Элизабет Гаскелл

Кузина Филлис. Парижская мода в Крэнфорде

Миссис Гаскелл и её «Кузина Филлис»

Недолгую жизнь Элизабет Клегхорн Гаскелл, урождённой Стивенсон (1810–1865), не назовёшь бедной событиями. Как человек она познала радость материнства и горечь многих утрат, как писатель подарила миру пять романов: «Мэри Бартон» («Mary Barton», 1848), «Крэнфорд» («Cranford», 1951–1953), «Руфь» («Ruth», 1853), «Север и юг» («North and South», 1855), «Поклонники Сильвии» («Sylvias Lovers», 1863), «Жёны и дочери» («Wives and Daughters», 1865), – а также несколько повестей, более двух десятков рассказов и ряд публицистических произведений.

Пасторская дочь и супруга пастора (её отец и муж были священниками-унитариями), Элизабет Гаскелл никогда не ограничивала своего жизненного пространства рамками семьи и прихода. Манчестерский дом Гаскеллов посещали крупные общественные и религиозные деятели того времени. Дружеские узы связывали писательницу с выдающимися собратьями по перу: Чарльзом Диккенсом (в его журнале «Домашнее чтение» были впервые опубликованы многие её произведения), Джоном Рёскином, Гарриет Бичер-Стоу и, конечно же, Шарлоттой Бронте (плодом этой дружбы стало написание посмертной биографии автора «Джейн Эйр»).

Творчество «миссис Гаскелл» (именно так, по-викториански официально и буднично, её называли современные ей читатели) поражает неожиданным для «женской» литературы разнообразием тем и красок: «кружевные» описания дамского быта перемежаются с картинами борьбы рабочего класса за свои права, безмятежность – с драматизмом, любовные коллизии переплетаются с социальными и историческими. Наследие Элизабет Гаскелл – это и «индустриальная» проза, где сквозь призму судьбы женщины показаны острые общественные проблемы («Мэри Бартон», «Север и Юг»), и, к примеру, готический «Рассказ старой няньки» («The Old Nurse’s Story», 1852). Страницы её книг несут в себе и уважение к людям нового типа, энергичным буржуа («Север и юг»), и грустное любование последними представителями старой аристократии, такими как заглавная героиня повести «Леди Ладлоу» («Му Lady Ludlow», 1859). Будучи человеком своего времени, Гаскелл чтит строгие правила викторианской морали, однако ей не раз доводилось шокировать публику обличением косности тогдашних нравов. После выхода в свет романа «Руфь» даже друзья и близкие осудили писательницу за откровенно сочувственное изображение «падшей женщины».

Пожалуй, самым читаемым произведением Элизабет Гаскелл был и остаётся «Крэнфорд» – пронизанное добрым юмором повествование о тревогах и радостях маленьких людей. По общепринятому мнению, прообразом вымышленного городка, давшего название роману, стал Натсфорд (графство Чешир), где прошло детство писательницы (в годовалом возрасте потеряв мать, она воспитывалась в доме своей тётки). Рассказ «Парижская мода в Крэнфорде» («The Cage at Cranford») – изящная юмористическая миниатюра, вполне самодостаточная и вместе с тем предоставляющая поклонникам романа «Крэнфорд» приятную возможность вновь окунуться в полюбившийся им мир старой английской провинции.

На закате викторианской эпохи читатели подзабыли свою «миссис Гаскелл». К её творчеству стали относиться как к сугубо «дамскому» сентиментальному чтиву. Однако во второй половине XX века наследие писательницы вновь обратило на себя внимание ценителей настоящей литературы, которую бессмысленно делить по гендерному признаку. Лучшие образцы прозы Гаскелл ценны для современной читающей публики не только документальной точностью в описании быта и нравов позапрошлого столетия, но и тонкими психологическими наблюдениями, подлинной художественностью формы, а также вневременной гуманистической направленностью содержания (призывы к веротерпимости и социальной справедливости, неоднократно прозвучавшие из уст автора «Севера и юга», увы, по сей день актуальны).

В 2010 году Элизабет Гаскелл удостоилась высокой и, безусловно, заслуженной чести: памятная табличка с её именем была установлена в «Уголке поэтов» Вестминстерского аббатства, в витражном стекле над могилой Джефри Чосера.

В настоящем издании вниманию читателя предлагается повесть «Кузина Филлис» («Cousin Phillis»), которую нередко называют вершиной малой прозы Гаскелл. Объём текста невелик, фабула до скупости проста (в её основе лежит на первый взгляд банальный любовный треугольник), и тем не менее автору удалось создать объёмную картину, полную света и ароматного деревенского воздуха. Эта картина небогата событиями, но богата живыми, полнокровными персонажами, принадлежащими к разным поколениям, профессиям и сословиям.

Кругозор, выходящий далеко за пределы гостиной, кухни и детской, позволяет писательнице вести повествование от лица героя-мужчины – юного Пола Мэннинга. Служа на строительстве железной дороги, он видит природу и людей, городской и сельский быт глазами истинного поэта, а бдительная совесть и проницательный ум (Пол действительно умён, хотя и стесняется того, что не получил блестящего образования) заставляют его анализировать глубинные мотивы чужих и собственных слов и поступков. Говоря с читателем устами рассказчика, автор тонко и ненавязчиво вплетает психологические наблюдения в ткань лирического повествования.

Образ молодого Мэннинга сродни образам тургеневских персонажей-мужчин: с первого взгляда полюбив Филлис, он, подобно героям «Аси» и «Вешних вод», испугался своей любви. Однако, сочтя себя недостойным того, чтобы добиваться взаимности, Пол не захотел искоренить чувство, пустившее глубокие корни в его душе. Будь он человеком более эгоистичным, он отстранился бы от пасторского семейства, чтобы не испытывать напрасной боли. Вместо этого он стал близким другом своей кузины и готов был радоваться её соединению с другим.

На тургеневских героинь похожа и сама Филлис. Их сближает многое: умение глубоко мыслить и тонко чувствовать, неханжеская религиозность, полное отсутствие склонности к рисовке и кокетству, неспособность сидеть без дела, сочувственное и уважительное, даже родственное, отношение к простому люду. Так же как Наталья Ласунская и Лиза Калитина, Ася и Елена Стахова, Филлис Хольман всегда верна самой себе и смело следует тому, что исходит из глубины её сердца. Живя в глуши, не слушая светской болтовни и не читая любовных романов, героиня Гаскелл вдруг открыла в себе способность глубоко, искренне и страстно полюбить мужчину. Не испугавшись этого незнакомого чувства, она позволила ему развиться настолько, что крушение надежд едва не стало для неё смертельным.

Среда, взрастившая Филлис такой, какая она есть, – это почти идиллический мир, первозданная красота которого подчёркивается неоднократным упоминанием «Георгик» Вергилия. В жизни героини нет ничего мелкого, пошлого и суетного. Только молитвы и чтение классиков, хлопоты по хозяйству, прогулки в полях да переклички с лесными птицами. Её окружают благонравные труженики, живущие и возделывающие землю под руководством своего пастора.

Священник, отец Филлис, сперва кажется не столько человеком, сколько воплощением духовной и физической мощи, вместилищем всевозможных добродетелей: глубокой религиозности, невероятного трудолюбия, всесторонней образованности, почти сверхъестественной самодисциплины. Поднимаясь в три часа утра, он ни минуты не тратит впустую и даже носит с собой книгу по инженерному делу, чтобы заполнять чтением неизбежно возникающие краткие перерывы в работе, а за каждым днём недели у него закреплён определённый род молитв. И всё же со временем мы видим, что мистер Хольман – не безликий идеал. Оказывается, он может сердиться (на других и особенно на себя), быть слепым к тому, чего не хочет видеть (при всём своём уме он долго не замечает страданий влюблённой Филлис), ошибаться и признавать свои ошибки. Приверженность пуританской морали иногда делает его смешным: он с искренним негодованием осуждает слабый пол за любовь к нарядам и украшениям (однако преодолевает собственную ограниченность в этом вопросе, преподнося больной дочери набор голубых лент).

Если же не принимать подобных мелочей во внимание, то религиозность отца Филлис чужда косности и не всегда умещается в рамках доктрины. Кульминация в развитии образа мистера Хольмана – сцена беседы с двумя другими пасторами, призывающими его не противиться воле Всевышнего и благословить уход Филлис. Человек берёт в нём верх над священнослужителем, а любовь к ближним – над любовью к Богу, и он отказывается смириться с тем, что кажется почти неизбежным. Не зря гнездо Хольманов называется Хоуп-Фарм – ферма «Надежда».

Надежда пастора на выздоровление Филлис сбылась. Надежда Филлис на воссоединение с Эдвардом Холдсвортом – нет. Но если героиня унаследовала от своего отца умение, несмотря ни на что, всегда верить в лучшее, она обязательно будет счастлива. Финал произведения может показаться довольно печальным, но, вкладывая в уста Филлис слова: «…мы заживём безмятежно, по-старому. Я знаю, мы сможем. Я смогу. И так будет!» – Гаскелл призывает нас смотреть на мир с оптимизмом.

Говоря о финальных эпизодах повести, нельзя не отметить того, насколько мастерски автор контролирует уровень эмоционального напряжения. Когда в упомянутой сцене беседы трёх пасторов драматизм достигает предельного накала, регистр повествования снижается: на «сцену» выходит ворчливая служанка Бетти (воплощение трезвого ума, не окультуренного образованием, но подкреплённого опытом и унаследованной народной мудростью) со своим монологом о любви брата Робинсона к сытным обедам. Из её же грубоватых уст звучит обращённый к Филлис призыв побороть уныние и вернуться к жизни ради близких людей. Взаимоперетекания трагического и комического, поэзии и прозы помогают автору избегать излишней сентиментальности, делая повествование естественным и полнокровным.

В этом произведении Элизабет Гаскелл, пожалуй, не ощущается явного авторского стремления к скрупулёзной фиксации быта. Если «Крэнфорд» – это полотно, написанное масляными красками, то «Кузина Филлис» – скорее акварель. Но даже нескольких штрихов оказывается достаточно для того, чтобы сделать изображённый мир зримым и осязаемым. Мы чувствуем тепло камина в столовой Хоуп-Фарм, вдыхаем аромат яблок в осеннем саду, слышим гул ярмарочной площади Элтема. Даже уклад бирмингемского дома Мэннингов, покинутого рассказчиком ещё до начала повествования, живо рисуется нам благодаря одной-единственной детали: Пол достаёт из багажа соленья и варенья своей любящей, но строгой матушки, радуясь тому, что теперь сможет лакомиться всем этим, ни у кого не спрашивая разрешения.

Автор реалистично воссоздаёт не только быт, но и нравы городских и сельских жителей. Среда, на фоне которой разворачивается действие повести, не ограничивается Хоуп-Фарм – этим царством надежды (надежды на торжество христианской терпимости, просвещения и честного труда). На страницах «Кузины Филлис» нам встречаются и лицемерные сёстры Доусон, и зануда мистер Питерс, и недалёкий брат Робинсон, считающий грехом изучение иностранных языков и чтение светской литературы. Этим людям не отведено сколько-нибудь заметной роли в фабуле произведения: они нужны лишь для того, чтобы оттенять индивидуальность центральных персонажей своей косной «типичностью» (кстати, то, что эпизодически упоминаемые лица носят чрезвычайно распространённые и порой даже совпадающие фамилии, вряд ли объясняется недостаточно богатой фантазией писательницы).

Мещанская масса, состоящая из робинсонов и добсонов, уравновешивает чашу весов, на которой находятся преданные слуги, домочадцы, соседи и прихожане мистера Хольмана: Бэтти, старый Джон и другие «простые добрые люди». Но и здесь, на Хоуп-Фарм, не всё так идеально, как может показаться вначале. «Кузина Филлис» не относится к остросоциальной прозе Элизабет Гаскелл, и всё же трудно не заметить, что повесть создана рукой писателя, привыкшего задумываться о судьбе своего народа.

В этом отношении примечателен образ слабоумного Тимоти Купера, не раз навлекавшего на себя справедливый хозяйский гнев. Его изгнали с пасторского двора за глупость и лень, когда он загубил яблоню, ссыпав под неё негашёную известь, но вскоре приняли обратно и стали терпеливо обучать посильной ему работе: мистер Хольман был тронут, узнав, что уволенный Тим целый день провёл на мосту, преграждая путь повозкам, которые могли бы проехать мимо фермы и потревожить сон больной Филлис. В глаза бросается совпадение деталей: сидя на развилке дорог, Тимоти снова кидает известь (на сей раз он просто отправляет белые кусочки в воду ручья, борясь со скукой). Этот работник, нерадивый и неотёсанный, но в глубине души добрый и не во всём безнадёжно глупый, сам подобен извести, которая не только разъедает всё живое, но и служит неплохим строительным материалом. Простые необразованные люди могут превращаться из разрушительной силы в созидательную, если ими управляют такие добрые, умелые и просвещённые руководители, как мистер Хольман или мистер Мэннинг.

Отец Пола – своеобразный двойник отца Филлис. Будучи не священником, а человеком вполне светской профессии и живя в городе, а не на лоне природы, Мэннинг старший легко находит с пастором общий язык. Их роднит многое: благородство, ум, трудолюбие, страстный интерес к окружающему миру и неуёмная жажда знаний. В образе мистера Мэннинга, изобретателя-самоучки, воплотился дух здоровой предприимчивости – движущей силы технического и социального прогресса. Этот герой не принимает непосредственного участия в событиях повести, и всё-таки без него её мир не был бы таким живым и многогранным. Автор не смотрит на своих персонажей как на винтики, выполняющие строго назначенные функции. Мистер Мэннинг, человек образованный, но не высокомерный, состоятельный, но никогда не стремившийся к богатству как к самоцели, религиозный, но не слепо следующий пуританским правилам, настолько интересен и обаятелен сам по себе, что его образ органично вплетается в повествование, не требуя для себя никаких оправданий.

Смелое построение системы персонажей отвечает лаконичному своеобразию сюжета. Ослабленностью внешнего конфликта «Кузина Филлис» словно бы перекликается с чеховской драмой, на несколько десятилетий опережая время своего создания. В повести нет алчных и завистливых злодеев, герои не страдают от войн или притеснений, не борются с нуждой. Кто виноват в том, что Филлис едва не умерла от горя? Родители? Нет! Они готовы были всё отдать ради её счастья. Холдсворт? Снова нет. Его не упрекнёшь не только в предательстве, но даже в легкомысленной несдержанности, ведь он никогда не говорил пасторской дочке о любви. Не виноват, конечно же, и Пол, искренне сопереживавший кузине и желавший видеть её счастливой, хотя бы и с другим. В чём же дело? Влюблённый мужчина рассказал приятелю о своих чувствах к девушке, приятель передал ей его слова, тем самым её окрылив. Но прошло время, и влюблённый забыл девушку… Причина страданий героини – простая цепь случайностей, сложившаяся не слишком удачным образом. В том, что Филлис несчастна, «виновата» только сама жизнь, которая сводит и разлучает людей, заставляет их проходить через болезни и исцеления, разжигает и гасит в их сердцах любовь. Так было в XIX веке, и так будет всегда.

Элизабет Гаскелл написала «Кузину Филлис» в 1864 году, незадолго до смерти. Повесть публиковалась частями, планировалась работа над пятой и шестой главами. Несмотря на то, что первоначальный замысел не был осуществлён, произведение представляет собой вполне законченное художественное целое и даже выигрывает благодаря некоторой открытости финала и отсутствию фабульной детерминированности ряда образов.

В посмертных изданиях «Кузина Филлис» иногда выходила с подзаголовком «Повесть английской любви» («А Story of English Love»). Это лёгкое, но не легковесное, элегантное, но не вычурное произведение Элизабет Гаскелл действительно насквозь пропитано любовью. Узы сердечного притяжения связывают между собой персонажей, образуя густую сеть: весёлый, обладающий подвижным умом и творческим воображением Эдвард Холдсворт полюбил тихую дочь деревенского пастора, но уехал и со временем её позабыл. Она тоже его полюбила, но забыть не смогла. Другое чувство, братско-сестринское, связывает девушку с дальним родственником, который оказался слишком скромен, чтобы мечтать о большем, и слишком предан своему товарищу и сопернику, чтобы встать у него на пути.

А ещё мы видим взаимную любовь родителей и детей, любовь супругов, сохранивших тёплую привязанность и уважение друг к другу, несмотря на несовпадение кругозоров. Любовь к живым и умершим, разделённую и безответную. Любовь к людям и животным, к работе и к знаниям, к природе и к Богу. «Английскость» всех этих чувств разве что в сдержанности проявления. По сути же они вечны и универсальны. Значит, «Кузина Филлис» найдёт в сердце современного русскоязычного читателя тот же отклик, какой нашла сто пятьдесят лет назад в сердцах соотечественников своей создательницы – удивительной миссис Гаскелл.

Кузина Филлис

Часть I

Переселение из родительского дома на отдельную квартиру – знаменательное событие в жизни молодого человека. Пожалуй, более никогда я не был так доволен и так горд, как в тот день, когда семнадцатилетним юнцом впервые остался один в трёхугольной комнатке над кондитерской лавкой в Элтеме, главном городе графства ***. Отец мой только что уехал, произнеся на прощанье внушительную проповедь о правилах, коих следует придерживаться молодому человеку, вступающему на путь самостоятельной жизни. Меня определили в помощники к инженеру, который подрядился строить ветвь железной дороги от Элтема до Хорнби. Добившись, чтобы я получил это место, отец обеспечил мне более высокое положение, чем то, какое занимал сам, – вернее сказать, то, в каком родился и вырос, ибо с каждым годом он возвышался в глазах людей. По роду занятий он был простым механиком, но при этом обладал даром изобретателя и отменным упорством, благодаря чему смог усовершенствовать железнодорожные машины несколькими полезными новшествами. К богатству отец не стремился, хотя, как человек благоразумный, не отказывался от плодов, приносимых собственными трудами. По его признанию, идеи свои он развивал потому, что они ни днём ни ночью не давали ему покоя, пока не обретали законченную форму.

Но я уже довольно сказал о моём дорогом отце. Счастлива страна, где много есть таких, как он. По воспитанию и убеждениям он был истый конгрегационалист[1], и, полагаю, именно это подвигло его поселить меня в комнатушке над кондитерской: лавку держали две сестры нашего бирмингемского священника, что, очевидно, должно было служить защитою моей нравственности, когда я, оставшись без родительского надзора, встречусь с городскими соблазнами – при годовом жалованье в тридцать фунтов!

Отец пожертвовал двумя драгоценными днями, чтобы, надев воскресный костюм, сопроводить меня в Элтем и представить моему патрону, который был перед ним в долгу за какую-то подаренную идею. После визита в контору мы засвидетельствовали почтение главе маленькой конгрегационалистской общины Элтема, а затем мой родитель покинул меня. Мне жаль было расставаться с ним, и всё же я ощутил, до чего это приятно, когда ты сам себе хозяин. Открыв корзину, собранную в дорогу моей матушкой, я с наслаждением вдохнул аромат домашних деликатесов, чувствуя себя полноправным обладателем всех этих горшочков и свёртков. Взвешивая на руках окорок домашнего приготовления, который сулил мне бесконечное блаженство, я думал о том, что смогу лакомиться им, когда заблагорассудится, не сообразуясь с мнением других людей, пусть даже и склонных меня баловать. Я сложил свои съестные припасы в маленький угловой шкапчик – в комнате, состоявшей из сплошных углов, всё располагалось в углах: камин, окно, шкап. Посередине помещался лишь я один, и не сказать, чтобы мне было слишком просторно. Столик, который складывался и раскладывался, примостился у окна, выходящего на рыночную площадь. Отец, не побоявшись расходов, нанял комнату, где я мог бы заниматься науками, однако нетрудно было предположить, что гуляющие мужчины и женщины станут для меня более заманчивым предметом изучения, чем книги. Завтракать и обедать я должен был с двумя пожилыми мисс Доусон в маленькой гостиной, расположенной в первом этаже за трёхугольной лавкой. Вечерами я мог засиживаться в конторе, поэтому пить чай или ужинать мне предстояло одному.

По прошествии некоторого времени на смену радости и гордости пришло одиночество. Прежде мне не случалось покидать дом, где я был единственным ребёнком. Отец всегда соглашался с теми, кто твердил: «Пожалеешь розог – испортишь дитя», но сердце его было преисполнено нежности ко мне, и, сам того не сознавая, он обходился со мною мягче, нежели считал правильным. Матушка, напротив, не причисляла себя к сторонникам суровости, однако на деле была куда строже отца – потому, вероятно, что мои мальчишеские грехи больше её раздражали. Так или иначе, перечитывая теперь эти строки, я вспоминаю, как она горячо защищала меня, когда однажды, в более зрелые годы, я вправду согрешил против отцовских представлений о долге.

Но сейчас я хочу поведать не об этом. Моя повесть посвящена будет кузине Филлис, однако о том, кто она, читатель узнает в своё время.

На протяжении первых нескольких месяцев жизни в Элтеме все мои помыслы занимала служба, ибо в ней и была заключена моя новоприобретённая независимость. В восемь я уже стоял за своею конторкой, в час пополудни уходил домой обедать, к двум возвращался. После обеда я иногда выполнял ту же работу, что и утром, а иногда сопровождал мистера Холдсворта, главного инженера, на какой-нибудь участок линии между Элтемом и Хорнби. Я очень радовался таким поездкам, и причин тому было три: разнообразие, которое они привносили в мои будни, живописная местность, которую мы пересекали, и общество самого мистера Холдсворта, на которого я мечтал походить. Этот молодой человек лет двадцати пяти стоял выше меня и по рождению, и по образованию. Он побывал на континенте и носил усы с бакенбардами на иностранный манер. Я гордился тем, что меня могли видеть с ним рядом. Он был во многих отношениях славным малым, и, попав под его начало, я оказался в далеко не худших руках.

По настоянию отца я каждую субботу писал домой, докладывая о том, как прошла неделя. Но часто я не знал, чем наполнить письмо, поскольку жизнь моя текла однообразно. По воскресеньям я дважды в день ходил по тёмному узкому переулку в молельню, где выслушивал гимны, распеваемые хором дребезжащих голосов, длинные молитвы и ещё более длинные проповеди. Я был моложе остальных членов маленькой общины по меньшей мере на дюжину лет. Иногда мистер Питерс, священник, приглашал меня к себе на чай после второй службы. Эти чаепития ужасно тяготили меня: обыкновенно я весь вечер сидел на краешке стула и отвечал на вопросы, изрекаемые торжественным басом. В восемь часов в комнату, разглаживая на себе передник, входила миссис Питерс в сопровождении единственной служанки и начиналось домашнее богослужение, состоявшее из проповеди, чтения главы Писания и долгой импровизированной молитвы. Наконец некий инстинкт подсказывал мистеру Питерсу, что настало время ужина, и мы поднимались с колен, испытывая голод, преобладавший надо всеми прочими нашими чувствами. За столом хозяин принимал чуть менее строгий вид и отпускал пару громоздких острот, как бы показывая мне, что и служители церкви – люди. В десять часов я отправлялся домой, в свою треугольную комнатку, и, перед тем как лечь в постель, с наслаждением предавался до сих пор подавляемой зевоте.

Дина и Ханна Доусон, чьи имена красовались на табличке над входом в лавку (я же называл их просто мисс Доусон и мисс Ханна), полагали, будто приглашение к мистеру Питерсу – величайшая честь, о какой может мечтать молодой человек, и я окажусь кем-то вроде Иуды Искариота наших дней, если, получив такие привилегии, не обеспечу своей душе спасение. Что до мистера Холдсворта, то, видя, как много времени я провожу в его обществе, старые девы качали головами.

Между тем он был очень добр ко мне, и однажды, отрезая себе ломоть домашней ветчины, я подумал, не пригласить ли мне своего патрона на чашку чая, ведь он наверняка захочет полюбоваться ежегодной ярмаркой, которая шумела под моим окном (во всяком случае, меня, семнадцатилетнего, очень привлекал вид палаток, каруселей, зверей в клетках и тому подобных провинциальных диковинок). Однако стоило мне лишь вскользь упомянуть о ярмарке, как мисс Ханна прервала меня монологом о порочности такого рода увеселений. Осудив тех, кто погряз во грехе, она перешла к Франции и высказала весьма нелестные суждения о её обитателях, а также обо всём иностранном вообще. Чувствуя, что моя домовладелица того и гляди поразит свою конечную мишень и мишень эта – не кто иной, как мистер Холдсворт, я счёл разумным поскорее завершить завтрак и удалиться настолько, чтобы гневный голос из гостиной не мог достичь моих ушей. Впоследствии я был несколько удивлён, когда услышал, как сестры удовлетворённо подсчитывают выручку ярмарочной недели, приговаривая, что иметь кондитерскую лавку на углу рыночной площади не так уж плохо. И всё же пригласить мистера Холдсворта к себе я так и не решился.

Первый год моего пребывания в Элтеме был ничем не примечателен, однако, когда мне почти уже исполнилось девятнадцать и я стал подумывать о том, чтобы отрастить бакенбарды, я узнал кузину Филлис, о чьём существовании до тех пор даже не подозревал. Мы с мистером Холдсвортом на весь день отправились в Хитбридж, где нам предстояло как следует потрудиться. Деревня располагалась неподалёку от Хорнби – последнего пункта нашей железной дороги, строительство коей было закончено более чем наполовину. Долгая поездка за пределы города стала тем долгожданным событием, о котором я мог поведать в письме домой. Я пустился в описания пейзажей, чем грешил нечасто, рассказал отцу о болотистых пустошах, поросших диким миртом да мягким мхом, о зыбкой земле, по которой мы прокладывали дорогу, о том, как мистер Холдсворт и я дважды ходили обедать (наше путешествие растянулось на целых два дня и одну ночь) в симпатичную деревушку, расположенную неподалёку от места работ, и, наконец, о том, что я надеюсь выезжать туда часто, поскольку нетвёрдая почва доставляет инженерам немало хлопот: стоит пригрузить один конец рельса, поднимается другой. (Интересы пайщиков меня, как можно догадаться, заботили мало, и я не огорчился, получив известие о том, что до завершения строительства узла нам предстоит провести ещё одну линию по более пригодной местности.)

Обо всём этом я написал очень пространно, радуясь появлению достойного предмета для рассказа. Из ответного письма я узнал, что троюродная сестра моей матери замужем за пастором-конгрегационалистом по имени Эбенизер Хольман и живут они в Хитбридже – той самой деревушке близ Хорнби, о которой я упоминал. Так, по крайней мере, думала моя матушка, никогда не видевшая своей кузины Филлис Грин. Эта наша родственница была, как полагал отец, единственной наследницей своих родителей. Старый Томас Грин владел без малого пятьюдесятью акрами земли, и теперь поместье наверняка отошло к его дочери. Упоминание о Хитбридже, очевидно, пробудило в моей матушке родственные чувства. Отец написал мне, что она настоятельно просит меня, как только я снова окажусь в тех краях, разузнать, действительно ли там проживает священник Эбенизер Хольман и женат ли он на Филлис Грин. Получив утвердительные ответы на оба вопроса, я должен был разыскать дом священника и рекомендоваться его обитателям как единственный сын Маргарет Мэннинг, урождённой Манипенни. Я разозлился на себя за то, что написал родителям о Хитбридже: не открой я им название деревушки, мне не пришлось бы выполнять столь обременительного поручения. По моему мнению, мне было бы вполне достаточно знакомства с одним священником-конгрегационалистом, но после того как воскресные уроки катехизиса с мистером Доусоном остались позади, судьба свела меня со старыми Питерсами, и каждый раз, когда они звали меня к себе на чай, я по пять часов кряду учтиво терпел их общество. Лишь оказавшись в Хитбридже, я наконец-то вдохнул воздух свободы, однако и здесь мне предстояло отыскать священника – с тем, вероятно, чтобы снова отвечать катехизис или же пить чай. Кроме того, мне не хотелось рекомендовать себя незнакомым людям, которые, возможно, никогда не слыхали странного[2] имени моей матери, а если и слыхали, то едва ли вспоминали о ней чаще, чем она о них до тех пор, пока я по неосторожности не упомянул о Хитбридже в своём письме.

При всей своей досаде я не помышлял о том, чтобы ослушаться родителей. В следующий раз, когда дела привели нас в Хитбридж, мистер Холдсворт и я зашли отобедать на постоялый двор – в маленькую залу, где пол был посыпан песком. Улучив момент, когда мой начальник ненадолго вышел, я задал розовощёкой служанке те вопросы, которые мне надлежало задать, но либо я невнятно изъяснился, либо она была глупа. Так или иначе, она сказала, что ответить не может, но спросит у хозяина. Хозяин, как и следовало ожидать, не замедлил явиться, и мне пришлось, заикаясь, повторить свои вопросы в присутствии возвратившегося мистера Холдсворта, который не обратил бы на них внимания, если б я не краснел и не запинался – словом, не выставил бы себя дураком.

Хозяин подтвердил, что Хоуп-Фарм в самом деле находится в Хитбридже, а владеет ею мистер Хольман, священник-конгрегационалист. Имени его жены содержатель постоялого двора не смог припомнить наверняка, хотя вроде бы её и вправду звали Филлис. В том, что девицей она носила фамилию Грин, трактирщик не сомневался.

– Ваша родственница? – спросил мистер Холдсворт.

– Нет, сэр… То есть да… Она, должно быть, родственница, кузина моей матери, однако я её никогда не видел.

– Отсюда до Хоуп-Фарм рукой подать, – услужливо произнёс хозяин, подходя к окну. – Ежели посмотрите вон туда, то за мальвовой клумбой увидите сад, а там, над терносливом, чудны́е такие каменные трубы. Они самые и будут трубы Хоуп-Фарм. Ферма старая, но Хольман неплохо её содержит.

Мистер Холдсворт поднялся из-за стола расторопнее меня и тоже стал у окна. При последних словах хозяина он обернулся и с улыбкой произнёс:

– Не часто встретишь преподобного отца, который неплохо содержит землю!

– Прошу прощения, сэр, но я скажу, как привык. Мы тут зовём преподобным только своего викария, и он оскорбился бы, если б кто назвал так священника другой церкви. А что до мистера Хольмана, то он, я вам доложу, управляется с землёй не хуже любого фермера. Пять дней в неделю отдаёт работе, а два – Господу, и даже не скажешь, когда он трудится усерднее. В субботу и воскресенье пишет проповеди и навещает свою паству в Хорнби, а в понедельник, на заре, уже снова пашет землю Хоуп-Фарм наравне с теми, кто и грамоте-то не обучен. Но у вас обед стынет, джентльмены.

Мы вернулись к столу. Вскоре мистер Холдсворт нарушил молчание:

– На вашем месте, Мэннинг, я заглянул бы к тем родственникам. Вы могли бы пойти и посмотреть, что они собой представляют, а я выкурю в саду сигару, пока Добсон составляет смету.

– Благодарю, сэр, но я их не знаю и, пожалуй, не хочу знать.

– Тогда зачем вы о них расспрашивали? – произнёс мой патрон, бросив на меня быстрый взгляд. Он не представлял себе, как можно что-либо говорить или делать без определённой цели. Поскольку я не ответил, он продолжил: – Бросьте ваши сомнения и ступайте познакомьтесь с этим фермерствующим священником. Потом расскажете мне о нём. Я с удовольствием послушаю.

Я был настолько подвержен влиянию мистера Холдсворта и настолько привык ему подчиняться, что, даже не подумав возразить, отправился выполнять поручение, хотя охотнее дал бы отрубить себе голову. Хозяин заведения, очевидно заинтересовавшийся предметом нашей беседы (такое любопытство у деревенских трактирщиков в обычае), проводил меня до двери и, неоднократно повторившись, объяснил мне, куда идти, словно я мог заблудиться на двухстах ярдах. Я не перебивал его, пользуясь этой отсрочкой, чтобы набраться храбрости перед вторжением в дом незнакомых людей.

Наконец я зашагал по тропе, задевая высокие сорняки, и, повернув раз или два, оказался возле Хоуп-Фарм. Между домом и тенистой, поросшей травою деревенской дорогой был сад, который, как я узнал впоследствии, именовался двором из-за окружавшей его низкой стены с решёткой поверху. От внушительных ворот с колоннами, увенчанными каменными шарами, к главной двери дома вела мощёная дорожка, но этим парадным ходом обитатели фермы, очевидно, не пользовались: дверь была широко открыта, однако ворота оказались запертыми. Свернув на боковую тропку, слабо протоптанную в траве, пройдя вдоль стены «двора» и миновав ступени для посадки в седло (они были наполовину скрыты зарослями очитка и маленькими жёлтыми цветками дымянки), я приблизился к другому входу. Его, как мне потом сказали, хозяин фермы называл «куратом», меж тем как главная дверь, «нарядная, как для парада», была «ректором»[3].

Я постучал. Открыла высокая девушка, с виду моя ровесница. Она молча поглядела на меня, ожидая, что я объясню, зачем явился. Вижу её как сейчас – мою кузину Филлис. Солнце, уже миновавшее зенит, ярко освещало ей лицо, косым лучом просачиваясь в комнату. На девушке было тёмно-синее хлопчатое платье, закрывавшее руки до запястий, а грудь – до шеи. Узкие оборки из той же материи украшали наряд там, где ткань подступала к открытой белой коже. До чего удивительна была эта белизна! Никогда прежде я не видал ничего подобного. Светлые волосы девушки имели золотисто-жёлтый оттенок. Она смотрела на меня большими спокойными глазами, удивлённая, но не испуганная появлением незнакомца. Мне показалось странным, что такая взрослая, высокая барышня носит поверх платья детский передник.

Прежде чем я успел решить, как лучше ответить на предложенный девушкой немой вопрос, из комнаты раздался женский голос:

– Кто там, Филлис? Если это за пахтой пришли, так скажи, чтобы обождали у заднего крыльца!

Подумав, что мне легче будет объясниться с обладательницей этого голоса, нежели с девушкой, я перешагнул порог и снял шляпу. Как оказалось, боковая дверь вела прямо в залу, где вечерами, очевидно, собирались обитатели дома, каждый со своею работой. Теперь же здесь никого не было, кроме бойкой маленькой женщины лет сорока, которая гладила огромные муслиновые шарфы, стоя у высокого створчатого окна, оплетённого зеленью. Хозяйка дома с недоверием на меня глядела, пока я наконец не заговорил:

– Меня зовут Полом Мэннингом, – сказав это, я заметил, что моё имя женщине незнакомо, и потому прибавил: – Моя матушка в девичестве носила фамилию Манипенни. Маргарет Манипенни.

