викторович потер виски и начал диктовать. Диктовал он долго, а закончив, ткнул пальцем в мою писанину:

— Здесь все, что необходимо на данном этапе.

Антон пробежался глазами по списку:

— Немедленно этим займемся.

— Где тут ближайшая аптека? — спросила я, — Где можно купить шприцы и марлю?

Доктор продиктовал мне несколько адресов, и я аккуратно записала их в столбик.

— С этим разобрались. Теперь расскажите, какие понадобятся специалисты?

Следующая страница была исписана именами нейрохирургов, ортопедов и прочей медицинской братии.

— Теперь вернемся к списку. Ежедневная доза, количество дней…

— Так, понял вас, — вступил хирург, — Липин, дексаметазон, контрикал, церукал, солкосерил, эссенциале, софрадекс, альбуцид, реопирин, ацетилцистин, бифидумбактерин…

Я находила нужное название и методично проставляла цифры. Когда с препаратами было покончено, мы перешли к перевязочным средствам.

Минут через десять я закрыла блокнот. Доктор выдохнул и посмотрел на меня с интересом.

«Ну, ты и зануда!» — говорил его взгляд.

Первым делом мы отыскали телефон, продиктовали Москве длинный список лекарств, шаг за шагом обзвонили всех специалистов и даже попытались выписать московского нейрохирурга.

Уже стемнело, когда груженые шприцами и антисептиками, мы вернулись в больницу. Сотрудники с уважением покосились на наши пакеты и побежали за врачом.

Мы опустились на скамейку и растерянно переглянулись: больничные стены нависли безысходностью, стук каталок и странный свет из боксов навалились глубинной тоской.

Антон посмотрел в наши с Лерой угрюмые лица и бодро произнес:

— Не расслабляемся: сдаем пакеты и в аэропорт! Через час прилетают лекарства.

Мы оживились новому занятию и впервые за день позволили себе глубокий вздох надежды.

Весь следующий день мы дрейфовали от больницы к аптеке, от аптеки — к магазину. Дежурный врач велел запастись питанием на случай, если Сашку отключат от аппарата. С детским питанием в Киеве оказалось еще хуже чем с медикаментами, но и тут на помощь пришли американские зеленые бумажки. Питание нашлось в небольшом магазинчике при детской кухне: три ящика пюре, упаковка ацидофильной смеси и целая армия диетических соков.

Пополнив арсенал, мы с чистой совестью отправились в больницу. На этот раз Леру пустили в палату.

Она накинула халат и скрылась за дверью, мы опустились на кушетку и уставились в пол. Да, это были долгие минуты: они ползли, тянулись словно вечность… и до прихода Леры, кажется, прошло полжизни.

— Я держала его за руку! Он пожимал ее, он меня слышал!

— Ну, как он? — выдавила я.

Антон приблизился, нахмурил лоб — говорить он не мог, только слушал и нервно топтался на месте.

— Он весь в бинтах и трубках. Голова перевязана, глаза заплыли, лицо в синяках.

Я погладила Леру по плечу:

— Это отеки, они спадут. А с глазами все будет в порядке — доктор обещал.

— Да, обещал, — повторила она механически и вдруг улыбнулась по-детски доверчиво, — Лежит, мой сладкий, весь разбитый, и все равно самый красивый на свете!

Горло сдавило, стало нечем дышать, и я поспешно отвела глаза.

— Утром его повезут на рентген, — продолжала тем временем Лера.

— Его решили отключить?

— Нет, повезут со всей аппаратурой.

— Зато проверят позвоночник… Ребята, надо держаться! — добавила я, глядя в их мрачные лица.

— Будем держаться, — согласился Антон, и Лера горячо кивнула.

На утро мы впервые улыбались. По дороге в больницу Лера вспоминала их роковую встречу с Сашкой, их первую поездку к морю. Она весело чирикала о том, как поссорилась с Сашкой и убежала на дискотеку, о том, как он искал ее по всему побережью, о пустяках и мелочах, которые становятся вдруг очень важными и такими родными, когда до них не можешь дотянуться.

Дежурный врач сказал, что Сашка на рентгене, мы вышли в холл и заняли свободную кушетку. Минут через двадцать послышался грохот каталки, мы замерли и вытянули шеи, как будто надеялись что-то увидеть сквозь стену. Напряжение достигло высшей точки, когда дверь, наконец, распахнулась.

— Ночью был сердечный приступ, — сообщил Николай Викторович, — Реанимация прошла успешно. Рентген показал разрыв позвоночника. Положение очень серьезное.

Не успел он договорить, как появилась сестра:

— Николай Викторович, срочно в палату!

За дверью началась возня, послышался топот, глухие голоса, обрывки фраз. Антон встал с места, заметался, Лера сжалась в комок, я сцепила ладони.

Какое-то время шумы нарастали, а потом за стеной наступило затишье. Мы замерли, не смея шевельнуться и глядя на дверь с неизбывной тоской. Второй хирург появился минут через пять:

— Завели, — отчитался он.

Лера закрыла глаза, привалилась к стене, Антон сел рядом, обнял ее за плечи. Я встала с места, подошла к врачу:

— Скажите, у него отказывает сердце?

— Вы — жена?

— Скорее, на правах сестры.

— Тогда мой вам совет, подготовьте их, как сможете.

— Все так серьезно?

— Следующего приступа он не переживет.

— А вы знаете способ, как их подготовить?

Доктор покачал головой и вернулся в отделение.

— Что, что он сказал? — ко мне обратились две пары глаз, исполненных страдания и боли.

— Он сказал, что Сашка продержится, если не будет новых приступов.

— Господи, надо что-то делать, — засуетилась Лера, — может, свечку поставим?

— Хорошая мысль, — подхватила я, — давайте сходим в церковь. В Киеве много святых мест. Нам нужно стоять до конца.

Антон тяжело поднялся с кушетки:

— Вы идите, а я подежурю.

За стеной снова послышался топот. До нас долетели невнятные шумы, взволнованные голоса. С каждой минутой гомон усиливался, шум нарастал, голоса становились все громче, захлопали двери, забегали люди, все звуки смешали в один акустический стон… и вдруг все стихло: ни жужжания, ни шагов, звуковая яма и только гудение лампы над головой.

— Что-то мне нехорошо. — Лера схватилась за сердце, опустилась на стул, — Что там у них происходит?

— Ей нужен нашатырь, — шепнула я Антону.

Он сделал несколько шагов, дверь перед ним распахнулась и в приемную вышел Николай Викторович.

— Был третий приступ. Ваш брат не завелся.

— Скажите, мы хотим поставить свечку? — спросила Лера, глядя на врача.

Тот обернулся, внутренне собрался и молча двинулся на Леру.

— Что? Что? — она покорно поднялась ему навстречу.

— Смиритесь, он уже стоит…

— Что он сказал? — Лера вскинула руки, — Ника, ты слышала, что он сказал?

В углу завыл Антон.

— Нашатырь! — скомандовал врач.

В холл выбежала сестра, замахала у Леры под носом. До меня долетел характерный аммиачный дух.

— Вам? — обернулась сестра.

— Не надо! — я подбежала к Антону, которого крупно трясло, — Держись! Тебе везти его домой!

Сестра уже летала вокруг нас, размахивая пузырьком.

— Уберите! — Антон отодвинул флакон, — Ника, нужно сообщить родителям.

Я покачала головой:

— Родителям должен сообщить один из вас.

— Один из нас… оставшихся в живых…

— Антон, очнись! Тебя зовут врачи. Иди, а я побуду с Лерой.

— Да, ты права, пора идти… Пора отсюда убираться… Сашке пора возвращаться домой…

Минутная стрелка чертила новый круг, Антон все не появлялся. Лера без движения сидела на ступеньках.

— Ника, скажи мне, за что? Разве такое бывает?

— Бывает, Лера.

— Но почему со мной?

— Все задают себе этот вопрос.

— Но я не понимаю, как это возможно. Я ничего не понимаю…

Пустота в моей груди пульсировала в такт ее словам. У меня не было ответов на эти вопросы, и я не знала, как сопереживать. Все изреченное казалось оскорбительным. Лере нужны были слова, которых я не находила, утешение, которого я не могла ей дать. Полагалось говорить, вот только что?

Подъехало такси. Антон махнул нам из окна, мы сели в машину и тронулись с места.

— Кто позвонит? — спросила Лера.

— Я позвоню, — отозвался Антон.

— Ребята, — робко вмешалась я, — такие вещи нельзя сообщать по телефону. Старикам станет плохо, а в доме маленькие дети…

— Ника права, — кивнул Антон, — вы полетите в Москву, сообщите родителям, а я останусь оформлять бумаги. Приеду вместе с Сашкой, — тут он осекся и замолчал.

— Пусть для родителей он поживет еще немножко, — Лерин рот растянулся в гримасу, и она тихо затряслась на моем плече.

— Довези Леру домой, — попросил меня Антон, — И еще… побудь с моими.

— Зачем? Я буду им только мешать.

— Ты сейчас единственная, кто может что-то соображать. Прошу тебя, не оставляй их одних.

— Не оставлю. А как же ты? Тебе я нужней. Здесь я могу помочь.

— Здесь ты уже ничем не поможешь, — глухо ответил Антон, — Брата я сам привезу. Что бы ни случилось, не оставляй стариков!

— Я буду с ними, пока ты не вернешься.

— Ну все, пока! — он обнял меня, чмокнул в щеку.

На посадку мы шли уже вдвоем. Лера едва держалась на ногах: она все время спотыкалась и висла на мне, словно раненная. Едва добравшись до кресла, она закрыла глаза и рухнула мне на плечо. Грудь сдавило, в глазах потемнело, я поняла, что теряю сознание.

«Дыши!» — скомандовала я себе и сжала кулаки. Тупой иглой садануло в подреберье, горячим шлейфом разлилось под лопаткой. Меня качнуло, начало мутить, и я тихонько расправила плечи. Дышать стало чуточку легче.

Я начала отсчитывать минуты, в надежде на то, что рано или поздно мы приземлимся, я выйду из самолета, и глоток воздуха придаст мне сил.

Весь час меня мотало и трясло, но до Москвы я Леру довезла.

В аэропорту нас встретила Сашкина команда. Его зам и два незнакомых молодых человека без лишних расспросов проводили нас до машины. Лера мрачно оглядела встречавших и крепко стиснула мою ладонь. Я откинулась на сиденье, перевела дух: вокруг снова были свои. Боль в груди постепенно утихла, уступив место легкому саднению. Я наклонилась к Лере, вполголоса произнесла:

— Ты посидишь, а я схожу за матерью, пусть заберет детей к себе.

— Пусть заберет, — безучастно ответила Лера.

Через час мы втроем вошли в подъезд, поднялись по ступенькам, нажали кнопку лифта. Все это время Лера плетью висела на моем плече, не подавая голоса, не отвечая на вопросы. Двери лифта разъехались, я подтолкнула Леру внутрь, а следом втиснулась моя испуганная мать. Лифт тронулся, и Лера отпустила мою руку, ее лицо вдруг стало злым и отчужденным. Передо мной был совершенно другой человек, который не нуждался ни во мне, ни в моей помощи. Человек этот самостоятельно дошел до квартиры, оттолкнул меня в сторону, нажал на звонок.

Элла Ильинична попятилась, пуская в дом глашатаев смерти.

— Что случилось? Где Антон? Почему ты не с Сашей? Не молчи! Говори!

— Умер, — простонала Лера.

Элла Ильинична вскрикнула, схватилась за грудь, отступила на шаг, запрокинула голову, а секунду спустя из груди ее вырвался протяжный низкий вой. Лера с ревом кинулась на шею к свекрови. Из детской выбежал Никита, а следом показалась заспанная Женька.

— Никита, живо собирай сестру! — скомандовала я.

— А что случилось?

— Узнаешь по дороге!

Никита дернул Женьку за рукав, и они разом исчезли за дверью.

— Проверь Дмитрия Ивановича, — шепнула я матери, — Лера! В доме есть лекарства? У меня с собой только нашатырь и сердечные капли. Если нужно, я сбегаю в аптеку.

Лера отпрянула, словно увидела привидение, дико ощерилась:

— Мама, где твои таблетки?

— Там, на тумбочке, — прохрипела Элла Ильинична и махнула рукой.

Я отыскала пакет, отнесла его Лере, потом зашла в детскую, одела Женьку, проследила, чтобы Никита не возился дольше положенного.

— На выход! — приказала я.

С затравленным видом дети вышли в прихожую, остановились в растерянности.

— Дмитрий Иванович совсем плох, — сообщила мать.

— Нужен врач?

— Не знаю, он сидит и не шевелится, на вопросы не отвечает.

— У него шок. Забирай детей, уводи их отсюда!

Никита взял Женьку за руку, но та неожиданно вырвалась, подбежала к матери и уткнулась лицом ей в живот.

— Лера, выведи Женьку сама! — попросила я.

— Пускай остается, — откликнулась Лера, — Забирайте Никиту!

Никита и мать молча вышли из дома, я закрыла за ними дверь и вернулась к Дмитрию Ивановичу:

— Вам нехорошо? Дать таблетку?

Он поднял на меня глаза, болезненно поморщился:

— Нет, мне таблеток не нужно. Не хочу я таблеток.

Пришлось опять бежать на кухню:

— Мне кажется, Дмитрию Ивановичу нехорошо.

Элла Ильинична всхлипнула, убрала со лба волосы, дрожащими руками открыла свой пакет, выбрала одну из упаковок, надломила в двух местах и тяжело зашагала в комнату.

— А я сказала, выпей! — послышалось оттуда, — Девочки, дайте воды!

Мы бросились к мойке.

— Отнесешь? — спросила Лера.

— Женька отнесет, — сказала я.

Женька отлепилась от матери, обеими ручками взяла стакан и осторожно понесла его деду.

— Правильно, — кивнула Лера, — у Женьки он возьмет.

Через минуту Элла Ильинична вернулась на кухню.

— Теперь ты, — она взяла со стола упаковку, надломила ее и протянула Лере.

— Зачем? — удивилась та, — У меня ничего не болит.

— Выпей, а то сойдешь с ума. На дворе ночь, ее нужно как-то прожить.

Лера послушно положила таблетки в рот.

— Завтра купим еще, — выдохнула Элла Ильинична и следом за Лерой проглотила оставшиеся две таблетки, — Дмитрий, укладывай Женьку! — крикнула она, — Пусть займется ребенком, чем сидеть как истукан.

К утру мы все разбрелись по кроватям. Под Лерину возню и тяжкие вздохи я провалилась в зыбкий сон, но кресло было тесным и бугристым и, измаявшись вконец, я поползла на кухню.

— Ничего не готовь! — просипела Лера, — Мама встанет, приготовит.

— Пускай поспит, — удивилась я.

— Пускай готовит Женьке завтрак.

— Я приготовлю. Что она любит?

— Нет мама! — настойчиво повторила Лера.

Я решила, что действие таблеток имеет побочный эффект, но когда на кухню вышла Элла Ильинична и начала греметь кастрюлями, я оценила Лерино здравомыслие. Занявшись готовкой, Элла Ильинична ушла в повседневность, и на короткий миг забыла о своем несчастье. Черты ее разгладились, лицо просветлело.

На кухне появилась Лера, закутанная в плед. Она окинула нас тяжелым взглядом, вздохнула, всхлипнула и неожиданно заговорила. В тот день ее словоохотливость была на самом пике. Сначала Лера долго жаловалась на тяжелое детство, на все свои беды и напасти, потом переключилась на первого мужа, брак с которым был коротким, но бурным: побои, рождение сына и снова побои, его ультиматум свекру: «Забирайте свою потаскуху, пока я ее не убил». Жизнь с родителями и, наконец, тот счастливый трамвай, в котором ей встретился Сашка.

Тут у Леры случился приступ философии на тему одиноких душ и судьбоносных встреч:

— Мы с Сашей, как две половинки, — грустно пела она, — не успокоятся, пока друг друга не найдут. Нам повезло — мы встретились и жили душа в душу. Вот смотрю на других, — продолжала она, не давая опомниться, — живут без любви. А у меня каждый день бы как праздник! Как меня Саша любил! Он даже с работы звонил каждый час. Не мог без меня ни минуты. Вот какая у нас была любовь! Сижу теперь и думаю: хорошо, что все это случилось с ним, а не со мной… Я сильная, я выдержу, а Саша бы не перенес…

Я перевела взгляд с Леры на ее свекровь, пытаясь понять, кто более безумен: та, что несет этот бред или та, что кивает. Элла Ильинична всхлипнула, вытерла слезы, а Лера меж тем продолжала:

— За что мне все эти несчастья, разве я их заслужила? Никто меня так не любил! А теперь я осталась одна, — тут Лера возвела глаза, — Нет, только не он! Пусть лучше кто-то из детей!

Я подскочила с места:

— Выпей таблетку, ты не в себе!

— Кончились таблетки еще вчера, — процедила она и уставилась мне в лицо.

И было в этом взгляде столько усталости, и так ее утомляло мое бесконечное присутствие, что я немедленно вызвалась бежать в аптеку.

Когда я вернулась в квартиру, груженая транквилизаторами, антидепрессантами и прочей ересью, Лера находилась в эпицентре словесного потока. Говорила она размеренно в типичной обывательской манере. К этому моменту она уже полностью переключилась на Белякова, гада ползучего, на жену его Наташку, что пристегнулась, сволочь, перед самой аварией и осталась жива. Мое появление сменило ход Лериной мысли: потекли туманные аналогии и скользкие намеки. Тема вечных любовниц была раскрыта досконально, равно как участь ревнивых завистливых дур.

— Жалко Антона, — вздохнула она, — вот кому сейчас тяжело.

Я с подозрением покосилась на Леру:

— Мы тут все вместе, он один. Ему тяжелее всех.

Валерия поежилась:

— Сколько гадостей он сделал Саше! Сколько раз подставлял его, как подло себя вел!

— Да это все Амина! — вставила Элла Ильинична, — Она им вертела, как хотела.

Лера повернула к свекрови свое хорошенькое заплаканное личико и назидательно произнесла:

— Свои мозги иметь надо! Как он теперь жить-то будет? Вот уж кого жалко, вот кто действительно места себе не находит. Как он, должно быть, раскаивается! — в ее глазах мелькнуло почти сочувствие, — Я создала для Саши мир, о котором он мечтал, в котором был счастлив, а другие только завидовали и пользовались нашей добротой. Саша всегда ко мне прислушивался, знал, что я плохого не посоветую. Умные люди всегда понимали, как важно поладить со мной, ведь мы — две половинки одного целого. Чего захочу я, того захочет и Шурик… Ну, теперь-то понятно, что от всех этих мнимых друзей нужно держаться подальше.

И мне стало страшно оттого, что в минуту скорби кто-то пытается устроить свои мелкие и грязные делишки, уесть и зацепить, кому-то что-то доказать. Самолюбование на смертном одре выглядело тошнотворно. С головой у Леры все было в порядке, а вот с душой намечались большие проблемы. Что за цель преследовала новоиспеченная вдова? Зачем произносила она эти гадкие и непорядочные слова? Обида на всех, на меня в том числе, за то, что не страдаю? Неужели сам факт, что чужие мужья еще живы, был для нее оскорбителен? Я слушала Валерию, а сама надеялась, что приедет Антон и положит конец этой муке.

Ровно в полдень раздался звонок. Я кинулась к дверям, как к спасательному кругу.

В тусклом свете коридорных ламп Антон казался бледной тенью. Был он сер и небрит, под глазами — круги. За спиной у Антона стоял Беляков, его явно пошатывало.

— Ты здесь? А как же переломы?

— Сбежал, — ответил Беляков, — сейчас не до них — дел по горло…

— Мы едем в церковь, — объявил Антон, — Потом заедем к Сашке на работу — посмотрим, что там с панихидой.

Все разом засуетились, засобирались. Началась суматоха. Пока Лера приводила себя в порядок, Элла Ильинична давала указания мужу, а я таскала кофе то Антону, то Белякову, совала бутерброды в их ватные руки и все пыталась усадить за стол.

Наконец, Лера изъявила готовность и, побросав свои дела, мы потянулись на выход.

Всю дорогу Беляков описывал сценарий похорон, время и место прощания с телом. За разговорами мы не заметили, как добрались до храма. Антон сразу прошел к алтарю, а мы встали в очередь за свечками. Женщина с усталым лицом объяснила, где ставить за упокой и как заполнять поминальный листок.

Антон появился минут через пять:

— Я обо всем договорился, сейчас к нам выйдет иерей.

И действительно, в глубине зала возник бородатый сановник с надменным лицом:

— Кто насчет отпевания?

— Я, — отозвался Антон.

— Усопший, говорите, не крещен? — осведомился иерей и принял монументальную позу.

— Время было такое, — пояснила Элла Ильинична и скорбно опустила плечи, — Родители партийные, отец депутат…

— И посему решили не крестить? Вот так и живем, не помышляя о грядущем, — прогудел батюшка, — Пока час не пробьет, о господе нашем не вспоминаем, а в храм идем только по великой нужде.

Из глаз Эллы Ильиничны покатились слезы:

— Нам бы отпеть по христианским законам.

— Не подлежит он отпеванию! — густо пропел иерей, — Грех на матери! Наш приход за это не возьмется.

— Неужели ничего нельзя сделать? — в голосе Антона послышались панические нотки.

— Церковь не будет отпевать вашего брата! — отрезал сановник и гордо удалился.

Мы застыли в безмолвии.

Антон первым нарушил молчание:

— Поехали в другую церковь, попробуем договориться там.

— А если и там? — спросила мать убитым голосом.

— Значит, будем искать!

Подавленные и тихие, мы вышли из храма.

— Заедем в офис, — предложил Беляков, — Осмотрим зал, договоримся насчет транспорта.

В офисе было убийственно тихо. Женщины скорбно вздыхали нам вслед, мужчины выражали сочувствие, жали руку, просили крепиться. Лера молча шла по коридору, не реагируя и не откликаясь. У входа в зал она остановилась, оглядела нас всех исподлобья, странно дернулась, всхлипнула и с громким криком кинулась к Антону:

— Поклянись, что не бросишь нас с Женькой!

Антон оторопело заморгал.

— Пропустите! Ей нужно на воздух! — объявил Беляков.

Народ загудел, расступился, но Лера не двинулась с места. Она схватила Антона за плечи, ее голос сорвался на визг:

— Поклянись, что не бросишь меня! Поклянись!

— Лера, я вас не оставлю! — смущенно произнес Антон.

— Нет-нет, ты поклянись!

Антон подхватил стенающую Леру и сквозь толпу повел к машине.

Так мы и шли сквозь строй зевак: безумная вдова на шее у Антона, притихший Беляков под руку с Эллой Ильиничной и я — бесполезный постылый придаток.

Антон открыл заднюю дверь, усадил несчастную вдову, которая тут же обмякла и завалилась на сидение. Антон нырнул в салон, привел вдову в вертикальное положение. Вдова вздохнула с явным облегчением и рухнула к нему на грудь.

— Я сяду за руль, — прошептал Беляков, — Забирайся к Антону.

В этот момент Элла Ильинична рывком открыла дверь и плюхнулась на заднее сиденье. Следующие несколько секунд я растерянно топталась на месте, а из окна меня буравили три пары глаз, чужих и мрачных. Убитая горем вдова лежала в объятиях Антона и холодно смотрела мне в лицо. И была в этом взгляде почти бычья тяжесть, усталость от моего вечного присутствия, а еще презрение к мелкой возне на фоне столь возвышенного чувства. В груди у меня разорвался снаряд, он брызнул осколками, оглушил тоской и отчаянием. Ноги мои подкосились. Смысл Лериной истерики стал прост и очевиден. Со стороны все выглядело безупречно: брат утешает младшую сестру. Любые сомнения звучали дико и бессердечно, упреки и недовольство выставляли меня полной истеричкой. Момент был выбран идеально, спланировано виртуозно — мне оставалось лишь смириться.

Как бы то ни было, сесть в эту машину я уже не могла. Что-то чудовищно неправильное творилось в ней. Я это чувствовала собственным загривком, кончиками нервов. Загнанная в угол, я готова была разорвать себе горло, чтобы не завыть на всю улицу, не кинуться, куда глаза глядят, подальше от приступов скорби, исходивших от Леры. Беляков подскочил ко мне, схватил под локоть:

— Тебе нехорошо?

Я пыталась вдохнуть и никак не могла.

— Пойдем, я посажу тебя в машину. Дыши глубже. Вот так!

Удрученная Лерина физиономия по-прежнему маячила в окне.

«Опять твои фокусы!» — эхом из прошлого долетел голос Аллы Васильевны, — «Как надоел твой вечный выпендреж! Тут люди делом заняты, а ты все портишь!»

Мы доехали до дома, и Антон потащил на себе ослабевшую Леру. Беляков побежал открывать им подъезд, а тучная Элла Ильинична так и осталась на заднем сиденье. Я помогла ей выйти из машины, довела до квартиры и оставила там утешать самую безутешную в мире вдову.

Что Лера наплела Антону, осталось для меня загадкой, но только вышел он какой-то странный:

— Ты знаешь, я принял решение: я Сашкину семью не брошу и дом на Рублевке я тоже построю. Будем жить в нем все вместе, одной большой семьей: и Лера, и мама.

— Амину тоже позовем? — не удержалась я.

Он посмотрел на меня невидящим взглядом, открыл машину, бросил короткое:

— Лера, садись!

Я взорвалась:

— Пошел ты к черту вместе с твоей Лерой! То Лера, то Амина — меня здесь просто нет!

— Ну прости, ради Бога, я совсем замотался.

— Хорошо замотался, главное, правильно: и дом один на всех, и Лера. Можно я буду звать тебя Митей, чтобы тоже не путаться?

— Я же сказал, извини!

Я села в машину, открыла окно:

— Так что, мы едем или нет? Ты что, забыл, нам нужно строить дом для Леры, а по дороге заехать в церковь, если помнишь, у нас нет священника, и некому отпевать твоего брата.

Маленькая уютная церковь парила над обрывом, будто вынесенная на берег гигантской волной. От самых ворот ее веяло покоем. Редкие посетители крестились по дорожкам, тихо молились в храме. У иконы Девы Марии батюшка долго выслушивал прихожанку, потом миролюбиво и настойчиво ей что-то объяснял. Женщина поклонилась, поцеловала батюшке руку и пошла ставить свечку. Антон двинулся прямо на батюшку и вдруг остановился в нерешительности.

— Вижу, за утешением вы здесь, — промолвил старец.

— Беда у нас, батюшка, — начал Антон, — умер брат, а отпеть его некому.

— Некрещеный или руки на себя наложил?

— Некрещеный, — выдохнул Антон.

— Были в других храмах?

— Были.

— Не берутся, — утвердительно произнес старец.

— Что нам делать, посоветуйте, — в голосе Антона послышалась мольба.

— Отпевать, — просто ответил батюшка.

— Вы нам поможете?

— Грех не помочь, но грех и отпеть. Мать уже обвинили?

— Да, — выдавил Антон, — Грех на ней.

— Сколько лет усопшему?

— Тридцать.

— Юноша совсем, — покачал головой батюшка, — Не печальтесь, грех матери приму на себя. Когда погребенье?

— Завтра, — в глазах Антона блеснули слезы.

— Вы мне записочку напишите, а в ней укажите время и место.

— Как благодарить вас, батюшка?

— За это благодарности не приму.

Антон достал бумажку, начал заполнять. Батюшка тем временем обратился ко мне:

— В семье еще есть некрещеные?

— По-моему, дочь усопшего.

— Сколько лет?

— Пять.

— Нужно окрестить.

— Я передам матери.

— Передайте, пусть не повторяет ошибок свекрови.

Панихида состоялась в большом светлом зале. Батюшка сопроводил процессию на кладбище, где и отпел некрещеного Сашку, прежде чем тот навсегда покинул наш бренный мир, с его суматохой и вечной людской неприкаянностью.

