Виктор Бычков

Вишенки

Глава 1

Речка Деснянка петляет, течёт среди болот, среди лесов, течёт медленно, степенно. И только в этом месте меняется, сжимается берегами, втискивается в узкую горловину. С одной стороны – густой сосновый лес с редкими березками, дубами и осинами на высоком правом берегу, с другой – низкий левый берег с заливными лугами, огромными – почти до горизонта. Вот тут-то она и разгоняется, течение становится быстрым, шумливым. Только почему-то река не стала вгрызаться и дальше в лес, а круто свернула на луга, подточила правый высокий берег, образовав широкую и мелкую заводь, очень удобную искупаться, полежать на песчаном бережке, напоить домашний скот, да и молодицам полоскать белье лучшего места не надо. И сено с лугов вывозить можно прямо на телегах – дно песчаное, крепкое, вода не выше ступицы будет. Для этой цели высокий берег срезали местные жители и сделали пологий удобный спуск к реке, а сохранившийся – заняли береговые ласточки, насверлив в нем несметное количество гнезд-квартирок.

Еще при Петре Первом пришли сюда люди, облюбовали это место, заложили деревеньку и назвали ее поэтическим, ласковым и красивым именем – Вишенки. А чтобы она оправдывала такую честь, такое название, насадили сады, и в большинстве своем – вишневые. Хотя передается из поколения в поколение как притча, как легенда и другое – что не из-за красивого деревца имя такое получила.

Якобы первыми появились здесь среди лесов на берегу говорливой речушки беглые крепостные муж с женой и дочуркой маленькой, любимой и желанной. Такой она была красоты, что родители в ней души не чаяли и звали ее за глазки-бусинки на ягодку похожие – Вишенкой! Да только вскорости приключилась с ней беда-горюшко – привязалась болезнь тяжкая, недобрая и спасти её никак нельзя было. Вот в честь девочки дочурки своей, и назвали так это место.

Как бы то ни было, а только местные жители гордятся этим названием, своей деревенькой и не отвергают ни одну из гипотез. Согласны и так, и этак.

А сады и вправду красивые! Особенно по весне, когда распустятся вдруг, разом все вишни, откроют миру красоту лепестков своих, заполнят, одарят нежнейшим ароматом окрест, даже запах хвои лесной, терпкий, въедливый перебьют! Проникнет в самые дальние уголки, опустится по-над рекой, пронесется над ней, оживит речные запахи и растворится где-то уже за лугами, далеко-далеко, смешается с запахами разнотравья! А легкий ветерок все колышет и колышет его, дурманит округу! И сады вишневые кипят, кипят своими цветками душистыми, кружат голову по весне и молодым, и старым! Хорошо!

Ефим Егорович Гринь любит весну! Да и как ее не любить, коль она бередит душу, волнует, зовет куда-то. Только куда пойдешь, если пупком здесь намертво, навечно привязан, любо-дорого все вокруг?!

Айв правду, хорошо и мило по весне! После ледохода река постепенно вошла в берега, остались лишь разбросанные блюдечки озер по лугам. Зазеленело все, очистилось от зимней дремы, ожило! Зайдешь в лес, остановишься на поляне, прислушаешься – и слышишь, как звенит он. Да-да! Звенит! Листья еще не распустились, птички не заселили каждое деревце, каждый кустик, только сок из землицы по стволам бежит, оживляет их. Вот он-то, лес, и звенит, с жадностью впитывая живительную влагу, пробуждается, тоже рад солнышку, теплой погоде.

А деревня? Да ее только за одно название стоит любить!

– Ви-шен-ки, – по слогам шепчет мужчина, и сам же вслушивается, наклонив голову, щурится от солнца, что светит прямо в глаза, произносит еще раз, но уже громче: – Ви-шен-ки, – и улыбается.

Так и стоит с застывшей детской улыбкой на лице, полной грудью вдыхая запах весенней земли.

– Чего лыбишься, как дурачок? – сосед и одногодок Ефима, вечно недовольный сорокалетний Данила Кольцов с топором за поясом и веревкой в руках остановился рядом, достал кисет, принялся крутить самокрутку. – Чего стоишь? Работать надо, а не прохлаждаться.

– Да-а! Это ж каким надо быть хорошим человеком, главное – умным, чтобы испортить настроение людям? – Гринь смерил презрительным взглядом соседа, даже отступил шаг назад, чтобы лучше разглядеть его. – Ты – специалист в двух делах: клепать детей и портить настроение. И какое из них для тебя важнее – неведомо.

– Не тебе судить, – поддел Ефима Кольцов. – Всё лыбиться да других учить ты мастак, а вот делом похвастаться – нету тебя, – провёл языком по бумажке, склеил самокрутку, исподлобья взирая на соседа. – Даже жёнку в пот вогнать не могёшь, потому и дитёнки не получаются.

– Эх, Данила, Данила, – куда-то разом подевались благодушие, тихая радость, которые только что наполняли всего Ефима. Досада, обида заняли их место, согнали улыбку с лица. – Всё стараешься обидеть меня, больно сделать. Не мучайся зря – больнее уже не будет, – глянул с укором на мужчину, махнул рукой, направился вдоль реки, втянув голову в плечи, сгорбившись, как старик.

– Ты, это, погодь маненько, Ефимка, – Кольцов зашаркал вдогонку лаптями, стараясь нагнать соседа. – Да погодь, сатана тебя бери!

Не со зла я это, ты знай. Да стой ты, кила тебе в бок! – видя, что Гринь так и не думает остановиться, затрусил следом, матерясь.

– Ну, чего тебе? – повернувшись в пол-оборота, Ефим остановился, смотрел на запыхавшегося соседа, поджидал.

– Что ты, как девка нецелованная, обидки корчишь, – Данила прикурил папиросу, сильно затянулся, выпустил струю дыма в сторону и только после этого посмотрел на Гриня. – Не обижайся, Ефим Егорыч, не со зла, не хотел тебя обидеть.

– А кто ж тебя за язык тянул?

– Никто, конечно. Это я от злости на себя да на свою супружницу. Ты тут ни при чем, – жадно затянувшись, долго держал дым в себе, прежде чем выпустил, и снова продолжил. – Думаешь, мне легко? Как бы не так! С вечера уснуть не могу, поутру боюсь просыпаться – всё думки одни и те же: как ораву энту прокормить, обуть, одеть? А ты говоришь.

– Да не говорю я ничего про твою семью, – вроде как стал оправдываться Ефим. – Что ж, я не понимаю, что ли, что у тебя такая семья? Это ты меня всё подначиваешь.

– Ну, не говоришь, так думаешь, а я тебе даже завидую, – небритое лицо Данилы сморщилось в подобии жалкой улыбки. – Девять ртов да мы с жёнкой. Вот и посчитай, сколько жрачки надо на раз. По ложке, так одиннадцать штук за один мах улётает, да три раза на дню за стол запрыгивают, да махают не по одной ложке, вот и вся арифметика, а ты обижаешься. За один заход за столом уже не местятся, часть на второй круг делить надоть.

– Так не рожал бы.

– Не получается, Егорыч, ты же знаешь, – Кольцов даже махнул рукой от отчаяния. – Почитай, как год – так рот. Как к бабе прикоснёшься, так и жди еще одного едока. Хоть в узелок завязывай.

– А кто ж тебе не дает завязать?

– Легко сказать, а когда баба под боком, о том не думаешь: так и тянет, зараза, на себя. Умом перед энтим понимаешь, что за чем следоват, а потом, как жёнки коснёшься, куда он, ум энтот, девается, хрен его знает?! Уже не головой думаешь, а стыдно сказать чем. Опосля опять за ум хватаешься – ан поздно, дружок: очередной рот на подходе!

– Понимаю тебя, Данила Никитич, но к бабке Лукерье сходила бы Марфа, и то, глядишь, меньше ртов было бы.

– Не хочет. Да и я не хочу. Не по-христиански всё это, бабка Лукерья твоя, – Кольцов смачно сплюнул, вытер рукавом губы. – Ей бы самой руки поотрывать, карге старой, повитухе-самозванке. Бог дал дитё, так куда ж от этого деться? Вон вам с Глашкой: и хочется, да неможется. А тут Бог даёт, как его выковыривать? Грешно это, грешно живую душу-то. Пускай, как есть, так и есть, – вновь отчаянно махнул рукой, стал раскуривать потухшую самокрутку, переминаясь с ноги на ногу.

– Да-а, счастливый ты, Данилка! – мечтательно произнес Ефим, глядя на соседа.

– Какое ж это счастье, скажешь тоже? – Данила встретился взглядом с Гринем, заметил, прочитал в его глазах неподдельную грусть, безысходную печаль-тоску. – Может, ты и прав, про счастье-то? – заговорил чуть дрогнувшим с хрипотцой голосом. – Наломишься на работе, а домой придешь, они облепят тебя, голоштанные, и так легко на душе станется, так легко, что прямо жить хочется! – сказал, и вроде как стыдно стало за своё счастье перед бездетным соседом. – Ты, Ефим Егорыч, извиняй меня, коль чем обидел. Не со зла я, а и вправду – рад ребятишкам. Они ж, чертяки, знаешь… – и не найдя слов выразить переполнившие душу чувства, в очередной раз махнул рукой. – Ребятня, одним словом, дай им Бог здоровья. Куда я без них? То-то и оно.

– Вот видишь, Данила Никитич, а мне это неведомо, – с дрожью в голосе произнес Ефим. – А так хочется, чтоб ты только знал!

– Не расстраивайся, может, оно еще наладится, – стал успокаивать друга Кольцов. – Слышал я, что порожние бабы ходят до знахарки, что в Заозёрном лесу будто бы живёт. То ли из наших она, из православных, то ли из цыган – кто её знает, но, сказывают, некоторым помогает.

– Правда, есть такая. Глашка была у ней позапрошлым летом: куда там – не помогла. Даже на Соловки в прошлом годе пешком прошла, а всё едино: как не было детей, так и нет. Возил в больницу и в район, и в область, так доктора сказали, что уже никогда не будет, но мы не верим. Как так – не быть дитю? Всё ж при нас: и титьки, и всё остальное, как и у всех людей. Отсеемся по весне, пойдет в Киев в лавру Печёрскую. Говорят, почти всем помогает. Если и после лавры не получится, тогда я не знаю, – в голосе Ефима сквозили и безысходность, и надежда.

– Ладно, Егорыч, Бог даст, всё у вас наладится, – Данила собрался уходить, похлопал друга по плечу. – Всё в руках Божьих. Пойду я, дело не ждет.

– А куда наладился?

– Можжевельника надоть да черемухи сук срубить. Рыбки взял малёхо, подсолил, закоптить бы да свою ораву побаловать. Пускай трескают, всё ж какая-никакая смена в пище, новизна.

– Ты это, если что, если невмоготу, присылай некоторых дитёнков к нам, чай, не объедят нас с Глашкой. Родня всё ж таки.

– Спасибо тебе, Ефимка, но мы уж сами как-нибудь. Раз настрогать эту ораву смогли, сможем и прокормить. Это я так, к слову, – повернувшись с полдороги, произнес Кольцов. – Но и ты носа не вешай. Ты, это, верь, я тебе говорю, верь, и всё будет у вас, как и у всех людей.

Ефим ещё долго стоял, смотрел вслед уходящему в лес Даниле, пробовал вернуть себе то настроение, что было до встречи с Кольцовым, но так и не смог. Куда-то исчезло оно, запропастилось куда-то, вытеснилось тяжкими думками, что заполнили под полную завязку. Тяжкий, безысходный выдох непроизвольно вырвался из груди, чисто выбритое лицо сморщилось, исказилось от боли, что уже сколько лет назад поселилась в душе и рвёт, терзает её и без того израненную и всё никак не хочет покидать.

– И-э-эх! Жизнь, итить её в коромысло! И так покрути, и так поверни, всё едино. Хоть стоймя поставь, если сможешь, а переделать, переиначить наново – кишка тонка. Не получится, как ни старайся, – ни к кому не обращаясь, произнёс мужчина, повернувшись в сторону леса.

Ноги сами понесли в ту же сторону, за Данилой, только свернул немного левее, к реке, к тому месту, что уже давно облюбовал себе Гринь.

На небольшой полянке над обрывом застыла одинокая сосна. Стоит давно, корни переплелись, связались немыслимым узлом, навечно впились в землю, уцепились в неё надежно, прочно, намертво – ни одной буре не под силу сдвинуть с места. Разве что вершину покачает ветер, да и успокоится. Правда, Деснянка всё ж таки пробует взять своё: с каждым годом подтачивает и подтачивает берег под сосной. Вот уже видны над обрывом несколько корешков её, болтаются по-над рекой, сохнут, не питают соком землицы само деревце.

Это место считал своим Ефим давно, еще в детстве часто прибегал сюда, садился под сосну, смотрел вдаль, сколько глаза видят, пытаясь разгадать – что там за лугами, за лесом, за горизонтом. То мнил себя парящим вместе с аистами, что кружили над лесом, над лугом, с высоты пытался рассмотреть родные места, деревню Вишенки; а то и залетал за горизонт, видел неведомые города, другие чудеса; то замирал вместе с жаворонком, превратившись в такой же поющий серенький комочек, висел над землей, радовался жизни вместе с птахой.

На краю поляны за кустом шиповника сладко спали два медвежонка. Набегавшись по весеннему лесу, налазившись по деревьям, они устали, пригрелись под ласковыми лучами солнца и уснули. Сон их зорко оберегала мать-медведица, что улеглась чуть в сторонке, вытянувшись во всю длину, положив голову на лапы, тоже нежилась под весенним солнышком. Клонило ко сну, глаза уже стали слипаться, как учуяла вдруг запах человека, а потом и услышала его шаги.

Зверь замер, насторожился, только еще плотнее прижался к кусту краснотала, вжался в землю, превратившись в подобие куска ствола дерева, в бревно грязного буро-серого цвета.

Человек прошел мимо, медведица осталась лежать без движения, затаившись, только глаза ее неотступно следили за чужаком. Она бы лежала вот так на полянке и дальше, но встреча с человеком не сулила ничего хорошего. Это было известно ей из прошлой жизни, хотя вот так близко сталкиваться не приходилось, всё чаще убегала, заранее учуяв его запахи, особенно страшные запахи, после которых сильно гремел лес и сердце замирало от страха.

От чужака исходил привычный человеческий запах с примесью дыма и еще чего-то – ничего опасного. Того, страшного запаха не было. Она готова была пропустить его мимо себя: пускай идет своей дорогой, но человек вдруг свернул в сторону, туда, где так сладко спали медвежата, ее дети. Этого мать позволить не могла.

Гринь уже нагнулся, чтобы половчее сесть, как вдруг за спиной почуял какое-то движение. Оглянулся – огромный медведь, стоя на задних лапах, издав оглушительный рык, бросился на Ефима, стараясь подмять под себя.

Он закричал. Рев зверя и человеческий крик почти слились в один, страшный, громкий, режущий слух звук, что мгновенно пронесся по-над рекой, над лугом на том берегу и только в лесу застрял меж густых деревьев.

В последний момент перед броском зверя Ефим еще успел уклониться чуть в сторону и сейчас лежал поперек под брюхом медведя с вырванным клоком телогрейки и содранным с рёбер мясом на левом боку.

Зверь опять чуть привстал, чтобы всей своей массой, всем весом придавить жертву, а потом и разорвать на мелкие куски. Этого мгновения хватило, чтобы человек выхватил из-за пояса охотничий нож и с силой вогнал его в брюхо медведицы, стараясь располосовать, достать до кишок.

Данила ходил вокруг черемухи, высматривая, какой бы сук ловчее срубить, как вдруг звериный рев и человеческий крик резанули по ушам.

– Ефим? – страшная догадка оглушила сильнее, чем сам крик.

Когда Кольцов добежал до обрыва, медведь елозил по неподвижному человеку голыми рваными кишками, что вывалились из брюха, греб, рвал землю когтями, из пасти валила красная пена.

Топор Данилы опускался раз за разом на голову зверя, превратив её в одно кровавое месиво. Остановился, лишь когда не смог удержать окровавленный топор, что вывалился, ускользнул из уставших, дрожащих рук. Выхватил нож и еще несколько раз для надежности пырнул в бок, под лопатку, туда, где должно быть сердце зверюги.

С трудом вытащил тело Ефима из-под туши медведя. Залитый кровью и нечистотами из кишок зверя, с забитым медвежьей шерстью ртом, тот не подавал признаков жизни.

– Ефим, Ефимушка, – Данила встал на колени, пальцами выковырял шерсть с кусками шкуры изо рта друга, услышал, почувствовал еле заметное дыхание. – Ефимушка, родной мой, держись, я сейчас, сейчас.

Сделал, было, попытку поднять и нести его в деревню, потом вдруг передумал и положил под сосной рядом с неподвижным телом зверя.

– Я сейчас, сейчас, Ефимушка! Вот только за конем и здесь, сюда, ты жди, терпи, соседушка, дружок мой родной! Фи-и-ма, держись!

Я мигом!

Медвежат разбудил рёв матери, и в первое мгновение они пустились, было, от страха наутек, но чем дальше убегали, тем меньше чувствовали ее присутствие. Они вернулись и застыли на краю поляны, застигнутые непривычным, но таким притягательным запахом крови. Даже прибытие еще одного незнакомого существа не могло повергнуть их в бегство: ведь рядом находилась мать, а она не давала команды уходить, лишь грозно ревела. Данила поднялся, готовый бежать за конем в деревню, в это мгновение заметил на краю поляны стоящих на задних лапах двоих медвежат. Их мордочки были вытянуты в его сторону, туда, где лежала мать. Недолго думая, с силой запустил топором. Тот, просвистев в воздухе, ударил острием прямо в грудь одному из них. Перевернувшись от удара и завизжав от боли, медвежонок пустился в лес, за ним, не отставая, рванул и второй, подбрасывая зад, присоединив к первому визгу от боли свой, не менее отчаянный визг от страха.

Это была первая встреча медвежат с человеком, и закончилась она не в их пользу: потеряли мать-медведицу, и запах этого существа навсегда будет вызывать в их памяти сильную, страшную боль и необъяснимый страх.

– Твою гробину мать! – подобрав топор, Данила бежал в сторону деревни. – Из-за медвежат, знать, она на Фимку кинулась.

– Отец, что случилось? Ой, на тебе кровь? О, боженьки! – всплеснула руками Марфа, глядя на окровавленного мужа. – Уби-и-или! Уби-и-или! – вдруг завопила, заламывая руки.

– Цыть, дура! Разоралась, – Данила успокаивал жену и одновременно подгонял коня, заводя его в оглобли. – Живой я, как видишь, иди, пощупай. И не ори, сказал, детей напугаешь.

На крики Марфы из-за плетня выглянула жена Ефима Глаша.

– Что случилось? Ты чего кричала? Кого убили? – встревожено спросила соседку. – С детями что-то худое? Ой, Данила, что с тобой? – увидев соседа в крови, в ужасе зажала ладонью рот. – Ой, боже! Что это?

– Оставайтесь дома, я скоро, – Кольцов кинул в телегу несколько охапок соломы из стожка, бросил поверх рядно с плетня, ударил коня кнутом. – Но, родима-а-я-а! – Глаше что-либо говорить не стал, забоялся. – Ладно, потом скажу, – буркнул себе под нос, усаживаясь удобней в телеге.

На краю деревни догнал молодого лесничего из соседней деревни Борки Кулешова Корнея Гавриловича.

– Садись, поможешь заодно, – пригласил того в телегу. – Беда у нас, Гаврилыч, беда. Медведица Фимку Гриня задрала.

– Да ты что? Не может того быть. Не время шатунов, да и людоедов серёд медведей в наших краях не было, – недоуменно пожал плечами лесничий, усаживаясь спиной к вознице.

– Видно, Ефим стрел медвежат, я их потом видел, пугнул от себя, – пояснил Данила. – Фимка снизу ещё успел матке ножом кишки пустить, когда под ней был, а я уже топором только добил её, а то он сам, Фимка, с ней справился. Зубами пузо медведице грыз. Я потом её шкуру вместе с шёрсткой у него из рота еле выковырил, и он сразу задышал. Правда, плохо дыхал.

– Живой хоть?

– Я ж говорю, вроде дыхал, поспешать надоть, чего доброго, не успеем.

– Типун тебе на язык, Никитич. Что ж ты каркаешь? Это ж друг твой и свояк.

– Не ко времени, холера его бери. Тут пахать надоть, а он с медведями ручкаться затеял, – Данила огорченно сплюнул. – Как теперь одному на два дома управиться – ума не приложу.

– Не об том думаешь, живой бы был, и то ладно, – Корней спрыгнул с телеги, взял коня под уздцы: лошадь, почуяв дикого зверя и кровь, заартачилась, не хотела идти на поляну. – Но-о, но-о, не боись, не боись!

Ефим лежал без признаков жизни: разорванная одежда, весь в крови и в медвежьих нечистотах, что застыли на нём грязной коростой.

– Вроде пульс есть, – Корней встал на колени, взял руку Ефима в свои руки, почувствовал слабые толчки крови. – Точно, живой. Давай, Никитич, в больницу срочно. Сказывают, новый доктор даром что молодой, но грамотный.

Вдвоём загрузили Ефима, Данила сел так, чтобы голова друга лежала у него на коленях.

– Не так дрогко ему будет, Гаврилыч, – пояснил лесничему. – А ты сходи до жёнки Фимкиной, Глашки, расскажи всё, только не пугай сильно.

– Ладно, езжай. Тут шкуру еще снять надоть, да и мясу зазря пропадать нельзя. Ну, с Богом.

Данила гнал, не жалея коня. Кнут то и дело опускался на круп животины, телега дребезжала, подпрыгивая на ухабах. Страху поддавало затихающее, а то и совсем замирающее дыхание друга. Больше всего Кольцов боялся, что Ефим умрет в пути, не успеет довести до больницы, как тот скончается у него на руках.

Такого слова как «любовь» Данила стеснялся, не признавал и ни разу не говорил его вслух даже жене Марфе, хотя от избытка чувств к ней сердце то замирало, то трепетало, готовое выскочить наружу, непрошенная слезинка могла выкатиться из глаз. Но что называется любовью – ему было неведомо. Просто было хорошо, и с него достаточно. Какие могут быть слова? Хорошо – и всё тут!

Так же относился и детям: мог подолгу наблюдать за ними, умиляясь, а то позволял им вытворять с собой всё, что взбредёт в голову детворе, ему это было приятно, не тяжко, не отнимало душевных сил, а, напротив, придавало их.

И отношения с Ефимом лежали где-то в той же плоскости: сколько помнит себя, всегда рядом находился Фимка, всё у них было напополам. Настолько привязался к нему, что и себя не мыслил отдельно. Это была крепкая, настоящая мужская дружба, но ему было не важно, как это называется. Просто готов был ради него на всё, и точка! А тут вдруг такое! А если? Не дай Боже.

– Держись, Фимушка, держись, – то ли поддерживал друга, то ли успокаивал сам себя и всё подгонял и подгонял коня. – Но-о, родимая! Не подведи, выручай, конёк, потом сочтемся, потом.

И конь не подводил: крупные хлопья пены слетали с лошади, шкура от пота лоснилась, светло-коричневая масть превратилась в вороную.

На полном галопе влетел на больничный двор, осадил коня так, что тот вздыбился в оглоблях.

– Тр-р-р! Приехали! Есть тут кто-нибудь? – закричал, не вылезая из телеги, боясь снять, потревожить голову товарища, что придерживал у себя на руках. – Сколько ж ждать можно? Эй! Кто-нибудь!

– Чего орешь, как припадочный? – из больницы неспешно вышел Иван Пилипчук по кличке Ванька-Каин, санитар с лоснящимися щеками, длинными толстыми руками и такими же ладонями-лопатами. – Барином стал, сам зайти не можешь? Кричишь тут, леший, людей пугаешь. Привык в своём лесу орать, вот и тут орешь.

– Рот закрой! Конь шарахается, – и уже тише, почти жалобно продолжил, – Фимку медведица задрала.

– Ну-у, если медведица, тогда конечно, – санитар уже подсовывал ручищи под Ефима, прилаживался нести в больницу. – Вот если бы медведь, тогда другое дело, а медведица – она ласкает, она ничего страшного, она ж – баба.

– Ага, ласкает. Просила, чтобы и ты прибежал, поласкался к этой бабе.

– Прекратите разговоры! – Данила не заметил, как к ним подошел высокий молодой парень в белом халате. – Заносите больного в приемный покой, быстро!

– Доктор, доктор, – Кольцов спрыгнул с телеги, побежал следом.

Вид молодого человека почему-то не внушал доверия, вызывал сомнение: вряд ли такой молодой, почти юный врач сумеет ли что-то сделать, спасти соседа.

– Доктор, ты, это, с Фимкой-то, смотри, головой отвечаешь! Аккуратней с ним, я шутки шутить не буду, – произнёс немного подрагивающим голосом с угрожающими нотками. С окровавленным топором в руках и весь в крови Данила выглядел, по крайней мере, устрашающе.

Он сам не заметил и не понял, откуда в его руках очутился топор. Возможно, как засунул за пояс ещё в лесу, так и оставил там.

– Вспомни, хорошенько вспомни, чему тебя учили в твоих школах докторских, а я тут рядом буду, если что, подсоблю, а то и напомнить могу.

– А вы, собственно, кто? – врач на секунду остановился, повернулся к мужчине, смотрел на него спокойно, открытым взглядом, спросил доброжелательно, дружелюбно.

– Я, это, – стушевался Кольцов, только теперь обнаружив в своих руках топор, понял всё и еще больше засмущался. – Я, это, Фима как я, а я – как он, – закончил загадочной запутанной фразой.

Но доктор понял правильно.

– Меня зовут Павел Петрович Дрогунов. Я – врач. Вот и хорошо, что вы переживаете за друга. Но не волнуйтесь, сделаем всё, что в наших силах. А сейчас приведите себя в порядок, да и коня вы загнали, займитесь им, – на прощание доверительно коснулся руки Данилы, мягкая улыбка тронула лицо доктора, и он скрылся за дверью больницы.

Кольцов ещё некоторое время молча стоял на больничном дворе, не зная, куда себя девать, что делать. Ему хотелось быть рядом с Фимкой, помочь, если что, доктору, а то и заставить лечить правильно, если вдруг врач заартачится, чего доброго, цену себе набивать станет. На это дело у Данилы есть веские доводы и способы переломить ситуацию в свою сторону. И ещё раз глянул на окровавленный топор, что по-прежнему держал в руках.

– Это ж надо, – произнёс неопределённо, то ли не веря всему, что случилось за последние часы с ним и его другом, то ли выражая недоверие доктору, то ли удивляясь самому себе, своей решимости. Потом всё же последовал совету молодого врача, взял коня под уздцы, повёл с больничного двора. Выпряг лошадь, долго водил её по лугу между речкой и больницей, привязал вожжами одним концом за узду, другим – за телегу, пустил пастись. Сам ополоснулся в реке, свернул толстую самокрутку, прикурил, прилег в телеге, расположился ждать.

– Да-а, вот оно как жизнь-то устроена, итить её налево, – сильно затянулся, стряхнул пепел, повернулся лицом к реке. – Кажется, с германской войны только-только пришли мы с Ефимом, молодые, неженатые. Однако жизнь не обманешь, время не остановишь, оно бежит и бежит, а будто вчера это было, вот ведь какая петрушка, – мужчина хмыкнул, покачал головой. – Скажи ты. А вот в памяти всё свежо. И, слава Богу, есть что вспомнить.

Глава 2

Это ж, какое счастье, что мы с тобой, Фимка, вместе служим, – рядовые Кольцов и Гринь находились в боевом охранении, лежали в окопе на подстилке из лапника.

Данила то и дело привставал, елозил, никак не мог найти сухого места. Который день моросил нудный весенний дождь, тучи зависли над передовой, туман почти не покидал передний край фронта. Снег сошел давно, земля оголилась, дожидаясь тепла и солнца.

В редкие минуты, когда туман еле-еле отрывался от земли, были хорошо видны немецкие окопы, а то и доносилась музыка с их стороны. Тоже, наверное, осточертела им эта война. Правда, немцы успели-таки вкопать столбы и натянуть колючую проволоку на всякий случай вдоль своей передовой линии обороны. А у нас нет, вот поэтому и сидят в боевом охранении русские солдаты, такие как Ефим и Данила, сторожат, как бы немцы сдури не попёрли, не полезли опять в атаку.

– Какого чёрта тут можно увидеть? – Ефим опустился на дно окопа, грубо выругался. – Ещё день-другой, если немцы не убьют, так от хвори подохнешь, или вши заедят. Сколько можно в такой хляби сидеть? Уже всё мокрое: и обувь, и одежда, шинель скоро не поднимешь, так намокла. А вши как будто стали на полное пайковое довольствие на моём теле, не знаешь, куда от них деться, грызут без перерыва.

– Видал, какие окопы у немцев? Любо-дорого сидеть! Доской обшиты, блиндажи, накаты, сухо, удобно, по доскам ходют, суки, так и воевать легше. Может, отбить эти окопы у немчуры? Завидки берут, на них глядя.

– Просто так они не отдадут. Кто ж с тепла да в холод? С сухого да в мокрое, грязное? Нам бы кто смастерил такие, да, видать, некому пожалеть русского солдата.

– А ты иди к ротному, ему пожалься, – Данила так и не нашел сухого места, пристроился в уголке на корточках, прижавшись спиной к земляной стенке. – Там, наверное, полно агитаторов в батальоне. Всё агитируют, агитируют, и сами не знают за что, лучше бы по домам отпустили. Ты домой хочешь, Фимка? Вот, если б тебе сказали: «Рядовой Гринь! Съезди-ка ты, храбрый солдат, на побывку в Вишенки!», отказался, нет?

– А к этому идет. Слыхал, вчера унтер один из студентов что кричал?

– Нет, я ж при кухне дневалил, повару Кузьмичу помогал жир нагуливать. Вот же скотина! – Данила с силой стукнул кулаком в стенку окопа. – Зажирел полностью! Лень пальцем пошевелить: засыпь то, помешай в котле это! И таким командирским голосом, таким тоном, будто я ему по всей жизни обязан, будто я повар, а он надо мною царь. Так что там в ротах слышно?

– Говорит, чтобы штыки в землю да по домам. Мол, братья мы с немцами навек, – Гринь облокотился на бруствер, долго всматривался и вслушивался в сторону немецкой обороны, только после продолжил. – Да-а, братья. Так и норовят по-братски насадить наших православных на штык, немчура проклятая, или снарядом на мелкие кусочки разбросать по землице славян, – презрительно сплюнул куда-то за бруствер в сторону немцев.

– Ага, это ты правду сказал, Фимка, – Данила принялся шарить рукой в сидоре, пытаясь отыскать сухарь. – Если бы не ты, гнил бы я в землице сырой уже который день. Спасибо тебе, Ефимка, век помнить буду, по гроб жизни должник я твой.

– Ладно тебе, – недовольно ответил друг. – Заладил опять. Как будто ты бы по-другому сделал.

– Оно, конечно, если бы что с тобой, то конечно. Только я не такой расторопкий, как ты, вот беда, – Данила имел в виду рукопашную атаку вот на этом же поле недели две назад.

Тот день с самого утра заладился на славу: тихо, тепло, солнышко недавно встало, обсушило землицу, а сейчас светило, согревая солдат в окопах. Благодать!

Завтрак подвезли горячий, главное – вовремя, пристроились с котелками кто где мог, не успели ложки обмакнуть, как немцы открыли артиллерийский огонь по позициям батальона. Какой уж тут завтрак? Выжить бы.

– Какой день испортили, сволочи, – Ефим бросился на дно окопа, на него тут же свалился Данила.

Оба вжались в землю, шептали молитву во спасение, а снаряды ложились всё ближе и ближе. С нашей стороны полнейшая тишина: хоть бы для порядка в ответ пустили снаряд-другой, и то настроение у солдат поднялось бы, не так страшно было бы погибать, зная, что не ты один на этом участке фронта. А так кажется, что только по тебе и стреляют, что ты один на один с винтовкой против всей немецкой армии. Жутко.

Очередной снаряд разорвался недалеко от бруствера, наполовину засыпав их в окопе.

– Ты живой? – Гринь привстал с земли, стал тормошить Данилу. – Живой, спрашиваю?

– Да живой, живой, – Кольцов принялся разгребать землю. – Винтовку засыпало, холера её бери.

– Вечно у тебя не как у людей, – по привычке буркнул Ефим, и тут же заливисто и требовательно раздался свисток командира роты – в атаку! – О, Господи! Этого только не хватало, – однако примкнул штык, с надеждой закрутил головой по сторонам, пытаясь увидеть однополчан.

С левого фланга затарахтел наш пулемет, и только после этого Гринь осмелился высунуть голову из окопа – цепью, двумя шеренгами немцы с винтовками наперевес шли в атаку прямо на расположение их роты вслед своим снарядам.

– Приготовиться к атаке-е-е! – гремели вдоль окопов голоса унтер-офицеров. – Штык примкнуть!

– Братцы-ы! Не посрамим землицы русской! – взводный прапорщик Цаплин уже стоял во весь рост на той стороне окопа, за бруствером, размахивал зажатым в руке наганом. – В грёба душу креста телегу, в печенки, селезенки и прочую требуху твою гробину мать! Оглоблю им в глотку! Осиновый кол в задницу! В ата-а-аку-у, за мно-о-ой!

– Ура-а-а! – гремело над полем боя, вместе со всеми бежали и кричали рядовые Гринь и Кольцов.

Своего врага Ефим встретил пулей, удачно выстрелив на опережение. Немец разом сложился, упал лицом вниз, уронив винтовку из безжизненных рук, не добежав до рукопашной всего-то несколько шагов.

Данила шел навстречу немецкому солдату, широко раскрыв рот в крике и, как завороженный, смотрел в глаза молодому, высокому немцу с рогатой каской на голове. Винтовку с примкнутым штыком крепко держал, нацелил прямо в грудь врагу. Но в этот миг споткнулся вдруг, упал на ровном месте, только и успел поднять голову, чтобы встретить смерть в лицо.

– Господи, вот и всё, – ещё промелькнуло в голове, волю парализовало, не появилось ни малейшего желания встать, уклониться, только глаза снизу неотрывно, обреченно, завороженно смотрели на кончик немецкого штыка, что приближался с каждой секундой, с каждым мгновением, на котором очень ярко отражалось утреннее солнце. Почему-то именно этот блестящий на солнце кончик штыка отпечатался в сознании, в памяти Данилы. Он потом еще часто снился ему, заставляя вскакивать среди ночи в холодном поту.

Ефим бежал чуть правее и видел, как упал Данила. Немец уже занес винтовку над ним, как Гринь в прыжке, с придыханием вогнал в бок врагу свой штык, а удержать винтовку уже не смог, так и рухнул вместе с немцем рядом с лежащим Кольцовым.

Штык немецкого солдата всё-таки скользнул по спине Данилы, разорвав от плеча гимнастерку, оставил на коже глубокий, до кости, след, который тут же заполнился кровью.

– Где я? – первое, что спросил Кольцов, но, увидев Гриня и мертвого немца рядом, всё понял, тут же подскочил, кинулся снова в атаку.

Уже после боя, когда вернулись на исходные позиции и раненая спина стала саднить всё больше и больше, Данила засобирался в лазарет.

– Схожу, может, отставку от войны дадут хоть на время.

– Ага, сходи. А какой же дурак вместо нас воевать будет? – Ефим пришивал пуговицу к гимнастерке, вырванную в драке, когда сошлись в той рукопашной один на один, скептическим взглядом окинул товарища. – Замажут рану мазью и скажут: «Иди, солдат Кольцов, сложи голову за веру, царя и Отечество, тогда мы подумаем – отпустить тебя со службы али нет?».

– Как это сложить голову, потом отпустят? – с недоумением переспросил Данила. – Тогда мне уже не до царской службы.

Встану в очередь на службу к Богу.

– Потому как с передовой тебе только мёртвому дадут вольную, понял, солдат Кольцов? А пока иди уже, а то еще на самом деле загноится рана, да не забудь заскочить в батальон, новости узнай.

Через окопы то и дело сновала похоронная команда, вытаскивали на носилках то ли убитых, то ли тяжелораненых. С той стороны суетились немцы, уносили своих. Иногда похоронные команды противников сходились, о чём-то говорили, курили вместе и так же мирно расходились, продолжали рыскать по полю недавнего боя.

Каждый день на передовой приносил всё новые и новые известия, порой исключающие друг друга. То одни призывают бросить войну и уходить по домам; то другие требуют вести её до победного конца; то предлагают брататься с немецкими солдатами; то не подчиняться ротным командирам, а слушаться какого-то солдатского совета или комитета. Голова кругом идет: кому верить?

Ротный повар говорил, что на позициях соседнего батальона уже встречались наши и немецкие солдаты, обнимались, как лучшие друзья, а не враги. Чёрт те что! И офицеры ходят, как в воду опущенные: видать, что-то знают такое, что нижним чинам знать не положено. Правда, ещё командуют, но уже в морду не бьют, и то легче. Знать, на самом деле что-то происходит и в армии, и в стране, да только никак не дойдет эта новость до нижних чинов их роты.

А пока приходится довольствоваться теми новостями, что приносят очередные агитаторы. Вот уж кому неймётся: для них передовая как мёдом намазана. Данила с Ефимом не могут никак понять этих людей.

Поручик Саблин шел по траншее в чистом, аккуратно подогнанном обмундировании, будто вернулся только что не из рукопашной, где Ефим видел, как мастерски он отбивался от троих немцем, уложив двоих из нагана, а у третьего – выбив винтовку из рук и ею же заколов противника. Правда, рядом пластались Кольцов с Фимкой и еще несколько наших, не дали гансам подойти к ротному.

– Спасибо тебе, солдат, – остановился у вытянувшегося во фронт Гриня, крепко пожал руку. – Спасибо, солдат! Я всё видел и всё помню.

– Рад стараться, вашбродие! – гаркнул в ответ Ефим.

– Не ори больше, не надо, – сказал устало и, опустив глаза, отправился дальше по траншее.

Через мгновение до Гриня долетело еще несколько солдатских «Рад стараться, вашбродие!», и ротный прошел к себе в блиндаж.

Спустя несколько минут из землянки ротного командира раздался пистолетный выстрел, и окопы облетела страшная весть: поручик Саблин застрелился!

Молодой, чуть больше двадцати лет, потомственный военный, он пользовался непререкаемым авторитетом у солдат. Не бранился, не бил в зубы, как взводные или как другие ротные командиры, не прятался за солдатские спины во время атак, сам вместе с солдатами шел в рукопашную, берёг, не подставлял зря под пули подчиненных, и вдруг такое… Даже неграмотных солдат своей роты заставлял в приказном порядке учиться грамоте, учил лично читать и писать, расписываться в денежной ведомости, а не ставить крестик. И после всего этого пистолет к виску? Уму непостижимо!

Ни в какие ворота не лезет! Почему так устроен мир, что его в первую очередь покидают такие хорошие, настоящие люди, как ротный?

Солдаты собрались у входа в землянку, сняли шапки, молча стояли, смотрели, как выносили безжизненное тело поручика Саблина. Непрошенные слезы катились у многих из глаз. Плакал и Ефим. Было искренне жаль ротного и не понимал: почему такое случилось, что стало причиной, если в бою устояли? Не продвинулись вперед, но ведь и не отступили? Не дрогнули в рукопашной, почему он так? Скажи он солдатам, кто его обидел, так рота этого врага разорвала бы на части, но не стреляться же.

– Может, смерть свою почуял, так решил не дожидаться, а сам пошёл ей навстречу? – высказывались самые суеверные. – Оно зачем дожидаться, томиться в ожидании? Самое тяжкое – ждать смертушки, вон оно на передовой-то. А тут раз, и всё!

– Варежки закройте, – остудили их остальные солдаты. – Какой дурак на передовой будет сам себе смерть искать? Она сама придёт, у тебя не спросит. Тут что-то другое.

– Может, девка? Или карточный долг? Последнее время покойник уж больно часто бегал с полковым священником в лазарет. Толки меж солдат шли, что там, в лазарете, офицеры в карты на деньги играли. Сказал бы, так нашли бы ему и деньги, что зря говорить. Скинулись бы. Такому человеку не жалко. А умереть? И притом сам себя? Странно всё это. Хотя нам, убогим, не понять белую кость.

– Так говорят, у него в Тамбове была краля. А карты? Хотя кто его знает? Сейчас уже не спросишь, а хороший мужик был, что ни говори.

Ясность внёс вернувшийся с перевязки Данила, а за ним на передовую пришли еще несколько агитаторов и подтвердили сказанное Кольцовым.

– Царь отрёкся от престола! Нету больше Николашки над Россеей!

Ни ликования, ни страха эта новость не вызвала у Ефима и Данилы. Отнеслись к ней с крестьянской мудростью: всякая власть от Бога. Видно, угодно ему сменить Николашку – сменил, поставит кого-то другого. Нельзя на Руси без царя. А как он будет называться – какая разница? Как землю пахали, так и будут пахать. Как гнили в окопах, так и будут продолжать ходить в атаки, в рукопашные, гнить, вшиветь на передовой.

– Вот Иван Трофимович Саблин, как истинный офицер, присягавший государю, и не смог вынести такого позора, – взводный командир прапорщик Цаплин с перебинтованной головой после рукопашной схватки мял в руках фуражку, опустил голову, стыдясь показать подчиненным слёзы. – Русский офицер не может присягать дважды, это факт. Он верен одной присяге. Но Россия-то осталась, что ж он так? Эх, Иван Трофимыч, Иван Трофимыч! Как же это?

Ни Ефим, ни Данила не понимали еще того, что случилось со страной и армией, но крестьянским умом уже начали осознавать, что делать больше на войне им нечего.

Ротным назначили прапорщика Цаплина, но это ничего не изменило в жизни рядовых Гриня и Кольцова: всё так же несли службу, мокли в окопах.

Менять их в охранении пришли двое незнакомых солдат.

– Хвастайтесь, православные, как это вам угораздило на отдых попасть? – тот, который постарше, по-хозяйски пристраивался в окопе, поправлял бруствер, углублял нишу под личные вещи.

– Ты что такое говоришь, служивый? – недоуменно воскликнул Ефим. – Какой отдых? Тут на днях Данила в лазарет ходил с раненой спиной, так его даже на день там не оставили. Говорят, иди, воюй, сукин сын! А ты такое…

– Правду бает Семен, – второй солдат перематывал обмотки, прижавшись спиной к стенке окопа. – Ваш батальон уже строится в маршевую колону. Это вы чего-то всё чешетесь, не поспешаете. Может, не хотите в тыл, а здесь останетесь? Так скажите сразу, мы с превеликим удовольствием заместо вас уйдём отседова.

– Побожись! – Данила присел перед солдатом. – Побожись, что не врёшь!

– Вот тебе крест, строятся, – и на самом деле перекрестился сменщик. – Мы с Семёном потому и поспешали к вам, а вы тут, лапотники, спите. Можете и остаться, если опоздаете, а мы заместо вас в тёплые и сухие казармы рванём, а, идёт?

– Так что ж это вы так? – Ефим занервничал, ухватил сидор, скатку пристроил на спине, повесил на плечо винтовку. – Не могли сразу сказать, эх вы! – и выскочил из окопа, бегом пустился в сторону расположения роты по чистому полю. За ним не отставал Данила.

И на самом деле, батальон в полном составе выводили на отдых, грузили в эшелоны на каком-то полустанке, куда пришли пешим ходом на вторые сутки.

– Это ж какая благодать! – Данила всё не мог поверить, что в ближайшее время не будет окопов, атак, рукопашных. – Знать, чисты мы перед Всевышним, Фимка, если нас он помиловал? Услышал наши молитвы, слава Богу!

– Не накаркай – война-то не кончилась. Лучше думай, как хорошее местечко занять в вагоне.

Поселили в казармах на окраине Могилёва, недалеко от железнодорожного вокзала.

Первые дни мылись в бане по два раза на неделе – избавлялись от вшей. Пропаривали одёжу в вошебойке. Потом чистились, стриглись, приводили в порядок обмундирование.

Ходили в наряды, стояли в карауле и каждый день пропадали на полигоне: учились по-новому рыть окопы, ходить в атаку, стрелять по мишеням, колоть штыком тряпичные чучела. Само собой – строевая подготовка. Без нее – никуда.

Здесь, на полигоне, ротный прапорщик Цаплин не жалел: гонял до седьмого пота. Но не роптали, понимали, что чем лучше усвоишь военную науку здесь, тем дольше проживёшь там, на фронте.

А в остальном – грех жаловаться: сыты, одеты, обуты и в тепле. Разве что матом покроют, так не без этого. Куда ж без мата серёд мужиков? То-то и оно! А так ротный – ничего, жить можно, не хуже Саблина, царствие ему небесное.

За лето отъелись, отдохнули, было такое чувство, что про них забыли, потеряли и вряд ли вспомнят. Несколько раз отпускали в город погулять, попить квасу или стопочку-другую водочки можно было пропустить с устатку. Правда, ни Данила, ни Ефим к водке были непривычны: так, за компанию и не более того. А чтобы напиться – такого нет, не было. Хорошо! Как будто и нет войны.

Вот только зачастили разные агитаторы в казармы: всё норовят на свою сторону склонить служивых, каждый обещает манну небесную. Надоело.

– Слышь, Данилка, – Ефим прижался поближе, задышал в ухо. – Ты знаешь, что до дома нам с тобой каких-то триста вёрст?

– Ну, знаю. Ты это к чему?

– Слухай, слухай этого балабола и поймёшь, – Гринь указал на очередного агитатора, что распинался перед солдатами роты.

Слушатели сидели на кроватях, курили в спальном помещении.

Последние дни дисциплина не просто упала, она рухнула, исчезла! В кои-то веки русский солдат мог курить в казарме или сидеть на койке в дневное время?! Об этом и мысли не было никогда, а теперь? Перестали воинскую честь отдавать старшему по званию. Правда, перед Цаплиным тянулись во фронт из уважения, но и он ходил как в воду опущенный, с поникшей головой: точь-в-точь как Саблин перед тем, как застрелиться. Если и оживал, так только на полигоне, а в казармах и смотреть на него жалко было. И что это за мода у офицеров? Чуть что – пистолет к виску, и ваши не пляшут. А кого взамен пришлют? Да и по-человечески жаль было ротного: погибать надо в бою, а так? Блажь это всё. Но видно было, что переживал уж больно сильно, взял в голову чересчур, а это надо? Решили спасать мужика, не дать в обиду.

Обговорили это дело в курилке, отправили ходоков к ротному: мол, в голову не берите, ваше благородие господин прапорщик, ну их, этих царей, большевиков, кадетов и прочих социал-демократов! Вы мужик настоящий, уважаемый, видели вас в бою, труса не праздновал, плохо вам не сделаем. Мол, России такие люди завсегда нужны, при любом режиме. А где ж их толковых наберёшься, если они стреляться пристрастились?

И что в рожу иногда заезжал, будучи взводным, – прощаем. Не ангелы мы – солдаты Российской армии, далеко не ангелы! За спиной у нас не крылышки, а частенько и бес сидит, так что – не переживайте, вашбродие. Серёд солдат иногда лучше в рожу, чем в кандалах по этапу. Что ж, мы не понимаем? А переживать не след. В обиду не дадим, а на солдата русского, если он слово дал, можно положиться полностью. Любому глотку перегрызём, на штык нанизаем, если кто на тебя, ваше благородие господин прапорщик, косо глянет, не то что…

Прослезился даже мужик! А то! Заслужить такие слова от подчинённых – высшей награды офицеру и не надо.

Во второй роте взводного прапорщика Семенюка его же подчинённые и поколотили втёмную, тот на второй день исчез куда-то. Приходили ходоки и к ним в казарму, мол, чего смотреть на офицерьё, бить их надоть, пока тёплые да под рукой.

Но солдаты первой роты выставили гостей за порог, попросили больше не волноваться, не беспокоить, не заходить без приглашения, ноги вытирать перед входом в казарму первой роты, высмаркиваться, предупредили:

– Не дай вам Боже нашим охвицерам да командирам хоть кукиш вдогонку ткнёте – голову свернём, не посмотрим, что хорошо папки с мамками привинтили, а кукиши ваши вам же в задницу и затолкаем! Мы своих в бою видали, не вам чета, поперёд нас в атаку шли, врага на штык нанизывали первыми, потому наших охвицеров не тронь! Пришибём! Если бы не они, ещё неведомо, кто бы из нас сидел здесь живым да с вами, тупорылыми, умные беседы вёл, на путь истинный наставлял.

Не ходят больше, но с первой ротой стали в контру.

– Не может русский человек спокойно смотреть, как топчет немец его родную землю! – агитатор, подпоручик из соседней роты, стоял на табуретке, яростно размахивал зажатой в руке фуражкой. – Не верьте большевикам! Они предали Россию за тридцать сребреников. Это изменники, христопродавцы! Наша партия требует войны до победного конца! Только полный разгром немецкой армии и изгнание врага с нашей земли должны двигать истинными патриотами Отечества, их помыслами, мыслями и поступками. На фронт! Только на фронт! Добьем врага, вот тогда и отдохнём!

– Ты понял, о чем говорит подпоручик? – Ефим опять наклонился к Даниле: из-за общего шума и криков в казарме приходилось напрягать голос.

– Вот пускай сам и воюет, с меня хватит, – Кольцов принялся крутить очередную цигарку. – Пусть поищет дураков в другом месте.

– Пошли, выйдем на улицу, дышать нечем, – Ефим за рукав дернул Данилу, приглашая следовать за собой.

Там, за казармами, они обговорили все детали побега: ещё день-другой, и могут отправить на фронт. Не может быть, чтобы забыли целый пехотный стрелковый батальон. Надо спешить. С фронта уйти вряд ли получиться, могут вынести вперёд ногами, вот это больше похоже на правду.

– Оно, конечно, но страшновато, Фима, – Кольцов как и соглашался, однако дисциплина, вбитая в голову за время службы, еще удерживала его, не могла отпустить вот так – легко.

– Мне тоже не того, – понял друга Гринь. – Но и оставаться здесь, положить голову за какого-то дурака уже не с руки. Да и армии как таковой уже нет. Это где видано, чтобы в расположение воинской части свободно заходили разные студенты и агитировали служивых? Барышень только не хватает.

– А винтари брать будем или куда их? – Данила вроде решился, но и немножко дрейфил: вдруг что?

– С собой заберём: вишь, какая смута, могут пригодиться. Да и дорога неблизкая. Патронов надо будет взять поболе, в Вишенках не найдём.

Более решительный Ефим на днях приглядел за пакгаузами несколько механических дрезин. На одной такой он уже ездил: месяц назад его отправили отвозить шинели в палаточный полевой лагерь, где стояла одна из рот их батальона. Ему понравилось: и легкая – можно вдвоём перенести в любое место, и хорошо бегает, только нажимай на коромысло-качалку. Даже сидушки есть: сиди себе, отдыхай, любуйся природой!

– Дрезину возьмём, доедем до уезда, а там пёхом до дома.

– А может, паровозом, так сподручней? – засомневался товарищ. – Да и быстрей дело будет.

– Оно так, – не соглашался Ефим. – Только в вагонах ещё объясняться придется: куда, мол, да зачем?

С вечера запаслись сухим пайком, махоркой, сухари и спички завернули в пергамент, приготовились.

Уходили рано, еще солнце не встало, горнист не играл «зорю», а они уже были за пакгаузом и сразу столкнулись с первой преградой: дрезины охранял часовой!

– Как же так? – недоумевали оба. – Еще вчера тут никакого чёрта не было, а сегодня – вот он, родимый, только без рожек, зато с винтовкой стоит как миленький! Видно, начальство опередило нас. Кто ж тебя, мил человек, сюда воткнул, да ещё и винтарь в руки дал? Пукалка небось без патронов, иль тебе командиры доверяют уже и боевое оружие?

– Назад, назад, братцы, не вводите в грех, – часовой размахивал оружием, отгоняя посторонних подальше от поста. – Не положено!

– Нам по делу, Цаплин послал, – нашелся Ефим. – Съездим верст на десять отсюда, да обратно к утру здесь будем. Тебе, дураку, даже букет крапивы с лопухами привезём. Будешь весь в цветах, как яловая тёлочка перед быком.

– Не положено, – стоял на своём часовой.

– Вот дундук! Вот чучело огородное! – заругался Данила. – Тебе русским языком объясняют, что по делу мы, и к утру твоя сноповязалка будет на месте!

– А за оскорбление личностев при исполнении можешь и в харю схлопотать, – обиделся часовой и решительно направился к друзьям. – Ты кого дундуком назвал, лапоть деревенский? Кто тут чучелом поставлен?

– Но-но, я не посмотрю, что ты при исполнении, – разошелся Данила. – А за лапоть и ты схлопочешь, не соскучишься!

Назревал скандал, тем более, солдат полез в карман за свистком, и готов был вот-вот вызвать из караула подмогу. Это не входило в планы беглецов, и Ефим пошел на хитрость.

– Извини, барин, сирых и убогих деревенских дураков, – и поклонился до земли. – Прикажи отправить нас на конюшню, чтобы выпороли розгами, – и снова поклонился.

– Бросьте вы, какой я барин? – расплылся в улыбке часовой. – С воронежской губернии я, такой как вы.

– Так чего ж кобенишься, браток? – серьёзно спросил Гринь. – Ты сколько дрезин принимал?

– Не понял? – растерялся часовой. – Не считал я, взводный поставил, вот и стою. Сказал, не пущать никого до железок, вот я и не пущаю вас. А сколько их? А холера их знает, сколько их, что б они провалились! Из-за них со своим братом-солдатом ещё погавкаешься. Но и вы меня понять должны: на пост я поставлен и служить должен, свою работу исполнять обязан, вот так-то, славяне-христиане. За то харчи да одёжку с обувкой мне дают. Отрабатывать надоть.

– Правильно! Так и положено. Мы что, без понятиев, что ли? Но ты же не считал, когда принимал, вот и сдашь, не считай, холера их бери эти молотилки! – подсказал Ефим. – А людям хорошее дело сделаешь – выручишь своего брата-солдата.

– Оно так, православные, да только боязно что-то.

– Не бойся, чего и кого бояться сейчас? – пришел на помощь Данила. – Командиры сейчас, как пуганые вороны, каждого куста боятся, а ты говоришь – боязно.

– Правда ваша, а только непривычно это – не бояться командиров. Не по-нашему это, не по-солдатски. А вдруг что? Тогда что?

– Понимаю, братец, но и ты нас пойми – по делу надо. Да и не мы с тобой армию развалили, так что не переживай, пехота, – Гринь уже направился к дрезинам.

– Погодь маненько, браток, дай привыкнуть, – остановил его часовой. – Может, сначала покурим вашего табачку, а уж потом…

– Я тебе, Ваня, двойную сверну, с оглоблю толщиной, – Данила полез в карман за кисетом. – Кури, Ванёк, кури и не кашляй, я – не жадный, в отличие от тебя.

– Откуда меня знаешь? – удивился солдат. – Вроде не ручкались с тобой.

– А тебя все в батальоне знают, – польстил Данила, хотя до этого не знал даже о его существовании и видел впервые. – Вот и я знаю. Это же ты на днях прибыл с пополнением, кила ты воронежская?

– Ага, я. Ну, тогда ладно, пошли к вашим молотилкам-сноповязалкам, – довольная улыбка опять повисла на небритом лице часового. – Коль мы знакомцы, куда теперь от вас деваться? Оно и правда: не считал я их и дальше считать не буду, а своим братьям-славянам помогу, так и быть. Тем более, в кисет запустили, поговорили хорошо. Душа радуется от такого разговора и такой самокрутки, чтоб у вас самих кила промеж ног выскочила.

Незлобно подшучивая друг над другом, направились за пакгауз. Втроём выбирали, какую получше, даже переворачивали, крутили колеса – не скрипят ли, не болтаются ли? Наконец, выбрали, солдат помог дотащить до путей, установить на рельсы, подтолкнул.

– Ну, бывайте, православные. Могёт быть, и я завтрева подамся до дома, – и ещё стоял с минуту, махал на прощание рукой, прищурившись от восходящего солнца, зажав в зубах толстую, в палец толщиной, козью ножку из Данилова кисета. – Оно всё так, оно всё правильно. Не мы, служивые, Расею предали, а сам царь-батюшка ей в рожу плюнул, сбежал, а нам за него отдувайся? Всё правильно братушки делают, да и мне пора до дому, до хаты.

За город выскочили быстро: не успели хорошо разогреться на рычагах, разгоняя дрезину, как пригород кончился, а впереди, как глаз видит, ровные струны рельс да густой лес по обе стороны дороги. Хорошо!

Постепенно вошли в ритм и еще ехали с час, пока впереди не показался паровоз. Пришлось срочно остановиться, снимать дрезину с пути, пережидать, опять устанавливать и снова входить в ритм.

Потом их несколько товарных составов догоняли, опять заминка в движении. Но всё время и одного и другого не покидало чувство некоего страха, опасения, что за ними могут учинить погоню как за дезертирами. Это ж где видано, чтобы солдат сбегал со службы? Но сами себя успокаивали, рассуждая в который раз, что не они эту войну начинали и не им её заканчивать. Был бы царь на месте, тогда, конечно, служили бы. А так, он сам отрёкся, почитай, сбежал от войны. А причём тут рядовые его царской русской армии Гринь и Кольцов? То-то и оно!

Как бы то ни было, однако подъезжали к какому-то полустанку с опаской. Вдруг арестуют? Кто его знает, какие мысли у ротного прапорщика Цаплина? Обнаружит, что пропали два бойца, да и поднимет шум. Часовой молчать не клялся, выдаст в момент.

Ефим переводил стрелку, Данила сидел на рычагах, когда к ним подошел человек в форме железнодорожника.

– И кто вам дал казенное имущество, служивые? – его грозный тон и представительный вид не вызывали сомнения, что перед ними какой-то начальник.

Монокль в глазу гневно поблёскивал, аккуратная бородка топорщилась, и только сложенные за спиной руки выдавали в нём уравновешенного человека.

– Ну, я слушаю, – требовательно повторил он.

– Дык, это… – Ефим как-то растерялся сразу, встал во фронт. – Дык, это, мы по делу, господин начальник, вашбродие. Вот.

– Погодь минутку, не сепети, – сразу нашелся Данила, обращаясь к товарищу, и тут же накинулся на пришельца. – А ты кто такой, чтобы спрашивать служивых, а? Тебе какое дело, куда направляемся мы? Военная тайна, может, это, а ты, может, шпиён немецкий? Ну, отвечай, что стоишь, лупаешь глазищами? – сам встал во весь рост, взял винтовку на изготовку, гневно уставился на человека. – Обвешался блёстками, как сорока, и туда же – в начальники!

– Позвольте! – железнодорожник опешил, снял монокль, принялся тщательно протирать удивительно белым платочкам. – Позвольте, как смеете так со мной разговаривать? Я – помощник начальника…

– Да плевать я хотел, чей ты помощник и кто у тебя начальник, – Кольцов уже слез с дрезины, встал сбоку от незнакомца, коснулся штыком его плеча. – Нам уже и царь-батюшка не указ, а ты – и подавно!

– Вы не смеете так со мной разговаривать! Я нахожусь при исполнении служебного долга! При любой власти существует государственная собственность, а вы её похитили, – не сдавался незнакомец. – Я вынужден вызвать караул!

Человек принялся нервно шарить в кармане, вытащил свисток, вот-вот, было, не засвистел, как Гринь схватил за руку, отвел в сторону.

– Вот это зря, положь обратно в карман свистульку, тебе же лучше будет, вашбродие. Не проглоти от усердия.

– Ага, – опять вмешался Данила. – А то вставим туда, куда ты не вставляешь. А ещё лучше – отдай её нам. У нас надёжней будет, спокойней, – и с силой вырвал из рук железнодорожника свисток.

– Хамы! Скоты! Как смеете… – договорить не успел, как от сильного удара Кольцова сложился к ногам беглецов.

– Вот это ты зря, барин, не подумавши, – и уже товарищу: – Тикать надоть, Фимка, пока другие не сбежались, – Данила уже толкал дрезину, разгонял её. – По-моему, стекляшку я ему разбил, вот беда, как же он глядеть-то будет без стекляшки-то?

– Зря ты так, Данилка, – укорял друга Ефим, когда отъехали от злополучного разъезда на достаточное расстояние. – Он бы и так оставил нас в покое.

– Ага, оставил бы. Ты слышал, как он нас? Хамы, говорит, мы с тобой, да не просто хамы, а скоты.

– Прижухли нынче баре, а этот то ли не понял, то ли слишком наглый.

Местом для отдыха выбрали на повороте, где рельсы уходили вправо, чуть-чуть спускаясь книзу. Слева густой стеной стоял лес, справа – начиналось большое картофельное поле. На всякий случай дрезину отнесли подальше от железной дороги, спрятали за кустами, уселись на неё, развязали сидоры, перекусили всухомятку.

– Чаю бы, как-то не подумали, – Данила пристроился крутить цигарку, Ефим лег спиной на землю, широко раскинув руки. – Или хотя бы кипяточку.

– Хорошо, Данилка! Даже не верится, что домой едем.

– Хорошо-то хорошо, но что нас дома ожидает, вот вопрос? – Кольцов сильно затянулся, шумно выпустил дым изо рта. – Что делать дома будем? Опять к пану Буглаку в работники?

Ефим развел руками, удобней расположился на траве.

До войны оба работали у пана Буглака: Данила был младшим конюхом на конюшне пана, Ефим – подмастерьем на винокурне. Если бы не забрали в армию, то и неведомо, кем они к этому времени уже были бы. Сулил управляющий имением немец Функ Рудольф Францевич перевести Данилу в старшие конюхи, а Гриню как-то обмолвился, что, мол, пора и мастером становиться, потому как настоящий мастер Аникей Никитич Прокопович к тому времени уже состарился и еле передвигал ноги по цеху.

У одного и второго были и есть свои наделы, всего по десятине, но – свои. В любом случае с голода не помрут. Только бы волы целы были: без них не вспашешь.

– А я знаешь, о ком подумал? – Ефим мечтательно улыбнулся. – О Глаше и Марфе – соседках наших. Небось, выросли уже, заневестились?

– И что ты подумал об них? – Данила даже подался вперед. – И об ком больше?

– Не знаю как тебе, – Гринь сел, поджав под себя ноги по-турецки. – А мне глянется Глаша.

– Ты гляди! – воскликнул товарищ. – А я-то на Марфушку глаз положил ещё до войны, дорогой Фимушка! Думал, грешным делом, в одну девку мы с тобой зенки впёрли, ан нет, порознь. И слава Богу. А то как бы делили одну на двоих-то? Неужто в контры пошли бы, а?

Ефим не ответил, только молча вытянул в сторону Данилы руку с открытой ладонью. Кольцов с чувством ударил сверху.

– Приедем домой, сразу под венец поведём девок наших, а, Фимка?

Гринь промолчал, только утвердительно кивнул головой, засыпая. Рядом, подложив под голову котомку, пристроился и Данила. Покойно было на душе, благостно. Не верилось, что совсем недавно ходили в атаку, гибли товарищи, сами еле избежали смертушки. Э-эх, жизнь!

Тихо шумели деревья над головами, мерно постукивали колёса проходящего мимо состава, убаюкивая. Осенние, сменившие летнюю белизну на серый цвет облака бежали в попутном направлении, туда, где на берегу тихой и ласковой речушки Деснянки стояла деревенька Вишенки. Окружённая лесом и речкой, она притихла, притаилась в ожидании очередных крутых перемен в своей истории.

Домой пришли затемно: ни огонька, только собачий лай нет-нет, да нарушал ночную тишину.

К избам не сразу кинулись, а сначала в конце огородов спрятали винтовки, укутав их рядном, что висело на соседском плетне. Каждый прятал отдельно: кто его знает, вдруг обнаружат? А тут сразу две! Нет, надо всё предусмотреть, потому и по разным местам припрятали.

Вишенки не изменились, только пополнились несколькими вдовами да прибавилось инвалидов.

Аким Козлов, который воевал где-то в Карпатских горах, вернулся без правой ноги чуть ниже колена и теперь шкондылял на деревянном протезе, что сам же и выстругал из сухого липового чурбачка да прикрепил его кожаными ремешками к отстреленной ноге.

Никита Кондратов, одногодок Ефима и Данилы, был уже дома. Правда, травленный в окопах газами, всё кашлял и отхаркивал кровавой слюной. Однако надеялся, что в Вишенках при таком лесе да речке сможет, в конце концов, выдыхать немецкий газ из себя и снова заживёт как человек. Хотя это не помешало ему жениться сразу же по приезде из госпиталя и взять в жёнки старшую дочь-перестарку слободского попа Василия Агафью с приданым в одну десятину земли и парой рабочих волов-трёхлеток.

Об этом Никита поведал в первую минуту встречи с Гринем и Кольцовым. Он же и рассказал, что всё так же вся округа работает на пана Буглака, только управляющего имением Функа Рудольфа Францевича не стало: сбежал! А перед этим сгорел его дом и все надворные постройки. Молва идёт, что он сам же и поджёг, но кто его знает, так оно или нет? В придачу ко всему исчез вместе с управляющим и племенной жеребец из панской конюшни, которого очень уж любил пан и возлагал на него огромные надежды. Вот и думай теперь.

Поговаривали люди, что дал Функ дёру в свою Германию, прихватив немаленькие деньжищи у пана Буглака. Правда это или врёт народ, как обычно бывает в таких случаях, достоверно неизвестно, сам Буглак не говорил, но слухи ходят. Вроде как перед бегством посещал управляющий Земельный банк в волости, и со счетов пана кругленькая сумма исчезла.

Дыма без огня не бывает, рассудили Гринь с Кольцовым, и с надеждой на повышение в работе распрощались. Обещал-то управляющий, а не сам пан.

Старый Буглак к этому времени одряхлел, только изредка появляется на людях в пролётке, весь закутанный в тёплые одёжки даже в летнюю жару. Не стало той прыти, как раньше, когда он поднимался ещё до восхода солнца и к утру успевал объехать, окинуть хозяйским глазом всё имение, амбары, склады, луга, а заодно и воспользоваться на минутку зазевавшейся молодицей.

Конь под ним к концу поездки был уже весь в мыле, тяжело водил боками. Крут был, но и хороший хозяин. За это и ценили пана.

Одна беда: больно чужих баб любил. Если которая запала пану, то уже всё: кровь из носа, но своего добьётся. Поговаривают, что за всё это время, пока Буглак панствовал в округе, не в одной крестьянской семье панычей да паненок отцы воспитывают, не догадываясь об этом.

Руководил имением теперь сын Буглака прыщеватый, длинноволосый студент Семён Казимирович. Блеклые с красными прожилками глаза его вроде и смотрели на собеседника, но было такое впечатление, что они не видят или смотрят мимо, как будто взгляд проходит сквозь человека, не задерживаясь.

– И что вам надо? – управляющий смотрел сквозь Данилу, потом перевёл невидящий взгляд и на Ефима. – Откуда вы свалились? Почему я вас не знаю?

Данила с Ефимом дожидались управляющего на въезде в деревню, и вот дождались. Он подъехал в пролётке, запряженной вороным конём со звёздочкой на лбу и белыми от колен ногами.

Семён Казимирович вышел из пролётки, разминал затёкшие ноги.

– Дык, это, тутошние мы, с Вишенок, – Гринь чувствовал себя неловко перед этим молодым человеком, переминался с ноги на ногу. – На винокурне работал я, Гринь моя фамилия, подмастерьем был, вот. А Данилка – у вашего батюшки на конюшне конюхом, младшим. Кольцов он, Данила Кольцов.

– А где были вы до сих пор? Почему я вас раньше не видел?

Даже то, что парни стояли перед ним в солдатской форме, не натолкнуло его на очевидные выводы, вот и спросил. А может, и не хотел думать?

– На фронте, панночку, к немцам отправлял ваш родитель воевать, – Ефим уже терял терпение говорить и объяснять. – Три дня тому вернулись с фронта, работать надо.

– Что-то я не пойму, – студент тряхнул космами. – Война не кончилась, а вы почему здесь? Кто вас отпустил? – вдруг напрягся студент. – Может, урядника вызвать, чтобы он с вами разобрался?

– Как почему? – Данила уже не мог терпеть и молча стоять сбоку.

– Конец, барчук, войне, ко-нец! Царь войну начинал, царя не стало, и война закончилась. Что непонятно? И причём тут урядник? Сейчас каждый сам себе и царь, и урядник.

– Ты как со мной разговариваешь? – управляющий побледнел, сорвал с Данилы шапку, бросил на землю. – Как смеешь так со мной говорить, хам? Шапку долой! – накинулся и на Ефима, сделал попытку сорвать его головной убор.

Однако Гринь успел уклониться, и рука студента только царапнула по лицу Ефима. В это мгновение Данила ухватил за волосы управляющего, резко дёрнул на себя и с силой наклонил к земле.

– Подними шапку и положи её на место, – тихий звенящий шёпот не предвещал ничего хорошего. – Ну, господин студент! Что-то я в последнее время нервным стал, так что поспешай, барин, пока я не взбесился, а не то за себя не отвечаю.

– Пусти, пусти же, сволочь! Тебе же лучше будет! – молодой Буглак пытался вырваться, хватал руками за руки Кольцова. – В околоток, сегодня же в околоток засажу!

– Шапку, ну, быстро! – Данила был непреклонен.

От стыда или от боли, а скорее от того и другого, из блеклых глаз студента брызнули слёзы, и только после этого надменное выражение лица стало понемногу приобретать человеческие черты: на нём отразились страдания и боль.

Дрожащими руками поднял шапку, протянул Даниле.

– На, только сегодняшний день для тебя будет последним на свободе. На каторгу загремишь как миленький. По этапу пойдёшь, сволочь голоштанная!

– Нет, барчук, так не пойдёт! Ты мне её отряхни да повесь туда, где она была.

Хлопнув шапкой о колено, управляющий нахлобучил её на голову Данилы и сделал, было, попытку сесть в пролётку, но дорогу загородил Ефим.

– Ты, мил человек, нас не пугай, пуганые мы, – лицо слегка побледнело, говорил отрывисто, твёрдо глядя в глаза молодому Буглаку. – Вокруг оглянись, перед тем как в полицию бежать. Леса здесь тёмные, нами исхоженные, каждый кустик – дом родной, не то, что для тебя. Если что – сгоришь в своём замке с мамами-папами, понял, книжная твоя душа? Нам терять нечего. Только перед тем, как имение ваше пустить в расход, мы постараемся тебя встретить, поговорить, чтобы ты зрелище это не проморгал. Уж больно хочется поглядеть на тебя – жареного. А ещё можно отправить мерить дно в омуте, понятно я говорю? Мишка Янков, рыбак наш местный, говорил, что сомы на омутах изголодались, жрать просят. А они больно барчуков любят.

Сделал шаг в сторону, пропуская студента, и в тот момент, когда руки управляющего ухватились за пролётку, Гринь с силой поддал тому под зад.

Молодой Буглак не удержался, больно ударился грудью, уцепился за подножку.

– Разбойники! Каторжане! Плачет по вас веревка! – вскочил в пролётку, перетянув коня кнутом, развернулся и направился обратно в имение.

– Плакала наша работа, накрылась, это точно. Думай теперь, как зиму зимовать будем, Фимка, – Данила смотрел вслед управляющему, чесал затылок.

– Думаешь, в околоток не поедет?

– Забоится. Он трусливый, – уверенно ответил Кольцов. – Пойдём лучше к Глашке с Марфой. Приглашали, как не зайти.

– Девки девками, а что есть будем? Как жить, к Буглаку дорога заказана, факт, – Гринь ещё не отошёл от стычки со студентом, нервно теребил шапку. – На наших огородах бурьян да крапива хорошо уродились, не мешало бы в зиму на твёрдый заработок взбиться.

И Данила, и Ефим по приходе с фронта застали свои хатёнки с заколоченными окнами. Всё это время они находились под охраной сельской общины. Волы тоже работали на общину, стояли на сельском скотном дворе рядом с выездными конями старосты.

Как рассказали соседки Глаша и Марфа, мать Ефима умерла в третью зиму после ухода сына в армию, а отец Данилы ещё протянул до прошлой весны, пережил самые холода и уже по теплу, после посевной, застыл на завалинке.

Нет, не от голода. Сразу по призыву на службу сыновей родителям из уезда раз в месяц привозили по четырнадцать рублей от волостных и уездных властей, да по пять рубликов сельский староста приносил из поселковой казны. Так что деньги у них были. А вот здоровья Бог не дал: не дождались сынов.

Девушки пытались, было, сообщить сыновьям о кончине родителей, но сами грамоте не обучены, написать не могли. Ходили к местному грамотею Кондрату-примаку, да тот назвал такую цену за услугу, что девчата от стыда потом отходили ещё с месяц. И при упоминании о писаре краснели, теряли дар речи. Похабник!

Парни видели этого прощелыгу, человек новый в деревне, появился уже после ухода Ефима и Данилы в армию, пристал к солдатке Агрипине Солодовой. Муж её помер от ран в самом конце ещё той прошлой, японской, войны. Она осталась с тремя детишками на руках. Долго тянула одна, кое-как справлялась, но, видно, её силы истощились, вот и взяла примака.

Но рожу отъел – дай Бог каждому! И гонористый, прямо жуть! Глазки похотливые смотрят сквозь узенькие щёлочки, так заплыли жиром. А замашки барские уже появляются: вишь, не первый здоровается, а ждёт, что его поприветствуют, и только потом он соблаговолит ответить, а может и не ответить.

Спасибо армии: и Гринь, и Кольцов там обучились грамоте, теперь могли составить бумагу сами. Всё ж таки низкий поклон ротному покойному Саблину, что вечерами в приказном порядке усаживал за столы безграмотных подчинённых и обучал читать и писать. Некоторые роптали, мол, ни к чему грамота, деды-прадеды жили и мы проживём. Но у поручика были свои взгляды, и за уклонение от учёбы следовало строжайшее наказание.

Правда, Ефим знакомился с буквами ещё раньше, когда работал помощником мастера на винокурне. Тогда управляющий Функ готовил из Гриня замену мастеру Аникею Никитичу Прокоповичу и заставлял учиться. Но ученик не очень-то был прилежным. А вот в армии – другое дело: ротный наказывал за плохую учёбу, и парни старались. Куда денешься? Чем под винтовкой на жаре стоять, лучше буковку-другую выучить. Так и осилили грамоту. И теперь, прежде чем свернуть из газеты папироску, Данила просматривал, что там написано, и только после этого крутил самокрутку. Ефим, тот ещё бойчее читал, чем друг. Вот и думай теперь: прав был покойный Саблин или нет, когда заставлял учиться своих подчиненных.

Глава 3

Глаша и Марфа попеременно выглядывали на улицу, высматривали Данилу с Ефимом. Обещались прийти в гости, но всё никак не придут: то ли заблудились, то ли кто-то другой дорогу перешёл им?

Первый раз третьего дня встретились на улице, даже в дом не зашли. Постояли, поговорили, и парни разошлись каждый в свою избу. Сказали, что зайдут позже с очень серьёзным разговором. Договорились на сегодня. Вот девчонки и готовились к гостям, хотя вслух не говорили об этом, боясь сглазить, а делали уборку в доме, во дворе, готовили, как будто такое они проделывают каждый божий день.

Стол накрывать загодя не стали, из суеверия, но все готовки уже ждали своей очереди, своего часа. Тушёная с мясом картошка томилась в печи, солёные грибочки, малосольные огурчики, мелко нарезанные кусочки сала, козий сыр, литровый кувшин вишнёвой наливки стояли в задней хате на скамейке за шторкой. Только свежевыпеченный хлеб лежал на столе под домотканым рушником, да чарки выставили на подоконнике.

Марфа в который раз фартуком смахивала невидимую пыль со скамейки, то хватала веник, то опять и опять пыталась подмести и без того чистую хату. Глафира если не выбегала на улицу, то неотрывно смотрела в окно, нервно теребя кончик платка. Волновались, ждали Ефима и Данилу, выбелили избу, вычистили. Во дворе выгребли до земли граблями, промели дорожки, речным песком посыпали.

Почитай, с малых лет живут девушки одни. Старшей Марфе было тринадцать, а Глашке – двенадцать лет, как их мамка с папкой утопли в Деснянке. Да и утопли-то как! Вместе. Взялись за руки, прижались друг к дружке, да и прыгнули с берега в омут. Так и нашли на второй день обнявшимися на отмели, куда их вынесла река.

Разные толки ходили, молва долго не утихала, и так и этак судачили люди. Но одна версия больно походила на правду.

Мамка красавицей была, да такой красавицей, что пан Буглак не давал ей проходу, всё норовил усадить в пролётку, увезти в укромный уголок, то зазывал в покои, обещая манну небесную. А она противилась и однажды при всех ударила пана по лицу, когда тот стал её лапать на кухне, где женщина работала посудомойкой.

Мало того, исцарапала его, оставив на панском лице глубокие шрамы от ногтей. И это всё при прислуге-то!

Муж, прознав об этом в тот же день, «ссадил» оглоблей пана с лошади во время вечерней прогулки. На полном скаку старый Буглак так грохнулся на землю, что сломал руку, и что-то случилось с позвоночником.

Неведомо, что думали родители Глаши и Марфы, но в руки жандармов так и не дались: сбежали на берег Деснянки, да и кинулись в омут.

На кладбище хоронить не стали, а закопали на тёмной стороне за рвом, что опоясывает деревенский погост.

Вот с тех пор и живут девушки одни. Правда, по-соседски Грини и Кольцовы да дед Прокоп Волчков не дали забрать сироток в приют, отстояли на сельском сходе.

Так и остались в своей хатёнке, только уже под присмотром соседей и всей общины.

Старшая Марфа мыла полы в поселковом доме, в уборочную страду нанималась батрачить, зимой ухаживала за чужими детишками, сопли им вытирала.

Глашка всё больше в подпасках ходила да полола огороды состоятельным землякам. Но и свою десятину успевали обработать, посадить картошки, пшенички, ржи по клочку засеять. Помогали соседи: и вспашут, и помогут убрать, цепами обмолотить, смолоть. Грядки у дома содержали. Как же без грядок в деревне-то?

Но уж когда вишня созревала, без девичьих рук никак управиться нельзя было. Приглашал управляющий Функ Рудольф Францевич. Шли и работали, зато и наливочка в доме всегда была. Вишнёвая, запашистая, хмельная. И копейка водилась.

А потом и яблоки поспевали. И снова девушки в саду. За работу платили этими же яблоками. Смотришь, к зиме и дубовая бочка мочёных антоновских яблок стоит в погребке, дожидаются они своей очереди. Рядышком такая же бочка солёных грибочков – груздей, что не поленились, насобирали девушки в лесу. Солёные огурцы да квашеная капуста – само собой.

И куры есть, и поросёнок сытенький хрюкает в стайке. Вот только на корову так и не уподобило взбиться: сила мужская нужна её содержать. Могли бы и сами накосить сена на зиму. А сметать, перевести? То-то и оно. На козу ещё куда ни шло, второй год как обзавелись, держат. Спасибо, без молочка не скучают. И родителю Данилкину дяде Никите досталось попробовать, когда захворал он в прошлом году.

Ухаживали за ним, оберегали. Но от смерти так и не смогли уберечь. Кто ж от неё уберечься может? Вышел по весне на солнышке погреться, сел на завалинку, так и не встал боле. Хотя посевную отвёл, за плугом и бороной отходил как обычно. Девчата прибежали с работы, глядь, а дядька Никита не дышит, остыл уже. Сами же и схоронили, сейчас ходят на кладбище, за могилками ухаживают.

Сильно убивались, когда Фимкина мама тётка Пелагея померла.

Она ж для них заместо мамки родной была, жалела их, ласкала. В первые дни, когда родителей схоронили, она ночевала с девчонками в их избе, успокаивала, готовила, одёжку стирать помогала. Разве ж могли детские ручки хорошо выстирать? И потом женским премудростям обучала. По осени вместе убирали в огороде, учила управляться с капустой, яблоками, готовить их к зиме. Не сразу далось такое крестьянское женское мастерство, однако учительница была настойчивой, а ученицы – прилежными. Сейчас благодарят Бога, что в их жизни помимо мамки родной была и тетка Пелагея Гринь.

Когда парней в армию забирали, Глаша с Марфой были ещё подростками угловатыми, неуклюжими. Такими их и запомнили Ефим с Данилой. Но теперь уже заневестились, красавицы. Все говорят, что в мамку свою они вышли лицом и статью. Вон как мужики на них заглядывают, парни на посиделки приглашают хороводы водить.

На Пасху сваты приезжали со Слободы, сватали старшую Марфу. Вдовец один с четырьмя детишками решил, было, засватать сиротку. Мол, в приданое нечего положить, рада будет и на чужих детей пойти. Кто ж её возьмёт, без приданого-то? Кому она нужна? А тут – хозяин! И земли три десятины, и не дом, а хоромы. Скота полный двор, женские руки нужны как никогда на такое хозяйство. И от прежней жёнки осталось уйма кофт да платьев – чем не удачное замужество? Про обувь и речи нет. Сапожек только сафьяновых две пары, это не считая туфель. Муж любил покойницу жену, не жалел для неё ничего. Да любая за счастье почитать должна пойти замуж за такого завидного жениха! Об этом обмолвился захмелевший сват.

Не до конца соблюли девушки традицию сватовства, выгнали сватов взашей, чему был несказанно рад сосед дед Прокоп Волчков, который по простоте душевной взялся играть роль посаженного родителя невесты.

– Наш товар ценнее всего вашего купца с его потрохами! – горячился Прокоп Силантьич. – Мы ещё вам телегу навоза дадим, только чтобы к нам ни ногой больше! Ишь, что удумали! Ты лучше вдовушку, которая с дитёнками, засватай, туда свой выводок пусти, вот и будет у вас коммуна, холера тебя бери! А то невинную красоту в этот бедлам? Да за такими красавицами, как мои соседки, из самого уездного города охвицера приедут в каретах на тройках! А мы ещё подумаем, поломаемся: соглашаться, ай нет? Выкупу потребуем, а как же!

Ой, и смех и грех с этим дедом. И скажет же: охвицера приедут! Никто им не нужен, кроме Данилки с Ефимкой.

Приданого нет, но и что? Что ж они, перестарки или страшилищи лицом вышли? Иль лодыри несусветные? Иль неумехи, перекреститься по хозяйству не могут? Неужто такая безысходность? Вон соседи в армии, даст Бог вернутся, и всё у них наладится.

А то в примаки один пытался пристать. С Борков. Мол, со старшим братом не смог поделить родительское наследие, вот и вынужден прибиваться в примы. Часто по вечерам наведывался, надоел прямо. Тоже от ворот поворот получил, и снова не без помощи Прокопа Силантьевича.

– Там, мил человек, тебе родителями нажитого не досталось, так ты позарился на девичье? А сам заработать не пробовал? Аль руки не из того места растут? Аль головка не к тому месту прикручена? Изыди, антихрист, пока я тебя батожком не оженил!

А всего сильней боялись сёстры разлуки. Кто-то из них выйдет замуж, а что делать вторая будет? Одна? Как она жить будет? Вот то-то и оно! Если уж замуж выходить Бог сподобит, так только вместе, разом. А коль уж нет, то на нет и суда нет. Обе останутся в девках, в вековухах доживать жизнь свою будут, только друг дружку в беде, в одиночестве не оставят.

Часто длинными зимними вечерами сёстры и так и этак представляли своё будущее, и всякий раз оно было связано с Ефимом и Данилкой. Может, потому что парни перед войной оберегали их, заступались перед деревенскими, в обиду не давали? Были всё время перед глазами, как братья родные. И, может, потому они ближе, роднее. С детства, как себя помнят, ребята рядом были, плохого слова в их адрес не сказали. Других не ведали, старались не общаться ни с кем, всё одни да всё сами.

А тут, слава Богу, вернулись живыми и здоровыми. Признались друг дружке, что всё ж таки Фимка им больше глянется. Правда, и Данилка парень хоть куда, но вот почему-то душа больше лежит к Ефимке. Кажется он им более надёжным, более самостоятельным, более рассудительным. А Данилка? Что-то есть у него такое простецкое, легкомысленное. Всё бы ему шутки шутить, а не о серьёзном говорить. Но и положиться на него можно смело. Парень – кремень! Сказал – сделал!

Когда первый раз увидели их в солдатской форме, так и зарделись, засмущались, сердечки заёкали, затрепетали. Поняли, душой поняли, сердцем девичьим поняли, что не зря о них думали, ждали, в мыслях были вместе. А вот теперь, сегодня должно всё решиться, определиться. Потому и волнение. Не каждый же день такие серьёзные дела делаются.

– Марфа, сестричка, идут! – Глаша забегала по избе, не знала, за что взяться, что делать. – Ой, боженьки, идут, иду-у-ут.

– Может, на улку, там встретить? – старшая не меньше младшей волновалась. – Хотя ладно, садись на скамейку, сидим. Всё ли правильно у нас, а, сестричка? – с волнением в очередной раз окинула взглядом хату.

– Ты только не волнуйся, Марфушка, не волнуйся. Всё хорошо у нас, всё хорошо.

– А я и не волнуюсь. Это ты волнуешься.

– Ой, что сейчас будет? – Глафира зажала рот ладошкой, с волнением уставилась на входную дверь.

Вот парни мелькнули в окне, в сенях послышались их шаги, голоса.

– Господи, спаси и помилуй, – успели перекреститься, прежде чем дверь открылась и на пороге появился Данила.

За ним, будто стесняясь, вошёл Ефим, снял шапку, поздоровался первым.

– Ну, здравствуйте, соседушки наши ненаглядные, – и протянул руку сначала Марфе, а потом и Глашке.

– А я вас обниму да поцелую, – Данила сгрёб Глашку, но та увернулась, и поцелуй пришёлся в щёку.

– А сейчас дайте мою Марфушку, золотце моё, иди ко мне, – обнял девушку, поцеловал в губы. – Вот об этом дне я всё время и мечтал, – и довольный сразу сел за стол.

– Проходите, проходите, гостьюшки дорогие, – Марфа принялась приглашать парней за стол, хотя Данила уже сидел там. – Проходи, проходи, Ефимушка, садись вот сюда.

Парни сели, девушки принялись бегать за ширму и обратно к столу.

– Не обессудьте, чем богаты, тем и рады, гости дорогие, – Марфа никак не могла отойти от поцелуя Данилы, смущалась. – Вот, угощайтесь, чем Бог послал.

– Спасибо ему: есть что съесть.

Наконец, первая суматоха прошла, все расселись за столом, налили по чаркам наливочку, чокнулись, выпили за встречу.

– Вот и ладненько, – Ефим с аппетитом принялся закусывать.

– Вы ешьте, ешьте, – девушки пододвигали парням чашки, строго следили, чтобы на столе хватала закуски.

– Зря вы так, девчонки, – Данила с полным ртом стал успокаивать хозяек. – Если честно, то мы с Фимкой уже с неделю хорошо не ели. Всё прихапками, и что под руку попадёт. Так что вы зря нас заставляете, тут просить нас не надо.

– Ага, – Ефим разлил вновь наливку. – Давайте за вас, хозяюшки и соседушки вы наши дорогие. За то, что дождались нас, за родителями нашими ухаживали, доглядели их, по-человечески, по-христиански проводили на тот свет. Им – царствие небесное, а вам, девчата, огромное солдатское спасибо, и дай Бог здоровья и счастья.

– За вас, красивых и самых лучших, – поддержал Данила и добавил: – За тебя, Марфушка, золотце моё. И за тебя, Глашенька, дай вам Бог здоровья.

– И за вас, Ефим Егорович, и за вас, Данила Никитич. Слава Богу, вернулись живыми и здоровыми. С возвращеньицем вас!

Сёстры не пили, только пригубили да отставили чарки, подперев голову руками, с умилением наблюдали за гостями.

– Какие вы стали, – Ефим отодвинул чашку, прижался спиной к стенке, с любопытством уставился на девчонок. – Уходили, дети детьми были. А сейчас, смотри, Данилка, какие красавицы перед нами сидят.

– А то! – наклонившись, Данила попытался обнять Марфу, но та резко отстранилась. – Да за такую красоту опять на немецкий штык пойти можно, Фимушка!

– Вот это не надо, – Глаша посмотрела на Ефима, потом перевела взгляд на Данилу. – Вернулись с войны, и слава Богу. Живите рядышком с нами, жертв, Данилушка, нам не надо. Вы нам живые нужны.

– О-о! Ты как будто сватаешь нас, а, Глаша?

– Ну, зачем же? – Марфа поддержала сестру. – Вы нам и так не чужие. Вот будете рядом с нами, а нам большего счастья и не надо.

– Нам и так к вам в нахлебники набиваться, – Данила достал кисет, принялся, было, крутить самокрутку. – Или в примаки. Зима на пороге, а нам работа не светит в ближайшее время. Нет работы, нет и хлеба, вот такая жизнь.

– Чего ж так? – спросила Глаша. – А винокурня? А конюшня пана Буглака?

– Да-а с новым управляющим поговорили по душам, – Ефим не стал раскрывать весь разговор с панычом, отделался намёком. – Дорога к пану заказана, вот так-то вот.

– Вы уже успели поговорить с Семёном Казимировичем? – в глазах Марфы мелькнуло удивление, больше похожее на испуг. – И что вам этот чёрт плюгавый сказал?

От Ефима не ускользнуло выражение лица девушки.

– А ты чего испугалась-то, а, Марфа?

– Он прохода нам не даёт, – на помощь сестре пришла Глаша. – Как не стало управляющего Функа Рудольфа Францевича, так этот появился, и норовит к нам пристать.

– Прямо напасть на нашу семью эти Буглаки, – Марфа всхлипнула, приложила кончик платка к глазам. – То мамку с папкой, то до нас уже добрались, сволочи окаянные.

– Ага, прохода не даёт. Уже боязно одной в лес выйти: вдруг чёрта этого плюгавого повстречаешь? – Глафира расплакалась вслед за сестрой. – А заступиться за нас некому. Он знает, вот и пристаёт.

В избе наступила тишина, только слышно было, как всхлипывают девушки да шмыгают по-детски носами.

Парни сидели, наклонив головы. Данила крутил в руках незажжённую папиросу, Ефим мял шапку. Через открытую форточку доносилось чирикание воробьев, не ко времени пропел петух.

– Слышишь, Данилка? Пойдём-ка выйдем, – дернув за рукав друга, Ефим поднялся из-за стола. – Вы нас, девчата, извините, мы сейчас.

Вышли во двор, Данила сел на чурбачок, на котором колют дрова, принялся прикуривать. Ефим остался стоять, крутил головой, осматривал постройки, чистый, ухоженный двор, покосившийся плетень своего огорода.

– Молодцы девчонки, честное слово, молодцы! – восхищённо произнес Гринь. – Одни, без мужской руки, а как содержат всё. Молодцы!

– И без тебя знаю, что хорошие девчата, что и говорить. Так чего ты сказать хотел, Фима?

– Помнишь наш разговор, когда на дрезине ехали? Может, давай предложим соседкам замуж выйти? Чего тянуть? Мы же не бирюки.

– Как это? Без сватов?

– А что? Не сваты жениться собираются, а мы.

– Гм, надо подумать.

– А что тут думать? Всё равно жениться пора, а тут такой случай. Вот сейчас зайдём и предложим девчатам. Я – Глашке, а ты – Марфе.

– А свадьба?

– Да какая свадьба! Тут работы нет, не знаешь, как зиму встречать, мы и так как в примаки пристаём. И в кармане вошь от безденежья повесилась, а ты – свадьба! Неужто расходы на девчонок возложим?

– Ох, Ефим Егорыч! Боязно как-то. Да и неудобно вот так, сразу, в первый день.

– Ничего, Данила Никитич, на этом мир держится. И тянуть не след.

– Ну, чему быть, того не миновать! Пошли! Только я чуток наливочки ещё выпью. Для смелости.

– Не похоже на тебя, чтобы ты дрейфил, Данилка. Вон как с панычом-то…

– Э-э, там другое. Это тебе не на штык немецкий идти, а к девчатам, понимать должен. Тут коленки подрагивают.

– Верно ты говоришь. Там привычней. Но надо идти, пошли.

Девушки всё это время неотступно глядели в окно, пытались понять, о чём так разговаривают парни. Уж точно не о видах на урожай, а скорее о них, о сёстрах речь ведут.

Глаша вцепилась в плечо Марфе, не могла унять вдруг пробивший её озноб. Старшая сестра от волнения побледнела вся. Ждали.

– Только как Бог даст, так и будет, Марфушка. Парням решать, а мы смиримся и обидок друг дружке казать не будем, хорошо? – с дрожью в голосе промолвила Глаша, не сводя глаз с парней.

– Только бы Господь надоумил их, Глашенька, а я на всё согласная. Жить-то рядышком будем, как же ругаться да злиться на сестру родную? Одной семьёю будем, Глашенька. Обговорено не раз между нами, чего ж к старому возвращаться.

– А вдруг не станут парни про нас думку думать? Что тогда, Марфушка?

– Как Бог даст. Вон, возвращаются уже. Господи! Спаси и сохрани, помоги Господи! Пресвятая Дева Мария, заступница наша, помоги!

За стол сели на прежние места, молчали.

– Вот что, девчата, – Ефим поднял голову, взглянул пристально сначала на старшую Марфу, потом перевёл взгляд на Глафиру. – Дело такое. Я скажу, а вам решать: как скажете, так тому и быть, но думка у нас такая, вот послушайте.