– Ах! И она вышла замуж за Джона Мэннинга из Бирмингема! – обрадованно подхватила миссис Хольман. – А вы, должно быть, её сын. Я так рада! Прошу садиться! Подумать только – сын Маргарет Манипенни! А казалось бы, не так давно она была ещё почти дитя! Как быстро пролетели двадцать пять лет! Так что же привело вас в наши края?

Хозяйка и сама уселась, причём с таким видом, будто ей не терпелось узнать от меня всё, что случилось в жизни моей матери за минувшую четверть века. Младшая Филлис Хольман взяла вязанье (помню, что это был длинный мужской чулок из тонкой шерсти) и принялась работать, не глядя на спицы. Я постоянно чувствовал на себе неподвижный взгляд её глубоких серых глаз, но, стоило мне украдкой в них посмотреть, она принялась изучать какой-то предмет на стене за моей головою.

– Кто бы мог подумать! – глубоко вздохнув, проговорила матушкина кузина, когда я ответил на все её вопросы. – Сын Маргарет Манипенни у нас в гостях! Жаль, что мистера Хольмана нет дома. Филлис, на каком поле сегодня работает отец?

– На пятиакровом. Там началась жатва.

– В таком случае он будет недоволен, если мы за ним пошлём. Я хотела бы, чтоб вы его повидали, однако пятиакровое поле неблизко, а вы говорите, что вам пора. Не отпущу вас, пока не выпьете стакан вина и не отведаете пирога. А мистер Хольман обыкновенно приходит только в четыре, когда у работников отдых.

– Мне в самом деле нужно идти. Я и так уж засиделся.

– Тогда, Филлис, возьми-ка ключи.

Мать шёпотом дала дочери какие-то указания, и последняя вышла из комнаты.

– Она мне кузина, не так ли?

Я не то чтобы сомневался в этом, а просто хотел поговорить об ней и не мог придумать, как начать.

– Да. Её зовут Филлис Хольман. Она наше единственное дитя. Теперь.

По этому «теперь» и по грустному выражению, мелькнувшему в глазах хозяйки, я понял, что в семье священника были и другие дети, которые умерли.

– Сколько лет кузине Филлис? – проговорил я с усилием: мне показалось, будто, называя новую знакомую по имени, я позволяю себе фамильярность.

Но миссис Хольман, нисколько не смутившись, ответила:

– В прошлый майский праздник[4] исполнилось семнадцать. Ах, мой муж ведь не любит, когда я называю этот день майским праздником, – оборвала она сама себя, и в её голосе я уловил благоговейный трепет. Ответ на мой вопрос был незамедлительно повторён в исправленной редакции: – Филлис минуло семнадцать в первый день мая.

«А мне через месяц будет девятнадцать», – подумал я, сам не зная почему. В эту секунду Филлис вернулась с вином и пирогом на подносе.

– Мы держим служанку, но сегодня она сбивает масло, – проговорила миссис Хольман (дав волю простодушному честолюбию, пасторша отыскала извинение тому, что её дочь сама прислуживает гостю).

– Мне это приятно, мама, – сочным грудным голосом произнесла Филлис.

Я вдруг представил себя ветхозаветным мужем (имени его я не припомнил), вкушающим из рук дочери хозяина. Возможно, я был подобен Авраамову слуге, которого Ревекка напоила водой из колодца? Мне подумалось, что Исаак многого себя лишил, доверив выбор жены другому[5]. Но Филлис, этой рослой и грациозной девушке в детском платье и с детской простотою в обращении, такие мысли были чужды.

Сообразуясь с усвоенными мною правилами, я выпил за здоровье хозяина и хозяйки дома, решившись также произнести имя молодой кузины и при этом учтиво наклонить голову, но робость не позволила мне поднять глаза, чтобы посмотреть, как принят мой комплимент.

– Теперь мне пора идти, – сказал я, вставая.

Ни одна из женщин не подумала притронуться к вину. Миссис Хольман ради приличия надкусила ломтик пирога.

– До чего же всё-таки жаль, что вы не застали моего мужа! – вздохнула она, тоже поднимаясь.

Сам же я втайне радовался тому, что знакомство с мистером Хольманом не состоялось. В ту пору я недолюбливал всю священническую братию, а этот пастор должен был быть всем пасторам пастор, раз не позволял домашним даже упоминать о майском празднике. Прежде чем я ушёл, хозяйка взяла с меня обещание прийти снова в следующую субботу и провести на Хоуп-Фарм воскресный день.

– Вы непременно должны увидеть мистера Хольмана! Ежели сможете, приходите в пятницу! – сказала она на прощанье, стоя у открытой двери-«курата» и рукой заслоняя глаза от вечернего солнца.

В комнате, которую я только что покинул, было полутемно из-за вьюна, густо оплетавшего окна. Казалось, её освещали только золотые волосы и ослепительно белое лицо кузины Филлис, которая не поднялась с места, когда я стал раскланиваться, а лишь посмотрела на меня и спокойно попрощалась.

Мистера Холдсворта я застал на строительстве. Работа кипела. Как только выдалась свободная минута, он спросил:

– Что, Мэннинг? Каковы ваши новые кузены? Действительно ли служение Богу и земледелие совместны друг с другом? Если пастырь столь же деловит, сколь и набожен, я готов его уважать.

Предложив вопрос, мой начальник едва выслушал ответ: руководство рабочими занимало его куда больше. Да я толком и не знал, что отвечать. Самое вразумительное из сказанного мною было упоминание о полученном приглашении.

– Разумеется, ступайте. Ступайте в пятницу, если хотите. Можно и на этой неделе. Вы славно потрудились, старина.

Сперва я было подумал, что вовсе не хочу идти к Хольманам в пятницу. Но когда она настала, я всё же воспользовался полученным от мистера Холдсворта разрешением и после полудня, чуть позднее, чем в предыдущий раз, отправился на Хоуп-Фарм.

Дверь-«курат» была открыта, и в комнаты лился мягкий сентябрьский воздух. Солнце так укротило его, что на дворе стало теплее, чем в доме, хоть в камине и тлело полено, обложенное горячими углями. Вьюн на окне чуть пожелтел, края его листьев подсохли и побурели. Миссис Хольман на сей раз не гладила, а чинила рубашку, сидя у крыльца, но Филлис, как и прежде, была в комнате и вязала, будто всю неделю ни разу не выходила. На скотном дворе, чуть поодаль, суетливо клевала зёрна рябая домашняя птица, сверкали молочные бидоны, вывешенные для просушки. Садик утопал в цветах: они оплели низкую ограду и помост для посадки в седло, обступили тропинку, ведущую к задней двери. Мне подумалось, что после двух дней пребывания на Хоуп-Фарм мой воскресный сюртук, наверное, долго будет источать аромат шиповника и ясенца, которым напоён здешний воздух. Миссис Хольман то и дело открывала корзину, стоявшую у её ног, и, зачерпнув пригоршню зерна, бросала его голубям, а те ворковали и хлопали крыльями, предвкушая угощенье.

Едва я был замечен, меня радушно приветствовали:

– Как вы хорошо сделали, что приехали! Вот это по-дружески! – сказала пасторша, с теплотою пожимая мне руку. – Филлис! Твой кузен Мэннинг пришёл!

– Называйте меня, пожалуйста, Полом. Дома я Пол, а Мэннинг – в конторе.

– Хорошо, Пол. Ваша комната готова, Пол. Я, знаете ли, сказала мужу: «Приедет он в пятницу или нет, а я всё же приготовлю для него комнату». А мистер Хольман сказал, что ему необходимо быть сегодня на поле, но он вернётся домой в срок и свидится с вами. Идёмте, я покажу вам вашу спальню. Там вы сможете умыться с дороги.

Когда я снова вышел в сад, мне показалось, будто миссис Хольман не знает, что со мною делать, находит меня скучным или же я просто мешаю каким-то её делам. Так или иначе, позвав Филлис, она велела ей надеть шляпку, отправиться со мною на поле и разыскать там отца. В пути я поймал себя на мысли, что мне хотелось бы казаться приятным моей провожатой и притом не уступать ей в росте (в действительности она была меня выше). Покуда я решал, как начать беседу, Филлис заговорила первой:

– Полагаю, кузен Пол, это нелегко – целый день трудиться в конторе?

– Да, мы приходим на службу к половине девятого, час даётся нам на обед, а потом мы снова работаем до восьми или девяти часов.

– Тогда у вас, должно быть, мало остаётся времени для чтения.

– Увы, – сказал я, вдруг осознав, что не лучшим образом употребляю тот досуг, который имею.

– У меня также. Отец всегда берёт себе час для занятий перед тем, как идти в поле, но мама не хочет, чтобы я вставала так же рано.

– А моя матушка, когда я дома, вечно заставляет меня подниматься пораньше.

– В котором же часу вы встаёте?

– О, иногда в половине седьмого… Однако это не часто.

По правде, за минувшее лето такое случилось со мною лишь дважды.

– Отец встаёт в три, – произнесла Филлис, повернув голову и глядя на меня. – Мама поднималась вместе с ним, пока не заболела. Я обыкновенно встаю в четыре.

– Ваш отец встаёт в три? Что же он делает в такой час?

– Спросите лучше, чего он только не делает! Молится в своей комнате, звонит в большой колокол, когда приходит пора доить коров, будит Бетти, нашу служанку, нередко сам задаёт лошадям корм (потому что работник Джем уже стар и отец не любит его беспокоить). Перед тем как вести коней в поле, осматривает их ноги, подковы, плечи и постромки, проверяет, довольно ли заготовлено соломы и зерна, часто сам чинит кнуты. А кроме того следит за тем, чтобы свиньи были накормлены, заглядывает в кадки с помоями для них, записывает всё, что нужно для еды людям и животным, и сколько потребуется топлива. А потом, если осталось немного времени, возвращается в дом и читает вместе со мной, но только на английском: латинские книги мы оставляем на вечер, чтобы насладиться ими без спешки. После чтения отец созывает людей на завтрак, сам нарезает им хлеб и сыр, смотрит, чтобы наполнили их деревянные фляжки. К половине седьмого работники уходят в поле, и тогда садимся завтракать мы. А вот и отец! – воскликнула Филлис, указав на мужчину, который, сняв сюртук, трудился с двумя другими, бывшими на голову ниже его.

Мы увидели работающих сквозь листву ясеней, обрамлявших поле, и я подумал, что, вероятнее всего, ошибся. Тот, кого я принял за священника, больше походил на дюжего крестьянина, и ничто в его наружности не выдавало той чопорности, какую я считал присущей всем пасторам. И всё же это был Эбенизер Хольман. Он кивком приветствовал нас, когда мы вышли на стерню, и, наверное, зашагал бы нам навстречу, если б не давал в ту самую минуту указаний своим работникам. Я заметил, что телосложением Филлис пошла скорее в отца, чем в мать. Священник, подобно своей дочери, был высок и светлокож, но на щеках его горел здоровый румянец, меж тем как её нежное лицо восхищало белизною. Волосы пастыря, прежде золотистые или песочные, теперь поседели. Однако седина его не знаменовала упадка сил. Никогда ещё мне не доводилось встречать человека столь атлетического сложения – широкогрудого, поджарого, с крепко посаженной головою.

Когда мы с ним почти поравнялись, он прервал свою речь и выступил вперёд, протягивая руку мне, но обращаясь к Филлис:

– Это, должно быть, кузен Мэннинг, верно, милая? Обождите минуту, молодой человек: я надену сюртук, чтобы приветствовать вас, как подобает. Нед Холл, здесь следует прорыть дренажную канаву: почва глинистая, липкая и сырая. Приходи в понедельник, и мы этим займёмся… Прошу прощения, кузен Мэннинг… А ещё у старого Джема прохудилась тростниковая крыша: можешь починить её завтра, пока я буду занят. – Произнеся эти слова насыщенным басом, священник внезапно переменил и тон, и предмет своих речей: – Ну что ж, теперь давайте исполним «Согласно воспойте, языци…» на мотив «Горы Эфраима»[6].

Пастырь поднял свою лопату и стал отбивать ею такт. Я не знал ни стихов, ни напева, хотя обоим крестьянам, а также кузине Филлис они были известны. Отец вёл, сочный голос дочери вторил, работники пели менее уверенно, но вполне стройно. Филлис раз или два взглянула на меня, несколько удивлённая моим молчанием. Мы стояли, обнажив головы (только барышня осталась в шляпке), посреди поля, ощетинившегося рыжевато-бурым жнивьём. Кое-где желтели ещё не убранные скирды хлеба, в одной стороне от пашни темнел лес, откуда доносилось курлыканье диких голубей, в другой шелестели высаженные в ряд ясени. Сквозь их листву проглядывало голубое небо. Даже знай я слова, я навряд ли смог бы петь: мне помешали бы чувства, пробуждённые этой удивительною картиной.

Гимн был кончен, и работники ушли, а я всё не мог шелохнуться. Лишь взгляд священника, который, надевая сюртук, дружелюбно изучал моё лицо, заставил меня выйти из оцепенения.

– У вас, джентльменов, что работают на железной дороге, я вижу, не заведено завершать день пением псалмов? Однако это недурной обычай, очень недурной. Сегодня, по случаю вашего прихода, мы кончили работу пораньше.

Я не нашёлся, что сказать, хотя мыслей в моей голове роилось множество. То и дело я украдкой посматривал на своего нового знакомца: одет он был в чёрный сюртук и жилет, из белоснежной рубашки, не украшенной галстуком, выглядывала мускулистая шея. Из-под коротких бежевых панталон виднелись серые шерстяные чулки (я тотчас узнал, чьей рукой они вязаны). Туфли были подбиты гвоздями. Шляпу священник нёс, не надевая: по-видимому, ему нравилось ощущать, как ветер обдувает его голову. Вскорости я заметил, что отец взял дочь за руку. Так они направились к дому.

Пересекая улицу, мы увидали двоих малышей. Один лежал ничком на траве в приступе горького плача, второй же стоял как вкопанный, сунув палец в рот, и тоже плакал, но медленными молчаливыми слезами. Нам не составило труда понять, чем дети столь огорчены: на дороге возле разбитого глиняного кувшина белела лужица молока.

– Ай-ай-ай! Что же это такое, Томми? Что у вас здесь стряслось? – произнёс мистер Хольман, одной рукой легко поднимая с земли одетого в платьице мальчугана.

Тот удивлённо воззрился на пастыря круглыми глазёнками, однако испуга я в них не увидел: очевидно, малыш и священник были давние знакомые.

– Мамин кувшин! – наконец пролепетало дитя и снова разразилось рыданьями.

– Вот так так! Но разве плачем можно склеить разбитую посуду или собрать расплескавшееся молоко?

– Он, – малыш кивком указал на брата, – и я бегали наперегонки.

– Томми сказал, что обгонит меня, – вставил второй мальчик.

– Даже и не знаю, – протянул мистер Хольман, словно бы размышляя, – как мне втолковать вам, двум глупышкам, что нельзя бегать, когда несёте кувшин с молоком. Может, мне вас высечь, чтобы избавить от хлопот вашу матушку? Она-то уж непременно вас накажет, если этого не сделаю я! – Раздался новый всплеск двуголосного плача. – Или же я могу взять вас с собой на Хоуп-Фарм, чтобы вам налили немного молока, но тогда вы опять станете играть в догонялки, и моё молоко тоже превратится в лужицу. Нет, пожалуй, розги всё же будут вам полезнее, не так ли?

– Мы больше не побежим в догонялки, – сказал старший мальчуган.

– О, тогда вы будете не мальчики, а ангелы!

– Нет, не будем.

– Отчего же?

Дети переглянулись, надеясь прочесть на лицах друг друга ответ на затруднительный вопрос. Наконец один из них сказал:

– Ангелы – это люди, которые умерли.

– Оставим сей богословский спор. Идёмте-ка лучше со мной, и я одолжу вам оловянный бидон с крышкой, чтобы вы снесли в нём домой молока. Он-то хотя бы останется цел, а вот за молоко я не ручаюсь, если вы снова вздумаете бегать.

Выпустив руку дочери, мистер Хольман взял мальчиков и повёл их к своей ферме. Мы с Филлис пошли следом. Малыши теперь наперебой тараторили, обращаясь к пастору, чем доставляли ему видимое удовольствие. Когда внезапно нам открылся удивительной красоты вечерний пейзаж в оранжево-красных тонах, священник обернулся и на память прочёл несколько строк по-латыни.

– До чего же точно, – сказал он, – Вергилий смог описать то, что мы видим здесь, в Англии, в Хитбриджском приходе графства ***, хотя сам он жил в Италии без малого две тысячи лет назад!

– О да! – пробормотал я, сгорая от стыда, поскольку забыл даже то немногое, что знал из латыни.

Священник перевёл взгляд на лицо дочери и прочёл на нём то радостное согласие со своею мыслью, какого по невежеству не смог выразить я. «Это хуже катехизиса, – подумалось мне. – Там только знай себе зубри».

– Филлис, дорогая, ступай с этими молодыми людьми и расскажи их матушке о состязании в беге и о молоке, – произнёс священник и, взглянув на детей, прибавил: – Ведь мама всегда должна знать правду. А кроме того передай ей, что у меня лучшие берёзовые розги в целом приходе. И когда бы она ни сочла, что её мальчиков следует высечь, пускай шлёт их ко мне. Если они и впрямь заслуживают кары, я справлюсь с этим делом как нельзя лучше.

Филлис повела малышей на задний двор, к маслодельне, а я следом за священником вошёл в дом через дверь-«курат».

– У матери этих мальчиков, – пояснил мне мистер Хольман, – довольно-таки крутой нрав, и порой она бывает с ними строга сверх всякой разумной меры. А я, знаете ли, обязан не только пахать здесь землю, но и надзирать за тем, как воспитывают ребят. – Сев в трёхногое кресло у камина, священник оглядел пустую комнату и, словно говоря сам с собой, произнёс: – Где же хозяйка?

Миссис Хольман не заставила себя долго ждать. Приветствовать мужа хотя бы одним лишь взглядом или прикосновением, едва он возвращался с полей, было у неё в обыкновении. Невзирая на моё присутствие, пастор поведал жене о том, как прошёл день, а затем поднялся и сказал, что ему необходимо привести себя «в надлежащий вид», после чего мы выпьем чаю в гостиной.

Гостиная оказалась большою комнатой с двумя створчатыми окнами. Располагалась она по другую сторону широкого выложенного плитками коридора, который вёл от «ректора» к внушительной дубовой лестнице с низкими, до блеска отполированными ступенями (видно было, что их никогда ничем не устилали). Посреди гостиной лежал домотканый ковёр с бахромою и вышивкой. На стенах я заметил несколько старомодных фамильных портретов. Каминная решётка была обильно украшена латунными завитками, а на столе у стены, между окнами, громоздились фолианты Библии Мэтью Генри[7], на которых стояла, точно на постаменте, вычурная ваза с цветами. По всей видимости, в этой комнате принимали только самых дорогих гостей, и я, как мог, выказал благодарность за оказанную мне честь, однако вовсе не горевал из-за того, что впоследствии мы никогда здесь не обедали.

Столовая, или зала, как её ни назови, казалась мне куда веселей и удобней: на плите у огромного камина грели пищу, над огнём поблёскивал подвешенный на крюке чайник. Всё, чему надлежало быть чёрным и сверкать, было черно и сверкало, меж тем как занавески на окнах были кипенно белы, а на полу, не покрытом ничем кроме простого коврика грубой вязки, не отыскалось бы ни единого пятнышка. Во всю длину комнаты тянулась слегка наклонная дубовая доска для игры в полпенсовики. Кругом были расставлены корзинки с рукоделием, а на одной из стен висела небольшая полочка с книгами – их читали, а не подпирали ими вазы. Впервые оказавшись здесь один, я снял несколько томиков, чтобы поближе рассмотреть. Вергилий, Цезарь, греческая грамматика… Боже правый! И везде стояли подписи Филлис Хольман! Я вернул книги на полки и поспешил отойти, решив, что и от самой кузины Филлис мне следует держаться подальше, хотя в тот вечер она тихо сидела над своею работой и волосы её казались золотистее, ресницы длиннее, а стройная шея белее обычного.

Мы перешли сюда, в столовую, после чая, чтобы мистер Хольман мог выкурить трубку, не боясь загрязнить шёлковых занавесей с потускневшим узором. Пастырь привёл себя «в надлежащий вид», повязав один из тех больших муслиновых шейных платков, которые миссис Хольман гладила во время первого моего визита на Хоуп-Фарм, а также сделав несколько других мелких изменений в своём костюме. Теперь хозяин дома сидел, неподвижно глядя в мою сторону, но видел ли он меня или же нет, я не возьмусь сказать наверняка. Как бы то ни было, в ту минуту я воображал именно себя мишенью его оценивающего взгляда. Время от времени мистер Хольман вынимал изо рта трубку, вытрясал пепел и предлагал мне новый вопрос. Чаще всего он спрашивал о прочитанных мною книгах, отчего я сконфуженно мялся, не зная, что ответить. Постепенно мы перешли к предмету более практическому – строительству железных дорог, – и я наконец вздохнул свободнее.

Моя работа в самом деле была мне интересна. Мистер Холдсворт не стал бы держать меня у себя на службе, если б я не отдавал нашему делу всего своего времени и всех своих умственных сил. В ту пору я ломал голову над множеством трудностей, с которыми мы столкнулись, ища среди хитбриджских болот надёжной почвы для прокладывания путей. С увлеченьем рассказывая о работе железнодорожных инженеров, я не мог не удивиться тому, сколь уместными были вопросы, которые делал мне мистер Хольман. Кое-каких деталей он, как следовало ожидать, не знал, однако суть оказалась вполне доступна его уму, привыкшему к логическим упражнениям. Филлис, так похожая на отца и телом, и мышлением, то и дело отрывалась от работы и глядела на меня, стараясь до конца вникнуть в мой рассказ. Чувствуя это и желая ей помочь, я с особым тщанием выбирал простые и точные слова. «Пускай видит, что и кузен Пол кое в чём смыслит, хоть это и не мёртвые языки», – думал я.

– Понимаю, – сказал наконец мистер Хольман. – Вы всё превосходно растолковали. Кто же, юноша, развил в вас столь ясный и крепкий ум?

– Мой отец, – с гордостью ответил я. – Вы не слыхали о новом способе маневрирования поездов, который он изобрёл? Его метод был запатентован и описан в «Газетт». Полагаю, все слышали о лебёдке Мэннинга.

– Помилуйте! Мы не знаем даже имени того, кто изобрёл алфавит, – сказал мистер Хольман с полуулыбкой и поднёс ко рту трубку.

– Верно, сэр, – немного обиженно проговорил я, – ведь алфавит был изобретён много веков назад.

Пастор выпустил несколько клубов табачного дыма:

– Во всяком случае, ваш отец, должно быть, недюжинный человек. Однажды я и впрямь о нём слышал. Среди людей, живущих в пятидесяти милях отсюда, не много найдётся таких, чья слава достигла Хитбриджа.

– Он в самом деле человек незаурядный. Так говорю не только я, но и мистер Холдсворт, и все…

– Кузен Пол прав, что хвалит своего отца, – вмешалась Филлис, словно бы оправдывая меня.

От её слов я почувствовал досаду: похвалы отцу не требовались. Его дела говорили за него сами.

– Конечно, прав, – спокойно произнёс мистер Хольман. – Потому что говорит от чистого сердца и притом, я убеждён, нисколько не противоречит истине. Уверен, твой кузен не из тех юнцов, что кричат, как петухи, о богатстве и славе родителей лишь затем, чтобы распушить собственный хвост. Я надеюсь однажды познакомиться с вашим отцом.

Сказав так, пастор посмотрел на меня открыто и сердечно, но я в ту минуту сердился и едва ли это разглядел. Вскоре хозяин дома докурил трубку, поднялся и покинул комнату. Филлис отложила работу и вышла за ним следом. Через минуту или две она возвратилась и снова села. Прежде чем ко мне успело вернуться доброе расположенье духа, дверь отворилась, и мистер Хольман пригласил меня к себе. Пройдя по узкому выложенному камнем коридору, я очутился в странной комнате не более десяти футов площадью и с множеством углов – не то приёмной, не то кабинете. Окна выходили на задний двор. Обстановка состояла из письменного стола, конторки, плевательницы, нескольких полок со старинными богословскими книгами и одной – с книгами о кузнечном ремесле, содержании скота, унавоживании земли и тому подобных предметах. Маленькие листки с заметками были припечатаны к белёным стенам сургучом либо пришпилены гвоздями или булавками – словом, тем, что попадалось хозяину под руку. На полу я увидел ящик с плотницкими инструментами, а на столе – какую-то стенографическую рукопись.

Мистер Хольман обернулся ко мне и, полусмеясь, сказал:

– Моя глупенькая дочь думает, будто я вас обидел, – при этих словах он опустил мне на плечо свою мощную длань. – «Ну что ты! – говорю я ей.

– Добросердечно сказанное добросердечно принято». Разве не так было дело?

– Не вполне, сэр, – ответил я, подкупленный его тоном. – Но впредь будет так.

– Вот и славно. Мы с вами подружимся. Кстати сказать, в эту комнату я привожу немногих. Но нынче утром я читал одну книгу и кое-чего в ней не понял. Подписывался я не на неё, а на проповеди брата Робинсона, но рад был, когда по ошибке прислали этот том. Проповеди, знаете ли… Ну да не берите в голову. Я приобрёл обе книги, хоть и пришлось для этого немного повременить с пошивом нового сюртука. Что ни попадается в сеть, всё рыба. У меня больше книг, чем досуга, однако аппетит к чтению я имею отменный. Вот он, этот том.

Мистер Хольман протянул мне серьёзный труд по механике, в котором много было технических выражений и сложных математических формул. Математика, к моему удивлению, не затруднила пастора. Он попросил меня лишь разъяснить ему термины, что я с лёгкостью исполнил.

Пока хозяин отыскивал в книге непонятные ему места, мой блуждающий взгляд упал на одну из прикреплённых к стене записок. Не справившись с искушением, я прочёл её и по сей день помню прочитанное. Сперва я подумал, что хозяин дома указал в листке житейские дела, которые положил переделать за неделю, но это оказался план, где каждый день отводился для особой молитвы: в понедельник пастор молился о ближних, во вторник – о врагах, в среду – обо всех общинах конгрегационалистов, в четверг – о прочих церквях, в субботу – о страждущих, в воскресенье – о возвращении заблудших и грешных на путь истинный.

К ужину нас вновь пригласили в столовую. Дверь в кухню отворили, и все, кто был в двух комнатах, поднялись со своих мест. Мистер Хольман, высокий и могучий, стал у накрытого стола и, положив на него одну руку, а другую подняв, произнёс:

– Едим ли мы, пьём ли или иное что делаем, всё делаем во славу Божию[8].

Голос пастора был так глубок и сочен, что ему не пришлось его возвышать. Не услышал я и гнусливости, которую иные люди отождествляют с набожностью.

Ужин состоял из огромного мясного пирога. Вначале его подали нам, сидевшим в столовой, затем хозяин один раз ударил по столу роговой рукояткой разделочного ножа и сказал: «Теперь или никогда». Это было предложение прибавка, от которого мы все отказались, словами или молчанием, после чего мистер Хольман стукнул ножом дважды, и Бетти, вошедшая в открытую дверь, унесла блюдо в кухню, где его дожидались двое работников, старый и молодой, да девушка-служанка. Когда пастор попросил затворить и просьба его была исполнена, хозяйка, обратившись ко мне, с видимым удовольствием пояснила:

– Это в честь вашего прихода. Если у нас нет гостей, мистер Хольман оставляет дверь открытой и беседует с людьми, как со мною и Филлис.

– Так мы объединяемся, чтобы почувствовать себя одной семьёй, перед тем как собраться на семейную молитву, – промолвил пастор. – Но о чём мы с вами говорили? Ах, да, не посоветуете ли вы какую-нибудь нетрудную книгу по динамике, которую я мог бы носить с собою в кармане и почитывать на досуге?

– На досуге? – произнесла Филлис с самым близким подобием улыбки, какое мне до сих пор случалось видеть на её губах.

– Да, дочь моя, на досуге. Ожидая других людей, мы теряем множество минут. Между тем до нас добралась железная дорога, и нам пора кое-что о ней узнать.

Я вспомнил, как сам пастор сказал о своём «отменном аппетите» к чтению. Его аппетит к пище материальной тоже показался мне недурным, однако, очевидно, в употреблении кушаний и напитков он ограничивал себя неким правилом.

Когда с ужином было покончено, все обитатели дома собрались для продолжительной импровизированной молитвы. Многое показалось бы мне в ней неясным, если бы я не знал хотя бы частью, как молящиеся провели истекший день. То, что я увидел в поле и на ферме, помогло мне понять смысл разрозненных фраз, которые произносил священник. Он стоял на коленях посреди круга, закрыв глаза и подняв сложенные ладонями руки, до тех пор пока молитва не завершилась благословением присутствовавших. Временами пастор надолго замолкал, а затем вспоминал ещё о чём-то, что желал, по собственному его выражению, «изъявить Господу». К моему удивлению, он молился не только о человеческих существах, но и о животных. Мысли мои стали рассеиваться, и лишь называние знакомых мне имен заставляло меня вновь сосредоточиваться.

Особо следует упомянуть слова, произнесённые мистером Хольманом перед окончанием молитвы, незадолго до того как Бетти проснулась (она сладко спала, опустив усталую голову на сильные предплечья) и все мы поднялись на ноги. Священник, продолжая стоять на коленях, но открыв глаза и уронив руки, обратился к престарелому работнику, который, тоже не вставая, повернулся к нему и слушал:

– Джон, позаботься о том, чтобы Дейзи дали сегодня тёплого пойла, ибо, прося о достижении цели, мы позабыли о средствах… Две кварты жидкой овсяной каши, ложку имбиря, четверть пинты пива – бедной скотине это нужно, а я тебе не сказал. Не гоже просить благополучия у Господа, когда сам не сделал того, что в человеческих силах, – заключил пастор, понижая голос.

Перед отходом ко сну мистер Хольман сказал мне, что до конца моего пребывания на Хоуп-Фарм, то есть до вечера воскресенья, он едва ли меня увидит, ибо всегда посвящает субботу и воскресный день своему пастырскому служению. Я тотчас вспомнил слова, сказанные мне хозяином постоялого двора, когда по поручению матушки я спросил у него о наших родственниках. Услышанное от мистера Хольмана не огорчило меня: я обрадовался возможности поближе узнать пасторшу и её дочь, хоть и опасался, что последняя станет экзаменовать меня в древних языках.

Улегшись в постель, я приснился себе высоким, как кузина Филлис. На лице моём чудесным образом появились бакенбарды, а ум внезапно обогатился знанием латинского и греческого. Увы! Проснувшись, я обнаружил, что остался прежним безусым низкорослым юнцом, который из всей той скудной латыни, какую ему вдолбили в детстве, помнит лишь «tempus fugit»[9]. Пока я одевался, меня посетила блестящая мысль: «Вместо того чтобы отвечать на вопросы Филлис, я могу расспрашивать её сам и сам избирать предметы для разговора».

Час был ещё ранний, однако все уже покончили с завтраком. Мой поднос с хлебом и молоком ожидал моего пробуждения на плите. Все обитатели дома разошлись по делам. В тот день первой меня приветствовала Филлис, вошедшая в столовую с корзинкой яиц. Верный принятому решению, я спросил:

– Что это у вас?

С секунду она на меня смотрела, затем серьёзно ответила:

– Картофель.

– Да нет же! – возмутился я. – Это яйца! Зачем вы говорите, будто это картофель?

– А зачем вы спрашиваете, что это такое, когда и сами прекрасно видите? – парировала Филлис.

Мы оба начинали немного злиться друг на друга.

– Право, не знаю. Хотел сам начать разговор, пока вы, как вчера, не повели речь о книгах. Вы и ваш отец так начитанны, а я, видите ли, читал мало.

– Я не начитанна. А кроме того, вы наш гость, и мама говорит, чтобы я всё делала, как вам приятно. Говорить о книгах мы не будем. Тогда о чём же?

– Даже и не знаю. Сколько, к примеру, вам лет?

– В мае минуло семнадцать. А вам?

– Девятнадцать. Я старше вас почти на два года, – при этих словах я приосанился.

– Никогда бы не подумала, что вам более шестнадцати, – ответила моя кузина так спокойно, будто слова её не были самой большой обидой, какую она могла мне нанести.

Мы помолчали. Затем я спросил:

– Чем вы станете заниматься?

– Я собиралась стереть пыль в спальных комнатах, но мама велела развлекать вас, – молвила Филлис жалобно, словно беседа со мною была для неё куда утомительней стиранья пыли.

– Тогда не покажете ли вы мне ваш скотный двор? Я люблю животных, хотя и знаю о них мало.

– О, неужели? Буду очень рада! Я боялась, что вы и животных не любите, как книги.

Мне трудно было понять, отчего она так решила. Вероятно, наши вкусы казались во всём несхожими. Так или иначе, теперь мы обошли с ней всю ферму. Сперва Филлис, набрав полный фартук зерна и опустившись на колени, стала подзывать к себе пугливых цыплят в белом пуху, чем немало обеспокоила их мать, суетливую рябую курицу. Потом пришла очередь голубей, которые в мгновение ока слетелись на звук знакомого им голоса. Покормив птиц, мы осмотрели могучих лоснящихся ломовых лошадей, выразили друг другу объединявшую нас нелюбовь к свиньям, дали овса телятам, приласкали больную Дейзи и с восхищеньем поглядели на других коров, щипавших траву на пастбище. В дом мы вернулись к обеду – утомлённые, голодные и перепачканные. Теперь, казалось, мы напрочь забыли о мёртвых языках и стали совершеннейшими друзьями.

