Амор Тоулз

Джентльмен в Москве

Amor Towles

A Gentleman In Moscow

© Андреев А. В., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается Стокли и Эсме

МОСКВА 1922 г.

1 Так назывался Ленинградский вокзал с 1855 по 1923 г. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

Как я прекрасно помню,

Когда оно пришло к нам тихим шагом,

Дабы остаться с нами навсегда,

Мелодия, похожая на горную кошку.

И кому же мы сейчас нужны?

Точно так же, как и на многие другие вопросы,

Я отвечу на этот, потупив глаза и очищая грушу.

Я раскланяюсь и попрощаюсь,

И выйду за дверь

В тихую радость

Очередной не теплой и не холодной весны.

И знаю я вот что:

То, что мы ищем, находится не среди

опавших листьев на Сенатской площади,

Не в пепле в урнах на кладбище,

Не в синих пагодах китайских безделушек.

Оно не в седельных сумках Вронского,

Не в сонете ХХХ, первая строфа,

И не на двадцать седьмом красном…

Где оно сейчас? (строки 1–19)

Граф Александр Ильич Ростов, 1913 г.

21 июня 1922 г.

Заседание Чрезвычайного комитета Народного комиссариата внутренних дел по делу графа Александра Ильича Ростова

в составе: товарищи Игнатов В.А., Заковский М.С., Косарев А.Н.

Прокурор: Вышинский А.Я.

Вышинский: Ваше имя?

Ростов: Граф Александр Ильич Ростов, кавалер ордена Святого Андрея, член Клуба жокеев, егермейстер.

Вышинский: Нас не волнуют ваши титулы. Вы – Александр Ростов, родившийся в Петербурге двадцать четвертого октября 1889 года?

Ростов: Да, это я.

Вышинский: Должен заметить, что я еще никогда в жизни не видел пиджака с таким большим количеством пуговиц.

Ростов: Спасибо.

Вышинский: Я сделал это замечание не в качестве комплимента.

Ростов: В таком случае я требую сатисфакции за нанесенное оскорбление.

(Смех.)

Секретарь Игнатов: Тишина в зале!

Вышинский: По какому адресу вы проживаете?

Ростов: Москва, отель «Метрополь», номер триста семнадцать.

Вышинский: И как долго вы там живете?

Ростов: Начиная с пятого сентября 1918 года. Почти четыре года.

Вышинский: Род занятий или профессия?

Ростов: Джентльмен считает ниже своего достоинства иметь профессию.

Вышинский: Хорошо. Чем тогда вы занимаетесь?

Ростов: Обедаю, обсуждаю, читаю, думаю. Заполняю время обычными пустяками.

Вышинский: Вы пишете стихи?

Ростов: Было время, когда мне это было не чуждо.

Вышинский (Поднимает руку, демонстрируя тонкое печатное издание.): Вы являетесь автором напечатанного в 1913 году стихотворения под названием «Где оно сейчас?».

Ростов: Да, мне приписывают авторство этого стихотворения.

Вышинский: Почему вы его написали?

Ростов: Стихотворение написалось как бы само собой. Так получилось, что однажды утром я сидел за письменным столом и оно буквально вылилось на бумагу.

Вышинский: И где именно это произошло?

Ростов: В южном крыле Тихого Часа.

Вышинский: Тихого Часа?

Ростов: Это поместье Ростовых под Нижним Новгородом.

Вышинский: Понятно. Ну, конечно, как трогательно. Но давайте вернемся к стихотворению. После подавления революции 1905 года многие восприняли его как призыв к действию. Вы согласны с такой трактовкой?

Ростов: Любая поэзия в той или иной мере – призыв к действию.

Вышинский (Сверяясь с бумагами.): И весной следующего года вы отбыли из России в Париж?

Ростов: Я помню, что тогда цвели яблони… Да, судя по всему, это произошло весной.

Вышинский: Точнее – шестнадцатого мая. Мы понимаем причины, которые подтолкнули вас к отъезду за границу, и более того, в чем-то даже вам сочувствуем. Но сейчас нас больше волнует то, почему вы вернулись в Россию в 1918 году. Вы приехали с оружием в руках бороться с революцией?

Ростов: К тому времени у меня полностью пропало желание брать в руки оружие.

Вышинский: Так почему же вы вернулись?

Ростов: Соскучился по здешнему климату.

(Смех.)

Вышинский: Граф Ростов, вы, судя по всему, не осознаете серьезности своего положения. И не выказываете достаточного уважения людям, которые здесь собрались.

Ростов: Императрица в свое время высказывала мне претензии по тем самым вопросам, которые вы упомянули.

Игнатов: Прокурор Вышинский, позвольте мне…

Вышинский: Конечно, секретарь Игнатов.

Игнатов: Граф Ростов, я вижу, что многие в зале находят ваше поведение забавным, а вас лично – милым и очаровательным. У меня есть свое четкое мнение о вас и людях вашего класса. История показывает, что расчет на шарм – последняя надежда нетрудового класса. Меня удивляет лишь то, что тот, кто написал такое стихотворение, превратился в человека, у которого нет абсолютно никакой цели в жизни.

Ростов: Я всю жизнь был убежден в том, что цель и смысл жизни человека известны одному Богу.

Игнатов: О да. Это очень удобная жизненная позиция.

(Комитет уходит на совещание, которое длится двенадцать минут.)

Игнатов: Александр Ильич Ростов, мы выслушали ваши показания и пришли к следующему выводу: бунтарский дух, которым вы некогда обладали и который подтолкнул вас к написанию стихотворения «Где оно сейчас?», бесследно исчез. Вы превратились во враждебный рабочему классу элемент, изменивший идеалам, которых вы когда-то придерживались. Мы бы с большим удовольствием приговорили вас к расстрелу, но в высших эшелонах партии есть люди, которые высоко ценят ваше написанное до революции стихотворение как вклад в правое дело рабочих и крестьян. Поэтому Комитет выносит следующее решение: вы приговариваетесь к заточению в отеле, который так любите. Но учтите: если вы когда-либо покинете «Метрополь», вас немедленно расстреляют. Уведите подсудимого.

Заверено подписями товарищей:

Игнатова В.А., Заковского М.С. и Косарева А.Н.

Книга первая

1922

«Посол»

Двадцать первого июня 1922 года в полседьмого вечера графа Александра Ростова вывели из Кремля на Красную площадь. День был безоблачным и прохладным. Граф шел широкими шагами, жадно вдыхая воздух, как пловец после заплыва. Небо было такого же ярко-синего цвета, как синева на куполах собора Василия Блаженного. Казалось, купола собора с их буйством розового, зеленого и золотого цветов свидетельствовали о том, что религия создана только для того, чтобы радовать глаз Господа. Молодые большевички, стоявшие около витрин ГУМа, принарядились, чтобы встретить этот погожий летний денек.

– Здравствуй, милейший, – бросил на ходу граф Федору, стоявшему около арки при выходе с Красной площади. – Рано в этом году черника пошла.

Граф не стал ждать ответа продавца черники, подкрутил усы, похожие на раскинувшиеся в полете крылья чайки, и прошел сквозь Воскресенские ворота. Оставив слева благоухающие цветники Александровского сада, он двинулся направо, в сторону Театральной площади, на противоположной стороне которой располагался отель «Метрополь». Дойдя до дверей отеля, граф подмигнул швейцару Павлу, работавшему в дневную смену, и повернулся лицом к двум сопровождавшим его солдатам.

– Спасибо, уважаемые, за то, что доставили меня до отеля в целости и сохранности. Больше ваша помощь не требуется.

Несмотря на то что солдаты были немалого роста, им пришлось поднять голову, чтобы посмотреть в глаза графу. Точно так же, как и его предки по мужской линии, граф был человеком высоким, рост его составлял сто девяносто сантиметров.

– Проходи, – мрачно ответил один из солдат, вид у которого был более бандитский, чем у его товарища. – У нас приказ доставить тебя до комнаты.

Зайдя в фойе отеля, граф приветственно махнул рукой безукоризненно одетому консьержу Аркадию, стоявшему на ресепшене, и милейшей горничной Валентине, которая сметала метелочкой пыль с мебели. Несмотря на то что граф уже сотни раз таким образом их приветствовал, в этот час сотрудники отеля посмотрели на него с удивлением и страхом. Вид у них был такой, словно они увидели человека, который явился на званый обед без штанов.

Граф прошел мимо девочки, имевшей пристрастие ко всему желтому, которая удобно устроилась в одном из кресел фойе с журналом в руках, и резко остановился перед парой растений в огромных кадках, чтобы обратиться к следовавшим за ним красноармейцам:

– На лифте или по лестнице, уважаемые?

Солдаты недоуменно переглянулись, после чего снова уставились на графа. Судя по всему, они не были в состоянии определиться в этом простом вопросе.

«Как же мы можем рассчитывать, что солдаты примут правильное решение на поле битвы, – подумал граф, – когда они не в состоянии решить, как именно они собираются добраться до нужного этажа?»

– По лестнице, – произнес граф и начал подниматься, переступая сразу через две ступеньки, как привык еще в лицее.

На третьем этаже граф прошел по застеленному красным ковром коридору до своего номера, состоявшего из спальни, ванной и столовой, а также просторной гостиной. Огромные окна номера выходили на Театральную площадь. Тут графа ждал неприятный сюрприз. Двери его номера оказались открытыми, а перед ними стояли офицер Красной армии, а также Паша и Петя, работавшие в отеле носильщиками и коридорными. Паша и Петя имели весьма смущенный вид, словно их заставили делать то, что было им совсем не по душе. Граф обратился к офицеру:

– Что все это значит?

Офицер выдержал паузу. Казалось, он был немного озадачен вопросом графа.

– Я должен сопроводить вас до вашей комнаты.

– Мы перед ней стоим. Это мой номер.

На губах офицера появилась чуть заметная улыбка.

– Уже нет, – спокойно ответил он.

Оставив Пашу и Петю около открытой двери номера, офицер провел графа и двух красноармейцев по узкой служебной лестнице, на которую он вышел через не обозначенную номером или табличкой дверь в коридоре. Света на лестнице было явно недостаточно, и через каждые пять ступеней она делала резкий поворот. Было такое ощущение, будто они поднимались на колокольню. Наконец на шестом этаже они вышли в узкий коридор с шестью дверями, похожими на двери монастырских келий. Раньше в этом коридоре проживала прислуга гостей «Метрополя», но после того как господа перестали путешествовать со своими дворецкими и лакеями, комнаты на чердаке стали использовать в качестве мест для хранения сломанной мебели и самого разного хлама.

Они вошли в дверь ближайшей к лестнице комнаты, и граф увидел, что мусор из нее недавно вынесли, оставив в ней лишь железный каркас узкой кровати, пузатое бюро на трех ножках и слой пыли, который копился здесь не один год. Рядом с входной дверью была расположена кладовка размером с телефонную будку. Складывалось ощущение, что кладовки здесь не было после сдачи отеля и ее пристроили позднее. Потолок этой чердачной комнаты шел под наклоном к окну, и граф, очень высокий, стоять в полный рост мог только около входной двери. На противоположной от двери стене находилось слуховое окошко размером с шахматную доску.

Два красноармейца остались в коридоре, откуда осматривали внутренность комнаты с ухмылками на лицах. Офицер объяснил, что вызвал двух коридорных для того, чтобы перенести личные вещи графа из номера на третьем этаже в эту комнату.

– Но все вещи здесь явно не поместятся, – заметил граф. – Что станет с имуществом, которое сюда не войдет?

– Оно станет собственностью народа.

«А-а-а, вот, значит, как «народ» приобретает собственность», – подумал граф.

– Хорошо.

Они спустились вниз по узкой лестнице. Приклады винтовок конвоиров громко бились о ступеньки и стены. На третьем этаже граф подошел к коридорным, на лицах которых застыло самое трагичное выражение.

– Ну так вот, – решительным тоном произнес граф и начал показывать на предметы пальцем. – Это, это, вот то. И все книги.

Для своего нового жилища он выбрал два стула с высокими спинками, кофейный столик в восточном стиле, принадлежавший его бабушке, а также свой любимый фарфоровый сервиз. Граф решил взять две настольные лампы, украшенные вырезанными из черного дерева слонами, а также портрет своей сестры Елены, написанный Серовым во время одного из его посещений поместья «Тихий час» в 1908 году. Не забыл граф захватить и кожаный чемодан, изготовленный на заказ лондонской фирмой «Эспри», и который в свое время его близкий друг Мишка очень точно окрестил «послом».

Кто-то принес из камеры хранения отеля чемодан графа, в который он тут же начал собирать личные вещи из спальни, пока коридорные относили наверх остальные предметы. Он обратил внимание на то, что красноармейцы бросали жадные взгляды на стоявшие в гостиной две бутылки коньяка, и положил их в чемодан. После того как собранный чемодан отнесли наверх, граф указал на письменный стол.

Двое коридорных, чьи ярко-синие ливреи были уже перепачканы пылью, взяли стол с обоих концов.

– Ох, да он просто неподъемный! – произнес один из них.

– Король не может жить без замка, – наставительно заметил граф, – а джентльмен без своего письменного стола.

Стол вынесли в коридор, и напольные часы деда Ростова, которые граф не смог взять из-за отсутствия места в его новой комнате, грустным боем пробили восемь часов. Офицер уже давно исчез, а два скучающих конвоира-красноармейца размазались по стене и курили папиросы, небрежно стряхивая пепел на паркет. За выходящим на северо-запад окном было светло, как в разгар дня. Не будем забывать, что это был день летнего солнцестояния. Граф с грустью покидал свой номер. Сколько раз он стоял в халате перед этим окном с чашкой утреннего кофе в руках, наблюдая, как на извозчиках к подъезду отеля прибывали уставшие путники, приехавшие ночным поездом из Петербурга? А морозными зимними вечерами сколько раз провожал он взглядом одинокую фигуру пешехода, освещенного зыбким светом уличных фонарей? В тот вечер граф в окне увидел, как с северного угла в здание Большого вбежал молодой офицер, на полчаса опоздавший к началу оперы или балета.

Глядя на офицера, граф вспомнил дни своей молодости, когда и он, бывало, не раз являлся в театр после того, как зрители уже расселись, а балерины вышли на сцену. Он мог задержаться в Английском клубе, говоря себе и окружающим, что выпьет еще один бокал, после чего получалось, что выпивал три. Потом он прыгал в ждавшую его карету, несся в Большой и стремительно взбегал по ступеням перед входом в театр, как этот молодой офицер Красной армии. На сцене уже стояли балерины на пуантах, а он, шепча Excusez-moi[1], пробирался к своему месту в двенадцатом ряду, откуда так хорошо были видны ложи, в которых сидели дамы.

«Опоздать в театр, – подумал граф и вздохнул, – вот это настоящая роскошь, позволительная только юности».

Он резко отвернулся от окна и решил обойти комнаты, которые несколько лет были его домом. Граф осмотрел просторную гостиную с двумя люстрами, прошелся по небольшой, но уютной столовой с панелями на стенах и остановил взгляд на сложном медном механизме, запиравшем двойные двери спальни. Он осмотрел все комнаты, словно покупатель, который впервые знакомится с квартирой, что хочет приобрести. В спальне граф остановился у небольшого столика с мраморной столешницей, где лежало несколько мелких предметов. Граф взял небольшие ножницы, которые очень нравились его сестре. Ножницы были сделаны в форме цапли, с длинными серебряными лезвиями в виде клюва, а соединявший их золотой винтик служил глазом птицы. Ушки ножниц были такие узкие, что он с трудом мог просунуть в них большой палец.

Он обвел глазами комнату, чтобы еще раз осмотреть все то, что оставляет. Количество вещей, мебели и objets d’art[2], что он привез сюда четыре года назад, за это время значительно поубавилось. Как только он услышал об убийстве царя, граф немедленно выехал из Парижа в Россию. Он прибыл в Тихий Час седьмого августа 1918 года, через двадцать дней после отъезда. Ему пришлось проехать через шесть стран и несколько раз чуть не попасть под перекрестный огонь воинских частей, сражавшихся под пятью разными флагами. Граф добрался до поместья с одним рюкзаком за плечами. Несмотря на то что местные крестьяне были на грани восстания, а домочадцы пребывали в самом угнетенном состоянии, его бабушка-графиня встретила внука со свойственным ей спокойствием и радушием.

– Саша, – сказала она, не вставая с кресла, – как хорошо, что ты приехал! Ты наверняка голоден. Выпей со мной чаю.

Когда он объяснил ей, что она должна покинуть страну, и рассказал о мерах, предпринятых им для этого, она не стала с ним спорить, поскольку понимала, что другого выхода не существует. Она поняла и то, что с ней с радостью уехали бы и все слуги, но что ей придется взять с собой лишь двух. Графиня также поняла, почему ее внук и единственный наследник, которого она воспитывала с десятилетнего возраста, с ней не поедет.

Однажды, когда графу было семь лет, он проиграл соседскому мальчику партию в шашки. После этого, как помнится, были слезы, проклятия, а доска с шашками полетела на пол. За такое «неспортивное» поведение отец графа резко выговорил мальчику и отправил его спать без ужина. Когда маленький граф лежал в кровати и мучился, в его спальню вошла бабушка. Она села у него в ногах и сочувствующим тоном сказала: «Я понимаю, что проигрывать совсем несладко. Знаю я и то, что этот маленький Оболенский – полная оторва, он старше тебя и лучше играет в шашки. Но, Саша, зачем же ты, дорогой Саша, так себя унизил, устроив столь неприятную сцену?» Он расстался с бабушкой на пристани в Петергофе. Потом вернулся в имение и приказал закрывать дом.

Быстро почистили трубы, убрали и заперли в шкафу столовое серебро и накрыли мебель. Все было так, как всегда, когда хозяева возвращались осенью в Петербург, только на этот раз всех сторожевых собак спустили с привязи, разогнали лошадей и распустили челядь. Граф нагрузил лишь одну повозку с лучшей мебелью из имения, запер двери и поехал в Москву.

«Как все это странно, – думал граф перед тем как выйти из своего бывшего номера. – С самых ранних лет мы учимся прощаться с друзьями и членами семьи. Мы провожаем родителей или родственников на вокзал, навещаем двоюродных родственников, ходим в школу, идем служить в полк. Мы женимся, путешествуем за границу. То есть считается совершенно естественным потрясти человека за плечо и пожелать ему хорошей дороги, спокойно думая о том, что рано или поздно снова о нем услышим.

Наша жизнь не подготавливает нас к тому, чтобы сказать adieu[3] самым дорогим сердцу вещам. И мы не хотим, чтобы жизнь нас к этому готовила. Иногда некоторые милые сердцу вещи начинают приобретать большую ценность, чем некоторые друзья. Мы переносим вещи из одного места в другое, испытывая при этом массу неудобств и тратя большие деньги. Мы регулярно сметаем с них пыль или полируем их. Мы просим детей не делать резких движений и не играть в буйные игры рядом с этими вещами. Связанные с вещами личные воспоминания делают эти вещи еще дороже. Вот шкаф, где я в раннем детстве прятался, вот серебряные канделябры, которые зажигали на Рождество, а вот и платок, которым она однажды вытирала мне слезы. И так далее и тому подобное. Ибо мы понимаем, что эти хорошо сохранившиеся предметы смогут утешить нас при разлуке с человеком.

Но, с другой стороны, вещь – это всего лишь вещь».

Граф положил в карман ножницы сестры, еще раз окинул взглядом эти передававшиеся из поколения в поколение вещи и раз и навсегда выбросил их из своего сердца.

* * *

Час спустя граф дважды подпрыгнул на новом матрасе, чтобы понять, какую ноту издают пружины (соль-диез мажор, как выяснилось), осмотрел расставленную вокруг него мебель и напомнил себе, что в детстве всегда мечтал о путешествиях во Францию на корабле или в Москву на ночном поезде.

И почему он тогда так мечтал о путешествиях?

Потому что кровати были такими маленькими!

Как же было приятно обнаружить столик, который можно было откинуть так, что его не было заметно, выдвижные полки, встроенные в основание кровати, и лампочки-бра на стенах – маленькие, но достаточно мощные, чтобы осветить страницу книги. Функциональность дизайна поражала молодой ум. Все это говорило об инженерном гении и одновременно являлось обещанием удивительного приключения. Именно так должны были выглядеть жилые отсеки батискафа капитана Немо, отправившегося в путешествие длиной в двадцать тысяч лье под водой. Любой мальчик с радостью отдал бы сто обычных ночей за одну ночь на «Наутилусе».

Ну вот, много времени прошло, и он наконец «приплыл».

«Ну, и отлично, – подумал граф. – Половину второго этажа временно заняли большевики, которые день и ночь печатают свои директивы, отчего спать совершенно невозможно. По крайней мере, здесь, на шестом этаже, человек в состоянии спокойно размышлять»[4].

Граф встал с кровати и больно ударился головой о наклонный потолок.

«Вот уж да», – вырвалось у него.

Он отодвинул стул с высокой спинкой, переставил лампу со слоном с пола на кровать и открыл чемодан. Оттуда он извлек фотографию членов делегации и поставил ее на стол. Потом достал две бутылки коньяка и часы своего отца. Затем вынул театральный бинокль своей бабушки и тоже положил его на стол. Тут его внимание привлек звук за окном. На карнизе за этим окном размером не больше приглашения на званый обед сидел голубь и хлопал крыльями.

– Ну, здравствуй, – приветствовал голубя граф. – Как мило, что ты ко мне заглянул!

Голубь высокомерно посмотрел на графа круглым глазом, засеменил лапками по карнизу и несколько раз ударил в стекло клювом.

– Согласен, – произнес граф. – Очень правильное замечание.

Он уже собирался объяснить новому соседу, почему оказался в этой комнате, как услышал, что за дверью кто-то негромко откашливается. Граф тут же понял, что это метрдотель ресторана «Боярский» Андрей, который всегда таким деликатным образом обращал на себя внимание занятых своими делами гостей.

Граф приятельски кивнул голубю за окном, давая понять, что они еще вернутся к начатому разговору, застегнул пуговицы пиджака и открыл дверь, за которой в коридоре оказался не только Андрей, а целая делегация сотрудников отеля, пришедших его навестить.

Андрей был высоким человеком с благородной осанкой и длинными, как у пианиста, пальцами. Рядом стояли консьерж Василий и скромница Марина, до недавнего времени работавшая горничной, которую совсем недавно сделали швеей. На лицах этой троицы было то же удивленное выражение, которое он наблюдал на физиономиях Аркадия и Валентины в фойе отеля. Граф понял, что после того как его утром увели в Кремль, никто не мог предположить, что он вернется. Но он вернулся из Кремля, как летчик с места крушения самолета.

– Дорогие друзья, – произнес граф. – Вне всякого сомнения, вы сгораете от любопытства, желая узнать, что со мной произошло в течение этого дня. Я был в Кремле, куда меня вызвали на небольшой tête-а-tête, во время которого представители нынешнего режима решили, что я виновен в том, что являюсь аристократом, за что и должен быть приговорен к пожизненному заключению в этом отеле.

Гости ответили ему аплодисментами и возгласами одобрения, а граф подал им руки и сердечно поблагодарил за участие.

– Проходите, – пригласил он их внутрь.

Трое сотрудников отеля протиснулись в комнату, заставленную мебелью.

– Андрей, будь так добр, – произнес граф, протягивая метрдотелю бутылку коньяка. Потом он наклонился над «послом» и открыл чемодан, словно огромный фолиант. Внутри чемодана находились пятьдесят два стакана, точнее, двадцать шесть пар стаканов самых разных размеров и форм. Здесь были бокалы для бургундского, фужеры для шампанского, стопки для водки, а также «наперстки» для разноцветных ярких ликеров Южной Европы. Граф достал четыре рюмки и передал их Андрею, чтобы тот разлил коньяк.

После того как напиток был разлит и все застыли с рюмками в руках, граф торжественно произнес: «За «Метрополь»!»

– «За «Метрополь»!» – повторили гости.

Граф был светским человеком и прирожденным хозяином, умевшим занять гостей непринужденной беседой. Он выпивал с ними и вел легкий разговор на самые разные темы. Несмотря на разницу в социальном положении, все чувствовали себя комфортно и даже расслабленно. Забыв о сдержанности, соответствующей его положению метрдотеля, Андрей улыбался и иногда подмигивал. Василий, который обычно с необыкновенной точностью объяснял гостям отеля, как добраться до той или иной достопримечательности столицы, говорил в тот вечер как человек, не готовый ответить завтра за слова, произнесенные сегодня. И даже скромница Марина позволила себе смеяться, не прикрывая ладонью рта.

Граф был искренне рад появлению гостей, но понимал, что причина хорошего настроения его посетителей объяснялась не только тем, что он недавно избежал почти неминуемой смерти. Дело в том, что людям было просто необходимо расслабиться после многочисленных сложностей и проблем, которые Россия и ее граждане пережили за последние почти двадцать лет. В сентябре 1905 года члены русской делегации в Портсмуте подписали мирный договор с Японией, завершивший Русско-японскую войну. За семнадцать прошедших после этого лет – меньше одного поколения – Россия пережила Первую мировую и Гражданскую войны, два голода и красный террор. Произошло столько событий, что их с лихвой хватило бы не на одну страну и не на одно столетие. Поэтому, вне зависимости от политических взглядов и того, как за эти годы изменилась жизнь конкретных людей, все заслужили немного отдыха и могли себе позволить выпить за Россию и за то, что они остались живы.

* * *

В десять часов вечера граф попрощался с гостями у выхода на лестницу и пожелал им доброго вечера с вежливостью и радушием, с которыми обычно провожал друзей у дверей своего дома в Петербурге. Потом он вернулся в комнату, открыл окно размером с большую почтовую марку, долил остатки коньяка в свою рюмку и присел у письменного стола.

Этот письменный стол с позолотой и обтянутым кожей верхом был сделан во времена Людовика XVI и достался графу в наследство от его крестного, великого князя Демидова. Великий князь Демидов был человеком с пышными седыми бакенбардами, пронзительными светло-голубыми глазами и золотыми эполетами. Демидов говорил на четырех языках и читал на шести. Он так никогда и не женился, представлял Россию во время переговоров с Японией в Портсмуте, управлял тремя огромными имениями и был твердо уверен в том, что под лежачий камень вода не течет. В молодости великий князь служил вместе с отцом графа в кавалергардах. После того как родители графа умерли от холеры в 1900 году, великий князь сказал молодому Ростову, что тот должен быть сильным ради своей сестры. Великий князь еще сказал тогда, что в жизни может возникнуть множество разных обстоятельств, и если человек не сумеет преодолеть эти обстоятельства, то обстоятельства преодолеют человека.

Граф провел рукой по обтянутому кожей верху стола.

Сколько писем великий князь написал, сидя за этим столом? Сколько дал точных указаний своим управляющим по самым разным поводам, сколько привел убедительных аргументов сановникам на государевой службе и дал добрых советов друзьям? В общем, это был стол с долгой и богатой историей.

Граф допил коньяк, отодвинул стул и сел на пол перед столом. Он протянул руку и, пощупав за правой передней ножкой стола, нашел защелку. Надавив на защелку, он снял ножку. Внутри ножка была пустотелой, и в обтянутой бархатом полости лежала стопка золотых монет, точно так же, как и в остальных трех ножках этого прекрасного стола.

Выброшенный на необитаемый остров англичанин

Граф начал просыпаться в полдесятого утра. Он очень любил эти утренние минуты полудремы, когда еще непонятно, бодрствуешь ты или спишь.

Он думал о том, что в течение часа окажется на свежем воздухе и, распустив усы, пройдется по Тверской. Купит «Геральд» в Газетном переулке и, проходя мимо булочной Филиппова, лишь совсем ненадолго задержится около витрины, чтобы посмотреть на выставленные в них пирожные, и снова продолжит путь на встречу со своими банкирами.

Но, стоя на перекрестке, чтобы пропустить машины и повозки, он вспомнит, что его обед в Клубе жокеев назначен на два часа, а встреча с банкирами – на половину одиннадцатого. Он подумает о том, что банкиры управляют его собственными деньгами и поэтому могут немного подождать… Он развернется, вернется к булочной Филиппова и войдет внутрь.

Там он сразу почувствует божественный запах свежей выпечки. Сладкой волной его окатят ароматы свежеиспеченного хлеба, рогаликов, калачей, печенья и пирожных, которые каждый день доставляли в Эрмитаж поездом. Вся эта благодать, аккуратно расставленная в витринах, смотрела на него оттуда, как тюльпаны на цветочных рынках Амстердама. Граф подойдет к стоящей за прилавком продавщице в небесно-голубом фартуке и попросит mille-feuille[5], и та умелыми руками переложит лакомство серебряной лопаточкой на фарфоровую тарелку.

Граф закажет кофе и сядет поближе к столику в углу, за которым примостились три барышни-модницы, чтобы обсудить интриги прошедшего вечера. Памятуя о том, что они находятся в общественном месте, барышни сперва будут вести разговор тихо, на пониженных тонах, но постепенно, увлеченные беседой и захваченные вихрем собственных переживаний, неизбежно начнут говорить все громче и громче, и к четверти двенадцатого все посетители булочной, включая и тех, кому совершенно неинтересны хитросплетения и интриги «мадридского двора», станут невольными слушателями излияний сердечных драм милых молодых особ.

Без четверти двенадцать граф закончит завтрак, отряхнет крошки с усов, махнет рукой продавщицам за прилавком, вежливо приподнимет цилиндр, глядя в сторону молодых дам, с которыми он успел обменяться парой вежливых фраз, и снова выйдет на Тверскую. На секунду он остановится в раздумье: куда же направить путь? Может быть, заглянуть в «Галери Бертран» и осмотреть новые поступления картин из Парижа? Или в консерваторию, чтобы послушать репетицию квартета молодых дарований, осваивающих концерт Моцарта или Бетховена? А быть может, просто пойти в Александровский сад, чтобы, сидя на скамейке, вдыхать ароматы сирени и слушать воркование голубя, царапающего лапками карниз за окном…

Карниз за окном?

– Ну уж дудки! – произнес граф. – Карниза там точно не будет.

Граф мог, конечно, улечься на другой бок лицом к стене и вернуться мыслями в Александровский сад, где мимо скамейки, на которой он сидел, проходили три барышни, знакомые ему по булочной Филиппова, чтобы сказать им: «О, какой приятный сюрприз!»

Бесспорно, это было бы очень приятно. Но представлять себе, что ты находишься не в тех обстоятельствах, в которых находишься, является путем, гарантированно ведущим к помутнению рассудка и сумасшествию.

Поэтому граф сел на кровати, поставил ноги на пол и подкрутил кончики усов. Он посмотрел на стол, некогда принадлежавший великому князю. На столе стояла невысокая рюмка для крепкого алкоголя и высокий и тонкий фужер для шампанского. Казалось, что фужер с высоты своего роста смотрит на рюмку, как Дон Кихот мог бы смотреть на своего низкорослого оруженосца Санчо Пансу в горах Сьерра-Морена. Или Робин Гуд на брата Тука в Шервудском лесу. Или как Фальстаф и принц Хэл[6] перед вратами…

Тут в дверь раздался стук.

Граф резко встал и больно ударился головой о потолок.

– Секунду, – произнес он и, потирая макушку, принялся искать в чемодане халат. Найдя и надев его, он открыл дверь. За дверью стоял молодой человек с завтраком – кофейником со свежезаваренным кофе, двумя бисквитами и так называемым фруктом дня, явившим в то утро себя в виде сливы.

– Прекрасно, Юрий, спасибо, – произнес граф, – сюда можно поставить.

Пока Юрий ставил поднос с завтраком на чемодан, граф, склонившись над столом великого князя, написал записку некоему Константину Константиновичу, проживавшему на улице Дурновского.

– Можешь распорядиться, чтобы эту записку доставили по адресу?

Юрий взял записку, обещал, что ее отправят с посыльным, и с поклоном принял чаевые. Потом он повернулся к двери и после секундного размышления спросил: «Оставить дверь немного приоткрытой?»

В комнате графа ввиду ее небольшого размера воздух был действительно довольно спертым. К тому же, кроме него, никаких других жильцов на этаже не было, поэтому никто не мог ему помешать.

– Да, пожалуйста.

Шаги Юрия затихли, и граф, положив на колени салфетку, налил в чашку кофе и добавил в него немного сливок. Он сделал маленький глоток и не без удовлетворения отметил, что, несмотря на то, что Юрию пришлось подняться на три этажа выше, чем раньше, кофе был такой же горячий, как обычно.

Вырезая десертным ножом из сливы косточку, граф краем глаза заметил серебристую тень, столь же нематериальную, как легкий дым душистой папиросы, которая проскользнула около чемодана. Граф наклонился, чтобы высокая спинка стула не заслоняла поле зрения, повернул голову и посмотрел в сторону чемодана, обнаружив, что серой тенью оказался проживавший в фойе отеля кот. Это был одноглазый кот породы русская голубая. Котяра, судя по всему, пришел с инспекцией новой чердачной комнаты графа. Кот вышел из тени и беззвучно запрыгнул на стоявшего на полу «посла», с «посла» – на кровать, а с кровати – на бюро на трех ножках. С бюро он обвел комнату внимательным взглядом и затряс головой, демонстрируя этим свое крайнее кошачье негодование.

– Да, – сказал граф, тоже обведя комнату глазами, – я прекрасно понимаю, о чем ты.

Комната графа была так плотно заставлена самыми разными предметами, что напоминала не жилище, а комиссионный или антикварный магазин на Арбате. В идеале комнате такого размера было бы достаточно одного стула с высокой спинкой, столика и одной лампы. Он мог бы прекрасно прожить и без лиможского фарфора своей бабушки.

А книги? Зачем он взял все свои книги?! «Заберите все!» – кажется, именно так он приказал коридорным. Оглядываясь назад, он должен был согласиться с тем, что это было довольно опрометчивым решением. Это было ребяческим желанием поставить на место красноармейцев-конвоиров и удивить коридорных. Ведь все оказавшиеся на чердаке книги не были даже его собственными. Его личная библиотека из книг мастеров прозы – Диккенса, Толстого и Бальзака – осталась в Париже. Книги, которые коридорные с трудом затащили на чердак, принадлежали его отцу и состояли главным образом из философских трудов, а также исследований по сельскому хозяйству.

С этими книгами предстояло разобраться и от большей их части избавиться.

Граф позавтракал, помылся и оделся. Потом он попытался открыть дверь в соседнюю комнату. Он с силой надавил плечом, но она не поддалась. Судя по всему, что-то в соседней комнате мешало двери открыться. Граф вышел в коридор и осмотрел остальные комнаты, до потолка заполненные разным хламом. В последней из них среди мусора было расчищено небольшое пространство, в котором стоял старый самовар и где кровельщики или кто-то еще когда-то пили чай.

Граф вернулся в комнату и повесил в кладовку пиджаки. Он вынул из чемодана несколько пар брюк и рубашек и положил их в правый дальний угол бюро, чтобы оно стало более устойчивым. Потом он перетащил в одну из комнат с хламом чемодан, половину своей мебели и все, за исключением одной, книги отца. Таким образом, ему удалось освободить много места в своей комнате, оставив в ней лишь самое необходимое: письменный стол, стул, кровать с прикроватным столиком и стул с высокой спинкой для гостей. В результате в комнате появился проход длиной около трех метров – вполне достаточно для того, чтобы джентльмен мог в задумчивости пройтись.

Он посмотрел на кота, который, сидя на стуле с высокой спинкой, тер лапой испачканные сливками усы.

– Ну что теперь скажешь, старый пират?

Сев за письменный стол, граф открыл единственную книгу, которую оставил в комнате. Прошло, наверное, лет десять с тех пор, как он впервые дал себе слово прочитать этот знаменитый труд, который так нравился его отцу. Но каждый раз, когда он, стоя перед раскрытым календарем, говорил себе: «Вот в этом месяце я точно начну читать «Опыты» Мишеля Монтеня», происходило то или иное непредсказуемое событие, из-за которого книгу приходилось откладывать. Обычно в таких случаях у него начиналась какая-нибудь новая романтическая связь, которая поглощала массу времени. Или же в этот момент ему звонили банкиры, а иногда в город привозили новый балет либо оперу.

Жизнь – очень увлекательная и соблазнительная штука.

Но вот жизненные обстоятельства сложились так, что у графа появилось свободное время, чтобы наконец прочитать эту книгу. Он взял томик в руку, уперся одной ногой в бюро, оттолкнув стул так, что тот встал на две задние ножки, и начал читать.

РАЗЛИЧНЫМИ СРЕДСТВАМИ МЫ ДОСТИГАЕМ ОДНОГО

Если мы оскорбили кого-нибудь и этот человек, собираясь ответить нам, волен поступить с нами по своему усмотрению, то самый распространенный способ смягчить его сердце – это растрогать его своею покорностью и вызвать в нем чувство жалости и сострадания. Однако отвага и твердость – средства прямо противоположные – служат для достижения того же эффекта[7].

К чтению, сидя в балансирующем на двух ножках стуле, граф пристрастился в имении Тихий Час.

В погожие весенние деньки, когда так сладко цвели сады и былинки лисохвоста поднимали свои головки над остальными луговыми травами, они с Еленой находили укромный уголок, чтобы провести там пару приятных часов. Однажды они могли пойти к огромному вязу на берегу излучины реки, а на следующий день устроиться под перголой террасы. Елена вышивала, а он, усевшись на балансирующем на двух ножках стуле, упирался ногой в ствол дерева или бортик фонтана и читал вслух ее любимые стихи Пушкина. Он переворачивал одну за другой страницы, пока иголка легко летала в ее руках над вышиванием.

– Ну вот к чему все это рукоделие? – иногда спрашивал он перед тем, как перевернуть страницу. – Ведь наверняка на каждой наволочке в доме уже вышита бабочка, а на каждом носовом платке – монограмма?

И потом он часто шутливо обвинял ее в том, что по ночам она, как Пенелопа, распускает все, что успела вышить за день, чтобы он прочитал ей очередной томик стихов. Сестра молчала и загадочно улыбалась.

Граф оторвал глаза от страницы «Опытов» и посмотрел на портрет Елены. Портрет был написан в Тихом Часе августовской порой, и на нем Елена была изображена в гостиной перед вазой с грушами на столе. Серов с изумительной точностью передал ее черты: черные как вороново крыло волосы, легкий румянец на щеках, мягкое выражение всепрощения на лице. Кто знает, может быть, вышивание и давало ей великую мудрость? Если она была такой в четырнадцать лет, оставалось только представить, какой бы она могла быть в двадцать пять…

От этих мыслей графа отвлек негромкий стук в дверь. Он закрыл книгу и, повернувшись, увидел, что в дверном проеме стоит шестидесятишестилетний грек.

– Константин Константинович!

Он быстро опустил ноги на пол, перешагнул через порог и протянул руку гостю.

– Я рад, что вы пришли. Мы встречались с вами раз или два, не уверен, что вы меня помните, но я – Александр Ростов.

Старый грек поклонился, всем своим видом давая понять, что у него прекрасная память и ему не нужны напоминания.

– Проходите. Присаживайтесь.

Граф махнул шедевром Монтеня на одноглазого кота, который, недовольно шипя, спрыгнул со стула с высокой спинкой, и жестом предложил гостю присесть, а сам устроился на стуле у письменного стола.

Грек смотрел на графа с выражением сдержанного любопытства, объяснявшегося тем, что они никогда раньше не встречались по делу – ведь граф обычно не проигрывал в карты. Поэтому Ростов взял инициативу на себя и заговорил первым.

– Как видите, Константин, обстоятельства моей жизни немного изменились.

На лице гостя графа появилось удивленное выражение.

– Честное слово, – продолжил граф. – Изменились, и довольно сильно.

Грек обвел взглядом комнату и воздел к небу руки, как бы демонстрируя, что никакие обстоятельства не являются вечными.

– Возможно, у вас возникла необходимость в получении доступа к некоторым… средствам? – высказал скромное предположение грек.

Он выдержал небольшую паузу перед словом «средства». Граф оценил эту паузу, продолжительность которой была тщательно выверена десятилетиями обсуждений весьма щекотливых и деликатных вопросов. Это была пауза, выражавшая симпатию к собеседнику и дававшая ему понять, что, несмотря на эти большие перемены, в их отношениях ничего не изменилось.

– О нет, – ответил граф и отрицательно покачал головой, как бы подчеркивая, что Ростовы никогда не занимали денег. – Напротив, Константин. Мне кажется, у меня есть кое-что, способное вас заинтересовать.

И тут граф, словно из воздуха, вытащил одну из золотых монет из ножки письменного стола великого князя, держа ее в вертикальном положении между кончиками большого и указательного пальцев.

Старый грек посмотрел на монету и медленно, с облегчением, выдохнул. Константин Константинович давал деньги под проценты и этим зарабатывал себе на хлеб, но истинное его мастерство заключалось в том, что он мог увидеть предмет, подержать в руках и определить его истинную цену.

– Позвольте… – попросил он.

– Конечно.

Тот взял в руки монету, перевернул ее и вернул назад. Грек убедился не только в том, что монета была сделана из чистого золота, но также и в том, что это была одна из пяти тысяч золотых монет, отчеканенных в честь коронации Екатерины II. В лучшие времена приобретение такой монеты у джентльмена в стесненных обстоятельствах сулило хороший барыш при перепродаже. Но сейчас времена были не самыми лучшими. Но даже и в эти времена ее можно было перепродать очень выгодно.

– Простите, ваше сиятельство, а можно ли поинтересоваться: это… единственная монета?

– Единственная? О нет! – ответил граф. – Она так же одинока, как солдат в бараке, как раб на галерах. Ни минуты в одиночестве.

Грек медленно выдохнул:

– Это очень хорошо.

Всего за пару минут они достигли договоренности. В конце беседы грек сказал, что лично доставит три письма, которые граф быстро при нем написал. Они пожали друг другу руки и договорились, что встретятся через три месяца.

Старый грек был уже на выходе, но задержался и спросил:

– Ваше сиятельство, а можно задать личный вопрос?

– Конечно.

– Можем ли мы ждать от вас новых стихов?

Граф улыбнулся:

– Дорогой Константин, время, когда я писал стихи, прошло и уже не вернется.

– Мне очень жаль, граф.

* * *

На втором этаже «Метрополя» с северо-западной стороны здания располагался ресторан «Боярский» – лучший ресторан в Москве и, вполне возможно, во всей России. В ресторане были сводчатые потолки, придававшие помещению вид боярских палат, элегантная обстановка, услужливые и предупредительные официанты, а также лучший в столице шеф-повар.

Ресторан был настолько популярен, что каждый вечер перед входом туда стояла толпа людей, но войти могли только заказавшие столик и те, чьи имена значились в книге метрдотеля Андрея. По пути до столика в противоположной стороне зала к посетителю могли обратиться на четырех языках, а обслуживали гостей официанты, одетые в белоснежные куртки.

Но все это было до 1920 года, когда большевики, которые к тому времени уже закрыли границы, решили запретить расплачиваться рублями в ресторанах. После введения этой меры двери ресторанов закрылись для девяноста девяти процентов населения страны. Поэтому в тот вечер, когда граф спустился в «Боярский», в ресторане сидели всего несколько человек, а официанты глядели в потолок.

Но изобретательный русский человек способен пережить не только период изобилия, но и период нищеты и упадка.

В 1912 году шеф-поваром ресторана «Боярский» стал Эмиль Жуковский. Он возглавил опытную команду профессионалов, получил большую и хорошо оборудованную кухню, а также самую большую кладовую с продуктами, расположенную к востоку от Вены. В этой кладовой были собраны специи и продукты со всего мира, а на крюках висели окорока, туши самых разных животных и дичь. Можно было бы сказать, что именно 1912 год стал неким мерилом и апогеем кулинарного мастерства шеф-повара, однако во времена изобилия не требуется большой выдумки, чтобы удовлетворить вкус даже самого требовательного гурмана. Для того чтобы оценить изобретательность шеф-повара, надо посмотреть, что он готовит в менее благополучные времена. Например, во время войны.

После революции и Гражданской войны страна переживала экономический спад, неурожаи, и торговля с другими странами прекратилась. Специи, сыры и деликатесы стали такими же редкими, как бабочки в Атлантическом океане на полпути между Европой и Америкой. Кладовые «Метрополя» опустели, и в распоряжении шеф-повара остались лишь такие базовые продукты, как капуста, мука и лук.

О шеф-поваре Жуковском ходили разные и весьма противоречивые слухи. Некоторые говорили, что он скряга и экономит на всем. Многие считали его человеком резким и нетерпеливым. Однако никто не отрицал того, что он настоящий кулинарный гений. Позвольте описать блюдо под названием saltimbocca[8], которое заказал в тот вечер граф. Вместо нежной говядины Эмиль использовал хорошо отбитую куриную грудку. Вместо пармской ветчины – украинское сало. А вместо ароматного и мягкого шалфея он использовал приправу, которая на вкус оказалась горьковатой… Это были явно не базилик или орегано, и граф терялся в догадках, чем же могла быть эта странная приправа.

– Вы довольны блюдом, ваше сиятельство?

– О, Андрей, все превосходно.

– Что скажете по поводу saltimbocca?

– Сама изысканность. Впрочем, у меня есть вопрос. Приправа к ветчине… Это совершенно точно не шалфей. Может быть, крапива?

– Крапива? Не думаю, ваше сиятельство. Но я уточню.

Метрдотель поклонился и отошел.

Эмиль Жуковский, бесспорно, гений, подумал граф, однако человеком, который принимал гостей «Боярского», отвечал за работу ресторана и поддерживал его репутацию, был метрдотель Андрей Дюрас.

Андрей родился на юге Франции. Он был красивым, высоким, с благородной сединой в висках. Однако наиболее запоминающейся чертой его были не рост, не волосы и не миловидность. Наиболее запоминающимися и впечатляющими были в нем руки. Это были бледные руки с идеальным маникюром, и пальцы Андрея были как минимум на три сантиметра длиннее, чем у любого другого человека его роста. Благодаря этим пальцам из Андрея мог бы получиться прекрасный пианист. Он мог стать прекрасным кукольником, который легко изобразил бы сцену дуэли Макбета и Макдуфа, за которой наблюдали все три ведьмы. Однако Андрей не сделался ни музыкантом, ни кукольником. Он стал «капитаном» ресторана «Боярский», и в этом качестве руки сослужили ему добрую службу.

Например, когда Андрей подводил к столику группу дам, казалось, что он отодвигал все стулья для них одновременно. Как только одна из дам доставала сигарету, он моментально подносил ей спичку, прикрывая другой рукой огонь (хотя в «Боярском» никогда не было сквозняка). Когда одна из дам просила порекомендовать вино, он не тыкал пальцем в винную карту, указывая на Bordeaux 1900 года. Он лишь слегка вытягивал палец, словно Бог Отец на фреске Микеланджело «Сотворение Адама» в Сикстинской капелле. Получив заказ, он кланялся и удалялся на кухню.

Не прошло и минуты, как двери, ведущие в кухню, открылись и из них вышел Эмиль.

Он был небольшого роста и весил сто килограммов. Шеф-повар окинул взглядом залу и двинулся в сторону графа. Андрей шел за шеф-поваром. По пути Эмиль натолкнулся на пустой стул и чуть не сбил официанта с тележкой десертов. Шеф-повар остановился напротив графа и посмотрел на него взглядом человека, который собирается вызвать своего обидчика на дуэль.

– Bravo, monsieur, – сказал он возмущенным тоном, – Bravo![9]

После чего повернулся и двинулся в сторону двери, ведущей в кухню.

Андрей поклонился графу.

– Это действительно была крапива, ваше сиятельство. Ваши вкусовые рецепторы совершенно невозможно обмануть.

Андрей знал, что граф любит сладкое, и поэтому широким жестом показал на тележку с десертами.

– Могу ли я предложить вам кусочек сливового торта за счет заведения? – произнес он, чтобы загладить неприятный осадок, вероятно, оставшийся у гостя из-за поведения шеф-повара.

– Благодарю, Андрей. В любой другой вечер я бы не отказался, но сегодня у меня есть планы.

* * *

Граф понимал, что джентльмен должен побороть сложившиеся обстоятельства, потому что, если этого не произойдет, обстоятельства победят джентльмена. Следовательно, он должен был обдумать, как именно он собирается провести всю свою жизнь в отеле.

Эдмону Дантесу выжить в замке Иф помогали мысли о мести. Его несправедливо заточили в тюрьму, поэтому он строил планы, как отомстить обидчикам. Сервантесу, которого захватили в плен алжирские пираты, выжить помогли мечты и мысли о том, что он напишет свой роман. А Наполеон на Эльбе, прогуливаясь среди кур, отгоняя мух и обходя лужи, мечтал, как он с триумфом войдет в Париж, и это помогло ему выжить.

Однако граф не строил планов мести, он не мечтал написать книгу и не лелеял надежду на то, что возродит империю. У него был совершенно другой подход к выживанию. Можно было бы назвать этот подход англиканским. Точнее, подходом англичанина, который после кораблекрушения оказался на необитаемом острове. Точно так же, как и Робинзон Крузо, граф решил заняться практической стороной своего существования. Робинзон Крузо не надеялся, что его спасут, поэтому нашел источник пресной воды, научился добывать огонь трением, тщательно изучил свой остров, его рельеф, климат, флору и фауну, не забывая при этом время от времени поглядывать на линию горизонта, чтобы не пропустить появление корабля.

Именно поэтому граф попросил старого грека передать три письма. В течение нескольких часов после встречи с греком к графу пришли два курьера: один принес из магазина «Muir & Mirrielees» хорошее постельное белье и подушку, а другой из «Петровского пассажа» принес четыре упаковки любимого графом мыла. Ну а третье послание? Курьер заходил тогда, когда граф ужинал, и оставил около его кровати небольшую синюю картонную коробку, в которой находился кусочек «мильфея».

Встреча

Никогда ранее никто и нигде с таким нетерпением не ждал назначенной встречи. Ни в России. Ни в других странах мира. Если бы Джульетта сказала Ромео, что она будет ждать его не в полночь, а в полдень, молодой любовник испытал бы куда меньший восторг при появлении своей пассии, чем граф при виде человека, с которым он назначил встречу. Если бы детям Штальбаума Кларе и Фрицу[10] пришлось ждать получения подарков не в полночь, а в полдень, их предвкушение праздника никак не могло бы сравниться с тем возбуждением, которое испытывал граф в ожидании колокольного звона.

Он выбросил из головы мысли о Тверской и случайной встрече с барышнями, помылся, оделся, выпил кофе, съел «фрукт дня» (коим на этот раз оказался инжир) и около десяти часов утра взял в руки томик Монтеня. Однако через каждые пятнадцать прочитанных строк его взгляд неизменно обращался к часам.

Бесспорно, граф почувствовал, когда начал ее читать днем ранее, что эта книга может оказаться не самой простой. Несмотря на то что это был всего один том, а не несколько, издание было толщиной с Библию или словарь. То есть вид у книги был не располагающий к легкому чтению, а скорее к тому, чтобы сверяться с ее текстом, консультироваться и получать при необходимости нужную информацию. Но ни в коем случае не читать ее для собственного удовольствия. Граф просмотрел страницы оглавления и увидел, что «Опыты» состояли из ста семи эссе на самые разные темы: о скорби, праздности, лжецах, предсказаниях, одиночестве, стойкости, каннибалах и сне. В общем, оглавление подтверждало опасения графа: данный опус был создан для чтения долгими зимними вечерами. Судя по всему, книга была написана для такого времени года, когда птицы уже улетели на юг, сухие поленья стоят наготове у камина, поля занесены снегом, а у читателя нет желания выходить на улицу, точно так же, как и у его друзей нет желания его навещать.

Тем не менее, посмотрев на стрелку часов, как бывалый капитан смотрит на часы, чтобы записать в корабельном журнале точное время отплытия судна, граф со вздохом еще раз прочитал название первой главы: «Различными средствами можно достичь одного и того же».

В первом эссе автор на убедительных примерах из древней истории доказывал, что если ты уж сдался на милость победителя, то надо просить, чтобы тебе сохранили жизнь.

Или же оставаться гордым и непреклонным.

После того как автор твердо заявлял, что оба подхода являются правильными и имеют право на существование, он переходил ко второй главе под названием «О скорби».

В этой главе Монтень процитировал массу античных источников с безукоризненной репутацией, без тени сомнения доказавших, что грусть – это чувство, которым стоит поделиться с другими.

Или держать его при себе.

В середине третьей главы граф поймал себя на том, что он посмотрел на часы четыре или пять раз с тех пор, как начал чтение. А может быть, и шесть. Несмотря на то что точное количество взглядов на часы осталось неизвестным, было очевидно, что часы уже неоднократно привлекали его внимание.

Но, с другой стороны, стоило признать, что это был действительно удивительный хронометр.

Он был изготовлен по заказу отца графа известной фирмой «Breguet». Белый эмалевый циферблат размером с грейпфрут был асимптотически наклонен к корпусу и основанию из лазурита. Внутри корпуса находился механизм с драгоценными камнями, выполненный часовых дел мастерами, которые прославились на весь мир качеством своей работы и стремлением к идеальной точности. И молва о репутации этих мастеров была полностью оправданной. Пока граф продирался сквозь третью главу (в которой Платон, Аристотель и Цицерон были свалены в одну кучу с императором Максимилианом), он слышал каждый секундный тик часов.

«Десять двадцать и пятьдесят пять секунд», – говорили часы.

«Десять двадцать и пятьдесят шесть».

«Сорок восемь».

«Пятьдесят пять».

Эти часы отбивали секунды так же безошибочно и четко, как Гомер описывал состав греческого войска, а святой Петр перечислял грехи грешника.

– Так где же я сейчас читаю? Ах да, глава третья.

Граф чуть отодвинул стул влево, чтобы не видеть циферблата и часов вообще, после чего начал искать место, на котором остановился. Он был твердо уверен, что это был пятый параграф на пятнадцатой странице, однако содержание этого места показалось ему совершенно непонятным и оторванным от ранее прочитанного, так что он перечитал несколько предшествующих параграфов. В результате ему пришлось вернуться на три страницы назад, пока он не нашел последний прочитанный параграф, показавшийся ему знакомым, после чего возобновил чтение.

– Так вот как, значит, с тобой получается, – ответил он Монтеню. – Шаг вперед и два назад?

Граф решил показать, кто здесь контролирует ситуацию и является главным, и дал себе обещание, что не посмотрит на часы до тех пор, пока не прочтет до двадцать пятой главы, или эссе. Полный решимости, он быстро прочитал четвертое, пятое и шестое эссе. Седьмое и восьмое он прочитал еще с большей стремительностью. Казалось, что до двадцать пятой главы рукой подать, что она так же близка, как графин с водой на столе.

Однако по мере прочтения глав одиннадцатой, двенадцатой и тринадцатой прогресс продвижения к цели замедлился. Ему показалось, что книга лежала уже не на столе, а была в Сахаре. Он уже выпил всю свою воду и вскоре будет ползти по предложениям, как по песку, чтобы доползти до конца страницы и увидеть, что за ней следует еще одна такая же безводная и сухая страница.

«Ну что ж, – подумал граф. – Как идет, так и идет…»

Пробило одиннадцать часов.

Он перешел к главе шестнадцатой.

И вот постепенно длинная минутная стрелка догнала своего коротконогого собрата в верхней части циферблата. Две стрелки слились, и пружинки внутри часов распрямились, колесики завертелись, послышался удар миниатюрного молоточка, и начался бой часов, возвещавший о наступлении полудня.

Передние ножки стула графа громко ударились об пол, а месье Монтень дважды перевернулся в воздухе и лишь после этого упал на покрывало кровати. На четвертом ударе граф уже спускался по служебной лестнице, а на восьмом вошел в фойе первого этажа, пересек его и двинулся в сторону салона Ярослава Ярославского – непревзойденного парикмахера отеля «Метрополь».

* * *

Историки утверждают, что на протяжении последних двух столетий наша культура распространялась по стране из салонов Петербурга. Именно из расположенных на Фонтанке салонов новые блюда, моды и идеи делали робкие шажки в русском обществе. Но происходило все это исключительно потому, что под салонами, зачастую в полуподвалах и подвалах, находилось много людей, которые своим трудом обеспечивали хорошую жизнь наверху. Это были повара, дворецкие, лакеи, курьеры, которые работали для того, чтобы общество могло обсудить теорию Дарвина и новые картины Мане.

Точно по такой же схеме работал и «Метрополь».

Начиная с открытия отеля в 1905 году там собиралась самая интеллектуальная, влиятельная и блистательная публика, однако яркий глянец и безукоризненная элегантность этих людей обеспечивались усилиями сотрудников нижних этажей.

Спустившись по мраморным ступенькам, граф прошел мимо газетного киоска, в котором его внимание пытались привлечь сотни передовиц, на тот исторический момент все напечатанные кириллицей.

Следующим после газетного киоска был цветочный магазин Фатимы Федоровны. В тот исторический период людям было не до цветов, поэтому еще в 1920 году магазин закрылся. Одно из самых красивых мест в отеле превратилось в одно из самых унылых. В свое время здесь продавали цветы охапками. Именно этот магазин был ответственным за цветочное убранство фойе, отсюда в номерах гостей появлялись лилии, букеты роз, которые бросали к ногам балерин Большого, а также цветки, украшавшие пиджаки джентльменов, эти букеты бросавших. Фатима превосходно владела языком цветов, принятом в светском обществе со времен рыцарства. Она прекрасно знала, какой цветок следует послать в виде извинения за проступок, какой – за опоздание, какой – если человек сказал что-то невпопад или проявил излишний интерес к девушке во время танцев, не подозревая о том, что у нее уже есть ухажер, партнер или благодетель. Одним словом, Фатима знала запах, цвет и смысл цветка лучше пчелы.

«Ну что ж, – размышлял граф, – магазин Фатимы закрыт точно так же, как были закрыты цветочные магазины Парижа во время правления Робеспьера. Но сейчас Париж утопает в цветах. Значит, рано или поздно и в «Метрополе» все вернется на круги своя».

В конце коридора находилась парикмахерская Ярослава. Это была политически нейтральная страна точности и оптимизма, своего рода Швейцария отеля. Раз уж граф собрался выжить самым практичным образом и преодолеть обрушившиеся на него обстоятельства, ему стоило придерживаться графика еженедельных встреч с Ярославом для стрижки.

Когда граф вошел в парикмахерский салон, Ярослав обслуживал седовласого тучного господина в светло-сером. Человек в мятом пиджаке сидел на скамейке у стены. Ярослав приветствовал графа улыбкой и показал ему на пустое кресло рядом с ним.

Граф сел в кресло, кивком головы поприветствовал господина, над которым работал Ярослав, откинулся на спинку и стал изучать самый выдающийся предмет в салоне, а именно кабинет. Если мы откроем словарь «Larousse», чтобы найти определение слова «кабинет», то прочтем следующие строки: «Предмет мебели, часто с декоративными деталями, в котором вещи хранятся так, что их не видно». Очень хорошее определение, применимое ко всему, от серванта или шкафа на деревенской кухне до творений Томаса Чиппендейла[11] в Букингемском дворце. Однако изготовленный из никеля и стекла кабинет Ярослава был построен совсем по другому принципу и создан исключительно для того, чтобы не скрывать, а демонстрировать свое содержимое.

Можно сказать, что этот кабинет был вправе гордиться своим содержимым, среди которого было французское мыло, обернутое в вощеную бумагу, британская пена для бритья в банках из слоновой кости и итальянский тоник в склянках замысловатых форм. А что стояло у самой дальней стенки кабинета? Небольшая бутылочка из темного стекла, которую Ярослав, подмигивая глазом, называл «фонтан молодости».

В зеркале граф наблюдал, как Ярослав работает над клиентом двумя ножницами одновременно. Ножницы в руках Ярослава напоминали умелого танцовщика балета, ноги которого исполняют в воздухе антраша. Постепенно, по мере работы, ножницы начинали летать все быстрее и быстрее, словно казак, танцующий гопака. После того как ножницы вспорхнули в последний раз, хотелось, чтобы занавес упал, публика устроила овацию, а цирюльник раскланялся.

Ярослав снял белоснежную накидку с клиента, встряхнул ее и щелкнул каблуками, принимая плату за мастерски выполненную работу. Господин вышел из парикмахерской заметно посвежевший и помолодевший, а Ярослав подошел к графу с новой белоснежной накидкой.

– Как у вас дела, ваше сиятельство?

– Великолепно, Ярослав, все великолепно.

– И что желаете сегодня?

– Просто подровнять, друг мой, просто подровнять.

Ножницы начали летать в руках Ярослава. Граф взглянул на плотного посетителя, сидевшего на скамейке у стены, и увидел, что тот переменился в лице. Граф совсем недавно дружески ему кивнул, но совершенно неожиданно лицо мужчины покраснело. И покраснело не только лицо, но и уши.

Граф смотрел в глаза мужчине, планируя еще раз кивнуть, когда тот на него посмотрит, но мужчина тяжелым взглядом уставился в спину Ярослава.

– Я был следующим, – сказал он.

Как многие увлеченные своим делом люди, Ярослав не услышал этой ремарки и продолжал спокойно и быстро работать, поэтому мужчина повторил более громким тоном:

– Я был следующим.

Ярослав услышал его и вежливо ответил:

– Сейчас, минуточку, пожалуйста.

– Это вы мне уже говорили, когда я сюда пришел.

Фраза прозвучала очень враждебно, поэтому Ярослав перестал стричь графа и с удивленным выражением повернулся к мужчине.

Несмотря на то, что графа учили никогда не встревать в чужие разговоры, он почувствовал, что парикмахер не должен в данной ситуации ничего объяснять.

– Я постоянный клиент, и по вторникам в двенадцать мое время стрижки. Так что поймите Ярослава правильно, – сказал граф.

Мужчина уставился на графа.

– Ваше время стрижки?

– Да.

Мужчина поднялся так резко, что скамейка упала на пол. Он оказался высоким, выше ста девяноста сантиметров. Его сжатые кулаки были такими же красными, как и уши. Он сделал шаг вперед, и Ярослав, стоя к нему лицом, отступил назад на шаг, уткнувшись в кабинет спиной. Мужчина вырвал из рук Ярослава ножницы, потом повернулся к графу, схватил его за воротник и одним движением ножниц отрезал у него правый ус. Затем он приподнял графа и, глядя ему в глаза, угрожающе произнес: «У тебя очень скоро будет твое постоянное время!»

После этого он бросил ножницы на пол, отпустил воротник графа и вышел из парикмахерской.

– Ваше сиятельство! – в ужасе воскликнул Ярослав. – Первый раз в жизни я вижу этого человека! Я даже не уверен, что он живет в отеле. Но я вам клянусь, что здесь его точно не будут обслуживать.

Граф встал и хотел уже с негодованием что-нибудь сказать или подобающим образом отомстить за эту удивительную грубость. Но что он мог знать про человека, который на него совершенно неожиданным образом напал?

В тот момент, когда он его в первый раз увидел, этот мужчина своим помятым пиджаком произвел на него впечатление какого-то рабочего, который забрел в «Метрополь» и решил побаловать себя хорошей стрижкой. Но вполне возможно, что этот персонаж мог оказаться одним из новых постояльцев со второго этажа, человеком, который начинал рабочим, потом стал членом профсоюза в 1912 году, возглавил забастовку в 1916-м, в 1918-м командовал батальоном Красной армии, а сейчас возглавлял одну из отраслей промышленности.

– По сути, он был прав, – сказал граф Ярославу. – Он долго ждал. Вы знали о том, что у меня время в двенадцать по вторникам, а он – нет. Я должен был предложить ему пройти передо мной.

– Но что мы теперь будем делать?

Граф повернулся к зеркалу и впервые за несколько лет внимательно рассмотрел свое отражение.

Он много лет считал, что настоящий джентльмен не должен верить зеркалам. Зеркала зачастую являются не средством самопознания, а средством самообмана. Сколько раз в жизни он наблюдал, как красотка поворачивается к зеркалу на тридцать градусов, чтобы рассмотреть себя с лучшего ракурса. (Словно весь мир будет всегда лицезреть ее только под таким углом!) И сколько раз он видел, как дама в летах и нарядах, модных несколько десятилетий назад, смотрелась в зеркало, и все, как казалось ей, было au courant[12] лишь только потому, что само зеркало было в раме тех самых лет, что и ее наряды? Граф с гордостью носил прекрасно сшитый пиджак, но понимал, что джентльмена за версту видно по его осанке, манерам и высказываниям. А не по покрою сюртука.

Да, подумал граф, Земля крутится, и мир меняется.

Более того, вращаясь вокруг Солнца, Земля крутится еще и вокруг своей оси. Кроме этого, крутится и вся галактика, колесо в еще более огромном и масштабном колесе, и звук при этом совсем другой, чем тот, который издают часы, когда бьют своим маленьким молоточком. И когда звучит музыка сфер, тогда зеркало начинает неожиданно отражать человека не таким, каким он себя представляет, а таким, каким он стал.

Граф снова сел в кресло.

– Надо побриться, друг мой, – сказал он Ярославу. – Надо побриться.

Знакомство

В отеле было два ресторана: «Боярский» – расположенное на втором этаже заведение класса люкс, в котором мы уже были, – и второй, находившийся на первом этаже, который назывался «Метрополь», но который граф любовно окрестил «Пьяццей».

Вне всякого сомнения, «Пьяцца» была местом более демократичным и не отличалась изысканной кухней. Но она и не стремилась быть суперэлегантной или выделиться обслуживанием. В этом ресторане насчитывалось восемьдесят столов, расположенных вокруг фонтана, и в меню были пироги с капустой и котлеты из говядины. Задумка была в том, чтобы «Пьяцца» являлась как бы продолжением города – его садов, площадей, рынков и дорог. Это было место, в котором представители самых разных слоев населения могли заказать кофе, встретиться с друзьями, поговорить, поспорить или, наоборот, найти союзника. В этом месте мужчина, обедающий под стеклянным куполом в полном одиночестве, мог, не вставая со стула, многое услышать: смех, слова обожания, негодования или подозрения.

И какие же здесь были официанты? Они были очень похожи на официантов парижских кафе, и если говорить о них коротко, то они были «эффективными». Официанты эти умели пробираться сквозь толпу и с легкостью размещали компанию из восьми человек за столиком для четверых. Когда клиенты высказывали им свои пожелания: ближе или дальше они хотели бы сидеть от оркестра, – те сажали людей, молниеносно возвращаясь с напитками, которые быстро, словно карты, раскидывали по столу, всегда ставя нужный напиток перед тем, кто его заказал. Если вы сомневались в том, что заказать, официант незамедлительно склонялся к меню и тыкал пальцем в блюдо, которое удается повару лучше всего. После того как вы хотели расплатиться, официант убирал посуду, выдавал счет и рассчитывал вас ровно за одну минуту. Одним словом, официанты знали свое дело до последней крошки, ложки и копейки.

Так, по крайней мере, все было до войны…

Но в тот день в ресторане было почти пусто и графа обслуживал человек, не только новый для этого ресторана, но и для всего ресторанного бизнеса в целом. Он был худым и высоким, с узким лицом и высокомерным видом. Казалось, что это фигура офицера, снятая с шахматной доски. Это был поистине чудовищно дремучий официант. Когда граф сел за стол с газетой, что во всем мире означает, что человек собирается есть в одиночестве, официант не убрал со стола прибор для второго человека. После того как граф сделал свой выбор и положил меню на скатерть рядом с тарелкой, что везде означает, что он готов сделать заказ, ему пришлось долго ждать, а потом подзывать этого малого жестом руки. После того как граф заказал окрошку и филе морского языка, этот остолоп предложил ему «Sauterne»[13]. Очень удачное предложение, но только в случае, если бы граф ел фуа-гра.

– Нет, лучше бутылочку «Château de Baudelaire»[14], – предложил граф.

– Да, конечно, – ответил «офицер» с бездумной военной улыбкой.

Бесспорно, бутылка «Baudelaire» была излишним шиком для обеда в одно лицо, но утомленный Мишелем Монтенем граф чувствовал, что его боевой дух падает и нуждается в поддержке. Вот уже несколько дней граф пребывал в нервном и возбужденном состоянии. Спускаясь в фойе, он обратил внимание, что отсчитывает ступеньки. Сидя на своем любимом стуле и просматривая заголовки в газете, он поймал себя на том, что пальцы его поднимались к лицу, чтобы подкрутить несуществующие усы. Он заметил, что начал приходить к двери ресторана ровно в 12:01, а выходить из нее в 13:35, чтобы подняться на 110 ступенек к себе в комнату и в уме посчитать, через какое время он сможет спуститься вниз, чтобы выпить. Если такое будет продолжаться и дальше, то есть потолок будет проваливаться, пол – подниматься, а стены – двигаться к центру комнаты, ни к каким приятным последствиям это не приведет. В этом случае весь отель «сожмется» до размера коробки с печеньем.

В ожидании вина граф окинул взглядом ресторан, но никто из присутствовавших его не порадовал. Через стол от него сидели два дипломата, ковырявшие еду в ожидании наступлении светлой эры дипломатии. За дальним столом устроился гражданин в очках. На столе он разложил массу отпечатанных страниц и, очевидно, сверял их слово в слово. Никто не веселился, никто не обращал на графа внимания. Никто, кроме одного человека. Это была девочка, имевшая склонность ко всему желтому, которая сидела за фонтаном и, казалось, наблюдала за графом.

Однажды Василий объяснил графу, что эта девятилетняя девочка со светлыми волосами была дочкой овдовевшего украинского бюрократа. Как всегда, девочка сидела со своей гувернанткой. Когда она поняла, что граф на нее смотрит, она мгновенно спряталась за меню.

– Ваше первое, – произнес «шахматный офицер».

– Спасибо, любезный. Очень аппетитно выглядит. Не забудь про вино!

– Конечно!

Граф сосредоточил внимание на окрошке и подумал, что она, должно быть, недурна. Наверняка всем сидевшим в этом ресторане русским в детстве делала окрошку бабушка, они ее часто ели, и всем им есть с чем сравнивать это блюдо. Поэтому, закрыв глаза, граф взял в рот первую ложку окрошки. Он обратил внимание на правильную температуру, но тут же ощутил избыток соли, недостаточное количество кваса, однако при этом – яркий вкус раннего укропа, от которого, кажется, начинаешь слышать стрекотание кузнечиков, когда лежишь на сеновале, от чего на душе становится тихо и спокойно.

Впрочем, когда он открыл глаза, то чуть не выронил ложку. Рядом с его столом стояла девочка, любившая носить желтые платья. Она рассматривала его с непозволительным интересом, с каким смотрят только дети и собаки. Шок от неожиданного появления девочки только усиливало ее платье ярко-лимонного цвета.

– Куда они делись? – спросила девочка, даже не представившись.

– Прости, ты о чем?

Она наклонила голову, словно старалась получше его рассмотреть.