Данила в это время взял кувшин, наполнил наливкой чарку, молча один выпил и только после этого обвёл сидящих за столом пытливым взглядом, остановился на говорившем друге.

– Вернулись мы в пустые избы, родители нас не дождались, царствие им небесное, – продолжил Ефим, перекрестившись в угол на икону. – А жить-то надо, есть-пить надо, а нечего.

– Ну, чего ж вы так, Ефим Егорович? – Марфа перебила соседа. – Дядька Никита ещё успел и озимую рожь в прошлом годе посеять, и пшеничку по весне, картошку тоже. Чего ж Бога гневить? Мы с Глашей и рожь, и пшеницу сжали, в овине Кольцовых в снопах лежат, обмолотить осталось. Вот в предзимье и обмолотим. А картошечка ещё в поле, успеем и с ней управиться, правда? – обратилась уже ко всем за столом.

– Правильно говорит Марфа, – поддержала её сестра. – Чего ж так грустно вы говорите, Ефим Егорович? Неужто мы не поделимся друг с дружкой? Чай, не чужие, а соседи. Хороший сосед лучше брата родного.

– Правда? А я до овина так и не дошёл, – Данила заёрзал на скамейке, похлопал Гриня по плечу. – Не всё так и плохо, если так, Фимка! Молодцы у нас соседки, ой, молодцы! Что бы мы без вас делали? Давайте вот сейчас пойдём в Слободу в церковь к отцу Василию, да и обвенчаемся, а, девчата?

Ефим вначале опешил, не ожидал такой прыти от Данилки, потом всё же взял себя в руки, продолжил.

– И правда, пошли, девчата. Я, к примеру, хочу, чтобы ты, Глашенька, моею женой стала, вот, – произнёс почти на одном дыхании, и замер в ожидании ответа.

– А я тебе в ноги кланяюсь, Марфушка: не откажи, будь моею, – сказал Данила и тоже застыл, опустив голову.

– Как это? – почти в один голос промолвили сёстры, зардевшись, хотя этих слов ждали не один день, вымаливали у Господа такие предложения именно от этих женихов. – Не по-людски как-то, Господи.

– Вот так, сразу? – Глаша зажала рот ладошкой, подскочила за столом. – И без ухаживания, без сватов? Ой, Господи, что ж это, как это?

– Я не понял, Глафира Назаровна, вы против? – Ефим тоже поднялся, взял девушку за руку, повернул к себе. – Или я что-то не то сказал?

– Ой, что вы, Ефим Егорович! Всё то, всё то вы сказали. Это я так, от радости, – и убежала за ширму, упала на кровать, уткнулась счастливым, мокрым от слёз лицом в подушку.

– Ну, а вы, Марфа Назаровна, что скажете? – Данила шагнул к девушке, встал рядом.

– А я что? – Марфа посмотрела сначала на Ефима, потом на Данилу. – Я как все, – и тоже расплакалась, не зная, куда себя деть.

Данила обнял её, прижал к груди, поглаживая девушку по спине.

– Я ж о тебе даже там, на фронте, думал, вспоминал, а ты говоришь – сваты, не ухаживали. Эх вы, девчата, девчата! Куда же мы друг без друга?

Марфа кинулась за ширму к сестре.

А за столом Ефим и Данила выпили ещё по чарке наливки и, не сговариваясь, опять вышли во двор. Туда же через несколько минут пришли и сёстры. И уже во дворе порешали всё, приняли окончательные решения.

Прежде чем идти в церковь, не сговариваясь, дружно собрались, пошли на кладбище. Родителей живыми не застали, благословление их не получили, но поклониться могилкам надо, душа тянет в таких случаях на погост, туда, где лежат, нашли последний приют самые дорогие и близкие люди. Пусть с того света посмотрят, порадуются за детей своих, что уже стали взрослыми, принимают такие ответственные решения в своей жизни, как женитьба да замужество.

В Слободу идти решили не по дороге, а по тропинке вдоль речки Деснянки. Так было ближе. Хотя вдоль реки не так часто встретить людей можно, объясняться с каждым потом придётся, это главным было в выборе маршрута.

Сомневались, будет ли отец Василий венчать вот так, без предварительного договора? Но всех успокоил Данила.

– А куда он денется: припрём к стенке с Фимкой, он для нас ещё и спляшет.

– Ну-ну, – высказала опасения Глаша, однако перечить не стала.

Настоятеля церкви в Слободе отца Василия в округе знали очень хорошо.

Списанный по ранению с воинской службы, участник русско-японской кампании, где он был полковым священником, батюшка в возрасте чуть старше сорока пользовался непререкаемым авторитетом в окрестных деревнях.

Высокий, крепкий, по-мужски красивый, настолько естественно сочетал в себе черты священнослужителя и светского человека, что любая компания считала за честь присутствие у себя отца Василия. Зачастую в церковь на службу люди спешили не столько помолиться, сколько пообщаться с настоятелем, послушать его искромётные, не лишённые блеска проповеди.

В то же время на светских вечеринках и застольях не было более эрудированного, компанейского, «своего в доску» весельчака и балагура. Но! Никто и никогда не видел отца Василия пьяным, хотя на спор мог мелкими глотками выпить чистого спирта целый гранёный стакан! И не поморщиться! И не закусывать!

О нём ходили легенды, и зачастую эти истории были правдой, только чуть-чуть искажённой людской любовью и молвой.

Одна из них гласила, что если мужики каких-нибудь ближайших деревень шли стенка на стенку, то их жёны бежали не в околоток, не к пану Буглаку, а прямым ходом направлялись в церковь к отцу Василию. Не раздумывая, в чём был падал батюшка на коня и становился между враждующими сторонами.

Если успевал до драки, то по одному ему ведомым признакам отыскивал в толпе заводил с той и другой стороны, хватал их за шиворот и буквально на глазах у всех сталкивал лбами. Притом так трескал, что у тех пропадало всякое желание драться, а остальные спешили разойтись от греха подальше.

Но если не успевал к началу и драка уже шла, то бесстрашно врывался в разъярённую, дерущуюся и орущую толпу, оглоблей или другим подручным средством, а то и кулаком с зажатым в нём крестом как кистенем разгонял по разные стороны врагов, не разбирая правых и виноватых. Бывало, так входил в раж, что требовались неимоверные усилия усмирить уже самого отца Василия. Тогда на помощь сельчанам приходила матушка Евфросиния.

Маленькая, худенькая, прямая противоположность мужу, только она имела над ним неограниченную власть. Ей он подчинялся беспрекословно. Находила его в дерущейся толпе, смело подходила, трогала за рукав и тихим голосом предлагала:

– Всё, батюшка родной, справедливость восторжествовала. Идём домой, – поворачивалась и молча уходила, не оглядываясь.

Удивительно, но этот здоровый, крепкий мужик, бесстрашно бросавшийся в разъярённую толпу, безропотно шёл за женой, мгновенно превращаясь в тихого, послушного семьянина. Для буйных нравом и незнающих удержу в драках прихожан это всегда оставалось тайной: как и почему именно вот так она усмиряла мужа, а он подчинялся ей? Такой маленькой, слабенькой на вид женщине уступал такой огромный силач?! Чтобы баба да брала верх над мужиком? Это не укладывалось в голову.

Но вот за это и любили батюшку в округе, боготворили за силу, мужество, благородство, справедливость, честность, умение быть равным и статскому советнику, и юродивому Емеле, что жил с матерью рядом с церковью. Со всеми находил общий язык, и никто и никогда не чувствовали себя униженным и оскорблённым отцом Василием.

И матушка Евфросиния была для округи образцом женщины, женщины-матери, женщины-жены, супруги, имеющей необъяснимую, но реальную власть над всеми уважаемым отцом Василием. Над человеком, который имел такую же силу над окрестными мужиками. Выходило, что матушка Евфросиния была сильнее мужа своего. Только за одно это женщины готовы были носить её на руках.

Но безропотное, удивительное и непривычное для местных нравов подчинение отца Василия своей жене не только не принижало его в глазах прихожан, а напротив, поднимало на ещё большую высоту, недосягаемую простому смертному. К нему шли на исповедь, за советом, а то и просто поговорить. И для всех он находил время и именно те слова, которых ждали от него ходоки.

А тут вдруг Данила решил заставить отца Василия плясать для них? Диво, да и только! Хорошо бы согласился, и то слава Богу!

Тропинка петляла среди вётел, сосен, что подбежали к самой реке, остановились, любуются открывшимися вдруг перед ними далями на том, низком берегу.

А вот и омут, то место, где когда-то родители девушек не смогли устоять перед житейскими трудностями, перед жестокими реалиями жизни. Вода здесь тёмная, почти чёрная, то тут, то там образовываются из ниоткуда воронки, бурлят, устрашающе притягивают к себе путника.

Некоторые жители Вишенок старались пробегать это место не задерживаясь, иные отводили глаза в сторону, чтобы не поддаться пугающей притягательности страшного омута. А он на самом деле манил к себе, звал, зачаровывал жутким колдовством своих бурлящих воронок, ещё и ещё раз подтверждая и без того страшную силу нечистого места.

Только деревенский рыбак Мишка Янков не верил в нечистую силу, смело ставил мордушки, сети, таскал со дна омута пудовых сомов. Он же и обнаружил утопленников – мужа и жену Назара и Прасковью Домниных, родителей Глафиры и Марфы.

И сегодня он сидел в лодке на краю омута у берега, дымил самокруткой, неотрывно уставившись в неподвижные поплавки. Заслышав людские голоса, повернул бородатое лицо, прищурившись, старался рассмотреть из-под ладошки путников.

– До отца Василия? – вместо приветствия вдруг спросил Мишка. – Венчаться?

– Здорово, леший! – Данила даже подпрыгнул от такой проницательности рыбака. – Вроде с тобой не делились новостями, а поди ж ты…

Девчата, прижавшись друг к дружке, постарались быстренько пробежать мимо, а парни остановились перекинуться парой слов с нелюдимым молчуном.

– Ты с чего это решил, что венчаться? – воскликнул Ефим. – Хотя твоя правда: до отца Василия мы.

– Обратно этой дорогой? – и, не дождавшись ответа, продолжил: – Я хорошего сома на отмели за кустом положу. Если меня вдруг к тому времени не будет, сами заберёте. Это от меня к вашему столу. На жарёху. А можно и ушицу.

И снова уставился на поплавки, совершенно забыл о разговоре.

Парни переглянулись, недоумённо пожали плечами, двинулись вслед девчатам.

– Вот и пойми этого молчуна, – не сдержался Данила. – Как будто ему на ухо нашептали о нас или с нами за одним столом сидел.

– Да-а! А вообще-то мужик неплохой.

– Ничего худого никому не делал, это факт, – поддержал Гриня Кольцов.

К Слободе подошли уже во второй половине дня.

Церковь расположилась на перекрестке дорог и хорошо была видна на подходе изо всех окрестных сёл, её чистый колокольный звон одинаково долетал до самых отдалённых деревень прихода.

Отца Василия застали в огороде, где он подкапывал картошку, а матушка Евфросиния выбирала вместе с младшей дочерью Лизой.

– Ох, как не во время, – воткнув лопату в землю, батюшка подошёл к гостям. – Что привело вас? Хотя и так ясно. У вас что, другого времени не было? Ох, эти женихи да невесты! Что, уж замуж невтерпёж? – лукавая улыбка озарила лицо священника. – Хотел, было, заставить вас выкопать картошки с пол-огорода, но потом передумал. Так и быть: ждите, я скоро освобожусь.

Такое игривое, весёлое настроение тут же передалось молодым. У девушек как будто гора с плеч свалилась. Всю дорогу они не до конца верили, сомневались, что батюшка вот так сразу согласиться венчать. Да и само предложение парней казалось сном, в это с трудом верилось даже здесь, на пороге церкви.

Всю дорогу от Вишенок до Слободы девушки боялись говорить о свалившемся вдруг на них счастье. Боялись сглазить, вот потому-то и пошли вдоль реки, чтобы поменьше людей видело и знало о таком событии в их жизни. До последнего мгновения боялись: вдруг что-то помешает, парни передумают, скажут, что они пошутили. Такой позор сёстры вряд ли бы пережили, они понимали это, потому и боялись. Всё казалось, что вот сейчас проснутся и это кончится: не станет Ефима и Данилы, и отца Василия, и церкви, они опять одни в своей избе. Но слава Богу!

Конечно, не о такой свадьбе мечтали: кони с лентами в гривах, колокольчики под дугой, столы ломятся. Но понимали и другое: и девушки, и парни сироты. Как бы ни мечталось, но они си-ро-ты! Этим всё сказано.

А Данила с Ефимом не нашли в родительских сундуках гражданской одёжки, чтобы переодеться, скинуть солдатское обмундирование, так и пришли в нём. То, в чём они ходили до армии, оказалось маленьким, коротким, годным разве что подросткам, а не мужикам.

Понимал это и отец Василий. И по внешнему виду молодых, особенно парней в солдатской форме, и по их робким словам он видел, что привело эти две пары под венец. Но словом не обмолвился в укор, и молодые были безумно благодарны ему за это.

Прижавшись друг к дружке, с замиранием сердца ожидали венчания. Но доброжелательное, по-отечески ласковое отношение священника к молодым вселило в их души оптимизм, твёрдую уверенность, что всё у них получится, будет не хуже, чем у людей. Сёстры заулыбались, приободрились, куда девались те страхи, что мнили себе всю дорогу. Да и парни повеселели. Данила так вообще ходил гоголем.

– А я что говорил, а вы боялись?

– Не говори гоп, – осадил его товарищ. – Мы даже не подумали, чем отблагодарить батюшку, а ты…

– Ой, и правда, – спохватились сёстры. – Там, дома, у нас и денежек немного есть, надо было взять, а мы и не догадались. Вот стыдно-то как!

Но, к счастью, батюшка почему-то даже не заикнулся об этом, но всё равно на душе было как-то нехорошо, тягостно. Уже в последний момент перед тем, как зайти в церковь, отец Василий спросил:

– Колец, конечно, нет. Но хотя бы подножие взяли?

– Так, это, – девушки растерянно пожали плечами. – Мы, это…

– Понятно, – подозвал матушку и что-то шепнул ей на ухо. – Так спешили под венец, что всё позабыли. Эх, молодо-зелено!

Матушка тут же убежала и вскоре вернулась с выбеленным домотканым широким полотенцем, сунула в руки Марфы.

– Возьми, дева, как раз сгодится на подножие.

Решили, что первым венчаться Ефиму с Глафирой.

Пока стояли в притворе, с волнением наблюдали за действиями священника. Вот, наконец, тот епитрахилью соединил руки молодых, благословил с зажжёнными свечами.

– Отныне служите Богу и друг другу, – совершал обряд батюшка.

Данила с Марфой стояли позади, от нетерпения парень уже начал пританцовывать. Это не осталось незамеченным отцом Василием. Несколько раз тот выразительно посмотрел в сторону Данилы, продолжая обряд.

Вот уже молодые встали на подножие у аналоя, а Данила с Марфой застыли с венцами над головами жениха и невесты.

– Отныне двое должны стать одним целым, одной пло-о-тию-у-у, – вёл отец Василий.

Руки у Данилы занемели, несколько раз он менял их, дальше терпеть не мог и вдруг обратился к батюшке:

– А нельзя ли, отец родной, повеселее? Руки устали, да и наливочка наружу просится, а ты тут развёл своё кадило.

Священник от неожиданности даже поперхнулся, но тут же взял себя в руки.

– Терпи, сын мой, – и продолжил читать «Отче наш».

Марфа уже несколько раз одёргивала Данилу, но того вдруг понесло. То ли выпитая наливка ударила в голову, то ли благодушный вид батюшки сбил его с толку, но парень не остановился.

– Мог бы и сократить, – с вызовом произнес Данила. – Кто её слушает, твою молитву? Кому она нужна?

– А вот за это я тебе, неразумное дитя моё, могу и по башке съездить, – батюшка вплотную приблизился к парню, смерил того взглядом. – Помни, где находишься!

– Ох, напугал! Да я на штык немца в рукопашной нанизывал, не боялся, а тебя и подавно!

– А вот это видел? – перед носом Данилы замаячил огромный волосатый кулак священника. – Ты штыком, а я япошек косорылых вот этим кулаком на тот свет отправлял без причастия, понял, овца заблудшая? Они были с винтовками, а я вот этим снарядом!

Парень отпрянул назад, глядя на кулак батюшки, и тут до него дошло, что на самом деле с таким кулаком штык не нужен!

– Молчу, молчу!

– Вот так-то лучше. Стой, не буянь, Аника-воин нашёлся, – отец Василий продолжил читать молитву.

Дальше всё прошло гладко, без сбоев. После Глашки и Фимы обвенчались Данила с Марфой.

А вокруг церкви в это время выплясывал юродивый Емеля. Ему очень уж нравились свадьбы: шумные, пышные, со множеством гостей, с тройками и бубенцами, щедрыми сватовьями, что одаривали его, Емелю, разными сладостями, а то могли и денежку даже кинуть. Но он ничуть не удивился этому тихому, безлюдному венчанию, что вот сейчас вершилось в церкви отцом Василием.

Он плясал за недостающих гостей, выкидывая кренделя обутыми в лапти ногами, пытался пойти в присядку, но тут же падал, не удержавшись, и заходился хохотом. Его переполняло ощущение благодати, что исходило из церкви, он радовался жизни, солнцу, очередному осеннему дню.

Глава 4

Дуло, вьюжило сильно. Да и мороз уже должен был хоть маленько умерить свой пыл, ан нет, всё так же давил, как и месяц назад на Крещение. Сугробы поднимались во дворе почти выше соломенной крыши: сил уже не хватало выбрасывать снег со двора. Только-только очистит Ефим двор, как на следующий день снова гора снега лежит.

Плюнул на него, стал делать узкие дорожки от двери дома до сарая, до улицы, чтобы за водой сходить. Да и к стожку сена ещё пробиваться надо было.

Скотина света белого, солнца почти всю зиму не видела. А не мешало бы и ей постоять на солнышке, погреться. Тоже небось надоела эта зима. Зато и сена ест как не в себя: греться-то надо. И в сараях закуржавело всё от инея.

И что интересно, не держал снег. Стоит ступить ногой на перемёт, как тут же провалишься почти до самой земли.

Такой зимы, чтобы вот так и морозы и метели одновременно, не помнит даже сосед Ефима Гриня дед Прокоп Волчков. Сегодня он всё ж таки смог выйти из своей избы, откопаться, и сейчас сидел у Ефима напротив печки, мусолил во рту которую по счёту самокрутку.

– Я что говорю, паря, – старик то и дело наклонялся, стараясь пускать дым в топку, в поддувало. – Три дня тому до меня приходил Кондрат-примак. К тебе не заглядывал часом?

– Нет, я давно его не видел, – Ефим сидел рядом, подшивал валенки Глаше. – Что ему надо? Чего хотел?

– Э-э, кто ж так подшивает? Дратву сучил? Отвалится, как пить дать, отвалится подмётка или исшаркается в первый же день. Кто ж тебя так учил подшивать? Не отсохла тому голова.

– Да сучил я, сучил. С чего ты взял, дедунь?

– Знать, не заметил. Ты шей, шей, на меня не гляди. Не отвлекайся. Так о чём это мы? А, да. Примак пришёл, паря. Мы с бабкой только поели, чай хлебать стали, а тут и он, холера его бери. И сразу к нам в красный кут за стол, ноги хоть бы отряхнул на порожке, рожа жирная. Так и по хате прошлёпал с грязными ногами.

– Снег, чай, не грязь, вода – затёр, и вся беда.

– Тебе лишь бы сказать: вода-а! А бабке протереть за ним надоть, согнуться. Ты об этом подумал, паря? А говоришь. У ней спина гнётся теперь с горем пополам два раза в год, и то перед отцом Василием: на Пасху на всенощной да на Троицу. И всё, отогнулась моя старушенция. Видал, грядки ползком на коленках правит. Я уж молюсь, чтобы зиму перезимовала, а этот со снегом в избу. Неужто лень голиком ноги обстучать? Нет уважения у человека, к попу не ходи, нету. Если родители ума не дали, этому не научили, всё, пропащий человек.

– Ладно, дедунь. Не обижайся, чего с него взять? Примак. Так чего он приходил-то?

– Что ты меня торопишь, Фимка? Я, может, зиму ни с кем не говорил, рот от молчанки склеился, язык заржавел, пришёл к тебе послушать умные речи, самому поговорить, рот развязать, а ты как тот примак. Тьфу, Господи! Слова сказать не даёт. Дома старуха жужжит, как слепень, даже если захочешь слово молвить, не получится, не вставишь. К соседу пришёл – и он туда же.

– Ну-ну, дедунь, не обижайся. Глаша, – позвал хозяин жену. И опять гостю: – Чай пить будешь, дедушка Прокоп?

– С сахаром? Ну, если просите, то давай, пошвыркаю, куда от вас деться. От же, настырные! Вы ж мёртвого можете уговорить сплясать «Барыню», холера вас бери. А если шанежку размочить в кипятке, зубы-то годочков пятнадцать тому в ремонт отдал, до сих пор не починят никак, а шанежку размоченную да с чаем, то благодать Господня, а не гости. Глашка? Ты слышишь, Глашка? А шанежки твои свежие, ай как?

– Утром пекла, дедушка, – хозяйка ставила самовар, выставляла на стол чашки, блюдечки, достала головку сахара, принялась колоть.

– Ну, если так, то я неплохо зашёл в гости, хорошо-о подгадал. Будет чего старухе рассказать.

Глаша отложила в сторону вязание, занялась гостем.

Дедушка бросил окурок в печку, повернулся к хозяйке, причесал ладонью остатки волос на голове, пригладил бороду.

Ефим прибрал валенки, дратву, шило, вымыл руки под рукомойником, тоже присел за столом.

– Мамка твоя Прасковея, покойница, царствие ей небесное, ох уж и наливочку делала! Мастери-и-и-ца! Бывало, Назар угостит по-соседски, тайком, чтоб бабы не видели, от них же всё горе, так это хорошо-о-о шибает, – дед Прокоп испытывающе уставился на Глашу. – Ты небось от мамки переняла умение наливочку ставить? Или, может, до сестры твоей мне идти надо было? До Марфы? Там Данила компанейский человек, не чета некоторым, – и кинул быстрый плутоватый взгляд на Ефима.

Хозяйка переглянулась с мужем, молча вышла в переднюю избу, слазила в подпол, достала литровую бутыль вишневой наливки, протёрла фартуком. Выставила на стол.

– Ну, вот и ладненько, – потирал гость руки. – А я-то, грешным делом, думал, всухомятку чай швыркать будем? Ан нет! До Данилки вострить валенки, было, собрался. Но, слава Богу, тут посижу. Уважили старика, уважили. Это ж как упираются, чтобы меня, соседа своего, ублажить. Так и надо, не абы кто пришёл, тут понятие должно быть. Это ж не примак, кила ему в бок.

– Так что ж ты мне, дедунь, про Кондрата-примака сказать хотел?

– Ефим уже выпил свой чай, сидел за столом, следил, чтобы у гостя посуда не пустовала, периодически подливал то чай, то наливку.

Разомлевший и разопревший от выпитого дед Прокоп вытирал мокрую от пота лысину домотканым рушником, что дала хозяйка, и не склонен был до серьёзных разговоров.

– Хороший ты мужик, Фимка, и жёнка твоя тебе подстать, – недовольно молвил гость, – а говоришь такие глупости.

– Это с чего? – удивился Ефим.

– Выпытываешь у меня все секреты, чтобы я быстрее тебе их раскрыл и умывался домой. Так? – и, не дождавшись ответа, продолжил: – А наливочку кто выпивать должон? Это ж для меня ставлена? Вот то-то и оно, паря! То наливочку поставил, а меня, гостя дорогого, гонит из хаты. И гдей это видано?

– Ладно, Прокоп Силантьевич, можешь и не говорить. Никто тебя не гонит, сиди, гостюй. Завтра пройдусь по деревне, без тебя узнаю.

– А вот это зря! – поднял кверху обкуренный палец гость. – Беседу с Кондратом только я знаю. Кто ж тебе об ней скажет, кроме меня? Шалишь, паря! Разве что моя хозяйка. И то вряд ли. Глуховатая она что-то в последнее время. Особенно, если после баньки ты начинаешь чесать руки, тяжко вздыхать, намекать на кружку бражки или с напёрсток наливочки, у ней слух и зрение сразу же пропадают: не видит и не слышит. Зато появляется такая вредность, что не дай тебе Господи! Слышь, Фимка, ты не знаешь, откедова такие вредные бабы берутся? Твоя не такая? Вроде девками такие хорошие были, слова поперёк не скажут, а жёнками стали – совсем озверели. Гдей-то видано: мужа родного, единственного скалкой по спине, а? Про тряпку я уже не говорю: почитай, каждый день может отшлёпать меня как ребятёнка глупого. Это уже как ласка, тряпка-то. Тебе не так? – и сам себе ответил: – Не так. Рано ещё, больно молодые. Дай время, и тебе достанется скалкой, а то и кочерыжкой. Вот ей-то больнее всего. Знаешь, после кочерги как в душу нагадил кто-то, так противно и больно, вот так-то, паря.

Хозяин молчал, уставившись в заледенелое окно. Глаша уже гремела в печи ухватами, доставала корм животине, готовилась управляться по хозяйству. Два больших ведёрных чугуна с варёной картошкой для скотины стояли на припечке, ждали своей очереди. В бадейке приготовлено было пойло для коровы.

А гость не собирался уходить. Выгнать? Нельзя. Но и вот так сидеть, ждать, пока захмелевший сосед сам догадается идти домой, сил не было. В то же время уж больно хотелось узнать, чего это грамотей рыскает по деревне? Тревожно что-то стало в Вишенках.

В последнее время столько новостей, что они не успевают укладываться в голове.

Из уезда гонец неделю назад верхом прибегал, что-то со старостой деревни Николаем Павловичем Логиновым долго беседовали. Ускакал уже почти в ночь. Интересно, о чём речь шла? Этот писарь что-то знает, если рыскать по деревне принялся. Не зря, выгоду какую-то почуял, вот и не побоялся метели с морозами, пошёл по деревне обход делать. Этот с лепёшки коровьей пользу извлечёт, не подавится, не поперхнётся. Вот уж пронырливый человек, жадный. И откуда такие берутся?

Пан ещё по осени затеял высаживать липовые аллеи на большом, не меньше десяти десятин, поле, чтобы каждая из них была в форме очередной буквы его фамилии – Буглак. Блажь, конечно, панская, но если деньги платит исправно, то чего бы и не высаживать? К зиме, ещё до первых морозов в аккурат управились, высадили, как и хотел старый пан. Говорил, что это на память об их семье. Ефим с Данилой успели поработать на посадках, даже расчёт получили.

Потом вдруг слух прошёл, что земли у пана выкупил бывший приказчик без вести пропавшего ещё в четырнадцатом году купца Востротина – Щербич Макар Егорович из Борков. И винокурню он же прибрал к рукам. Приходил к Гриням, говорил с хозяином, намекал, что, мол, по весне пусть Ефим Егорович приходит, работы хватит на винокурне. Специалисты нужны.

А пан исчез вместе со своим семейством. Еще с вечера в покоях горели лампы, свечи, а утром – пусто! И в амбарах пусто, и в конюшнях ветер гуляет. Когда только успел вывести всё – одному Богу ведомо. К Рождеству и след панский простыл. Во чудеса!

Мужики из окрестных деревень кинулись в имение, что смогли из-под снега достали, по домам уволокли. Фимка с Данилой плужок хороший ухватили, сбрую ладную – хомут, уздечку, вожжи, тяжки, дугу и седёлку с чересседельником еле дотащили до дома. Седло кожаное, ладное, со стременами из меди так и лежит теперь на чердаке у Кольцовых.

В очередную ходку кинулись, а какой-то идиот уже пустил «красного петуха» – горел ярким пламенем панский дом. Сколько добра сгорело! Тьфу, Господи! Зачем?

Друзья долго ещё рыскали по панскому подворью, искали добро, но увы! Что не растащили, то сгорело! Так, чистиков пару штук нашли, два новых лемеха на плуг, борону мелкую под снегом выковыряли. И всё! Да, ещё бочонок пудовый дёгтя берёзового, и то ладно. С дохлой овцы…

Кто раньше успел, тому и лобогрейки достались, а их у пана было целых четыре штуки! Кому телеги, сани, колеса с ободками железными. Вот это дело! А кто в покои первый кинулся, тот тряпок панских нахватал, посуды. Вон, говорят, Аким Козлов, даром что с укороченной ногой на протезе, и тот таких чарок да рюмок необычных нахватал, что боязно даже дотронуться, не говоря о том, чтобы пить из них. Тронь – звенят не хуже колокола на слободской церкви!

И вообще, что-то такое творится, чему деревенский ум Ефима и Данилы не может дать объяснения, не может понять. Рушится на глазах тот привычный уклад, образ жизни крестьянина, что испокон веков вели их предки.

Как жить дальше? Что делать? За зимой обязательно придёт весна, и надо будет сеять, сажать огороды, возделывать землю, а той привычной стабильности уже нет. Как тут быть? Вот о чём болит голова у Ефима Гриня, а тут дед Прокоп подлил масла в огонь. Сказал про писаря, затравил новостью и дальше ни слова.

Тот прохиндей точно что-то знает, не будет запросто так по хатам бегать.

– Ладно, дед Прокоп, ты тут посиди, погостюй, а я пройдусь: может, кто поразговорчивей тебя будет, – Ефим вылез из-за стола, взял полушубок, накинул на плечи, собрался, было, направиться к двери.

– Стой, холера тебя бери, торопыга! – подскочил гость. – Слово ему не скажи, сразу в обидки. Садись, всё, как на духу, выложу.

Ты мне остатки наливочки плесни: не оставлять же слёзы эти вашей семье.

Выпил, потом ещё долго сидел, закусывал, гоняя по беззубому рту козий сыр, изредка поглядывая исподлобья на хозяина.

– Был сын, надёжа нам с бабкой на старость лет, – начал дед Прокоп, в очередной раз вытерев вспотевший лоб. – Сложил голову где-то на какой-то Цусиме, на краю света, когда война с япошками была. Утоп вместе с кораблём, на котором был матросом. Ты же знаешь, Фимка. Бумага ещё приходила из военного ведомства, там всё обговорено было. Да она и сейчас в сундуке бабкином лежит. А что ей станется? Лежит себе да лежит, есть-пить не просит. И как его угораздило, родимого, с речки Деснянки попасть на море-окиян? Он и тут плавать-то научился уже взрослым, а там глубинища-а ещё та! Да, паря, сказывают, волны там с сосну-вековуху. Как тут не утопнуть православному? Ты веришь, что волны такие бывают? Я даже пужаюсь, да верю, а ты? По первости, когда вестка пришла о том, что матрос царского флоту Волчков Николай Прокопович утоп в страшном, неравном бою с япошками, я долго ходил средь сосен, плохо было мне тот раз, ой, как плохо, чтобы кто знал. Подойду к сосне, гляну вверх, сравню волну с её высотой и себя, такого маленького, и понимаю, что выжить сынок и его товарищи не могли. Веришь, паря, что не могли? Он, Колька мой, хотя и с меня ростом, нет, выше чуток, а что в сравнении с такой высотой? Правильно, песчинка. А моща какая в той волне?

Хозяин кивнул, согласившись. Глаша тоже присела на край скамейки, сложила руки на груди, приготовилась слушать.

– Ну, а дочки? Девки они и есть девки, – продолжил дед. – Трёх засватали, и укатили они с мужиками кто в Борки, кто в Пустошку, а младшая Татьянка в волости на фабрике пристроилась, шьёт что-то, там же и за городского замуж вышла. Весна не разбирает, девки у тебя или сыны, а мне помочь-то некому. Как без крепких рук мужицких управиться с землицей? Вот такие дела, соседушки дорогие. А зятевья – не сыны, дочки – не помощники, а плакальщики. Зять – чтобы взять, а не дать, не помочь тестю, итить их в коромысло, зятевьёв этих. Как на Троицу были прошлым летом, так пропали, глаз не кажут. А ты, родитель, хоть окочурься, им хоть бы хны. Нет, чтобы проведать, узнать, что и как? Так, нет!

Гость замолчал, уставился в пол, только пальцы нервно барабанили по столу, хозяева не торопили, ждали.

– А тут Кондрат, холера ему в бок! Говорит, что раз царя нет, министров его тоже нету, а, мол, простой народ на царствие пришёл, на трон расейский значит.

– Это он что, сам придумал или как? – подался вперёд Ефим. – Не может того быть, чтобы царя не было. Нет Николашки, другие есть. Не сошёлся же свет клином на Николае? Семья Романовых большая, найдут другого, у нас не спросят. Министры же какие-то были, управлять нами пытались. А то – сошёл!

– Вот то-то и оно, что сошёл, – дед поднял голову, обвёл глазами хозяев. – Я тоже не поверил. Говорю, мол, побожись, приблудная твоя душа, что правду говоришь!

– Ну и? – застыли от нетерпения Глаша и Ефим.

– На образа, нехристь, перекрестился, даже на колени упал! Правда! Поверил я!

– Вот тебе раз! – всплеснула руками хозяйка. – А жить-то как без царя-батюшки? Без его министров? Это ж как получается: кто схотел, тот над Россией и будет сейчас за главного? О, Божечка, что ж это деется? Куда ж мы так придём?

Ефим встал, нервно прошёлся по избе взад-вперёд, остановился напротив деда.

– Ты, дедунь, часом наливочки не перебрал, что такие речи говоришь?

– Неужто упрекаешь, паршивец, наливкой-то? Это где видано, чтобы я омманывал? – дед тоже поднялся из-за стола, встал лицом к лицу с хозяином. – Вот уж не думал на старости лет, что меня уличат в оммане! Да ни в жизнь! Мой род не такой! Ты не гляди, что я в гостях да кашляю: хвачу за кудри да об колено твою дурную голову за такие слова. А за что купил, за то и продаю, понятно тебе, Ефим Егорович?

Глаша кинулась к дедушке, усадила снова за стол, сама присела рядом. Ефим тоже опустился на скамейку.

– Ты извиняй, дедунь, – Гринь нервно теребил край скатерти на столе. – Не укладывается в голове, не могу поверить, что к власти пришли такие как мы. А жить-то как? Где власть? Как они управлять нами будут?

– Во-о-от! Тут-то и самое главное, – дедушка успокоился, уселся на своё место, с грустью посмотрел на пустую бутыль. – Примак-то и прибегал, говорил, что будто бы править у нас в Вишенках будет какой-то ко-ми-тет, – по слогам, с трудом произнес старик непривычное слово. – И что его выбирать будут на общем сходе.

– Это ещё что за правитель – ко-ми-тет? – Егор почесал голову. – На фронте так называли сборище солдат-недоумков, которые норовили офицеров расстрелять, приказы командиров не слушать. Неужели и тут так будет?

– Не знаю, как у вас на фронте, а у нас в Вишенках завтра сход будет, – старик собрался уходить, встал, натянул на голову шапку, взял тулуп. – Кондрат больно просил, чтобы его главным избрали. За этим и приходил, сулил полный рай, если его главным в Вишенках поставят. Кричать за него надо, сказывал. Уж он потом отблагодарит, шельма приблудная! Осчастливит, прохиндей! Когда он станет главным, мы работать не будем, а только полёживать на печи, почёсывать бока да плевать в потолок. Так-то вот, паря. А наливочка, Глаша, не хуже, чем у матери твоей Прасковеи, царствие ей небесное. Спасибо, уважила старика. Вот только жаль, редко очень приходится пробовать, отвык уже, вкус теряется. Но это уж твоя вина, соседушка, что не привечаешь такого доброго человека, как Прокоп Силантьевич Волчков.

И уже на пороге опять обернулся к хозяевам.

– Я, это, чего приходил-то? Совсем голову заморочили своими угощениями. Забыл, чего приходил. Волы-то у вас с Данилкой как, в теле? Не примёрзли часом? На водопой к полынье на реку давно не водили из-за этих морозов-метелей, так я их столько же и не видел.

– Слава Богу, – ответил Ефим.

– Мне подсобите на пахоте, ай нет? Я для корма волам вашим держу пуда три овса, может, придёшь, заберёшь? Подкормить скотину надо. Весна скоро.

– Спасибо, дедушка, приду или Данилке накажу, он заберёт. А с пахотой поможем, куда ж мы денемся? Помогали и будем помогать. Лишь бы с ног на голову нас не поставили разные комитеты. А так почему бы не помочь? Не убудет. Как думаешь, рожь озимая не вымерзнет?

– Не должна. Больно снега много. По весне, боюсь, чтобы не сгнила, не сопрела. Хорошо бы весне ранней, быстрой быть, тогда волноваться не след. Прощевайте, пошёл я. А то вы тут забавили меня, бабка ещё ругаться станет. Да, Глашка, жернова пустуют, свободные. Если что, приходи. Смолоть мучицу не помогу, а жернова свободные. Ты уж сама, сама, девка. Или вон Фимку отправь, пускай покрутит.

Хозяйка ещё успела сунуть в карман тулупа пару шанежек, завёрнутых в чистую тряпицу.

– Это для бабушки Юзефы.

– Добре. Будет рада, что и об ней помнишь, Глафира, дай тебе Бог здоровья. Так говоришь, шанежки свежие? Не омманываешь? – и, не дождавшись ответа, сам же добавил: – Свежие, рази ел ба я чёрствые? Должны быть свежими. Вишь, мягкие, значит, свежие. Бывайте здоровы, соседушки. Пошёл я, пошёл, и не упрашивайте остаться. И так уже задержался у вас, итить его в кошёлку. А к старухе моей, Глаша, заскочи. Больно любит она тебя, скучает. И Фимку возьми, и по нём соскучилась, просила привесть.

Марфа к этому времени ходила на сносях, живот подпирал, на нос лез, к Троице должна была родить, а вот у Глаши с Ефимом что-то не получалось. Однако не унывали: молодые, ещё успеют. Всему своё время, хотя хотелось, чтобы и детки у них с кольцовской семьёй ровесничали. Но как Бог даст, так и будет.

По осени всю работу переделали, в зиму вступили хорошо, слава Богу. И дрова заготовлены: вон, поленницы колотых берёзовых дровишек в дровянике высятся. Смоляки на растопку в сенцах с лета лежат, горят, как порох. И в амбарах сусеки не пустуют, смолотили всё. На мучицу не стали на мельницу возить, как Данила, тот кинул пять пудов да отвёз в Руню на водяную мельницу к Лавру-мельнику, смолол. Оно хотя и дальше, но в Пустошку не повёз, там больно помол грубый. Грини решили, что им на двоих хватит и жерновов деда Прокопа. Мелят жернова хорошо, мелко, ничуть не хуже мельничной муки выходит. И хлеб, и сдоба получаются удачными, чего зря Бога гневить. Картошка, что на семена оставили, в поле в буртах тёплых лежит, соломой да плотным слоем земли прикрытая.

Данила ходил, проверял, говорит, что хорошо хранится, не мёрзнет и не гниёт. Разобрал с одной стороны, руку засунул – сухо, слава Богу.

Несколько раз Ефим с Данилой ходили на охоту, но не густо, так, маленько зайчишек принесли, больше сами устали. Правда, на шапки себе заработали да петли поставили. Пора бы сходить, проверить, так с этими морозами да метелями как из дома выйдешь?

По первому льду выходили на Деснянку, глушили обухом приснувшую прямо подо льдом рыбёшку. Немного взяли, однако какая ни есть, смена в еде. Ещё в пристройке замороженной рыбы добрая половина дубовой бочки. До весны хватит.

А сегодня дед Прокоп разбередил у Ефима тревогу, что не покидала ещё с той поры, как ушли они с Данилкой с фронта. Зародилась эта тревога в казармах и до сих пор сидит, тревожит.

Что-то рушилось, а что и как спасать – не понятно. Голова кругом. До некоторых пор всё было ясно, привычно, как восходы и закаты солнечные, как смена поры года: за весной – лето, потом – осень и зима. Паши, сей, убирай, создавай семью, рожай детей, живи. А тут?

Пан Буглак что-то учуял, раз такое имение по ветру пустил. Не спроста, ой, не спроста! Может, испугался этих самых комитетов? А как на самом деле землю отберут? Но эти комитетчики в казармах говорили, что землю крестьянам отдавать будут. Так её, земельку, никто и не отнимал. Вон, после Столыпина бери землю, хочешь в хутор выделяйся, паши, сей, корми себя, продавай излишки. Было бы желание. Что, в общем-то, и сделали многие мужики в округе, в окрестных деревнях. Земельку взяли, работают, сыты-пьяны, и нос в табаке. Правда, и в работе ломить надо так, чтобы позвонки трещали, однако и жить тогда можно безбедно. А без труда какая жизнь – только зубы на полку положить надо.

Всё уладилось, вошло в привычный крестьянский ритм, а тут вдруг такое… Когда меняется привычное, веками опробованное, тогда и страшно. А вдруг будет хуже? Вот то-то и оно. Боязно.

Тогда, после венчания, собрались вместе две семьи, решили, что на первых порах хватит трёх десятин: у сестёр одна, да и у парней тоже по одной. Если с умом хозяйствовать, то и на продажу будет.

А хватать лишнего не стоит, пупок надорвёшь. Потому и не стали просить землицы, не стали расширять наделы. Всю её себе не заберёшь, а заберёшь, так не осилишь. Уметь довольствоваться малым – тоже надо уметь.

Пара рабочих волов на эти десятинки тоже есть. Слава Богу, сытые, здоровые животины, тяговитые. Была соха для пахоты, а тут и плужок настоящий достался от пана Буглака. Всё одно к одному. Хороший знак.

Чтобы не надрываться по уходу, решили, что у каждого в сарае по одному волу в зиму должно стоять. Каждый хозяин за своего в ответе, а по весне объединят волов в одну упряжку. Спасибо общине, не угробили. Хоть и работали на общество, но и смотрели за ними по-хозяйски. Данила взялся ярмо починить, подготовить к пахоте.

В зиму корову завели, пока одну на два дома. Стоит у Кольцовых в хлеву. Стельная, вот-вот, по всем приметам, должна отелиться. Даст Бог, принесёт телёнка. Бычок – хорошо, вол будущий. И тёлочка тоже ко двору будет. Тогда и Грини обзаведутся коровёнкой. А не то по весне или к следующей зиме купят. Вон в Слободе на ярмарке выбирай, лишь бы деньги были!

Управились быстро, накормили, напоили скотину, затопили на ночь печку, вьюшку чуть-чуть прикрыли, чтобы тепло зазря не вылетало в трубу, решили сходить до Кольцовых: слишком уж новости горячие. Как бы в них не заплутать, не сбиться с пути праведного, не потеряться. Одна голова хорошо, а сообща и батьку бить легче, не то, что думку думать-решать. Да и спешка здесь как никогда помехой будет. Не торопясь, спокойно рассудить надо, чтобы не наломать дров. Это мы можем, с кондачка, с наскока любое дело делать, любой вопрос решать. Только потом за голову хватаемся, каемся, ан поздно! Вспять повернуть-то не получится. Так и живём, задним умом крепчаем.

Данила с Марфой садились ужинать, как к ним нагрянули гости.

– Вовремя пришли, сродственники. Давайте к столу, – хозяин вышел навстречу, поздоровался с Ефимом, шутливо поручкался с Глашей.

Марфа тут же увела сестру в переднюю хату, пристала с расспросами.

– Ну, как у тебя, Глашка? Не понесла ещё, не забрюхатела?

– Да отцепись от меня, смола. Неделю назад спрашивала, а тут опять, – засмущалась, зарделась младшая. – А я откуда знаю? Вроде нет.

– Пора, пора, сестрица. Чего ж тянуть? Лучше быть молодой бабушкой, чем старой матерью. Может, вы не хотите дитёнков? Так и скажи, и я спрашивать не стану.

– Ага, не хотите. Фимка каждый раз, как от меня в постели отклеится, так сразу руку на живот, и спрашивает: «Вот теперь точно?!». Мне уже не знать, куда глаза девать от ваших расспросов, – обиженно ответила сестре, опустив голову, и готова было вот-вот расплакаться. – Не получается, сестричка, и говорить, не знаю что. Знаю только, чувствую, что вся причина во мне. От этого ещё горше становится. Вроде всё правильно делаем, а по-другому-то и не умеем. Да и как по-другому? Как и все люди, так и мы с Ефимушкой, а не получается. Ой, Господи, за грехи наши наказание мне. Чует моя душа, что грех на мне висит. Не знаю какой, но висит, давит к земле. От стыда не могу глаза поднять, на людей смело посмотреть. Вон тебе завидую, твоему счастью, что ты понесла, родить должна, а это разве не грех с моей стороны – завидовать?

– Да какие грехи твои? Не гневи Бога, Глафира! – обняв сестру за плечи, Марфа прижалась к ней толстым животом, и от этого ещё больше стала видна их разительная несхожесть.

Это в очередной раз почувствовала младшая сестра и уже не сдержала себя, разрыдалась на Марфиным плече.

– Говоришь, греха нету? – говорила сквозь рыдания. – А мамка с папкой, они что, померли по-христиански? Зачем утопли? Их похоронить даже не разрешили как всех – на кладбище, где лежат православные. Вот за их грехи, за родителей наших, теперь я и расплачиваюсь.

– Успокойся, Глашенька, – Марфа поглаживала рукой дрожащую спину сестры, и сама расплакалась вслед младшей. – Разве ж дети отвечают за родителей? А сколько мы горя перетерпели, слёз вылили, неужто Господь не простил нас?

Глафира отстранилась от сестры, вытерла вдруг сухо заблестевшие глаза, заговорила злым, гневным голосом.

– Кто тянул за язык твоего Данилу в церкви, когда мы с Фимкой венчались, а? Скажешь, это тоже не грехи, и не наши? Кто его просил прерывать обряд? Это же святое! А он? Мы же с тобой знаем, все знают, что как обвенчаешься, так и жить будешь. Не так ли? Что скажешь, сестрица родная? Я не права? Вот за это тоже Бог наказал меня. Так что, не лезь ко мне с расспросами, не трави мою и так израненную душу!

– Глашенька, сестричка моя родная! – Марфа побледнела вдруг, ухватилась за грудь. – Как, как ты могла такое подумать? Как язык твой такие слова смог сказать? Побойся Бога! Не со зла это Данилка, поверь, как на духу клянусь, не со зла! Это же от недомыслия, от ухарства своего, от удали необузданной. Да от дурости, вот что я тебе скажу, от дурости. От темноты нашей деревенской, а ты… Хочешь, на колени встану, только прости его, за-ради Христа, прости его, глупого!

Марфа не выдержала, стала опускаться на пол. Глафира кинулась к ней, подхватила, подвела к кровати, усадила. Сама упала перед ней на колени, принялась успокаивать.

– Нет, Марфушка, это ты прости меня, глупую, – только сейчас Глаша поняла, что так грубить, так разговаривать с сестрой нельзя. Тем более, она в таком положении, для неё вредно всякое волнение и тревоги. – Ты не бери близко к сердцу, милая моя. Не обращай на меня внимания, тебе вон рожать. Побереги малыша, а я уж, как Бог даст, – говорила, а сама ласково гладила сестру по животу, уронив голову ей на колени. – Да разве ж я не понимаю, что во мне причина, во мне. Это ж мне так хочется себя обелить.

Ты не бери в голову, сестричка моя милая, – и снова рыдала, припав к сестре в колени.

Из задней хаты сквозь неплотно закрытую дверь долетали мужские голоса, потрескивали дрова в печке, да исходило живое, умиротворяющее тепло от неё. Сёстры молча сидели на кровати, прижавшись друг к дружке, успокоившись, чувствовали как никогда тесную родственную связь между собой, что переплела, укутала их любовью и жалостью.

Марфу всё же угнетало ощущение некой вины перед сестрой. Казалось, будь вот сейчас беременна Глаша, и большего счастья не надо. И тогда, если есть где-нибудь рай на земле, то он точно был бы вот здесь, за печкой, в этой тёплой, уютной избе.

Вот и получается, что её, Марфино, и счастье-то за счастье не будет считаться, пока сестрица Глашенька не станет мамою, не почувствует в себе зарождение нового человечка. А так хотелось, так грезилось, чтобы всё у всех наладилось, вошло в свою, Богом данную колею, катилось, как у людей, а то и лучше. А оно вот как. А может, всё ещё образуется? Чего ж раньше времени панихиду петь, хоть и крохотное, но всё же счастье от себя отваживать? И жизнь меняется, и мы меняемся. Может, не след Бога гневить, а воспринимать всё таким, какое оно есть? Живы, здоровы, с голоду не пухнем, над головой крыша есть – чего ещё надо?

И Данилу после венчания как подменили: куда девался тот разбитной пустомеля. Стал таким серьёзным, и даже как будто стеснительным, и домовитым. Если раньше можно было услышать от него ласковое слово, шутку, то теперь Марфа замечает, как тайком муж глянет на неё влюблёнными глазами, кинет ласковый взгляд и тут же отвернётся. А сказать – не может или не хочет. Почему так – кто его знает? Но она уже привыкает к его немногословию, ей приятно то внимание без слов со стороны Данилы. И как хозяин он хорош. Это ж какое счастье иметь такого мужа! Господи, только бы не сглазить!

А мужчины в это время были заняты не менее важными и значимыми для их семей проблемами: как жить дальше? что делать? как быть? какому Богу молиться?

– Может, и нет ничего страшного в этих комитетах? – Данила курил, присев у печки. – Помнишь, на фронте комитетчики обещали землю крестьянам? Заводы и фабрики тоже грозились раздать работным людям? Не так страшен чёрт, а, Фимка?

– Всё так, Данила Никитич, всё так, только чтоб они не мешали нам на этой земле работать, вот что важно. Нам больше землицы пока и не надо, справиться бы с той, что есть. Прежняя власть особо не тревожила, мы уже привыкли друг к дружке: она – к нам, мы – к ней. А тут другое: вдруг к власти придут такие как Кондрат-примак или Никита Семенихин? Кричать они умеют, языки подвешены, что трепло, а как хозяева они – пшик, а не хозяева.

Ты же знаешь, что ни тот, ни другой на земле перекреститься не могут, а, вишь, уже бегают по деревне, мужиков баламутят, в командиры метят. Так что не верю я, что комитеты в рай приведут нас.

– Я такую думку имею, Ефим Егорыч, – Данила удобней уселся, облокотился на колени. – Моя хата с краю. Вот моя думка. А они пускай хоть вешаются, хоть давят друг дружку, мне едино. При царе наши родители как жили? Ты нас, царь-батюшка, не замай, а мы тебя и сто годочков трогать не будем. До царя далеко, до Бога высоко, так жили наши мамки с папками, так жили наши деды с бабками, так и мы проживём. Это, конечно, кто хочет так жить. Ты прав: у Никиты Семенихина в огороде только лебеда добре росла, зато поговорить, языком почесать, что та баба беспутная. И все у него виноваты, что не так он живёт, как хотелось бы. А сам палец о палец не ударит. Тут робить надо, ломить так, чтобы хребет трещал, толк только тогда будет. А Кондрат на шее у Агрипины Солодовой сидит, и ножки свесил, лодырь, – Данила сплюнул в печурку, вытер губы. – Таких мужиков в деревне немного, но они есть. И если они смогут взбаламутить народ, то грош цена той власти и такому народу. Вот мой сказ.

– Значит, ты в стороне хочешь остаться? – Ефим раскачивался на скамейке, думал: «Может, и прав Данилка: ну их, все власти! Жить самим по себе, слава Богу, сила ещё есть. Что толку языком чесать? При любой власти работу никто не отменит, это же ясно как божий день. Всё упирается в то, кто над кем начальником встанет? Ну-у! Тогда ему с Данилой не гулять в той компании, не пить с ней бражку. Они в командиры не метят, им бы работать на своей землице, чтобы никто не мешал, рожать детей да просто жить спокойно. Что ещё надо?! Зачем себе на голову очередную заботу, очередную болячку? Делите власть без нас, деритесь за неё, а мы сами по себе. Вот только бы эта власть не лезла к нему, Ефиму Гриню, в душу, не вставляла палки в колёса, не мешала чувствовать себя человеком, хозяином на землице своей. А уж он, Ефим-то, как-нибудь справится со своим наделом, со своей работой. И за помощью не пойдёт, но и в свои дела никого постороннего не пустит: сам, всё сам».

– А на сход сходить надо будет, послухать, что люди скажут. Пойдёшь? Говорят, что из уезду кто-то приедет, там тоже не всё в порядке с властями.

– А как же, сходим, послушаем. А сейчас по всей стране непорядок, неразбериха. А чем Вишенки лучше иль хуже других? В Слободе, Борках, Руни такая же круговерть. Вчера ходил на речку, проверить надо было полынью, так с мужиками встретился там. Постояли, новостями поделились. Говорят, и в округе такая же круговерть и непонятка с властями. Так что, не мы одни. Но Бог даст, и с очередными правителями сладим.

– И я пойду. Однако, Данилка, слухаем, что народ будет говорить, а сами уже решили, так? Ввязываться в эту круговерть нам не с руки. Мы – сами по себе. Жили до этого, проживём и ещё. Только нас не тревожь.

– Всё так, не пропадём, даст Бог. Это с чего к тебе дед Прокоп ходил?

– Так, в гости. Ты, это, забеги к нему, забери пуда три овса. У нас вроде хватает нашему волу, а твоему будет как раз. Вспашем потом деду, сильно просил.

– Добре, схожу. Я тогда себе овса оставлю на семена малёхо.

А метели вдруг разом прекратились. За ними отступили и морозы, всё чаще и чаще стало проглядывать солнышко, грело по-весеннему. И уже в середине марта побежали ручьи к реке. Перед нею собирались в большие потоки и на подходе к Деснянке ревели, заглушая собою округу. И уже падали с высокого берега не хуже водопадов, привлекая деревенскую детвору своею мощью, необузданной силой.

Снег стал рыхлым, сырым, тяжёлым. Крыши прогнулись, с трудом удерживая на себе эту тяжесть, того и гляди, обрушатся.

Вишенки притихли, притаились перед весной 1918 года.

Глава 5

Сразу после Пасхи Данила с Ефимом работали в амбаре, готовили зерно к посевной, жёны пошли в поле к бурту с семенной картошкой, решили загодя перебрать, откинуть гнилую, порченую, если есть. Надо было дать картошке полежать маленько под солнцем, в тепле, назубиться росткам. Тогда и всходы будут дружней, и на лучший урожай можно рассчитывать. Да под солнцем любая болячка на картофельном теле ярче проступит, видно будет, сажать её или нет.

Мужчины заканчивали рассыпать по мешкам пшеницу, как услышали чавканье копыт по грязи и лошадиное фырканье.

– Кого нелегкая принесла? – Ефим бросил совок, подался к дверям.

Данила пошёл следом, достал кисет, принялся крутить самокрутку.

Конём правил Щербич Макар Егорович. Вот он подъехал к берёзке, спешился, привязал коня к дереву, направился к мужикам. Аккуратно подстриженная бородка, такие же аккуратные усы и городская причёска на непокрытой голове, штаны, заправленные в хромовые сапоги, никак не выдавали в нём жителя соседней деревни Борки. Городской мужик, и всё тут!

– Доброго здоровья, Ефим Егорович, и тебе, Данила Никитич, – мужчина степенно поздоровался за руку с каждым, приветливая мягкая улыбка озарила его чуть продолговатое обветренное лицо.

– И тебе не хворать, Макар Егорович, – Ефим смахнул рукавом невидимую пыль на досках, что сложены у стены амбара, пригласил гостя. – Проходи, садись, отдохни.

– Спасибо, братцы, насиделся, пока ехал. Мне бы ноги размять, постою. Спасибо.

– Ну, как хочешь, – Данила присел на краешек, махнул рукой Ефиму. – Садись, нам отдохнуть не помешает.

Солнце стояло к обеду, пригревало, от земли поднимался сырой, болотный, с гнильцой дух. Скворцы в саду учинили перекличку, да воробьи дрались за оброненное зерно у амбара. Клейкие молодые ярко-зелёные листочки березы трепетно шевелились под тихим весенним ветерком.

– Хорошо! – гость оглянулся вокруг, развёл руками. – Хорошо, когда земля очнулась ото сна, распускается всё, прямо жить хочется!

– Это ты правду сказал, Макар Егорович, – поддержал Ефим. – Кажется, и зиму-то терплю только потому, что за ней вот такая красота грядет.

Данила переводил недоумённый взгляд с одного на другого, хмыкнул.

– Вот уж не думал, что весна лучше зимы, а лето – осени. Для меня – один хрен, спину приходится гнуть в любую пору года. Ты за этим к нам приехал, Макар Егорович, природой полюбоваться? Иль в Борках природа не такая? Может, весна ещё не наступила и вы живёте по другому календарю? Наверное, отец Василий его вам намолил? Если так, то нам не жалко: дыши, любуйся!

– Эх, Данила, Данила Никитич! – покачал головой Щербич. – Тяжко тебе жить на белом свете. И неуютно.

– С чего это ты вдруг так решил? – усмехнулся Кольцов, с любопытством уставился на гостя в ожидании ответа. – Иль я из другого теста? Пальцем делан?

Макар Егорович ещё с мгновение покрутил головой, в очередной раз окинув взглядом окрест, присел на корточки, прижался спиной к стенке амбара.

– Деланы мы все на один манер, да только получаемся разными, вот что я тебе скажу.

– Твоя правда, Макар Егорыч, разные мы, – сразу согласился Данила, заговорил серьёзно, но с вызовом. – Вон, на Фимку погляди или на себя. Живёте, как будто земли ногами не касаетесь, витаете где-то в облаках. Вроде как в уборную не ходите, не жрёте, как все люди. Что божьи птички. Оглянитесь, земля навозом воняет, вокруг грязь невысохшая, непролазная, ногу еле вытаскиваешь. Какая ж это к чёрту красота? И работа на каждый день, без святок, без гульбищ, тяжкая, с треском в хребтине, а вы красота-а-а! Э-э-э, да что говорить!

Затянувшись, Кольцов с силой выпустил дым, зло сплюнул себе под ноги, растёр плевок носком лаптя.

– Вот, если бы пузо чесать, лёжа на печи, или в тарантасах мягких да уютных с девками кататься, не думая о хлебе насущном, вот это красота! Тогда и поговорить о красивом можно, порассуждать об умных вещах. А то в навозе по самое горло, почти захлёбываются им, вон, уже из носа прёт струёй, из-за работы тяжкой голову от земли поднять некогда, а туда же, красота-а-а, тьфу твою мать! Есть что говорить, да нечего слушать, прости Господи! С луны свалились, ей Богу, с луны. Оглянитесь, принюхайтесь, разуйте глаза – какая ж это красота? Где она? Ау-у! Красота-а! Дерьмом воняет, а у них нос соплями забит, не унюхают. Всё им кажется, всё им чудится, что цветочки пахнут.

Ефим со Щербичем молча переглянулись, опустив голову, молчали. В наступившей тишине слышно было, как где-то на деревне заголосила вдруг баба, залаяли собаки, и спустя мгновение снова всё стихло, успокоилось. Только скворцы продолжали певчую перекличку, да никак не могли разделить добычу воробьи.

– А ты, Данила Никитич, удавиться не пробовал? – нарушил молчание гость. – Чем так жить, чем такими глазами на жизнь глядеть, лучше удавиться и не мучиться. Не думал об этом, Данила Никитич?

– Только после тебя, Макар Егорыч, – тут же ответил, не полез в карман за словом Кольцов. – На твоих поминках спляшу, и сразу следом за тобой.

– Ага, всё ж таки гулянки, развлечения ты в своей жизни допускаешь, раз на моих поминках плясать собрался? – гость с интересом уставился в Данилу. – Значит, не так уж и тяжела жизнь, если есть место и время погулять?

– Что ты этим хочешь сказать, торгашеская твоя душа? – тон хотя и остался покровительственным, но строгости и злости немного поубавилось. – Думаешь, земли панские да винокурню скупил, так ты уже богом местным стал, сейчас учить нас станешь?

– Да-а, тебя научишь, – примирительно заметил Макар Егорович, достал расчёску, принялся причёсывать и без того аккуратно лежащие волосы. – Я тебя уже остерегаться начинаю, не то чтобы учить.

– А и правда, Данилка, – вмешался в разговор Ефим. – Что-то в последнее время я тебя не узнаю: изменился ты, огрубел, что ли? Если смотреть на жизнь так, как ты, то и до петли недалеко.

– Вы что, сговорились меня учить? – опять занервничал Данила, подскочил с досок. – Исусики, ей Богу, Исусики! Да я сам кого хочешь научу, не то что…

– Ну-ну, успокойся, – Ефим хлопнул ладошкой, приглашая Данилу сесть рядом. – Давай послушаем, чего это такие уважаемые в округе люди к нам пожаловали.

Кольцов вернулся на место, гость подошёл ближе, присел на корточки, снова мягкая, приветливая улыбка заиграла на его загорелом, обветренном, морщинистом лице.

И Данила, и Ефим понимали, что не праздное любопытство привело сюда местного богача, землевладельца и собственника винокурни. Слишком разные они, чтобы вот так, запанибратски сидеть и трепать языком. Но Кольцов понимал и другое: каким бы ни был собеседник богатым или грамотным, унизить себя, дать себя затоптать в грязь он тоже не мог и не хотел. Этому противилась его противоречивая натура, он знал себе цену и если не гордился собой, то уж точно не считал себя последним человеком в Вишенках.

Гринь, в отличие от соседа, друга, а теперь и родственника, не обладал той напористостью, обострённым чувством самолюбия, как Данила, но тоже простаком не был. Да, он умел работать и работал не покладая рук. Но он ещё и умел заметить, как распускаются листочки, уловить тонкий, пьянящий аромат цветущих вишен. Да и просто мог остановиться, смотреть с замиранием сердца за закатом или чарующим восходом. Именно в этом находил для себя успокоение, отдых от повседневной крестьянской тягомотины. Потому-то и поддержал гостя, когда тот вслух залюбовался природой, сумев в такое простенькое слово «хорошо-о-о» вложить огромный для Ефима смысл. Они почувствовали друг в друге родственные души, это их и сблизило против Данилы.

И Щербич родился и вырос в соседней деревне Борки, достиг сегодняшнего положения, будучи приказчиком у богатого и состоятельного купца Востротина, разбирался в людях. Ценил в них в первую очередь рабочую, трудовую жилку. Уважал тех, кто не роптал, не жалился на судьбу, а горбатился, как ломовая лошадь, шёл к своему благополучию через тяжкий труд, не искал обходных путей, не лукавил. И работа, тяжкий труд не убили в них умения ценить саму жизнь, радоваться минутному, мгновенному счастью, что не так и часто выпадает на долю крестьянина. Такие люди надёжные, на них можно положиться, доверить сложное ответственное дело. А ему сейчас как никогда нужны надёжные, преданные в первую очередь работе помощники. Он не искал у своих работников любви к себе, как к личности. Нет! Ему было совершенно безразлично, как и кто о нём подумает и что скажет в его адрес. Важно, чтобы этот человек делал порученное ему дело добросовестно, с полной самоотдачей. Именно такими Макар Егорович считал Данилу и Ефима. Потому-то и простил, не заметил того резкого, панибратского отношения к себе Данилы. Бог с ним!

Вот не поленился в такую слякоть сесть верхом на лошадь, приехать из Борков сюда, в Вишенки. Дело требовало. Ещё с осени он обмолвился с Ефимом насчёт работы на винокурне, но конкретного, делового разговора не было. А сейчас время поджимает, тянуть больше нельзя. Тем более, есть большие задумки, а без хороших помощников не осилишь, как не пыжься.

На сына Степана, ровесника Ефима и Данилы, надежд никаких. Только и норовит выпить да выпятить грудь по пьяни. Мол, вот мы какие, Щербичи! Бога за бороду ухватили и волтузим! Тьфу! Пустельга, хвастаться нечем. Сколько уже раз кнутом по горбу ему хаживал, от монопольки изгонял, а толку никакого. Сколько позора перетерпел из-за него, окаянного. Однако сын, никуда не денешься, будешь терпеть, холера его бери.

Женить бы, что ли? Уже и невесту подобрал для сына, и красавица, и умница. Дочь белошвейки со Слободы, хорошая будет невестка. Может, остепенится, за ум возьмётся сынок родной около жёнки молодой? Помощником, наконец, станет? А пока надо надеяться на чужих людей.

– Не обижайся, Данила Никитич, – после некоторого молчания начал гость. – Только моя думка такая: умей радоваться жизни. Если сумеешь серёд трудов тяжких, неблагодарных заметить и услышать, как поёт пичужка, как пахнет цветок полевой, какого цвета васильки во ржи, то ты не просто работный человек, но ты ещё и умный! Да-да! И умный! Ты же без красоты в одной работе чисто гробишь себя, загоняешь в могилу, превращаешься в обычную рабочую скотину. А ты оглянись, и душе твоей станет легче. Вол, он тоже пашет и на траву отвлекается, когда жрать хочет. А мы же люди, отличаться должны от животины и видеть в траве не только материал для сена, но и замечать зелень и сочность травки, уловить глазом красоту цветочков, да и синь небесную, восходы-закаты солнечные. Вот так-то. Люди мы, Данила Никитич, лю-ди-и!

– Ладно, Макар Егорыч, – засмущался вдруг Данила, сказал примирительно, пошёл на попятную. – Не пропащий я, ты же знаешь. Вон иногда встану, на Марфу свою зенки впялю, и так это мне приятно!

– Во! Я ж говорю! Значит, не ошибся я в тебе, Данила Никитич. Ну и слава Богу. А теперь к делу.

Говорили долго. Правда, говорил один Щербич, делился потаенной мечтой, планами, а Ефим с Данилой только изредка поддакивали да вставляли словцо.

Решил Макар Егорович на купленных панских землях насадить огромные сады. Яблоневые, грушевые, разных сортов. Винокурню надо надёжно снабжать сырьём, одним давальческим не обойдёшься. Это ещё не промышленное производство, а, скорее, кустарщина. Так и работал пан Буглак. А тут надо работать на перспективу, и чтоб она, эта перспектива, была прибыльной. По-другому и не стоило связываться с винокуренкой. А там и расшириться можно. Со своим винишком нужно выйти на рынки других волостей, губерний. А это уже размах, и доход не чета теперешнему. Если нет перспективы, нет планов, тогда о чём говорить?

Но для осуществления этих самых планов Макару Егоровичу нужны надёжные помощники, соратники, если хотите. На сына надёжи нет, вы, мол, Ефим Егорыч и Данила Никитич, знаете моего единственного оболтуса. Других детей Бог не дал, жена умерла при родах первенца. А жениться на другой не смог, так сильно любил её, покойницу. При этих словах мужчина зашмыгал носом, отвернулся, смахнул невидимую слезу. Но быстро взял себя в руки, продолжил.

Конечно, можно было за огромные деньги привлечь специалистов, готовых уже специалистов со стороны. Но в этом случае не денег жалко, нет. Тут совершенно другое. Тот работник будет отрабатывать своё от сих до сих, и не более того. Баста. Точка. Надеяться, что он проявит инициативу, вложит душу свою в его, Щербича, дело, не приходится. Не за тем этот специалист пришёл сюда, да и за его душу деньги не плачены.

Ему, Макару Егоровичу, нужны люди, вкладывающие собственную душу в работу. А кто так сможет сделать вот здесь, в Борках да Вишенках? Правильно, только тот, кто родился и вырос здесь, на местной землице, на местной красоте, кто дышал вот этим, нашим воздухом. Кто себя не мыслит без своей деревеньки, кто любит её, кто предан ей. Вот тот человек и будет стараться и не за-ради денег, вложит душу свою в дело. А дело, сделанное с душой, – это уже успех, господа хорошие.

– Перебрал в уме всю округу и остановился на вас, парни, – продолжил Макар Егорович. – Был на прошлом сходе сельском, где выбирались новые власти. Наблюдал за вами, слухал, что говорили. Понравилась ваша позиция, не скрою, понравилась. Вы ни на кого не надеетесь, а только на себя, родимых. И я, Щербич, тоже такой думки: сам, только сам!

– Сватаю я тебя, Ефим Егорович, на должность главного на винокурне. Ты процессы знаешь, технологии тебе ведомы, так что и карты тебе в руки. Но! – Макар Егорович поднял вверх палец, внимательно посмотрел Гриню в глаза. – Не обижайся, то, что ты знаешь, для большого дела мало. Да, мало! Может быть, пану Буглаку и хватало, а мне, Щербичу Макару Егоровичу, мало. Поэтому я уже договорился в губернии, а там винно-водочный заводик не нам чета! С заграничным оборудованием, всё сверкает и блещет. И на выходе ого-го! Поедешь, Ефим Егорович на учёбу в губернию, пару месяцев на этом заводе с грамотными и умными людьми пообщаешься, вникнешь в суть производства, поучишься, опыта наберёшься, и с Богом! Я уже и денежку неплохую заплатил за твою учёбу.

– Макар Егорыч, а как же земля? Посевная? Семья? Не могу я, не обессудь, – Ефим подскочил, забегал, замахал руками. – Я уж на земле останусь, Макар Егорович, извиняй. Получается, без меня меня женили, меня дома не было.

Но такой отказ как будто и не смутил Щербича, а напротив, он ещё больше уверовал в свою правоту, в свой выбор.

– Вот этого я и ожидал, Ефимушка! – довольная улыбка застыла на лице гостя. – Скажи ты по-другому, согласись сразу – не поверил бы тебе. А сейчас верю, что всё у нас выгорит, вот тебе крест, выгорит!

– Как оно выгореть может, Макар Егорыч? Не согласный я!

– А сейчас послухай меня, старого дурака, и согласишься. Никогда не спеши говорить «нет!».

Гость пододвинул себе чурбачок, что валялся у входа, уселся, снова внимательно посмотрел на своих собеседников и продолжил.

– Я это продумал, так что… – загадочно замолчал, опустив голову, собирался с мыслями. – Посевную отведёте, грядки уже жёнки обустроят, они у вас молодцы. И без мужской руки управятся.

– Не понял? – Данила привстал, наклонился к гостю. – Что это значит – посевную отведёте? Это и я тоже?

– И ты, и ты, Данила Никитич, ты правильно понял, – снова довольная улыбка коснулась лица Макара Егоровича.

– Поясни, а то играешь в кошки-мышки.

Друзья переглянулись, с интересом уставились на гостя. Это им уже начинало нравиться. Вот так приехал неожиданно и готов перевернуть всю их жизнь, поставить её с ног на голову. Вот так дела!

– Так для меня ты что приготовил, Макар Егорыч? – с нетерпением воскликнул Данила.

– Сватаю тебя, Данила Никитич, на главного садовода. Вот! – произнёс Щербич и победно взглянул на Кольцова, ожидая его реакции.

– К-к-кого? – опешил Данила.

– Главным садоводом, – и даже повторил для убедительности: – Главным садоводом!

Данила сел на доски и ещё долго хватал ртом воздух, не в силах произнести и слово.

– Там же, в городе, ты поучишься на курсах садоводов, что при губернском присутствии по крестьянским делам, вот так-то. Я там тоже оплатил и твою учёбу, Данила Никитич. Сейчас настало время грамотных людей, попомните мои слова. Неучи сейчас не в цене.

– У меня жёнка вот-вот родить должна, а я в город?

– Сам же говоришь, что жёнка рожать будет, а не ты, – пошутил Макар Егорович. – И сестра младшая при ней. Не одна Марфа остаётся, чего ж ты? Я же говорю, что после посевной. К тому времени родит, нет?

Дальше уже говорили неспешно, обстоятельно порешали все вопросы, все неясности, ударили по рукам.

– Отучишься, а с осени начнём закладывать сад. Обозом из губернии вывезем саженцы. А сначала землицу подготовим, и тебе, Данила Никитич, тут слово, как специалисту. Воткнуть деревце в землю – казалось бы, большого ума не надо. Но будет ли оно расти на этой земле? Правильно ли ты его посадил? Какой уход требует молодое деревце? Как в зиму его отправить, подготовить, а по весне встретить? А это уже наука, Данила Никитич, на-у-ка! Извечно наше русское «авось вырастет» тут не проходит, тут головой, мозгами шевелить надо. Тем более, я на сады возлагаю огромные надежды, понимать должен. Не шутки ради затеваю это дело, такие средства закладываю. Это только пан Буглак, чтобы потешить своё самолюбие, заложил липовые аллеи в виде букв собственной фамилии. Но это его дело. Мы эти аллеи трогать не будем. Это к тому, что и липы мне к душе, я их тоже люблю, особенно, когда цветут да пчёлки над ними вьются, трудятся, стараются. Не одним хлебом да вином жив человек. Ему ещё и красота требуется, гармония в природе, в жизни.

Дни бежали с сумасшедшей скоростью, некогда было перекреститься.

Не заметили, как пролетела весна, отсеялись. Перед Троицей и Марфа родила первенца. Обошлось хорошо, слава Богу, бабка Лукерья, повитуха, говорит, что у неё и работы-то как таковой не было. Пуповину перерезала и всё. Молодец молодица, играючи родила!

Не забыли и соседа деда Прокопа Волчкова. Помогли, вспахали, засеяли, всё чин чином. Прокоп Силантьич в конце даже прослезился от благодарности. Правда, когда сели отметить окончание посевной под вековой липой на краю поля, после третьего стакана наливки готов был Данилу и поколотить за то, что тот, по мнению деда, слишком мелкую борозду вёл.

– Волов жалел, негодник! – петушился старик и всё норовил дотянуться до Даниловых волос. – Я ходил, палочкой мерил, в конце перед разворотом ты рано плуг вынал, паря! Надо было ещё с сажень сунуть на прежней глубине, а ты положил набок плужок, слабину волам давал.

– Под озимую рожь, Прокоп Силантьич, сам за плуг встанешь, – отмахивался от него Данила. – А я буду ходить с палочкой, проверять и указывать. Не то лягу на меже, в носу ковырять буду да поплёвывать в потолок. И никому замечаний не буду делать.

– Я, может, и не доживу, а ты меня за плужок. Отходил я, паря, своё. Теперь твой черёд. И не указ ты мне, молокосос! Учить ещё будет! Вот, возьму батожок, да отхожу тебя по-отцовски, сукин сын! На меже он валяться будет, а я, самый уважаемый после отца Василия человек в округе, буду пахать? Да? А вот это не видал? – и сунул к носу Данилы огромный кукиш. – Утрись, а не меня учи, малявка.

– Плужок, он ведь не соха, за ним особо упираться и не надо, – Данила не обижался на старика, делал вид, что не замечает его страшилок, поэтому и защищался слабо, нехотя.

– Нет уж, паря. Раз так легко, вот и ходи, паря, а меня не замай, прошу по-хорошему. Я – буйный, ты же знаешь. Враз об колено сломаю любого, не гляди, что кашляю, – и делал попытку подняться, но делал это с видимой неохотой.

А в деревне, по слухам, образовывался какой-то комитет из бедноты. Руководил им Кондрат-примак. Всё ж таки добился своего, пройдоха! Стал-таки, начальником! А помощником, правой рукой у него был Никита Семенихин. Ну и вокруг них ошивались им подобные лодыри, у которых-то и лебеда не родила в самый что ни на есть урожайный год, не говоря уж о пшеничке или ржи.

Однако поговаривали, что собираются они объединить свои наделы в общий большой клин и уже сообща пахать да сеять. Об этом долго на прошлом сходе говорил какой-то невзрачный человечишка, якобы представитель новых властей, что приезжал в тот раз из уезда. Пока особо не торопил, но планы поведал.

Мол, если действовать сообща, только тогда новая власть сможет крепко встать на ноги. И она должна объединить всех работных людей. Как будто до них никто в Вишенках и не работал, а праздновали лодыря. И, по большому счёту, Ефим, Данила да дед Прокоп уже давно сообща пашут да сеют. Так что кто только собирается, а кто уже сбился в кучу и без подсказок.

Мужики и бабы шумели, но так и не пришли к единому мнению, отложили на потом.

И Гринь, и Кольцов в споры не ввязывались, молча сидели, слушали, мотали на ус. Не с руки было вместе с лодырями бучу поднимать, спорить. Все, кто мало-мальски мог работать на земле, кто считал себя справным хозяином, сидели в сторонке, курили да хмыкали многозначительно. И только! Кто-кто, а они уж знали, что разговорами сыт не будешь. И если мозгов к крестьянскому труду, старания да умения Бог не дал, обделил при рождении, то можно объединяться во что угодно, а всё равно выйдет пшик.

Где ж ты раньше был, почему не вёл своё хозяйство при старом режиме? Что, тогда не мог, а вот сейчас при новой власти вдруг станешь хозяином всем на зависть? И на твоём огороде всё вдруг зацветёт и заколосится? До этого не было, один чертополох бурно тянулся кверху, открывая твоё отношение к труду, а тут… Не обманывай ни себя, ни других. В деревне все на виду, от рождения видно, кто чем дышит. Ты ещё только родился, а какой-нибудь дед Прокоп или бабка Параска впервые глянет на тебя и скажет: «Ворону видно по полёту, а добра молодца по соплям», и всё, как в воду глядел! И, что характерно, ни разу не ошибались. Скажут, как пригвоздят к стенке.

Так и с этим комитетом, который потом стал называться крестьянским советом: перекреститься на земле не могут, а туда же! Сейчас объединятся, и можно не пахать и не сеять, всё само будет расти? Советчики, мать вашу, тьфу!

Это кто кому советовать должен? Никита Семенихин с Кондратом-примаком кому советовать будут? И главное, что советовать? Как бражку жрать с утра в страдные дни? Как от безделья языком чесать, а у самого солома на крыше хаты сгнила ещё при покойном дедушке, который умер девять лет назад? И за это время никто из семьи к крыше не притронулся! В дождь чашки да шайки под капли ставят, а на крышу, чтобы соломой перекрыть, ни ногой! Не говоря уж про камыш! Солому-то из снопа да на крышу, а камыш надёргать надо, в грязи речной полазить, от Деснянки до дома донести, связать плотно, на крышу поднять, подогнать тютелька в тютельку. Тяжеловато. Правда, зато и надёжней, что ни говори.

К весне скотину на тяжках подвешивают в хлеву, чтобы не пала от бескормицы, и только потому, что летом в сенокос хозяин просто поленился лишний прокос пройти, копёшку-другую сена сметать, чтобы в зиму кормить животину не в жадобку, а вдоволь.

Вот поэтому-то у них никогда не было хороших волов. Кого может принести голодная корова? Дохлика-телка в лучшем случае, а то и останется яловой в зиму. Животина понимает, тоже чувствует: сможет она по таким кормам выносить дитёнка, родить? Природу не омманешь!

Ну, если нет тягловой силы, на чём же ты свою землицу будешь обрабатывать, пахать, сеять? Вот то-то и оно! Всё друг с дружкой связано, спутано, переплетено.

А они советовать! Нет уж! Бог миловал, надёжа только на себя, не то, что на этих советчиков.

И они стали властями! В страшном сне не приснится такое, однако в яви есть, вон заседают с утра до ночи в общинном доме, только дым коромыслом. А вот в поле их не видно. Ну-ну, тьфу, оборони и спаси, Господи, с такими властями!

Ни Ефим, ни Данила старались лишний раз не показываться на деревне, спешили переделать как можно больше работы перед отъездом.

Прикинули, что к сенокосу, ну хотя бы к его концу, должны успеть отучиться, и тогда смогут поставить хорошую скирду сена на лугах для животины в зиму. Макар Егорович обещал пустить на свои заливные луга, что на левом низком берегу Деснянки. Говорил, что оставит хорошую деляну с сочной травой. Ну-ну, дай Бог нашему теляти да волка съесть, однако надежда была. Не тот это человек, чтобы попусту языком трепать, обнадёжить, а потом не сделать.

На третий день после Троицы сам Макар Егорович на пролётке отвёз до уездного городка, а там уже на паровозе уехали Гринь и Кольцов в губернский город Могилёв, где совсем недавно верой и правдой служили царю и Отечеству.

Глава 6

В затерянные среди лесов Вишенки всё лето доходили слухи, что и в уезде, и в губернии то и дело кто-то с кем-то делил и никак не мог поделить власть. Кто и с кем – понять было трудно, потому как каждый спорщик, каждый кандидат во власть обещал сплошной рай, вечную благодать, если им достанется поруководить народом, что и помирать неохота будет православным. Поэтому все в деревне работали, не покладая рук.

Дед Прокоп Волчков здраво рассудил ещё по весне, что раз смута такая идёт, значит, надо больше сеять табачку да хлебушка.

– Это с чего ты так решил? – поинтересовался новый председатель бедняцкого комитета Кондрат-примак на очередном сходе-говорильне, которые прямо захлестнули Вишенки.

– Потому как отнимать провизию новые властя будут у работного люда, вот почему, – не выпуская изо рта самокрутку, изрёк дед. – Вы отнимите наши урожаи, а нам самим что? С голоду подыхать? Потому-то и сеять надо поболе, чтобы и на лодырей да бездельников хватило.

Селяне замолкли враз, ошеломлённые таким известием.

Поговорить, поделить власть – это одно, а отнимать хлебушко – это совсем другой коленкор.

– Ну-ка, ну-ка, Прокоп Силантьич, – напирали на старика мужики и бабы. – Ты гдей-то такое слышал? Кто тебе такое сказал? – а сами уже зверем смотрели в сторону примака – новой деревенской власти.

– Жизня подсказывает, – дедушка привстал с завалинки, обвёл присутствующих пророческим взглядом, довольный всеобщим вниманием. – Слухайте, пока я ещё живой.

– Ты не шути, – подскочил к нему Кондрат. – Начал, так говори до конца! Это кто и зачем у тебя последний кусок хлеба отбирать собрался, я, что ли? Ну, я слушаю!

– Не нукай, не запряг! – огрызнулся старик. – А говорю так, потому как знаю, что от ваших пустых разговоров ни одна зараза на поле не вырастет, разве что мозоль на языке вскочить может.

Оглянись вокруг, пустобрех, все отсеялись, только новые властя ещё в поле не выходили. А ведь после Троицы уже и сеять-то нельзя – не взойдёт. Только впустую семена угробишь, изведёшь. Не мною это придумано, а природой, паря. Покажь мне, благодетель, ты хоть одну былинку воткнул за весну в пахоту? Ты хотя бы зёрнышко сунул в земельку в надежде на будущий урожай, а? Не-е-ет! Что жёнка по простоте душевной да по крестьянскому характеру в грядки посадила, то и всё! Языком только болтал, как корова боталом. А жрать-то захотите! А где взять? А таких как ты, пустомель, сколько по державе нашей? А семьи ваши? И все исть захотят, да чтоб кусок хлеба не простого, не ржаного, а булку им подавай белую, да с маслом потолще, с палец толщиной, потому как властя-а! А где взять? У самих-то ветер в поле голодную песню поёт, зацепиться не за что, от голода воет. Вот и упрётся ваш взор к нам, работным людям, в карман да в сусек, заставите делиться, потому как властя вы, холера вас бери, и лодыри, прости Господи! А против властей кто ж попрёт? Вы вмах с ружьём нас прижмёте, к стенке приставите. И ваша взяла. Все властя от Бога, так ещё деды нас учили, терпеть вас, паразитов, и нам придётся.

– А кто ж им даст, дядя Прокоп? – прокричал Никита Кондратов. – Мы ж не только работать, пахать да сеять можем, мы же и в рожу, если что!

– Ну, с рожей повремени, соколик, до осени, а лучше – до зимы, а я погляжу потом, как ты с этой рожей обойдёшься, – усомнился дед. – Рожа эта будет властью называться, а кто против властей попрёть? Попомните мои слова, именно так и будет. Так что, сейте больше, чтобы на всех хватило. Нахлебников прибавится, к гадалке не ходи.

– Ты что, дед, агитируешь против советской власти? – накинулся на старика председатель. – Ты не надейся на свою старость, а за агитацию против законной народной власти можешь загреметь и в кутузку, понятно тебе? Наша, народная рабоче-крестьянская власть всегда сможет себя и прокормить и постоять за себя сможет.

– Так кто ж против? Я, что ли? – не сдавался дед Прокоп. – Это ж вы сами против себя агитируете: не сеете, не пашете, как все нормальные люди. А вот руки скрутить, это вы мастера-а, итить вашу мать! Вишь, на пятку наступил, на мозоль властный, так он сразу кутузкой грозить стал. Моя правда, паря, к попу не ходи, а я прав, как ни крути. Тебе и сказать против нечего, и крыть-то нечем, горе-властя, потому и грозить начинаете. А если грозишься, значит, чувствуешь свою слабину, а мою правоту.

В тот раз Глаша и Марфа увели под руки деда со схода, подальше от греха. Правда, он особо и не сопротивлялся. Во-первых, Кондрат уже арестовывал Акима Козлова, сажал в «тёмную», не посмотрел, что тот безногий и на костылях. Надо ж было ему батожком пригрозить Никите Семенихину, второму человеку в Вишенках при новой власти! Мол, на властя с батожком! И посадили. Не посмотрели на инвалидность. Такая перспектива не устраивала на склоне лет старика, потому-то и безропотно подчинился соседкам. А во-вторых, жене Прокопа Силантьевича бабушке Юзефе стало худо, вот и поспешал к ней дед Прокоп. А вдруг? Попрощаться бы успеть. Но, слава Богу, обошлось.

С тех пор больше не ходил на сходы, боялся за себя, что не сможет сдержаться, выскажет правду-матку в глаза. А кто ж её любит, правду-то? Вот именно, потому и не ходил, что не хотела сельская власть слушать правду. Высказывал всё Ефиму да Даниле. А парней не стало, уехали в губернский город, перекинулся на их жён. Теперь они выслушивали дедушкины взгляды на жизнь.

– Дедунь, ты так складно говоришь, что мы с Марфой готовы тебя в начальники поставить, вот тебе крест, – Глаша в такие минуты дедушкиного откровения брала его под руки, усаживала на лавочку у дома и превращалась в терпеливого слушателя. – Как панского управляющего Функа Рудольфа Францевича. Ты всё, что хочешь сказать, говори мне, я выслушаю. И перечить не буду, так что, говори со мной. Буду тебе поддакивать да кивать головой. Только не ходи туда, на сходы эти, гори они огнём.

Деревенька притихла, сгорбилась, ушла в себя. И даже праздники христианские проходили без прежнего размаха.

Пасха прошла как-то тихо, незаметно, без шумных застолий, без привычного катания крашеных яиц, игры в битки на яйца. Хотя ребятишки и ввязывались в эти игры, однако той взрослой поддержки, как в прошлые времена, не было. На Троицу не видно было украшенных, праздничных подвод с нарядно одетыми гостями из близлежащих деревень – Борков, Слободы, Пустошки.

На службу праздничную в церковь к отцу Василию сходили, это святое. Заодно и сахарные петушки на палочках всё ж таки из Слободы привезли для ребятни, а вот на ярмарку туда так массово, как это было год назад, не поехали. И сами жители Вишенок не спешили гостевать, больше сидели дома, отмечали Троицу скромно, по-семейному.

Макар Егорович привёз для Глаши и Марфы по большой шёлковой шали в подарок, да по кульку конфет в разноцветных бумажных обёртках.

– Это, чтобы вы несильно скучали без мужей, пока они будут на учёбе.

Для новорожденного выделил хороший отрез ситца.

– Пошьёшь парню одежонку. Не гоже мальцу в домотканом бельишке с детства тельце натирать. Пора уже жить по-новому, и одеваться в том числе.

– Ой, Макар Егорович, ну зачем? – Марфа прижимала подарки к груди, из скромности отнекивалась, а сама готова была расплакаться от благодарности.

За всю её жизнь ещё никто и никогда не дарил ей подарков, тем более таких. Вот уж никогда не думала, что её муж Данилка в почёте и уважении у такого богатого человека, как Макар Егорович Щербич. После того как прежний пан Буглак исчез бесследно, он теперь новый пан, новый землевладелец.

– Мы прямо городскими стали, – Глаша тут же накинула шаль, прошлась перед сестрой, подбежала к зеркалу.

– А то! Чем вы хуже городских барышень? Да рядом с вами ни одна из них на одной версте не стояла, – Щербич достал из мешка две пары хороших яловых сапог на кожаной подмётке. – А это вам, парни, щеголять в губернском городе. Не в лаптях же ходить? Да и мне не будет стыдно за своих работников. Там меня хорошо знают, а тут вы в лаптях. Понимать надо. Надеюсь, окупятся мои заботы сторицей.

Всё лето Макар Егорович готовил землю для сада. Сам лично исходил поля вдоль и поперёк, нанял людей и контролировал, чтобы корчевали кусты чисто, без остатка корневищ.

Важно было грамотно распределить, чтобы под сады не бросовые земли достались, и в то же время нельзя было забывать о ржи с пшеницей: хлеб – всему голова! Но и оставлять заросли кустарников – это не по-хозяйски.

Дважды выкосили траву на землях под сады и только потом хоть мелко, но вспахали. Дёрн в саду тоже никуда не годится, можно будет и горох посеять серёд деревьев или какую другую культуру, что сможет ужиться между яблонь да груш.

И о винокурне не забывал: выписал оборудование, по железной дороге доставили до уездного городка, а оттуда – обозом. Теперь ждали Ефима, чтобы грамотно установить, к осени подготовить в работу.

Ну, а саженцы высаживать будут по осени под зорким оком нового садовода Кольцова Данилы Никитича. Вывезут из губернского города и сразу же в землю.

Сегодня припозднился, возвращался домой в Борки уже затемно. Коня пустил шагом, сам почти дремал в пролётке, устал за день. Не заметил, как конь остановился, очнулся от мужского голоса.

– Что ж ты, Макар Егорович, себя не бережёшь, не остерегаешься?

– в заросшем бородатом мужчине не сразу узнал бывшего старосту Вишенок Николая Павловича Логинова, признал по голосу.

– Кого бояться? Здесь мой дом, моя земля, – Щербич скинул остатки дрёмы, пододвинулся, освобождая место для случайного пассажира. – Ты сам, Николай Павлович, откуда? Что-то давненько о тебе ни слуху ни духу.

Мужчина встал на подножку, уселся рядом с хозяином, взял вожжи.

– Может, кучером к себе возьмёшь по старой памяти?

– Так серьезно? – Макар Егорович повернулся лицом к пассажиру.

– Неужели не можешь найти себя при новой власти?

– Какой там! Кондрат-примак записал меня в мироеды, объявил врагом народа, грозился сдать в губчека, вот так-то, дорогой Макар Егорович. А какой же я мироед, а? Ты же знаешь. Я же сам ломился на земле, как проклятый. А если и нанимал работников, так покажи мне хотя бы одного, кого бы я обидел, не рассчитал, не заплатил? Я же им давал работу, а он… Э-э, да что говорить. Хотя, я думаю, они боятся меня. Ведь я буду постоянно для них немым укором. Согласись, моё руководство деревенькой не прошло бесследно. У нас был налажен хороший контакт с паном Буглаком, работой обеспечены были почти все люди. Жили зажиточно, ну, по крайней мере, абсолютное большинство, кто не ленился, не спился. А они, комитет этот, на себя не надеются, боятся сравнения, а оно будет не в их пользу, вот такие пироги.

– Да что ты дурака слушаешь? Хорошим всем не будешь. Всё равно найдётся один-другой недовольный.

– Не говори, не говори, дорогой Макарушка. Дурак у власти – это уже трагедия, и не только моя, но и твоя тоже. А если такие дураки управлять всей страной нашей будут, у меня не хватит фантазии, чтобы оценить последствия. И ведь кто к власти приходит?

Лодыри, неучи, бездельники, примаки да непутёвые людишки. По сути – голытьба, которая-то на земле и перекрестится не может.

Как они жить собираются? А кто руководит ими?

– Ты думаешь, они надолго?

– В уезде и в губернии большевики берут власть. Говорят, их поддерживают и в самом Санкт-Петербурге, вроде как у них какой-то Ульянов-Ленин за главного. Тоже, по слухам, почти всю сознательную жизнь по заграницам ошивался, о России только из газет информацию черпал, а сейчас народ баламутит. И, говорят, из семьи-то достойной, а вот уродился…

– Да-а, дела. Ещё раз подтверждается народная поговорка о семье и об уроде.

Конь шёл шагом, пофыркивая, отмахивался от оводов и слепней. Солнце уже село, у кромки леса, вдоль которого петляла дорога, было почти темно.

– Что предлагаешь? – нарушил молчание Щербич.

– Не знаю, дорогой Макар Егорович, не зна-ю-у! – развёл руками Логинов. – Не знаю! Обидно, столько отдать Вишенкам, и вдруг – враг народа! В страшном сне не могло присниться такое. Веришь, я, Логинов Николай Павлович, чьи прадеды стояли у истоков Вишенок, закладывали её с первого колышка, вложивший в деревеньку душу, с молоком матери впитавший, воспринимавший её горе и радости как свои собственные, знающий подноготную каждого жителя, даже младенца, теперь вынужден скрываться от какого-то пришлого примака! Иной раз кажется, что вот сейчас проснусь и этот кошмар кончится, исчезнет. Ан нет! Явь это, Макар Егорович, явь! Вот что страшно. Просыпаться боюсь, а проснусь – себе не верю, что ещё живой. Что с Россией сталось, дружище? Что с нами, православными, творится? Сами на себе не похожи, Господи.

Опять замолчали. Где-то ухнул филин, кричали на болоте чибисы, над кромкой леса всходил молодой месяц. Кроны деревьев засеребрились, замерцали, отражая лунный свет глянцевой молодой листвой. Песок глушил колёсный ход, хорошо смазанная пролётка катилась мягко, ничто не нарушало привычных звуков наступления ночи.