Часть II

Миссис Хольман вручила мне еженедельник графства ***, с тем чтобы я читал его вслух, пока она штопает чулки, а Филлис ей помогает. Бельё, требующее починки, занимало целую корзину, и потому чтение затянулось. Произнося напечатанные в газете слова, я думал вовсе не о том, что они значили, а о том, как ярко горят волосы моей кузины, когда луч заходящего солнца касается её склонённой головы, о тишине, позволявшей мне слышать тиканье старинных часов, которые стояли на площадке лестницы. Миссис Хольман сопровождала моё чтение неясными возгласами, каковых в её арсенале было множество: они выражали то одобрение, то удивление, то ужас. Монотонность нашего времяпровождения вселила в меня такое чувство, словно я всегда жил в этом доме и проживу здесь ещё целую вечность, наслаждаясь теплом освещённой солнцем комнаты и сонно читая вслух двум молчаливым слушательницам да кошке, свернувшейся клубком на коврике у очага, а часы на лестнице никогда не перестанут отсчитывать секунды.

Мои раздумья были прерваны появлением служанки Бетти. Показавшись на пороге кухонной двери, она подала Филлис знак. Та, не сказав ни слова, отложила недочиненный чулок и вышла на её зов. Спустя минуту или две я взглянул на миссис Хольман: пасторша крепко спала, уронив голову на грудь. Готовый последовать её примеру, я отложил газету, когда неясно из чего возникшее дуновение приоткрыло дверь кухни, которую Филлис не заперла. Я увидел свою кузину сидящей у буфета. Проворно счищая кожуру с яблок, она то и дело поворачивала голову и заглядывала в книгу, лежавшую рядом. Я неслышно встал, неслышно вошёл в кухню и заглянул Филлис через плечо. Прежде чем она меня заметила, я понял, что книга написана на иностранном языке. Вверху страницы мне удалось разобрать: «L’Inferno»[10]. Едва я успел связать это слово со словом «инфернальный», Филлис обернулась и, как будто вслух продолжая прерванные мною размышления, вздохнула:

– Ох! До чего же это трудно! Вы не могли бы мне помочь? – она указала пальцем на одну из строк.

– Я? Да я не знаю даже, какой это язык!

– Это Данте! Ну неужели вы не видите? – проговорила Филлис почти сердито – до того ей не терпелось получить разъяснения.

– Стало быть, итальянский? – с сомнением спросил я.

– Да. И я так хочу разобрать эту книгу! Отец иногда помогает мне немного, поскольку знает латынь, но у него слишком мало времени.

– У вас, я думаю, также, иначе вы не брались бы за два дела разом, как теперь.

– О, это пустяки! Недавно отец дёшево купил целую стопку книг. Я и раньше немного знала о Данте и очень любила Вергилия. Чистить яблоки совсем легко, но вот если б я понимала старый итальянский… Жаль, что вы не знаете этого языка!

– Жаль и мне, – сказал я, тронутый пылкостью, с какою Филлис произнесла последние слова. – Вот если бы здесь был мистер Холдсворт… Он превосходно говорит по-итальянски – уж это наверно.

– Кто такой мистер Холдсворт? – спросила моя кузина, поднимая глаза.

– Наш главный инженер, первоклассный малый! Чего он только не умеет!

Эти слова были продиктованы мне чистосердечной гордостью за моего патрона, перед которым я преклонялся. Кроме того, сам не будучи образованным и начитанным, я рад был хотя бы заявить, что служу под началом у того, кто блистает обширными познаниями.

– Где же он выучился итальянскому?

– Строил железную дорогу в Пьемонте, а это ведь, кажется, в Италии. Со всеми рабочими ему приходилось говорить на их языке. И я слышал от него, что он без малого два года провёл в чужих краях, где были только итальянские книги.

– Ах! – воскликнула Филлис. – Как бы было славно…

Сказав эти слова, она осеклась. Я не знал, следует ли говорить то, что пришло мне на ум, и всё же произнёс:

– Если вы желаете, я попрошу его разрешить ваши затруднения.

С минуту помолчав, Филлис ответила:

– Нет, не нужно, пожалуй. Но я вам очень признательна. Быть может, со временем я сама всё разберу, хотя бы вообще. К тому же я лучше затвержу слова, если никто не будет мне подсказывать. Теперь же я должна отложить книгу, а вы ступайте в столовую. Ещё не готово тесто для пирогов, а по субботам у нас всегда бывает холодный обед.

– Нельзя ли мне вам помочь?

– О, пожалуйста. Вернее, помогать не нужно, но я буду рада, если вы останетесь для компании.

Слова Филлис были мне одновременно и лестны, и огорчительны. Я не без удовольствия отметил, что нравлюсь кузине. У меня доставало глупости примеривать на себя роль любовника, но притом доставало и ума осознать, что, ежели бы у неё родились такие помыслы, она, конечно, не выразила бы своей симпатии ко мне столь откровенно. В утешенье я сказал себе, что Филлис мне не чета: эта девушка в детском переднике переросла меня на полголовы, читает книги, о каких я даже не слыхивал, и рассуждает о них так, будто для неё они намного интересней любых житейских дел. С тех пор я никогда больше не думал о моей дорогой кузине Филлис как о женщине, которую однажды мог бы назвать своею спутницей и владычицей своего сердца. Однако, навсегда прогнав эту мысль, я лишь упрочил нашу дружбу.

Поздним вечером пастор вернулся из Хорнби, где обходил дома своих прихожан. Очевидно, лишь немногое из того, о чём он тревожился, было высказано им вслух, но и из этого стало ясно, что дневной труд не принёс ему удовлетворения:

– Я совсем не вижу людей. Все они заняты своими делами: хлопочут кто в лавке, кто на складе. Им это необходимо, и упрекать их нельзя. Только если пасторское слово чего-то стоит, то мужчины нуждаются в нём не меньше, чем женщины.

– Быть может, вы могли бы посещать их там, где они трудятся, и напоминать им о христианском долге? – сказала миссис Хольман, убеждённая, по всей вероятности, в том, что речи её супруга всюду будут уместны.

– Нет, – он покачал головой. – Я сужу о своих прихожанах по себе. Когда тучи на небе предвещают ночной дождь, а у меня ещё не убрано сено, едва ли я буду рад брату Робинсону, приди он на поле потолковать со мною о вечном.

– Но вы, отец, по крайней мере делаете добро женщинам, а они могут передать ваши слова мужьям и детям.

– Мне только и остаётся, что надеяться на это, так как я лишён возможности говорить с мужчинами прямо. Ну а жёны их, прежде чем выйти ко мне, принимаются украшать себя лентами и прочими безделушками, как будто наставление моё скорее дойдёт до их сердца, если они облачатся в лучшие свои наряды. К примеру, миссис Добсон сегодня… Я так счастлив, Филлис, что вся эта мишура тебя не заботит!

Немного покраснев, моя кузина смиренно возразила:

– Боюсь, отец, она заботит и меня. Я часто думаю о том, что тоже хотела бы носить на шее красивые яркие ленты, как у дочерей сквайра.

– Но, мистер Хольман, это ведь естественно! Я и сама не так возвышенна, чтобы хлопковые платья нравились мне больше шёлковых!

– Любовь к нарядам – силки для добродетели, – произнёс священник мрачно. – Кроткий нрав – вот истинное украшение. К слову сказать, жена, – прибавил он, внезапно осенённый какою-то мыслью, – я тоже грешен. Не могли бы мы с вами перейти из нашей спальни в серую комнату?

– В серую комнату? Перебираться теперь? В такой поздний час? – недоумённо произнесла миссис Хольман.

– Да, – подтвердил пастор. – Это уберегло бы меня от искушения. Взгляните на мой подбородок! – продолжал он. – Я порезал его нынче утром и утром третьего дня, когда брился. Нельзя и сосчитать, сколько раз я ранился в последнее время, а виной всему моя нетерпеливость. Я злюсь, видя, как Тимоти Купер работает на дворе.

– Он просто-напросто лентяй, – сказала миссис Хольман, – и не заслуживает жалованья, которое вы ему платите. Этот бездельник мало к чему годен, но и то, что он мог бы делать, он делает дурно.

– Вы правы, – согласился священник, – однако он слаб умом и притом имеет жену и детей.

– Тем хуже для него.

– Но этого уже не изменишь, и, если я откажу ему от места, его никуда больше не примут. Я не могу спокойно смотреть, когда утром он бесцельно бродит по двору. Его нерадивость вводит меня во грех, и я опасаюсь, что однажды от этого пострадает не только мой подбородок: я сойду вниз и прогоню Тима, после чего его жене и детям придётся голодать. Потому я и прошу вас перебраться в серую комнату.

Тот мой визит на Хоуп-Фарм почти ничем больше не запомнился мне. В воскресенье мы отправились в Хитбриджскую часовню, медленно и чинно вышагивая по узким деревенским улицам между живых изгородей, уже тронутых желтизной и багрянцем наступающей осени. Пастор шёл немного впереди, заложив руки за спину и опустив голову: миссис Хольман пояснила, что он обдумывает проповедь, с которой ему предстоит обратиться к пастве. Мы переговаривались между собою полушёпотом, чтобы не мешать его раздумьям. Нельзя было не заметить того почтения, с каким приветствовали пастыря все, кто попадался нам на пути, – и бедные, и богатые. Ни слова не произнося, он отвечал им дружеским взмахом руки.

По мере нашего приближения к городку мы всё чаще встречали молодых мужчин, которые провожали пасторскую дочку восхищёнными взглядами. Следуя их примеру, я посмотрел на Филлис внимательнее: по тогдашнему обыкновению она накинула поверх белого платья чёрную пелерину. Соломенный чепец украшала одна лишь коричневая лента. Но если наряду моей кузины недоставало красок, то милое её лицо, слегка зарумянившееся от ходьбы, было живо и свежо, как роза. Даже белые уголки её глаз чуть отсвечивали голубизной, а зрачки казались особенно синими под сенью тёмных ресниц. Свои золотистые волосы Филлис причесала настолько гладко, насколько позволяла их природная склонность кудрявиться. Если сама моя кузина и не замечала восхищения в обращённых на неё взглядах, то маменька наверняка была наблюдательней дочери: ревниво оберегая своё сокровище, пасторша не могла не радоваться, что и чужие глаза видят его блеск. Она и сердилась, и гордилась, выражая эти чувства с тем красноречием, на какое только было способно её доброе лицо.

После обеда мне надлежало вернуться в Элтем, чтобы приготовиться к следующей неделе. Как я узнал впоследствии, мистер и миссис Хольман были обеспокоены тем, что мне приходится путешествовать в воскресный день, и сомневались, следует ли им приглашать меня вновь, но все же пригласили.

С тех пор я приезжал на Хоуп-Фарм всякий раз, когда позволяли дела, благо мистер Холдсворт смотрел на мои родственные визиты с дружеской снисходительностью. С появлением новых знакомых я вовсе не стал меньше им восхищаться. К счастью, в моём сердце хватало места для всех, и, насколько я теперь помню, у Хольманов я так лестно отзывался о своём патроне, а в беседах с ним так расхваливал Хольманов, что человеку старшему и лучше знающему людей моя горячность показалась бы недальновидной и даже несколько смешной. Я и вправду был недальновиден, поскольку, случись пасторскому семейству повстречаться с мистером Холдсвортом, обе стороны почти наверно разочаровались бы друг в друге после моих несдержанных похвал. Вероятно, был я и смешон, хотя в те дни никто, пожалуй, не считал меня таковым. Пастор с неподдельным интересом и доброжелательством выслушивал мои рассказы о бесчисленных достоинствах моего начальника и о всевозможных случаях, происходивших с ним в разных странах. Мистер Холдсворт, с своей стороны, любил расспрашивать меня о ферме и о жизни её обитателей. Всё это занимало его до той степени, до какой он мог интересоваться тем, что оставалось на словах и не переходило в дело.

Итак, на протяжении той осени я бывал у Хольманов по меньшей мере раз в месяц. Жизнь в их доме текла так ровно и безмятежно, что из всей той поры я припоминаю лишь одно событие, да и оно никому, кроме меня, не показалось значительным: Филлис перестала носить столь не нравившиеся мне детские передники. Не знаю, что послужило тому причиной, но однажды их сменили премилые льняные фартуки, надеваемые по утрам, и чёрный шёлковый, предназначавшийся для послеобеденных часов. А когда приблизились холода, то и синее хлопчатое платье замещено было коричневым шерстяным. Написав эти строки, я невольно вспомнил однажды прочитанную мною книгу, в которой о переселении из летних спален в зимние говорилось как о знаменательном событии в жизни семейства[11].

Под Рождество мой дорогой отец приехал повидать меня, а также спросить мнение мистера Холдсворта об изобретении, которое впоследствии стали именовать ведущим колесом Мэннинга. Мой патрон (как я, должно быть, уже говорил) высоко ценил отца с ученических лет, когда работал с ним вместе в крупной механической мастерской. Мистер Холдсворт и отец часто, смеясь, вспоминали другого джентльмена-подмастерья, который из боязни попортить руки брался за кузнецкую работу не иначе как в белых замшевых перчатках. Нередко патрон говорил мне, что у моего родителя талант, сравнимый с изобретательским даром Джорджа Стивенсона[12].

Теперь отец приехал в Элтем, чтобы спросить у мистера Холдсворта совета относительно новых своих идей, а также рассказать о деловом предложении, полученном от некоего бирмингемского фабриканта. Мне отрадно было видеть то уважение, какое питали друг к другу эти двое: мистер Холдсворт, молодой, красивый, блестяще образованный, элегантно одетый (не зря им восхищалась вся местная молодёжь), и мой отец, чьё добротно сшитое воскресное платье давно вышло из моды, а простое умное лицо избороздили резкие морщины – следы трудов и раздумий. Годы работы в литейном цехе окрасили его руки так, что воде и мылу уже не под силу было их очистить. Говорил он с заметным северным акцентом, меж тем как мистер Холдсворт мягко растягивал слова на южный манер, из-за чего многие в Элтеме находили его высокомерным.

Досуг моего отца большею частью занимали разговоры об упомянутом деле, однако он считал, что не должен уезжать, пока не засвидетельствует почтения родственникам, которые оказались столь добры к его сыну. Потому мы с ним вдвоём доехали по незаконченной железной дороге до Хитбриджа, а оттуда пешком отправились на ферму, где нас уже ожидали.

Мне было странно и вместе с тем приятно наблюдать, как два человека, чьи жизни столь различны, мгновенно сошлись, точно по велению инстинкта, стоило им спокойно и прямо взглянуть на лица друг друга. Мой отец был худощав и жилист, пяти футов и семи дюймов росту, мистер Хольман – широкоплеч, полнокровен, на шесть дюймов его выше. Оба они не имели склонности много говорить (пастор, пожалуй, казался ещё молчаливей моего родителя), однако между собою они оживлённо беседовали и даже пошли вместе в поле. Я словно сейчас вижу, как отец шагает, заложив руки за спину, и со вниманием слушает то, что священник говорит ему о возделывании почвы и о других крестьянских работах. Время от времени рука отца как будто невольно протягивается к тому или другому орудию, которое он критически оглядывает. Мистер Хольман охотно отвечает на его вопросы, предлагаемые с толком и к месту. Когда мы зашли посмотреть скотину, загнанную в устланные свежей соломой хлева (с запада над горизонтом нависла огромная туча, предвещавшая снежную бурю), отец выказал к анатомии коровы такой интерес, словно сам собирался стать фермером. Он извлёк из кармана книжицу, в которой обыкновенно записывал замеры механических деталей, и под заголовком «Корова» вывел целый столбец достоинств, как то: «прямая спина», «маленькая морда», «глубокая грудь». Машинка для измельчения ботвы не понравилась ему. Сперва он заявил, что она неуклюжа, а потом, уже в доме, погрузился в молчаливые раздумья.

Тем временем Филлис и её матушка накрывали в столовой чай. Миссис Хольман попросила извинения за то, что гостя принимают не в парадной комнате, где едва ли будет уютно в столь холодный вечер, однако слова пасторши остались без внимания: мысли отца занимала машина, а по мне, ничто не могло быть лучше, чем сидеть у огня, который, потрескивая, бросает на стены яркие отсветы, да греть ноги о белоснежные плитки, ставшие горячее малинового коврика, что лежит прямо перед очагом.

После чаю, когда мы с Филлис принялись весело беседовать, до нас долетело недоумённое восклицание миссис Хольман:

– О! Что вы делаете, мистер Мэннинг?!

Обернувшись, я увидел, как мой родитель вынул из камина прямой горящий прут. С минуту обождав и убедившись, что инструмент пригоден для его цели, он подошёл к буфету, выскобленному до безукоризненной чистоты, и принялся на нём чертить. Очевидно, отец счёл, что лучшей замены мелу или углю, чем обгоревшая древесина, ему не найти, так как карандаш, носимый им в кармане для записей в книжке, недостаточно толст и мягок. Кончив рисунок резальной машины, он принялся объяснять её устройство мистеру Хольману, всё это время молчаливо за ним наблюдавшему. Пасторша между тем извлекла из выдвижного ящика тряпицу и украдкой коснулась края чертежа, делая вид, будто заинтересована им не менее мужа. На самом же деле ей не терпелось проверить, легко ли стирается рисунок и суждено ли её буфету вновь стать таким же белым, как прежде.

Филлис была отправлена за книгой по динамике, которую священник показывал мне в день нашего знакомства. Отец принялся разбирать трудные места, используя выражения столь же ясные, как его ум. Если требовалась иллюстрация, он набрасывал её своим прутом, а мистер Хольман слушал и смотрел, подперев массивную голову ладонями и едва ли замечая Филлис. Она тоже склонилась над книгой, опустив руку пастору на плечо, и, как истинное дитя своего отца, жадно впитывала знания.

Мне стало жаль бедную пасторшу: и сейчас, и не один раз прежде, что бы миссис Хольман ни делала, ей не под силу было понять того наслаждения, какое приносили её мужу и дочери их интеллектуальные искания, не говоря уж о цели этих исканий. Я подумал, что, неспособная разделить многих увлечений супруга, она, должно быть, порою испытывала нечто наподобие ревности к Филлис, ставшей для него куда более подходящей компаньонкою, нежели она сама. Пастор же, вероятно, догадывался об этом и потому подчас внезапно переменял предмет разговора, обращаясь к жене с особою ласковостью, благодаря чему к ней всегда возвращалось довольство и спокойствие. Что до моей кузины, то она, полагаю, не видела всех этих лёгких теней, ибо до высшей степени почитала обоих родителей, бывших для неё святыми Петром и Павлом, а кроме того, имела свойство слишком увлекаться чтением или беседой, чтобы думать о том, как держатся и как глядят на неё окружающие.

В отличие от самой Филлис, я увидел в тот вечер, что она весьма симпатична моему отцу. Возможно, причиной тому стали сделанные ею вопросы – свидетельство того, как точно она поняла его разъяснения, – а также редкая её красота. Как бы то ни было, когда она вышла из комнаты, он без колебаний выразил хозяевам своё восхищение их дочерью. Очевидно, тогда же в его уме родился прожект, о котором он заговорил со мною в моей элтемской треугольной комнате день или два спустя.

– Пол, – начал отец, – я никогда не предполагал, что стану богатым человеком, но, по видимости, это может со мною скоро случиться. Моя новая машина, – он произнёс её техническое наименование, – вызвала к себе интерес, и Эллисон, фабрикант из Боро Грин, предложил мне стать его компаньоном.

– Сам мистер Эллисон, мировой судья?! Который держит свой выезд?

– Да, мой мальчик, Джон Эллисон. Но едва ли я тоже буду разъезжать в собственном экипаже. Хотя надеюсь, что и ходить пешком твоей матушке не придётся, ведь она уже не молода, как раньше. Так или иначе, до богатства мне ещё далеко. Полагаю начать с третьей доли дохода. Она составит, вероятно, семь сотен или больше. Притом я приобретаю возможность развивать свои идеи, что для меня гораздо важнее денег. У Эллисона, кстати сказать, нет сыновей, потому, если всё будет идти своим чередом, дело однажды окажется в твоих руках. Барышни Эллисон ещё малы, а когда они подрастут, чтобы выйти замуж, их супруги могут быть не из нашей профессии. Тогда тебе выпадет шанс, и ты не упустишь его, сын, если проявишь упорство. Великий изобретатель из тебя едва ли выйдет, но такие, как ты, зачастую живут лучше тех, кто предаётся фантазиям о несозданных вещах. Я очень рад был увидеть в родственниках твоей матушки столько ума и добросердечья. Пастора я полюбил как брата, а супруга его – хорошая тихая женщина. Сказать по правде, Пол, я буду счастлив, если однажды ты придёшь ко мне с известием, что Филлис Хольман станет моею дочерью. Не имей эта девушка ни пенни, она могла бы составить счастье мужчины. Между тем от отца к ней перейдёт дом с землёю. По состоянию вы будете ровней друг другу, если наше дело заладится.

Лицо моё пылало. Я хотел ответить, но не находил слов. Мысль о том, чтобы когда-нибудь обзавестись женою, приходила мне в голову и прежде, однако я был удивлён и сконфужен, нежданно услышав такие речи от отца. Заметив моё замешательство, он слегка улыбнулся и проговорил:

– Ну, мой мальчик, что же ты скажешь своему старику-отцу? Ты, разумеется, ещё очень молод, но я в твои годы отдал бы правую руку, появись у меня надежда жениться на девушке, которую я любил.

– На моей матери? – спросил я, уловив в отцовском тоне странную перемену.

– Нет, Пол. Твоя матушка – чудесная женщина, лучше не сыскать. Но та, о которой я мечтал в юности, не знала о моих чувствах к ней. Через год или два она умерла, ни о чём не подозревая. Пожалуй, ей радостно было бы узнать, как я её любил. Бедная Молли! Мне пришлось оставить родные места, чтобы зарабатывать себе на хлеб, а вернувшись, я уже не застал её в живых. Больше я не приезжал в те края. Так вот, мой мальчик: если тебе мила Филлис Хольман и ты полагаешь, что и сам можешь быть ей мил, то у тебя всё сложится счастливее, чем у меня.

Коротко посовещавшись с самим собою и придя к ясному заключению, я наконец-то ответил:

– Отец! Даже полюби я Филлис Хольман, я никогда бы не смог добиться от неё взаимности. Она мне всё равно что сестра, а я для неё брат, младший брат. – Лицо моего родителя чуть помрачнело. – Вы ведь видели, как она развита. Ум её скорее мужской, нежели женский. Греческий и латынь…

– Всё это девушки забывают, стоит им превратиться в жён и матерей.

– Но Филлис знает и многое другое. Она не только образованна, но и мудра. Едва ли она станет высоко ценить меня в сравнении с мистером Хольманом, с которым проводит столько времени, а я бы хотел, чтобы жена относилась ко мне с почтением.

– Жёны почитают мужей не за то, сколько книг они изучили, – возразил отец. Очевидно, ему жаль было расставаться с планом, с которым он успел уже свыкнуться. – Женщина уважает мужа… Не знаю, право, как лучше сказать… за то, что он силён, разумен и честен, а ты, мой мальчик, полагаю, именно таков.

– Не думаю, отец, чтобы я хотел иметь жену выше меня ростом, – сказал я с улыбкой.

Он тоже улыбнулся, но невесело и, помолчав немного, промолвил:

– Что ж, признаться, я размышлял об этом несколько дней и радовался своей затее, как если бы изобрёл новую машину. «Вот, – думал я, – наш Пол, благоразумный, воспитанный молодой человек девятнадцати лет, никогда не огорчавший ни свою мать, ни меня. Пусть он не красавец, однако собой не дурён и со временем может приобрести неплохое состояние. А вот его кузина. Родство их не слишком близкое, а самое, так сказать, подходящее. Ей семнадцать. Хорошая добропорядочная девушка. Воспитание сделало её способной трудиться и умом, и руками». Как единственное дитя своего отца, она унаследовала его учёность – в этом скорее её беда, нежели изъян. А кроме того, я уже говорил тебе, что, став матерью семейства, она всё позабудет – помяни моё слово. Когда Богу угодно будет призвать к себе её родителей, она унаследует дом и землю. А глаза у Филлис так же красивы, как у бедной Молли, и кожа, белая, точно молоко, то заливается румянцем, то снова бледнеет, и прехорошенькие губки…

– О, мистер Мэннинг, кто же эта прекрасная леди? – спросил мистер Холдсворт.

Он услыхал последние слова, внезапно нарушив наш tête-à-tête и тем самым немало смутив нас обоих. Как ни странен был предмет нашего разговора, мой отец, человек простой и прямодушный, не стал скрывать правды.

– Я рассказал Полу о предложении, которое получил, и о возможностях, которые оно перед ним открывает…

– Возможности эти поистине заманчивы, – сказал мой патрон, – но я не думал, что у них «прехорошенькие губки».

– Вы шутник, мистер Холдсворт, – ответил отец. – Когда вы вошли, я как раз говорил Полу, что, если б он и его кузина Филлис Хольман понравились друг другу, я не стал бы чинить им препятствий.

– Филлис Хольман? Дочь того самого фермерствующего священника, который живёт в Хитбридже? Выходит, что, позволяя вам, Пол, часто делать родственные визиты, я способствовал соединенью двух сердец? Сам я ничего об этом не знал.

– Здесь и нечего знать, – проговорил я, стараясь не выказывать всей своей досады. – В наших сердцах не больше любви, чем может быть между сестрою и братом. Я сказал отцу, что не гожусь Филлис Хольман в мужья: она выше и умней меня, а я хотел бы, когда настанет время, обзавестись женой, которая будет уступать мне и ростом, и образованием.

– Так, стало быть, это о её хорошеньком ротике вы давеча говорили? А я, признаться, полагал, будто женская красота несовместна с умом и учёностью. Но прошу прощения, что нарушил вашу приватную беседу. Я пришёл к мистеру Мэннингу по делу.

Предметы, о которых отец толковал с моим начальником, в ту пору мало меня занимали, и я всё думал о давешнем разговоре. Чем дольше я размышлял, тем отчётливее видел, что чувства мои именно таковы, как я их описал. Я горячо любил Филлис Хольман как сестру, но не мог вообразить её своею невестой. Нет, она никогда бы не снизошла (лучшего слова не найти) до того, чтоб стать моей женой. Из раздумий о том, какова должна быть моя будущая супруга, меня вывели слова отца, с теплотою отзывавшегося о мистере Хольмане как о человеке неординарном и достойном всяческих похвал. Я не знал, почему беседа о диаметре ведущего колеса (таков был первоначальный её предмет) настолько переменила своё русло, но одно я видел отчётливо: отцовские речи пробудили в моём патроне любопытство.

– Отчего же, Пол, – произнёс он почти укоризненно, – вы никогда не говорили мне, до чего удивительный субъект – ваш родственник-пастор?

– Возможно, сэр, я и сам не вполне это понимал, – ответил я, – но если и понимал, то не думаю, чтобы вы стали слушать меня, как моего отца.

– Здесь вы, пожалуй, правы, старина! – рассмеялся мистер Холдсворт, и в тот момент я в который раз подивился приятности и живости его лица.

Хотя тем вечером я немного сердился на своего начальника (за то, что он вошёл так внезапно и услыхал простодушные излияния моего родителя), его весёлый заразительный смех мгновенно вернул ему прежнюю власть надо мною. Но даже не случись этого тотчас же, мистер Холдсворт непременно занял бы свой пьедестал назавтра, когда после отъезда моего отца заговорил о нём со мною с таким уважением и так искренно восхищался его великим изобретательским даром, что я не смог скрыть своего волнения.

– Спасибо, сэр! – вырвалось у меня. – Я вам глубоко признателен!

– Ну что вы! Право, не за что. Я не говорю ничего, что не соответствовало бы истине. Ум вашего отца – бирмингемского рабочего, самоучки, как сказали бы многие, – никто не шлифовал, не подкреплял преимуществами, какими снабжают нас путешествия и обширные связи. Он сам отливал свои мысли, как сталь, сам сделал себе имя и состояние, но притом не утратил прямодушия и простоты. Мне трудно бывает сохранять спокойный вид, когда я думаю о том, сколько денег потрачено на моё обучение, сколько городов я объездил и сколько книг прочёл, не сделав после всего этого ничего такого, о чём стоило бы говорить. Должно быть, в вас течёт какая-то особенная кровь? Ведь и родственник ваш, мистер Хольман, сделан, по-видимому, из того же теста.

– Но наше родство с ним не кровное. Он муж кузины моей матери.

– Вот как? Это рушит всю мою теорию. И тем не менее я хотел бы познакомиться с пастором.

– О, вам непременно будут очень рады на Хоуп-Фарм! – с горячностью произнёс я. – Сказать по правде, мистер и миссис Хольман уже не раз просили меня вас привести, однако я боялся, что вы сочтёте их скучными.

– Отнюдь! Только сейчас я и в самом деле не смог бы поехать, даже если получил бы приглашение. Мне предстоит отправиться в ***скую долину по поручению *** компании, чтобы осмотреть местность и определить, пригодна ли она для строительства железнодорожной ветви. Эта работа, вероятно, отнимет немало времени, и здесь я смогу бывать лишь наездами. Однако в моё отсутствие вы прекрасно со всем справитесь. Единственное, что выше ваших сил, – это помешать старому Джевонсу напиваться в стельку.

Далее мистер Холдсворт стал давать мне указания по руководству людьми, занятыми на строительстве нашей линии, и ни в тот день, ни в последующие несколько месяцев мы не возвращались к разговору о посещении Хоуп-Фарм. Долина, куда он вскоре отправился, была сырым и тёмным колодцем, где даже в разгар лета солнце скрывалось за горами к четырём часам пополудни. Вероятно, именно климат стал причиной тому, что в начале нового года мистер Холдсворт тяжело заболел и лежал в лихорадке на протяжении многих недель, которые сложились в месяцы. Его единственная родственница, замужняя сестра, приехала из Лондона ухаживать за ним. Я тоже по мере возможности бывал у него, привозя с собою «укрепляющие вести», как называл он мои сообщения о ходе работ, которыми я, признаюсь без ложной скромности, довольно успешно руководил в его отсутствие. Дело двигалось медленно, но верно, что вполне отвечало интересам компании в пору всеобщего застоя, когда деньги стали цениться на вес золота. Как и следовало ожидать, мой досуг теперь существенно сократился, и всё же изредка я наведывался на Хоуп-Фарм, где меня радушно встречали и всякий раз спрашивали о состоянии здоровья мистера Холдсворта.

Наконец (если память мне не изменяет, это было в июне) мой начальник окреп настолько, чтобы возвратиться в элтемскую квартиру и снова взять на себя часть своих прежних обязанностей. Миссис Робинсон, его сестра, несколькими неделями раньше уехала в Лондон, так как разболелись её дети. Я видел мистера Холдсворта лежащим в маленькой гостинице в Хенслидейле в разгар его болезни, и всё же именно здесь, в Элтеме, в прежней обстановке, я в полной мере ощутил произошедшую с ним перемену, которая огорчила меня до глубины души. Прежде тот, кого я так любил и кем восхищался, был речист, жизнерадостен, решителен и энергичен. Теперь же его здоровье пошатнулось настолько, что от малейшего усилия он становился молчалив и падал духом. Любое решение давалось ему с трудом, а задумав какой-либо шаг, он, казалось, не находил сил для осуществления своего замысла. Безусловно, всё это было более чем естественно для человека, перенёсшего тяжкую болезнь и не вполне ещё от неё оправившегося, но я, за неимением опыта, крайне встревожился и, вероятно, излишне сгустил краски, говоря о состоянии мистера Холдсворта с добрыми обитателями Хоуп-Фарм. Откликнувшись на мой рассказ со свойственной им серьёзностью и простотою, Хольманы немедленно предложили то единственное, чем могли помочь.

– Привезите его сюда, – сказал пастор. – Наш воздух благотворно влияет на здоровье, особенно сейчас, в июне. Дни стоят тёплые, и мистер Холдсворт сможет прогуливаться в лугах. Ароматы цветов и трав лечат лучше любых снадобий.

– А кроме того, – вставила миссис Хольман, с трудом дождавшись, когда её муж договорит, – скажите ему, что у нас всегда есть свежайшие яйца и сколько угодно молока. Дейзи, по счастью, недавно отелилась, а молоко у неё не хуже, чем у других коров сливки. Мы приготовим клетчатую комнату, где по утрам бывает так солнечно!

Филлис ничего не сказала, но, судя по выражению её лица, заинтересовалась прожектом не меньше остальных. Я не заставил себя долго уговаривать: уж очень велико было моё желание познакомить своего патрона с Хольманами. Вернувшись в Элтем, я тут же передал мистеру Холдсворту их предложение, однако он оказался слишком утомлён дневными заботами, чтобы захотеть утруждать себя визитом к чужим для него людям. К моему разочарованию, приглашение было скорее отвергнуто, нежели принято. Но к утру в настроении моего начальника произошла перемена: он извинился за вчерашнюю нелюбезность и сообщил о своём намерении поскорее собрать вещи, чтобы уже в ближайшую субботу отправиться на ферму.

– Но вы, Мэннинг, должны поехать со мной, – сказал он. – Прежде я был довольно-таки развязным малым и любил общество неизвестных мне людей, но после болезни превратился почти что в барышню. При встрече с незнакомцами меня бросает то в жар, то в холод, как происходит, надо полагать, с прекрасным полом.

Итак, всё было решено: в субботу после обеда мы отправлялись на Хоуп-Фарм, где мистер Холдсворт собирался прогостить неделю или десять дней, если тамошний воздух и образ жизни окажутся для него подходящими. Руководить строительством он мог из Хитбриджа, а я по мере своих сил замещал бы его в Элтеме. Чем меньше дней оставалось до субботы, тем сильнее я беспокоился о том, как блистательный мистер Холдсворт поладит с тихими и старомодными Хольманами и понравится ли семье священника молодой человек, не раз бывавший на континенте и перенявший многие иноземные привычки. Желая подготовить своего патрона к предстоящей встрече, я то и дело рассказывал ему какой-нибудь незначительный случай из жизни на Хоуп-Фарм.

– Мэннинг, – сказал он однажды. – Вижу, вы боитесь, что для ваших друзей я недостаточно хорош. Выкладывайте всё как есть, дружище!

– Нет, – смело ответил я, – вы хороши, но я сомневаюсь в том, что их и ваши добродетели окажутся одного сорта.