– Усы, что же еще.

Граф не так часто общался с детьми ее возраста. Он вообще был воспитан с пониманием того, что ребенок не должен ни обращаться к незнакомцам, ни прерывать его во время еды, и уж точно не задавать вопросов о его внешнем виде. Неужели в современных школах не учат детей не вмешиваться в чужие дела?

– Они улетели, – ответил он. – Как ласточки зимой в теплые края.

Граф изобразил рукой порхание, демонстрируя, как ласточки улетают в теплые края, и прозрачно намекая, что и девочке надо сделать то же самое.

Девочка кивнула с выражением полного удовлетворения его ответом.

– А я этим летом тоже уеду.

Граф наклонил голову, как бы ее с этим поздравляя.

– К Черному морю, – добавила девочка.

Потом она неожиданно отодвинула пустой стул и села.

– Хочешь ко мне присоединиться? – немного запоздало спросил он.

Вместо ответа она поерзала на стуле, усаживаясь поудобнее, и положила локти на стол. На ее шее висел на золотой цепочке какой-то кулон или медальон. Граф посмотрел в сторону гувернантки девочки в надежде призвать ту к выполнению ее прямых обязанностей, но гувернантка, видимо, по опыту знала, что лучше всего было спрятаться за открытой книжкой.

Девочка, как кошка, наклонила голову.

– А ты действительно граф?

– Ох, как еще действительно.

Ее глаза сделались больше.

– А принцесс ты знал?

– Я знал очень много принцесс.

От этой информации она еще больше округлила глаза.

– А принцессой сложно быть?

– Ужасно.

В этот момент, несмотря на не доеденную графом окрошку, появился «шахматный офицер» с рыбой, убрал тарелку с первым и поменял ее на тарелку со вторым.

– Спасибо, – сказал граф, все еще держа в руке ложку.

– Пожалуйста.

Граф открыл было рот, чтобы поинтересоваться, куда подевалась бутылка заказанного им «Baudelaire», но «шахматный офицер» уже удалился. Когда граф снова повернулся к столу, то увидел, что девочка во все глаза смотрит на рыбу.

– Что это такое? – поинтересовалась она.

– Филе морского языка, – объяснил граф.

– А это вкусно?

– А ты что, сама не обедала?

– Мне не понравилось.

Граф отрезал кусочек рыбы, положил его на другую тарелку и протянул ей.

– С наилучшими пожеланиями.

Она вилкой зацепила весь кусок и засунула в рот.

– Вкусно! – сказала она, что было полной правдой. Потом девочка грустно улыбнулась, вздохнула и уставилась на содержимое его тарелки.

– Хм, – произнес граф.

Он забрал у нее тарелку, переложил на нее половину своего филе, а также половину гарнира из моркови и шпината и снова передал ей. Девочка опять поерзала на стуле, аккуратно отодвинула на край тарелки овощи, разрезала филе на четыре одинаковые части и положила в рот один кусок.

– А как принцесса проводит день? – спросила она.

– Как и любая другая молодая дама.

Девочка кивнула головой, давая понять, что внимательно его слушает и просит продолжать.

– Утром у нее уроки французского, истории и музыки. После занятий она может погулять с подругами в парке или сходить в гости. И во время обеда принцесса обязательно ест гарнир из овощей.

– Мой папа говорит, что принцессы являются символом декаданса ушедшей эпохи.

Граф сделал удивленное лицо.

– Может быть, некоторые из них, но далеко не все.

Она помахала в воздухе вилкой.

– У меня прекрасный папа. Он все знает о тракторах. Но он ничего не знает о принцессах.

Граф поднял брови и кивнул.

– А ты когда-нибудь был на балу? – спросила она после недолгого раздумья.

– Конечно.

– И танцевал?

– Да, что было, то было. Я скользил по паркету, – ответил граф с блеском в глазах. С тем самым блеском, который привлекал красавиц в салонах Петербурга и Москвы.

– Скользил по паркету?

– Совершенно верно, – ответил граф.

– А ты жил в замке?

– Замки в нашей стране встречаются не так часто, как в сказках, – объяснил граф. – Я много раз обедал в замках…

Девочка сочла его ответ, возможно, не самым исчерпывающим, но приемлемым. Она нахмурила брови, засунула в рот очередной кусок филе и принялась тщательно жевать. Потом она наклонилась в его сторону.

– А ты дрался на дуэли?

– Приходилось ли мне участвовать в affaire d’honneur?[15] – Граф задумался и грустным голосом добавил: – В некотором смысле, да…

– С пистолетами на расстоянии тридцати двух шагов?

– В моем случае дуэль была более символической.

Девочку не удовлетворил его ответ, потому что он не был достаточно конкретным, и граф это заметил.

– Мой крестный отец был секундантом на нескольких дуэлях, – пояснил он.

– Секундантом?

– После того как два джентльмена договорятся о том, чтобы решить вопрос чести на дуэли, каждый выбирает себе секунданта. Секундант – это своего рода помощник. Секунданты договариваются о правилах и условиях дуэли.

– Об условиях дуэли?

– Да, надо договориться о месте и времени дуэли. О том, какое оружие использовать, на каком расстоянии дуэлянты будут стреляться, а также о том, сколько выстрелов они произведут.

– А где жил твой крестный?

– Здесь, в Москве.

– И все дуэли, на которых он был секундантом, проходили в Москве?

– Одна из дуэлей была в Москве. Любопытно, что поссорились ее участники именно в этом отеле. Дуэлянтами были князь и адмирал. Они уже давно друг друга недолюбливали, но однажды вечером столкнулись в фойе отеля, и тогда один из них вызвал другого на дуэль, ударив его перчаткой по лицу.

– А где именно в фойе это произошло?

– Около стойки регистрации.

– Я очень часто там сижу!

– Совершенно верно, именно там.

– Они оба были влюблены в одну женщину?

– Мне кажется, что в тот раз обошлось без женщин.

На лице девочки появилось выражение недоверия.

– Женщина обязательно должна быть причиной дуэли, – произнесла она.

– Да. Наверное. В любом случае один из участников счел, что затронута его честь, потребовал извинений, их не получил и ударил обидчика по лицу перчаткой. В то время управляющим отеля был немец по фамилии Кеффлер, который сам был бароном. Говорят, что барон хранил в своем кабинете пару дуэльных пистолетов и у него встречались секунданты для того, чтобы обсудить дуэль, договориться о времени, оружии и других деталях.

– И в предрассветный час…

– В предрассветный час.

– Где-то в уединенном месте…

– Где-то в уединенном месте.

Она еще ближе наклонилась в сторону графа.

– Онегин убил на дуэли Ленского.

Она произнесла эти слова почти шепотом, словно то, о чем писал Пушкин, являлось строжайшим секретом.

– Да, – прошептал граф в ответ. – И самого Пушкина, между прочим, тоже убили на дуэли.

Она утвердительно кивнула.

– В Петербурге. На Черной речке.

– В Петербурге, на Черной речке.

Девочка доела рыбу. Она положила салфетку на тарелку и кивнула, показывая графу, что весьма довольна им как собеседником, потом встала.

– Ты мне больше нравишься без усов, – заметила она после некоторого раздумья. – Без усов тебе идет.

Потом она сделала книксен и исчезла за фонтаном.

* * *

«Дело чести, affaire d’honneur…» – грустно думал граф, сидя вечером в баре отеля с бокалом коньяка.

Бар был расположен в фойе. В нем была стойка из красного дерева и задняя стенка, плотно заставленная бутылками. Это был бар несколько в американском стиле, и про себя граф называл его «Шаляпиным» в честь великого певца, который часто заходил в него до революции. Раньше здесь всегда было много людей, но в тот вечер посетителей было мало и обстановка в целом напоминала пустую церковь между службами, место дум и размышлений. Впрочем, такая атмосфера очень подходила настроению графа в тот вечер.

Граф думал о том, насколько благородным может показаться практически любое действие или намерение человека, если его описать на хорошем французском…

– Вам помочь, ваше сиятельство?

Эти слова произнес бармен по имени Аудриус – литовец со светлой короткой бородкой и улыбкой на губах. Аудриус был отменным барменом. Как только клиент садился за стойку, он наклонялся к нему и вежливо спрашивал, что тот будет пить. Едва гость заканчивал напиток, бармен снова появлялся точно из-под земли, чтобы спросить, не желает ли он чего-нибудь еще. Впрочем, граф не совсем понял, чем именно литовец хотел ему помочь.

– Вам помочь надеть пиджак? – уточнил Аудриус.

Действительно, граф никак не мог просунуть руку в рукав пиджака. Собственно говоря, он не очень хорошо помнил, зачем и когда снял пиджак. Граф, как обычно, вошел в бар «Шаляпин» ровно в шесть часов вечера. У него была привычка выпивать один (но не более!) аперитив перед ужином. Однако за обедом граф так и не дождался бутылки «Baudelaire», поэтому в тот вечер позволил себе два бокала «Dubonnet»[16]. Ну а потом немного бренди. И коньяку. И кажется, граф выпил лишнего…

– Который час, Аудриус?

– Десять, ваше сиятельство.

– Десять?!

Аудриус вышел из-за стойки и помог графу подняться со стула. Вежливо поддерживая графа под руку (в чем, впрочем, не было никакой нужды), Аудриус повел его через фойе.

– А знал ли ты, Аудриус, что дуэли появились в среде русских офицеров в начале 1700-х годов? Русские дворяне с таким энтузиазмом дрались на дуэлях, что царю пришлось их запретить, потому что он боялся, что аристократы перебьют друг друга и в армии не останется офицеров.

– Нет, ваше сиятельство, я об этом не знал, – ответил Аудриус с улыбкой.

– Тем не менее это истинная правда. Дуэль является одной из важнейших сюжетных линий таких произведений, как «Евгений Онегин», «Война и мир», «Отцы и дети» и даже «Братья Карамазовы»! Судя по всему, несмотря на их фантазию и гений, русские классики не могли придумать более интересного сюжетного хода, чем столкновение главных героев на дуэли, где они решают свои противоречия, стреляясь из пистолетов на расстоянии тридцати двух шагов.

– Я вас понимаю. Но вот мы и у лифта. Нажать кнопку пятого этажа? – спросил Аудриус.

Граф понял, что стоит у лифта, и с выражением ужаса на лице посмотрел на бармена.

– Аудриус, я никогда в жизни не ездил на лифте!

Граф похлопал литовца по плечу и стал подниматься по лестнице. Он дошел до площадки второго этажа и сел на ступеньку.

– Почему же именно в нашей стране дуэли стали такими популярными? – задал он обращенный в пространство риторический вопрос.

Некоторые ответили бы на него очень просто. Они бы сказали, что это всего лишь пережиток варварства. Принимая во внимание длинные и холодные зимы, неурожаи, голод, весьма слабую защиту подданных со стороны системы правосудия, широко распространенное представление о том, что никто тебя не защитит, если ты не защитишь себя сам, а также массу других факторов, можно было понять, почему дворяне выбрали дуэль в качестве лучшего, хотя и насильственного средства решения споров и разногласий. Однако, по мнению графа, русские любили дуэли еще и потому, что их всегда привлекали события славные и грандиозные.

На дуэлях стрелялись или дрались рано утром, в уединенном месте, без лишних свидетелей. Стрелялись ли на дуэлях где-нибудь около помоек или свалок? Конечно, нет! На дуэлях дрались на заметенных снегом полянах, окруженных березовыми рощами. На красивых берегах рек. На окраинах обширных родовых поместий, где ветер раскачивает верхушки деревьев. То есть в идиллической сельской местности, которую можно увидеть на декорациях второго акта оперы.

Чем красивее обстановка и чем опаснее и величественнее кажется занятие, тем в России найдется больше людей, которые готовы этим занятием заниматься, безотносительно к тому, чем именно оно является. С годами дуэлянты стали выбирать все более красивые места для проведения дуэлей, а причины конфликтов, из-за которых люди были готовы драться, становились все более пустячными и мелкими. Дуэли появились для того, чтобы дать возможность отомстить за какой-либо серьезный проступок – предательство, обман или супружескую измену. Однако к началу ХХ века люди начали стреляться из-за неправильно поставленной в письме запятой, показавшегося невежливым взгляда или недостаточно высоко приподнятой шляпы при встрече.

Существует определенный международный кодекс дуэлянтов. Согласно этому кодексу количество шагов, разделяющих дуэлянтов перед выстрелом, должно быть обратно пропорционально тяжести нанесенного оскорбления. Иными словами, чем непростительнее кажется оскорбление, тем количество шагов между дуэлянтами должно быть меньше, чтобы одного из них гарантированно унесли с места дуэли ногами вперед. Следовательно, думал граф, в наше время обмельчания причин, по которым люди вызывают на дуэль, стреляться надо по крайней мере на расстоянии тысячи шагов. То есть после удара перчаткой по щеке надо назначить секундантов, затем обиженная сторона должна сесть на корабль, отплывающий в Америку, а обидчик – на пароход, отбывающий в Японию. После прибытия в место назначения каждый из дуэлянтов должен надеть элегантное пальто, сойти на берег, достать пистолет, направить его в сторону моря и выстрелить.

Ну так вот…

Через пять дней после описанных выше событий граф с большим удовольствием принял приглашение отпить чаю вместе со своей новой знакомой – Ниной Куликовой. Они договорились встретиться в три часа дня в чайной комнате отеля, расположенной в северо-западном крыле на первом этаже. Граф пришел на пятнадцать минут раньше и занял столик на двоих около окна. Когда в пять минут четвертого прибыла его спутница, одетая в светло-желтое платье с черным поясом (которое делало ее очень похожей на нарцисс), он встал и вежливо отодвинул ей стул.

– Merci, – поблагодарила Нина.

– Je t’en prie[17], – ответил граф.

Потом граф подозвал официанта и заказал самовар. На небе над Театральной площадью собирались грозовые тучи, и они обсудили вероятность того, что скоро начнется дождь. Как только официант принес самовар и пирожные, выражение лица Нины сделалось серьезным. Стало очевидно, что она хочет что-то обсудить.

Возможно, кто-то мог бы подумать, что перемена темы разговора и резкий переход к делу не соответствуют хорошему тону, но только не граф. Напротив, граф считал, что быстрый переход к делу за чаем является совершенно нормальным явлением и нисколько не нарушает этикета чаепития. Люди пьют чай вместе, вполне возможно, только для того, чтобы обсудить то, что их волнует.

Все чаепития, на которые когда-либо приглашали графа, проходили по этой схеме. Где бы те ни происходили: в гостиной с окнами, выходящими на Фонтанку, или в чайной, или в ресторане в городе – до того как кто-либо успел прикоснуться к сладкому, приглашающая сторона четко объясняла причину встречи. Переход от разговора на общие темы и светского обмена любезностями происходил зачастую при помощи одного слова или фразы.

Любимой вступительной фразой бабушки графа были слова: «Я слышала, Александр…» Например: «Я слышала о тебе, Александр, не самые приятные вещи, мой мальчик…» Очаровательная заложница своего собственного сердца княгиня Полякова переходила к делу следующим образом: «Ох, Александр! Я совершила ужасную ошибку…» Юная Нина, судя по всему, в качестве такого «вступительного слова» использовала фразу: «Ну так вот…»

– Совершенно верно, Александр Ильич. Еще одна сильная гроза, и все цветки сирени сдует. Ну так вот…

Граф почувствовал по тону ее голоса, что Нина переходит к делу. Он подбоченился, наклонился к собеседнице под углом семьдесят градусов и придал лицу выражение серьезное, но при этом совершенно нейтральное. В зависимости от последующих слов Нины выражение его лица было готово отразить чувство сострадания и симпатии, заботы или возмущения.

– Я была бы очень признательна, – продолжала Нина, – если бы ты подробнее рассказал мне о правилах жизни принцессы.

– О правилах?

– Да, о правилах.

– Но, дорогая Нина, – заметил граф с улыбкой, – быть принцессой – это совсем не игрушки.

Нина смотрела на графа. Было очевидно, что, несмотря на то, что граф делает вид, будто ее не понимает, у нее хватит терпения и она дождется ответа на свой вопрос.

– Я уверена, что ты понимаешь, о чем я говорю. Хотелось бы узнать, какого поведения ожидают окружающие от принцессы.

– А, ну хорошо.

Граф откинулся на спинку стула, чтобы обдумать вопрос.

– Мы уже недавно говорили о том, что принцесса изучает целый ряд гуманитарных предметов. Кроме этого, она уделяет много времени тому, чтобы у нее были светские манеры. Она должна знать, как вести себя в обществе, должна научиться хорошим манерам за столом, как правильно к людям обращаться, как держать себя, как сохранять безупречную осанку…

Нина благосклонно выслушала все перечисленные пункты и оживилась при упоминании графом осанки.

– Осанка? А разве осанка имеет отношение к манерам?

– Имеет, – после краткого раздумья ответил граф. – Например, человек, который сутулится, может произвести впечатление ленивого или продемонстрировать, что у него просто нет интереса к окружающим его людям. Правильная и ровная осанка свидетельствует о том, что человеку свойственно такое качество, как самообладание. Принцесса должна держать себя с достоинством.

Нина распрямила спину.

– Пожалуйста, продолжай.

Граф задумался.

– Принцесса должна уважать старших.

Нина в знак уважения наклонила голову в сторону графа. Граф откашлялся.

– Нина, я не имел в виду себя. Я не на столько много лет старше тебя. Под словом «старшие» я имел в виду людей с седыми волосами.

Нина кивнула в ответ.

– Ты говоришь о великих князьях и великих княгинях?

– Да, и о них в том числе. Я имел в виду вообще всех людей старшего возраста. Это крестьяне, торговцы, кузнецы и кухарки.

Нина нахмурила брови в знак непонимания, и граф продолжил свой рассказ:

– Считается, что каждое новое поколение должно быть в определенной мере признательно всем представителям старшего поколения. Тем, кто сеял и жал, воевал, развивал науку и искусство и вообще много делал для того, чтобы молодому поколению было лучше жить. Поэтому, чем бы старшие ни занимались, они заслужили благодарность и уважение молодого поколения.

По лицу Нины было видно, что ее не убедили аргументы графа, и тот задумался о том, как лучше и понятнее донести свою мысль. Он посмотрел в окно и увидел, как несколько прохожих открывали зонтики.

– Вот тебе пример, – сказал он.

И граф рассказал ей поучительную историю о княгине Голицыной и старухе из Кудрово.

Однажды вечером в Петербурге дальняя родственница графа молодая Голицына ехала в карете на ежегодный бал, который давали Тушины. На улице шел сильный дождь. Карета княгини переезжала через Ломоносовский мост, и девушка заметила старуху, которая шла по мосту. Она крикнула кучеру, чтобы тот остановил карету, и пригласила бедную восьмидесятилетнюю старуху в карету. Эта старуха была почти слепой. Лакей помог ей сесть в карету княгини, и старая женщина поблагодарила девушку. Возможно, княгиня решила подвести старуху, рассчитывая на то, что та живет где-то поблизости. Все-таки она была уже старой женщиной и вряд ли собиралась отправиться в долгий путь в такую плохую погоду. Но когда княгиня спросила, куда та направлялась, старуха ответила, что она шла к своему сыну кузнецу, который жил в деревне Кудрово, расположенной в двенадцати километрах от Петербурга!

Княгиню ждали на балу у Тушиных. Буквально через несколько минут карета должна была подъехать к их усадьбе, где в каждом окне ярко горел свет и на ступеньках у главного входа лакеи ожидали прибытия гостей. Княгиня могла бы извиниться, выйти возле усадьбы и приказать кучеру отвезти старуху в Кудрово. Они поравнялись с усадьбой, и кучер повернулся к княгине в ожидании дальнейших приказаний…

Тут граф сделал эффектную паузу.

– И как же она поступила? – спросила Нина.

– Она приказала кучеру ехать дальше, – граф улыбнулся. – И это еще не все. Когда они приехали в Кудрово, семья кузнеца окружила карету и старая женщина пригласила княгиню выпить чаю. Кузнец охнул, кучер раскрыл рот от удивления, а лакей чуть не лишился чувств. Но княгиня спокойно приняла приглашение и из-за этого пропустила бал у Тушиных.

Граф закончил свою историю, поднял чашку, кивнул Нине и сделал глоток.

Однако Нина решила, что история еще не закончилась.

– А что было потом?

Граф поставил чашку на блюдце.

– В каком смысле – потом?

– Она вышла замуж за сына кузнеца?

– Вышла ли она замуж за сына кузнеца? Боже упаси, нет! Она выпила стакан чая, села в карету и поехала домой.

Нина задумалась. Ей почему-то казалось, что было бы логичней, если бы княгиня вышла замуж за сына кузнеца. Несмотря на то, что концовка ее не удовлетворила, девочка кивком дала понять, что тот рассказал занятную историю.

Граф решил не рассказывать о том, какие долгоиграющие последствия имел поступок княгини. Дело в том, что графиня Тушина стояла у окна и видела, как напротив ее особняка остановилась голубая карета княгини Голицыной, а потом поехала дальше. Это «показательное выступление» не очень понравилось графине, в результате чего Голицыны и Тушины поругались так сильно, что не могли помириться при жизни трех последующих поколений. Вполне вероятно, что эти два клана и по сей момент были в контрах, но революция положила конец их вражде и разметала членов этих семей по всему миру…

– Да, – признала Нина, – вот это поведение, достойное принцессы.

– Совершенно верно, – согласился граф и протянул ей тарелку с пирожными и печеньем. Нина взяла два печенья, одно положила себе в тарелку, а другое отправила прямо в рот.

Граф решил воспользоваться случаем и привлечь внимание собеседницы к некоторым недостаткам ее поведения.

– Вот тебе еще один пример.

– Какой?

– Настоящая княгиня или, как ты говоришь, принцесса – а они, как мы знаем, встречаются только на Западе или в сказках – всегда говорит «пожалуйста», когда просит передать ей печенье, и «спасибо», когда ей его предлагают.

Нина снова нахмурилась.

– Я понимаю, что принцесса должна говорить «пожалуйста», когда просит передать ей печенье, но я не очень понимаю, почему она должна благодарить, когда ей его предлагают.

– Дорогая Нина, хорошие манеры – это не шоколадные конфеты. В отличие от конфет, ты не можешь выбрать те манеры, которые тебе больше нравятся, и ты уж точно не можешь надкусить конфету, чтобы потом положить ее обратно в коробку…

Нина посмотрела на графа с выражением человека, который терпеливо переносит странности других людей, и начала медленно и размеренно говорить, видимо для того, чтобы собеседник лучше ее понял.

– Я согласна с тем, что принцесса должна говорить «пожалуйста», когда просит передать ей кусочек пирога, потому что должна убедить другого человека этот пирог ей дать. И если этот пирог ей дают, принцессе точно следует сказать «спасибо». Но обратимся ко второй части твоего примера: принцесса не просит пирог, ей просто его предлагают. Поэтому я не вижу смысла благодарить за то, что она любезно соглашается принять предлагаемое.

Как бы ставя точку в своей аргументации, девочка положила в рот тарталетку с лимонным кремом.

– Я соглашусь с тем, что в твоих доводах есть рациональное зерно, – заметил граф. – Но, опираясь на свой жизненный опыт, могу заметить…

Нина прервала его речь движением пальца.

– Ты же недавно говорил, что ты еще достаточно молодой.

– Совершенно верно.

– Тогда, может быть, слишком рано говорить о жизненном опыте?

«Да, – подумал граф, – ну и чаепитие…»

– Я постараюсь держать спину более прямо и поработаю над осанкой, – подвела итог встречи Нина и смахнула крошки с кончиков пальцев. – И я обязательно буду говорить «пожалуйста» и «спасибо», когда о чем-нибудь прошу. Однако я не собираюсь благодарить людей за то, чего я никогда у них не просила.

Туда-сюда

Двенадцатого июля в семь часов вечера, когда граф шел по фойе по направлению к ресторану «Боярский», сидевшая за большой кадкой с растением Нина подала ему сигнал. Раньше в такой поздний час она никогда не звала его на «вылазку».

– Надо поторопиться, – сказала она графу, когда тот зашел за кадку. – Джентльмен только что ушел на ужин.

«Какой еще джентльмен?» – подумал граф.

Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, они медленно поднялись по лестнице. На третьем этаже они столкнулись с господином, который, стоя около двери номера, хлопал себя по карманам в поисках ключа. На лестничной площадке напротив двери лифта в стене красовалось стеклянное панно с изображением стоящих в мелкой воде длинноногих птиц. Граф видел это панно уже тысячи раз. Нина остановилась перед ним и принялась его рассматривать.

– Ты прав, – громко произнесла она. – Это действительно цапли.

Как только стоявший перед дверью номера господин нашел ключ и исчез за дверью, Нина двинулась вперед по коридору. Быстрыми шагами они прошли мимо 313-го, 314-го и 315-го номеров, а затем поравнялись с небольшим столиком возле номера 316, на котором стояла статуя Гермеса. Тут граф понял, что они направлялись к номеру, в котором он жил раньше!

Впрочем, мы слишком торопим развитие событий.

Не будем забегать вперед.

* * *

После того неудачного вечера, когда граф сидел на лестничных ступеньках второго этажа, он решил завязать с ежедневными вечерними аперитивами по причине того, что алкоголь плохо влиял на его настроение. Однако трезвая жизнь не дала ему той радости, на которую он рассчитывал. Делать ему было нечего, а свободного времени – хоть отбавляй, поэтому граф начал скучать.

«Интересно, – думал он, – если мне стало так тоскливо всего лишь через три недели после того, как я переехал на чердак, как же я себя буду чувствовать через три года?»

Но когда праведник или герой начинает терять надежду и его душу охватывает отчаяние, Судьба часто приходит ему на помощь. На Крите у Тесея был волшебный клубок ниток, который ему дала Ариадна и который помог ему выбраться из логова Минотавра. Даже в царстве мертвых у героев были помощники: Одиссей встретил Тиресия, а Данте – Вергилия. А вот у графа Александра Ростова в отеле «Метрополь» была девятилетняя девочка Нина Куликова.

В первую среду июля пребывавший в тоске граф сидел в фойе отеля и не знал, чем заняться. Тут он заметил, что мимо него с деловым видом прошла Нина.

– Привет, друг мой. Куда ты собралась?

– Да, так. Хожу туда-сюда, – неопределенно махнула рукой Нина, но вид у нее был такой, будто ее поймали на том, чего делать не стоит.

– А поконкретнее? – поинтересовался граф.

…

– Сейчас иду в комнату для игры в карты.

– Вот как? Ты полюбила игру в карты?

– Не особо…

– И зачем же ты туда собралась?

…

– Ой, перестань, пожалуйста! – воскликнул граф. – Какие между нами могут быть секреты?!

Нина задумалась, потом осмотрелась по сторонам, убедилась, что никто, кроме графа, ее не услышит, и призналась, что, хотя комнату для игры в карты используют редко, каждую среду в три часа дня в ней играют в вист четыре женщины. По словам Нины, если прийти в комнату в два тридцать и спрятаться в шкафу, то будет слышно каждое их слово (эти женщины часто бранились), а после того как они уйдут, можно доесть оставшееся после них печенье.

– А где ты еще бываешь? – поинтересовался граф.

Нина снова осмотрелась вокруг.

– Встречаемся здесь завтра в два часа, – заговорщицки прошептала она.

И с этого момента началось образование графа.

Граф Ростов прожил в «Метрополе» почти четыре года и считал, что знает отель как свои пять пальцев. Он знал сотрудников по именам, услуги отеля – по собственному опыту, а обстановку и декор – наизусть, как «Отче наш». Однако после того как Нина взяла его под свое крыло, он осознал, что на самом деле был здесь настоящим новичком.

Нина прожила в отеле уже десять месяцев потому, что и она была в какой-то мере заложницей «Метрополя». Дело в том, что ее отец работал в Москве «временно» и потому не записал дочь в школу. За Ниной присматривала гувернантка, которая была уверена в том, что чем реже девочка выходит на улицу, тем ее жизнь и жизнь самой гувернантки будет спокойнее и безопаснее. Поэтому девочка и решила исследовать все комнаты отеля, узнать, что в них находится и как она сможет использовать то, что в них находится.

Несмотря на то что граф неоднократно получал в окошечке фойе свою почту, он никогда не бывал в комнате, где эту почту сортировали. Почту в отель привозили два раза в день – в десять утра и в два пополудни.

Граф раньше покупал цветы в магазине Фатимы, но никогда в жизни не бывал в комнате, в которой цветы обрезали и делали из них букеты. В дальнем углу магазина была узкая дверь, ведущая в комнату, где обрезали стебли цветов и шипы роз. Даже сейчас, когда магазин уже давно не работал, на полу этой комнаты шуршали сухие лепестки.

В «Метрополе» имелись комнаты за комнатами и двери за закрытыми дверями. Были комнаты, в которых хранили постельное белье. Кладовые. Прачечная. И даже собственный телефонный коммутатор.

«Метрополь» можно было сравнить с огромным пассажирским пароходом. Пассажиры на борту развлекались, гуляли по палубе и стреляли из ружей по выпущенным в воздух глиняным тарелочкам, переодевались к ужину, потом играли в карты, обыгрывали какого-нибудь зарвавшегося француза, прогуливались на верхней палубе под звездами и считали, что стали заправскими моряками, чуть ли не морскими волками. Но, находясь на судне, они наблюдали лишь малую часть его внутренней жизни, потому что никогда не спускались на нижние палубы, где происходило все то, что делало это морское путешествие возможным.

Нине было явно недостаточно вида, который открывался с верхних палуб. Она хотела спуститься в трюм. Открыть все двери. Побывать тут и там. В то время, когда Нина жила в «Метрополе», графу казалось, что стены отеля раздвинулись, а сам он увеличился, раздавшись во все стороны. В первые же недели пребывания там Нины «Метрополь» расширился, словно занимал две улицы. А в первые месяцы после их знакомства отель разросся до размеров всей Москвы. Если бы Нина прожила там достаточно долго, он стал бы величиной со всю Россию.

Знакомство графа с отелем Нина начала с подвала. Она открыла тяжелую железную дверь бойлерной, где из разных клапанов поднимались клубы белого пара. Она взяла у графа носовой платок и открыла тяжелую заслонку печи, в которой день и ночь горел огонь. Это было лучшее место в отеле для того, чтобы уничтожать секретные документы и любовные послания.

– Вы получаете любовные письма, граф?

– Конечно.

Потом они зашли в следующую комнату, в которой располагалось помещение, где стояло оборудование, контролировавшее подачу электричества. Нина попросила графа ничего не трогать. Приборы в комнате гудели и жужжали, как улей растревоженных ос, а в воздухе пахло серой. В этой комнате Нина показала графу рубильники, отключавшие электроэнергию. Выключив свет, можно было украсть жемчуга и бриллианты постояльцев отеля.

Они вышли в коридор, повернули один раз налево и два раза направо, после чего оказались в комнате, где хранились вещи, оставленные или забытые гостями отеля. Здесь были зонтики, путеводители «Baedeker»[18], а также романы, которые гости не дочитали или не захотели везти с собой дальше. В пыльном углу комнаты граф обнаружил два свернутых восточных ковра, лампу, а также книжную полку из атласного дерева, которые он оставил в своем прежнем номере.

В конце коридора по пути к узкой черной лестнице граф с Ниной прошли мимо небольшой двери, покрашенной ярко-синей краской.

– А что за этой дверью? – поинтересовался граф.

На лице Нины появилось смущенное выражение.

– Мне кажется, что я туда никогда не заходила.

Граф покрутил дверную ручку.

– Закрыто.

Нина посмотрела налево, потом направо.

Граф тоже посмотрел налево и потом направо.

Затем Нина сняла с шеи цепочку с украшением, на которое граф уже раньше обращал внимание. Однако на цепочке оказался не медальон, как он думал, а ключ, открывавший все двери в отеле! Нина сняла ключ с цепочки и передала графу, чтобы он открыл дверь. Граф вставил ключ в замочную скважину, похожую на череп, повернул и услышал, как внутри замка что-то обнадеживающе щелкнуло. Он открыл дверь, и они ахнули от зрелища, которое им представилось.

В комнате от пола до потолка были установлены полки со стоявшими на них серебряными приборами, блестевшие так ярко, словно их только вчера начистили.

– Зачем здесь столько посуды и приборов? – удивилась Нина.

– Для банкетов и званых обедов, – ответил граф.

Рядом с тарелками севрского фарфора с клеймом отеля стояли почти метровые самовары и огромные супницы, в которых при желании можно было бы крестить младенцев. Здесь были кофейники и соусницы, столовое серебро, а также лопаточки и самые разные предметы для сервировки стола. Нина взяла в руки одну лопаточку с рукояткой из слоновой кости. Она нажала рычажок на рукоятке, и металлические пластинки лопаточки открылись и вновь закрылись, как жалюзи на окнах. Удивленная, она посмотрела на графа.

– Это лопаточка для спаржи, – объяснил он.

– Неужели это вещь, которую все еще используют? На банкетах точно нужна лопаточка для спаржи?

– Как ты думаешь, нужен ли в оркестре фагот?

Нина аккуратно положила лопаточку на место, а граф задумался: сколько раз в жизни его обслуживали именно такой лопаточкой. Сколько раз он сам ел с этих тарелок? В банкетном зале «Метрополя» отмечали двухсотлетие Петербурга, столетие со дня рождения Пушкина, здесь проходили ежегодные обеды членов Клуба любителей игры в нарды. Кроме того, в «Метрополе», в соседних с рестораном «Боярский» комнатах – Красном и Желтом залах, – происходили более закрытые ужины и обеды. В свое время в этих залах собиралась элита, и, если бы кто-то подслушивал то, что гости обсуждали за столом, можно было бы на целый год вперед узнать обо всех банкротствах, свадьбах и войнах.

Граф обвел содержимое комнаты задумчивым взглядом и покачал головой.

– Ясно, что большевики уже побывали в этой комнате. Интересно, почему они все это не конфисковали?

– Возможно, все это им еще здесь пригодится, – ответила Нина с уверенностью, свойственной только детям.

– Точно, – подумал граф. – Так оно и есть.

Несмотря на победу пролетарской революции и отстранение от власти представителей привилегированного класса, банкеты никто не собирался отменять. Кто знает, может быть, со временем большевики будут устраивать банкетов не меньше, чем при царе? Если раньше праздновали годовщины воцарения Романовых, то большевики могли начать праздновать столетие написания Марксом «Капитала» или серебряную свадьбу Ленина и Крупской. Точно так же, как и раньше, перед этими мероприятиями будут составлять списки гостей, укорачивать их из-за отсутствия места, печатать и рассылать приглашения. Седовласые большевики, новые хозяева страны, будут сидеть за столами и, пока оратор в зале читает пламенную речь, кивком отвечать на вопрос официанта: «Да, конечно, я не откажусь от спаржи».

Помпа, церемонии и блеск – вещи очень заразительные. Это часть государственности, и от них никуда не деться.

Императора могут стащить за волосы с трона и выбросить на улицу. Но потом, постепенно, новый владыка захочет, чтобы ему помогли надеть пиджак, а затем подумает о том, что этот пиджак было бы неплохо украсить парой медалей. А уж после демократический правитель захочет, чтобы ему поставили кресло с высокой спинкой, которое лучше соответствует его высокому положению. Солдаты революции могут сбивать со зданий царских орлов и сжигать старые знамена, но рано или поздно помпа и церемонии снова станут уделом правящих, точно так же, как это было при царе.

Нина, с восхищением рассматривая принадлежности для сервировки стола, увидела незнакомый предмет и, показав на него пальцем, спросила: «А что это?»

На полке, за рядом подсвечников, стояла отлитая из серебра женская фигурка в широкой юбке и с высокой прической, как у Марии-Антуанетты.

– Это колокольчик, которым хозяйка просит лакеев принести перемену блюд.

Граф поднял «Марию-Антуанетту» и покачал ею как колокольчиком. Из-под юбки раздался приятный звон (высокая нота до), который извещал, что тарелки гостей надо собрать и подать новые.

На протяжении последующих дней Нина показывала графу потайные уголки «Метрополя». В начале «обучающего курса» граф считал, что их экскурсии ограничатся только подвалом, в котором находились подсобные помещения. Но после того как они с Ниной осмотрели комнату для сортировки почты, телефонный коммутатор и остальные комнаты первого этажа и подвала, в один прекрасный день девочка повела его наверх, в номера гостей.

Однако Нина не ходила по комнатам гостей, чтобы что-нибудь украсть или подсмотреть. Ее интересовал вид, открывавшийся из окон.

Из окон каждого номера в зависимости от этажа и стороны света, к которой было обращено окно, открывался новый вид. Кроме того, вид менялся в зависимости от времени дня и года. Если вам хотелось посмотреть парад на Красной площади, то лучшим местом для этого являлся номер 322. Если вы хотели незаметно кинуть снежком в прохожих, лучше всего было идти в номер 405 с большими карнизами. Даже из номера 244, который выходил на противоположную от Красной площади сторону и вид из которого был не самым лучшим, можно было увидеть стоявших внизу продавцов овощей и фруктов.

Ну а если бы вы пожелали увидеть, как люди прибывают на представление в Большом, вам стоило пойти в бывший номер графа…

Так вот. Двенадцатого июля в семь часов, в то время, когда граф прогуливался по фойе отеля, Нина подала ему тайный сигнал. Через две минуты после этого они встретились на лестнице, прошли мимо номеров 313, 314 и 315, двигаясь по направлению к номеру, в котором граф жил раньше. Нина засунула ключ в замочную скважину и открыла дверь. Граф не без некоторого замирания сердца и волнения вошел внутрь.

В этом номере графу был знаком буквально каждый сантиметр. Он увидел, что обитые красной тканью диван и стулья, а также напольные часы его деда и китайские вазы из Тихого Часа все еще стояли в номере. На французском журнальном столике (который сюда поставили для замены принадлежавшего его бабушке, который он взял с собой на чердак) лежала сложенная газета «Правда» и стоял недопитый стакан с чаем.

– Давай быстрее, – произнесла Нина и подошла к расположенному в северо-западном углу здания окну.

Из этого окна они увидели ярко освещенный фронтон Большого театра. Большевики, одетые как персонажи из «Богемы»[19], стояли или ходили между колоннами театра. Свет в фойе несколько раз мигнул, мужчины бросили папиросы и взяли своих спутниц под руку. Когда в двери театра входили последние зрители, у входа в здание остановилось такси, из которого вышла женщина в красном платье и, придерживая его длинный подол, взбежала по ступенькам.

Нина наклонилась вперед и прислонилась лбом к оконному стеклу.

– Ах, как бы мне хотелось быть на ее месте! – мечтательно прошептала она.

«Да, – подумал граф. – И не только тебе одной».

* * *

В тот вечер граф сидел в комнате на чердаке и вспоминал посещение своего бывшего номера.

Он не думал о дедовых напольных часах или прекрасном виде из окна. Он вспоминал стакан чая и газету на столике.

Мизансцена почему-то запомнилась графу, и он представил себе, как в ней жил новый постоялец. Он представил, что гость отеля вернулся в номер около четырех часов, снял и повесил пиджак, заказал чай и открыл газету. Потом гость сел выпить чаю и спокойно почитать газету, чтобы скоротать время. Граф понял, что в его бывшем номере поселился господин, располагавший свободным временем.

Граф поднял глаза и обвел взглядом свое новое жилище, которое показалось ему как никогда маленьким. Предметы мебели заполняли комнату, громоздясь друг на друга. Перед тем как открыть дверь кладовки, ему приходилось каждый раз отодвигать стул с высокой спинкой. Без всякого сомнения, места в чердачной комнатушке графа было явно недостаточно…

Тут граф вспомнил о том, что в «Метрополе» есть комнаты, спрятанные за другими комнатами, и двери за закрытыми дверями…

Он встал с кровати, прошел вокруг бабушкиного стола, отодвинул стул с высокой спинкой и встал напротив двери в микроскопическую кладовку. Проем двери кладовки был изящно отделан выпуклой дубовой планкой. Граф уже давно решил, что эта обивка представляет собой довольно странное архитектурное излишество. И тут его посетила мысль: а что, если кладовку пристроили в дверном проеме, который находился здесь раньше и вел в другое помещение?

Граф открыл дверь кладовки, отодвинул в сторону висевшие там пиджаки и постучал о заднюю стенку. По звуку он понял, что стенка тонкая. Он надавил на нее ладонью и почувствовал, что она прогибается. Тогда он снял пиджаки и положил их на кровать. Потом, схватившись руками за дверные косяки, с силой ударил ногой в перегородку. Раздался хруст. Он снова ударил ногой в фанерную перегородку, которая дала трещину и сломалась. Он отломал куски фанеры и вошел в образовавшийся проем.

Граф оказался в темном и узком пространстве, в котором пахло сухим кедровым деревом. Судя по всему, он находился в кладовке соседней комнаты. Нащупав ручку, он повернул ее, открыл дверь и вышел в смежную комнату, являвшуюся зеркальным отражением его собственной. Все пространство комнаты занимали пять металлических каркасов кроватей. Два поставленных на попа каркаса упали и придавили дверь в коридор. Граф отодвинул каркасы, вытащил их из комнаты и принялся за уборку.

Он переставил в комнату два стула с высокими спинками и кофейный столик. Потом спустился по служебной лестнице в подвал и забрал свой ковер, напольную лампу и небольшую книжную полку. Затем поднял наверх десять книг, которые в свое время оставил в старом номере. После этого он нашел на чердаке молоток и гвозди, которые там оставили кровельщики.

Граф не брал в руки молотка с тех пор, когда мальчишкой в усадьбе помогал старому управляющему Тихону чинить по весне ограду. Он помнил, как сильный и точный удар молотком пробивал гвоздь сквозь штакетину и каким звонким казался звук удара в свежем весеннем воздухе. Но на этот раз первая попытка вбить гвоздь завершилась полным фиаско и граф попал себе по пальцу. После этого он долго подпрыгивал на месте, дул на палец и тихо ругался.

Но смелость, как известно, города берет. Второй удар молотком снова не попал по шляпке гвоздя, а вот на третий раз гвоздь плотно вошел в стену. Граф начал работать как машина: приставлял гвоздь к стене, фиксировал его первым ударом, а вторым плотно вгонял внутрь стены. Раз-два-три, раз-два-три, работа пошла, словно в ритме кадрили.

В течение получаса граф обил гвоздями в кладовке новый дверной проем, скрывшийся за рядом пиджаков. Один гвоздь граф оставил, чтобы повесить над книжной полкой портрет сестры.

Закончив работу, граф сел на стул с высокой спинкой. Он испытывал чувство внутреннего удовлетворения. Теперь он стал счастливым обладателем целых двух комнат абсолютно одинакового размера. У него теперь были кабинет и спальня. В спальне находились стол, кровать и шкаф, а в кабинете были собраны книги, стоял «посол» и висел портрет его сестры Елены. Он подумал о том, что предоставленная ему администрацией отеля комната стала казаться меньше, а вот его новая, потайная комната, вне зависимости от реальных размеров, казалась ему настолько большой, насколько ее рисовало его собственное воображение.

Граф сел на стул и раскрыл самую толстую из книг, которые недавно поднял на чердак из подвала. Он уже читал это произведение. Ну и что из этого? Никто не будет его обвинять в душевной лености или чувстве излишней ностальгии, если он прочитает его еще раз.

Он откинулся на спинку стула, поставил ногу на край столика, приподнял стул так, чтобы он стоял на двух задних ножках, и прочитал первое предложение:

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему[20].

– Прекрасно сказано, – произнес граф. – Просто прекрасно.

Заседание

– Ну, пойдем же!

– По-моему, не стоит.

– Какой же ты несговорчивый!

– Я бы так не сказал.

– С чего это ты так решил?

– Сегодня человек может быть несговорчивым, а завтра у него будет совсем другое настроение.

– Тоже верно.

Нина пыталась убедить графа пойти вместе с ней на балкон в бальном зале, с которого она любила подслушивать то, что происходило внизу. В тот день граф не хотел составить Нине компанию по двум причинам. Во-первых, человеку высокого роста сидеть, согнувшись за пыльной балюстрадой, было крайне неудобно. В последний раз, когда граф вместе с Ниной туда ходил, он порвал шов на брюках, и к тому же у него в течение трех дней после этого сильно болела шея. Вторая причина была следующей: графу было неинтересно слушать то, о чем говорилось на совещаниях или собраниях, которые проводили внизу.

В летние месяцы в «Метрополе» постоянно проходили какие-нибудь совещания, собрания или слеты. Практически в любое время дня в фойе отеля могла ввалиться толпа оживленно жестикулирующих и что-то обсуждающих людей, начавших «прения» до начала самого мероприятия. Все эти люди собирались в зале для балов, дымили папиросами и что-то громко обсуждали.

Опыт наблюдения за большевиками подсказывал графу, что эти люди были готовы собираться и обсуждать что-нибудь в любое время дня и ночи по самым разным поводам. В течение недели в отеле могли пройти заседания комитетов, конгрессы, семинары, пленумы для того, чтобы учредить новые законы, принять постановления, обозначить новый курс, рассмотреть жалобы трудящихся и вообще попытаться разобраться с самыми разными проблемами, которые стояли перед нынешней номенклатурой.

Граф не испытывал большой радости от наблюдения за подобными встречами отнюдь не по причинам идеологического порядка. Он был бы готов спрятаться за балюстрадой для того, чтобы прослушать монолог Гамлета или рассуждения Цицерона. Но графа не привлекала политика как таковая.

А может быть, причина заключалась в том, что он действительно был несговорчивым человеком. Кто знает…

После долгих убеждений Нины граф сдался и поднялся с ней на второй этаж. Они встали около входа в ресторан «Боярский», дождались момента, когда в коридоре никого не было, после чего Нина быстро открыла незаметную дверь без таблички, ведущую на балкон.

Внизу на стульях расселись около ста человек. Приблизительно столько же людей стояли и теснились в проходах и по периметру зала. Двое мужчин заняли места за длинным деревянным столом, рядом с которым находилась ораторская трибуна. Собрание почти что началось.

Все это происходило второго августа, и до собрания, подслушать которое на балкон проникли граф с Ниной, было еще одно, в первой половине дня. Температура в зале достигла тридцати градусов. Нина присела на пол за балюстрадой, обхватив коленки руками. Когда граф попытался сесть так же, шов на его брюках снова разошелся.

– Merde[21], – пробормотал граф.

– Тише! – зашипела на него Нина.

Когда граф впервые вместе с Ниной попал на балкон, чтобы послушать, что происходит на очередном собрании, он был очень удивлен теми изменениями, что произошли в бальном зале всего за несколько лет. Каких-нибудь десять лет назад там собиралось светское общество, чтобы потанцевать мазурку и выпить за здравие государя. Однако, прослушав то, что говорилось на нескольких собраниях, граф пришел к выводу, что на самом деле, несмотря на революцию, в зале мало что изменилось.

Глядя вниз, он заметил, что в зал вошли двое молодых и целеустремленных людей. Они не стали здороваться с рассевшимся на стульях «плебсом», а направили стопы сразу к сидевшему возле стены «патриарху». Кто знает, чем отличился этот патриарх? Возможно, он написал какой-нибудь памфлет в далеком 1880-м или участвовал в революции 1905 года, а может быть, даже обедал с Карлом Марксом в 1852-м. Сложно сказать, чем именно он был знаменит. Двое молодых мужчин почтительно приветствовали патриарха, и тот дружески кивнул им в ответ. Патриарх сидел в кресле, из которого великая княгиня Анапова в свое время наблюдала за пасхальным балом и принимала почтительные приветствия юных князей.

Потом граф обратил внимание на другого большевика, который расхаживал по залу и наподобие графа Тетракова делал обход гостей. Этот революционер с чувством жал людям руки и тряс их за плечо. Так планомерно он обошел весь зал, чтобы «отметиться», сказать слово здесь, кивнуть там, после чего сообщил кому-то, что должен «отлучиться на минутку», вышел из дверей и был таков. Хитрец обошел всех, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что он присутствовал на мероприятии, после чего наверняка переместился в более интересные места, допустим, в какие-нибудь меблированные комнаты на Арбате.

Под занавес мероприятия мог появиться какой-нибудь молодой и перспективный функционер, имевший, по слухам, доступ «к телу» Ленина или другого вождя. Точно так же вел себя и фаворит государя капитан Радянко для того, чтобы продемонстрировать свое влияние, а также и то, что он человек занятой и не успевает присутствовать на всех мероприятиях, на которых без его важной персоны совершенно не могут обойтись.

Бесспорно, в том, что касалось одежды, у делегатов в моде был не кашемир, а хаки и сукно, и все отдавали предпочтение серому, а не золотому цвету. Но, если вдуматься, так ли уж велика разница между эполетом на плече и вытертым до блеска локтем пиджака? И тот и другой блестят. Вместо треуголок и киверов на головах людей были кепки, но многие из них были заломлены под таким же залихватским и бесшабашным углом. Вот возьмем, например, одного из председательствующих во время собрания бюрократов. Совершенно очевидно, что по своему положению он может себе позволить купить или сшить на заказ приличный костюм, но нет же, он ходит в рванине, чтобы продемонстрировать свое пролетарское происхождение, отреченность от всего мирского и то, что думает он только о мировой революции, а не о ширине лацкана пиджака!

Одетый как босяк номенклатурщик оказался председателем собрания. Он призвал всех к порядку, попросил тишины в зале и объявил второе заседание Первого съезда московского отделения Всероссийского союза рабочих-железнодорожников открытым.

В течение первых пятнадцати минут заседания собравшиеся молниеносно разобрались с шестью вопросами. Граф уже начал думать о том, что это собрание может закончиться до того, как у него от неудобной позы безбожно заболит спина. Однако следующий вопрос повестки дня вызвал бурные споры и обсуждения. Вопрос касался изменений в уставе союза, а именно седьмого предложения второго параграфа, текст которого секретарь громко зачитал вслух.

О, это было воистину грандиозное предложение, с несметным количеством запятых, которое разливалось как море и никак не хотело дойти до точки. Судя по всему, в это предложение намеревались впихнуть все лучшие качества союза железнодорожников и его членов: мускулистые плечи рабочих, их твердую поступь, стук молотков на путях погожим летним утром, лопаты, которыми кидали в топку уголь, и вселяющий надежду на светлое будущее звук паровозных свистков в ночи. И в конце этого гигантского предложения, в самой его кульминационной точке, был пассаж о том, что труд рабочих Союза железнодорожников России «способствует делу поддержания сообщения и ведения торговли между регионами страны».

Граф вынужден был признать, что после обещающей преамбулы апогей и развязка оказались самыми прозаическими.

Однако возражения и претензии участников собрания были не по поводу фразы как таковой, а касались исключительно слова «способствует». Участники сочли, что данное слово недостаточно хорошо определяет роль железнодорожников в жизни страны.

– Ну что такое «способствует»? – кричали с задних рядов. – Звучит как-то неконкретно и размазанно!

– Да! Где пролетарская четкость и прямота?!

– Что это за манная каша?!

Однако какой глагол лучше остальных мог описать вклад железнодорожников в дело построения светлого будущего? Какой глагол великого и могучего русского языка способен вместить капли пота кочегаров, инженерный гений инженеров, ответственность ремонтных рабочих и накачанную мускулистость тех, кто кладет шпалы?

Последовал ряд предложений.

«Ускоряет».

«Движет вперед».

«Обеспечивает».

Собравшиеся живо дебатировали преимущества и недостатки этих и многих других предложенных слов. Делегаты жестикулировали, топали ногами, приводили логические аргументы и делали эмоциональные выводы. Температура в зале повышалась и превысила отметку в тридцать градусов Цельсия.

Когда граф начал было подозревать, что все это обсуждение может закончиться дракой, какой-то скромного вида юноша из десятого ряда сказал, что слово «способствует» можно заменить двумя словами: «обеспечивает и гарантирует». Юноша (щеки которого становились все краснее и краснее по мере того, как он аргументировал свое предложение) объяснил, что эта пара слов, по его мнению, отражает не только дело прокладки рельсов, управления транспортом, но и постоянную работу по поддержанию железнодорожных путей в рабочем состоянии.

– Вот это интересно.

– Точно! Прокладка путей, управление и поддержание.

– Обеспечивает и гарантирует.

В зале раздались громкие аплодисменты. Казалось, что предложение тщедушного юноши вот-вот одобрят со скоростью, с которой локомотив несется по Транссибирской магистрали. Все к тому и шло, как вдруг во втором ряду встал некий потрепанный персонаж. Это был настолько жалкий человечишка, что возникали вопросы о том, как вообще он оказался среди гордой когорты железнодорожных мужей. Однако когда шум в зале приутих, этот, судя по всему, бухгалтер, властелин карандашей и император ластиков, заявил писклявым голосом следующее: «Поэтическая лаконичность требует избегать двух слов в ситуации, когда можно обойтись одним».

– Че он там сказал?

– Что-что?

Несколько негодующих делегатов вскочили и уже хотели схватить возмутителя порядка за шкирку с целью выдворить его из зала. Но они не успели выполнить задуманное, так как дородный мужчина из пятого ряда встал и громко произнес:

– При всем уважении к поэтической лаконичности, у мужских особей всегда наличествуют два предмета, хотя, по этой логике, хватило бы одного.

Бурные аплодисменты.

Делегаты единогласно приняли решение о замене слова «способствует» на пару «обеспечивает и гарантирует». Граф на балконе должен был признать, что политические дискуссии могут иногда быть и не таким скучными, как он привык считать.

После окончания заседания, когда они с Ниной ушли с балкона, граф должен был признать, что очень собой доволен. Ему понравилась проведенная им параллель между людьми, которые отдают дань уважения и хотят «засветиться» в обществе, и сознательно опаздывающими. Тот, кто поступает подобным образом сейчас, мало чем отличается от того, кто занимался этим в прошлом. Он придумал несколько забавных синонимов, способных заменить выражение «обеспечить и гарантировать», на, например, «катиться и суетиться» или «пыхтеть и свистеть». Если бы Нина спросила, что он думает о прошедшем заседании, он бы ответил, что это было просто шекспировское действо. Шекспировское в духе полицейского пристава Кизила[22] из комедии «Много шума из ничего». Так и было, много шума из ничего. В общем, граф высказался бы приблизительно так.

К счастью, разговор с Ниной прошел немного по-другому. Когда девочка спросила, что он думает о заседании, она настолько сильно хотела поделиться своими впечатлениями, что не дала графу времени, чтобы ответить.

– Правда, это было просто замечательно?! Это же было бесподобно! Ты когда-нибудь ездил на поезде?

– Я вообще предпочитаю путешествовать на поезде, – ответил граф, слегка удивленный ходом мыслей Нины.

Она возбужденно кивнула.

– И я тоже. Ты же видел, как проносятся за окном деревни, леса и поля, пил чай, слушал разговоры других пассажиров и засыпал под убаюкивающий стук колес?

– Да, именно так все и было.

– Вот и я об этом. Но ты когда-нибудь думал о том, как попадает в топку паровоза уголь? Ты задумывался о том, как прокладывают пути в горах или болоте?

Граф задумался. Представил. Проникся.

– Никогда не думал на эту тему, – признался он.

Она посмотрела на него, как на человека, который все понимает и разделяет ее точку зрения.

– Потрясающе.

Действительно, если посмотреть на все произошедшее с этой точки зрения, возразить совершено нечего.

* * *

Через несколько минут граф уже стучал в дверь комнаты, в которой работала скромная и робкая Марина. Граф стоял перед дверью, прикрывая заднюю часть брюк газетой.

Стоя перед дверью, он вспомнил о том, что раньше в этой комнате на немецких швейных машинках работали три швеи. Как три мойры[23], они резали, кроили и шили. Они укорачивали или удлиняли подолы, подшивали брюки. После революции всех трех благополучно уволили. Швейные машинки затихли и, видимо, стали собственностью трудящихся. А что стало с комнатой? То же самое, что и с магазином Фатимы. Неподходящее время, чтобы заниматься нарядами, бросать букеты и носить цветы в петлице.

К 1921 году занавески, постельное белье и салфетки, являвшиеся собственностью отеля, сильно обветшали. Однако никто не собирался их заменять на новые. Поэтому администрация отеля назначила Марину швеей, и с этих пор добрая традиция чинить одежду и постельное белье в стенах отеля возобновилась.

– Ах, Марина, – произнес граф, когда та открыла дверь. – Как я рад, что застал тебя здесь за работой!

Марина посмотрела на него с подозрением.

– А где еще вы могли меня сегодня застать?

– Ты совершенно права, – ответил граф. Он самым очаровательным образом улыбнулся, повернулся на девяносто градусов, быстро приподнял газету и вежливо попросил ее о помощи.

– Но я же вам вроде на прошлой неделе зашивала брюки?

– Я опять вместе с Ниной подглядывал, – объяснил он. – С балкона в бальном зале.

Швея посмотрела на графа с недоумением.

– Если вы носитесь с девятилетней девочкой, то зачем вам надевать такие штаны?

Графа удивил ее тон.

– Когда я одевался сегодня утром, то совершенно не собирался с ней носиться. Эти брюки мне сшили на Сэвил-роу[24].

– Совершенно верно. Они сшиты на заказ, чтобы сидеть в гостиных и салонах.

В тот день Марина не вела себя как тихоня и скромница, а говорила то, что думала, и граф, поняв, что разговор не клеится, поклонился ей в знак прощания.

– Ой, перестаньте! – воскликнула Марина. – Хватит этих фокусов. Заходите за ширму и снимайте штаны.

Граф молча зашел за ширму, снял брюки и передал их Марине. Настала тишина. Граф понял, что Марина присела, вставила нитку в иголку и начала шить.

– Ну что ж, пока я занимаюсь вашими штанами, можете рассказать, что вы делали на балконе, – произнесла она.

Пока она шила, граф поведал ей о том, что слышал и видел во время собрания, а также поделился своими мыслями и соображениями по этому поводу. Под конец рассказа он должен был признать, что везде, где он видел незыблемость социальных условностей и находил повод для ироничной констатации неизменности человеческой природы, Нина видела лишь энергию, динамизм и неуклонное движение к намеченной цели.

– Ну и что же в этом плохого? – поинтересовалась швея.

– Ничего плохого в этом нет, – должен был признать граф. – Просто совсем недавно она пригласила меня на чай и расспрашивала о правилах поведения принцесс…

Марина передала зашитые брюки графу за ширму и покачала головой, как человек, который должен сообщить своему собеседнику правду, которая может показаться тому не очень приятной.

– Маленькие девочки быстро теряют интерес к принцессам, – сказала Марина. – Более того, они вырастают из этого интереса гораздо быстрее, чем мальчики вырастают из своего интереса ко всяким проказам.

Граф поблагодарил Марину и вышел из двери ее комнаты в брюках, за которые ему уже не надо было стыдиться, и тут же столкнулся с коридорным, стоявшим прямо под дверью.

– Простите, граф Ростов!

– Все в порядке, Петя. Это я на тебя натолкнулся.

Петя даже не заметил, что с его головы упала фуражка, и граф наклонился, поднял ее и водрузил ему на голову. После этого он повернулся и собрался отправиться по своим делам.

– Граф, я искал именно вас.

– Меня?

– Да. Вас хочет видеть господин Халеки. Он просил вас подойти к нему в кабинет на пару слов.

Граф уже четыре года прожил в «Метрополе», и за все это время его ни разу не вызывал к себе управляющий отелем. Более того, граф даже ни разу не видел этого управляющего.

Иосиф Халеки был одним из немногих руководителей, которые мастерски освоили искусство делегирования полномочий. Он перепоручил и доверил управление отелем работникам, ответственным за ту или иную сторону ведения бизнеса, и самоудалился от процесса принятия решений. Он прибывал в отель в восемь пятнадцать утра и быстро шел в свой кабинет с озабоченным выражением лица человека, опаздывающего на важную встречу. По пути к кабинету он в знак приветствия кивал подчиненным и просил свою секретаршу, чтобы его не беспокоили. После чего плотно закрывал за собой дверь кабинета.

И чем же он занимался в кабинете?

Трудно сказать, чем, потому что его практически никто не видел. Те, кому доводилось побывать в кабинете управляющего, говорили о том, что на его столе не было никаких документов и бумаг, телефон звонил редко, а вдоль стены стояла обитая красным бархатом кушетка с подушками, и эта кушетка всегда была подозрительно примята, как будто на ней только что спали…

Иногда то или иное чрезвычайное обстоятельство (например, пожар на кухне или недовольство клиента счетом) заставляло его подчиненных стучать в дверь кабинета, чтобы поговорить с начальством. Каждый раз, когда это происходило, на лице управляющего появлялось такое выражение глубочайшей усталости, недовольства и разочарования работой подчиненных, что те моментально уверяли, что сами со всем разберутся, просили извинения за беспокойство и тотчас убегали. В результате «Метрополь» стал одним из самых безупречно и эффективно функционирующих отелей в Европе.

Графа очень удивило желание управляющего его видеть. Петя повел Ростова по длинным коридорам и в конце концов довел до закрытой двери кабинета управляющего. Граф предполагал, что Петя постучит и сообщит управляющему о его прибытии, однако этого не произошло. Петя как-то робко показал графу на дверь и бесследно исчез. Граф немного подумал и постучал. Из-за закрытой двери послышались неопределенные звуки, после чего граф услышал: «Входите!»

Открыв дверь, граф увидел, что управляющий сидит за письменным столом. В руке господина Халеки была ручка, однако никаких бумаг, требующих подписи, да и вообще бумаг как таковых на столе не наблюдалось. Граф не был человеком, склонным делать скороспелые выводы, но он заметил, что волосы управляющего с одной стороны головы примяты, а очки на носу сидят криво.

– Вы хотели меня видеть? – спросил граф.

– Ах да! Граф Ростов, входите.

Граф подошел к двум стульям, стоявшим перед письменным столом, и обратил внимание на то, что на стене висели несколько английских гравюр с изображением сцен охоты.

– Прекрасные гравюры, – заметил граф и сел на стул.

– Что? А, гравюры… Да, очень милые. Согласен.

Управляющий снял очки и усталым жестом потер глаза. Потом он встряхнул головой и глубоко вздохнул. Граф с сочувствием спросил:

– Чем могу быть полезен?

Управляющий кивнул и положил обе руки на стол.

– Граф Ростов, – произнес он. – Вы уже много лет являетесь гостем нашего отеля. Мне даже кажется, что вы останавливались в «Метрополе» во времена, когда управляющим был мой предшественник…

– Совершенно верно, – ответил граф с улыбкой. – В первый раз я остановился в «Метрополе» в августе 1913 года.

– Да.

– В номере 215, если мне память не изменяет.

– Да, очень хороший номер.

Они помолчали.

– Мне сообщили, – произнес наконец управляющий, – что, обращаясь к вам, сотрудники отеля… продолжают использовать… некие почтительные формы обращения и титулы…

– Титулы?

– Да. А именно: ваше сиятельство.

Граф задумался.

– Совершенно верно. Некоторые именно так ко мне и обращаются.

Управляющий грустно кивнул.

– Вы, вероятно, можете представить, в какое положение это меня ставит.

Граф не мог взять в толк, в какое положение ставит управляющего то, что сотрудники отеля обращаются к графу, называя его титул. Но, видя перед собой совершенно изработавшегося человека, он испытывал к нему только чувство симпатии и не хотел ставить его ни в какие щекотливые положения. Поэтому он промолчал и решил послушать, что скажет господин Халеки.

– Лично у меня нет никаких возражений, но что могут подумать другие…

Он сделал в воздухе неопределенный жест рукой и откашлялся.

– Я должен приказать сотрудникам, чтобы они больше не использовали по отношению к вам титулы и старые формы обращения. Думаю, вы согласитесь со мной, что времена изменились.

Управляющий замолчал и с надеждой посмотрел на графа, который поспешил его уверить, что времена действительно изменились.

– Бесспорно, господин Халеки, времена изменились, и джентльмен должен измениться вместе с ними.

Халеки посмотрел на графа с выражением благодарности на лице, которое бывает у человека, осознающего, что собеседник его прекрасно понял и больше ему ничего объяснять не нужно.

Тут раздался стук в дверь, и в дверном проеме появилось лицо Аркадия – консьержа, сидевшего не ресепшене. Управляющий увидел Аркадия, и его плечи поникли. Господин Халеки показал рукой на графа.

– Аркадий, ты же видишь, что я с гостем разговариваю.

– Простите, господин Халеки. Извините, граф Ростов.

Аркадий поклонился управляющему и графу.

– Ладно, Аркадий, в чем дело?

Консьерж сделал жест рукой, как бы подзывая управляющего сообщить ему конфиденциальную информацию.

– Хорошо, сейчас выйду.

Управляющий упер руки в стол, встал и прошаркал мимо графа. Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь, оставив графа в своем кабинете.

«Ваше сиятельство, – философски рассуждал граф, – ваше превосходительство, ваше высочество. Боже, когда-то эти титулы вселяли надежду на то, что ты живешь в цивилизованной стране. Но сейчас, судя по всему, времена изменились…»

Граф как-то неопределенно взмахнул рукой в воздухе.

– Ну, что ж. Может быть, все к лучшему, – произнес он вслух.

Он встал и подошел к гравюрам, чтобы получше их рассмотреть. На гравюрах были изображены три стадии охоты: «Собаки взяли след», «Сигнал» и «Гон». На первой гравюре были изображены собаки. На второй – молодой человек в высоких сапогах и камзоле. В руках молодого человека был медный рожок. Это был изогнутый рожок, которые использовали во время охоты, наверное, еще в рыцарские времена. Вне всякого сомнения, это был красивый и мастерски изготовленный предмет, освещенный вековыми традициями. Однако нужен ли этот предмет в наши дни? Да и не только рожок – стоит ли собирать целый отряд нарядно одетых молодых людей на чистокровных рысаках и целую стаю натасканных собак только для того, чтобы загнать лису в нору? Скорее всего, в наши времена это совершенно лишнее.

Времена действительно меняются. Неизбежно меняются. Меняются так, что старого уже не вернуть. Меняются, невзирая на наши чувства по поводу происходящего. Времена меняются, и устаревшими становятся не только старые формы обращения и титулы, но и серебряные колокольчики, которыми хозяйки просят лакеев принести перемену блюд, инкрустированные перламутром оперные бинокли и многие другие красивые, но не идущие в ногу со временем вещи.

«Когда так тщательно и мастерски сделанные предметы становятся совершенно бесполезными, переживают свой срок годности, в них отпадает всякая потребность», – подумал граф.

Он тихонько подошел к двери, прислушался и понял, что за дверью говорят трое: управляющий, Аркадий и кто-то еще. Звуки голосов были приглушенными, но по их тону граф сделал вывод, что разговор далеко не закончен. Граф снова отошел к стене с гравюрами. Стены кабинета управляющего были покрыты деревянными панелями. Граф отсчитал вторую панель снизу от гравюры с изображением погони или, как выражаются охотники, гона, приставил ладонь к центру панели и слегка надавил. Панель поддалась под его рукой и немного ушла в глубь стены. Граф услышал щелчок, отнял руку, панель открылась, и в глубине стены он увидел тайник. В этом тайнике, как и описывал ему великий князь, стоял медный ящичек. Граф достал ящичек, открыл крышку и увидел, что внутри лежат именно они, сделанные рукой настоящего мастера, такие на вид безобидные и безопасные.

– Прекрасно, – сказал граф, – просто прекрасно.

Неожиданная встреча

– Выберите карту, – предложил граф самой низенькой из балерин.

Когда в тот вечер граф зашел в бар «Шаляпин», чтобы выпить вечерний аперитив, он увидел там трех стоявших у стойки в ряд балерин. Их ладони лежали на барной стойке, и вид у балерин был такой, что они сейчас начнут делать plié[25]. За исключением этих балерин в баре был всего лишь один уставившийся в дно своего стакана посетитель, поэтому граф счел вполне корректным подойти к дамам и завязать с ними разговор.

Как только девушки открыли рот, он понял, что они не из столицы. Как выяснилось, всех их художественный руководитель Большого театра Горский нашел в провинции, куда каждый год осенью выезжал в поисках новых талантов для кордебалета. У балерин были длинные ноги и короткий торс, именно то телосложение, которое предпочитал Горский. Правда, барышни были совсем молоденькими и на их лицах не было выражения отчужденности, свойственного известным и опытным исполнительницам. Сам факт, что эти молодые особы явились в бар «Метрополя» без мужской компании, свидетельствовал об их неискушенности.

«Метрополь» находился вблизи от Большого театра, поэтому художественный руководитель заходил сюда, чтобы обсудить творческие вопросы со своими прима-балеринами. Если бы Горский обнаружил в баре трех молодых балерин, попивавших мускат, то вскоре им бы пришлось исполнять па-де-де в Петропавловске.

Возможно, графу, который все это знал, стоило предупредить молодых балерин.

Но личная свобода и свобода выбора являются основой морали со времен древних греков, поэтому граф, как истинный джентльмен, не стал советовать милым девушкам покинуть помещение по той причине, что у них могли возникнуть в связи с этим разные проблемы.

Поэтому граф, несмотря на то что дни, когда он ухаживал за девушками, остались в прошлом, сделал им несколько комплиментов, поинтересовался, как им понравилась Москва, поздравил их с успехом и достижениями, настоял на том, что заплатит за их вино, узнал, откуда они, и потом предложил показать карточный фокус.

Аудриус передал графу колоду карт, на рубашке которых был герб «Метрополя».

– Прошло много лет с тех пор, как я показывал этот фокус в последний раз, – признался граф, – поэтому прошу вас строго меня не судить и набраться терпения.

Он начал перемешивать колоду. Три балерины, словно грации из древнего мифа, смотрели на него. Отношение каждой к тому, что делал граф, было разным: одна обратила на него невинный взор, вторая смотрела глазами романтика, а у третьей был скептический взгляд. Балерину, которая смотрела невинными глазами, граф и попросил выбрать карту.

Пока девушка соображала, какую карту выбрать, граф почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной и смотрит ему через плечо. Граф подумал, что наверняка объявленный им карточный фокус привлек внимание какого-нибудь клиента, однако, когда он повернулся, чтобы подмигнуть стоявшему за спиной, то увидел, что это был консьерж Аркадий.

– Простите за беспокойство, граф Ростов. Можно вас на секунду?

– Конечно, Аркадий.

Он улыбнулся балеринам и отошел с Аркадием на несколько шагов в сторону. Аркадий поведал графу следующее: в половине седьмого какой-то господин постучался в номер, в котором проживал секретарь Тараковский. Когда партийный функционер открыл дверь, господин захотел узнать его имя, а также то, что тот делает в этом гостиничном номере. Тараковский ответил, что он проживает в этом номере, после чего незваный гость потребовал, чтобы его впустили внутрь. Когда Тараковский отказался выполнить эту просьбу, незнакомец вломился в номер, осмотрел все комнаты и даже зашел в salle de bain[26], в которой госпожа Тараковская занималась своим toilette.