До самых поминок все шло по накатанной: мрачные лица, хроническая суета вокруг вдовы и целый водоворот внимания к ее персоне. По дороге на кладбище Лера нашла себе группу поддержки и даже устроила образцовую истерику с кошачьим воем и топаньем ножкой. В тот момент она напоминала капризное дитя, готовое пасть оземь в каком-то бесноватом пароксизме. Мужчины молча расступились, одна из женщин схватилась за сердце, а медсестра, сопровождавшая процессию, ловко сунула таблетку в рот припадочной вдове.

Поминки состоялись на закате в просторном кафе рядом с Сашкиной бывшей работой. Лера тут же залезла в президиум, с одной стороны усадила свекровь, с другой пожелала видеть Антона, но тот покачал головой и убежал ко мне за стол. Следом за Антоном на места для бедных родственников сбежал и Дмитрий Иванович. Лера проводила их печальным взглядом, кого-то заметила, снова пришла в возбуждение и с криком «Маша, Машенька, ты посмотри какое горе!» пробежала по рядам и рухнула на грудь моей соседке по столу, приятной белокурой женщине. Встревоженную Леру тут же вернули на место, а Маша смущенно присела за стол.

— Давайте знакомиться, — предложила она, — Меня зовут Маша, я живу в вашем доме на шестом этаже. Алису с бабушкой встречаю каждый день, а вас последнее время не вижу…

— Доцент МГУ! — ахнула я, — Так вот кого я обучала языку?

— Большое вам спасибо, я наконец-то выучила времена.

— Ну что вы, — улыбнулась я, — ваши домашние работы — образец научного подхода!

Весь вечер народ произносил душевные слова, горевал по Сашке, ушедшему так рано, сочувствовал близким, взывал к мужеству и терпению. Как это часто бывает, к концу поминок ряды смешались, гости разбрелись по залу. Лера окончательно перекочевала за стол массажистов и тренеров, а к нам на галерку из центра перебралась весьма деловая особа в мохеровой шапке. Ее колючий взгляд и узкие губы, которые она неприятным образом поджимала всякий раз, глядя на Дмитрия Ивановича, не понравились мне до крайности. Я поднялась из-за стола и под каким-то незначительным предлогом вышла из зала.

В холле я натолкнулась на чету Беляковых.

— Вот, решили поразмяться, — улыбнулась Наташка.

Из дамской комнаты послышались крики и странные звуки. Дверь распахнулась, оттуда выпорхнула томная блондинка и замахала руками:

— Врача, скорей врача! Лера в обмороке!

— Девочки, гляньте, что с Лерой, — приказал Беляков, — я иду за врачом.

В уборной было дымно и душно. Среди окурков лежала зеленая Лера. Ее свита бестолково топталась на месте и суматошно галдела.

— Чего столпились? — гаркнула я, — отойдите на шаг, дайте ей воздуха!

Наташка набрала в стакан воды.

— Из-под крана! — возмутились визажно-массажные девы.

Наташка отодвинула барышень в сторону, обтерла Леру холодной водой.

На пороге возникла женщина в белом халате. Щелкнул чемоданчик, мы замерли в ожидании.

— Сколько она выпила? — спросила врач, манипулируя ампулами.

— Понятия не имею, — растерялась Наташка, — мы сидели далеко.

— Напилась ваша девушка! — объявила нам врач, — Больше ни грамма спиртного!

— Ой, — заволновались подружки массажистов, — Это все из-за таблеток! Она весь день принимала лекарства, а тут глотнула вина и потеряла сознание!

Я раздраженно вздохнула:

— Господи, ну откуда вы все знаете! — потом повернулась к врачу, — Пила она действительно много, а из таблеток получала только валерианку. Все лекарства у меня.

— А ей еще мама давала! — вступила дамочка с раскрашенным лицом.

— Что, прямо за столом? — удивилась врач.

— Да, Лера так разволновалась…

— Вы хоть знаете, что она принимала?

— Кажется, тазепам… а может, элениум…

— А может, и то и другое, — вмешалась блондинка с кукольной мордашкой.

Лера шевельнулась, разлепила глаза. Свита облегченно вздохнула.

— Спокойно поднимаем и медленно ведем на воздух, — скомандовала врач.

Лера, путаясь в ногах, поплыла к дверям, но и тут девицы умудрились создать толчею. Чудом не выронив Леру, они вывалились из сортира в переполненный холл. Весть о случившемся вмиг облетела кафе, и хмельную вдову встречали всем народом. Мы с Наташкой выскочили на улицу, и громко выдохнули на мороз все то, о чем стеснялись даже думать.

Когда мы вернулись в зал, вся свита вилась вокруг Леры. На столе возвышалась бутылка вина.

— Пить не давать! — рявкнула я.

Массажисты притихли и сгрудились, словно стая рыбок — прилипал.

— И чтобы никаких таблеток! — приказала Наталья и погрозила длинным пальцем.

К полуночи все стали расходиться. Машины загудели и одна за другой отъехали от стоянки. Во дворе остались только родственники да близкие друзья.

— Чего стоим? — спросила я Наташку.

— Да вот! — кивнула она, — Никак не простимся!

Я обернулась и увидела причину всей задержки: Беляков неподвижно стоял у дверей, на шее у него висела Лера. В свете ночных фонарей она являла собой чувственность и праведную скорбь. Беляков покорно гладил ее по плечу и мерно покачивался на ветру.

— Ждет, пока он свалится, — сквозь зубы процедила Наташка, — Сейчас доломает последние ребра.

Я посмотрела Наташке в глаза и узнала в них ту же кромешную боль.

«Бедная!», — подумала я, — «Ничего не поделаешь, надо терпеть». Минут пять Лера мяла бока Белякову, пока не прибыло такси. Беляков разжал Лерины руки, погладил ее по голове и нырнул в темноту.

— Северо-запад — крикнул он, — Кто на северо-запад?

Маша с мужем шагнули к машине.

Я повернулась к Антону:

— Садись к своим, а я доеду с ребятами.

— Нет, — неожиданно резко ответил Антон, — Ты поедешь со мной!

Я покачала головой:

— Зачем давиться? Я просто не влезу, там место только для тебя.

И словно в подтверждение моих слов, Элла Ильинична нетерпеливо махнула рукой.

— Ты едешь с нами! — упрямо повторил Антон, — сядешь ко мне на колени.

— Тоже мне выдумал! — буркнула Лера.

Антон посмотрел на нее как-то странно и не стал ничего отвечать.

Вернулись на Плющиху поздно ночью и обнаружили в дверях потрепанный листок. Антон открыл его, прочел и отдал мне.

«Хмельницкая Марта Назаровна скончалась двадцать второго октября. Похороны двадцать четвертого октября на сельском кладбище».

— Они умерли в один день, — ровным голосом произнесла я, — Какое сегодня число?

Антон посмотрел на часы:

— Уже двадцать пятое.

— Ее уже похоронили.

Еще два дня назад я была в Киеве, а в часе езды умирал самый близкий родной человек. Чем таким важным я была занята? Ну как же, тащила в Москву драгоценное Лерино тело, выслушивала ее притчи об идеальном браке, отжевывала плевки и маячила перед ее усталым взором. За столь важным занятием я не нашла времени заехать домой и получить эту страшную весть. Я добросовестно исполняла роль слушателя — статиста в театре одного актера, вернее, актрисы, которая в творческом угаре забыла остаться человеком. Одушевленный реквизит в паскудном спектакле — вот кем я была все эти дни. Я ублажала презиравшую меня вдову, а в это время бабушку хоронили чужие люди.

Передо мной проплыл бабушкин образ: ее синие глаза, русые волосы, собранные в косу, узловатые пальцы… Знакомый тихий голос произнес: «Вот как оно случилось, детонька… Осталась ты одна…».

* * *

Количество дел, которое свалилось на Антона, повергло в уныние даже Эдика. Всем Лериным машинам потребовался срочный ремонт, самой Лере все активы, принадлежавшие Сашке. Вдове заниматься всей этой ерундой было недосуг — дни напролет она скакала по ресторанам и саунам, из последних сил поправляя здоровье и вылизывая помятую шерстку. Неделями она не появлялась дома, милостиво скинув на нас содержание собственных чад. Антон занимался наследством, сражался с Беляковым за Сашкину собственность и менял колеса, чтобы Лере было на чем ездить по кабакам.

— Черт те что! — плевался он, вернувшись домой с очередного поручения, — Сашку только похоронили, а наша Лера уже пляшет.

— Как пляшет? Где? — удивилась я.

— Включает музыку и пляшет. Пока я подкачивал ей колесо, она включила радио и танцевала у машины.

— Чего ж не станцевать, — вздохнула я, — когда у человека настроение хорошее?

— Настроение? Да какое может быть настроение, когда твоего мужа только закопали!

На этот раз я не нашлась, что ответить, а просто села за стол и вывела на тетрадном листе:

Белое небо скрипит под ногами,

Звезды дрожат на соленой щеке…

К боли, растаявшей в зябкой руке

Хочется крепко прижаться губами.

— Это про твою бабушку? — спросила Алиса.

— Это про всех, кого больше нет.

Алиса обняла меня за шею, прижалась прохладной щекой:

— До чего мне их жалко!

— До боли, малыш… До боли…

Безумное чаепитие

Зима пришла тихо и незаметно. За окном закружили белесые мухи, воробьи, надутые на непогоду, расселись по ветвям молчаливым парадом протеста. Небо совсем потерялось в пушистых хлопьях, город потонул в сугробах. Замело еще одну страницу нашей жизни. Под снегом остались все беды и печали, начертанные на хрупком осеннем листке.

Работа в Альбатросе затянула с головой, и только по выходным мы забирали Алису и мчались на Рублевку. Проект, который мы предложили архитекторам, не был похож ни на один из возводимых вокруг. Все лучшее, подсмотренное нами за границей, вобрал в себя наш новый дом. Мы скрупулезно подбирали интерьер, придумывали новые детали, доводили их до совершенства, а на обратном пути заезжали в любимый испанский ресторан и за ужином обсуждали строительство.

Антон все чаще навещал родителей, я эти часы проводила с Алисой. У Денисовых почти не появлялась — слушать Леру и Эллу Ильиничну было невмоготу, да и они по мне не очень-то скучали. В одном мне крупно повезло: в ту пору, когда все их страстишки и самые низменные инстинкты вылезли наружу, источником вдохновения эти женщины избрали не меня, а Наташку Белякову. С утра и до вечера, позабыв про дела, они упражнялись в эпитетах. Доставалось на чай и самому Белякову. Похоже, у Леры на его счет были свои возвышенные планы, и досадная помеха в виде Наташки раздражала ее больше прочих. Вернувшись из недельного загула, Лера первым делом навещала мужнин офис, чтобы самолично проконтролировать душевное состояние Белякова. Раз в неделю она совершала тур по бывшим Сашкиным партнерам в надежде, что один из них клюнет, наконец, на хорошенькую общительную вдову.

— Скромнее надо быть! — посоветовал ей известный банкир, к которому Лера забрела в поисках утешенья, — В таких бриллиантах и с таким макияжем за помощью не ходят.

Огорченная Лера скинула побрякушки, смыла краски, залезла с ногами на диван и долго там о чем-то размышляла. На следующий день, исполненная планов, она явилась к Белякову, провела у него полчаса и с победным видом отправилась в новый загул. Весть о том, что Беляков после встречи с Лерой насмерть разругался с женой докатилась и до нас. Наташке пришлось долго объясняться с мужем, прежде чем мир в семье был восстановлен. На мой вопрос, что случилось, Наташка зло сощурила глаза:

— Эта женщина говорит страшные вещи. Держись от нее как можно дальше. После нее — выжженная земля! Кстати, она еще не знает, что мы помирились, и приглашает меня в ресторан. Хочет, видать покормить разведенную нищенку.

— Пойдешь?

— А как же! — глаза Наташки вспыхнули красным, — Пойду еще как!

Этот великий поход в ресторан стал впоследствии чем-то вроде анекдота, который мы с удовольствием пересказывали друг другу, давясь от смеха. Сама же Лера так ничего и не поняла и продолжала рассказывать об этом случае направо и налево.

А дело было так:.

Усевшись за стол, Наталья схватила меню, выбрала самые дорогие блюда и заказала их в несметном количестве. Вино, естественно, выбрала винтажное, омары и трюфеля — с фирменным соусом от шеф-повара. Когда настал черед десерта, Наташка заказала весь, но Лера вовремя дала отбой ошалевшему официанту.

Наталья выпятила нижнюю губу:

— Тебе жалко для меня десерта? Тогда я пойду обедать с другой подружкой. А ты накопишь денег, позвони, закусим снова.

С этими словами она грациозно выпорхнула из-за стола, оставив Леру покрывать немыслимый счет.

На следующий день Лера узнала о воссоединении четы Беляковых. Триумф был подпорчен, наживка сорвалась.

После провала в бизнес классе она вернулась к кабакам и баням, к пирушкам и веселым разночинцам, в животный мир инструкторов и кобелей.

Не удивительно, что свой очередной день рождения она решила отпраздновать именно в бане…

Музыка из динамиков гремела на всю мощь. Десяток мускулистых жеребцов с пивными кружками в руках уже пыхтели в ожидании банкета. Анька, местная официантка и Лерина ближайшая подружка, ловко таскала из буфета салатики и прочую нарезку. Народ потел и жаждал зрелищ. Задорно отплясав свой сольный номер на столе, Лера плюхнулась в самую гущу накаченных тел и потребовала вина.

С первых минут стало ясно — мы нарушаем стандартный ход событий: жеребцы тужились, рожая приличные анекдоты, глаза Антона становились все шире. Обалдевший, он сидел в сторонке и мусолил бокал. Я жалась рядом и натужно улыбалась. В разгар веселья Лера вдруг вскочила с места и, похватав вещички, выбежала вон.

— Что это с ней? — переглянулись самцы.

Пьяная Анька заморгала глазами.

— Ладно, уходим, — поднялся Антон, — Надо найти ее, пока не замерзла в сугробе.

В ответ я громко хмыкнула:

— С чего ты взял, что она побежала в сугроб? Расчет был на то, что ты кинешься следом.

— Пошли отсюда! Поищем ее по дороге.

— Не бойся, она уже в новой квартире, — вздохнула я, глядя как Антон натягивает свитер, — Ждет только тебя.

Просторная двушка на улице Конева принадлежала Сашке и в последнее время использовалась Лерой в интимных целях. После Сашкиной смерти Лера попыталась выселить туда убитых горем стариков, но тут вмешался Антон и предложил Лере пожить там самой. От переезда Лера отказалась, а вот квартиру прибрала к рукам и вместе с пьяной Анькой регулярно проводила там творческие вечера.

— По-моему, у Леры нынче планы. Домой она сегодня не вернется.

— Пойду, проверю, — промычал Антон, — а ты пока посиди у Алисы.

«Умеют же некоторые устраиваться!» — с досадой подумала я, — «Бросил меня в темном переулке, а сам побежал за хмельной потаскушкой».

С этими мыслями я заскочила к Оксанке и вкратце рассказала ей про Леру. Мы быстро выработали план и обо всем договорилась. Я тут же набрала Денисовых, попросила Антона.

— Ну, что, нашел свою Леру?

— Ты знаешь, дома ее нет. Мать в панике, гонит на поиски.

— Думаю, тебе понадобится помощь, — произнесла я заботливо, — Сейчас пришлю к тебе Василия, Оксанкиного мужа. Вдвоем отыщете быстрей.

Все вышло в точности, как я предполагала — Лера «нашлась» на веселой квартире. Сидела она тихо, трубку не снимала, ждала, видать, Антона. Но тот явился не один, а с красавцем-Василием, чем нарушил мечты и смутил все проекты. Кончилось тем, что довольные поисковики отправились по домам, а именинница — в холодную постель с перспективой удручающего одиночества и несмятых простыней.

When there is a «will», there is a «won't»…

Была суббота — день Рублевки. Погода стояла тихая, солнечная, настроение было весеннее. Я выглянула из окна и улыбнулась:

— Красота на дворе!

За спиной раздался голос Антона:

— Звонила мать, просила привезти продукты. Давай заедем к старикам, забросим сумки, а оттуда рванем на участок.

— А что, наша Лера в бегах? Или такая пошлость, как кормление детей, ей уже не по рангу?

— Ну что ты все время цепляешься? — разозлился Антон, — Мне наплевать, что там думает Лера. Родители просят, при чем тут она?

— Ох, неспроста у них кончились продукты! — вздохнула я, — Сердцем чую…

Час спустя, навьюченные, словно два верблюда, мы вывалились из лифта. Антон открыл дверь своим ключом, подхватил сумки, понес их на кухню.

— Привет, отец! Что пишут в газетах?

— Пишут, что тебе дали Государственную премию, — рассмеялся Дмитрий Иванович, — Здравствуй, Ника!

— Где молодежь? — спросил Антон, — У Ники для Женьки какой-то презент.

— Сидят за компьютером, — вздохнул дед.

Я вынула из пакета две яркие книжки, одну отложила Алисе, вторую сунула под мышку.

— Книжка — дело хорошее, — обрадовался дед, — Не то, что компьютер.

Квартира казалась пустой, двери плотно прикрыты, и только из Лериной комнаты доносился обиженный голос:

— Как же так? Сколько можно! Ты же обещала, что Антон женится на мне. Всем хорошо, и деньги в доме.

В ответ раздался хриплый голос Лериной свекрови:

— А куда мы денем Веронику?

— Пускай идет, откуда пришла. Свое дело она уже сделала — Антона увела, теперь пусть возвращается к своему наркоману.

— Поздравляю вас, девушка! — прошептала я сквозь зубы, — теперь вы стали полноценной стервой.

Элла Ильинична прислушалась и громко позвала:

— Антоша, ты?

Я прыгнула в детскую, прикрыла дверь.

Не дождавшись ответа, Элла Ильинична вышла из комнаты, прошаркала на кухню.

— Кушать будешь, сынок? Лерочка приготовила такое мясо!

«Ну, хватит!» — решила я и сунула подарок Женьке в руки.

— Что за девка, наша Лера! Хозяйственная, красавица, а какая мать! — Элла Ильинична гремела посудой, не замечая, моего появления, — Достанется ведь кому-то! Смотри, сынок, не упусти!

— Мама, что ты такое несешь! — прошептал Антон, дико глядя на мать.

Элла Ильинична обернулась, увидела меня и замолчала… но только для того, чтобы набрать побольше воздуха.

— Вот тебе мое материнское заклятье, — заорала она в лицо Антону, — С этого дня Лерины дети — твои дети, а Лера тебе отныне…, - она снова открыла рот, но тут посмотрела на мужа и осеклась.

Я схватилась за голову.

— Только не надо сцен! Тебе они не помогут! — прошипела она с глухой злобой.

Антон махнул рукой и вышел с кухни. Дмитрий Иванович в сердцах швырнул газету:

— Что ты несешь? Твоя Лера совсем уже чокнулась?

— Я покажу тебе, чокнулась! — взревела Элла Ильинична.

Она сбросила тапок, подняла его с пола и, размахнувшись, ударила Дмитрия Ивановича по голове… потом еще раз… и еще… Белые клочья волос взлетели на воздух, рассыпались по сторонам. Ступор сковал мое тело, в горле разом пересохло, виски сдавило тупыми клешнями и на какой-то миг я выпала из реальности. Намахавшись вволю, Элла Ильинична бросила тапок, сунула в него босую ногу и, отдуваясь, вышла с кухни.

— Мне, кажется, пора, — прошелестела я мертвыми губами.

В прихожей было пусто, из детской слышались возня и шум компьютерной игры. Дверь Лериной комнаты скрипнула и приоткрылась. Послышался голос Антона:

— … хорошо, заплачу. Я обещал заботиться о Женьке. Что-то еще?

— Женись на мне! — проворковала Лера.

Мир пошатнулся и упал, едкая горечь застила глаза.

— Катитесь вы к черту! — рявкнула я и выскочила из квартиры.

С этого дня я наотрез отказалась бывать у Денисовых, переступать порог, за которым безумие перешло все границы. Антон почувствовал, что дело дрянь, что пропасть, разверстая милостью Леры, вот-вот уничтожит остатки тепла. Без лишних слов он подал на развод и, выстояв восемь судебных процессов, стал, наконец, холостяком.

— Выйдешь за меня? — спросил он, хитро улыбаясь.

— И не подумаю! — фыркнула я.

Антон опустился на колено, лилия в его руке сделала элегантный поклон, и комната наполнилась ароматом блаженства.

Я равнодушно пожала плечами:

— Все это так неожиданно… Мне нужно подумать…

— Десяти минут хватит? — осведомился Антон, — Кстати, когда ты разводишься?

— Вопрос интересный и очень уместный. Не думаешь, что стоило начать с него?

— Начинаю с него.

Я вынула лилию из рук Антона.

— Придется задать его Митьке.

— Думаешь, он даст тебе развод?

— Он — не Амина, кровь пить не будет.

Митька выслушал молча и тяжело вздохнул:

— Давай обсудим, только не по телефону.

— А что нам обсуждать? — задала я резонный вопрос, — У тебя есть условия?

— Нет, квартиру я делить не буду, ребенка тоже. Хочу поговорить о нас.

— О нас с тобой?

— О нас с тобой, о том, как я мечтал о счастливой и крепкой семье, как из последних сил пытался заработать, построить дом и обеспечить вас с Алисой. Я был готов на все, чтобы ты была счастлива, — добавил он грустно.

— Ты готов был на все ради дозы. Ты все разрушил. Почему?

«Почему?» Этот вопрос не давал мне покоя. Я пыталась понять, как такое случилось, как мог хороший и разумный человек за считанные дни превратиться в скотину, уничтожить свой дух. Что за подмена гнездится в его больной голове, что движет им, когда, послав к черту собственную жизнь, он рушит остальные? Мой организм таблетки отторгал, алкоголь выводил без остатка, радость черпал из других источников. Вполне возможно, я знаю не все… На что-то ведь Митька меня променял! И меня, и Алису, и весь наш мир, сотканный с любовью. Может, есть что-то более ценное, чем жизнь, семья, жена и дети. Что-то более емкое, чем радость материнства. Что это за сила? В чем ее смысл? Нажраться грибов и нагишом скакать в пустыне? Выть на звезды в пьяном угаре, обкуриться и ползать по рельсам? На все это способен трезвый, достаточно раскрепощенный человек, готовый к эксперименту. Тогда что? Что такого дает эта дурь, за которую Митька готов сложить голову? Эксперимент — слово засело в моей голове, зацепилось там за извилину и начало самостоятельно блуждать по мозговым центрам. Выныривая то там, то здесь, оно возвращало меня к идее, к собственному глобальному смыслу, пока окончательно не устаканилось в навязчивом ракурсе и не повисло на кончике пера глазастым наглым насекомым.

— Встречаемся у «Альбатроса». Я на серебряной Хонде. В офис не заходи. Нечего там светиться.

— Ладно, буду искать твою Хонду, — покорно ответил Митька.

Мы встретились на следующий день.

— Да, ничего себе машинка! — Митька заглянул в салон, подергал кулису, — Коробка-автомат?

Я утвердительно кивнула.

— Я тоже куплю себе новую тачку, — похвастался он, — Как только встану на ноги, возьму внедорожник.

— А что тебе мешает встать на ноги?

— Я уже говорил… Меня преследуют все те же типы, никак не оставят в покое, — тут он скатился на излюбленный бред о резидентах и шпионах.

Я прервала его довольно быстро:

— А чем ты долбишься?

Он кисло усмехнулся:

— Тебе-то что? Хочешь попробовать?

— Допустим.

— С чего это вдруг?

— Интересно, что люди в этом находят.

— Могу помочь, — оживился Митька.

— С одним условием: ни капли химии и никакого привыкания!

— Деньги есть?

— Есть.

— Тогда поехали!

На Лубянке Митька дал знак остановиться. Он вышел из машины, нырнул в переход, а минут через десять возник на поверхности, явно окрыленный.

— Есть! — сказал он коротко, — Куда поедем?

— Антон с утра в командировке, поехали ко мне. Ты уверен, что эта дрянь безопасна?

— Гарантирую! Она действует на подкорку.

— Да плевать мне, на что она действует, я просто хочу пройти этот путь до конца, чтобы самой все понять.

Всю дорогу довольный Митька давал мне советы, описывал возможные реакции, я молча вела машину и старалась ни о чем не думать.

— Сколько принимают в первый раз? — спросила я, когда мы поднялись в квартиру.

Митька достал из кармана таблетку:

— Тебе хватит одной.

Я разломила ее пополам:

— Думаю, хватит и этого.

— Как скажешь, — согласился покладистый Митька. — Как только проглотишь, немедленно ложись.

— Что, можно упасть?

— Да нет, просто, может слегка повести.

Я решительно разломила половинку еще на две части, одну из них сунула в рот и запила водой.

— Да что ты собираешься поймать с такой дозы… — начал было Митька.

— Не твое дело! — отрезала я и опустилась на диван.

Перед глазами поплыло.

— Это нормально, — обнадежил Митька, — Скоро пройдет.

Но мне стало только хуже: муть подкатила к самому горлу, и любое движение вызывало тошноту.

— Я же сказал, ложись! — напомнил Митька и улегся в кресло.

Я легла на живот и пролежала так целую вечность. Наконец, эпицентр миновал. Тошнота обрывками сошла на нет.

— Когда начнется пресловутый кайф?

— Должен был давно начаться, — удивился Митька.

Я подняла голову — полпятого — прошло три часа. Я осторожно поднялась с дивана. Реальность еще немного поплавала и обрела устойчивые формы. Туман попятился и робко отступил.

— Ради трех часов блевательного рефлекса, мути в глазах и сомнительного желания потрепать языком ты посылаешь к черту собственную жизнь? — во мне поднималось презрение.

— Второй раз будет лучше, — начал оправдываться Митька.

— Второго раза не будет! Спасибо тебе за цинизм, с которым протащил меня сквозь все это дерьмо, за первоначальную дозу… по-моему, она для полноценных наркоманов. Ты не подумал, что я у Алисы одна?

— Ты же сама попросила! — возмутился Митька.

— А ты и рад стараться! Вместо того, чтобы отговорить, советовал, как лучше догоняться!

Митька обиженно поджал губу.

— Слушай, ступай домой! — попросила я, — Что-то тошно мне и паршиво.

— Паршиво — это отходняк.

— Паршиво оттого, что я сотворила в память о нашем с тобой общем прошлом… которое давно пора похоронить!

Я вытолкала Митьку за дверь и бросила одежду в стирку.

В тот же день позвонила Наталья:

— Привет! Что там у вас происходит?

— Что значит, происходит?

— Ты в курсе, что Лера лазит по вашему участку и командует строительством. Мы все тут в шоке…

— Лазит, по моему участку?

— Она уже замучила вашего прораба! Тот отбивается как может.

— А что ей нужно от прораба?

— Она сует ему паспорт с фамилией Денисова и говорит, что Антон строит дом для нее.

— Ей своего участка мало?

— Она свой участок давно продала, — удивилась Наташка, — Ты что, не знала?

— Не знала! Спасибо за звонок. Теперь начнем действовать.

— Не тяни, — посоветовала Наталья, — а то некоторые уже считают ее женой Антона.

— Вот сучка! — не выдержала я.

— А я предупреждала! Все, пока! — и Наталья повесила трубку.

Ну и дела! Не успела я отдышаться от одной гидры, как на ее месте возникла другая. Что-то с нашим Антоном не так, раз к нему липнут такие дрянные бабенки. Его веселый нрав всегда давал повод для сплетен. Его манера вести себя свободно, бойко клеить девиц и заигрывать с юбками всех возможных покроев, не оставляла сомнений — перед вами вольный стрелок. Поначалу меня пугал кобель, сидящий у него внутри, но в скором времени я поняла, что кобелиной морде вольготно живется с ревнивой подружкой: у бедняжки не остается времени на себя, а значит, можно не бояться таких же как он кобелей. С тех пор я плюнула на выходки Антона и стала просто радоваться жизни. В конце концов ему наскучило подкатывать ко всем подряд. «Деловые» звонки в наш дом постепенно затихли, а девицы и развеселые тетки, обнаружив, что без зрителя в моем лице у Казановы дело не идет, пропали без следа. Самые настырные еще мели хвостами, но и они растворились во мгле. Все рекорды долгожительства била Лера. Далеко перешагнув отряд «тупых», она отказывалась признавать поражение, а уверенность, что мамаша словно трехлетнего малыша отведет Антона под венец, придавала ее идеям маниакальную устойчивость.