– Стало быть, вы уже успели усвоить, что две добродетели разных сортов, каждая из которых видит истину по-своему, могут разойтись друг с другом сильнее, чем добродетель и в меру раскрывшийся порок, ибо последний часто бывает к истине равнодушен?

– Полагаю, всё это метафизика, и такие разговоры могут вам повредить.

– Если человек изъясняется словами, которых вы не понимаете, толкуя о том, чего не понимает он сам, это и в самом деле метафизика. Кажется, такое определение дал ей великий шут?[13]

– Этого я не знаю. Знаю, однако, что вам лучше лечь в постель. А ещё я хотел у вас спросить, в котором часу мы завтра отправимся. Я должен буду пойти к Хепуорту, чтобы он отослал те письма, о которых мы говорили.

– Дождёмся утра. Тогда и увидим, – ответил мой патрон.

Вялость и нерешительность его тона свидетельствовали о чрезмерной усталости, и я поспешил удалиться. Следующий день выдался именно такой, каким и надлежало быть погожему июньскому дню. Солнце оживило мистера Холдсворта и подкрепило его силы, вместе с которыми к нему вернулось желание ехать: теперь ему не терпелось отправиться на Хоуп-Фарм поскорее. Я опасался, что мы прибудем слишком рано, когда нас ещё не ждут, но с той неукротимой энергией, которой преисполнился в то утро мой начальник, решительно ничего нельзя было поделать. Мы подошли к пасторскому дому прежде, чем на тенистой стороне деревенской дороги успела обсохнуть роса. У закрытой боковой двери лежал, нежась на солнце, спущенный с цепи огромный пёс Пират. То, что дверь заперта, меня удивило: летом она обыкновенно бывала распахнута с утра и до вечера. Но и теперь её затворили лишь на щеколду, отодвинув которую я заглянул внутрь. Собака наградила меня взглядом, сочетавшим подозрительность с доверчивостью. Комната оказалась пустой.

– Ума не приложу, где они, – сказал я своему спутнику. – Но вы пройдите и сядьте: вы, должно быть, устали с дороги.

– Вовсе нет. Этот сладкий ароматный воздух лучше тысячи микстур, а в комнате душно и пахнет золой. Скажите лучше, что мы предпримем.

– Заглянем в кухню и спросим у Бетти, куда ушли хозяева.

Мы обогнули дом и вошли на скотный двор в сопровождении Пирата, которым, очевидно, двигало чувство долга. Бетти мыла кастрюли из-под молока в холодной ключевой воде, которая, журча, стекала тонкой струйкой в каменную лохань. В такой прекрасный день почти вся кухонная работа делалась на свежем воздухе.

– Ах, надо же! – воскликнула Бетти. – А хозяин с хозяйкой в Хорнби. Не думали они, что вы придёте так рано. У миссис Хольман есть в городе кое-какие дела. Вот она и решила, что сходит туда, а к обеду вернётся.

– К обеду нас разве не ждали?

– И ждали, и нет. Хозяйка сказала, что, ежели вы не приедете, мы обойдёмся холодной ягнятиной, а если приедете, то приготовим цыплёнка и грудинку. Пойду-ка я займусь этим, а то грудинка варится долго.

– Филлис тоже ушла? – спросил я, бросив взгляд на мистера Холдсворта, который тем временем уже успел завязать дружбу с Пиратом.

– Нет. Она где-то тут, недалеко. Может, в огороде, горох собирает.

– Идёмте туда, – сказал мистер Холдсворт, вдруг прекратив играть с собакой.

Огородик Хольманов был в той поре, когда обильный урожай овощей и фруктов – ещё не данность, но уже предчувствие. За этим клочком земли хозяева, пожалуй, ухаживали не так рьяно, как за прочими своими владениями, и всё же он казался ухоженнее большинства фермерских огородов: по обеим сторонам гравийных дорожек пестрели цветы, старая стена, защищавшая насаждения от северного ветра, почти скрылась от глаз за зеленью плодовых деревьев не самого плохого сорта. На откосе, ведущем к рыбному пруду, тесно и словно бы наугад, безо всякого плана, расположились большие клубничные грядки, малиновые заросли и розовые кусты. От главной дорожки тянулись нити, к которым подвязан был горох. Над ним, склонившись, хлопотала Филлис. Как только шуршание гравия под нашими ногами достигло её слуха, она выпрямилась и с секунду неподвижно стояла, ладонью заслонив глаза от солнца, а затем медленно к нам приблизилась, слегка раскрасневшаяся от видимого смущения. Никогда прежде мне не случалось видеть мою кузину смущённой. Пожав ей руку, я представил своего спутника:

– Вот мистер Холдсворт, Филлис.

Она подняла на него глаза и снова их опустила, зардевшись ещё ярче: приветствуя её, джентльмен снял шляпу и поклонился – такая галантность была на Хоуп-Фарм в диковину.

– Отца и мамы нет дома. Они огорчатся. Вы обещали написать, Пол, но не написали.

– Во всём виноват я, – сказал мистер Холдсворт. Он прекрасно понял Филлис, как если бы она выразилась яснее. – Я не вполне ещё расстался с привилегиями больного, одна из которых – право быть нерешительным. Вчера вечером ваш кузен спросил меня, в котором часу мы отправимся, но я колебался.

Теперь же, очевидно, колебалась Филлис, не знавшая, что с нами делать. Желая помочь ей выйти из затруднения, я взял у неё до половины наполненную корзинку, которой она всё ещё не выпускала из рук, и спросил:

– Вы уже закончили собирать горох? Мы могли бы остаться и помочь вам.

– Если угодно. – Обратившись к мистеру Холдсворту, она прибавила: – Но, должно быть, вас это утомит, сэр?

– Ничуть. Это возвратит меня на два десятка лет назад, когда я собирал горох в саду своего деда. Полагаю, мне будет разрешено съесть несколько горошин, пока я тружусь?

– Конечно, сэр. Но, возможно, вам больше хотелось бы клубники? Некоторые ягоды уже поспели. Пол мог бы вас проводить.

– По видимости, вы мне не доверяете, но позвольте заявить вам, что я превосходно умею рвать горох и буду бдительно следить за тем, чтобы ни один неспелый стручок не попал в корзину. Если я берусь за работу, моё начальство обыкновенно остаётся мною довольно.

Такие полушутливые речи были непривычны моей кузине. Обвинение в недоверчивости смутило её, и поначалу она словно бы хотела оправдаться, но предпочла промолчать. На протяжении следующих пяти минут мы все в деловитом молчании собирали горох. Затем мистер Холдсворт поднялся:

– Боюсь, я вынужден забастовать, – произнёс он немного устало. – Я оказался не так силён, как мне представлялось.

Его признание мгновенно вызвало у Филлис прилив раскаяния: он в самом деле стал бледен, и она принялась упрекать себя за то, что позволила ему ей помочь.

– Это было так беспечно с моей стороны! Я не знала… Вернее, я думала, вас это и вправду развлечёт… Мне следовало предложить вам чего-нибудь поесть, сэр! Ах, Пол, мы нарвали уже довольно. До чего это было глупо с моей стороны забыть, что мистер Холдсворт недавно болел!

Залившись краской, моя кузина торопливо повела нас к дому. Как только мы вошли, она придвинула мистеру Холдсворту тяжёлое кресло с мягкой обивкой, и тот устало в него опустился. Двигаясь с бесшумным проворством, Филлис принесла из кухни небольшой поднос с вином, водой, пирогом, домашним хлебом и свежесбитым маслом. Пока гость ел, она стояла рядом и обеспокоенно за ним наблюдала. Питьё и пища вернули цвет его обескровленному лицу, и он принялся, смеясь, извиняться за то, что напугал нас. Тогда Филлис, словно устыдившись своего столь простодушно выказанного участия к незнакомцу, вернулась под власть холодной застенчивости, которая обыкновенно охватывала её в компании неизвестных ей людей. Принеся прошлонедельную газету, которую мистер Холдсворт прочитал пятью днями ранее, она тихо вышла. Он, поддавшись апатии, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, будто хотел уснуть.

Я, крадучись, заглянул в кухню, но Филлис там не оказалось: она вышла во двор, обогнула дом и, усевшись на ступени, с каких женщины садятся на лошадь, принялась лущить собранный горох. Пират лежал у её ног, время от времени огрызаясь на пролетавших мух. Я вызвался помочь кузине, но крепкие и сладкие молодые горошины чаще попадали ко мне в рот, чем в миску. За общим занятием мы тихо беседовали, боясь, что звуки наших голосов через открытые окна проникнут в комнату, где отдыхал Холдсворт.

– По-вашему, он красив? – спросил я.

– Возможно, но я мало на него смотрела, – ответила она. – Вы не находите, что он похож на иностранца?

– Да, он стрижёт волосы на иностранный манер.

– По моему мнению, англичанин должен и выглядеть как англичанин.

– Не думаю, чтобы он придавал этому значение. Он говорил мне, что начал так подстригаться в Италии, где все носили подобные причёски, а потом, уже в Англии, не стал менять фасон.

– Почему же он пожелал отличаться от других на родине, если не хотел этого за границей?

То, что Филлис упрекнула моего друга в непоследовательности, немного задело меня, и я предпочёл переменить предмет.

– Когда вернётся ваша матушка?

– Вероятно, с минуты на минуту. Но не исключено, что она задержится: ей нужно повидать больную миссис Мортон, у которой она может пробыть до обеда. Не пора ли вам, Пол, проведать мистера Холдсворта? Вдруг ему снова стало дурно?

Я исполнил просьбу кузины, но необходимости в этом не было: мой патрон стоял у окна, держа руки в карманах. Очевидно, он наблюдал за Филлис и мною в продолжение нашей беседы.

– Так это и есть та девушка, Пол, которую ваш добрый отец прочил вам в жёны? – спросил он, повернувшись ко мне. – В тот вечер, когда я прервал вашу с ним беседу, вы были настолько скромны, что объявили этот союз невозможным. Неужели вы и теперь придерживаетесь того же мнения? Минуту назад мне так не показалось.

– Филлис и я понимаем друг друга, как брат и сестра, – ответил я твёрдо. – Будь я даже единственным мужчиной на земле, она не подумает назвать меня своим супругом. Да и мне непросто будет взглянуть на неё… – что-то помешало мне сказать «как на жену», – так, как того желает мой отец. Но мы очень дороги друг другу.

– Признаться, вы меня удивляете: не тем, что любите Филлис как сестру, а тем, что считаете невозможным полюбить столь прекрасную женщину иной любовью.

Женщину! Прекрасную женщину! До сих пор моя кузина казалась мне милым, но угловатым ребёнком. Моему мысленному взору она по-прежнему представлялась в детском переднике поверх платья. Теперь мы оба, мистер Холдсворт и я, повернулись к окну и смотрели на неё: она только что кончила работу и, стоя к нам спиной, подняла над головою корзинку с опущенной в неё миской. Пират упоённо подпрыгивал и лаял, пытаясь завладеть тем, что представлялось ему богатой добычей. Наконец Филлис наскучило играть: замахнувшись на пса словно бы с намерением его ударить и скомандовав ему: «Тихо, Пират! Сидеть!» – она обернулась, чтобы посмотреть, не потревожило ли гостя её восклицание. Увидев нас, она вся покраснела и заспешила прочь, сопровождаемая Пиратом, который по-прежнему играючи увивался вокруг хозяйки.

– Хорошо бы сделать с неё набросок, – сказал мистер Холдсворт, поворотясь ко мне.

Он вернулся в кресло и молча просидел минуту или две, после чего опять встал.

– Сейчас я бы многое отдал за книгу. Чтение успокоило бы меня, – сказал он и принялся оглядывать комнату. На краю доски для игры в однопенсовики хозяева оставили несколько томов. Мистер Холдсворт стал вслух читать заглавия на корешках: – Комментарии Мэтью Генри, часть пятая, «Полное руководство домашней хозяйки», Берридж «О молитве»… Данте «Ад»?! Кто же это читает? – воскликнул он в крайнем удивлении.

– Филлис. Я ведь говорил вам: не помните? Она к тому же знает латынь и греческий.

– Ну разумеется! Я помню! Просто не сразу смог сопоставить ваши рассказы с тем, что вижу. Выходит, эта тихая девушка, что столь усердно хлопочет по хозяйству, и есть та учёная особа, которая повергла вас в отчаяние своими вопросами, когда вы впервые сюда явились? Конечно! Та самая «кузина Филлис»! А вот её заметки: она выписала трудные устаревшие слова. Хотел бы я знать, каким словарём она пользуется. Баретти ей здесь не поможет. Постойте-ка! У меня при себе карандаш. Я подпишу наиболее расхожие значения, чтобы немного облегчить ей труд.

Сев с книгой и листком за круглый столик, мистер Холдсворт занялся написанием объяснений и дефиниций, что было мне не вполне по душе, хотя почему, я и сам точно не знал. Вероятно, мне показалось, будто мой патрон ведёт себя слишком вольно. Едва он успел завершить свою работу, вложить листок в книгу и вернуть её на прежнее место, как с улицы послышался шум колёс. Выглянув в окно, я увидел миссис Хольман: она сошла с двуколки, принадлежавшей соседу, и, сделав перед ним книксен в знак благодарности, направилась к дому. Я вышел ей навстречу.

– Ах, Пол! Как мне жаль, что я задержалась! Томас Добсон сказал, что, если я подожду четверть часа, он… Но где же ваш друг? Я надеюсь, он приехал?

Появившись в этот самый момент, Холдсворт со свойственной ему приятностью взял руку миссис Хольман и сердечно поблагодарил её за приглашение, прибавив, что уже ощутил прилив сил.

– Я чрезвычайно рада вам, сэр! Мысль о том, чтобы пригласить вас к нам, пришла на ум моему мужу. Я было подумала, что в нашем тихом доме вы станете скучать, ведь Пол говорит, вы столько путешествовали… Но мистер Хольман сказал, что немного скуки, вам, вероятно, не повредит, раз вы не совсем ещё здоровы. Потому мы решили просить Пола вас привезти. Надеемся, сэр, вам будет здесь хорошо и вы погостите у нас подольше. Предложила ли вам Филлис чего-нибудь поесть и выпить? Если хотите набраться сил после болезни, вам следует кушать понемногу, но часто.

И она начала без церемоний, с бесхитростным материнским участием расспрашивать гостя о его здоровье. Он, казалось, тотчас понял её простую добрую душу, и они прекрасно поладили между собой. С пастором, возвратившимся домой под вечер, мистер Холдсворт сошёлся не так скоро, ибо при первой встрече мужчины обыкновенно испытывают некую естественную взаимную антипатию. Однако и гость, и хозяин очень старались эту антипатию преодолеть, хотя каждый из них и рассматривал другого как образчик чуждой породы людей.

В воскресенье после обеда мне пришлось покинуть Хоуп-Фарм, поскольку в Элтеме меня ждали не только собственные мои дела, но и обязанности мистера Холдсворта. В том, что в моё отсутствие на ферме будет царить полное согласие, я уверен не был: ещё до того как я уехал, почтенный пастор и мой друг, которого я так превозносил, успели раз или два разойтись во мнениях. В среду я получил короткую записку, в которой Холдсворт просил прислать ему кое-какие книги, теодолит и другие геодезические инструменты – всё это нетрудно было передать в Хитбридж по выстроенной нами ветви. Я отправился к своему патрону на квартиру и собрал то, что значилось в списке: итальянский, латынь, тригонометрию. Из одних только книг, без приборов, вышла увесистая посылка. Мне стало любопытно, как обстоят дела на Хоуп-Фарм, однако отправиться туда я смог лишь в субботу.

Сойдя с поезда, я увидел Холдсворта, пришедшего в Хитбридж, чтобы меня встретить. Он был уже совсем не тот, каким я его оставил: за несколько дней его кожа потемнела, в глазах заблестели искорки, апатия рассеялась. Я сказал ему, что с виду он очень поздоровел.

– О да! Жду не дождусь, когда снова начну работать. Неделю назад я и помыслить боялся о делах, теперь же мне не терпится к ним вернуться. Деревенский воздух творит со мною чудеса.

– Выходит, вы довольны своим пребыванием на ферме?

– Хоуп-Фарм – место по-своему удивительное. Там так спокойно, как и должно быть в деревне, однако нет той скуки, какую я всегда считал неотъемлемой частью сельской жизни. Пастор – умнейший человек и интересный собеседник.

– Так вы с ним ладите? Признаться, я опасался, что вы не сойдётесь.

– Боюсь, раз или два я был очень близок к тому, чтобы рассердить его преувеличенным заявлением или необдуманным оборотом речи. Беседуя с людьми обыкновенными, мы, как правило, взвешиваем слова с меньшим тщанием, но, увидев, как легко оскорбить слух почтенного пастыря, я начал строже за собою следить. Полагаю, это упражнение весьма полезно: я стал привыкать выражаться так, чтобы в точности передавать свои мысли, не производя при этом пустых эффектов.

– Значит, вы с мистером Хольманом теперь друзья?

– В определённых пределах – бесспорно. Никогда прежде я не встречал в людях такой жажды знаний. Начитанностью он во многих вопросах меня превосходит, однако я путешествовал и немало повидал своими глазами… Вас не удивил список книг, которые я просил привезти?

– Я подумал, что с ними вам едва ли придётся много отдыхать.

– Некоторые из них для пастора, а некоторые – для его дочери. Видите ли, про себя я называю её Филлис, но, говоря о ней с другими, боюсь показаться фамильярным. Приходится быть изобретательным, поскольку величать барышню мисс Хольман здесь, кажется, никто не привык.

– Итальянские книги для неё?

– Да! Вообразите: она решила начать изучение итальянского с «Божественной комедии»! Я предложу ей «I promessi sposi»[14] – превосходный роман Мандзони. Он лучше подходит для новичков. Если же она непременно захочет совладать с Данте, то с моим словарём ей будет легче.

– Она нашла те надписи, которые вы оставили в её списке трудных слов?

– О да! – отозвался мистер Холдсворт со счастливой улыбкой.

Очевидно, он хотел было пересказать мне всё в подробностях, но сдержал свой порыв.

– Не станет ли священник возражать против того, чтобы дочь его читала романы?

– Бросьте! Что может быть безобиднее? Книга не укусит, и бояться её нечего. Во всяком случае, роман Мандзони – вещь очаровательная и вполне невинная. Вы ведь не думаете, будто ваши друзья принимают поэмы Вергилия за Евангелие?

Тем временем мы подошли к ферме. Мне показалось, что Филлис приветствовала меня теплее обычного. Миссис Хольман тоже была сама любезность. И всё же я почему-то чувствовал себя так, будто лишился своего места, которое теперь занимал Холдсворт. Он знал жизнь дома в мельчайших подробностях, осыпал хозяйку знаками сыновнего участия, а с Филлис держался снисходительно-ласково, как старший брат, – именно так и не более того. Когда он принялся с интересом расспрашивать меня о состоянии дел в Элтеме, миссис Хольман воскликнула:

– Ах! Следующая неделя будет для вас так непохожа на нынешнюю! Должно быть, вы приметесь за работу с большим усердием, но если о себе не заботиться, то можно опять заболеть. Тогда вам придётся вернуться к нам и нашей тихой жизни.

– Разве мне обязательно быть больным, чтобы снова вас посетить? – произнёс мистер Холдсворт с теплотою в голосе. – Боюсь только, что вы приняли меня слишком радушно, и теперь я стану докучать вам визитами.

Приехав на ферму, я привёз с собой дух деятельности, по которой мой начальник, полагаю, уже успел немного стосковаться. Потому неудивительно, что после недельного отдыха моё общество было для него отрадно. Во время одной из наших бесед я заметил, что Филлис посматривает на нас с печальным любопытством, однако, стоило ей встретиться со мною взглядом, она отвернулась, густо покраснев.

В тот вечер мне довелось коротко побеседовать с пастором. Я вышел на дорогу, ведущую в Хорнби, и решил прогуляться ему навстречу, так как миссис Хольман уснула за работой, а мистер Холдсворт давал Филлис урок итальянского. Когда священник заговорил со мной о моём друге, я был этому рад, поскольку мнение хозяина о госте очень меня интересовало.

– Да! Он мне нравится, – произнёс мистер Хольман с расстановкой, будто взвешивая каждое слово. – Нравится. Полагаю, моя симпатия к нему оправданна. Однако я не могу не чувствовать, будто пойман им в сеть, и поначалу даже почти испугался, что он увлечёт меня за собой против собственного моего суждения.

– Он славный – это несомненно. Мой отец очень его ценит, да и сам я хорошо с ним знаком. Я бы не привёл его сюда, если б не думал, что он вам понравится.

– Да, – отозвался пастор и, снова немного помолчав, продолжил: – Полагаю, он достойный человек. Иногда его речам не хватает серьёзности, и всё же они удивительны. Он словно бы оживляет Горация и Вергилия, рассказывая о своих путешествиях на их родину, где, по его словам, до сих пор… Но это всё равно что мелкими глотками пить горячительный напиток. Слушая вашего друга, я начинаю забывать о своём долге, и мне порою кажется, будто меня уносит бурный поток. Так, в минувшее воскресенье я говорил с мистером Холдсвортом о земных предметах, какие вовсе не подобает упоминать в святой день.

Между тем мы подошли к дому, и беседа наша прервалась. Но прежде чем тогдашний мой визит на Хоуп-Фарм завершился, я воочию увидел, что мой патрон и вправду, сам того не желая, приобрёл над её обитателями своеобразную власть.

Удивляться этому не приходилось, ведь жизнь его была намного богаче их жизней, и он умел рассказывать о ней так непринуждённо и притом так необыкновенно. Слова он охотно подкреплял рисунками, благо карандаш всегда имелся у него под рукой. Стоило отыскаться нескольким обрывкам бумаги, на них в считанные минуты запечатлелись механизмы, какие используют на севере Италии для подъёма воды, телеги для перевозки винограда, буйволы, пинии и множество всякой всячины. После того как все мы рассмотрели наброски, Филлис собрала их и унесла.

Эдвард Холдсворт! Со дня нашей последней встречи прошло немало лет. Ты был превосходным малым. Добрым малым. Но сколько скорби ты принёс тем, кто открыл для тебя своё сердце!

Часть III

Вскоре я получил недельный отпуск, который провёл в доме своих родителей. Дела отца шли в гору: предприятие процветало к удовольствию обоих компаньонов. Несмотря на возросший достаток, скромное домашнее хозяйство велось по-старому, однако матушка теперь могла позволять себе кое-какие новые удобства. Меня представили супругам Эллисонам, и я впервые увидел хорошенькую Маргарет Эллисон, впоследствии ставшую моей женой.

Возвратившись в Элтем, я узнал, что в моё отсутствие наши руководители приняли то решение, о котором поговаривали уже давно: управление строительством железной дороги постановили перенести в Хорнби, куда Холдсворту и мне теперь надлежало перебраться, с тем чтобы как можно больше времени отдавать работе над завершением ветви. Эта перемена весьма способствовала нашему общению с обитателями Хоуп-Фарм. После дневных трудов мы пешком отправлялись на ферму и, проведя пару часов в благоухании цветов и трав, успевали вернуться до темноты. Пожалуй, мы охотно гостили бы и дольше: свежий воздух и сельские пейзажи казались моему патрону и мне куда привлекательнее душных городских комнат, которые мы сообща нанимали. Однако задерживаться в пасторском доме допоздна нам не случалось, ибо мистер Хольман, неукоснительно следовавший правилу рано ложиться и рано вставать, без лишних церемоний выпроваживал нас сразу же после вечерней молитвы. При мысли о том лете в моей памяти проходит длинная вереница счастливых дней и дорогих моему сердцу картин. До сих пор они не перепутались в моём мозгу, и я прекрасно помню, что жатва бывает после сенокоса, а яблоки сбирают после жатвы.

Переезд в Хорнби отнял немало времени, в продолжение которого мистер Холдсворт и я оказались слишком заняты, чтобы делать визиты. Пока я гостил у родителей, мой друг посетил Хоуп-Фарм лишь раз. Но постепенно наша жизнь вернулась в прежнюю колею, и однажды, душным вечером, мы наконец решили прогуляться за город, а заодно и повидать пасторское семейство. Прежде чем выйти, я хотел дописать письмо домой, которого не отослал в срок из-за сумятицы последних дней. Мистер Холдсворт сказал, что пойдёт один, а я, если пожелаю, могу отправиться следом.

Выйдя из дому около часа спустя, я снял сюртук и нёс его, перекинув через руку, – до того жаркий и тяжёлый был воздух. Ферма встретила меня распахнутыми настежь окнами и дверьми. На деревьях не колыхался ни один лист. Стояла такая тишина, что поначалу мне показалось, будто дом покинут всеми обитателями, однако, подойдя ближе, я услышал высокий нежный голос, принадлежавший миссис Хольман: она сидела в столовой совершенно одна и, работая спицами при тусклом свете пасмурного вечера, пела гимн.

Радостно меня приветствовав, пасторша пересказала мне маленькие домашние новости двух прошедших недель. Я же поведал ей о том, как обстоят дела у моих родителей, после чего спросил, куда все ушли. Оказалось, что Бетти вместе с работниками отправилась в поле убирать последнее сено, так как, по мнению мистера Хольмана, до утра непременно должен был начаться дождь. Сам пастор, а также Филлис и мистер Холдсворт помогали в уборке. Миссис Хольман тоже думала пойти с ними, но всё же сочла, что пользы от неё будет немного. Лучше ей остаться и смотреть за домом, когда вокруг столько всякого сброда! Она боится меня обидеть, ведь я работаю на строительстве железной дороги, однако землекопы, которых нанимает моё начальство, кажутся ей похожими на разбойников. Я спросил миссис Хольман, не страшно ли ей оставаться одной и не будет ли она возражать, если и я вслед за всеми отправлюсь убирать сено. Радостно одобрив моё предложение, пасторша указала мне путь: через двор, мимо пруда, по полю, обсаженному ясенями, на луг, что лежит повыше, – посреди него растут два куста остролиста.

Прибыв на место, я увидел Бетти в окружении работников. Всё сено было уже скошено, и теперь его вилами бросали на телегу. Стоя на сенной горе, один из мужчин подхватывал пахучие охапки сухой травы и укладывал их. В стороне растянулся Пират: тяжело дыша, он охранял принесённые крестьянами корзинки, фляги и небольшую кипу сброшенной одежды (шёл восьмой час вечера, однако жара по-прежнему стояла невыносимая). Работники громко и весело переговаривались между собою. Ни пастора, ни Филлис, ни своего патрона я среди них не нашёл. Поняв, что я их ищу, Бетти сама ко мне приблизилась и сказала:

– Они там, дальше. Взяли какие-то штуки, которые принёс мистер Холдсворт, и пошли за ворота.

Я пересёк поле и оказался на широкой возвышенности, испещрённой красными дюнами, холмиками и впадинами. День догорал, и ели, видневшиеся вдали, уже погрузились в лиловую тень, однако внутри их тёмного кольца всё ещё ярко золотились привольно разросшиеся кусты утёсника. Здесь, чуть поодаль полевой ограды, я увидал своих друзей. Все трое застыли, увлечённо склонив головы над теодолитом мистера Холдсворта: мой патрон обучал пастора азам топографической съёмки. Лишь только я приблизился, мне тут же вручили мерную цепь. Филлис была поглощена уроком не менее своего отца: ей до того не терпелось услышать ответ на вопрос, который он задал, что она едва не забыла меня поприветствовать.

Тем временем тучи продолжали сгущаться, и спустя каких-нибудь пять минут после моего прихода нас ослепила вспышка молнии. Небо зарокотало, и через миг над нашими головами раздался трескучий раскат грома. Дождь, опередивший всеобщие ожидания, стеной обрушился на землю. Застигнутые врасплох, мы стали метаться в поисках крова. Филлис была в одном лишь домашнем платье, без шали и без шляпки. Действуя с быстротою молний, ежесекундно сверкавших то здесь, то там, мистер Холдсворт снял сюртук, укутал им плечи и шею моей кузины и, не тратя лишних слов, повёл нас к песчаным наносам – единственному доступному нам убогому укрытию. Устроясь под нависающим гребнем одной из дюн, мы сидели так близко друг к другу, что Филлис, бывшая между нами, с трудом смогла развести руками, чтобы снять с себя сюртук и набросить его на плечи владельцу.

– Ах, да вы совсем вымокли! – воскликнула она, коснувшись рубашки моего друга. – А вы ведь едва успели оправиться от лихорадки! О, мистер Холдсворт, мне так жаль!

Он улыбнулся, слегка повернув к ней голову:

– Если мне и суждено простудиться, то я сам виноват в том, что заманил вас сюда.

В ответ Филлис снова пробормотала:

– Мне так жаль!

– Ливень разошёлся не на шутку! – заговорил мистер Хольман. – Но сено с Божьей помощью удастся спасти. Как бы то ни было, конца этому потопу не видно, и я, пожалуй, схожу домой за чем-нибудь, что защитит вас от грозы.

И Холдсворт, и я вызвались пойти вместо пастора, но он остался непреклонен, хотя, вероятно, мудрее было бы поручить эту прогулку моему начальнику, который и без того уже успел до нитки промокнуть. Как только её отец удалился, Филлис выглянула из нашего укрытия и окинула взором охваченную непогодой пустошь: некоторые из приборов мистера Холдсворта так и остались лежать на земле. Прежде чем мы смогли бы помешать кузине, она выскочила под дождь и принялась подбирать инструменты. Мой патрон в нерешительности поднялся: он не знал, следует ли ему помочь Филлис или же нет. Между тем она триумфально возвратилась в наше убежище. С её прелестных длинных волос, которые теперь растрепались, стекала вода, глаза радостно сияли, щёки, зарумянившиеся от бега, светились здоровьем.

– Так, так, мисс Хольман! Вот это я и называю своеволием, – проговорил Холдсворт, принимая из рук Филлис спасённые ею приборы. – Нет, благодарить я вас не стану. – Между тем взгляд его был преисполнен благодарности. – Когда я давеча слегка промок, стараясь услужить вам, это крайне вас раздосадовало, и вы решили доставить мне то же неудобство, какое испытали сами, а ведь месть – это так не по-христиански!

Человек, которому не в диковину то, что французы называют badinage[15], не принял бы замечания моего патрона всерьёз. Однако Филлис, не знавшая света и не привыкшая к легкомысленным речам, очень смутилась. Слово «христианский» было для неё слишком свято, чтобы употреблять его шутя. И хоть она не вполне поняла, что предосудительного мистер Холдсворт усмотрел в её поступке, ей, очевидно, захотелось отвести от себя обвинение. То простодушие, с каким она принялась оправдываться, позабавило моего друга, и он ответил ей новою шуткой. Она смешалась ещё сильнее. Тогда Холдсворт вдруг оставил свой шутливый тон и сказал что-то уже вполне серьёзное, причём так тихо, что я не разобрал слов. Филлис, вспыхнув, умолкла.

Немного погодя вернулся мистер Хольман, сделавшийся похожим на ходячую груду шалей, плащей и зонтов. Всю дорогу до фермы Филлис держалась подле него. Мне показалось, что она стала избегать моего патрона, хотя теперь он разговаривал с нею в точности так, как всегда, когда бывал серьёзен: любезно, предупредительно и словно бы её опекая. Вид нашей промокшей одежды, разумеется, произвёл в доме большое волнение, но отнюдь не это побудило меня познакомить читателя с маленьким происшествием того вечера. До ночи я не переставал думать о том, что же мистер Холдсворт сказал Филлис там, на пустоши, и почему его тихий голос так подействовал на неё. Когда я вспоминаю тот миг в свете дальнейших событий, он кажется мне особенно значительным.

Как я уже писал, после переезда в Хорнби наши визиты на Хоуп-Фарм участились. В оживлённых беседах, ставших почти ежедневными, менее других принимали участие миссис Хольман и я. Выздоровев, мистер Холдсворт слишком часто заводил речь о материях, недоступных пониманию пасторши, а его лёгкий шутливый тон слишком часто заставлял её чувствовать себя, как говорят, не в своей тарелке. Полагаю, он намеренно избрал эту манеру, поскольку просто не знал, о чём можно серьёзно толковать с добрейшей, по-матерински участливой хозяйкой, чей ум настолько мало развит, что не приемлет ничего, кроме забот о муже, дочери, хозяйстве, да ещё, пожалуй, о прихожанах мужа, поскольку паства в её глазах неразрывно связана с пастырем. Мне и прежде доводилось видеть тень ревности, мелькавшую на лице миссис Хольман даже тогда, когда её супруг увлечённо беседовал с Филлис, а она, жена и мать, не могла разделить их увлечения. Я заметил это вскоре после своего знакомства с обитателями Хоуп-Фарм и восхищён был тем тактом, с каким священник переводил разговор на доступные супруге повседневные предметы. Что же до Филлис, то она привычно следовала за отцом и в силу своей дочерней почтительности к обоим родителям не видела причины, побуждавшей мистера Хольмана направлять беседу в другое русло.

Но вернусь к мистеру Холдсворту. Говоря со мной, священник не раз отзывался о нём с лёгким недоверием. Причиной тому были необдуманные слова моего друга, которые, как подозревал пастор, зачастую противоречили истине и здравому смыслу. Однако я не мог не ощущать, что мистер Хольман, вероятно, не стал бы порицать несерьёзность мистера Холдсворта, если бы не испытывал на себе его чар и не боялся им поддаться. Холдсворт, в свою очередь, преклонялся перед благонравием и прямотой мистера Хольмана, восхищался им как человеком ясного ума и необычайной жажды знаний. Я никогда не встречал людей, которые находили бы большую радость в беседах друг с другом, нежели эти двое.

Кузине Филлис мой начальник по-прежнему был старшим братом: давал новые направления её занятиям, разрешал её затруднения, терпеливо способствовал оформлению и выражению многих её мыслей. Теперь, разговаривая с нею, он почти всегда оставался серьёзен и не прибегал к легкомысленному тону, который она понимала с таким трудом.