– Семья где сейчас? Смотрю, и сын с детишками твой тоже исчез куда-то из Вишенок, – Щербич легонько тронул почти остановившегося коня. – Но, но-о, не спи, Серко!

– Отправил в Смоленск. Там, на окраине, купили избушку, наказал своим притаиться, не лезть на рожон, переждать.

– А сам?

– Не поверишь, – голос пассажира окреп, помолодел, в то же время, появились робкие, стеснительные нотки, засмущался вдруг.

– Не поверишь, Макар Егорович, только не смейся, – сказал и повернулся к Щербичу, пытаясь рассмотреть выражение лица: не смеётся ли часом тот над наивным по-детски бывшим старостой Вишенок. – Кому-то другому вряд ли бы поведал истинные мотивы, а тебе скажу, не обессудь, прошу тебя, не смейся. Так скучал по вишнёвому запаху, что сон пропал. Сколько сил, средств и времени потратил не только я, но и мои предки – ты же знаешь, они заложили деревеньку, они же начали и разведение садов, жили ими, бредили. Не так переживал за свою отставку, смещение с должности, как по весеннему вишнёвому аромату. Зудело, горело во мне желание вновь пройтись по-над рекой, над Деснянкой, и вдыхать, вдыхать да потери сознания, до пьяна запахи вишни, речки, леса! Замереть и раствориться в нём! Казалось, если не вдохну, то и жизнь моя кончится! Вот бросил всё, из-под Смоленска на перекладных добирался пять дней, а сегодня с утра, ещё до восхода солнца, тайком, как мальчишка, пробрался на берег Деснянки у Горелого лога и стоял, вдыхал и плакал. Плакал от счастья, от умиления, что Бог дал, смилостивился надо мной, позволил иметь такие места в моей жизни. Благодарил Господа, что даровал мне возможность быть причастным к этим волшебным местам, к этой райской благодати. Как же без этого жить? Не смешно, а, Макар Егорович? – спросил уже дрогнувшим голосом.

Вместо ответа Щербич нашёл в темноте руку Николая Павловича, крепко сжал, прислонившись на мгновение плечом. Молчали.

Ночевать стали у Макара Егоровича в доме. Сын Степан куда-то исчез, загулял, видимо, кухарка принесла ужин, поставила самовар.

За чаем проговорили почти до рассвета. Да и какая та июньская ночь?! Так, только сели, а уже почти что утро. Во-о-он забрезжило по-над лесом, сумерки притаились по углам, готовые в любой момент раствориться, исчезнуть в небытие, вот-вот лучи солнечные брызнут, обрадуют землю.

– Поспи, Николай Павлович, отдохни. День предстоит трудный, – хозяин задул лампу, перекрестился на образа, пригласил гостя в спальню. – Здесь отдыхать будешь, а я ещё посижу, посчитаю, подумаю. Мне воистину не семь, а семьдесят семь раз примерить надо, прежде чем один раз отрезать.

Отправив гостя на покой, хозяин зашёл в кабинет, достал рабочую тетрадь. Стоит ли рассаживать сады, стоит ли тратить огромные капиталы в столь смутное время? Стоит ли переоборудовать, оснащать новым оборудованием старую винокурню? Стоит ли обустраивать и личную жизнь дальше именно здесь? Ох, думы, думы.

Петухи пропели новому дню, заскрипели колодцы, захлопали двери да калитки: пробуждалась деревня, втягивалась с раннего утра в тяжелый крестьянский день. Без раскачки, без понукания. Казалось бы, пана Буглака уже нет больше полугода, Макар Егорович работает один, пока один, без управляющего, а поди ж ты, народец бежит на работу! Никто ведь не подгоняет! Разве можно бежать без принуждения на каторгу, как утверждают новые власти?

Да, Щербич понимает, и об этом говорили только что с Николаем Павловичем, что сам по себе труд – это уже насилие над собой. Конечно, легче всего лежать на кровати, мечтать о кренделях небесных, медовых, но вопрос тогда встанет другой: а кто тебе эти самые кренделя принесёт, спустит с небес, приготовит, наконец, да мёдом намажет? Ведь кто-то их должен приготовить. Кто-то должен принести. Выходит, другим ты допускаешь такую обязанность работать, а себя лишаешь такого права? Тогда получается, что ты самый что ни на есть лодырь. Вот и сходится к тому, что надо поднимать своё бренное любимое тело и идти работать, заставлять себя, принуждать к труду. В ином случае – ложись и помирай с голоду. Так устроена жизнь, и никуда от этого не денешься.

Прав Логинов: какой же он мироед, если давал людям работу, а за счёт этой работы нанятый работник жил, кормился сам и содержал семью? И, прошу заметить, в Вишенках народ в большинстве своём зажиточный, впрочем, как и в Борках, а в этом немалая заслуга старосты деревни Логинова Николая Павловича и пана Буглака. Неужели у новой власти другие методы выживания, без труда? Или они не собираются давать людям возможность трудиться, зарабатывать на жизнь работой, трудом праведным?

Видите ли, обогащался чужим трудом! Но работник имел твёрдый заработок! Его труд оплачивался! Позвольте, а кто не давал возможности любому из вас шевелить мозгами, руками-ногами чуть больше других? Заводи хозяйство, бери землю, благо, после Столыпина Петра Аркадьевича, царствие ему небесное, такая возможность была у каждого. Имей столько, сколько ты можешь иметь. Кто тебе мешал? Крестьянский банк одинаково открыт для всех: бери кредит, бери землю, оформляй в собственность, организовывай работу, паши, сей, корми себя и страну. Ну, что скажете, господа хорошие? На одном желании хорошо жить далеко не уедешь. Желание, не подкреплённое тяжким трудом, – пшик, мечтания, вонь. Только дурманит голову, портит жизнь. Ты работай! Зажми зубы и иди к своей мечте через труд. Встань и иди! Встань и работай! Вот тогда – честь и хвала тебе! И будет достаток, уважение, другие блага, недоступные нытикам и лодырям. В противном случае ты возненавидишь друзей, родных, знакомых да просто посторонних людей – всех, которые успешней тебя, любимого. Ведь, как ни крути, чтобы обличить себя, родимого, в банальной лености, надо иметь мужество и ум в первую очередь. А эти атрибуты человеческой психологии, человеческой природы не у всех присутствуют, некоторые особи в известной мере обделены ими. Нищи духом, способностями, терпением, наконец, умением зарабатывать на хорошую жизнь, на безбедное существование. А кто в этом виноват? А вот побрюзжать могут! Найдут тысячи причин оправдать себя, свою леность, обвинить обстоятельства, власти, царя, друзей, врагов, но только не себя, любимых.

Отдельных личностей устраивает жизнь наёмного рабочего, подчинённого: пусть повелевают им. Зачем думать самому? Напрягать мозг? Пускай думает дядя, начальник, барин. На то он и учился, а я потихоньку буду делать то, что скажут. Меньше проблем. Ну, что ж, живи, это твоё право. И он будет работать всю жизнь на этого дядю, барина, тихонько поругивая его, своего работодателя, чтобы никто не слышал. Этих людей вполне устраивает такой образ жизни. Они – трудяги, но лишены полёта мысли, дерзать, творить – занятие не для них, нет. Макар Егорович где-то слышал выражение «серая мышка». Вот-вот, рабочие серые мышки.

Некоторые гордятся своею беднотой, нищетой, прямо выпячивают их наружу: мол, смотрите, какой я жалкий! Ему приятно ощущать на себе недоумённые взгляды знакомых, видеть в их глазах жалость, хотя, по мнению Макара Егоровича, такие людишки заслуживают презрения. Чем ты гордишься? Ради чего тогда ты родился, появился на свет Божий? Кому от твоего пребывания на этом свете стало легче, светлее? Твоим детям? Родителям? Вряд ли. И так ли уж светел твой образ в твоих собственных глазах? Врёшь ты всем, и себе в первую очередь, лодырь ты, самый что ни на есть лодырь, бездельник, тунеядец. И этим гордиться, это выпячивать на всеобщее обозрение? Значит, в придачу ещё и больной на голову, прости Господи.

А он сам к какой категории относится?

Макар Егорович расхаживал по кабинету, не присаживался, продолжал в мыслях разговор с Николаем Павловичем, спорил, доказывал. В какой-то момент поймал себя на мысли, что никому он не доказывает, ни с кем он не спорит, а убеждает самого себя в правильности своих планов. Да-да! И не надо никого обманывать. Болят и терзают душу проблемы, милейший! К чему лукавить? По большому счёту, какое тебе дело до всех? Или им до тебя? Гложут тебя твои собственные проблемы, вот что.

Но, с другой стороны, Макар Егорович прекрасно понимает, что он должен, обязан оценить себя, свои дела и поступки на фоне других людей, стать с ними в сравнение, изучить чужой опыт, посмотреть на себя чужими глазами, со стороны, так сказать. Без этого правильных решений вряд ли примешь.

Конечно, можно понять пана Буглака. Советовал взять капиталы – и в Европу, подальше от этих революций и восставших баламутов. Сам он так и поступил, уехал всем семейством к себе на родину, в Польшу, а оттуда – дальше по Европе. Мол, подожду, пока успокоится, утрясётся, тогда и можно вернуться.

В Ницце у него есть недвижимость, деньги он давно перевёл во Францию в один из банков, Макар Егорович знает об этом, сам переводил ему деньги за землю, винокурню. И плата была солидной, немаленькой. Так что в Европе он не потеряется, выживет. Денег хватит. Говорит, что род его старинный, в Европе знаменит и влиятелен. Ну, Бог с ним, с Казимиром Казимировичем, нам здесь жить, в Российской империи. Где родился, там и пригодился – это наша поговорка, русская. Вам, пришлым, этого не понять. А нам милы вот эти поля и леса, и люди, населяющие наши земли, тоже милы. Плохи они или хороши, баламуты или преступники – но они наши, родные, и никуда мы друг без друга.

Вон Николай Павлович из Смоленска в такое тревожное время приехал, добрался. А всё из-за чего? Мила ему наша сторонка, мила! Не понять вам, Европам, что двигали русским человеком, заставляли преодолевать такое расстояние запахи вишни цветущей, реки, землицы родной. Расскажи это Буглаку, рассмеялся бы в лицо: блажь! Для него же важно рациональность того или иного шага, поступка. Слишком они, иностранцы, рациональны, практичны. На первом месте у них выгода, а эмоции, чувства – потом, лишнее это всё, не стоящее ни времени, ни внимания. В их представлении, по глубокому убеждению Макара Егоровича, полюбоваться прекрасным можно, грубо говоря, только на полный желудок. Вот тогда – да! Можно оценить красоту природы, посмотреть на картину. А всё остальное время – это поиск чего бы сожрать, набить требуху. Они бы точно не поняли мотивов, порыва души Логинова, а вот он, Макар Егорович, понял и одобрил.

Говорите, вишни, земля, вода пахнут везде одинаково. Не скажите, не скажите! Это как на кого, это на любителя. Ему и Логинову нравятся вот эти местные запахи. Без них они никто и никуда. В них родились, с ними жили, с ними и помирать будут. Вот так-то, господа хорошие!

Можно было вложить деньги и во что-то другое, не в сады и не в винокурню. А желания нет. Во что-то другое – значит в другие места. А ему, Макару Егоровичу, хочется жить и работать, ощущать себя нужным, необходимым, полезным именно здесь, в Борках, в Вишенках. Он к этому шёл почти всю сознательную жизнь, неужели менять мечты? Нет, только не это!

Впрочем, и Казимир Казимирович лукавил, точно лукавил. Жаль было оставлять нажитое, как бы он ни хорохорился, ни прикрывал словами свой отъезд. Видишь, уезжать собрался, но покидать решил эти места не в один день, не-е-ет! Решение это созрело не спонтанно, мучились Буглаки, судя по всему, долго. И принималось оно очень трудно. И липовую аллею в виде букв своей фамилии высадил. Это как понимать?

Говорил, на память. Не один десяток лет предки Буглака работали и жили на этой земле, понять можно, люди же они обычные. И им не чуждо тщеславие, и они хотят о себе хорошей памяти у потомков. Кстати, решил аллею не выкорчёвывать, оставить. Пусть будет. Во-первых, и на самом деле Буглак Казимир Казимирович был хорошим человеком, хозяйственным. И крестьяне у него не бедствовали, не обижал их. Вот только бы ему свои страсти поумерить, цены бы не было. С другой стороны, мужчина он был видный во все времена, а хорошему мужику ничего не чуждо. Тем более, в округе столько красивых женщин, что тут надо иметь железные нервы, дабы не сорваться, не согрешить, прости Господи.

Во-вторых, земли, где высадили липовые аллеи, не пригодны, чего ж им пустовать? Даст Бог, разрастутся деревья, а разве липа не хороша, особенно цветущая? Это же благодать, липы-то! И душе, и глазу. Пусть растут. К вишневому аромату добавится запах цветущих лип, пробуждающейся после зимней спячки землицы, Деснянка внесёт свою лепту в эти ароматы, лес не останется в стороне, и что получится? Правильно! Воистину – рай!

Плохо, конечно, что время беспокойное, тревожное. В серьёзном деле важна в первую очередь стабильность, стабильность политической системы. Тогда можно и нужно развиваться, вкладывать в предприятия, в дело.

Неужели новая власть враг сама себе, будет препятствовать предприимчивым людям, таким как он, Щербич Макар Егорович?

Не должны. На таких как раз все власти и держатся.

И все-таки? Стоит ли игра свеч, Макар Егорович? Может, остановиться, пока не поздно, пока ещё есть время к отступлению? Риск огромный, очень огромный, стоит ли затевать задуманное? Стоит ли мечту свою претворять именно сейчас и именно здесь? Не покажется ли он глупым, смешным в своих стремлениях к мечте, к преобразованию Вишенок, Борков? Как оценят это со стороны?

Впрочем, к чёрту сомнения! Это его земля, здесь он родился, здесь ему обрезали пупок, здесь навечно прирос к этой землице. Зачем себя обманывать, совершать насилие над чувствами, желаниями? Жизнь одна, и она должна быть в радость. Надо сходить к отцу Василию за благословлением, и – с Богом!

Щербич устало присел за стол, пододвинул чистый лист бумаги: каждый новый день он начинал с такого обязательного ритуала – намечал план работы, поездки.

Дом Макара Егоровича стоял в центре Борков, почти на самом берегу реки Деснянки. Новый, ладный, срубленный из леса-кругляка, с высокими потолками, крытый свежей дранкой, смотрел на мир множеством широких, светлых окон.

Хозяйственных построек ещё пока не изладил, но самые необходимые есть. Просто не может одними руками объять всё, что задумал. Нужны помощники. Сын не в счёт.

Сегодня ночью Николай Павлович Логинов подал неплохую идею, готов сам участвовать. Может, стоит её претворить в жизнь?

В Слободе проживает семейство белошвейки Морозовой: мать и три дочери. Сам Морозов помер от ран, что получил ещё в японскую кампанию, будучи командиром батальона. Старшие две замужем, при мужьях состоят, говорят, уже детишками обзавелись. А вот третья Лизонька, Елизавета, пока при мамке. И по возрасту как раз подходит в невестки – семнадцатый годок идёт. И умна, и образованна, и, что тоже немаловажно, красива. Да-да, сколько раз сам Макар Егорович любовался тайком её статью, лицом, и мысль появлялась не однажды заслать сватов, да всё недосуг.

Признаться честно, считал своего оболтуса недостойным такой девушки, а тут гость убедил, уговорил.

Что ж, если, даст Бог, получится, возможно, и сынок остепенится, к делам привыкать станет. Кому-то всё равно надо будет под старость передать своё дело, обучить, втянуть в работу, а то с детства Стёпу упустил, оставил на попечение нянек да гувернанток, сейчас готов локти кусать. Девки да водка – вот и все интересы недоросля.

Николай Павлович подрядился быть сватом, обставить это дело по высшему разряду. Ну что ж, так тому и быть!

Впрочем, и от Макара Егоровича поступило встречное предложение к Логинову, думает человек сейчас, решает.

А предложил Щербич Николаю Павловичу место управляющего при себе, да по совместительству наставником сыну Степану: помочь втянуться тому в заботы отца. Не теряет надежды Макар Егорович, не ставит крест на деловой карьере сына. Да и гость вселил уверенность, что всё у них получится, мол, не таких к труду приучал. Ну-ну, дай-то Бог! Свежо предание, да верится с трудом. Но надежд терять не в правилах Макара Щербича.

Даст Бог, сладится, по осени и свадебку, на Покров – самое свадебное время. А сейчас – в Слободу, к отцу Василию.

Щербич встал из-за стола, обвёл глазами комнату, кинул взгляд на начертанные на бумаге дневные планы.

– Господи, помоги в делах моих праведных, – перекрестился и тихонько, стараясь не ступать на каблуки, вышел из кабинета, прошёл мимо спальни.

К великому удивлению увидел на кухне гостя!

– Вот, извини, Макар Егорович, воспользовался услугами твоих людей, побрился, привёл себя в порядок, – Логинов поднялся навстречу хозяину, сияя чисто выбритым лицом.

– Чего ж ты, батенька, не отдохнул? И как это прошёл мимо меня, что я даже не слышал?

– А я теперь обучился как тать: всё тайком да тайком. Впору за ножик да под мосток или коней уводить, – грустно покачал головой Николай Павлович. – Жизнь заставит, порхать станешь.

Хозяин приказал прислуге послать на конюшню заложить пролётку, а сам с гостем сел пить чай.

– Раз не спишь, может, к отцу Василию вместе наведаемся? – предложил, отхлёбывая горячий напиток с блюдечка.

– Не мешало бы, да боюсь, не в обузу я? А батюшку с удовольствием повидал бы.

Коня пустил шагом, не торопил, хотелось поговорить с хорошим человеком, каким считал Николая Павловича. Тем более, ночью ему было сделано предложение, как он, согласен, нет? Для Щербича это серьёзно, важно, и чем быстрее в их отношениях наступит определённость, тем лучше для дела.

– А ведь я так и не сомкнул глаз, – начал Логинов. – Всё слушал, как ты, Макар Егорович, не спал, маялся в кабинете, шагами думки свои отмерял.

– И только всего? А мне больше ничего сказать не хочешь? – нетерпеливо возразил Щербич.

Гость опустил голову, молчал, собирался с мыслями. Щербич не торопил, понимая, что второпях большие, серьёзные дела не делаются, поэтому тоже молчал, ждал.

Переезжали гать, что отделяла две деревни – Слободу и Борки. Слева и справа лежало огромное торфяное болото, поросшее кустарниками лозы и волчьей ягоды. Левее, ближе к Деснянке, жители деревень поизрыли болото карьерами, где каждый год добывают себе торф для отопления. Прямо посреди болота вырыта неглубокая канава, по которой отводили излишки воды к реке.

– Посмотри, Макар Егорович, – заговорил Логинов, поводя руками вокруг себя. – Сколько денег лежит под ногами, и никому не надо. Это как называется? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – А называется это нашей безалаберностью, леностью, да и просто скудоумием. Дальше собственного носа не хотим видеть, живём сегодняшним днём, а завтра – хоть трава не расти.

– Ты это о добыче торфа?

– О нём, родимом, о чём же, сколько топлива, сколько рабочих мест, какая выгода.

– Вот и займись, Николай Павлович, – парировал Макар Егорович, не отрывая взгляда от собеседника. – Чего брюзжать, если можно делать? Тебе и карты в руки: иди к власти, предлагай план по разработке болот, а я финансово помогу, что скажешь?

– Так эта власть меня мироедом назвала, во враги зачислила! Ты меня толкаешь на самоубийство, – обиженно произнёс Логинов.

– Вот уж не думал, что ты, батенька, трус. Слава Богу, власть – это не один Кондрат-примак. У неё есть и здравомыслящие люди. Вон в волости председатель волостного комитета партии большевиков Сидоркин Николай Иванович, я с ним все вопросы решаю. Вполне хозяйственный мужик, только чересчур уж зациклен на политике, на мировой революции. Но мы с тобой не политики, мы – деловые люди, – Щербич остановил коня на взгорке, вылез из пролётки. – Ты посмотри, Николай Павлович, какая прекрасная деревенька Борки! – восхищённо произнёс он. – Представь теперь этак лет через пятнадцать, когда вокруг будут цвести сады, а она будет утопать в цветах! Что скажешь? Не хочешь приложить руку к такой благодати?

– Вишенки краше, и не надо меня убеждать в обратном. Но где наше не пропадало? Говоришь, с Сидоркиным работать? Что ж, знаю такого, вроде как бесконфликтный мужичок, так и быть, – и протянул открытую ладонь собеседнику. – Вот моя рука, этого достаточно?

Макар Егорович сначала ударил, а затем и с чувством, сильно пожал руку товарища.

Отца Василия дома не оказалось: со слов матушки Евфросинии где-то улаживал спор соседей из-за межи. Поделить не могут, вот и прибежали к батюшке мужики за помощью.

Гости сидели за столом, угощались чаем, как в дом вошёл высокий, статный, широкий в плечах хозяин отец Василий.

Глядя на его улыбающееся мягкой улыбкой доброе лицо, от которого исходили спокойствие и уверенность, оценивая по достоинству мужскую силу и красоту священника, Логинов не удержался от комплимента.

– Не перестаю восхищаться тобой, отец Василий свет Петрович, – встал, поприветствовал батюшку. – Это же такое совершенство сотворила природа-матушка!

– Лесть есть один из пороков, – загудел, улыбаясь, хозяин, крепко пожал протянутую руку, а затем и обнял гостя. – Рад, рад видеть тебя, Николаюшка! Где пропал, чего носа не казал в наши Палестины?

Потом поздоровался и с Макаром Егоровичем.

– Всё в трудах, заботах, благодетель? Как сын, не встал на путь истинный? Я с ним говорил дня два назад, женить его надо, вот что я тебе скажу. Женщина, хорошая и умная жена тем более – это находка для мужа, – посмотрел в сторону тихо стоящей у стенки матушки, подмигнул ей.

– Ты, Василий Петрович, прямо мысли читаешь, – опять удивился Николай Павлович. – Мы с Макарушкой не далее как ночью об этом говорили. Знать, судьба. Знак Божий.

– Матушка, может, по такому случаю что-то другое вместо чая, а?

– отец Василий потёр руки в предвкушении. – Не возражаете, гости дорогие? В последний год как-то сама собой распалась наша компания, правда, не по нашей вине. Но Бог даст, всё образуется.

Ещё через некоторое время на столе стояли графинчик водки, наливка, хорошо настоявшийся хлебный квас, стол если не ломился, то, уж во всяком случае, еды хватало. В этом доме любили гостей и умели их встречать, потчевать.

В переднюю избу не стали заходить, остались на кухоньке. Нет-нет, забегали дети, но матушка тут же выпроваживала их обратно на улицу, попутно успев сунуть в руки то пряник, то баранку.

А гости почти и не притронулись ни к выпивке, ни к закуске. Увлечённые разговорами, они всецело были поглощены ими. А тем было предостаточно.

В первую очередь батюшка со скорбью в голосе поведал, что местный председатель комитета бедноты принёс ему на днях бумагу, где чёрным по белому написано, что отныне церковь отделена от государства. Вроде как вне закона. И этот декрет принят Советом народных комиссаров давно, ещё зимой, и подписан самим Лениным – новым руководителем России. Но этого оказалось мало: брак, заключённый в церкви отныне не имел силы, являлся недействительным. И земля, что была при храме, национализирована, передана комитету бедноты. Остался клочок земли под огород, и всё.

Но не это страшно! Страшно то, что новая власть ополчилась на религию, пытается отвернуть народ от Бога.

– Как можно жить на Руси без Бога в душе? Скажите мне, друзья мои, как? – таким отчаявшимся гости ещё ни разу не видели отца Василия.

Поэтому и сидели, опустив голову, не смея поднять глаз на священника. Это и им было непонятно. Всё в государстве рушилось, распадалось, становилось с ног на голову. Те жизненные устои, на коих держалась Русь, выстаивала во все тяжкие времена, вдруг объявили вне закона.

Как думать о будущем, своём будущем, что неразделимо с Русью? И о каком будущем можно говорить, и можно ли говорить о нём вообще?

Ладно, были бы сидящие за столом священник, староста деревни Вишенки, землевладелец жалкими ничтожными людишками без роду, без племени, не помнящими родства. Но они-то худо-бедно занимали не последнюю нишу в прошлом, в том государственном устройстве. И вреда государству не принесли, напротив, все их помыслы были направлены на благо России. И теперь они от неё, Родины своей, не отказываются, принимают её такой, какая она есть. Это их страна, их Родина, как бы высокопарно это ни звучало. Они не могут себе позволить уехать, бежать за границу. И готовы трудиться на благо своей Родины. Но сталкиваются с неприятием их как граждан. Где ж это видано? Как такое могло произойти?

– Может, всё образуется? – в который раз задавали друг другу этот вопрос и снова не находили ответ.

– Мне кажется, – убеждённо заговорил Николай Павлович, – что разговор на такие больные темы надо вести в состоянии сильного подпития: не так будет терзать душу.

– Куда от себя уйдёшь, куда от себя сбежишь? И зачем себя обманывать, прятаться от проблем, как лиса под борону? – священник устало махнул рукой, принялся разливать водку. – Хотя какой-то резон в выпивке есть, ты прав, милейший. Выпьем! За матушку-Русь нашу, за её бестолковость и бесталанность, иногда не понятную не только иноземцам, но и нам, русичам. Может, в этом и сила наша? Вздрогнули! За Россию! Дай ей Бог счастливое будущее.

Спорили и говорили долго, почти дотемна, и всё же пришли к единому мнению, к согласию. К согласию душевному, так им казалось. Периодически прерывались для очередного поглощения очень уж хорошей водочки. Она то поднимала остроту темы на небывалую высоту, то вдруг опускала её до мелочи, не стоящей и малейшего внимания.

Решили, что воспринимать новую власть, новые реалии будут со смирением, как Богом данные народу русскому за его грехи. Будут заниматься привычным для себя делом так, как позволят обстоятельства, как велит им душа: без лукавства, без камня за пазухой и без обид. На Русь-матушку обижаться нельзя как на прародительницу. Она тебя родила, держит в этом мире, а ты, тварь неблагодарная, обижаться? Не бывать этому! В этой компании сидят настоящие люди, патриоты, если хотите. И Русь свою, Богом данную, они в обиду никому не дадут! А если надо, то и любому скрутят голову, кто плохо скажет в адрес несчастной России.

Под водочку перекинулись на политику, но вовремя остановились: политика – баба серьёзная, хотя и грязная, потому с ней надо на трезвую голову и подальше. А вот изменить, предать страну – нет! Ни за что!

И Макар Егорович будет продолжать начатое дело по закладке садов, переоснащению винокурни, выращиванию хлебушка. Куда же оно всё денется? Останется здесь и будет приносить пользу, если не ему, Щербичу, так людям, эту землю заселяющим. А это их люди, их страна, какие ни есть, но они – наши.

– Тут ко мне на днях забегал товарищ один из соседнего уезда, – поведал отец Василий под большим секретом. Но ни имени, ни фамилии не назвал, сказал лишь, что из людей предприимчивых, не бедных. – Вы уж меня поймите, не хочу вас втягивать в это дело, только сей господин мобилизует людишек на восстание против нынешних властей, вот как. Спрашивал моего согласия, мол, не готов ли я, Старостин Василий сын Петра, принять участие посильное в сим мероприятии? – сказал, и пытливым глазом окинул застолье, ждал реакции товарищей.

Но за столом царила полная тишина, лишь слышно было, как матушка Евфросиния увещевала провинившегося сына в передней комнате. Батюшка выдержал паузу, продолжил.

– Поведаю вам, братцы, то, что и сказал непрошеному гостю. Всю свою сознательную жизнь, не сочтите за бахвальство, друзья мои, я посвятил служению Богу и Родине. И никогда не разделял одно от другого, а себя не мыслил и не мыслю отдельно от веры своей православной и от Руси-матушки. Это – едино! Какой бы ни был мой народ, что бы он ни делал, я с ним, буду до конца жизни нести в него веру в Христа, не разделяя моих прихожан на плохих и хороших. Я знаю, что среди православных существует поговорка, не будем говорить, отвечает ли она истине, но она есть. Так вот, она гласит, что каков поп – таков и приход. Я бы перефразировал её по-другому: «Каков приход, таков и поп», ну, что скажете?

Гости выслушали хозяина, собирались с мыслями.

А что было говорить Щербичу Макару Егоровичу, родившемуся и выросшему в соседней деревеньке Борки, волею случая да ценой собственного трудолюбия выбившемуся в люди, ставшему состоятельным гражданином? Его образ жизни, его воспитание в семье, потом учёба в гимназии в городе благодаря неимоверным стараниям его родителя Егора Егоровича, простого садовника при пане Буглаке, всё говорило о почитании власти. Раз Бог дал царя Николашку править Русью – хорошо; теперь такую власть, рабоче-крестьянскую – так тому и быть. Он не политик и во власть не рвётся. Ему бы спокойно работать, претворять в жизнь свои планы, растить детей, нянчить, пестовать внуков, большего и не надо. И за своё богатство, за деньги он не держится. Он хорошо помнит ту жизнь, когда жили с отцом и матерью, довольствовались малым, и ничего, жили. Не роптали, не скулили, а трудились, не покладая рук. С жиру не бесились, но и с голоду не пухли. Жили как все, как жило большинство трудового люда.

– Нет, братцы, я в такие игры не играю, – заговорил, наконец, Макар Егорович. – Батюшка мой, царствие ему небесное, так воспитал меня, что я – самый мирный человек. Ни к чему мне это мальчишество, махание шашкой. Нет, увольте. Я понял, отец Василий, как ответил ты вербовщику, и моё слово твёрдое – нет!

– Какие ж вы хорошие! Прямо хоть к ране приложи, – возмутился Логинов. – Иметь всё, а тут отдать без боя. Я не узнаю вас, друзья мои, не узнаю.

– И что ж ты предлагаешь, Николай Павлович? – оживился батюшка.

– Если эта голытьба сообразила сообща отнять власть, так почему мы не способны объединиться да защитить её, ту нашу власть? Иль кишка тонка?

Спор разгорался с новой силой. Дело доходило до рукопашной, когда Макар Егорович хватал за грудь бывшего старосту деревни Вишенки. И тогда между ними становился священник отец Василий.

– На личности не переходить! – гремел голос батюшки. – Берите с меня пример, заблудшие друзья мои, и все у вас наладится.

С самим хозяином мериться силой гости как-то остерегались, не пробовали, зная его силищу и крутой не в меру нрав.

– Нет, ты мне скажи, Макарушка, – в очередной раз допытывался Николай Павлович. – Тебя устраивает нынешнее положение дел? Твоё теперешнее место в обществе?

– Да! – твёрдо стоял на своем Щербич, и тут же с не меньшей уверенностью утверждал обратное: – Нет!

– Тогда какого рожна ты остаёшься в стороне, скажи мне, Исусик?

– Война, кровь – это не по мне, – не сдавался соперник. – Что может быть страшнее крови односельчан на руках, руках православного человека?

– Истину глаголешь, сын мой! – вскакивал с места батюшка.

– А прихода, возвращения царя на трон не желаешь? – не сдавался бывший староста деревни Вишенки.

– Желаю.

– Так помоги этому, чёрт тебя побери! Ты же можешь! Это в твоих силах!

– Нет, не буду. Я – мирный человек.

– Ах, ты хочешь остаться в стороне? С чистыми ручками? Загребать жар чужими руками желаешь? На чужом горбу в рай въехать намериваешься?

– Последний раз тебе говорю, что я против новой власти. Но против её не пойду! – отвечал честно, но загадочно.

– Чистюля! Хлюпик! Слюнтяй! – выходил из себя Логинов. – Червяк земляной! Убожество трусливое!

– А вот за это можешь и по зубам схлопотать, – подскакивал с места Щербич, пытаясь достать до челюсти соперника.

Но тут вовремя с завидной сноровкой для его большого тела вклинивался отец Василий, и опять за столом воцаривалось временное перемирие.

– По маленькой? – пытливо обводил взглядом гостей хозяин, а руки снова и снова наполняли водочкой рюмки. – За мир, за смирение, за уважение к противнику, иль мы не старые друзья-приятели? За благородство!

И снова выпивали, и опять сходились в жарком споре.

К тому моменту, когда матушка Евфросиния убрала со стола который по счёту пустой графинчик и недвусмысленно намекнула отцу Василию о поре и знании чести, между друзьями было заключено очередное соглашение. Но оно уже касалось нанесения визита к мадам Морозовой с целью засватать её младшенькую Лизоньку за самого выгодного жениха в округе Стёпку Щербича. За отсутствием водочки пришлось утверждать сие согласие наливочкой. Но! По кружке и тайком, второпях, пока матушка не вернулась на кухоньку.

Батюшка вызвался возглавить сватовство лично. Николай Павлович добровольно сдал позицию первого свата, поскольку последнюю кружку наливки душа приняла через силу. Да и смешавшись в чреве с выпитой ранее водкой, сей коктейль воздействовал на него не самым лучшим образом. В отличие от священника, который выглядел среди честной компании почти трезвым аки стёклышко, он отрывал своё тело от стула с трудом, регулярно роняя себя то на стенку, то на стол, то на сидящего рядом Щербича.

Макар Егорович занял нейтралитет, больше похожий на соглашательство: постоянно икал, голову поднимал от случая к случаю. Но если поднимал, то на его лице друзья могли лицезреть улыбку: в меру заискивающая, в меру виноватая, в меру глупая, что вполне удовлетворяло партнёров. За что они его, не сговариваясь, любили и лезли с лобызаниями, дабы засвидетельствовать своё почтение.

Правил конём отец Василий, Макар Егорович ещё умудрялся сидеть рядом, прижавшись к батюшке, мёртвой хваткой уцепившись за ризу возницы. Сзади в дорожной пыли бежал деревенский юродивый Емеля, норовя в темноте прицепиться, повиснуть на пролётке, прокатиться с честной компанией.

Николай Павлович из последних сил вынес своё тело из гостеприимного дома, а теперь по-предательски спал поперёк пролётки, неудобно подогнув голову и свесив ноги, полностью доверив себя приятелям, вложив в их руки свою судьбу.

– По ди-ики-им степям Забайкалья-а-а, – гремел над засыпающей Слободой громовой бас священника.

– Где-е-е зо-ло-то-о роют в гора-а-ах, – вторил ему местный землевладелец Щербич, вкладывая в песню всю душу. От усердия голосок его срывался на детский альт, переходящий в фальцет.

В такие моменты запевала подбадривал помощника, одобрительно похлопывая огромной лапищей по спине, после чего тот долго настраивал потерявшийся вдруг голос.

У дома белошвейки мадам Морозовой приятели спешились, поддерживая друг друга. После долгих безуспешных попыток оживить третьего дружка решили оставить того сторожить коня: хотя бы такой прок будет от его присутствия.

– Только смотри, Макарушка, чтобы лошадка не ушла на конюшню, ты её привяжи к забору, – наставлял отец Василий. – И тогда Коленька целее будет, не убежит, не потеряется, и с обязанностями сторожа справится с честью. И подложи сенца, кинь на всякий случай под морду.

– Кому? – пьяно переспросил Макар Егорович.

– Что кому?

– Сенца кому под морду?

– А-а-а! – хихикнул понимающе священник, оценив по достоинству тонкий юмор товарища. – Шутник ты, однако, Макарушка, вот за это и люблю тебя, душа моя! Коню, конечно, коню-у-у! – и уже хохотал во всю силу своих могучих лёгких, обнимая приятеля.

С лампой в руках на крылечке гостей встречала сама хозяйка, женщина чуть за пятьдесят, ухоженная, с пышной причёской из чёрных как смоль волос, в розовом с отливом, обтягивающем платье, со смелым вырезом на груди.

– Аннушка, не вводи во грех, истину говорю тебе! – вместо приветствия зарокотал отец Василий, не отводя глаз от пышных, соблазняющих форм хозяйки. – Накрывай стол, встречай сватов, радость моя!

– Ой, Господи! – воскликнула от неожиданности Анна Григорьевна, не зная, куда поставить лампу.

Батюшка уже бесцеремонно щекотал бородой, усами неосмотрительно открытые женские груди, целовал их, а руки крепко обнимали жаркое тело мадам Морозовой.

– Вдыхаю аромат, подобный божественному нектару! – задыхался в волнующих женских запахах сват. – Я готов проглотить тебя без остатка, о моя соблазнительница!

– П-п-простите, – пьяно уставился на не в меру разошедшегося отца Василия Макар Егорович. – Кто з-здесь к-кого-то должен съесть, что ли? К-кто и к-кого тогда б-будет с-сватать? И когда сватовство будет?

Наконец, передав лампу горничной, Аннушка смогла освободиться от объятий священника, в спешке поправила прическу, оправила платье, приступила к роли гостеприимной радушной хозяйки.

– Проходите, проходите, гости дорогие! – отвесила поклон, повела рукой в сторону дома, приглашая сватов. И уже горничной: – Быстро на кухню к кухарке, мигом накрывайте стол в зале!

Глава 7

Работы навалилось непочатый край: только управились с сенокосом, а на подходе озимая рожь. Стоит в рост человека, гнётся к земле тяжёлым налитым колосом.

Надо успеть поправить крышу на амбаре, подготовить, очистить площадку в овине для снопов, для молотьбы. Да и сусеки тоже требуют ухода: кое-где отвалилась доска, где-то прогнило, где-то прогрызли дырку мыши. За всем нужен глаз да глаз.

Ефим с Данилой уже были дома, успели к концу сенокоса вернуться с учёбы. Макар Егорович не подвёл, оставил на своих лугах на той стороне Деснянки хорошие делянки с сочной густой травой.

Вывозить сено с лугов не стали, сметали в две скирды, оставили на зиму. Так, на первое время по стожку сложили за огородами, остальное доставят санями по первому снегу, когда мороз скуёт речку. Работы невпроворот, не хватает рук. А тут ещё сосед дед Прокоп пристал.

Помимо того, что засеяли ему и рожью, и пшеничкой, убрать бы, так загорелся козой. Мол, на корову не справится, а вот козочку хорошую ещё сможет держать. И взял козлёнка от молочной козы у Кольцовых, изладил стайку.

Парни сенца маленько подвезут, а он сам уж и полынных, и берёзовых веников наготовит в зиму для козушки.

Старушка сидя сможет выдоить удойницу, не корова ведь.

– Ладно, Прокоп Силантьевич, – укоряла деда Глаша. – Мужикам нашим продохнуть некогда, а тут ты со своей козой. Крынку молока как-нибудь для вас с бабушкой Юзефой выкроим, не волнуйся. Только уж не загружай ты их по пустякам.

Но дед не сдавался, не оставлял в покое соседей, каждый день появлялся то на лугу, то с утра ждал у ворот.

– Я косой не потяну, так вы, паря, подсобите, а я уж в ясельки козушке кину, будьте покойны.

– У меня из стожка возьмёшь, чего ты.

– Э-э, паря! Твой стожок – это твой стожок, чужой. А вот если он стоять будет у меня, за моим огородом, то он будет, помимо прочего, и душу мою старческую согревать, тешить. Мол, я ещё хозяин, я ещё хоть что-то да могу делать на этой земле, а ты говоришь…

– Да с чего ты загорелся козой-то, дедунь? – не выдерживал Егор.

– Глашка молочка из-под коровки принесёт, будет с вас.

– Ладно, бабский волос длинный, ум – короткий, ей простительно, – гнул своё дед. – Но ты-то, Фимушка, мужик. Соображать должен.

– Поясни, чего там, – не обижался Гринь.

– Крайний раз говорю, поверь моему чутью, Егорыч, коза – спасение.

– Ну-ну.

– Помяни моё слово, обдерёт нас новая властя как липку. А жрать-исть что будешь? Я то есть? Ты-то, молодой, найдёшь. Не найдёшь, так украдёшь. А нам с бабкой что, ложись и помирай? А тут козочка! Вот и спасение! По кружечке молочка, надеюсь, из-под неё нашморгаем, и мы готовы новый день стречать, вот так-то, паря! Помирать-то от голодухи не с руки, как ни крути. Так что дело я затеял правое, верное, осталось, чтобы вы помогли. Без вас мне не управиться.

Вынудил! Марфа оставила в зыбке сына на попечение бабушки Юзефы, а сама с Глашкой лодкой переправили, а потом на себе стаскали маленько сена, сложили в стожок у деда на подворье. Для козы на зиму должно хватить.

Успокоился старый, а теперь как мог помогал мужикам на жатве.

Щербич снял со своих полей одну жатку-самосброску с парой лошадей, позволил Гриню и Кольцову быстрее управиться с домашними делами и полностью перейти к винокурне и посадке садов. Заодно соседи и дедову деляну выкосили, тайком, правда, чтобы Макар Егорович не прознал. Молодицы следом вязали снопы, грузили в кошеву, запряжённую быками, и вот тут уж дед Прокоп правил к овину, сбрасывал на землю и опять на поле.

По вечерам складывали снопы в стога, на просушку, до полного вызревания. Молотить будут потом, как маленько управятся, освободятся. В стожке хлеб – это уже не в поле. Не на столе, правда, ещё, но всё же. На деревню не ходили, новостями не интересовались: не до того, работать надо. Летний день год кормит. Вот и спешили.

В работе Глаша забывалась, втягивалась в каждодневную круговерть, не до личных переживаний. К вечеру падала на кровать, засыпала, не успев прикоснуться головой к подушке. Однако в поле, когда монотонная работа, от мыслей куда деться? Вот они снова и снова забивают голову, кружатся вороньём, выворачивают всё на изнанку. Это ж куда годится? Баба как баба, да какая ж она баба? Молодая девка ещё, а родить так и не может. Год почти как замужем, как спит с мужиком, а всё пустая. Под большим секретом у Марфы выспросила, от стыда сгорая, как у ней с Данилкой в постели, так же, как у Глашки с Ефимкой или как? Сестра-то уже родила, а она всё порожняя, не может никак забеременеть. Что за наказание такое? Что за напасть на неё?

– Ой, Глашка! – зарделась вся, засмущалась Марфа, приобняла сестру, прижалась к ней. – Что ж ты такое спрашиваешь? Мне слушать стыдно, а ты?

– А мне, Марфушка, а мне как, родная моя, – заголосила на плече у сестры. – И стыдно, и обидно, и ещё как-то, слов не найду, чтоб обсказать тебе, а только плохо мне, сестричка милая, кто бы только знал! И как мне эту боль выкричать, от неё избавиться? Как мне смотреть в глаза мужу, людям? Во мне причина, во мне. Я же как корова яловая в хозяйстве, от которой стараются избавиться. Что ж я, не понимаю, что ли?

Грядки последние высадили, подуправились, и Марфа почти насильно заставила пойти в Слободу к старому доктору Дрогунову Петру Петровичу.

– Да как же я перед чужим мужиком, хоть и доктором, открываться должна? Нет, лучше утопнуть за родителями вслед, только не это!

– Дура, дура набитая, вот что я тебе скажу! – в гневе кричала в тот раз на неё сестра, готовая, кажется, и поколотить. – Вот так сидеть, сложа руки, может и вправду ничего не высидишь. Надо делать, что-то делать, а не сидеть сиднем. Сколько знахарей в округе, ты у них была? А на Соловки ходила? А в лавру Киевскую? Чего ж ты в омут нацелилась, дурочка? Не сбежит омут, никуда не денется, чтоб он провалился скрозь землю, а только кому ты лучше сделаешь? Вишь, что удумала, дурында, прости Господи! Ты время упускаешь, сестрица! Иди, лечись!

Как не своими ногами тогда шла Глаша, сестра вела. Не помнит, от стыда не помнит, как смотрел её доктор, что спрашивал, и что она отвечала – не помнит, как вывалилось из памяти. А вот последние слова его помнит, лучше бы не говорил старичок их, врагу не пожелаешь такое услышать.

– Боюсь ошибиться, дева, но это мой долг, моя обязанность сказать правду, – говорил в присутствии Марфы, больше обращаясь к ней, чем к самой Глаше. – Надо осмотреть хорошему специалисту, но, по моему убеждению, детей, к сожалению, не будет, дева, не-бу-дет! Ну это, насколько я разбираюсь в медицине. Хотя чем чёрт не шутит? Я напишу рекомендацию своему товарищу, в губернии он, хороший специалист по женским делам. Светило, можно сказать, Хейфец Иосиф Натанович, запомни, дева, Хейфец Иосиф Натанович. К нему сама губернаторша на поклон ходит, почитает за честь лишний раз провериться. Когда-то в молодости мы дружили семьями, но это к делу не относится. Я, страдающий юношеским максимализмом, поражённый народничеством, поехал в глушь спасать людишек, а вот Йоська, бестия, выбрал другой путь. Всё ж таки пользовать столь деликатные и интимные женские части тела в губернском граде не идёт ни в какое сравнение с вправкой грыж да лечением поносов в забытых и забитых деревеньках, ну да Бог с ним. Впрочем, если поедете к нему, я обязательно черкну рекомендацию. Без неё, родимой, вам будет очень сложно попасть на приём к такому магу и волшебнику по столь щепетильным болезням. Он вылечивает безнадёжных, но уж если и он не сможет, тогда, барышня, я не знаю, – Пётр Петрович развёл руками.

– Доктор, миленький, – не теряя надежды, заговорила Марфа.

Глаша, убитая, оглушённая словами Дрогунова, говорить что-либо не могла, только сидела, смотрела невидящим взглядом, а в голове стучало: «Не будет, не будет, не будет!».

– Доктор, миленький, – умоляла Марфа, не в меньшей мере поражённая новостью, но всё же ещё как-то сумевшая держать себя в руках. – Неужели, доктор? Может, к бабкам сходить, к знахаркам? В Киевскую лавру, на Соловки?

– Я понимаю вас, вреда не будет. Хотя на моей практике бывали, да-да, бывали случаи, когда медицина махнула в бессилии рукой, а вот народные средства помогали. Да, помогали! Так что дерзайте, дева, всё в руках Божьих. Я не могу объяснить причину чудесного исцеления в таких случаях, но принимаю их как должное, как свершившийся факт.

И уже на выходе, провожая женщин, ещё раз напомнил.

– Хейфец, барышни, Иосиф Натанович. В этом деле нельзя терять веру, надежду. Делайте, предпринимайте шаги, верьте, надейтесь, и всё у вас получится. Только не отчаивайтесь. Любую болезнь лечит оптимизм больного, а не доктор и не микстуры. Они – довесок, да-да, довесок к человеческому жизнелюбию, оптимизму. Я искренне желаю вам удачи. Только не отчаивайтесь, в любом случае – не отчаивайтесь. Даже если не все планы и мечты удаётся претворить в жизнь, это ещё не повод обижаться на неё, надо жить!

А как жить? Вот с таким позором? На деревню стыдно показаться, стыдно смотреть людям в глаза, стыдно перед Фимкой. Он уже не кладёт руку на живот ей и не спрашивает ничего. Просто молчит, и всё.

Ещё горше становится на душе, когда сама начинает осознавать столь явственно себя бездетной. Как подумает, что детей не будет ни-ког-да, и всё, сердце останавливается.

В последнее время Глаша стала замечать за собой, что в минуты уединения ей всё чаще приходят на ум мама с папой, что таким образом избавились от стыда. А тут ещё подлил масла в огонь сон, что снится почти каждую ночь вот уже недели две.

Будто она, Глаша, вся в цветах: венки из ромашек на голове, в руках букет каких-то красивых незнакомых ей цветов. И платье на ней тоже цветастое, яркое, да так ладно сидит на ней, что просто загляденье! А вокруг детишки маленькие, тоже в цветах, да такие весёленькие, хорошенькие! Она к ним руки тянет, тянет, а они улыбаются, но не бегут навстречу, а всё удаляются и удаляются, и она оказывается внутри бурлящей, крутящей чёрной воды. Но не боится воды, а, напротив, такое блаженство окутывает тело, такая благодать на душе, что она легко и радостно уходит под воду.

Во сне Глаша знает, что она под водой и это уже дно, однако ей хорошо там, уютно, и мама с папой вдруг откуда-то появляются, и такие молодые, красивые и счастливые. И её зовут к себе, манят, как в детстве: присели, и зовут руками, мол, иди сюда, доченька.

Рассказала про сон Марфе, та сразу в крик, в слёзы.

– Выбрось из головы, дурёха! Вишь, что в голову вбила! Ладно бы, что хорошее, а так…

Однако, успокоившись, предложила:

– Надо будет помянуть мамку с папкой, ублажить их души, чтоб они отстали от тебя, оставили в покое. Вот мужики вернутся, а я к этому времени что-нибудь состряпаю сдобное да помянём, соседям отнесём. Пускай и они помянут родителей наших. А ты глупости выбрось из головы, дурёха!

А вот сегодня Марфы утром дома не оказалось. Ребятёнок опять у бабушки Юзефы, а самой нет.

Дед Прокоп долго кряхтел, сморкался, но всё ж таки не выдержал, высказал Глаше всё, что думал.

– Ты, это, Глафира, сядь-ка, дева, удели-ка мне минутку-другую, – сам тут же принялся крутить козью ножку, долго мусолил бумагу сухими губами, скрутил-таки.

Глаша присела на лавочке у дома, от нетерпения вертелась, всё пыталась бежать: дел-то невпроворот, они ждать не станут, пока дед Прокоп раскачается.

– Сиди, сиди, я сейчас, дай только мыслю споймать, собраться. Заговорил, наконец.

– Марфу не ищи, Глафира. Она к отцу Василию побежала к заутренней. Пускай свечки поставит за упокой душ твоих мамки с папкой, это Юзефа моя так посоветовала, – сильно затянулся, с шумом выпустил дым, продолжил: – Я так скажу, соседка, ты не обижайся, слухай, да мотай на ус. Это не только моя думка, так думают почти все в Вишенках, да, почти все.

– О чём, дедунь, думают-то? – не утерпела, поторопила старика Глафира.

– Когда ваши с Марфой мамка с папкой в омут-то, я так понимаю, что будто бы от стыда. Так? Так, и не перечь, я знаю. Знаешь, что думает деревня по этому случаю?

Глаша повернулась к старику, жадно ловила каждое слово, напряглась вся.

– Дураки, вот что думает деревня. Ду-ра-ки! – дед снова затянулся, смачно сплюнул под ноги. – Не обижайся на людей, и я так думаю. А почему? Сейчас обскажу, и ты со мной согласишься, дева. Прасковея, матка твоя, на самом деле красавицей была, вот тебе крест, – дед даже перекрестился, Глаша заулыбалась. – Ты не смотри на меня так, я не всё время стариком был, а ране и резаком хорошим. Бывало, сойдёмся стенка на стенку с Борками или с Пустошкой, я в первых рядах, задирался первым, бил первым и мне первому по сопатке попадало. Даже от оплеухи отца Василия мог устоять, когда он нас усмирял. А это многое значит серёд местных мужиков, устоять от руки батюшки нашего, дай ему Бог здоровья. Бывало, как перекрестит своею ручищей, в глазах долго рябит, азарт сразу пропадает. Вот так-то, дева, и мы не лыком шиты. И толк в бабах понимаю. Чтоб ты знала, ходок я был ещё тот!

– Ой! И похабник же ты, дедунь! Как тебе не стыдно? – зарделась соседка.

– Ну-ну, покраснела, маков цвет! Слухай! Прасковея красавица была, бывало, и я заглядывался на неё, любовался. Да-да, не смотри на меня так! Без похабщины, как же не посмотреть на красивое? Это же грех не любоваться красотой! А я что, не мужик, что ли? Ты вот на мамку Прасковею похожа, тоже красой наделена, я же вижу и любуюсь тобою, Глафира, не обессудь. И другие мужики тобою любуются, чего греха таить. Да ты и сама это знаешь, не без глаз, видишь. Вот только с наличием головы у тебя, мозгов, я немного сумневаюсь – есть ли они у тебя?

– Ну-у, скажешь тоже, дедушка. Как это – мозгов нет?

– А то и скажу, и у матки с батькой твоих тоже насчёт ума не всё в порядке, вот так-то. Я это к чему? – старик как будто задумался. – Вот, видишь. Перебила меня, с мысли сбила, так сейчас сиди, жди, пока не вспомню.

– Про красоту и мужиков, дедунь, ты говорил, – помогла Глаша.

– Ага, – снова заговорил старик. – Мужикам красивое нравится, я знаю, что говорю. Так же и пан тянулся к красоте твоей мамки, чего тут стыдного? Каждый мужик на чужую жёнку зарится, думает, что она смачнее, чем та, что каждый день под боком, вот так я тебе скажу. Жизня это, и не попрёшь против жизни. Хотя всё у вас, баб, одинаково, что ни говори, однако чужая в сам деле слаще. Но она, матка твоя, молодец, не подпускала к себе Казимира Казимировича. На деревне ничего не спрячешь, всё на виду, на глазах друг дружки. Тут тоже всё понятно: дело жениховское. Однако Прасковея себя блюла, и блуда, стыда с её стороны не было, народ это видел и понимал. Так и должна вести себя мужняя жена. Однако на языке была твоя матка у людей. Так куда от молвы людской деться? Я тебя спрашиваю, куда? На чужой роток не накинешь платок, народу нашему дай поговорить, посудачить, так ему и хлеба не надо. Вот то-то и оно, что никуда не деться в деревне от молвы. А молва что? Да ничто! Посудачили, да и будет, забыли, другие секреты поспели, об них речь вести будет народишко, а об Прасковеи и забылось бы всё. Люди это понимают, не смотри на них свысока. Не глупый народ, он всё видит и всё понимает. И что муж ейный, папка твой, заступился за жёнку, вынул пана оглоблей из седла, тоже по-житейски всё понятно. Даже смешно, но не стыдно, понимать надо. А в омут зачем? Вот это непонятно! Значит, дураки! Дитёнков одних сиротами оставили, а сами в омут. Зачем? Неужели мы не понимали, что это жизнь, и её жить надо, а не по омутам жизнями разбрасываться. Вот я говорю, люди понимали, а они – стыдно! Тьфу, Господи! Дурачьё, царствие им небесное. А теперь и ты, дурёха. У вас что, в крови этот омут чёртов? Может, закопать его?

– С чего ты взял, дедунь, про меня?

– А мы что, слепые, не видим, или глупые, не понимаем? Маешься ты без дитёнков, маешься. Конечно, плохо, когда баба не рожалая. Хотя бывает, жёнка как бы в завязанном мешке год – другой ходит, а потом как развяжется, как посыпятся ребятишки, что горох. Всякое бывает. Могет быть, и у тебя так с Ефимкой, кто ж его знает? Как бы ни было, но тут твоей вины нет, и стыда тоже. Чего ж тут стыдного? Что ж ты думаешь, что люди кругом непонятливые? Нет, конечно. Хотя дураки есть, но их не след брать всерьёз. А насчёт дитёнков, вон возьми меня. Я, может, тоже хочу с Юзей своей сродить себе сына заместо утопшего под Цусимой, ан нет! Не получается! Ну и что? Нам не жить? Дура ты, Глафира, вот мой сказ, – сделал заключение старик. – А глупости из головы выкинь, живи Богом данную жизнь, и нас красой своей да наливочкой радуй, итить твою в раз туды.

В тот раз не стала спорить или что-то говорить деду, однако разговор запал в душу, запомнился. Всё правильно. Умные люди делают вид, что так и надо с ней, с Глашей. Мол, нет дитёнков, значит так Богу угодно, и относятся спокойно, вида не кажут, не упрекают, не смеются, по глазам не бьют.

Вроде как правильно все говорят, рассуждают, а вот сами бы встали на её место, тогда бы она посмотрела на них, как бы они говорили, советовали. То-то и оно! Советовать, рассуждать – это одно. А вот так жить, зная, что ты обречена пожизненно быть без дитя, без своей кровинушки… Не услышишь детского лепета, не увидишь первых шагов, никогда не замрёт твоё сердечко от жалости, умиления, от любви, от сострадания к дитёнку, не задохнешься от запаха любимого, родного тельца – это как? Как жить? Боже, неужели она никогда не возьмёт на руки ребёнка, своего ребёнка? Это же высшее предназначение женщины, а она? Она лишена этого. За что? Кто лишил? Чем провинилась она, Глаша, перед Богом? И что сделать надо, какую молитву сотворить, какому Богу помолиться, куда сходить, чьего совета послушать, чтобы чувствовать себя полноценным человеком, матерью? Кто даст совет именно тот, что надо, которого требует, ждёт израненная душа Глаши? Нет ответа, как и нет совета. Сочувствие – да, она видит и ощущает почти на каждом шагу от мужа, сестры, а вот теперь и соседи Волчковы не остались в стороне, стараются рассудить, помочь остаться в жизни, жить, как и прежде, но без ребёнка, её ребёнка. А она уже не может и не хочет оставлять на волю случая, плыть по течению.

А зачем Ефим должен страдать из-за неё? Он что, обязан жить с такой пустой жёнкой? Для чего? Всю жизнь смотреть виновато на мужа, а ему всю жизнь видеть виноватый взгляд жены? Это же наказание, кара Господня! Ефим не должен страдать, нет, она не позволит. Она даст ему волю, освободит его перед Богом, перед людьми. И её страдания закончатся, вон и мамка с папкой просят, зовут. Чего уж там, переболеют и забудут. А её страдания закончатся, потому как нет страшнее раны, чем рана на душе.

С каждым днём Глафира всё сильней и чаще стала задумываться, уходить в себя.

Это не осталось незамеченным мужем. По ночам он иногда просыпался от всхлипывания жены, трогал её мокрое от слёз лицо, мокрую подушку, и у самого останавливалось сердце от любви к Глашке, от жалости к ней и от своего бессилия. Как такое могло случиться? Ведь мечтали, как народятся детишки, вон даже имена им приготовили, и девочкам, и мальчикам. А что получается?

Обнимал, прижимал к себе жену, целовал заплаканные глаза, успокаивал и её и себя. Уставшие, засыпали в очередной раз с твёрдой уверенностью, с надеждой, что вот сегодня, сейчас у них всё получилось и отныне всё будет как у людей. Но проходило время, и всё оставалось по-старому.

Нет, Ефим не злился, не обижался на Глафиру, не искал виновных. Он просто жил, жил и надеялся, что всё когда-то образуется и они заживут как и все люди. И успокаивал, вселял веру, надежду Глафире, не давал ей пасть духом, поддерживал её.

А тут ещё работа на винокурне отвлекала, забирала почти всё время. Некогда было подумать о себе, лишний раз перекреститься.

Устанавливали новое оборудование, из-за границы Макар Егорович Щербич выписал динамо-машину, которая и давала свет, и крутила оборудование, давила сок. Пошло винишко, что из вишни делали, отгружал обозами на железнодорожную станцию. Подходила продукция из нового урожая давальческих яблок. Надо было принимать яблоки у населения, вести расчёты, делать задел на зиму, чтобы не простаивать в будущем, чтобы производство было непрерывным. Не упускать из виду склады, следить, чтобы не гнили уже заготовленные фрукты.

С Данилой встречались по вечерам, уставшими. Тот день и ночь пропадал в саду, вымерял, размечал каждую лунку, строго следил, чтобы они были правильных размеров. Учитывал, какой сорт с каким соседствует, смотрел, чтобы не напутали рабочие, не своровали саженцы, не повредили. В бочках на лошадях возили воду из Деснянки, поливали молодняк. Заготовили длинные колышки в лесу из молодой лещины, воткнули рядом с саженцами, привязали бечёвкой, чтобы не вырвало ветром, не ломало, не гнуло деревца. По ночам вскакивал, бежал в сад, стал замечать, что пропадают саженцы, вырывает с корнем кто-то из местных, тащили к себе в огороды. За всем нужен был глаз да глаз.

Макар Егорович сейчас работал не один: правой рукой у него был бывший староста деревни Вишенки Логинов Николай Павлович, как управляющий у пана Буглака.

Вроде Кондрат-примак не приставал, оставил в покое, да и сам Логинов не касался своей бывшей родины. В Вишенках и не появлялся, чтобы не провоцировать лишний раз новые власти, а может, чтобы не бередить душу, кто знает?

Поговаривали, что тут не обошлось без волостного руководства. Председатель волостного комитета партии большевиков Сидоркин Николай Иванович после визита к нему Макара Егоровича Щербича вроде вызывал к себе Кондрата-примака и его помощника Никиту Семенихина, и отстали от Логинова новые руководители из Вишенок. Надолго ли?

Новый управляющий держал под строгим контролем и Данилу в саду, и Ефима на винокурне. Не забывал про уборку зерновых, обмолот, хранение, скотные дворы. Везде надо было успеть, проконтролировать, дать указания, проверить их исполнение.

Макар Егорович работал с поставщиками, банками, вёл всю документацию, организовывал сбыт готовой продукции, получал расчёт за неё.

Жизнь кипела, в забытой Богом Слободе да Вишенках с Борками всё шло по-прежнему тихо, привычно, как и многие годы до этого.

Глаша с вечера управилась, ждала Ефима. Вдруг ни с того ни с сего решила убрать в доме. Знала, что так делать нельзя: на ночь глядя никто не метёт в хате, но делала. Злилась на себя, а подметала и без того чистый пол. Потом бросила это занятие, упала на кровать и замерла, прислушиваясь к себе, к мыслям. А они опять и опять крутились вокруг детей. Вспомнила сон, где она в цветах, ребятишки и родители. И стало жаль себя, так жаль, что прямо невмоготу, как жаль. Вроде и не плакала, а слёзы бежали и бежали, и жалостью окутало всё естество, сжало сердце. Господи, одна! Она одна на свете, и некому её понять, некому помочь, некому пожалиться, выплакаться! Зачем она здесь? Кому она нужна? Вот если бы были мамка с папкой, то тогда всё было бы по-другому, они точно смогли бы помочь, рассудить. А так она одна, одна на всём белом свете. Зачем, зачем, Господи?

И Марфа, и Ефим, и даже дед Прокоп со своей откровенной беседой были забыты, вычеркнуты из памяти, а если и вспоминались, то только как источник очередной порции жалости к себе как к жертве.

Были напрочь отметены их доводы, примеры, слова и действия, осталась жалость. Именно жалость довлела, пригибала к земле, не давала поднять голову, взглянуть на мир другими глазами.

Ей больно! Так больно, как никогда ещё не было! Болят не раны, не тело её молодое, красивое, а болит душа. Вот она сжалась, заныла, ещё чуть-чуть и сердце остановится или разорвется. А пожалеть некому. И спасти некому.

Господи! Надоумь! Спаси, помоги, Господи! Мама, мамочка! Как ей плохо, если бы только знала, как ей плохо! Пусть возьмёт её к себе, мамочка родная, избавит от страданий, от горя неизлечимого!

А тут ещё откуда-то вылезла обида, обида на всех за непонимание, как ей казалось, непонимания её души, переживаний. Обида на черствость людскую, на безразличие к её проблемам.

Больше всего сейчас она обижалась на Данилу и Марфу: именно они поломали ей жизнь, накликали на её голову Господню кару в церкви, когда чуть не сорвали обряд венчания. Данила начал, а сестра не захотела удержать его, помешать. Значит, они знали, они хотели сделать её худо. Ну что ж, добились своего, сейчас могут быть счастливы. Она поможет им, избавит их от себя.

Все бросили, отвернулись. Вот даже муж никак не идёт домой, чтобы её спасти, рассудить, помочь. Родная сестра носа не кажет. Сына своего даст на руках подержать, а сама вся изведётся, испереживается, быстренько забирает обратно. Даже бабке Юзефе позволяет нянчиться с ним, оставляет на целый день, и ничего. А ей, Глашке, сестре родной, не доверяет. Как это понимать?

А ей так хочется держать своего, рождённого от Ефимки, и чтобы обязательно походил на папку. О-о! Как бы она его жалела, пестовала!

Одна, одна на этом свете. Как дальше жить? А стоит ли?

Слёз уже не было, только сухим, невидящим взглядом продолжала всматриваться в потолок. И ждала. Ждала решительных шагов от себя. Таких решительных, которые спасут её, уберут все проблемы, навечно успокоят душу, оградят от стыда, от позора в этой жизни. Да и жизни ли? Разве это жизнь вот с такими мыслями, с такими душевными травмами, болями, терзаниями? Нет, это не жизнь. Она не знает, как это называется, но это не жизнь. Чем так существовать на свете, лучше его покинуть.

Поднялась, открыла сундук, на ощупь нашла праздничное платье в горошек, шаль, что подарил Макар Егорович на Пасху, чистое нижнее бельё, долго искала новые сафьяновые туфли на широком каблуке, что надевала в прошлом году на венчание.

Зажгла лампу, убавила фитиль до маленького огонька, пошла за занавеску, переоделась. Несколько раз пыталась подойти к зеркалу, глянуть на себя, но так и не отважилась.

Когда в дом вошёл Ефим, Глаша лежала на кровати, молчала.

– Ты с чего это нарядилась как на праздник? И на ночь глядя?

– Захотелось, вот и всё. Не спрашивай.

– Кормить будешь, жёнушка?

– Сам, сам. Не трогай меня, – хватило сил ответить, и отвернулась к стенке, затихла.

Мужчина хмыкнул, полез в печь за остывшим обедом, выставил на стол, начал есть. Не стал убирать со стола: так устал и хотелось спать.

– Что с тобой, Глашка? – попытался обнять жену, но она резко сбросила его руку, отвернулась.

– Отстань!

– Ну-ну, успокойся, родная. Спи, всё будет хорошо, – и тут же уснул, слегка похрапывая.

Вот ещё одно подтверждение её одиночеству: муж даже не стал настаивать, узнавать, что с ней, его женой. Не предпринял попытки пожалеть её, такую оскорблённую, униженную, забытую Богом и людьми. Значит, ему безразлична её судьба? Ну что ж, она не станет больше утруждать их своим присутствием, своим несчастным видом. Скоро они успокоятся, будут злорадствовать. Хотя это она будет смеяться над ними, оставшимися на этой грешной земле.

Темно в хате, тихо. Ефим уже посапывал, посвистывал сонно.

А она лежала рядом, тянула время: пускай уснет муж крепче, чтобы не проснулся нечаянно, не помешал бы ей. И настолько взяла своё решение в голову, что все другие мысли улетучились, исчезли из головы. Остались только те, что способствовали её плану. Да ещё иногда откуда-то возникали жалость к себе и обида на весь мир.

У входа в хлев справа висит верёвка с петлёй, на которой водят корову в поле. Если взять её да за балку, встать можно на бадейку, где мутят пойло для Марты, а потом спрыгнуть с неё. Вот и конец мучениям, мгновение – и Глаши нет. Всего лишь миг, и все будут свободны от Глаши, радоваться, сволочи.

За печью трещали сверчки, над деревней чистый звонкий женский голос запел, было, песню, но почему-то замолк, не решившись развиться, окрепнуть. Только лай собак не переставал: то ли чуяли дикого зверя в лесу, то ли какая другая причина, но собаки выли, как взбесились. Глянула в окно: темень. Ефим уже сопел, отвернувшись к стене, разбросав руки по кровати.

Тихонько соскользнула на пол, на цыпочках, стараясь не стучать каблуками, двинулась на выход, к двери. Несколько раз замирала, прислушиваясь: муж по-прежнему спал, спал крепко.

Смазанные дёгтем дверные петли бесшумно выпустили хозяйку во двор. Закрыла двери в сенцах с улицы, прижалась спиной, замерла, стояла так некоторое время, привыкала к своему новому положению, готовилась к решительным действиям.

Тяжёлая, тёмная, осенняя ночь нависла по-над Вишенками, укрыла, укутала лес за огородом, что даже не просматривался, а лишь чёрным пятном сливался с небом. Слегка сыроватый, прохладный воздух доносил запахи прели, речной сырости, лесной хвои. Почему-то именно сейчас очень явственно Глаша различала запахи, хотя до этого мгновения почти не обращала на них внимания.

– Господи, дай силы, – прошептала обречённо и медленно, очень медленно направилась к хлеву.

Убрала колышек, что притыкал две створки дверей в хлеву, шагнула внутрь и снова замерла, привыкая к темноте, стараясь в памяти оживить, вспомнить внутреннее расположение.

Тяжело, шумно выдохнула корова, зашумели, было, куры на насесте.

На ощупь двинулась вдоль стенки, нащупала верёвку, сняла, проверила петлю: на месте, двигается в узле легко. Ногой в углу за дверями нашла бадейку, перенесла под балку, встала на неё, пытаясь забросить веревку. Получилось не с первого раза, но получилось.

Вдруг заметила, что совершенно не боится смерти. Все мысли лишь о том, чтобы найти балку под потолком хлева, удачно закинуть веревку, закрепить, а страха нет, совершенно нет.

Никак не хотела веревка завязываться под балкой: не хватало роста, чтобы сделать узел. Пришлось вставать на цыпочки, тянуть руки кверху. В какой-то момент стоящая вверх дном бадейка не выдержала, ускользнула из-под ног, и Глаша сорвалась, полетела, плашмя грохнулась вниз в свежую, ещё тёплую коровью лепёшку.

– Твою гробину мать! – заматерилась грубо, по-мужски, крепким матом, судорожно трогая руками грязное, липкое лицо, выплёвывая изо рта навоз. – Да что ж это такое! Повеситься даже по-человечески не могу, прости Господи! Да что ж это за жизнь такая? Чего ж я такая нескладная, невезучая, непутёвая?

Ухватила руками подол, вытерла в спешке лицо, стала искать уроненную веревку, но найти никак не могла, а ещё раз наступила ногами на коровью лепешку, а потом и руками попала туда же.

– Да что ж за наказание на мою голову?! – исступленно шептала, продолжая шарить руками у ног, пока опять не натолкнулась на кучу.

– Да что ж это такое? Знать, не судьба, – обессилено присела у стенки, уронила голову, зарыдала, размазывая слёзы грязными руками по выпачканному навозом лицу.

Сколько просидела так, не помнит. То ли была в забытьи, то ли вдруг на самом деле уснула, но очнулась, пришла в себя, вспомнила всё, ужаснулась и опрометью бросилась вон из хлева.

Через плетень в конце огорода не перелезла, а перевалилась, зацепившись концом платья. Резко, сильно дёрнула за подол, с треском разорвала ткань. Поднялась и снова бросилась в сторону Деснянки, интуитивно выбирая направление на омуты, не замечая начавшегося дня, серого, тяжёлого тумана над рекой.

Над обрывом не остановилась, а прямо с разгона, без раздумий кинулась вперёд, в тёмную воду омута. Холодная вода мгновенно сжала, перехватила дыхание, сомкнулась над головой.

Мишка Янков только что приплыл на омуты, сидел в лодке, готовил снасти, попыхивая постоянной для такого случая самокруткой, что, казалось, навечно приклеилась в углу рта.

Сначала услышал топот бегущего человека, привстал в лодке, стараясь сквозь туман разглядеть, кого это нелёгкая несёт в такую рань? Но не рассмотрел, не успел, только увидел, как мелькнул женский силуэт в воздухе и тут же скрылся под водой, буквально в метре от лодки.

Вода не сразу приняла утопленницу, сначала выбросила со дна.

Вот она замахала, замолотила руками по воде, но тут же снова стала тонуть. Мишка еле успел ухватить руками за волосы, подтянуть к лодке.

– Погодь, погодь, – одной рукой держал утопленницу, а другой, как веслом, пытался выгрести к берегу. – Не вовремя, дурья твоя голова, сомов всех распугала.

Деду Прокопу не спалось уже давно. Вроде с вечера придремал, смежил глаза, а вот со второй половины ночи сна ни в одном глазу. Вроде-то и думок особых, серьёзных на ум не приходило, что мешали бы спать, а поди ж ты, сон не шёл, и всё тут. Уже и злиться на себя пробовал, и замирал на подушке – всё равно сна как не было, так и нет. Жена храпит рядом, как пеньку продавши, ей хоть бы хны, а ему мучайся, убивай зазря оставшиеся часы жизни на земле в бессоннице, прости Господи. Как будто других дел нет, кроме как валяться вот так от безделья на постылой кровати.

Ворочался, кряхтел, ждал утра. А оно, как нарочно, задерживалось. Правда, перед самим рассветом, когда в окошках забрезжило, всё ж таки придремал маленько, забылся. Так, самую малость, однако когда проснулся, за окном уже светало.

Натянул холщовые штаны, ноги сунул в короткие, с обрезанными голенищами валенки-самокатки, пошаркал во двор «до ветру». Только, было, присел за хлевом, расслабился, как краем глаза увидел, что кто-то мелькнул в огороде Гриней. Ктой-то? Привстал. Так это ж Глаша к реке кинулась! Раз туды твою в коромысло! И это в такой неподходящий момент!

Ухватив руками штаны, дед Прокоп поспешил до соседей.

– Фимка! Фимушка, итить твою матерь! – одной рукой молотил в окно, другой поддерживал штаны. – Фимка, сынок!

– Что, что стряслось, дедунь? – с той стороны выглянул встревоженный хозяин в исподнем белье. – С бабушкой Юзей что-то неладное?

– Фимушка, сынок, рятуй! Глашка до омутов кинулась, беги, сынок, спасай девку, скорей, скоренько! Чего ж ты стоишь, Ефимушка? Беги, кила тебе в бок, жёнку рятуй! Мою старуху и колом не пришибёшь, свою молодицу спасай!

В чём был Ефим бросился через огороды к Деснянке, дед Прокоп побежал к Кольцовым.

На берегу Ефим застал Мишку, стоящим на одном колене, через другое перекинул утопленницу, стучал кулаком ей по спине.

– Вода вроде вышла, жива, дыхает. Смотреть надо за жёнками, – аккуратно положил женщину на траву, сам стал сворачивать новую папиросу. – Недолго под водой была, успел я, вовремя сладил.

– Глаша, Глашенька, как это? Зачем, Глашенька? Что ж ты наделала, любушка моя? – муж сидел на земле, держал голову жены на руках, гладил мокрое, холодное лицо, а слёзы бежали из глаз. – Что ж ты наделала, родная моя? – шептал исступленно.

Марфа кинулась к сестре, упала, запричитала во весь голос.

– Цыть, дура! – зашумел Мишка. – Чего орёшь? Ещё не всю деревню оповестила, дурёха? Орёшь, как резаная. Жива твоя сестра, жива.

Данила молча стоял рядом с рыбаком, трясущимися руками пытался свернуть самокрутку, но махорка просыпалась, и папироса никак не получалась.

– Спасибо тебе, Михайла Иванович, спасибо! По век жизни, это… тебе… мы… вот. По гроб… Спасибо, Мишка! Если что, так мы… я…

– Чего там, – рыбак прикурил, сел на край берега.

Запыхавшись, подоспел дед Прокоп, всё так же поддерживая штаны руками. Узнав, что всё обошлось, принялся, было, рассказывать в красках как да что и начал с событий вчерашнего вечера, как Юзефа принудила обрезать маленько бороду, но его перебил Михаил.

– Вы, вот что, тихонько ведите девку домой да помалкивайте. А тебя, дед, особо касается: варежку свою закрой да лишнего по деревне не вякай. Глашке ещё жить да жить, а с такой славой сам знаешь, как это серёд деревенских. А то у тебя под старость язык, как у бабы, трепло, а не язык, растрезвонишь по округе, потом человек горя не оберётся.

– Ты… ты… – от обиды, от нахлынувшего вдруг гнева старик потерял дар речи, стал заикаться, замахал руками перед носом рыбака.

Столько бежал, с такими мыслями, чувствами самыми что ни на есть праведными, а тут… Носом да в землю! Да ещё в присутствии соседей! Нет, такое стерпеть старик не мог!

Штаны, лишённые поддержки, в тот же миг спустились к земле, обнажив тощие, кривые ноги и голый зад деда Прокопа.

– Ты… ты, рыбья твоя душа! Да я… да мы… если б ты знал, я тебе!

– ещё больше разошёлся старик, судорожно пытаясь спрятать наготу.

И Данила с Марфой, и Ефим не смогли сдержать улыбки, глядя на суетившегося, разгневанного старика. То нервное напряжение, что было в первое время, спадало, проходило, уступая место осознанию благополучного исхода дела.

– Штаны подтяни, Прокоп Силантьич, – пряча в усах улыбку, произнес Мишка. – А то своим голым задом распугаешь мне всю рыбу. Она и так замучит меня вопросами, мол, что это было на берегу, сверкало так? Не блесна ли новая? Вот и не знаю, как и что ответить. Хорошо, что крючка твоего не видно, исшоркался весь, а то бы рыбы умерли от хохота.

– И-и-и, бирюк! Разве ж можно с тобой об серьёзном говорить? – оправдывался старик, но штаны подтянул и, наконец-то, привязал их бечёвкой. – Ты же, кроме своей дохлой рыбы, ничего по жизни не видел, чума речная, так хоть погляди на людские места, не жалко.

Данила с Ефимом вели под руки Глашу, Марфа бежала впереди, поминутно оглядываясь на сестру, ещё и ещё раз убеждаясь, что та жива и здорова.

Дед Прокоп замыкал шествие, бубнил в спину.

– Ты это, Фимка, домой придёте, прутом хорошенько отходи жёнку. Если сам не сможешь, меня попроси, я уж ей! Ишь, что удумала, курва? Если у тебя нет хорошей хлудины, а тебе свой батожок дам, ладный такой батожок. На днях Юзя меня по спине им охаживала, ладный такой, надёжный для этого дела. И, главное-то, ни за что ни про что по спине! Это как понимать? Я хозяин в доме или как? Иль под кустом найден? Где это видано, чтобы жёнка мужика охаживала батогом? И, главное, молчи, слова ей поперёк не скажи. Что за моду взяли эти бабы мужиков нервировать? Крутят нашим братом, как хотят, итить их в оглоблю, и правыми себя считают? Ишь, дура Глашка, курва как есть курва! Это ж что удумала? Не я твой мужик, ты ба у меня поискала пятый угол в хате, итить твою в горшок! Ты ба по одной половице у меня, по струнке!

Потом прошёл ещё немного и вдруг сменил гнев на милость.

– Что ж ты, Глашенька, дочка? Мы ж со старухой в тебе души не чаем, как родная нам, а ты? Как теперь обсказать Юзефе, ума не приложу? У ней сердечко от таких вестей могёт не выдержать. Дочурка, может, ты сама, как оклемаешься, сходишь до ней, да всё и расскажешь? – шмыгал носом старик, тёр рукавом повлажневшие глаза. – И что ж эта за напасть на мою голову: то не уснёшь с вечера, мучаешься всю ночь, то утопленниц с раннего утра спасай. А этот бирюк? Заместо того, чтобы благодарить меня, посмешищем выставил.

Прокоп Силантьевич ещё долго бубнил недовольным тоном, поминутно подтягивая не ко времени спадающие штаны.

А день уже зародился, солнце пригревало, разгоняя туман над рекой. Слышны были хлёсткие хлопки пастушьего кнута, мычание коров. Где-то протарахтела телега, пропел запоздало петух.

Глава 8

Потихоньку всё налаживалось в планах Макара Егоровича, входило в свою колею. Да, не всё клеилось, как бы хотелось, однако Бога гневить не следует.

Свадьбу сыграли на Покров Пресвятой Богородицы. Поступили по новым законам: молодые расписались в волостном совете, и только после этого отец Василий обвенчал Степана и Елизавету. На такой очерёдности настоял сам батюшка. Нет, от обычаев христианских, православных не отказались, венчание – это святое!

Гостей особо не приглашали, только свои, самые близкие и родные. Со стороны жениха были Николай Павлович Логинов, отец Василий с матушкой Евфросинией да их старшая дочь с мужем. С женой приехал бывший начальник полиции уезда отставной полковник Скворцов Григорий Степанович. Вот и всё. Скромно.

С другой стороны смогли прийти две старшие сёстры молодой с мужьями да бывший фронтовой товарищ мужа Анны Григорьевны, однополчанин по боям под Ляояном в 1905 году, где и ранило отца Лизоньки, Белых Иван Аркадьевич с женой и младшей дочерью, ровесницей невесты.

Конечно, скромно! Все понимали, что очень скромно, но не в меньшей степени понимали, что не те времена, чтобы показать ширь русской души, размах веселья. А так скромно, но от чистого сердца, от всей души.

В конце концов, счастье и благополучие семейной жизни не определяются, слава Богу, наличием гостей и обилием выпивки да закуски на столах. Об этом поведал отец Василий после того, как Анна Григорьевна всплакнула из-за такой скромной свадьбы.

– Не так я мечтала выдать замуж свою Лизоньку, нет, не так.

– Неужто зять не по нраву, сватьюшка? – ревниво вопрошал Макар Егорович, очень болезненно реагирующий на все недостатки сына, высказанные посторонними.

– Что вы, что вы, Макар Егорович, как могли подумать такое? – оправдывалась сватья. – Не о том я речь веду, люди добрые. Хотелось троек с бубенцами да чтобы цыгане истомные песни играли, танцы задорные! Да чтобы веселье неделю не прекращалось, чтобы вся округа запомнила свадьбу дочурки моей, Лизоньки!

– Будет, будет, Аннушка, – матушка Евфросиния наклонилась через стол к хозяйке, заговорила проникновенно. – Не гневите Бога, Аннушка, не об этом печалиться, думать надо. Стол ломится, чего уж. Благословите молодых на долгую и счастливую жизнь, на детишек здоровых да умных, а шум вокруг свадьбы – это от лукавого, любушка вы моя! Неужели бабье счастье в кутеже гусарском?

– А в чём же, матушка, счастье женское? Ну-ка, ну-ка? – Макар Егорович весь подался вперёд. – Мне такая мыслишка частенько на ум приходит, да вот ответа так и нет, не получил, а хочется.

– Жениться надо было после смерти Клавдии, рассказала бы тебе новая жена, чего там, – пришёл на помощь матушке священник. – А так прожил бобылём, прости Господи, ни себе, ни людям, не обижайся, брат.

– А вот тут ты не прав, батюшка, – Щербич едва ли не вскочил за столом. Глаза гневно блеснули, лицо взялось мелом. – По чину, по сану тебе положено разбираться в человеческих душах, а вот того не знаешь, что в моей израненной душе есть место только для Клавдии, понятно, отец святой?! И не надо туда лезть, упрекать меня, – обиженно замолчал, уставился на жареных куропаток.

За столом наступила неловкая тишина. Гости опустили головы, старались не смотреть в глаза друг другу, молчали.

– Прости, Макарушка, прости, дружок мой преданный! – священник встал из-за стола, поклонился в сторону Щербича. – Не обижайся, но и на священнослужителя бывает проруха.

– Ладно, чего уж ты, Василий Петрович, – Макар Егорович пожал протянутую руку. – Но и на самом деле для меня на всю жизнь покойница Клавдия – свет в окошке. Она, только она в душе моей, вот так-то, гости дорогие.

– Вот вы, Макар Егорович, и ответили на половину своего вопроса, – первой заговорила матушка Евфросиния. – Это же какое счастье для женщины, что её любят вот так, как вы, даже после смерти!

– А вторая половина? – вроде как согласился с матушкой, успокоившись, взял себя в руки Щербич. – Я услышу ответ на вторую половину своего вопроса?

Все задвигались, заулыбались, послышались одобрительные голоса довольных таким быстрым разрешением назревающегося конфликта.

– Отвечу. Узнаете, но только это будет мой взгляд, мой ответ, а вы уж примеряйте его, куда хотите и к кому пожелаете. Может быть, кто-то со мной и не согласится, но тому Бог судья. Это я так думаю, это моё видение бабьего счастья.

Матушка скромно потупилась, перебирала загрубевшими от сельской работы пальцами кончик платка, собиралась с мыслями. Все ждали, заинтересованные.

– Любить самой, вот так, как вы, Макарушка, продолжаете любить жену, так и женщине для счастья необходимо любить своего мужчину, мужа, рожать от него детей, – бросила мимолетный взгляд в сторону батюшки, продолжила. – Заботиться о них, трудиться ради них, жить ради них, совершенно забыв о себе. Вставать и ложиться спать с мыслями о муже, о детишках. Если вдруг у кого-то возникнет вопрос ко мне, я постараюсь упредить его: я счастлива! Да! Я счастлива! – закончила матушка Евфросиния и гордым взглядом обвела застолье.

За всё время, пока говорила жена, отец Василий не поднял глаз от стола, сидел, уставившись в одну точку. Только лёгкое подрагивание пальцев, что нет-нет да барабанили по столу, говорило об истинном состоянии батюшки: он волновался.

Тогда, в 1905 году, его, полкового священника, изрешеченного осколками японского снаряда, после длительных мытарств в санитарных вагонах доставили в госпиталь Санкт-Петербурга. Адские, страшные боли рвали тело, раны никак не хотели заживать. Но больше всего терзали душу мысли о погибших товарищах, что остались там, на реке Ялу под Тюренченом. И хотелось, страсть, как хотелось быть опять вместе с однополчанами на китайско-корейской границе. Но вердикт врачей был как приговор: к службе в Российской армии в должности полкового священника Старостин Василий сын Петра непригоден!

Мир рухнул! Жизнь остановилась, свет померк! А зачем такая жизнь? Кому она нужна, с такими ранами, не столько телесными, а в большей степени с душевными? Скреплённое кровью мужское братство уже никогда не отпустит настоящего мужчину, будет держать, звать за собой. С чем можно сравнить и на что можно променять однажды опалённый фронтовым огнём надёжный штык, плечо товарища, готовность его пожертвовать собой ради тебя, а ты себя готов отдать, не задумываясь, за друга, за общее дело, за веру, за Родину. Именно там, на фронте, любовь к Родине из абстрактной, книжной, затёртой, звучащей иной раз пустым звуком превращается в настоящую, осязаемую. Тогда ты понимаешь под этим чувством не какие-то слова, буквосочетание, а спасение своего товарища, сослуживца, защиту того клочка земли, который воплотил для тебя, вобрал в себя все понятия о Родине. Мало того, он стал ею, роднее, ближе, милее вот этого клочка у тебя нет и не будет, и ты с однополчанами встал здесь насмерть. Именно здесь, сейчас ты понимаешь, что без спасённого тобою кусочка вот этого, политого кровью твоей и товарищей каменистого клочка земли не станет Родины, тебя. И будешь биться за него, драться, грызть врага зубами, но отстоишь. А если и умрёшь, то с чистой совестью и с чистой душой. Разве ж это не счастье для настоящего мужчины осознавать свою необходимость защитника?! Разве ты, прошедший это, испытавший, почувствовавший на себе жестокую красоту мужского братства, впитавший её в плоть и кровь свою, мыслишь себя в другом качестве?

И вдруг тебя исключают из фронтового братства, лишают в жизни той опоры, что давала тебе основание быть там, в бою, на острие атаки. Лишают того дела, что давало тебе право гордиться собой, чувствовать свою сопричастность к защите Родины.

Ощущение ненужности себя как мужчины, воина, защитника, пускай и в сане священника на фронте, невозможности находиться вместе со своей паствой, которая каждый день, каждый миг стоит на грани между жизнью и смертью, оптимизма не придавало. Где, как не на жизненной черте, на грани бытия и вечности, рядом с верующими, должен находиться священнослужитель? И не важно, чем владеешь ты в бою: штыком или словом Божьим. Важно, что ты там, где твои товарищи, единоверцы, ты вместе с ними или побеждаешь, или принимаешь смерть во имя их, а они – во имя тебя.

И вдруг ты лишаешься всего этого! Что может быть страшнее? Воспринимается как предательство, измена фронтовому братству, предательство погибших товарищей. Разве можно жить с такими ощущениями? Конечно, нет!

Там, на госпитальной койке, захандрил, потерял веру в жизнь, в себя бывший полковой священник отец Василий. Даже награждение Золотым крестом на Георгиевской ленте из рук самого Его Величества Императора всея Руси не смогло повлиять, изменить то упадническое настроение, что, казалось, навсегда поселилось в душе и сердце войскового батюшки. Но так казалось до тех пор, пока в палате для тяжелораненых фронтовиков не появилась новенькая сестра милосердия, выпускница института благородных девиц из Смольного Евфросиния Новикова.

Небольшого росточка, худенькая, с тонкими чертами лица, с обаятельнейшей, открытой улыбкой, она сразу и бесповоротно влюбила в себя всю палату. Её появления ждали все: и седые полковые командиры, и безусые подпрапорщики. Она находила для каждого улыбку, слово. Тихий ласковый голос, движения рук, даже взмах длинных густых ресниц или тонких бровей девушки несли до раненых тот заряд душевного тепла, любви, жизненной силы, что способствует выздоровлению лучше всяких микстур и таблеток, были самой обсуждаемой темой в палатах.

Но больше всех ждал сестру милосердия Фросю бывший полковой священник отец Василий. Едва проснувшись, он начинал мечтать, рисуя в воображении различные ситуации, где непременно участвуют он и она. Притом она в положении терпящей то ли бедствие, то ли подвергается какой-то опасности каждый раз новой, а он всегда выступает в роли спасителя, защитника. И обязательно после спасения в знак благодарности она целует его, целует страстно, так, что замирает сердце, дрожью охватывает израненное тело мечтателя, будоражит, вгоняет в краску.

Удивительно, но если все раненые в палате считали за честь, за награду поговорить с ней, коснуться хотя бы кончиком пальцев сестринской формы Фроси и потом весь день обсуждать, восхищаться сестричкой милосердия, то отец Василий поступал очень даже странно. Заслышав её голос, он тут же отворачивался к стене, укрывался одеялом и молчал! На все её попытки заговорить, отвечал гробовым молчанием, что расценивалось обитателями палаты как недостаток воспитания, грубейшая бестактность со стороны полкового священника, банальное солдафонство.

Откуда было им знать, что этот великан, герой, не боявшийся идти с голыми руками на врага, не только Божьим словом, но и личным примером поднимавший в атаку на японцев дрогнувших вдруг, было, бойцов, отчаянно громивший в рукопашной противника кулаком с зажатым в нём крестом, робел! Робел при виде этой нежной, хрупкой, худенькой девчонки! Отчаянно, с огромным нетерпением ожидал, а при её появлении – робел! Парадокс! Кому об этом расскажешь?

А она как чувствовала это, всё равно каждый раз подходила к нему, садилась на край кровати у изголовья, касалась своей рукой его руки, гладила его голову и всегда говорила одну и ту же фразу: «Я верю, у вас всё будет хорошо. Я верю в вас». Посидев немножко, уходила. Или могла сидеть какое-то время молча. А для него это было счастьем, но снова не решался заговорить с сестричкой милосердия. Боялся! И опять он корил себя, ругал самыми последними словами, обещал сам себе решиться, наконец, но вновь наступал день, и всё оставалось по-прежнему.

Но однажды он решился, заговорил с Фросей. И этот разговор перевернул судьбу и бывшего полкового священника, и бывшей сестры милосердия. Венчались в церкви при военном госпитале, где в свидетели набилось столько народу, что многим не хватило места, люди стояли в притворе и даже на улице.

Церковное начальство, учитывая героическое прошлое и телесные раны, нанесённые войной, предоставило отцу Василию право выбора, и они с матушкой Евфросинией его сделали в пользу вот этого прихода, вот этой церковки в деревне Слобода, что расположилась на границе России и Белоруссии. Им хотелось быть вдали от больших городов, от суеты и соблазнов, быть ближе к простому русскому человеку. Им было хорошо вдвоём. Впрочем, чего другого можно было ожидать от влюблённых?!

Здесь, за столом на свадьбе, отец Василий пережил ещё раз те юношеские пылкие чувства, прислушиваясь к голосу жены, её словам, и понял, понял отчётливо и зримо, что они сохранились, только пополнились заботами о совместных детишках, житейской мудростью. И снова его душу, его сердце заполнила волна умиления, вышибающая слезу.

– Мне таких слов не говорила, матушка, – слегка, в шутку укорил жену батюшка.

– А я делала и продолжаю делать, – парировала та. – Какие могут быть слова, если есть дела?

– Вот я и предлагаю, господа, тост, – бывший начальник полиции полковник Скворцов поднял бокал, встав из-за стола, произнёс проникновенно, с чувством: – За наших жен! Именно вокруг них и для них крутится Земля, мужчины совершают подвиги, чтобы только заслужить благосклонность наших дам. Но и они, жёны наши, матери наших детей, готовы ради нас на всё. Лизонька, – обратился уже к молодой, – успехи мужа по службе, в жизни – это в первую очередь заслуга жены, любимой женщины. Только женщина способна поднять мужчину на высоту либо опустить в грязь. Имейте в виду. За наших дам, господа! Мужчины, пьём стоя!

Хорошая свадьба, нешумная, скромная, но Макар Егорович доволен. Сын пристроен, с невесткой несколько раз говорил: правильно видит ситуацию, на Степана влюбленно смотрит. И слава Богу!

Живут молодые в Борках, в отцовском доме. Сын целый день с Николаем Павловичем вникает в дела, мотается то на ток, то на винокурню, вроде как остепенился.

В семье наступил некий покой, умиротворение, да и в делах худо-бедно есть движение, не всегда, может быть, такое как хотелось бы, но однако… А вот на душе полного покоя нет, как бы ни старался Макар Егорович оптимистично смотреть вперёд, на перспективу.

Вон ополчился мир на молодое государство, лезут, неспросясь. И между своими нет взаимопонимания. Генералы собирают войска, стараются свергнуть большевиков. Им на помощь якобы спешат иностранные армии. Как вести дела в такое неспокойное время?

Сразу после свадьбы сына был по делам в губернии, зашёл перекусить в ресторан к Гольдману. Ещё заказ не принесли, как за столик к Щербичу подсел старый знакомец – владелец двух магазинов мануфактуры Алексей Сергеевич Щёлоков. Но Макар Егорович сразу же был неприятно удивлён его внешним видом: не брит, одежда хотя и дорогая, но не стиранная, лоснящаяся.