Борьба с Лерой на ее территории означала неминуемый крах. Ее власть над свекровью не имела границ, поэтому выяснять отношения в своем нынешнем статусе я не спешила. Своего выхода я ждала долго: не торопясь оформила развод и, только подав заявление в ЗАГС, решилась на ответный ход.

— Ты рассказал родителям про свадьбу?

— Нет, не успел, — ответил Антон, налегая на борщ.

— Я думаю, пора им сообщить.

— Я позвоню.

— На этот раз придется к ним заехать.

— Тогда поехали! — лицо Антона расплылось в улыбке, — Но только день свадьбы отметим вдвоем.

— Это как? — удивилась я, — Гостей прогоним?

— Зачем прогоним? — Антон доел борщ и плотоядно покосился на кастрюлю, — Просто вдвоем посидим в ресторане.

— Не вдвоем, а со свидетелями, — уточнила я.

— Поражаюсь вашим отношениям! Родная сестра отставного супруга — и свидетель на свадьбе…

— Я с Митькой развелась, а не с его семьей, — я еще раз наполнила тарелку, — Кстати, семья просит Тошку, чтобы Митька не очень скучал.

— Ну и отдай! — отозвался Антон.

— Скажу Алисе, что Тошка уехала в командировку.

Антон сунул в рот головку чеснока и задумчиво произнес:

— Боюсь, эта парочка: Тошка и Митька, окончательно доконает стариков…

В тот же вечер, сгибаясь под тяжестью сумок, мы завалились к Денисовым в дом. Лера встречать нас не вышла — готовилась к очередной гулянке, пыталась придать вешний вид слегка подпитому лицу.

На этот раз я вошла без доклада.

— Привет! — небрежно бросила Лера.

— Привет. Куда собираешься?

— В ресторан, — произнесла она гордо, — Сегодня ужинаю с одним состоятельным бизнесменом.

Она подвела левый глаз, откинулась на спинку стула, любуясь отражением:

— Меня постоянно куда-то зовут. Последнее время мне просто не дают прохода. Мужчины чувствуют мой темперамент.

— Ты с мужиками-то полегче! — предупредила я заботливо, — Была у меня приятельница, тоже страстная натура, так вот у нее от этой самой страсти все время случался облом. Так и скакала с аборта на аборт.

— Да брось ты! — выпалила Лера, — Я уже вставила спираль!

— Ну, ты даешь!

Лера мгновенно спохватилась:

— Дело вовсе не в сексе. Я, между прочим, все еще храню верность Саше. Просто врач говорит, это вредно для здоровья.

— Что вредно? Верность хранить? — я тут же вспомнила мускулистых самцов, лапавших ее в бане и многодневные загулы, из которых она возвращалась, едва волоча ноги.

— Вредно ходить без спирали.

— Никогда б не подумала! — Лерина находчивость уже вызывала восторг, — Все говорят, что спираль — инородное тело.

— У меня так устроен организм, — улыбнулась Лера, сознавая свою исключительность, — Мне со спиралькой будет лучше.

— Ну, если лучше, тогда конечно… Вообще-то я пришла по другому поводу, — я выдержала паузу по всем законам жанра, — Мы с Антоном подали заявление. Хотим пригласить тебя на свадьбу.

Лера дернулась, тряхнула головой и приняла вид устрицы, сдающей сопромат.

— Что? Что с тобой? Тебе нехорошо? — спросила я участливым тоном.

Лера нервно хрюкнула, еще раз дернулась.

«Кажись, дошло!» — догадалась я.

Сошествие мысли в Лерину голову выглядело непривычно.

Лера шумно вдохнула, открыла рот, захлопала глазами. Я наклонилась над ней с видом врача.

— Что ты сказала? Плохо слышно!

— Мама знает? — просипела больная.

— Тебя я решила порадовать первой.

Я празднично улыбнулась и выпорхнула из комнаты, оставив Леру в состоянии кактуса, получившего солнечный удар в цветущих садах Антарктиды.

На кухне болтливый Антон уже вовсю сливал информацию синей от тоски Элле Ильиничне. Дмитрий Иванович лепил котлеты и, кажется, впервые радовался жизни.

Ценитель страстных натур, водивший Леру в ресторан, объявился на той же неделе.

Паша на раздолбанном Мерседесе был «серьезным бизнесменом», образцом учтивости и лоска. Внешне он чем-то напоминал Антона, однако, манеры имел скользкие и походил, скорее, на плющ, обвивший Леру неземным обожанием. Его преданный взгляд, готовность ловить каждый вздох, а еще усердие, с которым он вился вокруг Леры, вызывало опасение, что в скором времени он не позволит ей самостоятельно справлять нужду. На свадьбу Пашу не позвали, поэтому он сделал попытку протиснуться с тыла и на семейном совете представить проект по утилизации Сашкиных денег.

Знакомство состоялось на «веселой» квартире, где Лера и устроила совет. За стол переговоров меня не позвали, поэтому я достала книжку и засела на диван.

В тот вечер Паша был красноречив, а Лера с видом триумфатора кивала головой и методично вставляла «У нас так принято» и «У нас так не принято», в зависимости от контекста. У кого, у нас — не уточнялось, но звучало емко и сулило принадлежность к высшей касте, верховным жрецом которой она себя и назначила.

Стуча копытом, Паша отвечал:

— Конечно, я не член семьи, но все-таки считаю …

— А чей семьи? — не выдержала я, — И кто это решает?

Презренье стало мне ответом.

Члены и нечлены еще посовещались и разбежались кто куда.

— Полный идиот! — констатировал Антон, едва мы вышли за порог, — А про бизнес читал только в книжках.

— Ну, и сказал бы ему!

— А зачем?

— Как зачем? Чтобы не строил из себя бизнесмена.

— Это Лерин мужик — пускай сама с ним разбирается.

— Мужик-то он Лерин, — рассмеялась я, — а членом хочет стать твоей семьи.

— Моя семья сейчас со мной и в прочих членах не нуждается, — внятно ответил Антон, — А то, что осталось от Сашки — уже не семья.

— А как же мы построим дом для Леры и для мамы? — процитировала я гаденьким голоском, — Как будем жить одной большой семьей?

— С кем, с этой потаскухой? — скривился Антон.

— А как же материнское заклятие?

— Это не заклятие, это ***ец! — холодно и емко заметил Антон.

Я подошла к машине, но садиться не стала — захотелось покончить со всеми вопросами сразу.

— Кажется, дом на Рублевке придется продать.

— Продать? — удивился Антон, — Почему?

— У меня такое чувство, что его облапали. Мне в нем противно находиться.

— Что, так серьезно?

— Более чем. Подумай: тебя на Рублевке уже ничто не держит. Сашкин участок Лера продала, а наш окончательно изгадила.

— Эх, Сашка! — горько вздохнул Антон.

Я взяла его за руку:

— Держись, старик, не раскисай! Все у нас впереди. Я рожу тебе Сашку.

— Обещаешь?

— Клянусь!

К свадьбе готовились основательно — целых три дня. За это время Антон заказал столик в симпатичном ресторане с космическими ценами, купил мне белый костюм от одного из самых голубых французов и кольцо с «Маркизом» на безымянный палец.

После Загса отправились в ресторан-аквариум, где выпили хорошего вина и в отсутствие Леры позволили себе роскошь быть самими собой.

Алина и Николай вели себя непринужденно, много шутили, с удовольствием пробовали мудреные сорта рыб и веселили нас рассказами о собственной свадьбе.

С Алиной мне было легко и спокойно. Общаясь с ней, я чувствовала себя в безопасности. В отличие от Леры, она предпочитала козни не внутри семьи, а исключительно в ее защиту. Мы говорили на разные темы, делились мыслями и переживаниями. В тяжелые дни нашего с Митькой разрыва она стойко держала нейтралитет, не позволяла родителям раскиснуть, впасть в крайность и, заблудившись в упреках, потерять здравомыслие. Ко мне она относилась ровно, без злобы и высокомерия, резких суждений не позволяла, старалась судить объективно. Ее поддержка помогла мне пережить тяжелые минуты раскаяния и периоды отчужденности, страх навсегда потерять единственную в жизни и такую долгожданную семью.

Вечер прошел беззаботно и весело: мы вдоволь наелись рыбы, активно прошлись по десерту, а после ужина поехали домой петь песни нашей бурной комсомольской юности.

На следующий день состоялось классическое застолье с салатами и тостами, традиционными Лериными колкостями и ядовитыми усмешками.

Глянув на мой обручальный «Маркиз», Лера прищурилась и повела плечами:

— А мы с Пашей ездили в Турцию, и нас признали лучшей парой побережья.

— А мы едем в Мексику, — ответила я скромно, — Антон везет меня в свадебное путешествие.

Лера хлебнула вина, скривила рот:

— Господи, да кому нужна эта Мексика! Вот в Турции есть, на что посмотреть!

— Это точно, — шепнула я на ухо Антону, — Турки большие мастера это показывать.

Морская кадриль с обезьяной

Отель «Камино Реаль», краса и гордость Акапулько, стекал по склону Мексиканского залива, повторяя рельеф местности. Каждая из трех комнат нашего номера занимала свой уровень и выходила на длинную тенистую террасу. Ветви деревьев создавали подобие шатра, птицы, населявшие кущи, оглашали сад чудными голосами.

В этой анфиладе комнат, залитой мягким рассеянным светом, я осознала, где гнездятся музы.

Первые дни, словно пара тюленей, выброшенных на берег, мы сонно взирали на мир. После обеда, прибитые солнцем, отползали немного вздремнуть, просыпались в три часа ночи и начинали ждать открытия кухни. На рассвете валились на пляж и с трудом высиживали там до полудня, обедали в местном ресторане и, разморенные, возвращались в номер. Просыпались глубокой ночью, ошалело смотрели на часы, потом друг на друга, понимая, что снова проспали все на свете, а к утру начинали терзать кухню мечтами о завтраке. Лишь на третьи сутки нам удалось войти в местный ритм дня и ночи. Мы не только проснулись в положенный час, но и наладили режим питания.

Успех придал нам сил. Еще до ночи мы отыскали агентство, арендовали там автомобиль, покатались по городу и ровно в десять завалились спать.

С первыми мексиканскими петухами мы отправились в горы.

И серебро, порой — молчанье…

Затерянный в горной гряде городок под названием Таско встретил нас тихо и по-домашнему сонно. С трудом верилось, что перед нами город — мечта, ювелирный рай, где все местное население занято производством художественных изделий, посуды и украшений из серебра.

Мы основательно прошлись по местным храмам, с их ясноликими фресками, посетили загадочный собор, пол в котором был выложен так, что казался подвижным, облазили рудники двухсотлетней давности, насладились видом шахт и вагонеток.

Центр города показался нам одной бесконечной витриной. На всех прилавках лоснились кубки, кинжалы, гигантские блюда. Редчайшей красоты подсвечники и статуэтки сверкали в солнечных лучах, играли бликами и уводили в мир пещер и горных королей. При виде несметных сокровищ мы ощутили коммерческий зуд и неодолимую тягу к роскоши. Азарт накрыл нас с головой и, не успев опомниться, мы до верху наполнили багажник. Грудь тут же расперло, щеки надулись, плечи расправились, появился апломб и другие симптомы растления.

— Да здравствует фамильное серебро! — крикнула я, поднимая над головой массивный кубок.

Антон кивнул и бережно погладил ножи по ацтекским рукояткам.

— На Новой Риге будет красивая кухня, — улыбнулась я мечтательно.

— Ты мне это брось! — пригрозил Антон, — У нас уже есть красивая кухня на Новой Рублевке…

В полночь шоры спадают, и эльфы садятся на ресницы.

Не бойся темноты!

Весь следующий день мы колесили по югу Мексики, заглядывали в каньоны, любовались пейзажами, покуда окончательно не потерялись где-то на краю пустыни.

Дело шло к ночи, и следовало срочно разобраться с картой, чтобы до темноты вернуться на дорогу. Стволы могучих кактусов обступили нас со всех сторон, их серые тени расползлись по ржавой закатной земле.

Я царапала карту ногтем, пытаясь определить наше местоположение:

— Мы едем на солнце, а это неправильно, нам нужен юг.

— Дорога выведет нас к трассе, — настойчиво твердил Антон.

— Это ты давно в России не был! — хмыкнула я.

— Похоже, здесь мы уже проезжали, — Антон озадаченно смотрел на пригорок, где исполинские кактусы выстроились наподобие «Стоунхенджа».

— Говорю тебе, мы ездим кругами!

— Надо выбираться, — вздохнул Антон и развернул машину, — Где там юг, говоришь?

Теперь солнце светило справа, и тени от кактусов падали прямо на нас. Мы въехали в расщелину меж скал и тут же оказались в глубокой тени. Нас накрыло так быстро, что мы не успели включить ближний свет. Мгла навалилась, густая и вязкая. Антон щелкнул выключателем, и в свете фар зазмеилась дорожка. Скалы нависли, словно грозные стражи, готовые схлестнуться и раздавить нас как скорлупку. Машина заурчала и поплыла вперед, подрагивая на ухабах. Из темноты нас обступали валуны, похожие на тварей из другого измерения. Воздух сделался плотным, будто все тени каньона слетелись в единый гигантский клубок. Мы вдохнули поглубже и нырнули в тоннель, за которым, казалось, кончается мирозданье. Несколько долгих секунд мы висели в пучине забвенья, потом скалы разъехались, мрак расступился, и мы выкатились на поверхность земли. Картина по ту сторону каньона заставила Антона выжать тормоз.

Солнце, сходившее за горизонт, последним лучом зацепилось за верхушки кактусов, и те, словно свечи, зажглись в темноте. Полыхнули отвесные скалы, зарделись расщелины, запылали кусты. Темная птица поднялась из-за холма и могучим крылом рассекла небосвод. Вслед за солнцем она опустилась во тьму, уводя за собой ускользающий день.

— Ну, где же камера! — Антон нервно шарил рукой по сиденью.

Я покачала головой:

— Не дергайся — не снимешь!

— Это еще почему?

— Через объектив все по-другому. А главное: начнешь снимать и ни за что не станешь частью этого заката.

Антон прищурился и хитро улыбнулся:

— Тогда я камеру отдам тебе!

Как только пустыня погасла, вдали за холмом взорвались огни. Подушка света повисла над трассой. Мы завели машину и легли на курс, и пустыня безмолвно уставилась нам вслед.

Еще несколько дней мы плескались в заливе, а потом переехали в Мехико, под ясны очи персонального гида по имени Мигель. Мигель оказался смышленым парнишкой, типичным потомком Эрнандо Кортеса. Он усердно водил нас по городу, воспевал историю края, а я стрекотала без умолку, традиционно исполняя перевод. На третий день наших странствий, я обнаружила, что Антон и Мигель увлеченно беседует.

— Оказывается, мы ленимся! — возмутилась я, — Оказывается мы умеем говорить по-английски!

Антон состроил виноватое лицо:

— На эту тему говорить умеют все.

Я вскинула брови.

— Да нет, ты не так поняла — мы говорили о текилле. Мигель учил меня, как правильно ее употреблять.

— С огромной пользой ты проводишь время! — хмыкнула я.

— Даже не сомневайся!

С этими словами Антон затащил меня в бар, усадил за стойку и заказал Маргариту со льдом. Пока я пила коктейль, он сидел рядом и молча ждал реакции.

— Что-то не так? — спросила я.

— Вкусно?

— Вкусно.

— Хочешь еще?

— Давай!

Антон заказал еще одну Маргариту и придвинулся ближе. Когда со вторым коктейлем было покончено, Антон разочарованно вздохнул:

— А Мигель обещал, что уже после первой Маргариты женщина бросится к тебе на шею.

— Передай своему Мигелю, что русская женщина с текиллы кидается только на мексиканцев. А со мной вообще история темная — я пьянею только с пива, которое не пью.

— Вот это облом! — протянул Антон, — Ничего-то эти мексиканцы не понимают в собственном самогоне!

На следующий день Мигель отвез нас к пирамидам. Под хмуры очи Кетцалькоатлей мы прошагали дорогой смерти и совершили великий подъем на пирамиду Солнца.

К последней ступени мои плечи превратились в жаровню, а лицо — в маску ритуальной жертвы. Где-то внизу пыхтел Антон, демонстрируя слабость сердечной мышцы. Несколько туристов уже лежало и сидело на священном пятачке. Некоторые умудрились впасть в транс. Я опустилась на камни, замерла в ожидании… Увы, блаженство не спешило сходить на меня в этом благороднейшем из мест. Я жмурилась и напрягала слух, но так и не смогла расслышать зова древних. Солнце нещадно пекло голову, не стимулируя в ней ничего, кроме мыслей об ударе. Я поняла — не суждено мне просочиться за предел. Вокруг сопели просветленные туристы, внизу копошились цветные букашки, карабкались и расползались по окрест. Расплавленный солнцем пейзаж парил в воздухе: чахлые деревца, унылая дорога смерти да пирамида Луны на фоне выжженного неба.

Тугой порыв ветра, взявшийся ниоткуда, ударил меня по лицу. Я снова прикрыла глаза, прислушалась: тотальное безмолвие, только запах пыли да стук крови в ушах, падение в бездонный акустический колодец … и вдруг из темноты из самих недр послышался протяжный ровный гул, взмывая и множась, он прошел пирамиду насквозь и быстро улетучился в зенит. В плену его вибраций я потеряла ощущение собственного веса. Мир вспыхнул мириадами крупиц. Никаких контуров — только мерцание и нега. Одна за другой полопались клеточки, и тело наполнилось пульсирующей радостью, мягкой и теплой. «Экстаз на атомарном уровне» — поняла я, когда воспарив над землей, обнаружила, что мир рассыпался на свет и краски, имени которым нет в языке людском. По обе стороны от меня оторвались от земли и воспарили два существа: девочка и мальчик, такие же пронзительные и лучистые, как сама жизнь.

— Посмотрите, как прекрасен мир! — выдохнула я сноп искр, и они закивали в ответ.

На пирамиду десантировались шумные японцы. Защелкали камеры, задвигались объективы и картина рухнула оземь. Я тряхнула головой, сбрасывая с век остатки неги.

— Пора идти, — сказал Антон, — Ты жутко обгорела.

С грацией скарабеев мы спустились к подножью и укрылись под сводами сувенирной лавки. От меня уже вовсю валил пар.

При нашем появлении прилавки оживились:

— Взгляните на обсидиан! — предложил сухонький древний индеец.

Я замахала Мигелю:

— Спасайте, ничего не смыслю в поделочных камнях!

Мигель подскочил к витрине, с готовностью застрекотал:

— Обсидиан — это материал, который в принципе не поддается обработке. То, что индейцы научились делать из него виртуозные фигурки — загадка всей цивилизации ацтеков. Перед вами золотистый обсидиан в виде обезьяньей головы. На самом деле — это священная чаша, испив из которой, вы зачнете дитя.

Я удивилась:

— Ацтеки страдали бесплодием?

— Да, на закате цивилизации проблема стояла особенно остро. Так что, если хотите ребенка, берите чашу, а не хотите, все равно покупайте — ваш муж, хлебнув из нее, будет всю ночь гоняться за вами вокруг ложа.

— Знаете, Мигель, мой муж и без чаши не дает мне заснуть.

Мигель с восхищением посмотрел на Антона, который увлеченно торговался с продавщицей, потом поговорил с худосочным индейцем и снова вернулся ко мне:

— Хосе говорит, эта чаша должна принадлежать вам. Так звезды встали.

Я громко рассмеялась:

— Ой мне, Кастанеды!

Индеец подмигнул подслеповатым глазом и расплылся в однозубой улыбке.

— Сколько вина в нее можно залить? — я с трудом подняла небольшой с виду сосуд.

— Литр — полтора… мы не измеряли, — Мигель отступил на шаг, прикидывая объем.

— Все нужно выпить за раз?

— Думаю, допивать не обязательно.

— Чего там можно не допивать? — довольный Антон появился с коробкой в руках.

— Вот, спаивают меня мексиканские товарищи, говорят, это чаша зачатия.

— Зачатия, говоришь? — Антон с интересом оглядел обезьяну, — Судя по объему, у ацтеков были проблемы с потенцией.

— Говорят, с бесплодием.

— Эту теорию явно придумали мужики, чтобы запудрить вам мозги. Почем отдаешь, отец?

И Антон принял позу испанского конкистадора.

На местной парковке нас обступили индейцы в национальных костюмах, то есть, местами одетые. Они трясли маракасами, били в бубны, воспроизводя саундтрек к фильмам про Гойко Митича. Поддавшись низменным инстинктам, я ощутила ритмический зуд и жажду свежих скальпов. Самый плечистый из индейцев протянул мне маракасы.

Антон скептически поморщился:

— Ну, и во сколько мне обойдется выступление жены?

— Посетите их ресторан, а за это Ники бесплатно сыграет квартет, — ответил Мигель и равнодушно отошел в сторонку, но я-то знала, что гиды накрепко повязаны процентом со всеми лавками и питейными заведениями своего маршрута.

— Давайте сделаем так: я поиграю в индейцев, а вы, Мигель, пообедаете с нами.

— Спасибо, — ответил Мигель, — почту за честь.

Десять минут я бесплатно била в барабан и трясла маракасами, а наигравшись, заказала себе бифштекс с кровью.

— Мне кажется, я начинаю понимать истоки кровожадности ацтеков, — объявила я, выныривая из тарелки, — Ваши ритмы, похоже, родом из древних ритуалов по загону добычи, а человеческие жертвоприношения — уже их следствие.

Мигель чинно выслушал мою версию и покачал головой:

— Человеческая жизнь у ацтеков не ценилась никогда. Наши дороги умощены костьми, а пирамиды залиты кровью.

— Вам, цивилизованным испанцам, это кажется варварством?

— Я — чистокровный ацтек, — улыбнулся Мигель.

Безбашенный крокет

Пока мы катались по Мексике, в семействе Денисовых разгорелся скандал: Лера задумала выселить родителей из их собственного дома. Недвижимость и капитал, оставшийся от Сашки, не утолили вдовьих аппетитов, и решила умная девочка подобрать оставшиеся крохи.

— Отдайте мне квартиру и катитесь, куда хотите, — скромно заявила Лера обалдевшим старикам.

Антон молча выслушал претензии сторон и смерил Леру долгим взглядом:

— Я вывел из дела все Сашкины деньги, все до копейки, несмотря на вашу ссору с Беляковым. Ты получила машины и двушку. Ты продала Сашкину землю и прибрала к рукам его наличность. Скажи, чего тебе не хватает?

— Я с вашей матерью нажилась, теперь забирайте ее к себе.

— Куда, в однокомнатную квартиру?

— А дом? Я же видела, он почти сдан!

— Родительская квартира тебе не достанется, — жестко ответил Антон, — по одной простой причине — она принадлежит отцу, и он в ней будет жить. Кстати, где ты была, когда я оплачивал похороны и поминки, когда ставил памятник твоему мужу? Почему ты думаешь только о правах, почему не помнишь о своих обязанностях?

— Ты ставил памятник брату и хоронил ты тоже брата, а с деньгами мужа я разберусь без тебя.

— Ну, раз это памятник брату, — тут Антон сделал паузу, — отдавай на него документы и забирай свой кошмарный проект!

— А ты попробуй, заставь! — оскалилась Лера и окинула нас холодным взглядом, — Будете мешать, Бог вас еще раз накажет.

— Похоже, тебя он уже наказал, — вздохнул Антон и покрутил у виска, — Ты хоть понимаешь, что родители имеют долю в Сашкином наследстве?

Тут Лера изменилась в лице:

— Да я у вас из горла все достану!

— А я предупреждал, — произнес Антон, глядя на мать, — что твоя любимая Лера пустит тебя по миру.

Элла Ильинична растерянно развела руками:

— Лера, ты же клялась, что не выйдешь больше замуж, что останешься с нами!

— Как же так, Лера, где теперь твои клятвы? — усмехнулся Антон.

— Катись ты со своим клятвами! — процедила она и ощетинилась как зверь, — Все в этом доме мое! Мы все заработали с Сашей.

— Особенно ты, — вмешалась Элла Ильинична.

— Да кто ты такая? — заорала Лера в лицо свекрови, — Да если бы не я, мы бы давно с тобой порвали!

— Приехали! — рассмеялся Антон, — И с кем бы вы остались?

— Не бойся, не с тобой! Скажи спасибо, что не выписали тебя к чертовой матери! Всего недели не хватило!

И подобно всем психопатам, слабо контролирующим моменты возбуждения, она заметалась по дому:

— Я твою мамашу шесть лет терпела при ее-то характере! А теперь у нее окончательно съехала крыша. Ничего не понимает! Не понимает, что Саша зарабатывал все деньги для меня и землю купил тоже мне. Да если бы я захотела… да если бы хоть словом намекнула… он всю недвижимость оформил бы на меня!

— Видимо поэтому, не прописал тебя в квартиру, — резюмировал Антон, — А знаешь что, катись к своему Паше Ванюкову.

— Зря думаешь, что у него ко мне материальный интерес, — скривилась Лера, — Я знаю, о чем ты думаешь, о чем все вы тут думаете. А вот и нет! И не надейтесь! Он меня очень даже любит! И вообще, у нас семья покрепче, чем у некоторых! — рявкнула Лера и ткнула в меня пальцем.

— Вот и ступай к нему, — миролюбиво предложил Антон, — зачем тебе наша квартира? Если твоему Паше негде жить, забирай его в двушку!

— Совсем чокнулся? — взвизгнула Лера, — А если мы не уживемся? Я еще ничего не решила!

— Вот и не трогай родителей! А будешь отравлять им жизнь, мы вступим в права на наследство.

Тут в дверь позвонили, и на пороге возникла бригада румяных парней с безмятежными лицами:

— Мы за мебелью!

— За какой еще мебелью? — Антон озадаченно посмотрел на мужиков, потом на нас.

— Грузчиков вызывали?

— Вызывали, вызывали, — засуетилась Лера, — Родители переезжают в двушку.

— Свободны! — распорядился Антон и вытолкал мужиков за дверь. — Что это ты надумала? Выгнать родителей из собственного дома? У тебя совесть есть? Мы с Никой твоих детей целый год содержали: кормили, возили в школу, одевали, обували, а ты стариков из дома гонишь?

— Моим детям такая родня не нужна! — она снова ткнула пальцем, но на этот раз не в меня, а в Антона, — Решил обобрать собственную племянницу?

— Я хочу защитить ее от полоумной мамаши.

— Ника, что ты молчишь? — завопила Лера, вспомнив мое имя, — Скажи своему мужу, чтобы не лез в мою семью. И напомни ему, что это я тебя нашла.

— Нашла? И где же? — последовал немедленный вопрос.

— Ты что забыла, как сидела в репетиторах!

Я молча вытащила кошелек, достала оттуда червонец и кинула Лере под ноги.

— На чай тебе, мадам Ванюкова, за труды твои праведные. Надеюсь, теперь мы в расчете.

Лера съехала в тот же день с детьми и мебелью. Она запретила нам видеться с Женькой, а Женьке — принимать от нас подарки. Начался классический поход денисовских женщин под лозунгом «Ребенка не получите!». Первое время Элла Ильинична оставляла игрушки под дверью Лериной квартиры, звонила каждый день и таскалась к воротам детского сада, чтобы хоть изредка видеть ребенка. Женька плохо приживалась в коллективе, все время плакала, просилась домой. Элла Ильинична носила воспитателям коробки конфет и получала скупые стандартные сводки. Дмитрий Иванович окончательно слег и в скором времени тихо скончался в больнице от сердечной недостаточности.