Однажды, в пору сбора урожая, мистер Холдсворт нашёл где-то листок бумаги и принялся набрасывать на нём колосья пшеницы и быков, тянущих гружённые виноградом повозки. Между делом он непрерывно беседовал с Филлис и мной. Миссис Хольман время от времени дополняла наш разговор своими не вполне уместными замечаниями. Нежданно мой друг произнёс:

– Не шевелите головою! Я хочу сделать набросок. Признаться, я уже пробовал рисовать вас по памяти, но тогда у меня ничего не вышло. Теперь же, я думаю, выйдет. Если портрет удастся, я подарю его вашей матушке. Ведь вам бы хотелось, чтобы я изобразил Филлис в образе Цереры, не так ли, миссис Хольман?

– О да, конечно, благодарю вас, мистер Холдсворт. Но если вы воткнёте ей в волосы эту соломинку, – он держал над покорно склонённой головой своей натурщицы несколько пшеничных колосьев, окидывая её оценивающим взглядом художника, – то растреплете волосы. Филлис, дорогая, тебя будут рисовать: сходи наверх и гладко причешись.

– Ни в коем случае! Прошу прощения, мэм, но мне бы хотелось, чтобы локоны Цереры струились свободно.

Итак, он приступил. Я видел, что его пристальные взгляды смущают Филлис: она то краснела, то бледнела, дыхание её участилось. Наконец мистер Холдсворт сказал:

– Прошу вас минуту или две смотреть на меня. Попробую схватить ваши глаза.

Взглянув на него, она затрепетала и, внезапно поднявшись с места, покинула комнату. Загорелое лицо моего друга слегка побледнело, но он, не сказав ни слова, продолжил свою работу. Неестественную тишину нарушила миссис Хольман: оторвавшись от рукоделья, она посмотрела на нас поверх очков и спросила:

– В чём дело? Куда ушла Филлис?

Холдсворт не ответил. Я же счёл необходимым что-нибудь сказать и сказал глупость, однако даже глупость в тот момент была лучше молчания. Когда я, обещав позвать кузину, вышел в холл, она быстро сбежала по лестнице мне навстречу и, надевая шляпку, проговорила:

– Я иду к отцу на пятиакровое поле.

Филлис вышла в открытую дверь, именуемую ректором, прошагала прямо перед окнами столовой и исчезла за маленькими белыми боковыми воротцами. Мистер Холдсворт и пасторша её видели, поэтому мне не пришлось передавать им, куда она пошла. Миссис Хольман завела со мной долгую беседу о том, стало ли моей кузине холодно или жарко и почему она удалилась столь внезапно.

Весь оставшийся день Холдсворт был очень молчалив. К рисованию портрета он вернулся лишь во время следующего нашего визита, да и то по просьбе миссис Хольман. Берясь за карандаш, он сказал, что позировать ему больше не нужно, поскольку грубый эскиз, на какой он только и способен, того не стоит. Филлис, когда я вновь увидел её после нашей случайной встречи у лестницы, была такой же, как обычно. Причины своего внезапного бегства из столовой она мне не объяснила.

Итак, насколько я мог судить тогда и насколько помню теперь, всё успокоилось. Больше ничто как будто бы не нарушало привычного нам уклада, пока не пришла пора большого сбора яблок. По ночам уже случались заморозки, а утром и вечером землю окутывал туман, однако днем солнце светило по-прежнему ярко. Как-то раз мистер Холдсворт и я оказались близ Хитбриджа и решили употребить отведённое рабочим обеденное время для визита на ферму, обитатели которой, как было нам известно, собирали в тот день яблочный урожай. К нашему приходу у дверей пасторского дома уже громоздились огромные бельевые корзины, полные спелых плодов, чей аромат наполнял собою комнаты. Чувствовалась всеобщая радость по случаю сбора последних даров лета. Листья пожелтели, готовые слететь на землю от легчайшего дуновения; кусты астр, разросшиеся в огородике, хвастали последними цветками. Мистеру Холдсворту и мне незамедлительно велено было испробовать плодов с разных деревьев и высказать своё суждение. Исполнив этот приказ и позволив набить наши карманы теми яблоками, которые пришлись нам особенно по вкусу, мы приготовились отправиться восвояси.

Немногим ранее, во фруктовом саду, внимание моего друга привлёк какой-то цветок, бывший в моде в годы его детства и с тех пор нигде ему не встречавшийся. Не знаю, скоро ли он сам позабыл о тех восхищённых словах, которые тогда проронил. Я же вновь о них вспомнил, лишь когда Филлис, куда-то отлучившаяся в последнюю минуту нашего торопливого визита, вдруг появилась перед нами с маленьким пучком тех самых цветов. Перевязав стебли травинкой, она преподнесла букетик моему другу, который тем временем стал уже прощаться с её отцом. В ту секунду я посмотрел Холдсворту в лицо и впервые увидел в его чёрных глазах несомненное выражение любви. Они не просто благодарили дочь хозяина за скромное подношение. Их взор был полон нежной мольбы. Полон страсти. Филлис смущённо отпрянула. Взгляд её встретился с моим. Отчасти чтобы скрыть овладевшее ею смятение, отчасти чтобы не обидеть меня, своего старого друга, невниманием, она побежала рвать мне в подарок запоздалые чайные розы. Никогда прежде я не получал от неё подобных знаков внимания.

Чтобы поспеть на линию прежде, чем возвратятся рабочие, мы вынуждены были шагать быстро и дорогою почти не разговаривали. Оставшийся день прошёл в трудах, также не располагавших к беседе. Когда же вечером мы пришли на нашу совместную квартиру, на столе лежало письмо для Холдсворта, пересланное в Хорнби из Элтема. Наш чай уже подоспел, и потому я, с утра ничего не евший, не обратил большого внимания на то, как мой друг распечатал и прочёл послание. Несколько минут он молчал, а затем наконец произнёс:

– Старина! Я должен буду вскорости вас покинуть.

– Как? Вы уезжаете? Куда?

– Это письмо пришло ко мне с запозданием. Оно от Грейтхеда. – Грейтхед был знаменитым в ту пору инженером. Теперь он умер и его имя почти забыто. – Он хочет видеть меня по делу. Скажу вам прямо, Пол: я получил весьма выгодное предложение отправиться в Канаду для управления строительством железной дороги.

Слова Холдсворта повергли меня в растерянность:

– Но что скажет на это наша компания?

– Грейтхед надзирает за строительством этой линии и будет руководить строительством линии в Канаде. Глядя на него, многие наши пайщики наверно также приобретут акции канадской железной дороги. Полагаю, трудностей не возникнет. Грейтхед говорит, что подыскал молодого человека мне на замену.

– Я уже его ненавижу, – проговорил я.

– Спасибо, дружище, – рассмеялся Холдсворт. – Но, право, не стоит. Если на нынешнюю мою должность никого не найдут, я, конечно, вынужден буду остаться, однако место, которое мне предлагают, очень выгодное. Жаль только, я не получил этого письма днём раньше: Грейтхед пишет, что конкуренты наши того и гляди начнут строить свою линию. А знаете, Пол? Пожалуй, я отправлюсь сегодня же. Доеду до Элтема паровозом, а там сяду на ночной поезд. Не хотел бы я, чтобы Грейтхед счёл меня нерешительным.

– Но вы ещё вернётесь? – спросил я, огорчённый необходимостью внезапной разлуки с другом.

– О да! Во всяком случае, надеюсь. Вероятно, потребуется, чтобы я отплыл ближайшим же пароходом, то есть в субботу. – Холдсворт принялся стоя пить и есть. По видимости, он делал это механически, совершенно не думая ни о пище, ни о питье. – Решено. Еду сегодня же. Готовность действовать быстро очень важна в нашем ремесле. Запомните это, дружище! Я рассчитываю ещё вернуться, но, ежели выйдет иначе, помните все заветы, какие слетели с моих мудрых уст! Где моя дорожная сумка? Хорошо, если удастся улучить лишних полчаса и собрать вещи, которые я оставил в Элтеме. Долгов у меня нет. Мою долю квартирной платы вы сможете внести за меня из моего жалованья. Его выдадут четвёртого ноября.

– Так значит, вы не вернётесь, – пробормотал я уныло.

– Когда-нибудь непременно вернусь, уж будьте покойны, – весело ответил Холдсворт. – Может, через несколько дней, если Грейтхед решит, что я не гожусь для работы в Канаде. А может, дело окажется не столь срочным, как я предполагал. Так или иначе, вас, Пол, я вряд ли забуду. Полагаю, строительство новой ветви продлится не более двух лет, а там, кто знает, вероятно, нам доведётся ещё поработать вместе.

Я мало на это надеялся. Пережитые дни счастья не возвращаются. Как бы то ни было, я всеми силами старался помочь другу: собирал его одежду, бумаги, книги, инструменты и впихивал всё это в чемодан, который нам с трудом удалось закрыть. Со сборами было покончено много быстрее, чем мы рассчитывали, и я побежал в депо сказать, чтоб дали паровоз. Решили, что я поведу его сам. Пока мы, сидя на нашей квартире, ожидали, когда приготовят машину, Холдсворт взял с каминной полки цветы, принесённые с Хоуп-Фарм, и вдохнул их аромат, тронув букетик губами.

– Только одно меня огорчает. Знай я раньше, я мог бы попрощаться с… с ними.

Слова эти были сказаны с печальной серьёзностью. Лицо моего патрона и друга омрачилось наконец тенью предстоящей разлуки.

– Я им скажу, – ответил я. – Уверен, они будут очень расстроены.

Мы помолчали.

– Ни одно другое семейство меня так к себе не располагало.

– Я знал, что они вам понравятся.

– Как внезапно могут меняться наши помыслы! Ещё утром я был полон надежд… – он осёкся. – Пол, вы хорошо уложили тот набросок?

– Рисунок головы? – спросил я, хотя и сам знал, что мой товарищ говорит о незаконченном портрете Филлис, которому так и не посчастливилось быть дополненным тенями или цветом.

– Да. До чего у неё милое невинное лицо! И притом… Боже мой! – Вздохнув, Холдсворт поднялся, вложил руки в карманы и, явно взволнованный, принялся ходить взад и вперёд по комнате. Внезапно он остановился супротив меня. – Непременно расскажите им обо всём. Передайте пастору, как я огорчён был тем, что не смог проститься с ним. Я благодарен ему и его жене за их доброту. А Филлис… Дай-то Бог, через два года я возвращусь и сам открою ей своё сердце.

– Так вы любите её?

– Люблю ли? Да, люблю! Разве возможно увидеть эту девушку такой, какой видел её я, и не полюбить? Удивительное, редкое создание – что красотою, что нравом. Благослови её Бог! Пусть ничто не нарушит спокойствия и невинности этого чистого существа. Два года – срок немалый, но ведь она живёт так замкнуто, Пол… будто спящая красавица. – Теперь Холдсворт улыбался, хотя минутою раньше мне казалось, что слёзы вот-вот выступят у него на глазах. – Но я приеду из Канады, как принц, и разбужу её для любви. Надеюсь, мне это будет не так уж и трудно, а, Пол?

Самодовольная нота, прозвучавшая в последних его словах, неприятно задела меня, и я промолчал.

– Видите ли, – продолжил Холдсворт, словно бы оправдываясь, – мне предлагают большое жалованье, а сверх того я смогу сделать себе имя, которое в будущем откроет передо мною ещё лучшие перспективы.

– Филлис к этому безразлична.

– Да, но я выиграю в глазах её родителей. – Снова не дождавшись от меня ответа, Холдсворт сказал: – Пожелайте мне удачи, Пол. Вы ведь хотите, чтобы я стал вашим кузеном?

Раздался пронзительный гудок: паровоз, готовый отправиться, ждал нас в депо.

– О, конечно! – проговорил я. Напоминание о скорой разлуке заставило меня вновь почувствовать теплоту к моему другу. – Я хотел бы, чтоб вы поженились сегодня же, а я был бы у вас шафером.

– Спасибо, старина! Эх, ну и тяжеленный этот чёртов чемодан! (Хорошо, что мистер Хольман меня не слышит!)

Мы вышли в темноту и торопливо зашагали к депо. Холдсворт как раз поспел на ночной элтемский поезд, а я, с грустью проводив друга, отправился спать на прежнюю свою квартиру над лавкой мисс Доусон. Как и следовало ожидать, на протяжении следующих нескольких дней мне приходилось работать за двоих: за себя самого и за бывшего своего патрона. Вскоре от него пришло письмо, короткое, но сердечное. Его предположения сбылись, и в ближайшую же субботу ему надлежало покинуть Англию, а на освобождённое им место уже назначили другого инженера, который должен был приехать в Элтем в понедельник. Письмо завершалось постскриптумом: «Букетик отправляется со мною в Канаду, но и без него я непрестанно вспоминал бы Хоуп-Фарм».

Настала суббота. Отправиться на ферму я смог лишь поздним вечером. Уже ударили заморозки, в чистом небе ярко горели звёзды, а под ногами у меня похрустывал иней. Вероятно, прежде чем я вошёл в дом, его обитатели услыхали мои шаги. В столовой все были заняты своими привычными делами. Когда я появился на пороге, Филлис устремила приветливый взгляд туда, где мог бы стоять мой спутник, но уже через миг возвратилась к своей работе, молча потупив разочарованный взгляд.

– А где же мистер Холдсворт? – спросила миссис Хольман спустя минуту или две. – В прошлый раз я заметила, что он кашлял. Надеюсь, его лихорадка к нему не вернулась?

Чувствуя себя гонцом, принесшим дурную весть, и решив обойтись без предисловий, я неловко усмехнулся:

– О нет! Его здоровье совершенно поправилось. Настолько, что он отбыл в Канаду.

Произнося эти слова, я нарочно не глядел на свою кузину.

– В Канаду?! – воскликнул пастор.

– Уехал?! – воскликнула его жена.

Филлис не проронила ни звука.

– Да, – ответил я. – В тот день, когда мы у вас были, нам на квартиру доставили запоздалое письмо. Холдсворту пришлось срочно выехать в Лондон, где с ним желали обсудить план строительства железной дороги в Канаде. Сегодня он отплыл. Он очень сожалеет, что не смог с вами проститься. После получения того письма он принужден был покинуть город в течение двух часов и просил меня от его имени выразить вам глубочайшую признательность за вашу доброту. Он хотел прийти и поблагодарить вас сам, но, увы, не смог.

Филлис поднялась и бесшумно покинула комнату.

– Очень жаль, – сказал мистер Хольман.

– Ах, и мне! – вздохнула пасторша. – Я привязалась к этому молодому человеку с тех самых пор, как в июне месяце ухаживала за ним после болезни.

Пастор принялся расспрашивать меня о дальнейших планах моего друга и даже достал большой старинный атлас, чтоб отыскать те города, между которыми должна была протянуться дорога. Вскоре часы на лестнице пробили восемь: пришло время ужина, который на Хоуп-Фарм всегда подавали без опоздания. Филлис возвратилась в столовую. Лицо моей кузины было бескровно и неподвижно, а сухие глаза избегали на меня смотреть, поскольку в то мгновение, когда она вошла, я позволил себе бросить на неё любопытно-сочувственный взгляд, тем самым, очевидно, оскорбив девичью честь. За ужином Филлис понуждала себя говорить, но ни слова не сказала о моём друге и ни разу о нём не спросила.

Весь следующий день она была неизменно бледна, как после тяжёлого потрясения, и уклонялась от разговоров со мною, хоть в остальном тщилась держать себя по-прежнему. Несколько раз я повторил в её присутствии дружеские слова, сказанные Холдсвортом о Хоуп-Фарм, но она их словно бы не слышала. В таком расположении духа я и покинул свою кузину воскресным вечером.

Мой новый патрон оказался куда строже прежнего и бдительно следил за тем, чтобы я не отлучался со службы раньше положенного срока. Поэтому прошло немало времени, прежде чем я снова смог навестить своих друзей.

Стоял холодный туманный ноябрь. Воздух в столовой пасторского дома казался тяжёлым и влажным, и даже потрескивание огромного полена в камине не сообщало комнате прежнего уюта. Миссис Хольман и Филлис молча сидели у огня со своею работой. Пастор разложил на буфете книги и сосредоточенно читал при одинокой свече. Общая боязнь помешать его занятиям, очевидно, объясняла воцарившуюся в доме необычайную тишину. Так или иначе, моё появление не было встречено равнодушно: всё семейство приветствовало меня тепло, хотя и без аффектации, в своей обыкновенной спокойной манере. Мой промокший плащ унесли сушиться, Бетти поторопили с ужином, а мне самому было предложено кресло у камина, откуда я прекрасно мог видеть всё, что делалось в комнате. Взгляд мой незамедлительно упал на Филлис, бледную и изнурённую. В голосе её слышалась боль, и, привычно хлопоча по хозяйству, она как будто уже не была прежней. Мне трудно объяснить, в чём заключалась произошедшая с ней перемена: двигалась она, пожалуй, всё так же проворно, однако без обычной своей живости и лёгкости. Миссис Хольман принялась осыпать меня вопросами, и даже пастор, отложив книги, стал у камина, чтобы послушать, какие вести я принёс из города. Прежде всего мне пришлось объяснить, почему я так долго (более пяти недель) не появлялся на Хоуп-Фарм. Ответ был прост: я усердно трудился, неукоснительно выполняя распоряжения нового своего начальника, который оказался не склонен давать подчинённым свободу.

– Верно, Пол, – сказал мистер Хольман, одобрительно кивнув. – «Рабы, во всём повинуйтесь господам вашим по плоти…»[16] Признаться, я боялся, что при Эдварде Холдсворте вам жилось излишне вольно.

– Ах! – откликнулась пасторша. – Бедный мистер Холдсворт! Должно быть, он плывёт сейчас по солёному морю.

– Нет, – возразил я, – он уже высадился на берег и прислал мне письмо из Галифакса.

Едва я это сказал, на меня посыпался новый дождь вопросов. Когда судно причалило? Каким было плаванье? Хорошо ли Холдсворт его перенёс? Что он теперь делает? И далее в таком духе.

– Мы часто думали о нём, Пол, когда дул сильный ветер. В понедельник, на прошлой неделе, ураган сломал наше старое айвовое дерево (то, что стояло справа от большой груши). И когда оно упало, я попросила мистера Хольмана особо помянуть в молитве всех, кто путешествует на кораблях по глубокой воде. Он сказал, что мистер Холдсворт, вероятно, уже на берегу, но я сказала, что даже если это и так, то пусть наша молитва поможет кому-нибудь другому, кому грозит опасность. Мы с Филлис обе полагали, что мистер Холдсворт пробудет в море не менее месяца.

В эту минуту моя кузина заговорила. Голос её не сразу ей подчинился и показался мне выше обыкновенного:

– Мы думали, плаванье продлится месяц или больше, если корабль будет парусным. Но мистер Холдсворт, по-видимому, сел на пароход?

– Старый Обадайя Гримшоу плыл в Америку целых шесть недель, – заметила миссис Хольман.

– Мистер Холдсворт, полагаю, ещё не составил мнения о новой своей работе? – спросил пастор.

– Нет, он ведь едва успел сойти на берег. Письмо, которое он прислал, довольно коротко. Если позволите, я прочту его вслух: «Дорогой Пол! После не самого приятного путешествия я наконец-то вновь ступил на твёрдую землю. Пишу вам, поскольку знаю, что весть эта вас обрадует. Скоро поведаю обо всём пространнее, но теперь вынужден поторопиться, чтобы успеть отправить письмо с обратным рейсом. Кажется, будто я не был в Хорнби уже сто лет, а на Хоуп-Фарм и того долее. Букетик при мне. Кланяйтесь от меня Хольманам. Ваш Э. X.».

– Письмо и вправду недлинное, – молвил пастор. – И всё же утешительно знать, что бури последних дней не застали мистера Холдсворта в открытом море.

Филлис ничего больше не сказала и не подняла головы от своей работы, однако сомневаюсь, чтобы она сделала хоть один стежок, пока я читал послание своего друга. Мне захотелось узнать, угадала ли она, о каком букетике он говорил, но определить это с точностью было нельзя. Когда Филлис наконец подняла лицо, я увидел на её щеках, ещё недавно совершенно бледных, два алых пятнышка.

Пробыв на ферме час или два, я заспешил в Хорнби, сказав хозяевам, что не знаю, когда смогу прийти снова, так как мы (под этим «мы» я подразумевал компанию) подрядились строить линию в Хенслидейле – том самом месте, где бедного Холдсворта застигла лихорадка.

– Но вас ведь отпустят на Рождество? – проговорила миссис Хольман. – Если ваши руководители не безбожники, они, конечно, не могут приказать вам работать в такой праздник!

– Но, возможно, молодому человеку захочется поехать домой? – спросил пастор, умеряя пыл своей супруги, но притом, полагаю, не менее её желая, чтобы я встретил Рождество на ферме.

Филлис устремила на меня долгий грустный взгляд, которому трудно было бы противиться, да я и не думал о сопротивлении: при новом моём патроне не приходилось даже надеяться на отпуск, какой позволил бы мне доехать до Бирмингема и провести в родительском доме хотя бы недолгое время. Потому ничто не могло быть для меня приятнее, чем прогостить сутки или двое на Хоуп-Фарм. Мы условились, что встретимся на рождественском богослужении в Хорнби, после чего придём вместе на ферму и я, ежели будет возможно, заночую в пасторском доме.

В назначенный день я смог прийти на службу лишь с опозданием и, весьма этим смущённый (хоть задержался не по своей вине), занял место у двери. Когда богослужение завершилось, я вышел из часовни и стал ждать Хольманов на крыльце. Неподалёку от меня собрались в кружок почтенные прихожане. Из-за начавшегося снегопада они не спешили расходиться и, обменявшись праздничными пожеланиями, продолжали беседу. Я старался не слушать того, что не предназначалось для моих ушей, но вдруг нечаянно уловил имя Филлис Хольман. Упоминание о кузине рассеяло мою щепетильность. Внезапно мне подумалось, что, если я и уделю чужой беседе некоторое внимание, это едва ли причинит кому-то вред.

– Её с трудом можно узнать, – произнесла одна из прихожанок.

Другая отозвалась:

– Я спросила у пасторши: «Здорова ли ваша Филлис?» А та говорит, что да. Просто, дескать, немного ослабла из-за простуды. Словом, миссис Хольман как будто не слишком встревожена.

– Напрасно, – отозвалась некая пожилая матрона. – В их семье многие умирали молодыми. Взять хотя бы Лидию Грин, родную сестру нашей пасторши: бедняжка захворала и умерла, когда ей было не больше лет, чем Филлис теперь.

Эта беседа, отнюдь не внушавшая мне бодрости, была прервана появлением пасторского семейства. Я ощущал такую тревогу и тяжесть на сердце, что едва ли смог как подобает ответить добрым своим родственникам на их приветствия и поздравления. Искоса взглянув на Филлис, я заметил, что она подросла, став при этом легче и тоньше. Румянец, горевший на её щеках, на краткое время меня обманул, позволив мне думать, будто кузина имеет такой же здоровый вид, как и прежде. Однако дома, лишь только мы пришли, она погрузилась в молчание и кровь отхлынула от её лица, ставшего мертвенно-белым, а запавшие серые глаза преисполнились тоски. Невзирая на произошедшие с ней перемены, Филлис держала себя так же, как раньше, – вернее, как в день моего последнего визита на Хоуп-Фарм. Казалось, никакое недомогание её не беспокоило, и я подумал, что сердобольные сплетницы прихожанки, вероятно, напрасно тревожились, а пасторша была права, отнеся бледность дочери на счёт недавней тяжёлой простуды.

Следующий день я, согласно первоначальному своему намерению, провёл у Хольманов. Снегопад не прекращался, и толстая белая перина успела накрыть собою всё вокруг, но к ночи крестьяне ждали ещё более сильной метели. Пастор встревоженно хлопотал, проверяя, вся ли скотина загнана в хлева и всё ли приготовлено на случай, если в ближайшее время погода не переменится. Работники кололи дрова и свозили зерно на мельницу, стараясь успеть до той поры, когда дорога станет совсем непроезжей. Миссис Хольман и Филлис взошли на чердак, где хранились яблоки, и принялись укрывать плоды, чтобы защитить их от мороза. Я же большую часть утра отсутствовал и вернулся в дом лишь за час до обеда.

Зная, что моя кузина намеревалась помогать матери по хозяйству, я удивился, увидав её неподвижно сидящей у буфета. Подперев голову обеими руками, она читала – так, по крайней мере, могло показаться. Когда я вошёл, Филлис не подняла головы, однако пробормотала, что матушка отослала её вниз, подальше от холода. Заметив на лице своей юной родственницы следы слёз, я подумал, будто причиной их послужил какой-то маленький каприз. (Бедная Филлис! И как я только мог заподозрить эту тихую кроткую девушку в своенравии и гневливости!) Я нагнулся поправить огонь в камине, о котором, по-видимому, позабыли из-за всеобщей суматохи, и, вороша угли, внезапно уловил звук, заставивший меня замереть и прислушаться. Да, это был плач. Филлис всхлипнула, не сумев сдержать нового приступа рыданий.

– Филлис! – вскричал я и протянул к ней руки, искренно сочувствуя её горю, каким бы оно ни было.

Моя кузина оказалась проворней меня и, прежде чем я успел приблизиться, отпрянула, будто боялась, что я стану её удерживать. Не прекращая плакать, она быстро устремилась к дверям и с возгласом: «Не нужно, Пол! Я этого не вынесу!» – выбежала навстречу колкому морозному воздуху.

Несколько минут я стоял в недоумении. Что приключилось с Филлис? До сей поры в пасторской семье, казалось, царила полнейшая гармония. Моя кузина была созданием удивительно добрым и нежным. Родители души в ней не чаяли, и, разболись у неё хотя бы мизинец, все в доме, пожалуй, были бы глубоко огорчены. Может ли быть, чтобы Филлис обидел я? Нет, она расплакалась прежде, чем я вошёл. Подойдя к буфету, я заглянул в оставленный ею том. Книга оказалась итальянской, и я не разобрал ни слова, однако заметил на полях карандашные пометки, сделанные рукою Холдсворта.

Возможно ли такое? Неужели он причина этой бледности, этой худобы, этих тоскующих взглядов и этих тщетно подавляемых рыданий? Догадка мелькнула в моём мозгу подобно молнии, которая озаряет ночное небо, заставляя нас помнить то, что мы увидели в её свете, даже когда всё вокруг вновь погрузится во тьму. Продолжая стоять с книгою в руке, я услыхал шаги миссис Хольман, сходящей по ступеням. В ту минуту я не расположен был с нею беседовать и потому, следуя примеру Филлис, поспешил выйти из дому.

На земле лежал снег, и по оставленным на нём отпечаткам я без труда определил, куда направилась моя кузина и где к ней присоединился верный Пират. Их следы привели меня во фруктовый сад, к большой поленнице, прилаженной к стене одной из надворных построек, и я вдруг вспомнил, что во время первой нашей прогулки Филлис рассказывала мне, как девочкой любила прятаться за этой кладью дров. Здесь было её тайное убежище, куда она забиралась с книжкою или рукодельем, когда не была нужна в доме. Очевидно, и теперь моя кузина нашла приют в любимом уголке своих детских лет, позабыв о том, что следы на свежевыпавшем снеге непременно её предадут.

Сквозь просветы между поленьями я сразу же увидел Филлис, хоть и не сразу сообразил, как к ней пробраться. Она устроилась на толстом бревне, Пират сидел рядом. Щека её опиралась на голову пса, а руки обвивали его шею. Он служил хозяйке и подушкой, и грелкою, давая ей тепло, столь необходимое в тот холодный горький день. Филлис тихо стонала, как стонет раненое животное или, скорее, как плачет ветер. Пират, польщённый оказанной ему честью, а также, вероятно, проникнутый состраданием, махал по земле тяжёлым хвостом, но кроме того не шевелил ни единым мускулом, пока не заслышал мои шаги. Едва я приблизился, он, ещё меня не видя, навострил чуткие уши и вскочил на ноги, издав отрывистый недоверчивый лай. С секунду мы оба были неподвижны. Я колебался, не зная, разумны ли будут слова, готовые сорваться с моего языка. Но и бездействовать, видя страдания дорогой кузины, было для меня невыносимо, ведь я думал, что могу вернуть ей утраченный покой. Даже затаив дыхание, я не сумел обмануть слух Пирата. Почуяв моё присутствие, он выскочил из-под сдерживавшей его хозяйской руки.

– Ах, Пират, не оставляй меня хоть ты, – проговорила Филлис, словно жалуясь.

Я окликнул её. Пёс выбежал из-за поленницы, невольно указав мне вход в убежище своей госпожи.

– Вылезайте, Филлис! Вы ведь уже простужались недавно, и вам нельзя сидеть здесь в такой непогожий день. Подумайте, как все огорчатся, если вы снова заболеете!

Она вздохнула, но подчинилась: вышла, нагнувшись, из своего укрытия и стала против меня посреди пустынного оголившегося сада. Лицо её было так печально и так кротко, что я почувствовал желание извиниться перед нею за вынужденную властность своего тона.

– Иногда мне становится душно в доме, – сказала Филлис, – и я прихожу сюда. С детства я полюбила здесь сидеть. Спасибо вам за заботу, но не нужно было за мною идти. Я не простудилась бы за такой короткий срок.

– Зайдёмте в этот хлев, Филлис. Я хочу сказать вам кое-что, но не могу говорить на таком морозе, ведь я не столь закалён, как вы.

Полагаю, она предпочла бы от меня убежать, но все её силы были уже растрачены. Потому она с видимой неохотою последовала за мной. В хлеву, куда я её привёл, было чуть теплее, чем на дворе, и пахло дыханием коров. Филлис вошла, а я остался стоять на пороге, решая, как лучше начать. Наконец я собрался с силами:

– Есть ещё одна причина, побуждающая меня беречь вас от простуды. Если вы заболеете, то Холдсворт будет крайне огорчён и встревожен, когда я напишу ему об этом туда, – под словом «туда» я подразумевал «в Канаду».

Филлис вскинула на меня пронзительный взгляд и с лёгким нетерпением отворотилась. Она наверно выбежала бы вон, не заслони я собою дверь. Решив, что отступать уже поздно, я торопливо продолжил:

– Он много говорил об вас перед отъездом. В тот вечер, когда мы были с ним здесь и вы… подарили ему тот букет. – Филлис заслонила лицо руками, однако теперь, несомненно, слушала меня с большим вниманием. – Прежде между нами не заходила об этом речь, но нежданная разлука сделала его откровеннее, и он признался, что любит вас и надеется по возвращении предложить вам своё сердце.

– Молчите! – Филлис с усилием выдохнула это слово, которое не раз тщилась произнести прежде, но не могла совладать с удушьем. Она открыла лицо и, отвернувшись, потянулась к моей руке. Я мягко сжал её пальцы в своих. Затем она облокотилась на бревенчатую переборку и, опустив голову, беззвучно заплакала. Сперва я не понял этих слёз и подумал, будто ошибался в чувствах кузины и слова мои ничего не принесли ей, кроме раздражения.

– Но Филлис! – произнёс я, шагнув к ней. – Я думал, вам, вероятно, отрадно будет это услышать. Он говорил так горячо, как если бы и вправду очень вас любил, и я надеялся, что вы приободритесь…

Филлис подняла голову и посмотрела на меня. Боже мой, что это был за взгляд! Её глаза, всё ещё сверкающие слезами, выражали почти неземное счастье, на щеках вспыхнул сочный румянец, а нежные губы восторженно разомкнулись. Но уже в следующую секунду она спрятала свою радость, словно бы испугавшись того, что выказала намного больше, нежели простую благодарность. Так значит, моя догадка оказалась правдива! Я хотел подробнее передать Филлис слова, сказанные моим другом на прощание, но был остановлен ею:

– Молчите! – она снова спрятала от меня лицо и спустя полминуты очень тихо продолжила: – Прошу вас, Пол, не говорите больше ничего. Я слышала уже довольно и очень вам за это признательна, но… но предпочла бы, чтоб остальное он сказал мне сам, когда вернётся.

Филлис снова заплакала, но уже совсем не прежними слезами. Ни слова больше не говоря, я стал её ждать. Вскоре она повернулась ко мне, избегая смотреть мне в глаза, и, взяв меня за руку, словно мы с нею были детьми, сказала:

– Нам лучше воротиться в дом. По моему лицу ведь не скажешь, что я плакала?

– По вашему лицу я сказал бы, что вы простыли.

– Ах нет, я чувствую себя хорошо. Только озябла немного, но согреюсь, пока бегу по двору. Бежим вместе, Пол.

И мы помчались к дому, держась за руки. На пороге Филлис остановилась:

– Пол, прошу вас, не станем больше говорить об этом.

Часть IV

Придя в Хорнби на пасхальное богослужение, я узнал, как переменилось мнение приходских кумушек о состоянии здоровья пасторской дочери: совершенно позабыв свои прежние мрачные предсказания, они наперебой твердили миссис Хольман, что у Филлис цветущий вид. И я, поглядев на кузину, не мог с ними не согласиться. С самого Рождества мы с нею не встречались. Сообщив ей весть, которая заставила её сердце биться быстрее и радостнее, я вскорости покинул Хоуп-Фарм. Теперь же я видел сияющее здоровьем лицо кузины, слышал расточаемые ей комплименты, и мне отчётливо вспоминался наш разговор в хлеву. Встретившись с нею взглядом, я получил немое подтверждение тому, что мысли наши совпали. Филлис, покраснев, отвернулась. Поначалу моё присутствие её как будто бы смущало. После столь продолжительной разлуки она намеренно избегала меня, чем я был довольно сильно раздосадован.

Сказав те слова, которые так оживили мою кузину, я отступил от своих всегдашних правил. Нет, Холдсворт не брал с меня клятвы хранить его признание в тайне. Ни намёком он не дал мне понять, что рассчитывает на моё молчание. И всё же я испытывал смутное беспокойство, вспоминая о порыве, которому поддался, увидев страдания Филлис. Полный решимости сообщить обо всём Холдсворту, я взялся за письмо, но, дойдя до середины, застыл с пером в руке. Мне вдруг подумалось, что, раскрыв бывшему патрону разгаданную мною девичью тайну, я совершу ещё худшую ошибку, чем уже совершил, когда передал кузине его слова – сказанные вслух и вполне ясно. Вне всякого сомнения, Филлис любила моего друга и даже едва не лишилась здоровья, переживая разлуку с ним. И всё же я не считал себя вправе написать ему об этом. А не объяснив руководивших мною мотивов, нельзя было сообщить о том, что меня тяготило. Итак, я решил не касаться этого предмета. Как Филлис сказала мне тогда, в хлеву, она хотела, чтобы при встрече Холдсворт прямо раскрыл ей свои чувства во всех их тонкостях и красках. Так пускай он насладится, самолично выманив отрадное признание из её девственных уст. Я догадывался, нет, я знал, что на сердце у моей кузины, но знание это должно было остаться при мне.