Аркадия по телефону вызвали в номер. Секретарь Тараковский пребывал в самом возбужденном состоянии, размахивал руками и требовал, чтобы вызвали управляющего и защитили права «постоянного клиента отеля и партийного работника со стажем».

Незваный гость в это время сидел на диване, скрестив руки на груди. Он заявил, что предложение Тараковского его полностью устраивает и он сам готов вызвать управляющего. По поводу большого партийного стажа секретаря Тараковского он заявил, что сам вступил в партию еще до рождения секретаря, что кажется весьма сомнительным, поскольку товарищу Тараковскому уже за восемьдесят…

Граф внимательно выслушал Аркадия и заметил, что эта удивительная история произведет впечатление на любого гостя известного отеля, станет со временем былинной, и он сам, граф, готов будет пересказать ее при подходящем случае и благоприятном стечении обстоятельств. Единственное, что граф не мог взять в толк, – это то, почему Аркадий решил поведать ему этот курьезный случай.

– Ну как же! – воскликнул Аркадий. – Товарищ Тараковский проживает в номере 317, а незваный гость, вломившийся в его номер, искал вас.

– Меня? – удивился Ростов.

– Да.

– И как его зовут?

– Он отказался назвать свое имя.

…

– И где этот человек сейчас?

Аркадий показал в сторону фойе.

– Протирает ковер около растений в кадках.

– Протирает ковер, говорите?

Граф подошел к дверям бара и окинул взглядом фойе. Аркадий осторожно выглянул из-за спины графа. И действительно, на противоположной стороне фойе взад и вперед по ковру расхаживал какой-то господин.

Граф улыбнулся.

Несмотря на то что Михаил Федорович Миндих набрал несколько лишних килограммов, у него были такая же всклокоченная борода и быстрая походка, как тогда, когда они встретились впервые, когда им обоим было по двадцать два года.

– Вы знаете этого господина? – спросил Аркадий.

– Как своего родного брата, – с улыбкой ответил граф.

Когда граф и Михаил Федорович познакомились в Императорском университете в Санкт-Петербурге осенью 1907 года, они были очень разными людьми. Граф вырос в особняке с двадцатью комнатами и челядью в составе четырнадцати человек, а Михаил в скромной двухкомнатной квартире, где проживал со своей матерью. Если графа знали во всех салонах Петербурга как человека острого на язык, умного и очаровательного, то Михаила не знал никто, потому что он предпочитал проводить вечера не за светской беседой, а за чтением умных книг в своей комнате.

В начале их общения казалось, что, будучи людьми диаметрально противоположными, они никогда не смогут подружиться. Однако судьба распорядилась иначе. Михаил всегда вступал в жаркие споры, не обращая внимания на количество оппонентов и их физическую силу, а граф привык защищать тех, кто оказался в меньшинстве. Так получилось, что буквально в течение первой недели занятий в университете граф вступился за Михаила, после чего побили их обоих.

Это и послужило началом их дружбы. С тех пор граф часто слушал рассуждения Михаила о новых идеях и теориях, а Михаил – рассказы графа о светской жизни в салонах города. Через год они вместе сняли квартиру над мастерской сапожника на Среднем проспекте.

Позже граф неоднократно подчеркивал то, что в выборе их места проживания, то есть в том, что они сняли квартиру над мастерской сапожника, был перст судьбы. Дело в том, что Михаил Миндих был человеком, который любил расхаживать по комнате и за день мог накрутить двадцать километров в комнате площадью двадцать квадратных метров. Михаил мог бы накрутить столько же километров, расхаживая в ложе театра или даже в мизерном пространстве исповедальни, если бы он был католиком.

Граф часто приглашал своего друга выйти в свет – сходить к Платоновым на ужин, к Петровским на бал или посетить салон какой-нибудь княгини, однако Мишка неизменно отказывался, говоря, что нашел в книжной лавке томик некоего Фламенхешера, который ему необходимо немедленно прочитать. Однако, как только Михаил оставался в одиночестве, он проглатывал лишь первые пятьдесят страниц манускрипта, затем вскакивал с места и принимался ходить из угла в угол, громко сам с собой обсуждая прочитанное, согласен он или нет с позицией автора, его доводами, логикой, орфографией и пунктуацией. Иными словами, когда граф в два ночи возвращался со светского раута, то обнаруживал, что Мишка не продвинулся дальше пятидесятой страницы книги, но зато протер подошвы обуви и ковер, словно за это время успел совершить паломничество на Святую землю.

Как граф мог заметить, за все эти годы Михаил не изменил своей привычке ходить взад-вперед по комнате. Однако Ростов не мог понять одного – почему его старый друг неожиданно появился в Москве, раз он недавно получил работу в Петербургском университете, который они оба окончили.

Они обнялись и потом поднялись на чердак в комнаты графа. Ростов проинформировал друга о том, что его жизненные обстоятельства и жилищные условия несколько изменились, поэтому Мишку не удивили новые апартаменты Ростова. Михаил остановился около бюро на трех ножках, посмотрел на лежавшую там книгу и удивленно спросил:

– Ты читаешь «Опыты» Монтеня?

– Да, – подтвердил граф.

– Мне казалось, что ты не поклонник подобной литературы.

– Нет, почему же? Вполне достойное произведение. Но ты мне лучше скажи, какие дела у тебя возникли в Москве?

– Я помогаю в организации первого съезда Всероссийской ассоциации пролетарских писателей, или сокращенно – ВАПП, который будет созван в июне следующего года. Но об этом чуть позже.

Мишка достал из своего вещмешка бутылку вина, на горлышке которой был логотип в виде двух выпуклых скрещенных ключей.

– Я надеюсь, что не очень сильно опоздал.

Граф взял в руку бутылку, посмотрел на логотип, покачал головой и улыбнулся.

– Мишка, ты всегда вовремя.

После этого он провел своего друга сквозь висевшие в кладовке пиджаки.

* * *

Пока граф мыл вынутые из «посла» стаканы, Михаил внимательно осмотрел обстановку кабинета своего друга. Стол, стулья, а также objets d’art были ему прекрасно знакомы потому, что все это граф перевез из имения Тихий Час, в котором Михаил много раз бывал.

Начиная с 1908 года граф каждое лето в июле месяце приглашал Мишку погостить в имении Тихий Час. Они ехали из Петербурга на поездах, составы которых становились короче по мере того, как они пересаживались с одного поезда на другой. Они выходили из вагона на станции в чистом поле, где их ждала присланная из имения карета, запряженная четверкой лошадей. Молодые люди грузили чемоданы на крышу кареты, кучер пересаживался внутрь, и граф с Михаилом садились на козлы. Потом они неслись по дороге, приветственно махая руками встречавшимся по пути молодым крестьянкам, и наконец сворачивали в обсаженную яблонями аллею, ведущую к имению.

Пока они снимали пальто в прихожей, лакеи относили их чемоданы в спальни, расположенные на втором этаже восточного крыла здания. Граф звонил в колокольчик, появлялся лакей, и молодые люди просили принести им холодного пива, кваса или наполнить ванну, чтобы помыться с дороги. После этого они шли в гостиную, в которой на каждом столе стояла красная пагода, чтобы засвидетельствовать свое почтение графине, которая в это время обычно пила чай с гостями – соседями голубых кровей.

Старая графиня всегда одевалась только в черное. Она была человеком независимого склада ума, не терпела мелочных людей с их мелочными делами, смотрела на всех с высоты своего возраста и большого опыта и поэтому поддерживала новые веяния и идеи молодежи. Она с улыбкой смотрела на своего внука, который мог высказать в общем разговоре не самое лестное мнение о церкви и поведении представителей правящего класса. Если гости начинали возмущаться этими бунтарскими настроениями, она подмигивала графу, который вместе с Михаилом принимался спорить с помещиками-ретроградами и доказывать им, что новые времена требуют нового и более гибкого подхода со стороны правящей элиты.

Выразив свое почтение графине, друзья отправлялись на поиски Елены. Иногда они находили ее под высоким вязом у излучины реки или на веранде дома с видом на сад. Услышав звук их шагов, Елена поднимала глаза от книги или рукоделия и приветствовала их обаятельной улыбкой, похожей на ту, которую можно увидеть на ее портрете кисти Серова.

В присутствии Елены обычно Мишка начинал развивать самые сумасбродные идеи и проекты. То он говорил, что в вагоне поезда по пути в имение они повстречали графа Льва Толстого, то, что сам он решил уйти в монастырь и дать обет молчания. Причем уйти в монастырь безотлагательно. Сразу же после обеда.

– Послушай, – спрашивала Елена, – а ты уверен, что молчание тебе подойдет?

– Как глухота подходила Бетховену, – отвечал Мишка.

Елена громко смеялась, а потом смотрела на брата и спрашивала: «Ну как же ты дошел до такой жизни, Александр?»

Все ближайшие родственники графа задавали ему этот вопрос. Но каждый из них задавал этот вопрос по-разному.

Крестный отец графа, великий князь, задавал этот вопрос исключительно риторически. Когда он узнавал о том, что граф не оплатил какой-нибудь счет или начал получать плохие оценки, он вызывал его в библиотеку, зачитывал письмо из университета или жалобу о неуплате счета, бросал письма на стол и задавал этот вопрос, совершенно не ожидая от крестника ответа. Великий князь понимал, что последствием такого поведения графа может быть долговая тюрьма или банкротство, а может быть, и то и другое.

Вопрос: «Ну как же ты дошел до такой жизни, Александр?», бабушка графиня задавала только после того, как граф позволял себе какое-либо спорное или скандальное высказывание. В ее устах вопрос звучал без укоризны, и все понимали, что граф – ее любимчик, который имеет право на свое мнение и может жить так, как ему нравится.

Когда Елена задавала графу этот вопрос, то казалось, что ответ на него является загадкой, которую никто не в силах разгадать. Несмотря на весьма неоднозначные успехи графа в учебе, зависевшие исключительно от его прилежания, и активную светскую жизнь, которую он вел, никто не мог предвидеть, как сложится его жизнь в будущем.

– Ну как же ты дошел до такой жизни, Александр? – спрашивала Елена своего брата.

– Хороший вопрос, – отвечал он, после чего ложился на траву, рассматривал облака и делал вид, что пытается в их форме найти ответ на этот вопрос.

Да, это были золотые деньки, просто райские, подумалось Михаилу. Эти золотые деньки ушли в прошлое точно так же, как ушли в прошлое сюртуки, корсеты, кадрили, безик[27], крепостное право и иконы в каждом доме. Несмотря на то что для них это были золотые деньки, это было время дремучего суеверия и страшного угнетения, эпоха, во время которой избранные ели телячьи котлеты, а большинство населения питалось гречневой кашей и прозябало в нищете физической и моральной.

Михаил перевел задумчивый взгляд с портрета Елены на знакомую ему книжную полку, уставленную романами, написанными в XIX веке.

Все это уже в прошлом, опять подумал он. Как и все эти приключенческие и любовные романы, написанные при старом режиме и которые так нравятся моему другу.

На самом верху книжной полки в узкой рамке стояла черно-белая фотография русской и японской делегаций, подписавших мирный договор между двумя странами в Портсмуте. Вот эта фотография была реальной, а не эфемерной, как романы ушедшей эпохи.

Мишка взял фотографию в руки и внимательно всмотрелся в серьезные и исполненные ответственности лица изображенных на ней людей. На ней русские и японские делегаты были сфотографированы вместе. Это были люди с усами, высокими стоячими воротничками и в галстуках-бабочках. На лицах этих людей было серьезное и торжественное выражение государственных мужей, которые достигли больших успехов, закончив войну между двумя странами. В центре фотографии стоял представитель царя, великий князь.

В 1910 году гостивший в Тихом Часе Михаил присутствовал на десятилетней годовщине смерти родителей своего друга, чтобы, не чокаясь, поднять бокалы с Châteauneuf-du-Pape[28]. Через несколько дней после того, как он вместе с Александром приехал в Тихий Час, туда начали прибывать гости из Москвы, Петербурга и своих имений. Когда все собрались в большом зале, великий князь поднял тост за покойных родителей Александра и Елены, которые умерли с промежутком в несколько часов.

Великий князь был человеком видным, и казалось, что он так и родился в сюртуке с наградами. Он умер, сидя на лошади, двадцать первого сентября 1910 года, то есть ровно десять лет назад.

– Вот это был настоящий человечище!

Мишка повернулся и увидел, что за его спиной стоит граф с двумя бокалами для бордо в руках.

– Человек с большой буквы, – сказал Михаил другу и с уважением поставил фотографию на место. Потом они открыли бутылку, наполнили бокалы и подняли их.

* * *

– Знал бы ты, Саша, что за люди там соберутся!..

Когда они выпили за светлую память великого князя, Михаил начал рассказывать о готовившемся съезде Всероссийской ассоциации пролетарских писателей.

– Это будет совершенно потрясающее мероприятие, и пройдет оно в самое удивительное время! Представь себе, что на нем будут присутствовать Булгаков, Мандельштам, Ахматова и Маяковский – все эти люди окажутся за одним столом, и никто из них не будет бояться репрессий и ареста. У каждого из них есть свое творческое видение и собственное отношение к происходящему, но, собравшись вместе, они создадут новую поэзию. Это будет универсальная, общемировая поэзия, Саша. В произведениях этой новой поэзии не будет колебаний. И музой писателей и поэтов станет Человек и его стремление построить светлое будущее.

Мишка вскочил со стула и начал возбужденно ходить из одного угла в другой по кабинету друга, забрасывая его идеями.

– Ты, возможно, помнишь книгу датчанина Томсена…[29]

Граф не помнил никакого Томсена, но не стал прерывать Мишку, как не стал бы прерывать игру Вивальди на скрипке.

– Этот ученый разделил историю человечества на периоды каменного, бронзового и железного веков, основываясь на свойственных каждой эпохе инструментах. Однако он не учел фактора духовного развития человечества. Не учел он и фактора морального развития. Замечу, что такого развития никто не останавливал и не отменял. В каменном веке идеи первобытного человека были такими же тупыми, как каменный топор, и неуклюжими, как палка-копалка. В бронзовом веке открыли искусство плавки металлов, и очень скоро из металла начали делать монеты, короны и мечи. Вот тебе святая троица, которая поработила человечество на многие столетия.

Мишка замолк и задумчиво посмотрел в потолок.

– И вот наступил железный век. Появились паровой двигатель, печатный станок и огнестрельное оружие. Вот тебе, пожалуйста, новая святая троица. Эти три инструмента использовала буржуазия в собственных интересах, и при помощи этих инструментов пролетариат начал освобождаться от невежества и гнета тирании.

Михаил на мгновение задумался, захваченный полетом собственных мыслей.

– Надеюсь, мой друг, что ты согласишься со мной в том, что сейчас начался век стали. Мы начали строить электростанции, небоскребы и самолеты. Кстати, ты уже видел Шуховскую радиобашню?

Граф отрицательно покачал головой.

– Это совершенно потрясающее архитектурное сооружение, Саша. Ее высота составляет почти сто пятьдесят метров. Это гиперболоидная конструкция, выполненная в виде стальной сетчатой оболочки. При помощи этой башни можно передавать новости, информацию и даже сентиментальную музыку любимого тобой Чайковского на радиоприемники в домах граждан, расположенных на большом расстоянии от башни. Радио поможет укрепить моральные устои нашего общества. Я думаю, что уже на нашем веку придет конец угнетению и эксплуатации и наступит эра братства всех людей на земле.

Мишка остановился, чтобы перевести дух.

– «Ну а что же поэзия?» – спросишь ты меня. «Что там у нас с печатным словом и художественной литературой?» И я тебе отвечу: раньше слова ковали из бронзы и железа, а новые слова будут отливать из стали. Поэты забудут о катренах, дактилях и тропах. Новая поэзия станет поэзией действия, поэзией, которая облетит все континенты и передаст музыку слов в космос!

Если бы граф услышал подобные рассуждения от студента в кафе, он бы, возможно, заметил, что в наши дни поэту недостаточно только писать стихи. Современная поэзия должна быть манифестом, написанным в будущем времени от первого лица множественного числа, в ней должно быть много риторических вопросов, восклицательных знаков и слов, написанных заглавными буквами. В общем, как правильно заметил Михаил, эта поэзия должна стать совершенно новой.

Но такие соображения появились бы в голове графа, если бы он услышал их от кого-нибудь другого. В устах же Михаила эти слова звучали как гимн радости.

Иногда человек может не попадать в ногу со временем. Человек может родиться в городе, прославленном своими традициями, культурой, модой, архитектурой и идеями, которые вдохновляют всех окружающих, однако сам этот человек может ничего этого не видеть и считать, что его город хвалят совершенно зря. Такой человек не понимает, что происходит вокруг него, и не разделяет ни чувств, ни устремлений своих сверстников.

Такой человек не будет счастлив в любви и не добьется успеха в выбранной им профессии. Почему? Потому, что он не идет в ногу со временем. Такой человек может сам пенять на себя и искать утешение в забытых и пыльных книгах. И когда его друг будет возвращаться в два часа ночи в квартиру, которую они вместе снимают, и рассказывать ему о том, что происходит в самых модных салонах города, такой человек будет лишь внимательно его слушать.

Вот именно так Мишка и прожил немалую часть своей жизни.

Но может случиться и так, что человек, который не попадал в ногу с эпохой, вдруг совершенно неожиданно окажется в правильном месте в правильное время. Идеи и моды, которые раньше казались ему чужими, исчезнут, и на их месте появятся те, которые покажутся ему понятными и привлекательными. Как моряк, который долго плавал в неведомых морях, он проснется однажды и увидит над головой знакомые созвездия.

И когда подобное происходит, то человек, долго чувствовавший себя никчемным и бесполезным, переживает пробуждение и обострение всех чувств. Прошлое кажется ему необходимым этапом для достижения прекрасного будущего, которое вскоре наступит.

Часы пробили полночь. Даже Мишка не мог отказаться от еще одного бокала, чтобы выпить за великого князя, но и за Елену и графиню, за поэзию и ритм, за имение Тихий Час и за многие другие прекрасные вещи в этой жизни.

Сочельник

Однажды вечером в декабре, когда граф шел по фойе в сторону «Пьяццы», на него вдруг дохнуло холодным морозным воздухом. Граф был немного озадачен, потому что до ближайшей двери на улицу было более десяти метров. Этот морозный холодок словно озарил его ясностью и свежестью ночи, освещенной яркими звездами. Он остановился, чтобы понять, откуда исходит этот холод, и понял, что… из гардеробной. В гардеробной работала Таня, но в тот момент ее не было на месте. Граф посмотрел налево и направо, после чего вошел в гардеробную.

Видимо, недавно в ресторан на ужин прибыла большая группа гостей и зима проникла в помещение на их шубах и пальто. Вот военная шинель, на плечах которой еще не растаял снег. Вот еще одно, мокрое от растаявшего снега шерстяное пальто номенклатурщика. А вот и черная норковая шуба с воротником из горностая (или, возможно, соболя), которая, наверное, принадлежит любовнице комиссара. Граф поднял к носу рукав шубы и почувствовал запах дыма от камина и какой-то намек на пряный eau de cologne. Возможно, дама приехала из какого-нибудь элегантного дома на Бульварном кольце на машине, черной, как ее шуба. А может быть, она пришла пешком по Тверской, покрытой свежевыпавшим снегом, мимо памятника Пушкину. А может быть, она даже явилась в ресторан на санях, под стук копыт лошадей, хлопки кнута и крики «Давай, тпрруу!».

Именно так граф с сестрой разъезжали по гостям вечером перед Новым годом. Брат с сестрой обещали бабушке, что к полуночи вернутся, и садились в тройку, чтобы навестить соседей. Накрывшись пологом из волчьих шкур, граф брался за вожжи и спрашивал Елену: «С кого начнем? С Бобринских или Давыдовых?»

Куда бы они ни приехали, везде был праздник, горели огни и их принимали с распростертыми объятиями. Все были нарядно одеты и взволнованы, и уже подвыпившие сентиментальные старики, прослезившись, произносили тосты, а маленькие дети следили за происходящим с лестницы на второй этаж. Во всех домах играла музыка, от которой хотелось пить до дна и пускаться в пляс.

Так Ростовы посещали дома двух или трех соседей. Когда время приближалось к полуночи, они неверными шагами выходили из дома соседей и садились в сани, чтобы возвращаться в имение. На следующий день соседи видели на свежем снегу прямые следы от саней, вокруг которых кренделями шли их следы, так что сверху казалось, будто на снегу нарисован огромный скрипичный ключ.

Они неслись назад в усадьбу, срезая путь через село Покровское, где были монастырь и церковь Вознесения. Эта церковь была построена в 1814 году в честь победы над Наполеоном, и высота ее была чуть меньше самой высокой башни Московского Кремля. В звоннице церкви было двадцать колоколов, переплавленных из захваченных у французов пушек, и казалось, что в колокольном звоне звучали слова: «Боже, царя храни! Храни Россию!»

Они выезжали из села, и граф был готов гнать лошадей во весь опор, но Елена клала ладонь ему на плечо, чтобы он ехал помедленнее. Наступала полночь, и в морозном воздухе послышался колокольный звон. Они сидели, слушали звон колоколов и тяжелое дыхание коней. Если прислушаться, то можно было услышать и колокола церкви Святого Михаила, расположенной в пятнадцати километрах от Покровского, а также перезвоны колоколов церкви Троицы из деревни в противоположной стороне. Звуки колоколов доносились до них, словно крики стаи перелетных лебедей, решивших заночевать на поверхности пруда.

Граф проезжал через село Покровское, когда ехал в 1918 году из Парижа в Тихий Час. В тот день вокруг монастыря собралось много крестьян. В монастыре стоял отряд красных кавалеристов под командованием молодого офицера. Несколько бойцов забрались на колокольню и сбрасывали с нее один за другим колокола на землю. Чтобы сбросить большой колокол, пришлось отправить на колокольню еще несколько кавалеристов. Наконец гигантский колокол перевернулся в воздухе и с невероятным грохотом ударился о землю.

Из монастыря выбежал разгневанный настоятель и потребовал у красного командира во имя Господа прекратить осквернение церкви. Командир закурил папиросу и ответил ему: «Воздатите кесарева кесареви и божия богови». После этого он приказал кавалеристам затащить настоятеля на верх колокольни и сбросить вниз.

Говорят, что сброшенные с колокольни колокола переплавили на пушки, из которых те были в свое время сделаны. Граф слышал, что колокола переплавили из пушек, брошенных французами при переходе через Березину, но и французы, в свою очередь, выплавили эти пушки из колоколов, снятых с церквей Ла-Рошели, которые сами были отлиты из захваченных английских орудий во времена Тридцатилетней войны. Из пушек в колокола и снова в пушки – вот, видимо, удел железа.

– Граф Ростов?

Граф поднял глаза и увидел, что в гардеробную вернулась Таня.

– Соболь, скорее всего, – сказал граф и отпустил рукав шубы. – Да, видимо, соболь.

* * *

Декабрь, «Пьяцца»…

Со времени открытия «Метрополя» москвичи считали рестораны отеля одними из лучших мест в городе для встречи Нового года. Уже первого декабря в «Пьяцце» стояла елка, на которой висели гирлянды и венки. К восьми часам тридцать первого декабря, к моменту, когда начинал играть оркестр, все столики были уже заняты. Около девяти часов официанты стаскивали отовсюду стулья, чтобы разместить всех прибывавших гостей. На каждом столе (вне зависимости от достатка людей, которые за ним сидели) стояла черная икра, которую, как известно, можно есть хоть ложкой, хоть черпаком.

В тот новогодний вечер граф обнаружил, что в ресторане две трети столов пустуют, зал не украшен гирляндами, а вместо оркестра на сцене один баянист.

Но, как знает каждый ребенок, музыка любого праздника начинает звучать внутри собственной головы. За столом у фонтана граф увидел Нину в ярко-желтом платье, перетянутом темно-зеленым поясом.

– С Рождеством! – произнес граф и поклонился.

– И вам всего, – сказала Нина, поднявшись со стула и сделав книксен.

Потом они сели и положили салфетки на колени. Нина сказала, что чуть позже уедет с отцом на ужин, а пока закажет себе закуски.

– Здравая мысль, – ответил граф.

Тут около их столика появился «шахматный офицер». На подносе в его руках была большая вазочка с мороженым.

– Закуски? – спросил официант.

– Oui[30], – ответила Нина.

Официант поставил мороженое перед Ниной, повернулся к графу и спросил, не желает ли он меню (словно к тому времени граф не знал этого меню наизусть).

– Нет, не надо, милейший. Ложку, пожалуйста, и бокал шампанского.

Нина была девочкой, методично подходившей к решению любой стоявшей перед ней важной задачи, и поэтому она начала есть, постепенно переходя от мороженого более светлых оттенков к более темному. Она начала с «французской ванили», а потом перешла к лимонному, напоминавшему цветом ее собственное платье.

– Ну что, – спросил ее граф, – кажется, ты скоро едешь домой?

– Да, будет очень приятно всех увидеть, – ответила Нина. – А потом, когда вернусь в январе в Москву, пойду в школу.

– Что-то я не вижу в тебе большого энтузиазма по поводу школы.

– Мне кажется, что в школе будет очень скучно, – призналась она. – И там будет очень много детей.

Граф кивнул, подтверждая, что в школе неизбежно будет много детей, и зацепил ложкой клубничного мороженого. Потом он заметил, что ему в свое время школа очень нравилась.

– Мне все только это и говорят.

– В школе я с большим удовольствием прочитал «Одиссею» и «Энеиду», познакомился с людьми, с которыми дружу и по сей день…

– Да, да, – устало произнесла Нина, подняв глаза к небу. – Это мне тоже все говорят.

– Ну, если тебе об этом все говорят, наверное, это правда.

– Что такое «все»? – спросила Нина. – И зачем всех слушать? Кто написал «Одиссею»? Все? Или, может, все написали «Энеиду»? – Она покачала головой. – Получается, «все» и «никто» – очень близкие понятия.

Возможно, графу надо было сменить тему разговора, но ему очень не хотелось, чтобы эта девочка пошла в школу с таким пессимистическим настроем. Нина начала есть мороженое темного цвета (наверное, со вкусом черной смородины), а граф размышлял о том, как объяснить ей преимущества школьного образования.

– Не отрицаю, что в школе есть свои недостатки, – вновь заговорил он. – Но я думаю, ты согласишься, что школьное образование расширит твои горизонты.

Нина посмотрела ему в глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду о чем?

– Что ты имеешь в виду под выражением «расширит твои горизонты»?

Выражение «расширить горизонты» было настолько известной аксиомой, что граф даже и не знал, как его объяснить. Поэтому перед тем как ей ответить, он знаком попросил официанта принести ему еще один бокал шампанского. Как водится, шампанское в больших количествах пьют на свадьбах и разбивают о нос нового судна, которое спускают с верфи. Почему в таких случаях используют именно шампанское? Большинство людей считает, что шампанское и торжества неразрывно связаны, но на самом деле пьют его потому, что его пузырьки укрепляют решимость человека. Поэтому граф дождался, пока ему принесут новый бокал, и сделал большой глоток. От пузырьков защекотало в носу.

– Под выражением «расширит горизонты», – сказал он, – я понимаю то, что школьное образование поможет тебе понять, что мир огромен, полон чудес и в нем живут самые разные люди.

– Послушай, а не лучше ли просто много путешествовать?

– Путешествовать?

– Ты же говоришь о горизонтах, верно? Горизонт – это граница неба с земной или водной поверхностью. Мне кажется, что, для того чтобы расширить горизонты, надо не сидеть в душном классе, а двинуться в сторону горизонта, чтобы увидеть, что за ним находится. Именно так поступил Марко Поло, когда ехал в Китай, и Колумб, чтобы открыть Америку. Петр Первый тоже так поступил, когда путешествовал инкогнито по Европе.

Нина замолчала, зачерпнула полную ложку шоколадного мороженого и отправила его в рот. Граф уже приготовился что-то сказать, но она замахала на него ложкой, давая понять, что еще не закончила. Он терпеливо ждал, пока она проглотит.

– Вчера вечером мы с папой ходили на «Шехерезаду».

– Замечательно, – ответил граф, очень довольный тем, что она сменила тему. – Одно из лучших произведений Римского-Корсакова.

– Возможно, но я воздержусь от комментариев. Я о другом: в программке было написано, что это произведение должно «очаровать» зрителей и показать им «мир сказок «Тысячи и одной ночи»».

– «Лампа Аладдина» и так далее, – заметил граф с улыбкой.

– Правильно. И, как мне показалось, все в зале были очарованы.

– Ну, видишь, как все хорошо.

– Но при этом ни один из зрителей не начал собираться в поездку на Аравийский полуостров, то есть туда, где должна находиться эта лампа.

Как только Нина замолчала, баянист закончил играть и в зале раздались жидкие хлопки. Девочка откинулась на спинку стула и покачала головой, словно благодарила слушателей за аплодисменты.

Хороший игрок в шахматы сам опрокидывает на доску своего короля, когда понимает, что поражение неизбежно, вне зависимости от того, через сколько ходов ему поставят мат. Поэтому граф сменил тему:

– Как тебе закуски?

– Просто замечательные.

Баянист заиграл какую-то простенькую и знакомую мелодию. Граф воспринял это как сигнал, чтобы поднять тост.

– Грустным и неизбежным фактом является то, что с возрастом круг нашего общения сужается. Объяснить это можно привычкой и упадком сил. Поэтому со временем нас начинают окружать всего лишь несколько до боли знакомых лиц. Я считаю, мне очень повезло, потому что на этом этапе своей жизни я встретил нового настоящего друга.

Граф выпил и достал из кармана подарок.

– Этой вещью я часто пользовался, когда мне было столько лет, сколько сейчас тебе.

Нина улыбнулась, пытаясь показать, что он совершенно не был обязан дарить ей подарок, правда, ее улыбка получилась не очень убедительной. Она развернула бумагу и увидела театральный бинокль графини Ростовой.

– Эта вещь принадлежала моей бабушке, – объяснил граф.

Впервые за все время общения с Ниной, граф увидел, что девочка не в состоянии найти слова, чтобы передать свое восхищение. Сначала она долго рассматривала театральный бинокль с инкрустацией из перламутра и блестящими медными деталями. Затем, приставив бинокль к глазам, она обвела взглядом зал.

– Можешь быть уверен, – наконец сказала она, – что я буду бережно хранить твой подарок до конца жизни.

Графа совершенно не расстроило, что Нина не принесла ему подарка. Нина была ребенком, а он уже вырос, поэтому дни, когда он получал подарки, остались в далеком прошлом.

– Время уже позднее, – сказал граф, – и я не хочу, чтобы папа тебя ждал.

– Да, – с грустью в голосе согласилась она. – Мне пора идти.

Она повернулась в сторону официанта и подняла руку, словно хотела попросить принести счет. Однако когда к их столику подошел «шахматный офицер», в его руках был не чек, а большая желтая коробка, перевязанная зеленой лентой.

– А вот это мой подарок тебе, – сказала Нина. – Но, пожалуйста, пообещай, что ты не откроешь его до тех пор, пока часы не пробьют двенадцать.

После того как Нина ушла из ресторана, граф думал расплатиться, перейти в «Боярский», съесть там отбивную из ягненка с прованскими травами и вернуться в комнату, чтобы, потягивая портвейн, ждать полуночи. Однако баянист заиграл новую мелодию, и, осмотревшись вокруг, граф обратил внимание на молодую пару за соседним столиком, понимая, что молодой человек пригласил сюда девушку, вполне возможно, на первое свидание.

Видимо, этот молодой человек с пушком на верхней губе увидел девушку в университетской аудитории, и ему понравилось ее серьезное выражение лица, а также стремление к знаниям. Он набрался смелости и пригласил ее на свидание, возможно, под предлогом того, чтобы обсудить какой-нибудь политический и идеологический вопрос. И вот эта девушка молча и без улыбки на губах сидела напротив него за столом в ресторане «Пьяцца».

Молодого человека тяготило ее молчание, и он произнес несколько слов о предстоящем создании Союза Советских Социалистических республик, чтобы выяснить мнение девушки. И у девушки было свое мнение по этому вопросу. Она высказала его, но не забыла упомянуть о не самой благоприятной обстановке в районе Кавказа.

Разговор двух молодых людей вошел в сугубо политическое русло, максимально далекое от теплых человеческих отношений. Юноша, разумеется, мог обсудить предложенную его спутницей тему, но при этом возникал риск, что она сочтет его знания и подготовку недостаточно серьезными. Праздничный вечер оказался под угрозой. Все шло к тому, что через некоторое время он, повесив голову, грустно выйдет из ресторана, волоча за собой хвост несбывшихся надежд, как наказанный ребенок тащит по полу плюшевого мишку.

Сразу же после того, как девушка предложила молодому человеку высказаться по поводу образования СССР и кавказского вопроса, баянист заиграл мелодию, в которой было что-то испанское. Спутница молодого человека за соседним столиком повернулась в сторону баяниста и спросила, что это за мелодия.

– Это из «Щелкунчика», – уверенно ответил молодой человек.

– Из «Щелкунчика»… – задумчиво повторила его спутница.

Судя по выражению ее лица, единственное, что она могла сказать об этой музыке, было то, что она написана в старые времена. Более опытный человек в такой ситуации смолчал бы и подождал, что девушка скажет по поводу музыки, но ее спутник повел себя по-другому.

– Когда я был маленьким, бабушка каждый год в декабре водила меня на балет «Щелкунчик», – сказал он. – Пусть меня сочтут сентиментальным, но я и сейчас хожу на этот балет. Один, но хожу.

«Молодец парень!» – подумал граф.

Выражение лица девушки смягчилось, и в ее глазах появился интерес, потому что она узнала о своем товарище что-то новое, неожиданное и личное. Она открыла рот, чтобы о чем-то его спросить, и тут…

– Вы готовы сделать заказ? – раздался голос склонившегося над их столиком официанта.

«Конечно, не готовы! – хотел было крикнуть ему граф. – Даже слепой видит, что они еще не готовы!»

Если бы молодой человек был немного более опытным, он бы тут же отправил официанта куда подальше и предложил девушке продолжить разговор. Но вместо этого он послушно взял в руки меню. Возможно, он надеялся, что блюдо, которое он хочет заказать, само выпрыгнет из меню. Тут стоит заметить, что меню в ресторане было опасным и коварным, как Мессинский пролив[31]. В меню слева были напечатаны блюда эконом-класса, а справа – блюда дорогие, которые явно были не по карману молодому студенту. Юноша лихорадочно искал глазами в меню, пытаясь найти что-то хорошее, но не очень дорогое. И он сделал правильный выбор, заказав тушеное мясо по-латышски.

Это было простое, но сытное блюдо, приготовленное из свинины, лука и абрикосов. Оно не было дорогим, но при этом достаточно экзотическим и редким. Блюдо это словно уносило тебя к прибалтийским пляжам, отдыху и сентиментальным мыслям, которыми молодой человек делился с девушкой и поток которых был так грубо прерван бестактным официантом.

– Мне то же самое, – сказала девушка.

«Молодец, – подумал граф. – Очень хорошо!»

Девушка посмотрела на своего спутника с нежностью, с которой Наташа смотрела на Пьера в конце второго тома романа «Война и мир».

– А какое вино вы выберите к вашему мясу? – спросил «шахматный офицер».

Молодой человек неуверенно взял в руки винную карту. Кто знает, может быть, он впервые в жизни заказывал в ресторане вино. Он не только не знал, в чем заключалось отличие урожаев 1900 и 1901 годов, он вряд ли вообще понимал разницу между бордо и бургундским.

Он долго изучал винную карту. Наконец «шахматный офицер» наклонился и, показывая пальцем, высокомерно произнес: «Может быть, риоху?»

Риоха?! Да это вино вступит в схватку с тушеным мясом, как Ахиллес с Гектором. Риоха убьет мясо ударом по голове, привяжет к своей колеснице и потащит за собой для устрашения всех защитников Трои. И кроме всего прочего, риоха явно стоила в три раза дороже, чем вино, которое молодой человек мог себе позволить.

Граф покачал головой и грустно подумал, что опыт – это вещь совершенно незаменимая. Вот официанту представилась возможность выполнить возложенные на него обязанности. Он мог бы с легкостью порекомендовать подходящее вино, помочь молодому человеку, сделать так, чтобы оба они остались довольны, и молодые люди полюбили бы друг друга. Но «шахматный офицер» не только не выполнил своих прямых обязанностей, продемонстрировав, что у него отсутствует чувство такта, но и загнал клиента в угол. Молодой человек не знал, что делать, чувствовал себя так, словно на него смотрели все посетители ресторана, и был уже готов принять медвежью услугу официанта.

– Позвольте дать вам совет, – не выдержал граф. – К мясу по-латышски лучше всего подойдет бутылка мукузани.

Граф наклонился к столику молодых людей и показал им название вина, напечатанное в самом начале винной карты. То, что мукузани было в несколько раз дешевле риохи, не стоило обсуждения между настоящим джентльменами.

– Грузины выращивают виноград для того, чтобы сделанное из него вино пили с тушенным по-латышски мясом, – добавил он.

Молодой человек посмотрел на свою спутницу, словно спрашивая ее: «Кто этот странный человек?», а потом повернулся к официанту:

– И бутылку мукузани.

– Хорошо, – ответил официант.

Через несколько минут появилась бутылка мукузани, вино открыли, разлили, и спутница молодого человека попросила его рассказать о своей бабушке. Граф почувствовал, что сыграл небольшую, но положительную роль в отношениях молодых людей за соседним столиком. Он решил не идти в «Боярский», позвал Петю, попросил его отнести Нинин подарок в свой номер и заказал себе мясо по-латышски с бутылкой мукузани.

И, как он и подозревал, и сама еда, и сочетание ее с вином были идеальны. Мясо оказалось сочным и мягким, лук слегка карамелизированным, абрикосы не были передержаны. Все три ингредиента слились в едином, одновременно сладком и отдающем дымком порыве, создавая настроение, когда тебе хочется сидеть у камина и слушать цыганские песни.

Граф пил вино. Молодые люди за соседним столиком посмотрели в его сторону и, установив с графом контакт глазами, подняли бокалы в знак благодарности за его помощь. Потом они вернулись к своему разговору, который стал таким тихим и, видимо, личным, что из-за музыки его совершенно не стало слышно.

«Юные влюбленные, – подумал граф с улыбкой. – Вот в этом, в отличие от поэзии, нет ничего нового».

– Желаете что-нибудь еще? – спросил его официант.

Граф на мгновение задумался и заказал маленькую порцию ванильного мороженого.

* * *

После ужина граф вышел в фойе отеля и увидел одетых в смокинги четырех людей с кожаными футлярами для музыкальных инструментов в руках. Это были музыканты, которых иногда нанимали играть в ВИП-залах на втором этаже.

Трое музыкантов были уже в летах. У них были седые волосы и выражение усталого профессионализма на лицах. Один же из скрипачей был совсем молодым человеком, которому по внешнему виду нельзя было дать больше двадцати двух лет. Четверо музыкантов подходили к лифту, и тут граф узнал молодого человека.

В последний раз он видел его в 1914 году, когда князю Николаю Петрову было, наверное, не больше тринадцати. С тех пор прошло уже много лет, и граф, скорее всего, и не узнал бы его, если бы не его скромная улыбка, которая была отличительной чертой всех князей этого рода.

– Николай? – произнес граф. Четверо музыкантов повернулись и посмотрели на него.

– Александр Ильич? – неуверенно спросил Николай и улыбнулся знакомой графу улыбкой.

– Он самый.

Князь сказал коллегам, что догонит их.

– Рад вас видеть, Александр.

– А я – вас. – На лице князя отразилось удивление: – Что это вы держите в руках? Мороженое?

– Ах да. Но это не мне.

Тот кивнул, но не спросил, кому предназначалось мороженое.

– Есть ли новости от Дмитрия? – спросил граф.

– Мне кажется, что он сейчас в Швейцарии.

– О, там самый чистый воздух во всей Европе, – ответил граф.

Князь пожал плечами, словно хотел сказать, что он это уже слышал, но не может ничего добавить, потому как лично об этом мало что знает.

– Когда я видел вас в прошлый раз, вы играли Баха на вечеринке у вашей бабушки.

Николай улыбнулся и приподнял руку с инструментом в футляре.

– Я и по сей день играю Баха на вечеринках. – Он показал на дверь лифта, на котором уехали его коллеги, и добавил: – Между прочим, это был Сергей Эйсенов.

– Не может быть!

Сергей Эйсенов был известным в начале века преподавателем музыки, услугами которого пользовались семьи, жившие в пределах Бульварного кольца.

– В наше время не так просто найти работу, но Сергей всегда выручает меня, когда у него есть возможность.

У графа, конечно, было много вопросов к Николаю. Кто из членов его семьи остался в Москве? Жива ли его бабушка? Живет ли сам Николай в их прекрасном доме на Сретенке? Но они стояли в фойе отеля, где в тот момент было много людей, что не располагало к долгому разговору.

– Меня уже, наверное, ждут, – заметил Николай.

– Понимаю. Не буду вас больше задерживать.

Князь дружески кивнул и направился вверх по лестнице, но потом обернулся:

– Мы будем здесь играть вечером в следующую субботу. А после выступления сможем поговорить.

– Прекрасно, – ответил граф[32].

Лежавший его бабушке. Вазочку с мороженым он поставил на пол. Наливая себе портвейн, он краем глаза увидел, что в комнату тихо вошла серая тень и приблизилась к вазочке с мороженым.

– С праздниками, – сказал граф коту.

– Мяу, – ответил кот.

На часах было одиннадцать. Граф сел на стул, взял в руки «Рождественскую песнь»[33] и стал ждать наступления полночи. Бесспорно, для того чтобы ждать целый час, не открывая подарка, когда тебя видит только одноглазый кот, требуется большая самодисциплина. Но граф был с детства приучен к дисциплине. Когда он был маленьким, то к дверям, за которыми стояла елка с подарками, ему разрешали подойти только в полночь.

Однако самодисциплина графа объяснялась не любовью к военной муштре или слепым повиновением правилам, к которым его приучили в детстве. Даже в десятилетнем возрасте всем было понятно (и это могли подтвердить его репетиторы и учителя), что граф – не солдафон и не чувствует себя слишком связанным правилами и разными установками. Граф умел ждать потому, что жизненный опыт показывал, что, дождавшись полуночи, можно было получить максимальное удовольствие от праздника.

Когда тридцать первого декабря отец разрешал ему и Елене открыть двери и войти, в комнате их ждала четырехметровая елка, украшенная гирляндами и игрушками. На столе стояли конфеты из Вены и апельсины из Севильи. И на полу под елкой были спрятаны подарки – деревянный меч для рыцарских боев или фонарь для того, чтобы исследовать подземелья с мумиями.

«Удивительно, как это полученный в детстве новогодний подарок, – с грустью думал граф, – дарит столько радости и приключений, которые можно пережить, даже не выходя из дома.

Сидевший на стуле кот, который до этого облизывал лапы, навострил уши. Видимо, он услышал звуки движения механизма в часах, предвещавшие двенадцать ударов.

Граф отложил книгу и поставил на пол бокал с портвейном. Потом он положил коробку с Нининым подарком на колени и прислушался к бою часов. После того как часы пробили двенадцать раз, он потянул за конец зеленой ленты.

– Как ты думаешь, что там, mein Herr?[34] – спросил он кота. – Красивая шляпа?

Кот посмотрел на графа и начал тихо урчать. Граф кивнул коту и развязал бант на зеленой ленте, поднял крышку и увидел, что внутри коробки лежит еще одна коробка из желтого картона, перевязанная зеленой лентой.

Он отставил большую коробку в сторону, снова кивнул коту и развязал бант на второй коробке. Поднял крышку… и обнаружил, что и в этой коробке находится еще одна коробка. Граф развязал бант на третьей коробке и вынул коробочку размером со спичечный коробок. Он открыл эту, перевязанную темно-зеленой лентой, коробочку и увидел, что внутри лежит Нинин ключ, открывавший все двери в отеле.

Когда граф в четверть первого лег в кровать, он предполагал, что перед сном прочитает всего пару страниц Диккенса, но, начав читать, никак не мог остановиться.

Он дочитал до того момента, когда Скруджа уносит Дух Рождественских Подарков. В детстве граф перечитал эту книгу как минимум три раза. Граф помнил, как Скрудж вместе с Духом попал на простой, но очень веселый праздник у Крэтчитов. Однако граф совершенно забыл о том, что после того как они ушли от Крэтчитов, второй дух перенес Скруджа из Лондона на болото, в котором в жалкой лачуге рядом с шахтой праздновала Рождество семья шахтеров, а потом на маяк, где под звуки прибоя праздновали Рождество двое смотрителей. Потом второй дух унес Скруджа в море, на корабль, где моряки вспоминали родной дом и говорили добрые слова всем, кто окружал их на судне.

Граф порадовался тому, что, несмотря на жизненные трудности и погодные условия, люди в самых разных уголках земли праздновали Рождество. Возможно, его умилила сцена начинавшихся отношений двух молодых людей, которую он наблюдал в ресторане. Быть может, граф был рад случайной встрече с Николаем, а также тому, что тот, кажется, нашел свое место в новой России. А может быть, его приятно удивил полученный от Нины подарок. Мы не знаем, что было причиной прекрасного расположения духа графа, но когда он закрыл книгу, то уснул совершенно счастливым.

Но если бы в ту ночь к нему пришел Дух Будущего Рождества и показал ему, что ждет его в будущем, граф точно не испытал бы чувства радости. Потому что через четыре года, когда часы пробьют полночь, одетый в свой лучший пиджак граф Александр Ильич Ростов взберется на крышу отеля «Метрополь», чтобы сброситься вниз на мостовую.

Книга вторая

1923

Актриса, ночь и пасечник

Двадцать первого июня в пять часов вечера граф стоял перед висевшими в кладовке, ставшей гардеробом, пиджаками и выбирал тот, который сегодня наденет. После некоторого колебания он решил выбрать простой серый пиджак. Через несколько минут он спустится в фойе, чтобы, как водится, раз в неделю, побриться и подстричься в парикмахерской, а потом зайдет в бар «Шаляпин», чтобы встретиться с Мишкой, который наверняка придет в коричневом пиджаке, который не снимал с 1913 года. Если Мишка появится в своей рванине, то скоромный серый пиджак графа не будет на его фоне сильно выделяться.

Но тут граф вспомнил, что именно в этот день он мог отмечать своего рода юбилей – прошел ровно год с тех пор, как он не выходил из отеля.

Как отметить этот странный юбилей? И вообще стоит ли его отмечать? Домашний арест – это не только ущемление прав человека, но и большое унижение. Гордость и здравый смысл подсказывали ему, что отмечать подобный юбилей не стоило.

Вот только…

Даже люди, оказавшиеся в самых тяжелых обстоятельствах, – выброшенные на необитаемый остров моряки или сидевшие в тюрьме, находят способ следить за ходом времени и отмечают про себя то, что прошел год с начала их заточения. Несмотря на то, что выразительные моменты смены сезонов и все яркие события повседневной жизни сменились тиранией неотличимых друг от друга дней, люди и в таких ситуациях продолжают делать на куске дерева или стене камеры триста шестьдесят пять зарубок.

И почему они это делают? Зачем им следить за ходом времени? Вот одна из причин – это дает им повод подумать о том, что происходит в мире, который они покинули. «Саша, наверное, уже научился забираться на дерево перед домом… Ваня пошел в школу… А Надя, милая Надя, уже в том возрасте, когда пора выходить замуж…»

Скрупулезный подсчет дней и понимание того, что прошел год, дает возможность людям осознать то, что они выжили и выдержали. Не важно, что помогло им выжить, – ничем не обоснованный оптимизм или выдержка и дисциплина, но триста шестьдесят пять зарубок или царапин являются зримым доказательством их непреклонности. Ели внимание мы измеряем минутами, дисциплину – часами, то непреклонность следует измерять годами. Или, если философские размышления не для вас, можете сказать себе, что настоящий мудрец празднует все то, что можно праздновать.

И с этими размышлениями граф надел свой лучший пиджак (смокинг, пошитый в Париже из красного вельвета) и направился вниз по лестнице.

Когда граф дошел до фойе первого этажа, то увидел, как в дверь с улицы входит высокая и худая женщина, собравшая взгляды всех присутствующих. Двадцати пяти лет, с тонкими выщипанными бровями дугой и каштановыми волосами, она была удивительно красивой. Женщина направилась к стойке регистрации, не обращая внимания ни на коридорных, тащивших за ней чемоданы, ни на колыхание перьев, торчавших из ее шляпки. И все смотрели на нее не только потому, что она была удивительно красивой, но и потому, что на поводу она вела двух борзых собак.

Графу было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что это прекрасные животные. Собаки были серого цвета, худые и длинноногие. Этих собак дрессировали для того, чтобы холодным октябрьским днем гнать зверя во время охоты. А по вечерам собаки должны были лежать у ног сидевшего возле камина хозяина и владельца поместья – а не служить украшением при красавице, проживающей в отеле в центре города.

Судя по всему, собаки сами понимали несправедливость этой ситуации. Пока их хозяйка говорила со стоящим за стойкой Аркадием, собаки обнюхивали пол и тянули в разные стороны.

– А ну перестаньте! – прикрикнула на них худощавая хозяйка неожиданно низким и хриплым голосом и с силой дернула поводки собак, отчего граф понял, что опыта обращения с борзыми у нее не больше, чем с птицами, чьи перья украшали ее шляпу.

Граф покачал головой. Он отвернулся от худощавой красотки и собирался двинуться в сторону парикмахерского салона, как заметил, что из-за стоявшего возле кадки с пальмой кресла промелькнула серая тень. Это был не кто иной, как одноглазый фельдмаршал кошачьих войск Кутузов, проводивший рекогносцировку сил противника. Борзые учуяли кота и разом подняли уши и повернули головы в его сторону. Кот спрятался за кадкой. Убедившись в том, что борзые на поводке, он вышел из-за кадки, поднял лапу и угрожающе зашипел.

Собаки с громким лаем бросились к нему, натянули поводки, что отдернуло их хозяйку от стойки так, что перьевая ручка вылетела у нее из рук и упала на пол.

– Тпру! – закричала собакам их худощавая хозяйка. – Стоять!

Собаки были совершенно незнакомы с жаргоном, который кучер использует при управлении тройкой лошадей, снова бросились к котяре и на этот раз вырвали поводки из ее руки.

Кутузов начал стремительное отступление. Под стоявшими вдоль западной стены креслами он кинулся в сторону входной двери. Собаки бросились за ним. Около кадок с пальмами они разделились, чтобы зажать кота с двух сторон в тиски и отрезать от входной двери. На пути одной из собак оказалась разбита напольная ваза. Через мгновение на полу оказалась и пепельница на высокой ножке, вызвав облако пыли.

Однако кот Кутузов, точно так же, как в свое время известный фельдмаршал, знал территорию лучше, чем его противники. Он резко изменил направление движения и вдоль восточной стены бросился назад в сторону лестницы.

Борзые лишь через несколько секунд поняли тактику кота. Если внимание измеряется минутами, дисциплина – часами, а непреклонность – годами, то на поле боя даже мгновение имеет огромное значение. Борзые сообразили, что кот уходит в другую сторону, но тут, как назло, ковер, по которому они бежали, закончился и начался ровный мраморный пол, так что собаки заскользили по нему, как по льду, и врезались в гостя, входившего в дверь с чемоданами.

Кот оторвался от преследователей метров на тридцать, преодолел несколько лестничных ступенек, обернулся, чтобы полюбоваться тем, что произошло с собаками, и исчез за углом.

Можно обвинить собак в том, что они неряшливо и некрасиво едят, или в том, что они слишком любят приносить палочку, но собак точно нельзя обвинить в том, что они теряют надежду. Несмотря на то, что кот скрылся из виду и знал каждый уголок отеля, собаки понеслись по фойе в сторону лестницы с такой скоростью, будто собирались взлететь на небо[35].

Однако фойе «Метрополя» не было местом для охоты. Это был дорогой отель, в котором проживали сильные мира сего и влиятельные люди. Поэтому граф, слегка изогнув язык, издал длинный свист на ноте соль мажор. Услышав этот свист, собаки мгновенно прекратили погоню и начали кругами бегать у выхода на лестницу, вынюхивая след. Граф еще два раза коротко свистнул, собаки послушно подошли к нему и легли у его ног.

– Молодцы, – похвалил их граф и почесал каждую из них за ухом. – Откуда вы?

– Гав, – ответили собаки.

– Ну и прекрасно, – сказал граф.

Худощавая красотка поправила шляпку и грациозно подошла к графу, стоя перед которым на своих высоких каблуках, она оказалась одного с ним роста. С близкого расстояния граф отметил, что девушка оказалась не только еще более красивой, чем он предполагал, но и очень высокомерной. В данном случае граф испытывал больше симпатии к собакам, чем к этой красотке.

– Спасибо, – холодно произнесла она. – К сожалению, собаки не очень воспитанные.

– Напротив, – ответил граф, – собаки очень хорошо воспитаны.

Красотка вымученно улыбнулась.

– Я имела в виду то, что они плохо себя ведут.

– Вели они себя не очень хорошо, – согласился граф, – но это зависит от тренировок, а не от породистости.

Граф всмотрелся в ее лицо и обратил внимание на то, что высокие дуги ее бровей очень напоминали музыкальные штрихи маркато[36]. Судя по всему, этими штрихами маркато, показывающими, что ноту надо играть чуть громче, и объяснялось то, что красотке нравилось отдавать команды, и то, что она говорила хриплым голосом. Пока граф делал о красотке свои выводы, она сделала о нем свои собственные и холодно добавила без намека на желание его очаровать:

– Видимо, обращение с собаками важнее, чем их родословная и воспитание, – язвительно заметила она. – Именно поэтому я предпочитаю держать даже самых породистых собак на коротком поводке.

* * *

Через час гладко выбритый и подстриженный граф вошел в бар «Шаляпин» и в ожидании Мишки, приехавшего в город для участия в Первом съезде пролетарских писателей, сел за небольшой столик в углу.

Как только граф уселся, он обнаружил, что на банкетке напротив него сидит худощавая красавица, одетая на этот раз в длинное синее платье. Она не привела в бар борзых, а сопровождал ее круглолицый лысеющий господин, смотревший на свою спутницу с собачьей преданностью. Граф случайно встретился с дамой взглядом, и они повели себя так, словно недавнего разговора не было вовсе: он перевел взгляд на дверь бара, а она – на своего преданного двуногого обожателя. В этот момент появился Мишка, одетый в новый пиджак и с аккуратно подстриженной бородой.

Граф встал из-за стола и обнял друга. Потом он не сел на свое прежнее место на банкетке, а предложил его Михаилу. Этот, казалось бы, жест вежливости позволил графу сесть, повернувшись спиной к красотке в синем платье.

– Ну, что будем пить, мой друг? – потирая руки, спросил граф. – Шампанское? «Château d’Yquem»?[37] Не откажешься от белуги на закуску?

Но Мишка отрицательно покачал головой, сказав, что хочет пива, и сообщил, что не сможет остаться на ужин.

Графа немного расстроило это известие. Он думал заказать на ужин фирменную запеченную утку в ресторане «Боярский». Граф даже попросил Андрея оставить ему бутылочку того первоклассного французского вина, которое идеально подошло бы к утке и дало ему повод вспомнить и рассказать историю о том, как он однажды оказался запертым в винном погребе Ротшильдов вместе с молодой баронессой…

Графа, разумеется, расстроило известие о том, что его друг не останется ужинать, но по поведению и внешнему виду Михаила он видел, что у него в жизни произошли определенные изменения, о которых тот, возможно, ему расскажет. Пока они ждали заказанного пива, граф спросил друга о том, что происходит на съезде писателей. Принесли пиво, Мишка взял бокал и заметил, что об этом съезде скоро заговорит не только вся Россия, но и, возможно, весь мир.

– Сегодня, Саша, не было перешептываний. Никто не засыпал и не играл карандашами. Все работали, говорили и писали.

Граф усадил Михаила в угол банкетки, закрыв таким образом столом и собой ему выход, иначе тот обязательно бы вскочил и начал расхаживать по залу. «И чем же все были так заняты?» – поинтересовался граф. Мишка ответил, что писали черновой текст «Декларации о намерениях», «Прокламации о поддержке» и «Заявления солидарности». Судя по всему, пролетарские писатели поддерживали не только других писателей, издателей и редакторов, но и всех рабочих и крестьян, сварщиков, токарей и даже дворников[38].

В первый день съезда программа была такой насыщенной, что ужин подали только к одиннадцати часам вечера. Стол был накрыт на шестьдесят персон, и во главе стола сидел сам Маяковский. Никто никому лекций не читал. Когда все расселись и подали еду, Маяковский встал и ударил кулаком по столу, чтобы привлечь внимание присутствующих.

Желая продемонстрировать, как встал великий пролетарский поэт, Мишка сам попытался вскочить, чуть не сбив бокалы с пивом. Смирившись, он решил прочитать стихотворение Маяковского сидя, но размахивая в воздухе руками.

Светить всегда,

светить везде,

до дней последних донца.

Светить –

и никаких гвоздей!

Вот лозунг мой –

и солнца.

Стихотворение Маяковского произвело фурор, все захлопали и начали бить стаканы. Но когда все затихли и были уже готовы приняться за курицу, со стула встал некто Зелинский.

– Конечно, нам просто необходимо услышать, что думает Зелинский, – бормотал Мишка. – Словно он что-то значит по сравнению с Маяковским! А сам он значит не больше, чем бутылка молока.

Он отпил из бокала.

– Ну, ты же помнишь Зелинского? Разве нет? Он был на несколько курсов младше нас в университете. Тот, который ровно год ходил с моноклем, а в 1916-м носил уже матросскую фуражку? Ты знаешь этот тип людей, Саша. Те, кто хочет постоянно руку на руле держать, понимаешь? Те, которые после обеда задерживаются и продолжают обсуждать то, о чем только что говорили. Потом Зелинский заявляет, что он знает прекрасное место, где можно пообщаться. Он приводит несколько человек в какое-то подвальное кафе. Когда ты только собираешься сесть, он подходит, кладет тебе руку на плечо и пересаживает в другое место. Когда кто-нибудь предложит заказать хлеба, он скажет, что у него есть идея получше. Никто и глазом не успеет моргнуть, как он щелкнет пальцами и закажет какие-то магические «завитушки», потому что они – лучшие в Москве.

Мишка так громко три раза щелкнул пальцами, что графу пришлось замахать руками на Аудриуса, который был уже на полпути к их столику.

– И эти его идеи! – продолжил Мишка с отвращением. – Он все что-то декларирует, словно он в таком положении, что может кого-то просветить о стихотворных делах! Так и чем же он «разводит» впечатлительных молодых студентов? Тем, что вся поэзия в конце концов преклонится перед хайку. Преклоняться перед хайку. Ты только подумай!

– Ну что я могу сказать? – заметил граф. – Я рад, что Гомер не был рожден в Японии.

Мишка мгновение непонимающим взглядом смотрел на графа, после чего громко рассмеялся.

– Это точно! – Он сел, хлопнул по столу и вытер слезу. – Я тоже рад тому, что Гомер не родился в Японии. Надо будет запомнить эту мысль, чтобы рассказать Катерине.

Михаил улыбнулся, предвкушая вопрос о том, а кто же такая эта Катерина?

– Да, кто она, эта Катерина? – поинтересовался граф.

Расслабленным движением Мишка взял бокал с пивом.

– Катерина Литвинова. Я разве о ней не рассказывал? Это талантливая молодая поэтесса из Киева. Учится на втором курсе университета. Мы с ней вместе в комиссии заседаем.

Он откинулся на спинку и сделал глоток пива. Граф тоже откинулся на спинку своего стула и улыбнулся. Он заметил произошедшие с его собеседником изменения.

Новый пиджак и подстриженная борода…

Может быть, дискуссия шла не только после обеда, но и продолжалась всю ночь…

И некто Зелинский, который привел всех в свое любимое место и растащил молодую поэтессу в один угол, а Мишку – в другой?..

Михаил продолжал живописать детали своей бурной жизни, и граф подумал о том, что судьба интересно повернулась. Мишка много лет сидел вечерами дома, в то время как граф, вернувшись поздно ночью, рассказывал ему о разных tête-а-têtes, незапланированных романических встречах с вином и зажженными свечами.

Было ли графу приятно слушать Мишкины рассказы? Конечно, ему было радостно за своего друга. Графу очень понравилась следующая рассказанная Михаилом история. В конце вечера все пытались разместиться в трех дрожках-такси, и Мишка сказал Зелинскому, что тот забыл в ресторане свою шляпу. Зелинский бросился в подвал за шляпой, и Катерина из Киева сказала: «Михаил Федорович, не хотите ли и вы с нами поехать?»

Да, граф был рад за друга и за его успехи в романтических делах. Не будем утверждать, что он немного не позавидовал.

Через полчаса Мишка простился с графом, потому что ему надо было бежать на обсуждение будущего меры стиха как его структурной единицы. Граф был уверен в том, что Катерина из Киева будет присутствовать «в кадре». Граф подумал и решил перейти в «Боярский», где ему, по-видимому, было суждено в гордом одиночестве поесть утятины. Он был уже «на выходе», как его жестом позвал к себе Аудриус.

Аудриус подтолкнул по барной стойке в его сторону сложенный листок бумаги.

– Меня просили вам передать, – тихо сказал он.

– Мне? От кого?

– От госпожи Урбановой.

– От госпожи Урбановой?

– От Анны Урбановой, кинозвезды.

В глазах графа было полное недоумение, поэтому бармену пришлось объяснить: «Женщина, которая сидела через стол от вас».

– А, да. Спасибо.

Аудриус отошел, а граф развернул записку и увидел следующий тест:

«Пожалуйста, подарите мне второй шанс, чтобы я смогла создать о себе хорошее первое впечатление.

Номер 208».

* * *

После того как граф постучался в дверь номера 208, ему открыла женщина лет шестидесяти, которая посмотрела на него взглядом человека, у которого нет времени выслушивать всякий вздор.

– Да? – спросила она.

– Я Александр Ростов…

– Вас ожидают. Проходите. Госпожа Урбанова скоро выйдет.

Граф вошел, и только он собрался что-то сказать женщине про погоду, как та вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Граф оказался в коридоре по другую сторону двери.

Номер 208 был выполнен в стиле венецианского палаццо. Это был один из лучших номеров отеля. Пребывание большевиков с печатными машинками, которые наконец уехали в Кремль, не оставило на номере никаких следов. Потолок был расписан аллегорическими фигурами, смотрящими вниз с небес. Спальня и гостиная были гигантских размеров. На столе в гостиной стояли два огромных букета: один из лилий, а другой из роз с длинными стеблями. Букеты совершенно не соответствовали друг другу, если не считать размера. Из этого граф сделал вывод, что букеты подарили разные поклонники. Какие цветы пришлет третий поклонник, пока было неясно…

– Уже иду, – раздался голос из спальни.

– Не торопитесь, – успокоил ее граф.

Послышалось клацанье когтей по паркету, и из соседней комнаты вышли две борзые.

– О! Привет, ребята! – сказал он и почесал у каждой собаки за ухом.

Собаки поприветствовали его и отошли к окну, выходившему на Театральную площадь. Они встали на задние лапы и сквозь стекло начали смотреть на проезжавшие по улице машины и экипажи.

– Граф Ростов!

Он обернулся и увидел актрису в уже третьем за вечер наряде – в черных брюках и шелковой блузке цвета слоновой кости. Она приближалась к нему с улыбкой человека, который тебе давно знаком, и протянула ему руку.

– Очень рада, что вы смогли прийти.

– И я очень рад, госпожа Урбанова.

– Посмотрим. Пожалуйста, зовите меня Анной.

Граф не успел ответить, как раздался стук в дверь.

– А, – сказала она, – вот и ужин.

Она распахнула дверь, и в номер вошел официант Олег с тележкой. Олег тут же чуть не въехал в стоявшие на полу два конфликтовавших между собой букета.

– Пожалуй, вот сюда, к окну, – сказала актриса официанту.

– Хорошо, госпожа Урбанова, – ответил Олег, быстро накрыл стол на двоих, зажег свечи и вышел за дверь.

– Вы ужинали? – спросила актриса. – Представьте, сегодня я была в двух ресторанах и в одном баре, но ничего не ела. Я очень голодна. Вы ко мне присоединитесь?

– С удовольствием.

Граф отодвинул даме стул и сел напротив. На столе горело несколько свечей. Борзые отвернулись от окна и посмотрели на них. Казалось, собаки совсем не ожидали увидеть в окне то, что увидели. Они потеряли интерес к делам человеческим и отправились в соседнюю комнату, даже не обернувшись на графа и актрису.

Она грустно посмотрела им вслед.

– Я должна признаться, что никогда не была любительницей собак.

– Так почему же у вас собаки?

– Это… подарок.

– А, подарок от обожателя…

Она сдержанно улыбнулась.

– Я бы предпочла ожерелье.

Граф улыбнулся ей в ответ.

– Посмотрим, что нам принесли? – спросила она.

Анна сняла серебристый сервировочный колпак, и они увидели одно из фирменных блюд Эмиля: большеротого окуня, запеченного с маслинами, укропом и лимоном.

– Замечательно, – сказала она.

Граф должен был полностью с ней согласиться. Рыба казалась мягкой и не пересушенной, укроп ароматным, а кусочки лимона потемневшими и хрустящими.

– Интересно, зайти в два ресторана и не поесть… – начал граф, рассчитывая на то, что актриса начнет рассказывать ему, как прошел ее день, пока он переложит еду в ее тарелку.

Но не успел он и пошевельнуть пальцем, как она сама взяла в руки нож и большую сервировочную вилку. Анна начала перечислять то, чем занималась днем на работе, и одновременно отрезала рыбине хвост и голову, после чего профессионально разделила ее на две половинки, отделив от хребта. Взяв один кусок филе, она положила сверху кусочки лимона, добавила маслин и укропа. Иными словами, актриса передала графу идеально сервированную тарелку, после чего занялась подготовкой своей. На всю операцию ушло не более минуты. Потом Анна отложила в сторону приборы и обратилась к вину.

«Бог ты мой!» – пронеслось в голове у графа. Он был настолько заворожен тем, как она их обоих обслужила, что совершенно забыл о своих обязанностях. Поспешно вскочив со стула, он взял бутылку вина за горлышко.

– Позвольте вам налить?

– Пожалуйста.

Граф разлил по бокалам сухое «Montrachet»[39], которое как нельзя лучше подходило к блюду, приготовленному Эмилем. После этого он поднял бокал за хозяйку.

– Я поражен вашим умением обращаться с рыбой.

Она рассмеялась.

– Это комплимент?

– Конечно, комплимент! По крайней мере, это задумывалось как комплимент…

– В таком случае спасибо. Но мне подобным умением нет никакого смысла гордиться. Я выросла в рыбацкой деревне на побережье Черного моря и за свою жизнь успела завязать много узлов и разделать массу рыбы.

– То есть вы каждый вечер ели на ужин рыбу?

– Это точно. В доме рыбака едят обычно то, что не могут продать. Поэтому мы в основном питались камбалой и бычками.

– Деликатесы моря.

– Деликатесы со дна моря.

Она стала описывать, как девочкой вечерами спускалась из дома к морю, чтобы помочь отцу чинить сети. Она рассказывала, а граф думал о том, что иногда имеет смысл промолчать и не торопиться высказывать свое мнение.

Если разобраться, каким может быть первое впечатление о человеке, с которым ты общался менее минуты в фойе отеля? Да и что такое «первое впечатление», которое у нас складывается о любом человеке? Что может сказать один-единственный аккорд о всей музыке Бетховена, а один росчерк кисти о всех картинах Боттичелли? Люди по своей природе настолько прихотливы, сложны, настолько противоречивы, что они заслуживают того, чтобы их не оценивали с первого взгляда, а дали им по крайней мере второй шанс произвести хорошее впечатление. Поэтому стоит воздерживаться от строгих суждений до тех пор, пока мы не узнаем человека с разных сторон.

Возьмем, например, голос Анны Урбановой. В фойе отеля, где актриса пыталась справиться со своими собаками, и хрипота в ее голосе наводила на мысль, что она женщина властная, склонная устраивать не самые приятные сцены. Однако в обстановке роскоши и неги в 208-м номере отеля, с французским вином, прекрасной едой и воспоминаниями о море, ее голос раскрывал ее как женщину, чья профессия редко позволяет ей дожидаться ответа, не говоря уж о спокойной трапезе.

Граф снова наполнил бокалы и начал вспоминать собственное детство.

– А я много времени в детстве проводил под Нижним Новгородом, – сказал он. – Говорят, что Нижний Новгород – яблочная столица России. Под Нижним яблони не отдельными деревцами, а лесами – это самые настоящие леса, древние и дикие, как сама Россия, – где растут яблоки самых разных цветов и размеров – от грецкого ореха до небольшого пушечного ядра.

– Я так понимаю, что вам в свое время довелось съесть предостаточно яблок.

– О да! Яблоки добавляли в утренний омлет, в суп на обед, яблоками набивали фазанов, которых запекали на ужин. Мы ели самые разные сорта яблок.

Граф был уже готов поднять тост за самые лучшие яблоки России, как вспомнил одну деталь.

– Впрочем, был один сорт яблок, который мы не ели…

Актриса вопросительно подняла по моде выщипанную бровь.

– Какой?

– В наших местах говорили, что в чаще леса растут черные яблоки, и если ты найдешь дерево с черными яблоками и съешь одно, то сможешь начать новую жизнь.

Граф сделал глоток. Он был очень доволен тем, что вспомнил такую странную историю.

– А если бы вы нашли такое яблоко, вы бы его съели? – спросила актриса.

Граф поставил бокал на стол.

– Начать новую жизнь – это, конечно, заманчивое предложение. Но как я могу начать новую жизнь без воспоминаний о родном доме, сестре и школьных годах? – Граф показал рукой на накрытый стол. – Как я смогу забыть, да и зачем мне все это забывать?

Анна Урбанова положила салфетку на стол, встала, подошла к графу, обняла его рукой за шею и поцеловала в губы.

Начиная с их встречи в баре «Шаляпин», граф чувствовал, что отстает от госпожи Урбановой на один шаг. Он не ожидал того, что она захочет принять его у себя в номере, устроит ему ужин на двоих при зажженных свечах и будет делиться с ним воспоминаниями о своем детстве. Она всегда опережала его на один шаг. И этот поцелуй тоже явился для него полной неожиданностью. И вот сейчас актриса шла по направлению к спальне, расстегивая пуговицы блузки. Вот и блузка соскользнула на пол с легким шорохом.