Лера явилась на похороны с красивым макияжем и новой модной сумочкой. После поминок она удалилась, оставив табу на свидание с Женькой.

Смерть мужа Элла Ильинична встретила на удивление стойко. После сорока трех лет совместной жизни она облегченно вздохнула:

— Теперь Саше будет не так одиноко, — и положила цветок на свежую могилу.

Отсутствие Леры огорчало ее куда больше. Стенания по прошлой жизни сложились в ежедневный ритуал, тоска по Лере перешла в психоз. Чтобы хоть как-то отвлечь несчастную свекровь, мы стали привозить к ней Алису, забыв про склочный нрав моей мамаши. Расплата наступила очень скоро: мамаша деликатничать не стала, а просто-напросто устроила скандал.

— Мало того, что ребенок растет без матери, ему еще суют чужую бабку! Что ты за человек за такая! — в грамматическом трансе завыла она, — Даже ремонт не можешь нам сделать — у девки скоро астма начнется!

— А ты бы тряпку взяла да пыль потерла, — посоветовала я.

— Только и можешь, что издеваться! Из окон дует, девка мерзнет, а тебе наплевать!

— А ты почему не мерзнешь? — спросила я резонно.

— А у меня одеяло пуховое, — ответила мать и посмотрела на меня, как на дуру.

На следующий день я привела бригаду строителей.

— Ремонт заказывали? Получайте!

Мать тут же собрала манатки и укатила в солнечный Рентгеновск, чтобы пересидеть ремонт и продать свою большую и такую бесполезную квартиру.

Алиса помахала ей вслед и доверительно шепнула:

— Бабушка говорит, что для нового папы я — нахлебница и обуза, а ты меня бросила ради мужика. А еще говорит, что теперь ты родишь себе другого малыша.

Из всей этой ахинеи следовало лишь одно: доверять можно только бабушке, единственному в мире человеку, который любит бедную сиротку и желает ей только добра.

Я обняла несчастную Алису и чмокнула ее в макушку:

— Я ни за что тебя не брошу.

— А почему ты с нами не живешь?

— Работаю весь день и не хочу отдавать тебя в детсад. Но скоро мы достроим дом и будем жить все вместе.

— Правда?

— Правда. А теперь беги, собирай свои вещи — мы едем на Плющиху!

Вместе с ремонтом мой мир наводнили запахи краски и клея; цементная пыль и визжащая дрель сложились в атрибуты ежедневного коктейля. Сквозь тошноту и звон в ушах, я паковала одежду и обувь, рассовывала по ящикам книги и посуду, следила за тем, чтобы рабочие не халтурили и не сбегали раньше времени. Когда работы на кухне подошли к концу, и плинтуса обработали инсектицидом, у меня приключилась полноценная рвота. На этот раз я поняла, что отравилась и, бросив все, сбежала на Плющиху.

Алиса распахнула дверь, принюхалась, нахмурилась:

— Снимай скорей свою вонючую одежду!

Через минуту она вышла из кухни с большой кружкой чая:

— Попей, а то совсем завянешь.

Я сделала большой глоток и побежала в туалет. Там меня снова вырвало.

— Придется с чаем подождать, — улыбнулась я виновато.

Мы сели на диван, включили телевизор. Заиграла музыка, запрыгали картинки, сквозь анфиладу интерьеров известный голливудский кот погнал не менее звездного мышонка.

Менялись ритмы, время тикало вперед, по экрану хаотично метались мотыльки, пучеглазые птички, рахитичные зайчики, а мы, притихшие сидели на диване.

Под вечер с работы вернулся Антон.

— Чего сидите в духоте?

Он подошел к окну, отдернул штору.

— Не открывай! — закричала Алиса, — Маме не нравятся запахи с улицы.

— С тобой все в порядке? — Антон бросил штору, обернулся ко мне.

Я сонно улыбнулась, потерла отекшие веки.

— Нанюхалась всякой дряни, вот и мутит.

— Давно мутит? — Антон заглянул мне в глаза, как если бы хотел прочесть в них историю болезни.

— Да нет же, говорю, сегодня обрабатывали кухню, я отравилась, и меня стошнило.

— Тебя что-то часто тошнит, — сощурился Антон.

— Разве?

Я посмотрела на Алису, та утвердительно кивнула.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — беззвучно произнес Антон.

В мозгу закопошилась мысль, но задев за извилину, ушла в другое русло.

В глазах Антона заиграли светлячки:

— А что говорит гинеколог?

— Гинеколог? Зачем гинеколог? Задержка-то всего пять дней.

— У тебя не бывает задержек, — ответил Антон и покачал головой.

— Постой, — я попыталась собрать воедино все мысли и факты, но шум из телевизора мешал сосредоточиться, — Когда мы выпили из чаши?

Мы разом обернулись. В свете экрана, в мерцании кадров на миг показалось, что обезьяна строит довольные рожицы.

— Ну вот, — вздохнула я, — с бесплодием, похоже, разобрались…

— Ну, раз такое дело, — Антон украдкой глянул на Алису, — придется нам немного потесниться.

— Ты уверен?

— Алису заберем к себе. Пусть не думает, что мы ее бросили ради другого ребенка.

— А ты меня прикроешь?

Антон утвердительно кивнул. Он отлично понимал, на что способна моя драгоценная мать. Всю жизнь нытье, шантаж, угрозы — она впадала в истерику трижды на дню. Если мы забирали Алису к себе, она звонила каждый час, рыдала в трубку, грозилась покончить с собой. С каким упоением она нас изводила! Какой еще каприз придет в ее больную голову? И даст ли она выносить ребенка?

— Все будет хорошо! — улыбнулся Антон, — С утра пойдем искать тебе врача.

Он крепко обнял меня, и сверху на нас обрушилась счастливая Алиса.

Врача нашли довольно скоро — сыграло роль соседство с Пироговкой. Я оформила карту, получила талон, а через двадцать минут взгромоздилась на кресло.

С этого дня Леночка стала моим ангелом-хранителем. С ее легкой руки я перестала бояться врачей, видеть в кресле орудие пыток, а в беременности — приговор. Все ее рекомендации были профессионально точными, продуманными и комфортными: я больше не тряслась над каждым лишним граммом, не мучила себя диетами, подолгу с удовольствием гуляла и раз в неделю ходила на корт. Мне впервые не приказывали, а советовали и объясняли все в доступной мягкой форме. По совету Леночки я сдала целую кучу анализов и выяснила все проблемные места.

— У тебя появился котенок, — произнесла она, глядя в бумажку.

— Откуда вы знаете?

— Здесь все отлично видно.

— Как такое возможно?

— Ты даже не представляешь, сколько можно узнать из простого анализа крови!

Действительно, мы завели себе котенка. Случилось так, что Тошка уехала жить к Кораблевым и стала источником Митькиной радости, я заскучала без домашнего зверья, а следом за мной загрустила Алиса. Антон дождался выходных, усадил нас в машину и громко объявил:

— Рублевка отменяется — мы едем за котенком.

Целый час мы гуляли по рынку: знакомились с лающей братией, таращились на рептилий, дразнили пернатых и любовались цихлидами, пока не набрели на лежбище кошачьих. Передо мной во всю длину сопели три упитанных белых сиамца. Четвертый, самый мелкий и ушастый, сиротливо жался в сторонке.

— Девочка? — спросила я хозяйку.

— Девочка, — улыбнулась тетка, — Братья все время ее обижают.

Тут кроха открыла свои голубые глазки и что-то тихо проурчала мне сквозь сон.

— Эту! — объявила я, и Антон вытащил кошелек.

— Помет на букву З, — сообщила владелица, — За документами придете в клуб.

— На букву З я знаю только слово «зад», — рассмеялся Антон.

Мы тут же устроили конкурс дурацких имен, отчего котенок начал нервно подрагивать спинкой. Победил здравый смысл, и домой новый член семьи прибыл под именем Зося.

При виде кормушки Зося издала победный клич и подскочила к миске. Ее утробный рык, призванный распугать конкурентов, прозвучал неубедительно и жалко. Стало ясно: братья с ней не слишком церемонились и джентльменов из себя не строили.

Первое время я оттаскивала Зосю от миски, следила за тем, чтобы она не лопнула от переедания, привыкала к диким всплескам ее аппетита, буйным игрищам и страсти к альпинизму.

Шли дни, и Зося, и мой живот усердно округлялись. Так к сентябрю мы обе стали походить на хомячков, Алису приняли в частную школу, а Леночка объявила, что первый триместр я прошла на отлично.

— Смотри какая детская! — Антон придвинул мне журнал, ткнул пальцем в разворот, — Берем?

Я усмехнулась:

— Берем. А куда будем ставить? Наши бабки уже поделили весь дом: твоя забирает Алискину комнату — ей понравился вид из окна, моя согласна на вторую детскую.

— А дети?

— Их отселяют в гостевую.

Антон с шумом захлопнул журнал.

— Они там что, совсем свихнулись? Ну все, пора заканчивать экскурсии на стройку! Пора выбираться из этой страны чудес!

Прозвенел сентябрь.

Первоклашки чистыми ручьями потекли к истокам знаний.

Москва превратилась в гигантский цветник. Школьные дворы ожили и загалдели на все голоса.

Алиса в нарядном платье и с белым бантом походила на маленькую фею — вид портил только огромный портфель, висевший за плечами словно панцирь.

— Что за дурацкая мода? Неужели нельзя подождать еще год, пока ребенку не исполнится семь? — проворчала бабка и окинула Алису критическим взглядом.

— Это не мода. Это новые правила, — улыбнулась я и погладила живот.

— Только бы от девчонки избавиться, — бабка крепко обняла Алису, и та невольно поморщилась.

— Да, именно поэтому она живет теперь у нас.

— По коням! — скомандовал Антон.

Мы прыгнули в машину, и навстречу нам хлынула умытая дождем Москва.

Вдоль стен монастыря мы выехали на набережную, взяли курс на метромост. Облака расступились, и солнце пронзило покров. Воробьевы горы вспыхнули, зарделись. Янтарным кружевом расцвел Нескучный сад, а вверх по склону уже полыхали рыжие вкрапления, делавшие картину теплой и праздничной.

До самой школы мы молчали, умиленные и немного подавленные этой ностальгической репликой из первосентябрьского цикла.

Школьный двор уже пестрел букетами, туда — сюда сновали иномарки, выплевывая учеников и целые семейства. Местные жители торчали в окнах и тихо ненавидели веселый гам, урчанье дорогих машин и праздничную суматоху.

Звонок возвестил о начале учебного дня, поток хлынул в открытую дверь, прокатился по коридорам и, тихо побулькивая, устаканился в небольшом, уютном зале. Началась линейка с ее традиционными речами и напутствиями. Первоклашки затравленно жались друг к дружке, страшась помпезности, с которой их отрывают от маминых юбок и отправляют в далекое бурное плавание, где нужно в одиночку сражаться со всеми штормами и рифами шаткой российской педагогики.

Старшеклассники сонно топтались на месте, неровным строем подпирали стены. В конце концов, им дали слово, и вместо казенных речей зазвучали живые слова. В доверительной форме они объяснили малышам разницу между понятиями home и house, пожелали удачи, и как можно скорей обрести чувства дома. Говорили они без акцента, изъяснялись свободно, и я убедилась, что выбрала правильную школу.

Линейка закончилась, классные дамы с видом гусынь потянулись на выход, и юные гусята затопали следом. Группа таких же как я горе-папарацци пристроилась в хвосте, боясь пропустить хоть минуту дебютного школьного утра.

В тот день Алиса стала первоклашкой, а я классической домохозяйкой, с обязанностями водителя, кашевара и репетитора. Готовка, уроки и магазины заменили мне светскую жизнь. Но я не роптала — роль жены и матери искупала дефицит развлечений, а вечерние прогулки у стен монастыря сближали нас крепче любой из тусовок.

Сентябрь прошелестел листвой, растворился в кострах из опавших надежд. Забрезжил инеем октябрь. Москву накрыл тотальный гололед.

— Вернусь, найму тебе водителя. На дорогах сейчас беспредел, в твоем положении ездить опасно, — с этими словами Антон подхватил дорожную сумку и улетел в командировку.

Случилось так, что Кемеровская братва отказалась платить за поставку, а паханы, засевшие на фабрике, надумали кинуть столичного партнера и даже распальцевались в сторону московской крыши. История с бандой меня напугала, и Антону пришлось выдумывать легенду о цивилизованных переговорах и честных бизнесменах, а мне в свою очередь, пришлось отпустить его в логово и остаться наедине со всеми страхами своими и волнениями.

Сутки напролет я торчала у телефона в ожидании редких звонков. При каждом звуке вздрагивала и хваталась за трубку. Бывало, звонок раздавался под утро, и пьяный уставший Антон, сообщал, что в порядке, что скоро вернется домой.

Пять дней прошло в таком режиме, а на шестой позвонила Алина. Ее голос был глух и тревожен:

— У нас беда — маму сбила машина.

— Жива?

— В реанимации. В сознании. Вся переломанная, с провалами в памяти.

Из слов Алины я узнала, что Люсю Николаевну на переходе сбил Мерседес, а негодяй, сидевший за рулем заявил, что женщина сама упала под колеса.

— Свою вину он не признает, сует купюры всем, кто связан с этим делом. Похоже, придется идти по судам, — упавшим голосом закончила Алина.

— Юриста мы тебе найдем. Главное — вытащить Люсю Николаевну.

— Я ничего не успеваю, — пожаловалась Алина, — Коля на работе, а Митька пьет уже неделю, отец совсем расклеился — даже в аптеку не может сходить.

Передо мной проплыл безрадостный сюжет: Олег Петрович, проигравший схватку с наркотой, беспомощно глядит на то, как вместо дозы Митька ищет водку.

— Диктуй, что надо — я все привезу.

Мне было нестерпимо жаль Алину, попавшую в чудовищный водоворот. Состояние Люси Николаевны просто пугало. Что означают слова «с провалами в памяти»? Насколько глубоки эти провалы? Что ждет нас впереди?

Алина продиктовала мне список лекарств, а я еще раз убедилась, что в наши больницы лучше не попадать.

С этой печальной мыслью я придвинула справочник и начала обзванивать ближайшие аптеки.

Был полдень, когда я припарковалась у больничных ворот.

— Ну, как она?

— По-прежнему стабильна, — Алина взяла у меня часть пакетов, — Внешне выглядит неплохо, но с памятью совсем беда. Не пугайся, если она тебя не узнает.

— То есть, как не узнает?

— Даже меня узнает через раз. Видит, лицо знакомое, а кто я такая, не помнит…

— А что врачи?

— Врачи говорят, что ничего сказать не могут.

В палате было солнечно и душно, а еще очень тесно. По количеству коек она больше напоминала казарму. Как только мы вошли все разговоры стихли, к нам повернулись скорбные замученные лица. Стало ясно: визиты к Люсе Николаевне здесь были чем-то вроде сериала. «Узнает — не узнает?». Две тетки еще продолжали шептаться, но исключительно для фона.

Алина склонилась над кроватью:

— Мама, к тебе пришла Ника.

Из-под повязок на меня уставилось два виноватых глаза:

— Лицо знакомое… Ты тоже моя дочь?

— Нет, мама, Ника — это…, - тут Алина запнулась, не зная как меня представить, — это… Митина жена.

— А…Митина… понятно.… А Митя кто?

— Я уже объясняла: Митя — твой сын.

— Все ясно, — улыбнулась Люся Николаевна и стала подниматься, — Она пришла за мной?

Алина кинулась укладывать ее в постель.

— Нет, мама, Ника пришла к тебе в гости, она тебя не заберет. Тебе еще нужно лечиться.

— Она у нас просто бегунья, — раздалось от окна, — Так и норовит убежать.

Со всех сторон завздыхали:

— Все время рвется из палаты!

— Не сидится ей на месте!

— Попробуй, удержи ее, когда ноги в порядке!

От этих слов тоска накрыла с головой. Ощущение неминуемой беды легло на ясный день.

Нет, такую пациентку нельзя оставлять без присмотра, а значит, на лечение и на сиделку уйдут последние деньги семьи, которых стараниями Митьки почти не осталось. Надвигалась катастрофа, а я понятия не имела, как помочь родному человеку… не помнившему, кто я и откуда.

— Больно? — я погладила Люсю Николаевну по забинтованной руке.

— Ноет целый день, — ответила она и тут же перевела взгляд на Алину.

Этот взгляд ранил больнее слов. В глазах несчастной женщины стоял вопрос: «Я правильно общаюсь с той, которую ты привела?»

— Ничего, — улыбнулась Алина, — Она то забудет, то вспомнит. Придется подождать.

Домой я вернулась уставшая и подавленная. В душе шумела вода, на диване валялась одежда. Пока я переодевалась, шум воды стих, дверь открылась, из ванны вышел Антон, опухший и серый.

— Куда ты пропала? — он подошел ко мне, обнял за плечи.

— Была в больнице. Люсю Николаевну сбил Мерседес.

— Жива?

— Жива, но никого не помнит.

Антон прижал меня к себе и долго так стоял, не говоря ни слова.

— Пойдем обедать, — предложила я, — Мне скоро ехать за Алисой.

Пока я накрывала на стол, Антон рассказывал о поездке. Говорил, что переговоры прошли успешно и товар будет оплачен, говорил, что скучал, а я заглядывала в его глаза и видела там беспросветную усталость и что-то еще, похожее на желание отмыться.

— Ложись, поспи, я скоро вернусь.

Я отправила Антона на диван, составила посуду в раковину, надела пальто, нащупала в кармане ключ от машины и вышла из дома.

Когда через час мы вернулись из школы, Антон еще спал. Я накормила Алису, усадила ее за уроки, помыла скопившуюся за день посуду, потом прилегла рядом с Антоном и тут же уснула.

Проснулась оттого, что низ живота кололо и саднило. Внутри меня происходило движение, и мне оно совсем не нравилось. Я поднялась, включила свет … и тихо опустилась на диван:

— Вставай, Антон, у нас беда!

— Что? Что случилось?

Антон вскочил на ноги. Спросонья он выглядел растерянным.

Я ткнула пальцем в пятна крови.

— Одевайся! — скомандовал он.

Я дрожала всем телом, руки не слушались, ходили ходуном.

Антон, напротив, был собран и хмур: он наспех умылся, включил Алисе новый фильм:

— Не бойся, я с тобой! — сказал Антон и взял меня под локоть.

В приемной был народ, но мы прошли без очереди.

— Кровотечение! — выдохнула я, и Леночка вскочила с места.

— Немедленно на УЗИ!

Картинка на экране Леночку расстроила.

— Восемнадцать недель, отслойка плаценты. Матка в тонусе. Срочная госпитализация.

Леночка набрала шприц и выстрелила в воздух тонкой струей.

— Это но-шпа, она снимет спазм, а ты постарайся расслабиться и хоть немного успокоиться.

— Что со мной? Почему отслойка?

— Отслойка плаценты происходит по ряду причин. В твоем случае это могут быть резкие движения, физические нагрузки, сильный стресс, — она подробно описала мне опасность положения, — Полежи, а я пока тебя оформлю.

Я покачала головой:

— Не оформляйте, я не лягу.

— Почему? — удивилась она.

— Больница для меня — устойчивый стресс и жуткие воспоминания, — тут я с надеждой посмотрела ей в лицо, — Отпустите меня, а я дам слово соблюдать режим!

— Тебе придется лежать не день и не два.

— У меня получится, я справлюсь, только отпустите!

С минуту она обдумывала мои слова, потом протянула мне чистый листок:

— Пиши отказ от госпитализации. Вернешься домой, сразу ляжешь в постель! Я буду приходить к тебе после работы, ставить капельницы. Этот список, — она достала еще один лист и размашисто написала на нем с десяток наименований, — отдашь мужу. И помни: будешь лежать — сохранишь ребенка, будешь прыгать — и никакие таблетки тебя не спасут.

— Я выношу! Я буду лежать! Вы только помогите! — я осеклась и замолчала.

Дальнейшая жизнь без этого малыша уже не имела значения. Я жила встречей с ним, и не было в мире сильнее желания, чем выносить это крохотное существо, спасти от страданий. Одно я знала точно — в больницу мне нельзя. Нужно возвращаться домой и пытаться самой все исправить. Я верила, что сумею защитить ребенка лучше любого из врачей. Что-то диктовало мне порядок действий, и я слепо верила чутью.

Увидев слезы, Леночка достала валерианку:

— А вот это ты зря! Тебе совершенно нельзя волноваться. Будешь нервничать — потеряешь ребенка!

— Я успокоюсь!

— Обещаешь?

— Буду как слон.

— Только не ты! — улыбнулась она, — Ладно, зови супруга, будем инструктировать.

Пока я лежала на кушетке, Леночка что-то внушала Антону, тот послушно кивал и бросал на меня тревожные взгляды.

— А теперь потихоньку встаем и медленно идем к машине! — Леночка помогла мне подняться, довела до двери и передала в надежные руки Антона, — Берегите ее! Не давайте ей бегать!

Она открыла перед нами дверь:

— И никаких, ты слышишь, никаких волнений!

И потянулись дни тотального покоя. По узкой дорожке я шла вслед за Леночкой, шаг за шагом продвигаясь на свет. Диета, капельницы, тонны валерианки помогли мне пройти весь туннель до конца, до первых, едва различимых толчков детской ножки, стабильных анализов и образцовых показателей УЗИ. Беременность вновь потекла по привычному руслу, я снова научилась улыбаться, а Леночка сообщила, что плод перевернулся и занял положение вниз головой.

Каждую ночь я видела один и тот же сон, будто держу на руках белокурого мальчишку, он прижимается ко мне и тихо засыпает. Когда на очередном ультразвуке мне сообщили пол ребенка, я просто ответила:

— Знаю.

Малыш резвился по ночам и отсыпался днем. Иногда он икал, и живот мой ходил ходуном, словно мяч в руках озорника. Окна в нашей квартире не закрывались ни на миг, и в крещенский мороз на Алису с Антоном было жалко смотреть. По вечерам мы гуляли по парку, строили планы на будущее и, запрокинув головы, ловили падающий снег. По Леночкиной команде я колола себя в живот, сдавала анализы и свято блюла режим питания.

Родня вокруг меня водила хоровод, угодливые преданные лица сопровождали каждый мой шаг. Чем ближе подходил момент истины, тем заботливей становился Антон. Живот вовсю тянуло вниз — малыш уже страстно мечтал появиться на свет. Его состояние передалось и мне — уже не терпелось поднять его на руки, прижать к себе, заглянуть в эти синие глазки. Зося, мой верный товарищ и лечащий врач, получив очередной пинок, перебиралась с живота на грудь, включала песенку о том, что все будет пррекррасно, и уводила в мир тепла и неги.

— Когда рожаем? — Леночка задумчиво смотрела в календарь.

— Уже пора?

— Давай-ка в среду — моя бригада будет на дежурстве.

— Хотите стимулировать?

— Так будет удобнее. И срок у тебя подходящий.

— В котором часу приходить?

— Подходи к семи. Уколем в восемь, а к утру родишь.

После разговора с Леночкой я вернулась домой и перегладила пеленки, потом взялась за распашонки, а когда гладить стало нечего, поплелась на кухню готовить обед. Антон привез Алису из школы, прошел на кухню, сел за стол:

— Налей-ка чайку.

— Может, поешь?

— Пока не хочу, — он помолчал, дождался чая, отпил из кружки, снова помолчал, — Как самочувствие?

— В среду рожаем.

— Я тоже?

— А ты собрался соскочить?

— Могу поучаствовать, если допустят.

Антон отодвинул кружку. По его лицу пробежала тень.

— Стройка, похоже, затягивается до весны. С двумя детьми мы здесь не поместимся. Придется ехать к матери.

— И жить у нее до весны? — огорчилась я.

— Да, раньше весны они дом не сдадут, — вздохнул Антон, — А у матери три комнаты… она в них мается одна.

— Она хоть в курсе наших планов?

— Конечно, в курсе, даже комнаты подготовила: одну для нас, другую — для Алисы.

— Ну, вы и жуки! — поразилась я, — Все без меня решили!

— А вот и нет! — произнес Антона очень серьезно, — Если захочешь, останемся здесь.

— Сам знаешь, здесь даже кроватка не встанет.

Я обвела глазами кухню, будто надеялась, что за моей спиной раздвинутся стены, и квартира увеличится в размерах.

— Ну, что решаем? — выдохнул Антон.

— Поехали, но только под твою ответственность!

— Ну, ты ж меня знаешь!

— В том-то и дело!

Ровно в семь в частичной боевой готовности, но с решительным видом я переступила заветный порог. В приемной было тихо и пустынно, за окнами снег изливал синеву, тусклые лампы светили совсем по-больничному: уныло и тревожно. Как только я вошла, мой живот неистово задергался, давая знать, что наперегонки с акушерами ребенок стремится на волю.

Какое-то время я отвечала на дежурные вопросы, а сестра заполняла бумаги, проверяла документы. Покончив с формальностями, она отвела меня в палату, а следом за нами туда вошел высокий красивый шатен.

— Андрей Алоныч, — отрекомендовался он, — будем вместе рожать.

— А муж? — занервничала я, — Он что, рожать не будет?

— Еще как будет! — обрадовался Аполлоныч, — Видел его в коридоре — маячит бледной тенью. Позвать?

— Позовите, мне так спокойней.

— Ну, если спокойней, тогда позовем.

Вслед за Антоном в палату ввалилась куча белых халатов, все разом завертелось: шприц, катетер, датчик на живот. Загудели приборы, меня окружили студенты с любопытными мордочками. Мои вены пошли по рукам, живот всколыхнулся под проводами, где-то в головах запищал аппарат. Схватки начались почти молниеносно, и расстроенных студентов погнали прочь.

Пока народ метался по палате, я изучала собственные руки: вот кожа странно побледнела и сделалась прозрачной. Проступил синеватый узор сухожилий и на глазах стал графичным.

— Вегетатика сумасшедшая! — произнесла Леночка, любуясь моей анатомией.

Антон, напротив, опустил глаза, стараясь не смотреть на этот body-art.

— Как себя чувствуешь? — спросил он, глядя в пол.

— Чувствую новую схватку.

— Больно?

— Пока не очень, но это временно. Они еще не знают, с кем связались — думают держать меня здесь до утра. Увидишь, через пару часов я рожу.

— Ты серьезно? — напрягся Антон.

Я хитро сощурилась и помахала призрачной рукой.

Антон оглядел мои вены, бесцветную кожу, напоминавшую шкурку кальмара, хитросплетение жилок и слегка позеленел.

— Пойду, пройдусь, — сказал он хрипло и поднялся со стула.

— Как хочешь, — я отвернулась к стене и принялась изучать дефекты отделки.

Очередная схватка накатила словно ком, и вот уже на месте Антона появилась заботливая физиономия Аполлоныча, прозвучали цифры раскрытия, полетели дежурные фразы. Из-за его спины выпорхнула Леночка. Выглядела она вполне оптимистично: источала уверенность, нахваливала мое несуществующее мужество.

— Мне обещали анестезию, — напомнила я.

— Сделаем, как только анестезиолог вернется с операции, — торжественно заверил Аполлоныч и тут же испарился.

Мне снова стало больно. Током ужалило низ живота, дыхание сбилось, экспресс двинулся, волоча за собой мое безвольное тело, и в этот миг я остро ощутила себя частью мирозданья, не самостоятельной единицей, не особью, а крохотной частицей, иллюзорной клеточкой, не имевшей воли, как не имеет его капля, летящая с небес во время ливня. Диктат природы был налицо, и мне осталось только подчиниться и не мешать ей делать свое дело.

Новый спазм когтями разорвал живот, свел мышцы, выгнул тело, приподнял его, прокатился наверх и вырвался из груди протяжным хриплым стоном. Меня крупно затрясло, стало нечем дышать… но тут дуга распрямилась, и обмякшее тело рухнуло на кушетку.

— Где анестезия? — просипела я.