После того как Холдсворт приступил к своим новым обязанностям, я получил от него два письма, дышавших жизнью и энергией. В каждом из них он посылал поклон обитателям Хоуп-Фарм, причём в словах его ощущалась не одна лишь учтивость. Всякий раз он будто бы вскользь, однако вполне отчётливо упоминал Филлис, тем самым показывая, что ей отведено в его памяти особое место. По прочтении я пересылал канадские письма мистеру Хольману, поскольку они заинтересовали бы его, даже не будь он знаком с их автором: написанные умно и с подлинно художнической выразительностью, они позволяли деревенскому пастору ощутить дыхание заокеанской жизни. Я часто спрашивал себя, есть ли такое ремесло, в каком мистер Хольман не преуспел бы, сложись его судьба иначе. Он мог бы стать прекрасным инженером (уж это я знал доподлинно), притом же, как многие сухопутные жители, мечтал о плаванье, видя в морской стихии таинственную притягательность, что, однако, не мешало ему увлечённо изучать книги по законоведению: однажды, когда в руки его попал труд Делольма о британской конституции, он принялся рассуждать о юридических тонкостях, бывших далеко за гранью моего понимания.

Но вернусь к письмам Холдсворта. Отсылая их мне по прочтении, пастор прилагал к ним список навеянных ими вопросов, которые я передавал бывшему своему начальнику в ответном послании. Со временем, сочтя цепочку слишком сложной, я предложил двум своим друзьям наладить между собою прямую корреспонденцию.

Таковы были наши сношения с Канадою в пору моего пасхального визита на Хоуп-Фарм, когда Филлис оказала мне вышеописанный застенчиво-сдержанный приём. Видя холодность своей кузины, я мысленно обвинил её в неблагодарности: ведь я по сей день сомневался в том, что хорошо поступил, передав ей слова Холдсворта. Вероятно, я совершил ошибку или глупость – чем бы ни был этот шаг, я решился на него ради Филлис, а она не только не стала ко мне приветливей, но как будто даже наоборот.

Наша отчуждённость, однако, продлилась не более нескольких часов. Очевидно, убедившись, что я ни словом, ни взглядом, ни намёком не намерен возвращаться к предмету, занимавшему все её мысли, Филлис заговорила со мною в прежней сестринской манере. После долгого моего отсутствия ей хотелось поведать мне о многом: о том, как захворал Пират и как все они о нём тревожились (посовещавшись, отец и дочь, равно удручённые страданиями старого пса, решили упомянуть его во время домашнего молебна, и на следующий же день ему полегчало). Затем Филлис заговорила о молитве и о правильном её окончании, о Божием промысле и других подобных материях. Пока беседа шла в таком духе, я сам себе казался норовистой лошадью, которая «артачится», отказываясь тянуть повозку по заданной колее. К счастью, вскорости разговор перешёл на породы цыплят. Филлис показала мне наседок, заслуживших звание примерных матерей, и добросовестно описала нрав каждого обитателя птичьего двора, а я не менее добросовестно выслушал её рассказ, будучи уверен в его правдивости и точности.

Потом мы пошли в лес, что зеленел за обсаженным ясенями лугом, и искали первоцветы да свежие сморщенные листочки. По прошествии первого дня Филлис уже не боялась оставаться со мною наедине. Никогда прежде я не видел её такой прелестной и такой счастливой, хотя полагаю, что причины своего счастья она сама не понимала. Даже сейчас я ясно представляю свою кузину под расцветающими ветвями дерева – они пока ещё серы, но с каждым днём становятся всё зеленей. Нисколько не заботясь о шляпке, сбившейся с головы на шею, Филлис держит в обеих ладонях нежные лесные цветы. Моего взгляда она не замечает: её внимание поглощено мелодичным смехом какой-то птички в зарослях кустарника. Нигде мне не доводилось встречать человека, который знал бы голоса и повадки пернатых лучше, чем моя кузина. Она умела переговариваться с птицами, подражая их трелям, чем удивляла меня и в предыдущие вёсны, но в тот год её пение, идущее из глубины счастливого сердца, было прекрасно, как никогда.

Родители не могли нарадоваться расцвету своей Филлис. Любя её саму, добрая пасторша в придачу отдавала ей нерастраченную любовь к сыну, умершему малюткой. Однажды я услышал, как, посмотрев на дочь долгим задумчивым взглядом, миссис Хольман тихо сказала: «До чего она теперь похожа на Джонни…» Затем последовали неясные жалобные возгласы и мягкие самоуспокоительные покачивания головы, но едва ли они заглушили боль утраты, которой ничто в этом мире не могло бы восполнить.

Что до старых слуг, то они любили Филлис немою любовью, нечасто выражаемой словом или делом, как крестьяне обыкновенно любят дары своей земли. Моя кузина казалась мне розой, пышно расцветшей на солнечной лужайке у одинокого дома и заслоняемой им от бурь. Помню строки из какой-то книги: «Её никто не восхвалял и мало кто любил»[17]. Эти стихи всегда напоминали мне о Филлис, хоть их и нельзя было безоговорочно к ней отнести: почти все её любящие жили с нею под одной кровлей, и я не слыхал расточаемых ей похвал. Но хоть никто не превозносил достоинств моей кузины, благодаря бесхитростной своей доброте и прирождённой мудрости она всегда бывала права в глазах родителей.

Когда мы оставались с Филлис вдвоём, имя Холдсворта не упоминалось, но, как читателю известно, я пересылал его письма мистеру Хольману, и, окончив дневные труды, пастырь не раз заговаривал со мною за трубкой о моём отсутствующем товарище. Тогда Филлис молча слушала, чуть ниже обыкновенного склонив голову над рукоделием.

– Мне недостаёт его сильнее, чем я ожидал, не в обиду вам будь сказано, Пол. Однажды я заявил, будто беседовать с ним всё равно что пить горячительный напиток, но тогда мы ещё слишком мало знали друг друга, и, возможно, я был настроен чересчур критически. Некоторым людям мир видится в ярких красках, и они соответственно о нём говорят. Мистер Холдсворт из таких. Я же, поддавшись гордыне и приняв на себя роль судии, счёл его речи недостаточно правдивыми и трезвыми. Они в самом деле были бы легковесны, если б исходили, к примеру, из моих уст, но он человек иного склада и, говоря в свойственной ему манере, может оставаться и искренним, и серьёзным. Я понял, что подходил к нему с ошибочною меркой, когда в прошлый четверг меня посетил брат Робинсон и объявил мне, будто, позволив себе небольшую цитацию из вергилиевых «Георгик», я впал в пустословие и уподобился язычникам. Он дошёл даже до того, что назвал греховным изучение чужих языков. По его убеждению, говоря на иноплеменных наречиях, мы нарушаем волю Господа, который сказал, увидев вавилонскую башню: «Смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого»[18]. Для быстрого ума, острых чувств и проворных слов Холдсворта я есть то же, что для меня брат Робинсон.

Первым облачком, нарушившим мой покой, стало новое письмо из Канады. Я нашёл в нём две или три фразы, обеспокоившие меня сверх меры, ежели не искать в них скрытого смысла, а были они таковы: «В этом пустынном краю я наверно тосковал бы, если б не дружба, завязавшаяся между мною и французом по фамилии Вантадур. В кругу его семьи я коротаю долгие вечера. Никто из тех, кого я знал прежде, не пел на разные голоса так прекрасно, как дети Вантадуров. Иностранный дух, сохранившийся в их нравах и привычках, напоминает мне о счастливейших днях моей жизни. А вторая из дочерей, Люсиль, чем-то удивительно похожа на Филлис Хольман».

Тщетно я пытался убедить себя в том, что Холдсворт, вероятно, находит удовольствие в обществе новых своих знакомых именно по причине их сходства с пасторским семейством. Тщетно я себе твердил, будто ничто не может быть естественнее этой дружбы и не с чего ждать тревожных последствий. Сам не зная почему, я был обеспокоен дурным предчувствием, которое воскресило мои сомнения. Не ошибся ли я, передав слова Холдсворта кузине Филлис? То радостное настроение, в каком она пребывала тем летом, разительно отличалось от её прежнего ничем не возмущаемого спокойствия. Если я, забывшись, взглядом давал ей понять, что вижу произошедшую в ней перемену, она, вспыхивая, заливалась ярким румянцем. При воспоминании об нашем совместном секрете, Филлис потупляла глаза, словно стыдясь откровения, которое нёс в себе их блеск. И всё же я, снова и снова думая об этом, утешал себя тем, что превращение, произошедшее с кузиной, – лишь плод моей глупой фантазии, ведь в противном случае мистер и миссис Хольман, конечно, встревожились бы. В действительности же они оставались в полной безмятежности, словно ничего не замечали.

Моя собственная жизнь также должна была вскоре измениться. В июле истекал срок моей службы на *** железной дороге: строительство близилось к завершению, и я намеревался возвратиться в Бирмингем, чтобы занять приготовленную для меня нишу в процветающем предприятии моего родителя. Однако все мы считали, что, прежде чем покинуть север, я должен провести несколько недель на Хоуп-Фарм. Отец был рад этому плану так же, как и я сам, а Хольманы то и дело принимались обсуждать наши предстоящие занятия и прогулки. Я наслаждался бы предвкушением каникул, если б оно не омрачалось сожалением о «тех словах» (так я уклончиво именовал про себя признание Холдсворта, неосмотрительно переданное мною кузине Филлис).

Жизнь на ферме была слишком проста, чтобы мой приезд мог нарушить мирное её течение. Меня ожидала здесь собственная комната, словно я приходился хозяевам сыном. Я знал уклад, которому следовали обитатели дома, знал, что и от меня, как от члена семьи, ждут соблюдения принятого порядка.

Лето сообщило всему вокруг ощущение глубокого покоя. Тёплый золотистый воздух наполнен был жужжанием насекомых, голосами крестьян, перекликавшихся между собою в полях, и гулким шумом повозок, которые с грохотом катились по мощёным дорогам в нескольких милях от нас. Птицы, утомлённые зноем, не пели. Лишь из леса за выкосом порою доносилось воркование диких голубей. Коровы, зайдя по колено в воду пруда, взмахами хвостов отгоняли назойливых мух. Пастор, без галстука и шляпы, без сюртука или хотя бы жилета, стоял, тяжело дыша, посреди луга и с улыбкой смотрел на Филлис: моя кузина вела за собою работников, которые мерными движениями ворошили охапки пахучего сена. Дойдя до изгороди, она бросила грабли и обратилась ко мне с непринуждённым сестринским приветствием.

– Идёмте сюда, Пол! – прокричал священник. – Такое солнце нельзя упускать, и ваша помощь будет нам весьма кстати. «Всё, что может рука твоя делать, по силам делай»[19]. Такая работа пойдёт вам на пользу, молодой человек, ибо перемена занятия есть лучший отдых.

Охотно согласившись исполнять роль крестьянина, я занял подобающее мне место позади Филлис. Сообразно с нехитрою иерархией, она, дочь хозяина, шла во главе ряда, а замыкал его мальчик, которому вменялось в обязанность прогонять воробьёв с ветвей плодовых деревьев. Мы трудились до тех пор, пока красное солнце не скрылось за вершинами дальних елей. Затем пришло время ужина, молитв и сна. До глубокой ночи за открытым окном моей спальни заливалась какая-та лесная пташка, а на заре подняли гвалт куры и петухи.

Вещи, нужные мне на первые дни, я привёз с собою сам, остальное же должны были прислать позднее. Как раз в то утро на ферму явился носильщик. Кроме чемоданов он доставил мне несколько писем, пришедших после моего отъезда. Помню, я был в столовой и беседовал с миссис Хольман о том, какой способ хлебопечения предпочитает моя матушка, причём вопросы, предлагаемые мне хозяйкою, требовали познаний, коими я не обладал. Сей затруднительный для меня разговор прервало появление одного из работников: взяв из его рук письма, но не успев на них даже взглянуть, я поспешил расплатиться с носильщиком и лишь потом увидал на одном из посланий канадский штемпель. Повинуясь какому-то внутреннему чутью, я торопливо спрятал конверт в карман сюртука и мысленно возблагодарил случай за то, что в этот самый момент находился наедине с своею милою ненаблюдательной родственницей. По неведомой причине я вдруг ощутил странную дурноту, а на расспросы собеседницы, вероятнее всего, стал отвечать невпопад. Наконец я поднялся к себе в комнату (якобы затем, чтоб разобрать свой багаж) и, сев на край кровати, распечатал письмо Холдсворта.

Казалось, будто я читал эти строки прежде – с такою точностью мне было известно всё, о чём в них сообщалось. Я знал, что мой друг женится – нет, уже женился – на Люсиль Вантадур (письмо доставили пятого июля, а торжество состоялось двадцать девятого июня). Я знал, чем он объяснит свой выбор. Знал, как он счастлив. Не выпуская письма из ослабевших пальцев, я устремил взгляд перед собою: на замшелом стволе старой яблони свил гнездо зяблик, и теперь птица-мать хлопотала над своим потомством. Сегодня я смог бы точь-в-точь зарисовать ту картину: каждый листик на дереве и каждое птичье пёрышко, – но тогда я глядел за окно и словно бы ничего не видел.

Между тем крестьяне вернулись с полей обедать. Стук тяжёлых подошв и бодрые голоса принудили меня очнуться. Я знал, что должен сойти в столовую. Должен всё рассказать Филлис – иного пути не было: эгоизм, присущий тем, кто не помнит себя от радости, а также фатовская любовь к всевозможным новинкам побудили Холдсворта разослать свадебные карточки всем элтемским и хорнбийским знакомым, не исключая меня и «добрых друзей с Хоуп-Фарм» (об этом своём намерении он сам упомянул в постскриптуме). Теперь Филлис, наряду с прочими, была для него лишь «добрым другом».

В тот день я с величайшим трудом дождался окончания обеда. Помню, как заставлял себя есть и говорить. Помню, с каким недоумением смотрел на меня священник. Он был не из тех, кто склонен без веских причин дурно думать о ближнем. Но на его месте любой решил бы, будто я пьян. Как только приличия позволили мне подняться из-за стола, я пробормотал, что отправляюсь гулять.

Поначалу я, по всей вероятности, старался заглушить свои чувства быстрой ходьбою. Так или иначе, опомнился я на вересковой возвышенности, оставив далеко позади поросшую утёсником пустошь. Крайняя усталость вынудила меня замедлить шаг. Всё то время, пока я шёл, меня одолевало нестерпимое желание вымарать из жизни те несколько минут, когда я совершил тот ужасный промах. Порой моя злоба против самого себя сменялось злобою, конечно напрасной, против бывшего моего патрона. Должно быть, я провёл на одинокой возвышенности более часа, прежде чем направился к дому с намерением рассказать всё Филлис при первой же возможности. Роль глашатая настолько меня тяготила, что мне стало дурно, едва я вошёл в дом (из-за духоты хозяева не закрывали ни окон, ни дверей).

Моя кузина была в кухне одна. Стоя у буфета, она толстыми ломтями нарезала большой хлеб для проголодавшихся работников, которые с минуты на минуту могли прийти с полей, поскольку небо стремительно затягивалось тяжёлыми грозовыми облаками. Услыхав мои шаги, Филлис обернулась.

– Вам бы следовало быть на поле и помочь с сеном, – произнесла она всегдашним своим спокойным и приятным голосом.

Когда я вошёл, она мягко напевала какой-то гимн, и теперь, очевидно, внутренне ощущала его умиротворяющую торжественность.

– Вероятно, вы правы. Скоро, по видимости, начнётся дождь.

– Да, вдали уже гремит гром. Маме пришлось лечь в постель с головною болью. А вы…

– Филлис, – прервал я её, спеша исполнить ненавистную обязанность, – нынче я гулял так долго, поскольку мне необходимо было подумать о письме, которое я получил утром. Письмо из Канады. И я не могу вам передать, как сильно оно меня огорчило.

С такими словами я протянул кузине послание Холдсворта. Цвет её лица слегка переменился, но, полагаю, это было скорее отражением моей собственной бледности, нежели следствием догадки о содержании письма. Не поняв моего жеста, она взяла листок не сразу, а лишь после того как я попросил её его прочесть. Тогда она, порывисто опустилась на стул и, облокотись о комод, подперла голову обеими ладонями. Письмо лежало перед нею, я же стоял немного позади. Лишённый возможности следить за тем, как изменяется лицо моей кузины, я с тяжёлым сердцем устремил взгляд в окно. Каким мирным казался двор – царство покоя и изобилия! Какой глубокой тишиной и неподвижностью объят был дом! На широкой лестнице тикали невидимые мне часы. Единожды послышался хруст тонкой бумаги: Филлис перевернула лист. Теперь она, вероятно, прочла письмо до конца, однако сидела не шевелясь. Ни слова, ни вздоха. Держа руки в карманах, я всё так же смотрел в окно. Не знаю, сколько продлилось это молчание. Тогда оно показалось мне бесконечно, невыносимо долгим. Наконец я отважился взглянуть на Филлис. Она встрепенулась, почувствовав и поймав мой взгляд:

– Не огорчайтесь так, Пол, прошу вас! Мне нестерпимо это видеть. Вам не о чем сожалеть – так, во всяком случае, я полагаю. Вы ведь не совершили ничего дурного. – При этих её словах я издал стон, который она вряд ли могла слышать. – А мистер Холдсворт… Разве это плохо, что он женится? Уверена, он будет счастлив! О, как я на это надеюсь! – Последняя нота была слишком близка к плачу, и Филлис, боясь, по-видимому, не совладать с собою, переменила тон и заговорила быстрее: – Люсиль – это, я думаю, то же, что по-английски Люси? Люсиль Холдсворт – красивое имя, и, пожалуй… Я позабыла, что хотела сказать… Ах да! Полагаю, Пол, нам не следует больше возвращаться к этому разговору. Но только запомните: вам не о чем жалеть. Вы ничего дурного не сделали. Вы были очень, очень добры, и если я буду видеть вас печальным, то… Не знаю… То я не выдержу и расплачусь.

Несомненно, её слёзы и теперь не заставили бы себя долго ждать, но внезапно небо потемнело и на деревню обрушилась буря. Гром грянул так, словно грозовая туча треснула пополам над самою крышей пасторского дома. Миссис Хольман, проснувшись, стала звать дочь. Работники и работницы, мгновенно промокшие до нитки, бегом устремились под кров. За ними последовал улыбающийся хозяин: благодаря тяжёлому труду длиною в целый летний день, сено большею частью находилось в полевом амбаре, и теперь игра стихии доставляла пастору лишь радость. В поднявшейся всеобщей суматохе я столкнулся с Филлис только раз или два. Она не сидела на месте, и хлопоты её, насколько я мог судить, были, как всегда, уместны и плодотворны.

Ночью, оказавшись один, я наконец-то испытал облегчение, позволив себе поверить, будто худшее уже позади. Пожалуй, всё оказалось не так страшно, как я ожидал. Последующие дни, однако, были отнюдь не счастливыми. Иногда я утешал себя тем, что, вероятно, сам выдумал ту странную перемену, которая произошла с моею кузиною. Переменись она в самом деле, её родители, её плоть и кровь, безусловно, заметили бы это первыми. Они же продолжали трудиться, по-прежнему спокойные и довольные. Более того, они казались мне даже бодрее обыкновенного, ибо «начатки плодов земли»[20], как выражался мистер Хольман, выдались на удивление богатыми и каждый работник получил причитавшуюся ему долю от этого изобилия.

За грозою последовали два ясных дня, в продолжение которых всё сено было вывезено с полей. После зарядили мягкие дожди: напитанная ими земля дала тучные колосья, скошенный луг покрылся свежею травой. Пользуясь сырой погодою, мистер Хольман позволял себе посвящать несколько лишних часов тихим домашним радостям. Суровые дни, когда почву сковывал мороз, были его зимней вакацией, а дождливая пора, следующая за уборкою сена, – летней.

Мы сидели в столовой при открытых окнах, вдыхая свежий аромат тёплого дождя, который тихо барабанил по листьям. Этот несмолкаемый звук, подобно нежному журчанию ручья или монотонному поскрипыванию мельничных колёс, приятно убаюкивает счастливых людей. Но двое из нас были несчастливы. О себе, по крайней мере, я мог сказать это с уверенностью. Я мучительно тревожился о Филлис. Со дня той грозы мне слышался в голосе моей кузины какой-то новый резкий призвук: словно, когда она говорила, не в тон её речи звенел колоколец. Взгляд утратил былую безмятежность, бледность и краска смущения сменяли друг друга без понятной мне причины. В тот день мистер Хольман, пребывая в счастливом неведении по части того, что столь прямо до него касалось, сидел над своими учёными книгами и томами латинских классиков. Читая вслух и делая наблюдения, он обращался не то ко мне, не то к Филлис. Инстинктом понимая, что она не в силах слушать мирных рассуждений, столь не созвучных её мятущемуся сердцу, я взял её всегдашнюю роль на себя и старался по мере возможности вникать в то, о чём вёл речь добрый пастырь.

– Подумать только! – воскликнул он, кладя руку на том, переплетённый пергаментом. – В первой книге «Георгик» Вергилий повествует о разравнивании почвы и об ирригации, ниже пишет о том, как следует отбирать семена, и советует своевременно осушать канавы. Ни один нынешний шотландский фермер ни изобретёт ничего лучшего, нежели косить пересохший луг ночью, при росе. Всё, о чём здесь поётся, осталось истиной и в наш век.

И священник стал декламировать латинские стихи, в такт гекзаметру похлопывая себя по колену линейкой. Очевидно, монотонное чтение раздражило Филлис, ибо она, порывисто дёрнув рукой, запутала нить, которою шила, и тут же с треском её оборвала. Всякий раз, когда я слышу этот звук, он кажется мне следствием боли, внезапно поразившей сердце работницы. Миссис Хольман, однако, истолковала его иначе. Продолжая безмятежно вязать, она промолвила:

– Должно быть, нитка плоха.

Слова эти, произнесённые тоном ласкового участия, переполнили чашу терпения Филлис:

– Нитка плоха! Всё плохо! Я так от всего устала!

Отложив рукоделие, моя кузина торопливо вышла. Сомневаюсь, чтобы ещё хоть раз за всю свою жизнь она позволила себе проявить темперамент столь энергически. В иной семье такой жест вполне бы мог остаться незамеченным, однако в пасторском доме, где всегда царили мир и добросердечье, эта внезапная резкость была как гром среди ясного неба. Мистер Хольман, отложив линейку и книгу, поднял на лоб очки. Супруга его поначалу заметно встревожилась, однако секунду спустя придала лицу спокойное выражение и рассудительно проговорила:

– Полагаю, это погода. Её каждый человек переносит по-своему. У меня, к примеру, всегда начинает болеть голова.

Она поднялась, чтобы последовать за дочерью, но, не дойдя до двери, передумала и снова села. Добрейшая мать! Ей мнилось, будто лучшее средство при внезапном нервическом всплеске – притвориться, что никто его не заметил.

– Продолжайте, мистер Хольман! – сказала она. – Эти стихи очень интересны. И хоть я их не вполне понимаю, мне приятно слышать ваш голос.

И пастор продолжил читать – сбивчиво и вяло, уже не отбивая линейкою такта. Когда сгустились сумерки (в тот июльский день рано свечерело, так как небо затянуто было облаками), Филлис неслышно возвратилась в столовую, как если бы ничего не случилось. Она снова взяла своё шитьё, однако из-за недостатка света скоро его оставила. Я увидел, как рука её украдкой протянулась к руке матери и как та ответила ей беззвучным поглаживанием. Мистер Хольман, тоже наблюдавший за этою нежною пантомимой, приободрился. Тон его стал веселее, однако предметы, о которых он прежде говорил с таким увлечением, теперь были ему, полагаю, столь же малоинтересны, как и мне. При всей любви его к сельскому труду, то, что творилось сейчас перед ним, заслонило собою повествование о земледельческих обычаях древних.

Запомнился мне и другой случай. Однажды, войдя в дом через кухню, я подвергся атаке служанки Бетти. Увидев, что она сбивает масло, я попросил у неё напиться пахты.

– Вот что я скажу вам, кузен Пол. – По примеру своих хозяев она привыкла звать меня так в глаза и за глаза. – С нашей Филлис что-то неладное, и, сдаётся мне, вы знаете, где собака зарыта. Сами-то вы ей не жених, – это наблюдение едва ли могло мне польстить, но Бетти не любила церемоний даже с теми, кого глубоко почитала, – а вот Холдсворт… Много бы я отдала за то, чтоб здесь не ступала его нога. Так-то вот я думаю.

Признаться, откровение это меня не обрадовало. Я не знал, что ответить проницательной служанке, вполне, судя по всему, разгадавшей тайну своей молодой госпожи. Желая сбить собеседницу с толку, я притворился, будто её слова очень меня удивили:

– Вы находите, что Филлис нездорова? Но отчего вы так решили? Полагаю, любой бы позавидовал её цветущему виду.

– Ах, кузен Пол! Да вы, стало быть, совсем ещё дитя, раз никогда не слыхали, что и больные бывают румяны. Только всё-то вы, голубчик, понимаете, и не пытайтесь даже меня обмануть. Я-то ведь сплю с нею по соседству и распрекрасно слышу, как она час за часом расхаживает ночью по комнате, вместо того чтоб лежать в постели! А с чего, по-вашему, она частенько входит в дом, запыхавшись, и падает вон в то кресло? – Бетти кивком указала на стул, стоявший у двери. – С чего просит воды? Прежде наша Филлис возвращалась с полей такая же бодрая и свежая, какой бывала с утра. Ежели тот ваш друг дурно с ней обошёлся, то пускай он за это ответит. Она ведь не девушка, а диво! Сладкая и крепенькая, точно орешек! Отец любит её пуще жизни, да и мать тоже, разве только муж для хозяйки главнее. Так, вы, стало быть, уж приглядите за своим приятелем, а то ведь я не потерплю, если он обидит нашу Филлис!

Что мне оставалось делать? Что говорить? Я хотел одним разом оправдать Холдсворта, уберечь тайну моей кузины и успокоить добрую служанку, но избрал для этого, увы, не лучший путь:

– Не думаю, чтобы Холдсворт сказал ей хоть слово о… о любви. Нет, я уверен: он ничего такого не говорил.

– Ах! Ах! Не говорил! Так разве человеку кроме языка не дадены ещё глаза и руки? По целой паре того и другого на брата!

– Но Филлис очень молода. Неужели, будь с нею что-то не так, её родители не заметили бы этого?

– Ежели хотите знать моё мнение, то я вам прямо скажу: «Нет!» Как, скажите на милость, они её промежду собой называют? «Дитя» – не иначе! Точно она первый ребёнок на белом свете! У них на глазах она выросла девушкой, а они всё смотрят на неё так, словно она младенец в пелёнках. Ну и могут ли они заподозрить, чтоб мужчина влюбился в младенца?

– Нет! – сказал я, усмехнувшись, но Бетти была серьёзна, как судья.

– То-то и оно! Вы вот от одной мысли об этом смеётесь, и мистер Хольман, хоть он не хохотун, тоже бы потешился, если б кто ему сказал, что можно влюбиться в малютку! Куда ваш Холдсворт уехал?

– В Канаду, – коротко ответил я.

– Канада то, Канада сё! – проговорила Бетти сердито. – Почём мне знать, где это? Скажите лучше, сколько туда ехать! День? Три дня? Неделю?

– Три недели, самое меньшее! – вскричал я в отчаянии. – И он либо уже женат, либо вот-вот женится. Теперь вам ясно?

В ответ я ждал новой вспышки гнева, но нет: дело было слишком серьёзно. Бетти опустилась на стул и минуту или две молча сидела с видом столь несчастным и подавленным, что я, силясь её утешить, принял более доверительный тон:

– Я сказал вам правду, Бетти. Уверен: он ни слова ей не говорил. Полагаю, она понравилась ему, но теперь всё это в прошлом. Лучшее, самое милосердное, что мы можем сделать для моей кузины… Я знаю, как вы её любите…

– Я нянчила Филлис вот этими руками! Из этих рук её братик в последний раз вкусил земной пищи! – Бетти промокнула глаза уголком передника.

– Тогда давайте не будем показывать ей, что мы горюем. Так она легче справится со своим горем. Её отец и мать даже не догадываются об нём, и мы тоже должны делать вид, будто ничего не подозреваем. Больше ей уж ничем не поможешь.

– Будьте покойны! Ведь было время, когда я и сама любила. И как ни крути, всё равно я жалею, что этот Холдсворт переступил наш порог. Уж лучше б он никогда здесь не появлялся со своими «Пожалуйста, Бетти!» и не лакал бы, как кот, наше молоко! Терпеть не могу всех этих любезностей! – Я счёл разумным не мешать сварливой служанке изливать злобу на отсутствующего Холдсворта. И если это было с моей стороны трусливо и вероломно, то я понёс заслуженную кару. – Джентльменам следовало бы думать, прежде чем любезничать с девушками! Иные мужчины воркуют, точно голуби, и притом, видно, думают, что они так же невинны! Вы, кузен Пол, не должны таким становиться. Хотя вам-то, по правде сказать, оно и не дадено: с лица вы не бог весть что, фигурой не вышли, да и в словах ваших никакого вреда. Прельстите разве глухого аспида.

Ни один молодой человек девятнадцати– двадцати лет не обрадовался бы, услышав о себе столь неблагосклонный отзыв, пусть даже от старейшей и безобразнейшей представительницы противоположного пола. Спеша переменить предмет, я вновь обратился к Бетти с призывом хранить секрет Филлис. В завершение нашей беседы почтенная служанка разразилась такою речью:

– Вы хоть и родня нашему пастору, а дурень, каких свет не видывал! И посылает же Бог умным людям таких кузенов! Неужто вы думаете, что коли на мне нету очков, как на вас, так я совсем ничего не смыслю? Да пусть мне отрежут язык и прибьют его на дверь сарая всем сорокам в назиданье, если я хоть одно лишнее слово скажу бедной девочке или кому другому! Ежели теперь ваша душенька наконец довольна, то ступайте и не мешайтесь здесь, на моей кухне!

Все эти дни, с пятого июля по семнадцатое, я, должно быть, не помнил о карточках, обещанных Холдсвортом. Вернее, позабыть о них совсем я, конечно, не мог, однако, сообщив Филлис о готовящейся свадьбе, перестал бояться, что они наделают переполох. Доставили их тогда, когда я уже и не ждал.

Почтовая реформа, прозванная в народе однопенсовой[21], была в ту пору уже введена, однако последствия её пока не давали о себе знать: тот нескончаемый поток корреспонденции, который теперь захватил едва ли не каждый английский дом, ещё не успел набрать силу, по крайней мере в том глухом краю. В Хорнби по-прежнему работала одна-единственная почтовая контора. Её служащий, старик Зекил, разносил письма по округе, набив ими карманы. Мне часто доводилось встречаться с ним на просёлочных дорогах близ Хитбриджа. Иногда я заставал его отдыхающим у живой изгороди, и он просил меня прочесть адрес, которого сам не мог разобрать даже через очки. Не будучи излишне щепетилен, почтальон охотно отдавал свою ношу в любые руки, лишь бы поскорее от неё избавиться и повернуть восвояси, потому, когда я спрашивал его, нет ли чего-нибудь для меня или Холдсворта, он неизменно ответствовал: «Кажись, что-то было». С этими словами Зекил принимался шарить по нагрудным карманам, жилетным карманам, задним карманам и, наконец, если до сих пор ничего не обнаруживал, по карманам на фалдах мундира, после чего с разочарованным видом сообщал: «Покамест красотка молчит, но завтра как пить дать напишет». Порою пастор сам приносил домой письмо из лавчонки, именовавшейся почтовой конторой Хитбриджа, или же прямо из Хорнби. Раз или два конверты, адресованные «мистеру» вверялись возчику Джосайе, если письмоносец встречал его на пути.

Должно быть, с того вечера, когда я сообщил Филлис опечалившее нас обоих известие, прошло уже около десяти дней, как вдруг, за обедом, священник произнёс:

– Кстати сказать, у меня в кармане послание. Филлис, передай-ка мне мой сюртук. – Было душно, и ради удобства пастор сидел за столом в рубашке и жилете. – Я ходил в лавку сказать о том, что бумага, которую мне прислали, портит перья, и заодно заглянул на почту. Там нашлось для меня письмо: его не доверили старому Зекилу, поскольку пересылка не была оплачена. Ах, вот и оно! Это от нашего друга Холдсворта. Я нарочно не распечатывал конверта, пока мы все не будем вместе.

Моё сердце словно бы прекратило биться. Я уставил взгляд в свою тарелку и не смел поднять головы. «Что теперь будет? – думал я. – Каково сейчас Филлис? Как она это перенесёт?» После нескольких секунд напряжённого молчания мистер Хольман воскликнул:

– О! Так здесь, я вижу, не письмо, а только две визитные карточки. Но имя мистера Холдсворта стоит лишь на одной из них. А что же тогда на другой? Миссис Холдсворт! Выходит, молодой человек уехал за океан и там отыскал себе жену!

Тут я поднял взгляд, чтобы хоть мельком увидеть Филлис. Мне показалось, будто всё это время она пристально на меня смотрела. Лицо её пылало, сухие глаза блестели. Губы были стиснуты так, словно она сколола их булавкою из боязни проронить слово или звук. Что же до миссис Хольман, то её черты не выражали ничего, кроме удивления и любопытства.

– Скажите, какой сюрприз! – вскричала она.

– Кто бы мог подумать! И до чего быстро всё сладилось! Ах, конечно, я желаю мистеру Холдсворту счастья! Постойте-ка: октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль… – она считала, разгибая пальцы, – июль уж почти прошёл, ведь сегодня двадцать восьмое… Минуло десять месяцев, однако следует отнять месяц дороги да…

– Вы знали об этом раньше? – спросил пастор, круто повернувшись ко мне.