– Какими судьбами, Макарушка? Рад, рад тебя видеть, – однако от Алексея не исходило той уверенности в себе, того веселья, оптимизма, радостной, широкой улыбки не было на его посеревшем лице.

Это не осталось незамеченным, и Макар Егорович не преминул тут же поинтересоваться.

– Что с тобой, Алексей Сергеевич? Не узнаю тебя.

Тяжкие, страшные, нехорошие новости поведал товарищ.

– Отчего радоваться, Макарушка? – даже голос Щёлокова, доселе звонкий, громкий, чистый звучал как реквием. – Чему радоваться? Знаешь, кто пред тобой сидит? Ну? Скажи, скажи, не ленись, что я представляю из себя? Жалкое ничтожество, да?

Макар Егорович в недоумении пожал плечами, смолчал, с интересом уставившись в собеседника.

– Нищий! Ни-щий я! Думаешь, я чего рядом с рестораном-то ошиваюсь? Стыдно сказать, не поверишь, Макарушка, – кушать хочу! – едва не заплакал Алексей. – Всё высматриваю кого-то из бывших, из знакомых, кто хорошо знал меня по прежней жизни, и прошу поесть.

– Иди ты?! – отмахнулся Щербич, как от наваждения. – Иди ты, Алексей, к ядреной бабушке! Нашёл время шутки шутить.

– Не шутка это, к сожалению, не сон, а жестокая страшная явь, Макарушка. Закажи и для меня обед по старой памяти, век благодарен буду, – и вот тут уж не сдержался, заплакал, уронив голову на нечистые, в струпьях руки.

Поражённый Макар Егорович молча смотрел на вздрагивающие плечи товарища, не решаясь успокоить его: пусть выплачется, снимет тяжесть с души, и ему станет легче. Ещё успеют поговорить спокойно, без эмоций.

В мае, перед Троицей, пришли к купцу Щёлокову большевики из городского Совета, показали бумагу и отняли два магазина, национализировали счета в банке. На этом не остановились. Через неделю всю семью выселили из особняка, что строил ещё дед Алексея, зачинатель династии купцов Щёлоковых Спиридон Максимович, царствие ему небесное, перед этим сделав обыск в доме. Хорошо, добрые люди предупредили, так успели схоронить часть драгоценностей, золотишка, царских червонцев.

Вынесли и вывезли всё, что только можно было. Остались голые стены, и те выделили рабочим с вагонного завода. Сейчас там проживают пролетарии, они же поломали, порушили всё, что годами, десятилетиями строилось, возводилось другими.

Вот и уехали жена да две дочери в Европу, а он остался. Не смог покинуть страну. Что-то не позволило, удержало. Как так? Его деды и отцы трудились, трудились, а пришёл кто-то и отнял? Это его город, он здесь родился, вырос, вырастил детей и вдруг уехать? На городском кладбище лежат его предки. Нет, он остался, новые власти выделили ему комнатку в пристройке, где раньше прачка стирала бельё. Там и живёт. А денег-то нет! А есть-пить надо. Предлагали дворником у себя же во дворе, но гордость не позволила. А придётся. Не всё же время ходить по знакомым, побираться. Да и они уже совершенно не те, на себе почувствовали прелести большевистского правления. Многие сбежали из этого ада, уехали за границу. Дальше что?

– Это же как страшно прокатилась большевистская революция, ни дна ей ни покрышки, по человеческим судьбам, Макарушка? – Алексей ел, роняя слёзы в тарелку с борщом, по-простолюдински вытирая губы, мокрые глаза лоснившимся рукавом. – Лишила всего, разлучила семьи, оставила людей практически без права на существование, на достойную жизнь. За что, Макарушка, за что такая кара на наши головы? Чем прогневил я большевиков, что они так со мной, а?

Поражённый известием, огорошенный новостями, Макар Егорович так и не притронулся к пище. Вот так дела, как сажа бела! А он тешил себя, успокаивал, наивный, надеясь на лояльность к большевикам и, как ответную реакцию, их к нему. Неужели им не нужны деловые, предприимчивые люди? Неужели можно создать новое государство без магазинов мануфактуры, без засеянных полей, без заводов и фабрик? Зачем они так? Зачем уничтожают элиту, людей грамотных, думающих? Неужели можно вот так, из ничего, создать благополучие, достаток? Поднять страну? И кому, кем? Вчерашним солдатом и матросом? Господи, какой бред! Да, среди них попадаются самородки, но их надо готовить, как готовит Макар Егорович Гриня и Кольцова. Но на это нужны время и деньги.

Да, деньги. Надо сейчас же посетить банк, узнать о своих счетах. Только бы не повторилось как со Щёлоковым. Но ещё остаётся надежда, что на селе мужик не так политизирован, ему бы хлебушко вырастить да детишек поднять.

– Дальше-то как, дальше-то что? – Щербич больше спросил себя, чем собеседника. Но ответил Алексей Сергеевич.

– Формируется армия по борьбе с большевиками под командованием генерала Юденича. Я сплю и вижу себя в её рядах, в борьбе с этим режимом, этими бандитами. Она выдвигается к Петрограду, чтобы в колыбели удушить этого чудовищного младенца, это исчадие ада. Запад обещал не только финансовую помощь, ты понимаешь?

– Да-а, – то ли одобрил, то ли высказал порицание, недоверие Алексею в его планах.

– И на юге, на Дону, доходят слухи, что и в Сибири не мирятся с правлением большевиков.

– Да-а, – в который раз неопределённо ответил Макар Егорович. – К чему идём, что будет, до чего довоюемся? Это ж как получается? И с той, и с другой стороны стоят свои же, наши, русские, российские мужики. Неужели, Господи? Спаси и помилуй, Царица Небесная, Русь нашу.

На этом не кончились удары судьбы. Счета арестованы, причину и когда будет ясность с деньгами и активами Щербича Макара Егоровича, объяснить не соизволили. Все банки давно были национализированы, но до сих пор он не испытывал затруднений: всё шло как и раньше. И вот теперь… Домой вернулся не в радужном настроении, убивала неопределённость.

Зима как-то быстро, без раскачки вступила в свои права, завьюжила, заметелила, заморозила. Вишенки, Борки, Слободу засыпало снегом, отгородило не только лесами да болотами от всего мира, в первую очередь от бушующих войн, от дележа власти, от кровопролития, от беснующихся политиков.

Без лишней нужды куда-либо ехать, идти желания не было. Разве что мужики выходили на Деснянку, глушили рыбу обухом по льду на мелководье да ставили петли и силки на дичь и птиц. Да какой-нибудь нерадивый хозяин пробирался на лошадке сквозь снег за речку в лес, отыскать сухостой, срубить одно-другое деревце, распилить, привести на дрова.

По вечерам оживали деревеньки, наполнялись скотиной улицы, торили тропинки к полыньям на реке, шли на водопой. Там же встречались и хозяева, обменивались новостями, общались.

Молодёжь собиралась на посиделки, жарили семечки, танцевали под балалайку, играли в свои любовные игры.

По ночам округу будоражили волчьи стаи, которых развелось, на удивление, много. Волчий вой сопровождался неистовым лаем собак, больше визжащих от страха, чем от отваги.

Скромно посидели на Рождество в доме Макара Егоровича. Гости были всё те же, только к мужской компании добавился сын Степан Макарович, да вместо кухарки и прислуги трудилась Лиза.

Никакая черновая работа ей была не чужда: сказалось хорошее воспитание в материнском доме. Спасибо сватье Анне Григорьевне, что не всегда полагалась на прислугу, а готовила дочерей к домашнему труду как полагается. Вот и пригодилось учение мамкино, не пропало даром.

Под самый конец гулянки, когда гости собирались, было, разойтись и разъехаться по домам, привязанный на цепь огромный волкодав Щербича оповестил о прибытии запоздалого путника.

В возке, запряжённом молодой резвой кобылицей, приехал Белых Иван Аркадьевич. Один, без семьи.

– Егорыч, дружище, прикажи отвести мою ласточку на конюшню, – вместо приветствия произнёс гость продрогшим голосом. – Надеюсь, на ночь приютишь, не прогонишь?

– Что ты, что ты! – вышедший встречать гостя хозяин привязал коня, под руку проводил Ивана Аркадьевича в дом. – Рад видеть тебя, господин капитан.

– Степан, отгони коня на конюшню, насыпь овса, – обратился отец к сыну.

По настоянию местного Совета пришлось рассчитать конюха, и теперь всю работу Щербичи делали сами.

После бурного приветствия вновь прибывшего и штрафной рюмки водки за столом снова продолжилось празднование Рождества Христова.

Улучив момент, Белых прошептал хозяину на ухо:

– Макарушка, дело есть, секретное. Не для женских ушей.

– Лизонька, доченька, – Макар Егорович тотчас обратился к невестке. – Будь добра, не сочти за труд, накрой нам, мужикам, столик у меня в кабинете. Скромненько так: выпить, закусить, и всё.

И уже для всех гостей:

– Не обессудьте, дорогие женщины, но мы немножко посекретничаем.

Мужчины сидели в рабочем кабинете хозяина, внимательно слушали Ивана Аркадьевича.

– По всей стране идёт активное сопротивление большевикам, особенно со стороны крестьянства. Бунты, вооружённые восстания охватили всю Россию. И как им не быть? Повсеместно начато изъятие хлеба у хозяев, принудительный призыв трудоспособных здоровых молодых мужиков в ряды большевистской армии. Вы представляете, этих же деревенских мужиков бросают на подавление восстаний таких же мужиков! По соседству с нами в Смоленской губернии уже который месяц народ взял власть в свои руки.

– Подожди, подожди, Иван Аркадьевич, – перебил оратора отец Василий. – Так вроде этот же народ и так был у власти? Или есть ещё какой-то новый народ? Поясни, пожалуйста.

– А у меня так вообще голова кругом идёт, – вмешался в разговор Макар Егорович. – Послушайте меня, рассудите. В семнадцатом к власти пришёл народ? Ответьте мне, – спросил и остановился в ожидании ответа, обвёл сидящих за столом пытливым взглядом.

– Вроде так, – ответил с некой долей неопределенности бывший начальник уездной полиции Григорий Степанович. – По крайней мере, большевики провозгласили свою власть народной.

– Хорошо, – продолжил хозяин. – Значит, народ. И этот же народ восстал против власти, то есть против народа?

– Выходит, так, – Белых никак ещё не мог понять, куда клонит Щербич.

– И сейчас, Иван Аркадьевич, ты говоришь, что мужиков, опять-таки тот же народ, призывают в их же народную армию и отправляют воевать, убивать всё тот же народ? Что происходит? Или я не понимаю, сошёл с ума?

– Ах, вот ты о чём, – облегчённо вздохнул Белых. – Вот в этом-то и собака зарыта. Большевики делают всё, чтобы поссорить нас, разобщить и таким образом удержать свою власть, что тут непонятного? Идёт настоящая гражданская война, когда брат поднимается на брата, сын – на отца. Вчерашние соседи, друзья, родственники становятся кровными врагами. На это как раз и нацелена политика большевиков.

– Они, что, нас за дураков считают? – спросил молчавший до сих пор Николай Павлович.

– А ты думал – за умных? – усмехнулся Иван Аркадьевич. – Считали бы за умных, не затевали бы революции, братоубийственные войны. Дураками-то легче управлять.

В кабинете наступила тишина, прерываемая разве что шмыганьем носом да покашливанием простывшего Степана.

Подвешенная к потолку керосиновая лампа освещала хмурые, задумчивые лица, за окном продолжали выть деревенские собаки, из зала еле доносились женские голоса.

– Я ведь не всё вам поведал, господа, – прервал молчание Белых.

– Во всей губернии, да и по стране началось изъятие хлеба у крестьянства, что вызвало бурю недовольства. И это не главное, вырастит русский Ванька ещё хлебушек. Начались массовые убийства зажиточных, рачительных хозяев, изымают имущество, тягловую силу. Творят такой ужас, что в народе его прозвали красным террором и ответили в пику красному белым. Война, господа! Я поражён, как вы здесь живёте, хотя, впрочем, искренне рад островку стабильности и мира на нашей грешной земле.

У меня есть достоверные сведения, что сразу после Рождества большевики возьмутся и за вас, вот так-то. По всем сёлам будут ходить так называемые продовольственные отряды, наделённые карательными функциями, и изымать хлеб. Местные власти сразу же возьмутся за ваши хозяйства, скотину. Им это делать будет легче под прикрытием вооружённых продовольственных отрядов красных. Из трагического опыта других волостей могу дать несколько советов, если желаете. Вообще-то за этим я сюда и приехал.

Слушатели не сводили глаз с Ивана Аркадьевича, только изредка прерывали вопросом или просили уточнения.

– Сразу говорю, что продотряды – это страшная сила. Напоминаю, они имеют права вплоть до расстрела тех, кто будет противиться. Притом без суда и следствия. Но в случае вашего сопротивления, они могут вызвать подмогу в виде регулярных частей Красной армии. Я не хочу скрашивать положение, но и не хочу преуменьшать опасность, что может подстерегать вас.

– Всё это и так ясно, но меня интересует другое: что нам делать? – спросил Макар Егорович, как никогда чётко понявший, что его богатству, его влиянию в округе приходит конец.

– Вот это-то и главное, ради чего я нахожусь здесь, – Иван Аркадьевич встал из-за стола, стал расхаживать по кабинету, поминутно касаясь руками плеча того или иного слушателя. – Восставать, господа, восставать, противиться! Объединяться против красного террора, против власти большевиков, не дать им угробить нас как нацию. Брать власть в свои руки, возвращаться к прежнему образу жизни на селе, подушному обеспечению землёй, к справедливости, наконец. Жить так, как жили до сих пор, снова выращивать хлебушек, кормить себя и страну.

У меня есть люди, которые поддерживают тесные связи с восставшими крестьянами в Смоленской губернии, они готовы по первому вашему зову явиться на помощь. Но, – Белых замер, поднял указательный палец вверх, акцентируя внимание слушателей на очень важной новости. – Но для этого мы должны объединиться с уже действующими повстанцами в соседней губернии. Сообща и батьку легче бить, не мне вас учить, господа. Напоминаю, по всей стране идёт массовое крестьянское сопротивление, и мы не должны остаться в стороне. За нас наши дела, наши проблемы никто решать не станет, тем более лить за наше будущее свою кровушку.

Говорили долго, спорили до хрипоты, до взаимных оскорблений. Доходило даже до кулаков, и тогда в дело вступал отец Василий, усмирял, рассаживал по местам, и снова начинались споры.

По домам гости не стали расходиться, ночевали здесь же, у Щербичей. И только ближе к обеду начали разъезжаться, так и не придя к единому мнению: каждый остался при своём, сохранив в душе обиду на товарищей за непонимание.

Макар Егорович вздремнул в кресле, не раздеваясь, а проснувшись, отправил Степана заложить возок. Не сказав никому ни слова, надел тулуп, уехал из дома. Коня пустил шагом, направил в Вишенки.

Это кому-то могло показаться, что хозяин спал, дремал в кресле после гостей. Нет, какой может быть сон, когда на кон ставится всё: не только богатство, дела, имущество, но и даже сама жизнь?

И не только жизнь его, Макара Щербича, а жизни его сына, невестки, ещё неродившихся внуков, наконец, мечты. Мечты, что вынашивал, лелеял всю жизнь, выстрадал в муках, в труде, коими тешил себя на старости лет. И все они нераздельно связаны были с его родными деревнями – Борками, Вишенками. Свое счастье он видел нераздельно от счастливой жизни преобразований малой родины, достатка в домах местных жителей. И вот сейчас всё это рушилось, летело в тартарары, ставился огромный крест на его мечте, а то и на самой жизни. Как тут можно было спать, оставаться безучастным, глухим?

Макар Егорович Щербич уже принял решение, сейчас осталось убедить себя в правоте, ещё и ещё раз обдумать, что и как, в какой последовательности сделать, ничего не упустить. Переигровки в этой страшной игре не будет, как не будет и другого шанса. Противник силён, шапкой не закидаешь, из рогатки не собьёшь, надо считаться с ним. Люди у власти сильные, коварные, на их стороне власть, армия. И если не очень умные, так вместо ума – наглость. Это она заменяет им ум. Решительные, рисковые, для которых цена выигрыша ценнее жизни какого-то Щербича. Дурак при власти – что может быть опасней, отвратительней в человеческой природе? Чтобы удержать её, власть то есть, дурак ни перед чем не остановится. Это умный порассуждает, поприкинет что и как, несколько раз подвергнет сомнению своё решение, и только после этого приступит к действию.

А дурак что? У него не ум, а инстинкт животный стоит во главе действий, слов, поступков. Вот и надо умному человеку к нему приспосабливаться. С волками жить… – не Макаром придумано.

Привыкший за всю свою жизнь принимать разные решения, иногда тяжёлые, опасные, на грани риска, иногда за чертой здравого смысла, и теперь он не изменил себе. Никому не сказал, ни с кем не поделился, отложил на потом. Да и с кем делиться? С сыном Степаном? С невесткой? Молоды, опыта жизненного кот наплакал. С друзьями-товарищами? Кто, кроме тебя, знает, чувствует лучше тебя самого? Никто! Так какого рожна ты будешь людям мозги забивать своими проблемами?! Пусть разгребут свои. Поставит перед фактом, а там кто и что будет говорить – это вторично. Решение принято, дело сделано. Только сам должен принять, решить, чтобы потом никого не корить, не ругать, не обижаться. Сам, только сам! Победителем вышел – сам! Дураком оказался – тоже сам! Каждый должен сам себя делать, в противном случае это уже не жизнь, а прозябание, иждивение.

Конь легко шёл по накатанной санной дороге, возок плавно скользил, убаюкивая. Но не до сна. Морозный воздух бодрил, не давал расслабляться.

Сначала в Вишенки, часть молодого сада там. Прошлой осенью заложили. Жаль, под снегом, но всё равно, пройтись среди молодых насаждений, представить их плодоносящими. Потрогать, прикоснуться к холодному шершавому стволу, прижаться щекой, ощутить и в тонком стволе жизнь. Да-да, хоть он припорошен снегом, прихвачен морозцем, но он жив! Он просто замер, притаился в ожидании благоприятных погодных условий. Вот и сам Щербич чем-то похож на эти саженцы, тоже должен, вынужден замереть, притаиться, уйти в спячку, как эти деревца, чтобы потом ожить.

А не создай ему, Макару Щербичу, таких отвратительных условий, позволь и дальше свободно развиваться, не мешай строить, производить, закладывать сады, творить добро на земле, в родных Борках, в Вишенках, он бы ещё сделал ого-го! И всё бы на пользу родным местам, людям, проживающим здесь. А что получилось? Господи, за что?

Ведь были возможности уехать, скрыться за границей, начать там жизнь с нуля, а не поехал. Остался: дороги, любы вот эти деревеньки, речка Деснянка, леса. Даже болота в окрестностях и те милы. Как это оставить? Видишь, Логинов Николай Павлович из Смоленска приехал, семью оставил там, а прикоснуться захотелось к родине, вдохнуть её духа, запаха. Понимает его Макар Егорович, как никто другой понимает.

Потом забежать на поля. Да, они тоже под снегом и тоже отдыхают. Но с озимыми поля живут! Стоит пригреть весеннему солнышку, сойдёт снежок, и откроются взору божественной красоты нежнейшие, первозданной зелени стебельки ржи. А что значат для влюблённого в родную землю человека засеянные, покрытые взошедшими ростками жита поля? Они означают жизнь! Благодать!

Не забыть амбары и склады. Там в сконцентрированном виде лежит тяжёлый труд хлебороба.

Сколько труда, сколько сил надо приложить, чтобы на столе оказался каравай хлеба? Макар Егорович понимает очень хорошо, выстрадал это понимание вместе с крестьянами, непосредственно занятыми этим трудом.

А винокурня? Как-то на днях он подсчитал, во сколько обошлась для него замена оборудования, его доставка, установка. Подсчитал и ужаснулся: меньше заплатил пану Буглаку при покупке, чем вложил. Отдача будет, Щербич это знает. Но…

И вдруг Макар Егорович содрогнулся, содрогнулся от осознания того решения, что он принял совсем недавно, полусидя, полулёжа в кресле у себя в кабинете. Осознал во всей его глубине и трагичности. Вот это всё он вынужден отдать?! Сам, собственной рукой принесёт новой ненавистной власти и отдаст! Ну, не абсурд ли? В своём ли уме ты, Макар Егорович Щербич? Не ошибся ли, не поторопился ли? Может, пока не поздно, остановиться, кинуться вспять? Ведь никто с ножом к горлу не пристал, не потребовал? А может, и не потребуют?

Однако события последних дней говорят об обратном. Значит – вперёд! Обратной дороги нет! Ты принял решение, подвергать его сомнению – в высшей степени не в твоём характере. Вся твоя жизнь, твой житейский опыт подсказывают, убеждают, что первое, принятое на подсознательном уровне решение и будет верным. Стоит только посеять тень сомнения, зародить неуверенность, подвергнуть анализу, и не дай Бог, ещё и есть право выбора в этой ситуации, тогда всё, считай, что решение будет ошибочным.

И сейчас ты едешь попрощаться, пустить слезу на прощание, ещё и ещё раз занозить душу и без того израненную, рвать и без того залитое кровью сердце. А оно тебе надо? Ты кто? Мужик, мужчина или слюнтяй? Хозяин своему слову или обстоятельства руководят тобою, эмоции, жалость?

Впрочем, к чёрту сопли! Он что, институтка какая-то, ходить среди деревьев слёзы лить? Терзать душу, рвать сердце? Не напасёшься сердец на все неприятности в жизни, не хватит одного Богом данного. А других нет и не будет.

И на винокурню он не пойдёт. И на склады, в амбары с зерном тоже шага не сделает. Ни на конюшню, нет. Скотные дворы пускай тоже остаются без его присутствия, посещения. Рвать надо по-живому: раз, и нету! Всё правильно, а то…

Щербич остановил коня, какое-то мгновение сидел без единой мысли в голове, потом решительно повернул Серка, погнал в Слободу. К церкви подъехал в кромешной тьме, в ночи, но окно на кухоньке в домике священника ещё светилось.

– Матушка, буди, буди отца Василия, – вместо приветствия Макар Егорович почти потребовал от растерявшейся хозяйки.

С отчаянной решимостью на лице прошёл, сел на предложенный стул, нервно крутил в руках шапку.

– Буди, прошу, матушка, буди, а не то вдруг передумаю.

Такой вид гостя несколько напугал женщину, она поняла – что-то очень серьёзное привело Макара Егоровича к мужу. Не на гулянку пришёл он, нет, не на гулянку.

– Что случилось, Макарушка? – не отошедший ото сна батюшка с интересом уставился на неожиданного гостя.

– Исповедуй, святой отец, и благослови, – вдруг Макар Егорович опустился перед священником на колени, склонил в поклоне голову. – Или сейчас, или никогда! Обращаюсь как к духовнику, святой отец, как к священнику, не откажи, прошу на промилуй Господа.

По поведению, по выражению лица отец Василий понял, что с просителем происходит что-то очень серьёзное, настолько серьёзное и важное, что никакие шутки, пустые светские разговоры не уместны. Не к другу пришёл Макар Егорович Щербич, а к священнику за помощью, к духовнику. Знать, что-то рвёт, терзает душу человеку, требуется помощь, участие, наконец, просто понимание, которого так часто не хватает людям.

– Встань, сын мой, – строго произнёс батюшка, коснувшись рукой головы гостя. – Встань, сын мой, пройдём в храм, станем у аналоя.

Вышли на улицу. Чистое ночное морозное небо, усеянное мириадами звёзд, нависло над ними, каждый шаг отдавался здоровым, приятным снежным хрустом под ногами. По дороге к церкви шли молча: отец Василий впереди, Макар Егорович покорно ступал следом.

Священник покрыл епитрахилью голову исповедуемого, встал рядом с аналоем. Щербич опустился на колени, произнес:

– Господи, даруй ми зрети мои погрешения.

– Се Макар Щербич, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое, – начал отец Василий.

Совершив молитву, батюшка доверительно обратился к Макару Егоровичу:

– Слушаю тебя, сын мой.

Сосед батюшки, юродивый Емеля с непокрытой головой расхаживал у входа в церковь, зорко вглядываясь в морозную ночь, чутко прислушиваясь к ночным звукам. Сегодня, сейчас он встал на охрану самых близких для него людей – батюшки и Макара Егоровича. Он давно принял их в свою компанию и считал святым долгом оберегать их покой. Только что они зашли в церковь, скрылись за её дверьми. И он, Емеля, обязан сделать всё, чтобы ничто и никто не смог помешать общению его друзей.

Ноги в лаптях твёрдо ставил на снег, впечатывая каждый шаг, не замечая лёгкого пощипывания морозом ушей, щёк, голых рук. Он бдил.

Глава 9

– Ну что, Макарушка? – купец Востротин Егор Егорович откинулся на спинку стула, вытер полотенцем губы, вспотевшее лицо, вытащил салфетку из-за ворота расстёгнутой рубахи, отодвинул от себя пустую чашку из-под чая. – Ну что, Макарушка, ты готов к серьёзному разговору? – немного обесцвеченные старостью глаза застыли на сидящем напротив немолодом, уже под пятьдесят, приказчике.

– Да, Егор Егорович, – еле заметный кивок головы и тихий голос приказчика подтвердили его готовность слушать и внимать.

– Вот и хорошо. Я давно готовился к этому разговору, и время его настало, пришло.

Огромный номер в гостинице «Астерия», обставленный мягкой мебелью с позолотой, увешанный персидскими коврами, глушил, делал ещё более мягким, доверительным и без того глуховатый голос купца первой гильдии, поставщика Двора Его Императорского Величества.

– Дай слово, Макарушка, что всё, о чём ты сейчас услышишь из моих уст, уйдёт с тобой в могилу.

Макар молча встал, трижды перекрестился, преданно уставившись в хозяина.

– Верю. Потому и буду говорить. Садись, сынок.

Руки старика лежали на столе, пальцы слегка подрагивали, отбивая дробь на столешнице.

– Скажи, Макар, тебя никогда не удивляло, что ты, сын садовника из деревни Борки, затерянной в лесах, вдруг оказался в приказчиках поставщика Двора Его Императорского Величия?

– Да, Егор Егорович, – чуть наклонившись вперёд и склонив голову, ответил Щербич. – Я и сейчас не верю в это.

– Хорошо. Правильно. Как-то мы с тобой говорили, и в той доверительной беседе ты сказал, что душа твоя не лежит к торговле, что тянет тебя в родные места, на землю. Я это запомнил. Ты не изменил свое мнение, желание? Впрочем, меня ты не обманешь: я всё это время наблюдаю за тобой. Да, ты хороший исполнитель, но душой, мыслями ты не с торговлей, хотя и делаешь свою работу без претензий с моей стороны. Но души нет в работе, без души всё это ты делаешь. Иногда смотрю, а она у тебя мается, ищет чего-то, трепещется, как пташка Божья в клетке золотой. Так как, на землю так и тянет, не лежит душа к купечеству?

– Нет, – твёрдо ответил Макар, смело, открыто глядя купцу в глаза. – Я и теперь во сне вижу и речку Деснянку, и деревеньку нашу, лес, людей, среди которых прошло моё детство. Там похоронены мои папка и мамка, жена Клавдия. Там, наконец, живёт и воспитывается мой сын с няньками.

– Хорошо, – снова произнёс Егор Егорович. – А теперь самое главное. Ты слушай, ничему не удивляйся и не перебивай, дабы мне не сбиться, не упустить чего.

Когда-то, по молодости, я влюбился, не смотри так на меня, Макарушка! Да-да! И я был молодым и влюбился как самый последний гусар, потерял голову от одного только вида такой же молодой и юной паненки Ядвиги. Мы с отцом моим, Егором свет Ивановичем, царствие ему небесное, проезжали через Польшу и заночевали в захолустной деревеньке, на постоялом дворе. Вот там я и увидел дочь конюха Ядвигу, и всё! Понял: без неё свет белый не мил. У тебя такое было? Впрочем, чего ж спрашиваю? Я же знаю, что после смерти Клавдии ты так и не женился больше. Так о чём это я? Ах, да.

Наверное, так полюбить можно только в молодости. Нам с ней хватило одного разговора, одной встречи. И я её выкрал! Не поверишь, Макарушка, я её выкрал! Зимой вернулся туда один, усадил в возок, и по морозу на перекладных мы прибыли в Санкт-Петербург.

Папашка-то мой уже был к тому времени поставщиком Двора. А тут его недоросль решил жениться на простолюдине, да ещё и другого вероисповедания. Каково, а?! Ни в какие рамки не вкладывается, не влезает. Нельзя-с! Не положено-с!

Пробовал отговорить меня мой родитель, даже, стыдно вспоминать, поколотил тростью, и не один раз, но не тут-то было! Порода, знаете ли. И пришлось ему, бедному, испрашивать разрешения у самого государя! А куда деваться? Наследник-то я, и один! Да-да, Макарушка, вот так я и обвенчался. Родился сынок у нас Алексей, ты знаешь его. Да-с, вот такие дела.

Воспоминания растревожили старика, взволновали. Загорелись глаза, заблестели, взялось румянцем лицо. Расстегнул жилетку, вылез из-за стола, перешёл в кресло.

– Иди сюда, Макарушка, продолжим.

Уселись в мягкие, роскошные кресла, помолчали малость: рассказчик, видимо, собирался с мыслями, слушатель не обмолвился и словом, ждал.

– Твоего родителя как величают? – спросил старик.

– Егор Егорович, как и вас, – не поняв, куда клонит хозяин, ответил приказчик.

– Вот-вот, Егор Егорович. Всё правильно. Тёзки мы.

И снова замолчал.

– Ага, слушай дальше. В Могилёве познакомился я с Казимиром Казимировичем Буглаком, знаешь такого. Это было лет пятьдесят назад. Пригласил он меня к себе в гости, отвлечься от трудов праведных, от Ницц, от заграниц разных, вдохнуть воздуха родного, русского. Не отказал я и как-то после Троицы прибыл в Вишенки к пану Буглаку.

И правда, хороши места у вас, Макарушка, ой, хороши! За суетой, за мирскими делами не успеваем насладиться, теряем, вычёркиваем из жизни такую красоту, такую благодать Господню, как наша исконно русская красота, наша природа. Бежим, почему-то стремимся в разные заграницы, восхваляем чужую красоту. А своей не замечаем. Не понимаем, нет, не хотим понимать, что там, в чужой стороне, мы не отдыхаем, а лишь обманываем себя, что будто бы отдыхаем. А на самом деле гробим в бездарных празднествах и безделии самое ценное у человека – время. Вроде как тело нежится, а душа-то мается, вот ведь какое дело! Ведь мы русские люди, Макарушка! А русскому мужику для отдыха нужен простор, воля для души, а не роскошь для тела. Вот там, в Ниццах, мы отдыхаем телом. Валяемся на солнце, просаживаем время и деньги за картами, другими развлечениями. А душа, душа, сынок, требует, зовёт в Россию, на родину. А мы, неблагодарные, не хотим послушать её, делаем наперекор. Мол, как же, купец или фабрикант Пупкин там, у моря, а я чем хуже? Вот и несёт нас нелегкая вслед за таким же заблудшим в другие страны. И всю жизнь потом страдаем, тоскуем по деревеньке или городку провинциальному, где впервые солнышко увидели. Вот такие мы непутёвые.

Старик снова замолчал, отхлебнул из чашки остывшего чая.

– Это же какое божественное название – Ви-шен-ки! Ты где-нибудь в заграницах можешь встретить такое? Только русский человек в название вкладывает душу, поверь мне.

Рассказчик снова отвлёкся на минутку, мечтательно уставился в трепетные пламя горевших в канделябре свечей.

– Да-а, Ви-шен-ки, – прошептал, склонив голову. – Ви-шен-ки, красивейшее место, я тебе должен сказать, Макарушка.

– Я знаю, – просто заметил приказчик.

– Видишь, в чём-то мы с тобой схожи. Слушай дальше, не отвлекай, душа моя. В Вишенках повстречалась мне, Макарушка, девушка, женщина, которая перевернула всё в моей душе, заставила забыть и семью, и сына родного Алексея. Никогда не думал, что такой влюбчивый я, а тут как бес попутал. С одной стороны Ядвига, царское разрешение на брак, сын, а с другой – мужняя женщина, жена садовника Татьяна, Танюша, Татьянка, и снова простолюдинка. Жили они с мужем в Борках, соседней деревушке, а работали в Вишенках у пана Буглака. Это-то как понимать, а?

Макар напрягся, вжался в кресло, застыл. Ведь это же его мама! О ней речь!

– И ты помаленьку начинаешь понимать меня, слава Богу, – купец удовлетворённо крякнул, продолжил разговор. – Молчи, Макарушка, потом всё скажешь, а пока молчи, дитя моё, дай высказать всё, век мой недолог, с грехом невысказанным тяжело в гроб ложиться. Но и носить, хранить в себе – тоже не с руки.

Узнал я у Казимира Казимировича, что Татьяна с мужем живут уже лет шесть, а детей так и не нажили, вот так. Бездетные, значит. Но я не об этом. В то время я не об этом думал, вскружила голову, затуманила разум красота неописуемая Татьяны. Возжелал я её, ты уж прости меня, старого, но слов из песни не выкинешь, как не вычеркну из жизни Таню-Танюшу из Вишенок. Такие красивые русские бабы могут народиться разве что только в таких же красивых, благодатных местах, как Вишенки. Природа, знаете ли!

Дальше-то что было? А вот что.

Поведал я под большим секретом Казимиру Казимировичу о своей страсти, тот отправил садовника на целых шесть месяцев в Могилёв, в опытное садоводство при губернаторе, на учёбу.

Знаний набираться, ума. Вот так, душа моя.

Когда твоя матушка понесла от меня, сменила маленько свой гнев на милость, разрешила содержать в тайне наши дела, позволила великодушно принимать участие в твоём воспитании, обучении, Макарушка. Вот так! Поэтому ты и учился, воспитывался по гимназиям, работал приказчиком и сидишь теперь вот здесь, в стольном граде Санкт-Петербурге, а не садовничаешь в Борках да Вишенках.

А сейчас говори, только не вели казнить, сынок, это жизнь, и её не перекроишь по-новому, не сошьёшь в угоду твоему теперешнему положению, житейскому опыту. Надеюсь, обиды на своих родителей не будешь держать, постарайся понять. А поймёшь, значит простишь, сынок.

Купец откинулся на спинку кресла, утопив себя в нём, устало прикрыл старческие глаза, полулежал, отдыхая. Руки сложил поверх живота, сцепив пальцы.

И Макар замер, застыл, оглушённый известием, переваривал, укладывал в голове новость.

– К-к-как э-это п-понимать, Господи? – прошептал, выдохнул из себя. – Не может быть, Господи! А как же папа? Тот папа, садовник? А мама? Что же она так? О Господи, Пресвятая Дева Мария, не дай сойти с ума.

Сколько длилось молчание, Макар Егорович не помнит.

Первым заговорил снова старик.

– Прошу тебя, сынок: никогда не обижайся на родителей. Благодаря нашим папам да мамам мы появляемся на свет. Только за это нужно благодарить их и Бога, что мы можем вот так сидеть с тобой, вести беседы.

Встал, взял колокольчик со стола, резко позвонил.

– Бургундского, фруктов, и быстро! – велел прибывшей по звонку горничной.

И снова в номере воцарилась тишина, нарушаемая разве что редким покашливанием купца Востротина да шарканьем ног в тапочках по ковру.

– Ты вот что, сынок, – говорить дальше не стал, ждал, пока горничная выставила вино, вазу с фруктами на стол, поклонившись, вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Обратился к молчавшему Макару: – Садись к столу, поговорим дальше.

Дождался, пока Макар займёт своё место, сел и сам.

– Разлей-ка, сынок, но пить не станем. Позже, чуть позже. Сейчас серьёзный разговор продолжим, выпьем потом.

– Я тебя исподволь учил всю жизнь, – опять заговорил старик, – что все серьёзные дела, разговоры надо, прямо необходимо совершать с чистейшей головой, с ясным умом, не поражённом даже капелькой хмеля. Вино, водка – потом, когда решились все дела. Запомни: водка и деньги несовместимы. Вместе рука об руку они никак не могут идти по жизни: или водка, или деньги. Тут выбор должен быть правильный.

– Я знаю, – тихо, не поднимая глаз, ответил Макар.

– Хорошо. И я это знаю, но лишний раз от родителя услышать не грех, сынок.

От такого обращения к себе Щербича поначалу передёргивало, но потом свыкся, перестал реагировать.

– К этому разговору я готовился давно, потому и обдумал всё, а кое-что и совершил. Будь очень внимателен, ничего не упусти, сынок, это очень важно.

Лет мне уже много, не сосчитать. Пожил, дай Бог каждому, но не об том речь, Макарушка. Надоело, всё надоело, устал я, сынок, ох, как устал! Ты уж не обессудь родителя, но дальше вести тебя и брата твоего кровного Алексея за руки по жизни я не стану. Всё, довольно! Буду жить для себя. Пора подумать и о душе моей грешной, Макарушка. Русский мужик не может жить без мыслей о душе своей православной. И я не исключение, не обессудь.

Я готовился давно к такому разговору, сынок, и всё уже продумал. Сейчас только доведу до тебя, и всё! Будет! Хватит с меня!

Значит, скажу сразу о брате твоём Алексее свет Егоровиче. Он смотрит за магазинами в Москве, Могилеве, здесь, в стольном граде. Ему же остальные перейдут по наследству. Не в обиде он будет на меня, не должен, по крайней мере. А вот с тобой другой сказ, сынок.

Как я уже сказал, душа твоя не лежит к тому делу, чем твой родитель занимался. Ну, да Бог с тобой, Макарушка. Знать, материнская, крестьянская порода накрепко засела в тебя.

Главное, стал ты человеком правильным, на жизнь смотришь сквозь труд, в работе ты двужильный. Девки, хмель, спасибо Спасителю, не стали твоим главным занятием, и слава Богу. Хорошо, знать, не даром я воспитывал тебя.

На днях я открыл на твоё имя счета в разных банках, потому как хранить яйца в одной корзине не следует, перевёл туда солидную сумму, Макарушка, тебе хватит с лихвой прикупить несколько тысяч десятин землицы, и внукам твоим на безбедное существование ещё хватит. Вот бумаги, смотри, пользуйся.

Выложил на стол обтянутую крокодиловой кожей коричневую папку, раскрыл её.

– На всякий случай оставляю тебе магазин мануфактуры в Бресте. На всякий случай.

– Нет-нет, Егор Егорович, оставьте его Алексею, – потом спохватился вдруг и тихо добавил:

– Батюшка, оставьте брату моему, Алексею Егоровичу. С меня и так…

Старик заметил это, одобрительно хмыкнул.

– Добро. Не жаден, и это тоже радует мою душу.

– А сами-то вы, батюшка Егор Егорович, куда же, если не секрет? Неужто от дел отходите?

– Вот, и этого вопроса я ждал, спасибо, сынок, спросил. Знать, не безразличен я тебе, не затмили деньги глаза твои. Что ж, слава Богу.

Старик встал, заходил по номеру, заговорил, старательно подбирая слова.

– Срок мой, сынок, отмерянный мне Господом нашим, подходит к концу, и не спорь, – видя, что Макар попытался возразить, прервал его на полуслове. – Помолчи, Макарушка, слушай, а я поговорю.

Сколько себя помню, я не жил в безденежье, но! Никогда я не молился на них, на деньги, не ставил их во главу угла, с лёгкой руки жертвовал на храмы, монастыри, сиротские дома. Вот только на политику, извини, сынок, никогда не давал. Сейчас столько их развелось, и все о России-матушке пекутся, а сами так норовят к тебе в гаманок заглянуть, твою денежку сосчитать да урвать, отщипнуть оттуда сумму поболе. Да и, кроме смуты, что могут они нашей Руси-матушке желать? Видишь ли, в мутном болоте им легче удачу ловить, вот так-то.

Так что я сторонился этих сирых и убогих умом людишек-политиков, которые под личиной заступника Отечества пекутся о своём благосостоянии. От лукавого они, вся эта братия. Вот и тебя, Макарушка, прошу остерегаться, не кидайся на их посулы. Верь себе в первую очередь. А если хочешь сделать хорошее дело, душа твоя пожелает пожертвовать, сам найди нуждающегося из числа убогих да нищих, а то и храму Божьему положи на алтарь. А с политикой не связывайся.

Но какую Бог дал власть над нами, такую я и блюл, подчинялся. И народ свой почитал, не шёл поперёк. Народ – это сила, сынок. И против него ты не попрёшь, не переделаешь, народ то есть. Он нам тоже Богом дан. Во благо ему делай, поперёк не иди. Не возвышайся над ним в гордыне. Помни, что ты дан народу, а не он тебе. Это мой наказ родительский, имей в виду.

Макар Егорович молча сидел, неотрывно смотрел на мерно расхаживающего Егора Егоровича, внимательно слушал, стараясь не пропустить ни единого слова, уловить любое изменение в интонации, в настроении волшебным образом обретённого родителя.

– С завтрашнего дня не станет на земле Востротина Егора сына Егора, сынок. Ухожу в монастырь, принимаю постриг, отрекаюсь от мирской суеты, соблазнов, от богатства, данного мне Богом. Да-да, всё, что я имел, это временно, взято взаймы, теперь я с лёгкостью возвращаю их, долги мои. Но и ты, Макарушка, помнить должен, что твоё добро, деньги и золото – долг, взято взаймы. И отрекайся от этого легко, не страдая разумом и сердцем. Там, – старик воздел руки кверху, – нам зачтётся, сынок. Не жалей, как пришло, так пускай и уйдёт. Повторяю, в долг дадено, да и уйдёт легко. Предаю свою жизнь, волю, помыслы в руки Божии. Как сказано: «Отче Мой! Если возможно, да милует Меня чаша сия, впрочем, не как я хочу, но как ты».

Егор Егорович перекрестился, снова сел к столу. Потрясённый в очередной раз, Макар Егорович сидел, окаменев, не смея произнести и слова.

– О нашем разговоре не должен знать никто, даже твой брат Алексей. Это моя воля. Обещаешь мне исполнить мою волю, чего бы это тебе ни стоило? – спросил и пытливо уставился на сына.

– Да, батюшка родной. На то будет воля ваша и воля Господа нашего, – смиренно ответил Макар, трижды перекрестившись.

– Я это к тому, что вдруг бес попутает которого-то из вас, и из-за несчастных денег вы, братья, можете стать врагами лютыми. Я этого позволить не могу.

В тот же вечер старик осенил крестным знамением, трижды поцеловал на прощание и выпроводил сына из номера на ночь глядя, и больше Макар не знает, не слышал, что сталось с отцом, куда и в какой монастырь он ушёл. Жив ли, умер?

Несколько раз бывшего приказчика пытали в сыскном отделении, но не сказал, не нарушил последнюю волю родителя.

Макар Егорович знает, о чём все говорили, судачили после исчезновения купца Востротина Егора Егоровича, сносил все суды-пересуды молча, смиренно.

Родной матери и теперь уже отчиму своему, чью фамилию он носит, Макар так и не смог ничего сказать, поговорить с ними, выслушать их. Бог не дал: ушли в одночасье друг за другом в мир иной. Приехал сын, успел только на сороковой день после смерти. Не знал. И вот сейчас душа болит, терзает, не находит места от вины перед настоящими родителями.

Тяжко на сердце, гложет вина. А тут ещё решил передать в собственность всё своё богатство, имущество новой власти.

И сады молодые, перспективные, и винокурню, уже переоснащённую новым оборудованием, и поля с озимыми, и амбары полные зерна, и скотные дворы. Выходит, то, о чём мечтал, о чём грезил бессонными ночами, надо отдать чужим людям, отрешиться навечно? Выходит, и мечту свою выстраданную тоже отдать надо, лишиться?

– Как тяжело, батюшка! Как рвёт душу, терзает! – голос Макара Егоровича дрожал. – Не чую я внутреннего приобретенья, а вот внешние потери убивают душу. Рвут её на части, терзают, изводят, загоняют в тупик. Как быть, что делать? Иль тянуть до последнего? Иль за оружие браться, да с помощью сабли да штыка удержать при себе всё, что имею сейчас? Отец Василий! Где же выход? К тебе, последнему, обращаюсь. Помоги! Исповедуюсь пред тобой как пред Богом. Спаси душу мою православную, батюшка.

Тишина в храме нарушалась лишь лёгким потрескиванием горящих свеч.

– Критерием покаяния является безмерность даров, которыми осыпал Господь меня и которые я обратил в прах, – произнёс отец Василий. – Встань, сыне Божий Макар. Господь сказал: «Ныне же будешь со Мною в раю». И уповай на милость Божию, только через нищету, смирение мы можем быть прощены Богом.

– А теперь, батюшка, благослови меня. Хочу отдать всё, что имею, новым властям, добровольно, – Макар Егорович Щербич уже стоял напротив священника, протянув руки вперёд ладонями кверху. Говорил смиренным, ровным голосом.

– Блаженны все, с верою приемлющие сие благословление! – закончил отец Василий.

К звёздному небу добавилась луна: большая, яркая, засеребрила землю, отбросила тёмные тени идущих из храма мужчин на обочину, на снег.

– Может, чаю? – доверительно спросил батюшка, взяв приятеля под локоть. – Поговорим о мирском, посоветуемся?

– Нет. Спасибо, Василий Петрович, поеду домой. Мне надо подготовить бумаги к завтрашнему дню, извини. Заеду завтра, когда буду возвращаться из волости. Надеюсь, не прогонишь разорившегося раба Божьего Макара? – криво, через силу улыбнулся жалкой улыбкой, решительно направился к коню.

– Удачи тебе, добрый человек.

Отец Василий ещё долго стоял в ночи у домика, слушал, как затихают топот копыт и скрип саней в морозной ночной тишине.

– Дай тебе Бог сил, здоровья и мужества, Макарушка, – произнёс проникновенно, перекрестив воздух вслед затихающему скрипу, направился домой.

Спать Щербич не ложился, сидел в кабинете, писал. Составлял финансовый отчёт новым хозяевам. Только попросил невестку принести чаю покрепче.

Закончил уже под утро, когда сквозь двойные зимние рамы на окнах донеслось первое петушиное пения нового зарождающегося дня.

Разделся, уснул мгновенно и спал долго, почти до обеда, без сновидений, крепко, как младенец.

И проснулся с лёгким сердцем, в хорошем расположении духа.

– Макарушка, что с тобой происходит? Ты цветешь, как девица перед замужеством. Что случилось? – недоумевал за обедом Николай Павлович Логинов.

И дети смотрели на родителя с нескрываемым любопытством, умилялись весёлым видом Макара Егоровича. Нечасто доводилось им видеть таким жизнерадостным строгого землевладельца, всегда хмурого, поглощённого вечными заботами.

– Лизонька, доченька, – обратился к невестке. – Сейчас я уеду к новым властям в волость, к Сидоркину Николаю Ивановичу, что секретарём партийным. А ты к вечеру подготовь, душа моя, что-нибудь выпить, закусить.

– По какому поводу, батюшка? Вроде праздники прошли? И сколько будет гостей?

– Потом, потом скажу, мои хорошие, – загадочно улыбнулся, направился к выходу. – Я устрою вам праздник, друзья! Ждите! А гости – все наши, никого лишнего.

– Что с ним происходит? – Николай Павлович стоял посреди комнаты, вопрошающе окинул взглядом Степана и Лизу.

И вдруг кинулся вслед хозяину.

– Может, и я с тобою, Макар Егорович? – крикнул в спину удаляющемуся в возке Щербичу.

– Нет, я сам. Только сам, не обессудь, – ответил, не оборачиваясь.

– Такие дела я сам должен делать, без посторонней помощи, – проговорил уже сам себе, подгоняя и без того резво бегущего Серко.

На поля, лежащие под снегом, на видневшуюся в морозной дымке винокурню старался не смотреть, уставившись на широкий круп лошади. Мыслей не было. Просто сидел в санях, правил лошадью.

А какие могут быть мысли? Всё обдумал, решил, осталось сделать.

И всё. Еще в очередной раз терзать душу не стоит.

Волостная партийная ячейка, или как её стали называть с недавних пор – партийный комитет большевиков, находилась в здании бывшего сельского волостного правления. В приёмной было накурено, несколько мужиков сидело вдоль стены на скамейках, женщина лет тридцати что-то отстукивала на печатной машинке одним пальцем.

– Николай Иванович у себя? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Макар Егорович и сходу направился в кабинет.

– Куда, куда, товарищ? – неожиданно резво секретарша заслонила собой вход в партком. – Там заседание, Макар Егорович, ждите, как и все ждут.

Щербич не удивился, что его назвали по имени-отчеству. Не удивительно, слишком заметная фигура он для волости, чтобы его не знать. Но женщину эту он видит впервые. Вот мужиков некоторых знает, по крайней мере, видел их или в Слободе, или в Борках, или в Вишенках. А может, они работали у него, Щербича, да просто он не вникал, не задавался целью знать всех?

Ждать вот так, в накуренной комнате, среди потных, разопревших мужиков было как-то не с руки, но Макар Егорович пересилил себя, сел на освободившееся место, настроился ждать. Краем глаз он видел, как недоумённо переглядываются удивлённые посетители, ловил на себе любопытные взгляды, шепотки долетали до ушей. Неуютно, но ничего, он вытерпит, вынесет всё это со смирением, присущим только ему.

Наконец, из-за дверей парткома послышались голоса, в приёмную стали выходить заседавшие большевики. Макар Егорович тоже с любопытством принялся разглядывать их, новых представителей власти. Красные, разгорячённые лица, продолжали и тут, в приёмной, какой-то свой ранее начатый спор. Но, увидев Щербича, враз замолкали, спешно покидали помещение.

– О, Макар Егорович! Гражданин Щербич! – Сидоркин вышел вместе с представительного вида мужчиной. – Вот он, любезный. Лёгок на помине, Николай Николаевич, – обратился Сидоркин уже к незнакомому мужчине. – Сам Щербич к нам пожаловал.

Мужчина остановился, внимательным взглядом окинул посетителя и вдруг решительно направился обратно в кабинет.

– Пригласите Щербича, – бросил на ходу секретарше.

– Зайдите, Макар Егорович, – секретарша распахнула дверь, приглашая зайти. – А вы подождите. Товарищ Сидоркин всех примет, не волнуйтесь, товарищи, – обратилась уже к остальным посетителям.

Неприятно поразил закуренный, загаженный вид кабинета. Дышать можно было с трудом, и поэтому Макар Егорович произнёс ещё с порога:

– Ну и накурено. Хоть топор вешай. Вы бы проветрили кабинет, Николай Иванович, – попросил он Сидоркина.

– Если вы пришли давать указание рабоче-крестьянской власти, – грубо, резко ответил незнакомец, – то ошиблись дверью.

– Вот как? – опешил Щербич, но тут же усилием воли взял себя в руки. – В приличном обществе принято предложить гостю сесть и быть с ним немножко вежливей, лояльней к нему, чем с членами вашей партии. Всё ж таки гость. И традиции, и правила приличия ещё никто не отменял на Руси. Или уже отменили, а я не знаю? Тогда извините великодушно.

– Вы как разговариваете с председателем ревкома? – от негодования голос мужчины сорвался на крик, последние слова произнёс с визгом.

– Николай Николаевич, простите, пожалуйста, – Сидоркин встал между мужчинами, расставив руки. – Простите еще раз, Николай Николаевич, но Макар Егорович на самом деле не хотел никого обидеть. Простите его великодушно.

– Развели здесь кумовство, понимаешь, – примирительно произнес председатель ревкома. – А ты тут порти нервы, понимаешь. С чем пришли?

Щербич уже и сам не был рад, что зашёл сюда, даже корил себя, обзывая самыми последними словами, но отступать было поздно и не в его правилах.

– Извините, но мне бы с Николаем Ивановичем, я, собственно, к нему, – произнёс Щербич. – А вы меня, господин хороший, ещё раз простите, но я не понимаю вашей роли и места в новой иерархической властной лестнице. Мне бы, как вы говорите, по-простому, по-родственному.

Ревкомовец хмыкнул, отошёл к окну, присел на подоконник. Щербичу ничего не оставалось, как сесть за стол.

– Вот, Николай Иванович, прими, – пододвинул Сидоркину объёмистую папку. – Тут заявление, опись моего имущества, справки, пояснительные записки, вот.

Всё-таки волновался Макар Егорович, как ни старался держать себя в руках, но мелко подрагивали руки, срывался голос, нет-нет да появлялись жалкие нотки.

– Николай Николаевич, – обратился Сидоркин к ревкомовцу, прочитав заявление, мельком просмотрев финансовые документы, что принёс столь необычный посетитель. – Снимаются все вопросы относительно Щербича Макара Егоровича. Полюбуйтесь, он сам добровольно передаёт всё имущество, амбары с зерном, винокурню, сады, землю, скотные дворы, инвентарь в безвозмездное пользование рабоче-крестьянской власти.

Николай Николаевич сел напротив Макара Егоровича, взял документы, долго, слишком долго изучал.

– Здесь не указаны номера счетов в банках. Это как понимать?

– Все мои счета, уважаемый, арестованы и национализированы советской властью, вот так-то. Могли бы поинтересоваться в городе.

– Опять за старое? – нервно дёрнул плечами ревкомовец.

– У меня к тебе, Николай Иванович, просьба, – не обращая внимания на представителя ревкома, Макар Егорович обратился к Сидоркину. – Для пользы дела, уже вашего дела, прошу оставить старшим над винокурней Гриня Ефима Егоровича, а главным садоводом Кольцова Данилу Никитича. Парни молодые, грамотные, мною направлялись на курсы, успешно закончили. Грамотные парни, трудолюбивые, надёжные.

– Ещё что-то будет? – спросил Сидоркин.

– Я бы рекомендовал управляющим оставить бывшего старосту Вишенок Логинова Николая Павловича, как, возможно это?

– Что скажете, Николай Николаевич? – обратился Сидоркин к ревкомовцу. – Я не против, но что скажет вышестоящее начальство?

– Учитывая революционную целесообразность, надо подумать. Вы же по-родственному, а так сейчас не получится.

– Но здравый смысл подсказывает, – начал, было, Щербич, но его грубо прервал Николай Николаевич.

– Увольте, обойдёмся без ваших советов. Можете быть свободны! – и указал рукой на дверь.

Макар Егорович уходил как оплёванный. Надеялся, свято верил, что с ним поговорят по душам, посоветуются. Не так-то просто управлять таким хозяйством, тут опыт нужен, знания особые. Вот и поделился бы Макар Егорович, порассказал бы, посоветовал, что и как. Всё ж таки не телка подарил, а во-о-он какое производство. Это ж понимать надо. А чего стоило хозяину оторвать от себя, вырвать из сердца? Кто не имел своего, тот никогда не поймёт. Но вы-то собираетесь хозяйствовать, значит, понимать должны. А тут вон оно как получилось.

Хотелось заорать благим матом, закричать так, чтобы вздрогнуло всё окрест, подпрыгнуло, чтоб небо обрушилось, чтоб земля содрогнулась. Но заставил себя, огромным усилием воли заставил себя сдержаться, покинуть кабинет с гордо поднятой головой, распрямленными плечами. Даже хватило ума попрощаться и сказать «до свидания» секретарше. Ещё сел в возок собранным, сжатым, как пружина, тронул коня.

И вот тут размяк, сдался, сидел бесформенным, жалким, беспомощным, обиженным, оскорблённым подобием того Щербича, который только что был на приёме у новой власти. Такого позора, такого стыда он ещё не испытывал за всю свою сознательную жизнь. А пришлось. Какая ужасная боль в душе, Господи, как вытерпеть? Сил хватило доехать до Слободы, свернуть к церкви.

Встретил сам священник, пошёл навстречу. Макар Егорович заставил себя вылезти из возка, тут же упал на грудь отцу Василию и расслабился вдруг, расплакался по-детски, совершенно не управляя собой. Плакал со всхлипами, с рыданиями, как по покойнику. Священник не успокаивал, лишь поддерживал да поглаживал рукой по спине товарища, молчал. Рядом с кружкой воды в руке стояла матушка Евфросиния и тоже плакала, не вытирая слёз, что лились по её бледному лицу.

Наконец, просветлённый, оторвался от батюшки, глотнул воды, сказал спокойно, твёрдо, как мог говорить только уверенный в себе Щербич:

– Всё! Сдал! Рубикон пройден! А сейчас, отец Василий, напьюсь! Напьюсь так, что чертям тошно станет! Как последний извозчик! Залью боль и обиду, попрощаюсь с земными мечтами, что держали меня всё это время, вели по жизни, вдохновляли.

– У меня? Ко мне пойдём, душа моя? Составлю компанию.

Матушка! Накрой-ка столик страждущим. Уединимся с товарищем. Это мы быстро, – нежно рокотал батюшка.

– Нет, дома, дома, друг мой верный, товарищ надёжный, единственный Вася-Василий свет Петрович! Домашним сообщить надо, они ведь не знают, куда я и зачем ездил. Как же я напью-у-усь! Как же я забудусь! И-и-э-эх, отец Василий! Как же я напьюсь!

– скрежетал зубами Щербич. – В гробу перевернутся все эти коммунисты-большевики!

– Я помогу тебе, Макарушка, – батюшка снова приобнял товарища. – Только под моим чутким руководством, вместе мы совершим сие дело, тебе одному не по силам, потому-то я и не могу его доверить тебе. Не то это будет банальная пьянка, пустой перевод такого ценного продукта, как водочка, а с присутствием духовного лица это уже будет культовое мероприятие, сын мой, угодное Богу. Едем, пока желания совпадают с возможностями, будем спешить. Матушка, не жди скоро, дела. Требуется срочно возродить, оживить душу рабу Божьему Макарушке, вдохнуть в неё веру и надежду. Кто ж это сделает лучше, чем я? Только я! Серко, гони, милый, вези страждущие души! И мечту тебе найдём, нельзя, Макарушка, душа моя, жить без мечты. На дне стакана она, негодница, истинно говорю тебе. Извлечём, достанем её оттуда, отряхнём, очистим от скверны, обсосём, если надо, оближем, каких бы трудов нам это ни стоило. Будет ей от нас скрываться, найдё-о-ом всё равно-о!

Конь с места взял рысью, матушка ещё долго стояла, смотрела вслед с жалостью и в то же время укоризненно качая головой.

Заинтригованные Степан, Лиза, Николай Павлович с нетерпением ожидали возвращения хозяина. Лиза приготовила всё, что просил Макар Егорович, накрыли стол в зале, а теперь ждали, поминутно выбегая на улицу – не едет ли?

Николай Павлович отказался от обеда и сейчас возлежал в кресле, пытался листать какую-то книгу, но если бы кто-то спросил, что за книгу читает, не ответил бы. Даже сам над собой жёстко пошутил: «Гляжу в книгу, вижу фигу, прости Господи».

Степан в который раз принёс охапку березовых дров, подложил в печку. Жара в зале стояла именно та, что не вышибала пот, но создавала, дополняла уют, что уже сам собой сложился в доме Щербичей.

Первым зашёл отец Василий, окинул быстрым взглядом накрытый стол, заждавшихся домашних и зашипел приказным шёпотом, вращая белками:

– Ни одного глупого вопроса, тишина! Макарушке не перечить, не посмотрю, что родственники и друзья. Отвечать за каждую глупость предо мной будете, дети мои! – огромный кулак батюшки проплыл вдоль удивлённых лиц слушателей.

– Да что за праздник, отец Василий? – воскликнула Лиза, отпрянув в сторону.

– Похороны, дети мои.

– Ой! – общий вскрик удивления повис в воздухе.

– И рождение, – не переставал удивлять батюшка.

– Кто умер, кто родился? – обстановка накалилась.

– Умер прежний Макар Егорович Щербич, и родился новый Макар Егорович Щербич, восстал из тлена мой друг, приятель, душа-человек, – объявил священник, воздев кверху руки. – В меру поскорбим и безудержно возрадуемся, друзья мои, воздадим должное сим разительным событиям, тем переменам в жизни одного и того же раба Божьего Щербича Макара свет Егоровича. И совершим возлияние в чрева свои алчущие, – закончил проникновенно отец Василий, перекрестившись на образа, попутно не забыл осенить перстом богато накрытый стол. – Полагаю, водочка с мороза, тягучая? Только холодная водочка способна остудить горячие сердца и не менее жаркие души православных.

Когда хозяин объявил о добровольной передаче добра, богатства новой власти как о свершившимся факте, за столом в первое мгновение нависла гробовая тишина. Сам сидел, опустив голову, ждал реакции друзей, близких. Лиза застыла, зажав руками рот, Николай Павлович недоуменно хлопал глазами. Батюшка наблюдал за всеми, на первый взгляд, равнодушно из-за полуприкрытых глаз. И только Степан вдруг вскрикнул, вскочил с места, забегал по залу.

– Как? Как это? А я? А мне? А нам? – с побледневшим лицом, с горящими глазами, трясущийся, подскочил к отцу, замахал руками, чуть ли не кинулся с кулаками на родителя. – А мне, а нам с Лизой что делать, как жить? А о нас ты подумал, батюшка? Неужели? О, Господи!

Отец Василий уже, было, дёрнулся со своего места, готовый помешать. Но, видимо, что-то увидел, понял сын, встретившись с холодным, немигающим взглядом Макара Егоровича, и разом обмяк, сдулся.

– Работать, сынок, ра-бо-тать! Только так! Руки-ноги, слава Богу, у тебя есть, голова на плечах тоже. Но уж если она не варит мозгами, то не обессудь. Сам, всё сам! Титьку давать тебе всю жизнь я не подвизался, запомни. Нет её у меня, кончилась.

– Да как же? Да я… – потом, всё же обиженный и оскорблённый, направился к выходу, успев на ходу схватить шапку, шубу, выбежал на улицу.

Лиза сделала попытку бежать за мужем, остановить, но Макар Егорович жестом удержал невестку.

– Это правда, Макар Егорович? – спросил Николай Павлович, стараясь сохранить спокойствие. – Ты не пошутил, Макарушка?

– Нет, – поднял голову хозяин. – Нет, это не шутка. Такими вещами не шутят.

– И вот так – без боя отдал?

– Да. А с кем воевать? А надо ли? Стоит ли всё моей жизни?

– Ну, что ж! – Логинов еще мгновение сидел, потом вдруг резко вскочил, вышел из зала, вернулся обратно уже одетым, с меховой шапкой в руках.

– Тряпка! Слюнтяй! Именно такие хлюпики предали наше дело! Прощай! Я сожалею, что был знаком с тобой. Дерьмо! – резко повернувшись, направился к выходу.

Ещё через мгновение послышался стук закрывающейся входной двери. В который раз сегодня тишина сменяла всплески эмоций, недовольные крики, почти истерику. Вот и сейчас она нависла над столом, заполнила собой зал до звона в ушах. Нарушила её Лиза. Она взяла стул, поставила рядом с Макаром Егоровичем, села, приобняла свёкра, прижалась к его плечу.

– Вы не волнуйтесь, батюшка, я верну Степана, никуда он не денется. Простите его, пожалуйста. Он, не подумав, сделал, а так Стёпа хороший, простите его.

Щербич с благодарностью глянул на невестку, потом перевёл взгляд на отца Василия.

– Ну, святой отец, вздрогнули, чтоб чертям тошно стало!

– Изгоним диавола, сын мой! Это мы с удовольствием, это мы можем.

Пить начали молча, без тостов, не чокаясь.

Глава 10

Хлеб изымать стали в конце марта. Вначале Кондрат-примак и Никита Семенихин провели целую череду собраний. Как начали сзывать народ с Сырной седмицы, так, почитай, и до Лазаревой субботы убеждали селян добровольно сдать излишки зерна.

– А ты его туда ссыпал, зерно моё? – гневно спрашивал Никита Кондратов. – Что я взамен буду иметь? Сколько и кто заплатит мне за моё зерно, за мои труды?

– Ага, – кричали земляки. – Ты купи у нас хлебушко-то, так мы с радостью. А то отдать за просто так – а дулю не видал?

– Советская власть рассчитается с вами по твёрдым закупочным ценам, – с пеной у рта доказывал Кондрат-примак, тыкая в лицо очередному сомневающемуся затёртой до дыр газетой «Правда». – Вот тут всё написано, читайте!

– Твоя газета разве что на курево пойдёт, а не для расчёта, – гнул своё какой-нибудь дед Назар. – Она чья, правда-то? Твоя иль моя?

И вся деревня поднимала на смех тщетные потуги местных Советов склонить крестьян к добровольной сдаче хлеба.

И тут опять попал в историю дед Прокоп Волчков. Ещё у всех на слуху были его предостережения по поводу того, что как ни крути, а хлебушко заберут, выгребут по сусекам помимо воли хозяина. И слова его пророческие, выходит, подтверждаются.

– Прокоп Силантьич, расскажи, что дальше будет? – просили люди старика. – Тот раз правду сказал. Что сейчас будет с нами?

Дед один на собрания не ходил, обязательно кто-то сопровождал его, остерегал от лишних слов. На этот раз с ним была Глафира, сидела рядом, уцепившись ему в рукав, он то и дело порывался вскочить, что-то сказать, но вырваться из цепких рук Глаши не мог.

– Дедунь, дедунь, потом мне расскажешь, – шептала женщина на ухо старику. – Помолчи, прошу тебя! Тебе же хуже будет!

– Изыди, сатана! – вырывался дед из-под опеки.

Был польщён вниманием со стороны земляков к своей особе, это ещё больше подхлёстывало его, делало неуправляемым.

– Я, может, что-то толковое обскажу на пользу обществу, а ты слова молвить не даёшь. Вишь, ждут моего слова, не расходятся, – шипел Глаше.

И уже обращался ко всему собранию:

– Дома старуха замкнула рот: еле ходит, а слова сказать не даёт, а тут Глафира, итить её налево, за рукав дёргает.

– Говори, говори, Прокоп Силантьич, – неслось со всех сторон, и Глаша отступила, оставила старика в покое.

– Говорил вам, что отымать будут лодыри хлебушко-то наш? – и обвёл пророческим взглядом сидевших вокруг земляков, усиливая значимость слов скрюченным прокуренным пальцем. – А меня за это хотели в кутузку, вот так-то, паря. А сбылось! Моя правда была.

– Сейчас точно посадят, – дергала за рубашку Глаша. – Помолчи, хватит! Пойдём лучше домой, дедушка, – умоляла женщина. – Поговорил, и хватит.

– Нет, не хватит! Я же чую, что люди не хотят отдавать за просто так своё кровное, значит, будут забирать силью. Она же власть, итить её в колотушку!

– А кто бы ей отдал? – снова вскакивал с места Никита Кондратов.

Его поддержали рёвом недовольных голосов, среди которых голос председателя местного Совета Кондрата был еле слышен.

– Замолкни, дед! За оскорбление законной власти, знаешь, что бывает? И линию нашей большевистской партии не искажай, не перевирай!

Но старика уже понесло. Его пророческий дар искал выхода.

– Да какая ваша линия? Загогулина ваша линия! Постойте, люди добрые! Это только цветочки, а ещё и ягодки горькие пойдут, вот тогда… – дед снова поднимал к небу обкуренную заскорузлую пятерню.

– Я так мыслю, а уж вы рассудите сами, – продолжал старик. – Вместо того чтобы хлебушко растить, эта властя затеяла войну, взбаламутила народишко, натравила друг на дружку, а жрать-то надо! А сеять-пахать некому, вот и оно. Значит, будут забирать силью, без спросу. А кто ж запросто так своё отдавать будет? Значит, властя будут, как бандиты, изымать, мужик пойдёт защищать своё, кровное, и получит пулю промеж глаз от власти народной. Просто, как решето, к попу не ходи. Помяните мои слова, граждане.

Глаша возвращалась с собрания одна в тот раз. Посадили всё ж таки деда Прокопа в холодную при сельсовете. Отсидел, как миленький, ночь, потом, правда, почти неделю болел, кашлял.

– За правду страдаю, Фимушка, – жаловался старик. – Не любит властя правды что царская, что эта. Все они одним мирром мазаны.

Сам председатель Кондрат-примак обходил дома хозяев, уговаривал, грозился, но так и не дождался ни одного пуда зерна. Напрасно сидел у открытых дверей бывшего панского амбара его помощник Никита Семенихин: не скрипели полозьями гружённые зерном сани крестьян.

Отправили гонца в район с докладной запиской, где всё обсказали как есть. А сейчас своими силами чинили сусеки, латали крышу на амбаре, проверяли и готовили инвентарь к посевной.

Ефим, Данила и дед Прокоп тоже не сидели без дела. По настоянию старика часть зерна расфасовали по мешкам, спустили в подпол к Кольцовым, хорошенько присыпав, замаскировав картошкой. У деда Прокопа в стайке под козой выкопали ямку, сложили в кулях пудов пять ржи да столько же пшеницы. Семенной овёс заложили туда же. Фуражный овёс решили сразу не прятать. Пускай будет на виду. Да за него как-то и не особо властя распинались. Даст Бог, останется. То же и с картошкой. Не прятали, надеялись, что уж с ней-то обойдётся.

– Сгнить не должно до посевной, – заверял мужиков дед. – За три-четыре недели ничего с зерном не станется, зато хоть что-то, да посеем, кинем в земельку.

Ефим не стал рыть ямы, а спрятал в стоге соломы четыре мешка пшеницы, а в сенном стожке – три куля ржи да два овса.

Муторно было на душе в тот день, когда стало известно, что Макар Егорович передал всё новой власти. Сам приехал, рассказал что и как, посидели у Гриней, рассудили, пришли к единому мнению, что кнутом лом не перешибить, всякая власть от Бога, смирились. Хотели, было, посочувствовать, пожалеть Щербича. Так куда там! Даже забранился, почти обиделся на парней.

– Это к чему мне ваши сопли? Всё это я сделал осознанно, по своей воле, и в жалости не нуждаюсь. Хотите остаться в моей памяти порядочными людьми, верными товарищами, тогда лучше промолчите. Мне ваша жалость ни к чему. Вы думаете, что я с рождения такими капиталами ворочал? Ошибаетесь. Жили мои родители без них, и я проживу.

– А что сам-то делать собираешься, Макар Егорович? – участливо спросил Ефим.

– Внуков нянчить буду, – вроде как легко, со смешком ответил Щербич.

Но и тон, каким было сказано, и выражение лица говорили об обратном: страдает человек, ещё как страдает, но вида старается не казать. Гордый!

– А если серьёзно, то буду работать. Земля у дома осталась моей, буду картошку сажать, грядки делать. Благо, и женские руки появились в доме. Запасов-то никаких, а есть-пить надо. Да и скажу по секрету: тешу мыслью, что новая власть востребует мой опыт, мои знания. Не может быть, чтобы коммунистам были не нужны опытные хозяйственники.

Вроде на работе к Ефиму никто не пристаёт, работает так, как и работал. Правда, приходили с волостного Совета, переписали остатки сырья, готовую продукцию, дали расписаться в акте Ефиму, что отвечает он головой за всё, что есть на винокурне. Значит, всё ж таки прислушались к мнению Макара Егоровича, оставили Гриня.

То же и с Кольцовым. Вызывал к себе Николай Иванович Сидоркин, по-хорошему и долго беседовали, и слава Богу. Данила теперь каждый день бежит в сады к молодым саженцам, снимает лён, еловый лапник, что укутывали деревца на зиму, освобождает от лежалого снега корневища, замазывает варом погрызенные зайцами стволы.

Работы хватает, вот бы ещё и дома в Вишенках никто бы не мешал, так и жить можно было бы и при новой власти.

– Сожмите зубы, парни, – говорил в тот раз Макар Егорович за столом у Ефима, – и терпите. Даст Бог, уладится всё, встанет в свою колею, и будет опять жизнь идти как надо. Может быть, такой, как была раньше при царе, и не станет, но жить можно будет, да и нужно жить, какая бы она ни была.

По-прежнему ни Данила, ни Ефим старались лишний раз не мозолить глаза на разных сходах-собраниях, тянули своё хозяйство, ни на кого не надеясь. Марфа уже ходила вторым ребёнком, Глаша после того случая притихла, ушла в себя. Только оживала, когда дед Прокоп собирался на очередное собрание и ей надо было удержать старика дома или хотя бы не дать тому сказать очередную глупость.

С месяц Глафира не подпускала к себе с разговорами кого бы ни было. Отмалчивалась, уходила в другую комнату и замирала там. Теперь все боялись, чтобы девка не тронулась умом.

– Ты это, Фимка, особо-то Глашку не ругай, – наставлял Ефима дед Прокоп. – Лаской, лаской возьми её. Больно ласку бабы любят.

– Что ж ты, дедунь, так плохо обо мне думаешь? Неужто я враг жене своей?

– Кто его знает. Но больно жаль мне её, горемычную.

Каждый день да через день баба Юзефа просила, чтобы Глафира проведала её, и всё говорила и говорила с ней, по-матерински стараясь рассудить, успокоить. После таких встреч вроде как стала оттаивать, появился блеск в глазах, нет-нет да мелькнёт улыбка на её красивом бледном лице. Но лучше стало, почти полностью пришла в себя Глаша после того, как к знахарке в Заозёрье сходила Марфа.

Два дня не было её, пришла к исходу третьего. Принесла с собой бутылку воды, что нашептала знахарка. Так ли – нет, от неё ли – нет, но Глафира, выпив ту наговоренную воду со временем снова стала улыбаться, даже смеяться выходкам деда Прокопа. И с Ефимом всё у неё наладилось, снова спят, как и положено мужу с женой. По хозяйству занимается как и прежде, но детей как не было, так и нет.

Как в воду глядел Прокоп Силантьич: сразу после Пасхи нагрянуло из уезда начальство во главе теперь уже не с председателем ревкома, а председателем районного Совета Николаем Николаевичем Чадовым. И сопровождали его одиннадцать вооружённых людей с винтовками да наганами на десяти подводах.

Снова собрали сход, долго и настойчиво Чадов объяснял крестьянам о бедственном положении с продовольствием в стране. Что, мол, не хватает хлеба рабочим, солдатам на фронте.

– Так зачем вы войну-то затеяли, когда брат пошёл на брата? Вот сейчас и расхлёбывайте, гражданин хороший, – Никита Кондратов не стал даже слушать, перебил товарища из района. – Жили бы себе по старинке: рабочий у станка, мы, селяне, в поле. Вот бы и выручали друг дружку. Он бы нам плуги, мы ему – хлеб. Любо-дорого!

– За контрреволюционные речи ты, помещичий прихвостень, можешь дорого поплатиться! – пригрозил ему председатель районного Совета. – Советская власть не потерпит такой агитации против нашей революции.

– Забери-забери, только мы сеять ничего не будем, и сдохнет от голода твоя власть, – поддержал Никиту Аким Козлов. – Нет дураков за даром работать на земле. Ты этот хлеб сначала вырасти, а потом попробуй кому-то отдать за просто так.

Кондратова Никиту и Козлова Акима тут же арестовали и в тот же день увезли под охраной в район, остальные жители Вишенок притихли, как воды в рот набрали. Разошлись каждый по своим хатам и сидели, в тревоге ожидая визита продотряда.

Беднота и готова была сдать зерно, да только откуда ему взяться в их амбарах? У них-то и амбаров не было. Вот и ходили они вместе с продотрядовцами по домам, просили хозяина по-хорошему, пытались стыдить. А если и это не помогало, приступали к обыску, взламывали замки, тут же в амбаре грузили зерно на брички, формировали хлебную колонну в район.

На этом краю деревни первым на пути продотряда была хата деда Прокопа Волчкова. Две подводы остановились у плетня, и четверо продотрядовцев направились во двор.

Сам хозяин встречал непрошеных гостей у амбара, опираясь на батожок. Жена его бабушка Юзефа по такому случаю еле выползла из дома и теперь сидела на ганках, из-под руки подслеповато смотрела, как прошла через двор к амбару толпа вооружённых людей.

– Прокоп! – на удивление громким, зычным для своего возраста голосом прокричала мужу. – Не перечь им, чума тебя побери! Бачишь, сколько их, и все с ружьями. Пускай забирают, чтоб они подавились, голодранцы! Бесовское племя! Робить не хотят, а только бы жрать, глотки ненасытные. Воры! Бандюги! Чтоб вам повылазило, чтоб вы света белого не видели! Чтоб вам наш хлеб поперёк глотки встал, ироды окаянные!

– Ты, бабушка, поосторожней со словами, – подскочил к ней немолодой уже мужик с винтовкой. – Не посмотрю, что на ладан дышишь, враз пришпилю штыком к ганкам. Вишь, разоралась, карга старая!

– Ты глянь, – взвизгнула старуха. – Аника-воин сыскался, с бабами воевать, антихрист, собрался! Чтоб тебя разорвало от хлебушка нашего, чтоб тебя всю жизнь поносило, не переставая, кровавым поносом! Он мне угрожать будет! Ах ты, антихрист! – и, недолго думая, с силой ткнула мужика батогом в грудь.

От неожиданности тот попятился назад, поскользнулся в грязи, не удержался и тут же растянулся у ног старухи.

– Твою мать! – мужчина вскочил, кинулся к бабушке, как ветряк, размахивая руками. – Да я, да… – вот-вот готовый ударить.

С завидной для его лет прытью дед Прокоп поспешил на помощь жене, с придыханием опустил батожок на спину продотрядовцу, сбил того с ног. И уже лежачего ещё несколько раз успел ударить, прежде чем на нём повис Данила, оттащил в сторону.

– Остынь, дедунь, силы не равны. Видишь, их сколько? Куда ж ты прёшь? Убьют ведь!

На помощь товарищу кинулись гости, и во дворе Волчковых завязалась драка. Они не стали разбираться, кто прав, кто виноват, а с ходу въехали кулаком Даниле промеж глаз. Однако он устоял и, выломав кол, пошёл на обидчика, успев огреть того по спине. Дед Прокоп не остался в стороне. С криком: «Да я от удара отца Василия не всегда падал!» – со всего маха залепил оплеуху какому-то рабочему. Тот полетел вверх тормашками, уронив из рук в грязь винтовку. Не ожидавшие такого поворота событий, продотрядовцы ринулись в драку, совершенно забыв про зерно.

– Данила-а! – успел крикнуть дед соседу. – Отходим к стенке или ко мне спиной стань! Прикрываем друг дружку, Данилка! И не таких видывали, сучьи дети! Смелей, паря! Бей вражину! Под дых, под дых ему аль в морду цель!

Закалённый по молодости в драках, дед Прокоп не потерял и теперь тех навыков, что приобрёл в лучшие годы. Прижавшись спиной к стенке дома, выставив вперёд батожок, как пику, не подпускал к себе противника. Рядом Данила с отчаянной решимостью на лице махал колом из дедова забора, тоже не давая приблизиться к себе на расстояние вытянутой руки.

– Ряту-у-уйте! Убива-а-ают! – блажила с ганок баба Юзефа, норовя огреть батожком любого, кто приближался к ней. – Спаси-и-те, лю-у-у-ди добрые! Гра-абю-у-ут, убива-а-ают!

На цепи рвался пёс Волчковых Буян, отчаянно голосила старуха, кричали мужики. Деревенские собаки подхватили, и уже через мгновение над Вишенками стоял неимоверный собачий лай, крики мужиков, женский визг. На шум сбежались люди, и общими усилиями мир во дворе удалось восстановить.

Данилу и деда Прокопа арестовали, под конвоем доставили в сельский Совет, где без разбирательства посадили под замок в холодную. Обещали при случае отправить в ВЧК района.

– А ты, паря, ничего-о, – хвалил дед Прокоп соседа, сидя в углу холодной на клочке соломы. – Ловко ты того мужичка опоясал колом, ох, и ловко! Винтом пошёл, зараза! Моя наука, что ни говори, раз по соседству живём, вот от меня и набрался, да, Данилка? Кто ж тебя научить мог так драться, если не я? Отец твой Никита, царствие ему небесное, и рядом со мной не стоял, когда мы стенка на стенку шли. Он игдей-то сзади всё норовил пристроиться. Куда-а ему! Не задира был Никита, нет, не задира. Да и против кулака отца Василия он жидковат, не мне ровня. Я-то только оглохну, круги перед глазами, а так ничего, выдерживал, как батюшка разнимал нас. Денька два-три без уха похожу, и снова можно стенка на стенку. Вот уж кто мастер так мастер! Не нам чета, дай ему Бог здоровья. Святой человек! Если приложит в лоб либо в ухо, любо-дорого вспомнить! Я ж его за это готов на руках носить, как на икону молиться готов. Он ба этих с ружьями одной левой, не глядя, как думаешь, Данилка? Смог ба, нет? Смо-о-ог ба, разговора нет. А вот жёнки своей, матушки Евфросинии боится. Такая маленькая, плюгавенькая, как дитёнок по росту, а поди ж ты, таким дядькой крутит, как ей вздумается, лучше, чем моя Юзефа мною. Вот где загадка. И моя баба, на матушку глядя, как взбесилась, ей Богу. Так и норовит, так и норовит обиду нанесть мне, холера её бери. Хуже, чем продотрядовцы. Эти только наездом, а она всё время при мне. Вот оно как, а ты говоришь…

Кольцов молчал, переживая за оставленный дом, зерно, хозяйство. Что и как теперь подумает тот же Сидоркин? Вдруг не станет разбираться, а уберёт от сада Данилу? Что ж тогда делать? Как глядеть в глаза Макару Егоровичу?

Но и остаться в стороне он в тот момент не мог: сосед всё ж таки. Да и не принято так в Вишенках, чтобы пришлые порядки устанавливали. Ну, и дед Прокоп молодец! От же, старая перечница! Как пахать да сеять, так за поясницу схватится, недомогает. А как почуял носом драку, так куда хворь подевалась. Резак, ох и резак!

К вечеру пришла Марфа и сквозь щель в холодной рассказала, что у Волчковых от злости продотрядовцы выгребли почти всё из амбара. Даже не закрыли, уходя. А у них, Кольцовых, Марфа не дала, кое-что оставили. И у Гриней Ефим присутствовал, не дал забрать лишнего, а только согласно бумажке из Совета. А вот ей, Марфе, такой бумаги не показали, но Бог с ней, с пшеницей да рожью, главное, чтобы мужа не посадили в тюрьму. Это ж надо додуматься? Вдвоём супроть четверых с ружьями? И где их головы дурные были, прости Господи? А вдруг бы стрельнули? И нет Данилы-кормильца, Прокопа Силантьевича тоже нет! Ох, Господи, что ж это за наказание на её голову?

– Чтоб они подавились, моим добром! – шумел старик. – Но мы-то, мы-то, а, Данилка! Не стыдно, нет, не стыдно, как мы их! Нам бы в помощники отца Василия, так мы ба раскидали этих вояк, как пить дать, раскидали ба! Да он ба и один с ними справился, а мы ба с тобой на подхвате: утащить кого, в чувства привести, водой отлить да откачать? Как думаешь, Данила Никитич? Э-эх! Не вовремя потасовку остановили, а то мы-ы ба-а! – мечтательно произносил дед Прокоп, почёсывая кулаки. Он уже не столько горевал за отнятый хлеб, сколько сожалел, что мало так длилась драка.

Продотряд прошёлся по деревне страшной метлой. Ни одного зажиточного двора не минули, выгребли, увезли большую часть запасов. Кто на ярмарке перед Пасхой успел продать зерно, тот продал, хоть что-то поимел. Перед Троицей уже вести будет нечего.

Несколько обозов с зерном ушло в район. Остальной хлеб загрузили в бывшие панские амбары, выставили вооружённую охрану. Своим сторожам не доверили, из города приехал отряд из пяти человек, которые там и жили при складах.

Тот запас зерна, что передал Щербич Макар Егорович советской власти, как-то быстро обозами вывезли в район, а теперь амбар, склады стояли практически пустыми.

Часть зерна передали местному Совету, Кондрат с Никитой Семенихиным организовывали посевную силами бедноты. Благо, и поля остались от Макара Егоровича Щербича, и тягловая сила в наличии, и инвентарь в исправном состоянии. Живи – не хочу! Прямо как в сказке: не было и гроша, а тут алтын!

Но всё равно советчики косо глядели на зажиточных селян, мол, и земля у них лучше, и волы сытней. Так кто ж вам не давал готовить к пахоте волов? Вам же они достались сразу после Крещения. До пахоты времени было ещё ого-го! Вон Ефим с Данилой, как бы трудно ни было, а мысль о волах в первую очередь. Почти за месяц до посевной поставили их на усиленное питание, овса не жалели, а трава пошла – на выпаса сразу же. Тут уж дед Прокоп, как компаньон, смотреть должен за ними, выгонять на луга, по вечерам загонять обратно. Тот овёс, что спрятал в стайке для козы, решили не скармливать, а на десятине Волчковых клин этим зерном засеять. Корма для волов никто не отменял.

Ни Ефим, ни Данила не касались общины, старались не лезть туда. Гринь с утра уходил на винокурню, что стояла как раз между Борками и Вишенками, крутился там, работы хватало. Кольцов в садах пропадал днями.

Но они успевали и свои десятины вспахать, засеять, помочь деду Прокопу. Спасало ещё то, что и Ефима и Данилу причислили к служащим, а не к крестьянам, и они не подчинялись местному Совету, а напрямую Сидоркину Николаю Ивановичу. Винокурня и сады перешли в подчинение волости, и Кондрат-примак власти над ними не имел.

По весне поползли слухи, что в округе организовался крестьянский отряд самообороны, объединяются мужики против советской власти. Многие сёла не отдают зерно, встали с оружием на защиту своего добра. В соседней с Вишенками деревне Пустошке крестьяне не пустили продотрядовцев, устроили засаду на подступах к своим вотчинам.

Сначала навстречу вооружённому отряду выслали парламентёров. Те по-хорошему попросили к ним в деревню не заезжать, оставить в покое. Однако и продотрядовцы не уступили, попёрли напролом. Нашла коса на камень. Руководивший повстанцами Семён Прохоров сам лично вышел, предупредил, что если передняя нога лошади ступит с гати на землю, что уже принадлежит Пустошке, сначала будет убит конь. Не поверили, думали, что крестьяне берут на арапа, двинулись обозом. И правда, только первая подвода переехала гать, как тут же прогремел винтовочный выстрел, и лошадь пала со всех четырёх.

Но и с той, и с другой стороны всё ж надеялись обойтись без людской крови. Не получилось. С час перекрикивались, ругались почём зря такими матами, что трава в округе жухла, убеждали друг дружку, пытались даже сойтись стенка на стенку в рукопашную, на кулаках, брались за грудки. Кому ж охота помирать? Ведь не дураки, жизнь дороже. Но представитель ревкома под дулом пистолета погнал своих вперёд.

Снова вышел парламентёр, предупредил, что дальше зазря животину убивать не станут, она безмолвная и бесправная, а выберут цель покрупнее – возницу. И опять не поверили! Тронулись.

Как ни пытался в первой телеге мужичок в рабочей спецовке увернуться, как ни крутился, свалился, сражённый пулей, прямо на гать, под ноги с испугу понёсшей лошади. Вот тут уже и продотрядовцы соскочили с телег, заняли оборону, открыли ответную стрельбу.

Но они плохо знали Семёна Прохорова! Повстанцы ждали продотряд и подготовились к его встрече заранее: пятеро мужиков зашли с тыла, затаились и до поры до времени не выдавали своего присутствия.

И их час настал! Окружённые продотрядовцы отступили, побросав лошадей, отошли к городу, оставив убитыми трёх человек. И у повстанцев были потери. В последний момент, когда, казалось, враг уже бежал, обратили внимание на неподвижно лежащего парламентёра Володьку Лаптева. Не дыхал. Было желание тут же вскочить на коней, догнать, поквитаться за смерть товарища, но Семён остановил.

– И без того хватит кровушки православной на сегодня, а вы ещё хотите. Не стоит. Надо думать, как осаду выдержать. Чую, вернутся большевики по наши души с большими силами, и нам конец.

Накаркал! Вернулись на следующий день с утра, но уже с солдатами, пошли на приступ деревеньки. Но не тут-то было! Не лаптём щи хлебали хозяева в Пустошке! Многие прошли по две войны – японскую и германскую и кое в чём разбирались. Что-что, а стрелять умели! С последней войны пришли с винтарями, так что оружие было и пользоваться им грамотно мужики умели.

Вошли в деревню большевики, а она пуста! Ни единой живой души! Только деревенский юродивый Федя Сымон месил ногами грязь на улице, приставал к солдатам, хватал за стремена, бежал рядом с конём, просил закурить. И всё!

– А где народ? – спрашивал его пожилой усатый командир.

– Дай закурить, скажу.

Подал юродивому кисет, тот отсыпал, не скупясь, хорошую горсть табаку себе в карман, не торопясь, обстоятельно скрутил папиросу.

– Где народ? – терял терпение командир. – Говори, курить-то тебе дали. Вон сколько отсыпал табачку. Знаешь, где все жители?

– Знаю, – сильно затянувшись, Федя двинул вдоль по улице.

– И где?

– А нету! – с застывшей на лице блаженной улыбкой отвечал Федя.

– Не-ту-ти!

– У-у, окаянный! – замахнулся командир плетью на Федю, но так и не смог ударить, пожалел. Что с него взять? Юродивый, он и есть юродивый.

Красноармейцы проверили избы: всё имущество, посуда на месте. Даже в печках стояли чугунки с обедом. Заглянули в амбары – пусто. Ещё часа три отряд находился в деревне, потом выдвинулся в лес, занялись его прочёсыванием. Вот там-то и были обнаружены жители взбунтовавшейся деревеньки.

Женщины, старики и дети вышли из леса и по образованному коридору ушли по домам. Мужики остались в лесу, заняли оборону.

Спешились, попытались с ходу взять их, не удалось. Оставив убитыми пятерых солдат, командир срочно отправил нарочного в район за подмогой, своим отрядом старался блокировать бунтарей, зажать их между болотом и старой лесопилкой.

Ефим собирался идти на луга за волами, как над Вишенками набатом загудело било: пожар! Опрометью выбежал на улицу, крутил головой в поисках дыма, но нет, над деревней стоял чистый весенний день. Люди бежали в сторону бывшего общинного дома, в котором теперь заседал местный Совет во главе с Кондратом-примаком и Никитой Семенихиным.

Данила, дед Прокоп тоже были на улице.

– Не знаешь, паря, к чему это? – старик присоединился к парням, направился вместе с ними к Совету.

Навстречу им попались два всадника, что в охлюпку пронеслись по улице и тут же скрылись в лесу по дороге в Борки.

– Так это ж Кондрат-примак и Никита Семенихин, – удивлённо воскликнул Данила. – И куда их понесло? Даже сёдла не накинули. Спешили, что ли?

На площади перед Советом уже собрались почти все жители деревни. Мужики и парни стояли отдельной группой, курили, женщины и девчата столпились у крыльца. Детвора носилась между ними, поднимая ненужный шум и пыль босыми ногами.

На крылечко вышли Никита Кондратов с мельником из Пустошки Павлом Большовым. У Павла за спиной была винтовка, на ремне висел подсумок с патронами.

– Гражданы! Земляки! – привыкший всю жизнь трудиться, Павел боялся говорить, потому как не умел, смущался, мял в руках шапку. – Я к вам за подмогой, Прохоров Сёмка направил, вот. Вы его добре знать должны.

– Знаем, знаем, – выкрикнул кто-то из толпы. – Моего деверя сродственник, как не знать. Чего он хочет? Об этом говори.

– Вот я и говорю, – ещё больше засмущался Павел. – Просит подсобить против солдат. Обложили они нас, как волков, у Данилова топила за панской лесопилкой.

– Погоди, дай я обскажу, – перебил Никита. – А то ты так и будешь тянуть кота за хвост. Мужики из Пустошки объединились, не дали продотряду зерно. Те призвали солдат, завязалась перестрелка, убили Володьку Лаптева, вы его должны знать. В отместку Сёмка Прохоров с мужиками положили троих служивых да коня пристрелили у них. Вот теперь отряд большой вошёл в Пустошку, окружил Семёна с его людьми в лесу, живыми не выпустят, грозятся кишки по сучьям на деревах развесить. Вот такие дела. Просит Семён помощи. Говорит, вместе и батьку бить легше, да и защитить себя надо от грабиловки большевистской. Наши советчики, вишь, как быстро смылись из деревни. Чует кошка, чьё сало съела. Даже эти, что амбар да склады охраняли, где-то пропали, второй день не видно.

– А я что говорил? – подался вперёд дед Прокоп. – Говорил я вам, что без кровушки православной не обойдутся новые властя. Так и получилось, по-моему.

– Не маши, дед, руками. Тут надо ружья брать да поспешать на помощь, – Иван Назаров, сорокалетний многодетный мужик, поднялся на крылечко. – Сёмка – мой кум, вы знаете. Не за понюшку табака гибнуть будут наши мужики. Надо помочь. Да и негоже, чтобы кто-то тут свои законы устанавливал, пригибал нас. Иль мы не православные, креста у нас нет?

– И крест у нас есть, и детей куча у тебя, – напали на Ивана женщины. – Ты подумал, кто ребятню твою подымать будет, как, не дай Бог, тебя, дурака, убьют? Настрогать-то ты настрогал их, а сейчас жену одну с ними оставить желаешь?

– А общество? Я же за общество страдать иду! – не сдавался, стоял на своём Иван. – Вот оно и должно позаботиться, если, не дай Бог, что. Там же православные, и мы друг за дружку живота, это, не должны жалеть.