— Уже идет, — раздался бодрый голос Аполлоныча.

— Идет пешком через Москву?

— Шутим, значит справляемся, — улыбнулся Аполлоныч и огласил цифру раскрытия.

Час спустя, когда врачи заверили, что анестезиолог набирает шприц, а я поняла, что меня бессовестно дурачат, было уже поздно. Меня отсоединили от приборов, поставили на ноги и велели идти в родовую. По дороге боль стихла, и на радостях я попыталась бежать.

— Ладно, постой, подыши, — рассмеялся Аполлоныч, — но не надейся, стоя рожать не дадим.

Я опустилась в кресло, и тут же мои руки и ноги зафиксировали самым надежным образом. В изголовье, словно два Цербера, выросли тетки в халатах, они склонились надо мной и запели в оба уха про то, что природа давно рассказала сама. Теток я слушала плохо, но вот диктата собственного тела, толкающего плод, ослушаться не получалось. Застопорить роды, спасаясь от боли, не удавалось еще никому. Я тужилась и хрипела, а когда силы кончались и дышать становилось нечем, тетки «дожимали» меня резкими командами.

— Показалась головка, — объявил Аполлоныч, — Тужься, Ника, ты вот-вот станешь мамой.

В дверях возник Антон с квадратным взором, в котором ужас побеждал смятенье. Я скорчила интеллигентное лицо, чтобы хоть как-то подбодрить его, но в этот миг экспресс издал гудок, и позабыв о приличиях, я содрогнулась, налилась, изогнулась тетивой и захрипела самым неинтеллигентным образом. Антона сдуло словно ветром, и дверной проем в очередной раз опустел.

— Поработай еще разок, — приказал Аполлоныч, — Знаю, устала, но ты отдышись, Найди в себе силы — сейчас это важно.

Я сделала глубокий вдох, и стала тужиться, не дожидаясь новой схватки. Внутри что-то двинулось, и каждой клеточкой я ощутила, как из меня исторгается новая жизнь. Это был хоть и крохотный, но совершенно другой человек, со своей судьбой, своими мыслями и чувствами, он больше не принадлежал мне — он отделялся от меня, уходил навстречу будущему, утекал в собственное прекрасное русло. Вся моя суть ощутила истину расставания и блаженство встречи. Сейчас я увижусь с сыном, смогу прижать его к себе, почувствовать тепло его кожи, услышать его дыханье.

Народ засуетился, загалдел, быстро и деловито сомкнулся у лотка… и вот Аполлоныч поднял в воздух чудесного мальчишку с заплывшим левым глазом. Малыш родился в «рубашке»: тоненькая пленка на его тельце блестела в свете ламп.

— Вот это сервис! — выдохнул Антон, — Уже упаковали!

Я посмотрела в его безумные глаза и прошептала:

— Пожалуйста! Только не обморок!

Малыш здоровым глазом оглядел наш мир, удивился ему, помолчал и, будто вспомнив процедуру, зашелся звонким строгим плачем.

Пока Аполлоныч давил мне живот и стегал единственный шов, педиатры возились с ребенком.

— Ну, что же вы, папаша! Включайте камеру! — рассмеялась акушерка, — Такое больше нигде не покажут!

Антон нацелил объектив, и я поняла, что малышу обрезают пуповину.

Я снова стала мамой.

Крохотное чудо дрыгало ножками, возмущалось и мерзло, пока проворные руки пеленали его и укладывали мне на грудь. Здесь, в коконе любви и тепла чудо успокоилось, посопело, покряхтело да и заснуло. Сестра, подождала, пока Антон снимет наш умиротворенный дуэт, и тихонько сняла малыша с моей груди. Антон с гордостью похлопал по камере.

— Я заснял вашу первую встречу, а еще, как отрезали пуповину и надевали метрику.

— Ты — просто герой, — улыбнулась я, — а теперь иди, поспи.

— Ладно, только принесу девчонкам шампанского.

— До завтра! — прошептала я.

— Уже завтра, — улыбнулся Антон, — Уже десять минут как завтра…

Ход белой королевы

Из роддома Антон привез нас на квартиру к матери. Большая светлая комната, бывшая Лерина спальня, дышала чистотой. Стараньями Антона наш новый интерьер казался милым и интеллигентным. Английский гобелен заменил собой цветастые обои, разившие наповал раскидистыми лопухами. На месте рыжего кислотного паласа лежал добротной выделки ручной ковер. Ядовитая палитра ушла в небытие. Аляповатые шатры, портреты голых девок отшвартовались на помойку, а стены облегченно вздохнули, освободившись от скверны. В квартире появилась красивая мебель, на окнах — шторы деликатных оттенков. Крохотная колыбель, пеленальный столик и стопка отутюженных пеленок смотрелись трогательно и душевно.

С нашим появлением квартира ожила: Алиса обживала свою комнату, где на новеньком письменном столе то в одном, то в другом порядке раскладывала книжки и тетрадки, Зося болталась по комнатам, заглядывала во все углы, вынюхивала запахи. Когда ей наскучило это занятие, она встала на задние лапы, прислушалась, сгруппировалась и мягко спружинила в детскую кроватку. Тут злые люди накинулись на бедное животное и выдворили его из комнаты. Зося страшно удивилась — ведь до сих пор ей дозволялись вылазки любого масштаба. Задрав хвост, она гордо протопала к миске, чтобы закусить этот странный инцидент.

В тот же день явилась патронажная сестра, цепким взглядом окинула наш интерьер и стала сетовать на низкую зарплату.

— Смотрите, беленький! — воскликнула она, увидев Малыша.

— А что такого? — обиделась я.

— Да вы не подумайте, просто сейчас это редкость. Последнее время хожу только к черненьким.

— Совсем черненьким?

— Нет, не совсем, — тут сестра проявила политкорректность и ушла от вопроса, — Как у нас с молоком?

— С молоком, как всегда перебор, — отрапортовала я.

— Придется сцеживаться.

Я тихо вздохнула, определившись с новым хобби:

— Есть молоко — и проблема у мамы, нет молока — и проблема у ребенка!

— Ну раз завели себе такие сиськи, так и майтесь с ними, а нам кушать подавайте, — сестра уже склонилась над Малышом, — Сейчас осмотрим складочки и обработаем пупок.

Она достала пузырек, окунула в него палочку.

— Советую обратить внимание на девочку, — шепнула она доверительно.

— А с ней-то что не так?

— Красные пятнышки на лице и руках. Проверьте ребенка — в районе краснуха.

Врач констатировал краснуху, и заплаканную Алису отправили к бабке. Мое сердце заныло от жалости, когда на пороге она обернулась и горько вздохнула:

— Теперь я вам стала совсем не нужна.

Я крепко прижала Алису к себе.

— Я тебя очень люблю. Ты мне нужна любая: и больная, и здоровая.

— Что ты делаешь! — завыли бабки, — У ребенка краснуха, хочешь заразить Малыша!

Я поцеловала Алису в лоб и прошептала, глядя ей прямо в глаза:

— Ты всегда будешь моей самой любимой девочкой.

— А Малыш?

— А Малыш будет моим самым любимым мальчиком.

— И ты меня не разлюбишь?

— Я буду любить тебя только сильней. Просто первое время мне придется сидеть с Малышом. Сам он ничего не умеет, и без нас пропадет. Ты ведь это понимаешь?

— Понимаю.

— Значит, ты поймешь, если я буду проводить с ним много времени?

— Я на тебя не сержусь, — произнесла Алиса, глядя в пол.

— Вот и молодец! — я взяла ее за руку, — Если я долго вожусь с Малышом — это значит одно — ему нужна помощь.

— А я смогу тебе помогать?

Алиса впервые подняла голову, с надеждой посмотрела мне в лицо.

— Знаешь, я очень рассчитываю на твою помощь. Как только выздоровеешь, вернешься домой, и вместе мы будем воспитывать нашего мальчика. Без тебя я не справлюсь.

— Правда? — улыбнулась она.

— Посмотри мне в глаза! — я наклонилась к самому ее лицу, — Теперь ты видишь, что я не вру?

— Вижу.

В глазах Алисы заиграли лучики, лицо посветлело, и повеселевшая, она побежала вслед за торжествующей бабкой.

Неделя выдалась авральной: уже с утра я погружалась в море дел и выныривала лишь для того, чтобы пообщаться с Алисой. Вечером с работы приходил Антон, валился без сил, но минуту спустя забывал об усталости и бежал к Малышу.

Элла Ильинична дежурила по утрам, давая мне возможность отоспаться, она суетилась на кухне, гуляла с Малышом и гладила пеленки. Когда карантин закончился, и Алиса вернулась домой, в моей душе воцарился покой. Теперь мы вместе готовили ужин, убирали квартиру, развлекали Малыша, подглядывали, как он спит, накрывали на стол и обсуждали события дня.

Будильник возвестил начало трудовой недели. Первым поднялся Антон, а минуту спустя заглянула свекровь.

— Опять не спим? — она склонилась над кроваткой и вынула оттуда Малыша, — Ну что, поехали ко мне?

Вслед за ними я вышла из комнаты, умылась, привела себя в порядок, приготовила завтрак, пошла будить Алису.

— Пора вставать!

Я потрепала ее по кудряшкам и невольно нахмурилась — плоский розовый волдырь на левой щеке странным образом перекосил черты лица. Я расстегнула на Алисе пижаму и сразу поняла: наши беды еще не закончились.

— Крапивница, — объявил педиатр и тут же объяснил, что болезнь эта не заразная, но имеет кучу опасностей и главная из них — отек внутренних органов.

Он наказал нам строгую диету, выписал препараты, велел внимательно наблюдать за девочкой и вызывать скорую при первых признаках удушья.

Весь день Алиса стонала и охала. Ее лицо все больше раздувалось и к вечеру уже напоминало водянистую маску: черты исказились и приняли неестественный вид. Я настрого запретила ей подходить к зеркалам и прикасаться к лицу. Пришлось долго объяснять несчастной девочке, что явление это временное, что через пару дней отек спадет и отражение станет прежним.

Ближе к ночи у Алисы начался жар. Врач скорой помощи сделал укол, послушал легкие, помял живот и наказал:

— Не оставляйте девочку! Следите за дыханием и при малейших изменениях, набирайте 03.

Я посмотрела в серое лицо Антона: нет, не боец — не спал уже неделю. Свекровь вторые сутки держится за печень.

— Переночуй у нас, — попросила я мать, — посиди у Алисы. Ты же слышала: с ней должен кто-то постоянно находиться. Я подежурю с Малышом, а ты посмотришь за Алисой. Я буду заходить к вам каждый час.

— Пусть спит с тобой, — предложила мать, нимало не смутившись.

— Да как же ты не понимаешь: Малыш всю ночь гуляет, когда голодный — плачет! У меня Алиса не заснет, а сон — ее главное лечение! — я заглянула в холодные глаза матери, надеясь разглядеть хоть каплю сострадания, — Послушай, я бы не просила, но на тебя последняя надежда. Антону с утра на работу, а он уже месяц не высыпается, Элла Ильинична дико устала, у нее новый приступ, она еле стоит на ногах, если не выспится — утром не встанет!

— Нет, не могу, — ответила мать, — У меня подскочило давление.

— Я куплю тебе любые лекарства! Всего одна ночь! Я никогда к тебе не обращалась!

— Мне нужно домой, — отрезала мать, — Я плохо себя чувствую, — и не оглядываясь вышла за порог.

Ничего, — улыбнулась я, глядя в вытянутые лица домочадцев, — Прорвемся. Мне все равно не спать, так что возьму Малыша и побуду с Алисой. Малыш на руках не кричит, а значит, все смогут выспаться.

— А ты? — спросил Антон.

— Потом посплю, когда пройдет опасность.

Всю ночь я просидела над Алисой: на время сцеживания относила Малыша в кроватку и тихо качала ее ногой.

К утру Алисе стало лучше: отеки спали, а вслед за ними и температура.

Антон заглянул ровно в семь:

— Ну, как она?

— Еще слабенькая, но дышит ровно.

В дверях появилась свекровь:

— Иди, поспи. Я укачаю Малыша.

Я добралась до постели, с минуту покрутилась в поисках удобного положения, и провалилась в мягкий сон без горечи и грез.

Мать, как ни в чем не бывало, явилась к обеду.

— Ну, как дела? Как Алиса?

Ей никто не ответил: я отвернулась к плите, Элла Ильинична демонстративно вышла с кухни.

— Что это с Эллой? — удивилась мать, — Какая муха ее укусила?

— Этой мухой стал твой вчерашний демарш.

Мать усмехнулась цинично и едко:

— У нее что, никогда не бывает давления?

— Может и бывает, но не тогда, когда ребенку грозит опасность.

Мать пожала плечами:

— Насколько я понимаю, ничего с твоим ребенком не случилось.

— Какой облом! А ты ждала сенсации…

— Ну, раз я больше не нужна, — вздохнула мать, — пойду домой. Вам, я вижу, хорошо и без меня. Думаешь, я не заметила, как вы все тут окрысились? С самого роддома не даете мне ребенка. Элла оттирает меня своим толстым задом, а ты не можешь защитить родную мать. Ладно, живите как хотите! Понадоблюсь — придете! — и тоном партийного работника добавила, — Алиска пусть звонит мне каждый день. Буду жива, схожу с ней погулять.

— Слушаюсь, — я взметнула руку к несуществующему козырьку и вернулась к плите.

Стойкий иммунитет плюс многолетняя практика, привычка утирать плевки, прощать и делать вид, что мне не больно — вот формула, спасавшая от слез, дававшая силы терпеть все мамашины козни и выходки, а рождение Малыша, недосып и усталость сделали меня невосприимчивой к новым укусам. Любовь к детям оказалась важнее комфортных отношений, мира любой ценой, вечных натужных компромиссов и попыток стать для нее, наконец, хорошей дочерью. Теперь приоритеты сместились в сторону семьи, ведь на моих руках росли два маленьких чуда, рядом с которыми было тепло и спокойно, для которых я берегла и силы свои, и чувства.

Антон и свекровь с индульгенцией не торопились. Их настороженность переросла в отчужденность, а следом — во враждебность. Так у моих детей стало одной бабушкой меньше.

Мать, конечно, не исчезла — она просто затаилась, выжидая удобного случая и занимаясь мелкой подрывной деятельностью. Алиса регулярно получала от нее инструкции по выживанию в тылу врага, выслушивала жалобы на подлую мамашу, на ее гадкий характер, непутевое детство и паршивое отношение к такой старенькой и такой немощной бабушке.

После таких бесед, Алиса садилась за стол, деревянными пальцами открывала учебник и до конца дня не реагировала на внешние раздражители.

Дни собирались в недели, сплетались в месяцы. Малыш учился сидеть, Алиса добывала знания, постигала нотную грамоту. Элла Ильинична совершала редкие вылазки в магазин и все больше погружалась в телевизор. Как-то раз она вернулась домой с пустыми руками и странным выражением лица. Загадочно улыбаясь и что-то напевая под нос, она прошла в свою комнату. Ни детский плач, ни вопросительные взгляды — ничто не привлекло ее внимания. Лишь час спустя она заглянула на кухню:

— Вероника, — неожиданно ласково начала она, и сердце мое сжалось от предчувствий, — сегодня я встречалась с Лерой. Мы с ней обо всем поговорили, вспомнили былые времена, всю нашу жизнь… — ее голос дрогнул, — Представляешь, я шла домой и плакала от счастья.

Она смотрела на меня, ожидая то ли поддержки, то ли одобрения. Ее глаза изливали тепло и нежность, о которых я и не мечтала, которыми не жаловали даже Малыша.

— Лера опять будет с нами, она сможет бывать у нас, позволит нам видеться с Женькой.

Свекровь произносила эти слова и, кажется, не верила в свою удачу.

— Заживем по-старому.

— По-старому?

Передо мной проплыл образ влюбленной в себя Леры. Я крепко зажмурилась, но образ не исчез, напротив, проступил еще отчетливей. Он затянул меня в дыру, увел в то далекое страшное прошлое.

— Женись на мне, Антон! — ядовитой струей Лерин голос просочился сквозь время, отравил мою новую жизнь.

Я громко хрустнула костяшками, тряхнула головой, картинка рассыпалась в мелкие брызги, и кровь от вонзившихся в душу осколков горячими струями засочилась по сердцу.

Я прижала к себе Малыша в нелепой попытке закрыть его от собственных воспоминаний. В этот момент я знала точно: никакой Леры здесь больше не будет.

Едва дождавшись Антона с работы, я выкатила ультиматум:

— На горизонте снова Лера! Выбирай: или она, или я!

— Про Леру не думай, — ответил Антон, — А вот с жильем у нас действительно проблемы, — его лицо потемнело, — Трудно делать прогнозы — не те времена. Деньги поступают с перебоями, и дом будет готов не раньше сентября. Так что ехать нам некуда.

— Думаешь, мы дотянем до осени, когда вернется Лера?

— Не вернется! — отрезал Антон, и на этот раз я ему поверила.

Услышав, что Леру здесь больше не ждут, свекровь пришла в ярость. Она обозвала Антона бесхребетным и удалилась, громко хлопнув дверью.

С этого дня наша жизнь изменилась. Теперь наш дом напоминал ристалище в канун сражения. Свекровь открыто восхваляла Леру, глумилась над Антоном, срывалась на Алису. Единственным светлым пятном оставался Малыш, но и с ним она почти не общалась, потому что с утра и до ночи торчала у Леры.

Малыш рос улыбчивым смышленым ребенком, и только благодаря детям моя безрадостная жизнь в доме свекрови окрашивалась в чистые тона. Стоило переступить порог детской, и быт, с его грязью, пороками и людскими страстями отступал на задний план. Мне улыбалось любящее лицо, ко мне тянулись маленькие ручки, а воздух наполнялся перезвоном капели. За окнами начиналась весна, просыпались звуки большого мира, совсем непохожего на затхлый мирок моей свекрови, душа открывалась навстречу порывам и я почти задыхалась от всего этого многообразия чувств. Каждый день, проведенный с сыном, становился для меня маленьким открытием. Я осознала: отношения «мама — сын» иной природы, чем отношения «мама — дочь». Я поняла, что эта связь имеет новую глубину и совершенно иные оттенки. Только родив мальчика, можно стать «матерью сына». Банально и в то же время ново. Впервые я ощутила абсолютную наполненность и завершенность. Благодаря сыну я узнала о себе много нового, мне открылось понятие безусловной любви. Поток, сходивший на нас в моменты общения, равнялся благодати, к которой стремятся самые ретивые гностики, а истинная радость не помнить себя оказалась полноценной заменой чувству собственной значимости. Когда я обнимала Малыша, мои желания реализовывались, как реализовывалась я сама: никаких помыслов, абсолютный покой и магия достигнутого. Наши души сливались в единое целое, и это целое начинало сиять изнутри светом состоявшейся гармонии. Все, чего лишила нас с Алисой моя вездесущая мать, все то, что она умыкнула в угоду своей ненасытной утробе, все доставалось мне одной, в то время, как свирепая хищная морда сидела в засаде, не приближаясь и не отравляя наше с сыном настоящее.

На дачу выехали рано — хотелось воздуха и тишины. Своих детей Лера к нам не пустила, зато доверила бесценную собачку. Собачку мы сдали обратно хозяйке, и разъяренная свекровь укатила в Москву.

Первое время мы наслаждались одиночеством, не опасаясь нашествия драгоценной родни, а в июне началась несусветная жара, и Антон привез на дачу старшего сына. Настороженный и зажатый, Эдик долго к нам приглядывался, держался особняком и совершенно игнорировал Алису. Заигрывать, вилять хвостом и улыбаться я не стала, тем более, искать путей сближения, и уже через пару дней мы вместе с Эдиком варили кашу и хохотали над проделками Малыша.

По утрам Антон уезжал в Москву, возвращался поздно, вымотанный и поникший. В его отсутствие я занималась детьми, коих теперь у меня было трое, по вечерам накрывала на стол и собирала обитателей на кухне. Там под уютным старым абажуром мы пили чай, обсуждали события дня и как могли, развлекали Малыша, который никак не хотел сидеть в детском кресле.

Иногда мы проводили симпозиум на тему «Александр» — искали Малышу достойный позывной, но так и не нашли удачной производной. Эдик пробовал звать его Алькой, но отзывалась только Алиса, а Малыш, как был, Малышом, так и оставался им до лучших времен.

Август полыхнул зарницами, прокатился запоздалыми грозами и канул вслед за летом.

Сентябрь навалился угрюмым дождем, сбил в стаи бездомных собак, поднял с асфальта дорожную грязь, выпачкал стены домов и стволы деревьев.

Хлесткие струи прибили траву и за считанные дни обнажили всю неприглядность газонов, размыли ямы на дорогах.

В размокшей листве зазияли хвойные проплешины. Крысиного цвета небо придавило Москву. Город поник, съежился и стал похож на картинку из депрессивного фильма.

Страну накрыл дефолт.

Что это за монстр я поняла не сразу — Антон всеми силами старался скрыть картину апокалипсиса. Всю мерзость происшедшего я осознала, когда вокруг меня стали ломаться хребты. Нам самим пришлось продать дом на Рублевке и обречь себя на проживание со свекровью — факт трагичный, но не смертельный, учитывая, что большинство наших знакомых за считанные дни лишилось денег, бизнеса, семьи… Антон устоял — он сохранил хладнокровие, увел в Европу все счета. Мы потеряли только дом. Что делать, не знал никто, в глазах у людей стояли страх и растерянность. Вокруг с шумом заваливались крупные фирмы, известные банки. Наш банк, рухнув с огромной высоты, подмял под себя и «Альбатрос», и еще с десяток кампаний. Заскрипел маховик власти и, словно дыба, поднял на себе еще недавно благополучный и плодородный слой российского бизнеса. Люди с перекошенными от боли ртами и вывернутыми суставами с криком проносились на нем куда-то вверх, чтобы на тыльной его стороне быть раздавленными, смолотыми в порошок и сгинуть в месиве из своих предшественников. Сильные, порядочные мужи, в отчаянной попытке прокормить семью, падали ниц, собирая крупицы. Те, кто не успел спасти счета, пускали пулю в лоб.

Моя свекровь из временной попутчицы превратилась в хозяйку дома, что не лучшим образом сказалось на ее характере. Ощутив свою власть, увидев растерянность в наших глазах, она включила командный тон, взяла за правило входить без стука и диктовать нам условия.

— Давай поступим так, — сказал Антон, протягивая мне платок, — дождемся выходных и поедем искать новый дом, — и, немного помолчав, добавил, — Жилье на Новой Риге мы с тобой еще потянем.

После разговора с Антоном я спустилась в киоск, накупила газет и журналов. Той хмурой осенью все полосы пестрели объявлениями о продаже домов и участков. Разорившиеся собственники активно сдавали недвижимость, ставшую слишком накладной. Подобно нам, многие продавали особняки, чтобы подыскать дома поскромнее и в менее престижных местах.

Нам повезло: после недолгих поисков мы выбрали довольно скромный (по Рублевским меркам) дом на Истре. Его владелец, бизнесмен средней руки, к моменту своего крушения успел достроить коробку и подвести коммуникации. Симпатичный фасад, крепкий фундамент, умеренная цена, а главное, полная свобода планировки, сделали объект весьма привлекательным. В считанные дни Антон оформил сделку и нанял команду, готовую сдать дом «под ключ».

Мы тут же ринулись навстречу недоделкам, грунтовым водам, будням новой стройки — всему тому, что держало вдали от свекрови.

Хозяйка строительной фирмы, субтильная блондинка с несвежим лицом и подростковой стрижкой, протянула мне стопку увесистых брошюр.

— Выбирайте образцы, — буркнула она и, как бы вспомнив некую формальность, представилась, — Татьяна.

— Вероника, — отрекомендовалась я.

— Знаю.

На этом поток ее любезностей иссяк, и с прыткостью, достойной верхолаза, она вскарабкалась по шаткой лестнице.

— Здорово забирает! — присвистнул Антон и проводил атаманшу восхищенным взглядом.

Атаманша обследовала крышу, второй этаж, спустилась вниз, прошлась по цоколю, обозначила недоработки, поговорила с электриком, поругалась со стекольщиком.

— Теорию затягивать не будем, — заявила она, — Обговорим детали и начнем работу.

Свое слово Татьяна сдержала — за пару недель коробка превратилась в дом: заработали коммуникации, исчез строительный мусор, комнаты, одна за другой, обрели жилой вид.

Дни напролет мы мотались по выставкам и складам, а так как машину Татьяна водила кошмарно — шофером работала я. С утра мы выезжали на охоту, а к полудню успевали облазить пол-Москвы, которую Татьяна знала еще хуже, чем правила вождения.

В те редкие часы, когда Малыш давал поспать, мне снилась керамическая плитка, баллоны с красками, душевые кабинки и ванны типа «джакузи».

В ноябре у Алисы начались каникулы, и чтобы не торчать на глазах у свекрови, мы выбрали агентство понадежней и оплатили чей-то тур. Татьяну оставили командовать стройкой, а сами вылетели на острова — смывать в океане печаль, греть на солнце озябшие души.

По возвращении в Москву меня ждал неприятный сюрприз: в наше отсутствие свекровь затеяла перестановку. Присутствие Леры уже наблюдалось повсюду, ее дух витал даже в детской, которую она успела тщательно обшарить.

Я убралась в квартире, перестирала белье, перемыла игрушки, а когда стало легче дышать, отнесла Малыша в его комнату, уложила в кровать:.

Спи, мой Малыш, крепко и сладко. Твой сон будет тих и беспечен, ведь я не дам его нарушить. Ты вырастишь большим и сильным, ты станешь мудрым, а я с замиранием сердца буду следить за тем, как ты растешь. Сначала ты научишься ходить, и для меня это станет событием. Потом ты начнешь говорить, и я буду ловить каждый звук, я буду записывать и перечитывать твои забавные словечки. Твои недуги я заберу себе, ушибы нежно поцелую, и они перестанут болеть. Я поведу тебя в школу, и победителем ты вступишь на сцену взрослой жизни. Твои успехи станут мне отрадой, твои потери мы разделим пополам. На выпускном балу ты будешь лучше всех, и самая красивая девочка гордо пойдет танцевать с тобой школьный вальс. Потом в твоей жизни случится весна, ты разглядишь ее и дашь ей имя, и в первый раз ты будешь с нежностью смотреть не на меня. Я порадуюсь за нее, потому что твоя любовь — это великое чудо. А когда гордая и умная женщина уведет тебя из дома, я буду ждать твоего звонка. Я буду страшно гордиться тем, что мой сын стал главой семьи и тихо плакать от счастья, услышав твой голос. Ты пойдешь по жизни с высокой головой, потому что камешки из-под твоих ног уберу я. Ты, конечно, набьешь свои шишки, но они не будут саднить оттого, что достались тебе от матери. В жаркий день я закрою ладонями солнце, в темноте я зажгу ночничок, чтобы ты смог найти дорогу домой. Твоя мама всегда будет рядом. И сколько бы тебе не исполнилось, ты всегда будешь ее Малышом. Спи, мой Малыш, крепко и сладко…

Ноябрь в доме у свекрови сделался месяцем выживания. Имя Леры стало лейтмотивом всех наших разговоров. Я научилась сглатывать его, не морщась, а Антон наловчился с бесстрастным видом выслушивать гимны дивной Лере, не слыша при этом ни слова. Недели напролет свекровь шумно вздыхала и сокрушалась о том, что миновали благостные дни, и наступила эпоха затменья. Она скорбела о былом, пророчила беду, грозила пальчиком и предсказывала, что не забыть Антону ни Леры самой, ни телес ее, прилюдно оголенных в бане. Я долго не могла понять, зачем свекровь все время возвращает нас к тому плачевному стриптизу — фигура Леры слишком далека от совершенства и точно не прельстит капризного Антона. Потом дошло: свекровь не допускает даже мысли, что у Леры может быть отвислый зад и кривые короткие ножки.