Полагаю, в тот момент он ни о чём ещё не подозревал и лишь удивлён был моим молчанием.

– Я знал… Я слыхал… кое-что. Молодая леди происходит из семьи французских канадцев, – проговорил я, через силу выцеживая из себя слова, – фамилия её отца Вантадур.

– Люсиль Вантадур! – сказала вдруг Филлис.

Голос её прозвучал резко, как неотлаженный инструмент.

– Так ты тоже знала?! – воскликнул пастор.

Мы заговорили одновременно. Я пробормотал:

– Холдсворт писал мне, что, вероятно, женится, и я передал кузине…

Филлис сказала:

– Он женился на Люсиль Вантадур, француженке. Она из многочисленной семьи, проживающей близ Сент-Мориса. Верно? – Я кивнул. – Об этом мне сообщил Пол. Больше нам ничего не известно, ведь так? Отец, вы не видали в Хитбридже Хаусонов?

До конца обеда моя кузина была разговорчивее, нежели во все предыдущие дни. Делая бесчисленные вопросы, она силилась не задевать рану, одно прикосновение к которой причиняло ей нестерпимую боль. Уступая Филлис в самообладании, я старался следовать её примеру. Застольная беседа не слишком меня занимала, однако я не мог не заметить, что пастор чем-то озадачен и встревожен. Содействуя дочери, он всячески уводил миссис Хольман от известия, настолько её потрясшего, что она не прекращала издавать изумлённые возгласы. Каждый из нас, казалось, так или иначе был выведен из душевного равновесия. С каждым днём, с каждым часом я всё горше сожалел об ошибке, которую совершил, позволив себе вмешаться в чужие сердечные дела. Зачем в те несколько минут я не придержал глупого своего языка? Зачем был так безрассуден и нетерпелив в стремлении облегчить боль кузины Филлис? В раскаянии мне хотелось размозжить себе голову о стену. Всё, что я мог теперь сделать, – это по мере моих сил поддерживать мужественную девушку в стремлении скрыть постигшее её разочарование, оберегая тайну целомудренного сердца.

Тот обед тянулся так долго, что я стал думать, будто он никогда не кончится. Мучения Филлис я ощущал ещё острее, чем свои собственные. Все слова, какие мне до сих пор доводилось слышать в счастливом пасторском доме, были просты и правдивы. Если один из нас хотел что-либо сказать, он говорил это прямо, а если предпочитал молчать, молчал. Тишина ни в ком не вызывала неловкости, и никогда прежде мы не изнуряли себя попытками поддерживать беседу лишь ради самой беседы или для того, чтоб отогнать назойливые мысли и сомнения.

Наконец мы поднялись из-за стола, готовые вернуться к прерванным хлопотам, однако трое из нас утратили прежнюю жажду деятельности. Священник долго стоял, глядя в окно, а принудив себя покинуть столовую и пойти в поле, где трудились его работники, вздохнул. Направляясь к двери, он отворотил от нас встревоженное лицо. Когда мистер Хольман вышел, я исподволь взглянул на кузину: решив, что теперь никто за нею не наблюдает, она на миг позволила себе скинуть маску невозмутимости, отчего черты её сделались печальными и усталыми. Но едва миссис Хольман о чём-то заговорила, Филлис снова приняла бодрый вид и вскоре удалилась, спеша выполнить данное ей матерью поручение.

Оставшись со мною вдвоём, добрая пасторша опять заговорила о свадьбе. Она была из тех людей, что любят обсуждать новости с предельною обстоятельностью, а за обедом ей не позволили выговориться всласть.

– Подумать только! Мистер Холдсворт женат! Не могу поверить! Однако, пожалуй, этого следовало ожидать, ведь он такой замечательный молодой джентльмен! Только вот имя невесты мне не нравится. Оно звучит по-иностранному. Как её зовут? Скажите ещё раз, мой дорогой. Надеюсь, она сумеет заботиться о нём так, как подобает жене англичанина. Мистер Холдсворт слаб здоровьем, и, если не высушивать хорошенько его одежды, лихорадка может к нему возвратиться.

– Он всегда мне говорил, что после болезни стал сильнее прежнего.

– И всё же я об нём беспокоюсь. Он приятнейший молодой человек, но в лечении бывал нетерпелив. Твердил, будто ему тяжело, оттого что с ним нянчатся. Надеюсь, они скоро приедут в Англию и он возьмёт за правило себя беречь. А говорит ли его жена по-английски? Даже если не говорит, то уж он-то наверно знает французский. Мистер Хольман как-то сказал мне, что он превосходно владеет иностранными языками.

Так продолжалось до тех пор, пока, расслабленная духотою, пасторша не задремала над своим вязаньем. Тогда я потихоньку выбрался из дому. Мне нужно было побыть одному, чтобы многое обдумать и, увы, принять жестокие удары совести.

Придя в лес, я принялся лениво бродить среди деревьев. По гальке резво бежал шумный ручей. Встречая на пути большой камень или корень дерева, он огибал преграду, образуя крошечный пруд. С полчаса или даже дольше я бросал в воду голыши да кусочки коры, мысленно ища способа исправить положение дел. Раздумья мои, как и следовало ожидать, оказались бесплодны.

Далёкий звук рожка, созывавший работников с полей, возвестил мне о том, что пробило шесть и пора возвращаться. Порыв ветра донёс до меня отзвук громкого вечернего псалмопения. Пересекая пятиакровое поле, я увидал мистера Хольмана, беседовавшего с каким-то человеком. Из-за разделявшего нас расстояния я не смог разобрать слов, однако видел, как пастор нетерпеливо или протестующе взмахнул рукой (более точно определить природу этого жеста я бы не взялся), после чего быстро зашагал прочь. По всей видимости, он был поглощён размышлениями, поскольку даже не взглянул в мою сторону, хотя тропы, по которым мы шли к дому, сходились и, когда он меня обгонял, нас разделяли каких-нибудь двадцать ярдов.

Вечер выдался ещё более тягостным, чем обед. Священник молчал, чем-то, очевидно, подавленный и раздражённый. Бедная миссис Хольман совершенно растерялась, увидев мужа в столь несвойственном ему расположении духа. Она и сама говорила меньше обыкновенного, так как из-за жары и духоты ей нездоровилось. Моя кузина, всегда столь нежная, мягкая и почтительная к родителям, сейчас как будто бы не замечала ни мрачной серьёзности отца, ни жалобных взглядов обеспокоенной матери. Разговаривая со мной или с кем бы то ни было, Филлис придерживалась безразличных ей предметов и казалась невозмутимой, но видимость эта рассеялась, стоило мне взглянуть на её спрятанные под столом руки, которые она непрерывно сплетала и переплетала с такой конвульсивной страстностью, что от сильного сжатия пальцы делались совершенно белыми. Чем я мог помочь ей? Я говорил с нею так, как она, очевидно, того хотела. Вокруг её серых глаз, источавших странный тёмный свет, залегли глубокие тени, щёки пылали, но губы были бледны. Я удивлялся тому, что родители Филлис словно бы не видят всего этого, но, вероятно, они видели больше, чем могло показаться. По крайней мере пастор, как я убедился позднее, вовсе не был так уж слеп. Что до бедной миссис Хольман, то она боготворила мужа, и признаки его беспокойства были понятнее её простому сердцу, нежели проявления тайных страданий дочери. Когда же молчание супруга стало для пасторши невыносимым, она поднялась и, мягко положив руку на его могучую спину, которая теперь была сгорблена, спросила:

– Что с вами стряслось, мистер Хольман? Чем вы огорчены?

Священник словно бы очнулся ото сна. Филлис опустила голову и затаила дыхание, в страхе ожидая его ответа. Но он, бегло оглядев комнату, обратил своё широкое мудрое лицо к встревоженной жене и, принуждённо улыбнувшись, успокоительно погладил её руку.

– Меня мучит совесть, дорогая. Сегодня я позволил гневу овладеть мною и, едва понимая, что делаю, отказал Тимоти Куперу от места. Он загубил рибстонскую яблоню, что росла у нас в углу сада: взял и насыпал ей на ствол негашёной извести, из которой мы собирались приготовить раствор для строительства новой конюшни. Глупая голова! Дерево погибло, а ведь на нём было столько яблок!

– Ах! И сорт этот теперь очень редок! – с сочувствием проговорила миссис Хольман.

– Но Тимоти слабоумен и притом обременён семейством. Я и раньше часто злился на него за дурную работу, но каялся в этом грехе перед Господом и стремился обуздывать свой нрав. Однако больше так продолжаться не может. Сегодня моё терпение иссякло и я сказал Тимоти, чтобы искал себе новое место. Не будем больше говорить об этом, жена.

Нежно сняв лежавшую на его плече руку и прикоснувшись к ней губами, мистер Хольман погрузился в молчание, столь же глубокое, как и прежде, хотя, вероятно, чуть менее угрюмое. После этого короткого объяснения, произошедшего между её родителями, Филлис по неведомой мне причине напрочь лишилась своей деланной бодрости. Перестав разговаривать, она устремила взгляд в открытое окно на большую спокойную луну, медленно плывшую по сумеречному небу. В какой-то момент мне показалось, что глаза кузины наполнены слезами, но она не позволила им пролиться.

Сразу же после молитвы миссис Хольман предложила всем пойти спать. Филлис, уставшая и удручённая, с готовностью согласилась, однако пастор продолжал сидеть за столом перед огромной Библией. Каждый из нас пожелал ему доброй ночи. Он приветливо отвечал, не отрывая взгляда от раскрытой книги. Когда я, последний из всех, уже готов был покинуть комнату, священник сказал, всё так же не поднимая глаз:

– Пол, не соблаговолите ли вы задержаться на несколько минут? Я хотел бы с вами поговорить.

Тотчас поняв, о чём пойдёт речь, я осторожно затворил дверь, погасил свою свечу и, покорный судьбе, опустился в кресло. Мистер Хольман, по видимости, не мог решить, как начать разговор. Не услышь я от него самого, что он желает со мною беседовать, я подумал бы сейчас, будто он сосредоточенно читает. Наконец пастор поднял голову и сказал:

– Дело касается до вашего друга Холдсворта. Ответьте мне, Пол, нет ли у вас оснований предполагать, что он сыграл с Филлис злую шутку?

От одной мысли об этом в глазах мистера Хольмана вспыхнула испепеляющая ярость. Утратив присутствие духа, я смог лишь пробормотать:

– Злую шутку…

– Да! Надеюсь, вы понимаете, о чём я толкую. Быть может, он делал ей знаки внимания, ухаживал за ней, отчего она решила, будто он её любит, а потом уехал и позабыл её. Называйте это, как хотите, только не повторяйте моих слов, а ответьте. Ответьте правду, Пол.

Сказав так, мистер Хольман задрожал. Ни секунды больше не колеблясь, я произнёс:

– Не думаю, чтобы Эдвард Холдсворт мог дурно обойтись с моею кузиной. Он не ухаживал за Филлис, и, насколько мне известно, не совершал ничего такого, отчего она бы подумала, будто он влюблён в неё.

Я остановился, сбираясь с духом перед признанием. Мне хотелось по мере возможности сохранить любовь Филлис к Холдсворту в тайне, ведь тайну эту она оберегала, как святыню. Прежде чем отвечать, мне следовало поразмыслить, но не успел я подобрать верных слов, как священник нарушил молчание.

– Она моё единственное дитя, – промолвил он, словно говоря сам с собою, – моя маленькая дочь. Давно ли она стала взрослой? Я надеялся, что ещё не один год она будет под моим крылом. Мы с моею женою не пожалели бы собственных жизней, чтоб защитить её от всех бед и невзгод. – Затем он взглянул на меня и, возвысив голос, продолжил: – Что-то стряслось с моею девочкой. Известие о женитьбе вашего друга как будто встревожило её. Трудно поверить, Пол, чтобы тайные мечты и печали моей Филлис были известны вам лучше, чем мне… Но всё возможно, Пол, всё возможно. Если только это не грех, то, прошу вас, скажите, как ей помочь. Скажите, как снова сделать её счастливой.

– Боюсь, уже ничего не исправишь, – ответил я. – Единственное, что я могу, – это признать совершённую мною ошибку. Не то чтоб я согрешил… Скорее я заблуждался. Перед тем как уехать, Холдсворт сказал мне о своей любви к Филлис, а я передал ей его слова.

Итак, я во всём признался – во всём, в чём была моя вина. Сжав губы, я ждал, что ответит мистер Хольман. Пастор смотрел на стену прямо перед собою, и лица его я не видел. Собравшись было заговорить, он осёкся и стал перелистывать книгу. Каким тягостно безмолвным казалось всё вокруг: и эта комната, и сад за окном! Ни шороха листьев, ни пения птиц – ни единого звука, ни малейшего движения. Не зная, придёт ли этому конец, я слушал тиканье часов на лестнице да тяжёлое дыхание священника. Наконец терпенье моё иссякло, и я заговорил вновь:

– Я думал сделать лучше…

Тут пастор поднялся, захлопнув книгу, и только теперь я увидел, как он разгневан.

– Лучше, говорите вы?! Так, стало быть, по-вашему, это хорошо – говорить юной девушке то, о чём вы ни словом не обмолвились её родителям, которые верили вам, как собственному сыну?! – Он принялся мерить шагами душную комнату. Горькое негодование против меня сбивалось в нём, как масло. – Внушить ребёнку такие мысли! Нарушить покой девичьего сердца речами о любви! Причём о какой любви! – сейчас в его голосе звучало презрение. – О той, которую мужчина с готовностью предложит всякой молодой женщине! И каково мне было видеть то страдание – страдание, Пол! – что искажало лицо моей маленькой Филлис нынче за обедом! А я-то думал, вам можно доверять! Вы, сын столь достойного отца, могли вложить в детскую головку такие мысли! Вы пошли к девушке и наедине разговаривали с нею о другом мужчине, якобы желавшем взять её в жёны!

Невольно вспомнив детский передник, который моя кузина лишь недавно перестала повязывать поверх платья, я спросил себя о том, известно ли пастору и его супруге, что дочь их – уже не та девочка, какою была когда-то прежде. Священник говорил и думал о ней как о сущем ребёнке, чью невинную безмятежность я потревожил своими пустыми и глупыми речами. Зная, как он неправ, я даже не помышлял о том, чтоб возразить. Мои слова без того принесли пасторскому семейству немало скорби, и я ни на йоту не желал её умножать. Между тем священник всё говорил. То и дело он прерывал себя резкими, нетерпеливыми и ненужными движениями: передвигал стулья, перекладывал предметы на столе, – после чего снова восклицал:

– Она так юна, так чиста, так далека от мирской суеты! Как вы могли внушить ей, ребёнку, такие надежды, пробудить в ней такие чувства! Всё теперь закончилось, и за это я благодарен Господу, хоть мне и тяжко было видеть боль на несчастном её личике. Я не в силах простить вас, Пол. Вы не просто ошиблись, вы зло поступили, повторив моей дочери слова того человека.

Слыша лишь собственный голос, тихий, но притом исполненный гнева, мистер Хольман не заметил, как скрипнула дверь. Будучи обращён к ней спиною, он также не видел Филлис, появившуюся на пороге. Наконец обернувшись, он замер. Моя кузина, по-видимому, поднялась с постели. На ней была тёмная зимняя накидка, ниспадавшая крупными складками до белых нагих бесшумных ступней. На странно бледном лице чернели круги глазниц. Очень медленно подойдя к столу и опершись об него рукой, Филлис скорбно произнесла:

– Отец, вы не должны винить Пола. Я нечаянно услышала многое из того, о чём вы говорили. Он и впрямь сказал мне… И, возможно, дорогой Пол, мудрее было бы промолчать… Но Боже мой, Боже! Я сквозь землю готова провалиться со стыда! Он передал мне те слова, потому что у него доброе сердце и он видел… какой я стала несчастной, когда уехал его друг.

Филлис опустила голову и, казалось, упала бы, если б не опиралась о стол.

– Но почему? Не понимаю, – молвил её отец, хотя в действительности успел понять не так мало.

Она не отвечала, пока он не повторил своего вопроса. В эту минуту мне хотелось его ударить – так жесток он был в моих глазах, – и всё же, если б не эта жестокость, я не узнал бы наверно того, о чём до сих пор лишь догадывался.

– Я любила его, отец! – проговорила кузина Филлис, помолчав, и подняла взор на лицо пастора.

– Признавался ли он тебе в любви? Пол говорит, что нет!

– Никогда!

Она снова опустила глаза, поникнув хуже прежнего. Я испугался даже, что с нею сделается обморок.

– Мне трудно в это поверить, – голос священника был твёрд, однако после этих слов последовал вздох. Затем на секунду воцарилось мёртвое безмолвие. – Пол, я был к вам несправедлив. Вы заслуживаете порицания, но я обвинил вас и в том, в чём вашей вины нет.

Снова молчание. В какой-то миг мне показалось, что Филлис шевельнула побелевшими губами, но, вероятно, меня обмануло дрожащее пламя свечи. Над огнём порхал мотылёк, влетевший в комнату через открытое окно. Я мог бы его спасти, но не двинулся с места. Мой ум занимали иные мысли, и слишком тяжело было на сердце. После нескольких нескончаемо долгих минут тишины пастор проговорил:

– Филлис! Неужели ты не была счастлива с нами? Неужели мы мало тебя любили? – Казалось, она не поняла сделанного ей вопроса. Её прекрасные глаза болезненно расширились. Священник заговорил снова, будто ничего не замечая. Да он, я уверен, и вправду не видел лица своей дочери. – Ты готова была оставить нас, оставить родной дом, оставить отца и мать, чтобы следовать за этим чужим человеком, которого носит по миру?

Упрекая Филлис, пастор страдал и сам. В голосе его отчётливо слышалась боль. Возможно, в тот момент мистер Хольман и его дочь были как никогда далеки друг от друга, как никогда мало друг друга понимали. И всё же именно к нему она обратилась за помощью, когда к ней с новою силой подступил неведомый страх, бросивший тень на её черты. Филлис нетвёрдой поступью шагнула к отцу, но не устояла на ногах и, роняя руки ему на колени, простонала:

– Голова! Моя голова!

После этих слов она выскользнула из объятий, мгновенно раскрывшихся, чтобы её принять, и упала на пол, к ногам пастора. Пока жив, не забуду той муки, какою внезапно наполнился его взгляд. Век буду помнить то ужасное мгновение. Мы подняли Филлис. Лицо её странно потемнело, она не двигалась и не отвечала нам. Я бросился через дверь кухни во двор, к водяному насосу, а когда возвратился с наполненным стаканом, то увидел, что мистер Хольман держит дочь на коленях, прижимая к груди её голову, как если бы она была спящим ребёнком. Он попытался встать, не спуская с рук своей драгоценной ноши, но страх мгновенно отнял у него, могучего мужа, всю его силу. Несчастный пастырь упал в кресло, издав не то вздох, не то рыдание.

– Она ведь жива, Пол? Жива? – хрипло прошептал он, лишь только я приблизился.

Я и сам не мог говорить, а потому лишь указал на слабое подёргивание губ кузины. В эту минуту в столовую сошла миссис Хольман, привлечённая шумом в неурочный час. До сих пор я не забыл, как меня поразило её присутствие духа. Она была бледна и вся дрожала от испуга и дурноты, однако лучше своего мужа знала, что следует делать. Полагаю, пастор не обессилел бы так, если б не воспоминание о давешней беседе между ним и дочерью. Он утратил самообладание при мысли о том, что приступ болезни, какова она ни есть, вызван его словами.

Мы снесли Филлис наверх, и, покуда женщины укладывали её, всё ещё бесчувственную и скованную лёгкой судорогой, я выбежал из комнат, оседлал одного из коней и со всею прытью, на какую только способно было тяжеловесное животное, поскакал в Хорнби, чтобы разыскать доктора и привезти его на ферму. Доктора не оказалось дома, и никто не знал, вернётся ли он до утра. Помню, как я яростно дёрнул ночной колокольчик и, не сходя с лошади, приблизился к окну, из которого выглянул докторов ученик.

– Бог нам всем в помощь! – произнёс я.

Ответив на моё приветствие, добродушный парень молвил:

– Когда доктор будет, точно не скажешь, но мне думается, что скоро. Может, уже через полчаса. Как только он приедет, я скажу ему, чтоб отправлялся на Хоуп-Фарм. Заболела та красивая девушка, дочка Хольмана?

– Да.

– Очень жаль будет, если она уйдёт. Она ведь почти ещё ребёнок. Я сойду вниз и выкурю трубку в приёмной. А то могу уснуть до приезда доктора, ежели снова лягу.

– Спасибо вам, вы славный малый.

И я ускакал так же поспешно, как прискакал. Приехавший на рассвете эскулап заключил, что у Филлис мозговая горячка. Мы и сами это поняли в те ночные часы, что провели подле больной. От предсказания исхода осторожный доктор предпочёл воздержаться, не посулив ни выздоровления, ни скорого конца. Оставив указания, он обещал при первой возможности заехать снова, что уже само по себе свидетельствовало о серьёзности случая.

Благодаря Божьей милости Филлис поправилась, но недуг её оказался долог и изнурителен. Согласно прежнему моему плану, родители ждали меня домой в начале августа, однако с всеобщего немого одобрения я отказался от прежних намерений. В ту пору обитатели Хоуп-Фарм, особенно мистер Хольман, нуждались во мне, а что до отца, то он был бы не он, если б при подобных обстоятельствах потребовал моего возвращения.

Дом, где я ощущал себя столь необходимым, погрузился во тьму печали, словно туча заслонила от него солнце. Каждая живая душа горевала о Филлис. Даже бессловесные твари, казалось, знали и любили её. Работники трудились по-прежнему: не поддаваясь искушению безнадзорностью, каждый из них старался оправдать оказанное ему доверие. На следующее утро после того, как с Филлис сделался припадок, мистер Хольман, собрав людей в пустом амбаре, обратился к ним с просьбою молиться об его единственном чаде, после чего признался, что не может думать ни о чём на свете, кроме своей девочки, лежащей при смерти, и потому призывает их исправно работать без руководства. Вняв слову хозяина, честные слуги трудились, как я прежде уже говорил, не покладая рук. На каждом лице лежала печать тревоги и грусти. Утрами, когда скорбящий дом ещё стоял окутанный серою дымкою, работники по одному наведывались к Бетти. Она излагала последние известия, всегда немного преломлённые сквозь призму её ума. Крестьяне уныло слушали, в безмолвном сочувствии качая головами.

Как ни добры были эти простые бедные люди, на них не следовало полагаться в том, что касалось до быстрой и точной передачи поручений. Обязанности посыльного с готовностью принимал на себя я. Однажды Филлис потребовался холодный компресс на голову, и я помчался к сэру Уильяму Бентинку просить льда из его погребов. В другой раз мне поручили отправиться в Элтем (верхом ли, на поезде ли – как угодно, лишь бы скорее) и привезти на консилиум тамошнего доктора: возникли новые симптомы, и мистер Браун, врач из Хорнби, счёл их весьма тревожными.

Долгими часами я сиживал в остеклённом фонаре на площадке лестницы, близ старых часов, и прислушивался к звукам, что доносились из спальни больной, изредка нарушая душную тишину неподвижного дома. С мистером Хольманом мы часто встречались, но редко разговаривали. Он очень состарился. За дочерью супруги ходили сообща: казалось, в тот печальный день Господь поровну отмерил им необходимых сил. Забота о Филлис была для них священна, и ничьей помощи они не хотели. Даже Бетти допускалась к своей госпоже лишь в случае крайней необходимости.

Однажды я увидал Филлис сквозь приоткрытую дверь. Прелестные золотистые волосы давно остригли, на лбу лежали намоченные тряпицы. Больная с усталой монотонностью мотала головой, закрыв глаза и вполголоса напевая гимн вперемежку со стонами боли. Миссис Хольман сидела рядом. Не плача, она терпеливо и нежно меняла дочери компрессы. Пастора я сперва не заметил и лишь спустя несколько секунд различил в тёмном углу его коленопреклонённую фигуру с молитвенно сложенными руками. Дверь закрыли, и более я ничего не увидел.

Как-то раз к мистеру Хольману явились посетители. Брат Робинсон и другой священник пришли повидать его, прослышав о выпавшем ему «испытании». Встретясь с ним на площадке лестницы, я вполголоса доложил о визитёрах. Он странно встревожился:

– Они станут просить, чтоб я раскрыл перед ними душу. Я не смогу, Пол. Останьтесь подле меня. Эти люди желают мне добра, но духовная помощь в такое время… Бог, один лишь Бог может её дать.

Итак, я пошёл с мистером Хольманом. Оба посетителя, священники из близлежащих деревень, были старше его годами, но, очевидно, ниже по образованию и положению. По-видимому, моё присутствие казалось им излишним, но я, помня просьбу хозяина дома, остался в комнате и приличия ради сделал вид, будто читаю одну из принадлежавших Филлис книг, хотя в действительности не смог прочесть ни строчки. Вскоре меня пригласили на молебен, и мы все опустились на колени. Брат Робинсон «вёл», делая обширные цитации – большею частью, насколько я помню, из книги Иова. Если чтение Библии есть молитва, то молитва брата Робинсона основана была на стихах: «Вот ты наставлял многих… А теперь дошло до тебя, и ты изнемог; коснулось тебя, и ты упал духом»[22].

Посетители поднялись, я последовал их примеру, но мистер Хольман продолжал стоять на коленях. Через несколько минут, когда и он кончил молиться, мы, все четверо, чинно сели. После недолгого торжественного молчания Робинсон заговорил:

– Мы печалимся о тебе, брат Хольман, ибо горе твоё велико. Но мы желали бы тебе напомнить, что ты свет на вершине горы, и паства неусыпно смотрит на тебя. Давеча брат Ходжсон и я толковали о том, в чём теперь состоит твой долг, и мы пришли помочь тебе его исполнить. Прежде всего, Господу угодно, чтобы ты явил нам всем достойный пример смирения.

Услыхав это слово, бедный мистер Хольман видимо содрогнулся. Полагаю, в более счастливые минуты жизни наставления братьев по священству мало его тревожили, но теперь он был ослаблен своею бедою и в призыве смириться услышал утверждение неизбежности страшной утраты. Однако добрый мистер Робинсон был слишком глуп, чтобы это заметить.

– Все кругом говорят, – продолжал он невозмутимо, – что надежда на выздоровление твоего чада ничтожно слаба. Вероятно, тебе следует вспомнить об Аврааме, который, повинуясь велению Господа, готов был умертвить единственное своё дитя. Пусть его покорность послужит тебе примером. Позволь нам услышать из твоих уст: «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»[23]

Мистер Робинсон умок, ожидая ответа. Я нисколько не сомневаюсь, что мистер Хольман старался принять то, о чём говорили ему его собратья, однако не смог. Сердце слишком живо билось у него в груди, и было оно не из камня, а из плоти и крови.

– Я скажу это Господу моему, когда Он даст мне силы… Когда час пробьёт. – Брат Робинсон и брат Ходжсон переглянулись и покачали головами. Очевидно, они не ждали, что их призыв будет встречен отказом. Мистер Хольман, точно говоря с самим собою, прибавил: – Надежда ещё не угасла. Сердце, что дано мне Богом, весьма восприимчиво к ней, и я не стану упреждать время. – После этих слов он поворотился к своим визитёрам и заговорил громче: – Братья, Господь да укрепит меня, когда придёт время. Когда смирение, к коему вы меня призываете, станет необходимо. Пока же я не ощущаю его, а того, чего не ощущаешь, не следует и говорить. Не желаю, чтобы слова мои стали заклинанием…

Видно было, что мистер Хольман начинал уже сердиться. Речи его привели двух пастырей в немалое замешательство, и все же после непродолжительного молчания брат Робинсон, снова покачав головой, продолжил своё наставление:

– Сверх того, мы просим тебя внять голосу бича, что занесён над тобою, и размыслить о том, за какие грехи послано тебе сие испытание. Быть может, ты слишком много сил уделял твоей ферме и твоему скоту? Быть может, мирские науки внушили тебе пустые тщеславные мысли и ты позабыл о божественном? Быть может, ты сотворил из дочери твоей кумира?

– Я не могу ответить… Я не стану отвечать! – воскликнул отец Филлис. – В грехах своих я покаюсь перед Богом, и если будут они, как багряное[24] (а таковы они и будут в Его глазах), – прибавил мистер Хольман кротко, – то я найду утешение в том, что скорби посылаются нам Господом не от гнева, а во очищение.

– Брат Робинсон, отвечает ли это нашей доктрине? – почтительно осведомился третий священнослужитель.

Хоть мистер Хольман и просил меня его не оставлять, я почёл за благо отлучиться на кухню, чтобы позвать на помощь Бетти. Дело принимало серьёзный оборот, и мне подумалось, что небольшое отвлеченье может оказаться полезнее моего продолжительного присутствия.

– Да чтоб им пусто было! – вознегодовала почтенная служанка. – Вечно являются, когда их не просят! А аппетит у них дай боже! То, что я подаю мистеру Хольману да вам с тех пор, как заболела наша Филлис, будет им на один зубок. Холодной говядины осталось мало, а потому приготовлю-ка я яичницу с ветчиной. Тогда они, помяните моё слово, вмиг угомонятся. После кормёжки их болтливость как рукой снимает. В прошлый раз старый Робинсон бранил учение мистера Хольмана. Дескать, оно опасное. Хотя как по мне, так ему, Робинсону, бояться нечего, ведь его умишком ни в жизнь не понять, о чём толкует наш хозяин. Так вот. Развёл этот Робинсон такие речи, что, слушая их, недолго было и помереть. Но стоило ему набить себе брюхо, да глотнуть доброго эля, да выкурить трубочку, он сейчас стал как все люди. Даже шутки со мною готов был шутить.

Визит двух священников оказался единственным событием, нарушившим тягостное однообразие тех долгих дней и ночей. Конечно, о здоровье Филлис справлялись и другие жители округи. Соседи подолгу прогуливались вокруг фермы в надежде получить последние известия от кого-нибудь из слуг. Но к дому любопытствующие не приближались, так как из-за августовской жары двери и окна держали раскрытыми и любой сторонний шум проникал в комнаты. В жизни петухов и кур настала унылая пора: Бетти согнала их в пустой амбар и несколько дней продержала запертыми в темноте, однако даже в заточении они не перестали кукарекать и кудахтать.

Наконец наступил кризис. Моя кузина на многие, многие часы погрузилась в сон, а когда очнулась, тусклый огонёк её жизни уже горел чуть ярче. Пока она спала, мы все едва смели ходить и дышать. Надежды наши так долго казались тщетными, что теперь нам сделалось жутко, и мы боялись верить добрым знакам: ровному дыханию и повлажневшей коже больной, её губам, ставшим менее бледными.

Помню, как в сумерки того дня я тихонько выбрался из дома и пошёл по зелёной тропе. Вязы, стоявшие по обеим её сторонам, смыкали над нею свои кроны. У подножья холма, там, где она сливалась с дорогою, ведущей в Хорнби, построен был маленький мост. На низких его перилах сидел слабоумный Тимоти Купер, лениво бросавший в ручей кусочки извести. Когда я приблизился, он поднял голову, однако не приветствовал меня ни словом, ни жестом. Так как прежде он со мною здоровался, я подумал, что теперь бедняга, должно быть, грустит о потерянном месте. Но всё же разговор с живою душою принёс бы мне облегчение, и потому я сел подле Тимоти. Покуда я решал, как завязать беседу, он утомлённо зевнул.

– Ты устал, Тим?

– Устал. Но уже, пожалуй, можно и домой пойти.

– Давно ли ты здесь?

– Да почитай весь день. Часов этак с семи.

– Но зачем? Что ты делаешь?

– Ничего.

– Так к чему же тогда ты здесь сидишь?

– Сижу, чтоб телеги не ездили, – отвечал Тимоти, вставая, потягиваясь и встряхивая неуклюжими членами.

– Телеги? Какие ещё телеги?

– Те, что могут разбудить хозяйскую дочку. В Хорнби нынче ярмарка. Чего ж тут не понять, коли сами вы не полудурок?

Тим критически сощурился, словно бы измеряя мой ум.

– Так ты сидишь здесь целый день, чтоб на дороге было тихо?

– А чего мне ещё прикажете делать, коли мистер Хольман меня прогнал? Вы, часом, не слыхали, как у девушки здоровье?

– Она сейчас спит, и мы надеемся, что скоро ей станет лучше. Доброй ночи, Тимоти, и благослови тебя Бог!

Едва ли обратив внимание на мои слова, Тим сошёл с моста и тяжёлой поступью направился к своему дому. Я же воротился на ферму. В моё отсутствие Филлис пошевелилась и произнесла два или три слова. Миссис Хольман по капле вливала бульон в её полусознательно приоткрытый рот. Всех прочих жителей Хоуп-Фарм впервые за долгое время созвали на общую молитву, что сулило скорое восстановление прежнего покоя и счастья. Однако и в те дни, когда мы не сбирались вечерами в столовой, всё, что мы ни делали, было немою мольбою о выздоровлении Филлис, и теперь мы угадывали на лицах друг друга благодарное выражение. Опустившись на колени, мы стали ждать, когда раздастся голос мистера Хольмана. Но он не начинал. Его, силача, душили слёзы, и вместо слов послышалось рыдание. Тогда старый Джон повернулся, не вставая, и молвил:

– Сдаётся мне, хозяин, что все мы уже возблагодарили Господа в наших душах, а слова Ему сегодня, может, и не нужны. Да благословит нас всех Бог, и да исцелит он нашу Филлис! Аминь.

После этой краткой импровизированной молитвы, произнесённой старым Джоном, все мы поднялись с колен. «Нашей Филлис», как он её назвал, с каждым днём становилось лучше. Однако выздоровление её было медленным, и порой я унывал, боясь, что никогда уже она не станет прежней. Опасения мои частью оправдались.

При первой возможности я рассказал пастору о том, как Тимоти Купер на протяжении долгого летнего дня нёс добровольную вахту на мосту.

– Господи, прости меня! – воскликнул мистер Хольман. – Я возгордился. Первым местом, куда я отправлюсь, лишь только смогу покинуть свой дом, будет жилище Тимоти Купера.

Незачем и говорить, что Тим снова был принят на ферму. Впоследствии мне не раз приходилось восхищаться терпением, с каким пастор учил слабоумного выполнять ту лёгкую работу, которая отвечала скудным его способностям.