Когда граф был молодым человеком, он гордился тем, что всегда идет на шаг впереди. Он одевался по последней моде, у него всегда было соответствующее выражение лица, заранее предвидел желания и действия окружающих – все это были признаки благовоспитанного человека. Но тут он понял, что в новой ситуации, когда он отстает на шаг, есть свои неоспоримые преимущества.

В первую очередь такая ситуация была очень удобной. Когда человек стремится быть на шаг впереди в романтических вопросах, он должен быть очень внимательным, чтобы предугадать развитие событий. Он должен правильно понимать и оценивать каждый жест, взгляд и каждое произнесенное слово. Идти на шаг впереди в любовных вопросах – дело очень утомительное. Но отставать на один шаг? Быть соблазняемым? Это совсем другое дело! Надо расслабиться, потягивая хорошее вино, и отвечать на вопросы словами, которые первыми приходят в голову.

При этом граф обратил внимание на то, что отставать на один шаг не только проще, но и более волнительно. Он рассчитывал на то, что этот вечер будет мало отличаться от всех остальных. Он выпьет вина, поболтает, а потом и вежливо распрощается с новой знакомой. Но во время ужина произошли приятные и непредсказуемые вещи – как бы случайное прикосновение пальцев, признания, искренний смех и вот – совершенно неожиданный поцелуй.

Сюрпризы росли в силе и размахе. Вот блузка упала на пол, обнажив спину, покрытую веснушками, как ночное небо звездами. Они легли на кровать, и он вдруг понял, что его грудь ласкают женские руки, а ее губы шепчут просьбы. И хотя каждое из этих событий вызывало все больше удивления, ничего не может сравниться с необычайным трепетом, которое испытываешь, когда в час ночи женщина поворачивается на бок и шепчет: «Закрой шторы, когда будешь уходить».

Нужно ли говорить, что, когда одежда графа была собрана, шторы были прилежно задернуты. Кроме того, когда, полуодетый, граф на цыпочках шел к двери, он на миг остановился, чтобы поднять шелковую блузку цвета слоновой кости и аккуратно повесить ее на вешалку. Он же сам всего несколько часов назад говорил ей, что надо уметь управляться с хорошо дрессированными собаками.

* * *

Звук закрывающейся за тобой двери…

Граф не был уверен, что он слышал этот звук прежде. Звук был негромким, но отчетливым и как бы ставил точку в коротких, но бурных отношениях – если подходить к этому философски.

Если даже человек обычно хмурится, столкнувшись с грубым и резким поведением, в текущей ситуации он не мог не признать, что его настигла жестокая справедливость – он в коридоре отеля, с туфлями в руках и незаправленной рубашкой, а женщина, которую он только что оставил, спокойно спит. И если мужчину выбрала из толпы красавица, должен ли он ожидать, что его отправят восвояси без лишних церемоний?

Может, и так. Стоя в пустом коридоре, граф смотрел на тележку с тарелкой с недоеденным борщом и чувствовал себя скорее привидением, чем философом.

«Действительно, сейчас я похож на привидение, – подумал он, направляясь в сторону лестницы. – Я как Гамлет, слоняющийся по укреплениям Эльсинора в темную полночь… Или как Акакий Акакиевич, который бродит в поисках украденной шинели в повести Гоголя…»

Так почему же так много привидений бродит темными ночами? Спросите живых, и они ответят, что привидениям не дает покоя или нереализованное желание, или тоска и ошибки, которые они совершили при жизни. Возможно, поэтому они вырваны из сна и плутают по миру в поисках утешения.

Но все живые – эгоисты и думают только о себе.

Живые считают, что привидениям и духам не дают покоя земные воспоминания. Когда бы, или даже так, если бы эти беспокойные души хотели бродить среди бела дня, нет ничего, что бы помешало им это сделать.

Нет. Если они и бродят только ночами, то не из-за скорби или зависти к живым. Скорее потому, что они не хотят совсем видеть живых. В этом привидения мало отличаются от змей, которые совершенно не хотят видеть садовников, и лис, которые не желают сталкиваться с охотниками и их собаками. Наверное, после многих лет жизни, проведенной в борьбе, страданиях, разговорах, ожиданиях и наведении внешнего лоска, привидения просто ищут тишины и покоя. Так размышлял граф, бредя по коридору.

Он никогда не ездил на лифте, а поднимался наверх пешком. Но в ту ночь после пролета на втором этаже он остановился и вызвал лифт. Граф думал, что в такое время лифт точно придет пустым, но, когда двери открылись, он увидел, что в кабине сидел одноглазый кот.

– Кутузов! – удивленно воскликнул граф.

Кот внимательно осмотрел графа с ног до головы и поступил точно так же, как поступил много лет назад в подобной ситуации великий князь: встретил его холодным и осуждающим молчанием.

– Кхм, – пробормотал граф, вошел в лифт и начал заправлять рубашку в брюки, стараясь при этом не уронить туфли.

Граф расстался с Кутузовым на пятом этаже и, горько вздохнув, поплелся наверх в свою каморку с мыслями о том, что празднование годовщины пребывания в отеле закончилось полным фиаско. Он собирался оставить очередную зарубку на стене, но вместо этого стена оставила зарубку на нем самом. Жизненный опыт подсказывал ему, что в данной ситуации остается только почистить зубы, умыться, забраться в кровать и забыться сном.

Но уже готовясь открыть дверь в свои комнаты, граф затылком почувствовал свежее дуновение летнего воздуха. Он обернулся и замер на месте. Вот опять из дальнего конца коридора подул свежий ветерок…

Он прошелся по коридору и попробовал ручки всех дверей. Все двери были закрыты. Коридор заканчивался нагромождением водопроводных и вентиляционных труб. Граф подошел к ним и заметил, что к трубам примыкает небольшая лестница, а над ней – открытый люк, через который можно выйти на крышу. Граф надел туфли и поднялся наверх по этой лестнице.

Оказавшись на крыше, граф словно попал в свежие объятия ласковой летней московской ночи. Он вспомнил летние ночи, которые проводил, будучи ребенком, в Тихом Часе и уже взрослым в Петербурге, Москве и других европейских городах. Сладкие воспоминания накрыли его, как волна, и он понял, что должен ненадолго остановиться, чтобы собраться с мыслями перед тем, как двинуться к западному скату крыши.

Он смотрел на древнюю Москву, которая снова после двухсотлетнего перерыва стала столицей России. Несмотря на поздний час, во всех окнах зданий, что находились на территории Кремля, ярко горел свет, словно новые обитатели были настолько опьянены доставшийся им властью, что потеряли сон. Звезды Кремля и окна в зданиях за его стеной ярко горели, но еще ярче горели звезды на черно-бархатном ночном небе столицы.

Граф поднял голову и попытался найти знакомые ему с детства созвездия: Большую Медведицу, созвездия Ориона и Персея. Бесконечно далекие и вечные галактики холодных как лед звезд. «Наверное, звезды были созданы для того, чтобы вдохновлять человека и одновременно давать ему понять, что он всего лишь песчинка», – с грустью подумал граф.

Опустив взгляд к линии горизонта, он увидел Утреннюю звезду, горевшую ярче всех звезд[40] на небосклоне.

– Доброе утро, ваше сиятельство.

Граф резко повернулся.

В нескольких метрах от него стоял мужчина чуть старше шестидесяти в легкой парусиновой фуражке на голове. Мужчина сделал шаг по направлению к графу, и тут он узнал в нем мастера, который чинил в отеле протекавшие трубы и сломанные замки.

– Вот она, Шуховская.

– Шуховская?

– Да, Шуховская радиобашня. – Мужчина показал пальцем в сторону, где горела самая яркая звезда.

«А-а-а, – подумал граф, – вот она, та башня, о которой рассказывал Мишка. Та, что передает по радио последние новости…»

Они некоторое время стояли в молчании, наблюдая, как мигает сигнальный огонь на башне.

– Ну что ж, – сказал мужчина. – Кофе уже готов. Не откажетесь?

Мастер на все руки повел графа к северо-западной части крыши, где между труб из деревянных ящиков было сооружено что-то вроде походного лагеря. Там стоял табурет на трех ножках и горела жаровня, на которой кипел небольшой жестяной чайник. Мужчина выбрал отличное место для своего лагеря – трубы закрывали от ветра, но не перегораживали вид на Большой театр.

– Гостей у меня не много, – сказал мужчина, – поэтому всего один стул. Вы уж извините.

– Ничего страшного, – заверил его граф и сел на один из деревянных ящиков.

– Будете кофе?

– С удовольствием.

Пока мужчина наливал кофе, граф размышлял о том, начинается у того рабочий день или заканчивается. Как бы там ни было, немного кофе графу точно не помешает. Кофе помогает проснуться с рассветом, придает сил в полдень и не дает уснуть ночью тем, у кого силы уже на исходе.

– Прекрасный кофе, – похвалил граф, сделав глоток.

– Надо молоть кофе, а потом сразу заваривать. Вот и весь секрет, – ответил мужчина, показывая ему на ручную кофемолку. – Помолол, и тут же заваривай.

Граф удивленно поднял брови с благодарностью непосвященного.

На свежем воздухе в летнюю ночь кофе был идеальным. Тут граф обратил внимание на то, что откуда-то доносится гудящий звук, словно кто-то включил радиоприемник, но не настроил его на определенную волну.

– Это звук Шуховской башни? – спросил граф.

– Какой звук?

– Гудение.

Мужчина тихо рассмеялся.

– Нет, это ребята проснулись и вылетают на работу.

– Какие ребята?

Мастер на все руки молча показал пальцем на стоявший чуть в стороне ящик. В предрассветных сумерках граф увидел, что над ним роится небольшое облако.

– Неужели пчелы?

– Да, они самые.

– И что они здесь делают?

– А что могут делать пчелы? Конечно, мед!

– Мед?!

Мужчина снова тихо засмеялся.

– Вот, попробуйте, – сказал он и протянул ему кусок черепицы, на котором лежали два куска черного хлеба, щедро намазанные медом. Граф взял в руки кусок и откусил.

Прежде всего его удивил вкус черного хлеба. Он даже и не помнил, когда в последний раз его ел. Это был кусок свежего сладковатого черного хлеба, пахнувшего ржаной мукой. Ржаной вкус прекрасно гармонировал с кофе. Хлеб был темным и словно пах свежей землей, а мед – солнечным, тягучим, душистым и будто веселым. У меда был знакомый привкус, определить который граф сразу не смог. В нем присутствовала неуловимо знакомая цветочная нотка…

– А что это за мед? – тихо спросил граф, словно размышляя вслух.

– Сиреневый, – ответил мужчина и, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем в сторону Александровского сада.

«Ну, конечно, – подумал граф. – Все правильно! Как же я сам не догадался?»

В Александровском саду было много сирени, которая как раз цвела в июне. Граф знал все уголки Александровского сада, возможно, лучше, чем любой другой житель столицы. Раньше в эти июньские дни он проводил много времени на скамейках Александровского сада.

– Как здорово! – воскликнул граф.

– Пока цветет сирень, пчелы собирают нектар в Александровском саду, а вот уже через неделю-другую переместятся в район Садового кольца, когда там зацветут вишни.

– Садового кольца! Интересно, как далеко может улететь пчела в поисках меда? – спросил граф.

– Говорят, что пчела может перелететь через океан, чтобы добраться до цветка, – ответил мужчина. – Но лично сам я таких пчел никогда не видел.

Граф покачал головой и протянул чашку, чтобы ему подлили кофе.

– Когда я был ребенком, то много времени проводил под Нижним Новгородом, – вспомнил он уже во второй раз за этот день или, скорее, ночь.

– Где лепестки яблонь падают на землю, как снег, – подхватил мужчина с улыбкой. – Я сам в тех местах вырос. Мой отец работал садовником в имении Черниковых.

– Я прекрасно знаю это имение! – воскликнул граф. – Чудесные места…

Вставало солнце, затухал огонь в жаровне, пчелы поднялись в воздух и кружили у них над головой, а они сидели и вспоминали детство: как гремели колеса повозок, как стрекозы садились на осоку у ручья, а вокруг, насколько видит глаз, цвели и божественно пахли яблони.

Небольшое дополнение

В тот момент, когда граф услышал, как за ним захлопнулась дверь номера 208, Анна Урбанова засыпала, но в ту ночь ей плохо спалось.

Она отправила графа восвояси, с блаженным вздохом перевернулась на бок и сквозь полуопущенные ресницы наблюдала за тем, как он одевался и задергивал шторы. Потом она увидела, что перед тем как выйти из комнаты, он поднял с пола и повесил ее блузку на вешалку.

Той ночью образ графа, поднимающего ее блузку, беспокоил сон актрисы. На следующий день в поезде до Петербурга она уже наяву вспоминала эту сцену и не могла выбросить из головы. К моменту, когда она добралась до своей петербургской квартиры, мысль о графе, поднимавшем блузку, стала навязчивой. На протяжении нескольких недель, каждый раз, когда у нее был перерыв между съемками, она вспоминала графа и очень злилась на себя, что никак не может выбросить эти мысли из головы.

«Да что же это за напасть! – думала она. – Кто он такой, этот граф Ростов?! Что он о себе возомнил! Он всего лишь человек, который свистит собакам и пододвигает мне стул! Как он смеет поднимать мою блузку без разрешения?! Если я бросила на пол блузку, значит, мне так нравится! Это моя одежда, и я могу делать с ней все, что пожелаю!»

Примерно так это она объясняла сама себе.

Однажды вечером, возвращаясь с какой-то вечеринки, она в очередной раз вспомнила графа, разозлилась, сняла с себя красное шелковое платье, бросила на пол и приказала служанке его не поднимать. Потом на протяжении нескольких дней она продолжала сбрасывать на пол свои наряды. Бросала тут, в ванной, и там, возле мусорной корзины, там, где ей хотелось.

Через две недели ее будуар стал напоминать аравийский шатер, застланный тканями разных цветов.

Ольга, 60-летняя грузинка, которая открыла графу дверь номера 208, работала личной портнихой у актрисы с 1920 года. Сначала она не обращала внимания на поведение своей работодательницы, потому что давно привыкла к капризам. Но когда Анна бросила на пол синее платье с вырезом на спине поверх другого шелкового платья, Ольга не выдержала:

– Мадам, перестаньте вести себя как ребенок. Если вы будете продолжать бросать вещи на пол, мне придется вас отшлепать.

Лицо Урбановой стало свекольного цвета.

– Ты хочешь, чтобы я не разбрасывала мою одежду?! – закричала она. – Ты хочешь, чтобы я ее собрала? Хорошо, я ее соберу!

Она собрала с пола в охапку двадцать платьев, открыла окно и выбросила их на улицу. Потом она высунулась в окно и посмотрела, как легкие платья, словно цветочные лепестки, падают на землю. Выходка актрисы не произвела на домработницу большого впечатления. Та лишь заметила, что все соседи посмеются над вздорным поведением звезды, и вышла из комнаты.

Анна легла на кровать, но продолжала кипятиться, как чайник, который забыли выключить.

– Да наплевать мне на то, что подумают соседи! Наплевать мне на то, что обо мне думают не только соседи, но и вообще все жители Петербурга и всей России!

Но, проворочавшись без сна до двух часов ночи, Анна Урбанова встала, оделась, спустилась вниз, на улицу, и собрала свою одежду.

1924

Анонимность

В фольклоре разных народов есть сказки о том, как человек становится невидимым. Стать невидимым можно было при помощи талисмана, эликсира или богов. Герой становился невидимкой и, пока чары действовали, продолжал быть невидимым для окружающих.

Любой девятилетний ребенок быстро перечислит преимущества, которые можно получить, став невидимым. Можно пройти незамеченным мимо дракона, подслушать важную информацию, похитить сокровище, взять пирог со стола, сбить фуражку городового или поджечь стул учительницы. В общем, умение становиться невидимым может оказаться очень полезным.

Однако мало кто задумывается о том, что героя могут сделать невидимым в качестве проклятия. Герой жил не тужил, дышал полной грудью, всегда был в центре внимания, смело шел в бой, сидел в Большом на двенадцатом ряду, откуда открывался прекрасный вид на дам в ложах, но вот, совершенно неожиданно, он становится невидимым, как для друзей, так и для врагов. Граф был уверен, что именно это с ним и произошло после вечера, проведенного в обществе Анны Урбановой в 1923 году.

Ему казалось, что соблазнительница околдовала его и сделала невидимым не сразу, а постепенно, так, что результаты ее колдовства проявлялись постепенно в течение года.

На протяжении нескольких месяцев после той летней ночи граф все чаще ловил себя на мысли, что он становится невидимым на несколько минут или часов в течение дня. Например, он мог сидеть за столиком в ресторане «Пьяцца» и наблюдать, как к нему приближается пара или группа гостей, совершенно очевидно намеревающихся сесть за его столик. Или он мог стоять у стойки регистрации отеля, и в него врезался какой-нибудь гость, который не увидел графа на своем пути. Зимой многие из знакомых, которые ранее замечали и приветствовали его на расстоянии нескольких метров, переставали его видеть до тех пор, пока граф не подходил к ним вплотную. В следующем, 1924 году даже ближайшие друзья стали замечать его только тогда, когда он стоял перед ними нос к носу около минуты.

– Простите, граф Ростов, – произнес Василий, кладя телефонную трубку. – Не заметил вас. Чем могу быть полезен?

Граф постучал пальцами по деревянной стойке.

– Не подскажете, где сейчас может быть Нина?

Граф, обращаясь к Василию, задал этот вопрос не потому, что Василий был первым попавшимся, а потому, что в отличие от всех остальных сотрудников отеля только Василий обладал таким свойством, что мог знать, где находится тот или иной человек в определенный момент времени.

– Мне кажется, что в комнате для игры в карты.

– Ага, – ответил граф и улыбнулся.

Он отошел от стойки регистрации и пошел в комнату для игры в карты. Тихонько приоткрыв дверь, он заглянул внутрь, надеясь увидеть там четырех дам средних лет, которые играли в вист, ели печенье и матерились, в то время как девочка наблюдала за ними, притаясь в шкафу. Однако в комнате для игры в карты ему открылась совершенно другая сцена. Нина сидела за карточным столом в полном одиночестве. Перед ней находились две стопки листов бумаги, а в руках был карандаш. Просто картина идеальной ученицы за работой. Она что-то быстро писала, и ее карандаш был похож на шагавшего на параде солдата с высоко поднятой головой.

– Привет, дружок.

– Мое почтение, ваше сиятельство, – ответила Нина, даже не подняв голову.

– Не хочешь ли составить мне компанию и прогуляться перед обедом? Можем сходить на телефонный коммутатор.

– Извини, но сейчас я занята.

Граф присел за стол напротив Нины. Девочка отложила исписанный листок бумаги в одну стопку и взяла чистый лист из другой. Граф взял в руки и начал перемешивать колоду карт.

– Хочешь, фокус покажу?

– Не сейчас. В другой раз.

Он положил колоду на стол и взял верхний из листков, исписанных Ниной. На листке были расчерчены столбцы таблицы, в которых он увидел числа от 1100 до 1199. По непонятным графу причинам тринадцать из этих чисел были обведены красным карандашом.

– А что ты делаешь? – поинтересовался он.

– Математику.

– Вижу, что ты подходишь к работе очень серьезно.

– Профессор Лисицкий говорит, что с математикой нужно бороться, как с медведем.

– Ничего себе! И с какой медвежьей породой ты борешься сейчас? Скорее с белыми медведями, чем с пандами, как мне кажется.

Нина посмотрела на графа взглядом, говорившим, что шутки в данном случае неуместны.

Граф откашлялся и сделал серьезное выражение лица.

– Хотелось бы узнать цель этого упражнения.

– Ты знаком с простыми числами?

– То есть с рядом чисел, который начинается числами «два», «три», «пять», «семь», «одиннадцать», «тринадцать» и так далее?

– Совершенно верно, – ответила Нина. – Это целые положительные числа, которые делятся без остатка только на единицу и самих себя.

По ее тону граф понял, что Нина задумала что-то серьезное.

– В общем, – продолжила девочка, – я собираюсь составить полный список этих чисел.

– Полный список?!

– Это сизифов труд, – добавила девочка радостным тоном, который заставлял задуматься о том, насколько точно она понимает происхождение использованной фразы.

Нина с гордостью показала рукой на стопку исписанных листов.

– Вот все, что я пока успела сделать. Но проблема в том, что простые числа встречаются все реже по мере увеличения чисел. Найти семь и одиннадцать – просто, но вот когда ты смотришь на число «одна тысяча девять» – все становится гораздо сложнее. Представь, как сложно найти простые числа среди чисел, которые исчисляются сотнями тысяч и миллионами?

Нина задумчиво посмотрела вдаль, словно там, в неприступной крепости, спряталось самое большое простое число, которое долго отражало нападение огнедышащих драконов и полчищ варваров. Затем девочка снова вернулась к работе.

Граф посмотрел на листок в ее руках с чувством большего уважения, чем раньше. Ученый муж должен уважать даже самые странные проявления тяги к знаниям, если человек стремится к свету науки всем сердцем и душой.

– Вот, смотри, – сказал он. – Вот это – не простое число.

Нина с недоумением посмотрела на число, на которое он показывал. Это было обведенное красным карандашом число «одна тысяча сто семьдесят три».

– Одна тысяча сто семьдесят три?

– Да.

– Почему ты считаешь, что это неправильное число?

– Если сумма всех цифр в числе делится на три, то и все число можно разделить на три.

– Mon Dieu[41], – изумилась Нина.

Она откинулась на спинку стула и посмотрела на графа взглядом человека, который недооценил своего партнера и только что открыл в нем совершенно новые и удивительные качества и таланты.

Если вас недооценил друг, значит, ваши дела обстоят не очень хорошо. Настоящий друг должен переоценивать ваши возможности. Друг должен иметь самое высокое мнение о ваших умственных способностях, хорошем вкусе и высокой морали. Впрочем, граф нисколько не расстроился из-за Нининого отношения. Он и сам не понимал, как ему удалось вспомнить то, что он проходил в школе много лет назад.

– Ну что ж, – произнесла Нина, показывая на стопку исписанных листов бумаги. – Передай их сюда, пожалуйста.

Оставив Нину за работой, граф пошел в фойе. Он утешал себя тем, что через пятнадцать минут должен был подойти Мишка. Граф вспомнил, что еще не читал сегодняшних газет. Он взял лежавшую на журнальном столике «Правду» и сел в кресло между растениями в кадках.

Он просмотрел заголовки и решил начать чтение со статьи о перевыполнении производственного плана одним из московских заводов. Потом он прочитал заметку об улучшении условий жизни русской деревни. Затем просмотрел репортаж о благодарных школьниках из Казани и обратил внимание на повторяемость. Большевиков изо дня в день не только интересовал слишком узкий круг проблем, но и описывали они эти проблемы с весьма предсказуемых позиций и посредством крайне ограниченного словарного запаса. У графа складывалось ощущение, что он уже читал все эти статьи.

Только на пятой статье граф понял, что он действительно читал этот номер газеты. Это был вчерашний выпуск. Граф глубоко вздохнул, бросил газету на журнальный столик, посмотрел на часы, висевшие над стойкой регистрации. Они показывали, что его друг опаздывал уже на пятнадцать минут.

Стоит отметить, что пятнадцать минут для занятого человека и для человека, кому нечем заняться, – вещи абсолютно разные. Если прошлый год графа нельзя было назвать сильно насыщенным событиями, то у Мишки была совершенно другая история. На Первом съезде пролетарских писателей другу графа поручили выступить в роли редактора и составителя многотомной антологии русского рассказа. Этого было вполне достаточно, чтобы объяснить причину его опоздания, но в Мишкиной жизни появились новые причины для того, чтобы объяснять свои опоздания…

В детстве граф был очень метким стрелком. Он мог попасть в школьный звонок, прячась в кустах на другой стороне двора. Он мог закинуть копейку в открытую чернильницу, стоящую в противоположном углу класса. На расстоянии пятидесяти шагов он стрелой из лука попадал в апельсин. Но еще большую точность и прозорливость граф проявил в оценке отношений своего друга и Катерины из Киева. После съезда писателей в 1923 году Мишка все чаще начал говорить о ее неземной красоте, добром сердце и скромности. Мишке ничего не оставалось, как забаррикадироваться за стопками книг в старой Императорской библиотеке.

– Саша, она – светлячок. Вихрь, – признавался он другу.

Однажды осенью Катерина появилась в библиотеке, нашла Мишку и сказала, что ей нужен кто-то, кому можно довериться. Они шушукались до закрытия, а потом продолжили разговор, прогуливаясь по Невскому проспекту. Когда они дошли до Тихвинского кладбища, этот светлячок, этот вихрь неожиданно взяла его за руку.

– Ах, вот вы где, граф, – сказал подошедший к Ростову Аркадий. – Вам звонили и просили передать. – Аркадий подошел к стойке регистрации и вернулся с запиской.

Дежурный консьерж принял информацию для графа по телефону. Это было сообщение от Михаила, в котором говорилось, что Катерина плохо себя чувствует, и поэтому он должен вернуться в Петербург раньше, чем планировал. Графа расстроило это сообщение, но он не подал виду. Он поднял голову, чтобы поблагодарить Аркадия, но тот уже разговаривал с одним из гостей отеля.

– Добрый вечер, граф Ростов, – приветствовал его Андрей и посмотрел в книгу, в которой отмечал заказ столиков. – Столик на двоих сегодня?

– Боюсь, что нет, столик на одного, Андрей.

– Сейчас подготовим. Подождите, пожалуйста, одну минуту.

Не так давно СССР как государство был признан рядом европейских стран, среди которых были Англия, Германия и Италия, так что гостей в ресторанах отеля стало больше и время ожидания того, пока тебе найдут и посадят за столик, увеличилось. «Что ж, – подумал граф. – Наверное, это не самая высокая цена, которую можно заплатить за присоединение к сестринской общине народов и торговому братству».

Граф отошел в сторону, чтобы не мешать проходу гостей. В ресторан вошел мужчина с бородкой клинышком в компании своего протеже. Граф уже несколько раз видел мужчину с бородкой. Ростов не знал, кто это, но подозревал, что тот был комиссаром либо каким-нибудь не самым последним руководителем. Мужчина с бородкой шел так, будто у него было очень мало времени, говорил так, будто у него было очень мало времени, и даже останавливался так, будто у него было очень мало времени.

– Добрый вечер, товарищ Сословский, – поприветствовал его Андрей вежливой улыбкой.

– Да, – произнес Сословский, словно отвечая на вопрос, хочет ли он, чтобы его немедленно посадили за столик.

Андрей кивнул, подозвал официанта, передал ему два меню и сказал, чтобы товарищей посадили за столик номер четырнадцать.

Ресторан «Боярский» представлял собой квадрат, в центре которого располагалась большая флористическая композиция (в тот день это были цветущие кусты форзиции), вокруг которой было расставлено двадцать столиков разного размера. Официант повел «комиссара» и его спутника в северо-западный угол ресторана, где уже сидел дородный, толсторожий белорус.

– Андрей, друг мой…

Метрдотель оторвал взгляд от книги заказа столиков и посмотрел на графа.

– Кажется, господин, которого ведут к столику, недавно имел не очень приятный разговор с «бульдогом», который сидит в том углу?

Под словами «не очень приятный разговор» граф имел в виду неприятную сцену, которая произошла несколькими днями раньше. В тот вечер товарищ Сословский позволил себе громкую тираду о том, что украинцы слишком медленно и неохотно воспринимают ленинские идеи, после чего «бульдог», сидевший за соседним столиком, бросил на пол салфетку и заорал: «Что это вы имеете в виду?!» Товарищ Сословский тут же начал обосновывать свою точку зрения:

– Во-первых, общеизвестно, что все белорусы – ребята ленивые. Во-вторых, они слишком сильно любят все западное, поскольку многие из них породнились с поляками. И в-третьих, прежде всего…

Никто так и не узнал, что там было «прежде всего». «Бульдог» на слове «породнились» перевернул свой стул и схватил «комиссара» за грудки. Последовала потасовка, и дерущихся разняли три официанта. После этого в зале пришлось делать уборку, потому что вся еда с двух столиков оказалась на полу.

Андрей посмотрел на тринадцатый столик и увидел, что там действительно сидел «бульдог» с дамой схожего сложения, из чего можно было заключить, что она приходилась ему женой. Андрей быстро направился в сторону Сословского и его спутника и посадил их в противоположном углу ресторана за столик на четыре персоны.

– Merci beaucoup, – поблагодарил Андрей графа.

– De rien, – ответил Ростов.

По-французски ответ графа означал «Не за что», поэтому можно было предположить, что услуга, оказанная Андрею, графу действительно ничего не стоила. Однако не следовало забывать и того, что граф обладал совершенно феноменальными способностями в вопросе правильной рассадки гостей.

Всякий раз, когда граф бывал в Тихом Часе на каникулах, его бабушка регулярно вызывала его к себе в библиотеку, где она любила вязать, сидя в удобном кресле.

– Проходи, мальчик мой, и присядь со мной немного, – говорила она.

– Конечно, бабушка, – отвечал тот. – Чем я могу быть полезен?

– В пятницу на ужине у нас будут епископ, княгиня Оболенская, граф Керагин и Минские-Полотовы…

Она замолкала, потому что уже предоставила графу всю необходимую информацию. Графиня справедливо считала, что званые обеды и ужины должны являться отдыхом от будничных дел и забот, поэтому за столом не следовало говорит о политике, религии или личных проблемах. При рассадке гостей надо было учитывать следующие важные факторы: епископ был туговат на одно ухо, слишком часто цитировал Библию и, слегка подвыпив, любил пялиться на декольте дам, если дамы сидели напротив него. Княгиня Оболенская не терпела обилия библейских цитат в светском контексте и имела склонность говорить только об искусстве. Ну а Керагины? Князь Минский-Полотов назвал в 1911 году их прадедушку бонапартистом, после чего члены этих семейств не обмолвились между собой ни единым словом.

– А сколько всего будет гостей? – интересовался граф.

– Около сорока.

– Обычный набор?

– Да.

– Осиповы будут?

– Да, но Пьер сейчас в Москве…

– Понятно… – задумчиво произносил граф. На его губах играла улыбка гроссмейстера, который увидел новую комбинацию ходов.

В Нижегородской губернии проживали около ста известных семей, члены которых на протяжении веков женились, разводились, давали и занимали деньги, дружили, ругались, стрелялись на дуэли, а также боролись за определенный набор должностей и званий. В центре этого водоворота было имение графини Ростовой с гостиной, в которой стояли два стола в общей сложности на сорок персон.

– Сейчас, Grand-mure[42], минутку… – произносил молодой граф.

Он выходил в сад, закрывал глаза и начинал мысленно рассаживать людей, словно передвигал шахматные фигуры. Сестра всегда смеялась над братом, который относился к рассадке приглашенных, по ее мнению, слишком серьезно.

– Ну отчего ты хмуришься, Саша? Как бы все ни расселись, разговоры и атмосфера за ужином всегда бывают приятными.

– Ничего себе! – возмущался граф. – Атмосфера и разговоры всегда бывают приятными, говоришь ты. Разве ты не знаешь, что неправильная рассадка гостей неоднократно становилась причиной разводов и могла положить конец дружбе родов, которая длилась много поколений? Если бы на обеде у Менелая Париса не посадили рядом с Еленой, не было бы и Троянской войны!

«Забавное было время, – подумал граф, вспоминая прошлые годы. – Интересно, где сейчас Оболенские и Минские-Полотовы?»

Там же, где Гектор и Ахиллес.

– Граф Ростов, ваш столик готов.

– О, Андрей, спасибо.

Через две минуты граф уже сидел за столиком с бокалом шампанского (небольшим подарком от Андрея за помощь).

Он стал просматривать меню, начав с конца. Его жизненный опыт показывал, что, если слишком много внимания уделяешь выбору закуски, можешь неудачно заказать главное блюдо, которое не будет сочетаться с закуской. Вот вам, пожалуйста, пример: в самом конце меню граф увидел оссобуко[43]. Он решил заказать именно это блюдо, к которому, как известно, требовалась легкая и освежающая закуска.

Граф отложил в сторону меню и осмотрелся по сторонам. Когда он спускался по лестнице вниз, настроение у него было не самым лучшим, но вот он сидит с бокалом шампанского, ждет оссобуко и только что оказал Андрею маленькую услугу. Может быть, все сложится гораздо лучше и приятнее, чем он предполагал ранее.

– У вас есть какие-то вопросы? – услышал он голос за своей спиной.

Он уже хотел сказать, что у него нет вопросов и он готов сделать заказ, но, повернувшись, опешил. Перед ним стоял «шахматный офицер», одетый в белоснежную куртку официанта ресторана «Боярский».

Стоит заметить, что после возвращения в отель иностранных гостей клиентов в ресторане «Боярский» стало больше и начал ощущаться недостаток официантов. Поэтому граф прекрасно понимал, что Андрею необходимо было нанять несколько официантов для работы в заведении. Но почему же из всех официантов «Пьяццы» да и вообще из всех официантов Москвы Андрей выбрал именно этого остолопа?!

Судя по всему, «шахматный офицер» угадал ход мыслей графа, поскольку на его лице появилась самодовольная улыбка. Эта улыбка как бы говорила: «Да, теперь я работаю в известном ресторане «Боярский», я – одно из доверенных лиц шеф-повара».

– Может быть, вы хотите еще подумать? – поинтересовался официант.

Граф подумал о том, что, возможно, стоит отправить официанта восвояси и попросить Андрея пересадить его за другой столик. Однако представители рода Ростовых не привыкли отступать.

– Нет, милейший, – ответил граф. – Я готов сделать заказ: летний салат с укропом и апельсинами, а также оссобуко.

– Прекрасный выбор, – одобрил официант и спросил: – А как вам приготовить оссобуко?

Граф чуть не потерял дар речи. «Как ему приготовить оссобуко? Он что, хочет, чтобы я сказал ему, при какой температуре тушить мясо?!»

– Так, как шеф-повар сочтет нужным его приготовить, – царственно ответил Ростов.

– Конечно. А что будете пить?

– Бутылку «San Lorenzo Barolo» 1912 года.

– Белое или красное?

– «Barolo», – объяснил граф, стараясь не выходить из себя и говорить спокойно, – бывает только красным. Это вино из Северной Италии, которое идеально подходит к оссобуко по-милански.

– Значит, вы будете красное.

Граф внимательно посмотрел на официанта. Тот не производил впечатления глухого, и, судя по его выговору, русский язык точно был его родным. Не пора ли ему идти на кухню, чтобы передать поварам заказ? Но, как любила говорить его бабушка графиня Ростова, «терпение не называли бы добродетелью, если бы его не было так легко потерять».

– Правильно, – сказал граф, предварительно сосчитав в уме до пяти. – Бароло – это красное вино.

Но официант продолжал стоять над ним, занеся карандаш над блокнотом.

– Я извиняюсь, – произнес он тоном, в котором не чувствовалось и намека на извинение, – за то, что выразился не очень понятно. Сегодня на выбор вы можете заказать два вида вина – красное и белое.

Они уставились друг на друга.

– Попросите Андрея ко мне подойти.

– Конечно, – ответил «шахматный офицер» и с поклоном удалился.

Граф принялся барабанить кончиками пальцев по поверхности стола.

«Конечно, конечно! – думал он. – Конечно, что?! Конечно, ты – там, а я – здесь. Конечно, ты что-то сказал, а я тебе что-то ответил. Конечно, пребывание каждого из нас на земле ограниченно и жизнь может закончиться в любую минуту».

– Чем могу быть вам полезен, граф Ростов?

– О, Андрей, это вы! Возникла небольшая проблема с вашим новым официантом. Я прекрасно знаю его по ресторану на первом этаже. И в заведении, в котором он раньше работал, возможно, некоторые его ошибки и недостаток опыта были бы простительны. Но здесь, в «Боярском»…

Граф развел руками и посмотрел на Андрея взглядом, говорившим о том, что тот наверняка понимает, о чем граф хочет ему сказать.

Никто из тех, кто знал Андрея, не описал бы манеру его поведения как жизнерадостную и не сказал бы, что тот ведет себя необдуманно или позволяет себе шутить без повода. Андрей уж точно не был клоуном в цирке или человеком, получавшим деньги за то, что он развлекает и смешит людей. Он был метрдотелем ресторана «Боярский», где его работа требовала такта, вежливости и хороших манер. Поэтому графа нисколько не удивило серьезное выражение лица Андрея. Однако за все годы посещения ресторана «Боярский» граф никогда не видел метрдотеля таким серьезным.

– Его повысили по указанию господина Халеки, – тихо ответил метрдотель.

– Но почему?

– Я не знаю. Возможно, у него есть покровители.

– Покровители?

Андрей пожал плечами.

– Какой-нибудь влиятельный друг: человек из руководства профсоюза официантов, комиссар труда, высокопоставленный партийный бюрократ… Сложно сказать, кто именно. В наши дни это может быть кто угодно.

– Мои соболезнования, – грустно произнес граф.

Андрей поклонился в знак благодарности.

– Хорошо, в таком случае, бесспорно, вас нельзя винить за ошибки человека, которого вам навязали. У меня есть одна просьба – уж не знаю, по какой причине, но этот человек не дает мне возможности заказать вино. Мне бы очень хотелось заказать к оссобуко бутылку «San Lorenzo Barolo».

После этих слов выражение лица Андрея стало еще серьезнее.

– Не могли бы вы пройти со мной? – попросил он.

Граф последовал за Андреем на кухню, затем они спустились по длинной винтовой лестнице и пришли туда, где они с Ниной никогда не были. Это был винный погреб гостиницы «Метрополь».

В подвале с кирпичными сводами было прохладно и довольно темно. Подвал был похож на катакомбы, но вместо гробниц и саркофагов с мощами святых вдаль уходили ряды полок с бутылками вина. В этом подвале была собрана впечатляющая коллекция каберне, шардоне, рислингов, портвейнов, мадер и ширазов самых разных годов и урожаев с лучших виноградников Европы.

В общей сложности здесь было почти десять тысяч ящиков или более ста тысяч бутылок.

Но теперь все бутылки были без этикеток.

– Что здесь произошло?! – в ужасе спросил граф.

– На стол комиссара по продовольствию товарища Теодорова попало прошение, в котором говорилось, что существование винной карты и разных вин вообще противоречит идеалам революции. Наличие разных сортов вина – это пережиток прошлого, уступка буржуазным классам и вообще повод для спекуляции и личного обогащения.

– Но это же полная чушь!

Уже во второй раз, меньше чем за час, Андрей пожал плечами.

– Собрали собрание, проголосовали, написали резолюцию, а потом вышел приказ… Отныне в «Боярском» продают только белое и красное вино по единой цене.

Андрей показал рукой на стоявшие в стороне баки с водой, в которых отмывали наклейки с бутылок. Пол был устлан густым слоем винных этикеток, словно земля в парке осенними листьями.

– Этим в течение десяти дней занимались десять человек, – грустно заметил он.

– Но кто мог подать это прошение?

– Я точно не знаю, но у меня есть подозрение, что это мог сделать ваш друг…

– Мой друг?

– Официант с нижнего этажа.

Граф с удивлением посмотрел на Андрея. И потом вдруг вспомнил прошлый Новый год. Тогда он поправил официанта и порекомендовал молодой паре мукузани к мясу по-латышски, которое молодые люди заказали. Тогда граф еще подумал о том, что опыт ничем не заменить…

«А вот, оказывается, можно не только заменить, но и отменить», – подумал он.

Граф пошел по центральному проходу винного погреба. Андрей следовал за ним. Они шли, как командир и его заместитель, которые обходят военный госпиталь после битвы, осматривая раненых. В конце прохода, считая на ходу количество стеллажей и полок, граф пришел к выводу, что только в этом отсеке находилось более тысячи практически одинаковых по форме и объему бутылок.

Он взял в руку одну из бутылок без этикетки. Оценил, как удобно она лежит в ладони. Но что таится внутри? Шардоне, к которому отлично подойдет камамбер? Или совиньон-блан, что прекрасно пьется с козьим сыром?

Содержимое было разным. В каждой бутылке таился сложный и уникальный продукт, результат труда многих поколений и даже целых народов. Цвет, вкус и аромат каждого отдельного вина отражал климат, особенности почвы и рельефа конкретного географического района произрастания винограда. Кроме этого, существовало такое понятие, как «винтаж». Знаток мог сделать глоток и определить, когда в год сбора винограда была оттепель, много ли выпадало осадков в то лето, какие дули ветра и какова была облачность.

Бутылка вина – это квинтэссенция времени и места, поэтическое выражение индивидуальности. Но благодаря тому, что этикетки сорвали, каждая бутылка была отброшена назад в море анонимности, в землю усредненности и неизвестности.

И тут на графа снизошло озарение. Подобно Мишке, который понимал настоящее как естественное продолжение прошлого, граф в тот момент совершенно четко увидел свое место в потоке времени.

По мере того как мы постепенно стареем, мы начинаем утешать себя мыслью, что кардинальные изменения в образе жизни могут произойти только в течение нескольких поколений. Перед праздниками мы достаем из буфета старые семейные рецепты, написанные рукой родственника, которого, вполне возможно, уже нет в живых. А мебель в наших домах? Восточные кофейные столики и столы заботливо передаются из поколения в поколение. И хотя эти предметы уже «вышли из моды», мы их очень ценим и считаем, что они украшают нашу жизнь, а также доказывают то, что все изменения в мире происходят постепенно.

Однако граф должен был признать, что иногда изменения могут происходить в мгновение ока. Революция, политический кризис, научный прогресс, а также сочетание этих факторов могут привести к тому, что общественное развитие происходит скачкообразно, в результате чего быстро исчезают некоторые аспекты жизни, которые при нормальном развитии могли бы еще существовать на протяжении десятилетий. И особенно часто подобное происходит тогда, когда у власти стоят люди, которым не свойственны душевные колебания, которые не желают разбираться в нюансах и больше всего на свете ценят собственное мнение.

На протяжении последних нескольких лет граф с горькой улыбкой замечал, что тот или иной аспект бытия, та или иная радость навсегда ушли из его жизни. Например, путешествия, поэзия или любовь. Несмотря на то, что граф сам себе это твердил, в глубине души он так не считал. В глубине души он надеялся на то, что все это никуда не делось, а лишь отошло на второй план, но еще может вернуться. Теперь, глядя на бутылку без этикетки, граф понял, что в его жизни все уже позади. Потому что большевики, строившие будущее таким, каким они его видели, не могли успокоиться, пока все, что было в России раньше, не исчезнет, не будет уничтожено и забыто.

Граф положил бутылку и направился к стоявшему около лестницы Андрею. И тут, проходя между рядами полок, он неожиданно подумал, что, возможно, еще не все окончательно потеряно.

– Одну минуту, Андрей.

Граф медленно шел вдоль рядов полок, просматривая их содержимое снизу доверху. Андрей понимал, что делает граф, но считал, что у того нет никаких шансов. В шестом ряду на уровне колена граф заметил одну бутылку и осторожно вынул ее из ячейки. Он поднес ее к свету и с улыбкой увидел, что на горлышке красуется логотип в виде двух выпуклых скрещенных ключей.

Двадцать второго июня 1926 года, в день десятой годовщины смерти Елены, граф Александр Ростов выпьет за упокой души своей сестры. И потом он решительно и бесповоротно покончит счеты с этой жизнью.

1926

Adieu

Рано или поздно каждый из нас должен выбирать философию собственной жизни. Так, по крайной мере, думал граф, стоя перед окнами номера 317, в котором жил раньше. В номер он проник с помощью ключа, который подарила ему Нина.

Каждый из нас должен выбрать себе систему внутренних координат, внятную и убедительную, связывающую причину и следствие. Такая система может появиться на основе прочитанных книг, сложиться в ходе задушевных философских разговоров с друзьями в три часа ночи или просто стать результатом природных склонностей человека. Эта система помогает каждому из нас находить смысл в тех маленьких и больших событиях, которые происходят в нашей жизни. Причем эти события могут быть совершенно разными – умышленными, спонтанными, неизбежными или непредсказуемыми.

Для многих русских людей на протяжении веков роль такого внутреннего стержня играла православная церковь. Вне зависимости от личных предпочтений – твердой руки Ветхого Завета или более мягкой Нового – вера в Бога помогала людям понять или, по крайней мере, принять и смириться с существующей реальностью.

Многие сверстники графа, с которыми он учился, отвернулись от церкви, но нашли себе, так сказать, альтернативные методы утешения. Некоторым нравились логика науки и идея естественного отбора, выдвинутая Дарвином. Другие предпочитали идею вечного возвращения Ницше или диалектику Гегеля. Бесспорно, каждая из этих систем становилась весьма убедительной к тысячной странице сочинений.

Однако сам граф всегда склонялся не к философскому, а метеорологическому объяснению происходящих в мире событий и явлений. Если выразиться точнее, граф твердо верил во влияние плохой и хорошей погоды. Он свято верил во влияние ранних заморозков и длинного, жаркого лета, легких дождей и тяжелых, свинцовых туч, тумана, солнца и снегопада. И в первую очередь граф верил в то, что малейшие колебания температуры способны до неузнаваемости изменить судьбу человека.

Чтобы доказать правильность теории графа, не надо было далеко ходить. Достаточно просто выглянуть в окно. Всего три недели назад температура едва достигала восьми градусов, и на Театральной площади было пустынно и серо. Но вот температура увеличилась всего на пару градусов, и зацвели деревья, запели птицы, тут и там на скамейках появились парочки самого разного возраста. Если изменение температуры на каких-нибудь несколько градусов изменило вид площади, почему оно не в состоянии было изменить историю всего человечества?

Даже Наполеон, собравший 450-тысячную армию, верно оценивший недостатки сил неприятеля, изучивший рельеф местности и досконально продумавший план атаки, должен был признать, что температура имеет огромное значение. Температура воздуха не только определяет скорость продвижения наступающих войск, но и скорость доставки продовольствия и боеприпасов, а также отражается на моральном духе солдат. (Ах, Наполеон, вряд ли тебе удалось бы покорить матушку-Россию, если бы температура была, скажем, на десять градусов выше, но тебе бы точно удалось сохранить гораздо больше солдат, а не растерять подавляющую часть своей армии на пути от Москвы до Немана.)

Если вы не большой поклонник военной истории, то можно взять другой пример. Давайте представим, что поздней осенью группу друзей и знакомых пригласили на празднование дня рождения очаровательной княжны Новобацки, которой исполнялся двадцать один год…

В тот день около пяти часов пополудни граф, выглянув в окно, убеждается, что погода совсем не праздничная. Чуть выше нуля, может быть, плюс один или плюс два градуса по Цельсию. Небо закрыто тучами. Идет мелкий и противный дождь. Граф думает о том, что гости княжны приедут замерзшими и мокрыми. Но когда в шесть часов вечера граф выезжает из дома, температура резко падает ниже нуля и начинает идти снег. Снежинки волшебным танцем кружат в вечернем воздухе. Все идет просто идеально до тех пор, пока мимо них не проносится галопом тройка, которой управляет гусарский офицер, стоящий в полный рост, как римский центурион в колеснице. Эта тройка сбрасывает карету Ростова в кювет.

Потом целый час карету вытаскивают из канавы, и граф опаздывает к началу праздника княжны. Одновременно с графом прибывает один его старый друг, однокашник по университету. Друг расправляет плечи, выкатывает грудь колесом, вылезает из дрожек и тут же, поскользнувшись на льду, падает на пятую точку. Граф помогает другу встать и, взяв его под руку, входит с ним в дом, как раз когда все направляются из гостиной в обеденный зал.

В обеденном зале он быстро обходит стол в поисках таблички со своим именем, думая о том, что, учитывая его репутацию хорошего рассказчика, его посадят рядом с какой-нибудь тихой и скучной кузиной. Но, как выясняется, ему отведено почетное место, справа от молодой княжны. А слева от нее оказывается… представьте, тот самый гусар, из-за которого ему всего пару часов назад пришлось побывать в канаве.

Графу становится понятно, что гусар рассчитывает на то, что привлечет внимание и захватит воображение княжны. Он собирается потчевать ее рассказами о своем полку и периодически подливать вина в ее бокал. Когда ужин закончится, он подаст ей руку, поведет в бальный зал и продемонстрирует, как хорошо он умеет танцевать мазурку. К тому времени, когда оркестр заиграет Штрауса, необходимость приглашать ее на танец отпадет, потому что они уже будут обниматься на веранде.

Но как только молодой офицер открывает рот, чтобы рассказать свой первый анекдот, три лакея вносят три блюда, накрытых сервировочными колпаками. Все, естественно, внимательно смотрят, что же приготовила повариха-англичанка княгини миссис Трент. Три сервировочных колпака синхронно поднимают, и мы видим, что княжне и ее гостям приготовили йоркширский пудинг и жаркое по-английски.

Армейскую еду никак не назовешь примером высокого кулинарного искусства. Можно смело утверждать, что эта кухня не отличается изяществом исполнения и высокими вкусовыми качествами. Поэтому, увидев идеально запеченную говядину (пятнадцать минут печется при высокой температуре, а потом два часа томится при более низкой до образования аппетитной хрустящей корочки), наш гусар решает отложить военные рассказы. Он ест, ни в чем себе не отказывая, и много пьет. Следовательно, в это время по этикету развлекать княжну увлекательными рассказами приходится самому графу Ростову.

Наконец гусар собирает последним кусочком пудинга остатки подливки со своей тарелки и обращает свое внимание на княжну, но тут начинает играть оркестр и все встают, гремя стульями. Он протягивает княжне руку, а к графу подходит его давний друг.

Друг графа любит танцевать кадриль. Несмотря на свой рост и вес, он может прыгать как заяц и выписывать ногами самые невообразимые кренделя. Но друг графа говорит, что сильно ударился копчиком и не в состоянии танцевать. Друг предлагает сыграть в карты, и граф соглашается. Тут выясняется, что гусар случайно слышит эти слова, и у него появляется необоримое желание преподать этим денди пару уроков игры. Гусар решает, что оркестр будет играть долго, а княжна никуда не убежит. Он, недолго думая, передает свою партнершу первому попавшемуся мужчине, подсаживается к карточному столику и делает знак официанту, чтобы ему принесли очередной бокал вина.

Вот как-то так.

Может быть, все дело в лишнем бокале вина? Может быть, в склонности гусара недооценивать хорошо одетого человека? А может, ему просто не повезло. Через два часа гусар проигрывает графу тысячу рублей. В руках графа расписанный счет игры, из которого следует, что гусар должен ему деньги.

Но граф решает забыть о том, что гусар опасно ездит на тройке. Он не хочет его наказывать. «У княжны сегодня день рождения, – говорит граф. – В честь этого будем считать, что вы мне ничего не должны». Граф разрывает листок со счетом игры и бросает его в камин. Гусар роняет на пол свой бокал, опрокидывает стул и, пошатываясь, исчезает в ночи.

Несмотря на то, что в игре участвуют лишь пятеро и наблюдают за игрой всего три человека, история о том, что граф простил гусарскому офицеру карточный долг, быстро облетает всех гостей. Потом к графу подходит княжна и благодарит его за великодушный и галантный жест. Граф кланяется и отвечает: «Пустяки!» Тут оркестр начинает играть вальс, и у него не остается никакого выбора, как пригласить княжну на танец.

Княжна божественно танцует. У нее легкие ноги, и она изумительно изящна. Но в зале танцуют сорок пар, в обоих каминах огонь горит, не переставая, температура в зале повышается до двадцати семи градусов… Щеки княжны розовеют, и она начинает тяжело дышать. Граф спрашивает, не хочет ли она выйти на свежий воздух…

Понимаете?

Если бы повариха-англичанка не была мастером своего дела, гусар мог бы сосредоточить свое внимание на княжне, а не на пятом куске жаркого с восьмым бокалом вина. И его бы в конечном счете не вырвало на снег после того, как он ушел с вечеринки. Если бы в тот день температура резко не упала, то дородный друг графа не поскользнулся бы и не упал, а ушел танцевать и не пригласил бы графа поиграть в карты. И если бы вид первого снега не заставил лакеев разжечь сразу два камина и постоянно подбрасывать в них дрова, то температура в зале не стала бы такой высокой, княжна чувствовала бы себя нормально, и граф не стоял бы на веранде, держа ее в объятиях.

«Но в то же самое время, – думал граф, – тогда не произошли бы и другие, очень грустные события…»

– А вы кто? – неожиданно услышал он вопрос.

Граф повернулся от окна и увидел, что в дверях стоит пара в летах с ключом от номера.

– Что вы здесь делаете? – гневно спросил его муж.

– Я… гардины проверяю, – ответил граф.

Он вновь повернулся к окну и потянул за занавеску.

– Все в порядке, спасибо.

Граф приподнял над головой несуществующую фуражку и быстро вышел в коридор.

* * *

– Добрый вечер, Василий.

– О, добрый вечер, граф Ростов.

– А где Нина? – спросил граф, постукивая кончиками пальцев по стойке регистрации.

– В бальном зале.

– Понятно.

Графу было приятно узнать, что Нина вернулась в одно из ее любимых мест в отеле. К тому времени девочке уже исполнилось тринадцать лет, и интересовалась она исключительно книгами, наукой и учителями. «Если она решила послушать, что происходит на собрании, которое проводят в бальном зале, – подумал граф, – значит, там происходит что-то интересное».

Но когда граф открыл дверь бального зала, то не увидел в нем массы людей. За столиком в центре зала под большой люстрой сидела Нина. Длинные пряди волос она заложила за ухо, что являлось показателем того, что занята она чем-то серьезным. Перед ней на столе лежал блокнот, в котором была нарисована таблица из шести столбцов, стояли весы, а также лежали измерительная рулетка и секундомер.

– Мое почтение.

– День добрый, ваша светлость.

– Чем занимаешься?

– Мы готовимся к эксперименту.

Граф обвел глазами зал.

– Мы?

Нина показала кончиком карандаша на балкон.

Граф посмотрел вверх и увидел, что за балюстрадой стоял мальчик приблизительно Нининого возраста. Мальчик был одет просто, но аккуратно, его глаза были широко раскрыты, и на лице было сосредоточенное и внимательное выражение. Граф заметил, что на балюстраде находились какие-то предметы разных форм и размеров.

– Граф Ростов, это Борис. Борис, это граф Ростов, – представила их Нина.

– Добрый день, Борис.

– Добрый день, граф.

Ростов повернулся к Нине:

– И в чем суть этого дела?

– Мы собираемся провести эксперимент, чтобы доказать постулаты двух великих математиков. А именно: постулат Ньютона с его расчетом ускорения свободного падения и принцип относительности Галилея, согласно которому все физические процессы в инерциальных системах отсчета протекают одинаково, независимо от того, неподвижна ли система или она находится в состоянии равномерного и прямолинейного движения.

Стоявший на балконе Борис закивал.

Нина показала на таблицу, нарисованную в блокноте. В первой колонке таблицы были написаны названия разных предметов, выстроенные в порядке увеличения их массы.

– Где вы взяли ананас?

– Из фруктовой вазы в фойе отеля, – радостно ответил сверху Борис.

– Начнем с копейки, Борис, – сказала Нина. – Не забывай, что копейка должна лежать точно на вершине балюстрады и ты должен столкнуть ее вниз ровно по моему сигналу.

Граф задумался о том, достаточно ли высоко расположен балкон для того, чтобы повлиять на скорость падения предметов разной массы. Насколько он помнил, Галилей для проведения этого эксперимента забирался на верх Пизанской башни. Скорее всего, высота балкона не была достаточной для расчета ускорения свободного падения. Однако стороннему наблюдателю не стоило ставить под сомнение методы работы ученых. Поэтому граф попридержал свои сомнения.

Борис показал им копейку и положил ее на балюстраду. Нина взяла в руки секундомер.

– На счет «три», Борис. Раз, два… три!

Борис столкнул вниз копейку. Через несколько мгновений они услышали, как она звякнула об пол.

– Одна секунда и двадцать пять сотых! – крикнула Нина Борису.

– Ясно, – ответил он.

На отдельном листке Нина сделала несколько вычислений и подсчитала результат с точностью до двух знаков после запятой. Потом она сокрушенно покачала головой.

– Девять с половиной метров в секунду.

На лице Бориса появилось озабоченное выражение.

– Теперь яйцо, – произнесла Нина.

Яйцо, скорее всего, добытое на кухне ресторана на первом этаже, было отпущено по сигналу, и Нина записала время его падения. Далее эксперимент продолжился с чашкой, словарем и, наконец, с ананасом. Каждый из этих предметов долетел до пола за одинаковое количество времени. Двадцать первого июня 1926 года в бальном зале отеля «Метрополь» последовательно слышались звуки летевших на пол предметов, которые звякали, разбивались или просто падали с разной громкостью.

Из всех брошенных предметов графу больше всего понравился звук разбившейся чашки. Она не просто звонко разбилась, но после этого еще раздался звук разлетавшихся по полу осколков.

Нина закончила свои вычисления и с грустью заметила:

– Профессор Лисицкий говорил, что эту теорию неоднократно проверяли на практике…

– Да, – подтвердил граф. – Думаю, так оно и было.

Потом он заметил, что уже почти восемь вечера, и предложил девочке и ее юному спутнику поужинать в «Боярском». Но, увы, Нина и Борис планировали провести еще один эксперимент. Для проведения его были необходимы велосипед, ведро с водой и весь периметр Красной площади.

Расстроился ли граф оттого, что Нина и Борис отказались составить ему компанию? Конечно, немного расстроился. И все же граф считал, что бог, способный поделить день на темные и светлые часы ровно пополам, задумал сделать летние дни дольше как раз для проведения научных экспериментов вроде этого. Впрочем, в качестве утешения можно сказать то, что у графа появилась уверенность в том, что Борис будет первым в длинной череде ребят, которые будут помогать Нине сбрасывать яйца с балюстрад и кататься на велосипеде с ведром воды.

– В таком случае я вас покину, – с улыбкой сказал граф.

– Ты хотел со мной поговорить? – спросила Нина. – Что-нибудь случилось?

– Нет, все в порядке, – заверил ее граф. – Ничего не случилось.

Он повернулся, двинулся к двери, но на полпути остановился.

– Нина…

Она подняла голову и посмотрела на него.

– Несмотря на то, что эта гипотеза проверялась много раз, я считаю, что ты правильно поступила, решив проверить их еще.

Нина задумалась, глядя на графа.

– Спасибо, – сказала она и кивнула: – Ты всегда понимал меня лучше всех остальных.

* * *

В десять часов вечера граф сидел за столиком в ресторане «Боярский». Перед ним стояли пустая тарелка и почти пустая бутылка белого вина. День стремительно приближался к концу, и графу нужно было убедиться, что все шло по плану.

Утром он встречался с Константином Константиновичем, который принес ему очередную сумму денег, из которых граф оплатил счета магазина «Muir & Mirrielees» (уже ставший частью ГУМа), кондитерской Филиппова (превратившейся в Первую московскую булочную) и отеля «Метрополь». Сидя за столом, принадлежавшим некогда великому князю, он написал письмо Мишке и попросил Петю отправить это послание на следующий день. Он также побывал в парикмахерском салоне и сделал уборку в своих комнатах. Он надел пиджак цвета бургунди (который, надо признать, был необыкновенно элегантным), положил в карман золотую монету для гробовщика, а также записку, что он хочет, чтобы его похоронили в черном костюме (который аккуратно положил на кровать) на кладбище близ имения Тихий Час, где покоились многие его родственники.

Граф убедился в том, что все его земные дела находятся в полном порядке. Его утешала мысль о том, что после его смерти в мире ничего не изменится. Собственно говоря, мир уже давно без него прекрасно обходился. Буквально на днях он стоял у стойки регистрации отеля и наблюдал за тем, как Василий что-то объяснял гостю на карте Москвы. Василий показал пальцем маршрут от отеля до Садового кольца, и графа задело то, что он не узнал больше половины названий улиц. В тот же день Василий рассказал графу, что фойе Большого театра, которое раньше было расписано синей и золотой краской, полностью перекрасили в белый цвет, а знаменитую статую Гоголя, выполненную скульптором Андреевым и стоявшую на Арбате, сняли и заменили статуей пролетарского писателя Горького. Несмотря на то, что в городе переименовывали улицы, перекрашивали фойе театров и перетаскивали статуи с одного места на другое, ни москвичи, ни гости столицы не роптали и не испытывали от этого никакого неудовольствия.

После назначения «шахматного офицера» в «Боярский» там появился еще целый ряд совершенно неквалифицированных официантов, с той тенденцией, что теперь любой молодой человек со связями и без опыта может надеть белый пиджак, приборы убирать слева, а вино разливать в стаканы для воды.

Марина, чинившая графу порванные брюки, стала главной швеей и получила под свое начало молодую девушку-швею. Кроме этого, Марина родила ребенка (дай бог здоровья ей и ее ребенку).

Нина, которую он знал еще ребенком и которая в свое время интересовалась жизнью принцесс, переезжала с отцом в апартаменты в элитном доме, построенном для партийных функционеров.

В июне прошел Четвертый съезд пролетарских писателей, но Мишка не участвовал в его работе. Он взял длительный отпуск, чтобы закончить работу над антологией рассказа (к тому времени антология разрослась до пяти томов), и уехал вслед за своей пассией Катериной в Киев, где та работала учительницей начальной школы.

Иногда граф выходил на крышу, чтобы выпить чашку кофе с мастером на все руки Абрамом и вспомнить летние ночи под Нижним Новгородом. Но за последние месяцы Абрам сильно сдал, зрение мастера ухудшилось, и ноги уже не так твердо его держали. Пчелы, словно почувствовав его скорый выход на пенсию, исчезли из ульев на крыше.

Да, жизнь продолжалась, как и всегда.

Граф вспомнил слова крестного, которые очень ему помогли, когда он только налаживал свою жизнь сразу после начала домашнего ареста. Это были слова о том, что человек должен преодолеть сложившиеся обстоятельства. Справедливости ради стоило бы вспомнить и другую историю, которую граф слышал от своего крестного отца. Это была история об одном из самых близких друзей великого князя – адмирале Степане Макарове, командире русской эскадры во время Русско-японской войны. Тринадцатого апреля 1904 года во время нападения японцев на Порт-Артур русская эскадра вступила в бой с японцами и оттеснила их корабли из бухты в Желтое море. Но после возвращения в бухту флагман эскадры наскочил на японскую мину и начал тонуть. Русские выиграли сражение, и берег был достаточно близко, но адмирал надел все ордена, поднялся на мостик и ушел под воду вместе со своим кораблем.

На столике графа стояла запотевшая бутылка белого вина. Это было шардоне из Бургундии, которое охлаждают до температуры двенадцать-пятнадцать градусов. Граф взял бутылку, вылил остатки вина в бокал и выпил за ресторан «Боярский» и те приятные минуты, которые он в нем провел. После этого Ростов встал и направился в бар «Шаляпин», чтобы выпить там последнюю стопку бренди.

Когда граф входил в бар, у него был следующий план: он выпьет бренди, расплатится с Аудриусом и засвидетельствует ему свое почтение, после чего поднимется к себе в кабинет и будет ждать наступления полуночи. Сидя над своей стопкой коньяка, граф услышал разговор двух находившихся в баре путешественников. Один из этих молодых людей был англичанином, а второй – немцем, потерявшим всякий интерес к путешествиям.

Англичанин с энтузиазмом делился своими впечатлениями о России. Ему очень понравились архитектура церквей и неистовое произношение языка. Немец же утверждал, что единственным вкладом в общемировое достояние, который сделали русские, является водка. После чего, видимо, чтобы подтвердить свои слова, допил содержимое стакана.

– Перестань, – ответил англичанин. – Это же несерьезно.

Немец посмотрел на своего собеседника взглядом человека, который всегда говорит исключительно серьезно и повидал в этой жизни всякое.

– Я готов купить стакан водки любому человеку в этом баре, который перечислит хотя бы три достижения русских, – ответил он.

Заметим, что граф, несмотря на то что любил свою родину, очень редко пил водку. Он уже выпил целую бутылку белого вина, заканчивал свой бренди, и вообще у него были планы на вечер. Однако он не мог позволить постороннему человеку так плохо отзываться о России, особенно в ситуации, когда он уже изрядно пьян после бутылки белого вина и графина бренди. Поэтому граф написал на салфетке несколько слов, передал ее вместе с рублевой банкнотой бармену Аудриусу и громко откашлялся.

– Простите, господа, – произнес Ростов. – Так получилось, что я услышал то, о чем вы говорите. Мне думается, mein Herr, что вы, говоря о вкладе русских в мировую культуру, несколько преуменьшаете значение этого славянского народа. Я с удовольствием приму ваше предложение и перечислю вам три причины, по которым русских можно считать великим народом.

– Ну и дела! – воскликнул англичанин.

– Но при одном условии, – сказал граф.

– Каком? – спросил немец.

– Я назову три вещи, являющиеся серьезным вкладом русских в общемировое культурное достояние, и после каждой из них мы с вами выпьем по стакану водки.

Немец сделал жест рукой, словно отмахивается от графа. Точно таким же жестом можно было сопроводить сделанный им чуть ранее пренебрежительный комментарий о русских. Тем не менее незамедлительно после слов графа рядом с ними появился Аудриус, который начал разливать водку по трем стаканам. Бармен наполнял каждый стакан до краев.

– Спасибо, Аудриус.

– Пожалуйста, ваше сиятельство.

– Во-первых, – начал граф и сделал небольшую драматическую паузу, – Чехов и Толстой.

Немец хмыкнул.

– Я понимаю, что вы сейчас скажете – у каждого народа есть свои великие писатели и поэты. Это так, но мы, русские, Чеховым и Толстым установили бронзовые подставки для книг на каминной полке литературы. То есть всех писателей, пишущих прозу, можно поставить на определенное место внутри границ жанра, которые этот жанр как бы начинают и заканчивают. Кто, спрошу я вас, с большим мастерством и изяществом писал рассказы, как не Чехов? Точность, лаконичность и ясный слог – вот характерные черты творчества Чехова, который, описывая сцену на кухне, на самом деле грустно говорит об общечеловеческих проблемах, с которыми сталкивается каждый из нас. Теперь другая сторона. Попробуйте назвать мне произведение более эпохальное, чем роман «Война и мир». Действие этого романа происходит в салонах и будуарах, потом перемещается на поле брани и снова продолжается в салонах. Это роман, в котором автор исследует то, как история создает личность, а также и то, как личность создает историю и влияет на нее. Пройдет много лет, но в мире больше не появятся писатели, которые смогут превзойти этих русских авторов, написавших книги, ставшие альфой и омегой литературы.

– Я бы согласился с этим утверждением, – заметил англичанин. Он поднял стакан и выпил его до дня. За ним выпил граф, а после него с ворчанием и немец.

– Во-вторых? – спросил англичанин в то время, пока Аудриус вновь наполнял их стаканы.

– Первая сцена первого акта «Щелкунчика».

– Чайковский! – с усмешкой произнес немец.

– Не стоит смеяться, mein Herr. Я готов спорить с вами на тысячу золотых, что вы точно представляете себе эту сцену. Ночь перед Рождеством, семейное празднество. Комната украшена гирляндами, Клара спит на полу рядом со своей новой игрушкой. Часы бьют полночь, на старинных настенных часах, как сова, появляется Дроссельмейер, елка начинает расти…

Граф медленно поднимает руки, демонстрируя, как растет елка, англичанин же начинает насвистывать известный марш.

– Вот именно, – сказал граф англичанину. – Многие считают, что англичане лучше представителей всех других народов умеют веселиться в сочельник и справлять Рождество. Но, при всем уважении к англичанам, необходимо сказать, что настоящую зиму и радость, которую она приносит, можно ощутить только в краях, расположенных значительно севернее Лондона. Зиму во всей красе можно наблюдать только выше пятидесятой параллели, где дуют ледяные ветра и лучи солнца не так сильно согревают землю. Именно в холодном климате России, с ее снегами и зимней темнотой, дух Рождества горит наиболее ярко. И именно поэтому Чайковскому как никому другому удалось передать музыку Рождества. Более того, я скажу так – в ХХ веке каждый ребенок в Европе будет не только знать эту мелодию из «Щелкунчика», но и представлять себе Рождество именно таким, каким его изобразили в этом балете. И даже когда эти дети вырастут, во время Рождества их воображение будет рисовать им елку Чайковского, которая будет расти до тех пор, пока им не придется задрать вверх голову, чтобы посмотреть на ее вершину.

Англичанин рассмеялся и выпил залпом.

– На самом деле эту историю написал прусский автор, – заметил немец и тоже выпил.

– Совершенно с вами согласен, – сказал граф. – Но если бы не Чайковский, эта история так бы в Пруссии и осталась.

Аудриус опять наполнил их стаканы и чуть заметно кивнул, когда почувствовал на себе вопросительный взгляд графа.

– А вот, наконец, и третья причина, – продолжил Ростов и показал рукой на вход в бар «Шаляпин». Они увидели направлявшегося к ним официанта, который нес что-то на блюде под сервировочным колпаком. Официант приблизился к барной стойке, поставил на нее блюдо, поднял колпак, и они увидели блины и две большие вазочки: с черной икрой и сметаной. Тут улыбнулся даже немец, который после обильных возлияний очень хотел закусить.

Любой пивший стаканами водку человек должен признать, что количество выпитого на всех отражается по-разному. Есть небольшого роста люди, которые прекрасно функционируют после семи стаканов, и гиганты, которые падают на пол после двух. Судя по всему, пределом возможностей нашего немецкого друга были три стакана. Толстой его сильно подкосил, от Чайковского у него в глазах поплыло, а черная икра его окончательно добила. Немец погрозил пальцем Ростову, отошел в угол бара, прилег на барную стойку и сладко заснул.

Граф посмотрел на спящего немца и начал вставать со стула, но англичанин его задержал.

– С икрой у вас получилось просто гениально, – сказал он. – Как это вам удалось? Вы же от нас ни на шаг не отставали.

– Фокусник никогда не раскрывает своих секретов.

Англичанин рассмеялся и посмотрел на графа с еще большим интересом, чем раньше.

– Кто вы?

Ростов пожал плечами.

– Я – просто человек, которого вы встретили в баре.

– Не совсем так. Я вижу перед собой человека эрудированного. И я слышал титул, который использовал бармен, когда к вам обращался. Кто вы на самом деле?

Граф скромно улыбнулся.

– Раньше я был графом Александром Ростовым, кавалером ордена Святого Андрея, членом Клуба жокеев и егермейстером…

Англичанин протянул ему руку.

– Чарльз Абернети, предполагаемый наследник графа Вестморландского, работаю в банковской сфере, баковый гребец команды Кембриджа, проигравшей в Хенли[44] в 1920 году.

Два джентльмена пожали друг другу руки и выпили. Потенциальный наследник титула и состояния графа Вестморландского внимательно рассматривал лицо Ростова.

– Вы, должно быть, пережили очень непростое десятилетие…

– Мне повезло больше, чем некоторым другим.