В конце концов я не сдержалась:

— Может, хватит про голую Леру! Давайте лучше о книгах или о картинах.

— А ты все ревнуешь! — злорадно сощурилась Элла Ильинична, — Боишься, что Антон сбежит к Лере. Успокойся, он ей не нужен — у нее теперь другая семья, не в пример твоей.

— Ах да, Паша на раздолбанном Мерседесе!

Свекровь вздернула нос:

— Нет, Лера купила ему БМВ.

Я рассмеялась:

— Вот это брак! Похоже, эти двое действительно нашли друг друга!

— Ну почему ты все время язвишь? Тебе обидно, что у Леры все в порядке? Какая же ты все-таки завистливая!

— Мне кажется, о настоящем счастье так громко не кричат.

Свекровь оглядела меня с ног до головы и презрительно выплюнула:

— Тебе-то уж точно похвастаться нечем.

— Вот я и молчу.

— И правильно! — кивнула Элла Ильинична, — Лера — прекрасная мать и жена. Поучилась бы у нее!

— Поучилась чему? — вспыхнула я, — Как детей бросать? Или таскаться по притонам?

Свекровь задохнулась, услышав святотатство. Она силилась что-то сказать и не могла, ведь перед ней был еретик, поправший божество. Ее глаза горели праведным огнем, душа пылала жаждой мести. Мне полагалось гореть на костре, но такая расправа никак не вязалась с устоями нашего века.

«Расстрел через повешенье», — ждала я от нее, но, о едва отдышавшись, она закричала:

— Вот потеряешь мужа или сына, тогда и будешь нас судить!

Я вмиг остолбенела. Женщину, сие изрекшую, нельзя было считать вменяемой.

— Вы себя слышите? Вы понимаете, что говорите? Вы пожелали смерти собственным сыну и внуку, только затем, чтобы наказать меня!

— А ты к словам не цепляйся! Ты лучше думай, как разговариваешь со свекровью!

— А я больше не буду.

— Чего не будешь? — в ее глазах мелькнул победный блеск.

— Со свекровью разговаривать! — и, не дожидаясь ответа, я повернулась спиной.

— Алиса, собирайся, живо! И помоги мне с Малышом!

Пока Алиса одевала брата, я молча укладывала вещи. Первым делом проверила ключ от машины, упаковала банки с детским питанием, учебники, зубные щетки, надела Алисе портфель, одной рукой подхватила дорожную сумку, другой притихшего Малыша.

— Уходим, Алиса! — тут я решительно толкнула дверь ногой, — Пора выбираться из этой трясины!

Мебели в доме еще не было, зато вода и свет имелись в изобилии. Я усадила детей на ковер и набрала телефон нашей амазонки:

— Таня, я въехала в дом, и мне срочно нужна детская кроватка.

— Оперативно! — усмехнулась Татьяна, — Жди, сейчас приеду.

Действительно, не прошло и часа, как Татьяна позвонила в дверь. Она прошла в комнату, уселась на один из двух имевшихся стульев, вынула сигарету, помяла ее в руках, покосилась на Малыша и сунула обратно в пачку:

— Хочешь, чтобы я помогала, рассказывай!

И я рассказала ей все. Татьяна слушала, кивала, время от времени поднимала брови, хмурилась и усмехалась, короче, проявляла все положенные чувства.

— Антону звонила?

— Он недоступен.

— Понятно. Тогда поехали за кроваткой.

— Куда?

— В магазин. Насколько я понимаю, свекровь тебя обратно не пустит.

— Да я и не вернусь!

— Тогда поехали!

— Нужно поймать грузовую машину.

— Уймись, — оборвала она, — Ты со своей свекровью совсем чокнулась. Мы оформим доставку на дом.

— Наивная! Думаешь, они доставят мебель в день покупки?

— Это ты наивная, — огрызнулась Татьяна, — мы не собираемся покупать, что попало. Мы купим такую мебель, которую доставят в тот же день.

— Так ведь это и есть что попало!

— А тебе не все равно, на чем спать? — усмехнулась она.

— Вообще-то нет.

— Вот и оставалась бы у свекрови! — она встала со стула, заходила по комнате, — Купим тебе кушетку, поспишь пока на ней. А когда приедет мебель, отправишь кушетку в баню, выбросишь на помойку или подаришь мне…

Я покачала головой:

— Ох и достанется мне от Антона!

— Не тебе, а нам, — вставила Татьяна, — Грузи детей, поехали за койко-местом!

С этого дня у нас стало еще одной бабушкой меньше. Свекровь предала нас анафеме и погрузилась в торжественное небытие. Татьяна наладила с ней контакт и взвалила на себя роль посредника при перевозке детских вещей.

— Ценный работник наша Татьяна, — поделился Антон, когда закончились все дрязги со свекровью, — Придется взять ее в новую фирму.

Я положила ему руку на плечо:

— Давай обставимся, отметим новоселье, а должности раздашь потом.

— Да, ты права, ребята сдали дом в рекордный срок. Бригаду надо поощрить! — постановил Антон и открыл сайт с адресами ресторанов.

Стены банкетного зала живописали о подвигах усатых горцев, столы ломились от традиционных блюд, эстрада роняла слезу по курортам Кавказа.

Мы выпили тост за достоинства дома, потом за каждую из комнат, поговорили о садах, альпийских горках, саунах и банях.

— Поработали ударно! — похвалил Антон.

— Рады стараться! — отозвалась Татьяна.

Антон подлил ей коньяку:

— К новому году подвезут агрегат, так что, жду тебя на открытие бани!

— Посылаешь в баню, после всего, что я сделала? — рассмеялась Татьяна и запрокинула рюмку.

Черноглазый квартет напрягался недолго — уже к восьми он зачехлил инструмент и затопал на выход. Народ огорчился и начал роптать. Самые подпившие затянули хоровые застольные хиты, но получилось из рук вон плохо. И тогда Антон выдвинул мою кандидатуру.

— Ника здорово поет украинские песни, а еще Есенинские романсы.

— Спой, Ника! — загудел народ.

Я не стала ломаться и запела одну из любимых бабушкиных песен. Народ притих: одни почувствовали зов крови, другие вернулись в далекое прошлое, третьи уныло уставились в рюмку. На последнем куплете я обернулась к Татьяне и тут же дала петуха. Вот это да! Вот это мастер-класс: пока я развлекала публику, они с Антоном целовались! Я дотянула песню до конца и поднялась из-за стола.

— Пойду на воздух. Голова разболелась.

Внутри клокотало и жгло. Было больно, а еще дико. Дико оттого, что при всем своем цинизме Антон не позволял себе подобных выходок! Все это выглядело подло и довольно мерзко. Я вышла на улицу, отыскала скамейку, присела на нее и задумалась. Минут через десять из ресторана повалил народ. Гости стали прощаться и расходиться по домам. Антон усадил Татьяну в такси, увидел меня, подошел:

— Как твоя голова?

— А как целуется Татьяна? — произнесла я сквозь зубы.

— Я перебрал сегодня. Извини.

— Ах, значит, извини! Так вот, не извиняю!

— Послушай, я даже не понял, как это случилось. Ну, поцеловала она меня, что из того?

Я посмотрела в его бесстыжие глаза:

— Ты в самом деле тупой или просто прикидываешься?

— Пойми ты наконец, это была случайность. Ну, выпил лишнего…

— И ты считаешь это аргументом?

— А почему бы нет?

— А в следующий раз ты выпьешь больше и полезешь к ней в постель?

— Не нужно утрировать! — огрызнулся Антон, — Так можно договориться до чего угодно.

— Это с твоей философией можно докатиться до чего угодно! Не смей брать эту сучку на работу!

— А в бизнес ты не лезь! — отрезал Антон.

— Это теперь называется бизнесом?

— Прекрати, я сказал! У меня итак проблем по горло. Не видишь, как мне тяжело?

— Вижу! — рявкнула я, забираясь в машину.

Несколько дней Антон пытался загладить вину: оправдывался, каялся и клялся, что все получилось до крайности глупо, что Татьяна — не женщина, а всего лишь работник. В конце концов он утомился и принял позу оскорбленной добродетели.

Всю неделю мы дулись, как мышь на крупу, а в субботу приехала долгожданная печь. Рабочие установили агрегат, повесили табличку «С легким паром!» и укатили пропивать чаевые.

— Ну что, опробуем? — предложил Антон.

— Зажигай! — скомандовала я.

Пока грелась баня, Антон замачивал веники, я заваривала чай, Алиса делала уроки, Малыш спал в своей комнате.

Я приготовила банные простыни, порезала лимон и громко объявила:

— Можно делать первый заход!

Антон оторвался от экрана:

— Ну, я пошел!

Алиса свесилась с перил:

— А я? Я тоже хочу погреться.

— В порядке общей очереди! — рассмеялся Антон, — Сначала мальчики, потом девочки.

У ворот просигналила машина.

— Ты кого-нибудь ждешь? — спросила я, и Антон покачал головой.

Калитка распахнулась, во двор вошла Татьяна. В свете фонарей она казалась героем черно-белого комикса о вампирах. За спиной вампирши маячил симпатичный брюнет с веником под мышкой.

Антон открыл входную дверь.

— Париться звали? — жизнерадостно осведомилась Татьяна, и брюнет кинулся снимать с нее пальто.

Тут в мою душу закралось сомнение:

— А может это в самом деле был несчастный случай? Уж больно дико смотрится Антон в дуэте с помятой облезлой Татьяной. Вот ведь, пришла с мужиком, ведет себя как ни в чем не бывало, а значит, даже у таких как она имеется личная жизнь.

— Алик, — представился брюнет и протянул бутылку водки.

— Давай, Ника, сообрази чего-нибудь на стол, — вступил Антон энергично.

Он похлопал меня по спине и, довольный, вернулся к гостям:

— Пойдемте, покажу вам дом.

Я распахнула холодильник, а делегация двинулась вверх по ступенькам. При виде гостей Алиса захлопнула учебник и тут же увязалась за экскурсией.

Минут десять гости бродили по дому, заглядывали в комнаты, обсуждали интерьер, а нагулявшись, дружно десантировались в столовую. Я дернула Татьяну за рукав, указала на откровенные ляпы в отделке, как выяснилось, зря — вид у нее был явно отстраненный: она не слушала моих претензий, смотрела только на Антона, вещавшего про свой коммерческий проект.

— Вот, — объявил Антон праздничным тоном, — собираюсь предложить Татьяне ответственную должность, — и шепотом добавил, — Ничего серьезного, просто мне нужен новый зам.

Я ткнула пальцем в отвалившийся бордюр:

— Ты что, не видишь, какой это работник?

— Ладно, разберемся! — буркнул Антон и бодро зашагал к столу.

Застолье было бурным. Алик показал себя бойцом: много пил, шутил и даже танцевал. Я разрывалась между гостями и детской, мусолила бокал и озабоченно смотрела на часы.

Но вот народ засобирался в баню, я поднялась наверх, как оказалось, вовремя. Малыш уже стоял в кроватке, испуганно прислушивался к пьяным голосам.

Я поняла его на руки:

— Пойдем к Алисе, проверим уроки.

У Алисы мы провозились довольно долго — пришлось объяснять ей грамматическую конструкцию, а заодно переделывать задачку по математике.

— Посидишь с Малышом, пока я попарюсь?

— А ты надолго? — заволновалась Алиса.

— Минут пятнадцать, не больше. Зайду в парную и сразу назад. И дай ему сока! — крикнула я на ходу.

В предбаннике было темно. Алик с рюмкой в руках мирно дремал на диване. В углу в тяжелом полумраке белели две фигуры. Татьяна сидела на коленях у Антона, тот обнимал ее за талию и что-то нашептывал в самое ухо. Их простыни валялись тут же на полу, а влажные тела лоснились в свете ламп. Я вынула рюмку из рук разомлевшего Алика, полюбовалась пантомимой в стиле ню и выплеснула водку на Антона. В качестве закуски я влепила ему смачную пощечину.

— Вон отсюда! — зарычала я и запустила в них рюмкой.

Татьяна заохала, вскочила с места. Алик захлопал глазами, не в силах понять, где находится. Еще минуту он натягивал штаны на влажное тело, и все твердил «Не будем суетиться!», когда Татьяна дергала его за локоть. Наконец, расстроенный дуэт покинул баню, а я повернулась к Антону.

— Ну, что опять не так! — бравурно начал он.

— И ты вон отсюда! — произнесла я зловещим шепотом.

Антон вскинул голову, с вызовом произнес:

— А что я, собственно, сделал? — Его язык заплетался, в глазах стояла муть, — Ничего я не сделал! Я никогда и ничего себе не позволял,… заметь, ни разу! — добавил он, явно гордясь собой, — Что ты все время цепляешься?

— Пошел вон! — так же тихо повторила я.

Он поднялся на ноги, накинул простыню и вышел, шатаясь, во двор.

На улице было темно, ветер выл свою заунывную песнь, в доме играла музыка. Я прошла мимо слезящихся окон, открыла калитку и, как была в домашнем платье, побрела вдоль дороги. Мне было неважно, что будет со мной, в тот миг я знала лишь одно — мне некуда больше идти и больше некуда возвращаться.

По ту сторону

Аквариумные рыбки — забавные существа, они сонно дрейфуют из угла в угол, терпеливо ждут, когда их покормят и безропотно сносят уборку жилья. Бывают случаи, когда в один аквариум сажают особей несовместимых пород, или того хуже — добрый дяденька дарит малышу хищника в стаю к его милым петушкам. С этого дня аквариум превращается в адскую кухню, набор эпизодов из жизни двуногих. Одни обитатели методично пожирают других, отхватывая им плавник за плавником, пока беспомощное тельце не опустится на грунт и не забьется в предсмертной судороге. Сердобольный владелец, желая пресечь циничную травлю, разводит рыбок по углам, устанавливает перегородки и устраивает из аквариума подобие подводной коммуналки.

Таким образом, одна половина становится плавучим лазаретом: ее обитатели передвигаются бочком, задействуя обрывки плавников и остатки некогда пышных хвостов.

В это время их обидчики из стана блеклых и не сильно могучих особей, томятся в отсутствии жертвы и злобно треплют друг друга за морды. Но в компании себе подобных им скучно, им хочется за перегородку — в гастрономический рай. Они изучают периметр, ищут лазейку и, не найдя таковой, мечутся хаотично, имитируя охоту. Наигравшись, хищники затихают, и тогда их соседи приходят в движение. Накреняясь и вихляя, к перегородке подплывает волоокая красотка. Она расправляет остатки плавников, бьется в защитный экран, проверяет его на прочность и, о ужас! начинает искать проход на ту сторону…

* * *

Мои дворники с трудом справляются с дорожной грязью, приходится притормаживать, чтобы разглядеть разметку.

Уроки закончились, и я везу Алису домой. Дома меня ждет Малыш, он очень скучает и не любит, когда я задерживаюсь. По дороге нужно заскочить в магазин, купить яблок. Алиса любит рыжие, а Малыш — зеленые. Замечательные у меня дети, умные, добрые. Алиса учится блестяще, у нее уникальная память и хорошие актерские данные, она пишет стихи и рассказы, играет на фортепиано и говорит на трех языках. Малыш изобретает смешные словечки, шалит и рисует на стенах. Таким образом он выражает свое отношение к миру.

Я въезжаю в гараж, и Алиса выпрыгивает из машины:

— Мам, что у нас на обед?

— В школе не кормили?

— Сегодня был горох, а я его не ем.

— Тогда иди, мой руки, дам тебе курицы.

— Ура!

И Алиса мчится наверх в свою комнату. На пороге взволнованная Оленька, наша домработница:

— Малышу нездоровится, ничего не ест, жалуется на тошноту.

— Антон дома?

— Нет, стоит в пробке.

— Ясно. Пойдем, посмотрим Малыша.

Малыш в своей комнате, он бледен и вял, вокруг разбросаны игрушки, но он в них не играет.

— Мама, — кричит он и бросается ко мне на руки, — меня так тошнит!

— Что это может быть? Что он ел, Оля?

— Он не стал обедать, даже яблоко не съел. На завтрак я дала ему сырок и кашу. Все свежее.

— Свежее-то свежее, но творог надо делать самим, сейчас столько консервантов и добавок, не знаешь, что хуже.

— Ты права, но он так любит сырки…

За минувшие пять лет произошло много всего: и хорошего, и плохого: я осталась с Антоном, свекровь отписала Лере всю недвижимость, послав к черту и сына, и внука, а Лера, в свою очередь, скормила все ненасытному Паше.

Паша уверенно продвинулся к закромам и, вот-вот казалось, прильнет к дородному теплому вымени, но тут наша Лера забила тревогу и попыталась разделить счета.

Во спасение Леры, свекровь помирилась с Антоном, и после пяти лет ледяного молчания обратилась к нему за советом.

Душным июльским вечером Люся Николаевна вышла из дома и больше не вернулась. Поиски по горячим следам результата не дали. Кораблевы не сдавались и продолжали поиск, но надежды их таяли с каждым новым дождливым днем, с каждым ночным падением температур и с каждым вздохом сотрудников милиции.

Недалеко от Алискиной школы открылся детский театр. Театр небольшой, но милый. На его подмостках я поставила спектакль и получила ставку режиссера. Дело это хлопотное, но благодарное: работа с детьми чиста и безупречна. Детские души не нужно отмывать, свет проникает в них легко, ему не мешают ни фальшь, ни стереотипы. Дети знают правду и не пытаются от нее бежать. Истина им не страшна, она не может подорвать их несуществующий авторитет, она не может обнажить их слабые стороны, поскольку в их слабости кроется сила. Она не может напугать своей неприглядностью, ведь мир вокруг них, маленьких, настолько велик, что его гигантскую картинку не разглядишь целиком — она складывается, из калейдоскопа радостных и светлых эпизодов. Нет ничего, прекраснее детского таланта, и прикосновение к этой тайне осеняет всех, кто находится в зоне доступа.

Малыш уверенно движется по сцене, путается под ногами и знает наизусть все мои пьесы. Из его комнаты часто доносятся шум, громкий топот и крик: «Я — Лис! Я неприручен!». Как правило, после этой реплики нашей домработнице приходится долго убирать последствия Малышовой неприрученности.

Во двор въехала машина, хлопнула входная дверь, послышался бодрый голос Антона:

— Собралась?

— Куда?

— Забыла? Сегодня десятое, едем к Лешикам.

— Слушай, поездка отменяется, Малыш заболел.

— Чем кормили?

Оленька виноватым голосом повторила свой отчет. Я глянула на часы.

— Ладно, Оля, собирайся домой, я займусь Малышом.

— Я больше не нужна?

— Беги, тебе еще на электричку!

И Оля потопала вниз по ступенькам. В окне промелькнул силуэт, стукнула калитка, залаял соседский пес — Оля спешила на автобус.

Малыш прилег на кровать, но его тут же вырвало. Я быстро сменила белье, умыла испуганного Малыша. Переодетый во все сухое, он сразу успокоился.

Алиса открыла его любимую книжку и громко начала:

— У меня зазвонил телефон…

Когда «позвонили зайчатки», начался новый спазм, но я уже была готова: на столе Регидрон, в руках мокрое полотенце…

Через час прибыла неотложка. Врач бегло осмотрел Малыша, выписал стандартный рецепт и наказал следить за самочувствием. Я проводила торопливого доктора до дверей и вернулась в детскую.

— Давай, поглажу животик, глядишь, все пройдет.

Какое-то время Малыша мотало и выворачивало. В периоды затишья мы хором его утешали, но в каком-то хаотичном режиме рвота накатывала снова и снова. Малыш в отчаянии хватался за живот, болезненно сгибался над тазом. Я гладила его по голове и методично поила раствором.

Ближе к вечеру наметился просвет, и мы облегченно вздохнули: с последнего приступа прошло тридцать минут.

Антон покачал головой, посмотрел на часы:

— Нужно позвонить Лешикам, сказать, что не приедем.

— Не нужно звонить, — я кивнула на повеселевшего Малыша, — поезжай в ресторан, поздравь Леху, вручи подарок и возвращайся домой. Пара — тройка часов ничего не изменят.

— Ты уверена?

— Будь на связи. Следи за телефоном.

— Ладно, я только туда и обратно, а вы тут будьте молодцами!

— Объясни там ситуацию!

— Все сделаю, как надо, — сказал Антон и заспешил в гараж.

— Передавай привет Лешикам!

— Конечно, передам!

Лешиками я называла наших новых приятелей, Леонида и Юлю Алехиных. Год назад ко мне на премьеру пришла симпатичная пара с девочкой лет десяти. Спектакль понравился, Алиса в главной роли произвела впечатление, и амбициозная Юля решила во что бы то ни стало сделать из дочери звезду. Мы познакомились, разговорились, и тут выяснилось, что у нас много общего: взгляды на жизнь, на театр, на чужих мужей.

Леонид, Юлин муж и депутат Московской думы, занимался политикой, верстал забавные законы, пощипывал бюджет и потихоньку скупал недвижимость. Ребята жили на широкую ногу, гуляли весело, с размахом. Юля готовила чудесный плов, а Леха был мастером по части кальяна.

День рождения Лехи считался событием номер один: на яхте собирались сливки общества, и Антону не терпелось попасть в круг избранных, задружиться с думой. Малыш разболелся так не во время — ускользал верный шанс наладить связи. Я понимала, как важно для Антона появиться на яхте именно в этот день, вручить подарок, познакомиться с нужными людьми. В конце концов, — думала я, — можно в любой момент раскланяться и удалиться.

Антон выехал из ворот, мигнул мне фарами и лег на крыло. Я помахала ему рукой и вернулась в детскую, где Алиса развлекала Малыша фокусами из новой книжки.

Целый час мы играли, читали, смотрели мультяшки, но Малышу становилось все хуже. Еще через час прибыла неотложка. Сухая древняя бабулька прошаркала в ванну, вымыла руки, изучила флакончики, баночки, плитку, форсунки и краны, потом прошествовала в детскую, помяла Малышу живот, послушала легкие, простукала спину, заглянула в горло и, как результат, выдала все тот же стандартный набор.

После ее отъезда я позвонила Антону. На том конце было шумно: гремела музыка, народ смеялся, перекрикивал друг друга.

— Ну что, отпустило?

— Боюсь, что нет. Ты Леху поздравил?

— Поздравил и Леху, и Юльку, объяснил ситуацию. Сейчас поговорю с мужиками и сразу же перезвоню.

— Да уж, перезвони! И долго не рассиживайся! — попросила я, — Будешь звонить, выбери место потише, а то тебя совсем не слышно.

— Договорились!

И Антон повесил трубку.

Я вернулась в детскую. Состояние Малыша, мне совсем не понравились: его явно лихорадило, под глазами залегли тени, носик заострился. Я померила температуру, оказалось 38. Плохо дело! Я обтерла Малыша, дала ему попить, но вода не усвоилась. Никуда не годится! Что происходит? Терапию провожу аккуратно, советы врачей выполняю, а ребенку все хуже и хуже. Через пятнадцать минут градусник показал 39,5, я обтерла Малыша водкой и позвонила Антону.

— Срочно домой! У Малыша жар и рвота!

— Сейчас не могу! — донеслось из трубки.

— Что значит, не могу?

— Мы тут обсуждаем важные дела, — беззаботно ответил Антон.

— Какие могут быть дела, важнее сына? К тому же, вы слишком пьяные для умных разговоров.

— А чем я могу вам помочь? — задал Антон страшно мудрый вопрос.

— Ты в своем уме? — закричала я, — Ты нужен здесь. Нам плохо, нам страшно, в конце концов!

— От меня сейчас мало толку, — устало промямлил Антон, — и за руль мне нельзя.

— Да черт с ним, с рулем, просто приезжай! — взмолилась я.

В это время в трубке загремела музыка, зазвучал смех, и голос Антона потонул в общем гаме.

Я набрала еще раз, но услышала шум, треск и невнятное бормотание.

В сердцах я швырнула мобильник на диван, но тут же подняла его и набрала 03.

Бригада явилась минут через двадцать. Врач осмотрела Малыша, пощупала живот и покачала головой:

— Срочно в больницу. Похоже на острый панкреатит.

— Это опасно?

— В вашем возрасте все опасно. Амбулаторно мы его не вытащим.

— Меня с ним положат?

— Положат, только на одну кровать.

Была уже ночь, когда машина въехала во двор знакомой клиники. Малыш лежал у меня на коленях и вяло конвульсировал пустым желудком.

В приемной стоял полумрак. Амеба в коротеньком белом халате окинула нас равнодушным взглядом и указала на кушетку:

— Садитесь, сейчас позвоню насчет мест.

Несколько минут она терзала циферблат, потом встала с места и надолго исчезла в глубинах отделения. Появилась с лицом, еще более заспанным.

— Берете или нет? — врач скорой помощи едва скрывала раздражения, — Мы держим машину из сочувствия к ребенку. Если у вас нет мест, мы поедем на Филевскую.

— Берем в инфекцию, — ответила девица апатично и уплыла в соседний кабинет.

— Нам пора, — вздохнула врач, — у нас еще вызовы.

— Спасибо! — улыбнулась я болезненно — новый приступ скрутил ослабевшее тельце Малыша.

Минут через пять появилась амеба, она сунула Малышу градусник, ткнула пальцем в горшок:

— Мочу на анализ! — и села заполнять бумажки.

Когда с бумажками было покончено, амеба вызвала детину в камуфляже:

— Отведи их в инфекцию!

Пятнистый дождался, пока я одену Малыша, вышел из здания, зашагал в темноту. Мы побежали за ним через двор, но сделав несколько шагов, Малыш пошатнулся и рухнул на снег.

— Ну, что же вы смотрите! — крикнула я, — Возьмите хоть сумку!

Бравый молодец подхватил мою сумку, я подняла Малыша и понесла его к строению с табличкой «Инфекционное отделение».

Дежурный врач, благослови его Господь, тянут не стал: осмотрел Малыша и отправил в палату:

— Занимайте свободную койку. К вам сейчас подойдут.

— Будем пить растворы?

— Нет, будем капать.

— Утром?

— Немедленно!

— Давайте остановим рвоту! Он сорвет вам все капельницы!

— Именно этим мы сейчас и займемся: в раствор добавим препарат, который остановит рвоту, немного успокоительного. До утра он проспит, а вы подежурите. Когда раствор закончится, сестра сменит капельницу.

— Сколько раз?

— Сколько понадобится, — ответил врач и склонился над картой.

В графе «состояние больного» он вывел слово «тяжелое».

В палате было темно. Сестра включила ночник, указала на свободное место. Мальчишки на соседних койках повертелись и затихли. Я надела Малышу пижаму и, обессиленный, он рухнул на кровать. Сестра уколола ему вену, поставила катетер, пустила раствор.

Я подоткнула одеяло, чтобы Малыша не продуло из окна, тяжело вздохнула:

— Как тут уснешь, когда тебя полощет?

— Не бойтесь, рвоты больше не будет, — услышала я голос медсестры, — Следите за раствором, зовите, если что.

Малыш немедленно заснул, жар быстро спал, а я еще долго сидела у кровати, прислушиваясь к ровному глубокому дыханию. Я так боялась, что Малыш проснется, и я услышу его слабый, полный отчаянья голосок: «Мамочка, мне больно, я устал!»

Но Малыш спал, раствор капал, и в такт ему в окно стучался зимний дождик. Я вынула из сумки телефон, позвонила Антону.

— Привет! Как дела? — спросил он беспечно.

— Все замечательно: лежим в больнице, — сказала я и отключила аппарат.

Антон явился рано утром. С видом побитой собаки он заглянул в нашу дверь, из-за его спины выпорхнула испуганная Алиса:

— Что с Малышом? Он в порядке? Почему он под капельницей?

Всегда энергичный активный Малыш лежал неподвижно, и было от этого не по себе.

— Все будет в порядке, — я крепко обняла Алису, — он просто очень устал.

— Что привезти? — спросил Антон хриплым голосом.

Я посмотрела на него холодным взглядом:

— Все вопросы к врачу.

— Чего тебе хочется? — Антон склонился над кроватью.