Кузину Филлис стали сносить вниз, в столовую, где она часами безмолвно лежала на просторном диване под окнами. День ото дня она бывала неизменна: нежна, тиха, грустна. Её телесные силы понемногу крепли, однако прежняя энергия не возвращалась, и мне не раз становилось жаль мистера и миссис Хольман, когда я видел их напрасные старания пробудить в ней интерес. Однажды пастор преподнёс дочери свёрток голубых лент и, нежно улыбнувшись, напомнил ей о том, как однажды она призналась ему в своей любви к подобным милым пустячкам, до которых так охоч прекрасный пол. Филлис поблагодарила отца, но, едва он вышел, отложила ленты и смежила веки.

Ещё меньшего успеха добилась её матушка, принесшая ей латинские и итальянские книги, столь любимые ею до болезни – вернее сказать, до того, как уехал Холдсворт. Отворотившись к стене, Филлис расплакалась, лишь только миссис Хольман покинула комнату. Слёзы молодой госпожи замечены были прозорливою служанкой, расстилавшей скатерть к раннему обеду.

– Полно, Филлис! – сказала Бетти, подходя к дивану. – Мы сделали для тебя всё, что могли, и доктора сделали всё, что могли, да и Господь, осмелюсь сказать, должно быть, сделал для тебя всё. Только, видно, ты этого не заслуживаешь, раз сама не хочешь ничего для себя сделать. Будь я тобою, я скорее б луну погасила, чем глядела бы, как рвётся сердце у отца и у матери. Каково им ждать, соизволит ли их дочка подняться на ноги и приложить старание, чтобы стать, как прежде, бодрой! Ну вот. До долгих проповедей я не охотница и больше ничего говорить не буду.

Через день или два, когда мы были вдвоём, Филлис спросила меня, что, по моему мнению, сказали бы мои родители, если б она захотела месяц-другой погостить у них. Слегка покраснев, моя кузина робко призналась мне в желании переменить обстановку и отвлечься от тягостных дум:

– Только на время, Пол. А потом… мы заживём безмятежно, по-старому. Я знаю, мы сможем. Я смогу. И так будет!

Парижская мода в Крэнфорде

Знаете ли вы, мои читатели, как жили наши крэнфордские друзья в 1856 году? Полагаю, нет.

Вне всякого сомнения, вы помните чету Гордонов. Ведь я рассказывала вам, что милая Джесси Браун стала женою майора Гордона, которого любила с юности. И даже превратившись из бедной девушки в богатую леди, она не позабыла добросердечных обитателей Крэнфорда.

Итак, Гордоны отправились путешествовать за границу, ибо находили в путешествиях большую отраду – как, должно быть, и все, кому довелось жить в полку. Теперь, в мае 1856 года, супруги приехали в Париж, с тем чтобы провести в этом славном городе и его окрестностях целое лето, однако мистер Людовик вскорости собирался возвратиться в Англию, о чём миссис Гордон мне написала. Я обрадовалась этой оказии, так как давно хотела сделать маленький подарок мисс Пул, любезно принимавшей меня в своём доме. В ответном письме я просила миссис Гордон подыскать что-нибудь элегантное, сшитое в новейшем вкусе и вместе с тем приличествующее даме почтенных лет. О новизне фасона я упомянула потому, что незадолго до того мисс Пул завела со мною продолжительную беседу о старомодности чепцов миссис Фитц-Адам, однако, как я поняла впоследствии, мне стоило предостеречь миссис Гордон от приобретения слишком модной вещи – уверяю вас, рьяное следование моде не всегда во благо. Цена моего подарка не должна была превышать двадцати шиллингов: в таком выражении сумма казалась внушительней, чем если б я назвала её одним совереном.

Миссис Гордон ответила мне, что всегда рада услужить старым друзьям. Перед тем как покинуть пределы французской столицы, она целый день посвятила покупкам и кроме прочего приобрела изящную клетку, изготовленную по новейшему образцу. Для нашей общей приятельницы следовало, по её мнению, заказать такую же, ведь нигде в мире не делают клеток так хорошо, как в Париже.

Идея, пришедшая на ум миссис Гордон, повергла меня в некоторое недоумение: клетка, пусть даже самая красивая, была бы подарком не столько для самой мисс Пул, сколько для её попугая. Гораздо охотнее я преподнесла бы ей изысканный головной убор, нечто среднее между тюрбаном и чепцом. Надеясь, что именно такая вещь и будет прислана из Парижа, я с величайшим трудом отговорила свою добрую знакомую от приобретения шляпки в модной лавке Джонсона. Теперь же, противореча собственным словам, я принялась убеждать её купить шляпку как можно скорее, пока этого не сделал кто-то другой. Мисс Пул была слишком наблюдательна, чтобы не счесть моё непостоянство странным.

– Но Мэри! – воскликнула она. – Ещё вчера вы бранили тот чепец! Лиловый, по-вашему, меня старит, зелёный приличен лишь молодой даме, а сочетание их не идёт к моему лицу!

– О да, я и в самом деле так говорила… Однако, право же, я заблуждалась. Всю ночь я об этом думала и теперь полагаю, что… что в отдельности каждый из двух цветов был бы плох, но вместе… Они превосходно друг друга дополнят… то есть составят друг другу прекрасный комплемент.

Не желая раскрывать истинной причины, побудившей меня столь резко переменить мнение о чепце, я говорила то, чего не понимала и сама.

– Дитя! – строго произнесла мисс Пул, прерывая меня. – Что за бессмыслицу вы бормочете! Подобает ли в мои года принимать комплименты?! Я тоже не спала сегодня, размышляя о шляпке. Поскольку в год я приобретаю не более одного готового головного убора, покупку, конечно, надлежало как следует обдумать. И я пришла к выводу, что вы были правы.

– Ах, вовсе нет, дорогая моя мисс Пул! Я ошибалась! Если б вы только знали… Я всегда находила тот чепец премилым, только…

– Что ж вы замолчали! Начали, так говорите до конца! Изъясняетесь вы не многим лучше мисс Мэтти, хотя во всём остальном и в подмётки ей не годитесь. О, я вас очень люблю, Мэри, однако вы должны признать: у вас семь пятниц на неделе, а речи ваши так путаны, что и не разберёшь. Это правда, и надеюсь, вы на меня за неё не в обиде.

При тогдашних обстоятельствах слова мисс Пул в самом деле могли показаться правдивыми, и, желая отвести от себя обвинение, я в отчаянии решила во всём признаться:

– Но я не имела в виду того, что говорила! Лиловый вовсе вас не старит, зелёный вполне приличен вашему возрасту, а их сочетание вам очень даже к лицу. Уверена, второй такой шляпки вы не найдёте – по крайней мере в Крэнфорде.

Надеясь ограничиться частичным признанием, я умолкла, однако надежды мои оказались напрасными.

– Тогда, Мэри Смит, соблаговолите сказать мне, что же вы имели в виду, когда говорили то, чего не думаете? Зачем убедили меня отказаться от покупки? Зачем лишили ночного сна?

– Я имела в виду… Ах, мисс Пул, я хотела удивить вас подарком из Парижа и надеялась, что это будет шляпка. Миссис Гордон должна была её выбрать, а мистер Людовик привезти. Полагаю, посылка уже в Англии, только это не шляпка. Я потому убеждала вас не покупать чепец у Джонсона, что сама рассчитывала преподнести вам подобный. – Мисс Пул, несомненно, нашла мои объяснения «путаными», однако ничего не сказала, издав лишь неясный возглас, выражавший замешательство. Я продолжила: – В моём письме к миссис Гордон я просила её подобрать для вас в подарок что-то модное и элегантное. Я, конечно, имела в виду модный и элегантный предмет туалета, но, вероятно, этого не сказала. Я думала о шляпке, ведь Париж славится шляпками…

– Вы добрая девочка, Мэри. – В ту пору мне уже минуло тридцать лет, однако я не возражала против того, чтоб называться девочкою. К тому же в Крэнфорде я, признаться, и вправду чувствовала себя юной, ведь все мои здешние знакомые были много меня старше. – Но если вы чего-то хотите, вам следует говорить об этом прямо. Прямота всегда лучше недомолвок. Стало быть, миссис Гордон приобрела нечто совершенно иного рода? Уж не ботинки ли? Парижские ботинки очень хвалят. Так или иначе, я вам признательна, Мэри, дорогая. Только не стоило вам входить из-за меня в расход.

– Расход невелик, и это не ботинки. Вы позволите мне сходить в лавку и купить тот чепец? Он до того хорош, что я боюсь, как бы кто-нибудь нас не опередил.

– Ни к чему покупать чепец, раз он ко мне не идёт.

– Но он очень идёт к вам! Я ещё не видала шляпки, в которой вы были бы так хороши!

– Мэри, Мэри! Помните ли вы, кто есть отец лжи?[25]

– Но он не мой отец! – воскликнула я и заспешила к дверям, увидав в окне миссис Фитц-Адам, которая направлялась, по всей видимости, в модную лавку. – Слова мои были неправдой, и я беру их назад. Только прошу вас, позвольте мне бежать к Джонсону и купить вам шляпку, ту чудесную шляпку!

– Что ж, дитя, пожалуй, бегите. Мне и самой она нравилась, покуда вы не отсоветовали мне её приобретать.

Выхватив чепец из-под носа у миссис Фитц-Адам, пока та задумчиво его изучала, я триумфально возвратилась с ним к мисс Пул. Чем долее мы разглядывали нашу покупку, вертя её и так и сяк, тем больше ей радовались. Когда в дверь постучали, шляпка была поспешно спрятана в спальне, однако, увидев, что пришли всего-навсего мисс Мэтти и её брат мистер Питер, мисс Пул не устояла против соблазна похвастаться своим трофеем.

– Могу ли я поговорить с вами наедине? – торжественно молвила она, обращаясь к приятельнице.

Слишком хорошо зная женскую деликатность, я тотчас поняла, что последует за столь угрожающей прелюдией. Бедняжка мисс Мэтти не на шутку испугалась, но тревоге её суждено было развеяться при виде извлечённого из коробки чепца. Я же тем временем занимала мистера Питера, хотя предпочла бы находиться в спальне мисс Пул и самолично слышать, какое мнение о покупке выскажет наша гостья.

Весь день шляпка оставалась главным предметом наших бесед. Мы решали, к каким платьям она лучше пойдёт и какие ленты к ней следует пришить, чтобы бант не вышел слишком фриволен для возраста мисс Пул. В свои шестьдесят пять лет моя приятельница не без некоторого усилия выговаривала, что «уже не молода», и краснела при этом так, будто слова её были кокетливой ложью.

Наконец мы убрали шляпку и нехотя обратили свои мысли к другим делам. Недолгое время мы молча работали при единственной свече, после чего мисс Пул произнесла:

– Это очень мило с вашей стороны, Мэри, что вы заказали мне подарок из Парижа.

– О, мне в радость было что-нибудь для вас купить! Надеюсь, вещица вам понравится, хоть она оказалась не тем, чего я ожидала.

– Ах, сюрприз – это всегда приятно, и я уверена, что он понравится мне.

– Да, однако выбор миссис Гордон, на мой взгляд, довольно-таки странен.

– До чего любопытно! Я ни о чём вас не спрашиваю, но я вся в предвкушении. «Предвкушение – душа наслаждения», – так, кажется, сказала однажды наша дорогая мисс Дженкинс. А если даже не знаешь, что предвкушать, это так томительно!

– Хотите, чтобы я раскрыла секрет?

– Как вам угодно, милочка. Если вам это будет приятно, я охотно послушаю.

– Пожалуй, мне лучше пока молчать. Вещь оказалась совсем не тем, чего я для вас хотела, и я не вполне уверена, что сама останусь ею довольна.

– Если желаете, Мэри, облегчите душу. Сочувствие – лучшее лекарство от огорчений.

– Что ж, я скажу: эта вещь не совсем для вас. Она для Полли. Это клетка. Миссис Гордон говорит, что в Париже делают очень изящные клетки.

Первым чувством, отражение коего возникло на лице мисс Пул, было разочарование, однако она нежно любила своего какаду, и мысль о том, что он получит новое красивое жилище, вскоре сделалась для неё привлекательной. Сверх того, моё желание купить ей подарок в самом деле её тронуло.

– Полли?! Да, его нынешняя клетка и впрямь уже обветшала, потому что он, не переставая, долбит прутья своим острым клювом. Вероятно, миссис Гордон это заметила в прошлом октябре, когда делала мне визит. Видя Полли в новой клеточке, я всякий раз буду вспоминать вас, Мэри. Полагаю, теперь мы сможем поместить его в гостиной: изделие французской работы послужит превосходным украшением комнаты.

Беседуя в таком духе, мы постепенно пришли в совершеннейший восторг от мысли о скором новоселье попугая. Ведь в парижской клетке его не стыдно было бы представить самой достопочтенной миссис Джеймисон.

Следующим утром мисс Пул пересказала мне свой сон: Полли пригрезился ей в её новом чепце, а сама она с восхищеньем на него глядела, сидя на жёрдочке. Затем, словно бы устыдившись своего признания в том, что видела во сне «сущий вздор», моя приятельница торопливо перешла к философии сновидений и даже передала мне несколько максим, вычитанных ею из книги, посвящённой сему предмету. Я, однако, поняла немного, так как либо сама книга была слишком глубока для моего ума, либо изложение мисс Пул было не вполне ясным.

Покончив с завтраком, мы вновь извлекли шляпку из коробки и в продолжение часа или около того обсуждали те её достоинства, коих не успели обсудить накануне, а после, пользуясь отличной погодой, вышли в сад проведать Полли, висевшего вместе со своею клеткою перед окном кухни. Увидав хозяйку, он приветствовал её пронзительными криками, она же заспешила в дом, чтоб отыскать для любимца миндальный орешек. Я между тем принялась изучать его квартиру, сплетённую из ивовых прутьев, успевших уже посереть, – неуклюжее творение крэнфордского корзинщика. Послание миссис Гордон, до недавних пор ревностно оберегаемое мною от глаз мисс Пул, писано было пятнадцатого числа. Мистер Людовик тем временем отправлялся в Англию. С тех пор минуло пять дней.

– Бедный Полли! – сказала я, наблюдая за тем, как моя приятельница, возвратившись из кухни, угощает его миндалём.

– Полли не знает, какую миленькую клеточку ему привезут, – произнесла она таким тоном, точно разговаривала с ребёнком, а затем, поворотившись ко мне, спросила, скоро ли, по моему мнению, доставят посылку.

Сосчитав дни, мы пришли к выводу, что подарок, возможно, прибудет к нам уже сегодня. Вызвав свою маленькую глуповатую служанку Фэнни, мисс Пул велела ей бежать в лавку и купить большой гвоздь с медною шляпкой – такой, какой выдержит Полли вместе с новым его жилищем (каждая из нас взвесила в руках старую клетку), – после чего ей надлежало явиться к нам с молотком.

Фэнни, всегда медлительная в исполнении поручений, долго не возвращалась. Когда же она наконец вернулась, мы торжественно вбили гвоздь в стену дома прямо над окном гостиной: мисс Пул пояснила мне, что в моё отсутствие ей не с кем бывает беседовать, однако теперь летними днями, сидя при открытых окнах, она сможет наслаждаться обществом любезного своего компаньона, одновременно позволяя ему греться на солнышке и дышать свежим воздухом.

– А в дождь и даже в знойные дни Полли будут заносить в дом. Я ни за что не допущу, милочка, чтобы ваш подарок портился от непогоды. Как мило с вашей стороны заказать клетку для моего попугайчика! Полагаю, я обрадуюсь ей даже больше, чем если б вы преподнесли мне предмет туалета. Узнаю нашу дорогую миссис Гордон: она заметила, что Полли Какаду необходима новая клеточка, и не позабыла о нём!

Полли Какаду было полное имя попугая. Мисс Пул крайне редко называла его столь церемонно, если не обращалась к слугам (при них она всегда упоминала о своём любимце с должной почтительностью, подобно матерям, которые, говоря с незнакомцами или людьми низшего круга, прибавляют «мисс» к именам своих дочерей). Теперь же, когда Полли предстояло переселиться в новую клетку, да ещё и доставленную из самого Парижа, его хозяйка, очевидно, сочла необходимым всякий раз выказывать ему уважение.

В тот день нам надлежало сделать кое-какие визиты, но, уходя, мы дали Фэнни строжайшие указания по части того, как ей следовало поступить, если клетку доставят в наше отсутствие, а такое, по нашим расчетам, было вполне возможно. Мисс Пул, в шали и шляпке, стояла на кухонном пороге, позади неё я, перед нею Фэнни, а позади Фэнни кухарка, которая, подобно мне, играла в происходящей беседе роль слушательницы.

– И вот что, Фэнни: если клетку привезут, будь ласкова с Полли Какаду, когда станешь уговаривать его туда войти. Он может быть привязан к своей прежней клетке, хоть она уже и обветшала. Запомни: у птиц такие же чувства, как и у нас! Не торопи его, пускай поразмыслит, прежде чем решится.

– Если позволите, мэм, я думаю, что миндальный орешек сделает его смелее, – сказала Фэнни, приседая (очевидно, в благотворительной школе ей внушили, будто девушке её положения следует приседать при каждом слове).

– Мысль весьма недурная. Я сейчас же дам тебе для него орех, если ключ от шкапчика при мне. Клетку мы поместим у окна с видом на улицу. Полагаю, Полли Какаду будет доволен: ему, насколько я могу судить, нравится видеть людей.

– Оно, конечно, куда веселей, чем куковать на кухне да глядеть в сад, где ни одной живой души – одни цветы бессловесные, – произнесла кухарка, очевидно, позавидовав хозяйскому питомцу.

– Тем, кому есть, чем заняться, вид на сад подойдёт как нельзя лучше! – сурово отрезала мисс Пул.

По-видимому, она опасалась потерпеть поражение в поединке со старой стряпухою и потому с достоинством удалилась, предпочтя сделать вид, будто не слыхала её весьма колкого ответа. Я также осталась к нему глуха, солидарная с своею почтенной приятельницей. По правде говоря, мы отступили весьма поспешно и замедлили шаг лишь после того, как за нами захлопнулась входная дверь.

Первым делом мы, разумеется, нанесли визит мисс Мэтти, затем побывали у миссис Хоггинс. Словно нарочно подгадав, мы посетили единственных двух представительниц крэнфордского общества, которые обременены были необходимостью проживать под одною кровлей с мужчинами, причём мужчины эти по несчастливой случайности оказались там, где им никак не следовало быть, а именно в гостиных собственных домов. Желание сделать удовольствие мне, искренная увлечённость мыслью о новой клетке для Полли, а также неизменная крэнфордская привычка в каждой малости искать сочувствия соседей – всё это побудило мисс Пул рассказать об ожидаемом подарке сперва мисс Мэтти и мистеру Питеру, затем миссис Хоггинс и доктору Хоггинсу. Последний, в сапогах и при шпорах, стоял в гостиной, поедая толстый ломоть хлеба с сыром в присутствии своей аристократической жены, в недавнем прошлом леди Гленмайр! Позднее мисс Пул заметила, что если утончённости не стало даже в Крэнфорде, средь жителей коего немало отпрысков благороднейших семейств графства, то она уж и не знает, где в наш век искать приличных манер. Подумать только! Хлеб и сыр в гостиной! Не хватало только луку!

Как ни вульгарен был мистер Хоггинс, мисс Пул не преминула и ему рассказать о том, какого подарка ожидала:

– Вообразите! Посылка из Парижа для Полли… Полли Какаду! Вы ведь его знаете, мистер Хоггинс, не так ли? Помните, как однажды он меня укусил, потому что хотел, чтоб я вернула его в клеточку? Ах, до чего милая птичка!

– Надеюсь, клетка для милой птички будет сколь красивой, столь и прочной, так как Полли, скажу я вам… – мистер Хоггинс осёкся, поймав, очевидно, взгляд своей супруги. – Что ж, мы с ним давние друзья. Как-то раз он и на мне поупражнял свой клюв. После обеда я буду проходить мимо и, вероятно, зайду к вам, чтоб повидать вашего любимца на новой квартире.

– О, сделайте такое одолжение! – с горячностью откликнулась мисс Пул. – А ежели будете спешить, то взгляните хотя бы на окно гостиной: когда клетку доставят, мы повесим её там вместе с самим Полли.

Возвращаясь от Хоггинсов, мы встретили омнибус, ехавший с железнодорожной станции, куда немногим ранее прибыл Лондонский поезд, и потому не удивились, увидав Фэнни, до половины высунувшуюся из окна, и кухарку, которая не то помогала ей, не то препятствовала. Через несколько мгновений их головы исчезли в недрах комнаты, однако вбитый нами гвоздь остался ничем не обременённым. Мы ускорили шаг. Обе служанки встретили нас у дверей.

– Позвольте, мэм, – сказала Фэнни, – у клетки нет дна, мэм, и Полли может улететь.

– Верха у неё нету тоже! – негодующе прибавила кухарка. – Он и оттуда выберется – поминай, как звали!

– Я должна взглянуть на неё сама, – гордо произнесла мисс Пул и отстранила своих прислужниц, уверенная, что её недюжинный ум позволит быстро привести клетку в надлежащий вид.

На полу нас ожидала связка обручей, тщательно обёрнутых хлопчатобумажною тканью и напоминающих птичью клетку не более, чем я сама. Взявшись за что-то большим и указательным пальцами, кухарка приподняла неприглядный парижский презент. Ах, как бы я хотела, чтоб он никогда не покидал своей родины! Увы, наши честолюбивые замыслы порой приводят нас к краху: нельзя было не признать, что мои двадцать шиллингов выброшены на ветер. Однако какой бы нелепой ни казалась присланная вещь, она наверно всё же имела некое предназначение.

– Позвольте, мэм, не думаете ли вы, что это мышеловка? – проговорила Фэнни, сопроводив свой вопрос неизменным книксеном.

Вместо ответа кухарка снова подняла загадочное изделие и показала, с какою лёгкостью мышь выбежит сквозь щель между его обручами. Фэнни сконфуженно отпрянула. Не скрывая своей антипатии к диковинному изобретению, стряпуха сердито пробормотала, что знает все эти французские штучки: французских поваров, французские сливы (сушёную пакость) и французские булочки (у которых внутри один воздух).

Будучи благовоспитанной дамой и не желая ещё пуще меня огорчить, мисс Пул поторопилась заглушить кухаркино ворчание.

– Что ж, – сказала она, – полагаю, из этого выйдет превосходная клетка для Полли Какаду. Как весело он станет скакать с одного обруча на другой, точно по лесенке! Нужно только заделать дно и красиво завязать верхушку.

В этот миг Фэнни осенила внезапная мысль:

– Если позволите, мэм, у моей невестки есть тётка, которая служит в горничных у дочери сэра Джона, мисс Арли. Так вот она, невесткина тётка, говорит, что барышня носит юбки, сделанные из одних обручей…

– Вздор, Фэнни! – вскричали мы все.

О таком диве, как каркасные кринолины, до сих пор не слыхивали даже в соседнем торговом городе Драмбле, не говоря уж о самом Крэнфорде. Среди здешних прачек я слыла довольно легкомысленной молодою особой уже потому, что принесла в стирку две нижние юбки, прошитые для пышности шнуром.

– Не лезь не в своё дело, – промолвила кухарка тоном чрезвычайного пренебрежения. – Поди и без тебя разберёмся с клеткой.

– Скоро обед, Фэнни, а стол ещё не накрыт, – сказала мисс Пул, надеясь при помощи этого напоминания спровадить обеих своих помощниц.

Но кухарка и не думала уходить. Она продолжала стоять на верхней ступени лестницы, держа в вытянутой руке загадочное порождение французского ума.

– Пожалуй, тут можно хранить мясо, – при этих словах повариха с видом знатока склонила голову набок. В том, что касалось до сбережения съестных припасов, она и вправду знала толк. – Сетка-то неплохая, а если всю её накроете тканью, то мухи не смогут залетать внутрь.

Мисс Пул спросила:

– Вы уверены, Мэри, что миссис Гордон назвала это клеткой? Будь это чем-то другим, она не ввела бы нас в заблуждение.

– Её письмо у меня в кармане. В нём сказано так: «Я долго думала над тем, что можно приобрести на указанную вами сумму… – Хм! Это не имеет значения… – Так как вы просите, чтобы подарок для дорогой мисс Пул был красив и отвечал последней моде, мой выбор пал на кринолин-клетку новейшего образца. – Взгляните, мисс Пул: слово «клетка» написано очень разборчиво. – У парижских мастеров они выходят более лёгкими и элегантными, нежели у наших. Полагаю, вам ещё не приходилось встречать ничего подобного. Даже здесь, в Париже, я впервые увидала такой фасон не далее как месяц назад».

– Пишет ли она что-либо о Полли Какаду? Если б она его упомянула, это бы тотчас всё прояснило.

– Нет, ничего.

Между тем Фэнни прошла мимо нас с подносом, нагруженным обеденными приборами. Отнеся их в столовую и став у открытой двери, она вновь поглядела на таинственный предмет:

– Если позволите, мэм, это очень похоже на нижнюю юбку, внутри которой ничего нет. Оно в самом деле так, пускай бы меня даже высекли за мои слова.

На голову маленькой горничной незамедлительно обрушился новый град кухаркиных упрёков. Я же, огорчённая и раздосадованная, воспользовалась тем, что внимание стряпухи было отвлечено, и, выхватив свой неудавшийся подарок из её руки, заспешила наверх, ведь время обеда уже настало.

Ни мне, ни мисс Пул не хотелось есть. За столом мы продолжали строить домыслы о назначении парижской «клетки», даже на секунду не допуская, что предположение Фэнни могло оказаться верным. Стоило бедняжке повторить: «Если позволите, мэм, это всё же очень похоже на нижнюю юбку! Честно вам говорю!» – мисс Пул отчитала её почти так же гневно, как отчитывала кухарка, хотя и в более изящных выражениях:

– Не говори глупостей, Фэнни! По-твоему, дамам нужны ходунки, точно они малые дети? Зачем, скажи на милость, им окружать себя такими сетями? Уж не думаешь ли ты, что обручи из китового уса и стали могут согревать? Впредь не смей говорить о том, в чём не смыслишь!

Получив такую отповедь, наша горничная до конца обеда утратила дар речи. После мы принесли попугая в гостиную вместе со старою клеткой, а новую подняли над полом и долго вертели в руках. Наконец, мисс Пул промолвила:

– Заприте-ка Полли Какаду получше и возьмите эту французскую штуку. – Увы, иначе, чем «штукой», мой подарок было не назвать. – Я подошью к ней дно. Готова побиться об заклад, что они просто позабыли это сделать, прежде чем отсылать её нам.

Итак, я держала «клетку», мисс Пул шила. Затем я шила, мисс Пул держала. Подменяя одна другую, мы затянули нижний обруч материей, после чего поместили Полли Какаду внутрь и поспешно завязали верх нарядной, хотя и неновой жёлтой лентою.

Лишь только мы закончили – после всех наших хлопот клетка стала казаться нам очень даже недурной, – в дверях гостиной нарисовался мистер Хоггинс. Как он вошёл в дом, мы не слыхали: Фэнни увидала его в окне и отворила ему без стука.

– Здравствуйте, леди! – воскликнул доктор, едва об нас не споткнувшись, поскольку мы не успели ещё подняться с полу. – Гм! До чего любопытное сооружение!

Мисс Пул встала, приложив все старания, чтобы сообщить себе величавый вид:

– Это тот прелестный подарок, что по просьбе Мэри прислали из Парижа для Полли Какаду!

Поместив попугая в новое жилище, моя приятельница пришла в отличное расположение духа, чего нельзя было сказать обо мне. Ответ её вызвал у мистера Хоггинса приступ самого что ни на есть вульгарного смеха:

– Для Полли? Ха-ха-ха! Да нет же, мисс Пул, это для вас! Ха-ха! Это новейшее изобретение придумано для того, чтоб ваше платье торчало в стороны! Ха-ха-ха!

– Мистер Хоггинс! Вы хирург, и весьма искусный, однако ничто, даже ваше ремесло, не даёт вам права говорить непристойности!

Мисс Пул преисполнилась гнева, меня била дрожь. Доктор же хохотал всё громче. Вторя ему, Полли поднял истошный крик, однако хозяйка его оставалась неподвижной, словно каменный монумент оскорблённой добродетели. Лицо её было очень красно.

– Прошу простить меня, мисс Пул, но я более чем уверен, что не ошибаюсь. И, на мой взгляд, здесь нет ничего непристойного. Моя жена и миссис Фитц-Адам сообща выписывают из Парижа модный журнал. Иногда я не могу удержаться, чтобы в него не заглянуть… Ха-ха-ха! Смотрите! Полли выбрался из своей престранной тюрьмы!

В этот миг в комнату вошёл мистер Питер, присланный мисс Мэтти, которой не терпелось узнать, доставлена ли клетка. Взяв соседа под руку, доктор Хоггинс указал на жалкую бесформенную груду, лежавшую на полу. От смеха он не мог произнести ни слова.

– Я не привыкла отчитываться в своих поступках перед джентльменами, – пользуясь его безмолвием, изрекла мисс Пул, – и всё же, поскольку меня оскорбили в моём же собственном доме и сделал это мистер Хоггинс, я вынуждена обратиться к брату моей старой… моей самой старинной подруги. Прошу вас, скажите мне, что есть эта вещь: предмет дамского туалета или же клетка для птицы?

При сих словах она торжественно подняла мой подарок над полом. Мистер Хоггинс поспешно удалился, и я решила, что он признал себя посрамлённым, однако в действительности он отправился домой за модным журналом своей супруги и возвратился прежде, чем я успела дорассказать мистеру Питеру историю своей несчастливой покупки. Заранее отыскав нужную картинку, доктор протянул её нам, дабы мы убедились в том, что присланное из Парижа изделие в точности соответствует изображённой модели. По счастью, мистер Питер обладал талантом предотвращать ссоры, рассеивая обиду шуткою или комплиментом.

– Это в самом деле клетка, – молвил он, кланяясь мисс Пул, – однако она не для птицы, а для ангела. Идёмте, мистер Хоггинс, мне нужно с вами переговорить.

Произнеся слова извинения, он удалил от глаз хозяйки дома её обидчика и победителя. Оставшись одни, мисс Пул и я довольно долго ничего не говорили. Когда Фэнни внесла в комнату чайный поднос, мы немного застыдились того, что маленькая служанка оказалась догадливей нас. Однако к вечеру настроение наше заметно улучшилось и мы снова стали похожими на себя прежних. Обручи, составлявшие нашу «клетку» (они, надобно отдать им должное, были весьма гибки), мисс Пул предложила разрезать на части: ежели зашить прутья из китового уса и стали в цветной шёлк, что завалялся в сундуке, из них вполне могли бы выйти два славных английских капора-капюшона[26].

Примечания

1

Конгрегационализм – ветвь кальвинизма, отличительная особенность которой заключается в утверждении независимости каждой поместной общины (конгрегации) от церковных и светских властей. В XVII в. вождём конгрегационалистов (или индепендентов) был руководитель Английской революции Оливер Кромвель.

2

Фамилия Манипенни состоит из двух английских слов: money (деньги) и penny (пенни, однопенсовая монета).

3

Ректор (от лат. regere – управлять) – приходской священник; курат (от лат. curare – заботиться) – его помощник, второй священник прихода.

4

Народный праздник, гулянье в честь прихода весны. Обязательные атрибуты – чествование королевы мая (самой красивой девушки) и танцы вокруг «майского дерева» (столба, украшенного разноцветными лентами).

5

Согласно библейской легенде, Авраам поручил выбор жены для Исаака своему рабу. Тот отправился на поиски и встретил у колодца Ревекку. Девушка дала ему и его верблюдам напиться, после чего он попросил её руки для сына господина.

6

Мистер Хольман выбрал текст конгрегационалистского священника и поэта Исаака Уоттса (1674–1748) и мелодию композитора Бенджамина Милгроува (1731–1810).

7

Мэтью Генри (1662–1714) – священник-диссидент, автор шеститомного «Толкования Ветхого и Нового Заветов».

8

Видоизменённая цитата из Первого послания к Коринфянам святого апостола Павла (гл. 10, ст. 31).

9

Время бежит.

10

Ад (ит.).

11

Аллюзия на экспозицию романа Оливера Голдсмита (1728–1774) «Векфильдский священник».

12

Джордж Стивенсон (1781–1848) – инженер-механик, строитель первого паровоза и первой железнодорожной линии общественного пользования.

13

Речь идёт о Вольтере. Широко известны два его афоризма: «Когда слушающий не понимает говорящего, а говорящий не знает, что он имеет в виду – это философия»; «метафизика – это когда слушающий ничего не понимает и когда говорящий понимает не больше».

14

«Обручённые. Повесть из истории Милана XVII века» – роман Алессандро Манздони (1785–1873), одно из наиболее читаемых произведений итальянской прозы.

15

Подшучивание; лёгкий игривый разговор.

16

Послание к Колоссянам святого апостола Павла, гл. 3, ст. 22.

17

У. Вордсворт. Люси.

18

Бытие, гл. 11, ст. 7.

19

Книга Екклесиаста, гл. 9, ст. 10.

20

Исход, гл. 23, ст. 19.

21

В 1840 году услуги почты Великобритании были существенно удешевлены: плата за пересылку письма весом меньше, чем пол-унции (примерно 14 граммов), в любую точку страны составила всего лишь один пенс.

22

Книга Иова, гл. 4, ст. 3–5.

23

Книга Иова, гл. 1, ст. 21.

24

Видоизменённая цитата из Книги пророка Исаии (гл. 1, ст. 18).

25

См. Евангелие от Иоанна, гл. 8, ст. 44: «Ваш отец диавол… он лжец и отец лжи».

26

Речь идёт о шляпе «кибиткой», бывшей в моде с конца XVIII до середины XIX в. Основой этой модели служила конструкция из нескольких жёстких дуг, которая напоминала складной верх экипажа.

Content

Элизабет Гаскелл
Кузина Филлис. Парижская мода в Крэнфорде

Миссис Гаскелл и её «Кузина Филлис»

Кузина Филлис

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Парижская мода в Крэнфорде

Примечания