– Всё правильно, – поддержал Никита Кондратов. – Что ж, мы и дальше будем терпеть грабёж новых властей? Кто, кроме нас, сможет защитить нас? Только мы сами, сообща. Не то от голода подохнем, зубы на полку сложим. Как потом голодным детишкам в глаза глядеть? Скажут, зачем же рожали, коль прокормить не можете.

Спорили долго, сошлись, что желающим надо будет собраться на выгоне. У кого есть берданки, да он струсил, пускай отдаст тому, кто пойдёт в бой за правое дело. Собралось семнадцать человек: кто с винтовками, что попривозили с немецкого фронта, кто с берданками. Двое пришли с вилами в надежде добыть оружие в бою.

Перед выгоном бабский вой стоял на всю округу: жёны не пускали мужей, ложились поперёк пути.

Дед Прокоп всю дорогу домой не отставал от Ефима и Данилы.

– Ладно, вы в родителев своих удались, трусливые чуток. Не хочете, и не надо, не ходите в Пустошку. Но мне винтовку дайте! Я с имя поквитаюсь за зернецо-то своё, ох, поквитаюсь!

– Да какая винтовка? – отмахивались от старика мужчины. – С чего ты взял, что они у нас есть?

– Так я ж видел, как вы в тряпки прятали их за огородами, когда с войны пришли!

– О-о! Вспомнил. Да мы их обменяли в тот же год на туфли сафьяновые для жёнок, – выкручивались Данила с Ефимом.

Не поверил дед и уже вскорости, обиженный, но гордый, вышагивал по деревенской улице в сторону выгона с вилами-тройчатками на плече.

– За старухой присмотрите, если что, – крикнул на прощание. – А я уж за вас постараюсь, не осрамлюсь, как некоторые.

И правда, не осрамились мужики с Вишенок. Павел Большов вывел подкрепление прямо за спину солдатам, с тылу, как и было договорено раньше, а тут и с фронта пошли повстанцы во главе с Семёном Прохоровым. Отбили у большевиков коней, перекрыли им подход до коновязи, а тем деваться некуда, леса-то не знают, каждого куста боятся, шарахаются. Вот и бросились врассыпную по лесу. Что с них возьмёшь: солдатики молодые, необученные. Чуть жареным запахло, так сразу в панику и тикать! Семерых поймали, разоружили. На деда Прокопа один красноармеец молоденький выскочил, увидал грозного старика с вилами наперевес, от неожиданности или от страху оторопел. Но этого времени хватило Прокопу Силантьичу, чтобы мёртвой хваткой ухватиться за винтовку солдатика, вырвать из рук. И теперь он важно расхаживал с настоящим оружием, отдать кому либо из молодых повстанцев категорически отказался.

– Винтарь добыл в бою! Трофей, как же я тебе его отдам?

Хотели, было, под горячую руку всех пленных в расход. Мол, попади им мы, они бы не менжевались, к стенке бы поставили, и хоть трава не расти, наши не пляшут.

И снова Семён рассудил, что это такие же крестьянские парни, как и они сами, попали под призыв, не по доброй воле в Красной армии оказались. И то! Подневольные, куда им деваться? Не спереди, так сзади, а им всё равно горячо. Всё правильно, но просто так отпустить вроде не с руки. Тумаков всё ж таки надавали и только потом отпустили. Ну, это даже не со зла, не из-за вредности, а для очистки совести и чтоб другим неповадно было.

А вот командира их упустили, ускакал, как чёрт, на гнедом жеребце. Когда летел по деревенской улице, наперерез коню кинулся юродивый Федя Сымон, повис на уздечке, просил:

– Дай закурить.

Со всего маха, с оттяжкой прошёлся саблей командир, и покатилась Федина голова по грязи, как кочан капусты.

После последних событий в Пустошке народ в деревнях понял, что и они представляют силу, могут себя защитить. Но поняли и ещё одно, о чём старались не говорить вслух, однако помнили об этом всегда: сугубо мирные люди-хлебопашцы перешагнули какую-то черту, что до некоторых пор удерживала их в иной ипостаси – мирных, неагрессивных, жизнелюбивых людей. Стали убийцами, что само по себе уже нонсенс, не соответствует их природному, христианскому представлению о жизни. Убить человека, своего человека, говорящего с тобой на одном языке, думающего по-твоему? Не врага иноземного, посягнувшего на твою Родину, родных и близких, а своего славянина-христианина? И за что? За кусок хлеба, по большому счёту! Русский человек убивает русского человека за корочку хлеба? Не дикари ль мы после этого?

Когда новость о восстании крестьян в Пустошке докатилась до Макара Егоровича, тот сразу же кинулся к своему другу отцу Василию. Не укладывалось в голове: как такое могло случиться? Кто виноват или что стало причиной братоубийственной войны среди русских мужиков? Кто тот злой демон, что стравил сына с отцом, брата с братом?

– Остынь, друг мой, – батюшка прекрасно понимал товарища, но вот так сразу скоропалительных выводов делать не спешил. – Не торопись, Макарушка, повремени маленько. Дай остыть эмоциям, дай срок, и время расставит всё по своим местам. Сейчас легше всего назвать врагом ту или иную сторону. Но будет ли это правдой?

– Не томи, Василий Петрович, – Щербич пожал плечами, и непонятно: то ли соглашался с товарищем, то ли нет. – Говори сразу, что думаешь. Не тяни из меня жилы.

– Хорошо, Макар Егорович. Как скажешь. Только не жди от меня истины в последней инстанции, не дождёшься. Я – не пророк и не оракул. Я – такой же человек из плоти и крови, как и все остальные, но, в отличие от тебя, пытаюсь разобраться и, что главное, не обозлиться сердцем.

– Что ты вокруг да около? Я же не курсистка, чтобы вдалбливать, разжёвывать мне прописные истины. Или тебе не понятен мой вопрос? Так и скажи, а не тяни кота за хвост.

– Не злись, душа моя. Давай вместе разбираться будем.

Чай на столе давно остыл, а конца разговору так и не предвиделось.

– Мы чью правду знаем? – вопрошал священник, пристально вглядываясь в собеседника.

– Нашу, крестьян наших. Они защищают своё, своим трудом выращенное.

– Правильно! – соглашался с ним отец Василий. – И гнев их праведный, так, нет?

– Да.

– То есть ты оправдываешь действия повстанцев?

– Да.

– Я тоже. Но скажу тебе другую правду, а она проста: новой власти кормить нужно народ, страну, армию, рабочих в городах. Так?

– Так.

– И это тоже правда?

– Да.

– А ей в Пустошке Сёмка Прохоров со товарищи не даёт добровольно хлебушек, а кормить-то народишко власть обязана?

– Да.

– Так что ж этой власти делать, как не силой забрать у одних да разделить среди всех, спасти жителей своей страны? Согласен, что власть должна взять силой?

– Да.

– Так что ты раздакался? А вот сейчас скажи мне, раб Божий Макар, как на духу: а истина где?

– А хрен его знает, где она эта истина, – зло стукнул кулаком по столу Макар Егорович. – Я к нему за советом, а он ещё больше запутал.

– Я тоже не знаю, Макарушка. Вот только не к кому бежать за советом, вот я и решил повременить с поиском правых и виноватых, полагаясь на великого, мудрого и справедливого судью – время! Оно, именно оно рассудит, расставит по местам, воздаст по заслугам. Но не сразу. А теперь, сейчас воспринимаю события как данность, и не более того. Ужасаюсь, скорблю, молюсь за лучшие времена и терплю. Богом дана нам такая жизнь, будем её проживать не ропща.

Власть притихла. То ли смирилась, что вряд ли, то ли накапливала силы. Все понимали, что такое противостояние добром не кончится. Большевики ни за что не согласятся с потерей контроля над взбунтовавшейся деревней. Но и Пустошка просто так сдаваться не планировала, не собиралась. За версту до деревни были выставлены посты и секреты, почти каждый день до работы или вечером после неё Семён собирал ополчение, отрабатывали различные варианты защиты села. Помимо этого, организованно провели посевную, помогли тому, кто потерял кормильца за время противостояния.

На самых опасных направлениях были вырыты окопы, ходы сообщения в полный профиль. Затаились. Ждали.

В Вишенках из амбаров решили, было, разобрать оставшееся зерно по домам, благо, властей не было уже который день, и зерно никто не охранял. Но тут вмешался случай, и всё оставили как есть.

Макар Егорович Щербич в последнее время от безделья не находил себе места. На приусадебном участке всё уже посажено и посеяно, а дальше что?

Невестка Лиза ходила ребенком, сын Степан всё чаще пропадал из дома, появлялся к вечеру в хорошем подпитии. Стал перечить отцу, грубить жене. Несколько раз Макар Егорович пытался поговорить серьёзно с сыном, но натыкался на глухую стену непонимания, а то и открытой обиды, переходящей во вражду. Днями находиться дома сил не было. Деятельная натура искала выход, применение своим способностям. Но и сильно болела душа, глядя, как бесхозяйственно, спустя рукава обращались с его бывшим имуществом, землёй новые владельцы. Отдыхал душой и телом в молодом саду, где хозяйничал Данила, да на винокурню заходил с удовольствием.

В этот раз он зашёл в Вишенки, решил найти рыбака Мишку Янкова, заказать ему свежей рыбки: Лиза будет рада.

На площади у сельского Совета толпились люди, шло жаркое обсуждение какого-то вопроса. Макар Егорович встал в стороне, не вмешивался. Но его заметили, обратили внимание.

– Макар Егорович, – обратился к нему Никита Кондратов. В отсутствие большевиков он исполнял обязанности старосты деревни.

– Рассуди, ты калач тёртый: стоит ли, нет возвращать зерно из амбара по домам?

– Ты о каком зерне речь ведёшь, Никита Иванович?

– Что продотряд изъял у наших хозяев. Часть вывезли в район обозами, остальное лежит. Вроде на посевную оставляли новые власти, да, вишь, скрылись бесследно куда-то. Вот и не знаем, как быть?

– Не с руки мне вмешиваться в ваши дела, ещё не так поймут, – Щербич сделал попытку уйти с собрания.

– Погоди, погоди, Макар Егорович. Твоё состояние я понимаю, – остановил его Никита. – Только не время обидки корчить или изгаляться над чужим горем. Если дураку взбредёт посмеяться над тобой, извини его. Что с дурака возьмёшь? А нам твой совет нужен, это правда. Мне, по крайней мере. Не обессудь.

– Говори, Макар Егорович, – зашумели в толпе. – Чего там. Мы тебя всегда уважали. Хозяин ты, этим всё сказано.

– Ну спасибо, православные, – Щербич не ожидал такого отношения к себе. Чуть не прослезился, но вовремя взял себя в руки. Оказывается, людей он плохо знает, не такие уж они и забитые. И им не чуждо всё человеческое.

– Скажу, но не обижайтесь: вдруг кому-то не по нраву придутся мои слова.

– Говори, Егорыч, – дед Прокоп на этот раз был с Марфой. – Говори, если кто против вякнет, заткнём глотку, – разошёлся старик, но его вовремя одёрнула соседка.

– За всех не говори, дедунь.

Пришлось Макару Егоровичу подняться на крылечко и оттуда говорить. На него смотрели десятки пар глаз, с интересом ждали.

– Допустим, – начал Щербич, – вы заберёте зерно обратно. У кого и сколько изъяли? Я знаю, что у кого-то больше, у кого-то меньше. А сколько? Вот и оно. Начнёте друг перед дружкой завышать свою долю, рвать один у другого. Кому-то обязательно не хватит, кто-то не доберёт своё, станете брать за горло. Вот и вражда между вами, вот и станете врагами. Так я говорю или нет?

– Так, всё так, твоя правда, – толпа одобрительно загудела.

– Даже если разделите, вы же его прожрёте, потому как отсеялись уже все справные хозяева. А по осени к вам снова придут продотряды и опять изымут хлебушко. Вот чтобы этого не было, предлагаю организованно общиной кинуть это зерно в землю. По осени его же и сдадите государству, а ваши амбары останутся в целости. Или хотя бы возьмут меньше, поскольку вы план свой выполните общинным хлебом.

– Мыслю говорит человек! – первым одобрил такой расклад дед Прокоп. – Как молитву читает.

– Правильно сказал, – поддержали и остальные. – Вот кого бы к нам в командиры.

– А то! И правда. Оставайся, Макар Егорович, да руководи, – радостно подскочил Никита Кондратов. – А то на меня всё взвалили, а у меня ума-то не хватает. Примака уже и след простыл, да и не нужен он нам. От него больше вреда, чем пользы.

– Нет-нет, – запротестовал Макар Егорович. – Хватит с меня. В одну реку дважды войти нельзя.

– Так река-то не та! – заговорили в толпе. – Там своя река была, а здесь общинная.

– Уважь, Егорыч, – больше всех рад был такому повороту дела дед Прокоп. – С тобой же хоть поговорить, хоть поспорить можно. И голова у тебя на месте. Да только за то, что ты в друзьях с отцом Василием ходишь, уже уважать тебя надо.

Как не отнекивался Макар Егорович, а пришлось сдаться. Решено было отправить по настоянию нового старосты, так теперь будет называться выборная должность Щербича, гонца в волость, в Слободу к Сидоркину Николаю Ивановичу. Он обскажет председателю Совета, что вместо сбежавшего неведомо куда Кондрата-примака главным в Вишенках народ выбрал Макара Егоровича. Если потребует протокол собрания, его составит сам новый староста. А в ближайшее время Макар Егорович приедет в Слободу и встретится с Николаем Ивановичем, там и обговорят всё.

Когда Щербич заскочил к отцу Василию, чтобы поведать о своём новом назначении, спросить совета, получить благословение священника, батюшка заметил с улыбкой:

– Вижу, верят в тебя люди, и ты их любишь, и землю нашу любишь. Это судьба, Макарушка. Тебе потребуется недюжинные силы физические и душевные, чтобы лавировать между властью и крестьянами в это непростое, жуткое время. Занятие это неблагодарное, но нужное, полезное. Не сразу всякий сможет по достоинству оценить, а лишь со временем. Да хранит тебя Господь, добрый ты человек! Я верю в тебя.

Глава 11

Вторую неделю в окружённой Пустошке идут бои. Отзвуки выстрелов долетают и сюда, на окраину Вишенок. Народ высыпал на улицу, столпились, стоят кучками, с содроганием вслушиваются в непрекращающуюся стрельбу. Господи! Кто бы мог подумать, в страшном сне не могло присниться, что война полыхать будет за околицей!

Многие мужики из Вишенок, Борков, Слободы, других окрестных деревень там, в Пустошке. А вчера туда же на помощь восставшим крестьянам прошёл конный отряд вооружённых людей из Смоленской губернии. Командовал ими бывший староста Вишенок Логинов Николай Павлович. Задержались ненадолго, но успели поговорить с сельчанами.

Логинов, узнав, что руководит сейчас общиной в деревне Щербич Макар Егорович, был несказанно удивлён.

– Неужели? Неужели совесть заговорила? Как это ты решился?

– Я не забыл тех слов, что сказал ты мне на прощание, – Макар Егорович не стал уклоняться от встречи со старым, хотя и бывшим товарищем. – А меня избрали жители, попросили. Не смог отказать.

– Обиделся? Так ты заслужил их, батенька. Вот видишь, простые мужики понимают, восстали против большевиков, а ты? Опять соглашательская политика? Узнаю труса и нерешительного человека Щербича. И как только ты смог с таким характером достичь успехов в коммерции? Правду говорят люди, что на крови богатство твоё было замешено, вот и не пошло на пользу. Легко пришло – легко расстался.

Желваки заходили на обветренном лице Макара Егоровича. Порывался, было, что-то ответить резкое, грубое в оправдание, но сдержался, опустил голову.

– Видишь, и сказать нечего, – довольный произведённым эффектом, Николай Павлович смотрел победителем на притихшего собеседника.

– Почему же? Есть что сказать, только боюсь, поймёшь ли? – оторвал взгляд от пола Макар Егорович, смело, с вызовом глянул в глаза Логинову. – Ты же видишь жизнь сквозь личные амбиции, тебе наплевать и на новые власти, и на старых друзей, и на крестьян.

– Вот как?! Ну-ну, поясни! – Николая Павловича неприятно резанули слова Щербича. – Говори, говори, послушаю.

– А не обидишься? За наган не схватишься?

– Что, жить хочется?

– Представь себе – хочу жить! И вот эти люди, что ты ведешь на смерть, тоже хотят жить. И ты тоже хочешь, но, повторяю, твои личные амбиции затмили твой разум. Без лишней скромности скажу: да, я пользуюсь авторитетом у местных жителей и в Борках, и в Вишенках, и ты об этом не хуже меня знаешь. Я мог бы поднять людей, повести их на защиту моего имущества, богатства, но я этого не сделал и делать не буду. Могу вот сейчас выйти из комнаты, позвать за собой и гарантирую, что абсолютное большинство пойдёт за мной. Я это не к тому, что перед нами безмозглое стадо, а я вожак. Нет, я уважаю и ценю в них в первую очередь людей, понял, повстанец, лю-дей!

Макар Егорович замолчал, нервно сжимая кулаки.

– Но я этого делать не буду, не-бу-ду! И знаешь почему? В этом наше с тобой коренное, главное отличие. Не обижайся, выслушай. Надеюсь, поймёшь.

– Говори, не такой уж я тупой, как ты думаешь, – подался вперёд Логинов, однако тень недовольства пробежала по его чисто выбритому, мужественному лицу.

– Ни одна царапина на теле, ни одна капля крови вот этих людей, что толпятся за окном, – Щербич повёл рукой в сторону улицы, – не стоят всего моего богатства, дорогой Николай Павлович! Это моё жизненное кредо, понял? В отличие от тебя, я не хочу рисковать человеческими жизнями. А ты куда их ведёшь? На смерть? Во имя чего? Чтобы снова стать старостой деревни? Какая чушь! Неужели смерть твоих подчинённых, а вернее, обманутых тобою людей стоит твоей должности? Чтобы возвыситься над ними, ты с лёгким сердцем отправляешь их на гибель. Ради чего? Вот и выходит, что твоё богатство, твои амбиции замешаны на крови. Большевики власть держат на штыках, на народной крови. И ты туда же. И какая между вами разница?

– Да-а, я знал, что ты трус, но никогда не думал, что ещё и демагог, – гость встал, прошёлся перед сидящим за столом Макаром Егоровичем. – Сиди-сиди, может, когда-нибудь и высидишь царствие небесное, Исусик! Но когда мы вернём власть, я не предложу тебе даже должности младшего конюха убирать конюшню от конского дерьма.

– И на том спасибо, – негромко ответил Щербич. – Все мы из дерьма скроены, слеплены. Только у одного чуть больше, у другого – чуток меньше. Вот и вся недолга.

– А у тебя никогда не возникала мысль, что с волками жить, по-волчьи и выть надо? Что клин вышибается клином? Что как поют, так и отпевают?

– Это ты, батенька, к чему? – не понял Макар Егорович.

– Ведь тебя наклонили, унизили, силой оружия отняли у тебя всё. Так и ты проделай с ними то же, что и они с тобой! Не дай себя унизить! Забери своё силой. Настал момент в жизни каждого здравомыслящего человека в России подумать о будущем, поступиться принципами, когда на кон поставлено будущее страны, наше, моё, твоё, наших детей, внуков. И потом, кто списал, выбросил на свалку, исключил из человеческой жизни такие понятия, как честь? А тебе не кажется, что всё это, что я перечислил, возможно, и стоит жизней кого-то из нас? Во имя будущего. Во имя нашей свободы. Или ты готов прозябать, цепляться за жизнь на коленях, как пресмыкающаяся тварь? «Ах, только бы меня не тронули!». Вот в этом ты весь! И никакие громкие слова не убедят меня в обратном. Загляни в себя как-нибудь, в душу свою загляни. И если ты не потерянный человек, ты обязательно застыдишься себя самого, да-да, тебе станет стыдно за твои унижения, за поруганную честь. За отнятое богатство, за потерянное ощущение себя как личности, а не твари. Тьфу!

Расстались, не попрощавшись, как чужие, незнакомые люди.

С прибытием подкрепления из Смоленской губернии перевес сил резко изменился в сторону повстанцев. Регулярные части снова отошли к району, а в Пустошке наступил временный мир. Все прекрасно понимали, что власть никогда не оставит у себя под боком осиное гнездо, рассадник нестабильности. Сделает всё, чтобы подчинить себе неспокойный район, восстановить статус-кво.

Командование объединённых повстанческих сил перешло к Логинову Николаю Петровичу. Тотчас было решено провести принудительную мобилизацию населения в крестьянскую армию по окрестным деревням и за счёт этого пополнить её ряды. И чтобы расширить зону влияния, решили освободить от коммунистов весь район, а потом двигаться и на область, объединившись со смоленскими повстанцами, создать свободную от большевиков крестьянскую республику.

Данила был в огороде, вскапывал землю под грядку, когда увидел, как во двор Ефима въехал вооружённый всадник, спешился, привязал коня к плетню.

Молодой, чуть больше двадцати лет, с лихо закрученным чубом, в запыленных хромовых сапогах гармошкой. Плисовые штаны нависали над голенищами, пузырились. Наган, сабля и укороченная кавалерийская винтовка дополняли богатый наряд вояки.

– Эй, хозяева! – громко, требовательно постучал рукояткой нагайки в окно. – Где хозяин?

– Чего тебе? Нет хозяина, на работе он, – Глаша вышла из дома, остановилась на крылечке, с любопытством рассматривая гостя.

Чистое, без единой морщинки, чуть загорелое, с правильными чертами лицо молодой женщины, чувственные, слегка пухлые губы, большие, выразительные, чуть-чуть удивлённые глаза, дуги-крылья бровей, статная, ладная фигура, которую не скрывали, а ещё более ярко подчёркивали приталенная кофта, длинная в складку юбка – всё это бросилось в глаза парню, затуманило.

Кровь ударила в голову, застучала в висках, разлилась по телу, дрожью отозвалась снизу доверху. И больше уже никого и ничего не видел, не понимал. Перед ним маячила вот эта удивительной красоты женщина, желанней которой он ещё не знал, которую хотел, страстно и немедленно, вот сейчас, вот здесь!

Расставив руки, парень молча пошёл на хозяйку, пожирая глазами.

Глаша в испуге отшатнулась, сделала попытку увернуться, проскользнуть под руки. Но он поймал, прижал к себе, принялся исступленно целовать ускользающее лицо женщины, продолжая теснить за хату, к сараю.

– Пусти, пусти, гад! – вырывалась Глаша, молотила кулаками по спине насильника. – Помоги-и-ите! Ой, Господи, да что ж такое?! Пусти, скотина!

– Ну-ну, любушка, – парень повалил её на землю, припал к ней, осыпая поцелуями.

А руки в спешке рвали на ней одежду, задирали юбку. Потом вдруг на мгновение отшатнулся, принялся трясущимися руками снимать с себя винтовку – мешала.

– Спаси-и-ите, помоги-и-ите! – кричала Глаша, не в силах совладать с насильником, уворачиваясь от слюнявого мокрого рта, продолжала колотить по спине, упиралась в грудь, пыталась царапать тому лицо.

А он уже спустил плисовые штаны, елозил между ног женщины, жарко дыша.

Данила перемахнул через плетень, влетел к соседу. Отчаянные крики Глаши звали на помощь, молили о спасении. Как назло, под руку ничего стоящего не попадало, а тут вдруг увидел лежащую у избы винтовку.

Не долго думая, с силой опустил приклад на голову парня, потом добавил ещё раз. Хруст проломленного черепа слился с треском лопнувшего приклада. Парень обмяк, издав тяжёлый, с хрипотцой выдох и затих.

Глаша сидела, прислонившись спиной к стенке избы, безучастная, с окаменевшим лицом, с невидящими от слёз глазами.

– Вот тебе раз! – дед Прокоп вчера прибыл на побывку с фронта, отдыхал дома, а сейчас прибежал к соседям, заслышав крики Глафиры о помощи.

– Этого ещё не хватала Глашке, – понял сразу, что здесь произошло. – Только-только девка приходить в себя стала, так этот хряк теперь… Вот незадача.

– Вот что, дед, – Данила нервно повёл взглядом вокруг, остановился на коне. – Конь нас выдаст, надо его спрятать. Да и этого придурка бы убрать с глаз долой, закопать гдей-то.

– Давай ко мне в хлев коня, – предложил старик. – А утихнет, так в хозяйстве лошадка пригодится.

– А вдруг ржать станет? Выдаст, как пить дать, выдаст.

– И то правда. Но пока пускай постоит в хлеву, глаза не мозолит. Я травы ему кину, пусть жуёт, рот заткнёт.

Дед спрятал коня, а Данила сначала отвёл Глашу в дом, потом замотал труп в рядно, и вдвоём с вернувшимся стариком поволокли огородами к омуту. Привязали на ноги камень, спустили в воду. Винтовку с лопнувшим прикладом, саблю отправил туда же следом. Наган переложил себе в карман.

– А теперь, паря, падай на коня, гони к Фимке на винокурню, – наставлял старик Данилу. – Пускай на время спрячет в конюшне.

– А чего они по дворам ходили? – спросил Кольцов.

– Так, это, сейчас скажу, – дед собирался с мыслями. – Мо-би-ли-за-ция, холера её бери. В армию набирают силью мужиков против большевиков воевать. Вот и этот приехал забрать хозяина. Ты ба, Данилка, схоронился на всякий случай, а то не ровен час загребут.

– Хорошо, Прокоп Силантьич. А ты-то как? Может, и ты спрячешься от греха подальше?

– Дурак ты, Данилка. Я их на ложный след пущу, если что. Шукать ведь будут пропажу, а тут и я, всё обскажу, объясню на пальцах что да как.

Глаша дома сняла с себя рваную одежду, переоделась и теперь стояла на крылечке, недоумённо озираясь.

– А гдей-то этот? – спросила тихим голосом мужиков, когда они зашли во двор.

– Как где? – недоумённо переглянулся дед с Данилой. – Ушёл. Оклемался и ушёл.

– Правда?

– Вот тебе крест! – побожился Данила.

– Чтоб мне с места не встать, – старик даже перекрестился. – Обматерил нас на чём свет стоит и убёг, холера его бери. Но и ты, шалава, меньше бы серёд чужих мужиков лицом своим красивым светилась, итить твою в под дых! Через тебя и я грех взял на свою душу.

– Какой же грех, деда? И что я плохого сделала? Я же на свой двор вышла, а ты так меня обозвал. Не стыдно?

– Ну-у, стыдно, не стыдно. Понимать должна, что чужаки деревню заполонили, а ты вон какая красавица. Могла бы лишний раз схорониться.

– А тот бандит правда ушёл?

– Не, не ушёл, а ускакал. После моей оплеухи кто ж ещё может тут оставаться? А ты как будто жалеешь, а, Глафира? – прищурился старик и плутоватая улыбка застыла на бородатом лице.

– Что ты, что ты, дедушка! – засмущалась, покраснела Глаша. – И как только язык у тебя повернулся такое сказать?

До них стало доходить: женщина в горячке не до конца поняла, что здесь только что произошло с незадачливым воякой, и не стали её разуверять.

– Вот и ладненько, – продолжили разговор уже без Глаши. – Пускай живёт в неведении, так легше и ей, и нам. А ты, Данилка, скачи. Бери коня и скачи. Искать будут пропажу, а я уж тут как-нибудь сам разберусь.

– Фимке ни слова, дедунь? – то ли спросил, то ли посоветовался Кольцов.

– Могила! Пускай, если схочет, Глашка сама расскажет. Наше дело – сторона.

Прокоп Силантьевич чинил плетень, поминутно поглядывая вдоль улицы: не ищут ли вояку повстанцы? Но нет, тихо в деревне. Разве что разорвётся тишина криком отчаяния женщины, у которой уводят мужа на войну, и опять утихает всё.

Аисты клёкотали на сосне, что стоит над обрывом у Деснянки, несколько пар парили над лугом. Тихо.

Но вот показались вооружённые всадники, заходят во дворы, тут же возвращаются к лошадям, едут дальше.

– Добрый день, батя, – плотный, грузный всадник остановился у плетня. – Как здоровье?

– Спасибо, сынок. И тебе не хворать, – не отрывался от работы старик.

– Ты, это, не видел нашего одного, молодого, на гнедой лошадке?

– Подъезжал один, точно, – ответил дед, с трудом разогнув спину.

– Спина, холера её бери. У тебя не болит, нет? – поинтересовался у мужчины. И тут же продолжил, не дожидаясь ответа: – Да откуда она может у тебя болеть? Вишь, боров какой! И как только конь тебя носит? А баба терпит, ай нет? – хитро прищурился, уставился невинными плутоватыми глазками на всадника. – Небось ходок, а? Э-э, вижу и так, что ходо-ок ещё то-от!

– Ты, это, старик, мозги не заговаривай, – отмахнулся мужчина. – Ты мне скажи: видел нашего одного на гнедом коне?

– Видал, – ответил дед и снова принялся чинить плетень, давая понять, что он обижен невниманием к своей персоне, продолжая бубнить под нос. – Ездиют тут всякие, а ты запоминай, отчитывайся. Как будто царские урядники, итить их в коромысло. Нет, чтобы поговорить по-хорошему, новости рассказать, табачком поделиться, шутки пошутить. Так сразу: «Видел?». Конечно, видел.

– Ну-ну, расскажи-ка, батя. Да не обижайся, холера тебе в бок, какие-то все обиженные у вас в деревне.

– Не-е, у нас тут полудурки одни. Это у вас все важные, умные. Куда нашим до ваших, что на ходу подмётки рвут, соплёй ворон с небес сшибают. Мы уж так уж как-нибудь. Нам бы замуж, раз беруть. Вот в Пустошке мужики, не нам чета! Бывалыча, сойдёмся стенка на стенку, а их-то, мужиков, меньше нашего почти в половину, а они же нам сопатки понабьют. Вот такие дела, – гордо закончил старик.

– Как это? – удивился всадник. – Вас же больше, сам говоришь.

– Так у них, паря, ещё и бабы с девками своим мужикам помогают, вот так! Дерутся наравне. Бывало, к тебе она кинется такая красивая, сиськастая. Ты на неё зенки впялишь, слюнку глотаешь, потому как чужая баба завсегда вкусней собственной, а она тебе ка-а-ак даст колом промеж глаз или ещё хуже – промеж ног, зараза, целит с умыслом, и всё – винтом в землю врезаешься! Похлеще отца Василия окрестит. Вот так-то вот, а ты поговорить не хочешь.

– Ладно, не обижайся. Так видел?

– Я и толкую, что видел. Не так давно вот так же, как ты, подъезжал, я как раз курить собрался. Дай, думаю, попрошу табачку, сам знаешь, чужой табак как чужая баба, – завсегда крепче. А он, не слазя с коня, как барин, мол, как проехать на Слободу, а оттудова – на район? Я ему про табачок заикнулся, так он, паразит, сделал вид, что не слышит, холера его бери. Да зенками бесовскими как зыркнет на меня, как будто я это не я, а лепёшка коровья. Обида, конечно, меня взяла, плюнул я на его табак. Знаешь, мил человек, у таких гадких людей и табак под стать – гадкий. Ну, я и показал. Он тут же перемахнул через плетень, только я его и видал. Ты, надеюсь, не такой? Табачком богат? Угости, попробую.

– Точно? Не брешешь? Не врёшь? – но кисет вынул из кармана, подал старику.

– Точнее только галка сверху гадит, а врёт кукушка, да собака брешет, – обиженно ответил старик. – Это ж сказать такое! Брешешь? Это я-то брешу? Да у любого спроси, и тебе каждый скажет, что честнее деда Прокопа в Вишенках ещё не встречалось. Разве что отец Василий подстать мне – такой же сурьёзный, так он в Слободе, а я – здесь, один на всю деревню. А то – брешешь, тьфу, Господи. И как таких людей земля носит? Со мной сам батюшка за руку здоровкается, а этот приехал чёрт-те откуда, и туда же – вишь ли, омманываешь!

– Вот же гад! – зло произнёс всадник, сплюнув на дорогу. – Убёг всё-таки, сволочь! А всё прикидывался идейным, тьфу, твою мать! Вот и верь после этого людям на слово.

– А что он натворил? – поинтересовался Прокоп Силантьевич. – Чего вы его так ищите? Если б знать, я ба его стянул с коня за штаны плисовые.

– Точно, он! Я ещё сомневался, а раз ты говоришь за штаны плисовые, то точно, он!

Мужчина сделал, было, попытку слезть с коня, но почему-то передумал.

– Сбёг! Вот что натворил. Отправил мужиков подогнать на площадь, а сам… Вот же гад! – в который раз заматерился всадник.

– И как теперь перед Николаем Павловичем оправдываться? Вот незадача.

Дед Прокоп сворачивал самокрутку трясущими руками, просыпал табак на землю, смотрел вслед ускакавшим повстанцам.

– Кажись, пронесло, слава тебе Господи, – перекрестился, потом секунду-другую прислушивался к себе и вдруг произнёс:

– Кажись, и меня пронесло, итить твою в коромысло, как у плохого солдата перед боем. А тут после, – столкал недокрученную папиросу обратно в кисет, резво побежал за хлев, на ходу развязывая бечёвку на холщёвых штанах, шоркая лаптями по земле.

Последние зёрна овса бросили в землю, когда регулярные части уже преследовали отступающих повстанцев, как раз после Троицы.

Сначала через Вишенки прошли остатки отряда из Смоленской губернии. Следом по своим домам разбежались мужики с Вишенок, Борков, Слободы. И когда вечером кавалерийский эскадрон Красной армии вошёл в деревню, уже ничто не напоминало о том, что часть жителей поддерживала повстанцев.

– Ну-ка, скажи, батя, – к Щербичу, как старосте деревни, обратился командир эскадрона, не сходя с коня, – у тебя есть список, кто воевал против советской власти?

– С чего это? Я не приставлен следить за людьми.

– Это твоё упущение, – командир рукояткой нагайки коснулся плеча Макара Егоровича, пытаясь приподнять голову за подбородок. – И ты его сейчас исправишь, напишешь.

И тон, и само требование настолько обидно прозвучали для старосты, что его передёрнуло.

– Потрудитесь сойти с коня и разговаривать со мной как с должностным лицом! – еле сдерживая себя, произнёс Щербич, пристально глядя снизу вверх. – Я с вами коров не пас и собак не крестил, к счастью!

– Вот как ты разговариваешь с командиром Красной армии? – военный всё же соскочил с коня, передал повод ординарцу. – Та-ак! Ну-ка, ну-ка, говори дальше, недобитый буржуй!

Макар Егорович краем глаза видел, как вокруг них образовалась плотная толпа местных мужиков, чувствовал их молчаливую поддержку, готовность прийти на помощь. И понимал, что нельзя давать повод для лишнего конфликта. Стоило ему вот сейчас пойти на обострение, и неизвестно, чем это может закончиться. Поэтому попытался сгладить ситуацию.

– Вы меня простите, но я – хозяйственник, а не сыскное отделение. И ваше хамское обращение со мной может привести к нежелательным последствиям, вы это понимаете?

– Да ты никак грозить собрался? – командира понесло.

Только что вышедшему из боя, вкусившему победы, ему трудно было реально оценить реакцию местных жителей на своё поведение.

– Какое отношение ты имеешь вот к этим людям? – нагайка командира воткнулась в молчавшую толпу.

– Оскорбляя и унижая меня, вы опосредованно оскорбляете и унижаете моих подопечных, что единогласно избрали меня своим представителем, теперь вам понятно?

Только сейчас военный пристально вгляделся в толпу, увидел насупившиеся, напряжённые, решительные лица, однако остановить себя уже не мог, не позволяли гордость, апломб.

– Вы не понимаете, что вот таким хамским поведением отталкиваете от себя сторонников, приобретаете врагом. А оно вам надо? Может, вы и есть скрытый враг советской власти?

– Да, да… как ты посмел, меня, командира красного, революционного эскадрона?! – взмахнул плёткой над головой, как будто норовя ударить, перетянуть кого-то.

В это мгновение между ними встал Никита Кондратов, перехватил руку с плёткой.

– Погоди, командир! – заговорил негромко, но жёстко, с придыханием. – Ты тут свои бандитские законы не устанавливай, милок. Здесь многие прошли через армию, и что такое штык с винтарём в руках у русского солдата – знаем не понаслышке, знаем что по чём. За этим человеком стоит вся деревня, и не смотри на нас, что мы тихие. В тихом омуте, сам знаешь, что бывает. А ты думай, как лучше унести ноги, понятно я сказал? Мы же тебя не трогали, ты сам завёлся.

Наступила пауза, в которой каждая из сторон мысленно просчитывала свои шансы на успех.

– Вот видите, – Макар Егорович в очередной раз попытался погасить зарождавшийся конфликт. – Вы приобретаете врагов на чистом месте, а могли бы приобрести друзей. Так что учитесь вежливости, а испугать кого-то в Вишенках – пустая трата времени.

– Ну-ну! – командир повернулся, отыскал глазами ординарца с лошадьми. – Агеев! Ко мне!

И уже сидя в седле, решил оставить последнее слово за собой.

– Порубали бы вас, как капусту, субчики! Они ещё угрожать надумали.

Однако резко дёрнул за узду, выехал из толпы, и в тот же миг разнеслось над головами застывших мужиков:

– Эскадро-он! Рысью-у! За мной а-арш!

Щербич только теперь стал осознавать ту опасность, что мгновение назад нависла над деревней и которая удивительным образом разрешилась миром.

– А ты, Егорыч, ничего паря! – дед Прокоп восхищённо смотрел на Щербича, одобрительно качал головой. – Вот уж не думал, что ты лаяться умеешь, но как красиво, по-книжному, как пан Буглак. А я уж кулак раскачивал на всякий случай да вспоминал про винтарь.

– Расходитесь, чего собрались? – Макар Егорович устало вздохнул, направился в здание Совета. – Дурак у власти да ещё при оружии – это трагедия, – произнёс уже с крылечка, ни к кому конкретно не обращаясь.

Стоял в кабинете, смотрел в окно, как расходились люди, и вдруг на ум пришла мысль, что то уважение, та поддержка, которую только что почувствовал он со стороны крестьян, затмили его боль, обиду от потери имущества. А именно с ними в последнее время жил Макар Егорович. Как бы ни заставлял себя смотреть трезво на вещи, всё равно ежеминутно, ежедневно чувствовал боль в душе от утраты богатства, от потери мечты. Впрочем, вот именно, что потеря мечты, боль от этой утраты была сильнее, побеждала всё остальное. Зачем обманывать самого себя? Да, исповедовался, да, испросил благословения, но червь недовольства собой, какая-то заноза обиды сидела в нём постоянно. И вот сегодня как будто отпустила, стало легче на душе.

Стал разбираться в себе, в своих чувствах и понял, что уважение со стороны окружающих очень многое значит, для него, по крайней мере. Возможно, помимо уважения ещё появилась работа, занятие, ощущение нужности, необходимости своего существования на этой грешной земле. Появился смысл каждый день просыпаться с мыслью, что ты кому-то нужен, в тебе нуждаются. Так ли, нет? А может всё в комплексе и даёт стимул к жизни? Кто бы подсказал, посоветовал, рассудил? Может, к отцу Василию? Или к Николаю Ивановичу Сидоркину? В последнее время у них отношения и без того хорошие, ещё больше окрепли.

Председатель волостного Совета как никто другой был рад смене руководства в Вишенках. С приходом Макара Егоровича деревня перестала быть очагом напряжённости в отношении советской власти. Напротив, стала уголком стабильности. Пропали интриги, склоки, ссоры. И план по хлебозаготовкам на осень согласован. Притом Щербич настолько убедительно и грамотно расписал всё, что Николай Иванович только диву давался: как это он может так просто, красиво и доходчиво обсказать?

Правда, товарищ Чадов не верит Макару Егоровичу. Говорит, враг он советской власти, только затаился на время. Вот восставшей Пустошке сколько мужиков из Вишенок помогали? А ведь никого староста не выдал, как ни пытал его Чадов. Даже командир красного кавалерийского эскадрона Неверов жаловался на Щербича. Мол, только благодаря его, командира, революционной сознательности и выдержке не взбунтовались мужики из Вишенок, когда преследовали повстанцев. А всё из-за гонора старосты. Ещё бы чуть-чуть, и всё, резня бы была между кавалеристами и сельчанами. И ещё непонятно, чей бы был верх. И во всём виноват местный староста.

Но Сидоркин сомневается. Не похож Макар Егорович на смутьяна и буяна. Да, не принял душой советской власти, это правда. Но осознанно пошёл на сотрудничество с ней, а это что-то да значит.

И идею мировой революции не поддерживает. В этом коренные различия между Николай Ивановичем и Щербичем. Говорит, у рабочего и крестьянина в любой стране одна мечта: спокойно выращивать хлеб, растить детишек, зарабатывать на жизнь семье, а не играть в войну, убивать друг друга. Ну, это вопрос спорный, только староста не хочет даже разговаривать о политике, ищет любой повод прекратить разговоры и уйти.

Сидоркин прощает такое заблуждение Макару Егоровичу. Главное, он не враг советской власти, а сомневаться имеет право каждый. В то же время Сидоркин видит, что Макар Егорович предан своей деревеньке, своей земле, а это уже не перечит нормам и правилам советской власти. Напротив, патриотизм приветствуется, поощряется.

Вон сколько зажиточных, богатых людей покинули страну, уехали по заграницам, а он остался. Хотя мог, с его-то капиталами, что передал новой власти, смог бы безбедно жить где-нибудь у тихого ласкового моря и горя не знать. А он выбрал другой вариант. Только за это стоит уважать мужика, чего уж тут правду скрывать. И не примкнул к контрреволюционным силам. И опять-таки возможностей было хоть отбавляй. Но по тем сведениям, какими располагает Николай Иванович, Щербич не поддался на уговоры, не дрогнул, даже когда угрожали ему бывшие друзья-товарищи. И мужиков из Борков, Вишенок удержал от контрреволюционных выступлений, саботажа хлебозаготовок. Ну а то, что некоторые несознательные и поддержали повстанцев в Пустошке, причём тут Щербич? Он, что, направлял их туда, заставлял? Да он и стал-то старостой Вишенок, когда Сёмка Прохоров уже к этому времени буянил, сколотил своё войско, нанёс невосполнимый урон советской власти.

Но почему этого не видит товарищ Чадов, Сидоркину непонятно. И нападает на Макара Егоровича при любом мало – мальском случае, по поводу и без повода. Странно.

Вот и сегодня пристал к Сидоркину, заставляет арестовать Макара Егоровича, поместить в ВЧК да допросить его с пристрастием в рамках уголовного дела по мятежу крестьян, а там и к стенке поставить можно.

– Ты представляешь, товарищ Чадов, – убеждал председателя районного Совета Николай Иванович. – Мы с тобой этим арестом такую головную боль можем приобрести, что чертям тошно станет.

– Ты что, струсил? Перед тем как сказать такие слова, посмотри на свой партийный билет. Это уже соглашательская политика с чуждыми элементами. Ты идёшь у них на поводу, а это не подобает настоящему большевику.

– Николай Николаевич, дорогой мой! – Сидоркин прижал руки к груди, умоляюще смотрел на председателя. – Пойми ты меня, уважаемый товарищ! Это не соглашательство, а здравый смысл. Неужели нашей народной советской власти не нужны толковые хозяйственники?

– Нам нужны преданные делу партии люди. А ты чего боишься? Ну арестуем его, одним бывшим буржуем станет меньше, ну и что? Кому от этого станет плохо? Напротив, молодая Советская республика освободится от потенциального врага, и всё.

– Да какой же он враг? – Николай Иванович бегал уже по кабинету, от бессилия доказать свою правоту готов был завыть. – Это же очевидная истина, неужели не понятно?

– Хорошо, сядь, не сепети, я готов тебя выслушать, только без бабских истерик, дорогой Сидоркин.

Убедил-таки, вроде согласился товарищ Чадов с доводами Сидоркина. И то правда, как не согласиться, если Вишенки сейчас – самый стабильный населённый пункт, практически оплот порядка в неспокойном районе. А всё из-за чего? Только из-за того, что Щербич согласился возглавить сельскую общину, а Макар Егорович в округе пользуется непререкаемым авторитетом у большинства крестьянства. Это факт, с которым не поспоришь, кнутом не перешибёшь, а надо считаться. И как хозяйственник он непревзойдённый. Это когда ещё советская власть подготовит себе таких специалистов, а тут готовый, и работает на неё, власть народную, добровольно, а ему пытаются свернуть голову. Ну, не абсурд? Не о том ли говорит товарищ Ленин? Вот то-то! Он, Сидоркин то есть, вообще подумывает попросить Макара Егоровича взять под своё крыло и Борки. Вот тогда-то он принесёт ещё больше пользы, и это как раз будет соответствовать курсу партии большевиков на сближение с наиболее сознательной частью общества. А то, что Щербич – часть общества, да ещё такая сознательная, кто же станет спорить? Не с луны же он свалился.

Но если тронуть Щербича, арестовать, то ещё непонятно, как поведут себя мужики в Вишенках. Судя по всему, они за него горой. Тогда зачем дразнить собак? Будить лихо? Пускай молчит, пока оно тихо. Лучше использовать на пользу партии, на пользу родной советской власти.

– Уговорил, – согласился, наконец, товарищ Чадов. – Считай, что уговорил. Но это на твоей совести, Николай Иванович, запомни на всю оставшуюся жизнь, что Щербич на твоей совести. Если, не дай Бог, что, ты первый выложишь партийный билет на стол, а не то и станешь к стенке. И я тебя защитить не смогу, да и не буду.

Когда к Сидоркину заехал сам Макар Егорович, председатель сельсовета не стал скрывать перед ним всей правды, рассказал всё как есть. И думку свою про Борки высказал.

– Ты извини, Макар, не всё так просто, в такое время живём, ты уж не обессудь. Я, может, понимаю тебя как никто другой, твою обиду и так далее, но и ты пойми: в тяжкое время живём. Мужик ты сильный, выдюжишь. А я не могу от тебя скрывать всей правды. А ты уж сам, сам, Макарушка, дай тебе Бог здоровья. Мы же с тобой знакомы с детства. Так что… Но если что, сам понимаешь, пощады не жди. Для меня дело партии, дело нашей советской власти выше всего, учти.

– И на том спасибо, что не утаил, сказал честно, – Щербич сел в пролётку, взял в руки вожжи. – А насчёт Борков я подумаю. Хотя душа болит и за эту деревеньку. Скотные дворы уже пустые. Что дальше? Э-эх, да что говорить? Прожрать всё можно, а потом что есть? Надо же смотреть на перспективу, а не жить одним днём, вот так-то, дорогой Николай Иванович.

Всю дорогу до Вишенок Макар Егорович думал о разговоре с Сидоркиным, о Чадове, о тех репрессиях, что учинили большевики после крестьянского восстания в Пустошке.

Это же как надо любить свой народ, свою страну, чтобы так изгаляться над ними? Щербичу всегда до этого казалось, что местные крестьяне – самые мирные, спокойные люди. И чтобы их расшевелить, надо иметь недюжинные способности, так наступить на мозоль крестьянину, чтобы он озверел. А ведь поди ж ты, смогла советская власть. Да ещё как! Даже дед Прокоп Волчков, который разве что в стенке на стенку был заметен, из-под жёнкиной пяты не вылазил, и тот оружие взял в руки. Да-а, далеко пошли большевики. Слух прошёл, что в районе расстреляли около тридцати человек из Пустошки. Имея такую власть, враги уже не нужны. Но жить-то всё равно необходимо, и Родину не сменишь, какая бы она ни была. А вот как сбалансировать, как выжить в такое страшное время? Вишь, посадить хотят, а под шумок могут и жизни лишить. Чего стоит тому же Чадову сказать, что Щербич поддерживал восставших крестьян, лично знаком с одним из предводителей, состоял в дружбе с Логиновым Николаем Павловичем, и всё. И не отмоешься, не выкрутишься, без суда и следствия расстреляют. Нет Щербича – нет проблем. Да и другим наука будет.

Вон отец Василий на днях жаловался, что уже приходили к нему местные молодые большевики, больно долго присматривались к церковному колоколу. Говорят, для нужд революции нужна медь. О чём после этого говорить? Дошли до ручки, если посягнули на святое для православного человека – на веру христианскую, на церковь. Да, кстати. Собирался Щербич давно пожертвовать на храм несколько золотых червонцев, что припрятаны были ещё с лучших времён. Не забыть отвести, отдать отцу Василию.

И с этими продотрядами ещё не всё понятно. Не дай Бог и в этом году пойдут по хозяйствам, будут выгребать по-наглому всё до последнего, тогда точно не сможет удержать Макар Егорович крестьян в Вишенках. На всякий случай надо предусмотреть что-то такое, что сможет сгладить, успокоить жителей. Вот только что? Не мешало бы несколько десятин засеять хлебом-то, да так, чтобы власти не узнали, скрыть от них. А потом раздать селянам по осени. То зерно, что оставалось в амбаре, посеяли сообща. Больше в этом деле принимала участие беднота, но и справные хозяева не остались в стороне. Помогали и тягловой силой, и инвентарём. Вроде как общий труд примирил и Никиту Кондратова, у кого дом – полная чаша, и Николая Сенькина, у которого-то из всего хозяйства коза да шестеро детей. День-деньской таскается по деревне, палец о палец не ударит, а вот сейчас новой властью определён в бедняки, ты его спасай, бездельника этого. Неужели не понятно, что он сам себя туда загнал? Ведь и земля у него была, от родителей десятина осталась. Так бросил, запустил, заросла травой. Спасибо, кто-то из нормальных мужиков забрал, так хоть земля не пустует. И чем думают люди, когда плодят детишек?

Этому лодырю Кольке, как зовут в деревне сорокалетнего Сенькина, Бог даёт детей, а вот Ефиму Гриню, который сможет вырастить и воспитать не одну дюжину их, почему-то Всевышний не дал?

Надо будет поговорить с Ефимом, с Данилой, давно не видел. Толковые мужики, хорошо справляются на своих местах. Значит, не ошибся он, Макар Егорович, выбрав их себе в помощники в те времена. Вон и Сидоркин доволен ими.

Щербич остановил коня у нового сада. Ровными рядами, уже с молодой клейкой листвой деревца тянулись к солнцу, к жизни. На мелко вспаханном междурядье взошла трава.

– Вот и выход! – воскликнул Макар Егорович и направил Серко в Вишенки. – И овёс успеет взойти, созреть. Надо только проборонить ещё разок. А если и не созреет, то хорошая подкормка скоту будет. Это с зерном-то?! А почему и нет! Тогда можно будет сэкономить на фуражном зерне или его же отдать на хлебозаготовки. Вот и выход.

Глава 12

– Благословите, отец Василий, – склонив голову, Глаша покорно застыла у аналоя. – Благословите на посещение святынь Соловецких, батюшка.

– Что ведёт тебя туда, дитя моё? – священник внимательно смотрел на женщину, вспоминая, не её ли венчал несколько лет назад с теперешним управляющим винокурней Гринем Ефимом Егоровичем?

Вспомнил. Точно, она. Еще конфуз произошёл во время венчания с дружком, с шафером.

– Нужда, батюшка, боль моя душевная, боль телесная, – тихо, еле слышно прошептала Глаша.

– Что ж так, дитя моё? Может, я смогу помочь беде твоей? Иль душа тянет, уйти желает от мирских дел, решила постричься в монахини?

– Седьмой годок, как венчана, при муже, а Бог деток так и не дал, – зарыдала женщина.

– А что говорят врачи? Что сказал Пётр Петрович Дрогунов, доктор наш? – доверительно спросил батюшка.

– Не будет, никогда не будет деток, так сказали доктора, а я не верю, я надеюсь, будут у меня детки, будут! Чем-то прогневила я Бога, отец Василий, вот хочу сходить на Соловки, покаяться, помолиться святыням, я верю, верю, верю, и Бог пошлёт мне ребеночка! – почти в истерике кричала Глаша, уткнувшись в грудь священника.

А он стоял, большой, сильный, не отталкивал прихожанку, гладил её по голове, ждал, пока та успокоится. Понимал батюшка, что не может и не хочет она смириться с ролью бездетной, вот это-то и гложет, выворачивает ей душу, не даёт ощутить себя полноценной женщиной, угнетает. Что ж, по-житейски это понятно.

– А ты верь, дитя моё. Надейся, без веры и надежды трудно идти к цели. Путь твой будет опасен и долог. Но с надеждой, с верой в Бога, Господа нашего, ты преодолеешь все невзгоды, дочь моя. И ещё я скажу тебе, пойми меня правильно и сделай выводы.

– ?

– В любом случае надо жить, радоваться жизни.

– Зачем, батюшка? Ради чего или кого надо жить? Кому нужна такая жизнь?

– Жизнь нам дарована Богом, вот такая, какая она есть. На этом свете другой жизни не будет. Мы обречены любить, страдать, работать, радоваться и переживать. И это всё называется жизнью, дева. Уповать на жизнь загробную, но ценить эту, земную, Богом данную. Понятно я объяснил, дочь моя? Что бы с тобой не было, ты обязана жить! Только такой ты будешь угодной Богу, угодной людям.

– Понятно, батюшка. Благословите на паломничество в святые места на Соловки.

– «Сый благословен Христос Бог наш», – произнёс священник, осенив крестным знамением просящую, смиренно застывшую перед ним женщину.

Идти на Соловки Глаша решилась давно, только подбирала время, чтобы отсеяться и успеть вернуться до уборки урожая. Надеется, что за два-три месяца должна уложиться, управиться. Даже если чуток и задержится, Марфа с Данилой помогут Ефиму.

Седьмой годок пошёл, как она замужем, а вот поди ж ты… Если первые годы всё ещё теплилась надежда, то с каждым последующим она таяла, испарялась, как туман над рекой в июльское утро.

Никто ни единым словом, намёком не укорил Глашу за её тогдашние проступки. Да и сама она стала немножко иной, уже не той девчонкой, бегущей к омуту. Зачерствело сердце, закаменела душа, вроде говорит с кем-то, а не слышит. Не слышит не только собеседника, но и себя саму. Только спустя какое-то время вдруг поймёт, что говорила с кем-то, общалась, а спроси её, о чём шёл разговор, вспомнит с трудом.

Или пойдёт в хлев доить корову, сядет на скамеечку под неё и забудет, зачем пришла, пока Марта не трепанёт ногой, не станет топтаться от нетерпения.

Глаша видит и понимает, что Ефим, Марфа с Данилой, дед Прокоп с бабушкой Юзефой обращаются с ней как с больной. Бояться сказать грубое слово, стараются упредить все её желания. Да, она безумно благодарна родным людям, соседям за такое внимание к себе, но не это главное в её жизни. Неужели они не понимают, что до полного счастья мало этого для женщины. Она же видит, что Ефим жалеет её, не упрекает, но мается, и никто не переубедит в обратном: мается мужик без детей. А всё из-за неё, жены своей, которая не может сделать Ефима полностью счастливым, да и себя тоже.

Сколько раз, не счесть, она представляла себя кормящей матерью. Чаще всего по ночам, проснувшись до рассвета, под боком у мужа, отвернётся, притихнет и давай воображать!

Вот он, маленький, гукает, болтает ручками-ножками, похожий на папку, с такими же голубыми глазками-бусинками, улыбается. Она даже чувствует прикосновение его нежный, бархатный кожи.

Потом он уже требует поесть, ищет мамкину грудь. А она вот, вот она, полная молоком, с припухшими от его избытка сосками. Глаша помогает сыну отыскать сосок, берёт грудь руками, и вот уже припал, зачмокал маленький, ухватив ручками за мамкину сиську. Она чувствует его прикосновение, лёгкое покусывание дёснами соска. А молоко прибывает, прибывает, кушай, маленький, кушай, миленький. У мамки для тебя всего хватит. И ласки тоже, и заботы. Пылинки не дам на тебя упасть, огражу от бед и невзгод, ты только кушай, кушай, сыночка мой ненаглядный, цветочек мой аленький, отрада моя единственная!

И так втянется в роль кормящей матери, что уже готова поругаться на Ефима, который некстати заворочался. Потом вдруг до неё дойдёт, что это мечты, бред сходящей с ума женщины. И заголосит, заголосит беззвучно, до крови закусив губу, уткнётся в подушку мокрым от слёз лицом, почти задохнётся в ней.

Муж обнимет, прижмётся всем телом и замрёт в таком положении.

И молчит. А что он может сказать? Все слова, что можно было произнести, успокаивая жену, он уже высказал. Иссяк запас слов, осталось только терпение Ефима. Он просто терпит, так думает Глаша. Терпит её из жалости к ней, и всё. И ещё не бросил, не ушёл к другой женщине, которая могла бы осчастливить его, сделать отцом, полноценным мужчиной, тоже из жалости.

Сколько раз она заводила разговоры на эту тему, просила, умоляла Ефима оставить её в покое, бросить. Она не обидится, она всё понимает и поймёт правильно. Не должен он терпеть её присутствие только ради неё, бездетной, яловой, как бракованная корова. Что с неё толку? Мужик в юбке? Кому нужна её красота? Пустая красота. С лица воду не пить – ой ли! Неужели помимо красоты она ничего не должна мужу? Ведь и у него мечты есть, она знает, и первая, самая главная – дети. И вдруг из-за неё, из-за жены Глафиры он лишается этой самой мечты. Так ли уж Ефиму легко? Так ли весело после всего этого?

Завидовала страшно и уже не по-белому, а по-чёрному сестре своей Марфе. Каждый год у Кольцовых нарождалось по ребятёнку. Легко, без видимых страданий, без сожаления, а смиренно, как Богом данную новость, говорила Марфа сестре Глаше:

– Вот, опять понесла. Рожу, Бог даст, будет шестеро.

И извинялась перед младшей сестрой.

Казнила себя за зависть чёрную, умом понимала, что так нельзя, грешно, а поделать с собой что либо уже не могла. Завидовала! Желала зла сестре, детям её. Даже смерти. Разве ж так можно? Понимала, что грех это, страшный, тяжкий грех, а остановиться не могла, и даже не пробовала. И, стыдно сказать, находила некое наслаждение в таких подлых мыслях. Это как чешешь-чешешь зудящее место и остановиться не можешь. Вот так и у неё, Глаши, по отношению к Марфиной семье. Кажется, случись у Кольцовых какая-то страшная неприятность, горе какое-нибудь, и ей, сестре родной Глафире, станет легче, лучше на душе, веселее. И будет желать ещё худшего.

Марфа как будто понимала, будто смотрела в душу Глашке, стала остерегаться её, сторониться. Даже детей не оставляла ей, уходя по делам из дома. Уносила к уже неходячей бабушке Юзефе, еле передвигавшемуся деду Прокопу, только не к ней, сестре своей родной. Правда, в последнее время старшие начали приглядывать за младшими, и Кольцовым стало легче.

А Марфа не за детей тревожилась, как думала Глаша, а боялась лишний раз обидеть сестру, уколоть ребёнком, подчеркнуть её ущербность. Вынудила, через скандал заставила Ефима и Глашу съездить в район к врачам. Не забыла и обещание доктора Дрогунова Петра Петровича. Взяла у него письмо к его товарищу Хейфецу Иосифу Натановичу в губернский город. Сама лично посадила сестру с Ефимом в поезд, отправила. Принял женский доктор Глафиру, посмотрел, а заодно и мужа проверил по мужской части.

С Ефимом всё в порядке оказалось, а вот с ней, женой, только развёл руками.

– Увы, увы, дева, это выше моих сил и способностей. Надо смириться.

Но Глаша всё равно надеется, верит. Да ещё и не всё-то испробовано, проверено. Вон сколько случаев, когда женщина вроде больна, крест на ней ставит медицина, доктора, а сходит к старцу какому-то или к бабке-знахарке, пообщается, заручится их поддержкой перед Господом Богом нашим и волшебным образом исцеляется. Врачи только руками разводят, удивляются. А чего здесь странного? Всё в руках Господних, неужто неведомо?

Вот и Глаша ещё не всё прошла, остались Соловки да Киевская лавра Печерская. Если уж и после них ничего не получится, тогда, точно, придётся смириться.

Только надо было определиться: куда раньше направляться? В Киев, в лавру? Или на Соловки? Тут слухи ходить стали один страшнее другого: мол, новая власть приглядела Божьи храмы на Соловках под тюрьмы.

Так ли, нет, но решила сразу на Соловки. Киев почти рядом, успеет, если что. А вот до Соловков добраться – это не фунт изюма съесть. Поэтому-то начинать надо с Соловков. Даст Бог, слухи останутся слухами. Не может того быть, чтобы в святых местах тюрьму делать. Неужели у большевиков нет ничего святого? Хочется верить, благоразумие должно взять верх над человеческой глупостью. Это же святотатство, страшнее греха у православных нет. Большевики-то люди русские, неужели не понимают? Хотя крест с колоколенки, что на церкви в Слободе, сняли, нехристи эти, антихристы, прости Господи.

Отец Василий, каким бы ни был крепким мужиком, но и тот сдал, слёг в постель, переболел после того случая. Только благодаря жене своей, матушке Евфросинии, вроде как оклемался, ожил, снова службы служит в храме, слава Богу.

И что удивительно, никто из жителей окрестных деревень Слободы, Борков, Вишенок, Пустошки так и не осмелился помешать снятию колокола. Смотрели со стороны, безучастные. Несколько пожилых женщин кинулись, было, помешать, так их милиция вытолкала в спину, пригрозила карами не небесными, а сугубо земными – тюремной камерой. И отступили, испугались.

А вот юродивый Емеля, что живёт с матерью сразу за церковью, не побоялся, не струсил. Кинулся на богохульников с топором, около часа не давал подойти к лестнице, что ведёт на колоколенку. Не смогли топор отнять большевики силой, так обманом взяли Емелю. Пообещали, побожились, что ничего плохого делать не будут, оставят в покое колокол. Поверил, бедняжка, сдался. А они обманули, топор забрали, юродивого связали верёвками, оставили лежать связанным на церковном дворе. И сами на его глазах сняли, сбросили колокол.

Как переживал, как бился головой о землю Емеля! Это же насколько надо потерять совесть православную, чтобы не бояться издеваться над юродивым, обманывать его?! На Руси так не принято, грешно так делать. А вот поди ж ты…

Значит, на самом деле у большевиков уже нет ничего святого?

Нет, не хочет верить Глаша, что Соловецкие монастыри перестали действовать. Как так? Веками действовали, а теперь что? Неужели такое может произойти? Пойдёт она, чего бы это ей ни стоило, пойдёт.

И пошла. Собралась в одночасье, и раненько-ранёхо на заре вышла из дома. Заранее предупредила и мужа, и сестру, что провожать не надо. Она сама не маленькая, опыт есть.

В верстах сорока-пятидесяти за Ладейным Полем зашла в небольшую церквушку, порасспросить батюшку, как, какой дорогой идти дальше к Соловкам. И стоит ли после того, что слышала? Хотя часто встречались паломники, что шли обратно, уже из Соловков. Вот они-то и подтвердили самые страшные догадки: тюрьмы в монастырях открыли большевики! Правда это. А монахов изгнали кого куда. Но на небольших островках всё ж таки остались божьи храмы, но это уже совершенно не то, чего требовала душа женщины.

Господи, а Кемь-то рядом! Рукой подать! А там и Соловецкие монастыри. Почитай, дошла, а тут вон какое дело. Выходит, зря шла? Нет, только не это. Неужто Господь не услышал её молитвы, не дарует ей прикоснуться к святыням соловецким?

Но Глаше надо сейчас полечить избитые в кровь ноги, да поиздержалась в дороге с деньгами. А тут третьего дня на ночёвке цыганка пристала, погадаю, говорит. И так проникновенно, так искренно говорила, глядя немигающим взглядом в глаза Глашины, такой доброй казалась. И про горе-беду её рассказала, как узнала об этом – неведомо, да так рассудила, что получается, не зря идёт она к святыням: обернётся поход её приобретением, радостью великой для Глаши. Но для этого нужна самая малость: медную копейку завернуть в денежку бумажную. И притом для большей надёжности, чтобы чары свершились, монетку желательно заворачивать постепенно сначала в бумажку малой стоимости, потом всё крупнее и крупнее.

Цыганка медную монетку держит в руках, смотрит Глаше в глаза и с такой болью в голосе говорит, но так уверенно, проникновенно, напористо:

– Неужели ты отказываешься от своего счастья? Ты уже стоишь на его краю, осталось совсем ничего, и вот оно, твоё, бери его руками, держи, не упусти, только денежки достань да заверни. И всё! Но, главное, не сомневайся в том, что делаешь. В противном случае волшебство может и не получиться, нарушиться в самый что ни на есть ответственный момент. А тебе это надо? Не сомневайся, ты делаешь правильно, ради себя, ради своего будущего ребёночка, смелее, смелее, всё будет, как ты хочешь, я тебе говорю. И ты возьмёшь на руки свою кровинушку, вдохнёшь ни с чем не сравнимый запах своего дитятки, услышишь его ангельский голосок, будешь гладить очаровательные кудряшки. А вот он уже делает первые шаги, топ-топ, о Господи, какое счастье!

Ребятёночек идёт, идёт к своей маменьке, тянет ручки к ней, а ты бежишь, бежишь ему навстречу! Ещё совсем чуть-чуть, ещё самую малость, и ты подхватишь, подкинешь к солнцу радость свою, отраду! Только не сомневайся, не сомневайся, верь, верь мне, красавица, и всё у тебя сбудется, не сомневайся, не сомневайся, доставай денежку. Вон она у тебя под сиськой, она мешает кормить сынулю, доставай скорей! Что ж ты моришь голодом такое божественное создание, красавица? Корми, корми, но убери денежки, они мешают, мешают сынуле маленькому. Не сомневайся, не сомневайся, делай, делай! Вот-вот, молодец, заворачивай, заворачивай. А я сейчас молитву сотворю, красавица, не сомневайся, не сомневайся, всё правильно. И радость найдёт тебя. И будешь радоваться жизни вместе с сыночком, с папкой его. Не сомневайся, всё правильно! Верь мне, красавица, верь мне, верь!

Отвернулась, достала из лифчика узелок, в котором были завязаны последние деньги, сама отдала трясущими от волнения руками в руки цыганке. А потом как будто провалилась в яму: не помнит ни-че-го!

Очнулась, пришла в себя, стоит Глаша у какой-то церквушки, одна, цыганки нет. Или её не было? Вроде была, а вроде нет. Пыталась воскресить в памяти события, а в голове сплошная каша. Так была цыганка или нет? Стала ощупывать себя и с ужасом поняла, что денег-то нет. А она знает, точно знает, что они были, лежали вот здесь, в тряпице под левой грудью. О Боже! Неужели и в правду была цыганка? Сколько раз её предупреждали на ночёвках опытные паломники, тёртые, которые не в первый раз посещали святыни, что остерегаться надо незнакомых людей и цыганок. Ан нет! Казалось, это с другими может такое произойти, а вот с ней, Глафирой Гринь, такого быть не может. Потому как она женщина серьёзная, грамотная, опытная и на глупость не способна, не поддастся на посулы и уговоры обманные. Уж кто-кто, а она различит, разберётся, где хороший человек, а где злодей. А вот поди ж ты…

Целую ночь не сомкнула глаз, проплакала, казнила себя самыми последними словами, даже такими, что вслух и произносить-то стыдно. А к утру трезво оценила своё положение и поняла, что оно у неё безысходное, безвыходное. Всё! И до Соловков не дошла, и мечту потеряла! Всё! Даже если Бог поможет, доберётся до монастыря, а как обратно? Это же не одна тысяча вёрст! О, Господи!

Туфли сафьяновые, в которых венчалась, а потом и сводила счёты с жизнью, брала с собой, несла в котомке за плечами, чаще шла босиком. В запасе было две пары лаптей, что сплёл дедушка Прокоп Волчков, износились. Туфли вытащили у сонной Глафиры из котомки, прорезав дырку, ещё перед Ладейным Полем на ночёвке у постоялого двора.

И вот сейчас стоит она, оборванная, голодная, с избитыми в кровь ногами, обворованная до последней нитки у входа в церковку, надеется на чудо.

– Бог подаст, – мимо прошёл из церкви пожилой священник, только мельком кинув взор на одиноко стоящую женщину.

– Батюшка, батюшка! – Глаша кинулась вслед, и когда он остановился, повернувшись, упала на колени, поползла навстречу.

– Батюшка, отец святой, помогите, спасите, батюшка! – и застыла в такой позе.

– Встань, встань, дитя моё, – священник сделал попытку поднять женщину, взяв её за плечи.

Но Глаша и не думала вставать.

– Помогите, на промилуй Господа, помогите.

– Ну-ну, будет тебе, будет, вставай, неудобно от людей, – батюшка снова наклонился, заставил встать с колен, приобнял за плечи, подвёл к стоящей у входа в церковь лавочке.

– Садись, дитя моё, слушаю тебя.

Что вдруг сталось с Глашей, она и потом так не смогла разобраться в себе, но в тот момент, не раздумывая, принялась рассказывать, изливать душу перед незнакомым священником. Чем он взял, что такое сделал или сказал, она так и не поняла, но женщина открыла перед ним душу, рассказала всё, и в том числе о попытках свести счёты с жизнью, о чём даже сама себе не позволяла вспоминать.

Батюшка не перебил ни единым словом, жестом, сидел молча, слушал, изредка бросая заинтересованный взгляд на собеседницу, да перебирал гранатовые чётки сухими старческими пальцами. А она всё говорила и говорила, найдя, наконец, слушателя, который, по мнению Глаши, понял её и принял такой, какая она есть, ничего не требуя взамен.

– Помогите, батюшка, – закончила исповедь, и сникла, вобрав голову в плечи, стала ещё меньше ростом.

А священник не торопился говорить, продолжал сидеть молча, всё так же перебирая чётки. Мимо проходили, не задерживаясь, люди, здоровались не с ней (кто она здесь), а со священникам, она только провожала их невидящим взглядом, ждала. Ждала своей участи, ждала помощи, потому как понимала, что больше в этом мире никто ей не в силах помочь. Это была её последняя черта, последняя надежда. И если она погаснет, не обнадёжит, не пойдёт навстречу, не поддержит в её мечтах, то и она сама перестанет существовать. Но в этот раз никто и ничто не сможет помешать расстаться с жизнью.

Видно, священник что-то прочитал, разглядел в обречённом взгляде женщины, понял её истинное состояние.

– Ночи у нас холодные, ты заметила, дочь моя? – разомкнул, наконец, уста батюшка.

– Да, – ответила Глаша, не до конца понимая, причём здесь холодные ночи.

– Я это к тому, – как будто священник понял немой вопрос женщины, – что тебе придётся пройти ещё вёрст шестьдесят, до Мяйяозера. Ты увидишь его по левую руку, сразу за наклонённой над дорогой сопкой Кахляяра, что нависает над путниками. Не спутаешь, другой такой нет на всем протяжении до Кеми. Так вот, обойдёшь сопку, дорога пойдёт и дальше на Кемь, а ты свернёшь с неё, пойдёшь по правому берегу озера. Учти, дева, там дороги нет, есть еле заметная тропка по скалистой гряде, увалу, что пересекает две протоки.

– Простите, батюшка, – перебила Глаша. – Я и не запомню всё, такие названия для меня трудные.

– А я и не заставляю запоминать. Сопку ты найдёшь по её виду, а не по имени. И свернёшь на правый берег озера. Что тут трудного?

– Ничего, простите, это я так поначалу испугалась трудных названий.

– Преодолеешь протоки, они называются Большая и Малая Шумихи, и углубишься в лес саженей на сто. Там, в лесу, среди скалистых сопок, найдёшь скит старца Афиногена. Тебе надо к нему дочь моя, поняла? Только он сможет помочь тебе.

– Это и есть Соловки, святой отец?

– Нет, дочка, к великому сожалению, их больше нет у православных. Монастыри соловецкие отняли у монахов, там сейчас поселился диавол, исчадие ада, антихристы, нечистая сила в человеческом обличии, прости, Господи, не ко времени произнесённое имя врагов церкви Твоей – Так это правда? Я до последнего не верила, батюшка, молила Господа, чтобы это оказалось только слухами, а оно вон как…

– Не только ты молилась, дочь моя. Все православные не вставали с колен, да видно, чем-то прогневили мы Господа нашего. За грехи наши наказание, кара Господня нам.

– Значит, дорога на Соловки мне закрыта, заказана? – то ли спросила, то ли утверждала Глаша, обречённо глядя на священника.

– Да, дочь моя. Так оно и есть. Но ты сходи, навести старца Афиногена, он как раз поселился там после монастыря соловецкого, когда его оттуда выселили, изгнали. Он поможет тебе.

Три дня отработала Глафира в церкви, убирала, помогала старушкам, что варили свечи на хозяйском дворе. Полтора фунта сухарей, три фунта вяленой рыбы и пара лаптей с онучами были платой за работу.

Тракт на Кемь и дальше на Кандалакшу представлял собой местами разбитую колеями, местами вымощенную гладким плоским камнем дорогу. Тропинка вдоль тракта петляла почти всегда посуху, периодически отсвечивая на солнце отполированным тысячами ног мелким булыжным камнем. Слева и справа редкие берёзки сменялись соснами, елями. Редкий, насквозь просвечивающий солнцем подлесок составляли рябина, можжевельник. Между ними приютились заросли черники, брусники. По земле, камням стлался ковёр зелёного мха с вкрапинами вереска, толокнянки.

Иногда нагоняли пустые обозы, что возвращались из Питера. Глафира попыталась, было, подъехать с обозом, и уже однажды села в телегу, как тут же её обнял молодой бородатый возница, полез к грудям, под юбку. Еле отбилась от похабника, спрыгнула, отбежала в сторону. И больше уже не появлялось желания ехать.

Но чаще всего попадались обозы, гружённые вяленой, солёной рыбой, свежей ягодой морошкой, брусникой, черникой, что шли в столицу. В такие моменты Глаша останавливалась и молча стояла, смиренно потупив взор с протянутой рукой. Не все возницы, что шли рядом с возами, подавали подаяние, но бывало, что и перепадал кусок чёрствого хлеба, а то и вяленую рыбу кинут.

Тогда благодарила, согнувшись в поклоне, и потом ещё долго провожала благодарным взглядом прошедший мимо обоз.

Попадались и одинокие странники, паломники, что возвращались обратно, так и не дойдя до заветной цели – на Соловки. Тогда она приставала к ним с расспросами, интересовалась дорогой, погодой.

А ночи и на самом деле стали холодными, зябкими, даром, что шла вторая половина июля. Тянуло сырым, пронизывающим ветром с запахом соли и ещё чего-то, неведомым раньше Глафирой. А днём было тепло, даже жарко, а то и душно от болотной сырости.

В дороге старалась не думать ни о себе, не об оставленных Вишенках. Шла, монотонно переставляя ноги, только любовалась раскинувшимися перед ней красотами.

И правда! Такого она никогда бы не увидела у себя дома. Там, в Вишенках, тоже красиво, она любит свою деревеньку, окрестности, речку Деснянку. Но та красота как будто ограниченная, урезанная обступившим густым лесом, в котором ты теряешься, не видишь, что дальше, за деревьями.

А здесь напротив: чего только стоят раскинувшиеся возвышенности, сопки, что кажутся Глаше высоченными горами, а ты среди них как на ладони. И красота неохватная, необычная для неё, родившейся на равнине. Благодаря сопкам она как будто раздвинулась вширь и вдаль, и в высоту. Куда ни кинь взор, сердце замирает от красоты, от простора. Сейчас-то она как никогда понимает монахов, что выбрали себе именно вот такие места для общения с Богом.

К концу третьих суток пути в лучах заходящего солнца увидела огромную скалу, что нависла над трактом. Если бы ещё ей и руки, то могло бы показаться, что эта каменная глыбища пытается схватить путника, таким страшным был наклон над дорогой.

Переночевала под скалой вместе с такими же паломниками, что уже шли, возвращались обратно, и рано поутру, ещё до восхода солнца, вышла за сопку на берег Мяйяозера, долго стояла, смотрела, изучала. Готовила себя к последнему, решающему переходу в своих скитаниях.

Не сказать, что очень большое, противоположный берег просматривался хорошо, озеро лежало между сопок. Чистую озёрную гладь рябило от ветра мелкими волнами, и потому она мерцала в лучах только что взошедшего солнца. Вдоль правого от тракта берега шёл скалистый увал. Петлял вдоль озера, то опускаясь книзу, исчезая из поля зрения, то поднимаясь куда-то ввысь, почти до уровня рядом стоящих сопок. В самом конце упирался в густые сосны, что росли уступами выше и выше, и там терялся, исчезал. Перекрестившись на восток, на утреннюю зарю, решительно шагнула на увал, пошла.

К первой протоке подошла, когда солнце ещё не успело высушить росу на камнях, и они сыро блестели, отливая стеклянной поверхностью. Шириной сажени три-четыре, с чистой, прозрачной водой, в которой хорошо просматривались донные камни-валуны, но с очень быстрым течением, она поначалу испугала Глашу. Присев на скользкий, поросший мхом камень, женщина сидела, никак не решаясь ступить в холодную, бурлящую воду. Поискала по берегу глазами, нашла кем-то брошенную длинную палку-слегу. Видно, ею всегда пользовались путники, что ходили в скит к старцу Афиногену.

– Это знак, слава тебе Господи, хороший знак, – уверовала Глафира и смело шагнула в протоку.

Холодная вода мгновенно сковала ноги, пронзила острыми иголками, дрожью отдалась во всём теле, но женщина упорно шла, опираясь на слегу. Вот вода дошла почти до грудей, шаг, ещё шаг, и стала отступать, выпуская Глашу из объятий.

Вторая протока была уже, но более быстрой, шумливей первой. Грохот воды, что падала с небольшой высоты, всё ж таки заглушал и охо-ахи женщины, и птичий щебет, что мгновение назад заполнял утро зарождающего дня. Не стала долго высиживать, перекрестившись, ступила в воду.

Потом сидела на том берегу, отдыхала, согревалась, ждала, пока немного просохнет одежда. Тут же и позавтракала сухарями с вяленой рыбой. Сорвала растущую в расселине голубику, пожевала, запила водой из протоки. Сняла платок, причесалась, умыла лицо.

И вот тут вдруг нашло безразличие, такая усталость, что лень было пошевелить и пальцем. Сидела, подставив лицо ласковым солнечным лучам, только мысли стали рвать, терзать душу как когда-то, перед тем как пыталась повеситься, а потом и утопнуть в омутах.

– Господи, а если и от этого толку не будет, как жить потом и стоит ли жить? Была хоть какая-то надежда. И вот ради неё она-то и жила, держалась на этом свете. А вдруг её не станет, наступит полное разочарование? Что тогда? Может, вот тут сразу головой в холодную воду, и всё? И никто и никогда не узнает, что и где приключилось с Глафирой Гринь.

Потом всё же стала рассуждать, вспомнила про Ефима, его глаза, его слова, что говорил перед расставанием.

– Выходит, мало того, что ты не родила ему ребёнка, так ещё хочешь заставить страдать лишний раз, по лишнему поводу? Неужели так и будет жить один, бобылём? Терзаться душой и сердцем от неизвестности за пропавшую жену? И почему ж ты зла желаешь мужу своему? – и упрекала, и корила себя одновременно.

Она знает мужа, верит ему. Вон сколько раз он мог бы бросить её, уйти к другой женщине, ан нет, не бросил. А ты ему что в знак благодарности? Или хотя бы своё присутствие, и то, слава Богу, для мужика, что жена цела, невредима. Или оставшуюся жизнь жить с тяжкими думами, томиться неизвестностью?

– Вот дура так дура! – одёрнула себя Глаша. – Это столько пройти, натерпеться. А тут в конце… Вот дура!

Узкая, еле заметная тропка петляла между сосен, бежала по скалам, поднималась куда-то ввысь. Но вот ветер донёс до женщины еле уловимый запах дыма.

Тропинку пересекал ручеёк, что вытекал из-под огромного валуна. И сразу же за поворотом открылась небольшая площадка с костром посредине. За костром в скале виден был вход в пещеру с дверью из связанных тонких палок. По бокам стояли заросли можжевельника, прямо над пещерой высилась огромная сосна.

На этой стороне костра спиной к Глаше сидел старец.

Женщина остановилась, не решаясь вспугнуть его своим неожиданным появлением.

– Проходи, чего встала? – долетел до неё далеко не старческий голос.

– Здравствуйте, – и замерла в нерешительности сбоку от старика. Он встал, повернулся к гостье.

Только сейчас она смогла рассмотреть его: высокий, чуть сутулый старец в рубище, седой как лунь, с блеклыми глазами, глубоко спрятанными за мохнатыми бровями.

– Проходи, садись, – пригласил старик. – Сейчас чай пить будем.

Сам направился в пещеру, отставив в сторону двери.

На костре висел закопченный старый чайник, кипел, попыхивая паром из носика. Женщина огляделась, приметила в углу площадки под можжевеловым кустом небольшой плоский камень, очень похожий на кем-то оставленный чурбан, прошла, села. Рядом лежал ещё такой же камень.

А солнце проникло и сюда, на площадку у пещеры, пригрело. Прижавшись спиной к скале, Глаша прикрыла глаза, отдыхала, прислушиваясь к себе, к мыслям, старалась понять, что чувствует она, добравшись до цели.

Оказывается, ощущает усталость. Да ещё захотелось сильно спать. Кажется, вот сейчас лечь на плоские камни и спать, спать, не просыпаясь. А проснуться уже в другой жизни, с другими ощущениями, с иными представлениями о себе.

И с этого места открывался удивительной красоты вид. Солнце осветило вершины сопок, растворилось в них, сделав сами горы, камень живыми, теплыми, ласковыми на вид. Леса на склонах и вершинах приобрели удивительной свежести зелёный цвет, на расстоянии сливающийся с небесной синевой, оттого так радующей глаз, бередящей душу, что захотелось остаться здесь навсегда.

– Рай, чисто рай! – шептала Глафира. – Стоило, воистину стоило только из-за него прийти сюда, увидеть божественную красоту, и можно умирать.

А что?! Может, и вправду отыскать вот такое же местечко где-нибудь в скалах и остаться? Так это же выход! И как это она до сих пор об этом не думала?

Тогда все проблемы будут решены сами собой, без её участия. А она знай себе собирай ягоды, грибы, думай о вечном, ходи вот в таком же, как старец, рубище, и никому и ничем не обязана. Живи, вдыхай в себя божественной чистоты и свежести воздух, любуйся благодатью, что лежит, раскинулась пред взором. И перед Господом будет чиста, что не покинула жизнь, не прервала, а, напротив, в молитвах приблизится к Богу, станет замаливать свои грехи уже совершённые и ещё только предполагаемые. За родных станет замаливать, за Ефимушку, сестричку Марфушку, Данилку, Волчковых дедушку и бабушку, за всю деревеньку Вишенки. А то им, занятым мирскими делами, всё как-то недосуг остановиться, снять грех с души, вспомнить Господа добрым словом. Вот так счастье-то будет!

Не заметила, как задремала. Очнулась, пришла в себя от покашливания старца. Рядом у ног стояли три небольших, мелких туеска с сушёными морошкой, черникой и голубикой. Тут же на соседнем камне сидел старик, молча отхлёбывал из закопченной кружки кипяток, периодически запуская руку в тот или иной туесок за ягодой, неспешно отправляя её в рот.

– Простите, батюшка, – извиняющее произнесла Глаша, не зная, что делать. – Вот, задремала. Простите, за-ради Христа.

– Бог простит, голуба. Ты пей чай, потом отдохнёшь. Я укажу тебе место в кельи, хорошо отдохнёшь.

Говорил не длинными фразами, а отрывисто, будто сначала думал, что сказать, и только потом произносил слова.

Женщина достала котомку, разложила у ног, принялась выкладывать кулёчки с сухарями, корочками хлеба, вяленую и солёную рыбу. Сохранился даже кусочек сахара. Она уже и не помнит, как он оказался в котомке.

– Угощайтесь, – предложила старцу, обведя рукой свои богатства.

Старик не заставил себя долго ждать, упрашивать. Взял кусочек сахара, подержал в руках, любуясь, положил в рот, долго гонял во рту, причмокивая.

– Спасибо, голуба, давненько я не сластил себя. Уважила старика, спасибо.

А она зарделась вся от похвалы, зарумянилась, засмущалась.

– Ой, что вы, что вы, батюшка, не стоит благодарить. Я и не помню, как у меня сахар оказался, откуда появился.

– Значит, Господь послал. Ну и слава Богу. А сухари назавтра оставлю. На сегодня хватит.

И больше за чаепитием не было произнесено ни слова.

Потом старец отвёл гостью в келью, указал на что-то, похожее на топчан вдоль стены пещеры, сложенное из камней, устеленное высохшей травой. Слева и справа на самодельных полочках стояло множество туесков разных размеров с сушёной ягодой. На длинной тонкой ветке висело несколько вяленых рыбин. И всё!

Свод кельи овальный, низкий, отшлифованный временем. Видно сразу, что не человеческих рук дело. Над входом часть свода прокопчено, а чуть в стороне от центра пещеры на каменном полу хорошо видны остатки кострища. По всем данным, в длинные морозные дни согревалась и отапливалась келья по-чёрному.

Всё это Глаша приметила как-то сразу, оно бросалось в глаза. Но её тянул, манил к себе лежак. Хотелось спать как никогда. Кажется, если вот сейчас не упадёт на топчан, то жизнь точно остановится или, в лучшем случае, повернёт вспять, хотя ночь проспала, отдыхала у сопки Кахляяра. Старец понял устремления гостьи и, указав на топчан, тотчас вышел наружу, оставив женщину отдыхать. Упала на топчан, не заметила даже, мягкий он или жёсткий, провалилась как в яму.

Неделя пролетела как один день. Несколько раз Глаша ходила со стариком, а потом и одна собирала ягоды, рассыпала по плоским камням, сушила. Принесла свежей травы, высушила, сменила подстилку на каменном топчане.

А тогда, в первый день, проснувшись, даже не почувствовала острых, ребристых углов некоторых камней. Спала как младенец, без сновидений, и проснулась настолько отдохнувшей, с такой чистой, ясной головой, что от избытка чувств готова была объять весь мир.

В остальное время были разговоры. Притом говорила только гостья, а старик иногда вставлял словцо, задавал вопросы. А больше молчал, слушал. Оживился, проявил повышенный интерес, когда Глаша рассказывала про неудавшееся сведение счётов с жизнью. Неодобрительно кивал головой, крестился, не забывая осенить крестным знамением женщину.

И когда попросил рассказать о деревеньке своей, о её жителях, гостья заметила вдруг блеск в глазах старца.

– Как ты сказала, называется твоя деревня?

– Вишенки, батюшка. Ви-шен-ки.

– Говори, говори, – старик прикрыл заслезившиеся вдруг глаза, прислонился спиной к скале, устремив свой взор куда-то вверх, к солнцу, к облакам, что проносились в это время в неведомые дали.

И слушал, слушал молча, тихо, наслаждаясь каждым словом, каждым звуком, что произносила женщина. Впитывал в себя, только слёзы чистые, нечастые нет-нет да скатывались по седой бороде, падали на грудь старика.

А Глаша и не поняла, посчитала, что слезятся старческие глаза от старости, потому говорила и говорила. Рассказала и о бунте в Пустошке, как уговаривал, просил не восставать против власти их новый староста Вишенок Щербич Макар Егорович, но и не перечил тем, кто ходил с оружием помогать повстанцам.

– И что Щербич?

– Вы про Макара Егоровича?

Старец лишь кивнул, не меняя позы, весь превратившись вслух.

– О! Это такой человек, такой человек, – женщина не находила слов. – Такой добрый человек, что мне и не сказать словами, батюшка. Скупил земли у пана Буглака, на винокурне мой Ефим за главного, а муж сестры Данила новый сад заложил по велению Макара Егоровича, дай ему Бог здоровья. Да только пришлось ему, бедняжке, отдать всё новой власти, большевикам, Советам. Сам, говорят, написал бумагу и отказался от всего.

Сына женил Степана, остались жить в своём доме. Внуки есть, правда, сноха родила последний раз двойню, так один мальчик на второй день и помер, царствие ему небесное. А второй живой, слава Богу, живой, шустрый такой. И сестра его старше на годик тоже, слава Богу. Макар Егорович в них души не чает, с рук не спускает. Всё с ним да с ним внуки-то.

Глаша замолчала. Старик так и сидел, прижавшись к скале.

– Вот и ладно, – наконец разомкнул уста. – Вот и ладно. Сам отдал, – сказал тихо, почти прошептал, но гостья услышала. – И слава Богу. Душа моя встала на место.

И безо всякого перехода обратился к гостье:

– А ты поверни глаза свои, ум, душу на мужа и сестру свою. Кровь-то одна. А теперь ступай. Поздно уже. Холода скоро.

– Так вы прогоняете меня, батюшка? – опешила гостья.

– Нет, выпроваживаю. Успей до холодов. Да помни слова мои. Последние. И живи.

Женщина уходила, поминутно оглядываясь. Старик остался стоять за валуном у ручья, смотрел ей вслед, опираясь на посох.

– Приходила ко мне успокоить свою душу. А помогла мне. Успокоила мою. Вот теперь и всё. Можно. Я спокоен, – шептал прерывисто, короткими фразами, как привык.

Набежавший ветер принёс с собой прохладу уходящего лета, трепал рубище, шевелил седые волосы на непокрытой голове, на бороде старца. Стоял долго, смотрел в сторону Мяйяозера и туда дальше, до сопки Кахляяра, и ещё дальше, туда, где небо и земля сливались в один цвет, сначала туманный светло-серый с голуба и, наконец, в почти не видимый глазом, один тусклый цвет бесконечности.

Ветер рябил чистые воды озера, солнце играло бликами в них, а старик всё стоял, всё смотрел и видел одному ему ведомые видения, картины.

Глава 13

На Успенье Пресвятой Богородицы Глаша была уже дома.

Неожиданно в своём доме встретила Макара Егоровича Щербича, Ефима не было.

– Вот, хозяюшка, извини, что у вас обитаю.

– А Ефим где?

– Не пугайся, Глафира, но муж твой в районной тюрьме сидит. Такие, брат, дела. Сходи пока до сестры, пускай она тебе всё расскажет. Но ничего страшного нет, даст Бог разберутся, отпустят.

Даже не умыв лицо с дороги, кинулась к соседям. Кольцовы сидели за столом, собирались обедать. Данила нарезал хлеб, хозяйка ставила на стол глубокую глиняную чашку холодника из щавеля. Детишки облепили стол, жадными глазами наблюдали за родителями, ждали. А их уже было восемь, девятый вот-вот готовился появиться на свет.

– И слава Богу, – засуетилась Марфа вместо приветствия при виде сестры. – Как раз к обеду поспела. Проходи, садись.

– Некогда, некогда, – стала отнекиваться Глаша. – Вы мне лучше расскажите, что с Фим кой.

– Вот сейчас покушаем, и я тебе всё обскажу. Только ты не волнуйся, не переживай, – сразу успокоил гостью хозяин. – Страшного ничего нет, но неприятно. Разберутся, и придёт твой мужик. А пока садись за стол.

– Да у вас и так места не хватает. Может, я позже приду?

– Нет-нет, – запротестовала хозяйка. – Присядь к окну, я тебе в отдельную посудину плесну. Поешь с дороги. Вряд ли Макар Егорович приготовил что-то у вас дома.

Пришлось подчиниться, да и голод давал знать. Почитай, последние двое суток перед домом во рту маковой росинки не было. Всё домой спешила. Да и нечего было есть. Всё, что было в котомке, утащили в поезде перед районным центром.

Экономила всю дорогу, сама в жадобку питалась, сидела на одних сухарях с кипятком, рыбку вяленую и солёною, несколько кульков с сушёной ягодой морошкой думала привести для гостинца, а оно вон как.

И отвернулась-то буквально на мгновение, а котомка исчезла. Кинулась туда-сюда искать, да что толку. Оно и неудивительно: такая толчея в вагоне, того и гляди, сама потеряешься.

Молчали, только стук ложек о чашку, да шмыганье носами стояли в хате.

Наконец, Данила вылез из-за стола, подался во двор, на ходу вытащив кисет. За ним вышла Глаша, чуть позже подошла и Марфа, присела на порожек, с интересом уставилась на сестру.

– Сядь рядышком, Глашка, соскучилась я по тебе. Дай наглядеться.

– Где уж тебе скучать, – ответила сестре, но всё же села. – Вон за стол уже не вмещаются, а ты говоришь – скучать.

Паутина бабьего лета колебалась на слабом ветру, зацепившись за плетень. Стаи птиц кружили над деревней, готовились к отлёту в тёплые края. Листья на деревьях, кустах пожухли, приобретали жёлто-серый, а на черёмухе и чистый жёлтый цвет. На вершинах берёз ещё сохранилась летняя зелень, но того, первородного зелёного цвета уже не было, и сами листочки вот-вот должны были облететь, исчезнуть, уйти в небытие.

Куры по-хозяйски сновали под ногами, утки сидели у корыта с водой, попрятав голову под крылья.

– Исхудала вся, бедненькая, – Марфа прижалась к сестре, коснулась губами головы. – Хорошо ли сходила? Опасностей не было?

– Потом, потом, сестрица. Вы мне про мужа моего расскажите. А я потом всё расскажу, успеется.

– Тогда слушай, – Данила присел у стенки на корточки, выдохнул густую струю дыма. – В аккурат сразу после твоего ухода начались у нас такие непонятки, что сам чёрт ногу сломит.