– Вы пытались покинуть страну после революции?

– Напротив, Чарльз, я вернулся в страну после революции.

Тот с удивлением посмотрел на Ростова.

– Вы вернулись?

– Когда взяли Зимний, я находился в Париже и вернулся в страну… из-за стечения определенных обстоятельств.

– Вы, случайно, не были анархистом?

Граф рассмеялся.

– Ни в коем случае.

– Так почему же вы вернулись?

Граф посмотрел на свой пустой стакан. Он уже много лет и словом не упоминал о тех далеких событиях.

– Уже поздно, – ответил он. – Это долгая история.

Вместо ответа англичанин позвал бармена и заказал еще бутылку водки.

После этого граф рассказал Чарльзу о событиях, которые произошли осенью 1913 года, когда Ростов попал на день рождения княжны Новобацки. Упомянул он и лед, и кулинарное искусство английской поварихи, и порванную им долговую расписку, а также и то, что в конце вечера на веранде он держал княгиню в объятиях, пока гусара рвало на свежевыпавший снег.

Чарльз рассмеялся.

– Чудесная история, Александр. Но в ней ни слова о причине, вынудившей вас покинуть Россию.

– Совершенно верно, – ответил граф и продолжил свой рассказ: – Прошло семь месяцев, Чарльз. Весной 1914 года я вернулся в наше имение. В библиотеке я поприветствовал бабушку и вышел искать свою сестру Елену, которая любила читать под высоким вязом у излучины реки. Она действительно оказалась там, в своем любимом месте. Но тут я вижу, что она на себя не похожа. Я вижу, что она взбудоражена и возбуждена. Ее глаза блестят, и я чувствую, что она хочет поделиться со мной какими-то хорошими новостями, которые я тоже очень хочу услышать. Я иду к ней через луг и наблюдаю, как она оборачивается через плечо и улыбается еще ярче, чем до этого улыбалась мне. И тут я вижу, что к ней подъезжает всадник в гусарском мундире…

Надеюсь, что вы, Чарльз, поняли, в какую ситуацию я попал. Пока я был в Москве, гусар нашел мою сестру. Он сделал так, чтобы их представили. И потом начал методично и терпеливо за ней ухаживать. И, представьте, сестра ответила ему взаимностью. Когда он спрыгнул с лошади и наши глаза встретились, я увидел, что он торжествующе улыбнулся. Но как я мог объяснить всю эту ситуацию Елене? Она же считала, что он – ангел во плоти. Как мог я объяснить, что он влюбил ее в себя только для того, чтобы свести со мной счеты?

– И что же вы сделали?

– Что же я сделал? Ох, Чарльз… Ничего я не сделал. Я думал, что он сорвется, совершит ошибку, что поведет себя так же недостойно, как вел себя на праздновании дня рождения княжны. Надеялся, что он покажет сестре, кем является на самом деле. Прошло несколько недель. Я наблюдал за тем, как развивался их роман. Мучился во время обедов и ужинов, скрежетал зубами, наблюдая, как они прогуливаются по саду. Я ждал, что он совершит ошибку, но он оказался очень терпеливым человеком. Он отодвигал для нее стул, собирал цветы в полях, читал стихи, черт возьми, он даже писал ей стихи! И каждый раз, когда наши глаза встречались, я видел его подлую ухмылку.

Утром в тот день, когда моей сестре исполнилось двадцать лет, мы с ней ненадолго отправились верхом к соседям. Гусар был тогда на маневрах, но, когда мы вернулись в усадьбу, его тройка стояла у нашего подъезда. Я посмотрел на Елену и понял, что она в восторге, что он приехал поздравить ее с днем рождения. Она быстро спрыгнула с лошади и взбежала по ступенькам. Я шел за ней, как приговоренный к смерти идет к эшафоту.

Граф выпил водки из стакана и медленно откинулся на спинку стула.

– Но когда я вошел в дом, то не увидел сестру в его объятиях. Елена сидела на полу в двух шагах от двери и вся дрожала. В противоположной стороне коридора стояла служанка сестры по имени Надежда. Ее блузка была изорвана, и руками она закрывала грудь. От стыда и унижения лицо Надежды покраснело. Служанка посмотрела на Елену и стремительно взбежала вверх по лестнице. Сестра поднялась с пола, упала в кресло и закрыла лицо руками. А гусар? Гусар улыбался довольной улыбкой.

Когда я выразил свое возмущение его поведением, он сказал так: «Полно, Александр! Сегодня день рождения Елены, в честь этого праздника будем считать, что мы квиты». Потом он громко расхохотался и вышел за дверь, даже не посмотрев на сестру.

Чарльз тихо свистнул.

Граф кивнул.

– И вот тогда, Чарльз, я наконец что-то сделал. Я подошел и открыл сервант, в котором лежали пистолеты. Сестра схватила меня за рукав и спросила, куда я собрался, но я вышел на улицу, не сказав ей ни слова.

Граф сокрушенно покачал головой.

– Он опережал меня всего на минуту, но явно не тропился. Гусар спокойно сел в тройку и не стал погонять лошадей, которые шли рысью. В этом поведении сказалась вся его подлая натура: он мчится и ломится напролом, когда едет на вечеринку, но не торопится уезжать от мерзостей, которые сам натворил.

Чарльз в очередной раз наполнил их стаканы.

– Из усадьбы до большака можно было ехать по двум дорогам, идущим полукругом и обсаженным яблонями. Моя лошадь все еще стояла у центрального входа в усадьбу. Я сел в седло и галопом поскакал по второй дороге, не по той, по которой ехал гусар. Я быстро доскакал до места, где дороги пересекались с трактом, спрыгнул с лошади и спокойно ждал его приближения.

– Представьте себе сцену: я стоял посреди дороги, синее небо над головой, легкий ветерок. Гусар неспешно отъехал от усадьбы, но при виде меня он начал бить лошадей кнутом, и те перешли в галоп. У меня не было сомнений в том, что он хотел со мной сделать. Я поднял руку, прицелился и нажал курок. Пуля достигла цели. Он отпустил поводья, тройка перевернулась, гусар упал в придорожную канаву и лежал без движения.

– Вы его убили?

– Да, Чарльз, я его убил.

Потенциальный наследник титула и состояния графа Вестморландского медленно кивнул.

– Там, когда он лежал неподвижно…

Ростов жестом попросил Аудриуса принести еще водки.

– Нет, это произошло восемь месяцев спустя.

На лице Чарльза отразилось удивление.

– Как, через восемь месяцев?

– Да. Это случилось в феврале 1915 года. Понимаете, скажу без ложной скромности, я – очень меткий стрелок. Я хотел попасть ему прямо в сердце. Но дорога была ухабистой, он махал и бил кнутом… лепестки яблонь мешали… В общем, я попал ему в плечо…

– Так, значит, вы его не убили?

– Нет, не убил. Я перевязал его рану, посадил в тройку и отвез назад в усадьбу. Он осыпал меня бранью с каждым поворотом колес. Он выжил, но его правая рука перестала ему подчиняться, стала сохнуть, и ему пришлось уйти с военной службы. Его отец подал на меня жалобу, после чего бабушка отправила меня в Париж. Тогда все дуэлянты уезжали за границу. А потом, летом 1914 года, началась война. Гусар снова пошел служить, и в 1915-м его насадил на пику австрийский драгун.

Они помолчали.

– Александр, мне было бы гораздо приятнее, если бы тот гусар погиб не в бою, а от вашей руки, но при этом должен сказать, что вы за ту дуэль дорого заплатили.

– Но история этим не заканчивается. Ровно десять лет назад, когда я был в Париже, умерла моя сестра.

– От несчастной любви?

– От несчастной любви, Чарльз, девушки умирают только в романах, да и то не в самых лучших. Она умерла от скарлатины.

Потенциальный английский граф с удивлением покачал головой.

– Понимаете, это цепь связанных между собой событий, – объяснил граф. – В тот вечер, когда я порвал долговую расписку, я знал, что о моем поступке узнает молодая княжна, и мне было очень приятно, что я поставил выскочку-гусара на место. Однако, не поставь я его тогда на место, он бы не стал мне мстить и ухаживать за моей сестрой, я бы в него не стрелял, и он, может быть, не был бы убит на войне, и через десять лет после этого я был бы не в Париже, а рядом с сестрой, когда та лежала при смерти.

* * *

В общей сложности в тот вечер граф выпил бутылку вина, шесть стаканов водки и графин бренди, поэтому незадолго на наступления полуночи он не очень твердо стоял на ногах, когда добрался до своей каморки на шестом этаже. Потом он выбрался на крышу, которая, казалось, ходила ходуном под его ногами, словно палуба корабля во время шторма. Осторожно ступая, граф двинулся к северо-западной стороне крыши.

И вот он стоял у края крыши и смотрел на город, который одновременно был и не был его собственным городом. Бульварное и Садовое кольцо были освещены фонарями, и графу с высоты крыши было легко определить, где именно они проходят. За Садовым и Бульварным кольцом расстилалась необъятная Россия.

– Ссылка как наказание существовала практически со времени сотворения человека, – размышлял граф. – Ссылка существовала и у первобытных племен, и в современном обществе. Человеку, чье поведение не устраивало власть, приказывали собрать свои вещи, покинуть пределы страны и больше никогда не возвращаться. Бог изгнал Адама и Еву из рая, это, возможно, и была первая ссылка. Потом Господь изгнал Каина. В общем, в ссылку людей отправляли еще в библейские времена, однако только русские придумали отправлять неугодных властям в ссылку в своей собственной стране.

Уже в начале XVIII века цари перестали изгонять неугодных за границу Российской империи, а начали отправлять их в Сибирь. Почему? Потому что они решили, что так их врагам будет хуже. За границей человек может начать трудиться, построить дом и вырастить детей. Можно построить новую жизнь, уехав из России.

Однако когда человека отправляют в ссылку в своей собственной стране, у него нет возможности начать жизнь заново. Куда бы человека ни сослали – в Сибирь или запретили ему жить в шести крупнейших городах страны, – он будет оставаться на родине и не сможет ее забыть. Человеку свойственно желать то, чего он не имеет, поэтому ссыльные будут вспоминать о прелестях жизни в Москве гораздо чаще, чем живущие в столице москвичи будут думать о том, как хорошо им живется в этом городе.

Но это еще не все.

Ростов вынул из «посла» винный бокал и, прихватив с собой бутылку «Châteauneuf-du-Pape», которую нашел в разоренном винном погребе «Метрополя» в 1924 году, поднялся на крышу. Он открыл бутылку, налил вина в бокал и обратил его в сторону, в которой было расположено поместье Тихий Час.

– За упокой души Елены Ростовой, – сказал он. – За самую красивую девушку Нижнего Новгорода, за любительницу Пушкина, защитницу Александра, за ту, которая вышила все наволочки, которые были в усадьбе. За сестру и за ее кроткую жизнь и доброе сердце.

Он выпил до дна и понял, что это было очень хорошее вино, наверное, от урожаев 1900–1921 годов.

Несмотря на то, что в бутылке оставалось еще много вина, он не стал его допивать и по-гусарски бить бокалы. Он аккуратно поставил бокал и бутылку около трубы и подошел к парапету на краю крыши.

У его ног простирался огромный город, светившийся тысячами огней, которые переходили в сияние звезд на небосклоне. Огни города и Млечного Пути смешались и начали крутиться перед его глазами.

Граф поставил правую ногу на парапет и произнес:

– Прощай, родная страна.

Словно в ответ на эти слова ему мигнул огонек на Шуховской башне.

Оставалось только поднять вторую ногу и прыгнуть вниз, как прыгает в реку пловец, открывающий летний купальный сезон. После этого он начнет падать с ускорением копейки, чашки или ананаса. Полет составит всего несколько секунд, и цикл будет завершен. Как рассвет является предвестником заката, как река впадает в море, так и человек возвращается в объятия забвения, откуда…

– Ваша светлость!

Раздосадованный тем, что кто-то нарушает его планы, граф повернулся и увидел Абрама. Старик был настолько ошарашен, что даже не выказал ни малейшего удивления от увиденного.

– Мне показалось, что я услышал ваш голос, – сказал старик. – И я очень рад тому, что вы пришли. Пойдемте со мной.

– Дорогой мой Абрам… – начал Ростов, но старик не хотел ничего слышать.

– Вы просто глазам не поверите, – продолжал старик. – Вам обязательно нужно это увидеть.

И он повел графа к своему «лагерю» между труб.

Граф вздохнул и мысленно сказал любимому городу, что еще вернется. Следом за стариком он пошел к «лагерю». Абрам показал пальцем в сторону Большого театра, и граф заметил, что вокруг улья на крыше что-то роится.

– Они вернулись! – воскликнул Абрам.

– Пчелы вернулись?

– Да, но это еще не все. Садитесь. – И старик показал рукой на доску, где обычно сидел граф во время их встреч на крыше.

Граф встал на конец доски, а Абрам наклонился к импровизированному столу, на котором стояла тарелка с пчелиными сотами. Старик разрезал соты, ложкой выгреб из них мед и передал ее графу.

– Вы только попробуйте!

Граф поднес ложку ко рту и почувствовал солнечный, золотой и веселый запах меда. Он ожидал, что у меда будет запах сирени из Александровского сада или вишен с Садового кольца. Граф попробовал мед, но не смог сразу определить, какой он. Мед не имел вкуса деревьев, росших в Москве… Он пах лугом и рекой… немного перголой… и яблочным цветом.

Абрам кивал головой.

– Нижний Новгород, – сказал граф.

И это действительно был вкус яблонь под Нижним Новгородом.

Вне всякого сомнения.

– Наверное, пчелы подслушали наши разговоры, – прошептал старик.

Ростов и Абрам посмотрели в сторону улья, над которым роились пчелы, пролетевшие сотни километров, чтобы сделать мед из цветов яблонь Нижнего. Темные силуэты пчел кружили над ульем не как светящиеся звезды, а как маленькие черные дыры.

Около двух часов ночи граф пожелал всего доброго Абраму и вернулся в свою каморку. Он вынул из кармана золотую монету и вернул ее в ножку письменного стола своего крестного, где ей было суждено пролежать еще двадцать восемь лет. И на следующий день в шесть часов пополудни он был первым посетителем ресторана «Боярский».

– Андрей, – сказал он метрдотелю. – Можно вас на минуту…

Книга третья

1930

Граф Александр Ильич Ростов проснулся в половине девятого. С улицы доносился звук падавших на карниз капель дождя. Он лишь приоткрыл глаза, раздвинул занавески и встал с кровати. Потом надел халат и влез ногами в тапочки. Ростов вынул жестяную банку с кофейными зернами, положил ложку зерен в кофемолку и начал крутить рукоятку.

Граф молол кофе словно в полусне. Предметы в комнате казались ему эфемерными, а их формы – зыбкими. Но как только он открыл кофемолку, по комнате разлился изумительный алхимический запах свежемолотого кофе.

С этим запахом темнота отделилась от света, воды – от материка, а земля – от небес. Запорхали птицы, забегали звери, поползли гады ползучие. А на жестяном карнизе за окном громко засеменил лапками голубь.

Ростов выдвинул из кофемолки маленькую полочку и пересыпал из нее кофе в турку, воду в которую залил еще с вечера. Потом он зажег горелку и потушил спичку. Пока варился кофе, граф сделал тридцать приседаний, тридцать отжиманий от пола и тридцать глубоких вдохов. Из небольшого серванта он достал маленький молочник со сливками, пару английских бисквитов и кусочек «фрукта дня» (на сей раз это было яблоко). Ростов налил себе чашку кофе и насладился своим завтраком.

Хрустящим и кислым яблоком…

Горячим горьковатым кофе…

Сладостью бисквита с привкусом чуть-чуть прогорклого масла…

Сочетание этих вкусов было настолько прекрасным, что граф едва переборол желание намолоть и сварить себе вторую чашку кофе, съесть вторую четвертинку яблока и еще два английских бисквита.

Настало время приступать к делам. Граф долил остатки кофе в чашку, стряхнул с тарелки крошки на карниз для пернатого друга, вылил остатки сливок в блюдце и собирался поставить его за дверью в коридоре, как вдруг увидел на полу конверт.

Видимо, кто-то ночью подсунул конверт под его дверь.

Граф выставил в коридор блюдце с остатками сливок для своего одноглазого друга и взял в руки конверт. На ощупь казалось, что внутрь вложено не письмо, а что-то другое. На обратной стороне конверта был изображен логотип отеля «Метрополь», а на лицевой стороне, где пишут адрес и имя получателя, был написан вопрос: «В четыре часа?»

Сев на кровать, граф сделал последний глоток кофе. Потом взял нож, аккуратно вскрыл конверт и посмотрел внутрь.

– Mon Dieu, – сказал он.

Искусство Арахны[45]

История – это способность увидеть поворотные моменты исторического развития, сидя в кресле. Историки изучают прошлое и с уверенностью маршалов, осматривающих поле битвы, говорят: «Вот оно. Вот поворотный момент, вот решающий фактор. С того самого дня все изменилось».

Как утверждают историки, третьего января 1928 года в стране приступили к выполнению первого пятилетнего плана, начинание, которое должно было превратить аграрную Россию девятнадцатого века в мощную индустриальную державу века двадцатого. Семнадцатого ноября 1929 года один из основателей газеты «Правда» и последний друг и союзник российского крестьянства Николай Бухарин был обыгран Сталиным и потерял свое место члена Политбюро, прокладывая дорожку к автократии во всем, кроме названия. Двадцать пятого февраля 1927 года приняли 58-ю статью Уголовного кодекса, ловушка, в которую нас всех со временем заманят[46].

Хоть 27 мая, хоть шестого декабря – в восемь или девять утра.

Словно во время оперной постановки – занавес упал, нажали на кнопку, одна декорация исчезла, другая появилась. Занавес снова поднимают, и зритель видит не гостиную в барском доме, а сцену у ручья.

Тем не менее сразу после того, как произошли все эти события, москвичи не принялись метаться в панике. Когда был оторван очередной лист календаря, окна спален не зажглись миллионами ламп, лик вождя внезапно не появился над каждым столом и не проник в каждый сон, а водители «черных марусь» не завели разом свои машины и не выехали на ночным улицы. Потому что и отстранение Бухарина, и начало первой пятилетки, и введение печально известной 58-й, позволяющей арестовывать каждого даже с намеком на противоречие с властью, – все это было лишь началом, предзнаменованием и предчувствием. Пройдет еще десять лет до того, как последствия этих событий все почувствуют в полную силу.

Нет, для большинства из нас, живших в конце 1920-х годов, эти события не ощущались как поворотные. Тогда жизнь казалась нам картиной, которую можно наблюдать, посмотрев в калейдоскоп.

В калейдоскопе лежат разноцветные кусочки стекла. Благодаря системе зеркал любое расположение этих осколков кажется магией симметрии. Благодаря этой симметрии создается впечатление, что картинку очень хорошо продумывали и создавали, словно по какому-то заранее утвержденному плану. Но после легкого поворота руки кусочки стекла складываются в новый узор, который выглядит таким же ярким, симметричным и, как нам кажется, продуманным и осмысленным.

Таковой была городская жизнь конца 1920-х годов.

И таковой она была в отеле «Метрополь».

Если бы коренной москвич пересек Театральную площадь в последний день весны 1930 года, он бы не заметил, что в отеле произошли какие-либо серьезные изменения.

Перед главным входом, как и раньше, стоит швейцар Павел Иванович, одетый в длинное серое пальто. Спина Павла Ивановича такая же прямая, как и раньше (правда, в последнее время поясница ноет при плохой погоде). С внутренней стороны крутящихся, или карусельных, дверей стоят, как и прежде, молодцы в синих фуражках, готовые отнести чемоданы гостя в номер (только зовут этих ребят уже не Паша и Петя, а Гриша и Женя). Василий все так же стоит за стойкой консьержа напротив Аркадия, готового открыть книгу регистрации гостей и передать человеку ручку, чтобы тот поставил в графе подпись. Господин Халеки по-прежнему управляющий отелем и сидит за совершенно пустым рабочим столом (кстати, у него появился помощник, который по самым разным поводам выводил управляющего из дремы).

В ресторане «Пьяцца» всегда было много самых разных людей, особенно тех, у кого имелась валюта, и они, как и раньше, встречались, чтобы выпить кофе и поболтать. В бальном зале, где ранее собирались самые разные съезды и слеты, теперь проводили званые обеды чиновников и государственных мужей (за которыми с балкона уже никто не подсматривал).

А что с «Боярским»?

В два часа дня работа на кухне ресторана уже кипит. За длинным столом помощники повара режут лук и морковь, а су-шеф по имени Станислав разделывает куропаток, что-то тихо насвистывая себе под нос. На восьми горелках огромных плит что-то бурлит, шкворчит и томится. Обсыпанный с ног до головы мукой шеф-кондитер вынимает из духовки противни бриошей. В центре всего этого с ножом в руке стоит и смотрит одновременно во все стороны шеф-повар Эмиль Жуковский.

Если представить, что кухня ресторана «Боярский» – это оркестр, а Эмиль – дирижер, то нож в руках шеф-повара должен быть дирижерской палочкой. Нож шеф-повара насчитывал около тридцати пяти сантиметров в длину и шести в ширину. Эмиль практически никогда не выпускает его из рук, а если и выпускает, то ненадолго и всегда знает, куда его положил. Несмотря на то, что в кухне были прекрасные ножи для чистки овощей, обвалочные и разделочные ножи, а также тесаки, Эмиль неизменно пользуется только своим фирменным «мачете». С его помощью он мог освежевать кролика, отрезать кусочек лимона, очистить от кожицы и разделить на четыре части виноградину. Он использовал свой нож, чтобы перевернуть блин, помешать суп, отмерить на его кончике чайную ложку сахара или щепотку соли. Кроме того, Эмиль пользовался ножом, чтобы им на что-то или кого-то указывать.

– Эй, – говорит Эмиль сосье[47], размахивая своим тесаком. – Ты его собираешься выпарить окончательно? Ты что хочешь получить – асфальт? Или краску, которой пишут иконы?

… – Эй, ты, – говорит он потом новому помощнику по кухне, находившемуся в дальнем конце стола. – Чего ты там заснул? Петрушка быстрее вырастет, чем ты ее нарежешь.

В тот в последний день весны Эмиль вдруг останавливается, перестает срезать бараний жир с туши и указывает острием ножа на Станислава.

– Э! – кричит Эмиль, направив острие Станиславу прямо в нос. – Это что еще за фокусы?

Станислав был худощавым эстонцем. Он переводит взгляд с куропаток и смотрит на начальство.

– Простите, что?

– Ты чего там насвистываешь?

В голове Станислава действительно крутится какая-то мелодия, которую он услышал вчера вечером, проходя мимо бара отеля. Он даже не понимает, что ее насвистывает. И в момент, когда на него направлен кончик ножа шеф-повара, Станислав, хоть убей, не может вспомнить, что это была за мелодия.

– Не знаю, – признается он.

– Не знаешь! Так ты свистел или нет?

– Да, свистел. Но я не знаю, что это за мотив.

– Мотив, говоришь?

– Ну да. Мелодия.

– Кто тебе разрешил здесь свистеть? Центральный Комитет или комиссар Напевов и Мотивов? У тебя что, от него есть письменное разрешение?

Эмиль обрубает висевшую на крюке баранью тушу, как бы раз и навсегда заканчивая мелодию, которую насвистывал Станислав. Шеф-повар поднимает нож, чтобы показать его кончиком на очередную жертву, как дверь кухни распахивается, и входит Андрей. В его руках книга заказов. Очки Андрея подняты на лоб. Словно корсар во время схватки на палубе, Эмиль быстро прячет тесак под фартук и вновь смотрит на дверь кухни, которая через несколько секунд снова открывается.

Вот так при легком повороте калейдоскопа стекляшки создают новый рисунок. Синяя фуражка коридорного передается от одного человека другому, ярко-желтое платье прячут в чемодан, на карте города появляются новые названия улиц, а в дверь кухни ресторана «Боярский» входит граф Александр Ильич Ростов. Через руку графа перекинута белая жилетка официанта ресторана.

Через минуту они уже сидели за столом в кабинете шеф-повара, в котором имелось окно, через которое было видно все, что происходило на кухне. Андрей, Эмиль и граф составляли триумвират, который собирался каждый день ровно в четырнадцать пятнадцать, чтобы обсудить задачи на день, клиентов, помидоры и цыплят.

Как у них повелось, Андрей переместил очки со лба на нос и открыл книгу заказов столиков.

– В обоих отдельных кабинетах сегодня вечером у нас свободно, – начал он, – а в ресторане все столики зарезервированы, по два человека на каждый.

– Ага, – произнес Эмиль с улыбкой военачальника, который любит битвы, в которых численный перевес на стороне неприятеля. – Ты их особо торопить не будешь?

– Конечно, нет, – ответил граф. – Пусть сначала внимательно изучат меню. Потом берем заказы.

Эмиль кивнул.

– Можно ожидать каких-либо сюрпризов? – спросил граф у метрдотеля.

– Да нет, все как обычно. Ничего из ряда вон выходящего.

Андрей развернул книгу заказов перед старшим официантом так, чтобы тот мог сам в нее взглянуть.

Граф быстро просмотрел список посетителей ресторана на вечер. Как выразился Андрей, «ничего из ряда вон выходящего». Комиссар по вопросам транспорта не любил американских журналистов, немецкий посол не любил комиссара по транспорту, и все втайне боялись начальника ОГПУ[48]. Самым деликатным вопросом с точки зрения рассадки, по мнению графа, было то, что вечером в ресторане должны были ужинать два новых члена Политбюро. Они только недавно вошли в Политбюро, поэтому их можно было не сажать за лучшие столы. Важно было, чтобы каждый из них ощутил, что к ним относятся с одинаковым уважением и обслуживают на одинаковом уровне. Этих бюрократов надо было посадить за столы одинаковых размеров и находившихся на одинаковом расстоянии от двери на кухню. В идеале они должны были сидеть так, чтобы быть противоположными элементами одной вазы.

– Что думаешь? – спросил метрдотель старшего официанта.

Граф высказал несколько предложений о том, кого куда лучше посадить. Тут раздался стук в дверь. Вошел Станислав, в руках которого была одна суповая тарелка и одна тарелка для второго блюда.

– Добрый день, господа, – с улыбкой поприветствовал су-шеф Андрея и графа. – Сегодня у нас огуречный суп и…

– Да, да, – нетерпеливо прервал его Эмиль. – Мы все знаем.

Станислав поставил тарелки и поспешно удалился.

– В дополнение к обычному меню у нас сегодня огуречный суп и жаркое из баранины, – произнес шеф-повар, показывая на «подношение».

На столе стояли три чашки. Эмиль поочередно зачерпнул двумя чашками из тарелки, поставил их и ждал, пока его коллеги попробуют.

– Прекрасно, – сказал Андрей.

Эмиль кивнул, повернулся к графу и вопросительно поднял брови.

«Пюре из очищенного огурца, – думал граф, – кефир… немного соли… Но и что-то еще… что-то напоминающее о наступлении лета…»

– Мята? – спросил он.

– Bravo, monsieur, – ответил шеф-повар.

– Будет очень хорошо гармонировать с бараниной, – заметил граф.

Эмиль утвердительно кивнул, взял свой тесак, отрезал по ломтику от большого куска баранины и положил их на две тарелки.

Баранина оказалась мягкой, сочной, в розмарине и с хлебными крошками. Метрдотель и старший официант благостно вздохнули.

В 1927 году член Центрального Комитета безрезультатно пытался заказать бутылку бордо во время обеда с новым французским послом. С тех пор бутылки с этикетами снова вернулись в винный погреб отеля. Андрей, повернувшись к графу, спросил его о том, какое вино он мог бы порекомендовать гостям к баранине.

– «Château Latour» 1899-го тем, кто может себе это позволить.

Шеф-повар и метрдотель кивнули.

– А тем, кому такое вино не по карману?

Граф задумался.

– «Côtes du Rhône»[49].

– Прекрасно, – произнес Андрей.

– Скажи своим ребятам, что баранина должна быть с кровью. Если кто-то любит уголья, пусть идет в ближайшую рабочую столовую, – заявил Эмиль графу, показывая на туши, висевшие на кухне.

Граф ответил, что именно это он и передаст всем официантам. Андрей закрыл книгу заказов столиков, а Эмиль вытер свой тесак. Они уже начали отодвигать стулья, когда граф произнес:

– Господа, хочу обсудить с вами еще вот какой вопрос…

Шеф-повар и метрдотель тут же сели и снова придвинули стулья ближе к столу.

Ростов посмотрел в окно кабинета шеф-повара, чтобы убедиться в том, что все работники кухни заняты своим делом. Потом из внутреннего кармана белой куртки достал конверт, который ночью ему подсунули под дверь. Он взял третью стоявшую на столе чашку и высыпал в нее из конверта вещество, состоявшее из волокон красного и золотистого цветов.

Некоторое время все трое сидели молча.

– Bravo, – второй раз за день произнес Эмиль.

– Можно? – спросил Андрей.

– Конечно.

Андрей взял чашку и несколько раз слегка наклонил ее в разные стороны. Потом он бесшумно поставил чашку на блюдце.

– Хватит?

Шеф-повар уже видел содержавшееся в конверте количество и ответил уверенным тоном:

– Без сомнения.

– А фенхеля тоже хватит?

– У меня есть три пучка. Тот, что подсох, выбросим, но в целом он в прекрасном состоянии.

– А что там у нас с апельсинами? – спросил граф.

Шеф-повар с серьезной миной отрицательно покачал головой.

– Сколько нам нужно? – поинтересовался Андрей.

– Два, может, три.

– Я думаю, что смогу достать.

– А сегодня получится? – спросил шеф-повар.

Андрей вынул из кармана жилета луковицу часов и посмотрел на циферблат.

– Если все сложится.

Интересно, где Андрей собирался достать апельсины? В другом ресторане? В валютном магазине? При помощи высокопоставленных партийных чиновников? Зачем нам об этом знать? Где, например, граф взял почти пятьдесят граммов шафрана? Все уже давно перестали задавать друг другу подобные вопросы. Главное, что шафран уже был, а апельсины найдутся.

Они обменялись довольными взглядами и встали из-за стола. Андрей снова водрузил очки на лоб. Шеф-повар повернулся к графу:

– Ты дашь им в руки меню и их заказы примут быстро и четко? Будет так и не иначе?

– Именно так и будет.

– Вот и отлично. Значит, встречаемся в полпервого, – сказал шеф-повар.

* * *

Граф вышел из ресторана «Боярский» пружинистой походкой. На его лице сияла улыбка, через руку была перекинута белая куртка официанта. Все шло прекрасно.

– Привет, Гриша, – сказал он коридорному, который поднимался по лестнице с вазой, в которой стояли почти метровые филадельфийские лилии.

– Guten tag[50], – приветливо сказал он молодой фройляйн в блузке цвета лаванды, которая ждала лифта.

Хорошее настроение графа можно было частично объяснить показаниями термометра. За последние три недели температура поднялась на пять градусов, что в конечном счете и привело к огуречным супам с мятой, блузкам цвета лаванды и почти метровым филадельфийским лилиям. Его радовала перспектива одной встречи в четыре часа дня и еще одной, чуть позже – в полпервого ночи. Его также радовало и то, что он дважды за день услышал bravo от Эмиля. Подобное происходило только раз или два за последние четыре года.

Проходя через фойе отеля, граф приветливо махнул в ответ на приветствие нового сотрудника, работавшего в окошечке для выдачи корреспонденции. Потом граф увидел Василия, который в тот момент клал телефонную трубку, судя по всему, только что обеспечив гостям два места на какой-нибудь спектакль, билеты на который были распроданы уже две недели назад.

– День добрый, друг мой. Весь в работе, – сказал он Василию.

Вместо ответа консьерж показал рукой на фойе отеля, в котором было людей не меньше, чем в золотые предвоенные годы. Телефон Василия снова зазвонил, тут же три раза прозвучал звоночек, которым вызывают коридорных и портье, и кто-то крикнул: «Товарищ! Товарищ!»

«Ох, – подумал граф. – Вот нашли себе словцо…»

Когда граф еще мальчиком был в Петербурге, он очень часто слышал это слово. Это слово могло прозвучать где-нибудь на рабочих окраинах, в темном углу трактира или было написано на листовке, лежавшей на мостовой. Но через тридцать лет оно стало самым часто используемым словом русского языка.

Надо признать, что слово «товарищ» было удобным. Его можно было использовать в виде приветствия или прощания, поздравления или предупреждения, призыва или укора. Или просто для того, чтобы привлечь внимание всех людей в фойе отеля. Вот теперь наконец-то русские могут отбросить формальности, устаревшие титулы и даже имена! В какой другой европейской стране можно одним словом назвать всех – женщин и мужчин, молодых и старых, друзей и врагов?

– Товарищ! – снова услышал граф, и на этот раз кто-то потянул его за рукав.

Граф обернулся и увидел, что перед ним стоит новый сотрудник отдела корреспонденции.

– Здравствуйте! Чем могу быть полезен, молодой человек?

На лице молодого человека появилось озадаченное выражение, словно он представлял себе, что лишь он может быть полезен людям, а не наоборот.

– Вам письмо, – сказал молодой человек.

– Мне?

– Да, товарищ. Вчера пришло.

Молодой человек показал пальцем на окошечко в стене, за которым он работал и где находилось заветное письмо.

– В таком случае после вас, – сказал граф.

Они встали каждый по свою сторону от небольшого окна, отделявшего написанное от прочитанного.

– Вот, пожалуйста, – произнес молодой человек, минуту покопавшись в корреспонденции.

– Спасибо, милейший.

Граф отошел от окошечка и посмотрел на конверт, ожидая вместо адресата увидеть слово «товарищ». Однако на конверте были хорошим почерком написаны имя, фамилия и отчество графа, а также наклеены две марки с изображением лица, отдаленно напоминающего ленинское.

До того как его остановил молодой человек, граф направлялся к швее Марине, чтобы попросить нитку и пришить разболтавшуюся пуговицу на его белой куртке официанта. Но, узнав почерк своего друга Мишки, которого он не видел уже почти год, граф осмотрелся, заметил, что сидевшая между двух кадок с пальмами дама с собачкой покинула свое кресло, и решил переместиться в него, чтобы прочитать письмо.

«Ленинград.

14 июня 1930 года.

Дорогой Саша!

Сегодня всю ночь я мучился бессонницей и в четыре часа вышел на улицу. Когда все гуляющие по белым ночам уже ушли спать, а кондукторы трамваев еще не надели форму, я шел по пустынному Невскому проспекту, который, казалось, находился в совершенно другой эпохе и в другом временном измерении.

Невский, как и город, теперь тоже носит другое название – проспект 25-го Октября. Но в тот ранний час проспект выглядел точно так же, каким мы его с тобой помним и каким он был много лет назад. Я шел совершенно без всякой цели, пересек Мойку и Фонтанку, прошел мимо больших старых домов с розовыми фасадами и оказался около Тихвинского кладбища, на котором почти рядом друг с другом похоронены Достоевский и Чайковский. (Помнишь, как мы до первых петухов спорили с тобой, кто из них более гениален?)

Меня внезапно посетила мысль о том, что идти вдоль Невского – это все равно что идти вдоль всей русской литературы. В самом его начале, в переулке рядом с Мойкой, жил Пушкин в последние годы жизни. Чуть дальше – дом, в котором Гоголь начинал писать «Мертвые души». Еще чуть дальше стоит Государственная библиотека, где Толстой корпел над архивами. А за кладбищенской стеной под ветвями вишни лежит брат Федор, неутомимый исследователь человеческих душ.

И так я стоял и думал, но тут солнце взошло над кладбищенскими стенами, осветив весь Невский, и, пораженный красотой увиденного, я вспомнил слова обещания, слова призыва:

Светить всегда,

светить везде,

до дней последних донца…»

Граф дочитал до конца первой страницы и тоже задумался.

Это была не память о Петербурге, что так подействовала на него: не ностальгия по годам, проведенным в салонах больших особняков и домов со стенами, выкрашенными в розовый цвет, не годы, проведенные с Мишкой в квартире над мастерской сапожника. И не сентиментальные размышления друга о гигантах русской литературы. Что действительно тронуло душу Ростова – это мысль о том, как Мишка вышел на улицу и отправился куда глаза глядят. С первой строчки письма граф точно уловил, что происходило с его другом.

А происходило с Мишкой вот что. Четыре года назад он переехал в Киев с Катериной, а год назад она ушла от него к другому. Через полгода после этого Мишка вернулся в Петербург и снова обложился со всех сторон книгами. И вот однажды ночью он вышел на Невский проспект и прошел тем же самым маршрутом, которым шел с Катериной в тот день, когда она взяла его за руку. И когда взошло солнце, в душе его зазвучали слова призыва и обещания. Обещания светить всегда и везде, до самого конца, иначе говоря – любить до гроба, до самой смерти.

Так думал граф. Волновался ли он за друга, понимая, что тот следовал тем самым путем, который когда-то прошел с любимой? Конечно, да! Думал ли он, что Мишка будет всю жизнь страдать и сохнуть по Катерине? Да, в этом он был твердо уверен. Граф точно знал, что Мишка теперь не сможет пройти по Невскому (во что бы его ни переименовали) без того, чтобы не вспомнить о своей любви и своей потере. И на самом деле все так и должно быть. Мы должны ценить чувство потери, готовиться к нему, ценить и лелеять его до последних наших дней. Только боль способна победить что есть недолговечного в любви.

Граф перевернул страницу и собирался продолжить чтение, как вдруг его внимание привлекла группа молодых людей, которые вышли из ресторана на первом этаже и вели какой-то серьезный разговор.

Молодых людей было трое, комсомольского возраста, чуть за двадцать: две молодые девушки – брюнетка и блондинка – и парень. Судя по разговору, все они собирались отправиться в Ивановскую губернию[51]. Парень, видимо, их вожак, говорил девушкам об огромном историческом значении дела, в котором они участвовали, и о сложностях, с которыми можно столкнуться при его выполнении.

Когда парень закончил свою пламенную речь, брюнетка спросила о том, сколько людей проживает в этой губернии. Парень не успел ответить, как послышались слова блондинки: «Около полумиллиона на территории более семисот семидесяти семи квадратных километров[52]. В основном люди занимаются там сельским хозяйством. В губернии всего восемь машинно-тракторных станций и шесть современных мукомольных предприятий».

Парня нисколько не смутило, что девушка ответила на заданный ему вопрос. Судя по довольному выражению его лица, ему очень понравился ее ответ.

Тут к ним со стороны ресторана «Пьяцца» подбежал четвертый член их команды. Это был парень невысокого роста в матросской фуражке, которые были в моде со времени выхода фильма «Броненосец Потемкин» среди молодежи континентальной России, никогда не видевшей моря и не стремившейся его увидеть. В руках парня была парусиновая куртка, которую он передал блондинке.

– Когда я брал в гардеробе свои вещи, то решил захватить и твою куртку, – произнес он.

Блондинка взяла куртку и молча кивнула.

И даже не поблагодарила?..

Он встал.

– Нина?

Все четверо разом повернулись в его сторону.

Граф оставил белую жакетку официанта и Мишкино письмо в кресле и подошел к молодым людям.

– Нина Куликова! – сказал он. – Вот так сюрприз!

Именно этим для графа встреча и была – сюрпризом. Ростов не видел Нину уже больше двух лет. Иногда, проходя мимо комнаты для игры в карты или бального зала, он думал о том, как сложилась ее судьба.

Но по выражению лица девушки граф понял, что она не особенно рада этой случайной встрече. Видимо, ей не хотелось объяснять своим спутникам, как и почему она знакома с человеком «из бывших», принадлежавшим к царской России. Вполне возможно, что она не говорила своим спутникам о том, что в детстве жила в роскошном «Метрополе». А может быть, она просто не хотела отвлекаться и вести серьезные разговоры со своими товарищами.

– Я ненадолго, – сказала она друзьям и подошла к графу.

Граф хотел ее обнять, но по отчужденному выражению ее лица и скованной позе понял, что лучше этого не делать.

– Я рад тебя видеть, Нина.

– И я вас тоже, Александр Ильич.

Несколько секунд они молчали, а потом Нина показала рукой на белую жакетку официанта, висевшую на ручке кресла, из которого Ростов только что встал.

– Я вижу, вы продолжаете работать в «Боярском».

– Да, – ответил он с улыбкой, но по ее деловому тону не смог разобрать, был это комплимент или, наоборот, укор… Граф хотел шутливо спросить, заказывала ли она «закуски» в ресторане, но потом передумал.

– Я смотрю, что ты собралась куда-то вершить великие дела, – сказал он.

– Вполне возможно, что в нашей работе есть и доля великого, но это главным образом работа, и не самая простая.

Потом она объяснила, что на следующее утро вместе с десятью другими комсомольцами она едет в Ивановскую губернию, чтобы помогать ударникам в проведении коллективизации крестьянства. В 1928 году в Ивановской губернии только десять процентов крестьян вступили в колхозы, но к концу 1931 года процесс коллективизации должен быть закончен и все крестьяне должны быть организованы в колхозы.

– Вот уже много поколений кулаки эксплуатируют несчастных крестьян, используя чужой труд для своих нужд. Но настает время, когда общая земля должна послужить для всеобщего блага. Это историческая необходимость, – заявила Нина. – Неизбежность. Ведь учитель же не учит только своих детей? Разве врач заботится только о своих родителях?

Нина произнесла настоящую агитационную речь. Графа неприятно удивили ее тон и терминология. Он не мог понять, почему кулаков надо ликвидировать как класс и почему она считает, что коллективизация – единственно возможный способ решения аграрного вопроса. Но когда Нина быстрым движением руки заложила пряди волос за уши, он понял, что ему не стоило удивляться ее пылу. Она относилась к своей комсомольской жизни с такими же энтузиазмом и вниманием к деталям, с какими в свое время изучала математику под руководством профессора Лисицкого. Нина Куликова была и осталась серьезным человеком, которого привлекают серьезные идеи.

Девушка сказала своим спутникам, что отойдет от них всего лишь на минуту, но она увлеклась, говорила не останавливаясь и, казалось, совсем забыла, что ее ждут.

Граф посмотрел Нине через плечо и увидел, что «главный комсомолец» отправил двух своих коллег и дожидался, пока Нина закончит свою тираду. Граф подумал о том, что этот симпатичный парень поступил мудро, потому что любая политика и разговоры на политические темы отнимают массу времени.

– Мне пора, – сказала Нина, закончив свою речь.

– Да, конечно, – ответил граф. – Я понимаю, что у тебя много дел.

Она деловито пожала ему руку и отвернулась. Казалось, что она даже не заметила ухода двух коллег, а то, что ее ждал красавец комсомолец, являлось для нее делом привычным.

Ростов проследил взглядом за тем, как они вышли на улицу через стеклянные карусельные двери. Молодой человек что-то сказал Павлу Ивановичу, который поднял руку, вызывая такси. Машина подъехала, и молодой человек галантно открыл перед Ниной дверь, но та показала рукой в сторону Большого театра, видимо, сообщая ему о том, что ей нужно в другую сторону. Судя по жестам комсомольца, он предложил составить Нине компанию, но та покачала головой, пожав ему руку с такой же серьезностью, с какой минуту назад пожала и графу, и пешком двинулась туда, куда звала ее историческая необходимость.

* * *

– Мне кажется, это скорее кремовый, чем перламутровый оттенок.

Граф с Мариной смотрели на катушку, которую швея достала из ящика, где лежали белые нитки самых разных оттенков.

– Простите, ваше сиятельство, – согласилась Марина, – это действительно скорее кремовый оттенок.

Она протянула руку, чтобы взять у него катушку.

– Нет, давайте я сам, – сказал граф.

– Нет, позвольте.

– Я прекрасно справлюсь сам, – настаивал граф.

Хороший официант должен быть в состоянии поддерживать свой внешний вид в идеальном порядке. Настоящий официант должен всегда быть чистым, ухоженным и грациозным. Официант должен быть безукоризненно одет. Он ни в коем случае не может появиться на работе в куртке с обтрепанным воротом и рукавами. И боже упаси, чтобы он обслуживал клиента, если у него на жакетке вот-вот отвалится пуговица: сам не заметишь, как эта пуговица окажется в супе клиента! Поэтому через три недели после того как он начал работать в «Боярском», граф попросил Марину научить его искусству Арахны. Граф решил отвести на это один час, считая, что этого времени ему с лихвой хватит. Но в реальности ему пришлось потратить на учебу восемь часов на протяжении двух недель.

Кто бы мог предположить, что существует такое огромное количество стежков и швов: стежок крестиком, верхний стежок, потайной подшивочный стежок, а также накладной, или обметочный шов. Аристотель, Ларусс и Дидро – величайшие энциклопедисты, которые всю жизнь каталогизировали, сегментировали и давали определения самым разным явлениям, не могли бы себе представить, что для разных целей существует столько разных стежков!

Граф взял катушку кремовых ниток и сел в кресло. Марина протянула ему подушечку с иголками, и он осмотрел ее так же внимательно, как ребенок рассматривает предложенную ему коробку шоколадных конфет.

– Вот эту, – сказал граф.

Он облизал конец нитки, закрыл один глаз (как его учила делать Марина) и вставил нитку в ушко иголки быстрее, чем святые входят в ворота рая. Он сделал узелок на конце нитки, выпрямил плечи и начал пришивать пуговицу. Марина принялась штопать наволочку.

Точно так же, как и многие занимающиеся рукоделием, за работой они разговаривали и рассказывали друг другу о том, что видели, слышали и чем занимались в последнее время. Чаще всего они не отрывались от работы, но иногда, если предмет разговора становился очень интересным, могли временно отвлечься. Они обменялись мыслями о погоде, обсудили новое пальто Павла, и когда граф упомянул о том, что видел сегодня Нину, Марина замерла с иголкой в руке.

– Вы видели Нину Куликову? – удивленно спросила она.

– Да, именно ее.

– А где?

– В фойе. Она обедала в ресторане вместе с тремя друзьями.

– И как у нее идут дела?

– Собирается ехать в Ивановскую губернию, чтобы бороться с кулаками и увеличивать количество тракторов.

– Я не об этом, Александр. Как она? Выросла? Каким человеком стала?

Граф тоже перестал шить.

– Она такая же, какой я ее помню, – ответил он после короткого раздумья. – Очень любознательная и уверенная в себе.

– Замечательно, – ответила Марина.

Она продолжила шитье, а граф внимательно на нее посмотрел.

– Все-таки… – сказал граф и замолчал.

Марина перестала шить и посмотрела графу в глаза.

– Что?

…

– Ничего.

– Александр, надо договаривать до конца.

…

– Нина говорила о поездке в Ивановскую губернию, и речь ее звучала очень уверенно и страстно. Но в ее суждениях было что-то однобокое и безапелляционное. Мне показалось, что у нее настрой, не оставляющий оппоненту возможности иметь свое мнение, отличное от ее собственного. Как мне показалось, во всем, что она делает, нет личной радости. Она вела себя, словно бесстрашный исследователь и первооткрыватель, готовый воткнуть флаг в землю, на которой еще никто не побывал. Но при этом у меня возникло чувство, что то, чем она занимается, не принесет ей счастья.

– Полно, Александр! Нине скоро уже должно исполниться восемнадцать лет. В таком возрасте и вы сами наверняка вели себя очень уверенно и страстно, когда общались с друзьями.

– Все это так, – ответил граф. – Мы сидели в кафе и до рассвета спорили по поводу самых разных идей.

– Ну вот, а чего же вы от нее хотите?

– Да, мы спорили по поводу разных идей, Марина, но разница в том, что мы не собирались проводить их в жизнь и вообще что-либо с ними делать.

Марина подняла глаза к потолку.

– Боже упаси что-либо делать с какими угодно идеями.

– А вот Нина очень решительно настроена. И мне кажется, что сила ее убеждений мешает ей получать удовольствие от молодости.

Собеседница графа положила шитье на колени.

– Вы всегда были к ней неравнодушны.

– Конечно.

– И частично именно потому, что она очень независимый человек.

– Совершенно верно.

– Так, значит, вам надо продолжать в нее верить. Даже если Нина, как вам кажется, стала слишком целеустремленной, рано или поздно она начнет жить своей жизнью. Это неизбежно, такое со всеми происходит.

Граф кивнул и, обдумывая высказанную Мариной мысль, вернулся к работе. Он завязал узелок и перекусил зубами нитку. Потом он воткнул иголку в подушечку и увидел, что часы показывают шестнадцать ноль пять. «Как быстро летит время, – подумал он, – особенно когда ты проводишь его за работой и приятной беседой…»

– О господи! – воскликнул граф. – Уже пять минут пятого!

Он быстро поблагодарил Марину, схватил куртку и побежал наверх, ступая через две ступеньки. Когда он подошел к двери номера 311, то увидел, что дверь слегка приоткрыта. Граф посмотрел налево, потом направо, вошел в номер и закрыл за собой дверь.

На столике, около огромного зеркала в вычурной барочной раме, стояла ваза с гигантскими филадельфийскими лилиями. Граф осмотрелся по сторонам, пересек гостиную и вошел в спальню, где у огромного окна спиной к нему стояла худощавая женская фигура. Услышав приближавшиеся шаги, она повернулась, и ее шелковое платье упало на пол с легким шуршанием…

Дневное свидание

Граф осмотрелся по сторонам, пересек гостиную и вошел в спальню, где у огромного окна спиной к нему стояла худощавая женская фигура. Услышав приближавшиеся шаги, она повернулась, и ее шелковое платье упало на пол с легким шуршанием…

Что же это происходит?

Когда мы в последний раз видели эту парочку в 1923 году, разве Анна Урбанова категорически не отправила графа восвояси, попросив его «задернуть шторы»? И когда граф притворил за собой дверь, разве замок не щелкнул со звуком вбиваемого в гроб последнего гвоздя? Разве после этого графу не казалось, что он превратился в привидение? Но вот сейчас эта женщина ложится в кровать, и улыбка у нее совсем не высокомерная, как раньше, а нежная и заботливая. Точно с такими же чувствами смотрит на нее и граф, вешая жакетку официанта ресторана «Боярский» на спинку стула и начинает расстегивать пуговицы на рубашке.

Что же произошло? Почему эти одинокие души снова встретились? Какими извилистыми и заветными тропками они прошли, чтобы оказаться в объятиях друг друга в номере триста одиннадцать?

Скажем так: это не граф шел к Урбановой извилистыми и заветными тропками. Он большей частью перемещался вверх и вниз по лестнице отеля, из своей комнаты до ресторана «Боярский» и обратно. Скорее извилистыми, окольными и заветными тропками шла из наших двух героев только Анна.

Когда они встретились в фойе отеля в 1923 году, высокомерие госпожи Урбановой было полностью обоснованным, потому что являлось следствием ее известности. В 1919 году ее в маленьком театре на окраине Одессы нашел режиссер Иван Росоцкий и снял в главной роли в своих двух фильмах. Обе эти картины были любовными историями из прошлой жизни, в которых делался упор на моральною чистоту представителей трудового класса и прозябание в грехах тех, кто этой чистотой не обладал. В первой картине, где действие проиходит в XVIII веке, Анна исполняла роль посудомойки, ради которой молодой дворянин оставляет жизнь при дворе. Во второй Анна играла богатую, жившую в прошлом веке наследницу, которая бросает все свое состояние и выходит замуж за подмастерье-кузнеца. Фильмы режиссера были сделаны так, будто они снятся зрителю, осиянные теплым светом воспоминаний. Каждая из больших сцен заканчивалась крупным планом, когда лицо звезды являлось в разных состояниях: Анна мечтает, Анна горюет, Анна наконец влюбляется. Оба фильма понравились зрителям и членам Политбюро (те понимали, что уставшим от военных лет людям нужно дать возможность немного развлечься). В общем, звезда была на пике славы и купалась в ее лучах.

В 1921 году Анна стала членом Всероссийского союза работников искусств и получила доступ в закрытый продуктовый магазин. В 1922-м ей дали в пользование роскошную дачу под Петергофом, а в 1923 году – особняк бывшего торговца пушниной, обставленный стульями с позолотой, расписанными шкафами и сервантом в стиле Людовика XIV, словно все это было из декораций фильмов, снятых Росоцким. На вечеринках в этом особняке Анна освоила древнее искусство торжественного схода вниз по лестнице. Одной рукой она держалась за перила, медленно, шаг за шагом спускалась вниз, а за ней эффектно волочился шлейф платья. Внизу ее восторженно ждали художники, авторы, актеры и высшие партийные работники[53].

Но искусство – наименее естественный любимец государства. Искусство обычно создается особого рода людьми, которые устают от самоповторов, а тем более если им указывают, что делать. Такое искусство может оказаться весьма двусмысленным. Вот только ожидаешь, что идеально сделанный диалог сообщит кристально ясное послание, щепотка сарказма или поднятая бровь испортить весь эффект. Более того, это даже может подать идею к тому, что смысл сказанного противоположен тому, что задумывалось. Поэтому у людей и не возникает вопросов, почему государство время от времени пересматривает свой взгляд на того или иного творца. Просто для того, чтобы сохранять лицо.

Тем временем Росоцкий выпустил уже четвертый фильм, в котором Анна играла принцессу. Эта принцесса, считая себя сиротой, влюбляется в юношу-сироту, которого все ошибочно принимают за принца. На премьере самые умные из музыкантов оркестра обратили внимание на то, что генсек Сталин, которого в юности называли Сосо, во время просмотра улыбался не так широко, как обычно. Поэтому и музыканты умерили свой пыл, что почувствовали люди сначала в первых рядах, а потом и на галерке. У всех сложилось ощущение, что происходит что-то не то.

Два дня спустя после премьеры в «Правде» было опубликовано открытое письмо восходящего аппаратчика, который сидел на просмотре через несколько рядов позади Сосо. Картина по-своему развлекательная, писал аппаратчик, но почему режиссер Росоцкий продолжает возвращаться в фильмах в эпоху принцев и принцесс? Вальса, свечей и мраморных лестниц? Не кажется ли режиссеру, что он слишком уводит зрителя в прошлое и не ностальгирует ли он по нему? И вообще, не лежат ли в основе сюжетов фильмов режиссера взлеты и падения отдельно взятого индивида? Пристрастие, которое он выказывает, часто используя при съемке крупный план? Да, его героиня – красавица в очередном роскошном платье, но где здесь прослеживается историческая роль пролетариата? Где и как отражена борьба эксплуатируемых классов?

Еще через четыре дня после публикации в «Правде» прошел пленум ЦК, на котором выступил Сосо и похвалил новоявленного кинокритика за правильные слова. Через две недели после пленума идея письма (с использованием найденных первым критиком «правильных слов») эхом отразилась в публикациях еще в трех газетах и одном журнале об искусстве. Картину показали в нескольких не самых популярных кинотеатрах под жидкие аплодисменты зрителей и быстро сняли с проката. К осени режиссер не только уже не мог никому продать следующий проект, но и его политическая благонадежность оказалась под большим вопросом…

Инженю на экране, но не в жизни, Анна прекрасно понимала, что опала Росоцкого может оказаться концом и ее карьеры. Актриса старалась не показываться с ним в обществе и громко превозносила достоинства других кинорежиссеров. Возможно, таким образом ей бы снова удалось благополучно устроить свою карьеру, но тут на другом конце Атлантического океана произошли некоторые непредсказуемые события. А именно: звуковое кино. Лицо Анны было знакомо зрителям, но те ожидали, что красавица заговорит нежным голоском, и не были готовы к тому, что у нее окажется низкий и хриплый голос. Так, весной 1928 года в критическом для актрис возрасте двадцатидевятилетняя Анна превратилась в то, что американцы называют «былая слава»[54].

Несмотря на то, что инвентарные таблички на бесценной старинной мебели давали возможность товарищам спать спокойно, те же таблички свидетельствовали о том, что все это можно было отнять одним мановением руки. Поэтому очень скоро Анна оказалась без золоченой мебели, расписных шкафов и серванта в стиле Людовика XVI. Так же быстро исчезли и дача в Петергофе, и особняк бывшего торговца пушниной. С двумя чемоданами Анна оказалась на улице. В кошельке у нее было достаточно денег, чтобы купить билет до Одессы, но Анна не собиралась возвращаться на родину, а вместе со своей бывшей служанкой сняла двухкомнатную квартиру.

В следующий раз граф увидел Анну в 1928 году, приблизительно через восемь месяцев после того, как у нее отняли особняк. Граф наливал воду в бокал итальянского предпринимателя, занимавшегося экспортом из России, когда увидел, что в ресторан «Боярский» вошла Анна в платье без рукавов и на высоких каблуках. Граф настолько был удивлен ее появлением, что его рука дрогнула и он разлил воду на колени клиента.

Анна подошла к Андрею, попросила столик на двоих и сказала, что ее спутник вскоре к ней присоединится.

Андрей отвел ее к столику в углу.

Гость Анны появился через сорок минут.

Стоя около флористический композиции в центре ресторана, граф следил глазами за парой. Ему показалось, что Анна и мужчина никогда раньше не встречались и знали друг о друге лишь понаслышке. Мужчина был на несколько лет моложе Анны. Он был одет в хороший пиджак, но вел себя как последний хам. Спутник Анны сел и, просматривая меню, извинился за опоздание. Актриса что-то ему сказала, но он, не обращая на нее внимания, уже подзывал официанта. Анна вела себя безукоризненно. Она рассказывала свои истории с блеском в глазах и внимательно слушала то, что говорил ее собеседник, часто смеялась и терпеливо ждала, если к их столику кто-нибудь подходил, чтобы выразить свое восхищение последней картиной ее спутника – кинорежиссера.

Через несколько часов, когда «Боярский» уже закрылся, граф увидел, как Анна с режиссером вышли из бара «Шаляпин». Он стал надевать пальто, и Анна сделала жест рукой, приглашая его наверх, в номер, чтобы еще выпить. Но режиссер не остался, он поблагодарил за прекрасный вечер и сказал, что у него дела. После этого он поспешно двинулся к двери.

Пока молодой режиссер находился в фойе, графу казалось, что Анна нисколько не изменилась и выглядела так же прекрасно, как и в 1923 году. Однако, как только ее спутник вышел за двери отеля, улыбка актрисы исчезла и плечи ее поникли. Она провела ладонью по лбу, повернулась и встретилась с графом взглядом.

Как только она увидела графа, ее плечи снова распрямились, она подняла подбородок и царственной походкой пошла к лестнице. Она умела красиво спускаться с лестницы к ждущим внизу поклонникам, но не освоила искусства красиво по ней подниматься. На третьей ступеньке Анна остановилась. Немного подождав, актриса развернулась и спустилась к графу.

– Каждый раз, когда я с вами встречаюсь, – сказала она, – мне приходится пережить унижение.

На лице графа появилось недоуменное выражение.

– Унижение? Насколько я вижу, у вас нет причин чувствовать себя униженной.

– Вы, наверное, слепы.

Она посмотрела на карусельные двери, которые все еще медленно вращались после ухода режиссера.

– Я пригласила его в номер выпить, а он сказал, что ему завтра рано вставать.

– А я вообще никогда в жизни рано не вставал, – ответил граф.

Впервые за весь вечер она искренне улыбнулась и показала рукой в сторону лестницы.

– Тогда давайте мы с вами выпьем.

В тот день Анна остановилась в 428-м, не в самом лучшем, но и не в самом худшем номере отеля. Он состоял из небольшой спальни, маленькой гостиной, в которой стоял журнальный столик. В номере было два окна, выходившие на трамвайные пути в Театральном проезде. Это был номер для тех, кто хочет произвести впечатление, но не имеет для этого достаточно средств. На журнальном столике было два стакана, вазочка с икрой и бутылка водки в ведерке со льдом.

Когда они посмотрели на эту mise en scune[55], она сокрушенно покачала головой.

– Для меня сейчас это дорогое удовольствие, – заметила актриса.

– Тогда от всего этого надо получить максимальное удовольствие.

Граф взял бутылку и наполнил стаканы.

– За старые добрые времена, – сказал он.

– За старые добрые времена, – с улыбкой повторила она. И они выпили до дна.

Когда человек испытывает в жизни серьезные трудности и у него ничего не получается, он может попытаться выйти из ситуации несколькими путями. Он может начать стыдиться и попытаться скрыть то, что его жизненные обстоятельства кардинально изменились. Промышленник, проигравший все свое состояние в карты, будет продолжать ходить в прежних костюмах, пока те окончательно не обветшают, и рассказывать анекдоты о членах частных клубов, хотя его собственное членство в этих клубах давно закончилось. Человек может начать сам себя жалеть и удалиться от мира, в котором раньше жил, от людей, с которыми раньше общался. Например, обманутый и брошенный женой муж может уехать из своего дома и поселиться в однокомнатной квартирке на другом конце города. Или человек может присоединиться к Союзу Униженных и Оскорбленных. Именно так и поступила Анна.

Союз Униженных и Оскорбленных, точно так же, как и масоны, организация тайная и сплоченная. По лицу и внешнему виду не определишь, что человек к ней принадлежит, но сами члены этого союза мгновенно узнают друг друга. Все они знавали лучшие времена, и всех их оттеснили от «кормушки», или, другими словами, выгнали из рая. Они знали красоту, славу и раньше пользовались самыми разными привилегиями, поэтому их сложно чем-либо удивить или испугать. Они понимают, что мирская слава проходит, а привилегии могут дать, а могут и отнять. Они не завидуют окружающим и не обижаются. Они не просматривают газеты, чтобы найти в них собственные фамилии и имена. Они с недоверием относятся к лести и любым проявлениям обожания, с философской улыбкой воспринимают любые мысли о завышенных амбициях и стоически переносят то, что уготовано им судьбой.

Актриса снова разлила водку по стаканам. Граф обвел взглядом комнату.

– Как собаки? – спросил он.

– У них дела идут гораздо лучше, чем у меня.

– Ну, тогда за собак, – сказал граф, поднимая стакан.

– Да, – согласилась она с улыбкой. – За собак!

Вот так продолжился их роман.

На протяжении последующих полутора лет Анна останавливалась в отеле на ночь раз в несколько месяцев, чтобы встретиться с каким-нибудь знакомым режиссером. Она говорила режиссеру, что уже не снимается в кино, а просто приглашала его поужинать с ней в «Боярском». Она никогда не появлялась в ресторане до того, как приходил ее гость. Анна давала гардеробщице немного денег, чтобы та сообщила ей о появлении гостя, и оказывалась в ресторане через несколько минут после его прихода. За ужином Анна обычно говорила режиссеру, что является большой поклонницей его творчества, вспоминая некоторые удачные, по ее мнению, сцены из его картин. Потом она заводила речь о какой-нибудь второстепенной героине, чей образ был хорошо прописан в сценарии, у которой были удачные реплики, но, поскольку это была героиня второго плана, зрители и критики не обратили на нее большого внимания. Она уверяла режиссера, что он очень тщательно и красиво создал образ этой героини. После ужина Анна никогда не предлагала режиссеру зайти в бар «Шаляпин» и тем более подняться в ее номер, чтобы выпить «на посошок». Актриса вежливо прощалась, говорила, что прекрасно провела с ним время, и желала ему хорошего вечера.

Режиссер надевал пальто, смотрел, как она заходит в лифт, и думал о том, что, возможно, дни, когда Анна Урбанова была звездой, уже позади, но, вполне вероятно, он предложит ей роль второго плана в каком-нибудь из своих новых фильмов.

Анна поднималась в расположенный на четвертом этаже номер, снимала и аккуратно вешала в шкаф вечернее платье, располагалась на кровати с книгой и ждала появления графа.

Однажды один знакомый Анне режиссер предложил ей небольшую роль женщины средних лет, работавшей на заводе, который никак не мог выполнить план. До конца квартала остается всего две недели, рабочие приходят на собрание и хотят писать письмо руководству партии о том, что, увы, они не смогут выполнить план. На собрании рабочие обсуждают причины неудачи, когда поднимается Анна, чья голова повязана пролетарским платочком, и произносит зажигательную речь. После этого выступления члены рабочего коллектива отказываются от идеи писать письмо и решают приложить все силы и постараться выполнить план.

Камера делает «наезд», и зрители крупным планом видят лицо Анны. Все понимают, что перед ними уже не очень молодая женщина, но она все еще красива, горда и сильна духом.

И какой у нее голос…

С первых же произнесенных Анной слов зрители понимают, что она не была бездельницей. Она прожила нелегкую, честную и трудовую жизнь. Она вдыхала городскую пыль, укладывала кирпичи, кричала, когда рожала детей, подбадривала своих подруг и коллег по цеху. В общем, у нее был искренний голос сестры, жены, матери и друга.

Неудивительно, что эта ее речь заставляет женщин на заводе удвоить усилия и добиться перевыполнения показателей. Что важнее, на премьере фильма в пятнадцатом ряду зала сидел круглолицый и лысеющий поклонник, который встречался с Анной в баре «Шаляпин» в далеком 1923 году. В то время он занимался закупками кинооборудования, а потом стал большой шишкой в Министерстве культуры. Потрясенный речью Анны, бюрократ начал расхваливать актрису и при каждом удобном случае спрашивал у известных ему режиссеров, видели ли они прекрасную сцену, в которой та снялась. Этот человек регулярно присылал ей букет лилий всякий раз, когда Анна бывала в Москве…

«Ах, вот оно что, – скажет читатель. – Вот как Анна спасла свою кинокарьеру…»

Но не будем забывать, что Анна Урбанова – настоящий профессионал. Пребывание в членах Союза Униженных и Оскорбленных кое-чему ее научило. Она никогда не опаздывала, помнила слова героини, которую играла, и никогда ни на что не жаловалась. Партия поддерживала реалистичные кинокартины о рабочем классе, его страданиях и стойкости, поэтому в таких фильмах всегда могла найтись роль для красивой женщины с хриплым голосом. В общем, Анна прекрасно поняла «социальный заказ», и именно поэтому ее лицо снова появилось на экранах.

Возможно, читатель скептически отнесется к такому повороту карьеры Анны. Хорошо, давайте немного поразмыслим.

Допустим, в жизни читателя были моменты, когда он делал большие успехи. Читатель вспоминает эти моменты с гордостью и чувством уверенности в собственных силах. Но давайте хорошенько подумаем. Разве своим успехом читатель не был хотя бы частично обязан кому-то еще? Наставнику, учителю, другу семьи или однокашнику, которые дали ему добрый совет, замолвили словцо, рекомендовали и представили кому нужно?

Поэтому не будем слишком глубоко вдаваться в «как» и «почему». Просто скажем, что ей дали квартиру на Фонтанке с мебелью, к которой были прибиты инвентарные таблички, и когда к ней приходили гости, она сама их встречала у дверей.

* * *

В четыре сорок пять пополудни граф увидел у себя перед глазами пятизвездное созвездие Дельфина. Если провести пальцем линию меж двух нижних звезд этого созвездия и двигаться дальше, то выйдешь на созвездие Орла, по-латыни Aquila. А если вести пальцем вверх, то столкнешься с созвездием Пегаса. Ну а если двигаться вбок, попадешь к еще молодому небесному телу – солнцу, которое зажглось тысячи лет назад[56] и чей свет лишь сравнительно недавно достиг Земли, чтобы отныне и навсегда стать путеводной звездой для путников и искателей приключений…

– Ты что там делаешь? – спросила Анна, повернувшись к графу лицом.

– Мне кажется, я увидел у тебя на спине новую веснушку, – ответил он.

– Неужели!

Анна попыталась заглянуть себе через плечо.

– Не волнуйся, она очень милая.

– А где она?

– Чуть восточнее Дельфина.

– Какого еще дельфина?

– Созвездия Дельфина. У тебя между лопаток.

– А сколько у меня веснушек?

– Сколько звезд на небе?

– Бог ты мой…

Она легла на спину.

Граф закурил и глубоко затянулся.

– Ты разве не знаешь историю созвездия Дельфина? – спросил он и передал папиросу актрисе.

– А почему я должна ее знать?

– Ты же дочь рыбака.

…

– Расскажи.

– Хорошо. Жил да был богатый поэт по имени Арион. Он прекрасно играл на лире и изобрел дифирамб.

– Что такое дифирамб?

– Жанр древнегреческой хоровой лирики. Народные гимны – дифирамбы – исполнялись хором во время праздников. В общем, когда Арион плыл на корабле из Сицилии, команда решила его ограбить. Ему предложили самому выбрать, как умереть, – совершить самоубийство или быть брошенным в море. Выбор был не самым лучшим, и Арион запел грустную песню, которая была такой красивой, что к кораблю подплыла стайка дельфинов. И когда он ступил с борта корабля, чтобы броситься в море, дельфины подхватили его и доплыли с ним до берега. И чтобы увековечить это событие, Аполлон поместил изображение дельфина среди звезд на ночном небе.

– Красивая история.

Граф кивнул, взял у Анны папиросу и лег на спину.

– Теперь твоя очередь, – произнес он.

– Очередь делать что?

– Рассказать историю о море.

– Я не знаю никаких историй о море.

– О, перестань! Наверняка твой отец рассказал тебе пару морских историй. Когда рыбаки на суше, они только и делают, что рассказывают морские истории.

…

– Саша, я должна тебе кое в чем признаться.

– В чем?

– Я не выросла на берегу Черного моря.

– Не понимаю. Ты же мне рассказывала о том, что чинила сети и помогала отцу?

– Мой отец был крестьянином из-под Полтавы.

…

– Зачем же ты выдумала историю о том, что выросла в семье рыбака?

– Мне думалось, что ты подумаешь… что эта история тебе понравится.

– Тебе думалось, что я подумаю… Странный оборот речи.

– Согласна.

Граф стал размышлять.

– Но ты же прекрасно умеешь разделывать рыбу!

– После того как я убежала из дома, я работала в одесском ресторане.

– Как ты меня расстроила!

Анна повернулась, чтобы видеть лицо графа.

– А ты мне, между прочим, рассказывал совершенно невразумительные истории про нижегородские яблоки.

– Это самые правдивые и достоверные истории!

– Ах, оставь! Яблоки величиной с пушечное ядро? Яблоки всех цветов радуги?

Ростов на мгновение задумался. Потом он потушил папиросу в стоявшей на столике пепельнице.

– Мне пора идти, – сказал он и опустил ноги с кровати.

– Постой, – произнесла она, взяв графа за руку. – Я вспомнила одну историю.

– Какую?

– Историю о море.

Он закатил глаза.

– Я совершенно серьезно. Эту историю мне рассказывала бабушка.

– О море?

– Да, о море. О молодом путешественнике, необитаемом острове и мешках, набитых золотом…

Граф снова лег на кровать и сделал жест рукой, предлагая ей начать рассказ.