— Хочу мультяшки, — просипел Малыш.

— Хорошо, — взбодрился Антон, — сейчас поеду на Горбушку, куплю тебе новые фильмы.

— Прямо сейчас? — обрадовался Малыш.

Антон замялся, виновато улыбнулся:

— Только с Эдиком встречусь …

— Не торопись! — произнесла я сквозь зубы, — Мы как всегда подождем. Беги к своему Эдику. Что может быть важней!

— Я скоро вернусь, — промямлил Антон и вышел из палаты.

Алиса проводила его хмурым взглядом и протянула мне пакет:

— Я подумала, что ты захочешь кушать и приготовила завтрак.

В пакете лежали вареные яйца, бутерброд с колбасой и зеленый огурец. Я тут же вспомнила, что сутки ничего не ела.

— Когда же ты успела?

— Я встала раньше всех! — ответила Алиса гордо.

— Моя ты девочка! — глаза защипало, сердце сдавила волна теплой нежности.

Тут дверь палаты распахнулась, и на порог ступила дама в изысканном брючном костюме.

— Марго! — мой голос дрогнул и осел.

— Не ожидала увидеть тебя в лазарете, — рассмеялась Марго.

— Как ты меня нашла?

Марго подмигнула Алисе и хитро улыбнулась.

— Все утро звонила тебе на мобильный, но он у тебя отключен. Позвонила домой, пообщалась с твоей дочкой.

— Когда прилетела?

— Сегодня ночью.

— А почему не предупредила?

— Хотела сделать сюрпрайз, но твой мобильник меня презирает.

— Да не тебя, глупая, а некоторых пьяных уродов!

— Расслабься, я не в обиде, — ухмыльнулась Марго, — Нет худа без добра: зато пообщалась с Алисой. Молодец девчонка, прекрасно говорит по-английски. А это и есть тот самый Малыш? — Марго присела на кровать, — Hi, Baby!

— Привет! — хрипло ответил Малыш.

— На языке не говорит?

Я покачала головой.

— Ну ты даешь! Алиску с самого рождения учила!

— Со вторым все иначе, — улыбнулась я, — Хочется, чтобы подольше оставался маленьким.

— Одно другому не мешает! — с чувством ответила Марго.

— Ты лучше про себя. Как жизнь? Как семья?

— По-прежнему за Джеймсом, бессовестно богата, воспитываю дочь, бросаю курить, но пока безуспешно.

— Ты должна остановиться у меня, — произнесла я убежденно.

Марго обвела глазами больничные стены, застиранные одеяла, обшарпанный пол:

— Выбирайтесь отсюда, а там поговорим.

Она отвернулась к окну, и что-то в этом взгляде, в неуловимом движении ресниц, в самом повороте головы говорило о том, что неспроста эта женщина прилетела в Россию.

Марго, прошедшая советское горнило, должна иметь весомую причину, чтобы покинуть сытую благополучную Канаду. Что-то заставило ее вернуться в этот ад, в это кромешное пекло, где с таким упоением ей сокрушили хребет, где так искусно изнасиловали душу. Я вспомнила советские психушки и внутренне содрогнулась.

Марго посмотрела на меня с печальной улыбкой:

— А ведь я за тобой.

— За мной? Не поняла.

— У меня в Канаде положение, огромный особняк, море свободного времени. Найдем тебе работу, а пока поживешь у меня.

— С ума сошла! У меня же дети…

Марго открыла сумочку, достала продолговатый конверт. Пацаны с соседних коек вытянули тонкие шейки, пытаясь разглядеть, что привезла мне эта красивая заграничная тетенька. Под их любопытные взгляды я открыла конверт и достала оттуда билеты.

— Твои дети поедут с тобой. Дата вылета открыта.

— Марго, что ты творишь? — мне было страшно осознать всю глубину ее поступка.

— Я делаю то, что должна была сделать много лет назад — забрать тебя с собой.

Вместо ответа я громко икнула и от смущенья надкусила бутерброд.

— Поешь, подумай, — рассмеялась Марго, — а я пока пройдусь по первопрестольной. Вечерком созвонимся. И смотри, не залеживайся — я собираюсь поселиться у тебя и сэкономить на отелях. В пакете подарки, но это не все — остальное на дне чемодана.

Она помахала рукой и выпорхнула за дверь.

Малыш приподнялся на подушке, Алиса обняла его за плечи. Я раскрыла пакет и выложила на кровать красивую коллекционную машинку, куклу с целым ворохом одежды, две красочные книжки и сверток с запиской «На скользкий выход». В красивой красной упаковке лежало нижнее белье.

— Шельма! — прошептала я ласково, — Все та же бедовая Марго!

Я мысленно представила, как разгуливаю в шелковом черном белье по сумрачным больничным коридорам, и громко прыснула. Вслед за мной рассмеялась Алиса, а за ней рассмеялся Малыш. Палата залилась разноголосым детским смехом и тут же унеслась в другое измерение, без боли и без слез. Смеялась я, смеялись мои дети, мальчишки на соседних койках, смеялись весело, импульсивно, заражая друг дружку все новыми приступами смеха.

В таком душевном состоянии и застал нас Антон, появившийся в дверях с большой коробкой, явно электронного содержания.

— У вас тут весело! — удивился он.

— Смехотерапия, — сквозь слезы хрюкнула Алиса.

— Это хорошо! — ответил он и начал распаковывать коробку.

Еще один магический сеанс… и на столе возник красивый новый плеер, а рядом выросла гора блестящих дисков. Подключенный к питанию агрегат разинул пасть, заглотил новый фильм… заиграла музыка, на экране побежали титры, дети захлопали в ладоши, и гордый Малыш придвинул к себе пульт.

Нас выписали в пятницу после обеда, и в тот же вечер Антон повез меня в шикарный ресторан. За ужином он пел мне о любви, о верности, о доблести, о славе…

— Не бросай меня — я без тебя пропаду! — закончил он куплет и отбыл в неизвестном направлении.

Минут пятнадцать я сидела в одиночестве, перебирая в памяти события прошедших дней. Антон все не шел, и от нечего делать я набрала Алису.

— Алло, — ответил детский голосок, но тут соседний стол затеял «Happy Birthday», я поднялась, рукой прикрыла трубку, вышла в холл.

— Привет, как там у вас дела?

— Читаем книжку, пьем компот. Вы скоро?

— Думаю, что скоро, — я подняла глаза и чуть не выронила трубку…

Напротив у стены стоял Антон в обществе жутких девиц. Супруг мой дымил сигареткой и масляно щурил глазки. Увидев меня, заметался, начал прятать сигарету и в результате сдал ее ближайшей девке.

— Господи, как же ты мне надоел! — произнесла брезгливо, взяла у гардеробщика пальто и, не оглядываясь, вышла их ресторана.

В тот вечер я долго бродила одна: дышала сырым студеным воздухом, слушала шепот снежинок и ссоры дворовых собак. Снег под моими ногами поскрипывал жалобно, но не роптал. Город сочувственно гладил меня по плечу, трепал по волосам, сдувал печаль с обветренных ресниц, нашептывал истории из жизни горожан.

Домой вернулась поздно ночью. Вокруг стояла тишина. Дети спали в своих комнатах, Антон сидел пред экраном и нервно дергал пульт. Был он хмур и обижен и явно ждал покаянных речей. Похоже, он уже не помнил ни о своем предательстве, ни о больнице, ни об отвратительных девицах в ресторане. Его нисколько не смущали собственные похождения. В последнее время он легко находил оправдание любому из них и все чаще обвинял меня в неспособности прощать и нежелании видеть только хорошее. Желание видеть хорошее у меня имелось, но только не искать его в уродливых поступках. В отличие от Антона, меня мало заботило общественное мнение, надменное одобрение зажравшихся дельцов, которые ведут себя как отморозки и с легкостью позорят своих жен.

— Извини, — начала я, и в глазах Антона вспыхнул победный блеск, — забыла купить тебе сигарет. Ты ведь у нас снова куришь…

Лицо Антона помрачнело.

— Не курю.

— Тогда в курилке был не ты.

— Ну, покурил я разок, — прорычал Антон, — ну, захотелось мне взять сигарету.

— Ну, так возьми! Или тебя тянет курить только в присутствии уличных девок?

— Да что я такого сделал?

Этот вопрос неизменно загонял меня в тупик. Странно и глупо объяснять человеку, что портить воздух неприлично. Наивно думать, что сам он этого не знает. К тому же обвиняемый всегда может ответить: «Не нравится — не нюхай!». Вот и приходится искать компромисс, общие термины и ракурс на добро и зло. Тут возникает другая опасность — спорщики, могут увязнуть в самом процессе поиска и скатиться до банальной свары. Мне эти поиски давно осточертели, равно как вечные вопросы «Что не так?», «Что я сделал?» «Что такого?» и «Что тебе не нравится?». Да, мне страшно не нравится, что Антон держит меня в черном теле и заставляет ревновать, мне претит, что за мой счет он доказывает мамаше, что не подкаблучник, а хамоватым приятелям, что он — один из них. До чертиков надоели теории, вечная демагогия и липовые аргументы, спасающие совесть от ответа.

Антон умел стрелять на поражение, и всякий раз, желая ранить побольней, он сплевывал циничную отраву, как капли яда с кончика иглы. Логических тупиков он не признавал — оказавшись в углу, неизменно сходил на угрозы. Избитый постулат «Не нравиться — не нюхай!» венчал все маломальские дебаты, и разобиженный на всех, наш рыцарь удалялся с поля боя.

Мои чувства к супругу вращались вокруг светлых и теплых воспоминаний о прошлом и все больше отдалялись от реальности. Рубцы, оставленные им, саднили оттого, что автор их оправдывал себя, а значит, не собирался ничего менять. Стараясь подражать своим удачливым партнерам, он растерял и тыл, и тех, ради кого затеял весь свой бизнес. Он рвался в бой, позабыв о любви и доверии, как двух составляющих силы. Сильный не суетится, не доказывает, не мечется. Сильный спокоен и внимателен — ничто не угрожает его могуществу, мир вокруг него интересен и дружелюбен, и нет причин махать руками. Если ты громко кричишь — ты боится. А страх и сила не уживаются вместе.

Но все мои доводы глухо ударялись о тупое упрямство Антона, его нежелание сдавать позиции. Ему не важна была истина, не важен был мир, его целью было подавление — в нем одном он видел и силу свою, и власть.

Так что же удерживало меня рядом с этим человеком? Страх перед миром, в который предстояло выйти с двумя детьми и без гроша за душой. На те копейки, что платил мне театр, детей не выучишь и даже не накормишь. Денежная работа потребует отказа от семьи, а значит, Малышу придется идти в детский сад и жить без матери, на руках у своей еще юной сестры. В нашей стране геноцид материнства достиг предела, а безразличие к детям преступной черты. Чиновники, призванные решать проблемы матерей, заняты набиванием собственного брюха, а заодно и карманов. Они воруют крохи у нищих, чтобы пополнить кубышку и с кривой улыбкой поведать миру о тяжких временах и бедах экономики, захлебывающейся ценами на нефть. Мое материнство обеспечивал Антон. Его деньги давали мне шанс заниматься детьми, собственной личностью, дабы было чем пестовать души моих малышей. Без мужа я лишалась средств, но обретала пресловутую финансовую независимость, иллюзию женской карьеры. Ни то, ни другое не заводило, не запускало мой внутренний механизм, не вдохновляло, не придавало сил. Понятие «независимость» всегда казалось мне абстрактным, я не возражала зависеть и не видела в этом ничего дурного. Зависимость для меня не равнялась ущербности. Скорее, наоборот, семья мне представлялась объектом вполне патриархальным. Меня устраивал уклад, когда я нахожусь с детьми, занимаюсь любимым делом и пописываю книжонки в беседке на закате. Похождения и выходки Антона были чуждой мне природы: они бодрили, но не вдохновляли. Так ревности я предпочитала авантюру странствий, тревогам — разумный пофигизм и приключения семейного масштаба, скитанье в мире муз и творчество дуэтом. Экстрима мне хватало за рулем на Диком Западе московских автострад.

Но не только страх удерживал меня рядом с Антоном. Мое чувство к мужу напоминало езду по барханам: взлет — и перед тобой залитый солнцем пейзаж, падение — и ты в темной яме с опасным креном и песком во рту. Мой муж умел быть душкой, и в такие дни мир наполнялся перезвоном ландышей, дыханием фиалок, а где-то среди влажной от слез долины поднимался вздох надежды. Я верила, что будущее прекрасно, а беды навсегда остались позади. Но настроение Антона менялось, словно небо в непогоду, и вот уже тоска вперемежку с болью накрывают горизонт, а мне остается лишь верить, что ассенизаторский вектор окажется сильнее, компост переродится в добротное соединение, и произрастет из него дивный сад. Ведь вышло же из нашего союза, космато-крылатого, изысканное творение имя которому Малыш, и осветило оно самые темные закоулки, согрело охладевшие сердца…

Я все чаще открывала конверт, подолгу разглядывала билеты, вертела их в руках, пыталась прочесть меж строк ответ на мучивший меня вопрос. По ночам мне снился Антон: он выкрикивал угрозы, хватал меня за руку, я вырывалась, бежала из последних сил по взлетной полосе вслед за берущим разгон самолетом. Рассказать про билеты не хватало мужества, не хватало его и на бегство. Я и сама не понимала, что держит меня в этой адской дыре, где жизнь человека ценится на вес кошелька, а здоровье ребенка — лишь строчка в его медицинском досье; где политики с лицами гоблинов объясняют народу, почему он должен жить в дерьме, в то время как сами пухнут от нефтедолларов. Мой муж сошел с ума, пытаясь доказать всем вокруг и самому себе, что он вольный самец, умеющий построить жену, что он крут и независим, а главное, что он такой же циничный придурок, как и большинство из мира бизнеса, закисшего в гордыне. Он уподобился дельцам, что тешат комплексы, пиная тех, кто рядом, кто любит, кто верит…

Билеты в очередной раз отправлялись в конверт, а я поднималась с дивана и шла варить Малышу его любимый суп-пюре.

На кухне было тихо, и только голос из телевизора жаловался на трудную жизнь олигархов и беспредел на дорогах. Сверху спустилась Алиса. Была она бледна.

— Ты не заболела? — я прикрыла кастрюлю, выключила конфорку.

— Я звонила дедушке. У него такой грустный голос! Сказал, что плохо себя чувствует.

— Не переживай, я с ним поговорю.

Я набрала номер Кораблевых. На том конце ответили не сразу, голос Олега Петровича звучал устало.

— Митька пьет всю неделю, — пожаловался он, — я вызвал врача.

— Что врач?

— Митьку прокапал, оставил таблетки… Алина с Колей в отпуске, и мне никто не помогает.

— Скажите, что нужно, я все привезу.

— Так хочется ряженки, — вздохнул Олег Петрович.

— Обязательно привезу, и ряженки, и чего-нибудь домашнего. Митька спит?

— Спит целый день.

— Вот и вы ложитесь. Отдыхайте. Я скоро приеду!

Я повесила трубку. На душе было тоскливо. Ехать не хотелось. Еще три года назад Кораблевы поменялись на Дмитровку, чтобы у Митьки была отдельная комната, и теперь дорога к ним лежала через все мыслимые пробки.

В двенадцать спустилась Марго, я налила ей чашку кофе, рассказала про Митьку. Марго решительно вскинула голову.

— Ты права, Николашка, бери продукты, поезжай к старику, а Митьке надавай по шее. И кончай дергаться! Мы с твоей Оленькой справимся и без тебя: всех накормим, все уберем. Кстати, почему Алиска не в школе?

— Ты, Маргоша, совсем отсталый буржуазный элемент, — рассмеялась я, — каникулы у нас, каникулы!

— Забыла! Вот, мать, до чего капитализм проклятый довел! У нас система каникул совершенно иная… Приедешь, расскажу.

Пока я толкалась на Дмитровке, окончательно стемнело, и к дому Кораблевых я подъехала наощупь, плавно перекатываясь через ухабы по раздолбанному в хлам асфальту. На площадке, где ютились «подснежники», мне удалось приткнуться в фарватере залетного грузовика. Ветхое пятиэтажное строение пробуждалось ото сна: жильцы возвращались с работы, один за другим оживали квадратики окон. У Кораблевых было темно. Я вышла из машины, открыла багажник, выгрузила сумки.

— Теперь бы вспомнить код подъезда!

Неожиданно дверь распахнулась и, едва не сбив меня с ног, долговязый тип в помятой куртке, проскакал в темноту двора. Я подставила ногу, сунула сумки в дверной проем и протиснулась следом. У квартиры остановилась, сделала глубокий вдох и только после этого нажала на звонок. Механическая трель нарушила тишину за дверью, и мне вдруг захотелось бросить сумки и сбежать.

Сколько раз я приходила в этот дом, чтобы застать привычную картину: поникший дед, нетрезвый Митька, Люся Николаевна, живущая где-то в другом измерении. Сколько раз приходилось выслушать их жалобы на жизнь и уходить опустошенной.

Последний год Митька не пил. Он неплохо зарабатывал, занимался спортом и демонстрировал готовность к исцелению. Каждую неделю он встречался с Алисой, водил ее в интересные места, помогал осваивать компьютер. Они активно перезванивались, вели переписку, ходили в гости и в театр, стреляли в тире, ездили верхом. На службе Митька слыл серьезным программистом — все признаки подъема из застойной ямы, куда он рухнул под гнетом своих внутренних протестов. Мне даже стало казаться, что Митькина болезнь осталась в прошлом, под обломками нашей совместной эпохи, под руинами нашего трудного брака.

И вот теперь я стою у двери, жму звонок и мечтаю о том, чтобы Митькин запой оказался дурным сном, чтобы дверь мне открыла здоровая и невредимая Люся Николаевна, а с кухни долетел аромат пирожков…

Вот только дверь мне никто не открыл, и пришлось доставать телефон.

— Олег Петрович, — это я! Пожалуйста, откройте!

— Ты где? — прозвучал страшно логичный вопрос.

— У вашей двери.

— Иду, дочка, иду!

За дверью раздались шаги, щелкнул замок, и на меня хлынул мрак из проема.

— Олег Петрович, добрый вечер!

— А, добрый вечер, проходи!

Я шагнула за порог, прислушалась: на кухне дернулся и замер холодильник, в трубе зашумела вода, где-то запел телевизор — картонный домик имени Никиты Хрущева содрогался от собственных внутренних процессов, словно хижина на ветру. По всем каналам шел сериал из жизни его обитателей.

По мрачному узкому коридору я прошла на кухню, и Олег Петрович прошаркал за мной, словно мантру повторяя упреки в Митькин адрес. На кухне было темно, но даже в тусклом свете фонарей я разглядела мусорные кучи, объедки на столе и горы немытой посуды. Олег Петрович включил свет, и от увиденного мне сделалось дурно: комья земли на полу и следы от ботинок, ряды пустых бутылок под окном и вдоль стены, от раковины разливался вязкий смрад. Я распахнула форточку, открыла холодильник, быстрыми движениями рассовала продукты по полкам, скинула мусор в пустые пакеты и тут же поклялась, что вернусь на выходных и уберу этот смердящий катаклизм.

— Сегодня я вынесу только помойку, а в субботу приеду и вымою пол.

— Спасибо тебе, дочка, — вздохнул Олег Петрович, — Мы с Митькой договорились пойти в магазин, а теперь он не хочет вставать. Уговори его, пускай пройдется.

Я бросила мешки, решительно толкнула дверь Митькиной комнаты.

— Что, так и спит?

— Спит, дочка, спит. Когда мерзнет, я ему грелку кладу, вот только никак не согрею. А в магазин он идти не хочет и вставать тоже не хочет, — устало констатировал Олег Петрович, — А что же ты свет не включаешь?

Он щелкнул выключателем, и комната выскочила из небытия, словно поезд из тоннеля.

Бесформенная груда одеял, серый ворох белья, пара подушек, две грелки в ногах и Митька где-то в самой глубине.

— А ну, вставай, паршивец! Отец болеет, а ты тут дрыхнешь!

Я откинула плед, но под ним оказалось тяжелое верблюжье одеяло. Митька спал, накрытый с головой, виднелись только светлые свалявшиеся кудри, такие странные, такие неопрятные…

— Вставай, ты слышишь! — я резко дернула за одеяло.

Комната вздрогнула и закачалась, в ушах что-то звякнуло, воздух сделался густым и неподвижным, таким неподвижным, что вдохнуть его не было сил — Митька лежал на животе, уткнувшись носом в подушку. Лицо его было застывшим и черным.

— Олег Петрович! — прошептала я, — Почему он у вас такой черный?

Послышался сдавленный крик, Олег Петрович схватился за сердце.

Я присела на корточки, чтобы послушать Митькино дыханье, и на подушке увидела бурые пятна. Некоторые были настолько плотными, что не просачивались внутрь и холодно блестели на свету.

Виски сдавил кромешный гул, а сверху куполом накрыл поток:

«Надо вызвать врача! Он проведет реанимацию… Да какой, к черту, врач — с таким черным лицом не живут…. Но должен быть какой-то выход! Чушь! Митьке никто не поможет! Никто его не отмоет! А может, промыть ему кровь? Поставить капельницу? Господи, я кажется, схожу с ума… Нет, просто запуталась… В голове все стучит и стучит… Не знала, что мысли так могут болеть! Какая же больнее всех? Ах да, кажется, эта… Похоже, Митька мертв… и мертв давно…»

— Мертв! — прошептала я и начала оседать.

Пепельное лицо Олега Петровича уже уплывало в дрожащий тоннель, когда я крепко ухватилась за кровать.

Нет, не могла я, не имела права терять сейчас сознание — у старика за спиной два инфаркта, еще один его добьет.

— А я все грел его, только согреть никак не мог! — Олега Петровича мелко трясло, гримаса боли исказила рот.

Я подхватила старика под локоть:

— Дышите, Олег Петрович, дышите! Сейчас мы выйдем из комнаты, вызовем скорую… Вы только дышите!

В прихожей он начал стенать и метаться:

— Ну, где же врач? Где скорая? Где эта чертова советская медицина? Вот увидишь — никто не приедет! Им наплевать на нас! Они к таким, как мы, не ездят!

Он все кричал и вырывался, а я все тянула его за рукав, подальше от Митькиной комнаты и все твердила, как заведенная:

— Туда нельзя! Не нужно возвращаться!

Наконец, мы вошли в кабинет, я отыскала телефон и набрала 03.

Пока я говорила с оператором, Олег Петрович метался из угла в угол. Он рвался что-то предпринять, кричал… размахивал руками…

Я повесила трубку, усадила его на диван:

— Когда вы разговаривали с Митькой?

— Сегодня утром.

— И он отзывался? — я пыталась понять, когда, в какой момент Митька перестал отвечать.

— Еще мы разговаривали днем. Я приносил ему поесть.

— А он?

— А он не захотел, — Олег Петрович молитвенно сложил ладони, — Сходи к нему, дочка, посмотри, может помощь нужна? Не хочешь? Боишься?

— Побудьте у себя, я сделаю, что нужно.

Я подошла к дверям, и тут мне в ноздри ударил тугой отвратительный запах. Сначала я подумала, что Олег Петрович совсем не моется, но принюхавшись, поняла — вся квартира пропитана этим странным сладковатым душком. Кажется, в тот момент я осознала его природу, но думать о ней не решилась — уж больно страшной показалась мысль.

Я вышла в прихожую, отыскала там сумку, нащупала мобильный телефон, прошла на кухню, набрала Алину.

— Алло, — ответила она.

— Ты где? — спросила я без предисловий.

— Я дома. Только что распаковалась.

Похоже, мой голос ее напугал. Как сообщить? Открытым текстом говорить нельзя — в дверях мечется испуганный насмерть старик, и он еще верит, на что-то надеется. Что будет, если он узнает правду? Как поведет себя его больное сердце? Нет, лучше я дождусь врача. К нам обязательно приедет кардиолог… я это знаю… знаю точно … я снова обманула скорую… как в прошлый раз… когда все были живы…

— Я у отца, — произнесла я жутким шепотом, — Все очень плохо.

— Он жив? — голос в трубке дрогнул и погас.

— Он — да.

— А Митя?

— Нет.

— Сейчас приеду! — коротко ответила Алина.

Я посмотрела на часы и набрала домашний номер. Трубку сняла Марго, и я заговорила по-английски: попросила отпустить домой Оленьку, присмотреть за детьми. Я даже не догадывалась, что Марго варит детям какао и говорит со мной по громкой связи.

Сбиваясь и путаясь, я объяснила ей причину…

Раздался звон разбитого стекла, истошный крик… и на том конце провода Марго подхватила обмякшую Алису.

За моей спиной зашаркали тапочки, и я вернулась в зловещий кошмар с едва живым отцом и абсолютно мертвым сыном.

Олег Петрович шел, заламывая руки и проклиная нашу медицину. Что я могла ему сказать? Объяснить, что за окном бесконечный час пик? Что скорая таранит пробки? — Увы! Я могла только ждать и молиться, чтобы число покойников оставалось прежним.

В дверь, наконец, позвонили.

— Здравствуйте! Скорая помощь! — в дом вошла приятная женщина, лет сорока. Она втянула носом воздух и покачала головой:

— Куда идти?

Я указала на страшную дверь.

Едва взглянув на Митьку, врач констатировала смерть.

Следующие несколько минут она задавала вопросы, что-то искала на теле.

— Что вы ищете? — спросила я.

— Следы насилия, — ответила врач, изучая Митькину голову.

— Отец говорит, они общались утром.

— Исключено! — врач снова покачала головой и указала на трупные пятна.

— Где телефон? Я вызову милицию.

— Зачем милицию? — удивилась я.

— Пятна крови на подушке я не отношу к криминальным — скорее всего произошло кровоизлияние в мозг, а вот по возрасту покойник подпадает под следствие. Я оставлю вам маску и перчатки, вдруг милиция захочет осмотреть…

— Когда он умер? — спросила я, холодея.

— Дня три, не меньше, — последовал ответ.

— Причина смерти…?

— Я не патологоанатом, — вздохнула врач, — Если поможете, я осмотрю его со всех сторон.

— Как я могу помочь?

— Надевайте перчатки и маску! — велела доктор, — Вы его приподнимите, а я осмотрю живот и грудь.

Мне тут же стало дурно. Я поняла: еще минута, и никакая сила не сдвинет меня с места. Я быстро натянула перчатки и, опережая страх, шагнула к кровати. Спасало одно — отсутствие мерзкого запаха — каким-то странным образом он мигрировал по дому, расползался по комнатам, прятался в кухне, где я приняла его за смрад из помойки… в конце концов он просочился в кабинет и застыл там, словно зачумленный пес в заброшенном подвале.

— Тяните вверх! — скомандовала врач и присела на корточки.

Я приподняла Митьку за плечи и тут же ощутила его неживую природу: внутри что-то чавкало и колыхалось… Мои руки разжались, и Митькино тело грузно опустилось на кровать.

Врач посмотрела на меня с сочувствием:

— Видимых следов насилия нет. Давайте, принесу вам аммиак.

— Пожалуйста, проверьте деда — он после двух инфарктов.

— Хорошо. Сейчас проверю.

Минуту спустя она вошла в кабинет со страшной вестью и шприцом в руке.

Я выскочила в коридор, привалилась к стене. Реальность сделалась кошмаром, она выползла из-под Митькиной двери, сдавила легкие, накрыла безнадегой.

Я уже знала, что произошло. Словно в бреду, я видела отца над мертвым телом сына и весь дальнейший ряд событий: вот он склонился над кроватью, вот отшатнулся и оцепенел…

Мир без Митьки оказался настолько невыносим, что бедному старику было легче забыть, вычеркнуть из памяти все то, что отрицало само понятие «жизнь». И вот лицо накрыто одеялом, а вместе с ним и страшный сон, и все воспоминания о нем. Теперь можно снова жить, дышать, общаться с сыном, кормить его и греть…

Я медленно дошла до кабинета, в приоткрытую дверь увидела портрет красивого мужчины со строгим и властным лицом и старика, сидевшего под ним. Поникший и седой, раздавленный реальностью, той самой, от которой он бежал, которая настигла и обрушилась своей неотвратимой мощью.