Оказывается, после посевной ни с того ни с сего арестовали председателя Слободского сельсовета, куда входят деревни Борки, Вишенки, Пустошка и Руня, товарища Сидоркина Николая Ивановича. Приехали люди из района с милицией и увезли в тюрьму. И мужик-то вроде неплохой, но кто его знает? И партиец, и на советской работе, а вот видишь, как оно бывает. Тут сам с собой не всегда в ладах, а что говорить о чужом человеке?

Правда, слухи до сих пор ходят, что районному начальству не нравится, как обошёлся Сидоркин с Макаром Егоровичем. Мол, пригрел врага народа, взял под крыло переродившегося буржуя, дал работу, его ставленниками заполнил все должности в сельсовете. Вот и Ефим руководит винокурней, и Данила в саду при тёплом месте. И ещё что-то. В общем, на собрании разнесли работу председателя Николая Ивановича в пух и прах. Припомнили и восстание в Пустошке. Не доглядел, мол, председатель. Хотя когда оно было? Быльём всё поросло, а поди ж ты, через сколько времени вспомнили. Ругали сильно, принародно. Данила не запомнил всех заумных слов, которыми обзывали Сидоркина, но какой-то утопист и соглашатель. И ещё какие-то слова, на слух гадкие, недобрые.

Рассказчик несколько раз смачно сплюнул, заматерился.

– Это ж как понимать? Раз человек хорошо работает, люди уважают, так сразу и враг?

Там же, на сходе сняли с работы Ефима и Данилу. Всё! Сейчас они безработные, кулаки, итить его в коромысло, как говорит дед Прокоп.

– И слово-то какое придумали? Кулаки! Это какой же я кулак? – возмущался Данила. – Детишек полная изба, земли две десятины, моих родителей да Марфина, два вола на две хаты, конь. Всё! Всё-о-о! Чего ж им от нас надо?

Так сделали укор Волчковыми. Мол, мы с Фимкой пользуемся, как это? Экс-плу-ати-руем деда и его десятину. Ну не бред? Совести, говорят, у нас нет, над стариками издеваемся, их землёй задарма пользуемся. Это кто пользуется? Да кабы не мы с Фимкой, старики давно бы на погосте лежали, землю парили с голодухи. Как будто мы втихаря, не на виду у всей деревни открыто работали, не утаивали ничего. Э-э, да что говорить?!

– А Ефим, Ефим что? Что с ним-то? – волновалась Глаша, дёргая за рукав рассказчика. – Ты про него-то почему не говоришь?

– А что Ефим? – не понял Данила. – Ничего Ефим. В рожу съездил одному, что больше всех вякал на собрании, вот и схлопотал арест. Я-то кинулся на подмогу, так меня мужики удержали, на руках повисли, а не то мы бы с Фимкой ещё такого дрозда дали, что чертям тошно стало! Разогнали бы бражку эту, ни дна ей ни покрышки.

– И всё? Только за драку? – уточнила Глаша, с волнением глядя на Данилу. – Из-за драки? Не врёшь?

– Кукушка врёт, сказал бы дед Прокоп.

– Ты только нас извиняй, – встряла в разговор Марфа, – что мы с Данилкой Макара Егоровича к вам поселили.

– Как это?

– Вот так. Аккурат после того собрания, будь оно неладно, его же с семьёй, с сыном, с невесткой и внуками выселили из дома, а сам дом забрали. Там сейчас заседает товарищество по совместной обработке земли. Вот как замысловато. Еле запомнила.

Оказывается, на том же собрании было предложено районными начальниками выселить Щербичей из хаты и сослать в ссылку, как семью врага народа, которые спят и видят, как бы это сделать очередную гадость родной советской власти.

Ну народ, конечно, забузил, не согласился. Однако нашлись и такие, что поддержали. Вспомнили таинственное исчезновение купца Востротина, начали считать деньги, что выложил Щербич за земли да винокурню, на покупку саженцев и нового оборудования. Мол, вор он и разбойник, честным трудом таких деньжищ не заработаешь. И ещё сомневаться стали, что не спроста он сам, добровольно сдал имущество, богатство своё советской власти.

Мол, с умыслом это сделано, обязательно с тайной мыслью. Это – чтобы сохранилось в смутные времена, а потом свергнут, падёт народная власть. А богатство сохранённое, в целости и сохранности! Не может ведь быть того, чтобы человек сам отказывался от благ. Ну, потом и ещё всякие гадости про Щербичей говорить стали, начали требовать выселения из деревни. Вот тут-то как раз и разошёлся Ефим, так его сразу же и обломали.

Многие тогда были против, но кто с ними считался? Прислушались к бедноте, справным хозяевам и слова не давали сказать, всё норовили рот закрыть. И не попрёшь! Из района, помимо начальства, ещё и пять милиционеров привезли с винтарями да наганами. Однако Макара Егоровича мужики отстояли, не дали арестовать там же, прямо на собрании. Но надолго ли?

Прав дед Прокоп: не правдой возьмут, а силой задавят коммунисты да большевики, холера их бери. Так оно и есть.

– А вы, справные мужики, что? – спросила Глаша. – Неужто не могли веских доводов высказать, своими думками поделиться?

– Утёрли сопли после того собрания, да и разошлись каждый по своей избе, дожёвывать, – подвёл итог Данила. – А что делать будешь? Повторить то, что было в Пустошке? А больно надо?

Неужели мы с Фимкой пропадём, не проживём без сада да винокурни?

Семью Щербичей приютили соседи в Борках. Безногий сапожник Лосев Михаил Михайлович забрал к себе сноху с детишками, Степана. Предлагал и Макару Егоровичу, но тот отказался. Куда, мол, и свои дети, и мои, будем толкаться в тесноте, стеснять друг друга.

– И правда, – снова заговорила Марфа. – Тебя, Глашка, нет, Ефим в тюрьме, а изба одна стоит. Вот и предложил Данилка, поживи, мол, Егорыч, пока хозяева объявятся. Ты не обиделась, сестричка?

– Нет-нет, что вы? – поспешно ответила Глафира. – Правильно, пускай живёт. Он для нас столько добра сделал. Так что правильно всё.

Успокоилась, отлегло от сердца, когда узнала всё про Ефима. На самом деле, за драку на каторгу не пошлют. Хотя при нынешних властях могут хулиганство переделать в политику, и ваши не пляшут. Скажут, на советскую власть руку поднял, и всё. Им что, привыкать? Сделают так, как им нужно, не считаясь ни с чем.

Да-а, жаль Макара Егоровича, искренне жаль. Вишь, Данилка говорит, что мужики встали за него горой, даже до драки дошло. Однако не перешибёшь власть, нет, не перешибёшь.

А как самим теперь жить? Где работать и кем? Ну им-то с Фимкой куда ни шло, а вот как Кольцовым? Нехотя с ума сойдёшь. Это ж такую ораву прокормить надо.

Опасения не оправдались. Не успела Глаша прийти от соседей, как и Ефим вернулся, стоит во дворе, улыбается, распростёр руки, бежит навстречу жене. Ну и слава Богу!

– Три раза улицу подмёл у райисполкома, и шабаш! – довольный, Ефим приобнял жену, повёл в дом. – Ну, а ты-то как?

– Потом, Фимушка, потом. Всё хорошо, будем надеяться. Вот жить-то как сейчас станем? Работы-то нет, а есть-пить надо.

Из избы вышел Щербич, постоял с минутку, наблюдая, направился к калитке на улицу.

– Куда же вы, Макар Егорович, – Глаша кинулась вслед, взяла за рукав, вернула во двор. – У меня для вас новости, ой, какие интересные!

– Хм! – хмыкнул мужчина, но подчинился, заинтригованный. – Чего там ты для меня интересного узнала? Говори.

Уже в доме за столом, за чаем, Глаша рассказала в подробностях разговор со старцем Афиногеном.

– Вроде слушал меня внимательно, участливо, а как назвала нашу деревеньку Вишенки, ожил как-то, встрепенулся. И ещё переспросил, мол, а Щербич как? Ну, я и обсказала всё как есть, Макар Егорович, не обессудьте меня, грешную. Хотела как лучше.

– Ну-ну, – Щербич даже подался вперёд, навис над столом. – Дальше-то что? Не томи, говори быстрее.

– Выслушал меня внимательно и, как теперь понимаю, даже всплакнул. Я-то, глупая, сразу подумала, что глаза от старости слезятся, а вот сейчас поняла. И ещё прошептал, но я услышала, мол, ну и слава Богу, мол, сам отдал. Теперь, говорит, душа его успокоится, и помирать можно. Вот так-то, Макар Егорович, – закончила хозяйка.

– А сам-то как, какой из себя этот старец Афиноген?

– Обыкновенный. Белый как лунь, в рубище.

– Так я не понял, – вмешался в разговор Ефим. – Ты что, Егорыч, со святыми знаком?

– Кто его знает? – развёл руками Щербич. – Я же раньше видной особой был, со многими знался. Вот и получается, что кто-то из моих знакомых. Как ты говоришь, место называется то?

– Сейчас скажу. Диковинные названия, нерусские. Но я запомнила. Верст двадцать не доходя Кеми, сразу за сопкой Кахляяра есть Мяйяозеро. По правую руку гряда каменная да две протоки. И там, на возвышенности в пещере, обитает старец Афиноген. Вот.

– Дай-ка карандаш, Ефим Егорович, и клочок бумажки, запишу, а то на память надежды нет, стареть начал.

Не допив чай, Макар Егорович вылез из-за стола, поблагодарил хозяев, вышел из хаты.

«Вот и подходит к концу твоя деятельность, необходимость твоего присутствия на земле, – неспешно направился в сторону леса. – Может и вправду, стоило уехать из страны? Да, переболел бы, перестрадал, зато был бы у дел, а не так как сейчас. Словно пил, а не напился, лишь облился, прости Господи.

А что важнее? Мои дела или вот эти деревеньки, где жил, рожал детей, любил? Но душа-то моя здесь, зачем обманывать самого себя. И дела мои, и помыслы направлены были именно на то, чтобы стали краше эти места, лучше, богаче и добрее люди, населяющие их.

Пусть отняли, забрали всё, но оно, богатство моё, осталось здесь и будет служить моим потомкам, потомкам моих земляков. Да и богатство ли это было – земля, сады, винокурня? Для кого оно, богатство? Для меня? Какая чушь! Прав Егор Егорович Востротин: Бог дал, Бог забрал. Неужели оно продлит мне жизнь на этой земле? Или я заберу его с собой в могилу на тот свет? Опять чушь. Никогда не считал себя скрягой, жадным, нет, не считал. Даже не ставил целью обогатиться ради богатства, денег. Направлял свои сбережения на новые рабочие места, то есть на людей. Давал им возможность жить, работать, содержать семьи, чувствовать себя людьми в лучшем понимании этого слова. И вдруг меня объявляют врагом народа. И снова чушь! Только из уст властьпредержащих. Так и хочется спросить: «А вы что дали этому народу? Может, вы как раз и есть его враги, раз лишаете элементарных человеческих условий, гоните на убой, как скотину? Так кто из нас больший враг? Вот то-то и оно. Только у вас вооружённая сила, а я безоружен, не стал противиться вам, не противился злу насилием». Может, и зря? Помимо церковных заповедей никто не отменял и народной мудрости: как поют, так и отпевают, око за око, зуб за зуб. Хотя нельзя ставить на одни весы власть, богатство и человеческую жизнь. Значит, правильно я делал, что противился насилию. Совесть моя чиста, руки не запятнаны кровью людской. Как это можно совместить: любовь, заботу о людях с их кровью на твоих руках? Вот он где, ужас-то! Нет, все богатства мои не стоят и капельки крови людской. Это немаловажно при подведении итогов жизненных.

По молодости об этом как-то не думаем, считаем себя правыми и безгрешными, но наступают в жизни минуты, нет, возраст, когда начинаешь думать о вечном, тогда-то, именно тогда и происходит переоценка ценностей. Вдруг обнаруживаешь, что чёрное становится и не таким уж тёмным, а на светлом появляются посторонние пятна.

Нет, не стоит и скромничать. Жил если не на широкую ногу, то уж многим на зависть. Получал удовольствие от работы, не от блеска золота, не от вин заморских, не от палат каменных, а именно от работы. Мне нравилось работать, видеть результат, тихо гордиться собой, не выпячивая свои заслуги. Осознание этого возвышает меня, должно возвышать. Это же благодаря мне крутятся жернова, и растут сады, и колосятся поля, и радуются жизни люди. Чем не благодать земная для души? И почему нельзя гордиться собой, своим трудом, успехом? Нет, это не гордыня, а тихая гордость самим собой, здоровая человеческая гордость за сделанное тобой дело. Она-то и придаёт силы, зажигает задор в глазах, подвигает на новые дела. И всё-то я делал не для себя в конечном итоге. Я оставляю людям. Не сделал ни единого шага, ни единой попытки сохранить за собой, защитить силой нажитого именно мною. Напротив, пошёл навстречу новой власти, добровольно вручил в руки – нате, берите, пользуйтесь! А они меня врагом. Э-эх!».

Макару Егоровичу вдруг вспомнилось последнее собрание, что проводили жители Слободы, Борков, Вишенок и Пустошки по требованию товарища Чадова Николая Николаевича.

С первого знакомства между ними возникла некая неприязнь, хотя Щербич и пытался гасить в себе такие чувства. Однако с противоположной стороны это уже была неприкрытая вражда, ненависть, презрение к нему, Щербичу, как к человеку. Впрочем, чему удивляться, если по требованию того же Чадова арестовали, отстранили от должности Сидоркина Николая Ивановича. О какой непредвзятости может идти речь? Это же единомышленники, однопартийцы, а поди ж ты… Что тогда можно говорить о простых людях? Вишь, расстреливали жителей Пустошки после подавления восстания без суда и следствия, как бродячих собак. Вот оно, уважение к людям. И тут же орут на каждом перекрёстке об уважении, о заботе и внимании к труженикам, работягам. А Сидоркин, что, лодырь? Оказывается, вся вина его в том, что послушал Щербича, оставил Гриня Ефима Егоровича и Кольцова Данилу Никитича на прежних должностях при винокурне да в садах. И к нему был благосклонен.

И оппортунист, и соглашатель, пособник буржуазии! В каких только грехах прилюдно ни обвинил товарищ Чадов Сидоркина, в голове не укладывается. В конечном итоге принародно объявили врагом этого же народа! И арестовали здесь же, на собрании, не дали даже попрощаться с семьёй человеку.

Высшая форма маразма во власти. Человек всего себя отдал служению народу и оказался его же врагом!

– При попустительстве Сидоркина и при его молчаливом согласии восстали крестьяне в Пустошке, – гремел голос Чадова на том собрании. – На своей груди пригрел недобитого, переродившегося, притаившегося кулака Щербича с семейством и его пособниками. Они спят и видят, как бы свергнуть родную рабоче-крестьянскую советскую власть.

Макар Егорович вынужден был напомнить товарищу кое-какие прописные истины.

– Уважаемый, не хочу знать, как вас кличут, но смею уточнить, что по вашей градации людей я отношусь к буржуазии. Выходит, вы – политически неграмотная личность. А кулак – это зажиточный, как здесь говорят, справный хозяин, на котором испокон веков держалась Россия. Что здесь плохого? Стыдно и преступно не работать, лодырничать, как делаете вы и вам подобные, что дерут здесь глотки в вашу поддержку. А растить хлеб, кормить страну всегда и во все времена почиталось за честь. Но это – труд в первую очередь. Тяжёлый, изнурительный труд.

– Меня не кличут, – гневно произнёс, не дал договорить побледневший в одно мгновение Чадов, – а зовут, недорезанный ты буржуй, Николаем Николаевичем Чадовым! Понял, недобиток? Я не позволю таким тоном разговаривать с представителем советской власти!

– У вас, партийных, клички как у собак, – не сдавался Макар Егорович. – Не я придумал. Ульянов – Ленин, Джугашвили – Коба, Сталин, Рубинштейн – Троцкий. Ну и так далее. Осталась самая малость: Бобик, Тузик, Шавка, Мопсик. Так что вас кличут, неуважаемый, что бы вы ни говорили, кличут, как собак в деревне. Вы сами себе их дали, эти клички. Этим самым вы обрекли себя на презрение трудового народа русского. Именно трудового, а не лодырей и неудачников по жизни.

– А… а… арестовать! – взбесился представитель района, – за оскорбление святых имен для коммунистов, для нашей родной советской власти!

К Щербичу направились все пять милиционеров, что прибыли вместе с Чадовым, с твёрдым намерением арестовать вот здесь, на собрании. Макар Егорович уже был готов к аресту, но в последнее мгновение увидел, почувствовал, как наперерез вооружённым стражам порядка двинулась толпа мужиков. Решительные, злые лица говорили сами за себя. Это почувствовал и Чадов. Выхватив наган, бросился на помощь милиционерам, но толпа оставалась непреклонной: ещё теснее сомкнулась, прикрыв собой Щербича. Среди собравшихся завязалась драка, схлестнулись сторонники и противники.

Вот этого момента, момента единения его и простых деревенских мужиков, готовых ради него и на смерть, никогда не забудет Макар Егорович, ни-ког-да! Сам потом признает, что этот шаг, мужественный поступок мужиков окрестных деревень стал для него высшей наградой в жизни. Значит, не даром жил! Нет, всё правильно: хорошо, что не покинул страну, остался с нею до последнего. Ради такого мгновения стоило жить.

Макар Егорович прекрасно понимает, что этот поступок для него просто так не пройдёт, не сойдёт с рук. Как и всякие слабые людишки, коммунисты злопамятны, и это уже факт. Его обязательно арестуют. В этом коммунистам отказать нельзя: к своим противникам у них отношение особое – тюрьма или смерть. Диалог, когда в спорах рождается истина, – это для сильных, умных людей. Чадов? Увы, увы! Не та порода.

И всё равно он не станет прибегать к крови, прятаться за спины людей, нет, это не его путь. Пускай большевики считают его арест своей победой, но история рассудит, поставит всё на свои места. Они победили. Пока победили.

А сейчас ему надо пройти по деревням, посетить отца Василия, попрощаться с семьёй. Дело времени, и за ним приедут, арестуют, обязательно арестуют. Уничтожение кулаков и буржуазии как класса – для коммунистов вопрос жизни и смерти. Вот именно, что ради своей жизни они не остановятся ни перед чьей смертью. Ну что ж, от судьбы не уйдёшь, не спрячешься. Свой крест Макар Егорович нёс не ропща, не будет изменять себе и сейчас.

– Лизонька, доченька, я возьму внучат, пройдусь, с твоего позволения, – невестка возилась в огороде вместе с Лосевыми, докапывали картошку.

– Здравствуй, Макар Егорович, – поприветствовал его хозяин Михаил Михайлович. – Может, зайдёшь на чай? Посидим, поговорим.

– Спасибо тебе, добрый человек. Я и так в долгу перед тобою, Михалыч.

– Брось ты, чего там, – засмущался мужчина. – Свои люди, сочтёмся. Ты меня в своё время не бросил, а долг платежом красен. Или не так?

– По нынешним временам это с полной уверенностью уже подтвердить не могу, – гость всё же прошёл во двор, присел на скамеечку у стенки дома.

Рядом пристроился и хозяин, вытянув протез.

– Пускай отдохнёт, – пояснил Лосев. – А помнишь, как меня ты ругал? И не только ругал, а, Егорыч?

Да, помнит, хорошо помнит Макар Егорович тот момент. В конце 1914 – начале 1915 года в Слободу с фронта начали возвращаться инвалиды да приходить похоронки. Вот и Лосев вернулся с обрубком вместо ноги, на костылях. И запил, да так запил, что стал из дома выносить чугунки, последние мамкины тряпки менять на выпивку. Тогда Макар Егорович ещё не жил постоянно в Борках, периодически наведывался, приезжал проведать сына Степана.

Вот и в ту пору он приехал, а сына дома не оказалась. Прислуга пожаловалась, что Степан в последнее время отбился от рук и пристрастился к водке. Говорили, что и с девками дурными его видели.

Неприятно был поражён отец, взыграло ретивое, вскочил на коня, поехал искать непутёвого сына. Нашёл у монопольки, пил водку вместе с соседом, фронтовиком, инвалидом Лосевым. Не стал разбирать тогда, где сын, а где его собутыльник. Стегал нагайкой того и другого, не слезая с лошади, впереди себя гнал Степана домой на виду у всей деревни. Потом вроде стыдно стало перед инвалидом, совесть мучить начала.

На второй день пришёл к соседям, пригласил к себе Мишку.

Сидели на террасе почти весь день. Хозяин, на удивление гостя, угостил даже водкой, сам пригубил и не раз. И говорили. Говорили долго, спорили, чуть не за грудки хватали друг дружку.

– Сопля, тряпка, жаба болотная! – ревел хозяин. – Иди, вешайся, дать верёвку?

– А зачем жить, скажи, торгашеская твоя душа? – пьяно кричал Мишка, тыкая в грудь собеседнику костылём. – Что я могу теперь на этой земле, что, скажи? «Да ветру» даже присесть хорошо не могу, а как за волами идти, за сохой, землю пахать? На, попробуй, пройди, – совал костыли Макару Егоровичу. – А теперь представь, что соху держать надо, волами управлять и самому ходули переставлять. А, получилось? – злорадствовал Лосев, глядя на неуклюжие попытки соседа изобразить пахаря на костылях.

После той беседы Макар Егорович пристроил в Бобруйск к старому еврею-сапожнику Лосева Михаила Михайловича, оплатил обучение, а в следующий приезд купил все инструменты, необходимые по сапожному ремеслу. Правда, перед этим взял слово, что Мишка никогда не опустится больше до пьянок, попоек.

– А то получится, что я помог тебе спиться, – незлобно ворчал Щербич.

– Вот моя рука, Егорыч, – с дрожью в голосе произнёс Михаил. – Запомни, Лосева через колено не переломить. Кремень! Мы, Лосевы, слово держать умеем. И добро помним.

Поверил тогда Щербич соседу и не ошибся. Работает до сих пор сапожником, ходят к нему не только борковские, но и из других деревень. А вот водки больше в рот ни капли.

– Слово дал самому Макару Егоровичу! – поднимал кверху обкуренный заскорузлый палец сапожник, когда кто-то уж больно настойчиво предлагал выпить. – Самому Макару Егоровичу! Понимать надо, а мы, Лосевы, слово держим, вот так-то, дорогой товарищ. Тем более перед самим Щербичем! А это не хухры-мухры, понятно? Человек не нам с тобой чета.

Видишь, как жизнь-то устроена. Когда-то Макар Егорович помогал соседу, теперь сосед взял к себе его семью, опекает, кормит. Да-а, жизнь, итить его в раз!

Щербич сидел, перебирал в памяти события последних дней, молчал. А что говорить?

– Знаю, – первым нарушил молчание Лосев, – открыли на тебя охоту, Егорыч. Тут уж я тебе не помощник, сам как-нибудь, сам. Хотя и драл горло за тебя на том собрании, но сам знаешь, хреном лом не перешибёшь. Уходи с лёгким сердцем, за своих не волнуйся, не переживай, в обиду не дам, любому глотку за них перегрызу, не гляди, что безногий. Мы, Лосевы, добро помним, но и никому зла не спустим. У меня однополчанин в Руни, Кузьма Сергеевич Панин, хороший товарищ, крепкий хозяин. Давай, я тебя с ним сведу. В ту дыру, в Руню, ни один чёрт от власти не кажет и носа. Спрячет так, что ни одна собака не найдёт. Мы тишком, тайно. Переживёшь, пересидишь лихие времена, а там, даст Бог, утихнет, забудется. Может, на дорогу котомку собрать, а, Егорыч?

– Спасибо, – Макар Егорович нашёл руку соседа, пожал. – Только скрываться я и не думаю. Это моя родина, и что она со мной ни сделает, я ей прощу, вот так вот, дорогой Михаил Михайлович. Это судьба. Моя судьба, и я её проживу такой, какая она есть; и это мой крест, и пронесу его только я, и никто иной.

– Дай тебе Бог здоровья и удачи, дорогой ты мой соседушка, – сапожник даже прослезился после таких слов Щербича. – Вот за это я, мы все тебя уважаем и любим, Макар Егорович. Мужик ты, настоящий русский мужик. Таких как ты не сломить, такие сами кого угодно в могилу загонят. Вот моя рука, Егорыч, если что, то я, то мы…

Во двор забежали внучка Танюша и внучек Антоша, бросились к дедушке, обняли, прижались и замерли. Следом зашёл сын Лосевых Лёня с подбитым глазом и исцарапанным лицом.

– Это что за такое? – грозно спросил Михаил Михайлович сына.

Тот, насупившись, молчал, только изредка вытирал кулаком под носом.

– Ну, я тебя спрашиваю?

– Это он дрался с коммунарскими, – за Лёньку ответила восьмилетняя Танюша. – Они нас с Антошей обзывали буржуями недобитыми и не пускали купаться на пристани.

– Кого это нас? – переспросил Щербич.

– Нас. Меня и Антошку.

– Ну и?

– Вот Лёнька и дал им по соплям, а их было пять штук. А нас только трое.

– Да, но мы всё равно им накостыляли, – поддержал сестру семилетний Антон, ровесник Лёни. – Пускай только попробуют в следующий раз, мы им покажем!

Макар Егорович слушал детей, прижимал их к себе, с благодарностью смотрел на Лосевых – отца и сына. И тёплая волна признательности наполнила душу, нашла выход в вдруг повлажневших глазах.

– Ну-у, теперь я спокоен, Михаил Михалыч, – произнёс с дрожью в голосе. – Душа моя спокойна. Раз такие парни да девчата растут нам на смену, так я точно спокоен.

Внуки кинулись провожать дедушку, встали с двух сторон, взяли за руки. Невестка тоже прошла немного, вышли за околицу, остановились перед гатью.

– Неужели, папа? – Лиза не могла сдержать слёз, расплакалась вдруг. – Может, не стоит волноваться? Забудут?

– Дело времени, дочка, – не стал успокаивать сноху Щербич. – Раз колесо государственной машины раскрутилось, остановить его я не в силах. А ты береги детей, Лосевы – хорошие люди, поверь мне. Положись на них. И не обижайся на людей. Внучатам моим внуши, что родины плохой не бывает и дедушка любил её такой, какая она есть. Иди, доченька, подготовь мужа, он у тебя требует поддержки.

Уже на горушке, за гатью, по дороге в Слободу старик остановился, оглянулся назад. На том же месте, где и расстались, стояла невестка Лиза, прижимая к себе двоих детей, внуков Макара Егоровича Щербича. Рядом застыла фигурка сына Лосева Михаила Михайловича – Лёньки.

Спустя годы он ещё не один раз будет вспоминать свою родину, и всегда в первую очередь на память будет приходить вот эта картина – сноха и внуки, стоящие на той стороне гати, провожающие своего дедушку и свёкра. И рядом – Лосев-младший. А за ними – его деревня Борки и сады, им посаженные, что тянутся до самых Вишенок.

– Ну что, радость моя? – отец Василий расхаживал по хате, потирая руки. – Вздрогнем, как в добрые времена?

Матушка Евфросиния уже накрывала стол, ставила самовар, не упуская возможности поговорить, перекинуться словцом с гостем.

– Успеешь, батюшка. Дай поговорить с человеком. Тут о нём столько разговоров, слухов, а он к нам, друзьям своим, не ногой. Это как понимать, Макарушка?

Наверное, сказать, что здесь, в семье священника, Щербич чувствовал себя как дома, будет неверно. Ему всегда казалось, что лучше, больше, чем дома. Вот и сейчас он сидел у печки, смотрел на хлопоты хозяев, и тёплая волна благодарности снова нахлынула, затуманила глаза. Хотелось высказать всё то, что чувствует он в доме священника, своего друга, но слов не находилось.

– Вот опять что-то, как у красной девица, глаза на мокром месте, – пожаловался Макар Егорович. – С чего бы это?

– К добру, Макарушка, к добру, – матушка на мгновение прикоснулась рукой к плечу гостя. – Значит, не очерствел душой-то, Макарушка, человеком остался, не озлился на белый свет. А это, по моему бабьему разумению, высшая похвала для мужчины. И не сдался, не сломался, но и не озверел на людей. Только сильные духом на это способны, дружок ты наш родной.

– Ну-у, скажешь тоже, матушка. Мне прямо неудобно, – потупил взор Щербич.

– Всё правильно, Макар Егорович, – поддержал жену священник. – Не только уста младенца глаголют истину, но и женщины некоторые тоже способны на это. Однако не пора ли к столу?

Первое время за столом не говорили, разве что гость считал своим долгом лишний раз похвалить хозяйку за вкусный обед. Хозяева ждали, что сам Щербич расскажет, поделится новостями из первых рук. А он не хотел, не хотел расстраивать хороших людей, загружать их своими проблемами. Он справится, сам справится, нечего перекладывать на чужие плечи, хотя это и такие могучие плечи его друга отца Василия.

– Что дальше, Макарушка? Семья, слышали, у Лосевых? Хорошие люди, нет? – не выдержала матушка Евфросиния.

– С семьёй пока в порядке. Люди хорошие, надёжные. Но неспокойна душа всё равно. Веры властям нет, могут перекинуться на внучат, невестку. Я чувствую, что и Степана арестуют со мной вместе. Нет, я не пророк, – видя, что матушка замахала руками, не соглашаясь. – Но немного изучил коммунистов. Поверьте мне, мои родные, а я чуть-чуть разбираюсь в людях. Дай Бог, ошибиться, но их тезис «дети не отвечают за родителей» даст сбой на моей семье. Или частичный сбой, – уточнил через мгновение.

– Не дай Бог, – перекрестился отец Василий. – Упаси, Господи, заступница наша матерь Божья от лихих помыслов. Даруй, Господи, мир, покой и благополучие земное деткам неразумным.

Матушка всхлипнула, приложила кончик платка к глазам, вытерла слёзы. Гость, потупив взор, молча сидел за столом, лишь пальцы, что нервно перебирали бахрому скатерти, выдавали истинное состояние Макара Егоровича.

– Дело времени, – заговорил вновь гость. – Дело времени, может, сегодня? А может и завтра? Кто знает? Но не избежать ареста, высылки. Вы понимаете, что ждать, ждать неприятностей – тяжёлое испытание. Большевики – психологи, понимают это и тянут время, изматывают меня.

– Слушай, Макарушка, может, рано петь заупокойную? – оживился отец Василий, положив руку на плечо товарища. – Давай лучше наши любимые, а?

– Душа не готова, отец родной. Взбодрить бы её, батюшка, душу-то мою взгрустнувшую, что ли? Помнишь, как в былые времена?

– Это мы с удовольствием, Макарушка, дружок ты мой! Матушка, будь так добра, выставь нам водочки да наливочки, а сама забирай внучат, беги к соседям. Негоже молодёжи смотреть на нас, непотребных. А мы уж тут! Души наши рвутся, страдают. Спасать надо, матушка!

К полуночи сосед батюшки Василия юродивый Емеля сидел под стеной поповского дома, с замиранием сердца слушал очередную песню в исполнении священника и его гостя.

– Хорошо! Благодать! – вытирал грязным рукавом слёзы и крестился. – Хорошо! Благодать!

А они выходили несколько раз во двор и под луной пытались сплясать «Барыню». Но всё заканчивалось очередным падением кого-то из них, и голос батюшки опять гремел в ночи:

– Пойдём, сын мой Макарушка, искать равновесие на дне бутылки! Там оно, там! Истинно говорю, там!

В такие минуты юродивый прятался за угол и, высунув язык, пытался пританцовывать, повторяя движения друзей, также как и они, падал на землю, смешно взбрыкивая ногами.

Макар Егорович не ошибся: к обеду, когда он вернулся в Вишенки, у дома Гриней увидел две подводы и четырёх милиционеров. На передней подводе сидел сын Степан, низко опустив голову.

– Вот и сам пришёл, а то искать, было, собирались, – довольно произнёс один из них, потирая руки. – Молодец, папаша. А то мы уже собирались разыскивать тебя, думали – сбежал.

Из дома выбежала Глаша, подошли Ефим, Данила с Марфой. Детишки Кольцовых замерли по ту сторону плетня, с интересом смотрели на незнакомцев.

– Вот, возьмите в дорогу, Макар Егорович, – Глаша сунула в руки Щербичу котомку. – Тут немного сухарей, шанежки, шматок сала да исподнее бельё с онучами.

– И от нас возьмите, не побрезгуйте, – Марфа сунула в руки Степана похожую котомку. – Та пускай папке твоему будет, а эта тебе, Стёпа.

Садиться в телегу не стал, снял шапку, шёл рядом, высоко неся голову, смотрел на земляков, прощался. Почти вся деревня Вишенки высыпала на улицу, стояли у плетней, молча смотрели, как уводили отца и сына Щербичей. Часть женщин и мужиков пошли следом, проводили за околицу и ещё долго стояли, махали руками вслед. Та же картина повторилась и в Борках, через которые пришлось идти процессии.

– Крепись, Егорыч! – Михаил Михайлович Лосев махал зажатой в руке палкой. – Не поминай лихом! Не переживайте, крепитесь! Нас с тобой не сломить!

Макар Егорович разглядел в толпе невестку, внучат, что прижались к мамке, рядом с ними стояла жена Лосева Вера с сыном Лёнькой.

И ещё кричали из толпы, прощались. Спасибо, конвой не вмешивался, не мешал. Так же, как и в Вишенках, вся толпа двинулась следом, проводили до гати. В Слободе долго, больше версты, бежал за обозом юродивый Емеля. Плакал, кидался землёй в конвой, плевал в их сторону.

Где-то под Питером, впрочем, теперь уже Ленинградом, вагон, в котором ехал Степан, прицепили к другому составу. А поезд, где находился Макар Егорович, повернул на север.

– На Соловки, – мгновенно разнеслось среди выселенцев. – Обратной дороги нет! На смертушку везут.

– Слава тебе, Господи! На Соловки! – тихо молился в углу вагона Макар Егорович Щербич, отпустивший к этому времени густую бороду и пышные усы. – Это знак, знак свыше, слава тебе, Господи!

Глава 14

– Отнять! Отнять всю землю! – ревела одна часть собрания. – Или пускай идут в колхоз, будут как все, нечего им наособицу жить.

Они будут для нас, как бельмо на глазу.

– Нет, сохранить! Оставить! – ревела другая часть.

Ефим молча сидел, не встревал в перепалку. Данила нервно курил, смачно сплёвывая на пол.

– Какой же кулак Данила Кольцов? – в который раз начинал Аким Козлов. – Детей, считай, девять душ да они с жёнкой? Ну? Что такое две десятины на такую семью? Вот я и предлагаю оставить Гриням и Кольцовым всё как есть – три десятины на две семьи. Они же родичи, поделятся друг с дружкой, раз не хотят в колхоз.

Никита Семенихин, который недавно вернулся в деревню после службы в Красной армии, а теперь был секретарём партийной ячейки в Вишенках, вёл собрание.

– Я согласен. Но у них очень хорошая земля: воткни оглоблю, телега вырастет. А колхозу достаются бросовые земли, даже целик в некоторых местах. Это как понимать?

– Так ещё их родители удобряли эту землю. Посчитай, каждую весну по сколько возов перегноя развозят по полям. Потому-то и землица благодарна, отдача есть. А если ты, кроме пепла табачного да птичьей какашки, на своём наделе больше ничего не ронял, оттого и урожай такой, – гнул свою линию Аким.

Его поддерживали все справные хозяева. Голытьба, что кинулась в колхоз, стояла на своём.

– Вот и пускай идут в колхоз, вместе, поровну всё будет, не обидно. А то они лучше, что ли? Из другого теста? Всем, так всем идти.

– А если я не хочу? – вмешивался Данила.

Его поддерживал Ефим.

– А если и я не хочу в колхоз, тогда что? Нас арестуют? Землю отберут? А как же тогда добровольность? Вот и получается, что вроде добровольно вступать в колхоз можно, а на самом деле принуждаете нас. Это ж неправильно.

– Но советская власть не может позволить пользоваться хорошей землёй единоличникам, а колхозы оставить на бедных землях, – не сдавался и Никита Семенихин. – Это ж как получится? Советская власть делает блага для колхозников, а мы в Вишенках пойдём поперёк?

– Так это ж тоже наши люди – Кольцовы с Гринями. Или американцы? – в который раз доказывал Никита Кондратов, также оставшийся в единоличниках. – Или советская власть снимает с себя ответственность за их семьи, а? Это как понимать?

Расходились в темноте, однако решение приняли. Одну десятину, что примыкает к колхозным полям, у Данилы заберут. Завтра пригласят землемера, и он прирежет к десятине Гриней кусок целины. Вот и будет на две семьи три десятины. А вы, мол, разбирайтесь между собой сами. Спасибо, от волов и от коня отстали. А то Гришка Быстров, колхозник новый, предложил, было, обобществить и скот единоличников. Но его осмеяли, хотя и Никита Семенихин вначале поддержал такое предложение. Но, слава Богу, пронесло.

Впрочем, какая это тягловая сила? Так, одно название. Волы старые, ещё год если потягают плуг, и то хорошо. А что сможет одна коняшка? Правда, подрастают два бычка, но сколько ещё времени пройдёт, пока в силу войдут, обучишь?

Данила с Ефимом возвращались домой, почти всю дорогу молчали. И только у калитки Кольцов остановился, тронул за рукав Ефима.

– Оно, может, и правда стоило вступать нам в этот колхоз? Как думаешь? – огонёк цигарки на мгновение выхватил из темноты тяжёлый, уставший взгляд Данилы. – На миру и смерть красна.

Ефим ответил вопросом на вопрос.

– Ты знаешь, как рассчитываться будут с колхозниками?

– Трудоднями.

– Вот, правильно. И сколько ты трудодней наработаешь, если в году триста шестьдесят пять дней? Ладно, гни спину весь год без праздников. Твоё дело. Важно, что ты заработаешь? Что дадут тебе на эти трудодни? А вдруг хворь прикинется? Тогда что?

– А хрен его знает! – зло ответил Данила. – Не знаю, вот и спрашиваю, советуюсь с тобой. А ты меня политграмоте учить начал. Я может, больше сомневаюсь. Там, говорят, по результатам уборки, по урожаю.

– Вот-вот. А если неурожай? Да что у них вырастет, если у самих руки растут из задницы, а голова не на месте?

– Оно вроде так, но сомнения, холера их бери.

– Это если нам с Глашкой в колхоз, то куда ни шло. Как-нибудь сами себя прокормим. А у тебя? Десять, скоро будет одиннадцать ртов, и на один твой трудодень! Это как?

– Оно так, но всё-таки… Голова кругом.

Так и разошлись, ни до чего не договорившись.

Вплоть до этого года помимо своих десятин засевали и десятину Волчковых. Старик, конечно, уже не был помощником года три-четыре, а в этом вообще не выходил из хаты, но ратовал, чтобы земля его не осталась незасеянной. Оно и понятно: есть-то всё равно надо, вот соседи и обрабатывали, а потом делились с Волчковыми, поддерживали стариков.

На Родительскую субботу отошла на тот свет бабушка Юзефа, а на четвёртый день после похорон жены за ней следом поспешил и Прокоп Силантьич. Ушёл легко, сразу, без мучений.

Глаша зашла в дом, принесла дедушке горячей картошки-толчёнки на сметане с яйцом, чашку молока. Хозяин ещё успел спустить ноги с кровати, ответил на приветствие соседки, и вдруг замер, упал обратно на постель, дёрнулся, так и застыл с улыбкой на устах.

Земля Волчковых, та десятина, что в поле по соседству с Гринями, сразу же отошла колхозу, ну и Бог с ней. Старшая дочка стариков приезжала из Пустошки, всё, что можно было вывезти из хаты, вывезла, забрала с собой. Избу заколотили досками, так и стоит теперь, ветшает без хозяина.

Худо-бедно, но в зиму вступили, имея кое-что в амбарах. Не так, как в прошлую, чуть меньше, но грех жаловаться.

Введённый государством продовольственный налог позволил планировать посевы, выкраивать часть урожая и на продажу на ярмарке, что возобновила свою работу два года назад в Слободе.

А теперь, поговаривают, можно будет сдавать государству на хлебопоставки, вот оно-то и будет рассчитываться по твёрдым ценам. Оно, конечно, в деньгах потеряет хозяин, что ни говори, но, с другой стороны, на ярмарке где гарантия, что у тебя зернецо заберут сразу и всё? И за хорошие денежки? Во-от, то-то и оно!

Тут слух прошёл, что единоличникам выдадут планы по обязательной сдаче шерсти, шкур, мяса, молока. И это помимо хлеба. Где ж справедливость? Мол, таким образом хотят заставить всех идти в колхозы. Не мытьём, так катаньем.

Почти каждый день встречались соседи Данила и Ефим, обсуждали, думали, как по весне быть, выдюжат или нет эти планы по обязательным заготовкам на следующий год? А если выдюжат, тогда что останется им на пропитание, на прокорм скотины? Не надо забывать, что детишек одевать-обувать надо, да и жёнки который год ходят без обнов, и самим сапоги хорошие, поддёвки на вате не помешали бы. Не ходить же круглый год в лаптях?

Продолжительными зимними вечерами собирались по очереди то у одного, то у другого единоличника, вместе судили и рядили и так, и этак, но всё получалось наперекосяк. Выходило, что государство задавливало, обложило непосильными налогами, прямо хоть волком вой, да вынуждало идти в колхозы. Пищи, да иди. А не сдашь, могут привлечь к уголовной ответственности. Тюрьма маячила за спиной у каждого.

Аким Козлов предложил, было, объединиться всем единоличникам-хозяевам в свой колхоз. И сообща попытаться выстоять, выжить.

Осадили быстро товарища.

– Власть увидит такое чудо и повысит планы, будет повышать, пока твой хозяйский колхоз не лопнет, как мыльный пузырь, – Никита Кондратов нервно бегал по избе, размахивал руками. – Неужели ты не видишь, что большевики сначала освободились от богатых крестьян, кулаков, как они их называли, повыселили их к чёрту на куличики, а теперь взялись за нас, единоличников?

Посмеялись даже попервости над Акимом, а потом хорошенько рассудили, и не до смеха стало. Куда ни кинь, везде клин получается. Так за всю зиму к единому мнению и не пришли, остался каждый при своём, один на один со своим горем-бедой. И по весне в одиночку вылезли на наделы, готовить начали к посевной.

А тут с Ефимом такая беда приключилась: медведь поломал. Да и одна она не ходит, обязательно ещё несколько бед с собой прихватит. Как сейчас Даниле одному на трёх десятинах управиться? Голова кругом. Хотя, холера их бери, эти десятины. Ефим бы выжил, вот что главное. Вроде дыхал, а как там дальше – одному Богу ведомо.

Кольцов несколько раз уже засыпал в телеге, снова просыпался, с надеждой смотрел на больничный двор. Всё ждал, что кто-то выйдет, расскажет, как там Фимка Гринь?

– Ну-ка, подвинься, – санитар Ванька-Каин уселся рядом с Данилой, протянул лапищи к кисету Кольцова, что тот неосмотрительно бросил поверх рядна. – Ух, как же я люблю чужой табачок! – воскликнул от удовольствия.

А сам уже по-хозяйски оторвал двойную полоску бумаги, запустил в кисет толстые пальцы, зацепил махорки на добрых две цигарки.

– Совесть поимей! – выхватил кисет Данила. – Так и проживёшь на чужом табачке, итить твою кочерыжку. Ты мне лучше скажи, как там мой сродственник Фимка Гринь? Сами вылечите или мне идти помогать вам?

А санитар не спешил отвечать. Свернув толстую папиросу, прикурил от Даниловой самокрутки, сильно затянулся, на мгновение замер и, наконец, шумно выпустил струю дыма.

– Хороший табачок, – довольный, упал спиной в телегу, раскинув руки. – Ещё мамка в детстве учила, мол, сынок, не жалей чужой табачок, он завсегда слаще, а свой – побереги! Хорошая мамка у меня была, царствие ей небесное.

– Фимка как? – Данила не склонен был к балагурству, уже терял терпение и с силой тряс за груди санитара. – Душу не тяни, Фимка как?

– Я же говорю, что вы в своих лесах одичали, кричите. А с тобой рядом отдыхает культурный человек, понимать надо. Вон твой родич, только в себя пришёл и тоже давай орать на доктора. Мол, чего так больно. Вы что, сговорились кричать на культурных людей? Или медведь ломал – не кричал, а доктор лечит – так кричать надо?

– Так он жив, жив Ефимка? – Данила соскочил с телеги, забегал вокруг, хлопая руками по ляжкам.

– Только что вот этими руками, – Иван вытянул в сторону собеседника огромные лапищи, – я отнёс его, как барина, нет, нежно, как чужую жену, в палату. Иди к доктору, он лучше меня расскажет, а я посплю за тебя. Да, – остановил кинувшегося, было, к больнице Данилу, – ты с Павлом Петровичем с уважением, понял? Даром, что молодой, но не хуже папки своего будет Петра Петровича Дрогунова. Думаю, что даже переплюнет родителя наш доктор. По уважению, по обходительности обойдёт, по мастерству докторскому. Так склеил твоего дружка, что я диву дался.

Данила не дослушал санитара, побежал к больнице. Перед входом столкнулся с молодым доктором.

– О! Вы здесь? Не уехали?

– Нет, ждал вот, – засмущался Кольцов. – Фима, Ефимка как там?

– Раненый? Как может чувствовать себя человек, побывавший в лапах медведя? – доктор взял под руку Данилу, провёл к кусту сирени на больничном дворе, присел на лавочку.

– С вашего позволения, я посижу, отдохну, – устало улыбнулся Павел Петрович. – А другу вашему повезло, да, повезло. Сломаны два ребра, содрана кожа с лица, с правой стороны. Но я вроде пришил, как мог. Будем надеяться. Вот на левой стороне грудной клетки вырвано мясо до кости. Даст Бог, заживёт, затянется. И большая потеря крови. Но жить будет. Да, чуть не забыл. Санитар дал свою кровь, я перелил. Недели через две-три придёт домой ваш товарищ.

– Так, это, спасибо, доктор, спасибочки вам большое, – Данила схватил руку врача, с чувством пожал, и сам кланялся. – Вот порадовали, слава Богу. Поеду, порадую своих, успокою.

Повернул голову: с расширенными от ужаса глазами, с застывшим в них немым вопросом в больничный двор направлялась запыхавшаяся Глаша.

Конь шёл не торопясь, успевая сощипнуть клок травы у дороги, а возница и не торопил, сидел, свесив ноги с телеги.

Спиной к нему расположился только что вышедший из больницы Ефим Гринь. Правил конём Данила Кольцов. В задке телеги, с интересом разглядывая окрестности, стоял на коленях старший сын Данилы Кузьма, крутил головой: не каждый день доводится ребёнку бывать дальше своей деревеньки.

Ефим слушал последние новости, не перебивал, только изредка задавал вопросы, если что недослышал.

– Кузю к плугу ставить пришлось. Хорошо, волы старые, борозду добре держат, вот он и вспахал, как мог, под овёс. Я потом проверил, терпимо. А так всё самому довелось делать. Конём пахал сам. Правда, Глаша тоже помогала, нечего сказать. Так что не переживай, как-нибудь отсеялись, – Данила в очередной раз поворачивался к Ефиму, смотрел сбоку на израненное лицо товарища. – А за шрамы не переживай, чай, не девица, сватов не ждать.

– Да я и не волнуюсь, – Гринь провёл по лицу ладонью. – Даст Бог, отрастут волосы, бриться не стану, вот они и скроют всё.

– И то правда, как же я не подумал, – встрепенулся Данила.

У Слободской церкви остановились.

– Кузя, попридержи коня, побудь здесь, а мы с дядькой Фимкой до отца Василия сходим.

– С чего это? – спросил Ефим, слезая с телеги.

– При пацане не стал говорить, – заговорищески зашептал Данила, отойдя в сторону. – Приезжали вчера из милиции. Больно интересовались Макаром Егоровичем, вот какое дело, Ефимушка. Говорят, не объявлялся ли часом в Вишенках? С чего бы это, как думаешь?

– Не знаю, – удивлённо пожал плечами Гринь. – А милиция не сказала, что случилось?

– В том-то и дело, что нет. Может, отец Василий знает? Друзьями они были как-никак.

Священника дома не оказалось, был за церковью в хозяйственной постройке. Посетители дождались, пошли навстречу.

– Добрый день, батюшка, – сняли шапки, поприветствовали отца Василия. – Не помешали?

– Добрый, добрый день, добры молодцы, – пошутил батюшка. – Чем обязан такому посещению? О! Не тебя ли, сын мой, медведь надломил? – увидев обезображенное лицо Ефима, подошёл вплотную, внимательно рассматривая раны. – Герой! Чисто герой!

– с чувством, крепко пожал руку Гриня. – Я всегда говорил, что нашего мужика не сломить. Он сам кому хочешь рога обломает. Как себя чувствуешь?

– Спасибо, хорошо, – засмущался Ефим от такого внимания к себе.

– Мы по делу.

Внимательно выслушав мужчин, отец Василий стоял, поглаживая бороду, не спешил с ответом.

– А ко мне зачем пришли?

– Ну, так вы же вроде как друзьями были. Макар Егорыч о вас всегда с уважением, – сказал Ефим. – Думали, может, вы что знаете, батюшка.

– Ага, ага, – кивал сбоку Данила, подтверждая сказанное другом.

– Приходили и ко мне, спрашивали про Макарушку, дай ему Бог здоровья. А я что сказать могу? – развёл руками священник. – Вот так, как и вам, пожал плечами. Хотя догадываюсь, что исчез выселенец Щербич Макар Егорович в неизвестном направлении, дай ему Бог здоровья. Скажу вам по секрету, что помимо терпения, других хороших качеств, Макарушка очень уж вольнолюбивый человек. И себя уважает и ценит.

К сенокосу раны затянулись, зажили хорошо, больше не тревожили, разве что когда Ефим брал большой навильник сырой травы или захватывал широкий прокос косой, то болью отдавалось в груди, где сломаны были рёбра. Поэтому он всегда становился косить, где трава помельче, пониже, вместе со старшим сыном Данилы Кузьмой, а сам Данила брал себе участки с густой, высокой травой. Следом шли Глаша с Марфой, детишки, ворочали траву, а потом и сгребали уже высохшее сено, ставили в копны.

Десятилетняя Агаша оставалась дома с младшим шестимесячным Никитой и двухлетней Танюшей. Остальные, включая и трёхлетнего Гришу, были на сенокосе, помогали, как могли.

Ефим с Глашей больше не разговаривали по поводу бесплодия, смирились. После Соловков женщина притихла, не заводила разговоры на больную для них тему, старались общаться друг с другом, не упоминая детей. На первый взгляд в их отношениях оставалось всё по-прежнему, однако они сами чувствовали некий холодок между собой, недосказанность и вину. Особенно Глаша. Всё чаще она заискивающе смотрела в глаза мужу, с такими же чувствами ловила его желания, стараясь угодить. Но в этих отношениях уже не было той теплоты, душевности, что были раньше. На смену им пришли житейская мудрость, прагматизм. Смирились и понимали, что по-другому между ними не будет и надо жить так, как есть. В Киевскую лавру Глаша больше не собиралась и даже не заикалась на эту тему.

О последних словах старца Афиногена так никому и не сказала, сама не до конца разобравшись в них, да и стала забывать их потихоньку. Ефим ни единым жестом, словом не упрекал жену, и она была благодарна ему.

После того рокового дня, когда Данила и Ефим говорили в лесу, изливая боль друг другу, между ними сохранились всё те же дружеские, родственные отношения. Скреплённые кровью ещё в войну, а потом и нападением медведя, они стали ещё крепче. Правда, на словах не обговаривали это дело, но чувствовали, понимали друг друга без слов.

Грини считали своим долгом угостить племянников чем-нибудь вкусненьким, принести гостинцы, сделать подарки крестникам на праздники. И детишки льнули, не чурались дяди Ефима и тёти Глаши, всегда с удовольствием бежали к ним навстречу, ходили в гости, помогали, чем могли.

Чего греха таить, чего скрывать, тайком Ефим и Глаша подкармливали племянников. Нет-нет да сунут тому или иному ребёнку то шанежку, то кусочек сахара, а то и за стол посадят, накормят чем-нибудь вкусным. В открытую не делали, отец уж больно грозен в этом плане. Говорит, сумели с Марфой родить, сумеем и прокормить. Гордые. Но Грини-то видят, как из последних сил тянутся родители, как трещат оттяжкой, непосильной работы их хребты.

Ефим выкашивал траву вдоль Деснянки среди кустов краснотала и лозы, старался прокос делать не очень широким, не хватало ещё сил после болезни. Марфа тут же меж кустами ворочала сено, уже подсохшее вытаскивала вилами на открытое место, чтобы легче было сносить в копны.

Грозовая туча шла со стороны Слободы. Нижний тёмный край её почти цеплялся за вершины лип и дубов, зловеще надвигался на Вишенки. Видно было, что в Борках уже поливает: стена дождя отгородила деревеньки друг от друга.

Аисты срочно вернулись домой и теперь притихли в ожидании грозы. И в каждом гнезде один аист сидел, прикрывая аистят, другой, рядом стоя, встречал стихию.

Молнии то и дело пронзали небосвод, упираясь одним концом в землю, другой терялся где-то в тучах. Оглушительные удары грома всякий раз сопровождали всполохи молний.

Всё сено было уже сложено в копны, лишь недавно скошенное Ефимом, но уже порядком подсохшее еще находилось в валках. Именно с ним и возились Ефим и Марфа. Данила запряг коня, усадил всех детей, Глашу, подъехал к ним.

– Да бросайте вы его к чёртовой матери! Видите, что идёт? – указал кнутом на грозовую тучу, что неумолимо надвигалась на луга.

– Как же бросить? Сгниёт ведь, – Марфа не прекращала работу, усиленно гребла кучку за кучкой, Ефим хватал их, складывал в небольшие, но все же копёшки.

– Вы езжайте, а мы уж закончим, – поддержал женщину и Ефим. – Жалко, пропадет ведь. В случае чего, в копнах спрячемся. Не ждите нас. Не сахарные, не растаем.

– Ну, смотрите сами, – стегнув коня, Данила направил его к переправе через Деснянку, к дому.

Первые тяжёлые капли дождя упали на луга, когда последний валок сено был уложен в хорошую высокую копну. В неё же и спрятались Ефим и Марфа, успев вырыть углубление в сене.

Налетевший вдруг ветер подхватывал, закручивал клочки сухой травы, носил их над лугом, хватал струи дождя, бросал в лицо сидящим в копне людям. Прижавшись друг к другу, мужчина и женщина с содроганием встречали очередной всполох молнии и последующий за ней хлёсткий, оглушительный удар грома.

А над рекой стояло облако пара, которое порывами ветра сносило в сторону Вишенок и дальше, за деревню в лес. Нагретая за день земля на лугу тоже парила, клубилась, смешиваясь с дождём.

– Фимка, – тихо прошептала Марфа. – Скажи честно: ты не обижаешься на мою сестрицу Глашеньку?

– За что? – так же тихо спросил и он.

– Ну, что у вас так и до сих пор нет деток?

Ефим повернул голову, близко встретился с глазами Марфы: такими же голубыми, глубокими, большими, выразительными, чуть с поволокой, похожими, как две капли, на глаза его жены Глафиры, и, еле сдерживая себя, с дрожью в голосе произнёс:

– А ты возьми и роди нам ребенка вместо сестры, – сказал, и сам вдруг поверил в это, встрепенулся.

Руки мужчины коснулись лица женщины, она вначале отшатнулась, отгородившись руками, потом вдруг нашла его руки, прижала к себе, к груди.

– Как это? – зашептала жарко, прерывисто. – Грешно это, грех тяжкий, Фимушка, – а сама прижималась горячим, дрожащим телом к его такому же горячему, дрожащему телу, искала его губы своими жадными губами. – Пусть, пускай, пусть, это судьба, ради сестрички, – жаркий прерывистый женский шёпот утонул, растворился в ослепительно блеснувшей молнии, исчез в оглушительном, страшном ударе грома, что, казалось, в одно мгновение расколол землю надвое.

А дождь прекратился. Сразу же откуда-то из-за туч выглянуло солнце, заискрилось, заиграло в лужах, в каплях, что пока ещё оставались на листьях деревьев, кустов, на стерне. Тёплый пар окутал луга, повис над рекой, клубился в лёгких дуновениях ветра.

Марфа шла впереди, несла в руках грабли. За ней, чуть поотстав, шёл Ефим с косой и вилами-тройчатками на плече. Молчали.

– Как же быть теперь, Марфушка? – Ефим догнал женщину, пристроился к её шагу. – Как же быть-то нам теперь, а? Как в глаза глядеть?

Она шла, не поднимая глаз, смотрела под ноги, о чём-то думала. Потом вдруг остановилась у самой кромки воды на переправе, повернулась в мужчине. Открытое, худощавое, загорелое лицо её озарялось такой же светлой улыбкой.

– А никак, Фимушка! Ни-как! – произнесла раздельно, с вызовом, с улыбкой. – Как Бог даст, так и будет, – и решительно шагнула в воду.

Уже на средине реки, где вода достигла колен, приподняла юбку, снова остановилась, повернулась к попутчику.

– Вот уж не думала, что мужики такие, такие… – она подбирала слова, чтобы не обидеть его, но так и не нашла, – такие трусливые, – закончила опять-таки с улыбкой на устах.

– Ну уж, – потупив взор, Ефим подошёл к ней, встал рядом. – А всё-таки, Марфа, ты отдашь нам ребёнка? Правда? – открыто и прямо смотрел ей в глаза.

– Конечно, – просто и уже серьёзно произнесла она, глядя в глаза собеседнику. – Только его сначала родить надо, ты об этом не подумал? Рожу, там видно будет, как оно станется. Иди домой, Ефим Егорович, не переживай и жди.

Женщина ушла, а мужчина ещё долго стоял посреди реки, то ли думал, то ли остужал разгорячённые мысли или горячее тело, то ли просто так стоял, любовался рекой, деревенькой, лесом.

После того дождя до самого Успенского поста, до четырнадцатого августа, на землю не упало ни единой капли влаги. Как отрезало.

Солнце палило и палило, как будто намеривалось изжечь, испепелить всё, что попадало под его лучи. Первой пожухла трава вдоль дорог, за ней пожелтели, высохли одинокие кусты лозы.

Овёс как не успел войти в колос, так и остался в одной поре, с чахлым соцветием, с каждым днём приобретая всё больше и больше серый, неживой цвет. Озимая рожь ещё держалась за счёт глубокого корня да густоты своей, не давая солнцу в одночасье высушить почву. Пшеница успела войти в колос, начала наливаться зерном, но жара не дала дальше развиться, задержала рост, и теперь она стояла с жалкими тощенькими колосками, с такими же зёрнышками в них.

Ячмень погибал вслед за овсом. Земля под зерновыми трескалась, покрываясь ранками-морщинками, сквозь которые с ещё большей интенсивностью уходила влага, обезвоживались корни растений.

Ефим с Данилой приняли решение скосить пока ещё живой овёс, высушить в валках, сложить в скирды и скормить зимой скоту вместо сена. Заменить зерно не сможет, но всё же будет сытней, чем простая трава. Глядя на них, потянулись и другие единоличники, убирали с поля сначала овёс, а потом и ячмень.

Колхозники выжидали, говорили, что жара вот-вот спадёт, зачем гробить урожай на корню? Ещё всё образуется, встанет на место. Природа, мол, своё возьмёт. Ну-ну.

Ежедневно с утра и до вечера возили бочками воду с Деснянки, поливали огороды у дома, пытаясь хоть как-то сохранить, уберечь какие-никакие овощи. С вечера и до самой ночи поливали каждый кустик картошки в полях, и она, слава Богу, цвела. Конечно, не так, как в былые добрые годы, но надежда на картошку была.

Завязь на яблонях оставалась в одной поре, плоды росли очень плохо и были какими-то серыми, неживыми. На листьях постоянно лежал слой пыли, убивал их, сушил. Ягоды на вишнях поморщились, созревали раньше времени и осыпались, не набрав сока, сморщенными и сухими.

Мужики и бабы собирались где-нибудь в тенёчке или на берегу Деснянки, судачили, спорили, успокаивали друг друга или, напротив, стращали почём зря концом света.

Ефим, улучив момент, подошёл к Марфе, когда та была в огороде одна, нагнулся через плетень, подозвал к себе.

– Ты, это, ничего не хочешь мне сказать? – и с надеждой и смущением уставился на женщину. – Я… тут… волнуюсь, Марфушка.

Та подошла, вытерла руки о край фартука, поправила платок и улыбнулась, как тогда на речке, открыто и с некоторой иронией, неким превосходством.

– А чего волнуешься? Тебе ведь не рожать. Это я должна волноваться, переживать.

– Я не о том, – ещё больше засмущался мужчина. – Как там у тебя… это… – показал дрожащей рукой в сторону живота. – Там… есть кто-нибудь?

– А куда ему деться? Растёт маленький Гринёнок.

– Точно? – заулыбался Ефим. – Мой? Ты уверена?

– Дурачок ты, Фимка, – снова улыбнулась Марфа, легонько коснулась рукой бороды соседа. – Кто, кроме мамки, знает, чей ребёнок в её утробе? Эх, ты! Твой он, твой, – и, повернувшись, ушла в глубь огорода, принялась выдёргивать веточки укропа, перья лука.

А Ефим остался стоять, глупо улыбаясь, не веря своим ушам.

У него будет ребёнок! Его ребёнок, его дитя, его кровь и плоть! Господи, неужели?! Неужели и он почувствует себя отцом, родителем?! Гос-по-ди! Счастье-то какое!

– Марфа, Марфушка! – зашептал вдруг Ефим.

Она обернулась, услышав.

– Чего тебе?

– А как же Глаша, Данила?

– Потом, потом, Ефим Егорович, потом. Будет дитё, вот тогда и будем думать, как и что. А сейчас иди, работай, не стой над душой. Ты своё дело уже сделал, остальное я сделаю не хуже тебя.

Не чувствуя под собою ног, Ефим направился домой. А самого распирало от радости. Хотелось прямо вот сейчас зайти в хату, рассказать, обрадовать Глашу, поделиться с ней такой приятной и долгожданной новостью. Он уже и сделал, было, шаг в сени, но вдруг остановил себя, замер, как вкопанный.

«А как же Данила? Как он отнёсётся? А Глаша? А Марфина семья?

У них же детишки старшие всё понимают, как они отнесутся? А люди? Они что скажут? О, Господи! Я же знаю Данилу, а как он? Выходит, счастьё моё и не такое безоблачное? Как же так?

Неужели я не имею права быть отцом, родителем? А как Марфа? Ей каково? О-о! Господи! Как же так? Как быть? И что ж это за счастье, если рядом куча народу из-за твоего счастья становится несчастными?»

С этого дня Ефима как подменили. Замкнулся, всё чаще старался уединиться, уйти, чтобы никто не мешал ему думать, радоваться и переживать. Вот именно: радоваться и переживать. И как это совместить – радость и сомнения, страх, что нет-нет да закрадывался в душу, выворачивал, крутил её как хотел?

Да, он верит, свято верит, что Марфа сдержит слово, родит и передаст ребёнка ему, Ефиму Гриню. Дальше что? Вот так возьмёт эту кроху и принесёт в дом? А что он скажет Глаше? Скажет, вот, мол, наше дитё, мы его вместе с твоей сестрой родили, ты уж не обессудь, что не посоветовались и согласия не спросили.

И тут же успокаивал себя. Успокаивал тем, что Глаша – умная женщина и, как никто другой, прекрасно понимает, что иного способа завести в их семье ребёнка, как взять его со стороны, нет и не будет. Так почему бы не у её сестры? Это же родная кровь, самый близкий родственник. И Ефим, муж, вроде как участие принимал. Во-от, всё одно к одному. Может, по поводу Глаши и не стоит так волноваться, переживать? Надо загодя поговорить с ней, подготовить. Смирится, куда денется.

А как Данила? Да, здесь полный тупик. Если с Глашей где-то глубоко, так глубоко в душе, что еле видно, ещё теплится надежда на благополучный исход, то с мужем Марфы воистину полный тупик, стена, мрак, жуткий мрак и ни капельки просвета, ни единого проблеска. Ефим боится даже развивать мысли в этом направлении дальше, боится представить, что за этим может последовать.

Соседи, друзья, сколько лет вместе, на фронте спасали друг друга, по жизни рука об руку, и вдруг жена одного изменила с другим?

Что может быть кошмарней, ужасней? Тем более Ефим, как никто другой, знает истинный характер Данилы, знает, что он ни перед чем не остановится. А вот это уже страшно. Надеяться на его благоразумие, что он сможет войти в ситуацию, понять, вряд ли приходится.

Ефим хорошо знает, что нет более страшных, беспощадных врагов, чем близкие люди. Так что выходит, они с Данилкой станут врагами? Марфа с Глашей тоже? Во, натворил делов, завязал узелки, запутал и без того не очень лёгкую жизнь так, что и не знает, как распутать, развязать их, клубок житейский. Впору пойти к отцу Василию за помощью.

Тянуло сходить на своё любимое место, на берег Деснянки, к сосне, но что-то сдерживало, не позволяло, как в прежние времена пойти, посидеть. Может, случай с медведем повлиял? Возможно, но ступить на то место не решался, хотя желание и было. Тот страх, те чувства, что испытывал Ефим, лёжа под брюхом разъярённого зверя, не выветрились, не исчезли. Даже по ночам иногда вскакивает, потому как снится всё это, кошмары не оставили его сознание, приходят во сне, и ощущения всё те же, что и тогда, в яви.

– Дядя Фима, – мужчина не заметил, как подошёл сын Данилы Вовка и уже дёргал за рукав. – Дядя Фимка, папка просил прийти к нему.

– А где он? Зачем, не знаешь?

– Он в овине, крышу чинит, а зачем зовёт – не знаю. Но ребята на деревне говорят, что из города приехали партийцы, вместе с колхозниками ходят по хатам справных мужиков. Петька Акима Козлова сказал, что у них были, говорили с его папкой, обещали раскулачить и выселить к чёрту на кулички, если сам не вступит в колхоз.

– Не врёшь?

– За что купил, за то и продаю, – обиженно промолвил мальчик. – Только вы, дядя Ефим, поспешайте. Там, у нас в овине все справные мужики собрались, вас ждут. Ну, я побежал?

– Беги, беги. Скажи, что иду.

Всю дорогу только одна думка тревожила: «Неужели вправду выселят, раскулачат? А как же Марфа? Дитё?»

Уже за огородами встретил Никиту Кондратова. Тот подтвердил, что ходит по хатам бригада агитаторов во главе с двумя вооружёнными коммунистами из города. С ними и колхозная беднота. Семёна Курочкина уже выселяют, на том конце Вишенок ревмя ревут жена его Анна и трое дочек. Забирают из хаты всё, что попадёт под руки.

Двух волов, тёлку-летошницу стельную, корову уже повели на колхозный скотный двор, плуги, бороны, другой инвентарь загрузили на телеги, тоже увозят. Часть бедноты из амбара у Семёна выгребает последнее зерно. Плохо дело.

В овине, на подготовленном к молотьбе глиняном току, сидел на корточках сам хозяин. Аким Козлов пристроился на чурбачке, ещё пятеро мужиков расположились рядом, курили.

– Говори, Аким, – попросил Володька Комаров. – Говори, все собрались.

– Вот, я и говорю. Приходили ко мне двое из города, городские, незнакомые, при винтарях, с наганами на боку. С ними наши:

Никита Семенихин, Галька Петрик, Кузьма Лютый, ну, и ещё штук пять голытьбы колхозной. Набилась полная хата. Так я их попросил всех на улицу и там беседовали.

Никита начал. Мол, постановил колхозный актив вместе с их партийной организацией раскулачить меня, Акима Козлов, а семью со мной вместе выселить в дремучие незаселенные места. «Чего ж так?» – спрашиваю. Отвечает один городской, что постарше. Мол, есть указание партии большевистской об ликвидации на деревне кулака как класса и выселении его в тьму-таракань.

Аким встал с чурбачка, выставил вперёд ногу с костылём, обвёл всех пытливым взглядом.

– Дальше, дальше что? – поторопил Данила.

– А я и спрашиваю: «Как и кто определил меня с пятью детишками и с тремя хозяйственными десятинами земли в кулаки? Иль я не плачу налоги? Трещу, но плачу. Так в чём дело?»

– Ну-ну, а они что? – снова не выдержал Данила.

– Вот я и спросил. А мне этот городской, что постарше, и говорит, что партия большевиков хочет видеть всех крестьян в колхозах. А кто не хочет или упирается, тех будут раскулачивать как врагов советской власти и выселять к чёртовой матери. Вот так. А кто, не дай Бог, вздумает плохо этой власти сделать, того сразу к стенке, и ваши не пляшут.

– А ты что? – это уже Ефим от нетерпения подошёл ближе к рассказчику, ухватил за рукав. – Чего ж тебя не раскулачили?

– А я что – дурак, что ли? Жена моя Агаша в ноги кинулась, дети вслед за мамкой в один голос ревмя заревели. А я и говорю, мол, дайте время до утра, подумать надо. Даже перед смертью жертве дают последний шанс, а я чем хуже смертника? Так Галька Петрик, мол, ни в какую! Говорит, у его жёнки, у моей, значит, Агаши, кофт одних штук пять! Вот сука! Кофты успела подсчитать! Ей бы быстрее до сундука хозяйского дорваться. Плевать она хотела на колхозы и партию. Ей добро хозяйское скорее на себя напялить бы, стерва! – рассказчик смачно сплюнул, вытер рукавом усы.

– Вот и вся недолга, – Володя Комаров, мужчина под сорок лет, с аккуратной бородкой, нервно затянулся, присел на освободившийся чурбак. – Племяш из Борков прибегал утром. Рассказал, что у них пятерых раскулачили, отправили в район. И, говорит, в Слободе то же самое. Правда, кто из хозяевов согласился добровольно отдать всё и вступить в колхоз, того не трогали. Вот и думай: стоит ли, нет против ветра мочиться, холера его знает?

– Слышал, в Пустошке арестовали Кольку Попова, знаете такого? Ну, деда Прокопа Волчкова зять старший, – Никита Кондратов взял слово. – Так этот на агитатора с вилами кинулся, за малейшим не насадил на тройчатку, да жёнка с детишками повисли на руках, не дали. Там, в Пустошке, всех мужиков бешеный поп крестил. Им сам чёрт не сват. Судить теперь будут Николая за покушение на представителя власти. А за это у большевиков суд один – расстрел.

В овине наступила гнетущая тишина. Слышно было, как с той стороны деревни, с выгона, шли коровы. Хлёсткие удары пастушьего кнута оповещали о конце рабочего дня.

– А может, за винтари да в лес? – Данила нарушил молчание. – Как же я такую ораву прокормлю? Где трудодней набраться? Легше из-под моста зарабатывать, грабить, чем получить честным трудом.

– Слабы мы. Вон в Пустошке мужики не нам чета, а после первого восстания так теперь притихли, как тридцать человек у них расстреляли в двадцатом годе. Куда ж больше рисковать собственными головами да жизнями?

– Я так думаю, – снова начал Аким. – Как бы там ни было тяжело, а придётся смириться, идти к большевикам на поклон, вот так. Список я смотрел у Никиты Семенихина. Там мы все записаны. Так что думайте, мужики, а я пойду с повинной. Куда мне, как говорит Данила, с такой оравой в тмутаракань ехать? Лучше уж дома полторы ноги протянуть, чем со всей семьёй по свету скитаться.

– Да-а, – поддержал его и Володька Комаров. – Слабы мы в коленках. Придётся кланяться голытьбе. Жизнь дороже. Только успеть за ночь хоть что-то спрятать.

– Правы мужики, – Никита Кондратов собрался уходить. – Противиться, так всем, а если сдаваться, тоже вместе. На миру и смерть красна, не то, что колхоз.

Все разошлись, остались Данила с Ефимом.

– Что скажешь, сродственник? – Кольцов грубо выругался. – Да что ж это за власть, что житья не даёт, твою гробину мать.

– Давай лучше спрячем хоть что-нибудь, – предложил Гринь. – Волов да коня жалко, земельку тоже, но жизнь жальчее.

Всю ночь прятали оставшиеся гречку, пшено, несколько пудов пшеницы, пуда три ржи. Овёс и на этот раз не прятали, оставили на виду. Перенесли за ночь зерно в заросший полынью и крапивой, полуобвалившийся погребок деда Прокопа. Даже если и найдут, пусть докажут, что это Грини и Кольцовы спрятали. Отрекутся, и всё!

С утра пошли в колхозную контору, но были уже не первыми.

Почти все единоличники собрались там, стояли на улице, курили, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Только что пастух прогнал стадо на пастбище, пыль ещё не осела, искрилась в лучах летнего солнца.

Председатель колхоза, направленный в Вишенки из Слободы, младший брат арестованного Сидоркина Николая Ивановича Пантелей Иванович подъехал на бричке, подошёл к стоящим единоличникам, поздоровался с каждым за руку.

– Вот что, мужики, – воровато оглянулся вокруг. – Пока городские да актив спят, скажу без обиняков, не скрывая. Вас собираются раскулачивать, а потом и выселить из деревни. Установку такую получили от товарища Чадова Николая Николаевича, знаете такого?

– Знаем, знаем, – закивали головами мужики. – По Щербичу Макару Егоровичу да брату твоёму помним.

– Ну вот. Но я это к тому, что скоренько несите ко мне заявления о приёме в колхоз, а тягловую скотину и инвентарь так же быстренько доставьте на скотный двор, сдайте заведующей фермой Гальке Петрик. Таким образом, заткнёте глотки многим из колхозного актива, да и члены комиссии из района будут несказанно рады, что только от одного их появления все единоличники в Вишенках сдались. Да, коров не надо, оставьте дома. Тем более, они уже в поле.

– Может, обойдётся? – высказал недоверие Данила.

– Слушай и делай, что тебе говорят, – вспылил Сидоркин. – В противном случае я не отвечаю за вас. А так я возьму на себя ответственность за вас, хозяевов, перед городскими коммунистами, постараюсь уладить всё. Вас, семьи ваши не тронут. Останетесь в Вишенках, а на месте и камень обрастает, наживёте, были бы сами да здоровье. А руки у вас к тому месту прикреплены, что надо. Так что обживётесь, работы вы не страшитесь. Сдюжите.

– Не боишься, Пантелей Иванович? – спросил Ефим.

– Нас, Сидоркиных, не просто спужать, понял? И не такие пугали, да, вишь, живём пока, дышим. Поспешайте сделать так, как я сказал.

И вдруг изменил и тон, и тему: по направлению к конторе шли оба представителя райкома партии.

– Ишь, удумали! Расходитесь, не мешайте работать. И к амбарам своим не подходить, я людей поставлю для надзора за вами.

Неведомо, что и как говорил с городскими коммунистами Пантелей Иванович, как убеждал местную партийную ячейку во главе с Никитой Семенихиным, только вроде обошлось с единоличниками в Вишенках без выселений. Правда, Галька Петрик, этот конь в юбке, уличила соседа Володьку Комарова в утаивании зерна. Мол, она ночью не спала, видела, как бегали по двору у Комаровых люди, мельтешили. Требовала незамедлительно провести обыск.

К чести мужика, отбрехался, вроде поверили, обыск делать не стали, Сидоркин настоял. Говорит Вовка, жену всю ночь гонял, не хотела в колхоз, так он убеждал вожжами. Ну понятно, та в крик, в слёзы, детишек разбудили, те и бегали, шарахались из угла в угол, мельтешили по двору. И смех, и грех.

Уже к вечеру на колхозном дворе были все волы, кони единоличников, инвентарь. Зерно решили вывести отдельно, сначала сделать опись, опечатать амбары, а потом, когда колхозные амбары починят, подготовят, тогда уж. Да и зерно старое, во многих с гнильцой. Над ним тоже потрудиться придётся, пока в норму приведут.

Всё, что стояло на полях единоличников, обмерили, взяли на строгий учёт. И сейчас уже не в десятинах мерили землю, а в гектарах. Ну, и Бог с ними. Бывшим хозяевам это уже ни к чему.

Ни Данила, ни Ефим не пошли с комиссией в поле, не стали лишний раз бередить души. И так натерпелись, испереживались, куда уж больше? Вон у Кольцовых и по сей час рёв да плач стоит, Марфа никак не успокоится. Ей вторит почти десяток детских голосов. И на самом деле, как же прокормить столько душ с одного огорода? И правда, голова кругом идти будет.

Глаша с Ефимом погоревали-погоревали, да рассудили здраво, успокоились, смирились. А что делать? Жизнь дороже. Как-нибудь вдвоём, два взрослых человека прокормят себя, даст Бог. А вот Кольцовым каково?

Сейчас вся надежда на огород Волчковых. Как чувствовали, как знали, засеяли весь приусадебный участок по весне, а это почти полгектара, пятьдесят соток, картошкой. По меже так заросло чернобылом да полынью, что и не видно. Правда, и не поливали, как на своих огородах, но вроде в саду, в тени ещё держится картошечка, слава Богу. Как-никак, а подспорье будет хорошее, не сглазить бы.

Собрание по принятию новых членов в колхоз прошло уже через три дня, и прошло на удивление спокойно, гладко, потому как вёл его сам председатель Сидоркин Пантелей Иванович.

– Товарищи колхозники! – обратился он к собранию. – Может, кто-нибудь из вас скажет хоть одно плохое слово в адрес новых членов нашего крестьянского коллектива? Может, кто из них лодырь или пьяница?

– Может, кто из них был замечен в борьбе против нашей родной рабоче-крестьянской советской власти? – вопрошал в зал и партийный секретарь Никита Семенихин.

А что можно было говорить? Все новые члены колхоза, бывшие единоличники, росли на глазах всей деревни, обвинить их в тунеядстве так никто и не осмелился. Да и не видели люди, что бы кто-то из них с винтовкой выступил против новой власти. А если и кого видели, так когда это было? Да и было ли оно вообще? Разве что на словах бранили. Так кто её, власть эту, на Руси не бранил?

– Не тяни кота за хвост, председатель, – немолодой уже колхозник Иван Зубарев прервал выступление начальства. – Мы их знаем как облупленных. Если и в колхозе они будут работать так, как и на своей земле ломили, и если все колхозники будут такими, как эти единоличники, тогда я первый за такой колхоз. Принять, и баста! Отдохнуть после работы пора, а то мы всё заседаем да заседаем.

Принимали единоличников общим списком: не стали обсуждать каждую кандидатуру в отдельности. С таким предложением выступил председатель колхоза Пантелей Иванович Сидоркин. Других предложений не последовало.

Глава 15

Данила после вступления в колхоз как-то сразу сник, обмяк. Куда подевался тот энергичный, деловой человек, что буквально месяц назад не ходил, а летал по земле, успевая одновременно быть на покосах, в поле проверить озимые, в свободную минуту надёргать камыша на крышу или возиться с малышнёй где-нибудь во дворе, позволяя вытворять с собой что угодно?

Осунулся, перестал смотреть за собой. Куда-то исчезла улыбка с лица, что озаряла его при виде детишек. Фуфайка поистрепалась, даже онучи в лапти заматывал кое-как. С утра встанет, сразу же самокрутку изладит и пыхтит почти день-деньской, меняя одну на другую, не поднимая глаз на людей. За завтраком молча, второпях проглотит две-три отварные картофелины, запьёт чашкой простокваши и терпит до вечера.

Определили Данилу разнорабочим в полеводческую бригаду.

Чтобы начислил бригадир больше трудодней, работы не чурался, брался за любую и делал её со злостью, с неким остервенением, как будто она, вот эта работа, было виновата во всех его бедах.

И было почему отчаиваться. Всё чаще замечал у детей голодный блеск в глазах, всё чаще горевала жена над приготовлением обеда. А тут вышли в поля на уборку урожая, а убирать-то нечего! Если бы они с Фимкой сжали бывшие свои наделы, то худо-бедно можно было продержаться до следующего урожая двум семьям. А сейчас? На колхозных полях, кроме чахлых стебельков, так ничего и не выросло. Дожди, что начались со второй половины августа, только сгноили остатки зерновых. Всё! И как разделить на всех эти жалкие крохи, что свезли на колхозный ток? А ещё план хлебопоставок в государство не отменяли, даже, напротив, увеличили.

Как будет выкручиваться Пантелей Иванович, председатель колхоза, одному Богу ведомо. Но у Данилы не об этом голова болит, а как прокормить семью.

Марфа, чтобы чуточку больше заработать, тоже с полей колхозных не вылазит, хотя опять на сносях. Утром, уходя, детишек малых оставляют на руки Агаше, а их ни мало ни много, а целых шесть душ с нянькой вместе. Так им же что-то на столе оставить надо, чтобы с голоду не померли. А что положишь, поставишь?

Ей же, дочурке, самой-то десять, одиннадцатый годок пошёл, помимо присмотра за детишками малолетними ещё надо травы поросятам нарвать, в корыте порубить секачом, куриц накормить, за гусями присмотреть, на грядках прополоть траву. А погулять? А в реке искупаться? Лишена детства. Данила это прекрасно понимает и казнит себя почём зря. Как так, он, родитель, а не может обеспечить детишек хорошим питанием, отбирает у них детство? Что может быть страшнее для отца, чем осознание вот этой истины? Своей беспомощности? Разве есть более страшная казнь, чем смотреть в голодные глазки ребятишек, и чувствовать своё бессилие?

Те запасы зерна, что спрятали в погребе деда Прокопа, уже закончились, картошка молодая, но мелкая, её ещё и на зиму оставить надо, и о семенах на следующую весну думать следует.

Да и корова уже не приносит с выпасов полное вымя. Тоже впроголодь по высохшим да вытоптанным до земли выпасам день бродит в поисках корма. Нет травы, нет молока. Замкнутый круг. Куда ни кинь, везде клин. Правда, приноровился пастух пасти коров в лесу, там, в теньке, ещё что-то находит скотина.

Хорошо, старшие Кузьма и восьмилетний Вовка с такими же ребятишками работают в колхозном саду, снимают то, что ещё умудрилось вырасти на яблонях. Надюша одиннадцатилетняя с мамкой на поливке всё лето. Сейчас жнёт серпом наравне с бабами. Даже лишнего куска хлеба нет, чтобы положить детишкам на день.

Будет болеть голова, да ещё как будет от такой жизни. От щавеля за всё лето уже животы ребятишкам поразбивало, прости Господи. Грибов в лесу и тех нет. Спасибо Деснянке, даже в такую засуху не обмелела, так хоть рыбкой кое-когда сами себя балуют дети.

Шестилетний Васька упросил старшего брата Кузьму сделать ему удочку, так сейчас нет-нет да принесёт домой вязанку пескарей да уклеек. Мамка после работы пожарит, вот и поела детвора. Добытчик, итить его в коромысло. Ему бы в игры играть, а он семью кормит… И это в шесть-то лет?! Э-э, да что говорить.

Данила видит, не слепой, как бегают его детишки к Гриням, а выходят от них то с куском хлеба, то просто пообедают. Конечно, задевает самолюбие, но зажал в себе гордыню, смирился. Ради детишек тех же и смирился. Ещё год назад не потерпел бы такого, наказал и Ефиму с Глашей намотал бы под носом, а теперь приходится смириться.

Надежда на картошку, что у Волчковых да в своём в огородах растёт. Даже если самый бедный урожай, и то на одной картошке с голоду не помрёт семья, выживет зиму. Понятно, что сыта не будет, но однако… Но разве ж это жизнь на одной картошке?

Поросёнка в зиму уже не оставишь, нечем кормить. Этого, что есть, заколет Данила на Коляды, и слава Богу.

Телят вынудили отдать в колхоз, а не то сенокоса на следующий год грозились лишить. Луга сенокосные за Деснянкой тоже колхозными стали. А как быть без коровы? Опять замкнутый круг.

Одного бычка-однолетка всё же с ведома самого Пантелея Ивановича, председателя колхоза, Данила с Ефимом по осени прирезали, ошкурили, мясо засолили, кое-что завялили и теперь бодрее смотрят в зиму. Марфа с Глашей нутряного жиру натопили, будет на чём приготовить ребятишкам поесть.

– Государство, Данила Никитич, этим бычком не спасёшь, – сказал тайком в тот раз председатель. – А семья, детишки зиму перезимуют. Они – тоже государство, вот только, кроме тебя, об них никто не позаботится. Да и картошку уберите с Волчкова огорода тихо и быстро. Чем меньше будут знать люди, тем твоей семье легше будет зиму встречать. А то мы спасаем кого-то в городе, ещё где-то, а о своих колхозниках забываем. Нехорошо это, не по-хозяйски. Так что… Шевели не только мозгой, но и руками-ногами.

А Данила тешил себя, что Сидоркин не знает за картошку. Вот и думай теперь, какого Бог дал председателя?! По уму и сноровке подстать Макару Егоровичу Щербичу будет, а это авторитет, не нам чета. Ну и ладно.

Школу в Вишенках открыли, говорят, начальная, для младших классов. А семилетка уже будет для всех деревень одна в Слободе. Тоже думай, родитель, как обуть-одеть школьников, на книжки-тетрадки деньги нужны. Как же хочется увидеть своих детей грамотными, успешными! Чтобы жили не только в деревне, но и в городах, красиво, по-городскому одевались, имели выходные.

Старшие детишки противятся, не хотят идти в школу, понимают, что мама с папой не в силах всех сразу учить. Кузьма сразу заявил категорически:

– Не обижайся, папа, но как ты себе представляешь: я и Васька за одной партой? Да вы с мамкой и так еле-еле справляетесь. Что, я не вижу, как вы в струнку тянетесь? Нет уж, пускай младшие учатся, а я работать буду. Вон, дядя Пантелей говорит, чтобы я года два-три попас коров летом, зимой на ферме поработаю, а потом и в старшие скотники определит, если другой работы не подвернётся.

Хотел, было, Данила стукнуть кулаком по столу, как в ранешние времена, настоять на своём, только встретился вдруг с холодным, упрямым блеском сыновних глаз и отступил, сдался. Прав, холера его бери, прав, как ни крути! Без помощи старших не поднять младших детишек. Стыдно признаться, но сам Данила, один, не справится, не сдюжит.

И Надежда вслед за братом отказалась от школы. Тут на её сторону и жена Марфа встала. Говорит, девке важно не образование, не должности, а удачно замуж выйти, детишек нарожать, да всю жизнь о них, о папке ихнем заботиться. Согласился тоже. Жена, она баба, ей бабье видней. Не гоже ему лезть в бабьи дела. А дочурку тоже жаль.

Так бы и жил, не поднимая глаз от земли, в заботах, в тревогах.

Но, видно, Бог всё-таки есть, жизнь скроена не только из плохого, но иногда и хорошие весточки подбрасывает. Это, видимо, чтобы русский мужик тоже видел иногда солнышко в окошке.

Казалось бы, так и будет Кольцов гнуться к земле, не разгибаясь, ан нет! Тут две новости хорошие подоспели: не ждал, не надеялся, а они пришли, и принёс их сам председатель колхоза.

Специально на ферму, где Данила вывозил навоз, приехал Пантелей Иванович.

– Пойдём-ка, Данила Никитич, поговорить надо.

Воткнул вилы в навозную кучу, вышли из сарая на свежий воздух, закурили председательских папирос.

– Посоветоваться с тобой хочу, Данила, – Сидоркин присел у стенки, затянулся. – По весне нам в колхоз дают два трактора, понимаешь? Целых два трактора с плугами, боронами! Во жизнь будет! – мечтательно расплылся в улыбке председатель.

– Хорошо, если так. А то в соседних колхозах уже давно трактора есть, а мы на отшибе, в лесу, о нас и забыли, – разделил радость Сидоркина Данила. – Только я тут при чём? Не пойму.

– При том, дорогой мой, при том. Хочу я, планирую отправить в район на курсы трактористов твоего друга Ефима, он уже согласен, я с ним говорил.

– Да? Ну и правильно! Фимка – мужик грамотный, ответственный, так тому и быть. Я его на фронте в разных боях да переделках наблюдал, ты же знаешь, вместе служили. Надёжней Фимки я людей не видал. Так что не ошибёшься, Пантелей Иванович, с Ефимом-то.

– Согласен. Я тоже такую думку имею. Но в помощники ему морокую дать и направить на обучение на всю зиму с ним вместе твоего старшего, Кузьму. Как думаешь, справится? Я за твоим парнем давно смотрю, нравится он мне. Хорошего вы с Марфой хлопца родили, молодцы. Да и Ефим Егорович его выбрал в свои компаньоны, вот так-то вот. Говорит, лучшего помощника и желать не след, как твой старший сынишка. Мы, говорит, с ним горы свернём, а не только пахать да сеять на тракторах сможем.

– К-к-как это? – опешил от такого известия Данила.

Его поразила новость, но больше всего тронул душу вот этот отзыв председателя о его сыне, о Кузе. Для отца, для родителя такие слова о ребёнке постороннего человека слаще мёда. Если бы сказал это Ефим, не так бы шаркнуло по душе, всё ж таки Ефим – свой человек, родственник, и вообще. А тут сам председатель! Нехотя голову потеряешь.

Потому и опешил, и вдруг прослезился. Вот уж чего от себя не ожидал, так это слёз. И вроде гордость распирает, что такой серьёзный и уважаемый человек, как председатель колхоза, так отозвался о сыне, и вроде, как стыдно за самого себя, что расслабился, нюни распустил. С чего это радость ходит рука об руку со слезами, холера её знает. Однако это так.

– Ты… это… Иваныч, – Данила вдруг начал тереть глаза, кашлять, ругать папиросу, что угостил его Сидоркин. – Ну и дерьмо же ты куришь, угостись лучше моим самосадом, – торопливо, дрожащими от волнения руками выдернул из кармана кисет, протянул председателю.

– Не скромничай, чай, не девица на выданье, – раскусил уловку мужчины председатель, заметив его состояние. – Хотя хорошее слово и кошке приятно. Так как, отдаёшь парня в трактористы?

– Бери, Пантелей Иванович, я только рад буду, чего уж. Только неуч он у меня, вот что плохо. Читать и писать, это… вот… никак, – снова разволновался Данила. Мгновенно пронзила мысль: «А вдруг откажет, когда узнает, что Кузьма читать и писать не может, грамоте не обучен?»

– Я и это продумал, – ответил Сидоркин. – Где ты их грамотных у нас в Вишенках возьмёшь? Важно, чтобы человек был надёжный, хваткий, шустрый. С Ефимом Егоровичем договорился, что обучит он племяша грамоте, никуда не денется. Он у тебя сметливый, слава Богу, сынок-то. На лету всё схватывает. И до работы жадный, это в нашем деле не последнее место занимает. В родителей пошёл парень, вот так-то. Первое время поработает помощником у Ефима, а потом и новый трактор Кузьме дадим.

– Так я согласен, Иваныч, видит Бог, согласен, – и дрожащей рукой с чувством пожал руку председателя. – Вон оно как получается, слава Богу. И тебе спасибо, мил человек, спасибо и земной поклон, Пантелей Иванович, – попытался, было, поклониться в ноги председателю.

– Ты это брось, Данила Никитич, – Сидоркин одёрнул Кольцова. – Вот что радость, простая человеческая радость с тобой сделала, на себя не стал похожим. Это ты себя да жену свою благодари, что детей таких понарожали, Данила Никитич. Я тут ни при чём.

Даже после ухода председателя, улыбка так и не покинула заросшее, обветренное лицо Данилы. Вроде не с пирогами работает, а с коровьим дерьмом, а оно ему кажется золотом. И не воняет, а пахнет, прямо так добре пахнет, этаким здоровым земным духом, жизнью пахнет. И вся округа вдруг стала мила, красива, и он сам как будто парит над землёй, не идет вслед за телегой с навозом, еле вытаскивая ноги из навозной жижи, а плывёт, ногами земли не касаясь. До чего же жизнь стала хороша! Вон и солнышко, даром, что осеннее, предзимнее, а как хорошо-то светит! Ласково, прямо, гладит, а не светит.

И снова вроде заблестели глаза у Данилы, повеселел сам, нет-нет, как и прежде, затеет с малышнёй кучу малу и отдыхает потом во дворе на чурбачке, курит, отходит душой, а улыбка так и блуждает, так и не покидает воспарившего вдруг Кольцова Данилу Никитича.

Марфа сразу заприметила разительные перемены в муже сначала к худшему, а вот сейчас повеселел, прежним стал. Кинет благодарный взгляд на мужика, и сама вслед за ним улыбнётся, потеплеет на душе. Как-никак, а налаживается снова жизнь в семье, особенно рада за Кузьму. Во-он каким знаменитым становится, всей округе на зависть! Это ж во сне не могло присниться, что её сын будет теперь первым трактористом на деревне! Ох, не сглазить бы, не умереть от радости, от гордости. Впрочем, чего ж греха таить, мечтала она о счастье для своих детей, вымаливала, и вот, видно. Бог услышал материнские молитвы, ниспослал на её семью благодать Господню. А то!

Сколько горя хлебнула она, Марфа, может, хватит?! Пора пожить если и не в удовольствие, то хотя бы испытывать почаще вот такие мгновения радости.

А как она в тот раз плакала, когда Данила обсказал без утайки разговор с председателем колхоза товарищем Сидоркиным Пантелеем Ивановичем! Так и зашлась в плаче, так и зашлась! Это ж какая радость для материнского сердца, когда дитё её родное, ею выношенное вот так по жизни правильно идёт! Так идёт, что помимо мамки-папки и люди чужие радуются. Разве есть большее счастье для матери? Если есть, покажите, не верю! С неделю голову книзу не могла опустить, так задравши и ходила от гордости да от радости за себя с Данилкой, за своих деток.