– Жил да был одни богатый купец, – начала свой рассказ Анна. – У него было много торговых кораблей и три сына. Самый младший из них был небольшого роста. Однажды весной купец дал своим старшим сыновьям по кораблю, груженному мехами, коврами и льняными тканями, и отправил одного на восток, а другого – на запад в поисках новых царств, с которыми можно торговать. Когда младший сын попросил дать и ему корабль, отец и старшие братья рассмеялись. В конце концов купец все же дал младшему сыну старый и ветхий корабль с дырявыми парусами, беззубой от цинги командой и пустыми мешками для балласта. Когда молодой человек спросил отца, в какую сторону ему плыть, купец ответил, что тот должен плыть до страны, в которой в декабре не заходит солнце.

Сын поплыл на юг. Они находились в пути уже три месяца и наконец достигли земли, в которой солнце никогда не садилось в декабре. Они высадились на острове, покрытом чем-то белым и похожим на снег, но вскоре выяснили, что это был не снег, а соль. Но в их родных местах соли было так много, что женщины бросали щепотку через плечо, чтобы им сопутствовала удача. Однако команда наполнила пустые мешки солью и погрузила их в трюм корабля. Таким образом, у них хотя бы появился настоящий балласт.

Взяв балласт на борт, они поплыли быстрее и через некоторое время подошли к берегам одного королевства. Король принял молодого купца и спросил, чем тот торгует. Молодой человек ответил, что у него корабль гружен солью. Король ответил, что не знает, что это такое, и пожелал ему счастливого пути. Тогда молодой человек проник на королевскую кухню и незаметно подсыпал соли в блюда, которые там готовили: в баранину, суп, помидоры и даже заварной крем.

В тот вечер король во время ужина обратил внимание на то, что еда изменила свой вкус. Баранина, суп, помидоры и даже заварной крем показались ему гораздо вкуснее, чем обычно. Он вызвал шеф-повара и спросил, не стал ли тот готовить по-новому. Шеф-повар очень удивился и ответил, что все было приготовлено как всегда, правда, на кухню заходил чужестранец, который приплыл с торговым кораблем…

Когда на следующий день молодой купец отплыл в море, в трюмах его судна лежали мешки, набитые золотом.

…

– Бабушка рассказала тебе эту историю?

– Да, бабушка.

…

– Хорошая история.

– Действительно хорошая.

…

– Но она не является оправданием того, что ты мне врала про свое детство.

– Возможно, и нет.

Договор

Без четверти шесть вечера пятеро официантов, над которыми начальствовал граф, уже находились на своем боевом посту, и Ростов с инспекцией обошел все двадцать столиков ресторана. Как обычно, он начал осмотр с северо-западной стороны и внимательно проверил сервировку столов. Он убедился, что все приборы, вазы и солонки стояли там, где и должны были находиться.

На столе номер четыре он поправил нож, который должен был лежать параллельно вилке. На пятом столе передвинул стакан и бокал для воды. На стакане шестого стола оставался чуть заметный отпечаток губной помады, а на столе номер семь вилка была с разводами от мыла. Граф отполировал вилку до блеска, пока на серебряной поверхности не появилось вогнутое и четкое отражение зала ресторана.

Возможно, приблизительно так же Наполеон обходил перед боем на рассвете ряды своих войск, осматривая все: от запасов провианта и боеприпасов до мундиров пехотинцев. Наполеон на собственном опыте убедился в том, что победа в битве начинается с хорошо начищенных сапог.

Однако даже самые известные битвы Наполеона происходили в течение одного дня. Битвы заканчивались победой, и все битвы были разными.

Поэтому работу ресторана «Боярский» лучше всего было сравнивать с работой Горского в Большом театре. Горский изучал музыку композитора, общался и работал с дирижером оркестра, обучал и тренировал танцоров, занимался декорациями и костюмами, а за несколько минут до начала представления обходил ряды готовых выйти на сцену исполнителей. Но после того как представление заканчивалось и зрители расходились по домам, праздничных шествий никто не устраивал, потому что меньше чем через двадцать четыре часа танцоры, танцовщицы, музыканты, декораторы и осветители снова собирались в театре на очередное представление, которое нужно было провести с таким же мастерством. Точно по такой же схеме работал и ресторан «Боярский», где каждый божий день происходила одна и та же битва, которая должна была оставить у клиента ощущение легкости и красоты.

Граф убедился, что в зале все в порядке, и без пяти шесть посмотрел через стеклянное окошко в кухонной двери. Он увидел, что одетые в накрахмаленные белые фартуки и колпаки повара и их помощники стояли на изготовку, соусы томились на медленном огне, а гарниры были готовы к тому, чтобы их разложили на тарелки. А в каком состоянии пребывал сам мизантроп шеф-повар?

Все знали, что Эмиль Жуковский начинал каждое утро в самом мрачном настроении. Проснувшись и еще лежа в кровати, он уже смотрел на мир без радостной улыбки, зная, что окружающая реальность глубоко враждебна и не прощает ошибок. Он просматривал свежую газету, новости в которой подтверждали его самые страшные опасения. В одиннадцать утра он стоял на остановке и ждал трамвая, идущего от отеля, недовольно бормоча про себя: «Ну и мирок!»

Однако с каждым часом, постепенно, Эмиль все больше приходил к мнению о том, что, возможно, еще не все потеряно. В первый раз за день эта мысль посещала его, когда он около полудня входил на кухню и видел до блеска надраенные со вчерашнего вечера медные кастрюли, которые висели на крючках и своим ярким блеском говорили о том, что шанс еще есть. Эмиль заходил в холодильную комнату, снимал с крюка баранью тушу, клал ее через плечо и затем кидал на разделочный стол. Туша с приятным влажным звуком шмякалась о дерево. После этого мировосприятие Эмиля становилось светлее на пару сотен люменов. Приблизительно к трем, когда он слышал, как рубят корнеплоды, чувствовал запах жареного чеснока, он был вынужден признать, что в жизни все же есть свои скрытые прелести. В половине шестого Эмиль мог даже себе позволить попробовать немного вина, которое использовал для приготовления блюд. Просто чтобы не выливать остатки, вы же понимаете: и хороший продукт не пропадал зря, и при этом он никому не был обязан. И когда в шесть двадцать пять на кухню поступал первый заказ, утреннее тяжелое настроение, с которым он просыпался, исчезало, и он становился жизнерадостным сангвиником.

Итак, что же граф увидел, когда заглянул через окошко на кухню в пять пятьдесят пять? Он увидел, что Эмиль опустил ложку в шоколадный мусс и дочиста ее облизал. Граф убедился в том, что все в порядке, повернулся в сторону Андрея и кивнул ему. Метрдотель открывал двери ресторана, а граф занял свое место между первым и вторым столиками.

В девять часов граф обошел ресторан и констатировал, что первая рассадка была проведена прекрасно. Все прошло без сучка без задоринки. Клиентам выдавали меню и принимали заказы. Все прошло по плану. За это время разлили пять бутылок «Latour», четыре раза предупредили гостей о том, что мясо будет с кровью, а не пережаренным, как им изначально хотелось. Двух членов Политбюро посадили как планировали и обслужили по первому разряду и совершенно одинаково по уровню сервиса. Но тут граф заметил выражение беспокойства на лице Андрея, который вел комиссара по вопросам транспорта к столику на другом конце зала, противоположном тому, где расположились американские журналисты.

Граф подошел к метрдотелю.

– Что случилось? – спросил он.

– Только что сообщили, что частный ужин в Желтом зале все-таки состоится.

– И сколько человек?

– Не сказали. Сказали только, что компания будет небольшой.

– Тогда я пошлю Васеньку. Сам обслужу пятый и шестой столики. Максим возьмет на себя седьмой и восьмой.

– Но дело в том, что Васеньку нельзя туда отправить.

– А почему?

– Потому, что попросили именно тебя.

* * *

Перед дверью Желтого зала стоял голиаф, размеры которого заставили бы призадуматься любого давида. Граф подошел к гиганту, который, казалось, не обратил на него никакого внимания, но потом отошел, даже ему не кивнув, и открыл дверь зала.

Графа совершенно не удивил мордоворот у двери зала, где проводился частный ужин. Его удивило то, как переставили мебель в комнате. Большую ее часть передвинули к стенам, а в центре зала, прямо под люстрой, был накрыт стол для двоих. За столом сидел мужчина средних лет в темно-сером костюме.

Несмотря на то что ростом он был гораздо ниже стоявшего у двери голиафа и гораздо лучше одет, граф понял, что и этому человеку не чуждо насилие и знает он о нем не понаслышке. У него были толстые, как у борца, запястья, коротко подстриженные волосы не скрывали шрам над левым ухом. Судя по шраму, его ударили, чтобы разбить череп, но оружие соскользнуло вдоль кости. Судя по его внешнему виду, человек никуда не торопился и поигрывал ложечкой.

– Добрый вечер, – сказал граф и поклонился.

– Добрый вечер, – ответил мужчина с улыбкой, перестал играть ложечкой и положил ее на стол.

– Принести вам что-нибудь выпить, пока вы ждете?

– Я никого не жду.

– Вот как, – заметил граф и начал убирать вторую тарелку и приборы.

– Можно оставить, – сказал мужчина.

– Простите, я думал, раз вы никого не ждете, это можно убрать.

– Я никого другого не жду. Я жду вас, Александр Ильич.

Они некоторое время смотрели друг на друга в полном молчании.

– Пожалуйста, – сказал мужчина, – присаживайтесь.

Граф колебался.

Можно было бы предположить, что Ростов колебался потому, что у него были подозрения или страх перед незнакомцем. На самом деле колебался он не по этой причине. Он колебался лишь потому, что некорректно садиться за стол с человеком, которого ты должен обслуживать как официант.

– Садитесь, садитесь, – дружелюбно сказал мужчина. – Вы же не откажете в компании человеку, который пришел поесть в одиночестве?

– Нет, не откажу, – ответил Ростов.

Он сел на стул, но не положил салфетку на колени.

Потом раздался стук в дверь, после чего в зал вошел голиаф. Не глядя на графа, он подошел к незнакомцу и показал ему бутылку вина.

Мужчина чуть наклонился вперед и посмотрел на этикетку.

– Прекрасно, – произнес он. – Спасибо, Владимир.

Владимир мог бы, конечно, легко отломить горлышко бутылки, но вместо этого он достал из кармана штопор и очень умело открыл ее. Незнакомец ему кивнул, тот поставил бутылку на стол и вышел из зала. Незнакомец налил себе вина. Потом, держа бутылку под углом сорок пять градусов, спросил графа:

– Вы ко мне не присоединитесь?

– С удовольствием.

Мужчина налил графу вина, и они одновременно подняли бокалы и выпили.

– Граф Александр Ильич Ростов, – произнес незнакомец, поставив бокал на стол, – кавалер ордена Святого Андрея, член Жокейского клуба, егермейстер…

– Вы много обо мне знаете.

– А вы знаете, кто я?

– Я знаю, что вы достаточно влиятельны, чтобы заказать частный обед в «Боярском», где у двери стоит огромный бегемот.

Незнакомец рассмеялся.

– Очень хорошо. Это вы обо мне знаете. – Он откинулся на спинку стула. – Что еще обо мне вы можете сказать?

Граф внимательно на него посмотрел и пожал плечами.

– Я бы сказал, что вам около сорока лет и раньше вы были солдатом. Мне кажется, вы воевали в пехоте и концу войны были полковником.

– А почему вы решили, что я был именно полковником?

– Дело каждого джентльмена – уметь различать людей по рангу.

– «Дело каждого джентльмена», – повторил с улыбкой незнакомец, словно ему понравилось это выражение. – Хорошо, а что еще вы можете обо мне сказать?

Граф сделал движение рукой, говорившее о том, что он не хочет отвечать на этот вопрос.

– Самый лучший способ обидеть валлона – это назвать его французом, хотя живут те и другие по соседству и говорят на одном языке.

– Согласен, – произнес незнакомец. – Тем не менее мне хотелось бы понять ход ваших мыслей. Я обещаю, что не буду на вас сердиться.

Граф сделал глоток вина и поставил бокал на стол.

– Я думаю, что вы из восточной части Грузии.

Незнакомец радостно распрямил спину.

– Удивительно? Разве у меня есть акцент?

– Очень слабый. Людей, говорящих с разными акцентами, всегда много в армии и в университетах.

– А почему именно из восточной части Грузии?

Граф показал на бутылку вина.

– Только человек из Восточной Грузии начинает трапезу с бутылки ркацители.

– Он пьет такое вино потому, что он деревенщина?

– Потому, что он скучает по дому.

Полковник снова рассмеялся.

– Вы удивительно наблюдательный человек.

В дверь снова тихонько постучали, после чего она открылась и вошел Владимир с тележкой для еды.

– Прекрасно. Вот и еда.

Когда голиаф подкатил тележку к столу, граф сделал движение, чтобы встать и обслужить своего визави, но полковник сделал жест рукой, усаживая его на место. Владимир поднял сервировочный колпак и поставил блюдо на стол. Когда Владимир вышел, полковник взял в руки разделочные вилку и нож.

– И чем же нас кормят? Я слышал, что жареная утка – одно из фирменных блюд «Боярского».

– И правильно слышали. Обязательно возьмите немного вишен и не забудьте про кожицу.

Полковник положил порцию себе, а потом графу.

– Очень вкусно, – заметил полковник после того, как попробовал первый кусочек.

Граф наклонил голову, давая понять, что передаст эти слова шеф-повару.

Полковник показал на графа вилкой.

– У вас очень интересное дело, Александр Ильич.

– На меня уже есть дело?

– Простите. Это профессиональное, просто привычка. Я хотел сказать, что у вас интересный жизненный опыт.

– Да, жизнь у меня была самая разнообразная.

Полковник улыбнулся и начал говорить тоном человека, который хочет доказать правильность сделанного им утверждения.

– Вы родились в Ленинграде…

– Я родился в Санкт-Петербурге.

– Да, конечно. Ваши родители умерли, когда вы еще были ребенком, и воспитывала вас бабушка. Вы окончили лицей и университет, и все это там, в Санкт-Петербурге.

– Верно.

– И я подозреваю, что вы бывали за границей.

Граф пожал плечами.

– Лондон, Париж, Флоренция…

– Когда вы покинули страну в 1914 году, вы поехали во Францию?

– Да, шестнадцатого мая.

– Через несколько дней после происшествия с лейтенантом Пулоновым. Почему, скажите, вы в него стреляли? Разве не был он таким же аристократом, как и вы?

На лице графа появилось выражение глубочайшего удивления.

– Я стрелял в него именно потому, что он аристократ.

Полковник рассмеялся и махнул вилкой в сторону Ростова.

– Интересный взгляд на вещи! Впрочем, согласен, большевик вполне может это понять и принять. Так, значит, сразу после революции вы вернулись из Парижа на родину?

– Совершенно верно.

– Я понимаю, почему вы торопились вернуться в Россию. Вы хотели вывезти бабушку. Вы это организовали, но сами почему-то остались в стране.

– Из-за дальних родственников.

– Нет, давайте серьезно.

…

– Я понял, что больше не хочу уезжать из России.

– И вы не участвовали в Белом движении?

– Не участвовал.

– И на труса вы совсем не похожи.

– Надеюсь, что нет.

– Так почему же вы не присоединились к белым?

Граф помолчал и снова пожал плечами.

– Когда я уезжал в 1914 году в Париж, я поклялся, что не буду стрелять в своих сограждан.

– Значит, большевики считаются согражданами?

– Конечно.

– Как вы думаете, большевики могут быть джентльменами?

– Одно к другому не имеет никакого отношения. Некоторые из них точно джентльмены.

– Понятно. Но по вашему тону я слышу, что вы меня лично джентльменом не считаете. Интересно, почему?

Граф коротко рассмеялся, дав понять, что джентльмен не будет отвечать на подобный вопрос.

– Перестаньте, – настаивал полковник. – Вот мы сидим, едим запеченную утку и пьем грузинское вино. Ситуация такова, словно мы с вами давние друзья. Мне действительно интересно. Почему вы считаете, что я не джентльмен?

В качестве подтверждения своего доверия он привстал и налил вина в бокал графа.

– Но понятие «джентльмен», – через некоторое время ответил граф, – включает множество мелких деталей.

– Это мозаика?

– Если вам угодно.

– Дайте пример.

Граф отпил из бокала и поставил его относительно своей тарелки «на час дня».

– Вы приглашаете, поэтому совершенно естественно, что вы сами и режете утку. Но вот джентльмен первую порцию положит гостю.

Полковник, выслушал, откусил кусочек утки, улыбнулся и махнул вилкой в сторону Ростова.

– Продолжайте.

– Джентльмен не будет махать вилкой на сотрапезника и говорить с набитым ртом. И еще, пожалуй, очень важная деталь: он бы представился в самом начале разговора. Особенно в ситуации, когда находится в более выгодном положении, чем его гость.

Полковник положил свои приборы.

– И вино бы не то заказал, – добавил он с улыбкой.

Граф поднял в воздух палец.

– Нет. Заказ какой-то конкретной марки вина объясняется многими причинами. Воспоминания – одна из лучших причин.

– Тогда позвольте представиться. Я – Осип Иванович Глебников, бывший полковник Красной армии, партийный работник. Мальчиком я жил в Грузии и мечтал о переезде в Москву. Сейчас мне тридцать девять лет, и я бы очень хотел уехать в восточную Грузию.

– Рад с вами познакомиться, – сказал граф и протянул руку через стол. Они обменялись рукопожатием и снова принялись за еду. Через некоторое время граф спросил:

– А можно нескромный вопрос, Осип Иванович? Что именно вы делаете для партии?

– Скажем так: я слежу за определенными людьми, которые представляют для партии определенный интерес.

– Вот как! Я думаю, что ваши задачи по наблюдению максимально упрощаются, когда вы держите таких людей под домашним арестом?

– Нет, гораздо проще за ними следить, когда они уже лежат в могиле.

Граф должен был признать, что аргумент собеседника является более чем обоснованным.

– Но в любом случае, – сказал Глебников, – кажется, вы смирились со своей участью.

– В свое время я изучал историю и всегда старался жить в настоящем. Признаюсь, что поэтому я не трачу время на то, чтобы размышлять, как все могло бы быть. Но уверяю вас, существует большая разница между понятиями «смириться со своей участью» и «оставить последние надежды».

Глебников рассмеялся и даже легко стукнул ладонью по столу.

– Прекрасное и очень тонкое замечание! И пришел я к вам для того, чтобы выяснить и разобраться именно в некоторых тонких деталях.

Граф отложил в сторону вилку и нож и с интересом взглянул на собеседника.

– Александр Ильич, как нация мы находимся сейчас в очень интересном положении. Вот уже семь лет, как мы установили дипломатические отношения с Англией и Францией. Скоро у нас будут дипломатические отношения и с Америкой. Со времен Петра Первого Россия была на задворках Европы. Мы всегда трепетно любили идеи и моду, идущие к нам с Запада. Но очень скоро Россия займет новое место в Европе. Буквально через считаные годы мы будем экспортировать больше зерна и производить больше металла, чем любая другая европейская страна. Мы уже опережаем Европу в идеологическом смысле. Поэтому наконец очень скоро наша страна займет достойное и заслуженное место в ряду крупнейших держав мира. И когда это произойдет, мы должны будем уметь слушать и говорить очень четко и понятно.

– Видимо, вы хотите выучить английский и французский?

Осип поднял свой бокал в знак согласия.

– Да. И я не просто хочу выучить языки, я хочу понимать тех, кто на них разговаривает. Я хочу понимать представителей привилегированных классов, которые по сей день остаются там у руля. Я хочу понять, как они мыслят и понимают мир, что они ценят, а что – нет, что считают важным или обязательным. Если хотите, я собираюсь освоить навыки дипломата. И человек моего положения не должен афишировать того, чем и как он занимается.

– И чем, вы считаете, я в состоянии вам помочь?

– Все очень просто. Давайте раз в месяц ужинать в этой комнате. Говорите со мной по-английски и по-французски. Делитесь своими воспоминаниями о Западе. И за это…

Глебников не закончил предложение, но графу показалось, что тот дал ему понять, что его ждет не наказание, а награда…

Ростов поднял руку, показывая, что не готов торговаться.

– Осип Иванович, если вы являетесь клиентом ресторана «Боярский», то я всегда в вашем распоряжении.

Абсент

Когда в четверть первого ночи граф подошел ко входу в бар «Шаляпин», из этого бывшего храма задумчивых размышлений доносились звуки, которые еще десять лет назад показались бы кощунственными. Это были громкий смех, многоголосное звучание нескольких иностранных языков, блеянье трубы и звон стаканов. В общем, было понятно, что внутри веселились так, словно завтра никогда не наступит.

В чем же причина таких резких изменений? В случае «Шаляпина» причин было три. Первая – это возвращение американского музыкального стиля, известного как джаз. В середине 1920-х годов большевики полностью запретили этот стиль музыки, заклеймив его как «декадентский», но потом снова разрешили. Видимо, для того, чтобы на практике проследить, как идея может захватить весь мир. Так или иначе, эта музыка звучала громко и настойчиво.

Вторая причина заключалась в том, что в столице появились иностранные корреспонденты. Сразу после революции большевики выпроводили всех иностранных корреспондентов. Но те оказались ребятами настырными. Они спрятали печатные машинки, переоделись, сосчитали до десяти и один за другим снова проникли в страну. В 1928 году вновь открылся Пресс-центр иностранных СМИ, который располагался на шестом этаже здания, стоявшего ровно на полпути между Лубянкой и Кремлем. Получалось, что этот дом находился напротив отеля «Метрополь». Поэтому каждый вечер в баре «Шаляпин» развлекались пятнадцать корреспондентов, представителей иностранных СМИ. И даже когда кроме них в баре никого не было, ор стоял такой, словно там собрались пятнадцать чаек и галдели все одновременно.

И, наконец, третья причина: в самом «Шаляпине» произошли серьезные изменения. В апреле 1929 года в баре появились – не одна, не две, а целых три! – новые официантки, молодые, красивые особы, одетые в черные, чуть выше колена юбки. Девушки грациозно двигались среди гостей, украшая обстановку и притягивая взгляды, звонко смеялись и слегка пахли духами. И когда гости заведения были готовы что-либо рассказывать, то официантки были готовы их слушать. Во многом потому, что от этого зависело, останутся они работать в баре или нет. Раз в неделю девушки должны были посещать небольшое серое здание на углу улицы Дзержинского, встречаться там с невысоким серым человеком, сидевшим в небольшом сером кабинете за небольшим серым столом, и практически дословно пересказывать услышанное[57].

Так как же вели себя иностранные журналисты, зная о профессиональных обязательствах официанток? Старались ли они придерживать язык за зубами, чтобы не сказать лишнего, или считали, что можно говорить не стесняясь?

Между членами Пресс-центра иностранных СМИ постоянно действовал следующий договор – десять американских долларов полагалось тому корреспонденту, которого вызовут в комиссариат внутренних дел. Поэтому корреспонденты время от времени позволяли себе пускать сенсационную «утку». Один из американцев «проговорился», что, дескать, ему стало известно, что один разочаровавшийся инженер строит на даче под Москвой воздушный шар по описанию, приведенному в романе Жюля Верна…[58] Другой корреспондент рассказал о биологе, который скрещивает куриц и голубей, чтобы такая птица могла и яйцо снести, и тайное послание доставить… В общем, корреспонденты придумывали самую разную дезинформацию для того, чтобы она попала в Кремль.

В тот вечер настроения в баре были особенно бурными. Гремела музыка оркестра, раздавались взрывы смеха и дружеские хлопки по спине. Граф пробрался сквозь толпу и подошел к дальнему краю барной стойки. Через мгновение рядом с ним появился Аудриус. Бармен облокотился на стойку и наклонился в сторону графа.

– Добрый вечер, граф, – приветствовал он Ростова.

– Добрый вечер, Аудриус. Сегодня больше шума, чем обычно.

– Господина Лайонса сегодня забирали в ОГПУ.

– Вот как?

– В трактире Перлова на полу нашли написанное его почерком письмо, где говорилось о перемещении войск в районе Можайска. Но когда в ОГПУ попросили объяснить, что это такое, корреспондент ответил, что он всего лишь переписал от руки любимый отрывок из романа «Война и мир».

– Подготовка к битве при Бородино, – ответил граф с улыбкой.

– Совершенно верно. Поэтому мистер Лайонс выиграл десять долларов и теперь угощает коллег. Чем могу быть полезен?

Граф несколько раз постучал кончиками пальцев по барной стойке.

– Не найдется ли у вас абсента?

Аудриус удивленно приподнял бровь.

Как бармен, он прекрасно знал, какие напитки предпочитает граф. Аудриус знал, что до ужина Ростов мог выпить бокал шампанского или сухого вермута. Он также знал, что после ужина граф мог заказать немного коньяка или бренди. Зимой граф мог позволить себе виски или портвейна. Бармен и граф были знакомы уже десять лет, и за это время Ростов ни разу не заказывал абсент. Граф не любил ликеры с большим содержанием сахара, тем более напитки зеленого цвета, злоупотребление которыми могло привести к сумасшествию.

Но Аудриус был настоящим профессионалом, и его удивление ограничилось легким движением бровей.

– Кажется, у меня осталась одна бутылка, – ответил он. Затем Аудриус открыл неприметную дверь, ведущую в отдельную комнату за баром, где он хранил самые дорогие и экзотические напитки.

На небольшом возвышении в другом конце бара играл ансамбль. Когда граф впервые услышал джаз, этот музыкальный стиль ему не очень понравился. Во времена его юности танцевали под музыку тонкую и богатую нюансами, музыку, вознаграждавшую терпение и внимание слушателя своими крещендо, диминуэндо[59], аллегро и адажио. Музыка времен юности графа характеризовалась хорошей аранжировкой, и в отличие от джаза в нее не пытались запихнуть как можно больше темпов, тактов и ритмов.

И тем не менее…

Постепенно граф понял и оценил джаз. Точно так же, как и сами американские корреспонденты, джаз был щедрой музыкой, возможно, не самой организованной и дисциплинированной, говорящей первое, что приходит в голову, но вместе с тем доброй и веселой. Занятно было то, что джазу было все равно, какова мелодия была и куда она двигалась, то есть можно было сказать, что джаз обладал уверенностью мастера и неопытностью начинающего одновременно. Так что можно было не удивляться тому, что такой музыкальный стиль никогда не мог появиться в Европе.

Мысли графа прервал звук бутылки, которую перед ним поставил на стойку Аудриус.

– Это абсент «Robette»[60], – объяснил Аудриус, наклонив бутылку, чтобы графу было удобнее читать текст на этикетке. – Осталось, правда, совсем немного.

– Вполне достаточно.

Бармен перелил остатки из бутылки в стакан.

– Спасибо, Аудриус. Пожалуйста, запишите это на мой счет.

– Мистер Лайонс угощает.

Граф был готов покинуть бар, когда за пианино сел американец и начал играть и напевать известную песню о том, что «сегодня мало бананов, ох, как мало сегодня бананов…». Через несколько секунд эту песню уже горланили все иностранные корреспонденты. Если бы у графа на тот вечер не было планов, он бы остался и послушал. Со стаканом драгоценного абсента в руке граф двинулся к выходу…

«Да, – думал граф, поднимаясь по лестнице на второй этаж, – сегодня у нас будет собственный праздник…»

Триумвират в составе Андрея, Эмиля и графа начал думать об этом мероприятии почти три года назад. Все началось с того, что Андрей однажды упомянул название одного блюда, на что Эмиль ответил, что приготовить его в нынешних условиях, увы, невозможно.

Но так ли все обстояло на самом деле? Неужели у них не было возможности приготовить это, в общем, не самое сложное блюдо?

Для приготовления этого блюда требовались пятнадцать ингредиентов. Шесть из них можно было в любой момент найти на кухне ресторана «Боярский». Еще пять можно было найти в определенное время года. В целом с продуктами в то время стало гораздо проще, но последние четыре ингредиента раздобыть было крайне сложно.

Члены триумвирата с самого начала договорились, что ни в коем случае не будут заменять продукты оригинального рецепта на те, которые легче достать. Все или ничего. Симфония или полная тишина – так решили они. Поэтому им пришлось набраться терпения. Пришлось не просто ждать, но и просить, умолять, торговаться, обмениваться, уговаривать и при необходимости даже льстить. Три раза они уже собирали все необходимые ингредиенты, но все три раза так и не получилось приготовить нужное блюдо (один раз совершили ошибку, во второй раз оказалось, что часть ингредиентов заплесневела, а в третий – часть ингредиентов съели мыши).

Но в начале этой недели звезды, кажется, были благосклонны к нашим героям. Девять ингредиентов уже находились на кухне Эмиля. Благодаря счастливой случайности в «Боярский» доставили десятый и одиннадцатый ингредиенты – корзину мидий и четыре пикши, предназначенные для другого ресторана. Члены триумвирата спешно собрались и обсудили сложившуюся ситуацию. Андрей попросил помощи у одного коллеги из соседнего ресторана, Эмиль организовал бартер, а граф сходил к Аудриусу за абсентом. Так они достали ингредиенты двенадцать, тринадцать и четырнадцать. Ну, а пятнадцатый? Пятнадцатый ингредиент достать было очень сложно. К таким продуктам имели доступ только самые высокопоставленные партийные работники. Граф попросил одолжения у одной актрисы, которая имела связи среди аппаратчиков. И – mirabile dictu![61] – под дверь графа просунули конверт. Теперь в распоряжении триумвирата были все пятнадцать ингредиентов. Через какой-нибудь час они снова попробуют и насладятся блюдом, о котором давно мечтали.

– Добрый вечер, товарищ.

Граф остановился.

Он не торопился поворачиваться, но потом медленно повернулся. Из тени ниши в стене вышел заместитель управляющего отелем.

Это был тот самый, хорошо знакомый нам «шахматный офицер». Точно так же, как офицер на шахматной доске не двигается прямо вперед, как пешка, король или ладья, а всегда наискосок, из угла в угол, скрытый тенью между пальм в кадках, скользнув вдоль стены, подошел он незаметно и тихо, словно его и не было.

– Вечер добрый, – ответил граф.

Каждый внимательно осмотрел собеседника с головы до пят и удостоверился, что некие подозрения, которые один из них всегда испытывал по поводу своего оппонента, были, есть и будут оставаться обоснованными. «Шахматный офицер» слегка наклонился вправо и не без любопытства спросил:

– А что это там у нас?..

– У нас?

– У вас.

– Где?

– За спиной.

– За спиной?

Граф медленно перевел руки из-за спины и показал их «шахматному офицеру». Повернув кисти, он даже продемонстрировал внутреннюю сторону ладоней, на которых ничего не было. Правая часть рта «шахматного офицера» сложилась в ухмылку. Граф вежливо кивнул головой и повернулся, чтобы уйти.

– В «Боярский» направляемся?..

Граф остановился.

– Да, в «Боярский».

– А разве ресторан уже не закрыт?

– Закрыт. Но я оставил в кабинете Эмиля свою ручку.

– Вот как! Пишущий человек потерял любимую ручку… Ну, если не найдете ее на кухне, тогда ищите в синей пагоде среди ваших китайских безделушек, – произнес «шахматный офицер» и двинулся наискосок через фойе.

Граф дождался, пока «шахматный офицер» исчезнет, и пошел в противоположную сторону, бормоча про себя: «В синей пагоде… Умник, тоже мне! Он даже не в состоянии придумать никакой другой рифмы, кроме слов «любовь – морковь». Что он ко мне привязался?»

После повышения «шахматный офицер» завел моду не договаривать свои вопросы. А какие выводы мы можем сделать из?.. Как отделаться от этого знака препинания?.. Как остановить поток допросительных предложений?.. И хотя он задает вопрос, в ответе он уже не нуждается, потому что уже сформировал свое собственное мнение?..

Конечно.

Граф вошел в дверь ресторана «Боярский», которую Андрей сознательно не закрыл, пересек пустой зал и вошел на кухню, где шеф-повар резал фенхель. Рядом с ним лежали четыре стебля сельдерея, вытянувшись, как готовые к смерти спартанцы. Чуть дальше на разделочном столе находились тушки пикши и стояла корзинка мидий. На плите булькала большая медная кастрюля, извергая струйки пара, словно небольшой вулкан.

Эмиль поднял глаза от фенхеля и улыбнулся графу, который понял, что шеф-повар находится в прекрасном расположении духа. В два часа дня Эмиль твердо пришел к выводу, что еще не все потеряно, и на следующий день, точнее в полпервого ночи, шеф-повар был уже совершенно убежден в том, что солнце поднимется над горизонтом, что люди в большинстве своем все-таки не настолько дурны, как это может показаться с первого взгляда, и все в конечном счете образуется…

Шеф-повар не стал тратить время на приветствия. Не отрываясь от дела и продолжая резать фенхель, он наклонил голову в сторону вынесенного на кухню из его кабинета небольшого стола, который предстояло накрыть на три персоны.

Но прежде графу следовало закончить одно дело.

Он аккуратно вынул из кармана стакан с абсентом и поставил его на разделочный стол.

– О! – произнес шеф-повар и вытер руки о фартук.

– Нам хватит?

– Вполне достаточно! Нам же нужен только оттенок вкуса. Если это самый настоящий абсент, уже этого будет вполне достаточно.

Эмиль опустил кончик мизинца в стакан, вынул и лизнул его.

– Отлично! – провозгласил шеф-повар.

Из кладовки со скатертями и салфетками граф выбрал скатерть нужного размера и расстелил ее на столе. Он поставил тарелки и положил столовые приборы. Шеф-повар начал насвистывать мелодию, и граф улыбнулся оттого, что узнал в этой мелодии песню о недостатке бананов, которую недавно слышал в баре «Шаляпин». Тут дверь кухни открылась, и появился Андрей с горой апельсинов на руках. Он наклонился над разделочным столом и вывалил на него драгоценную ношу.

Словно заключенные, которые увидели, что двери их тюрьмы открыты, апельсины проворно покатились в разные стороны, будто для того, чтобы как можно быстрее уйти от погони. Андрей широко расставил руки, чтобы не дать им убежать. Но один из апельсинов перескочил через его руку и понесся по разделочному столу прямо к стакану с абсентом! Эмиль бросил свой тесак и проворно схватил стакан. Апельсин промчался мимо фенхеля, упал с разделочного стола и покатился к дверям кухни, которые неожиданно открылись снаружи, отчего фрукт полетел обратно в кухню. На пороге стоял «шахматный офицер».

Члены триумвирата замерли.

«Шахматный офицер» сделал два приставных шага и остановился.

– Добрый вечер, господа, – произнес он дружелюбным тоном. – А что это вы делаете на кухне в столь поздний час?

Андрей, который сообразил встать так, чтобы закрыть собой кастрюлю на плите, показал рукой на продукты, лежавшие на разделочном столе.

– Проводим инвентаризацию.

– Инвентаризацию?

– Да, квартальную инвентаризацию.

– Конечно, – заметил «шахматный офицер» с коварной улыбкой. – А кто дал указание проводить эту инвентаризацию?

Пока метрдотель и «шахматный офицер» вели беседу, граф обратил внимание на то, что лицо Эмиля, побледневшего после появления незваного гостя, становилось с каждой секундой все краснее. Оно начало розоветь, как только «шахматный офицер» переступил порог кухни, стало красным, когда шеф-повар услышал вопрос о том, что они делают на кухне, а когда «шахматный офицер» спросил, кто дал указание провести инвентаризацию, оно вместе с шеей Эмиля побагровело от негодования.

– Кто дал указание? – переспросил шеф-повар.

«Шахматный офицер» перевел взгляд на Эмиля и, видимо, очень удивился изменениям, которые увидел на лице шеф-повара. «Шахматный офицер» замер.

– Кто дал указание?! – еще громче повторил Эмиль.

Не отрывая глаз от «шахматного офицера», Эмиль протянул руку к тесаку.

– Кто дал указание?!! – еще раз повторил Эмиль и, подняв над головой правую руку, сделал шаг в сторону непрошеного гостя. «Шахматный офицер» побледнел и стал белее тушки пикши. После этого двери кухни открылись и закрылись, и нарушитель спокойствия бесследно исчез.

Андрей с графом посмотрели на Эмиля. Метрдотель сделал большие глаза, поднял руку и длинным и тонким пальцем показал на предмет в занесенной над головой Эмиля руке. В порыве праведного гнева шеф-повар схватил со стола не свой тесак, а стебель сельдерея, на кончике которого трепетали листики. И тут троица громко рассмеялась.

В нас ночи конспираторы сели за стол, на котором горела одна свеча, лежала буханка хлеба, стояли бутылка розе и три тарелки с буйабесом[62].

Они обменялись взглядами и одновременно опустили ложки в суп. Потом Андрей с графом поднесли ложки ко рту, а шеф-повар задержал ложку над своей тарелкой и внимательно следил за реакцией друзей.

Понимая, что за ним наблюдают, граф закрыл глаза, чтобы безраздельно отдаться вкусу супа.

И как же мы опишем вкус буйабеса?

Сначала чувствуется бульон, сваренный из рыбы с добавлением фенхеля и помидоров. Этот бульон слегка пахнет Провансом[63]. Потом чувствуется вкус кусочков пикши и жесткость мидий, купленных у рыбака на причале. Потом приходит вкус апельсинов, выросших в солнечной Испании, и абсента, который пили во французских тавернах. Все эти вкусы и послевкусия сплетаются, и тут мы наконец ощущаем вкус выросшего на холмах Греции шафрана, который на запряженных мулами повозках довезли до Афин, чтобы отправить его по морю в фелюке[64]. Одним словом, ложки супа достаточно, чтобы почувствовать себя в порту и прибрежных кварталах Марселя, где гуляют пьяные матросы, воры всех мастей и красивые женщины. Человек чувствует солнце, лето и словно слышит сотни голосов фланирующих по городу людей.

Граф открыл глаза.

– Magnifique[65], – сказал он.

Андрей отложил ложку и начал беззвучно хлопать в ладоши, после чего наклонил голову в знак признательности и благодарности.

Шеф-повар улыбнулся друзьям и приступил к блюду, которого они ждали почти три года.

На протяжении последующих двух часов каждый член триумвирата съел три тарелки буйабеса и выпил бутылку вина. Все по очереди говорили открыто и не стесняясь.

И о чем же говорили старые друзья? Легче сказать, о чем они не говорили! Они говорили об их детстве, прошедшем в Петербурге, Минске и Лионе, вспоминали первую и вторую любовь. Они говорили о четырехлетнем сыне Андрея и о люмбаго Эмиля, от которого тот страдал четыре года. Говорили обо всем и одновременно ни о чем, о прекрасном и своих надеждах на будущее.

Эмиль редко бодрствовал в столь поздний час и находился в прекрасном настроении. Когда его друзья рассказывали смешные истории о своей юности, он громко и от души смеялся. Шеф-повар поднимал салфетку к глазам в два раза чаще, чем к губам.

И что же было самым интересным в их разговоре, что было, так сказать, pièce de résistance?[66] Где-то около трех часов ночи Андрей вскользь, словно это не имело никакого значения, упомянул о годах, которые он провел, как он выразился, «под большим тентом».

– Где-где? Под чем?

– Ты сказал «под большим тентом»?

Андрей, как выяснилось, в юности работал в цирке.

Будущий метрдотель вырос с отцом, который пил и бил сына. Андрей убежал из дома, когда ему было шестнадцать лет, и поступил работать в цирк. С этим цирком он приехал в 1913 году в Москву, влюбился в продавщицу магазина на Арбате и остался в столице. Через два месяца после того как он распрощался с цирком, его взяли официантом в ресторан «Боярский».

– А кем ты работал в цирке? – спросил граф.

– Акробатом? – высказал предположение Эмиль, – Клоуном?

– Укротителем львов!

– Нет, – ответил Андрей, – я был жонглером.

– Не может быть! – воскликнул Эмиль.

Вместо ответа метрдотель встал и взял с разделочного стола три неиспользованных апельсина. Держа их в руке, он встал ровно, то есть с небольшим наклоном из-за выпитого вина, как у минутной стрелки часов, показывающей две минуты первого. Через несколько секунд он начал жонглировать.

Если уж говорить начистоту, то Эмиль с графом отнеслись к заявлению друга с определенной долей скептицизма, но, как только Андрей начал жонглировать, они тут же оба подумали, как это они раньше не замечали за метрдотелем таких способностей. Тонкие и длинные руки Андрея, казалось, были созданы для того, чтобы жонглировать. Казалось, что апельсины летают сами по себе или, скорее, движутся, как подвластные законам гравитации планеты, которые летят, но при этом не улетают слишком далеко друг от друга. Андрей просто на мгновение прикасался к этим планетам, чтобы отпустить их и дать им возможность лететь дальше по своей орбите.

Руки Андрея работали так ритмично и слаженно, что, наблюдая за ними, можно было впасть в транс. Граф и Эмиль не заметили, как к трем апельсинам в воздухе добавился еще один. Потом Андрей поймал все четыре золотистые сферы и поклонился в пояс.

Граф с Эмилем дружно зааплодировали.

– Но ты наверняка в цирке жонглировал не апельсинами, – произнес Эмиль.

– Нет, не апельсинами, – согласился Андрей. – Я жонглировал ножами.

Граф с Эмилем даже не успели сказать, что они ему не верят, как Андрей вынул три ножа из ящика стола и начал ими жонглировать. Теперь перед ним летали уже не планеты. В воздухе кружились части какой-то инфернальной машины, и лезвия ее отражали свет свечи. Потом, точно так же мгновенно, как действие началось, вдруг все ножи оказались в руке Андрея.

– А четырьмя ножами? – спросил граф.

Андрей подошел к столу, чтобы достать из ящика еще один нож, но тут Эмиль поднялся со стула. С выражением лица мальчика, покоренного мастерством уличного фокусника, он протянул Андрею свой тесак, к лезвию которого более пятнадцати лет не прикасалась ни одна рука, кроме его собственной. Андрей оценил жест и доверие шеф-повара и поклонился. Эмиль откинулся на спинку стула и с сентиментальной слезой наблюдал, как его верный нож летает в воздухе. Эмиль думал о том, что в этот час и в эту минуту мир уже не мог бы стать лучше, чем он есть.

* * *

В три часа ночи граф приковылял в свою комнату. Он прошел сквозь висевшие в кладовке пиджаки, вывалил содержимое карманов на комод, налил себе бренди и со вздохом сел на стул. Со стены на него полным любви взглядом смотрел портрет Елены.

– Да, – признался граф, – я знаю, что время позднее. И я знаю, что выпил немного лишнего. В свое оправдание могу сказать лишь то, что день выдался насыщенным.

В доказательство своих слов он встал со стула и потянул за рукав своей белой куртки.

– Ты видишь эту пуговицу? Я ее сам пришил! – После этих слов граф снова плюхнулся на стул, взял бокал с бренди, отпил глоток и задумался. – Ты знаешь, Марина была совершенно права. Просто права, и все тут. – И граф поделился своими соображениями с сестрой.

– Со времени самых первых историй, – рассуждал граф, – Смерть всегда появлялась перед человеком неожиданно. Во многих историях она приходила к жертве тихо, снимала комнату на постоялом дворе и поджидала его или ее в темных переулках. И вот как только герой истории заканчивал свои дела, Смерть за ним и приходила.

Вот так обстояло дело со Смертью, – говорил Ростов. – Однако мало кто задумывается о том, что Жизнь ведет себя точно так же, как и Смерть. Жизнь тоже может ходить в капюшоне, чтобы никто не увидел ее лица. Она приходит в город незаметно, прячется в темных переулках и ждет тебя в углу трактира.

Разве Жизнь не посетила Мишку? Разве она не нашла его, когда он забаррикадировался от нее книгами, не вытащила его из библиотеки, не взяла его за руку в месте, откуда видна Нева?

Жизнь нашла Андрея из Лиона и заманила его в цирк, верно?

Граф выпил содержимое бокала, поднялся со стула и, отправившись за бутылкой бренди, наткнулся на шкаф.

– Excusez-moi, monsieur, – пробормотал он.

Граф налил себе капельку, буквально на один глоток, и снова сел на стул. Он помахал в воздухе рукой и продолжил свой монолог:

– Коллективизация, борьба с кулаками… Представляешь, Елена? Все это может происходить и происходит. И, скорее всего, произойдет. Но нужно ли и неизбежно ли все это?

Граф улыбнулся и покачал головой.

– Позволь, Елена, сказать тебе то, что является действительно неизбежным. Рано или поздно Жизнь совершенно нежданно нагрянет к Нине. Да, Нина может быть человеком рациональным и трезвомыслящим, как святой Августин, но она слишком чувствительна и неравнодушна, чтобы просто пожать Жизни руку и разойтись с ней в разные стороны. Жизнь будет мчаться за Ниной на такси, случайно столкнется с ней на улице, постепенно заставит себя полюбить. И чтобы заставить себя полюбить, Жизнь будет умолять, просить, убеждать и при необходимости даже мстить.

Таков мир, в котором мы живем, – произнес граф и заснул прямо на стуле.

* * *

На следующее утро голова у графа болела, и глаза видели хуже, чем обычно. Он сделал себе две чашки кофе, уселся поудобнее и решил дочитать письмо от Михаила, которое должно было лежать в кармане его куртки.

Однако письма там не оказалось.

Граф совершенно отчетливо помнил, что положил его во внутренний карман куртки, когда вчера уходил из фойе отеля. Он точно знал, что письмо было на месте, когда он у Марины пришивал себе пуговицу.

– Наверное, письмо выпало, когда я вешал куртку на стул в номере Анны.

Граф допил кофе и пошел в номер 311, дверь которого оказалась открытой, а все шкафы были пусты.

Но Мишкино письмо не выпало из кармана куртки графа в номере Анны. Вернувшись к себе в половине четвертого утра, граф вынул содержимое карманов и положил на комод, случайно выронив письмо, упавшее в щель между стеной и книжным шкафом. Там это письмо и останется.

А может быть, это даже лучше, что письмо останется в щели и граф его так и не дочитает.

Графа очень тронули Мишкины описания того, как он гулял по Невскому проспекту, и строки стихотворения. Но стихотворение не было написано самим Мишкой. Эти строки принадлежали поэту Владимиру Маяковскому, который продекламировал их в 1923 году. И цитировал эти строки Мишка не потому, что хотел вспомнить, как Катерина в первый раз взяла его за руку. Мишка цитировал эти строки, да и, собственно говоря, написал письмо только потому, что четырнадцатого апреля поэт пролетарской революции Владимир Маяковский выстрелил из пистолета себе прямо в сердце.

Дополнение

Утром двадцать второго июня, в то время, когда граф искал по карманам Мишкино письмо, Нина Куликова и трое ее полных энтузиазма товарищей сели в поезд до Иванова.

С начала Первой пятилетки в 1928 году десятки тысяч молодых парней и девушек приехали из городов в сельскую местность, чтобы строить там электростанции, сталелитейные и машиностроительные заводы. Полным ходом шла индустриализация страны, и деревня должна была участвовать в этом процессе, наращивая производство зерна, чтобы кормить постоянно увеличивающееся городское население.

Партия считала, что для успешного проведения коллективизации было необходимо уничтожить кулаков, считавшихся эксплуататорами крестьян и врагами революции, хотя кулацкие хозяйства были наиболее эффективными и успешными. Бедное крестьянство с недоверием и подозрением относилось к внедрению новой техники в сельское хозяйство. Тракторов в то время было очень мало. На протяжении нескольких лет подряд погодные условия были неблагоприятными, что также привело к резкому падению урожайности. Однако количество городского населения продолжало расти, и партия не уменьшила, а увеличила продразверстку, то есть количество изымаемого у крестьян хлеба, и направила в деревни специальные отряды, которые должны были под страхом смертной казни обеспечить сдачу зерна в том количестве, которое требовалось государству.

В 1932 году все это привело к тому, что в европейской части России и на Украине миллионы крестьян умерли от голода[67].

1938

Прибытие

Итак, можно с уверенностью сказать, что жизнь в России начала 1930-х годов была далеко не простой.

В результате голода в провинциях в 1932 году часть крестьян в конечном итоге переехала в города, население которых еще больше увеличилось, отчего возникли перебои с продуктами, стал ощущаться недостаток жилплощади и увеличилась преступность. Рабочие устали выполнять и перевыполнять план, усиливалось давление на творческую интеллигенцию, которая уже и не знала, что ей разрешено делать, а что – нет. Церкви грабили, взрывали или превращали в свинарники, а когда убили Сергея Кирова, то в стране начались чистки – преследование политически неблагонадежных элементов.

Семнадцатого ноября 1935 года во время выступления на Первом всесоюзном совещании стахановцев генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Сталин сказал: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее…»

Очень часто на то, что говорят политики, не стоит обращать слишком много внимания. Но когда такие слова прозвучали из уст Сосо, люди прислушались. Дело в том, что именно в таких фразах, произнесенных по не самым важным поводам, можно было проследить поворот в политике Центрального Комитета партии.

За несколько дней до своего выступления на первом совещании стахановцев Сталин увидел в газете «Геральд Трибьюн»[68] фотографию. На ней были изображены три молодые русские женщины, стоящие у заводских ворот. Одеты они были в косынки и юбки, то есть по моде, одобренной партией. В обычной ситуации фотография бы согрела сердце любого, однако Сосо подумал, что, увидев эту фотографию и простую одежду девушек, западные читатели сочтут, что и через восемнадцать лет после революции русские женщины по-прежнему живут как крестьянки. И поэтому на совещании стахановцев он произнес эти слова, которые в определенном смысле изменили ход развития всей страны.

Партийные аппаратчики внимательно читали «Правду». Увидев утверждение о том, что жизнь стала лучше, они поняли, что настал поворотный момент. Все шло настолько успешно, что партия и народ могли себе позволить чуть больше, чем раньше, – чуть больше роскоши, чуть больше смеха и чуть больше удовольствия. Очень быстро вернулись цыганские песни и новогодние елки (и те и другие были в своего рода опале). Жену министра иностранных дел Полину Молотову назначили ответственной за создание новых советских духов. На заводе по производству шампанских вин «Новый Свет» на иностранном оборудовании стали производить шампанское. Члены Политбюро начали носить не военные френчи, а сшитые на заказ костюмы, да и девушки-работницы, закончив свой трудовой день, уже хотели выглядеть не как крестьянки, а как изысканные парижанки[69].

Таким образом, слова Сосо «жить стало лучше, жить стало веселее» в чем-то схожи со словами известного персонажа Книги Бытия, говорившего: «Да будет это», и «Да будет то». В общем, после этих слов Сосо жить в России действительно стало лучше!

И вот доказательство: две девушки идут по Кузнецкому Мосту. На них яркие приталенные платья. На голове одной широкополая желтая шляпа, под полями которой – длинные накрашенные ресницы. Девушки ощущают под ногами звуки проходящего под ними поезда метро. Незадолго до этого в Москве были открыты первые станции метрополитена. Они останавливаются около витрины ЦУМа и рассматривают выставленные в ней пирамиды туфель на высоких каблуках, шляп и часов.

Эти девушки живут в коммунальных квартирах и стирают свои вещи в общей ванной. Вы думаете, что им неприятно смотреть на выставленные в витрине богатства? Совсем нет! Они могут этим вещам удивляться и завидовать тем, у кого эти вещи есть. Дело в том, что и эти девушки могут купить все, что стоит на витрине. До недавнего времени в ЦУМ ходили только иностранцы и партийная элита, но эти времена уже прошли. Начиная с 1936 года магазин открыт для всех граждан, которые готовы платить валютой, серебром или золотом. На цокольном этаже ЦУМа расположен отдел скупки драгоценностей, где можно за полцены продать фамильные бриллианты.

Вот видите, жить действительно стало веселее.

Две хорошо одетые девушки осмотрели экспозицию на витрине, представили себе, что смогут купить все это, а также и большие квартиры со шкафами и кладовками, в которых можно будет хранить все эти шляпы, обувь и часы, и пошли на обед с двумя молодыми людьми с хорошими связями.

Девушки ждут зеленого сигнала светофора, чтобы перейти Театральный проезд. Они пересекают улицу, входят в отель «Метрополь» и по пути в ресторан «Пьяцца» минуют стойку, за которой стоит представительного вида седовласый консьерж…

– О, наконец-то, конец весны! – сказал граф Василию, который просматривал список заказов столиков на сегодняшний вечер. – Если судить по длине юбок вон тех дам, то на улице все еще плюс пятнадцать, несмотря на то, что сейчас уже семь часов. Через несколько дней парни начнут воровать цветы из Александровского сада, а Эмиль будет раскладывать горох по тарелкам…

– Вне всякого сомнения, – ответил Василий тоном библиотекаря, соглашающегося с ученым.

Днем на кухню «Боярского» прислали первую в этом году партию местной клубники, и Эмиль дал графу горсточку ягод, чтобы тот съел их на завтрак следующим утром.

– Скоро лето, дни будут длинными, ночи короткими, а жизнь станет беззаботной, – заметил граф.

– Александр Ильич!

Граф не ожидал, что к нему обратятся по имени и отчеству. Он обернулся и увидел перед собой молодую женщину в брюках. Она была невысокого роста, у нее были прямые светлые волосы, синие глаза, и производила она впечатление человека, уверенного в себе и своих силах.

– Нина! – воскликнул граф. – Как я рад тебя видеть! Сколько лет, сколько зим… Ты давно в Москве?

– Можно переговорить с вами наедине?

– Конечно…

Граф почувствовал, что цель визита Нины – глубоко личная, и отошел на несколько шагов от стойки консьержа.

– Мой муж… – начала Нина.

– Ты замужем! – воскликнул граф.

– Да, мы со Львом поженились шесть лет назад. Мы вместе работали в Иванове…

– Я его помню!

Нина покачала головой, вероятно, раздосадованная тем, что Ростов ее постоянно прерывает.

– Вы вряд ли встречались.

– Ты права. Мы не были представлены, но он заходил вместе с тобой в отель перед вашим отъездом.

Граф улыбнулся, вспомнив красивого комсомольского вожака, который отправил товарищей и остался ждать Нину.

Нина попыталась вспомнить, когда они с мужем были в «Метрополе», но потом махнула рукой, потому что в конечном счете не имело никакого значения, были они в отеле или нет.

– Умоляю, Александр Ильич. У меня очень мало времени. Две недели назад нас вызвали из Иванова для того, чтобы мы приняли участие в конференции о будущем планирования в сельском хозяйстве. В первый день конференции Лев был арестован. Мне удалось узнать, что его держат на Лубянке. Но к нему меня не пустили. А вчера мне стало известно, что ему вынесли приговор и осудили на пять лет исправительных работ в Сибири, куда сегодня его отправят поездом. Я должна следовать за ним. И пока я найду там работу и устроюсь, кто-то должен заботиться о Софье.

– О Софье?

Граф последовал за Ниной, которая подошла к сидевшей в кресле девочке на противоположной стороне фойе. Это была девочка с черными как смоль волосами и белой кожей. Девочке было пять или шесть лет, и, сидя на высоком кресле, она болтала в воздухе ногами.

– Я сейчас не могу взять ее с собой. Мне придется отсутствовать месяц, может быть, два. Как только я найду работу и квартиру, сразу вернусь за ней.

Нина объяснила свою ситуацию как ученый – вот факты, а вот их последствия. В ее описании не было места лишним чувствам и, главное, страху, словно она описывала физические законы, определявшие притяжение Луны к Земле. Но графа эта новая информация слегка шокировала – муж, арест, дочь, Лубянка, лагеря…

Граф колебался и не мог принять решения, и тут Нина – самый независимый и полагающийся только на свои силы человек – схватила его за руку.

– Александр, мне больше некого попросить, – сказала она и добавила: – Умоляю…

Нина и Ростов подошли к сидевшей в кресле девочке. Как уже было сказано, Софье было пять или шесть лет, у нее были черные волосы, светлая кожа и темно-синие глаза. Если бы графа познакомили с ней при других, не столь драматичных обстоятельствах, он бы наверняка отметил, что ребенок являл собой идеальный пример Нининой философии практичности. Волосы Софьи были почти такими же короткими, как у мальчика, девочка была очень просто одета, и на лоскутной кукле, которую она держала в руках, не было платья.

Нина присела на корточки напротив дочери и, положив руку на ее колено, заговорила нежным голоском, которого граф прежде никогда у нее не слышал:

– Соня, это дядя Саша, о котором я тебе много рассказывала.

– Тот, который подарил тебе красивый бинокль?

– Да, тот самый, – ответила Нина с улыбкой.

– Здравствуй, Софья, – сказал граф.

Нина объяснила дочери, что, пока она будет искать новую квартиру, Софья поселится в красивом отеле. И пока мамы не будет рядом, Софья должна уважать и во всем слушаться дядю.

– А потом мы с тобой сядем на поезд и поедем к папе, – сказала девочка.

– Да, милая моя, так все и будет. Сядем на поезд и поедем к папе.

Софья старалась держаться, но она еще не умела, как ее мама, контролировать свои чувства. Она не просила, не умоляла, не расстраивалась, но, когда она кивнула, по ее щекам текли слезы.

Нина утерла слезы дочери с одной щеки большим пальцем, а с другой – тыльной стороной ладони. Потом Нина внимательно посмотрела в глаза Софьи, чтобы убедиться, что та больше не плачет. Она кивнула, поцеловала дочь в лоб и отвела ее к стоявшему чуть в стороне графу.

– Вот, – произнесла Нина, протягивая Ростову матерчатый, похожий на солдатский, рюкзак. – Здесь Сонины вещи. И, мне кажется, это вы тоже можете взять. Возможно, даже лучше ей не показывать. В общем, не знаю, – добавила она и передала Ростову фотографию без рамки.

Потом Нина пожала графу руку и быстро пошла в сторону двери. Так быстро, чтобы не передумать.

Граф долго следил за ней глазами после того, как она вышла на улицу. Нина пересекла Театральную площадь точно так же, как и восемь лет назад. Когда она исчезла из виду, Ростов посмотрел на фотографию. На фото были изображены Нина с мужем. По лицу Нины граф определил, что фото было сделано несколько лет назад. И тут граф понял, что Нина не вышла замуж за комсомольского красавца вожака, который ждал ее в фойе гостиницы. Она вышла замуж за того увальня в матросской фуражке, который принес ей из гардероба пальто.

Разговор графа с Ниной от начала до конца занял меньше пятнадцати минут. Граф даже не успел обдумать обязательства, которые теперь на него свалились.

«Хорошо, что ее оставляют всего на месяц или два, – подумал он. – Я не должен буду заниматься ее образованием и воспитанием, в том числе и религиозным. Впрочем, я являюсь ответственным за здоровье ребенка и за то, чтобы ей было хорошо и удобно, даже если бы она осталась у меня всего на один день».

Что она будет есть? Где она будет спать? В тот вечер у графа был выходной, но что делать с девочкой на следующий день, когда ему предстоит надеть белую куртку и спуститься в ресторан «Боярский»?

Но давайте представим, что, прежде чем дать Нине согласие и взять на себя заботу о ребенке, граф имел бы возможность подумать. Приняв во внимание все сложности, связанные с заботой о маленьких детях, и отсутствие личного опыта, пришел бы граф к выводу, что он – самый неподготовленный и неподходящий человек во всей Москве, чтобы позаботиться о ребенке? У графа не было ни времени, ни склонности к воспитанию детей, но если бы ему даже дали время подумать, ответил бы он отказом на Нинину просьбу?

Нет, граф бы не отказал Нине.

Да и как бы у него язык повернулся? Ведь она много лет назад, еще ребенок, подошла к нему в ресторане «Пьяцца» и стала его другом. Именно Нина показала Ростову потайные места в отеле и подарила ключ, открывавший все двери. И когда друг просит о помощи (особенно тот друг, которому вообще тяжело просить других об одолжении), граф не в силах ему отказать.

Он положил фотографию в карман, собрался с мыслями и повернулся к девочке, которая на него смотрела.

– Ну что, Софья, есть хочешь? Не проголодалась?

Девочка покачала головой.

– Ну, тогда пойдем наверх, и я тебе покажу, где мы живем.

Ростов помог Софье слезть с кресла, и они пересекли фойе отеля. Когда они подошли к лестнице, граф заметил, что девочка во все глаза смотрела на открывавшуюся дверь лифта, из которой вышли двое гостей.

– Ты когда-нибудь ездила в лифте? – спросил он ее.

Она отрицательно покачала головой.

– Ну, в таком случае…

Граф придержал двери лифта и показал Софье рукой, чтобы она входила. Девочка вошла в лифт, отодвинувшись к стене, чтобы дать место графу. Двери закрылись.

Граф нажал кнопку пятого этажа. Кабина дернулась и поехала вверх. Софья взялась рукой за стенку лифта и слегка наклонилась вправо, чтобы сквозь решетку видеть, как они проезжают один этаж за другим.

– Voila![70] – проговорил граф, когда лифт остановился.

Он довел Софью до служебной лестницы и начал уже подниматься, но тут обернулся и увидел, что Софья подняла вверх руки, показывая, что хочет, чтобы ее взяли на руки.

– Хм… – произнес граф, наклонился и взял ее на руки.

Она зевнула.

Ростов посадил девочку на кровать, ее рюкзак поставил на стол великого князя и сказал, что сейчас вернется. Он достал из чемодана одеяло и подумал, что из этого одеяла и одной из своих подушек ему нужно соорудить ей небольшую кровать на полу. И ночью надо будет ходить очень аккуратно, чтобы на нее не наступить.

Впрочем, графу не стоило волноваться о том, что ночью он может наступить на Софью. Когда он вернулся в комнату, то обнаружил, что девочка забралась под его одеяло и крепко спала.

Некоторые изменения

Никогда в жизни звон колокольчика не казался таким желанным. Ни в Москве. Ни в Европе. Ни во всем мире. Даже француз Жорж Карпантье после третьего раунда схватки с американцем Джеком Демпси не был так рад слышать звук гонга[71], как граф в тот день, когда часы в его комнате пробили двенадцать. Даже жители Праги не были так рады слышать звон колоколов, возвещавших конец осады города Фридрихом Великим.

Так почему же граф с таким нетерпением ждал боя часов? Что сделал маленький ребенок для того, чтобы он отсчитывал минуты до обеда? Может быть, девочка постоянно болтала? Или ерзала на стуле и хихикала? Или, может, она громко расплакалась, начала плохо себя вести или дуться?

Совсем нет. Напротив, она вела себя очень тихо.

Даже слишком тихо.

Софья проснулась, оделась и, не говоря ни слова, заправила кровать. Когда граф предложил ей завтрак, она вела себя скромно и клевала еду, словно монах-траппист. Она съела все, что было у нее на тарелке, забралась на стоявший перед письменным столом стул графа, села на свои ладони и молча направила на него свой взор. И что это был за взор! Эти темно-синие глаза, которые не давали графу покоя. В этом взгляде не было нетерпения или застенчивости. Казалось, он говорил: «Дядя Александр, что будем делать дальше?»

Действительно, что будем делать? Они заправили свои кровати, съели бисквиты, и впереди их ждал целый день. Шестнадцать часов. Девятьсот шестьдесят минут. Пятьдесят семь тысяч шестьсот секунд.

Графа угнетала мысль о том, чем он будет занимать девочку.

Впрочем, граф Александр Ростов был известным мастером беседы. Во время свадеб и именин в Москве и Петербурге его всегда сажали рядом с самыми молчаливыми гостями. С самыми чопорными троюродными дядьями и троюродными тетушками. Рядом с неразговорчивыми и застенчивыми. Все знали, что граф способен увлечь разговором любого человека.

Представим, что граф сидел бы рядом с Софьей во время званого ужина или в купе поезда, как бы граф повел себя в этом случае? Он бы задал девочке самые простые и естественные вопросы: «Откуда ты, друг мой? А-а-а, из Иванова. Никогда не был в Иванове, но с удовольствием бы туда съездил… А в какое время года лучше всего посетить Иваново? И что ты рекомендовала бы там посмотреть?»

– Скажи мне… – произнес граф, и тут Соня широко открыла глаза.

Граф начал было говорить, но потом остановился. Он вдруг осознал, что не сидит с ней на званом ужине и не едет в комфортабельном купе. Софья была ребенком, у которого сейчас не было своего дома. Если граф поднимет разговор об Иванове и о том, как девочка там жила вместе с родителями, ей станет грустно, она почувствует, что потеряла дом и родители ее временно покинули.

– Послушай, расскажи мне… – снова заговорил граф, чувствуя, что у него начинает кружиться голова. Глаза девочки открылись еще шире.

Тут графа осенило.

– Как зовут твою куклу? – спросил он.

– У нее нет имени.

– Ну как же так? У куклы обязательно должно быть имя.

Софья посмотрела на графа и потом наклонила голову, как это делают вороны.

– А зачем?

– Как зачем? – удивился граф. – Чтобы к ней по имени обращаться. Чтобы можно было позвать куклу пить чай, обратиться к ней из другого угла комнаты, обсуждать ее, когда она не рядом, и даже о ней молиться. Кукле нужно имя точно так же, как имя нужно тебе.

Софья обдумывала полученную информацию. Граф наклонился к ней, готовый при необходимости предоставить более подробные объяснения. Но девочка кивнула и сказала: «Ну, тогда я назову ее Куклой».

Она посмотрела на графа огромными синими глазами, в которых Ростов прочитал вопрос: «Хорошо, с этим мы разобрались. Что дальше?»

Ростов откинулся на спинку стула и мысленно «прокрутил» ряд светских вопросов, которые мог бы задать девочке, и решил, что ни один из них для данной ситуации не подходит. Потом он обратил внимание на то, что Софья смотрит на что-то, расположенное за его спиной.

Граф повернулся.

«О, – подумал он и улыбнулся, – она смотрит на фигурку из слоновой кости. Выросший в провинции ребенок никогда не видел слона и, вполне возможно, не представляет, что такие животные существуют. Наверное, она сейчас думает о том, что это за зверь. Млекопитающее или рептилия? Настоящее или мифическое животное?»

– А ты раньше видела что-то подобное? – спросил он, показав большим пальцем на стоявшего за его спиной слоника.

– Слона или лампу? – уточнила девочка.

Он откашлялся.

– Слона.

– В книжках видела, – грустно призналась девочка.

– Это совершенно замечательное животное. Просто чудо.

Ростов понял, что нашел интересующую девочку тему и, активно жестикулируя, принялся описывать слонов:

– Они живут в Африке, и взрослые особи могут достигать веса в семь тонн. Ноги слонов толстые, как стволы деревьев, и купаются они, набрав хоботом воду и обрызгивая себя…

– А где ты видел слона? – перебила его девочка. – В Африке?

– Ну, не в Африке…

– А где?

– В книжках…

– Ясно, – произнесла Софья, и на этом обсуждение слонов закончилось, словно отрезанное гильотиной.

…

…

Граф задумался, что такого интересного он видел сам, что могло бы заинтересовать девочку.

– Рассказать тебе историю про принцессу? – спросил граф.

– Век аристократии закончился, и началась эпоха простых людей, – с гордостью сообщила ему Софья, словно по памяти отбарабанила таблицу умножения.

– Да, – согласился граф. – Где-то я это уже слышал.

…

…

– А ты любишь картинки рассматривать? – спросил он девочку и показал ей иллюстрированный путеводитель по Лувру, который взял из своих хранившихся в подвале книг. – Вот, посмотри, пока я умоюсь.

Софья чуть придвинулась к столу и отложила Куклу в сторону, чтобы взять в руки книгу.

Граф зашел в ванную, снял рубашку, помылся до пояса, потом намазал пеной щеки.

«Что же это такое, – думал он. – Девочка весит от силы тринадцать килограммов, ростом – метр с кепкой, все ее вещи уместятся в тумбочном ящике, она редко говорит, если, конечно, с ней не заговорить первым, и ее сердце бьется не громче сердца птицы. Интересно, почему она занимает так много места?»

За все годы жизни на чердаке отеля «Метрополь» граф привык считать, что размер его комнаты вполне достаточен для нормальной жизни. По утрам ему хватало места для того, чтобы делать приседания и отжимания, позавтракать и спокойно почитать, сидя на стуле. По вечерам размера комнаты было достаточно, чтобы сидеть, вспоминать, мечтать и хорошо выспаться. Но появление маленькой девочки с куклой словно изменило размер комнаты. Было такое ощущение, что из-за нее потолок стал ниже, пол выше, а стены как бы сдвинулись внутрь. Графу казалось, что, куда бы он ни ступил, там уже находилась Софья. Когда граф проснулся после неудобной ночи, проведенной на полу, и собирался делать гимнастику, выяснилось, что девочка стоит посреди комнаты прямо в том месте, где он обычно занимался. За завтраком она съела большую часть клубники, которую дал ему Эмиль, а когда граф собирался макнуть свой второй бисквит в кофе, она с таким вожделением посмотрела на лакомство, что у графа не осталось выбора. Он вздохнул, спросил, хочет ли она бисквит, и отдал его ей. А когда граф решил сесть на стул, чтобы почитать книгу, то оказалось, что на нем уже сидит Софья.

Граф понял, что все еще стоит перед зеркалом в ванной, смотрит на свое отражение и размахивает кисточкой для бритья.

«Боже ты мой, – подумал он. – Что же со мной происходит?

Уже?

Мне всего сорок восемь лет.

Александр Ростов, неужели ты уже закостенел в своих привычках?»

В молодые годы графу никогда никто не мешал. Как только он просыпался, он всегда был рад компании.

Когда он читал, сидя на своем стуле, никто не мог ему помешать и ничто не могло его отвлечь. Ему даже нравилось читать, когда в комнате было шумно. Ему не мешали крики торговцев на улице, доносившиеся из соседней квартиры звуки пианино, шаги на лестнице. Граф совершенно не возражал против того, чтобы кто-нибудь из друзей постучался к нему и сообщил, что его ждут в стоящем у подъезда дилижансе, чтобы вместе отправиться навстречу приключениям. (Скажите пожалуйста, для чего нумеруют страницы в книгах? Только для того, чтобы было легче найти место, на котором тебя отвлекли от чтения!)

Что до вещей, Ростов никогда не придавал им большого значения. Он всегда был готов отдать знакомому свой зонтик или дать почитать свою книгу (его совершенно не смущало то, что ни зонтик, ни книги ему никогда не возвращали).

А его привычки? Он гордился их отсутствием. Он мог позавтракать и в десять утра, и в два дня. В ресторане он никогда не заказывал одно и то же блюдо в течение целого сезона. Он путешествовал по меню, как Ливингстон по Африке или Магеллан по морю.

В двадцать два для графа не существовало ничего в мире, что могло бы причинить ему неудобство или прервать его занятие. Любой неожиданный комментарий, поворот событий или появление человека он воспринимал как подарок или салют в летнем небе, то есть как что-то, приносящее лишь радость и удовольствие.