Врач отложила шприц и набрала короткий номер, сухими рублеными фразами доложила о случившемся. Ее тон, жесткий и отстраненный, привел нас в чувство — мы перестали ощущать себя участниками, скорее, свидетелями криминальной сводки.

Врач положила трубку, пощупала у деда пульс.

— Ну, мне пора. К вам едет участковый.

Я тут же вызвалась ее провожать, чтобы на миг, на секунду остаться на лестничной клетке, окунуться в иную реальность, отдышаться от ужаса, притихшего за дверью.

Но отдышаться мне не удалось — в квартире грянул телефон, и вежливый голос предложил ритуальные услуги по сходной цене.

— Дайте опомниться! — рявкнула я и бросила трубку.

Через секунду телефон снова ожил, и новые предложения поскорей закопать с максимальным шиком посыпались со всех концов Москвы. Похоронные агентства всех мастей загробным тоном предлагали свою помощь.

— Черт с вами, вурдалаки, — решила я, — Все равно от вас не отделаться, так выберу тех, кто поменьше дерет.

Тут в дверь позвонили, и на пороге возник молодой человек с очень грустным лицом.

— Вы на метле или в ступе? — спросила я хмуро.

Молодой человек подался вперед, заговорил участливо и приглушенно:

— Наше агентство предлагает взять на себя все ваши заботы.

Я протянула руку, и в нее опустилась визитная карточка.

— Здесь в углу телефон нашей фирмы, — пел юный упырь, — а слева факс и электронный адрес.

Внизу послышался стук двери, раздался топот ног.

— Ступайте, любезный, сейчас не до вас! — я грубо прервала процесс перекладывания ноши на чуткие плечи агента.

Участковый прибыл одновременно с Алиной, а еще через пару минут явились Николай и Катя. Квартира наполнилась людьми, голосами, началась возня вокруг деда.

Алина подошла к Митькиной комнате. Я содрогнулась:

— Не входи! — но Алина решительно толкнула дверь рукой.

Я крепко зажмурилась, спасаясь от страшных видений.

— С тобой все в порядке? — лица Кати и Николая выплыли из тумана, зависли в густом мареве.

— Голова закружилась. Сейчас все пройдет.

Алина вышла из комнаты, бледная и опустошенная:

— Я заезжала перед отпуском. Оставила продукты, убралась, дала отцу телефон хорошего нарколога, но он его, похоже, потерял. Три дня назад отец звонил, сказал, что нашел врача по объявлению.

— Этот «по объявлению» должен был следить за Митькой, наблюдать его после капельницы, — во мне не оставалось сил для злобы, только усталость да отчаянье, — а он бросил мензурки, сгреб деньги и сбежал.

Из кабинета вышел участковый:

— Кто первый обнаружил тело?

— Я.

— Кем приходитесь умершему?

Я растерялась. Кто же я такая? Бывшая жена? Мать его ребенка? Сестра его сестры? Дочь его отца? Кем прихожусь я этим людям? Кем для меня был и остается Митька? Теплое чувство сплетенных корней разлилось по душе и на миг осветило это скорбное место. Эти люди были моей семьей. Не от отца и не от матери, и уж тем более не от свекрови, а именно от них я узнала, что такое дом. А теперь эти самые близкие люди стоят передо мной, оглушенные, потерянные, сникшие.

Все взоры устремились на меня, тишина гулким куполом накрыла дом, и даже Олег Петрович затих в своей комнате.

— Я друг и бывшая жена.

Участковый нахмурился — явно не понял, зачем я здесь и почему меня не гонят.

— Мы остались семьей, — произнесла Алина ровным тоном.

— Понятно, — кивнул участковый, — Не понятно другое: отец говорит, что общался с покойным сегодня утром.

Я пояснила:

— Отец не в себе — он пережил серьезный стресс.

Участковый наморщил лоб, подумал, постоял, а надумавшись, снова прошел в кабинет. Дверь осталась открытой, и мы слышали весь диалог:

— Вы утверждаете, что утром разговаривали с сыном?

— Вчера, сегодня, всего не упомнишь…

— И вы задавали ему вопросы?

— Задавал.

— И он вам на них отвечал?

— Конечно отвечал.

— Когда это было?

— Утром.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Или вчера?

— Или вчера.

Мы молча переглянулись.

В дверях снова возник участковый, обвел нас глазами:

— Перевозку уже вызвали?

— Какую перевозку?

— Ну, тех, кто будет тело вывозить.

— А вы не будете? — удивилась Алина.

— Для этого есть специальная служба. Поторопитесь, а то покойник вытечет.

От этих слов нас сильно передернуло.

— Куда звонить?

— Могу дать номер, — предложил участковый.

— Ну, так давайте! — Алина протянула руку.

— А еще у меня есть телефон хорошего ритуального агентства.

— С агентством потом разберемся, — вмешался Николай, — Давайте номер перевозки.

Участковый порылся в бумажках, продиктовал нам нужный номер, потом отвел Николая в сторонку. Отпали все сомнения: ретивый страж порядка состоит в доле с одним из агентств, которое и будет сейчас навязывать наиболее дееспособному из нас.

Пробило полночь.

Все невольно замолчали. Алина подошла ко мне:

— Поезжай домой, побудь с Алисой.

— Уверена?

— С тебя сегодня хватит! Мы останемся здесь, подождем перевозку. Я позвоню тебе утром, — Алина обняла меня за плечи, погладила по голове, — Сама-то доедешь?

— Дороги пустые, конечно, доеду.

— Смотри, аккуратно! И спасибо за все…

Я протянула ей визитку вурдалака, накинула пальто и вышла за порог.

Двор был плотно заставлен машинами, и моя Хонда казалась маленькой серебристой рыбкой в тени могучего кашалота. Я завела мотор, но так и не тронулась с места. В квадратиках окон светились экраны, где-то плакали дети, гремела посуда, а меня душила пустота, глухая, дремучая.

Минут через десять я выжала газ, поплыла со двора, и мне навстречу хлынул город…

На Дмитровке было пусто. Светофоры работали в ночном режиме, и редкие машины летели, словно птицы, выпущенные из клетки. Потом начался снегопад. Ровным чистым ковром накрыл он асфальт, занавесил дома. Москва осталась по ту сторону, а по эту — моя подводная лодка бесшумно скользила вперед. На радиоволне звучал тихий голос из детства: «Заметает зима, заметает все, что было до тебя…» Вода проникла сквозь обшивку, залила мне лицо и стекла по щекам. Какие горячие, едкие струи — и не вода это вовсе, а слезы. Но почему, почему же так много…

Похоронили Митьку тихим субботним утром. Была оттепель, и земля раскисла. Неряшливые холмы Домодедовского кладбища стали местом Митькиной новой прописки.

На утро Марго улетела в Канаду.

— Не тяни с билетами, — попросила она и посмотрела на меня долгим тревожным взглядом.

— Не смотри ты так! — взмолилась я. — Мне страшно!

— Не буду, — улыбнулась Марго и ушла на посадку.

Через месяц ее не стало. Марго не пережила своей последней зимы и умерла в лучшей клинике Канады на руках у поседевшего мужа.

Новый год мы встречали с Антоном вдвоем. Трещал камин, горели свечи, их дрожащие тени метались в ночи. С каким-то поминальным упоением они источали запах воска и безнадежно таяли прозрачными слезами. За окнами шел снег.

Антон достал из кармана конверт, положил его передо мной.

— Это что? — в его взгляде застыл холодный интерес.

— Билеты.

— Это я уже понял. Что ты собиралась с ними делать?

— Это подарок Марго. Я не знала, что с ними делать.

— Почему не показала мне? Или мне не полагалось знать, что моя жена вот-вот сбежит в Канаду?

— Не собиралась я сбегать. В любом случае, нужно твое согласие на вывоз сына.

— Значит, идея была! — в голосе Антона послышалась угроза.

— Да не было никакой идеи! И про билеты я забыла. А теперь Марго нет, и мне не к кому ехать.

— Только поэтому ты здесь? — щеки Антона полыхнули нездоровым румянцем.

— Давай не будем ссориться в новогоднюю ночь.

— Как скажешь! — саркастически хмыкнул Антон, — Можем поговорить о погоде. Только учти, с этого дня я тоже буду делать все, что захочу!

— Как будто когда-нибудь было иначе…

Я налила себе вина, включила телевизор. До конца вечера никто из нас не проронил ни слова.

На следующий день Антон уехал в Москву, чтобы встретиться с Лехой, поделиться откатом.

Я открыла прошлогодний журнал и, от нечего делать, пролистала его задом наперед.

Малыш забрался ко мне на колени и затих, прислушиваясь к ветру. Вьюга билась в окно, распаляясь все больше. На минуту она потеряла запал и какое-то время мерно сыпала хлопьями, потом вздыбилась до самой крыши, ударила в стекло сухой протяжной дробью.

Мне нестерпимо захотелось поговорить хоть с кем-то, выплеснуть горечь, сдавившую грудь, услышать теплый человеческий голос, задать вопросы, без надежды на ответ. Должно же быть хоть что-то в этом мире, кроме вечной холодной зимы, равнодушного белого снега. Я прижала к себе Малыша и зашептала ему на ухо:

— Ты знаешь, у китов есть свой язык.

Он послушно кивнул:

— И они понимают друг друга?

— Они понимают. Представляешь, как велик океан? Сколько в нем водится всяких созданий? В его глубинах живут существа, которых мы даже не можем представить. Великие горы, бездонные впадины — все скрыто под его поверхностью. А еще океан бывает жесток, тогда он нагоняет гигантские волны, способные разрушить маленькие острова. В океане живет солнышко, и если на закате ты помашешь рукой, оно пошлет тебе прощальный лучик. Ты будешь встречать его утром и знать, что встает оно только для тебя.

— И оно меня любит?

— Оно светит тебе одному.

— А киты?

— Киты посылают друг другу привет и плывут себе сквозь шторм и расстояния. И если один кит услышит другого, то непременно прогудит ему в ответ.

— А что еще киты умеют говорить?

— Китам хватает одного-единственного слова, чтобы услышать друг друга через весь океан. Жалко, что люди, живущие рядом, не могут докричаться друг до друга.

Малыш чмокнул меня в щеку и побежал к себе в комнату.

Я вынула из сумки телефон и набрала Антона.

— Как дела?

Антон рассмеялся и что-то промямлил в ответ.

— Ты выпил?

— Ну, выпил!

— А как ты поедешь? На улице метель, дорогу занесло.

— Порядок! — хмыкнул он и отключился.

Зная весовую категорию Лехи, я понимала, что Антону за ним не угнаться, но он будет сражаться до последнего и сядет за руль совершенно пьяным. Мне стало страшно — смерть близких людей до предела оголила нервы.

— Алиса, остаешься с Малышом!

— А ты куда?

— В Москву. Через час буду дома.

Парочка шальных седанов прошелестела в сторону области, и трасса снова опустела. Новая Рига свернулась в тоннель, просвистела белесыми тонкими струями. Тоннель закончился, и навалился город.

Я въехала на третье кольцо, с него спустилась на Кутузовский проспект.

Москва спала, придавленная снегом. Заблудший автобус лениво скользил по проспекту, чумазая шестерка шныряла в поисках клиента, Бородинский мост тонул в снегу, шпиль высотки терялся во мгле, и только могучий фасад плыл навстречу бесцветным исполинским кораблем. Я снова набрала Антона:

— Ты собираешься домой?

— Уже одеваюсь.

— Я жду тебя у входа в ресторан.

Они появились минут через пять, оба сильно навеселе.

Леха чмокнул меня в щеку, ткнул пальцем в циферблат и жестом подозвал водителя.

— Ты что тут делаешь? — спросил Антон.

— Тебя встречаю.

— Ну — ну, — ответил он и сел в машину.

До самого дома он не проронил ни слова, также молча поднялся к себе в кабинет и плотно прикрыл за собой дверь.

Была поздняя ночь, когда он прошествовал в спальню и, не включая свет, улегся на кровать.

— Зачем тебе понадобилось караулить меня у ресторана? — спросил он хрипло.

— Я просто отвезла тебя домой. Никто тебя не караулил.

— Ну, кто тебя просил? Ты меня жутко подставила!

— О чем ты говоришь? — я поднялась, включила свет.

— Я говорю о том, что Леха мог быть не один.

— Так он и был не один!

— Он мог быть с женщиной!

— Постой, а зачем он таскает любовниц на деловые встречи?

— Если чего-то не знаешь, молчи! — мрачно заметил Антон. — Это была дружеская встреча. Теперь он будет знать, что мне нельзя доверять. Ты разрушила мой бизнес!

— Какой у тебя жалкий бизнес, если его так просто разрушить! И все из-за такого пустяка!

— Это не пустяк — это жизнь, — зло произнес Антон.

— Ну, хочешь, я позвоню Лехе, извинюсь перед ним?

— Спи, ты уже сделала все, что могла, — и Антон отвернулся к стене.

Неделю мы почти не общались: только общие фразы и невнятные конструкции, заменившие нам речь. Мои силы таяли на глазах. Я уже не понимала, где истина, где ложь, как веси себя, чтобы не раздражать и без того угрюмого супруга. Алиса пыталась нас помирить, но отчаявшись, тоже умолкла. Дом погрузился в тишину, даже Малыш затих, не смея нарушить этот мрачный обет.

Но вот Антон заговорил:

— Звонила мать, приглашала на Рождество.

— Ехать обязательно?

— Не обязательно, тем более, там будет Лера.

Я заметалась, не зная, что решить. Ехать к свекрови и встречаться там с паскудной Лерой не хотелось до судорог, с другой стороны, забрезжил шанс наладить отношения с Антоном, представить Малыша родне. Все эти годы родню заменяла моя развеселая мать, а встречи с ней всегда кончались одинаково: травмпункт — разорванное ухо, ожог — травмпункт, травмпункт — пробитый череп… А как-то раз, наша старушка, знатный педагог, решила наказать Малыша за провинность и бросила в парке совсем одного. Домой наш Малыш пробирался по темным аллеям, через парк, через стройку, сквозь проезжую часть. Лифт Малыша не повез, в виду его малого веса, и пришлось ему карабкаться по грязной темной лестнице, по головам бомжей и алкашей.

Эллу Ильиничну внук интересовал мало, но реальность такова, что бабушки, хорошие — плохие, ребенку все-таки нужны. Следовало лишь контролировать процесс и не давать добрым старушкам укокошить Малыша. К тому же Лерина дочь Малышу приходилась родней, незнакомой, чужой, но родней.

Я посмотрела Антону в глаза и, не найдя там поддержки, робко предложила:

— Давай все-таки съездим. Поздравим свекровь, посидим за столом…

— Поздравим ее в другом месте, — перебил Антон.

— В другом, это как?

— Сходим с ней в ресторан.

— А смысл?

— Смысл в том, что я не хочу появляться в этом доме и видеть всех этих людей.

— Послушай, — возразила я мягко, — нас приглашают вместе с Малышом. В конце концов, ему пора знакомиться с родней.

— Как хочешь, но мне эта затея не нравится.

— Да что нам грозит? — подытожила я, — Ну, не сложится — встанем, уйдем. Никто силком держать не будет.

И тут раздался тихий голос:

— Я с вами не поеду! — в дверях стояла бледная Алиса.

— Почему? — от неожиданности мой голос дрогнул.

— Потому что не хочу иметь дела с этими придурками.

Я зашипела:

— Что ты говоришь!

Антон напрягся, но промолчал.

— Вся эта семейка — сплошные придурки! — закричала Алиса, от отчаянья сделавшись красной.

— Замолчи! — я схватила дочь за руку.

— Нет-нет, пусть говорит! — вступил Антон, — Придурком меня еще никто не называл.

— Она не тебя имела в виду!

— Я еще в состоянии сам разобраться, — холодный голос Антона не предвещал ничего хорошего. — Ну, продолжай! — обратился он к Алисе.

— Нечего продолжать: и ты, и все твои родственники совершенно извели маму. У нее больше нет сил, а вам все мало! Ты думаешь, я не вижу, как ведет себя твой Эдик, когда бывает у нас: я для него — только прислуга, а маму он просто презирает. Твоя Элла Ильинична всю жизнь на маму смотрит, как на врага, думаешь, я этого не замечаю! Думаешь, не слышу, как сам ты кричишь на нее с утра до ночи? Сколько еще она сможет терпеть и тебя, и твоих замечательных родственников! Разве это нормально, когда человек плачет по ночам, когда у взрослой женщины единственный друг — пятилетний малыш! За что вы ее наказываете? Что она вам сделала?

Из глаз Алисы брызнули слезы, ее кулачки затряслись, подбородок задрожал, затравленным зверьком она попятилась к стене.

Я схватила Алису в охапку, но тут голос Антона холодной волной накрыл нас обеих.

— Вон из моего дома! Чтобы духу ее больше не было! Пускай отправляется к бабке. Не желаю ее больше знать!

— Ты в своем уме? — закричала я, — Это же ребенок!

— Это уже не ребенок! — отрезал Антон, — А придурком в собственном доме я быть не намерен.

— И это все, что ты услышал? — слезы катились по моим щекам.

— Я услышал достаточно.

— Она никуда не пойдет!

— В моем доме ее больше не будет!

— Иди к себе в комнату, — шепнула я Алисе.

— Антон, не горячись, так нельзя! Ты же понимаешь, она не хотела тебя оскорбить. Ей стало обидно за мать, она просто пыталась меня защитить. Не принимай всерьез эту грубость. Ну пойми, наконец, у любого могут сдать нервы — она месяц назад потеряла отца.

— Не желаю ничего слушать! — рявкнул Антон. В этот момент его лицо напоминало маску языческого истукана.

— Подожди, успокойся, позволь, я все улажу!

Зная Антона, я уже понимала, что дочь он не простит, что будет помнить и мстить, но здесь и сейчас мне хотелось одного — маленькой передышки, временного призрачного мира, дающего шанс уцелеть. Я усадила Антона за стол, налила ему коньяка, сама устроилась напротив, покорно опустила голову. Больше всего на свете мне хотелось сейчас оказаться на далеком диком острове, где нет ни людишек, ни гнусных интриг, где мои дети плещутся в воде, и никто их не тащит на дно, где муж мой мирно засыпает по ночам и просыпается, счастливый и спокойный. Я понимала: не дело прятать голову в песок, ведь впереди вся жизнь, и в этой жизни есть место для добра и света. Но что-то мешало свободно вздохнуть, сбросить этот невидимый гнет, сдавивший грудь невыплаканной болью.

На следующий день мы отправились в гости к свекрови. Алиса с нами не поехала. Она не вышла нас провожать, не помахала в окно, не поцеловала Малыша. Когда я позвонила ей с дороги, она ответила, что смотрит телевизор и хочет пораньше лечь спать.

На место мы прибыли в семь. В дверях нас встретил лохматый Ерошка — дурашливый пинчер — новая любовь Эллы Ильиничны и Лерин подарок. Свекровь степенно расцеловала нас по рангу и пригласила к столу. За столом уже сидели гости: две дальние родственницы, Лерины дети и моя драгоценная мать в зеленом парадном костюме. Во главе восседала неизбежная Лера. Ее настороженный взгляд придал мне сил. Все-таки спеси в ней поубавилось, особенно в свете ее последнего романа. За эти годы Лера сильно подурнела. От былой свежести не осталось и следа: кожа поблекла, взгляд потух, уголки рта опустились. Жидкие рыжие кудряшки окончательно портили вид. Да, Лера была уже не та! Неизменным оставалось только отношение к ней свекрови, до дурноты восторженное. Она пристроила Антона против Леры, чтобы хозяин и хозяйка заняли свои места. Пока я раздевала Малыша, свекровь суетилась у стола. До меня то и дело долетал бодрый голос Антона, веселый беззаботный смех, обрывки непринужденной беседы. Сомнений не было: мое отсутствие семью не огорчает.

Наконец, со всеми застежками было покончено, и Малыш впервые предстал перед публикой. Народ с любопытством уставился на это новое явление. Я заняла свое скромное место и собралась уже представить Малыша, но Лере срочно приспичило выпить. На правах хозяйки дома, она изрекла очередную мудрость из жизни травоядных, чем привела в восторг свекровь и всю ее тусовку. Я предложила выпить за детей. Тост был благосклонно принят, и о Малыше тут же забыли. Весь вечер говорили исключительно о Лере, а я стремительно погружалась в то безвозвратное, как я надеялась, прошлое, в котором Лера учила нас жизни и грязным языком трепала наши имена. Когда затхлый душок полез из всех щелей, я опустила руку под стол и крепко сжала коленку мужа (старый фокус, означавший, что нам пора). Антон не отреагировал, вместо того, чтобы встать и проститься, он повернулся к Лере и начал рассказывать ей анекдот. Такого предательства я не ждала.

Время шло. Застолье затягивалось. Свекровь казалась полностью счастливой, мамаша пела Лере дифирамбы, а родственницы, словно два болванчика, кивали головами в такт.

В какой-то момент разговор зашел о детях, и я уже открыла рот, чтобы сказать хоть пару слов про Малыша, но тут услышала голос Антона:

— А у нас в семье завелся критик. Алиса взялась учить меня жизни.

Я поднялась из-за стола, давая знать, что не желаю обсуждать свою дочь. Антон надменно хмыкнул, проводил меня холодным взглядом.

— Да, тяжело растить чужих детей…

Когда почтенному собранию наскучило валять в грязи мою девочку, оно вернулось к божественной Лере и до окончания трапезы исполняло гимны ее совершенству, воспевало достоинства августейших отпрысков.

На часах было полдвенадцатого, когда мы двинулись в обратный путь. В кромешном молчании мы доехали до дома — говорить не хотелось. Хотелось только одного — никогда больше не видеть этих людей, не знать об их существовании, не помнить их имен. Машина въехала в гараж, и Антон понес наверх спящего Малыша. Я поднялась к Алисе, зажгла ночник и обнаружила, что комната пуста. На ватных ногах я обошла весь дом, комнату за комнатой — ни следа, ни намека…

В кармане задрожал мобильник, и голос матери заныл мне в ухо:

— Прихожу домой, а у дверей сидит Алиса. Ничего не слушает, ничего не объясняет. Говорит, что будет жить теперь со мной.

— Позови Алису! — скомандовала я, и мать послушно отдала ей трубку, — Что ты наделала! Как ты могла?

Меня прервал спокойный голос дочери:

— Не надо, мама! Я к вам не вернусь.

Кажется, в этот момент я потеряла сознание.

Так чей же это был сон?

Что происходит? Веки налились свинцом. Вокруг темно. Я, кажется, тону. Нет, не тону — передо мной зеленые круги. Один из них похож на спидометр. Должно быть, я в машине. Но почему же так темно? Я за рулем, но никуда не еду. Ах, да, я только что разбилась… Из динамика льется веселый мотив. Мелодия из прошлой жизни. Похоже я, спала, и мне приснился странный сон. Сон-приключение, длинною в жизнь. Да, мне приснилась моя жизнь. Отчего-то мне нехорошо. Должно быть, я не выключила двигатель. Забыла или не стала? Да что в конце концов произошло?

Ах, да… сегодня я решила умереть.

ТИШИНА…

Динь-динь!

Откуда этот голос?

— Динь-динь! Это я, отвечай поскорей!

Новый звонок — позывной Малыша. Точно, голос его… а звонит телефон. Я куда-то лечу, а телефон все зовет. Все, поняла — я прыгаю с парашютом, это мой первый прыжок без инструктора. Откуда здесь телефон? Полный бардак в голове! Десять секунд от начала полета. Десять секунд и вся жизнь целиком. Говорят, так бывает, когда падаешь вниз. Похоже, я не дернула кольцо. Не то, чтобы готовилась или настраивалась, просто решила — не буду дергать и все… а потом прожила свою жизнь. Из одной реальности в другую меня выдернул сын. Видно, на душе у него неспокойно. Как он теперь без меня, как Алиса? Ничего, вокруг люди умные, чего-нибудь да придумают. В любом случае, им дальше жить, со мной или без меня. Почему мне все равно? Отчего такая пустота? Не жалко никого, не жалко ничего. Нужно придумать, понять, зачем дергать кольцо. Земля уже близко, а в голове только липкая грязь. Ради детей — вот оно! они без меня пропадут, нельзя ломать им жизнь, калечить психику! Опять не то — это их жизнь, их психика — не моя. Нельзя жить ради кого-то, во имя чего-то, нельзя жить зачем-то! Все не то, все не так…

А может, назло, вопреки? Назло противозачаточным таблеткам, детским домам и психушкам, назло спецслужбам и системе, паршивым педагогам и дрянным докторам?

Зачем? Назло свою жизнь тоже не проживешь. А что, если благодаря?

Как хочется увидеть какой-нибудь знак, чтобы потом сказать:

— Луч света пронзил мою душу, и я поняла, что жизнь прекрасна.

Или.

— Вспорхнула птица и осенила крылом. С меня слетела скорлупа, и я увидела свет, прекрасный, как сама жизнь…

Но ничего не происходит, ничто меня не осеняет, не пронзает, только земля все ближе и ближе.

Как же это могло случиться? Всегда отчаянно боялась смерти. Откуда эта пустота? Еще мгновение и будет поздно, выбор за мной только здесь и сейчас и в этом главное отличие. Интересно, что там, по ту сторону? В лучшем случае пустота, такая же, как у меня внутри. Еще немного и тело мое тюфяком шмякнется оземь. Асимметрия лица и косолапость стоп — с чем родилась, с тем и уйду.

Бедняжка, так боялась жизни, что даже в утробе матери повернулась к ней спиной. Тебя готовили к страданиям и боли, тебя для них родили, им обучали, в них растили. Твой муж переломал тебе хребет, подстраивая под себя, а мать высасывала душу, не в силах утолить свой волчий аппетит.

Теперь тебя казнит тупая надменная тетка, что засела в мозгах и не может простить себя за ошибки.

Где ты, смешная рыжая девчонка? Как я могла тебя забыть?

Где ты? Жива? А может, разбилась на трассе? Не задохнулась в объятиях добрых людей?

Ты здесь, ты теплым комочком пульсируешь под сердцем.

Ты светишься, ты греешь…

Но великого света, идущего от сердца — мало, и нужно наглотаться тьмы, чтобы постигнуть суть свечения.

Трудно дышать. Марево давит к земле. Радиатор вытек, двигатель кипит. Его пора глушить. Последний шанс. Одно движение — на большее не хватит сил.

Музыка долбит по перепонкам, не слышно мотора, а впереди только миг.

Вот панель…мигает кнопка…двигатель кипит. Кипит, как мои мозги, как вся моя разбитая голова… вот-вот взорвется.

Нужно вытянуть руку и повернуть ключ. Вот только в какую сторону? Не помню… не знаю… не могу сообразить… Как же мне выключить это чертово зажигание? А вдруг мотор уже заглох? Тогда одно движение ключа захлопнет мир той девочки, что хочет жить. Жить! Дышать! Существовать назло унылой тетке, что растеряла себя на пути, перестала мечтать и любить, а нынче мстит невинному ребенку и варварски вершит его судьбу.

Нет, никому не дам тебя в обиду! Не позволю прервать твою жизнь!

Никто не посмеет причинить тебе зла… никто на свете…даже я сама!

И я повернула ключ….

01.09.07 — 01.11.10

Content

Инга Андрианова
По ту сторону

Пролог

Пробуждение

Страна чудес

Вода и вязание

Зазеркальный дом

Море слез

Траляля и Труляля

Лев и единорог

Синяя гусеница дает совет

Королева Алиса

«Grüß Gott!»

Морская кадриль

Зазеркальные насекомые

Письмо белого кролика

Безумное чаепитие

Морская кадриль с обезьяной

Безбашенный крокет

Ход белой королевы

По ту сторону

Так чей же это был сон?