Оно, нужда эта, горе-печаль так давят каждый день, что пригнёшься под таким гнётом и тащишься по жизни с тяжёлым сердцем, без светлого пятнышка, привычная. И думаешь, что другой жизни уже нет и быть не может. А потом – раз! И засверкает, зацветёт она красками разноцветными, а ты и рада, несказанно рада! На это мгновение и сама как будто зацветёшь, душа твоя оттаивает, добреет, от умиления и сердечко готово выскочить из груди, так хорошо становится! И вот этих коротких мгновений, вспышек мимолётной радости хватает душе, чтобы не сойти с ума, не лопнуть, а ожить, заново родиться, выдюжить все напасти, что чаще всего и сыпятся на голову простого человека и её, Марфы, голову, как из рога изобилия.

На столе пока нет того достатка, что был совсем недавно, но, даст Бог, и здесь наладится. Почитай, половина семьи в колхозе работает, должны на трудодни начислить неплохо, вот только было бы что. Урожая нет, да говорят, что по всей стране ещё хуже с зерном, с хлебом.

Мужики деревенские на днях курили у них на брёвнах, что у плетня лежат, так она слышала, как они говорили про голод. Мол, и Поволжье, и Центральная Россия, и Украина, и Казахстан голодают, страшный недород у них в этом году, всё солнцем выжгло, не только в Вишенках. Люди, говорят, мрут как мухи, семьями, деревнями. Ох, Господи, что делается, что делается? У них ещё нечего Бога гневить, хоть что-то, да есть. Конечно, туго, да ещё как туго, но и в не такие недороды выживали. То лес спасал грибами-ягодами, то Деснянка на помощь приходила, рыбкой выручала. А в большей мере спасал приусадебный огородишко да речушка с её водицей. Вот кому кланяться надо в пояс до самой землицы, да не один раз. Правда, и повкалывать приходится на нём так, что свет белый иногда не мил, зато отплатит сторицей, кормилец. Что бы ни говорили, а капустку на зиму заквасят как обычно. Ягод, яблок не будет, а капуста с огурцами на столе стоять будут, даст Бог. Свеколка, фасолька, бобы тоже есть. И к соленьям будет что поставить, выживем, назло всему выживем. Картошка, она такая, за уши вытянет из беды, не даст умереть от голода. Отвари да выставь на стол, горсточку соли насыпь, вот и всё! Жир не отложится, а день-другой выстоишь, выживешь. Можешь даже не чистить, а так, в мундирах, только вымой хорошенько.

Вот с дочуркой старшей как-то нехорошо получается. Марфа понимает, что в деревне дети с младенчества приучены к тяжёлому крестьянскому труду, и она с Глашкой не были исключением и при живых родителях, а что говорить, когда сиротами остались? Э-э, да что говорить? Лиха досталось столько, что с избытком на несколько жизней хватило бы. Мечталось, грезилось, что вот детки пойдут, особенно дочурки, то уж им она, мамка то есть, приготовит другую долю, более счастливую, лёгкую. Выстрадает, вымолит, выработает для них лучшей доли, лучшей жизни. И все обновы – им! И от трудной, тяжкой работы оградит; и выучатся, барышнями станут; и мужья у них будут не деревенским чета; и жить будут не в избах крестьянских, а как пан Буглак – в покоях; а вокруг служки да няньки! А как оно получилось?

День-деньской со всеми бабами Наденька её, ребёнок одиннадцатилетний, на солнцепёке с тяпкой! И ни слова роптания, недовольства! Всё полет да полет колхозные поля. А куда деться?

И мысли, слова тоже не детские, всё больше о работе, о сорняках.

А она ведь куклами не наигралась, Господи! За что ей такие труды тяжкие?! И куда подевались мечты мамкины о счастье для дочери? Неужели они, негодники, похоронились в трудах деревенских, крестьянских? А как по-другому жить в деревне? Это где видано, чтобы детишек к труду с малолетства не приучать? Кем они тогда вырастут, кем станут? Лодырь – это же не кличка, это уже приговор. К блаженному, к инвалиду относятся с пониманием, а вот лодырей, трутней на деревне никогда не жаловали. Презирали – да, но жалеть? Вот уж нет!

А Агаша? Да если бы не она, на кого детвору оставить? Она же у них заместо мамки: и накормит, и сопли вытрет, и рассудит, и накажет, и похвалит. И ещё порывается бежать в поле, мол, мамка, я тебе подмогну чуточку. Как такую не жалеть, как такой дочуркой не гордится?

Что ж это всё о девках да о девках? Один Вовка чего стоит. Шесть лет, дитё дитём, сопли по колено, картавит, букву «р» выговорить не может, а уже кормилец! Да-да! Кормилец!

Кузя изладил ему удочку, так он днями на Деснянке, в любую погоду. Бывает, так продрогнет, что зуб на зуб не попадает, а сидит, уставится на поплавок из гусиного пера и сидит. Зато каждый божий день сковородка, а то и две жареной рыбки на столе стоит! Не беда, что это пескари да уклейки, важно, что есть. Это ли не подспорье? Это ли не помощь родителям?

И рыбак деревенский Мишка Янков его, Вовку, привечает, разговаривает с ним, с ребёнком, на равных, как со взрослым. Позволяет иногда у него в лодке сидеть, с лодки рыбку ловить. Про игры детские забыл, с ровесниками не гуляет, семье помогает. Bo-от они, ребятишки какие у Марфы да Данилы! Не стыдно людям в глаза глядеть. Только самим родителям стыдно перед ними, детками своими. Не о таком детстве мечтали они с мужем, нет, не о таком.

Женщина ещё долго перебирала в уме свою жизнь, детишек, мужа и вдруг вспомнила о Глаше с Ефимом, и зашлась душа, захолонула. Прижала руку к уже выпирающему животу и села прямо на землю, под яблоню.

– Вот тебе раз, и вот тебе два, – проговорила, зажмурилась. – 0-хо-хо! Как же дальше? Что дальше будет?

В тот момент, в ту роковую грозу, когда они с Ефимом остались вдвоём в копне сена, и мысли не было согрешить с чужим мужиком. Да их и раньше никогда не возникало в голове Марфы. Это же грех даже думать об этом, а не то что… А смотри ты, произошло, как ни называй это, а всё равно – блуд. Но она себя успокаивает и свято верит, что не от гулящего нрава, не плотью взбесилась, не блудила с Ефимом, а сделала то, что сестра её единоутробная сделать не может вот уже более пятнадцати лет – родить ребёнка. И ради Глаши это, для неё она выносит, выстрадает Ефимом зачатое дитё и с лёгким сердцем, с чистой совестью вручит его семье Гриней, сестрице своей в первую очередь. Ведь о ней думка была, о ней горемычной. Марфа ещё пока не знает, как это произойдёт, как отдаст ребёночка, но то, что произойдёт обязательно, у неё сомнений нет и быть не может. Для Глаши, именно для Глаши и ради Глаши она пошла на такой шаг, на такой грех. Постой-постой, а грех ли это? Можно ли считать её поступок тогдашний в копне сена с мужиком сестринским грехом? Кто определит, кто даст ответ? К чьему слову прислушаться? И на кого равняться она должна, с кого брать пример в определении того случая? На людскую молву? А стоит ли? И всегда ли права та молва? Что молва может дать взамен Глаше? Кто Глашу спасёт?

Марфа видит, давно видит и как никто в округе знает и понимает свою сестру. Как она страдает, как она страдает, бедненькая! Кто и чем сможет измерить её страдания, её мучения? Ведь не от хорошей жизни она бросилась в омут. И не от безделья обрекла себя на хождение, на паломничество по святым местам. Потому как желает, страстно желает Глашка родить ребёнка. Она бредит этим, разве неизвестно то родственникам? Ещё как известно. И всем деревенским, особенно бабам, всё это ведомо и понятно.

Марфа прекрасно понимает, осознаёт: главное, самое высшее предназначение женщины – родить ребёнка, родить человека. Этому учила её мама, к этому готовит женщину природа, так устроено её тело, ум, сознание. Знает и понимает это и Глаша. Однако Бог не дал ей такой возможности испытать чувства материнства, когда после боли физической приходит ни с чем не сравнимое чувство радости от рождения ребёнка, человека, твоей крови и плоти. Тогда ты перестаёшь существовать для себя, а все твои мысли, помыслы, поступки направлены на заботу о своей кровинушке.

А Глаша, сестра её кровная, не испытала такой благодати. Марфа не может себе позволить не помочь сестре. Кто, как сможет ей помочь, кроме её, Марфы? Разве чужие люди смогут это сделать? Посочувствовать – да! Может быть, и понять – да, поймут! Чужие люди смогут это сделать, войти в положение, но не более того. Но уж помочь? Именно помочь, а не посудачить, перемолоть косточки. Да-а, на чужой роток не накинешь платок, это понятно. А вот именно поможет, спасёт сестрицу она, сестра Глаши, и больше никто на этой земле. Пусть её, Марфу, кто-то потом и осудит, выставит, возможно, в некрасивом свете, она стерпит, всё стерпит и вынесет. Ибо это не будет идти ни в какое сравнение с теми страданиями, что переносит, с чем живёт её Глашенька, сестричка её единоутробная.

Марфа всё видит и понимает. Видит, как загораются глаза Глашкины, когда подходит она к люльке с младенцем, какая боль потом исказит её красивое лицо. Как озарится оно, когда женщина забывается, заигрывается с чужим ребенком и вдруг зайдётся в неуемном плаче, тайком от людских глаз. Вот поэтому старшая сестра предпочитала оставлять детишек на попечение старенькой бабки Юзефы да деда Прокопа, чем родной младшей сестры. Потому как понимала, какую боль причиняют Глашке чужие дети.

Понимает Марфа, что сестре не только горько и обидно за себя, как нерожалую женщину, но и стыдно перед мужем своим. За что он страдать должен? Это он с виду вроде как спокоен, не даёт повода жене усомниться в своей преданности, старается не травмировать её. Так это только с виду. А что у него на душе? Кто был там, кто видел? Марфа хорошо помнит Ефима молодым и может сравнить его теперешнего с тем Фимкой, что был перед венчанием, перед женитьбой. Понятно, что после схватки с медведем не о лице речь идёт, нет. Хотя мужчина отпустил бороду, усы, и, не зная, вряд ли поверишь, что под седыми волосами скрывается изуродованное, в шрамах лицо.

Так грех это или что-то другое, но уже не греховное, не постыдное, а благое, благостное? Кто рассудит, кто сможет это растолковать женщине?

В тот день, когда Данила залетел во двор как заполошный, весь в крови, с окровавленным топором за поясом, Марфа чуть с ума не сошла. Спасибо, муж правильно сделал, заматерился на неё по-страшному, вот она и в себя пришла, опомнилась тогда благодаря матеркам этим.

А Глаша как почуяла сердцем, кинулась следом за Данилой, хотя имя Ефима никто и не упоминал. Значит, почувствовала. Но Марфа уцепилась в руку, не пустила. Да и детишки набежали, прижались к мамке с тётей, заголосили в один голос, удержали её.

Так и сидели дома, в неведении, ждали. Спасибо, лесничий молодой Кулешов Корней Гаврилович подошёл, всё обсказал, что и как, успокоил, мол, подрал медведь, но живой мужик, слава Богу.

Всё равно Глаша тут же собралась, кинулась в Слободу в больницу. Марфа только успела узелок сложить, сунула сестре в руки.

Правда, к вечеру с Данилой приехала обратно. Рада, жив мужик, а это главное. А какое у него лицо? Да разве в этом дело?

Как рассказал потом Корней Гаврилович, когда разделал тушу медвежью, мясо им привёз, что Ефим молодец. А то! Как-будто они не знают!

Мол, говорит лесничий, Фимка не растерялся, ножом зверя резал почём зря снизу, когда под ним лежал. А когда кровью истёк, и рука нож не держала, так он зубами грыз медведя. Во! Весь рот был забит шкурой с шерстью, а сопротивлялся. Вишь, какие у нас мужики! И Данила не оплошал, вовремя подскочил, подоспел как раз ко времени, Корней говорит, топором зверя прикончил. И коня быстренько пригнал, в больницу отвёз друга. Потом санитар Ванька-Каин жаловался Акиму Козлову при случае, что с топором кинулся на доктора Дрогунова Павла Петровича. Мол, долго чешетесь, Фимку его не спасаете. Спасибо, врач хоть и молодой, но обходительный, успокоил взбесившегося Данилу, поговорил, рассудил по-хорошему, тот и обмяк. А скажи слово в тот момент против, и ещё неведомо, чем могла дело кончиться. Данила, он такой, за друга в огонь и в воду.

Правильно, они ещё с фронта, нет, с детства друг за дружку любому глотку перегрызут, не только медведю. Что им медведь? Она их с детства, с малолетства помнит. Соседи всё-таки как-никак. Если кого-то из них обидели, они ж не смотрели – старше их противник, сильнее во сто крат, безразлично. Друг в беде! Этим всё сказано. И бросались на любого, и бились насмерть, не жалея ни себя, ни противника. Об этом вся деревня знала, многие побаивались. Говорили, бесшабашные парни растут, потеряют, ой, потеряют когда-нибудь головы бестолковые свои. Их, Фимку с Данилкой, безумно уважал первый драчун и забияка в округе покойный дед Прокоп Волчков, царствие ему небесное, тоже сосед, только с другого боку.

Бывало, поставит мальцов перед собой и ну учить драться!

Говорит, ты ему под дых, гада, под дых ал и в морду, он тогда винтом пойдёт, как миленький! А если ещё коленкой в рожу вдогонку, то и лафа-а, ихние не пляшут! Иди к отцу Василию, заказывай панихиду!

Может, поэтому деревенские не рисковали обижать и Марфу с Глашей, когда они остались одни, без родителей? Кто его знает, но она хорошо помнит, что стоило им сказать обидчикам на деревне, что расскажут Фимке с Данилкой, и отставали, как бабка нашептала.

Женщина так ушла в воспоминания, что и не заметила, как заговорила сама с собой, жестикулируя.

– Тьфу, меня, дуру, – спохватилась, опомнилась вдруг.

– Ты кого, мамка, бранила? – рядом с матерью стоял трёхлетний сынишка Стёпа, ковырял пальцем в носу, смотрел на неё, набычившись. – Тебя обидел кто-то? Ты скажи, мы им сейчас так дадим, так дадим, что мало не покажется! Я за тебя, мамка, я им!

Марфа встрепенулась, схватила в охапку сына, сильно прижала к себе, уткнув в него своё лицо.

– Защитник мой любименький! – захлёбывалась в его детских, родных запахах и всё вдыхала и вдыхала, не могла надышаться. – Да разве ж кто осмелиться подойти к твоей мамке, обидеть её, зная, что у ней такие защитники?! Они же знают, что один Стёпка чего стоит! – и разрыдалась, счастливая. Плакала, и как никогда понимала, что плачет от счастья, от радости, и ещё пуще заливалась слезами. А и пусть!

За зиму вывезли обозами и машинами всё зерно по госпоставкам, что было на колхозных складах. Не оставили даже семенной фонд, выгребли подчистую. Спасибо, Пантелей Иванович успел раздать на трудодни хоть малую толику того, что можно было отдать, что заработали колхозники.

Грини с Кольцовыми объединили свои трудодни, получилось негусто. Детские выходы на работу не приравняли к взрослым, хотя колхозники ревмя ревели на собрании в конце осени, требовали уравнять. Как-никак, а ребятишки себя не жалели, пупки надрывали на колхозной работе, а их мордой в дерьмо. Так дело не пойдёт!

– Поверьте мне, люди добрые, – взывал к пониманию, к совести председатель колхоза Пантелей Иванович Сидоркин. – Если детские трудодни приравнять к взрослым и выдать утверждённую норму зерна на них, то мы никак не выполним план хлебопоставки перед государством. А не выполним, по дворам шастать начнут, выгребут всё без остатка, как во времена продразвёрстки. Вам это надо? Вы что, не научены горьким опытом, хотите повторения? Вам это понятно? Чую, что нет, – выходил из себя председатель, теряя самообладание, потому как обиженный Назар Сёмкин не давал ему и слова сказать. Трое его малолетних сыновей вместе с мамкой отработали в колхозе весь год, сам хозяин просидел на завалинке – грыжа.

– Зажилил, зажилил, по своим распределил, а нас с пустым карманом оставил! А теперь прикрываешься государством, – с пеной на губах доказывал, обличал председателя Сёмкин.

– Ты закрой своё хайло, – в конец обозлённый председатель уже покинул президиум, решительно пошёл в зал. – Я тебе, сволочь ленивая, тварь гнилая, сейчас покажу, кто зажилил! – и на ходу закатывал рукава. – Сейчас твою килу вмах вылечу, вправлю как следует!

– Нет такого закону больных людей забижать! – продолжал блажить мужик, но на всякий случай пробирался поближе к входной двери. – Тем более – председателю! Тут тебе не царская охранка, а советская власть!

Дело в том, что Назар за лето из леса на себе натаскал брёвен на баньку и на новый хлев для коровы. И это-то с грыжей! И сырой травы наносил из-за речки, на зиму хватит. А в колхоз – ни ногой! Грыжа! Жена с сыновьями пластаются, а хозяин – нет! Больным оказался. Для деревенских это не было секретом. Тем более и характер у Назара склочный, как у самой последней бабы: он везде был, всё знает, готов любого поучать, чужого мнения на дух не переносил.

Мужики встали в проходе, остановили председателя.

– Охолонь, Иваныч! Не обращай внимания, мало ли что скажет Назар. У него кила в мозгах, вправлять уже поздно. Надо было в детстве головкой о печку. Хотя его мамка с папкой и роняли головкой вниз, не помогло.

– Покинь собрание, прошу по-хорошему, – стоял на своём Сидоркин. – Если эта сволочь не уйдёт, я сам уйду. Всё! Терпение моё лопнуло!

– А-а-а! Забоялся! Значит, моя правда, вор ты, во-ор! – злорадствовал Сёмкин, видя, что председатель не может пробиться сквозь людскую стенку к нему, чувствовал свою безнаказанность.

Данила с Ефимом подошли к Назару, молча взяли с двух сторон за руки, повернули к выходу.

– На счёт раз, – кивнул головой Фимка, и Сёмкин в тот же миг полетел к двери, успев руками с разгона открыть её, выскочил из зала.

– Бесшабашные, бесшабашные! Одна шайка-лейка! – гремело из-за двери. – Я выведу вас на чистую воду!

Однако вернуться на собрание побоялся, блажил с улицы.

– Говори, Иваныч, – зал успокоился, собрание продолжилось.

– Вот я и говорю, голод в стране, страшный голод. В некоторых сёлах вымирают все, до единого жителя. Скажу страшную правду: есть случаи людоедства.

По залу пронёсся тяжёлый стон.

– Я не вру, уполномоченный из района, что у нас на уборке был, говорил. Не верить ему я не могу. Такими вещами не шутят. Так это к чему? Понимать должны, что семь детских трудодней мы всё же приравняли к одному взрослому. И это не из-за нашей вредности. А всё потому, что у нас, слава Богу, такого голода не будет, не должно быть, – поправился Пантелей Иванович. – В то же время мы должны и думать о государстве. Оно нам даёт два трактора, машину – это не кот наплакал. А мы зажмём и будем под иконой втихаря жрать хлебушко, а где-то люди едят самих себя. Разве это правильно? Или мы не христиане? Да и у каждого из нас ещё и свой огородишко при доме имеется.

– Да ладно, Иваныч, – кто-то выкрикнул из зала. – Как-нибудь.

Нам не привыкать.

– А на машину кого направишь? – спросил Аким Козлов. – Кто на ней рулить будет? Уж не я ли с одной ногой?

– Вот-вот. А тракторами кто? – поддержала его и Галька Петрик, которую недавно сняли с заведующей фермой и отправили в доярки. А заодно и вывели из состава правления колхоза. – Опять кто-то из кулаков недобитых, зятевьёв поповских?

Это она от обиды, что вместо неё поставили бывшего единоличника Никиту Кондратова.

Данила с Марфой в тот же миг покраснели, потом побелели как мел. Вот оно, начинается! Сейчас таких гадостей наговорят на Ефима с Кузьмой, что хоть беги на край света от стыда. И это-то при всём честном народе! Данила стал второпях крутить цигарку, нервно рвал бумагу, просыпал махорку, не смея поднять глаза. Марфа зажала руки на груди, застыла, закусивши губу до боли.

Но председатель как будто и не заметил подвоха, говорил как всегда ровным, твёрдым голосом.

– У нас сейчас, граждане дорогие, нет кулаков, тем более недобитых. У нас теперь все колхозники, только один грамотный, добросовестный, трудяга, работяга настоящий, можно сказать. А другой – лодырь, неумеха, человек безответственный и, самое страшное – завистливый. Вот так-то вот, гражданка Петрик.

– Так вот, – продолжил председатель, – на правлении колхоза решили, что управлять машиной будет, дорогой Акимушка, Володя, Владимир Петрович Комаров, устраивает? – и обвёл зал пытливым взглядом.

– Ну-у, – за всех ответил Козлов. – Этот парень хоть куда, согласен.

Его поддержали гулом одобрительных голосов.

– Проголосуем, товарищи колхозники. Кто за то, чтобы отправить на курсы шоферов товарища Владимира Петровича Комарова?

Проголосовали все, даже Галька Петрик подняла руку.

– А сейчас ставлю на ваше голосование кандидатуры будущих колхозных трактористов, – снова заговорил председатель. – Правлением колхоза единодушно и единогласно одобрены товарищи Ефим Егорович Гринь и его племяш товарищ Кузьма Данилович Кольцов. Кто за этих товарищей, прошу голосовать.

Данила так и не скрутил цигарку, не получилась. Марфа как застыла с закушенной губой, так и сидела, только почувствовала, как сердце вдруг подскочило к горлу, потом резко бросилось куда-то вниз и уже там, в глубине материнского тела, почти остановилось, в голове образовалась пустота до звона в ушах.

Зал не стал голосовать, а вслед за секретарём партийной организации колхоза товарищем Семенихиным сначала робко, потом всё веселее, азартнее, слаженнее начал аплодировать. При первых звуках аплодисментов Марфа бессильно упала на мужа, теряя сознание. Ей показалось, что вот так люди выражают своё недовольство её сыном и сродственником. Жизнь кончилась!

Такого позора она точно не вынесет! Данила и сам попервости стушевался, растерялся, пока тот же Аким Козлов не заметил, не вмешался.

– Вот же деревня! Ты глянь, тут радоваться надо, народ доверил, а они, мамка с папкой Кольцовы, спужались! Радуйтесь, деревня, что сына такого вырастили! Народ ему доверяет, надежду возлагает.

Вот тут и Данила вспомнил, что ему знакомы аплодисменты, это он почему-то запамятовал, чуток стушевался. А так он рад, нет, не то слово. Он даже не знает, как понять его состояние теперешнее, каким словом обозначить, только зашлась душа, и так потеплело в ней, и тепло ударило в глаза, что слёз сдержать сил больше нет.

А Марфа повисла на мужнином плече и плакала, не могла остановиться. С боков вцепились дочки, добавили свои голоса, к ним присоединилась малышня. Следом и Глаша кинулась в эту кучу. И вот уже на виду всей деревни плакали от счастья почти все Кольцовы. И люди их поняли, поняли правильно, разделяя с ними семейную радость несмолкающими аплодисментами, этим новым для затерявшейся среди лесов деревеньки Вишенки видом человеческого признания.

– Вот, дорогие товарищи Комаров Владимир Петрович, Гринь Ефим Егорович и Кольцов Кузьма Данилович! Народ вам поверил, это аванс. А теперь вы должны оправдать доверие своих односельчан, – закончил собрание председатель колхоза товарищ Сидоркин Пантелей Иванович. – Зиму отучитесь, а по весне и техника подойдёт.

Марфа, Данила, Глаша с Ефимом шли домой с собрания вместе. Малышня окружила Кузьму, и уже не отпускала от себя, как героя.

– Представляете, – в который раз говорила Марфа. – Не Кузьма, не Кузя, а Кузьма Данилович! – поднимала кверху палец, и вновь улыбка застывала на её счастливом лице. – Это вам не кот начихал, то-то! Кузьма Данилович! – и снова прислуживалась к новому, но такому для неё приятному, созвучию: Кузьма Данилович, и это-то в неполных пятнадцать лет! Это ли не благодать для родителя. И снова вытирала кончиком платка в очередной раз набежавшую слезу.

– Будет тебе, будет, мать, – Данила вышагивал впереди, что-то усиленно про себя соображая. Наконец, остановился, подождал всех, взял под руку Ефима. – У тебя самогонка есть? Или настойка вишнёвая?

– Ты чего, отец? – встрепенулась Марфа. – Неужели выпить захотел?

Для неё это было странным: ни Данила, ни Ефим никогда не страдали без водки, и теперь она была приятно поражена, удивлена желанием мужа.

– Конечно, есть, отец! Куда же она подевается? Навыки материнские мы с Глашкой хорошо усвоили в приготовлении наливочки.

– Дедушке Прокопу, царствие ему небесное, – поддержала сестра, – очень уж она нравилась. Тот был штатным ценителем.

– Да и мы с Фимкой ещё не потеряли навыки, хотя и очень редко брали в рот, – заметил Данила.

– Давайте у нас соберёмся, посидим, такое нечасто случается, – предложил Ефим. – Детишкам в лавке надо бы гостинцев купить.

– Это я сейчас, скоренько, – с готовностью отозвалась Глаша, и за ней, не сговариваясь, кинулась вся ребятня, направились к сельмагу.

На второй день Кузьма с Ефимом уехали в район на курсы трактористов. А ещё через неделю, как раз на день святой великомученицы Варвары, выпал снег, да так выпал, что закрыл толстым слоем, укутал и деревеньку, и лес, и все окрестности. Выпал на талую землю, значит, влаги на следующий год будет в достатке. И слава Богу. Не всегда же испытывать на прочность жителей Вишенок, они заслужили по праву и лучшей доли.

Марфа высчитала, что родить ей придётся в конце апреля. И сама для себя решила, что этот ребёнок будет последним, нет, крайним. Больше всё, шабаш! Не выдержит организм.

Это ж хорошо было бы рожать, как городские бабы рожают, в специальных домах, при врачах. Ей об этом рассказывала матушка Евфросиния, когда Марфа ждала отца Василия, хотела исповедоваться, спросить совета, как ей быть? Вот матушка и заняла время, пока батюшка вернулся в церковь с похорон в Пустошке.

Говорит, палаты специальные в больницах, доктора вокруг, то да сё. Прямо барыни, а не простые роженицы. И, главное, дня два после родов лежат бабы, приходят в себя, отдыхают, залечивают раны, если есть. Потом только домой направляются.

Вот если бы ей, Марфе, такой уход, так она еще и не раз родила бы. А что? Чем не барыня? Рожай себе, за тобой все ухаживают. Да-а, такое деревенской бабе может только сниться.

Вон Танюшкой ходила, последней дочуркой. Как раз на Коляды, в самые холода рожала. Только родила, бабка Лукерья пуповину перерезала, лежала Марфа за печкой, отдыхала. Тут Вовка забежал в хату, крикнул, что в хлеву корова Галка телится, да никак не расстелится. Мол, телок поперёк пошёл, папка не справляется, никак не может помочь корове.

Что ты будешь делать? Не лишаться, не дай Бог, коровы-кормилицы. Кое-как вытерлась, подвязалась, да к мужу в хлев на помощь побежала. Там же ему и о дочурке рассказала. А вернулась к ней, бедной, только серёд ночи, когда помогли всё-таки корове, спасли и её, и телка, слава Богу.

Или Стёпку рожала. Так того прямо под копною родила. Сначала почувствовала, что всё, вот-вот, ещё успела связать несколько снопов, сложила в крестец и прямо на нём под копной и родила. Пуповину обрезала Глаша, что жала по соседству.

Полежала-полежала под копной, обсохла маленько, дитё завернула в тряпки, что с собой носила на всякий случай, оставила тут же, укрыла от солнца, а сама снова за серп да давай жать.

Куда деревенской бабе до докторов и специальных родильных домов? Для них каждый кустик – родильный дом.

Отец Василий принял тогда исповедь, долго стоял рядом, молчал. И она, Марфа, ждала. Рассказала ему всё, без утайки, как было в копне сена у неё с Ефимом. И мысли свои поведала, что в тот момент пришли в голову, даже о молнии и о громе страшном, оглушительном рассказала. И совета спросила, как ей быть теперь? Вроде ребёнок-то её, в утробе, вот он, а отец другой, не муж Богом данный, а муж сестры. Она-то не может, Бог не дал ей возможности испытать благо от материнства. Мучается женщина, сильно переживает и мучается, кровоточит душа её, пыталась себя жизни лишить по этой причине. Как не спасти душу православную? Тем более сестра это, единоутробная сестрица. Вот за неё-то болит душа у неё, у Марфы. И для сестры, ради сестры пошла она на грех. Как теперь отдать своего ребёнка? Не страшный ли грех это? Не покарает ли Господь её, Марфу, за грехи её тяжкие? Не падёт ли гнев праведный Господа на неродившегося ещё ребёночка?

– Рождение человека на земле – это есть самое богоугодное дело, дочь моя, – произнёс, наконец, священник. – И если Бог уподобил тебя осчастливить сестру твою, даровать ей ощущения матери чрез чрево твое, это тоже угодно Богу. Ибо жертва во имя друга твоя, что может быть более благостным для христианина? Да благословит тебя Господь, святая ты русская женщина!

И, к удивлению Марфы, вдруг наклонился над ней, на мгновение прижал к себе и поцеловал куда-то в темя, в платок.

– Иди, дочь моя, иди! Дай тебе Бог здоровья и сил душевных, – и буквально вытолкал из церкви.

Как на крыльях домой шла, ног под собой не чуяла. Сняла, наконец, грех с души, в будущее смотреть стала уверенно и смело. Её уже не страшили разборки с мужем, как-нибудь объяснит. Должен понять, а не поймёт, ну что ж… Она от слова, данного Богу, не откажется. И ребёнка отдаст, как и обещала. И вытерпит, всё вытерпит, все суды-пересуды, толки людские снесёт, осилит, но Глашка, сестричка её родная, будет мамкою. Вот что самое главное. Она спасёт сестру! И пускай хоть земля треснет, провалится в тартарары, но от своего Марфа не отступит! Пусть говорят потом люди, что хотят, ей уже будет безразлично. Люди, они – люди, а сестра Глаша – это сестра Глаша.

Да, для неё, как для мамки, это будет удар, страшный удар, расстаться с кровинушкой. Однако она тешит себя мыслью, что ребёнок всегда будет рядом, в соседнем доме, и она, мамка его, всегда сможет увидеть, покачать на ручках, понянькать маленького. И каждый день будет видеть счастливую сестрицу Глашеньку. Пускай ей уже под сорок лет, но она для Марфы останется Глашенькой, сестричкой младшенькой, любимой.

Ну а муж, дети её? Как они отнесутся? Что скажут своей жене, матери? Осудят или поймут? Про чужих людей она думать не хочет. Чужие – вытрутся и привыкнут. А вот родные? Ей с ними жизнь доживать, со счетов не сбросишь, из сердца, из души не выкинешь, не вычеркнешь. Что скажет ребёночек, ею рожденный, но воспитанный в другой семье? Как он посмотрит на свою мамку единокровную?

Господи, столько вопросов, а где ответы? Кто ответит? Кто даст ответы на них? И какие они будут, ответы эти? Господи, дай сил, Господи! Надоумь, Спаситель! Как быть деревенской бабе, что делать, где набраться сил выдержать всё это, не сойти с ума, не сломиться, до конца пронести свой крест?!

Глава 16

Ефим с Кузьмой и не заметили, как зима прошла. С утра до позднего вечера пропадали на курсах, учили устройство трактора СХТЗ 15/30. Слава Богу, страна стала выпускать и свои тракторы.

То на занятиях учили теорию, водили указками по схемам, в другой раз спешили в мастерские, собирали и снова разбирали двигатель, коробку передач, учились ремонтировать в полевых условиях. С особым удовольствием шли на практические занятия, когда наставник разрешал запустить трактор, самому сесть за руль и ехать по учебной территории. Да это же благодать! Рай!

А тут и первый гусеничный трактор поступил, его тоже надо было изучить, что и делали дядя с племянником с превеликим удовольствием. Уставшие, но довольные только к ночи возвращались в общежитие, наспех перекусывали припасённым с ужина куском хлеба, запивали кипятком и падали на кровать, засыпая мгновенно.

Уже в конце марта, когда снег практически растаял, в район на жеребце верхом приехал председатель колхоза Сидоркин Пантелей Иванович. Где и по каким кабинетам он ходил, Ефим с Кузьмой не видели, только к вечеру вдруг появился на курсах, вызвал к себе Гриня с Кольцовым.

– Ну всё, парни, отучились! Молодцы, спрашивал про вас, хвалят, так и должно быть. Завтра с утра едем в МТС, забираем свой трактор, цепляете плуг трёхкорпусной, заправляете керосином полный бак, и вперёд! На Вишенки!

– Как? Своим ходом? – зачем-то уточнил Кузьма.

– Нет, за жеребца Ворона зацепим, пускай тащит, – рассмеялся председатель. – Конечно, своим ходом, Кузьма Данилович! Каким же ещё? Да, обозом сегодня отправили масло и керосин для вашего агрегата в деревню, так что…

С этого момента Сидоркин называл трактористов только по имени-отчеству, заранее возведя их в люди необыкновенные, умеющие управлять такой сложной техникой как трактор СХТЗ.

– И ещё одна радость, парни, – Пантелей Иванович хитро посмотрел на трактористов. – Пока поработайте на одном, а к осени обещали гусеничный ХПЗ, вот! Это вам не кот начихал, а будет таскать за собой плужок с восемью корпусами!

– Вот это да! – восхищенно заметил Кузьма. – Мы такой трактор учили с дядей Фимкой. Он ещё называется Г-50 или Г-75! С кабиной!

– Ну-у, какая там кабина? – осадил племянника Ефим. – Так, крыша над головой, навес, не больше. А вот что мощный трактор, это факт. Ты прав, Пантелей Иванович, с плугом-то. Это ж сколько лошадей да воловьих пар заменит один такой трактор? Страшно даже подумать!

– Не говори, – поддержал председатель. – Так что, Ефим Егорович, пока до осени на этом тракторе поработаете вдвоем, руку набьёте, потом передашь Кузьме Даниловичу. А сам на ХПЗ рулить будешь.

– Как? – снова удивился Кузьма, не веря своему счастью. – Я сам буду работать? Один на тракторе?

– Ну, почему один? – снова улыбнулся Сидоркин. – Можешь мамку с собой брать, если боишься.

– Что вы, что вы, Пантелей Иванович! – замахал руками парень. – Я не к тому.

– А к чему?

– Сам себе не верю, ушам своим не верю, что я – и трактор! Один на один с такой махиной!

– А ты верь. Без веры нигде толку не будет, ни в каком деле.

Трактор подготовили с самого раннего утра, сложили ключи, инструменты, выехали со двора МТС сразу после завтрака, направились в сторону дома. Рулил сначала Ефим, Кузьма сидел сбоку на крыле колеса, с интересом рассматривая окрестности, потом в дороге несколько раз менялись местами.

Уже перед Слободой, когда время было далеко за полдень, Кузьма стал настойчиво проситься к рулю. Ефим его понимал: мальчишка, ему бы покрасоваться перед знакомыми и друзьями. В то же время, он и сам был бы не прочь въехать в деревню за рулём. Взыграло и у него самолюбие! Однако погасил в себе эту мимолетную вспышку, уступил руль племяннику.

К огромному удивлению обоих, сразу за мостом через Деснянку на въезде в Слободу их встречала толпа народа. Помимо слободских Ефим заметил в отдельно стоящей стайке знакомые рожицы. Это под предводительством Вовки прибежали из Вишенок навстречу старшему брату Вася, Фрося и Стёпа.

Вот они выбежали вперёд, радостно замахали руками. Из-за шума трактора расслышать было трудно, что они кричат, но восторг малышни легко читался на их лицах. Пришлось Ефиму сойти с трактора, уступить место гостям, которые с превеликим удовольствием по очереди восседали рядом со старшим братом, неимоверно гордясь собой.

А на краю сада перед Вишенками их встречала вся деревня. Но Ефим выделил для себя Глашу и Марфу, отыскал их глазами и больше не упускал из вида.

Прижавшись друг к другу, женщины с удивлением смотрели на дорогу, на этого железного, гремящего и чадящего монстра, что неумолимо приближался к ним. Ефим решил, было, сразу подойти к ним, потом всё же передумал, увидев рядом с ними и Данилу. Что-то удержало мужчину, что, он пока не понял, не разобрался в себе. Но соседство Марфы, Данилы и Глаши, людей, что особенно дороги ему и перед которыми подспудно, на уровне подсознания чувствовал свою вину, было для него неприемлемо. Притом вину не маленькую, как за не отданный взятый в долг один рубль, а большую, во сто крат большую.

Управлял трактором Кузьма, а Ефим шёл в общей толпе, охваченной ликованием, и не мог настроить себя на праздничный лад. Слушал поздравления земляков, что-то кому-то отвечал, улыбался, но душа уже томилась, исчезло спокойствие, что ещё недавно полноправно властвовало в ней. И даже Данила, что душил в объятиях Ефима, не мог вернуть уверенности последнему.

– Что с тобой, Ефимушка? – жена заметила перемену в поведении мужа, прочитала тревогу в его глазах. – Что-то случилось? – спросило тревожно.

Он хотел, было, ответить, сослаться на усталость, как вдруг встретился с глазами Марфы, с её удивительной, открытой, успокаивающей улыбкой, одной единственной улыбкой. Но именно она поставила всё на свои места, вернула твёрдую уверенность в благополучном исходе дела, а с ним и хорошее, нет, даже отличное настроение, что должно соответствовать такому торжественному моменту в жизни деревни Вишенки, как прибытие первого трактора на её землю.

– Видели?! – радостно прокричал Ефим. – И это ещё не всё.

Осенью будет трактор пострашнее этого!

– Ой, Господи! – делано испугались женщины, перекрестившись. – Куда уж страшнее.

– А Кузьма-то, Кузьма! – Ефим тряс Данилу, повернув того в сторону трактора, что уверенно вёл его сын. – Каково, а?!

Потом был митинг. На нём настоял секретарь партийной организации колхоза товарищ Семенихин Никита Иванович.

Земля подсохла, прогрелась, и уже через неделю-полторы в начале апреля, вывели трактор в поле, что примыкает с восточной стороны к Данилову топилу. С западной стороны – поля Борковского колхоза, они уже частично вспаханы, и свежо чернели, глянцево поблескивая свежими отвалами земли.

Поле длинное, вытянутое между болотом и кромкой леса, одним концом упиралось в земли, принадлежащие Пустошке, другой ограничивала дорога из Борков в Вишенки. В прежние времена не каждая воловья пара способна была осилить, протянуть плуг из одного конца в другой без остановки, без отдыха. Всё-таки почти верста – не шутка!

Пахать решили «в складку», от центра к краям, поэтому Кузьма с вешкой загодя перебрался в тот, пустошкинский конец поля, тщательно шагами вымерил и обозначил серёдку, с волнением смотрел, как дядя Егор вёл первую борозду. От неё, от первой борозды, зависит очень многое. Стоит искривить её, и всё, придётся делать лишние заходы, пустые переезды.

А если ты умудришься провести первый след как по струнке, ровнёхонько, то, во-первых, и самому приятно глядеть на такую пахоту. Во-вторых, избавишь себя от лишних движений на поле, холостых прогонов трактора. Ну и, в-третьих, авторитет грамотного, умелого хозяина ещё никто на селе не отменял.

Хорошо и умело пахать – это мастерство, высшее мастерство пахаря.

Даже когда пахали при пане Буглаке, то первую борозду вёл самый опытный пахарь, на хорошо обученных, спокойных, тягловых волах, которые легко выдерживали такое расстояние. Так же размечали вешками с двух краёв, шагами определяли серединку, пахарь становился за плуг, кто-то из серьёзных, ответственных мужиков брал ведущего вола за сыромятный поводок, и «Цоб-цобе!» – деланно-строгим голосом даст команду волам какой-нибудь дядька Панас, с волнением держащийся за ручки плуга.

Хорошо обученная, привычная к тяжелой монотонной работе животина вначале, не сдвигая с места ног, подастся телом назад и разом, дружно наляжет на ярмо. И пошли, пошли, неторопливо, степенно, с обманчивой лёгкостью взрывая землю, откидывая лемехом отвал блестящего тёмного пласта!

А за ними толпой шли самые строгие судьи, те, кто потом пойдет следом, будет равняться на первую борозду. От их зоркого, проницательного взгляда не скроется ни одна промашка первого пахаря, ни один огрех.

И вот она, первая борозда! Ровная, как струна, соединит оба края поля, создаст задел на будущий урожай.

Мужики соберутся в кучу на том краю в конце борозды, обязательно закурят, щедро угощая друг друга махоркой, чего в другие дни вряд ли дождёшься. Будут обсуждать, спорить, хвалить того или иного вола из тех, что тянул плуг на первой борозде, и столько порасскажут о них, как будто это не бессловесная скотина, а, самое малое, национальный герой, былинный зверь. О том человеке, что стоял за плугом, не будет сказано ни слова: это волы сами всё сделали.

А дядька Панас оглянется назад, даже присядет, прижмурит один глаз, проверит, удостоверится, что борозда-то – ого-го! Что надо! И только после этого отойдёт в сторонку, присядет на корточки, удовлетворённо хмыкнет, крякнет, блаженно улыбнётся весеннему жаворонку, уже зависшему над полем с первой утренней песней, вытрет испарину со лба, достанет кисет, неторопливо примется крутить цигарку слегка дрожащими руками.

Ждать благодарностей от земляков даже не рассчитывает, не приходится, да он и не ждёт. Не принято хвалить пахаря: хорошо пахать – это его дело, его обязанность, и делать он должен только так, а не как иначе. Это же не он с таким напряжением только что держался за рукоятки, мгновенно, а то и на опережение определяя поведение волов, чтобы успеть неуловимым движением, наклоном плуга подправить, подчистить предполагаемый огрех, не допустить его, не искривить, не испортить бороздку. Это же не его прошибало потом, и не у него ещё дрожат руки от усталости. Теперь уже приятной усталости. Это же волы всё сделали, сами, а он так, сбоку припёка, погулять вышел, от нечего делать держался за рукоятки только для того, чтобы плуг не падал. Переубеждать его в обратном – лишняя трата времени. И у него, как и у столпившихся на краю борозды крестьянских мужиков, вера в волов свята, священна, незыблема. Он знает в крестьянском труде место при пахоте человека и животины, где пахарь не может по определению стоять на одной высоте с волами: они – выше, они – главнее, они – всё! А человек, пахарь? Он – довесок к волам.

Одними одобрительными похлопываниями животных по шее да пустыми разговорами о достоинствах волов, точно, не обойдутся. Обязательно сначала кто-то из мужиков тайком достанет из кармана кусок хлеба, что припас для этой цели заранее, оторвал от семьи, сдует с него крошки табака, разломит напополам и сунет к воловьим мордам. Другие – будут делать всё, чтобы не заметить этого жеста, но сами уже держат руки в кармане, теребят корочки хлеба, с нетерпением ждут, когда можно скормить их волам.

Потому как вол для крестьянина – это больше, чем выхолощенный бык, больше, чем друг, брат и сват. Вол, как и сам пахарь на селе, – это всё! На них двоих держится деревня! Только вот себя человек немножко принижает, не выпячивает, добровольно отдавая первенство безмолвной скотине. Может быть, это из-за природной скромности, а может, и на самом деле свято верит в вола, обожествляет тягловую животину? Кто его знает. Не принято на селе выпячивать себя.

Ефим волновался и старался скрыть волнение суетой, покрикиванием на земляков, что чересчур лезли к трактору, норовили всё потрогать, пощупать.

Но вот уже выехал на поле, подмял вешку как раз серёдкой трактора, остановился, окинул взглядом толпу мужиков, баб, ребятишек, что в такую рань сбежались сюда. Диковинка!

– Ефим Егорович, трогай! – председатель волновался не меньше тракториста, поэтому голос был излишне бодрым, но с еле заметной дрожью. – С Богом, Егорыч!

Выжал педаль сцепления, включил скорость и плавно, как учили, тронул трактор, поддав ему газу. Он легко отозвался на веление тракториста, взревев, выбросив в воздух, в чистое весеннее небо клубы иссиня-чёрного дыма, огласив и поле, и округу непривычным доселе рычанием, с завидной лёгкостью пошёл, оставляя после себя ладную полоску вспаханной земли.

Ефим хорошо помнил, чему его учили на курсах, крепко усвоил, что во время движения трактор будет помимо воли тракториста сдвигаться вправо, туда, куда направлены отвалы плуга. Поэтому периодически спокойно доворачивал его влево, твёрдо выдерживая направление на маячившую в конце поля вешку. Обернулся назад, увидел, как шли за ним люди, восхищённо махали руками, что-то кричали вслед. В конце поля развернул трактор, встал в новый заход, с волнением окинул свою первую борозду. Хотелось бы лучше, ровнее, но лиха беда начало, научится, обязательно научится, и тогда точно не будет стыдно за работу.

– Видно, левый тягловый вол у тебя чуток сильнее, – не преминул уколоть Данила за изогнутую вправо борозду. – Так и норовил вперёд вырваться. Тебе бы правого кнутом, кнутом его, Ефимушка!

– и расхохотался, показав всем полный рот крепких, здоровых зубов.

– Будет тебе, зубоскал, – осадил его председатель. – Ты через год приходи, вот тогда и поглядим, да Ефим Егорович?

– Так, это, – попытался оправдаться Гринь, но его опередил Аким Козлов.

– Ефимушка-а! Твой зверь три пары волов заменил! Ты гляди, от безделья волы скоро доиться будут как коровы, молоко давать начнут, итить их в бок!

– А ты, Аким, за сиську одну-единственную их дёргать будешь, – под общий хохот закончил Никита Кондратов.

Ближе к обеду все зеваки разошлись, а Ефим с Кузьмой попеременно делали круг за кругом, оставляя после себя всё расширяющуюся вспаханную полосу, со степенно бродящими по ней грачами.

Работа затянула, увлекла, отодвинув на задний план душевные терзания. Домой приходил затемно, умывался и замертво падал на постель. Даже не было сил помочь Глаше по хозяйству, огороду. Данила вспахал Гриням огород, засадили картошкой, хозяйка сама, одна делала грядки, управлялась по дому. Изредка прибегал кто-нибудь из детей Кольцовых, побудет минутку, да и обратно домой.

В этот день пахал сам Ефим, Кузьма съездил на лошади в Слободу за маслом для техники и теперь сидел на краю поля, поджидая дядьку, чтобы долить масла в двигатель.

Первым младшего брата Вовку заметил Кузьма, однако сразу не придал особого значения его появлению на поле: детишки частенько прибегали покататься на тракторе. Но мальчишка бежал явно не к нему, спотыкался, а то и падал на свежевспаханную землю и отчаянно махал руками. Наконец, его заметил Ефим, остановил трактор, пошёл навстречу пацану.

– Дядя Фимка, – задыхаясь, прокричал мальчик. – Дядя Фимка, мамка кличет. Она у вас в доме с тётей Глашей. Просила срочно, сей момент!

– Чего, не знаешь?

– He-а. Мамка не сказала, велела только позвать, и всё.

Оставив Кузьму на тракторе, бегом пустился домой.

«Вот оно, начинается, – шёл спешно, почти бежал. – Вот оно, начинается, – сверлило, стучало в висках. – Господи! Спаси и помилуй!»

Марфа лежала в передней хате за печкой, Глаша пеленала новорожденного. Это сразу, с первого взгляда определил Ефим.

– Тихо, тихо, Ефимушка, – остановила его жена. – Сюда нельзя, тут Марфа. Девочка родилась, – радостно сообщила Глаша. – На, покорми, дай грудь, – обратилась уже к сестре, поднесла к ней, положила рядом свёрток с ребёнком.

– Нет, сестричка, нет, – тихим, слабым голосом отозвалась Марфа.

– Не-ет, – и зарыдала за печкой.

Ефим стоял на порожке передней хаты и не мог ничего понять, как и не мог сдвинуться с места.

– Как нет? – оторопела Глаша, в недоумении переводя взгляд с мужа на сестру. – Ты что-нибудь понимаешь, Фимка?

В ответ он только развёл руками, как из-за печки снова раздался слабый, прерывистый голос Марфы.

– Мне нельзя, нельзя кормить её.

– Почему? – снова удивилась Глаша. – Нет молока, что ли?

– Нет, молоко как раз-то есть. Боюсь привыкнуть к ребёночку, потом уже не смогу.

– Что, что ты говоришь? – пораженная, почти кричала младшая сестра. – Что, что не сможешь?

Ефим вот только теперь начал понимать происходящее. Марфа готовилась оставить девочку у них, Гриней, потому и пришла рожать к ним в дом, и не хотела, боялась дать ей грудь. Если даст дитю вот сейчас сиську, то всё, не решится, оставит себе. Потому он ждал, боясь своим присутствием вспугнуть, нарушить то, что вот сейчас должно произойти в его доме; то, чего он боялся и страстно желал, ждал всё это последнее время, чем жил, дышал и остерегался, не верил до последней минуты.

– Глаша, сестричка, – снова заговорила Марфа. – Это ваша девочка, ва-аша-а-а, – неимоверным усилием воли ещё пыталась сдержать себя, не закричать. – Её отец – твой Ефим, сестричка. Прости меня, прости, – и уже рыдала, уткнувшись в подушку.

– К-к-ка-ак это? – Глаша не верила своим ушам, безумными глазами смотрела то на одного, то на другую. – Врёшь, не может быть!

– Правда, Глашенька, – сквозь слёзы проговорила Марфа. – Помнишь сенокос, грозу? Это тогда. Прости меня, сестрица, за-ради Христа, прости, но это ради тебя, для тебя я взяла на себя этот грех. Родила заместо тебя, мы же сёстры, одна кровь.

Глафира побледнела вся, зажала рот руками, сделала попытку выскочить из хаты, даже добежала до порога, упёрлась в широкую грудь мужа.

И вот здесь пронзило, ударило, как обухом по голове стукнуло! Вспомнила вдруг слова старца Афиногена, сказанные им на прощание там, в горах, в скалах Карелии.

«Обрати свой взор на мужа своего и сестру свою – это же одна кровь», – и всё встало на свои места.

– Вот оно как, вот оно что-о-о, – а сама уже повернулась, пошла за печку, упала на колени, обхватив руками малютку и сестру, зашлась в плаче, но уже в плаче благодарном, чистом, светлом, как и сама слеза. – Родные мои-и-и, миленькие-е-е! Сестрица моя, миленькая, родненькая-а-а. Господи, Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья, не дайте умереть от счастья, от радости-и-и, – и заголосила, запричитала, стоя на коленях перед сестрой и ребёнком, как перед иконой, перед ликами святых. – Ой, счастье-то како-о-о-е, Господи! Мамочка, миленькая, папочка, отец мой родной, встаньте с того свету, придите, посмотрите на свою доченьку, как она счастлива-а-а! Марфушка, сестричка моя родная! Да я ж тебе по гроб жизни обязана. Родненькая моя-а-а!

Ефим оставался стоять на пороге, боясь сделать шаг к женщинам, к дочурке, боясь вспугнуть наметившееся понимание, зачатки его уже новой, полной семьи. Но, главное, к доченьке, дочурке. Его дочурке!

– Дочурка, доченька, дочурочка, доня, – шептал, говорил, говорил эти слова с каждым разом всё громче, всё смелее произносил и привыкал к ним, чтобы потом никогда в жизни не забыть их, не потерять, не замечал бегущих по щекам слёз. – Господи! Если ты есть, слава тебе Господи!

Всё же пошёл, ватными ногами дошёл до красного угла, упал на колени перед иконой, исступленно зашептал:

– Слава тебе, Господи! Слава тебе, Господи! – с неистовством осенял себя крестным знамением. – Слава тебе, Господи, слава тебе, Господи!

Заплакала малышка. Её тонкий, пронзительный голосок заполнил собой всю хату, вылетел сквозь открытую форточку, оповестил о себе всё окрест, пронёсся по-над Вишенками, лесом, рекой Деснянкой, растворился где-то за лугами, смешавшись с весенним пением и щебетом птиц.

– Иди к дочушке, папаша, – слабо, через силу улыбнулась Марфа и, шатаясь, неуверенной походкой направилась к выходу. – Я всё сделала, а сейчас – домой. Ещё Данила, дети, – сказала уже сама себе, решала в уме уже что-то своё, только ей одной ведомое.

Ефим зашёл за печку, встал, прижался спиной к её холодной стенке, смотрел, как Глаша бережно, нежно качала на руках малышку. Преобразившееся лицо жены светилось доселе невиданным светом, излучало столько добра и ласки, что мужчина залюбовался, застыл на месте, боясь нарушить зарождающие ростки семейного счастья.

– Иди, подои козу, – вернула его к действительности, опустила на землю Глаша.

– Зачем? Не время, да и сама… – но не договорил, кинулся в сарай.

Он понял, что кормить дочку отныне будут козьим молоком. Вот почему Марфа настояла оставить козу, когда в зиму Грини собрались, было, извести её со двора, и поделились своими планами с Марфой. Настояла, спасибо ей.

Отныне он делал что-то, говорил с женой, а сам не помнит, что делал, о чём был разговор. Все мысли вращались вокруг Ульянки. Ещё в те времена, сразу после венчания, когда мечтали о ребёнке, решили, что девочку назовут Ульяной. А мальчика – Макаром, в честь Макара Егоровича Щербича. Но тогда Бог не дал, а вот теперь, наконец-то, смилостивился, подарил им Ульянку.

А Марфа зашла в свой дом, села за стол, устало уронила голову на руки. Сейчас ей предстояло объясняться с семьёй, с детишками и, главное, с мужем Данилой. Она хорошо знает каждого члена семьи и понимает, что особых проблем ни с кем не будет, разве что с Вовкой – копией бати. И Данилой. Это особый разговор, выдержать который она обязана. Нет, она не станет врать, изворачиваться, брать таким образом лишний грех на свою израненную душу.

Да, дети осудят свою мать, она это чувствует, она хорошо знает своих детей. Но Марфа верит, что они и поймут её, а поймут – значит простят. Это тоже знает. Уверена в этом, иначе не пошла бы на такой отчаянный шаг.

Она не заметила, как в дом зашла пятилетняя Фрося с годовалой Танюшкой, встали рядом, с любопытством смотрят на мамку. Протянула руку, детишки прижались к ней, она гладила их головки, глядела сквозь слёзы в окно.

Вот пробежала Агаша, за ней прошмыгнул Вовка, слышно, как он зовёт Стёпу с Васей идти в дом обедать.

– Мама, – Агаша уже была в доме. – Мама, я помогу накрыть на стол? Уже все собрались.

Марфа встала из-за стола, сделала несколько шагов к печке, увидела, как замерла дочь, уставившись на пустой живот матери.

– А, когда, кто, где? – все эти вопросы проговорила на одном дыхании, почти выдохнула, вытянув руку в сторону Марфы.

Агаша – взрослая, и всё уже понимает. Стыдиться или стесняться её не следует.

За столом к тому времени сидели все, не было только Данилы, Кузьмы и старшей дочери Нади – работали без обеда и придут только к вечеру.

Вот и ладно. С этой мелюзгой она разберётся сама, вот сейчас, а остальным обскажут уже сами дети.

– Дочушка, – это она Агаше. – Сама, сама накрой стол, а я посижу рядышком. Наберусь сил, и обскажу вам всем, сразу.

– Умер? – одними губами, чтобы не услышали остальные, прошептала дочь, но мать поняла её, отрицательно покачала головой.

– Нет, доня, нет. Всё намного лучше и настолько же сложно.

Потом, потом, ты ставь на стол, ребятня есть хочет.

Детишки уже доедали, некоторые пытались раньше вылезти из-за стола, но Марфа заставила всех сидеть на местах.

– Сейчас всё обскажу вам, мои родные, а потом и побежите по своим детским делам.

Рассказала всё, без утайки, упускала только подробности родов и те свои душевные терзания, что не давали ей жить последнее время. Да теперешнее её состояние тоже не передала, сжалилась над детскими, легкоранимыми душонками.

Поражённые, дети молчали. Только самые маленькие Танюша, Стёпа, Никита, Фрося тихонько соскользнули со скамейки, потянулись на улицу. Не поняли. Остались Вова, Вася и Агаша.

– Как же так, мама? – полными слёз глазами Агаша смотрела на мать. – Как же так, мамка? – повторяла, как заведённая, теребила кончик платка, то и дело подносила его к глазам, вытирала слёзы.

– Дочушка, милая, детки мои родные, не судите строго мамку свою, ой, не судите. Тяжко мне, ой, как тяжко! – и не сдержалась, упала головой на стол, зашлась в плаче. – И сестричку мою тоже никто не спасёт, не поможет ей, кроме меня, мамки вашей! – голосила Марфа. – Но всё равно простите меня, детки мои родные, простите мамку свою.

Бледная, с окаменелым лицом сидела Агаша, застыл в недоумении Вася, и только кровью налилось лицо у Вовки, заходили желваки от злости, да колючий взгляд нет-нет останавливался на рыдающей матери.

Первой не выдержала Агаша, обняла мамку, прижалась к ней, целуя волосы, мокрое лицо и тоже заплакала навзрыд. Следом Вася бочком придвинулся к мамке, обнял ручонками, уткнулся в бок, прижался и застыл так, шмыгая носом.

Заслышав плач в доме, вернулась малышня, добавили свои голоса, и вот уже почти всё семейство рыдало, голосило, всхлипывало.

– Куда? Стой! – Агаша резко отстранилась, кинулась за Вовкой, который успел выбежать во двор, бегом направился на ферму, туда, где работал отец.

– Стой, стой, кому сказала! Не смей, не смей, Вовка, прошу, не смей!

– Пускай бежит, дочушка, – Марфа тоже вышла на крыльцо, позвала дочь в дом. – Чему быть, того не миновать, – обречённо сказала она.

– Вот же гадёныш! – зло произнесла Агаша. – И в кого он только уродился, такой вредный?

– Не смей так говорить на братика, – урезонила мать. – Грех так на родного брата.

– Нет, ну ты посмотри: все люди как люди, а этот быстрее к папке, вот же… А с папкой, мама, сама разбирайся, тут я тебе не советчик, – не по-детски серьёзно закончила дочь.

– Хоть простила ли мамку свою, Агаша, ай нет? – жалобно, с надеждой в голосе спросила Марфа.

– Бог простит, мама, – снова по-взрослому ответила дочь. – Жаль мне вас – тебя и тётю Глашу. И дядю Ефима тоже жаль. И папку, – добавила чуть погодя. – И себя мне жалко, и всех вас жалко.

– Спасибо тебе, дочушка, – Марфа подошла к дочери, обняла её и снова заголосила, но уже на её плече.

А дочь не успокаивала, так и стояла с матерью, прижавшись к ней своим ещё детским тельцем, и по-женски сострадала, жалела её, поглаживая худенькой ладошкой костлявую спину мамы.

Данила влетел в дом. Марфа в это время лежала за ширмой на кровати, Агаша мыла посуду.

– Где? – разъярённое, пышущее гневом лицо не предвещала ничего хорошего.

– Па-а-ап-ка-а! Миленьки-и-и-ий! – Агаша кинулась на шею отцу, повисла на нём. – Папочка, миленький, хорошенький, не надо! Родненьки-и-ий, не трогай маму, не трогай мамочку, папочка, па-апа! Прости её папочка, прости её, миленький! – И упала на колени, поползла на коленях к отцу, прижалась к его ногам.

Вася уцепился в ноги отцу, тоже зарыдал, завизжал то ли от страха, то ли за компанию, то ли ещё от чего.

Вовка остался стоять на пороге, с неким злорадством наблюдал за родными людьми.

– Вот я! – Марфа вышла к мужу, простоволосая, с растрепанными, неприбранными волосами, сложила руки на груди, открыто, смело смотрела на Данилу.

– Вот я!

– Это правда? – выдохнул из себя мужчина. – Скажи, что неправда! Скажи, прошу! – глаза горели, умоляли.

– Правда, Данила Никитич, правда, отец, – не сменила ни позы, ни тона. – Если ты готов слушать, я всё расскажу тебе. И заранее прошу прощения, – упала, рухнула разом к ногам мужа, встала на колени. – Прошу, за-ради Христа прошу, прости меня. Виновата я пред тобой, Данилушка, но ты послушай меня и прости, прошу тебя.

Глаз не поднимала, так и стояла на коленях, обречённо склонив голову перед мужем.

– А-а-а-а! – заорал, захрипел Данила, сбросил с себя детей, рванулся на выход, чуть не сшиб всё так же стоящего там сына Вовку.

В таком же состоянии выскочил во двор, на улицу выходить не стал, а прямо через плетень, подмяв его под себя, ринулся к соседям, к Гриням.

Ефим вышел только что из-за стола, как увидел бегущего в дом Данилу и всё понял. Молча, без слов, с ходу Данила кинулся на хозяина, пытаясь ударить в челюсть. Ефим успел уклониться, и кулак просвистел рядом с носом.

– Погоди, погоди, Данила Никитич, – хозяин ещё надеялся урезонить незваного гостя, тешил себя надеждой на бескровное разрешение конфликта, хватал, отводил в сторону мелькающие руки соседа и лучшего друга, пока ещё друга.

– Убью! Не прощу, сволочь! – Данила ухватил за грудь Ефима, старался повалить на пол.

Налитые кровью глаза, такое же яростное лицо маячило перед глазами Ефима. Он тоже ухватил за грудки Данилу, и вот так застыли разъярённые, глаза в глаза, лицо в лицо, два соседа, два лучших друга, два самых заклятых врага.

Глаша с ребёнком на руках спряталась за печку, зажав рот руками, ждала чего-то страшного, ужасного, такого, чего она ещё в своей жизни не видела и не ощущала. Ей хотелось куда-то бежать, спасать Ульянку, к которой вдруг проснулись такие чувства, что готова была отдать себя, свою жизнь, только бы не было больно ребёнку, дочурке её долгожданной, ненаглядной. И почувствовала вдруг, что шагни в их сторону Данила, коснись хоть пальцем Ульянки, нет, только лишь косо глянь в её сторону, она, Глаша, кинется на него зверем, загрызёт, порвёт ему глотку, разорвёт на части, уничтожит, сотрёт с лица земли, но в обиду доченьку, дочурку свою, Улечку миленькую не даст. Да хоть тысячи Данил поставь сюда, ничто не остановит её в желании защитить дочурку!

Застыли на пороге Агаша, Вася, Вовка, только Марфа смело шагнула в дом, встала между мужиками. Потом вдруг повернулась, наклонилась и из-под лавки достала топор, протянула мужу.

– Оставь Ефима, Данила Никитич, – спокойный голос, уверенный тон женщины охладил бойцовский пыл мужиков. – Оставь его, отец. – Он не виноват. Это всё я, – всё так же продолжила она. – Сука не схочет, кобель не вскочит, ты же знаешь. На топор, убей меня, и тебе сразу станет легче, – продолжала стоять, тыкая мужу в лицо топорищем.

Тот схватил сразу и вдруг обмяк, диким взглядом обвёл присутствующих, на мгновение задержался на Ефиме.

– Не прощу! – произнёс чётко, зло. – Ни-ког-да не прощу! Слышишь? Ни-ког-да! Враг ты мне отныне, враг! Злейший враг мой!

И ещё мгновение стоял молча, что-то соображая, вдруг зарычал, как загнанный зверь, завыл от бессилия, от мучившей его и не находившей выхода злобы:

– Ы-ы-ы-ы! – воздел к небу зажатые до боли кулаки, круто повернулся, кинулся из хаты, ногой открыв дверь.

Уже во дворе снова глянул на зажатый в руках топор, обернулся на окна и с силой запустил им в забор, в плетень. Топор просвистел в воздухе, проломил прутья плетня, упал на меже, на границе огородов Гриней и Кольцовых.

Когда Марфа с детьми вернулась домой, Данилы дома не оказалось. Не пришёл он и к вечеру, не было его и ночью.

– Смотри, смотри, – злорадствовал Вовка, подлетая к ней молодым кочетом. – Доигралась, доигралась, что папка из дома убёг! Думать надо было, прежде чем…

– Замолчи! – стала урезонивать его Агаша. – Тут такое, а ты… И как ты с мамкой разговариваешь, негодник?!

– Что я? Что я? Мамка дитёнка нагуляла с чужим мужиком, а я виноват?

Сидевшая до этого молча старшая сестра Надя подскочила к Вовке и сильно, наотмашь залепила оплеуху.

– Я тебе нагуляю, так нагуляю, что неделю на задницу не сядешь!

От неожиданности мальчишка винтом пошёл на старшего брата Кузьму, который только что вошёл в дом и еще не успел дойти до стола, но уже всё слышал и видел.

Сначала залепил затрещину, потом ухватил младшего за ухо, повернул лицом к себе.

– Если ещё раз услышу хоть что-то про мамку – убью! Понял! – и поднёс к носу уже достаточно увесистый, весь в мазуте кулак. – А сейчас сядь и замолкни!

Поиски Данилы успехом не увенчались. Уже не знали, что думать, куда бежать, что делать.

– Может, до дядьки Мишки Янкова сбегать? – с дрожью в голосе произнесла Агаша.

– Зачем? – спросила Надя.

– Пускай бы на омутах…

– Что ты несешь? – не дал договорить ей Кузьма. – Какие омута? Вот дура! – и закончил тихо: – Плачет где-то, переживает. Он ведь мамку сильно любит и дядю Ефима, они же друзья. Были друзья, – добавил тихо. – А тут такое…

Слова Кузьмы больно ударили, снова напомнили обо всём, что случилось буквально несколько часов назад. Нет, не несколько часов назад, а давно, еще в прошлом году на сенокосе.

И Марфа опять не выдержала, расплакалась, обхватив голову руками.

– Простите меня, деточки, родные мои, простите, – голосила она, не поднимая глаз. – Виноватая я, ой, виноватая и перед вами, и пред папкой вашим, деточки мои милые-е-е!

– Будет, будет тебе, мамка, – Надя села рядом, обняла мать, прижалась к ней. – Будет, будет себя казнить. Что было, то было, назад не вернёшь, не переделаешь. А нам жить надо.

К ней присоединились сначала младшие, а потом и все остальные, стали успокаивать, некоторые всплакнули вместе с мамкой. Только Кузьма остался сидеть за столом, плотно сжав зубы, да Вовка стоял чуть в стороне, не решаясь подойти ко всем.

– Оно и так посмотреть, оно и так поглядеть, – ни к кому не обращаясь, загадочно произнёс Кузьма.

– А Ульянка будет приходить к нам гулять? – вдруг спросил четырёхлетний Стёпка.

– Какая ещё Ульянка? – не поняла Агаша.

– Ну, наша Ульянка, наша сестричка, что сейчас живёт у тёти Глаши и евойной папки дяди Фимки?

При последних словах сына Марфа обхватила его, крепко прижала к себе.

– Будет, будет, мои хорошие, – она уже поняла, что прощена детьми, и от этого вдруг стало легко, покойно на душе. – Будет, куда ж она денется? Мы же все свои.

– А ты когда это успел узнать, что её зовут Ульянкой? – спросила Надя.

– Как папка убёг от Гриней, а я остался. Так тётя Глаша мне показала сестричку и сказала, что её зовут Ульянкой. Я ещё три раза сплюнул.

– Это ещё зачем? – спросил Вася.

– А чтобы не сглазить, – со знанием дела, серьёзно ответил Стёпа.

Последние слова мальчика утонули в громком хохоте. Смеялись все, включая Вовку и самую младшую Танюшу, которая ещё не понимала причину смеха, но была искренне по-детски рада весёлой обстановке в доме, когда на смену крикам и слезам пришёл наконец-то смех.

– Где ж папку нашего искать-то, вот беда? – Марфа обвела глазами семейство, остановилась на Кузьме. – Что думаешь, сынок?

– Тебе бы самой, мамка, найти его. Тут мы вам не советчики, не помощники. Вы уж сами, сами, родители дорогие. Без нас натворили, без нас разбирайтесь, мы можем только помешать вам, не дай Бог.

Она и нашла, нашла утром у себя в огороде за домом, в саду под ветвистой яблоней. Укрывшись рядном, Данила спал на голой земле в обнимку с винтовкой, которую достал из тайника. Рядом стояла недопитая, на дне не больше кружки, трёхлитровая бутыль настойки.

Марфа села рядом, положила руку мужу на голову и так сидела, ждала, пока он не проснулся. Увидев рядом жену, с недоумением огляделся вокруг, вспомнил всё, гримаса боли исказила осунувшееся, небритое лицо, резко отшатнулся, сбросил с себя руку.

– Прости меня, Даня, – она не называла его таким именем давно, с рождения первенца Кузьмы, а всё отец да отец. А тут вдруг вспомнила. – Что хочешь, делай со мной, Даник, только прости, – придвинулась ещё ближе, низко опустив голову. – Я сестру спасти хотела, ради неё всё, не блуд это, Даня, родной.

Муж не отвечал, только тяжело дышал, сопел рядом.

– Тебя, не знаю, – наконец разомкнул губы Данила. – А его – ни-ког-да!

И снова они молчали, как чужие. Она всё порывалась коснуться рукой мужа, норовила погладить голову, прижаться к нему как в прежние времена, а он как будто чувствовал, предугадывал желание жены и отодвигался дальше, повернувшись к ней спиной.

– А винтовка зачем? – спросила она.

– Застрелить вас хотел, – и замолчал.

Замолчал надолго, потом всё же продолжил:

– Или самому застрелиться.

Сунул руку в карман, вытащил наган, что когда-то забрал у насильника Глаши. Крутанул барабан, заворожено смотрел, как вращаются, шелестят, мелькают отдающие золотом головки пуль.

– Иди домой, – проговорил глухо. – А не то, не дай Бог…

Жена встала, молча пошла через сад, боясь остановиться, посмотреть назад. За хлевом у стены находились старшие Кузьма, Надя, Агаша, рядом тёрся Вася. Видно, дети стояли здесь давно, наблюдали за родителями.

– Ну что, мама? – Агаша первой кинулась к маме.

– Ни-че-го, – грустно ответила Марфа. – Пьяным спал.

– Вот и ладно. Душой отходит, слава Богу, – заметил Кузьма. – Время, только время нужно, и всё.

– Сынок, пойди сюда, – позвала мать.

Они отошли в сторону, и Марфа рассказала про оружие.

– Ты проследи, сына, где он прячет, да перепрячь. А то мало ли чего…

А над Вишенками зарождался новый весенний день. Осела пыль после коров, парили аисты в вышине, солнышко брызнуло все себя без остатка, подарило земле в очередной раз тепло и свет. А землица и не против такого подарка! С великой охотой, с большим желанием пользуется, впитывает в себя и возвращает обратно молодыми побегами деревьев, ярко-зелёной клейкой листвой, нежными, хрупкими всходами на колхозных полях, бурно тянувшейся вверх травой на заливных лугах, что за Деснянкой.

Весна-а-а! Жизнь!

Глава 17

Настоятеля Слободской церкви отца Василия, в миру – Старостина Василия Петровича, забрали из дома ночью, ближе к рассвету.

Деревенька спала, как и спали другие селения этого небольшого прихода со своими жителями, что раскинулся, спрятался от мирской суеты, затерялся среди густых лесов да огромных болот на границе России и Белоруссии. Не спал только юродивый Емеля, сосед батюшки. Ещё со второй половины ночи появились вдруг боли в суставах: их стало крутить, выворачивать. Но не от этого, не от боли он проснулся. Сон ему приснился.

Будто бы отец Василий (вот чудно-то как!) весь в венках из ромашек да васильков, и в руках букет из невиданных цветов, да таких пышных, красивых, в округе нет таких ни у кого. Раньше похожие цвели в палисаднике белошвейки Анны Григорьевны, а теперь извелись все. Емеля даже во сне это знает. И не идёт батюшка по земле, как все люди, а будто бы парит и хохочет! Так громко хохочет, что Емеля и проснулся, вот именно от хохота батюшки проснулся Емеля, а не от болей в суставах. Вот точно, от хохота. Разбудил его батюшка своим хохотом. И нашёл же время?! Средь ночи! Когда все нормальные люди спят на полатях, этот – хохочет! Но на друга не стал обижаться Емеля.

Спустил ноги с полатей, смотрел с высоты на комнатку в полумраке, глянул в окно, хотел, было, сказать: «Куда ночь, туда и сон», но вдруг его осенило: не к добру сон-то, не к добру! Беда над батюшкой парит, реет беда над отцом Василием! А он-то, он-то спит, не спасает любимого батюшку. Вот грех-то какой! Над батюшкой беда, а он, Емеля, его сосед и единственный защитник, нежится на полатях. Как барин. Как пан Буглак. Спит, как пеньку продавши. А священник, старичок, жена его матушка Евфросиния небось кровью исходят, а он всё здесь. Небось изошли в мольбах о помощи, голоса посрывали, его подзывая, а он и не чешется. Ах, он негодник! Ах, он антихрист, прости Господи! Ах, лежебока! Ах, лодырь!

Емеля страшно ругал себя, но ругал молча, про себя, чтобы не услышала мамка, такая же старая, как и отец Василий. Спит, пускай спит себе на кровати, что прямо под полатями. А то проснётся, ещё отходит по привычке Емелю рогачом. Так что пускай спит. Сын пойдёт спасать, он должен спасать своего друга! Кто ж, кроме него? Раньше хотя бы был их общий с батюшкой друг, которого Емеля уважал и любил так же, как и отца Василия, – Макар Егорович Щербич. Но не уберёг его Емеля, увели антихристы, как ни пытался отбить, спасти, вырвать из лап дьявола своего Макарушку.

Одного не уберёг, а сейчас и другого не спасёт? Нет уж, дудки! Быстрее, надо быстрее. Возможно, сам отец Василий даже не догадывается о беде, ему же Емелин сон не приснился, как он может знать. Мужчина тихонько слез с печи, стараясь не шуметь, намотал онучи, завязал лапти и так же тихо вышел во двор.

Как себя помнит Емеля, так помнит и эту церковку, что тёмной глыбой выступает в ночи. А вместе с ней помнит и отца Василия. Ему кажется, что вот здесь, в Слободе, появились вместе он – Емеля, отец Василий и церковь. Поэтому мужчина считает, что всё это его, принадлежит ему и священник со своею женой и другом Макаром Егоровичем тоже. Церковь само собой его. Да и чьи ж они могут быть, если защитник у них один, Емеля?! Один на всех.

Сначала Емеля увидел, как со стороны района блеснул свет автомобильных фар, и только потом в ночи послышался гул машины.

Он заволновался вдруг, почувствовал в этом свете и звуке опасность. Подскочил, забегал вокруг дома, потом перелез через плетень, закружил вокруг церкви и хатки священника, рвал на себе рубаху, кидал в ночь камешками и песком, что хватал прямо с земли, плевался в темноту. Потом лег, было, поперёк тропинки, что ведет к домику отца Василия, опять подскочил, кинулся домой за топором. И уже с ним встречал подъехавшую к церкви машину, из которой вышли три милиционера и один высокий человек в длинном кожаном пальто.

Когда звук машины заглох у дома, отец Василий тоже не спал и всё понял.

И матушка, оказывается, не спала, поняла, если так быстро зажгла лампу, подвесила за крюк в потолке на кухне.

– Ой, батюшка! Пресвятая Дева Мария, заступница наша… – досказать молитву до конца так и не успела, как раздался требовательный и сильный стук в дверь.

Батюшка оделся в подрясник, осталось накинуть рясу.

– Я сам, матушка, – приобнял жену за плечи, направился к двери.

– Кто там? – спросил скорее по привычке, для проформы.

Он уже знал, кто там. Готовился к этому давно и был готов морально, а в спаленке, в уголке, уже лежит собранная для такого случая матушкой Евфросинией котомка со сменой белья, кульком сухарей и старенькой книжицей жития святых, что сохранилась ещё от войны с японцами в бытность его полковым священником, да такой же истрёпанный томик Вольтера.

Отец Василий видел, какие события разворачивались на просторах новой России, и не в меньшей степени понимал, что и он не может остаться в стороне, что и его эти страшные, ничем не объяснимые деяния не обойдут стороной, коснутся в той или иной степени.

Увели лучшего друга землевладельца – Щербича Макара Егоровича, который сделал столько добрых дел, оставил такую светлую память о себе в душах местных крестьян, что вряд ли кому-то удастся затмить его авторитет. А сколько так называемых кулаков увезли в неизвестность?

Наполовину сократились, исчезли настоятели из окрестных приходов; канули бесследно многие представители среднего и высшего церковного звена. А чем лучше или хуже он, отец Василий? Ничем! Такой же, как все.

Да и среди своих коммунисты устроили такую резню, такое истребление друг друга, что сохранить жизнь при этой вакханалии – уже подвиг!

Первое время батюшка ещё следил за разоблачением того или иного антибольшевистского движения, очередного шпионского скандала, потом это надоело, потерял счёт, перестал разбираться, кто из них прав и кто виноват, и до какой степени. Кто против кого шпионил, и насколько успешно шпионил. Вчерашний обличитель сегодня становился обвиняемым, и так до бесконечности. Где уж в такой обстановке выжить, сохранить в неприкосновенности бренное тело простого человека, а тем более объявленного вне всяких законов какого-то священнослужителя?

– Прощай, матушка, – отец Василий на мгновение прижал к себе сухонькое тело жены, вдохнул до боли родной запах. – Прощай, Евфросиньюшка, радость моя.

– Да хранит тебя Господь, батюшка родной, – повисла, уцепилась за него жена. – Да не «прощай», а до скорого свидания, понял, батюшка? Мы будем тебя ждать, помни об этом всегда. Ждать будем!

– Уходи к Агафьюшке, к старшей дочурке нашей в Вишенки, Фрося. Никита Кондратов, зятюшка наш, не раз говорил об этом, приглашал.

– Нет уж, – вдруг отпрянула женщина. – Нет уж, отец родной! Здесь, при церковке нашей я дождусь тебя, чего бы это мне ни стоило. Кто ж кроме меня присмотрит за ней? Ступай с Богом, да хранит тебя Господь, – перекрестила мужа на прощание.

И смотрела потом, как уводили настоятеля церкви отца Василия, закусив до боли губу, только огонёк лампы да свет уже зарождающего дня сухо отсвечивали в её глазах.

Сам отец Василий вышел во двор, перекрестил церковь, дом, сотворил крест куда-то в пустоту, туда, где замерли в ночи деревеньки его прихода.

– Батюшка, батюшка! – из темноты шагнул юродивый Емеля. – Пойдём ко мне, батюшка. Я спрячу тебя на печке, там никто не найдёт.

– Пшёл вон! – один из конвоиров с силой толкнул Емелю, тот упал, и уже лежащего несколько раз ударил сапогом в бок.

– Что вы делаете? – попытался защитить Емелю отец Василий. – Это же юродивый! Грех, тяжкий грех обижать его.

– Ступай-ступай, – толкнули в спину священника. – Думай, как самому спастись, а не деревенского дурачка спасать.

– Не держи зла, Емелюшка, – ещё успел крикнуть отец Василий. – Ибо не ведают, что творят. Не обижайся, дружище.

Долго бежал Емеля вслед быстро удаляющейся машине, плевал, ругался, бросал комья земли. Потом упал на дорогу, бился головой о землю, плакал, посыпал песком голову и ел землю, толкал её в рот, задыхался, но толкал.

И вдруг на него нашло озарение: церковь-то без присмотра! Кто ж за ней теперь присмотрит, будет охранять, если не он, Емеля? И матушка Евфросиния одна осталась, тоже требует заботы и внимания с его стороны.

Быстренько поднялся, бегом пустился домой. Там, под стрехой, лежит самое главное сокровище Емели – новый самодельный замок, который он нашёл несколько лет назад у колхозной кузни. С двумя ключами, тяжёлый амбарный железный замок. Почти каждый день Емеля доставал его тайком из-под стрехи, прятался за дымоход на печке и почти весь день открывал и закрывал, брякая дужкой. Интересно!

Нащупал под стрехой своё сокровище, несколько раз открыл-закрыл, убедился, что замок работает исправно, тайком прокрался к входной двери церкви, навесил, замкнул, ключи повесил рядом с нательным крестиком. Всё! И с лёгким сердцем направился домой за печку досматривать сны на полатях. А вдруг опять отец Василий собирается присниться, а Емеля ещё и не спит? Непорядок это, надо срочно засыпать.

Матушка Евфросиния так и не легла больше в то утро. Во-первых, какой сон после таких событий? А во-вторых, надо продолжать жить. Да-да! Чтобы дождаться мужа, надо жить, смотреть за домиком, присматривать за церковью, прибирать там, протирать пыль. Если ничего не делать, то можно сойти с ума. Матушка всегда верила мужу, она и сейчас верит, что обойдётся, пройдёт беда стороной, только коснётся, краешком её семьи. И батюшка вернётся, обязательно вернётся. Ведь на нём нет греха перед советской властью. А если нет греха, значит его отпустят, обязательно отпустят. Она как никто другой знает отца Василия. Чист он, свят перед властью, хотя его соблазняли, пытались вовлечь в разные организации. Но он остался верен во все времена единственному постулату: вся власть – от Бога. И как народ, прихожане, так и он, их батюшка. Свою долю он не выделял из доли народной и никогда не отделял себя вот от этих простых, бесхитростных, но безумно хороших и верных людей. Он их любил. Да-да, любил. Впрочем, почему в прошедшем времени? Он их и теперь любит, продолжает любить. Чего стоят только одни эти ужасные драки стенка на стенку, когда одна деревня идёт дракой на другую?! А ведь ни к кому-то бегут люди за спасением, за справедливостью, а именно к нему, отцу Василию, просят разнять разъярившихся мужиков, восстановить справедливость и мир.

Правда, сейчас постарел, не та сила. А раньше? Ещё при царе-батюшке? Это же уму непостижимо, как бросался отец Василий в самую гущу страшной драки! И себя не жалел, восстанавливал мир, мирил людей. Она видела его в таких ситуациях, приходилось самой усмирять уже самого «усмирителя». Входил в раж, в азарт отец Василий. Но никогда она не видела гнева в нём, вот что поразительно! Только что разнимал, разбрасывал дерущихся по разным сторонам и тут же мог с ними балагурить, смеяться, вспоминать какие-то смешные эпизоды из драки. Видно, это было для него с его-то силой как забава.

И мужики его уважали за это, подчинялись беспрекословно. А он сам подчинялся ей, своей жене, матушке Евфросинии. Вот такой он, её муж отец Василий.

Матушка давно помолилась за спасение батюшки, а теперь осталась стоять на коленях у иконы, вспоминала. Да-а, надо жить. Она верит мужу и верит свято. Вернётся, обязательно разберутся и отпустят отца Василия восвояси. Надо только сходить в церковь, проверить да не забывать без устали молиться во спасение батюшки. Каково же было удивление матушки, когда она на дверях обнаружила огромный амбарный замок!

– Вот тебе на! – всплеснула женщина руками. – Откуда замок? Кто навесил? Кто закрыл храм? У нас таких замков отродясь не водилось.

Матушка прислушалась, но ни единого постороннего звука не обнаружила.

– Странно, – с недоумением огляделась вокруг. – Странно. Но это знак хороший, добрый знак. К добру, слава тебе Господи, – решила женщина и уже со спокойной душой направилась в избу.

Отца Василия сразу бросили в камеру, где на полу лежало и сидело множество людей. Сколько? Он не мог определить сразу, тем более при таком тусклом свете. Прижав узелок с вещами к груди, постоял немного, привыкая к полумраку, к спёртому, тяжёлому воздуху, что резко ударил в нос, перехватил дыхание.

– Идите сюда, батюшка, – раздался шёпот слева. – Здесь место есть.

Говорил кто-то молодой, и голос вроде знакомый, хотя отец Василий не смог сразу вспомнить, как и не смог разглядеть говорившего.

– Идите за мной, – рядом возник небольшого росточка, но крепенький, как молодой дубок, парень. Взял батюшку за руку, повёл за собой, перешагивая через ноги спящих сокамерников.

– Вы меня не узнали? – зашептал юноша, когда они присели у стенки, подтянув колени к подбородку.

– Нет, молодой человек. Хотя голос твой знаком, – так же шёпотом ответил священник.

– Я – Пётр Сидоркин, сын Пантелея Ивановича.

– A-а, вспомнил.

Батюшка хорошо помнит, до смерти своей не забудет, как несколько лет назад пришли на церковный двор молодые люди, так называемые комсомольцы и заявили, что колокол на колоколенке храма мешает населению Слободы и соседних деревень. И вообще, советской власти сейчас не хватает цветных металлов, а тут, в Слободе, пропадает почём зря столько пудов меди! Это непорядок! Верховодил ими как раз вот этот юноша, сын уважаемого человека Пантелея Ивановича Сидоркина, что к тому времени ещё не работал председателем колхоза в Вишенках, а был секретарём волостного комитета партии большевиков.

Напрасно тогда взывал священник к совести, к истокам русского народа, православной веры, к истории государства Российского – всё напрасно. Не послушали комсомольцы и верующих, что прибежали на защиту храма, колокола, этого гласа Господня. Даже над юродивым Емелюшкой поизгалялись, антихристы, когда тот перекрыл лестницу на колоколенку. Да-а, помнит, хорошо помнит отец Василий, всё помнит. Спасибо, память ещё не отшибло, слава Богу. Да-а, вот она какая жизнь, и вот она какая новая власть. Вчерашний активист, борец за интересы партии сегодня сидит с ним, отцом Василием, очередным врагом народа, в одной тюремной камере.

– Вы на меня не в обиде? – молчание священника парень принял на свой счёт, посчитал за обиду на его те, давние действия.

– Ну-у, что ж так, юноша. Обижаться – участь слабых.

– Спасибо, спасибо вам, отец Василий! – Пётр с чувством пожал руку священника, с жаром зашептал: – Я потом себя казнил, говорю, чтобы вы знали. Дураком был, простите, пожалуйста.

– Бог простит. На нас уже внимание обращают, – батюшка заметил, как стали подниматься многие сокамерники, бросать в их сторону недовольные взгляды.

Замолчали, погружённый каждый в свои мысли.

Священник прикрыл глаза, не заметил, как и задремал. Очнулся от истошного крика.

– По-о-оп! Робя-а-а! По-о-оп!

Только теперь отец Василий разглядел и всю камеру, довольно большую, с нарами вдоль двух стен, с двумя окнами под потолком и массой народа, что лежал на нарах, сидел на полу. Кричал, истошно вопил мужчина лет тридцати в противоположном углу камеры, сидя на нижних нарах.

– Блатные. Урки, – успел шепнуть Пётр Сидоркин.

– Братва! Точно поп! Зуб даю – поп!

Вокруг него столпилось несколько человек, с интересом уставились на отца Василия. Тот, который кричал, вдруг поднялся с нар и пошёл к нему, вытянув вперёд руку. Лежащие и сидящие на полу в спешке освобождали место для прохода.

– По-оп, по-о-опик! – блаженная, умильная улыбка зависла на его небритом лице, обнажив металлическую фиксу на верхних передних зубах.

Все в камере замерли, только подельники ещё продолжали смеяться шутке товарища и с интересом наблюдали за происходящим. Отец Василий ждал, не двигаясь с места. Петя попытался, было, броситься навстречу, но священник одёрнул его, заставил сидеть на месте.

– Сидеть! – шёпотом приказал соседу.

– Уй, мой попик! – сделал попытку шлёпнуть ладонью по лицу отцу Василию.

Не уворачиваясь, оставаясь на месте, батюшка резко и сильно дёрнул его за руку на себя, чуть в сторону. От неожиданности тот потерял равновесие и, грохнувшись головой о бетонную стену камеры, сполз прямо на руки священнику.

Мгновенно к ним кинулись подельники блатного, обступили, готовые разорвать, растерзать батюшку. Человек шесть нависли над отцом Василием, но тот по-прежнему сохранял спокойствие, и они почувствовали в нём некую силу, им доселе неведомую. А неизвестность пугала. Потому только бранились, махали руками и сыпали в его адрес столько угроз, что претворись в жизнь хотя бы две из них, от батюшки осталось бы мокрое место.

– А как же подставить другую щёку? – донеслось до отца Василия откуда-то сбоку.

– Да я, да я… – пришедший в себя блатной уже вытирал рукавом с лица сопли и кровь, при поддержке подельников коршуном кружил над батюшкой. – Ну, мля, я тебе, ты ещё меня узнаешь! Всё! Ты мой кровный враг, а я… а я… – но так и не посмел больше коснуться священника.

И вдруг вся камера разразилась хохотом! Это было настолько неожиданно для отца Василия, что в первое мгновение он даже растерялся. И только потом, когда глянул на блатного, понял причину смеха: вместо фиксы у того во рту зияла дырка!

– Да я… да я… – шепеляво заблажил блатной, но тут поднялся отец Василий и высокой, огромной глыбой завис над малорослыми противниками.

Всем в камере сразу бросилось в глаза разительное отличие священника от хлипких, тощеньких блатных.

– Давай, сынок, я вытру тебе сопли, – взяв подол рясы, попытался, было, вытереть окровавленное лицо мужичка, чем ещё больше вызвал хохот у сокамерников.

Смеялись даже подельники блатного, только батюшка прятал улыбку в усы и бороду, хитро, с прищуром окинул камеру.

Наконец, всё улеглось, успокоилось. В своём углу блатные что-то обсуждали, отец Василий опять пристроился у стенки, сидел молча, смотрел и слушал безучастно.

– Так как же подставить другую щёку, святой отец? – снова раздался голос справа от него.

Батюшка повернул голову, встретился взглядом с незнакомым ему мужчиной лет пятидесяти, с седой, курчавой бородой и такими же усами. Слегка прищуренные глаза излучали если не радость, то благодушие точно.

– Будем знакомы, – протянул он руку священнику. – Симаков, Дмитрий Иванович Симаков, в прошлом – цирюльник, сейчас – враг народа.

– Отец Василий, – представился и батюшка, пожав протянутую руку. – Статус пока не определён, так что просто священник или простой узник сей темницы, – принял и поддержал слегка ироничный тон разговора.

– Я смотрю, вы уже познакомились с Петром Сидоркиным?

– Да, спасибо ему, с первых минут взял под свою опеку.

– Да-а, вам как раз опека и не нужна. Где этому научились, батюшка?

Заслышав, что разговор идёт о нём, к ним присоединился и молодой человек. После расспросов, как и что на воле, на которые долго и обстоятельно отвечал батюшка, дипломатично избегая острых тем, принялись делиться своими историями и старожилы.

Оказывается, Пётр Пантелеевич Сидоркин – сын председателя колхоза в Вишенках Пантелея Ивановича. С месяц назад до них докатились слухи, что старший брат Пантелея Сидоркина Николай, что был долгое время председателем сельсовета в Слободе, расстрелян как враг народа.

Где и при ком Петя поделился такой новостью, он не помнит.

– И, главное, никому не говорил, вот в чём дело. Однако следователь утверждает, что якобы я сказал, что мой дядя Николай Иванович вовсе и не враг, а преданный делу партии коммунист. Да не говорил я такого! – искренне недоумевал Пётр. – А меня взяли и арестовали. Где справедливость?

– А сам как считаешь? – поинтересовался отец Василий. – Я-то хорошо знал Николая Ивановича, царствие ему небесное.

– Знаете, после случившегося я уже боюсь что-либо говорить, – виновато ответил парень. – Мне уже кажется, что и у стен уши есть. А если честно – уважал я дядю Колю, вот как.

– Это делает вам честь, молодой человек, – священник похлопал по плечу Петра.

– А со мной вообще смешная история приключилась, – проговорил Дмитрий Иванович.

Усевшись поудобнее, жестом рук попросил слушателей придвинуться поближе, принялся рассказывать с лёгким юмором, полушёпотом.

– Я же цирюльник, брадобрей. Сижу у себя на днях, клиентов – ноль! Хоть самого себя брей или таракану усы ровняй. Поразительно, но с приходом новой власти народишко опустился, не стал следить за собой, не стал обращать внимание на свой внешний вид. Это, знаете ли, моё личное наблюдение, моё видение советской власти, вот так вот-с. Утверждение спорное, но что есть, то есть. Да-а. И тут слышу – машина рычит. Я в окно: сам секретарь районного комитета партии товарищ Чадов Николай Николаевич собственной персоной к нам пожаловали-с!

– Постой-постой! – прервал священник. – У него же другая должность была.

– Всё правильно, батюшка. С месяц, как избрали секретарём, вот так. На повышение пошёл товарищ Чадов. С хозяйственной работы на партийную, а это уже повышение, прошу учесть, и значимое продвижение по службе.

– Так я это о чём? – продолжил Симаков. – Вы знаете, как меняет человека должность? – вдруг резко сменил тему рассказчик, испытующе глядя в глаза собеседникам.

– Гордыня, уважаемый, ещё не вычеркнута из списка грехов человеческих, чего ж вы хотите, – поддержал разговор отец Василий.

– Вот я и говорю, – но продолжить не успел.

Дверь тюремной камеры открылась, и на пороге появился солдат-конвоир.

– Который тут Старостин Василий Петрович? На выход!

– Я – Старостин, – вздрогнул батюшка.