Но теперь, судя по всему, эти времена прошли…

Появление в его жизни маленькой девочки помогло ему понять, как все обстоит на самом деле. Он увидел, что у него появилось множество привычек, которые он не хотел менять. Оказалось, что граф привык завтракать в определенное время, ему нравилось пить кофе и есть бисквиты в обстановке, когда его никто не отвлекает. Он любил читать, сидя на стуле, стоящем на двух ножках, в тишине, которую нарушала голубиная поступь по карнизу. Он привык брить сначала правую щеку, затем левую, и только потом брить щетину под подбородком.

Граф взял бритву, повернул голову, посмотрел в зеркало и увидел там отражение двух синих глаз.

– Ой!

– Я посмотрела все картинки, – сказала девочка.

– Неужели?

– Да, все посмотрела.

– Ничего себе! – ответил граф и от изумления широко раскрыл глаза. – Ты просто молодец!

– Мне кажется, это тебе… – произнесла девочка и показала на небольшой конверт.

– Где ты его нашла?

– Его под дверь подсунули…

Ростов взял конверт и почувствовал, что он пустой. Там, где пишут адрес, витиеватым почерком было выведено: «В три часа?»

– Ах да, есть небольшое дело, которое я должен сделать, – сказал он и засунул конверт в карман. Потом граф поблагодарил Софью тоном, показывающим, что она свободна.

– Пожалуйста, – ответила девочка, но никуда не ушла, а осталась в ванной.

Вот поэтому граф был несказанно рад, когда часы пробили двенадцать. Он вскочил с кровати и хлопнул в ладоши.

– Полдень, – сказал он. – Ты не проголодалась? Пойдем в ресторан «Пьяцца». Это великолепное заведение, которое является своего рода продолжением города, – его садов, площадей и дорог.

Граф продолжал описывать прелести ресторана на первом этаже отеля и увидел, что Софья с удивлением смотрит на часы, принадлежавшие в свое время отцу графа. Когда они выходили из комнаты, девочка снова посмотрела на часы. Ростову показалось, что она хотела спросить, как это часы могут издавать такой приятный звук.

«Что ж, – подумал граф. – Если ей интересно узнать, как работают часы, которые бьют два раза в сутки, я готов ей это объяснить. Я прекрасно знаю устройство часов, и в особенности этих».

– Дядя Александр, – произнесла Софья тоном, которым сообщают плохие новости. – Мне кажется, твои часы сломались.

Графа так удивило это заявление, что он даже отпустил ручку двери.

– Сломались? Нет, дорогая моя, они не сломались. И ходят очень точно. Эти часы сделали, пожалуй, лучшие в мире часовых дел мастера.

– Я не о том, правильно ли они ходят. Я о том, как они бьют.

– Мелодия очень красивая.

– Да. Но они били в полдень. В десять и одиннадцать они не били.

– Ах, вот ты о чем! – сказал граф с улыбкой. – Да, многие часы бьют каждый час. Но, понимаешь ли, дорогая, эти часы бьют только два раза в сутки. Их сделали много лет назад, и мой папа попросил сделать так, чтобы часы били дважды.

– А зачем?

– Я с удовольствием тебе расскажу. Давай спустимся в ресторан, сделаем заказ, устроимся поудобнее, и я тебе все расскажу. Это прекрасная тема для беседы, а ничто так не делает обед приятным, как хорошая беседа.

* * *

К десяти минутам первого в ресторане было еще совсем немного народу. Графа с Софьей усадили за столик. Новый и очень способный официант Мартин вежливо отодвинул для девочки стул.

– Это моя племянница, – объяснил граф Мартину. Софья с изумлением рассматривала обстановку ресторана.

– У меня тоже есть племянница, – ответил Мартин. – Ей шесть лет. Не буду вас торопить с заказом.

Софья не была настолько не от мира сего, чтобы не знать, кто такие слоны, но она никогда прежде не видела такого роскошного зала, как в «Пьяцца». Ее поразили не только элегантная обстановка зала и его размеры, но и стеклянный потолок, зимний сад и фонтан в самом его центре!

Девочка внимательно изучила обстановку и инстинктивно поняла, что здесь нужно вести себя соответствующим образом. Она сняла куклу со стола и посадила ее на стоявший справа пустой стул. Когда граф вынул из серебряного кольца салфетку и положил себе на колени, девочка последовала его примеру. При этом она делала все очень аккуратно, чтобы не греметь столовыми приборами. Когда граф ответил Мартину: «Спасибо, милейший!», Софья, словно эхо, повторила те же слова.

– Итак? – спросила девочка.

– Что значит «итак», дорогая?

– Ты обещал рассказать мне про часы, которые бьют всего два раза в сутки.

– О да! Конечно.

Граф задумался, не зная, с чего начать свой рассказ.

Ну, конечно же, с начала.

Ростов объяснил, что бьющие дважды в день часы были сделаны по заказу его отца фирмой «Breguet». Фирма существовала с 1775 года, и хронометры ее производства были известны во всем мире не только благодаря исключительной точности, но и неожиданному бою, которым они отмечали ход времени. Некоторые хронометры отбивали не только каждый час, но и полчаса, и пятнадцать минут. Некоторые часы играли несколько нот из Моцарта, другие отмечали фазы луны, времена года и даже приливы и отливы. В 1882 году отец графа заказал этой компании часы, которые должны были бить дважды в сутки.

– Почему он попросил сделать именно такие часы? – спросил граф, предвкушая вопрос своей спутницы.

Все было очень просто. Отец графа считал, что человек должен быть привязан к жизни, но не должен быть сильно привязан к часам. Поклонник Монтеня и стоиков, он полагал, что Создатель дал нам утренние часы для работы. Если человек вставал в шесть часов утра, ел легкий завтрак, а потом занимался делами, то к полудню он должен был закончить все, что планировал сделать за весь день.

Поэтому для отца графа полуденный бой часов имел такое большое значение. Сразу после полудня посвятивший утро работе джентльмен мог с чистой совестью садиться за обед. Для бездельника, того, кто долго спит, валяется в постели с газетой или много болтает, полуденный бой часов должен был означать, что нужно просить у бога прощения за потраченное впустую время.

После обеда, как считал отец графа, человеку нужно быть осторожным, чтобы не попасть во власть часов на цепочке, отсчитывая минуты, как если бы жизненные события были станциями на железной дороге. Джентльмен должен работать утром, а вторую половину дня проводить так, как ему заблагорассудится. Джентльмен может после работы гулять в парке под ивами, читать бессмертные тексты, общаться с друзьями на веранде и размышлять у горящего камина. В общем, заниматься делами, не требующими строго установленного часа.

Ну а бой часов в полночь?

Отец графа считал, что джентльмен редко будет слышать бой часов в полночь. После трудового дня, посвященного работе, Господу и изучению наук, просыпающийся в шесть часов джентльмен к полуночи уже должен спать здоровым сном. Если он и услышит бой часов в полночь, то он будет звучать ему укором. «Почему ты не спишь? Почему плохо используешь светлое время суток, что вынужден чем-то заниматься ночью?» – скажет ему бой часов.

– Ваша телятина.

– Спасибо, Мартин.

Как и полагается по этикету, Мартин сначала поставил тарелку перед Софьей и только потом перед графом.

Официант задержался у столика чуть дольше, чем это было необходимо.

– Спасибо, – еще раз повторил граф, вежливо давая этим понять, что Мартин может быть свободен.

Граф взял вилку и начал рассказывать девочке о том, как они с сестрой ждали боя часов перед Новым годом, но Мартин не ушел, а приблизился к графу.

– Да? – спросил граф не без некоторого раздражения.

Мартин замешкался с ответом.

– Может быть, мне нарезать мясо для вашей спутницы?

Ростов перевел взгляд на Софью, которая сидела с вилкой в руке и внимательно рассматривала содержимое своей тарелки.

«Mon Dieu», – подумал Ростов.

– Спасибо, друг мой. Не надо, я сам этим займусь.

Мартин с поклоном удалился, а граф обошел стол и быстро разделил кусок телятины на восемь частей. Затем, немного подумав, разрезал мясо на шестнадцать кусочков. К тому моменту, когда он дошел до своего стула, девочка съела четыре кусочка.

Софья насытилась, в ней проснулось неумное любопытство, и она начала забрасывать графа вопросами. Почему лучше работать утром? Почему лучше гулять под ивами, а не под какими-либо другими деревьями? Это вывело их на разговор об имении графа Тихий Час, о бабушке графа и его сестре.

Граф всегда без особой радости относился к тому, что ему задают массу личных вопросов. На словах «кто», «когда», «зачем» и «где» разговора не построишь. Но когда граф стал отвечать на вопросы девочки, начал при помощи вилки показывать на скатерти план дома, поведал ей о родственниках и семейных традициях, то увидел, что Софья с огромной радостью слушает его рассказ. Ее не заинтересовали слоны и принцессы, а вот жизнь в Тихом Часе полностью завладела ее воображением.

Они съели мясо, Мартин унес тарелки и спросил, хотят ли они десерт. Граф посмотрел с улыбкой на девочку, ожидая, что идея съесть что-нибудь сладкое ей очень понравится. Но та лишь прикусила нижнюю губу и покачала головой.

– Ты уверена, что не хочешь? – уточнил граф. – Может, мороженого? Печенья или кусочек пирога?

Софья поерзала на стуле и снова отрицательно покачала головой.

Граф вернул меню Мартину со словами: «Кажется, у нас все».

Мартин взял меню, но не торопился уходить. Официант наклонился, чтобы что-то прошептать графу на ухо.

«Боже, что на этот раз?» – подумал Ростов.

– Граф, мне кажется, вашей племяннице… нужно отойти.

– Куда?

Мартин замешкался.

– В туалет.

Ростов посмотрел на официанта, потом на Софью.

– Мартин, ни слова больше!

Официант снова сделал поклон и удалился.

– Софья, – спросил граф, – не пора ли тебе посетить дамскую комнату?

Софья кивнула, продолжая покусывать нижнюю губу.

– Мне с тобой внутрь войти или… – спросил он по пути к туалету.

Девочка отрицательно покачала головой и исчезла за дверью дамской комнаты.

Граф укорял себя за невнимательность. Он забыл нарезать ей мясо, а потом забыл отвести в туалет. Кроме того, он не помог ей распаковать вещи, и девочка была одета в то же, во что была одета вчера.

«И я еще считаю себя хорошим официантом…» – подумал Ростов.

Несмотря на то, что Софья любила задавать вопросы, ей было сложно просить о чем-нибудь.

– Что такое, дорогая? Ты о чем-то хочешь попросить?

Софья подумала, набралась храбрости и сказала:

– Дядя Александр, а можно десерт?

Граф вздохнул с облегчением.

– Конечно, дорогая. Не можно, а нужно.

Вверх и вниз по лестнице

Когда в два часа дня Марина открыла дверь своего ателье, то увидела на пороге графа и маленькую девочку, крепко державшую за шею куклу. Марина так удивилась, что ее глаза на время перестали косить.

– Марина, ты же помнишь Нину Куликову? – спросил граф и многозначительно повел бровями. – Это ее дочка – Софья. Она некоторое время поживет у нас в отеле.

Марина была матерью двоих детей и без подсказок графа поняла, что в жизни ребенка Нины произошло что-то серьезное. Марина также обратила внимание на то, что ребенка заинтересовал жужжащий звук, доносившийся с другого конца ателье.

– Рада с тобой познакомиться, Софья, – сказала Марина. – Я очень хорошо знала твою маму, когда ей было чуть больше лет, чем тебе сейчас. Скажи, ты когда-нибудь видела швейную машинку?

Софья отрицательно покачала головой.

– Тогда пойдем. Я тебе покажу.

Она протянула Софье руку и повела ее в другой конец ателье, где раздавалось жужжание швейной машинки и где помощница Марины подшивала темно-синие гардины. Присев рядом с девочкой, Марина показала Софье разные детали швейной машинки и объяснила их назначение. Потом она попросила помощницу показать девочке коллекцию тканей и пуговиц, а сама вернулась к графу.

Ростов шепотом поведал Марине о том, как Софья оказалась в отеле.

– Вот в какую серьезную ситуацию я попал, – закончил граф свой рассказ.

– Это скорее Софья попала в серьезную ситуацию, – поправила его Марина.

– Да, ты права, – согласился граф и попросил: – Марина, ты можешь посмотреть за ребенком в течение часа, пока у меня не закончится планерка в «Боярском»?

– Конечно, – согласилась Марина.

– Я вот что подумал, – продолжил граф. – Как ты правильно заметила, девочка нуждается в уходе и заботе. Я посмотрел на вас с Софьей, увидел, с какой теплотой и нежностью ты к ней относишься, и понял, что с тобой она чувствует себя спокойно и уверено, ей нужна материнская ласка…

– Александр Ильич, я это все знаю. Вы лучше подумайте о том, как вам самому к ней так относиться, – перебила его Марина.

«У меня все получится», – думал граф, поднимаясь по лестнице в ресторан «Боярский».

Надо было кое-что изменить – переставить мебель в комнате и заодно изменить собственные привычки. Софья слишком мала, чтобы оставаться одной, поэтому ему придется найти кого-нибудь, кто мог бы с ней сидеть, пока он на работе. Он попросит на этот вечер отгул и предложит, чтобы его столики сегодня обслуживали Денис и Дмитрий.

– Мы с Эмилем подумали и решили, что сегодня вечером твои столики будут обслуживать Денис и Дмитрий, – сказал ему Андрей, когда граф пришел на ежедневную планерку триумвирата.

Граф сел на стул и облегченно вздохнул.

– Прекрасно, – ответил Ростов. – К завтрашнему дню я что-нибудь придумаю.

Андрей и шеф-повар посмотрели на него с недоумением.

– Ты о чем? Что ты придумаешь?

– Вы ведь обсуждали, кто будет обслуживать мои столики, чтобы я на сегодняшний вечер мог быть свободен?

– Ты хочешь взять отгул на сегодняшний вечер? – удивился Андрей.

Эмиль сделал большие глаза.

– Александр, друг мой, сегодня третья суббота месяца. У тебя в десять вечера ужин в Желтом зале…

«Mein Gott[72], – подумал граф, – я совершенно об этом забыл…»

– И это еще не все. В Красном зале в половине восьмого состоится ужин руководства ГАЗа.

Директор Горьковского автомобильного завода устраивал ужин по случаю пятилетия этого крупнейшего предприятия страны. На ужине должны были присутствовать директор завода с ближайшим окружением, комиссар тяжелой промышленности, а также три представителя «Ford Motor Company»[73], не говорившие по-русски.

– Хорошо, это я беру на себя, – ответил граф.

– Отлично, – обрадовался метрдотель. – Дмитрий уже накрыл столы в зале.

Потом Андрей передал графу два конверта.

В Красном зале были поставлены столы в виде буквы «П» со стульями по внешней стороне. При таком расположении никому не приходилось выворачивать шею, чтобы увидеть людей, сидящих за «главным» столом. Граф убедился, что столы сервированы правильно, и открыл конверты, переданные ему Андреем. В конверте поменьше находился план рассадки гостей, утвержденный в Кремле. В конверте большего размера оказались карточки с именами гостей. Граф разложил карточки с именами на столах, еще раз обошел их, дабы убедиться, что все сделано хорошо, после чего засунул конверты в карман, вдруг обнаружив там еще один конверт.

Ростов вынул конверт и, нахмурившись, увидел написанный размашистым почерком адрес.

– Бог ты мой!

Часы на стене показывали 3:15.

Граф бегом бросился из Красного зала и взбежал по лестнице. Он подошел к двери номера 311, которая была чуть приоткрыта, вошел в номер, закрыл за собой дверь и пересек гостиную. Ростов вошел в спальню и увидел стоявшую возле окна женщину. Та обернулась, и ее платье соскользнуло на пол.

Граф слегка откашлялся.

– Анна, любовь моя…

Актриса увидела выражение лица графа и подняла с пола платье.

– Ради бога, прости меня, но возникли чрезвычайные обстоятельства. У меня совершенно нет времени, и нашу встречу придется перенести. И я должен попросить тебя об одолжении…

За пятнадцать лет знакомства граф лишь однажды просил Анну об одолжении: чтобы она помогла ему достать шафран.

– Хорошо, Александр, – ответила она. – Чем я могу помочь?

– Сколько у тебя с собой чемоданов?

Через две минуты граф спускался по служебной лестнице с двумя чемоданами в руках, вспоминая о Грише, Жене и других коридорных отеля. Хотя чемоданы Анны были кожаные и очень красивые, графу показалось, что предназначены они были совершенно не для того, чтобы их носили в руках. У чемоданов оказались такие узкие и маленькие ручки, что под них можно было засунуть только два пальца, сами же они были такие объемистые, что бились о ноги и стены при каждом повороте. Как вообще коридорные умудрялись их носить? Причем не только один чемодан, а сразу два и еще коробку со шляпами в придачу.

Граф вошел в кладовую, где хранилось постельное белье. В один чемодан он сложил две простыни, покрывало для кровати и полотенце. Во второй затолкал две подушки и отправился вверх по лестнице. При каждом повороте лестницы чемоданы нещадно били его по ногам. Дойдя до своей комнаты, граф вынул постельное белье и подушки, и прошел в соседнюю комнату, чтобы забрать из нее матрас.

Граф был очень доволен тем, что додумался перетащить один из матрасов соседней комнаты в свою. Однако сделать это было не так просто, как он предполагал. Когда граф с трудом поднял матрас с каркаса кровати, тот моментально сложился вдвое и чуть не сбил его с ног. Когда граф наконец дотащил матрас до своей комнаты, тот занял практически все пространство на полу.

«Нет, – подумал граф, подбоченившись. – Так дело не пойдет».

С матрасом на полу ходить по комнате стало совершенно невозможно. Графу не улыбалась перспектива каждый день затаскивать матрас в комнату, а потом вытаскивать его. Тут у него появилась одна идея. Ростов вспомнил, что шестнадцать лет назад он утешал себя мыслями о том, что жизнь в этой комнате напоминает жизнь в купе поезда.

Так и есть, подумал он.

Граф прислонил матрас к стене, убедительно попросив его не падать. Потом он схватил чемоданы Анны и спустился на четыре этажа в кладовку ресторана «Боярский», где погрузил в них консервные банки с томатами. Высота банок составляла приблизительно двадцать пять сантиметров и ширина – пятнадцать. Он с большим трудом поднял чемоданы на свой этаж, расставил банки и подготовил комнату. После этого он вернулся в номер Анны и отдал ей чемоданы.

В ателье Марины граф пришел с опозданием на целый час. Когда он вошел, то увидел, что помощница Марины сидит вместе с Софьей на полу и о чем-то с ней разговаривает. Софья с гордостью показала графу куклу, на которой теперь было темно-синее платье с рядом маленьких пуговиц на груди.

– Посмотри, какое платье мы сшили для Куклы, дядя Александр!

– Очень милое.

– Она у нас прямо настоящая портниха, – сказала Марина.

Софья обняла Марину и вышла в коридор. Граф тоже собирался выйти за дверь, но женщина его остановила:

– Александр, а что будет делать Софья, когда ты вечером уйдешь на работу?

Ростов прикусил губу.

– Ладно, – сказала Марина. – Сегодня вечером я с ней посижу. Но на завтрашний вечер ты должен найти кого-то другого. Я советую тебе поговорить с горничными. Например, с Наташей. Она молодая, и детей у нее нет. Но тебе придется ей заплатить.

– Наташа, – повторил граф. – Спасибо, Марина, я с ней завтра поговорю. И обязательно заплачу ей. Около семи вечера я пришлю вам с Софьей ужин из «Боярского» и надеюсь, что в девять часов девочка уже будет спать.

Граф повернулся к двери и остановился.

– Прости меня за беспокойство…

– Все в порядке, Александр. Ты просто растерялся, потому что раньше мало времени проводил с детьми. Главное – всегда помнить, что дети точно так же, как и взрослые, хотят быть счастливыми. И дети могут получать огромное удовольствие от самых простых вещей.

Марина положила в ладонь графа небольшой предмет и произнесла несколько слов о том, как он может его использовать.

После того как граф с Софьей поднялись наверх и когда девочка уставилась на него с вопросительным взглядом, благодаря совету Марины граф знал, что ему делать.

– Хочешь сыграть в одну игру? – спросил Ростов.

– Хочу, – ответила Софья.

– Тогда пойдем.

Он провел девочку сквозь висящие в кладовки пиджаки в свой кабинет.

– О-о-о! – удивилась девочка. – Это твоя секретная комната?

– Это наша секретная комната, – поправил граф.

Софья кивнула.

Дети понимают значение секретных комнат гораздо лучше, чем значение конференц-залов, банков и приемных.

– А это твоя сестра? – спросила девочка, показывая пальцем на картину.

– Да, это портрет Елены.

– Мне тоже очень нравятся персики, – произнесла Софья и провела рукой по поверхности кофейного столика. – А за этим столиком твоя бабушка пила чай?

– Совершенно верно.

Софья снова кивнула с серьезным выражением лица.

– Я готова играть.

– Отлично. Вот правила игры. Ты уходишь в спальню и считаешь до двухсот. Я остаюсь в этой комнате и прячу в ней вот эту вещь, – Ростов, словно из воздуха, извлек наперсток, который дала ему Марина. – Софья, ты умеешь считать до двухсот?

– Нет, – призналась девочка. – Но я могу посчитать два раза до ста.

– Отлично.

Софья вышла через кладовку и закрыла за собой дверь.

Ростов осмотрелся, чтобы найти место, где он мог бы спрятать наперсток. Спрятать наперсток надо было так, чтобы девочке было не слишком сложно его найти. После некоторого размышления граф подошел к книжной полке, поставил наперсток на том «Анны Карениной» и сел на стул.

Софья закончила считать и вошла в комнату.

– Спрятал? – спросила она.

– Да.

Граф ожидал, что девочка начнет беспорядочно перемещаться по комнате в поисках наперстка. Но Софья осталась стоять на пороге и методично и планомерно осматривала комнату, видимо, мысленно поделив ее на квадраты. Внутри каждого квадрата ее глаза бегали тоже очень планомерно: верхняя левая часть квадрата, нижняя левая часть, верхняя правая часть, нижняя правая часть. Потом, не говоря ни слова, она подошла к книжной полке и сняла наперсток с книги Толстого. В общей сложности, чтобы найти наперсток, ей понадобилось около минуты.

– Прекрасно, – сказал граф, хотя совершенно не считал то, что Софья так быстро нашла наперсток, чем-то прекрасным. – Давай еще сыграем.

Девочка отдала графу наперсток и вышла из комнаты. Граф тут же упрекнул себя в том, что не успел обдумать, куда спрячет наперсток, и слишком быстро объявил начало второго раунда. Теперь у графа было двести секунд для того, чтобы найти новое место. Софья громко считала: «Двадцать один, двадцать два, двадцать три…»

Граф засуетился в поисках места, куда бы спрятать наперсток. То ему казалось, что выбранное место слишком доступное, то наоборот – слишком недоступное. В конце концов, он засунул наперсток под ручку «посла», стоявшего в противоположном углу от книжной полки.

Когда Софья вернулась в комнату, она стала так же, как и раньше, методично ее осматривать. Словно угадав уловку графа, она начала исследовать комнату с противоположного угла от того, в котором стоял книжный шкаф, и нашла наперсток за двадцать секунд.

Видимо, граф сильно недооценил Софью. Оба раза он прятал наперсток низко, чтобы девочке было легко его найти. В следующий раз он спрячет его повыше, на высоте полутора метров.

– Еще раз? – спросил он с коварной улыбкой.

– Теперь твоя очередь.

– Моя очередь?

– Теперь я прячу, а ты ищешь.

– Нет, игра заключается в том, что я прячу, а ты ищешь.

Софья посмотрела на него так, как мать смотрит на ребенка.

– Если ты все время будешь прятать, а я все время искать, то это будет уже не игра.

Ростов понял, что ему будет сложно оспорить это утверждение. Девочка протянула ему ладонь, и он положил в нее наперсток. Граф уже собирался открыть дверь, но Софья потянула его за рукав.

– Дядя Александр, ты же не будешь подсматривать?

Граф хотел было сказать, что представители рода Ростовых славятся своей честностью, но передумал.

– Нет, Софья, не буду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он удалился в соседнюю комнату, бормоча про себя, что никогда не нарушал своего слова, никогда не обманывал в карты и всегда платил по карточным долгам, а потом начал считать. Дойдя до ста пятидесяти, он услышал, как Софья мечется в соседней комнате. Когда он досчитал до ста семидесяти пяти, из соседней комнаты послышался звук передвигаемого стула. Граф досчитал до двухсот двадцати двух и со словами «Я иду!» вошел в комнату.

Софья сидела на одном из стульев с высокой спинкой.

Граф заложил руки за спину и медленно прошелся по комнате, задумчиво произнося «Хмм…». Он два раза обошел комнату, но наперстка нигде не увидел. Тогда Ростов начал искать тщательно и методично. Он воспользовался опытом Софьи, разбил комнату на квадраты и начал их изучать. Но даже после тщательного осмотра наперстка он не нашел.

Ростов вспомнил о том, что слышал, как Софья двигала стул, и решил, что если бы она встала на стул, то смогла бы положить наперсток куда-нибудь на высоте чуть более полутора метров. Он посмотрел за портретом сестры, на подоконнике и даже над дверным косяком.

Наперсток словно исчез.

Иногда он бросал взгляд на Софью, надеясь, что она ненароком выражением лица или взглядом подскажет ему, где может быть спрятан наперсток, но та сидела с безучастным видом и только болтала ногами.

Граф попытался решить вопрос при помощи знаний в области психологии и представил себе, где бы могла спрятать наперсток девочка маленького роста. Вдруг она решила спрятать вещицу где-то внизу, куда ей легко его положить? Возможно, звук передвигаемого стула вовсе не означал того, что она на него залезала. Вполне вероятно, что она отодвигала стул, чтобы спрятать наперсток под него. Граф упал на пол и по-пластунски прополз от книжной полки до «посла» и обратно.

Она сидела на стуле и продолжала болтать ногами.

Ростов поднялся с пола и встал в полный рост, больно ударившись головой о покатый потолок. Колени болели, а пиджак был в пыли. Он диковатым взглядом обвел комнату и понял, что его ждет. К нему медленно, как кошка по лужайке, подкрадывалось понимание того, что он проиграл.

Неужели он сдастся?

Да, именно это он и сделает.

Другого выхода не было. Он пытался найти, но ничего не получилось. Придется признать свою несостоятельность. Про себя граф сказал несколько нелестных слов по поводу Марины и ее совета играть в простые игры. Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Ему предстояло сдаться девочке, как сдался Наполеону Мак[74], позволяя русской армии вырваться из его захвата.

– Софья, ты просто молодец, – сказал он.

Она впервые за все время пребывания его в комнате посмотрела графу в глаза.

– Ты сдаешься?

– Я уступаю, – поправил граф.

– Это то же самое, что сдаешься?

…

– Да, то же самое, что сдаюсь.

– Значит, ты должен это сказать.

Понятное дело, она должна была унизить его по всей форме.

– Я сдаюсь, – выговорил Ростов.

Софья не стала ликовать, и выражение ее лица не изменилось. Она спрыгнула со стула и пошла к графу. Он подумал, что она спрятала наперсток на полке, и сделал шаг в сторону. Но Софья не направилась к книжной полке. Вместо этого она остановилась напротив него, залезла рукой ему в карман пиджака и вынула оттуда наперсток.

Графа это настолько возмутило, что он даже начал заикаться.

– Это, это… не… нечестно, Софья.

Она с любопытством на него посмотрела.

– А почему нечестно?

Все эти дурацкие вопросы «почему»!

– Это просто нечестно, – ответил Ростов.

– Ты сказал, что можно прятать где угодно в комнате.

– Да, Софья. Но моего кармана не было в комнате.

– Он был тогда, когда я спрятала наперсток, и тогда, когда ты его искал.

Ростов внимательно посмотрел на ее невинное лицо и понял, что его – мастера нюанса и человека ловких рук – обвели как мальчишку. Перед тем как он вышел из комнаты, она его подозвала и взяла за рукав. На самом деле она еще и положила ему в карман наперсток. А то, что она двигала мебель по комнате? Просто уловка для отвода глаз. Театр. И пока он искал, она спокойно сидела со своей куклой, смотрела на него синими глазами и ничем себя не выдала.

Граф отошел на шаг и поклонился ей.

* * *

В шесть часов Ростов спустился с девочкой, чтобы оставить ее у Марины, потом снова поднялся на шестой этаж, потому что Софья забыла свою куклу, принес ее и пошел в «Боярский».

Он извинился перед Андреем за опоздание, быстро осмотрел команду своих официантов и столики, чуть подвинул стаканы, положил параллельно приборы, взглянул на то, в каком настроении Эмиль, и кивнул метрдотелю в знак того, что можно открывать двери. В половине восьмого граф отправился в Красный зал на ужин руководства ГАЗа, а в десять перешел в Желтый, перед дверью которого стоял голиаф.

Начиная с 1930 года граф и Осип вместе ужинали каждую третью субботу месяца, чтобы бывший полковник Красной армии мог с наибольшей полнотой уяснить особенности западного менталитета.

Первые несколько лет Осип изучал французский (а также идиомы, правильные формы обращения, биографии таких исторических личностей, как Наполеон, Ришелье, Талейран, сущность эпохи Просвещения, гениев импрессионизма с их способностью выражать «неизъяснимое», передаваемое французской фразой Je ne sais quoi[75]); затем граф с Осипом принялись за англичан (чайная традиция, правила крикета, этикет охоты на лис, обоснованная гордость за Шекспира, важность пабов для общественной жизни). И вот недавно они перешли к Соединенным Штатам.

В целях изучения США на столе лежало два экземпляра «Демократии в Америке»[76], который принадлежал перу Токвиля. Сначала Осипа смутил объем этого произведения, но граф заявил, что ничего лучшего про Америку и ее культуру до сих пор не написано. Поэтому бывший полковник не спал ночами, но через месяц осилил книгу и пришел на обед, как ученик, готовый к экзамену.

Осип заметил, что разделяет любовь графа к летним ночам, согласился с ним в том, что sauce au poivre[77] удался на славу, а вино превосходно. Но Осипу не терпелось перейти к делу.

– Летняя ночь прекрасна, вино чудесное, и бифштекс очень мягкий, – сказал он. – Однако не пора ли нам перейти к обсуждению книги?

– Да, конечно, – согласился граф и поставил бокал. – Поговорим о книге. Начинай ты.

– Для начала могу сказать, что это точно не «Зов предков»[78].

– Вот уж точно, не «Зов предков», – согласился с улыбкой Ростов.

– Должен сказать, что мне понравились наблюдательность автора и его умение подмечать и анализировать детали, но в целом первый том, если смотреть на него только с точки зрения получения знаний о политической системе Америки, не очень информативен.

– Это точно, – согласился граф и кивнул, как мудрец. – В первом томе упор сделан на детали…

– Но вот второй том, в котором автор пишет об американском обществе, просто удивительный!

– Полностью согласен.

– Прямо с начала второго тома… где это… ах, вот: «Во всем цивилизованном мире нет страны, где бы философии уделяли меньше внимания, чем в Соединенных Штатах». Прекрасно сказано! И очень информативно!

– О да, – усмехнулся граф.

– И через пару глав он пишет о том, что американцам свойственна тяга к материальному благополучию. Он утверждает, будто американцы «в большинстве своем заняты решением задачи удовлетворения желаний своего тела, а также тем, чтобы обеспечить ему максимальный комфорт». И это было в 1840 году! Я представляю, чтобы он сказал, если бы побывал в Америке 1920-х.

– Очень хорошо сказано, друг мой.

– Но объясни мне, Александр, вот что: почему он убежден в том, что демократия способствует развитию промышленности?

Граф откинулся на спину стула и переложил свои столовые приборы с места на место.

– Вопрос о промышленности. Это очень любопытный вопрос, Осип. Я бы сказал, что это просто важнейший вопрос. Ты сам-то что по этому поводу думаешь?

– Нет, Александр, подожди. Я же спрашиваю, каково твое мнение.

– И я это мнение тебе обязательно сообщу. Но мне, как твоему наставнику, не хочется его тебе навязывать. Лучше прежде дать возможность высказаться тебе. Свежий взгляд – это очень важно.

Осип внимательно посмотрел на графа, который потянулся к своему бокалу.

– Александр, а ты вообще читал эту книгу?

– Конечно, читал, – подтвердил граф и поставил бокал на стол.

– Я хотел сказать, прочитал ли ты оба тома до самого конца?

– Друг мой, главный принцип обучения сводится к тому, что важнее не прочитать каждое слово в книге, а получить достаточную осведомленность о материале.

– Скажи, до какой страницы ты дочитал именно эту книгу?

– Сейчас скажу, – ответил граф и открыл страницу с оглавлением. – Сейчас… до восемьдесят седьмой.

Осип внимательно посмотрел на Ростова. Потом он схватил увесистый том Токвиля и с силой швырнул его об стену. Том угодил в фотографию, на которой был изображен Ленин, выступающий во время митинга на Театральной площади. Стекло фотографии разбилось, а сама фотография с рамкой и осколками с грохотом упала на пол. Дверь открылась, и вбежал голиаф с пистолетом в руке.

– Черт побери! – воскликнул граф и поднял вверх руки.

Осипу, вероятно, хотелось приказать телохранителю пристрелить графа, но он сделал глубокий вдох и потом покачал головой.

– Все в порядке, Владимир.

Владимир кивнул и вышел за дверь.

Бывший полковник сложил на груди руки и уставился на Ростова в ожидании объяснений.

– Осип, прости меня… – проговорил смущенно граф. – Я хотел ее дочитать. Более того, я специально расчистил свой график, чтобы дочитать книгу вчера вечером. Но возникли разные обстоятельства…

– Какие обстоятельства?

– Неожиданные.

– Какие именно?

– В виде молодой особы.

– Молодой особы?

– Это дочь старой подруги. Она свалилась на мою шею совершенно неожиданно и проживет у меня некоторое время.

Сначала Осип непонимающе смотрел на Ростова, а потом громко рассмеялся:

– Ну и ну, Александр Ильич! У тебя остановилась молодая особа. Ну, чего же ты мне раньше не сказал? Я понимаю, что ни на что другое у тебя нет времени. Хорошо, мы еще обсудим Токвиля, ты об этом не забывай. А сейчас не стану тебя больше задерживать. Ты еще успеешь с ней выпить и закусить икрой в «Шаляпине». А потом можете перейти в ресторан на первом этаже и потанцевать.

– Я должен тебе сказать, что это очень молодая особа.

…

– Насколько молодая?

– Ей пять или шесть лет.

– Пять или шесть!

– Я думаю, скорее всего, шесть.

– Так у тебя живет шестилетний ребенок?

– Да.

– В твоей комнате?

– Да…

– И как долго она будет у тебя жить?

– Несколько недель. Может, месяц. Но не дольше двух…

– Понятно, – сказал Осип и улыбнулся.

– Если честно, – произнес Ростов. – Пока я и сам испытываю большие сложности и неудобства. Впрочем, ничего другого и нельзя было ожидать. Как только она акклиматизируется, мы сделаем кое-какие изменения, и все снова придет в норму.

– Я уверен, что именно так оно и будет, – сказал Осип. – Не смею тебя дольше задерживать.

Граф пообещал, что к их следующей встрече он дочитает Токвиля, и вышел за дверь. Осип поднял бутылку, но в ней уже не было вина, поэтому он взял бокал графа и перелил остатки его вина в свой.

Он подумал, помнит ли он сам, когда его детям было шесть лет? Помнит ли он о том, как они могли проснуться еще до рассвета? Свежи ли в его памяти те времена, когда все мелкие предметы вечно валялись под ногами? Те времена, когда он не успевал отвечать на письма, читать книги и часто даже не был в состоянии довести мысль до конца. Да, он помнил это время. Помнил его, словно все это было вчера.

– Конечно, – сказал он вслух, – «мы сделаем кое-какие изменения, и все снова придет в норму».

* * *

Граф твердо придерживался мнения, что взрослым мужчинам негоже бегать по коридорам. Он вышел из зала после ужина с Осипом около одиннадцати вечера и понимал, что заставил Марину слишком долго сидеть с Софьей. Поэтому он решил сделать исключение из своего правила и бегом помчался по коридору. Он повернул за угол и столкнулся с бородатым человеком, который вышагивал на лестничной площадке.

– Мишка!

– Вот ты где, Саша!

Первой мыслью графа при виде друга было, что он не сможет сейчас уделить ему время. Надо просто сказать Мишке, что сейчас у него нет ни секунды.

Однако, взглянув на лицо друга, Ростов понял, что не отправит Мишку, не выслушав, что с ним случилось. У Мишки точно произошли какие-то неприятности. Граф прошел с ним к себе в кабинет и сел на стул. Мишка стоял и крутил в руках шляпу.

– Ты же должен был приехать в Москву только завтра, – сказал граф.

– Да, но по просьбе Шаламова я приехал на день раньше, – ответил Михаил.

Их общий знакомый по университету Виктор Шаламов был теперь главным редактором Гослитиздата. Именно он предложил Мишке редактировать сборники писем Антона Чехова. Над этим проектом Михаил и трудился с 1934 года.

– Ну, прекрасно, – сказал граф. – Значит, ты практически все закончил.

– Практически закончил, – усмехнулся Мишка. – Ты совершенно прав, Саша. Осталось совсем чуть-чуть. Надо кое-что вычеркнуть, и все готово.

Вот что произошло.

Рано утром в тот день Мишка приехал на поезде из Ленинграда в Москву. Ему сообщили, что гранки для печати были уже готовы, их отправили в типографию, и Шаламов пригласил Мишку в Центральный дом литераторов на торжественный обед. Когда Михаил около часу дня прибыл в издательство, его попросили зайти в кабинет Шаламова.

Шаламов поздравил Михаила с окончанием проекта, а потом показал ему на лежавшие на столе гранки книги. Оказалось, что их еще не отправили в печать.

Шаламов сказал, что есть небольшой вопрос, который надо решить до отправки гранок в типографию. Очень незначительный вопрос. Дело касалось письма Антона Павловича Чехова от шестого июня 1904 года.

Мишка прекрасно знал, о каком именно письме шла речь. Это было письмо писателя его сестре Марии, в котором он сообщал о своем скором выздоровлении. Видимо, во время набора гранок «утеряли» одно или два слова. Такое уже бывало. Можно много раз проверять гранки и все равно что-то пропустить.

– Давай глянем, – сказал Михаил.

– Вот, – Шаламов нашел нужное место, чтобы Мишка мог перечитать письмо.

«Берлин, 6 июня 1904 г.

Дорогая Маша!

Пишу тебе из Берлина. Я здесь уже целый день. После того как ты уехала из Москвы, у нас сильно похолодало и даже шел снег. Из-за этой несносной погоды я простудился. Начали болеть руки и ноги, я потерял сон и сильно похудел. Мне кололи морфий, и я принимал еще массу разных лекарств. Лучше всего мне помогал героин. В общем, ко времени отъезда мне стало лучше, и силы вернулись. Я снова начал нормально питаться и в четверг уехал из страны. Поездка прошла очень комфортно. В Берлине я остановился в хорошем отеле. Я наслаждаюсь жизнью и ем с аппетитом, как никогда раньше. Здесь очень вкусный хлеб, которым я в буквальном смысле объедаюсь. Кофе тоже отличный, и вообще все на редкость вкусно. Мои соотечественники, не бывавшие за границей, не в состоянии представить, каким вкусным может быть хлеб. Чай здесь, правда, скверный, и русских закусок нет, но в целом все гораздо дешевле, чем у нас. Я набрал вес и даже доехал до Тиргартена[79]. Можешь сообщить матушке и всем, кого это интересует, что я пошел на поправку, если уже не поправился… И т. д., и т. п.

Твой А. Чехов».

Мишка перечитал письмо, вспоминая оригинальное письмо. После четырех лет работы он помнил содержание многих писем почти дословно. Но он не смог определить, что было упущено или написано не так.

– А чего не хватает? – наконец сказал он.

– Суть проблемы в другом, – ответил Шаламов тоном человека, указывающего другу на его ошибку, которую тот просмотрел. – Дело не в том, что чего-то не хватает. Дело в том, что кое-что нужно вырезать. Вот здесь.

Шаламов показал на предложения, в которых Чехов хвалил берлинский хлеб и писал о русских, не выезжавших за границу.

– Ты хочешь все это вырезать?

– Да, хочу.

– То есть просто удалить?

– Можно и так сказать.

– А из каких соображений?

– Из соображений краткости.

– Чтобы сэкономить бумагу! И что прикажешь мне с этими предложениями сделать? Куда их деть? В банк положить? В комод? Или в Мавзолей Ленина?

Пока Мишка рассказывал эту историю графу, его голос становился все громче от негодования. Потом он замолчал.

– И Шаламов, представляешь, Шаламов, которого мы знаем по университету, сказал, что ему совершенно наплевать, что я собираюсь сделать с этими предложениями. Я могу хоть в пушку их забить и выстрелить. Но пару предложений необходимо убрать. И знаешь, что я сделал, Саша? Ты можешь себе представить?

Можно было бы подумать, что люди, склонные к тому, чтобы ходить из угла в угол, будут вести себя обдуманно и трезво. Они ходят, следовательно, думают и в состоянии оценить причины, а также последствия своих поступков. Однако по собственному жизненному опыту граф знал, что те, кто любит ходить из угла в угол по комнате, чаще всего действуют импульсивно. Разгуливая по комнате, они обдумывают общие логические аргументы, которые, увы, не помогают им понять предмет или прийти к какому-либо мнению по поводу той или иной проблемы. Такие люди в высшей степени склонны поступать опрометчиво, так, как им подсказывает настроение, словно они и секунды не потратили на то, чтобы заранее обдумать свои действия.

– Нет, Мишка, – грустно ответил Ростов, предчувствуя плохой конец этой истории. – Я не представляю, что ты мог сделать.

Мишка провел рукой по лбу.

– Ну что может сделать разумный человек, когда ему говорят такую чушь? Я взял и вычеркнул эти предложения. Потом встал и ушел, не попрощавшись.

Услышав это, граф облегченно вздохнул. Он бы даже улыбнулся, если бы Мишка не выглядел таким подавленным. Ростов должен был признать, что в самой ситуации было что-то комичное. В этой почти гоголевской истории Шаламов мог вполне сыграть роль самодовольного тайного советника, упивающегося собственной властью. Что до крамольного отрывка письма, то он, следуя своей печальной судьбе, предпочел скрыться, спустился по водосточной трубе на улицу и исчез, чтобы вновь появиться лишь через десяток лет с красоткой француженкой под ручку, в пенсне и с орденом Почетного легиона в петлице.

Но граф выдержал серьезную мину.

– Ты совершенно правильно поступил, – утешил он друга. – Всего-то убрал пару предложений, у Чехова их сотни тысяч. Ничего страшного.

Граф заметил, что Мишка в конечном счете мог быть собой доволен. Уже давно пора выпустить переписку Чехова, которая могла бы вдохновить новое поколение писателей, студентов и читателей. А Шаламов всегда был пройдохой, и поэтому не стоило обращать на него внимание. Главное – Мишка сделал свое дело, и это нужно было отметить.

– Послушай, друг мой, – сказал граф. – Ты ехал в поезде, у тебя был длинный день, ты устал. Возвращайся-ка в отель. Прими ванну. Поешь и выпей вина. Хорошенько выспись. А завтра вечером мы встретимся в «Шаляпине», как договаривались, выпьем за Чехова и посмеемся над Шаламовым.

Граф постарался утешить друга, подбодрить его и побыстрее выпроводить.

В одиннадцать сорок граф постучался в ателье Марины.

– Ради бога, прости меня за то, что я так долго, – прошептал он, когда швея открыла дверь. – Где Софья? Нужно отнести ее наверх.

– Можно не шептать, Александр. Она не спит.

– Ты не уложила ее спать?

– Она сказала, что хочет тебя дождаться, – ответила Марина.

Они вошли в комнату, в которой с выпрямленной спиной на стуле сидела Софья. Увидев графа, девочка вскочила, подбежала к нему и взяла его за руку.

Марина приподняла одну бровь, как бы говоря: «Вот видишь!»

Граф тоже приподнял бровь, как бы говоря: «Подумать только!»

– Спасибо за ужин, тетя Марина, – поблагодарила Софья и, посмотрев на графа, спросила: – Мы можем идти?

– Конечно, дорогая.

Граф понимал, что Софья очень хочет спать. Не выпуская его руки, девочка довела его до лифта и сама нажала кнопку пятого этажа. Она уже не просилась на руки, а сама практически тащила его за собой. Софья никак не прокомментировала его конструкцию двухъярусной, сделанной с помощью банок с консервированными помидорами кровати, а быстро почистила зубы и переоделась в ночную рубашку.

Однако после всего этого она не легла в кровать, а уселась на стуле.

– Ты разве не собираешься ложиться спать? – удивился граф.

– Подожди, – ответила она.

Потом она наклонилась, глядя куда-то за спину графа. Тот отошел и увидел, что большая стрелка приблизилась к цифре «двенадцать». Часовая и минутная стрелки соединились, механизм заработал, колесики закрутились, и послышались удары колокольчика, возвещавшие наступление полночи. Софья замерла, вся обратившись в слух. Когда часы пробили двенадцать раз, она слезла со стула и забралась на кровать.

– Спокойной ночи, дядя Александр, – сказала она и заснула еще до того, как граф успел тщательно накрыть ее одеялом.

* * *

Это был, пожалуй, один из самых длинных дней в его жизни. Ростов был совершенно обессилен. Он почистил зубы и быстро переоделся в пижаму. Потом он вернулся в спальню, выключил свет и лег в кровать. На их новой двухъярусной кровати, сделанной из консервных банок с помидорами, Софья располагалась над графом. Высота между их матрасами была минимальной и достаточной только для того, чтобы граф мог перевернуться с боку на бок. Матрас графа был не самым мягким, но все равно спать на нем было гораздо удобнее, чем на полу. Слушая размеренное дыхание ребенка, граф в изнеможении закрыл глаза, но сон почему-то не приходил.

Из головы никак не уходили дневные заботы. Так что же волновало графа?

Его волновала судьба Михаила. Он был рад услышать, что все проблемы Мишки сводились всего лишь к паре вычеркнутых предложений из трехсот страниц третьего тома сборника писем Чехова. Однако что-то подсказывало графу, что проблемы его друга еще далеко не закончились.

Он также переживал за Нину, уехавшую в Севвостлаг[80]. Граф плохо представлял, что такое этот Севвостлаг, но не питал никаких иллюзий по поводу этого места.

Волновала Ростова и судьба Софьи. Тут проблемы были гораздо более серьезными и не ограничивались разрезанием мяса на тарелке и необходимостью менять девочке одежду. Появление ребенка в гостинице «Метрополь» не могло остаться незамеченным. Даже если Софья пробудет у графа несколько недель, в любой момент ее может заметить какой-нибудь бюрократ, который имеет достаточно власти и полномочий, чтобы запретить девочке жить в отеле.

По поводу Софьи граф волновался еще и потому, что на следующее утро после того, как девочка съест его бисквиты и клубнику, она сядет на стул и будет смотреть на него темно-синими огромными глазами в ожидании предложений о том, чем они будут заниматься.

Предчувствия графа по поводу Мишки оказались полностью обоснованными.

Вечером двадцать первого июня Михаил Миндих поступил так, как ему советовал граф. Он поехал в свой отель, принял ванну, поел и лег спать. На следующее утро он проснулся и по-новому оценил произошедшие накануне события.

Михаил признал правоту графа, утверждавшего, что все дело сводилось лишь к нескольким десяткам слов. Шаламов не просил Мишку выбросить фразы из известных произведений Чехова, таких как «Вишневый сад» или «Чайка». В своем письме Чехов написал пару предложений, которые мог написать любой другой русский путешественник. Он написал их и совершенно о них забыл.

Михаил оделся и позавтракал. После этого он направился в Центральный дом литераторов. По пути в ЦДЛ на Арбатской площади он увидел памятник Горькому, который поставили на том месте, где раньше стоял памятник Гоголю. Помимо Маяковского, Максим Горький был для Мишки главным современным писателем.

«Вот этот человек, – подумал Михаил, стоя на тротуаре напротив памятника и мешая движению прохожих, – писал так искренне и прямолинейно, что его воспоминания стали нашими воспоминаниями о нашем собственном детстве».

Горький переехал жить в Италию, но в 1934 году Сталин заманил его в Россию и подарил писателю бывший особняк Рябушинского, чтобы тот мог стать во главе приверженцев соцреализма и сделать этот художественный стиль единственным литературным стилем, существующим в стране…

«И чем же все это закончилось?» – мысленно спросил Михаил памятник Горькому.

Ничего хорошего из этого не получилось. Булгаков за последние годы не написал ни строчки. Умолкла и Ахматова. Мандельштам уже отсидел один срок, и его снова арестовали. А Маяковский? Ох, Маяковский…

Мишка дернул себя за бороду.

В 1922 году он говорил графу, что эти четыре русских литератора объединят свои усилия и создадут новую русскую поэзию. В конечном счете так оно и получилось. Они создали новую поэзию, только это была поэзия молчания.

– Да, – сказал Мишка памятнику. – Молчание тоже может быть выражением личного мнения. Молчание может быть формой протеста. Молчание может иметь свои литературные стили, поэтический размер и правила. Для такой поэзии не нужны карандаши, такая поэзия пишется в душе, когда человек приставляет пистолет к своей груди.

Мишка повернулся спиной к памятнику Горького и передумал идти в Центральный дом литераторов. Он двинулся в сторону Гослитиздата. Войдя в здание, он открыл и потом закрыл массу дверей и наконец добрался до комнаты, в которой происходила встреча членов редколлегии под председательством Шаламова. На столе, расположенном в центре комнаты, стояли тарелки с нарезанным сыром и селедкой, при виде которых Мишка почему-то пришел в бешенство. Он посмотрел на членов редколлегии – молодых парней и девушек, занимавших позиции младших редакторов. Вид этих искренних и чистых молодых людей еще сильнее разозлил Мишку.

– Я вижу, что вы уже ножи достали! – выкрикнул Мишка. – Отлично! Что сегодня будем резать? Что-нибудь из «Братьев Карамазовых»?

– Михаил Федорович, что ты говоришь? – произнес Шаламов.

– А это еще что такое? – закричал Михаил, увидев в руках одной из девушек бутерброд с селедкой. – Это хлеб из Берлина? Осторожнее с ним, товарищ! Откусишь кусок, и Шаламов тебя из пушки выстрелит!

По выражению лица девушки Мишка понял, что она считает, что он сошел с ума. Тем не менее девушка положила бутерброд на стол.

Шаламов встал.

– Михаил, – сказал он, – ты чем-то явно расстроен. Давай потом спокойно поговорим в моем кабинете, и ты расскажешь, в чем дело. А сейчас у нас важное совещание, которое займет пару часов. У нас сейчас много дел…

– У вас много дел? Я в этом не сомневаюсь!

Мишка стал хватать со стола бумаги и снова бросать их на стол.

– Я знаю, какие у вас дела! Надо переставить памятник с одного места на другое! Кое-что вычеркнуть из рукописи! И тебе надо к пяти часам успеть в баню с товарищем Сталиным, ведь кто-то же должен тереть ему спину!

– У этого человека бред, – произнес молодой мужчина в очках.

– Михаил, перестань! – умоляющим тоном произнес Шаламов.

– Будущее русской поэзии – это хайку! – закричал напоследок Мишка, вышел и громко хлопнул дверью. Потом, выходя на улицу, он так же громко захлопнул за собой все двери.

И какие же последствия имело его поведение?

Очень скоро те, кому это предписывалось по долгу службы, узнали, что Мишка в сердцах наговорил на собрании редакции. В августе Михаила вызывали на допрос в ленинградский НКВД, а в ноябре его судила «тройка». В марте 1939 года Мишку отправили в Сибирь.

Граф отнюдь не напрасно волновался за Нину. Она не вернулась в «Метрополь» ни через месяц, ни через два, ни даже через год. В октябре граф пытался навести справки, где она могла находиться, но ничего конкретного не узнал. Можно было предположить, что Нина сама пыталась связаться с графом и отправить ему весточку, но из этого тоже ничего не вышло. В общем, Нина бесследно исчезла, словно растворившись на необъятных просторах матушки-России.

Вполне обоснованно переживал граф и по поводу пребывания Софьи в отеле. Через две недели после того, как девочка поселилась в «Метрополе», в органы госбезопасности пришло письмо с сообщением, что у «бывшего», проживавшего на шестом этаже, появилась пятилетняя девочка, о происхождении и родителях которой ничего не известно.

Это письмо прочитали те, кто обязан был это сделать по долгу службы, после чего послание отправили на два этажа выше, а потом еще выше. В конце концов письмо оказалось на столе чиновника, который одним росчерком пера мог бы отправить Софью в приют.

Однако этот чиновник прочитал дело графа и выяснил, что Ростов общался с одной известной актрисой, которая уже много лет была любовницей круглолицего человека, не так давно ставшего членом Политбюро. Находясь в четырех стенах небольшого серого кабинета в самой бюрократизированной ячейке госаппарата, тяжело себе представить внешний мир. Но совсем не тяжело представить, что может случиться с тем, кто рискнет отправить в приют внебрачную дочь члена Политбюро. Такая инициатива была бы поощрена последней сигаретой и повязкой на глаза.

Учитывая это, справки наводились очень осторожно. Выяснили, что актриса находилась в любовной связи с членом Политбюро уже более шести лет. Кроме того, один из сотрудников «Метрополя» подтвердил, что в день появления девочки в отеле актриса проживала в одном из его номеров. После этого все материалы, касавшиеся девочки, заперли в большой шкаф (держа в уме, что материалы когда-то могут и пригодиться). А донос, в котором сообщалось о появлении девочки, просто сожгли.

Как видите, граф совершенно обоснованно волновался по поводу Михаила, Нины и Софьи. Однако что именно произошло на следующее утро, когда они с Софьей проснулись?

Они проснулись, заправили кровати и позавтракали. После этого Софья начала забрасывать графа вопросами о его родственниках и жизни в имении Тихий Час, словно всю ночь их придумывала.

И очень скоро граф, который так гордился своей способностью в сжатой форме рассказать любую историю, превратился в многословного рассказчика, мастера сноски и примечания, способного предугадать любой вопрос Софьи еще до того, как она успеет его задать.

* * *

Многие полагают, что, когда человеку трудно заснуть, он может представлять себе пасущихся на лугу овец и считать их. Если бы граф воспользовался этим способом, то он предпочел бы считать куски запеченной с розмарином баранины на тарелке, но у него был совершенно другой метод. В ту ночь он слушал размеренное дыхание Софьи, вспоминал прошедшее утро и потом представил себе, сколько ступенек он прошел за прошедший день. Он побывал в ресторане на первом этаже, в «Боярском», в номере Анны, в ателье у Марины и в подвале. Граф точно высчитал количество ступенек, которые прошел за день вверх и вниз по лестнице, и пришел к выводу, что в общей сложности он за день пятьдесят девять раз поднялся из подвала до шестого этажа и обратно. И установив это точное число, граф спокойно заснул.

Дополнение

– Дядя Александр…

…

– Что такое, Софья?

…

– Ты не спишь?

…

– Уже нет, дорогая. В чем дело?

…

…

– Я забыла Куклу в ателье у Марины.

…

…

– Понял…

1946

В субботу двадцать первого июня 1946 года, когда солнце вставало над Кремлем, по ступенькам набережной Москвы-реки медленно поднялся человек. Миновав собор Василия Блаженного, он вышел на Красную площадь.

Этот человек был одет в потрепанное зимнее пальто и заметно приволакивал правую ногу. В любое другое время фигура прихрамывающего человека в зимнем пальто в середине лета привлекла бы внимание окружающих. Но в 1946 году по Москве ходило очень много прихрамывающих мужчин в одежде с чужого плеча. Да, собственно говоря, не только в Москве, а практически во всех европейских городах.

В то утро Красная площадь была заполнена людьми, как в базарный день. Женщины в цветастых платьях стояли в тени около ГУМа. Маленькие дети залезали на два стоявших на площади танка. Солдаты в белых гимнастерках выстроились в ряд и, заложив руки за спину, наблюдали за порядком. От дверей Мавзолея, как змея, вилась очередь в сто пятьдесят человек.

Мужчина в зимнем пальто остановился посмотреть на тех, кто стоял в очереди. Среди этих людей были узбеки в длинных ватных халатах и вышитых тюбетейках, калмычки с косичками и в остроконечных шапках, десять мужиков из Грузии, и так далее, и так далее. Все они хотели отдать дань уважения человеку, который умер более двадцати лет назад.

«Что ж, если мы чему и научились, – с грустной улыбкой подумал человек в зимнем пальто, – так это стоять в очередях…»

Иностранцам в то время казалось, что Россия стала землей десяти тысяч очередей. Люди стояли на остановках трамваев, стояли перед продуктовыми магазинами, биржами труда, стояли в очередях, чтобы поступить в школу и получить квартиру. Можно сказать, что вся страна превратилась в одну большую очередь. Очередь стала одним из величайших изобретений Ленина, очередь, как и пролетариат, была вездесущей и непобедимой. Ленин первым встал в очередь, после чего все остальные за ним пристроились. Постепенно эта очередь становилась все длиннее и длиннее, пока не охватила все стороны и аспекты русской жизни. Люди знакомились в очереди, в очереди влюблялись, закаляли свое терпение, старались вести себя вежливо и становились мудрее.

Если для покупки буханки хлеба надо отстоять четыре часа, какое значение имеют два часа в очереди ради того, чтобы бесплатно увидеть тело вождя пролетариата?

Мужчина в зимнем пальто прошел всю Красную площадь и вышел на Театральную. Он внимательно посмотрел на здания Большого и Малого театров, потом на отель «Метрополь» и пришел к выводу, что его фасад с мозаиками Врубеля нисколько не изменился.

Ровно за пять лет до этого дня немцы начали операцию «Барбаросса» – наступление по всем фронтам от Одессы до побережья Балтики, в котором участвовало более трех миллионов солдат.

Гитлер рассчитывал на то, что вермахт дойдет и захватит Москву за четыре месяца. Действительно, немецкие войска захватили западную часть территории СССР и осенью 1941 года приблизились к Москве, планируя с двух сторон окружить город. Они были практически на подступах к столице и если бы продвинулись чуть дальше, то могли бы обстреливать город из тяжелой артиллерии.

В то время в Москве было много беженцев из других городов, и резко увеличилась преступность. Правительство готовилось к эвакуации в Куйбышев, а все мосты через Москву-реку заминировали. В Кремле день и ночь жгли секретные документы, чтобы они не попали в руки немцев.

Днем тринадцатого октября 1941 года любой человек, стоявший там, где сейчас стоял хромой мужчина в зимнем пальто, мог увидеть следующую странную сцену – рабочие под надзором военных из НКВД выносили стулья из Большого театра и перевозили их на станцию метро «Маяковская».

Вечером тринадцатого октября на платформе станции метро «Маяковская» собрались члены Политбюро. На платформе поставили длинный стол, на котором были вино и еда. В девять часов члены Политбюро сели за стол. Вскоре из туннеля выехал поезд, двери вагонов открылись, и на платформе появился Сталин в форме генералиссимуса. Он занял место во главе стола. Во время ужина Сталин сообщил, что правительство остается в Москве и не уезжает в эвакуацию. Он также сказал, что Москву будут защищать до последней капли крови и седьмого ноября на Красной площади состоится военный парад.

Многие москвичи вспоминают тот парад как поворотный момент войны. Руководство страны стояло на трибунах Мавзолея, а по Красной площади под звуки «Интернационала» прошли двадцать пять тысяч солдат.

Москвичи указали бы, что Сталин приказал перебросить для защиты Москвы из Сибири и с Дальнего Востока семьсот тысяч солдат. Другие вспомнили бы, что из тридцати одного дня в декабре снег шел двадцать восемь дней, что помешало вылетам самолетов германских военно-воздушных сил. Средняя температура той зимой зачастую опускалась ниже минус двадцати градусов. Армия вермахта, как когда-то армия Наполеона, не была готова к таким холодам. В общем, немцы не смогли прорваться к Москве. За полгода войны советские войска потеряли миллион убитыми и миллион пленными, но Москву отстояли и в январе 1942 года оттеснили немцев от города.

Хромой мужчина в зимнем пальто посторонился, чтобы пропустить молодого офицера на мотоцикле с коляской. В коляске сидела девушка в цветастом платье. Офицер на мотоцикле проехал мимо «Метрополя», завернул за угол и исчез в переулке.

Появление Михаила и несчастный случай

В тринадцать тридцать пополудни граф Александр Ильич Ростов сел в кресло в кабинете управляющего отелем «Метрополь» напротив человека с узкой головой и высокомерным видом.

Когда графу сообщили, что его хочет видеть «шахматный офицер», Ростов находился в ресторане на первом этаже. Видимо, дело, по которому его вызвал управляющий, не терпело отлагательств, поскольку пришедший за ним человек дождался, пока граф допьет чашу кофе, и проводил его до дверей кабинета. Когда граф зашел в кабинет, «шахматный офицер» сидел за столом и подписывал документы. Он взглянул на графа и махнул ручкой в сторону пустого кресла с видом человека, который очень занят, но рассмотрит дело просителя, как только освободится.

– Спасибо, – сказал граф в ответ на это небрежное предложение и так же небрежно кивнул.

Пока управляющий подписывал документы, граф осмотрел обстановку кабинета, которая сильно изменилась со времен, когда главным в отеле был Иосиф Халеки. В кабинете стоял тот же стол, что и во времена Халеки, только теперь он был завален бумагами. Кроме разложенных на шесть стопок документов, на нем были степлер, стаканчик для ручек и целых два телефонных аппарата (можно было предположить, что «шахматный офицер» собирался говорить с Центральным комитетом и Политбюро одновременно). На месте темно-красного дивана, где когда-то возлежал прежний управляющий, стояли три железных шкафа для хранения документов, а вместо литографий со сценами из жизни английских аристократов появились портреты Сталина, Ленина и Маркса.

«Шахматный офицер» поставил пятнадцать подписей, сложил документы в седьмую стопку на краю стола, вернул ручку в стаканчик и лишь тогда посмотрел графу в глаза.

– Судя по всему, Александр Ильич, – сказал он после непродолжительной паузы, – вы рано встаете.

– Люди, у которых в жизни есть цель, чаще всего так и поступают.

Уголок рта «шахматного офицера» слегка скривился.

– Понимаю. Люди, у которых есть цель в жизни.

Он протянул руку и выровнял только что созданную новую стопку документов.

– Вы завтракаете в своей комнате в семь утра…

– Совершенно верно.

– Потом в восемь утра вы читаете в фойе отеля газету.

«Чертов зануда! – подумал граф. – И ради этого он прервал мой обед?! Наверняка он что-то задумал. Он и раньше не умел и сейчас тем более не научился задавать прямые вопросы. К чему все это, когда у меня меньше чем через час планерка в ресторане?»

– Да, – ответил граф, начиная терять терпение. – Утренние газеты я обычно читаю утром.

– В фойе отеля?

– Да, я спускаюсь вниз и читаю в фойе. Там удобно читать.

«Шахматный офицер» откинулся на спинку кресла и чуть заметно улыбнулся.

– Тогда вы, возможно, знаете, что в семь сорок пять утра на четвертом этаже произошел небольшой инцидент…

Если уж быть совсем точным, граф в то утро проснулся чуть позже семи часов. Он сделал пятнадцать приседаний и пятнадцать отжиманий, выпил кофе, съел бисквит и «фрукт дня» (в тот день это было яблоко), умылся, побрился, поцеловал Софью в лоб и вышел из спальни с намерением прочитать газеты, сидя в удобном кресле фойе. Ростов спустился по служебной лестнице и прошел по коридору до главной лестницы. Уже на лестничной клетке между пятым и четвертым этажом он услышал доносившиеся снизу крики и шум.

Ему показалось, что пятнадцать разных голосов кричат одновременно на двадцати языках. Помимо этого, громко хлопали двери, затем послышался звук разбитой тарелки, а также звуки, напоминавшие кряканье или гоготание. Когда без четверти восемь граф оказался в коридоре четвертого этажа, то увидел необычайное зрелище.

Двери почти всех номеров были широко открыты, и все гости вывалили в коридор. Среди проживавших на четвертом этаже были: два французских журналиста, дипломат из Швейцарии, представитель Римско-католической церкви, а также вернувшийся из заграницы на родину русский оперный певец-тенор с семьей из пяти человек. Большая часть собравшихся были одеты в пижамы, все размахивали руками и громко кричали. Меж гостей бегали, хлопая крыльями, вытянув шеи и гогоча, три больших гуся.

Женщины вели себя так, будто скоро наступит конец света. Супруга тенора пряталась за внушительным торсом своего мужа. Одна из горничных по имени Кристина стояла, прислонившись спиной к стене и закрывая грудь подносом. У ее ног лежали осколки посуды вперемешку с овсяной кашей.

Трое подростков – детей тенора – бегали по коридору за гусями. Представитель Римско-католической церкви выговаривал тенору за плохое поведение его чад, тенор же весьма громко рекомендовал прелату Ватикана не совать нос куда не просят. Швейцарский дипломат в лучших традициях нейтралитета своей страны внимательно слушал тенора и прелата, но молчал как рыба. Кто-то из детей тенора чуть было не поймал одного из гусей, который проскочил между ног мальчика и бросился в номер, дверь которого была открыта. Из номера выскочила женщина в синем кимоно.

Привлеченные шумом, с пятого этажа стали спускаться гости отеля. Впереди всех шел американский генерал, который, судя по его акценту, был уроженцем Техаса. Генерал оценил обстановку и быстро схватил одного из гусей за шею. Столь быстрая победа приободрила гостей, проживавших на четвертом этаже, которые приветствовали ее громкими криками ликования. Потом генерал занес руку над гусем с очевидным намерением свернуть птице шею, что вызвало крики возмущения и негодования у женщины в синем кимоно, слезы у дочери тенора и неодобрение со стороны швейцарского дипломата. Генерал громко выразил свое презрение к штатским белоручкам, проследовал в номер представителя Ватикана и выбросил гуся в окно.

После успешно проведенной операции по выдворению первого гуся, американский генерал вернулся в коридор, ловко поймал второго и развел руки, показывая, что он не собирается убивать птицу. В этот ответственный момент пояс на его халате развязался и упал, халат распахнулся, и на всеобщее обозрение представились застиранные генеральские трусы военного образца цвета хаки. Жена тенора упала в обморок.

Граф наблюдал за развитием событий с лестничной площадки. Когда генерал продемонстрировал всем свои трусы, граф обернулся и увидел, что рядом с ним стоит адъютант генерала, которого он часто видел в «Шаляпине». Увидев трусы генерала, адъютант встал по стойке «смирно» и взял под козырек, после чего громко произнес: «Обожаю этот отель!»

Так знал ли Ростов, что без пятнадцати восемь на четвертом этаже произошел некий «инцидент»? С таким же успехом можно было спрашивать Ноя, слышал ли он о потопе, а Адама о том, видел ли он яблоко. Конечно, граф знал об инциденте. И знал не понаслышке. Так зачем же «шахматный офицер» оторвал графа от чашки послеобеденного кофе?

– Я в курсе этих событий, – подтвердил Ростов. – Я наблюдал их, стоя около лестницы.

– Значит, вы лично видели этот кошмар?

– Да. Я лично видел весь этот цирк. Но я не понимаю, почему вы меня вызвали.

– Так уж не понимаете?

– Не понимаю. Для меня это полная загадка.

– Конечно.

«Шахматный офицер» замолчал и улыбнулся.

Потом он встал, подошел к висевшему на стене портрету Карла Маркса и чуть-чуть поправил его, словно от этого зависела победа мировой революции.

Затем он снова повернулся в сторону графа.

– Описывая это событие, вы использовали слово «цирк», что предполагает в определенной степени детское к нему отношение…

Граф задумался.

– Вы подозреваете детей тенора?

– Нет. Гуси были заперты в кладовой ресторана «Боярский».

– Вы считаете, что Эмиль может иметь к этому какое-то отношение?

«Шахматный офицер» проигнорировал вопрос графа и снова сел за стол.

– Отель «Метрополь», – изрек «шахматный офицер», – является местом, в котором останавливаются лучшие художники и известные политики. Поселившись в отеле, они должны быть уверены, что будут жить в полном комфорте и их будут обслуживать по самому высшему разряду. Они рассчитывают на то, что в отеле не будет инцидентов, подобных тому, который случился сегодня утром. И я найду причину этого инцидента, – закончил управляющий и взял ручку.

– Ну, что ж, – ответил граф, поднимаясь из кресла. – Я уверен, что лучше вас никто другой с этим вопросом не справится.

– «Детское отношение»… – бормотал себе под нос граф, – инцидент…

Ростов прекрасно понял, на что намекал «шахматный офицер». На то, что весь этот цирк устроила Софья.

Граф мог бы кое-что сказать «шахматному офицеру», мог напомнить ему некоторые факты, и, если это было бы необходимо, он мог даже изложить их пятистопным ямбом. Но намеки на причастность Софьи к этому инциденту были настолько надуманными и необоснованными, что граф чувствовал, что совершенно не обязан как-либо на них отвечать.

Бесспорно, граф знал, что Софья могла проказничать, как и любая другая тринадцатилетняя девочка. Но она не была лентяйкой. Она знала, что правильно, а что – нет. После встречи с управляющим граф вышел в фойе отеля и увидел там Софью, склонившуюся над толстым учебником. Все сотрудники отеля привыкли к тому, что, сидя в кресле, она могла часами решать уравнения с иксами и игреками, запоминать столицы стран и спрягать глаголы. Она училась шить под руководством Марины и готовить под наблюдением Эмиля. Все, кто лично знал Софью, говорили, что она усердная, трудолюбивая, скромная, застенчивая девочка и всегда хорошо себя ведет.

Поднимаясь вверх по лестнице, граф перечислял в уме положительные качества Софьи. За восемь лет она не устроила ему ни одной сцены и никогда не капризничала. Каждый день она чистила зубы и без напоминаний шла в школу. И когда надо было что-то сделать, ее не надо было долго уговаривать, потому что она делала все, что нужно, и никогда не жаловалась. Ей нравилась одна придуманная ею самой игра, которая требовала быстроты ног и сообразительности.

Вот какую игру она придумала. Допустим, что в воскресение они вдвоем сидели рядышком в кабинете Ростова и читали. В полдень граф вставал и говорил, что ему надо идти к парикмахеру. Он спускался по служебной лестнице, проходил по коридору к главной лестнице, спускался еще на пять этажей, попадал на цокольный этаж, проходил мимо магазина цветов и «Союзпечати» и входил в парикмахерский салон, в котором на скамейке у стены спокойно сидела Софья и читала книгу.

В результате граф всуе упоминал имя Господа и ронял то, что нес в руках (в этом году он три раза ронял книгу и один раз бокал с вином).