Он ждал, ждал этой команды с самого утра и волновался. Как нормальный, законопослушный гражданин он тушевался, не принимал заточения, вольнолюбивая натура батюшки противилась такому положению. Хотя как любой русский всегда был готов, готов подспудно к такому развитию событий. «От сумы и от тюрьмы…» – для русского человека не пустой звук, а, увы, реальность, явь. И никуда от этого не деться, не скрыться. Это прекрасно понимал священник. Но все же… Возможно, именно поэтому не испытывал страха, того животного страха, что сковывает волю и душу, у него не было. Волнение – да, было, а вот страха – нет, не присутствовал страх у бывшего полкового священника отца Василия. А волнение? Куда же от него деться в такой ситуации здравомыслящему человеку, в тюрьме-то?

Вот поэтому ответил с некоторой поспешностью, с волнением, и сам себя немножко презирал за это. Встал, нервно мял в руках котомку, не зная, что делать с ней, положить или брать с собой?

– Оставьте здесь, отец Василий, – Симаков почти вырвал из рук священника торбу. – С Богом, батюшка, – подбодрил, улыбнувшись.

– Ага, ага, – поспешно ответил отец Василий. – Спасибо большое, пошёл я.

Кабинет следователя был здесь же, в ответвлении коридора, в тупике.

Следователь сидел под открытым зарешёченным окном, на столе только чернильный прибор, стопка бумаги и колокольчик. Всё. Напротив стола стояла табуретка. Именно такой и представлял себе батюшка обстановку в подобных кабинетах.

Зачёсанные назад чёрные, длинные волосы, широкий лоб, бледное то ли от рождения, то ли от недостатка солнца лицо слегка лоснилось от выступившей на нём болезненной испарины. Большие выразительные глаза смотрели пронизывающим, злым взглядом, что никак не соответствовало добродушному выражению лица. А ресницы, по-девчоночьи длинные, удивлённо хлопали раз за разом.

«Дитё совсем», – первое, что подумал священник, увидев следователя.

– Что уставились? – слегка пухлые губы разомкнулись, издав скрипучие, старческие звуки.

«О-о! Какое несоответствие вида и содержания», – снова мелькнула случайная мысль.

– Здравствуйте, мил человек, – степенно поприветствовал батюшка хозяина кабинета.

– Не «мил человек», а гражданин начальник! Понятно вам? – следователь встал, и только теперь батюшка с изумлением разглядел в нём женщину!

– Батюшки святы! – не смог сдержать эмоций отец Василий, перекрестившись. – Как есть баба! Истинно говорю тебе, баба!

Женщина с минуту стояла молча, наслаждаясь произведённым эффектом. Что-то наподобие улыбки блуждало по её лицу.

– Садитесь, – устало махнув рукой, смилостивилась, разрешила сесть на стоящую посреди кабинета табуретку священнику.

– Благодарю вас, – батюшка никак не мог смириться, что в таких кабинетах работают женщины. Для него это было дико.

В его представлении женщина – это мать, женщина – это вожделенная мечта мужчины, его идол, на которого он должен молиться, и молиться всю жизнь. Но чтобы в тюрьме и следователь? Среди этого смрада и нечистот не столько физических, сколько нравственных, духовных? Нет, только не здесь должна находиться женщина, в тюрьме, о нравах которой не раз ему рассказывал хороший товарищ по прошлой жизни начальник уездной полиции Скворцов Григорий Степанович.

После обязательных процедурных вопросов следователь приступила к главному.

– Какое отношение вы имеете к троцкистско-зиновьевской банде?

Первое мгновение священник ещё сидел, с недоумением взирая на женщину, не зная, что отвечать на этот абсурдный, в высшей степени странный вопрос. В его жизни уже бывали случаи, когда он сталкивался с подобным. Порой настолько переиначат очевидные факты, вроде два плюс два ровно четыре, все и вся об этом знают, но с тебя требуют доказательств этой прописной истины. Или спросить вот сейчас: «Как тебя зовут?» Ответить: «Вася» и услышать следующий вопрос: «А почему?»

Так и в этом случае. Да, отец Василий при всех своих недостатках следил, очень внимательно следил за всеми перипетиями партийной борьбы во властных структурах. Но не более того! Какое он имеет отношение к партийной борьбе? Дикость! Он священник, и его дело совершенно не то, оно в корне отличается от светских интриг, войн кого-то с кем-то. Но как объяснить очевидное вот этой мужеподобной женщине? Она ведь не для того вызвала к себе батюшку, чтобы ещё раз уверовать в очевидное. Наверное, она на самом деле твёрдо убеждена в обратном. В том, что он, священник, мог вступать в партийные дискуссии, споры, поддерживать Троцкого, критиковать Сталина. Да-а, дальше идти некуда.

И вдруг осенило: клин следует вышибать клином! Она задала абсурдный вопрос, следовательно, чтобы сохранить гармонию в логике этой дамы, надо отвечать ей подобным абсурдом.

– Простите, дитя моё, вы сказали троцкистско-зиновьевской банды?

– Да, именно так я и сказала, – следователь ещё не чувствовала подвоха и ждала конкретного ответа на конкретно и ясно поставленный ею вопрос.

– Простите, на промилуй Бог, – тихим, вкрадчивым голосом уточнил священник. – А эта банда чем промышляет? Домушничает? Гоп-стопом честных советских граждан разводят? Или картишки в своих бесовских делах задействуют? А может, не дай тебе Господь, по-мокрому злодействует, мокрушничает? О-о, бесовское племя!

Столь искренний тон, невинное выражение лица батюшки несколько выбили женщину из колеи, из привычного плана допроса очередного политического врага народа.

– Не знаю, – интуитивно, по инерции ответила следователь, но потом вдруг спохватилась. – Вы мне дурака не валяйте, арестованный. Я не позволю превращать допрос в балаган!

– Я, конечно, прошу прощения, но на самом деле незнаком с такой бандой. Кстати, они в наших краях промышляют, орудуют?

– Прекратите валять дурака! – проскрипела женщина. – Всё вы знаете, всё понимаете, только хотите выкрутиться, уйти от советского правосудия! Но мы не позволим! Зло будет наказано!

– Вот вам крест, – батюшка и на самом деле перекрестился. – В моём приходе о таких людишках я не слыхивал, поверьте мне на слово. Если бы какая банда появилась в округе, то я непременно знал бы об этом. Мне обо всех новостях рассказывает мой сосед юродивый Емеля. Он за день всю округу на лошадке обежит, всё обо всех узнает, высмотрит и мне вечерком доложит.

– Емеля – это ваш соучастник, член вашей банды? Он тоже сторонник Троцкого и Зиновьева? Кто даёт ему коня для проведения разведки?

– Ну-у что вы, что вы, – искренно удивился отец Василий. – Емеля вряд ли знает и помнит свою фамилию Афонин, не говоря уж о каких-то бандитах. Нет, он спокойный, безобидный, зла никому не чинил за свои почти пятьдесят лет. А лошадкой у него служит любая палка, прутик. Вставит между ног и побежит галопом, как лошадка бегает. Что с него возьмёшь? Юродивый.

– Вы меня тоже юродивой считаете, гражданин Старостин? – взбесилась женщина. – Я спрашиваю русским языком: вы призывали молиться за расстрелянных членов банды Троцкого и Зиновьева?

– Погодите, погодите, дитя моё, – подняв руку, жестом попытался батюшка успокоить следователя. – Поймите меня правильно. Я молюсь за упокой души любого, это мой долг, моя работа.

Приходит ко мне прихожанин, даёт бумажку с именами и просит помолиться за упокой души рабов божьих на бумажке записанных, вот я и молюсь. По списку прямо читаю. Бюрократия, знаете ли, и нашу работу портит.

– Я смотрю, вы не хотите идти на сотрудничество со следствием?

– Зачем же так? Если мне и ваше имя внесут в святцы, то и о вашей душе помолюсь, дитя моё. Вы не переживайте: мы, священнослужители, заупокойную службу отслужим любому.

– Ну, хватит! Терпение моё кончилось! – схватив колокольчик со стола, женщина зло зазвонила в него.

Тотчас дверь в кабинет открылась, и в дверном проёме возникли один за другим два крепких солдата.

– Гражданин не понимает, где находится, – бросила небрежно солдатам следователь, устало опустившись на стул. – Помочь надо освежить память.

От неожиданного удара сзади в голову отец Василий соскользнул с табуретки, но не упал, успев выставить вперёд руки, встав на четвереньки. Однако от последующих ударов сапогами сначала в грудь, а потом и в лицо рухнул на цементный пол, хотя попытки вернуть себе вертикальное положение не бросил. Но удары сыпались один за другим. Некоторое время батюшка пытался закрываться руками, и вдруг острая, страшная боль пронзила грудь, силы в какой-то момент покинули его, а с ними вместе ушло и сознание.

Сколько он был в таком состоянии, отец Василий не знает. Пришёл в себя, открыл глаза уже в камере. Над ним склонились Петя и Дмитрий Иванович. Из-за их спин выглядывали ещё какие-то люди, и священник хотел, было, улыбнуться, показать, что не всё так и плохо, но снова потерял сознание.

Очнулся в очередной раз: полумрак и храп вокруг. Почувствовал, что лежит не на полу, а на досках, под головой – подушка. Ныла спина, горело внутри, саднило, казалось, всё тело, попытался, было, повернуться, как тут же страшной болью отозвалось в груди, под правым боком, и отец Василий застонал.

– Вот и хорошо, – послышался шёпот Дмитрия Ивановича. – Вот и хорошо, батюшка.

Мокрая тряпка лежала на лбу, снимая жар, такой же влажной тряпкой Симаков протирал израненное, всё в крови лицо священника.

– А вы молодец, отец Василий, – снова зашептал Дмитрий Иванович. – Это же так изуродовать человека, а вы ничего, ожили. Кто вас так? Небось Дуська-пулемётчица и её два апостола Пётр и Павел?

– Женщина-следователь, – слабо произнёс в ответ батюшка. – А помощников не видел. Сзади бить начали.

– Ну-у, всё правильно. Это их стиль работы. А вы спите, спите. Попытайтесь уснуть. В отсутствие докторов в этом заведении время – лучший лекарь, – Симаков поправил подушку в изголовье, укрыл батюшку какой-то рваниной. – Спите, отец Василий. Набирайтесь сил. Судя по первому допросу, они вам ещё потребуются, и не один раз.

Видения или сон, но в глазах, в голове снова закружило, замелькало, и священник то ли уснул, то ли впал в беспамятство. Потом несколько раз просыпался среди ночи. И тогда возвращалось сознание, оно позволяло чувствовать боль. Но больше всего мучила не боль физическая, сколько осознание того, что эти терзания совершаются людьми, которых он, отец Василий, безумно любит, которым предан до последнего своего дыхания. Совершают свои, не враги какие-то российского народа, России-матушки – япошки, немцы или ещё какой-то иноземец-ворог, а свой брат православный. Осознание этого факта убивало самые лучшие, самые светлые, святые для русского человека чувства единения его, Василия Старостина, с этим народом, с русскими людьми.

Как могло случиться, что в государстве, которое и стоит-то до сих пор только благодаря вере, вере в Христа и вере в свой народ, не существующих отдельно друг от друга, так могли озвереть эти же люди? Откуда такая ненависть друг к другу? Почему один посчитал себя в праве распоряжаться судьбами другого, если это только в руках Божьих? И рождение, и смерть в руках Господа нашего. Неужели кто-то посчитал себя выше Бога? Что это? Ошибка? Недопонимание? А может это плановая акция, нацеленная на истребление русского народа? Видно, враги Руси нашей поняли, что победить, поставить её на колени никогда и никому не удастся. Так решили руками самих же россиян, православных изменников, предателей, проделать это, подорвать изнутри? Или слепая жажда власти над русским человеком, власти безграничной, невзирая на любые жертвы, на кровь людскую? Если это так, тогда мы живём уже в аду, в аду не том, который предрекают в святых писаниях, а ещё хуже, страшнее. Возможно, тот, кто провозгласил себя Богом, болен? Болен физически, духовно. Или у него ненормально с психикой. Он маньяк. Жаждет власти и крови. Неужели он не понимает, что высшая ценность на земле – человек, его жизнь? Не блага сиюминутные, не власть над человеком, а жизнь!

Спроси у любого русского человека, что он понимает под словом «Родина» и священник уверен, больше чем уверен, что любой православный скажет, что это место, где он родился, дом, в котором рос, и обязательно с иконой в красном углу, с ликом Господа нашего. И Бог не только в красном углу на иконе, но и в душе. Главное – в душе. А Бог в душе – это в первую очередь любовь к ближнему, к тебе подобному. И вдруг такое? Какой дьявол посмел забраться в душу русского православного человека? Как попал он туда? Кто привел его?

Видимо, новая власть понимает силу церкви православной на Руси. Потому-то и запретила её, убрав со своей дьявольской дороги проводников божьих, священников, освободив дорогу своему дьяволу. Так ли, нет, время рассудит.

Сон сменялся тревожным забытьём, а когда батюшка бодрствовал, рядом всегда находил Петра или Дмитрия Ивановича.

– А ты, попик, ничего, – один из блатных присел на нары в ногах у священника. – Сильно же тебя апостолы уделали. В несознанку пошёл или как? Вишь, мы тебе даже нары уступили. Цени.

В ответ батюшка только моргнул глазами и попытался признательно улыбнуться. Говорить сил не было. И болел правый бок, да так, что казалось, будто нечто острое, с рваными краями вонзили туда и продолжают продвигать. Медленно так двигают. Похожую боль он чувствовал в далёком 1905 году после ранения на фронте. Но там боль причинили враги, враги Отечества, его Родины. Потому та боль была лишь физической. А вот теперь к боли физической добавляются и страдания душевные. Ведь не враги наносили отцу Василию увечья, а свои люди, славяне. Это было страшнее, ужаснее для понимания священнослужителя. Правда, он никогда не был наивным, чтобы не понять происходящего. И вот именно от этого понимания, от осмысленного осознания глубины падения русского человека болела, страдала душа православного батюшки.

Дмитрий Иванович уже не балагурил, а, осмотрев священника, пришёл к выводу, что сломаны рёбра.

– В лазарет бы надо вам, отец Василий.

Своими сомнениями поделился с блатными, и, к удивлению всей камеры, те тут же принялись стучать в дверь.

– Зови начальника, поп концы отдаёт, – потребовали у солдатика-охранника.

Как же удивлён был отец Василий, когда в тюремном лазарете, куда его перевели в тот же день, застал слободского доктора Дрогунова Павла Петровича!

– Все расспросы потом, батюшка, потом. А сейчас будем лечиться, – предвосхитил вопросы врач. – Чем меньше будете говорить и двигаться, тем быстрее поставим вас на ноги.

И действительно, священник вскоре пошёл на поправку, стал вставать, ходить по палате. Там же он и узнал, что ведёт его дело следователь Дуська-пулемётчица, она же Гранкина Евдокия Семёновна, активный участник Гражданской войны, бывший комиссар пехотного полка. Прославилась тем, что любила лично приводить в исполнение расстрелы пленных белых офицеров.

Выстраивала жертвы в шеренгу, ложилась за пулемёт и короткими очередями, два-три патрона на одного, производила расстрел.

А если ей в руки попадали казаки, то с ними забава была совершенно иной. Ставила казачков в затылок друг другу, заставляла заднего крепко обнимать впереди стоящего, приставляла наган или ствол винтовки в затылок последнему и нажимала курок. Экспериментировала, сколько тел способна пробить одна пуля.

Страшный человек Дунька-пулемётчица, страшный. В этом уже убедился отец Василий. И костоломами у неё работают два солдата Пётр и Павел, отчего и прозвали их апостолами. Где и откуда взяла их следователь, тюремная молва не знает, но то, что в свободное от работы время эти два мужичка обслуживают Дуньку уже как женщину, утверждает точно.

Ну что ж. Один порок без другого не ходит, считает отец Василий.

И там, на том свете, этому человеку всё зачтётся. Гореть ей в гиене огненной, этому исчадию ада, а не женщине. Всякое он повидал за свою жизнь, но такого, чтобы женщина и такая… В страшном сне не приснится, а вот в жизни есть.

Доктора Дрогунова взяли с постели, сонного, привезли в тюрьму, приказали работать в лазарете. Без объяснений. Привезли, и всё!

И ведь никуда не денешься, будешь работать. А пикнешь – сразу же поменяешься местами с пациентами. К радости, узнал недавно, что врачей сюда командируют: отработают положенный срок, и отпускают по домам. Вот и надеется сейчас, что пребывание его здесь будет недолгим.

Уже вторую неделю, как отец Василий обитает в тюремном лазарете. Думал, что забыли о нём, слава Богу. Но не тут-то было. Снова стали вызывать на допросы, оттуда – в камеру.

Батюшка уже понял, что в его допросах существует система: вызывают в кабинет к следователю Дуське-пулемётчице, там бьют, но уже не так страшно, как в первый раз. Потом три дня он отдыхает в камере, приходит в себя, и снова к ней, чтобы потом опять через три дня вызвать на допрос.

Хотя бывали случаи, что били сразу, без вопросов, а то могли оставить одного в комнате следователя, ждать. Чего? А кто его знает? Возможно, Дуська таким образом пыталась действовать на нервы батюшке. Наверное, понимала, что вот так сидеть, ждать намного страшнее и труднее для священника, чем быть битым сразу? Кто его знает, чем руководствовалась следователь, что у неё в голове. Да и вообще, как можно понять такую женщину? Да и женщина ли она? Возможно, от женщины у неё остались только физиологические приметы, признаки. А так, по жизни, это исчадие ада, зверь страшный, ужасный в человеческом обличии? Нет, не каждого зверя можно сравнить с ней, нет, не каждого. Зверь нападает на жертву в момент опасности, защищаясь, или в моменты голода. А эта почему бросается на людей? По идеологическим соображениям? А почему так жестоко? Лидера большевиков Ульянова-Ленина при царе тоже арестовывали, но не пытали. Ссылали, однако, насколько знает отец Василий, обращались гуманно. А он зачем такую репрессивную машину создал? И против кого? Страх пытается выработать у населения? Так что ж эта за власть, основанная на страхе? И долго ли она продержится на страхе, на человеческих пороках? Такие думы рвали, терзали душу священника. Они не давали спокойно спать, а не боли телесные.

Да-а, сейчас бы матушка Евфросиния с трудом смогла узнать своего мужа. Некогда крепкий, высокий, сильный мужчина, которого-то и стариком было трудно назвать, превратился в своё жалкое подобие, старца в рубище из рясы. Свалявшиеся волосы, рваньё на теле, что когда-то называлось рясой, и вши. Огромное количество вшей! Вши в остатках одежды, в волосах на голове, бороде, даже в бровях.

Однако с первого допроса взяв слегка ироничный, глуповатый тон и стиль в ответах, в поведении, священник так и не отступил от него, как и не отступила от своих вопросов следователь Дуська-пулемётчица.

– Ты по-прежнему будешь утверждать, что не состоял в банде троцкистов-зиновьевцев? – теперь она ещё и грубила, хамила, обращаясь к священнику на «ты», могла и заматериться крепким мужским трёхэтажным матом.

– Это ваши знакомые, барышня? – невинно спрашивал в ответ отец Василий. – При случае познакомьте, уж очень хочется с ними поручкаться. Вы так настойчиво рекомендуете, что я уже готов на них посмотреть.

После этого она брала колокольчик, священник сжимался весь в предчувствии избиения, на пороге появлялись два «апостола», и конвой уводил под руки или уволакивал избитого в очередной раз в кровь отца Василия.

Дмитрий Иванович Симаков всё же успел дорассказать историю своего ареста. В тот день, когда к нему в парикмахерскую заехал первый секретарь райкома ВКП (б) товарищ Чадов Николай Николаевич, Дмитрий Иванович был преисполнен чувством собственной значимости: не в каждую цирюльню приезжают такие знатные особы! И так тщательно взбил мыльную пену, ещё тщательнее нанёс её на трёхдневную щетину клиента, для пущей уверенности махнул бритвой по кожаному ремешку, подточил и без того острое лезвие, приступил к бритью.

Ох, и как же брил секретаря райкома Коммунистической партии товарища Чадова беспартийный цирюльник Симаков! Как младенца: нежно, нет, очень нежно, словно гусиным пёрышком, а не бритвой касаясь щёк партийного начальника. Тот от блаженства прикрыл глаза и даже вздремнул немного в кресле брадобрея.

И надо же было случиться такому недоразумению?! В этой благоговейной тишине вдруг вздрогнул вздремнувший клиент. От неожиданности рука Дмитрия Ивановича дёрнулась, и как результат – порез, маленький порез, больше похожий на царапину, на шее важной партийной особы был явной уликой покушения на жизнь первого лица района.

– Шутки шутками, отец Василий, но уже почти семь месяцев я сижу здесь. С вами только полгода. И до вас месяц, вот так, – грустно закончил рассказчик. – Было бы смешно, если бы не было так грустно. Скажу больше, батюшка, вы только не удивляйтесь: мы с Колькой Чадовым росли вместе, детство прошло в бараках на окраине города. В одни игры играли, одних девчонок провожали, одни песни пели. Мама моя у него кормилицей была. Его-то мать при родах померла, а тут я родился по соседству. Вот его отец и принёс своё чадо к мамке моей. Он, Колька, маму мою лет до пятнадцати мамкой называл, вот так. Потом что-то произошло с парнем, отбился от дома, с блатными связался, а после свержения царя смотрим, объявился Колька. Толька не Колька уже, а Николай Николаевич, это вам не кот начихал. А ведь были друзьями, батюшка, и он меня, друга детства своего, сюда, в камеру?! Вот что страшно, вот что грустно.

– Так страшно, а не грустно, – поправил священник. – Страшно это, дорогой Дмитрий Иванович, страшно. Особенно, когда предаёт близкий человек. Но вы на него сердца не держите, останьтесь выше склок и обид. Это возвысит вас, дорогой Дмитрий Иванович.

– Ладно, мы с вами, батюшка, хоть что-то прожили, хотя бы какой-то отрезок Богом данной жизни прошли, – продолжил Симаков. – А вот молодёжь? – показал глазами на притихшего Сидоркина Петра.

– Мало того, что жизнь сломали своими лозунгами, так ещё сейчас и прервать могут. За что? На каком основании?

Периодически из камеры исчезали люди, на их место приходили другие, и камера не пустовала, оставалась полной, еле размещались на ночь её обитатели. Дольше всех держалась троица – отец Василий, Дмитрий Иванович Симаков и Пётр Пантелеевич Сидоркин.

С первых дней пребывания так получилось, что они подружились, сблизились, как родственные души. Притом товарищеские отношения батюшки и лица, разорявшего церковь, покушавшегося на церковные, христианские устои, были очень трогательными. То у священника вдруг пропадал аппетит, и вторую чашку баланды съедал молодой товарищ, который, к слову, высох, словно мумия. То Пётр не отходил ни на минуту от батюшки, держал сутками у себя на коленях израненную голову священника, врачевал вместе с Дмитрием Ивановичем в очередной раз избитое в кровь тело старика.

Но однажды отец Василий пришёл в себя от предыдущего допроса и не обнаружил рядом милейшего Дмитрия Ивановича Симакова.

По заплаканным глазам молодого друга без слов понял, что случилось самое страшное: увели, чтобы больше никогда не вернуть.

Батюшка в последнее время всё настойчивее призывал к себе смерть. Каждый новый день начинал с молитвы, где просил Господа забрать его в мир иной, где нет Дуськи-пулемётчицы и её «апостолов» Петра и Павла. Его тело уже не воспринимало боль физическую, но душа не могла больше терпеть те страдания, что выпали на её долю. И жизнь, и он сам в этой жизни в его глазах потеряли всякий интерес. Если раньше священнослужитель ещё мог рассуждать, беседовать с товарищами, успокаивая их, а заодно и себя, вселять и поддерживать надежду на благополучный исход, то теперь заряд здорового оптимизма иссякал с каждым прожитым днём, с каждым новым допросом, пока не иссяк полностью. На последние допросы отца Василия уже не водили, а таскали за руки, идти сам не мог. Даже не помнит, о чём спрашивала следователь Дуська-пулемётчица и были ли «апостолы», – выпало из памяти.

Последующие два дня лежал на нарах, не вставая, в ожидании смерти. Всё чаще сознание мутилось, начал путать явь с бредом. То чудилась матушка Евфросиния, то вдруг видел себя молодым полковым священником, идущим с одним крестом в руках в атаку на японцев; то грезился фронтовой товарищ покойный капитан Некрасов, и они снова вдвоём сидят в ротном блиндаже за чашкой чая, ведут светские беседы. Приходил в себя, снова видел тюремную камеру, и опять впадал в беспамятство. Сколько длилось такое состояние – не знал. Потерял ощущение времени, путал день с ночью, не помнил, ел что-либо в последние дни или нет.

А тут вдруг пришёл в себя от чистого воздуха, от солнца. Открыл глаза и сразу же ослеп от солнечного света. Почувствовал, что его везут на телеге, он лежит вверх лицом, видит яркое солнце, голубое небо над собой. Явственно слышит пофыркивание лошади, ощущает тряску телеги на выбоинах, даже слышит незлобивые покрикивания возницы. Значит, везут на кладбище, решил для себя батюшка, и слёзы умиления застили глаза. Наконец-то закончатся его земные мучения.

Потом его несли на руках какие-то люди, нет, какой-то человек. Один. Что весу в старичке? Так, одна оболочка, чтобы зря утруждать нескольких человек.

И вдруг опять озарение, и рядом заплаканное лицо матушки Евфросинии. Мелькнула мысль, что это снова бред, но слезинка из глаз жены упала на лицо старика, и он ощутил эту каплю. Значит не бредит? Явь это? А вот и её руки, он не может спутать их прикосновение ни с чем иным на свете, пытается улыбнуться матушке, но сил нет на улыбку, только ответная слеза выкатилась из его обесцвеченных глаз, да жалкая гримаса исказила и без того измождённое лицо отца Василия. Оказывается, он так молил, так жаждал увидеть самое родное, самое желанное лицо на земле – лицо своей Фросюшки, что Господь смилостивился, дал ему такую возможность. Господи! Слава тебе, Господи, за радость последнюю, сейчас можно с чистой душой уходить в мир иной. Хотел перекреститься, но сил не было поднять руку, сотворить крест, последний крест благодати Господней.

– Где я? – еле слышно прошептал старик и не услышал своего голоса, обвёл глазами какую-то комнату, доселе ему незнакомую, с высоким белым потолком, с большими окнами без решёток. Он привык в последнее время видеть решётки на окнах, а здесь их нет.

– В больнице, батюшка родной, в больнице, – к нему наклонилась матушка Евфросиния, провела пальцами по лицу, погладила голову, бороду. – Доктор наш Павел Петрович Дрогунов привёз тебя, радость моя, из тюрьмы. Умирать отдали, выхлопотал, сердешный, да видишь, вытащил тебя с того света, дай Бог ему здоровья.

Вот теперь понял батюшка, где он. Слёзы благодарности и умиления снова навернулись, побежали из глаз, терялись в волосах.

– Поплачь, поплачь, радость моя, – снова шептала матушка. – Раз плачешь, значит, душой оттаиваешь, Василёк мой ненаглядный. Плачь, плачь, душа моя.

Для неё он так и оставался Васильком, светом, светочем, идолом, иконой, на которую она молилась и молится всю свою сознательную жизнь. Вот и теперь она рядом с ним, своим Васильком-Васенькой. Она выходит его, вытащит, вернёт к жизни, это же её дело, дело преданной жены и любящей женщины. Кто же, если не она, это обязан сделать? А если, не дай Боже, что случится и не станет Василька, не сможет удержать мужа своего на этом свете, Господу будет угодно его присутствие там, на том свете, то и она рядом ляжет с ним, своим родным, любимым Васильком. Без него себя не мыслит эта хрупкая матушка Евфросиния, женщина с любящим, горячим сердцем и огромной, щедрой, жалостливой, жертвенной православной душой.

Говорила, гладила мужа и сама плакала вместе с ним, положив свою голову рядом на подушку. В таком положении они замирали часто в первые дни: он, священник, настоятель церкви, некогда сильный, богатырского телосложения, а теперь высохший до неузнаваемости старик, и она, его жена, маленькая, худенькая матушка Евфросиния. Она таким образом пыталась помочь ему, мужу, желала взять его боль, страдания на себя.

Только на второй день пришёл в себя батюшка, матушка уже и не чаяла поговорить с ним, такой плохой он был из тюрьмы-то. Спасибо доктору, дай ему Бог здоровья, спас, дал такую возможность говорить с Васенькой, её Васенькой. Она и сама тут же рядом с ним умерла бы. А зачем жить, если не будет рядом самого родного, любимого человека, которому посвятила всю себя? Какое счастье снова видеть его, говорить с ним, слышать его голос! Она же не мыслит себя отдельно от него. Он и она – это же для неё единое целое.

Матушка Евфросиния только на минутку сбегает домой, подуправится и снова в больницу к отцу Василию, а тому уже легче, намного легче. Правда, не рассказывает, что и как было в тюрьме, но жена догадывается. Она видела его тело, когда вместе с санитаром Иваном переодевали батюшку во всё чистое. Господи! Неужели это могли сделать люди? Так изуродовать человека, старого человека, священника. Неужели нет креста на них, нет души? Впрочем, о какой душе может идти речь. Это бездушные, страшные люди. Кто породил их? Есть ли у них мать? То, что у них нет ничего святого, она уже знает. И это всё в стране, которую безумно любят отец Василий и матушка Евфросиния. Господи! Что тогда могут сделать с Россией враги, если свои творят такое?

Батюшка спит, а матушка сидит рядом, сторожит сон мужа. Во-о-он, в окно опять кто-то смотрит, крестится какая-то женщина. Ей на смену пришёл уже мужчина, и так, почитай, весь день.

Как только прихожане узнали, что отец Василий вышел из тюрьмы и поправляет здоровье в местной больнице, так несть числа ходокам. Так и идут, так и идут люди. В палату санитар не пускает, Павел Петрович запретил даже детям и внукам посещать священника, так они к окну подходят, прильнут к стеклу и смотрят. А потом стоят рядом, крестятся, молятся за здоровье батюшки. Ну что ж. Уже легче на душе, что не потерял народ веру в Христа, не растерял в повседневной сутолоке, страхе ежедневном чувство сострадания к ближнему, жива вера православная. Значит, не все потеряли совесть христианскую. Даже молодёжь, молодые люди нет-нет да появятся в окне. А ведь им запретили посещать церковь, преследуют за веру христианскую, а в больницу к священнику бегут. О-о, как же им жить дальше без веры в Христа?

Матушка иногда подходит к окну или после настоятельных просьб выходит на улицу, её тут же обступают прихожане, и стар, и млад – все судьбой батюшки интересуются. Прибегали на днях из Вишенок, Пустошки, Борков, даже из самой далёкой деревеньки прихода Руни приходили. Матушка обстоятельно рассказывает всё, что можно о батюшке, его состоянии. Только не осуждает власть, ни единым словом. Зачем? Не стоит дразнить собак, нет, не стоит. Себе дороже. Она уже хорошо знает истинное лицо этой власти.

А сегодня доктор разрешил отцу Василию выйти на улицу. Впервые за всё время, как привезли из тюрьмы. Вроде не так стал харкать кровью, срослись рёбра, исчезли головокружение и боли в голове. Есть стал, аппетит появился. Это особенно радует матушку Евфросинию: значит по-настоящему пошёл на поправку.

– Всё, милейший Павел Петрович, – священник ухватил доктора за рукав. – Я, право, не знаю, как вас благодарить, но мне пора домой, в нашу церковку, не обессудьте, душа моя, но пора и честь знать. Слишком уж я у вас загостился.

– Будет вам, отец Василий! – Дрогунов приобнял священника. – Будет вам благодарить как курсистке, ей – же Богу! Это мой долг, моя прямая обязанность спасать, лечить людей.

– Вы знаете, Павел Петрович, – вмешалась в разговор матушка Евфросиния. – Мы были очень хорошо знакомы с вашим батюшкой, покойным Петром Петровичем, царствие ему небесное. Так я скажу, что ему не должно быть стыдно на том свете за своего сына, нет, не должно. Я не кривлю душой и не льщу вам, уважаемый доктор.

– Спасибо, конечно. Хорошее слово и кошке, так сказать, приятно. Но я бы попросил остаться вас, отец Василий, ещё хотя бы на пару деньков.

– Нет-нет, что вы! – замахал руками священник. – Вот уже мой оруженосец верный маячит под окном с самого утра, – показал в сторону окна, где видна была приплюснутая к стеклу рожица юродивого Емели.

– Ну, тогда не смею задерживать, батюшка, но оставляю за собой право навестить вас в ближайшие дни.

– С превеликим удовольствием, спаситель вы наш, – матушка даже всхлипнула, приложив кончик платка к разом повлажневшим глазам. – И правда, приходите, чаю попьём, посидим, посудачим. В эти времена такие тяжкие, страшные должна же быть отдушина для души, как вы считаете, милейший Павел Петрович?

Уводили в тюрьму отца Василия в конце апреля, а возвращается обратно уже в подзастывшем октябре. Идет аккуратно, с опаской ставит ещё не до конца окрепшие ноги на подмёрзшую так рано в этом году землю.

Люди высыпали из домов, стоят вдоль улицы, как почётный караул, машут руками, низко кланяются, приветствуют своего священника. А он опирается на руку матушки Евфросинии, кивает всем и осеняет людей крестным знамением.

– Храни вас Господь, храни вас Господь.

И глаза почему-то повлажнели, на душе так тепло, так благостно от улыбок людских доброжелательных! Домой вернулся, и здесь его ждут! Будто не было тюрьмы, истязаний в ней, следователя Дуньки-пулемётчицы с её палачами-«апостолами» Петром и Павлом.

Не в дом зашёл, а в храм направился в первую очередь. Слава Богу, стоит, вот только замок амбарный на двери кто-то навесил, чья-то добрая душа прикрыла церковку на время отсутствия её настоятеля отца Василия. Но он вернулся, он пришёл!

Потрогал руками, решил завтра с утра заняться замком, попросить кузнеца деревенского Ермолая открыть, самому не справиться, не осилить. А утром с удивлением обнаружил, что замка нет, дверь в храм открыта! С волнением отворил её, шагнул внутрь. Всё цело, только тонкий слой пыли полу. Ну и слава Богу!

А на церковном дворе за хозяйственной постройкой танцевал сосед отца Василия – юродивый Емеля. Он помнит, как когда-то здесь танцевали два его лучших друга – отец Василий и Макар Егорович Щербич. Вот и Емеля так же смешно выбрасывает ноги, потом падает, как когда-то падали они, дрыгает ногами. Хорошо! Он снова спокоен, снова будет каждый день видеть близкого человека батюшку и его жену матушку Евфросинию и никому не даст их в обиду. А чтобы больше плохие сны про священника не снились, он будет спать на печке, а не на полатях. Это от полатей все неприятности. Емеля это знает точно. Не спи он тогда на них, не приснился бы тот сон и никуда отца Василия от него и не забирали бы. Может, разобрать эти ненавистные полати, выбросить их, изрубить на дрова? Это же столько переживаний из-за них выпало на долю Емели!

Глава 18

Провожать Кузьму до Слободы собрались все, включая и восьмилетнюю Ульянку. А что? Она уже взрослая, заканчивает первый класс начальной школы здесь же в Вишенках. Ещё чуть-чуть, и каникулы! На всё лето!

– Может, не пойдёшь, доченька? – просит Марфа ребёнка. – Всё ж таки далековато, устанут ножки твои.

– Ну что ты, мамка! Мне маменька разрешила, а ты нет. Так не бывает.

Девочка, как себя помнит, называет маму Марфу мамкой, а другую маму Глашу, с кем живёт и которую тоже безумно любит, называет маменькой.

– Правильно! Сестричка Танюша старше на какой-то один-единственный год, ей можно, а мне нет? Кузя – мой братик. Как это я не пойду? – исподлобья на женщину смотрели упрямые глазки-бусинки девчонки, плотно сжатые тонкие губки побелели, крылья носика подрагивают. – Я сказала – пойду! – требовательно и властно топает ножкой в светло-жёлтом сандалике. – Маменька разрешила! – и направилась во двор Кольцовых, но остановилась на половине дороги. – А если ты не разрешишь, то я к вам больше ни ногой! Потом ещё просить будешь, а я подумаю, вот так вот!

– Ну-ну, – покачала головой женщина и пошла вслед за девчонкой. – И в кого она такая упрямая уродилась? – сетует Марфа.

Но она не знает, хотя и догадывается, что буквально минуту назад Ульянку пыталась отговорить Глаша, на что девочка ответила:

– Не пустишь на проводы Кузи до Слободы, я уйду к мамке жить. Она мне разрешила, а ты запрещаешь. Так не бывает, чтобы один человек разрешал, а другой запрещал.

Сегодня в семье Кольцовых праздник: провожают старшего сына Кузьму в Красную армию. В военкомате сказали, что такие специалисты вот как нужны в танковых войсках. А то! Всё ж таки Кузьма Данилович – первый тракторист в колхозе, бригадир. С дядей Ефимом начинали. Это сейчас трактористов стало больше, так никого этим не удивишь. А тогда… Э-э, да что говорить.

Во дворе расставлены столы, самодельные скамейки из струганых досок на чурках, гостей – почитай, вся деревенька. Да и то сказать: соседи, друзья, родственники. Вот и наберётся…

Сам председатель колхоза товарищ Сидоркин Пантелей Иванович пришёл, поздравил призывника, сказал напутственное слово. Всё ж таки не последним человеком был Кузьма в колхозе. Вот уже полгода руководил тракторной бригадой, в подчинении дяди Ефима был. Тот начальствует над колхозным гаражом, в который входят и тракторы, и машины, вся сельскохозяйственная техника.

Кузьма кинулся к Гриням, пригласить на проводы дядю Ефима, тётю Глашу, так отец встал против.

– Ты меня не понял, сынок? – остановил сына Данила. – Или напомнить?

– Да перестань, папа! Сколько можно? – вспылил и Кузьма. – Когда что было, а ты до сих пор. Ну хотя бы ради меня ты должен пойти на примирение. Ты извини, но дядя Ефим для меня не чужой человек. И потом, не тебя провожают, а меня.

– Я сказал – нет! – отрезал Данила. – Не смей приводить на мой двор этого человека! Не хочешь скандала, не приведёшь.

– Тогда я всё равно пойду, попрощаюсь. Ваши отношения с ним – это ваши отношения. А мои – это мои. И ты в них не лезь, понятно?

– Кузьма решительно зашагал на соседний двор.

– Ну-ну, – хмыкнув, Данила остался стоять у калитки, смотрел на деревенскую улицу.

Да-а, это же почти восемь лет прошло с того дня, как Марфа чуть не лишилась мужика. За малейшим не пустил себе пулю в лоб в тот раз Данила, когда лежал пьяным в саду. Винтовкой не смог: длинная, не достал пальцем до спускового крючка. Пришлось сходить в тайник за револьвером. Такая обида глушила, прямо давила, вгоняла в землю. Жить не хотелось на самом деле. Это же где видано? Жена любимая с самым близким другом? Потерял в одночасье и жену, и друга. Не каждый вынесет такое. Вот и Данила не смог.

Крутанул барабан револьвера, взвёл курок, приставил к виску, попрощался с детишками мысленно и нажал спуск. А оттуда – холостой щелчок! Осечка! Отсырели патроны от долгого хранения. Хватило ума признать, что это судьба и надо жить. Не стал искушать себя больше, допил наливку и уснул там же, в саду. А сейчас сын хочет пригласить Ефима к Даниле во двор на проводы Кузьмы. Не-ет! Не бывать этому.

Если бы хоть кто-то попытался забраться в душу Данилы, наверное, ужаснулся бы его окровавленной, израненной, исстрадавшейся душе. Как он ещё живёт с ней – одному Богу ведомо. А ведь живёт. Стонет, переживает, тоскует по прежним дням, страшно тоскует и живёт. А что делать? Детей-то растить надо, выводить в люди. Хорошо, с Кузьмой как-то само собой сложилось, да и сложилось очень хорошо. С Ефимом сразу в жизнь входил, а тот плохому не научит, Данила знает это как никто другой в Вишенках. Даже после случившегося не стал отделять их друг от друга, хотя попытка все же была. Он хорошо помнит её.

В тот раз на второй день потребовал от сына отказаться работать с Гринем на одном тракторе, собрался, было, поговорить и с председателем, чтобы поспособствовал.

– Ты, сынок, не ходил бы больше к трактору. Я не вынесу, что ты вместе с ним, – даже говорить, произносить ненавистное имя не хотелось. – Я поговорю с Сидоркиным, он поможет.

Как тогда подскочил к нему его родной сын! Как подскочил!

– Не смей! Слышишь! Не смей! – загорелое, обветренное лицо Кузьмы побелело, схватил отца за грудь, приблизился вплотную. – Не смей так говорить! Разберись в себе, а я понимаю и маму, и дядю Ефима, и тётю Глашу. Понял? Я – по-ни-ма-ю! А тебя не понимаю. Охладись, остынь, пойми их и простишь. И снова будешь жить как человек. Собственник, вишь ли, сыскался!

Холодный блеск сыновних глаз не может забыть Данила и до сих пор.

А ведь Кузьма в чём-то оказался прав. Спустя годы Данила в этом не раз убеждался. Начать хотя бы с того, что за всё это время он, Данила, ни разу не увидел в глазах, не услышал из уст земляков ни единого укора в свой адрес. Он твёрдо был уверен, что вся деревня знала их историю с Ульянкой. Но! Может быть, что-то за глаза и говорили, обсуждали эту новость, в деревне по-другому и не бывает. Однако вот чтобы открыто уколоть – нет, не видел и не слышал. И, что самое главное, детишки его родные живут, как ни в чём не бывало. Как будто так и надо, как будто не их мамка согрешила с соседом. Он видит, как бегают они к Гриням, и бегали с того самого дня. Пытался, было, строжиться, запрещать, так куда там, всё равно ходят, как и прежде.

И в голодный год ходили, Грини подкармливали ребятню. Тогда тоже злился Данила, да ещё как! Но злость на себя была за то, что не смог прокормить семью так, как надо, что люди должны спасать от голода его ребятишек. Злился, страшно злился, но терпел, ради тех же детишек и терпел, наступил себе на горло. Но всё равно так и не простил Ефиму, может быть, злость, ярость в отношении бывшего друга стали ещё больше, ещё сильнее. Одно на другое наслоилось, увеличив, усилив до небывалых размеров ненависть к Ефиму.

Несколько раз пытался глазами своих детей, Марфиным взглядом посмотреть на события того ужасного дня, войти в положение. Но не мог до конца додумать, срывался на злость, матерки. А тут сын Кузьма, мол, пойми и простишь! Ага! Разбежался! Ненависть так вошла в жизнь Данилы, в его плоть и кровь, что вряд ли когда-либо сможет выветриться, сгладиться, забыться. Как бы не так! Это его ноша, его, Данилы, крест продолжать и дальше жить с камнем, нет, с огромным-преогромным валуном в душе.

Простил ли он Марфу? Кто его знает? Он и сам понять не может, простил ли, нет ли? Хотя разговаривают, общаются друг с другом, обсуждают семейные вопросы, в гости, на собрания ходят вместе. Но вот тех отношений, тех чувств, что были до того случая, между ними уже нет. Бывает, когда Данила забудет на мгновение, тайком любуется женой своей, комок благодарный в горле застревает, и вдруг озарит, и всё! Исчезает тот комок, ему на смену приходит ком обиды, громаднейший злости и ещё чего-то такого гадкого, паскудного, чему он не может дать точного названия, однако оно мешает, не даёт ему жить той, прежней жизнью. И ещё становится плохо, так плохо, что жить не хочется. Появляется желание завыть по-волчьи или закричать, заорать так громко, чтобы земля раскололась, лопнула.

А к Ефиму ненависть закостенела, осталась на прежнем уровне. Стала неотъемлемой чертой характера. Он с ней засыпает и просыпается каждое утро. Всё ж таки предательство друга, да какого друга – самого лучшего, надёжного, с кем не только пуд соли, а тонны горя хапнули, пережили вместе, в окопах вшей кормили, друг за друга насмерть шли – это не кот начихал, так просто не проходит. Нет, Данила не относит себя к тем людям, кто прощает предательство.

Несколько раз Ефим пытался помириться, приходил даже с бутылкой водки в дом к Даниле, но не тут-то было! Кольцов Данила не из тех людей, кто легко забывает, запивает водкой кровную обиду. Рана это, рана на душе его, её водкой не зальёшь, не залечишь. Как нельзя повернуть время вспять, так, наверное, нельзя вернуть прежнюю дружбу между Данилой и Ефимом. Да, он сожалеет, сильно сожалеет о потерянной, разорванной дружбе, но не простит. Так и умрёт, когда придётся, когда Бог решит призвать к себе, с болью в душе, с обидой, со злостью на некогда лучшего друга в жизни.

А девчушка ничего. Красивенькая. На мать Марфину и Глашкину похожа. Ещё красивее, чем мамка с тёткой. А может, это потому, что ребёнок? Ведь детишки все красивые, это когда состаримся, одряхлеем, тогда все становимся на одно сморщенное, дряхлое лицо.

Данила иногда даже любуется девчушкой тайком. Это ж надо! Но характер?! Оторви и выбрось! И в кого она такая? Понятно, что Грини в ней души не чают, пылинки сдувают, балуют почём зря. Глаша почти каждые выходные бежит на попутную машину, везет в город яйца, масло, творог со сметаной, продаёт на колхозном рынке, все девчонке обновы покупает. В деревне так никого не одевают и обувают, как эту пигалицу. Даже те девчата, что на выданье, которые сами уже работают в колхозе, и те не так одеваются. Если Даниловы дети фабричную обувь надевают только по праздникам, а то всё в лаптях да в лаптях, даже в школу в них ходят, то эта – не-е-ет! А как она играет мамкой и маменькой? Вот же пройдоха, которых свет ни видывал!

Мужчина стоит у калитки, вспоминает, думает, и лёгкая улыбка блуждает на лице.

На днях прибегает из школы младшенькая Танюша, она классом раньше идёт, чем Ульянка, однако учатся вместе. Рассказывает, захлёбываясь.

– Мамка, мамка! Что наша Ульянка учудила!

– Ну-ну, – Марфа чистила картошку, оторвалась на минутку, заинтересованная.

Данила тоже перестал крошить табак у печки, прислушался.

– Ванька Мухин из третьего класса на переменке нашу Ульянку назвал подкидышем, падчерицей, выпендрялкой и показал ей язык.

– Вот же паршивец, – укоризненно покачала головой Марфа. – Ну, и дальше что?

– А что дальше? Наши Стёпка с Никиткой тут же в драку к этой Мухе. Так Уля как зыкнет на них, как сверкнёт своими глазищами! Не смейте, говорит, я сама! И как кинется на Ваньку, да давай царапать его, таскать за волосы! Еле отбился от неё. Сейчас домой пошла вся в царапинах, и платье новое в цветочек розовый, что маменька Глаша покупала на днях, ей Ванька порвал. Правда, она ему рубаху тоже порвала.

– А ты где была? А парни? Что разнять не смогли? – спросила мама. – Неужто не смогли помешать драке-то?

– Ага, разнимешь её, как же. Блажит: сама, сама разберусь! И разобралась. Еле убёг Ванька от неё.

– Дальше-то что? – это уже Данила спросил. – Интересное кино получается.

– А что дальше? – снова пожала плечами дочка. – Наши Стёпка с Никиткой подкараулили Ваньку за кузницей после школы и так накостыляли Мухе, что юшкой красной с носа умылся. Больше не будет обзываться. Ещё брат евойный старший из четвёртого класса Вовка хотел встрять, так я ему сумкой с книгами по голове! Пускай не трогают наших!

– Вот же семейка! – возмутился в тот раз Данила. – Где эти огольцы? Я им сейчас устрою юшку! Я им покажу, как драться! И ты, девочка, парню сумкой по голове! Ты думаешь, что делаешь? А если б он тебя? А? Что тогда? Хорошо тебе было бы?

– Так он Ульянку нашу обидел, папа, – недоумевала Танька. – А я молчать буду? Вот уж нет!

– Успокойся, отец! – замахала руками Марфа. – Забыл, как сам с Фимкой в драку кидался, когда кто-нибудь нас с Глашкой в детстве обижал? Не смотрели ни на возраст, ни на количество. Порода, холера вас побери, а туда же. Покажет он парням! Сам такой, и сыны такие. Спуску никому не даёте.

– Вот же бабье племя! Всё по-своему переиначит. Я для воспитания, чтобы вперёд неповадно было, а она своё. Всё ж таки я отец или так себе? Кто ж воспитывать этих охламонов будет?

– Вспомни, мало твой батя, царствие ему небесное, кнутом тебя отучал драться? Помогло? Вот то-то и оно. Сядь и сопи в две дырочки. Дети сами разберутся. Вам бы ещё драчуна деда Прокопа покойного, и всё, живи и радуйся, прости Господи. А то он воспитает. И надо же такое сказать, что нечего слушать, – бурчит по привычке Марфа.

– Да-а, – вздохнул мужчина. – Жи-и-изнь, итить её в коромысло. Как накручено, наверчено, хрен чёрт без попа разберёт, распутает.

Вон во двор вышел Ефим, за ним и Глашка пожаловала, стоят, с Кузьмой разговаривают, обнимаются. Как бы и ему, Даниле, хотелось быть там, вместе, но как вспомнит луг, грозу, копну сена и Марфу с Ефимом там, и они там… Всё! Обрывается всё внутри, сердце останавливается, и снова дикая злоба, злость такая, что самому боязно становится.

– Ы-ы-э-эх! – выдохнул из себя мужчина, резко повернулся к дому, пошёл, не поднимая головы, отчаянно, с силой взмахнув руками, как отрезал, оборвал что-то.

Колхоз выделил три подводы, на них призывники сложили котомки, а сами шли пешком в окружении провожающих. А их собралось много – почти вся деревня.

Ефим с Глашей вышли за огороды, к просеке с дорогой мимо сада на Борки и на Слободу, остановились там, ещё раз обняли Кузьму.

Марфа повисла на шее сына, Данила пыхтел папиросой, поминутно тёр глаза, кашлял.

– Ну, сынок, – теперь уже отец положил руки на плечи Кузьме. – Ты, это… Мы, Кольцовы, сам знаешь. Неспокойно на границе, но… Не стыдно чтоб. Батя твой труса никогда не праздновал, если что, помни об этом. Мы – Кольцовы, за нами – как за каменной стеной в любом деле.

– Да свидания, папа. Ну и ты тут не буянь. Может, помирился бы, а, папа? Вижу, как маешься, себя мучаешь. Ну, чего тебе стоит? Дядя Ефим с радостью.

– Иди, иди, советчик нашёлся, – недовольно, но и без обычной злобы пробурчал Данила, слегка подтолкнул сына. – Мы сами как-нибудь. Ты там смотри, не подкачай, не то приеду, не посмотрю, что уже выше батьки вымахал. Отхожу хлудиной за милую душу. Смотри, сынок, – снова напомнил Кузьме, обнял сына на прощание, прижал к себе. – Ну всё, ступай, иди с Богом, сынок.

Потом ещё долго стояли с Марфой, махали, глядели вслед.

Младшие все побежали провожать до Слободы. В Борках к вишнёвским призывникам присоединятся борковские, потом и слободские. Ну а там, в Слободе, их уже ждут машины из военкомата.

Данила вернулся домой, принялся разбирать столы, скамейки во дворе. Нет-нет присядет, мысли набегут, оторвут от работы.

Осенью прошлой как раз на Покров Пресвятой Богородицы вот так же собирал во дворе скамейки да столы, выдавали с Марфой старшую Надежду замуж в Пустошку. Спасибо, погода была хорошей, солнечной. Расписались в сельсовете, но дочка настояла, чтобы и в церкви потом, чтобы отец Василий обвенчал.

Оклемался после тюрьмы-то батюшка, слава Богу. Марфа тогда с Глашей ходили в больницу, когда привезли старика умирать. Да тогда все ходили туда, даже сам Данила порывался. До сих пор чувствует свою вину перед батюшкой, что на венчании Ефима и Глаши учудил. Во дураком был! Но как укатали человека в тюрьме-то?! Это же страсти Господни, разве ж можно так с людьми? Данила перекрестился, вспоминая священника.

Никиту Кондратова тоже потом в тюрьму сажали после батюшки.

Он же зять отца Василия, на его дочке старшей женат. Старший внук вместе с Кузьмой в армию пошёл, младшие выросли уже. Вот и оказался виноватым человек. Неведомо, чтобы сталось с мужиком, если бы не председатель колхоза товарищ Сидоркин Пантелей Иванович: собрал срочное собрание, написал какую-то бумагу, что, мол, Никита Кондратов принародно отрёкся от тестя, от отца Василия значит.

Так или нет, но поверили там, в районе, отпустили Никиту. Так тот потом неделю бражку пил, в себя приходил, хотя за ним такого раньше никогда не наблюдалось.

Жи-изнь, итить её в доску! Иной раз так вытянет человека, так напряжёт, что волком выть станешь, не то что запьёшь.

Клялся по пьянке Никита Даниле, что не отрекался он от отца Василия, говорил, что за своего тестя он любому глотку перегрызёт. А та бумажка – так, просто бумажка, отписка.

Мысли снова перекинулись на детей.

Да-а, растут дети, растут. Надька уже с таким животом ходит, скоро и дедом сделает. Господи-и, когда было, когда было?! Сами с Ефимом, кажется, недавно с фронта сбежали, сидели вот так же во дворе, решали, жениться или нет, а вот уже и сын в армии, дочка замужем, внуков ждут.

Доски да щиты прятать не стоит далеко, Агаша на днях приходила с Петей Кондратовым, местным пареньком, ровесником своим. Согласия спрашивали у родителей, тоже на Кириллов день, как раз на двадцать второе июня, свадьбу назначили. Снова батька с маткой готовьтесь встречать гостей, накрывай столы во дворе. Да-а, жизнь.

Вовка заменил Кузьму, окончил курсы трактористов, на тракторе работает. Пока Ефим ставит его на подмену, не доверяет трактор самостоятельно, Кузьма настоял. И то верно. Данила не в обиде. Если старший сын с раннего детства слишком уж самостоятельный был, рассудительный, что взрослый мужик, то Вовка – нет, не то. Ещё ветер в голове, так и норовит коленце какое выкинуть. Что удумал, паршивец, недели две назад?!

Трактор надо было перегнать с одного поля к садам. Ну, Ефим и отправил Вовку. Чего ж тут сложного? Возьми технику на поле, перегони через деревню да и поставь там, где сказали. Так нет же, дурья башка! Что учудил, ну и учудил, итить его в корень!

Подъехал к магазину, что в центре деревни, и прижал трактором входную дверь в нём! Вот, гадёныш! Трактор заглушил, сам сбежал. Атам работает продавцом внучка председателя колхоза Ольга Сидоркина, ровесница Вовки. Вот он её и закрыл, а с ней ещё несколько женщин, что были в магазине в тот момент.

Одни в магазине блажат, другие на улице около магазина орут. А он, видишь ли, на лугу цветы собирал для Ольки! Хорошо, Кузьма сыскался, отогнал технику. Ну, конечно, уши хотел надрать младшему, так не дался, бесёнок! Вот в чём дело! На виду у всей деревни сошлись два брата в тот раз.

– Только тронь, – побледневший Вовка и шага не сделал, чтобы убежать. – Если тронешь, тут же в морду получишь в ответ! Я не посмотрю, что ты старше меня.

И Кузьма не тронул. Спасибо, старший умнее оказался. Но Вовка, Вовка! И в кого он только такой уродился?

Данила сидит на досках, сворачивает очередную папиросу, и лёгкая улыбка блуждает по обветренному, морщинистому лицу. А жизнь-то наладилась, как ни крути. Хватались тогда за свои десятины, с какой болью отдавали, по волам чуть не плакали, а поди ж ты… Привыкли, и в колхозе жить можно. Чехарда с бригадирами, начальниками разными закончилась, все знают свои места, свою работу и, слава Богу, работают так, что уже есть что получать на трудодни.

Иногда вспоминается Щербич Макар Егорович, хороший был человек, дай ему Бог здоровья, если ещё живой. Полюбил тогда Данила сады, как детей своих пестовал, ухаживал, оберегал от злого человека, от холода. Спасибо, председатель колхоза товарищ Сидоркин Пантелей Иванович вспомнил, что Кольцов учился на садовника ещё при той власти, и снова работает Данила в саду.

Сам себе хозяин, сам себе начальник. Да, если честно признаться, то на пупок так брать, как брал в полеводческой бригаде или на ферме разнорабочим, уже не приходится. Есть конь, есть бричка – чем не начальство? За день объедет, посмотрит, не лазил ли злой человек, не сломал ли дикий зверь деревце? А сад разросся, заматерел, цветет во всю ивановскую. Любо-дорого смотреть, вдыхать ароматы. Особенно вишен. Вот уж деревце так деревце! И неказисто на первый взгляд, и статью не груше чета, а зацветёт, запахнет! Всех за пояс заткнёт ароматом, запахом своим заглушит округу, любые запахи перебьёт. Ну-у, и вишенки на наливочку ещё как идут. Да и просто так съесть ягодку – благодать Господня. Колхоз продаёт ягоду. Вся школа приходит убирать урожай вишен, пакуют в ящики. И везут быстренько в города, кушай, рабочий народ, в Вишенках выращенную вишенку! А то!

И с детишками вроде определился Данила, хлопот уже практически нет, что были во времена единоличника. Трудодней хорошо вырабатывают и, соответственно, получают. Почитай, вся семья работает в колхозе, особенно Кузьма хорошо зарабатывал. Случалось, и деньгами давали. Редко, правда, но давали. Это когда в другие колхозы ездил помогать пахать или сеять. От района отправляли, вот тогда и платили деньгами.

Да, с детишками повезло Даниле, что ни говори, а повезло. Старшие с первых дней смотрели за младшими, так и по сей день идёт. Они с Марфой только успевали рожать. Да-а. Как хорошо, покойно было до той грозы, чтоб ей ни дна ни покрышки.

Конечно, у Данилы сердце не камень, он всё понимает, что Гриням без ребятёнка – никуда. Но причём здесь Марфа? Данила? Наверное, можно было бы и как-то по-другому, чтобы не так больно для Данилы. А как? А чёрт его знает как! Но уж точно не так, как они удумали, прости Господи!

Данила продолжает разбирать столы, лавки, уносит всё под навес, что за сараем, аккуратно складывает. Ненадолго. Двадцать второго июня пригодится второй дочке Агаше.

Домовитая девка, ой, домовитая! И красавица, тут как ни крути, в их породу, в мамкину красотой пошла, и умница. Иной раз в избе как раскомандуется, что ни Марфе, ни ему, Даниле, дома делать нечего. Всё сама да сама. И, главное, ладно так у неё, быстро получается, спорится. Работа так и горит в руках. Хорошая дочка, жалостливая. Да все хорошие. Других и не должно было быть, решает для себя Данила.

Прибрал всё, взял метлу начисто подмёл двор, не стал доверять такое ответственное дело кому-то из домашних.

Через месяц, уже в средине июня, пришло первое письмо от Кузьмы из армии. Танюшка с Ульянкой нашли Данилу в саду, там под грушей шалаш делал для сторожа. Летние сорта яблок созревать начали, сейчас глаз да глаз нужен в саду от ребятни. Да и кто постарше не откажется сорвать яблоко. Мало ли что в своём саду за хатой такие же есть, в чужом – всё слаще.

– Папа, папа! – раскрасневшаяся младшая дочка прямо ввалилась в шалаш. За нею – Ульянка.

– Письмо от Кузи, дядя Данила! – опередила дочку Уля. – Почтальонша тётка Настя принесла только что, так мы сразу к тебе, дядя Данила.

– Мамку надо было порадовать сначала. А потом бы и мне, – остудил пыл девчонок, а сам уже заволновался, схватил кисет, стал крутить папиросу.

– Ну, ладно. Так и быть, читайте, раз принесли.

И пока Танюшка с Ульянкой читали, перебивая друг дружку, сидел, слушал, подняв голову куда-то к вершине яблони, что напротив шалаша, а тёплая волна заволокла душу, вышибла слезу.

– И ладно, и ладно, – не сказал, а прошептал, когда девочки закончили читать. – Вот и ладно. Так и должно быть. А вы бегите к мамке, порадуйте, да и другим дайте почитать. Смотрите, не потеряйте письмо-то, – выпроводил детей, сам остался лежать в шалаше на свежей траве, которую только что накосил специально для этой цели.

Под Минском, в городе Борисове, танкистом его сын Кузьма. Так и должно быть. Тракторист, член партии большевиков, прямо перед армией приняли, – это вам не фунт изюму скушать. Куда ж его такого? Конечно, только в танкисты.

Данила снова наладился подумать, помечтать. Что-то в последнее время он часто мечтать стал. С чего бы это? Стареет, что ли? Так вроде пятьдесят пять лет – разве ж годы? Он ещё ого-го! Тьфу-тьфу, к докторам ни разу не обращался. И в руках силу чует, и вообще…

Ладно, лучше про детей. Кузя пишет, что в школе младших командиров учится, командовать танком будет. А это тебе не трактор! Зимой ходили в клуб смотреть кино про Красную армию. Так там и видел Данила эти танки. Это же ужас, какая сила! А боевая мощь! Вот то-то и оно, такой техникой только такие как Кузьма и могут и должны владеть, управлять да стрелять с них.

Мысли снова перекинулись к детишкам. Это ж как получается? Выходит, в его ненависти, злобе, праведном гневе к Ефиму Гриню никто Данилу не поддержал? Никто не принял его сторону, а пожалели Марфу, Ефима, Глашу? Это как получается? Что ж это такое? Постой-постой!

Данила сел, обхватил голову руками. Вон оно как! Мало того, что не поддержали, правда, Вовка вроде в самом начале на его стороне был, потом как-то сдался, так считают, что он не правый? А Марфа, мать их, с чужим мужиком в копне – правая? А его лучший друг с женой друга в копне – тоже правый? Да что ж это такое?! Неужели люди перестали правильно мыслить? Кто же рассудит? Кто поможет разобраться в таком деле? А в себе самом – кто поможет?

И Марфа, его жена Марфа всё так же ходит к Гриням, общается, разговаривает и с Ефимом, и с Глашей! Главное, как ни в чём не бывало! Правда, по первости пытался не пускать жену, кидался даже с кулаками на неё, так все дети встали стеной за мамку, пригрозились, что его, отца, папку своего, знать больше не будут, праздновать не станут, если, не дай Бог, он мамку пальцем тронет. И он поверил тогда детям: порода, холера их бери! И в кого только такие удались, уродились?

Резко выдернул кисет, нервно стал крутить очередную (какую уже по счету?) папиросу.

Это как быть дальше? С самого первого дня, как родилась эта Ульянка, вся детвора Данилы кинулись к Гриням, хотя знали с самого начала всё: и что мамка их с дядей Ефимом в копне… И что отец их, Данила, чуть не застрелился от горя. А поди ж ты! Выходит, им папку своего не жаль, понять не могут, а чужих людей поняли, приняли, смирились и живут как ни в чём не бывало. Или делают вид? Вот поди разберись.

Данила в очередной раз сильно затягивается, замирает на мгновение, задерживает дым в себе, потом с силой выпускает.

Что ж получается? Выходит, он один, а все остальные – вместе? Неужели он неправ? Не может быть! Это ж что за жизнь тогда начнётся, если всё с ног на голову?

Девчушку, Ульянку, приняли и принимают как свою. И с Ефимом обнимаются и целуются его, Данилы, дети. Что ж происходит? Вот загадка, холера её бери. Хоть сходить к отцу Василию да поговорить с ним, посоветоваться.

Ладно, успокаивает себя Данила. Время, оно такая вещь, что всех рассудит, на свои места расставит, врагов может помирить, а друзей сделать врагами заклятыми. Даже вот с ним, с Данилой. Как по первому времени переживал, вспомнить страшно, как терзал себя. Но живёт до сих пор, переживает, конечно, но чтобы пистолет в руки? Нет уж, дудки! А тогда казалось самым лучшим выходом из положения, решением самым надёжным. А может, наливка это, не сам Данила подносил к виску наган?

Выходит, и он сам уже маленько изменился? Не полностью, но самую малость? Наверное, так оно и есть. Но чтобы простить Ефима, как просил Кузьма, да и все дети его просят, нет, к этому он не готов. Он знает точно, что ещё не скоро заживёт эта рана в душе. И заживёт ли? Кто знает?

Хлопоты перед свадьбой Агаши затмили собой все остальные проблемы, переживания. Данила помогал, как мог. Видел, как готовили у Гриней, потом таскали к ним, Кольцовым, чугунки да миски. У Гриней в погребе Ефим сделал полки, туда складывали всё, что быстро портится, лето всё ж таки. Потом будут бегать, да уже и бегают, снуют туда-сюда. Чужим людям со стороны кажется, что всё между Гринями и Кольцовыми тишь да гладь. Но Данила остаётся верен себе. Марфа попросила его сбегать до погреба, принести жбан кваса, так цыкнул, что та от неожиданности чуть не уронила тарелку со студнем.

– Тьфу, дурень старый! – и заматерилась по-мужски, да так складно, что он оторопел даже. – Все люди как люди, а этот всё обидки корчит, всё никак из детства не выйдет. Внуки скоро, а он…

– Замолчь! – прошипел, чтобы гости не заметили, не услышали. – Замолчи, а не то я такую вам свадьбу учиню, что хоть святых выноси.

И не пошёл, и Ефим с Глашей не сидели за столом вместе с гостями. Правда, Глаша помогает, подносит-уносит к столу да от стола, сама не садится. А Ефим тот носа не кажет, всё у себя во дворе. Так ему и надо!

И так до вечера, пока гости не разошлись, ходил с камнем на душе, снова переживал.

Вот и сегодня, в воскресенье, на второй день свадьбы поднялся пораньше, принялся растапливать печку, Марфа с Надеждой что-то готовить ещё будут. У Гриней уже топилась печка, Данила видел, как тянуло дымом из трубы. Тоже стараются Глаша с Ефимом. Данила знает, что его сосед с самого первого дня женитьбы всегда сам растапливал печку, всё жену Глашу жалел. И теперь продолжает, сам топит.

Потянулись первые самые нетерпеливые гости, в основном мужики, им опохмелиться надо. Встречал их ещё на входе у калитки, вёл к отдельно стоящему столу у стенки сенцев, что Марфа специально накрыла для такого случая – поправлять здоровье слегка перебравшим гостям.

Уже, было, налили по второй чарке, Данила не пил, только пригубит, но за компанию приходилось сидеть вместе со всеми. Хозяин-то как-никак.

– А давай, Данила Никитич, – наладился, было, говорить Аким Козлов, как со стороны деревни послышалось тарахтение телеги. И чей-то крепкий мужской мат повис в воздухе.

– Кого нелёгкая несёт? – гости выбежали к калитке, уставились на деревенскую улицу.

В их сторону посреди улицы летел возок председателя колхоза Сидоркина Пантелея Ивановича. Сам возница стоял в возке, стегал кнутом и без того стелящегося по-над землёй жеребца.

– Что с ним? На Пантелея это непохоже, – изумились мужики. – Что-то стряслось!

– Сидите всё? – председатель осадил коня так, что тот взмыл на дыбы. – Грёба душу мать! Они всё сидят, не знают, так и страну пропить можно! Радио почему не слушаете, в креста телегу, печёнки, селезёнки и прочую требуху вашу мать, а водку хлещете?

От коня валил пар, спадали хлопья пены.

И гости, и хозяин так и замерли с чарками в руках, уставившись на такого непривычно злого и разъярённого председателя.

И птиц почему-то не стало слышно в эту пору, даже собаки замолчали. Только шумели на ветру деревья да дрожали с лёгким белым налётом листья осины.

Глава 19

Макар Егорович сидел в уголке теплушки, на нарах, смотрел, как горит в печурке, что посреди вагона, огонь. Неплотно закрытая дверца печки пропускала отблески пламени, они колыхались, бродили в темноте. Дежурный фонарь над входом практически ничего не освещал, мерцая в такт движению состава, отливало мёртвой серостью лицо конвоира, что дремал у двери.

Тепло, и слава Богу. Правда, в первый день, когда поезд тронулся, сильно дуло из щели, так Макар заделал, заткнул её тряпками, законопатил, потому и не дует больше. Вот уж не думал, что придётся вот так на старости лет как арестанту следовать в ссылку.

В районе около месяца держали в фильтрационном лагере, на работу не водили, практически не кормили. Так, утром и вечером по миске пустой баланды, и всё.

Наконец отобрали, рассортировали кого куда. Часть выселенцев направили, по слухам, в Сибирь, за Урал. А вот его, Щербича Макара Егоровича, а с ним ещё человек пятьсот отправлять будут, и опять по слухам, на Соловки.

Когда стало известно об этих двух маршрутах, старик не один раз молился Господу, чтобы Господь поспособствовал попасть на Соловки. Тянуло почему-то туда, возможно, рассказ Глаши подталкивал, обнадёживал. Да Макар себя-то и не видел больше в этом обществе, в окружении и энкавэдэшников, и товарищей по несчастью. Даже присутствие рядом родного сына Степана не особо радовало. Он прекрасно осознавал, что уготовано и сыну, и ему, его отцу. Винил в первую очередь себя, что не смог осчастливить Стёпку, помочь ему устроить жизнь по-человечески. Возможно, надо было что-то сделать по-другому, не так поступить, как поступил Макар Егорович, кто его знает? Чего себя казнить? Теперь не переиначишь, не повернёшь назад, не переделаешь.

Всё, был Макар Егорович Щербич и весь вышел. Хватит! И так Господь столько несчастий, горя навесил на одного человека, что в пору завыть или сойти с ума, а он-то держится, терпит, пока держится, пока терпит.

Ещё и ещё перебирает в памяти события последних дней, месяцев, лет и приходит к выводу, к выводу неутешительному, что терпение иссякло, пришёл конец ему. Сколько можно испытывать судьбу одного человека? Может, хватит? Ради чего всё это он выносил, терпел?

Одно радует, тешит душу – картина прощания, что всё чаще вспоминает Макар Егорович: Лиза с детишками и сын Лосевых Лёнька. Так и стоят в глазах. Да-а, хорошо, что взял под крыло невестку с внуками этот человек Лосев Михаил Михайлович. Вот уж воистину крепкий мужик. На одной ноге, но стоит на земле крепко, надёжно, не сдвинешь. Наверное, так и должен стоять любой человек, не выбивало бы только почву из-под ног государство. Вот с ним, с Макаром, так и поступило оно, государство, страна, Родина, да как ни назови, а роднее у него нет, хотя и поступили не по-человечески, не по-христиански.

Да, о сыне, невестке, внуках. Разве ж он такую долю думал уготовить своим родным? Нет, конечно. А что получилось? Сын в соседнем вагоне едет в ссылку, сноха с внуками у чужих людей.

Что это, если не издевательство над человеческими судьбами, над людьми? За какие грехи? Только Бог вправе судить – карать или миловать, а тут этим занялись люди. Разве ж люди они после этого? Исчадие ада, сказал бы отец Василий.

Работал, не покладая рук, жил с мечтой о лучшей доле жителям Борков, Вишенок, а что взамен? Изгой? Вот-вот, изгой в родном доме, в родном Отечестве. Э-эх, жизнь! Кого винить, кого бранить, кто его знает.

Успокаивает и то, что Лизонька, невестка, не в пример мужу своему Степану женщина практичная, мужественная, она сдюжит, поставит внуков на ноги. Сообщение о том, что передал всё своё имущество, земли советской власти только отец Василий да невестка Лиза восприняли как жестокую необходимость, поддержали. А вот сын – нет, обиделся даже. Да и то говорить, неприспособлен он к жизни. Привык жить на папкиных подачках, вокруг няньки-прислуга. Чего от него можно после этого хотеть?

Всё правильно, сам Макар Егорович и испортил сына.

Но, с другой стороны, его самого, Макара, никто за руку по жизни не тянул. И он не скурвился, не потерялся на этой земле. Хотят большевики того или нет, но память о себе он оставил. Как пан Буглак аллеей липовой, так Макар Егорович Щербич делами оставил. Одни сады чего стоят! А ведь мог и сломаться, запить, загулять. Были возможности, были средства, но не было желания. Вот что главное: не хотел этого Макар, и точка. Не эмоциями жил, не плотскими желаниями, а разумом, сердцем жил.

А почему он должен сына за ручку водить, сопельки вытирать до глубокой старости, до седых волос? Он что, калека? Всё правильно. Если есть жилка, струна, хребет становой у человека, ничего и никто его не испортит, не свернёт с пути правильного. Кто ему не давал заниматься делом? Сколько сил и денег потратил отец, сколько наставлял, учил, чтобы делом занялся Степан? Не измерить. А он что? Девки да водка? Ну что ж. За что боролись… Конечно, ему, родителю, не очень приятно осознавать, что сынок единственный получился непутёвым. А кому жалиться? Хорошо, жену ему засватал толковую.

Хотя можно было отпустить их за границу. Тогда ещё и деньги были в золотых червонцах, и возможность. Степан загорелся, так невестка воспротивилась: сказала твёрдое нет. Куда, мол, с родины своей бежать? А муж не настоял, слабоват он в коленках, Стёпка-то. А Макару Егоровичу этот поступок невестки Лизоньки понравился, да, к душе свёкру пришлись её слова. Мол, здесь могила папы, мамы, здесь сёстры, здесь свои люди, а там? Кто ждёт Щербичей там, за границей? Да и не нужна она Лизоньке, мол, помирать, так здесь.

Хорошая молодица, что зря говорить. Такая поставит на ноги детишек и, даст Бог, на путь истинный наставит. И ещё неизвестно, что бы папашка Степан натворил, останься в Слободе. Пришлось бы троих на своём горбу женщине волочить.

Вагон дёрнулся, дёрнулось и ещё слабее затрепетало пламя в буржуйке. Макар Егорович спустил ноги с нар, дождался, когда ход состава выровняется, пошёл к печке, подложил дрова, пошуровал там, снова вернулся на своё место.

Нет, не он дневалил по вагону. Это просто все знают, что старику плохо спится по ночам, вот и просят Макара Егоровича подменить в ночное время. А ему и хорошо, к душе такие дежурства. Один на один со своими мыслями, никто не мешает. Что ещё надо, чего желать лучшего в его положении? Как-то привык он радоваться мелким радостям, что перепадали в его жизни, хотя и не так часто, как хотелось бы. Он неприхотлив и умеет радоваться тому, что Бог послал в той или иной ситуации. Жив – слава Богу. Ощущает тепло, доволен уютом, о каком только можно мечтать в теплушке, – и слава Богу. Чего ещё надо? То, что было, – прошло. И казнить себя не стоит, и вернуть всё вспять не получится. Свою жизнь набело не перепишешь, ошибки не исправишь. Так и будешь доживать со всеми ошибками, помарками, кляксами, что в своё время допустил в тетрадке судьбы. Мудрее становимся, это да, но исправить, переписать – нет, не получится, Богом не дано.

В очередной раз сходил к печке, бросил порцию поленьев, посидел на коленках перед печуркой, долго не закрывал дверцу, смотрел, как не сразу, а постепенно огонь охватывал дрова. Вот из полена стал исходить сначала пар, потом потянуло дымом, и вдруг разом, сразу огонь охватил дерево, по-хозяйски пожирая его.

«Да-а, так и в жизни с людьми, – старик наблюдал за огнём, покачиваясь в такт составу. – Вроде как сопротивляется человек, дёргается, сопротивляется всяким невзгодам, трудностям, а потом всё же изойдут на нет его силы, и вспыхнет, сгорит в одночасье. Как те же дрова».

Состав часто останавливается на полустанках, а то и просто стоит в чистом поле. Тогда выселенцев выгоняют из вагонов, пересчитывают, хоронят умерших в дороге прямо здесь, без креста, без единой памяти о человеке. Был человек, рожал, воспитывал детей, работал, сеял, веял, говорил, смеялся – и не стало его. Только небольшой бугорок земли на безымянном полустанке, который через год-другой сольётся с общим пейзажем. И всё! Был человек, да весь вышел. А ведь и он о чём-то мечтал, грезил. И всё из-за чего? Кто и по какому такому праву исковеркал человеческие судьбы? Страшно становится Макару Егоровичу за такую жизнь. Страшно, и не видит способа победить это зло, исправить хоть что-то в человеческой судьбе, в своей жизни. Ему бы только до Соловков добраться, а там он…

Конвоиры рассказали, что часть вагонов отцепили, направили в сторону Ленинграда. Так теперь называется любимый город Макара Егоровича Санкт-Петербург.

– Тьфу, твою мать! – обычно уравновешенный и сдержанный в эмоциях выселенец Щербич смачно сплюнул на утрамбованную тысячами ног, немного примёрзшую землю, заматерился как самый последний босяк. – Это ж до какого маразма надо дойти, чтобы так назвать!

– Ты о ком это, старик? – конвоир, молоденький солдат из деревенских, с любопытством уставился на Макара Егоровича. – Ты это о ком?

– Я? – Щербич спохватился. – Ни о ком. О себе, сынок, только о себе. О ком-то говорить в наше время не принято, опасно стало.

– Ты на что намекаешь?

– Побойся Бога! Только о себе, грешном да непутёвом.

– A-а, тогда встань в строй и помалкивай.

Состав с оставшимися тремя вагонами, в одном из которых ехал и сын Макара Егоровича Степан, последовал дальше в сторону Питера, а их, человек триста, строили в шеренги по пять человек.

После очередной переклички старший конвоя дал команду «направо», и толпа мужиков, женщин с детишками безропотно, обреченно повернула на север.

– На Соловки, – пронёсся по колонне шёпот.

– Слава тебе Господи, – снова молча благодарил Бога один из выселенцев в старом, драном пальто, шапке-ушанке, в валенках с обрезанными голенищами. И блаженная улыбка всё чаще застывала на его сморщенном, высохшем, бородатом лице.

Больше полугода минуло с того времени, как повели Макара Егоровича из родного дома. Одежда давно поистрепалась, носил на себе то, что удавалось снять с умерших товарищей. Им уже ни к чему, а живым ещё сгодится.

Вот и шёл Щербич во всём чужом, и сам как будто уже не свой, чужой, совершенно не похожий на того жизнерадостного землевладельца, а в последнее время и старосту деревеньки Вишенки, что затерялась среди лесов и болот. Шёл на север, на Соловки, заставлял себя идти, не упасть, дойти наперекор всему до своей последней мечты. Эта мечта ещё держала, заставляла переставлять ноги, дышать, глотать изредка перепадавшую баланду. И идти. Идти назло всему, идти вопреки здравому смыслу. Казалось иногда: упади, ляг на обочину дороги, и всё, рай тебе обеспечен, закончатся страдания, нечеловеческие мучения. А мёртвому безразлично: заметёт снег, заморозит мороз или съедят голодные волки или собаки. Какая уже разница будет потом, когда тебя не станет, а останется от некогда живого человека комочек грязного, измождённого, вшивого тела в рванье на обочине дороги, на обочине жизни?

Но нет, он заставлял себя идти! Он будет идти! Он дойдёт! Он не из тех, кто останавливается по велению ленивого тела, кто поддаётся сиюминутному соблазну мнимого, обманчивого удовольствия. У него есть цель, и ради неё он превозможет всё, перешагнёт через себя уставшего, немощного и заставит идти. И будет переставлять ноги по этой утоптанной тысячами арестантов земле.

На привалах Макар Егорович хлебал лишь баланду и тёплую воду, что давали вместо чая. Корки хлеба откладывал в полу пальто: карманы были дырявыми, а зашить было нечем. Отдыхал вместе со всеми, тесно прижавшись друг к дружке в каких-то сараях, бывших заводских корпусах. Из трёхсот человек, что вышли в путь, оставалось не более ста. Среди живых идущих шёл и он. Его вела мечта, у него была цель. Как в той, прошлой жизни он умел и заставлял себя идти к мечте, так и сейчас передвигал ноги вопреки всем законам физиологии. Не выдерживали молодые, на первый взгляд, крепкие люди, падали на дорогу. Тогда с саней слазил кто-то из конвоиров, ногами сдвигал на обочину очередной остаток от человека, и колонна продолжала движение. В ней оставался он, Макар Егорович Щербич. Нет, то, что от него осталось: оболочка и желание дойти.

Он уже не чувствовал ног, обмороженных щёк, рук, не чувствовал себя. Если что-то и держало его в этой колонне, так это одна-единственная мысль – сопка Кахляяра и Мяйяозеро. И две протоки на пути к его конечной мечте. Спроси у него, как твоя фамилия, как зовут, он вряд ли сразу скажет, стал забывать, но названия сопки и озера выучил, вызубрил, запомнил на всю оставшуюся жизнь. Вдолбил в себя навечно. И не только в голову, но и в ноги, руки, даже остатки одежды, и те пропитались насквозь, не должны забыть этих несколько непривычных названий для русского уха: Кахляяра, Мяйяозеро.

Нависшая над трактом сопка выплыла из снежной пелены, застыла в ожидании путников. Команду «привал» выселенцы исполнили без особого рвения: просто в бессилии попадали у подножия сопки. И затихли. Костёр разжигали солдаты, они же и ходили по окрестностям, искали дрова.

Макар Егорович усилием воли заставил себя подняться, дойти на негнущихся ногах до костра, взять порцию баланды, кружку кипятка и корочку хлеба. Выпивал безвкусную баланду медленно, смакуя, растягивая удовольствие. Заставил себя так делать, чтобы почувствовать, как кровь снова побежала по телу, оживила его. Следом выпил мелкими глотками немного остывшую воду, втиснулся внутрь сидящей вокруг костра толпы и затих.

А снег летел, падал на людей, закрывал белой шапкой. О том, что под снежной шапкой сидят ещё живые пока люди, говорил только парок, что курился из-под снега.

Распряжённые кони мирно жевали сено с саней, и тоже дремали стоя. Ближе к рассвету Макар Егорович выбрался на край толпы, припал к скале и снова застыл. Снег по-прежнему сыпал и сыпал, к утру превратив его в небольшой сугроб. Он слышал, как подошёл солдатик, ногой пнул в бок, он упал, не меняя позы, – так же скрючившись, остался лежать под скалой.

– Ещё один окочурился, – донеслось как сквозь сон до Макара Егоровича, и другой голос услышал тоже.

– Чёрт его поймёшь, кто это? На следующей перекличке разберёмся. Они сейчас все на одно лицо.

Он ещё выдержал, пролежал так до тех пор, пока сильно поредевшая колонна не скрылась из вида. А он уже пришёл, почти пришёл. Вот она, сопка Кахляяра, остался последний шаг, последний рывок, и цель будет достигнута.

Немного согрелся у остатков костра, почти сел на угасающие угли, пока не почувствовал, что завоняло горелой тряпкой. Нащупал в полах пальто сухари, хлебные корки, трут, кресало, что заблаговременно припас, посмотрел вслед скрывшейся в снежной мгле колонне, переложил своё последнее в этой жизни богатство в котомку и решительно направился в обход сопки, на берег Мяйяозера.

Оказывается, когда цель совсем близка, откуда-то появляются силы, доселе скрытые в остатках плоти. Шагал меленькими шажками, боясь поскользнуться на усыпанных снегом камнях, боясь потерять равновесие. В некоторых местах становился на колени, на карачках преодолевая крутые спуски или подъёмы.

Устал, сильно устал. Пришлось сесть на мокрые холодные камни, отдохнуть. В какой-то момент понял, что засыпает, теряет ощущение времени и яви. Последним усилием воли заставил себя подняться и идти, идти дальше, туда, куда ведёт его душа, сердце, угасающее на мгновение сознание.

– Господи, помоги, Боже праведный, спаси и помоги дойти, Господи, – маячившие впереди горы манили, влекли, тянули к себе надеждой, последней надеждой в его жизни.

Снег прекратился, выглянуло зимнее солнце, замерцало в морозной дымке. А вот и первая протока. Присыпанный снегом лёд создавал иллюзию надёжности. Однако разум требовал семь раз отмерить, чем раз ступить на обманчивую белизну протоки.

Несколько раз поднимал камни, бросал на лёд. Первые, маленькие камешки глухо ударялись в снежный покров и сразу же терялись там. Пришлось найти большой булыжник, еле поднял, подошёл ко льду, отпустил из рук. Глухой удар, а затем и треск проломившегося льда говорили о том, что путешествие на тот берег может не состояться. Тешил себя мыслью, что в нём-то и веса нет никакого, так, одна оболочка от человека осталась. Разве что рваная одежда? Ну что ж, ему не привыкать рисковать.

Сполз вниз к протоке, медленно, очень медленно продвинул себя на лёд, оттолкнувшись от берега, и пополз, мгновенно замирая при малейшем треске. Господи, каких-то десяток шагов, а как далеко, когда ползёшь.

Вот, наконец, и противоположный берег.

– Фу-у, слава тебе Господи! – не переставал благодарить Господа за ещё один шаг, за успешное преодоление ещё одной преграды на пути к последней мечте.

Солнце уже встало к полудню, когда Макар Егорович, немного отдохнувший, подошёл ко второй протоке. Она казалась почти в половину уже первой. Окрылённый одной удачей, смело шагнул на лёд, постоял с минутку, привыкая, чувствуя под ногами твердь. И пошёл, пошёл, чутко прислушиваясь. А берег вот он, рядом, вдруг разом погрузился по грудь в ледяную воду.

Не учёл, что протока уже, течение – стремительней, а значит лёд будет тоньше. Это в мгновение пронеслось в мозгу, так же мгновенно тело сковал ледяной холод. Но руки, руки-то оставались свободными, наверху. И старик локтями стал долбить, ломать прибрежный ледовый припой и двигаться, двигаться к манящему берегу. Вот и твердь, и берег. Долго лежал, отдыхал, пока не почувствовал, что превращается в сплошную ледышку в ледяном панцире. Снова заставил себя подняться, пойти из последних сил.

К пещере не подходил, а полз на четвереньках, не чувствуя холода руками, всем телом. В голове сидела, вела, звала вперед одна единственная мысль: дойти! И он полз, превозмогая не столько подъём в гору, сколько самого себя. Не один раз появлялось желание упасть лицом в снег, что он уже делал, но всегда находились силы заставить себя продолжать движение.

Полусгнившие двери из связанных палок лежали у входа в пещеру. В самой пещере намело немного снега, но не на столько, чтобы не обнаружить прямо напротив входа у стены труп старца.

Макар Егорович сел, прислонился спиной к скале, обхватил голову руками.

– Дошёл, дошёл, слава тебе Господи, – плакал, не чувствуя слёз на холодном лице.

Потом всё же заставил себя подняться. Понимал, что только движение сможет спасти его, ведь дойти сюда – это полдела. Надо было ещё обустроиться, жить. Просто так лечь и умереть – нет, это не для него, Макара Егоровича Щербича. Не для того он тешил себя последнее время мыслью о Соловках, нет, не для того. Лечь и умереть – банально. Это он мог сделать тысячу раз до этого. И не надо было преодолевать столько трудностей, болей физических и душевных, мучиться. Умрёшь просто так вот сейчас – упокоишь тело. А вот упокоить душу, подготовить её к той, другой жизни – для этого надо шевелиться, что-то делать. Для упокоения души он шёл сюда, вот именно – для упокоения души, а не тела, что противится, не хочет идти, не хочет шевелиться, обрекая хозяина на смерть. Но он – хозяин ленивого тела, он силён, у него хватит сил если не физических, так других сил хватит заставить ленивое тело идти!

И он вновь в очередной раз поднял себя. И потерял счёт времени, сам потерялся в нём. Что это было: явь, сон, бред – он не осознавал, не понимал, лишь делал на подсознательном уровне то, что необходимо было делать. Ощущения реальности вернулись тогда, когда вновь осознанно почувствовал себя сидящим у костра на корточках. Закрытая, приставленная к входу плеть-дверь уже держится, но ещё пропускает тепло от костра, не задерживает дневной свет, не мешает залетать сюда метельному снегу, что кружит и воет вокруг сопок. Эту мысль старик уже понимает, продумывает вслух.

– Сейчас утихнет, я схожу к тем ёлочке и берёзке, что чуть выше на сопке. Надо очистить между ними камни от снега, устлать лапником. Да, правильно, постелить лапник. И как же это я раньше не додумался?

Старый закопченный чайник, что висит над костром, заурчал, запыхтел паром.

– Вот позавтракаю, и снег перестанет сыпать. И я пойду.

Макар Егорович встаёт, берёт один из туесков, что на полочке над головой мёртвого старца.

– Спасибо, Егор Егорович, спасибо, отец родной, спасибо, старец Афиноген, – благодарит мертвеца старик.

Мелкие, сморщенные, промёрзлые ягоды, кое-где взявшиеся плесенью, очищает, неторопливо отправляет в рот, немного как будто смакует и только потом запивает кипятком.

Долго, очень долго смотрит в другой туесок, где лежат у него оставшиеся две корочки хлеба. Нет, не прибавилось, но и не убавилось, всё так же две. Прислушивается к себе, решает сегодня не прикасаться к ним, пусть будут на потом, на чёрный день.

А место выбрал для могилы очень удачное. Чуть выше по скале, в расщелине, по бокам – немного пологие бока огромных валунов, сам лежак ровный, только в изголовье будет повыше, чем в ногах. Это же хорошо! Каждый восход солнца будет освещать могилу, и из неё будет видна вся Россия. Егор Егорович, нет – отец, нет – старец Афиноген не должен обидеться за такое место. Макар Егорович слишком хорошо знал его при жизни, все его привычки, увлечения и считает, что лучшего места сыскать будет трудно.

Любил родину, любил Русь не за что-то одно, конкретное, а просто любил за то, что она есть. И всё. Сколько было соблазнов, Ницц, лазурных берегов заграниц, а тянуло, влекло купца Востротина домой, в Россию. Здесь, именно в России он чувствовал себя единым целым с ней, с людьми, что его окружали, с её великолепной, самой лучшей в мире природой.

И сын его Макар унаследовал от отца такую же любовь к ней, к России. К тихим речкам и глухим деревенькам, к большим городам и к юродивому Емеле. Любил и любит, невзирая на её безответность, иногда жестокость по отношению к нему, к его семье, к близким и знакомым. Вот она такая – Русь: и жестокая, и ласковая, и загадочная, однако она его, однажды данная Богом, и он её не променяет ни на что.

Тело старца поместил в остатки полога и тихонько двинулся к выходу. К концу дня принялся камнями устраивать саркофаг, к глубокой ночи успел-таки доделать до конца.

Отныне каждый новый день начинал с молитвы у могилы старца Афиногена, потом завтракал кружкой кипятка и несколькими сушёными ягодами. Чтение богословских книг, что остались от старца, откладывал на послеобеденное время, когда уже собрана очередная вязанка дров для костра. У входа почти по центру жилища горит небольшой, но жаркий костерок, животворящее тепло обволакивает дряхлеющее тело, вот тогда и можно взять в руки книгу, погрузиться в жития святых, обогатить и свою душу, очистить её молитвою святою.

В это утро старика разбудили непривычные звуки, что долетали до его пристанища с небес. Тревога сразу же заполнила душу, заставила сильней и тревожней забиться сердце. Выглянул из кельи: на восток, навстречу зарождающемуся дню и восходящему солнцу устремилась армада самолётов. Макар Егорович следил за событиями в мире ещё в той, светской жизни и понял, всем нутром своим понял, что на страну, его Родину обрушилась самая страшная беда за всё время её существования.

Чуть раньше обычного отправился на утреннюю молитву старик к могиле старца Афиногена. Торопился, поспешал внести свою лепту в оборону, в защиту святой Руси. Больше он ничего сделать был не в силах, ничем помочь не мог ей, осталось только молиться во спасение земли русской от супостата иноземного.

Встал на колени у могилы, не чувствовал боли физической от впивающихся в пока ещё живую плоть острых камней, устремив взор навстречу восходу солнца.

Уже не видел красоты начинающегося летнего дня. Не видел завораживающего вида сопок, лесов, озёр, что застыли на земле под первыми лучами солнца.

– Господи Иисусе Христе, Боже наш! Господи Боже, Спаситель наш! К Тебе припадаем сокрушённым сердцем, – лёгкий ветерок шевелил седые волосы, затуманенный старческими слезами взор направлен навстречу солнцу, туда, где лежала на необъятных просторах его Родина, его Россия.

Голос старика был тихим, почти немощным, но отражённый от камней, от сопок летел туда, где в синем мареве сливалось небо с землёй, к солнцу, в бесконечность, в вечность.

– И на нас ополчившихся всех видимых и невидимых врагов низложи.

Невесть откуда взявшийся дикий голубь сел на соседний валун, поворачивал, наклонял голову то в одну, то в другую сторону, как будто прислушивался к звукам, исходившим от старца, страстно внимал им.

– Дай силы, Господи, укрепи волю и души воинов, защитников Руси святой, – и снова старик замирал в глубоком поклоне. – Спаси святую Русь, Господи!

А солнце уже встало, разогнало предрассветную мглу, засеребрилось в капельках росы, отразилось в зыби Мяйяозера, придало девственной чистоты зелени трав, деревьев, кустарников, осветило старца у подножия сопки, который вдруг упал на ещё не согретые после ночи камни, выронив из руки засохшую ягодку морошки.

Дикий голубь вспорхнул, покружил над старцем, потом снова сел, но уже рядом с лежащим человеком, смело клюнул уроненную ягоду и взмыл вверх, туда, где к этому времени во всю властвовало солнце.

Content

Виктор Бычков
Вишенки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19