Графу было уже под шестьдесят лет, поэтому бегать по лестницам отеля он считал для себя опасным, и ему оставалось только удивляться, как Софье удавалось бегать с такой быстротой. Казалось, что она умела словно по волшебству переноситься из одной части отеля в другую. За многие годы жизни в «Метрополе» Софья выучила все ходы, переходы и коридоры. Удивительным было также и то, что после таких «забегов» Софьи граф не видел на ее лбу ни капли пота и не слышал, чтобы ее дыхание было учащенным. После таких «подвигов» Софья никогда не смеялась и не шутила. Напротив, выражение ее лица оставалось серьезным, она приветствовала графа дружеским кивком и снова возвращалась к чтению книги.

Поэтому граф считал обвинения в адрес Софьи надуманными. С таким же успехом можно было обвинить девочку в том, что у Сфинкса отбит нос, а также в том, что она разрушила Вавилонскую башню.

Действительно, Софья ужинала на кухне ресторана «Боярский», когда шеф-повару сообщили, что швейцарский дипломат, заказавший жареного гуся, высказал подозрение в том, что птица, которую ему подали, не была свежей. Софья и правда очень любила Эмиля. Тем не менее было крайне маловероятно, что тринадцатилетняя девочка смогла утром заманить трех больших гусей на четвертый этаж гостиницы так, чтобы остаться незамеченной. «Это полная чушь», – думал граф, открывая дверь своей комнаты…

– Иисусе Христе!

Софья, которую он оставил в фойе, оказалась в комнате. Склонившись над книгой, она сидела за письменным столом графа.

– Привет, папа, – произнесла девочка, не поднимая глаз от книги.

…

– Видимо, в наши дни уже не обязательно отрываться от книги, когда джентльмен входит в комнату, – произнес граф.

Софья повернулась лицом к Ростову.

– Прости, папа. Я увлеклась книгой.

– Хмм. А что ты читаешь?

– Эссе о каннибализме.

– Ничего себе!

– Мишеля Монтеня.

– А, конечно… Время, потраченное на чтение Монтеня, без сомнения, было временем, потраченным не зря.

«Мишель Монтень?» – подумал граф и посмотрел на книгу, которая была подложена под ножку комода.

…

– Это «Анна Каренина»? – спросил он.

Софья посмотрела туда, куда был направлен взгляд графа.

– Да.

– А что она там делает?

– Она близка по толщине к Монтеню.

– Близка по толщине!

– А что не так?

…

– Я могу только сказать, что Анна Каренина не подложила бы тебя под комод только потому, что ты такая же пухлая, как Монтень.

* * *

– Предположить, что тринадцатилетняя девочка может довести трех гусей по лестнице так, чтобы никто ее не заметил… Да это просто смешно, – говорил граф. – Я хотел бы задать вам вопрос: скажите, разве Софье вообще свойственно такое поведение?

– Нет, – ответил Эмиль.

– Ни в коем случае, – согласился с ним Андрей.

Все трое осуждающе покачали головой.

Преимуществом многолетней совместной работы является то, что можно быстро разобраться со всеми вопросами повестки дня и перейти к делам гораздо более важным – обсуждению ревматизма, плохой работы общественного транспорта и мелочности и некомпетентности выдвиженцев начальства. Члены триумвирата после двадцати лет работы прекрасно знали о недалеких людях, перекладывающих бумажки, и о гурмэ[81] из Швейцарии, которые не в состоянии отличить глухаря от гуся.

– Просто смешно, – повторил граф.

– Без тени сомнения.

– И зачем ему надо было вызывать меня за полчаса до нашей встречи, на которой всегда возникают важные вопросы?

– Совершенно верно, – согласился Андрей. – Есть еще один вопрос, Александр.

– Да?

– Пошли кого-нибудь подмести в кухонном лифте.

– Хорошо. Там грязно?

– Боюсь, что так. Там на полу отчего-то вдруг появилось много гусиных перьев…

Андрей произнес эти слова и почесал длинными пальцами верхнюю губу. Эмиль сделал вид, что пьет свой чай. Граф открыл было рот, чтобы сказать что-то запоминающееся, что войдет в анналы, что люди будут повторять из поколения в поколение…

Но тут раздался стук в дверь, и вошел юный Илья с деревянной ложкой в руках.

Во время Великой Отечественной войны Эмиль потерял целый ряд своих сотрудников, включая свистуна Станислава. Из-за недостатка людей Эмилю пришлось нанимать подростков. Илья начал работать на кухне в 1943 году, а в 1945-м Эмиль назначил этого девятнадцатилетнего юношу су-шефом.

– Что скажешь? – нетерпеливо спросил Илью шеф-повар.

Тот мялся и молчал.

Эмиль посмотрел на остальных членов триумвирата и закатил глаза, как бы говоря: «Нет, вы только представляете, с кем приходится работать?»

– Разве ты не видишь, что мы заняты? – спросил он Илью. – И ты тем не менее встреваешь и мешаешь. Ну, говори, коли пришел.

Илья открыл рот, но, так ничего и не произнеся, показал ложкой в сторону кухни. Члены триумвирата посмотрели на кухню через окошко кабинета шеф-повара и увидели, что около лестницы стоит мужчина в зимнем пальто. Эмиль увидел этого человека, и его лицо побагровело.

– Кто пустил его на кухню?

– Я, – признался Илья.

Эмиль встал так быстро, что чуть не уронил стул. Потом, словно генерал, срывающий эполеты у провинившегося офицера, он выхватил из рук Ильи деревянную ложку.

– Значит, ты теперь комиссар Наркомбомжа? А? Стоило мне отвернуться, и тебя повысили до генерального секретаря попрошаек?

Молодой человек сделал шаг назад.

– Никто меня не назначал.

Эмиль ударил ложкой по столу так сильно, что чуть ее не сломал.

– Понятное дело, никто! Кто разрешил тебе впускать на кухню попрошаек?! Ты не понимаешь, что если сегодня ты дашь ему корку хлеба, то завтра здесь будет уже пять бомжей?! И пятьдесят еще через день?!

– Простите, но…

– Что «но»?

– Он не просил еды.

– А что ему нужно?

Илья показал пальцем на Ростова.

– Он спрашивал Александра Ильича.

Андрей и Эмиль с удивлением уставились на графа, который повернулся и внимательно посмотрел через окно на мужчину. Потом, не говоря ни слова, он встал и вышел на кухню, приблизился к человеку в зимнем пальто, которого не видел уже восемь лет, и крепко его обнял.

Несмотря на то, что Андрей и Эмиль никогда не видели этого человека, услышав его имя, они тут же поняли, что это тот самый друг графа, с которым они вместе снимали квартиру над мастерской сапожника. Тот самый, кто мог «намотать» по комнате размером десять квадратных метров двадцать тысяч верст, поклонник Маяковского и Мандельштама, которого, как и многих других, осудили по 58-й статье.

– Заходите и располагайтесь, – сказал Андрей, показывая графу на кабинет шеф-повара.

– Да, конечно, – подтвердил Эмиль.

Граф провел Мишку в кабинет шеф-повара и посадил на стул спиной к окну, выходившему на кухню. Эмиль поставил перед гостем хлеб и солонку, извечный русский жест гостеприимства. А через минуту принес с кухни тарелку жареной картошки и антрекот. После этого шеф-повар и метрдотель вышли из кабинета и закрыли за собой дверь, чтобы дать возможность графу и Михаилу спокойно поговорить.

Мишка посмотрел на стол.

– Хлебом-солью встречаешь, – сказал он и улыбнулся.

Ростов смотрел на Мишку. Он был очень рад увидеть друга юности. В то же время он понимал, почему Эмиль принял Мишку за бомжа – тот приволакивал ногу, был одет в потрепанное пальто и весил килограммов на двадцать меньше, чем восемь лет назад. Время не щадит никого. Граф знал, что Эмиль стал хуже слышать правым ухом, а руки Андрея начали дрожать. Ростов видел, что в волосах Эмиля появилась седина, а Андрей начал лысеть. Но по сравнению с ними Мишка изменился почти до неузнаваемости.

Графа поразило и то, что Мишкина улыбка стала совсем другой. В юности Михаил никогда не говорил с иронией, но сказанная им фраза «Хлебом-солью встречаешь» была наполнены едким сарказмом.

– Рад тебя видеть, Мишка, – произнес Ростов. – Наконец-то тебя выпустили. Ты когда вернулся в Москву?

– Меня еще не совсем выпустили, – ответил Мишка с улыбкой и объяснил, что после того, как он отмотал восемь лет, его отпустили, но запретили жить в крупнейших городах страны. Для того чтобы приехать в Москву, он одолжил паспорт у приятеля, который был очень на него похож.

– Послушай, а это ведь небезопасно? – спросил граф.

В ответ Мишка только пожал плечами.

– Я приехал сегодня утром на поезде из поселка Явас[82]. И сегодня вечером вернусь назад.

– Явас… это где?

– Это в местах между теми, где растет хлеб, и теми, где этот хлеб едят.

– Ты… преподаешь? – осторожно спросил граф.

– Нет, такой род деятельности не приветствуется, – покачал головой Мишка. – Занятие писательством тоже не приветствуется. Да и вообще питаться нам не рекомендуется.

Потом Мишка начал описывать свою жизнь в Явасе, используя при этом местоимение «мы». Сначала графу показалось, что тот имеет в виду конкретного друга, с которым его перевели в Явас из лагеря, но потом понял, что Мишка говорил «мы», имея в виду всех заключенных и ссыльных в целом. Он говорил от лица миллиона заключенных, работавших на строительстве Беломорканала в Севвостлаге, всех тех, кто был там в двадцатые, тридцатые и сороковые годы[83].

– Ночью там происходят очень странные вещи, – сказал потом Мишка. – После того как ты весь день провел с лопатой в руках, вернулся в барак и поел баланды, ты ложишься спать, но никак не можешь уснуть. Начинаешь вспоминать старую жизнь и не можешь остановиться. Много раз ночью я вспоминал того немца, с которым ты познакомился в баре и который говорил, что единственным достижением русских является изобретение водки. Ты тогда перечислил ему три великих достижения русских, помнишь?

– Я прекрасно помню эту историю. Тогда я заимствовал твою мысль о том, что творчество Чехова и Толстого представляет собой как бы начало и конец прозы как жанра. Потом напомнил ему про Чайковского и закончил все это икрой.

– Точно.

Мишка с улыбкой посмотрел на Ростова.

– Я в лагере понял пятое великое достижение русского народа.

– Какое?

– Пятое достижение – пожар в Москве.

– Ты имеешь в виду пожар в Москве тысяча восемьсот двенадцатого года? – удивился граф.

Мишка кивнул.

– Ты можешь представить себе выражение лица Наполеона, когда его разбудили утром в Кремле, он увидел, что Москва горит, и понял, что ее подожгли сами москвичи? – Мишка негромко рассмеялся. – Пожар в Москве – это исключительно русская история, друг мой. Это очень показательный пример. Мы, русские, умеем и любим уничтожать то, что сами построили.

Мишка не вставал со стула потому, что из-за хромоты ему было трудно ходить по комнате. Теперь, как заметил граф, Мишка стрелял по комнате глазами, словно продолжал ходить из угла в угол.

– Понимаешь, Саша, у каждой нации есть картина художника, выражающая национальную идею. У французов это «Свобода, ведущая народ»[84] Эжена Делакруа, у голландцев – «Ночной дозор» Рембрандта, у американцев – «Вашингтон переправляется через Делавэр»[85]. А у нас, русских? Есть две такие картины – «Петр I допрашивает царевича Алексея»[86] Николая Ге и «Иван Грозный убивает своего сына» Репина. Вот уже на протяжении многих десятилетий эти картины обожают и публика, и критики. Что же на них изображено? На первой картине царь Петр с подозрением смотрит на своего старшего сына и может осудить его на смерть, а на второй – царь Иван уже убил своего старшего сына ударом скипетра в голову.

Или, возьмем, к примеру, наши церкви, куполами и архитектурой которых восхищаются иностранцы. Мы эти церкви взрываем. Мы сбрасываем на землю статуи героев, переименовываем улицы, стирая память о людях, в честь которых они были названы. А наши поэты? Или мы заставляем их молчать, или мы терпеливо ждем, чтобы они замолчали сами.

Мишка взял вилку, воткнул ее в антрекот, к которому даже не притронулся, и поднял вверх вилку с куском мяса.

– Ты слышал, что, когда в начале 1930-х объявили о принудительной коллективизации, наши крестьяне убивали свой скот, чтобы он не достался колхозам? Тогда убили четырнадцать миллионов голов скота.

Он аккуратно положил кусок мяса на тарелку.

– Одной ночью знаешь кто мне, Саша, приснился? Сам Маяковский. Он цитировал свои стихи, красивые, чарующие строки, которые я никогда прежде не слышал, – о крике березы, сверкающей в зимнем солнце. А потом зарядил револьвер и приставил дуло к груди. Я внезапно подумал, что эта тяга к самоуничтожению не была отвратительна, не была чем-то постыдным или мерзким. Это было нашей сильной стороной. Мы наводим на себя оружие потому, что нам все равно или мы не так культурны, как британцы, французы или итальянцы. Наоборот. Мы готовы уничтожать то, что мы создали, потому что мы верим больше их всех в силу картины, стихотворения, молитвы или человека.

Мишка сокрушенно покачал головой.

– Помяни мое слово, друг мой, мы тогда не в последний раз Москву сожгли.

Мишка говорил быстро, словно в горячке, торопясь высказать другу наболевшее, но, как только он все это сказал, вдруг замолк и успокоился. Заметив озабоченное выражение лица Ростова, Мишка радостно, на этот раз без иронии или горечи, рассмеялся, протянул руку и взял за плечо графа.

– Саша, я не хотел тебя расстроить всеми этими разговорами о револьверах. Не переживай. Моя песенка еще не спета. У меня здесь в Москве есть одно дело. Мне нужно зайти в библиотеку и посмотреть кое-какой материал, необходимый для работы над одним проектом…

Граф с облегчением отметил, что перед ним прежний Мишка.

– Твой проект как-то связан с поэзией? – спросил граф.

– С поэзией? Ну, можно сказать, что в определенной степени связан… Однако он еще более масштабный, более серьезный. Не могу сейчас про него рассказать подробнее, но, поверь, ты узнаешь о нем первым.

……

Когда граф с Мишкой вышли из кабинета Эмиля, на кухне работа уже кипела. На разделочном столе резали морковь и лук, а рядом ощипывали кур. На плите стояли шесть огромных кастрюль. Эмиль жестом попросил графа подождать. Шеф-повар вытер руки о фартук, вышел и тут же вернулся с коричневым пакетом.

– Вот вам немного еды с собой в дорогу, Михаил Федорович.

Мишка с удивлением посмотрел на пакет, и граф уже думал, что он откажется. Но его друг не отказался, а взял пакет и поблагодарил шеф-повара.

Подошел Андрей и сказал, что рад был познакомиться с Михаилом и желает ему удачи.

Мишка открыл дверь на лестницу и остановился. Потом он обернулся к графу, обвел взглядом кухню, посмотрел на занятых работой поваров, а также Эмиля и Андрея и сказал Ростову: «Кто бы мог подумать, что, осудив тебя на вечное пребывание в «Метрополе», они сделали тебя самым счастливым человеком в России».

* * *

В тот вечер в половине восьмого граф вошел в Желтый зал. Сидевший за столом Осип потушил папиросу и встал.

– Вот и Александр! Я подготовил нам небольшое путешествие в Сан-Франциско. Выключи свет.

Осип подошел к проектору, а граф, думая о своем, сел за накрытый на двоих столик и положил салфетку на колени.

…

– Александр!

Граф обернулся.

– Свет выключи.

– Ой, прости.

Граф встал, выключил свет и остался стоять у стены.

…

– Ты, наконец, сядешь или нет? – спросил Осип.

– Да, конечно.

Ростов вернулся к столу и сел на стул Осипа.

…

– Друг мой, у тебя все в порядке? Вид у тебя какой-то странный…

– Все в полном порядке, – уверил его граф. – Давай начинать.

Осип внимательно посмотрел на графа, потом включил проектор, и на стене появилось изображение.

Через два месяца после «инцидента с Токвилем», как любил говорить Осип, он появился в Желтом зале с кинопроектором и лентой «День на скачках»[87]. С тех пор они совсем забросили книги и изучали Америку через кинематограф.

Осип Иванович выучил английский вплоть до прошедшего совершенного длительного времени уже к 1939 году. Впрочем, американские фильмы все равно привлекали Осипа не только потому, что являлись для него хорошим примером западной культуры, но еще и потому, что казались ему эффективным механизмом подавления классовой борьбы. По мнению Осипа, американские фильмы помогали капиталистам контролировать рабочий класс и всего за десять центов в неделю купировать любые проявления его недовольства.

– Нет, ну ты посмотри на Великую депрессию, – говорил он, – которая в конечном счете длилась десять лет. Целое десятилетие положение американского пролетариата было ужасным. Люди попрошайничали, были готовы работать за еду и питались бесплатными обедами на кухнях, оплаченных церковными организациями. Ведь это было лучшее время для свержения капитализма, согласен? Но почему же тогда пролетариат не взялся за оружие, которого в Америке всегда было много? Вместо всего этого пролетарии шли в ближайший кинотеатр, в котором им показывали сказку про царя колбаску! Александр, американское кино – это феномен, который требует тщательного изучения.

Вот они его и изучали.

Надо сказать, что Осип очень серьезно погрузился в изучение кинематографа, порой с головой уходя в действие картины. Он не мог усидеть на месте. Во время просмотра вестернов, когда на экране показывали драку ковбоев в салуне, он вскакивал с места и размахивал руками, раздавая апперкоты налево и направо. Когда Фред Астер танцевал с Джинджер Роджерс, Осип вскакивал с места, держал руки так, будто обнимает напарницу, и в ритме танца шаркал ногами по полу. А когда из гроба вставал Бела Лугоши, Осип чуть не падал со стула. Потом, когда на экране показывали имена актеров съемочной группы, он осуждающе качал головой. «Стыдоба», – говорил Осип. Или: «Просто скандал! Ужас!»

Осип разбирал и препарировал картину, как настоящий ученый-исследователь. Мюзиклы, по его мнению, создавались, чтобы «сладкой сказкой умиротворять бедняков». Фильмы ужасов он воспринимал как «хитрую разводку, в которой страхи пролетария подменили страхами слабонервных дамочек». Водевильные комедии считал «наркотиком». А вестерны? Вот вестерны были самым страшным видом идеологической пропаганды. Это были сказки, в которых коллектив был показан в самом плохом свете, как сборище бандитов и отребья, а индивид – как герой, встающий на защиту частной собственности. И какой же вывод из всего этого делал Осип? То, что «Голливуд – самая опасная из сил, участвующих в классовой борьбе».

Так они исследовали американский кинематограф до тех пор, пока Осип не столкнулся с жанром под названием «нуар». Он внимательно просмотрел такие картины, как «Убийца по найму»[88], «Тень сомнения»[89] и «Двойная страховка»[90].

– Что это вообще за кино? – риторически спрашивал он. – Кто его снимает? И кто разрешает снимать что-либо подобное?

В этих фильмах рисовали другой образ Америки. В них показывали страну, где царила коррупция, бездействовало правосудие и не вознаграждалась преданность. В этих картинах добрых людей изображали дураками, а справедливых – неудачниками; честное слово человека не стоило и ломаного гроша, каждый думал только о себе и своем благополучии. Эти фильмы показывали капитализм таким, каким он был на самом деле.

– Что это такое, Александр? Почему они разрешают снимать такие фильмы? Они разве не понимают, что рубят сук, на котором сидят?!

Из звезд американского кинематографа Осип больше всего любил Хамфри Богарта. За исключением «Касабланки» (которую Осип считал фильмом для женщин), они посмотрели все фильмы с участием этого актера, по крайней мере дважды. Он оценил картины «Окаменевший лес», «Иметь и не иметь» и особенно «Мальтийский сокол», в которых Осипу понравились строгая внешность актера, его ироничные замечания и отсутствие сентиментальности.

– Ты заметил, Александр, – спрашивал Осип, – что сначала он ведет себя отстраненно и холодно, но потом, когда оказываются задетыми его чувства, он, как никто другой, готов идти на все, преодолеть любые препятствия и действовать быстро и решительно? Вот это настоящий, целеустремленный человек, сказал – сделал.

В Желтом зале Осип успел съесть два куска тушенной в вине телятины и сделать глоток грузинского вина, как на экране появилось изображение моста Золотые Ворота.

В начале кинокартины Сэма Спейда[91] нанимает загадочная мисс Уондерли, приехавшая в Сан-Франциско вслед за сбежавшей с любовником своей сестрой. Напарника Сэма убивают в темном переулке, после чего погибает и Флойд Терзби, молодой человек, с которым якобы сбежала сестра мисс Уондерли. Некий «Толстяк» – Джоэл Кейро – и Бриджит О’Шонесси (таково настоящее имя мисс Уондерли) подмешивают в виски Спейда снотворное и отправляются на пристань. Спейд приходит в себя, и тут появляется незнакомец в черном пальто, бросает на пол сверток и падает замертво!

– Послушай, Осип, как ты думаешь, русские действительно очень жестоки? – неожиданно спросил граф.

– Что-что? – шепотом произнес Осип, словно боялся помешать сидевшим в кинозале зрителям.

– Ты считаешь, что русские гораздо более жестоки, чем англичане, французы или эти американцы?

– Александр, – прошипел Осип в то время, когда на экране Спейд смывал с рук кровь. – Черт возьми, ты о чем?

– Как ты думаешь, мы действительно в большей степени склонны к тому, чтобы разрушать то, что создали?

Осип наконец оторвал взгляд от экрана и повернулся к графу. Потом он встал, подошел к кинопроектору и поставил на паузу, как раз когда Спейд, положив сверток на стол, достал из кармана перочинный нож.

– Ты совершенно не следишь за действием! – заявил Осип. – Капитан Джакоби вернулся с Востока в Сан-Франциско, и в него уже попало пять пуль. Он спрыгнул с горящего корабля, прошел через весь город и на последнем издыхании принес товарищу Спейдскому пакет в бумаге, перетянутый веревкой. А ты в такой ответственный момент начинаешь углубляться в метафизику!

Граф повернулся в сторону Осипа, прикрывая глаза рукой от луча проектора.

– Но, Осип, мы с тобой уже три раза смотрели эту картину!

– И какая разница? Ты «Анну Каренину» наверняка раз десять читал, и я уверен, что каждый раз плакал, когда она под поезд бросалась.

– Ну, этот фильм и «Анну Каренину» никак нельзя сравнивать.

– Ты так считаешь?

Осип помолчал и с выражением отчаяния на лице остановил проектор, включил свет и сел за стол.

– Хорошо, друг мой. Я вижу, что тебя что-то волнует. Поэтому давай это обсудим и потом вернемся к фильму.

Ростов передал Осипу свой разговор с Михаилом. Или, скорее, пересказал ему мысли Михаила о пожаре в Москве, об умолкнувших поэтах, уничтожении памятников и о четырнадцати миллионах голов убитого домашнего скота.

Осип слушал графа и кивал.

– Хорошо, – сказал Осип, когда граф закончил. – Я тебя понял. Так что именно тебя волнует? Тебя удивили высказывания друга, они тебя ранили? Я понимаю, что ты переживаешь по поводу его эмоционального состояния и здоровья в целом. Скажи, а возможно такое, что его мнение правильное, а вот чувства по этому поводу – неправильные?

– Я тебя не понимаю.

– Все как в «Мальтийском соколе».

– Осип, я тебя умоляю.

– Нет, я совершенно серьезно. Ведь мальтийский сокол является символом Запада. Золотую статуэтку сокола сделали крестоносцы в качестве подарка королю, символа церкви и монархии, то есть политических институтов, которые существовали в Европе много веков. Кто может утверждать, что любовь крестоносцев к своему наследию чем-то принципиально отличается от любви Толстяка к его статуэтке? Может быть, именно от этого и надо избавиться, чтобы жизнь могла двигаться дальше.

Тон Осипа стал мягче.

– Александр, большевики совсем не вестготы. Мы не варвары, которые пришли в Рим и уничтожили все произведения искусства, которые там были. Все как раз наоборот. В 1916 году Россия была самой настоящей варварской страной. Мы были самыми безграмотными во всей Европе, большая часть населения находилась в том или ином виде рабства. Мы пахали деревянными плугами, жили при свете лучины, спивались, молились на иконы. Люди жили так, как жили их прадеды много лет назад. Как ты думаешь, разве нам не мешало слепое поклонение церкви, статуям и древним политическим институтам?

Он замолчал и налил в бокал вина.

– И что мы видим сейчас? Мы вышли на почти американскую производительность труда и ставим перед собой наши, советские цели. Сейчас у нас почти стопроцентная грамотность населения. Женщины, которые раньше жили как рабыни, стали равноправными с мужчинами. Мы строим новые города и производим больше, чем самые развитые страны Европы.

– Но какой ценой все это далось?

Осип ударил кулаком по столу.

– Огромной ценой! А ты думаешь, что достижения американцев дались им просто так?! Ты спроси об этом черных. Думаешь, их инженеры построили небоскребы и проложили автострады, не уничтожив при этом жилых районов, которые там раньше были? Я вот что тебе скажу – мы и американцы идем впереди планеты всей потому, что научились забывать прошлое, а не поклоняться ему. Но американцы идут путем индивидуализма, а мы – путем коллективизма.

* * *

После того как они с Осипом расстались в десять часов вечера, граф не пошел к себе наверх, а решил зайти в бар «Шаляпин» в надежде, что там можно будет спокойно посидеть. Однако когда он вошел в бар, то увидел там толпу людей – журналистов и дипломатов, которых обслуживали две официантки в черных коротких платьях. В центре веселья в очередной раз был адъютант американского генерала. Адъютант чуть наклонился корпусом вперед, расставил ноги, развел руки в стороны и рассказывал историю, как генерал сражался с гусями.

– …Портерхаус обошел монсеньора и начал медленно приближаться ко второму гусю. Генерал наклонил голову и ждал, когда птица посмотрит ему в глаза. Вот его секрет – смотреть в глаза. Когда они смотрят друг другу в глаза, противник Портерхауса начинает думать, что он ему ровня. Генерал сделал два шага влево, а потом три шага вправо. Гусь потерял равновесие, посмотрел в глаза генералу, и в этот момент тот на него прыгнул!

Адъютант подпрыгнул.

Две официантки завизжали, потом захихикали.

Когда адъютант распрямился, в его руках был ананас. Одной рукой он как бы держал ананас за «горло», а второй за «хвост» и поднял фрукт вверх на всеобщее обозрение.

– И в этот момент пояс на халате нашего славного генерала развязался, и все увидели его трусы армейского образца. И в этот момент мадам Велоски потеряла сознание.

Все дружно зааплодировали, и адъютант поклонился. Потом он положил ананас и поднял свой бокал.

– Реакция мадам вполне понятна, – сказал один из журналистов. – Но ты-то сам что сделал, когда увидел трусы генерала?

– Что сделал я? – переспросил адъютант. – Взял под козырек, понятное дело!

Все рассмеялись, и адъютант выпил.

– А сейчас, господа, я предлагаю выдвигаться. Скажу вам по личному опыту, что в «Национале» играют самую странную самбу во всей Европе. Барабанщик группы слеп на один глаз и не попадает по барабанам. Солист группы не попадает в ритм, и складывается такое ощущение, что он вообще никогда в жизни не слышал эту латиноамериканскую музыку. Что такое Южная Америка, он знает только понаслышке. Но старается изо всех сил, и парик у него просто великолепный.

После того как гости покинули бар «Шаляпин», граф подошел к стойке.

– Добрый вечер, Аудриус.

– Добрый вечер, граф. Что будете пить?

– Арманьяк, пожалуйста.

Он взял в руки бокал и улыбнулся, вспоминая рассказ адъютанта. Потом задумался о том, не является ли этот случай отображением психологии всех американцев. Осип говорил, что во время Великой депрессии Голливуд отвлек рабочих от классовой борьбы. Однако Ростов далеко не был уверен в том, что Осип правильно оценивал ситуацию. В 1930-х годах в Америке ставили много мюзиклов и комедий. Но при этом строили небоскребы и играли джаз. Получается, что небоскребы и джаз – это тоже своего рода обманка, уводящая трудящихся от классовой борьбы? Или все-таки это проявление особенностей и духа нации, которые не смогла истребить даже Великая депрессия?

Граф поболтал арманьяк в бокале и краем глаза увидел, что через пару стульев от него кто-то сел за барную стойку. Ростов повернул голову и увидел, что это адъютант.

Аудриус подошел к адъютанту.

– С возвращением, – произнес бармен. – Что желаете, капитан?

– То же самое, что я пил раньше.

Аудриус отошел, чтобы приготовить напиток для адъютанта, который начал рассеяно барабанить пальцами по стойке. Граф повернулся в сторону американца, и они дружески улыбнулись друг другу.

– Вы же вроде собирались в «Националь»? – спросил граф.

– Мои приятели так торопились туда попасть, что совершенно забыли про меня, – ответил американец.

– Очень жаль.

– Совершенно не о чем жалеть, – возразил адъютант. – Иногда полезно свежим взглядом посмотреть на место, которое ты думал, что покидаешь. Завтра рано утром я еду домой, в отпуск, поэтому только к лучшему, что я никуда не пошел.

Американец протянул руку графу.

– Ричард Вандервиль.

– Александр Ростов.

Американец кивнул, потом на секунду задумался и спросил:

– А вы разве не официант из ресторана «Боярский»?

– Совершенно верно.

Аудриус поставил перед американцем бокал с напитком. Американец сделал глоток и медленно выдохнул с выражением блаженства на лице. Потом он снова повернулся в сторону графа.

– Скажите, вы русский?

– Самый настоящий русский.

– Тогда позвольте выразить восхищение вашей страной. Мне очень нравятся ваш алфавит и эти маленькие кулинарные изделия с мясом внутри. Единственное, чего вы пока еще не освоили, это коктейли…

– Неужели?

Капитан кивнул в сторону сидевших на другом конце бара аппаратчика с кустистыми бровями и молодой брюнетки, в руках которых были бокалы с напитком ярко-пурпурного цвета.

– Аудриус говорил мне, что в этих коктейлях десять разных ингредиентов. В них есть водка, ром, бренди, гранатовый сироп, экстракт розовых лепестков, горькая настойка и даже расплавленный сахар. Но настоящий коктейль – это совсем не mélange[92]. Коктейль – это не попурри. Настоящий коктейль должен быть ярким, элегантным, чистым, без примеси, и состоять он должен не более чем из двух ингредиентов.

– Из двух?

– Да. Причем таких, которые дополняют друг друга. Ингредиенты не должны перекрикивать друг друга, как бабки на базаре. Джин и тоник, бурбон и вода. Виски – сода. – Американец покачал головой и отпил из бокала. – Простите, что все это вам объясняю.

– Вы интересно объясняете.

Капитан кивнул в знак благодарности.

– Вы позволите мне поделиться с вами одним соображением личного порядка? – спросил он.

– Да, пожалуйста, – ответил Ростов.

Американец подвинул свой бокал и пересел на соседний с графом стул.

– Мне кажется, вы погрузились в какие-то тяжелые раздумья. И не торопитесь выпить свой арманьяк, раз над ним уже полчаса сидите. Вы так долго раскручивали его в бокале, что может возникнуть воронка, которая засосет нас на этаж ниже.

Граф рассмеялся и поставил бокал на стойку.

– Вы правы. У меня действительно есть над чем подумать.

– Вот и прекрасно, – заметил Ричард и показал рукой на почти пустой бар. – Вы пришли в правильное место. Питейные заведения созданы для того, чтобы джентльмены могли в них встречаться и рассказывать о своих проблемах тем, кто готов их выслушать.

– Или поделиться своими проблемами с незнакомцами?

Ричард поднял вверх указательный палец.

– Незнакомцы – это самые благожелательные люди на свете. Так расскажите о том, что вас тяготит. Проблемы с женщиной? Деньгами? Или у вас творческий кризис?

Граф снова рассмеялся и, последовав совету Ричарда, рассказал ему о своих раздумьях. Он описал Мишку и его теорию о том, что русские любят уничтожать ими же созданное. А потом пересказал американцу мнение Осипа, считавшего, что Мишка совершенно прав, но разрушение культурных ценностей, шедевров и памятников является необходимой предпосылкой общественного прогресса.

– Так вот в чем дело, – заметил капитан, словно граф ответил на четвертый вопрос, который он собирался ему задать.

– Ну а вы что скажете по этому поводу? – спросил граф.

– Что я скажу?

Ричард сделал глоток из бокала.

– Я скажу, что оба ваших друга – люди очень наблюдательные. Они сделали серьезные философские наблюдения, но у меня такое чувство, что они что-то упустили…

Он побарабанил пальцами по барной стойке, обдумывая, как лучше сформулировать свою мысль.

– Я согласен с тем, что для России характерны некие разрушительные тенденции. Действительно, снос старых и красивых зданий может вызвать грустные чувства по поводу уходящего прошлого, но может также вызвать подъем сил и энтузиазм в связи с будущими свершениями. Но при этом я должен признать, что великое все-таки остается.

Возьмем, к примеру, Сократа. Две тысячи лет назад он ходил по площадям и рынкам, делясь своими мыслями со всеми, кто соглашался его послушать. Он даже не утруждался тем, чтобы собственные мысли записывать. Ну а потом сделал что-то не то, его осудили, и он сам принял яд. Adios[93]. Adieu. Finis[94].

Так вот, что я этим хочу сказать. Люди не умеют писать собственные некрологи. Мы не знаем, как наши действия и достижения будут восприняты будущими поколениями, точно так же, как не знаем, что наши правнуки будут есть на завтрак в первый понедельник марта. Мы не знаем, что из того, что мы делаем, дойдет до следующих поколений.

Они помолчали. Потом капитан допил свой коктейль и показал пальцем на бокал в руке графа.

– Допивайте и попробуйте какой-нибудь коктейль.

* * *

Когда часом позже, после двух выпитых в компании капитана Вандервиля коктейлей, граф вышел из бара «Шаляпин», он с удивлением обнаружил, что Софья все еще сидела в фойе отеля. Она рассеянно помахала ему рукой и снова опустила глаза к книге, которую читала.

Граф спокойным и размеренным шагом пересек фойе. Он медленно подошел к лестнице и начал подниматься. Но как только Ростов зашел за угол, он тут же перешел на бег.

Он бегом поднимался вверх по лестнице, и на его губах сияла улыбка. Софья придумала их игру в «догонялки», и вся прелесть этой игры заключалась в том, что она сама решала, когда в нее играть. Она выжидала момент, когда граф терял бдительность или даже не подозревал, что она с ним играет. Но на этот раз Ростов понял, что Софья решила с ним поиграть. Уж слишком небрежно она махнула ему рукой и слишком быстро снова уставилась в книгу.

«Но сегодня я буду в комнате быстрее, чем она», – подумал граф, добежав до третьего этажа. Правда, он еще и подумал о том, что в этой игре у Софьи было одно большое преимущество – молодость. Граф начал задыхаться и сбавлять скорость. «К тому времени, как я доберусь до шестого этажа, я буду ползти, – подумал он, – если вообще доберусь живым». Добравшись до пятого, он перешел на быстрый шаг.

Ростов открыл дверь на служебную лестницу, посмотрел вниз и прислушался. «Неужели я ее уже упустил? Нет, это невозможно. Она не могла бы так быстро подняться по служебной лестнице и опередить меня», – подумал он. На последний этаж он поднялся на цыпочках, чтобы услышать ее шаги. Подойдя к двери своей комнаты, граф открыл ее и увидел, что там никого нет.

Он радостно потер ладони рук. «Куда же мне сесть?» – подумал он. Можно было, конечно, лечь в кровать и сделать вид, что он спит, но в этом случае он мог не увидеть выражение ее лица, когда она войдет и поймет, что он ее опередил. Поэтому Ростов сел на стул, уперся ногой, поставив стул на две задние ножки, и взял в руки лежавшую поблизости книгу, которая оказалась томом Монтеня. Он наугад раскрыл книгу, посмотрел на страницу и увидел перед глазами текст эссе «О воспитании детей».

– Как все прекрасно сходится, – произнес Ростов вслух. Потом он придал лицу задумчивое выражение, словно полностью был погружен в чтение.

Прошло пять минут, но Софья не появилась.

«Что ж, – подумал граф. – Видимо, я ошибся».

Тут открылась дверь, но на пороге стояла не Софья, а одна из горничных. Вид у горничной был взволнованный.

– Что случилось, Ульяна?

– Софья… Софья упала!

Граф вскочил со стула как ужаленный.

– Упала? Где?

– На служебной лестнице.

Граф отстранил рукой горничную и бросил вниз по лестнице. Спустившись на два этажа, он подумал, что Ульяна, наверное, ошиблась, потому что Софьи он пока не увидел. Однако выйдя на площадку третьего этажа, он увидел Софью. Девочка лежала на полу, ее глаза были закрыты, а волосы в крови.

– О боже!

Граф опустился на колени.

– Софья…

Она не отвечала. Граф осторожно приподнял ей голову и увидел на лбу глубокую ссадину. Насколько он мог судить, череп не был разбит, но из раны шла кровь, и девочка была без сознания.

По лестнице спустилась рыдавшая Ульяна.

– Я вызову врача, – сказала она.

Было больше одиннадцати вечера, и граф не представлял, через какое время может приехать врач.

Он поднял Софью и понес вниз. На первом этаже граф плечом открыл дверь и прошел через фойе. Будто сквозь пелену он видел стоявшего за стойкой регистрации Василия и немолодую пару в креслах. Из бара доносились приглушенные звуки голосов. Впервые за двадцать лет граф вышел из «Метрополя» на улицу.

У дверей отеля стоял швейцар ночной смены Родион.

– Такси, – сказал ему граф, – мне срочно нужно такси.

Ростов видел, что несколько машин стояли в ряд чуть левее входа в отель. Водители двух первых такси курили и болтали, стоя около машин. Родион не успел махнуть рукой водителям, как граф бросился к ним.

При виде мужчины, который нес на руках девочку, на лицах водителей появилась усмешка, которая исчезла, едва граф подошел ближе и они увидели кровь на ее лице.

– Это моя дочь, – произнес граф.

– Садитесь, – ответил водитель первого автомобиля, кинул недокуренную папиросу на асфальт, наступил на нее ногой и открыл заднюю дверь.

– В ближайшую дежурную больницу.

– Хорошо.

– И как можно быстрее.

Машина сорвалась с места и помчалась. Граф одной рукой с платком закрывал рану на лбу Софьи, другой гладил ее волосы и бормотал что-то обнадеживающее. За окном проносились улицы с фонарями.

Через несколько минут машина остановилась.

– Приехали, – сказал водитель.

Граф осторожно вылез из автомобиля, держа Софью на руках.

– У меня нет денег, – сказал он.

– Не надо денег. Иди, – ответил водитель.

Граф вошел в здание больницы и понял, что совершил большую ошибку. Приемный покой на первом этаже был похож на зал ожидания вокзала. Тут и там сидели и лежали люди. Лампы мигали, словно работали от неисправного генератора. В воздухе пахло табаком и карболкой. Граф много лет назад был в этой больнице, но тогда все выглядело по-другому. Вполне возможно, что большевики построили новые, светлые и современные больницы, а об этой совсем забыли и превратили ее в медпункт для бомжей.

Обходя людей, граф подошел к сидевшей за стойкой регистратуры медсестре.

– Моя дочь упала, – сказал ей граф. – Возможно, у нее травма головы.

Медсестра отложила в сторону газету, которую читала, и вышла через заднюю дверь куда-то во внутренние кабинеты. Через несколько минут она появилась вместе с молодым доктором в белом халате. Граф отнял руку с пропитанным кровью платком ото лба Софьи, чтобы показать ему рану. Доктор провел ладонью по своей бородке.

– Вам нужен хирург, – произнес он.

– А можно к нему?

– Нет, что вы. У него прием начнется в восемь часов утра.

– В восемь утра! Но ей же требуется срочная помощь!

Доктор снова провел рукой по бородке и повернулся к медсестре:

– Найди доктора Кразнакова и попроси его подойти в четвертое отделение хирургии.

Медсестра исчезла, а доктор выкатил каталку.

– Положите ее сюда и следуйте за мной.

Доктор повез каталку по коридору, а граф его сопровождал. Они дошли до грузового лифта и доехали до третьего этажа. На третьем этаже они прошли через несколько двустворчатых дверей и попали в большой зал, где стояли несколько каталок, на которых спали больные.

– Вот сюда.

Граф придержал доктору дверь, и они въехали в четвертое отделение хирургии. Это была прохладная комната с высоким потолком, стены которой были выложены кафелем. Граф обратил внимание на то, что в углу кафель начал отваливаться от стены. В центре комнаты стоял операционный стол с большими лампами на ножках и небольшая тележка на колесиках с хирургическими инструментами. Через несколько минут в комнату, надевая на ходу белый халат, вошел небритый доктор. Вид у него был заспанный.

– В чем дело? – недовольным тоном спросил он.

– Девочка с травмой головы, доктор Кразнаков.

– Понял, понял, – ответил доктор и, увидев графа, добавил: – Никаких посторонних в операционной.

Доктор, с которым Ростов поднялся наверх, взял графа за локоть.

– Постойте секунду, – остановил его граф. – А этот доктор – хирург?

Кразнаков посмотрел на графа, и его лицо побагровело.

– Что он сказал?

Граф повернулся в сторону молодого доктора.

– Скажите, это – хирург?

– Что ты встал? Выведи его отсюда! – закричал Кразнаков своему коллеге.

Тут двери операционной открылись, и вошел высокий мужчина лет пятидесяти. За ним шла аккуратно одетая медсестра.

– Кто здесь главный? – спокойно спросил мужчина.

– Я, – ответил Кразнаков. – А вы кто?

Незнакомец, не отвечая, подошел ближе и наклонился над девочкой. Он ощупал ее голову и отодвинул волосы, чтобы убедиться, что, кроме раны на лбу, повреждений на черепе нет. Он приподнял веко Софьи и посмотрел на глаз. Потом взял ее за запястье и, поглядывая на часы, измерил пульс девочки. Потом повернулся к Кразнакову.

– Я – главный хирург Первой градской Лазовский. Я сам займусь этой пациенткой.

– Это что еще за новости? – возмутился Кразнаков.

Лазовский повернулся к графу.

– Вы – Ростов?

– Да, – ответил изумленный граф.

– Расскажите, как это произошло. И пожалуйста, как можно подробнее.

– Она бежала вверх по лестнице и упала. Это произошло в отеле «Метрополь» приблизительно тридцать минут назад.

– Она пила?

– Что вы! Она же еще ребенок!

– Сколько ей лет?

– Тринадцать.

– Как ее зовут?

– Софья.

– Хорошо.

Лазовский ни слова не ответил на протесты Кразнакова, а, повернувшись к своей медсестре, начал давать ей указания: взять нужные хирургические инструменты, стерилизовать их и найти место, где хирурги могут помыть руки и переодеться.

Двери снова открылись, и вошел вальяжный молодой человек.

– Вечер добрый, товарищ Лазовский, – сказал он. – Какое милое здесь местечко!

– Привет, дорогой. Место такое, какое есть, выбирать не приходится. Теперь о деле. У нас пациентка с трещиной в левой части теменной кости. Есть вероятность субдуральной гематомы. Да, и еще, – Лазовский повернулся к медсестре, – посмотрите, что здесь со светом на операционном столе.

– Хорошо.

– Попроси посторонних выйти из операционной, – сказал Лазовский коллеге.

Тот стал вежливо, но настойчиво выпроваживать врачей больницы из операционной.

Лазовский снова повернулся к графу:

– Ваша дочь сильно ударилась головой, но, слава богу, падала она не с самолета. Человеческий череп в состоянии выдержать удары определенной силы. В ситуации вашей дочери наиболее опасным является не сама травма черепа, а возможный отек. Но не волнуйтесь, у нас есть большой опыт лечения таких травм. Мы немедленно займемся вашей дочерью, а вы подождите в коридоре. Как только мы закончим, я выйду и доложу вам о результатах.

Графа вывели из операционной, и он сел на скамейку. Осмотревшись вокруг, он заметил, что все каталки из коридора убрали. Дверь в конце коридора открылась, и из нее вышел коллега Лазовского в хирургическом халате. Дверь снова закрылась, но граф заметил, что ее придержал человек в черном костюме. Потом коллега Лазовского зашел в операционную, и граф остался в коридоре в полном одиночестве.

И что же делал граф в эти минуты? Ровно то, что делал бы любой другой человек в подобной ситуации.

Впервые за многие годы он молился. Последний раз граф молился в детстве. Он говорил себе, что все будет хорошо, убеждал себя в том, что все обойдется, и обдумывал сказанное хирургом.

«Человеческий череп в состоянии выдержать удары определенной силы», – мысленно повторял он слова Лазовского.

Впрочем, жизненный опыт графа подсказывал ему, что бывают удары, которые имеют последствия. Он вспомнил одного молодого дровосека из села Петровское, на голову которого однажды упал тяжелый сук. Когда он пришел в себя, оказалось, что удар нисколько не повлиял на его физическое состояние, но вот характер дровосека изменился. Он стал более мрачным и порой не узнавал своих друзей. Кроме того, у него начались внезапные приступы гнева, и он без всяких причин мог вести себя очень агрессивно по отношению к собственным сестрам. В общем, после удара по голове дровосек стал совершенно другим человеком.

Граф начал укорять себя. Как он позволил Софье играть с ним в такую опасную игру? Перед любым родителем стоит множество проблем – нужно напоить и накормить ребенка, одеть его, следить за выполнением домашних заданий и так далее. Но самая главная задача родителей – благополучно вырастить ребенка до совершеннолетия, дать ему дорогу в жизнь, подготовить к этой жизни, чтобы он прожил ее честно, со смыслом, и получил от нее удовольствие.

Время шло.

– Сидите, Ростов, сидите, – услышал он голос хирурга.

Граф снова присел на скамью.

Лазовский не сел рядом с графом, а продолжал стоять, уперев руки в бока и глядя на Ростова сверху вниз.

– Как я уже вам говорил, самое страшное в подобных травмах – это отек. Вероятность появления отека мы исключили, так что этой опасности мы избежали. Тем не менее у девочки сотрясение мозга, то есть определенное повреждение мозговой ткани. У нее будут головные боли, и ей нужен покой. И я думаю, что через неделю все пройдет.

Хирург повернулся, собираясь уходить.

– Доктор Лазовский… – начал граф и осекся. Он хотел задать вопрос, но боялся сформулировать его вслух.

Но хирург прекрасно понимал, какой вопрос волновал графа.

– Серьезных повреждений нет, Ростов, все будет в порядке.

Граф начал было благодарить хирурга, но тут в конце коридора открылась дверь, и вошел человек в черном костюме. Это был Осип Глебников.

– Простите, – сказал хирург графу.

Лазовский пошел навстречу Осипу. Они встретились в середине коридора и о чем-то тихо поговорили. Потом хирург вернулся в операционную, а Осип сел рядом с графом на скамейку.

– Ну что ж, друг мой, – произнес Осип, положив ладони на колени. – Софья всех нас сильно испугала.

– Осип…Что ты здесь делаешь?

– Я должен был проследить за тем, чтобы все было в порядке.

– Как ты нас нашел?

Осип улыбнулся.

– Александр, я тебе уже говорил, что моя работа – следить за людьми, которые представляют для нас интерес. То, как я вас нашел, не имеет никакого значения. Главное, что здоровью Софьи ничто не угрожает. Лазовский – лучший хирург в Москве. Завтра Софью перевезут в Первую градскую, где она будет находиться до своего выздоровления. А тебе здесь больше нельзя оставаться.

Граф хотел возразить, но Осип поднял вверх руку.

– Послушай, Саша, если я знаю о том, что сегодня произошло, то вскоре об этом узнают и другие. Поверь, ни тебе, ни Софье не будет лучше оттого, что ты здесь находишься. Теперь ты должен сделать следующее: в конце коридора есть лестница, спустись на первый этаж и выходи на улицу через железную дверь. Ты выйдешь с противоположной стороны от центрального входа больницы. Около двери тебя будут ждать два человека, которые отвезут тебя в гостиницу.

– Я не могу оставить Софью.

– Поверь, тебе надо идти. Не волнуйся, я позаботился о том, чтобы до тех пор, пока она не вернется домой, с ней рядом был близкий ей человек.

Тут дверь открылась и вошла женщина средних лет. Вид у нее был испуганный. Это была Марина. За швеей шла женщина в военной форме.

– О! – произнес Осип. – Вот и она.

Осип стоял, поэтому Марина рассмотрела его первым. Она уже видела его в отеле, и выражение ее лица стало еще более испуганным. Потом она увидела графа и бросилась к нему.

– Александр! Что произошло? Что мы здесь делаем? Мне ничего никто не говорит!

– Софья упала на служебной лестнице отеля. Сейчас она в операционной. Но врачи говорят, что все будет хорошо.

– Слава богу!

Граф повернулся к Осипу, чтобы представить его Марине, но тот его опередил.

– Товарищ Самарова, – сказал он с улыбкой. – Мы с вами незнакомы, но я друг Александра. Дело в том, что он должен вернуться в «Метрополь», но ему будет гораздо спокойнее, если вы побудете с девочкой до ее выздоровления. Верно?

Не спуская глаз с Марины, Осип положил руку на плечо Ростова.

– Марина, я понимаю, что прошу тебя об очень большой услуге, но… – произнес граф.

– Александр, я все поняла. Конечно, я с ней побуду.

– Отлично, – сказал Осип.

– Вы проследите, чтобы у товарища Самаровой было все, что ей необходимо? – спросил он, повернувшись к женщине в форме.

– Так точно!

– Пойдем, – сказал Осип графу и повел его к лестнице в конце коридора. Они спустились на один этаж, и Осип произнес: – Здесь я должен тебя покинуть. Помни, еще один этаж вниз, и ты выходишь через железную дверь. И о том, что ты видел меня здесь сегодня, никому не рассказывай.

– Осип, я даже не знаю, как я смогу тебе за все это отплатить.

– Александр, – произнес Осип с улыбкой. – Ты честно служил мне больше пятнадцати лет. Не откажи мне в удовольствии хоть раз быть тебе полезным.

И Осип исчез.

Ростов спустился еще на один этаж, вышел на улицу через железную дверь и оказался в переулке. Воздух был теплым. На другой стороне переулка стоял белый микроавтобус с надписью большими буквами на кузове: «Булочная «Красная звезда»». Прислонившись к дверце машины, стоял плохо выбритый молодой человек и курил. Увидев графа, он бросил папиросу и, не задавая никаких вопросов, открыл задние двери микроавтобуса.

– Спасибо, – сказал граф и забрался внутрь.

Двери захлопнулись, и граф ощутил запах только что испеченного хлеба. Он прочитал надпись на микроавтобусе, но думал, что она сделана для отвода глаз. Ростов потрогал лежавшие в лотках буханки хлеба и почувствовал, что они мягкие и еще теплые. Прошло не больше часа с тех пор, как их вынули из печи.

Дверь кабины хлопнула, и мотор заработал. Граф быстро сел на железную скамейку, идущую вдоль борта, потом выглянул в небольшое окошечко и увидел, как мимо проносятся вывески магазинов и фасады домов. Он узнал здание Английского клуба и понял, что они проезжают по Тверской, по которой он сотни раз проезжал или проходил.

В конце 1930-х Тверскую, которая вела к Красной площади, расширили, чтобы она могла вместить большое количество людей, участвовавших в демонстрациях и парадах. Часть старых домов передвинули, часть снесли и построили на их месте высокие десятиэтажные здания. Из-за всех этих изменений на Тверской графу было трудно определить, по какой части улицы они проезжали. Он перестал искать глазами знакомые здания и просто смотрел, как за окном пролетали фонари и фасады.

* * *

Граф вошел в свою комнату в отеле «Метрополь» и увидел валявшийся на полу том Монтеня. Он поднял книгу и сел на кровать Софьи. И впервые за эту ночь расплакался. Но его слезы не были слезами грусти. Это были слезы самого счастливого человека в России.

Через несколько минут Ростов успокоился. Все еще держа в руках томик Монтеня, он встал с кровати, чтобы поставить его на полку, и увидел, что на письменном столе находится небольшой чемодан из черной кожи. На чемодане лежала записка, написанная незнакомым почерком.

«Александр!

Рад был с вами познакомиться. Как я уже упоминал, я еду в отпуск домой. Хочу подарить вам проигрыватель с пластинками. Послушайте самую первую пластинку. Она имеет прямое отношение к нашему разговору.

До встречи,

Ричард Вандервиль».

Граф открыл чемоданчик и увидел внутри переносной компактный проигрыватель и в отдельном кармане несколько пластинок в коричневых конвертах. Самой верхней в стопке пластинок оказалась запись Первого концерта для фортепиано с оркестром Чайковского в исполнении пианиста Владимира Горовица. Запись концерта была сделала в Карнеги-холле в Нью-Йорке.

В 1921 году граф был на концерте Горовица в Москве. Через четыре года после этого пианист уехал в Берлин и больше не вернулся в Россию.

В отдельном карманчике внутри чемодана лежал электрический шнур. Ростов вынул шнур, один конец подключил к проигрывателю, а второй вставил в розетку. Потом вынул из конверта пластинку, поставил ее, включил проигрыватель и сел на кровать.

Он услышал звуки голосов и покашливания публики, занимавшей свои места перед началом концерта. Затем, когда пианист вышел на сцену, раздались громкие аплодисменты.

Граф затаил дыхание.

Заиграли трубы, потом струнные, а потом пианист – соотечественник графа – заиграл для американской публики музыку, навевавшую мысль о том, как стая волков цепью идет сквозь березовую рощу, как колышется зыбкое пламя свечи, как батареи на флешах Раевского дают залп картечью в самую гущу французского каре на Бородинском поле.

Дополнение

Двадцать третьего июня в четыре часа дня Андрей Дюрас возвращался на автобусе в свою квартиру на Арбате. В тот день у него был выходной, и он навещал Софью в Первой градской больнице.

На следующий день во время планерки триумвирата он сообщит графу и Эмилю, что девочка чувствует себя хорошо. Он расскажет, что она лежит в просторной одноместной палате и за состоянием ее здоровья следят доктора и медсестры. Эмилю будет приятно услышать, что Софье понравились печенья, которые он ей передал, и что она обещает сообщить ему, когда печенья закончатся, чтобы он прислал ей новую партию. Андрей передал Софье сборник приключенческих рассказов, которые так нравились его сыну.

На остановке у Смоленской площади Андрей уступил место старой женщине. Он все равно выходил через пару остановок на небольшом рынке, чтобы купить огурцов и картошки. Эмиль дал ему двести граммов фарша, и Андрей хотел сделать котлеты.

Андрей с женой жили в четырехэтажном здании в центре Арбата. У них была самая маленькая квартирка из шестнадцати квартир в этом доме, но отдельная, а не коммунальная. По крайней мере, до сих пор у них была отдельная квартира.

Купив все, что ему было нужно на рынке, Андрей поднялся на третий этаж. Поднимаясь по лестнице, он чувствовал запах жареного лука из одной квартиры и слышал звуки радио из другой. Взяв авоську в левую руку, он правой достал из кармана ключ от квартиры.

Он вошел в квартиру и громко позвал жену, хотя знал, что ее наверняка нет дома. Она, скорее всего, стояла в очереди в молочном магазине, расположенном рядом с закрытой церковью. Жена говорила, что в том магазине молоко более свежее и очередь короче, но Андрей знал, что это не так. Как и многие другие женщины, жена Андрея ходила в тот магазин потому, что рядом с церковью была часовня, в которой на стенах остались росписи с изображением Христа. Многие женщины ходили в часовню, чтобы помолиться, предупреждая стоявших за ними, что они ненадолго отойдут.

Андрей отнес продукты в небольшую кухню. Он разложил их на столе, вымыл руки и нарезал огурцы для салата. Потом почистил картошку и положил ее в кастрюлю с водой, смешал фарш, который ему дал Эмиль, с резаным луком, слепил котлеты и накрыл их полотенцем. Потом он поставил на плиту сковородку и налил в нее немного масла. Он снова помыл руки, собрал на стол и вышел в коридор, чтобы войти в комнату и прилечь. Но, не отдавая отчета в том, что он делает, прошел мимо двери спальни и вошел в дверь следующей комнаты.

Много лет назад Андрей был в петербургской квартире, в которой Пушкин жил последние годы своей жизни. В квартире все сохранили так, как было в день смерти поэта. На столе лежал лист бумаги с недописанным стихотворением. От этого стола публику отделяла веревка ограждения, чтобы нельзя было подойти к столу вплотную. Тогда идея сохранения квартиры поэта в том виде, в котором она была при его жизни, показалась Андрею немного смешной. Как будто, сохранив перо там, где оно лежало на столе много лет назад, мы в состоянии воскресить убитого поэта.

Но когда их единственный сын Илья погиб в 1945 году под Берлином, жена Андрея поступила точно так же, как хранители музея-квартиры Пушкина. Она оставила в комнате сына все так, как было при его жизни. Каждая книга стояла на полке так, как и тогда, когда он ушел на фронт, одеяло на кровати лежало точно так же, а в шкафу висели его рубашки и пиджаки, как в тот день, когда они получили похоронку.

Сначала такое положение вещей успокаивало Андрея. Когда он был в квартире один, то иногда заходил в комнату сына и видел, что на кровати осталась небольшая вмятина в том месте, где его жена сидела на кровати, когда Андрей был на работе. Но через некоторое время он понял, что сохранение комнаты в том виде, в котором она была при жизни сына, только способствует тому, что горечь от его потери со временем не уменьшается, а остается прежней. Постепенно Андрей начал понимать, что им с женой лучше избавиться от вещей сына.

Однако Андрей не обсуждал этот вопрос со своей женой. Он знал, что рано или поздно кто-нибудь из соседей доложит в домоуправление или куда-нибудь еще, что в семье Андрея стало меньше членов, после чего их с женой переселят в квартиру поменьше, а может быть, даже в коммуналку. А если и не переселят, то заставят отдать комнату сына кому-нибудь другому.

А пока Андрей подошел к кровати сына, разгладил место, на котором сидела жена, выключил свет и вышел из комнаты.

Книга четвертая

1950

Adagio, andante, allegro

«Время пролетело, как одно мгновение».

Так двадцать первого июня 1950 года граф Александр Ростов ответил Василию на его замечание о том, как Софья выросла. Да, время с той поры, когда Софье было тринадцать, до ее семнадцатилетия пролетело незаметно.

– Кажется, что еще вчера она, как заяц, как чертенок, как зуда носилась по лестницам, и внезапно превратилась в умную и красивую девушку.

Когда Софье было тринадцать лет, графу казалось, что она очень тихая и скромная, и, в общем-то, эти качества характеризовали девушку и теперь, когда ей исполнилось семнадцать. У Софьи были длинные темные волосы с седой прядью в том месте, где она ударилась головой. Девушка могла часами, не шевелясь, слушать музыку в кабинете графа, шить в ателье у Марины и разговаривать с Эмилем на кухне ресторана «Боярский».

Когда Софье было пять, граф, может быть, немного наивно, предполагал, что она вырастет темноволосой копией своей матери. И хотя от матери Софья унаследовала четкость мыслей и уверенность в себе, она разительно отличалась поведением. Мать девушки часто выражала свое недовольство тем, как устроен мир, а вот Софья могла иногда считать, что все происходит не совсем так, как хотелось бы, но в целом все идет как нужно и Земля крутится в правильную сторону. Нина спокойно могла перебить человека на полуслове и начать с ним спорить, после чего заявить, что вопрос решен раз и навсегда, а тема закрыта. Софья же давала возможность человеку высказаться и слушала его с такой дружелюбной улыбкой, что собеседник, высказавшись вволю, мог начать сомневаться в правильности своей позиции.

Сдержанность. Вот как можно было это описать одним словом. И изменения произошли в мгновение ока.

– Когда доживаешь до наших лет, Василий, все начинает мельтешить, лететь слишком быстро. Времена года пролетают, не оставляя о себе никаких воспоминаний.

– Как это верно! – соглашался консьерж, просматривая заказанные для гостей театральные билеты.

– Впрочем, не все так плохо, – продолжал граф. – Если для нас недели несутся, как пули у виска, то на наших детей все, что за это время происходит, производит огромное впечатление. Когда человеку исполняется семнадцать лет и он впервые в жизни начинает чувствовать себя по-настоящему свободным, его чувства обостряются, он четко фиксирует то, что упоминается в разговоре, замечает каждый взгляд и жест. Все это откладывается у него в памяти. Именно в эти годы человек обзаводится друзьями, начинает дружить с теми, кого всегда потом будет рад видеть.

Высказав эту философскую мысль, граф огляделся кругом и увидел, что Гриша подтаскивает багаж нового гостя к стойке регистрации, а Гена выносит из лифта багаж отбывающих гостей.

– Может быть, все дело в том, что должен существовать какой-то космический баланс? – продолжил Ростов после непродолжительной паузы. – Все планеты стоят правильно и находятся в состоянии равновесия друг с другом. Возможно, время устроено так, что для того, чтобы нашим детям хорошо запомнился июнь этого года, нам надо как бы отказаться от права самим его запомнить.

– Мы должны забыть, чтобы они могли помнить, – подвел итог Василий.

– Вот-вот! – воскликнул граф. – Мы должны забыть, чтобы они могли помнить! И как прикажете нам себя при этом чувствовать? Расстраиваться, что их минуты являются более насыщенными, чем наши? Не думаю. Я не считаю, что в нашем возрасте имеет смысл создавать много новых и долгих воспоминаний. Наша задача заключается в том, чтобы дать возможность жить и чувствовать им. И это, конечно, непросто. Вместо того чтобы поправлять на них одеяло, когда они спят, и застегивать им пуговицы, мы должны быть уверены, что они все это сделают сами. Может быть, им не так просто жить в состоянии новой для них свободы, но мы должны быть сдержанными, щедрыми и не судить их слишком строго. Мы должны помочь им в начале их жизненного этапа и внимательно наблюдать, а потом с облегчением вздохнуть, когда они откроют для себя ворота в новую жизнь…

В качестве подтверждения своих слов Ростов показал рукой на двери отеля и вздохнул. Потом он постучал по стойке консьержа кончиками пальцев.

– Кстати, а ты не знаешь, где она?

Василий оторвал взгляд от билетов.

– Софья?

– Да.

– Я думаю, она в бальном зале с Виктором.

– А чем она там занимается? Помогает ему натирать пол мастикой перед банкетом?

– Нет, не с Виктором Ивановичем, а с Виктором Степановичем.

– Кто такой Виктор Степанович?

– Виктор Степанович Скадовский. Это дирижер оркестра из «Пьяцца» на первом этаже.

Если граф и пытался объяснить Василию, как время в наши золодые годы летит так быстро и почти не откладывается в памяти, как будто их не было вовсе, это был прекрасный тому пример.

Через три минуты после окончания приятного разговора с консьержем граф уже держал за лацканы негодяя. Этот момент настал для Ростова буквально через мгновение после того, как он расстался с Василием. Граф не помнил, что натолкнулся на чемоданы, которые нес Гриша, не помнил и о том, что распахнул дверь зала с громким возмущенным криком. Он не помнил, как рывком поднял на ноги этого будущего Казанову, который сидел, соединив свои пальцы с пальцами Софьи.

Нет, граф ничего этого не помнил. Но благодаря закону баланса планет и равновесия материи в космосе этот усатый прощелыга в вечернем костюме должен был все запомнить.

– Ваше сиятельство, – взмолился мужчина, которого Ростов держал за грудки. – Вы все неправильно поняли!

Всмотревшись в лицо мужчины, граф должен был признать, что действительно произошла ошибка. Это был человек, размахивавший дирижерским жезлом в ресторане «Пьяцца». Но намерения этого человека оставались невыясненными, и, быть может, Ростов пригрел на своей груди змею.

На данный момент графу было сложно определить степень коварства планов дирижера оркестра. Ростов держал его за лацканы пиджака и не очень хорошо представлял, что делать с ним дальше. Если вы схватили шельмеца за шкирку, то после этого было бы уместно и логично сбросить его вниз по лестнице. Но когда вы держите человека за лацканы пиджака, то спустить его с лестницы уже не так просто. Граф не успел решить, как ему поступить с нарушителем спокойствия, как послышался голос Софьи:

– Папа, что ты делаешь?

– Софья, иди в свою комнату. Нам с господином надо кое-что обсудить перед тем, как я устрою ему такую головомойку, которую он надолго запомнит.

– Папа, ты о чем? Виктор Степанович – мой учитель музыки.

Граф покосился на дочь.

– Повтори еще раз, кто он?

– Мой учитель музыки. Он дает мне уроки игры на пианино.

Так называемый учитель музыки быстро закивал.

Не отпуская лацканов пиджака противника, Ростов немного отклонился назад, чтобы более внимательно рассмотреть мизансцену. Он увидел, что любовное гнездышко, на котором сидела пара, было скамеечкой перед инструментом, а соприкосающиеся руки лежали на клавишах пианино.

Граф еще крепче вцепился в лацканы пиджака своего недруга.

– Выкладывай свои подлые планы! Ты соблазняешь молодых девушек джиттербагом?[95]

На лице нарушителя спокойствия появилось выражение ужаса.

– Да что вы, ваше сиятельство! Клянусь, что я никогда в жизни никого не соблазнил джиттербагом! Мы разучивали гаммы и сонаты. Я закончил консерваторию с медалью Мусоргского и дирижирую в ресторане только для того, чтобы заработать себе на хлеб.

Дирижер воспользовался замешательством графа и произнес:

– Софья, сыграй ноктюрн, который мы с тобой разучивали.

Ноктюрн?!

– Хорошо, Виктор Степанович, – вежливо ответила Софья и повернулась к пианино.

– Может быть… – сказал учитель музыки графу и кивнул в сторону пианино. – Если вы позволите…

– Да, конечно, – поспешно ответил граф.

Ростов отпустил лацканы пиджака учителя музыки и погладил их рукой, словно смахивая невидимую пыль.

Учитель музыки сел на скамейку рядом с Софьей.

– Начнем, – сказал он.

Софья выпрямила спину, положила пальцы на клавиатуру и начала играть.

Услышав первые аккорды, граф в изумлении сделал два шага назад.

Узнал или он произведение, которое играла Софья? Он бы узнал эти аккорды, даже если бы не слышал и не видел их тридцать лет и совершенно неожиданно столкнулся с ними в вагоне поезда. Он узнал бы их, если бы столкнулся с ними на улицах Венеции во время карнавала. В общем, он узнал бы их всегда и везде.

Это был Шопен.

Ноктюрн номер два, опус девять, ми-бемоль мажор.

Вначале Софья играла очень тихо, как говорят музыканты, пианиссимо, но постепенно заиграла все более эмоционально, с нарастающей силой и выразительностью. Граф сделал еще два шага назад и сел на стул.

Ощущал ли Ростов и раньше гордость за Софью? Конечно. Ежедневно. Он гордился ею и радовался ее успехам в школе. Гордился ее красотой, сдержанностью и хорошим поведением, он знал, что ее любят все работники отеля. Однако в те мгновения Ростов не был уверен в том, что чувства, которые он тогда испытывал по отношению к Софье, можно было назвать гордостью. В чувстве гордости есть что-то от холодного умствования. «Смотри, – говорит такая гордость, – я же говорила, что в ней есть что-то особенное. Видишь, какая она умная? Видишь, какая красивая? Ну, вот, наконец-то ты сам в этом убедился». Но, слушая, как Софья играет Шопена, граф вышел за пределы знания и понимания и переместился на территорию глубочайшего удивления.

Во-первых, он был несказанно удивлен тем фактом, что Софья, как выяснилось, умела играть на пианино. Во-вторых, он был крайне удивлен мастерством, с которым она вела обе мелодии произведения – основную и вспомогательную. Но больше всего его поразила чувственность ее исполнения. Можно много тысяч часов посвятить освоению техники игры и так никогда и не достичь подлинной музыкальной выразительности – этого алхимического соединения понимания исполнителем чувств композитора и передачи их его индивидуальной манерой игры.

В этом коротком произведении Шопена чувствуются боль и тоска. Мы не знаем, что вызвало у композитора эти чувства: воспоминание об ушедшей любви, надвигающаяся осень или просто вид стелющегося ранним утром по полям тумана. Мы не знаем, что вызвало в Шопене эти чувства, но именно они звучали в музыке, которая раздавалась тогда в бальном зале отеля «Метрополь», через сто лет после смерти композитора. Семнадцатилетняя девушка могла играть с такой выразительностью только в том случае, если сама испытала чувство утраты и душевные муки. И у графа оставался один вопрос: что пережила девушка для того, чтобы узнать эти чувства и вложить их в музыку?

Софья была уже где-то на середине произведения. Виктор Степанович повернулся к Ростову и приподнял брови. Выражение лица музыканта, казалось, говорило: «Нет, вы можете в это поверить? Вы способны оценить, как она играет?» Потом он снова повернулся к пианино и перевернул нотный лист, словно он сам был учеником мастера.

После того как замолкли последние аккорды, Ростов на несколько минут вышел из зала вместе с Виктором Степановичем, чтобы перед ним извиниться. Потом граф вернулся и сел рядом с Софьей на банкетку около пианино.

Они некоторое время молчали.

– Почему ты не сказала мне, что учишься играть на пианино? – спросил граф.

– Я хотела, чтобы это было для тебя сюрпризом, – ответила она, – подарком ко дню рождения. Я совсем не хотела тебя расстроить. Прости, что все так получилось.

– Софья, это я должен извиняться. Ты не сделала ничего плохого. Наоборот. Ты великолепно играла, честное слово.

Она зарделась и опустила глаза на клавиатуру.

– Это прекрасное произведение, – заметила она.

– О да! – согласился граф и рассмеялся. – Это прекрасная композиция. Но всего лишь запись нот на листе бумаги: линии, кружочки и точечки. Все, кто учится играть на пианино, исполняют именно этот ноктюрн Шопена. Но подавляющее большинство играет его исключительно в виде упражнения. Лишь один из тысячи или даже один из ста тысяч вкладывает в музыку столько, сколько вложила ты.

Софья продолжала смотреть на клавиатуру. Граф внимательно следил за выражением ее лица.

– У тебя все в порядке? – не без волнения спросил Ростов.

Софья с удивлением посмотрела на графа, но, увидев озабоченное выражение его лица, улыбнулась.

– Конечно, папа. А почему ты спрашиваешь?

Граф покачал головой.

– Несмотря на то что я никогда в жизни не играл ни на одном музыкальном инструменте, я немного разбираюсь в музыке. Ты сыграла вступительные ноты ноктюрна с таким чувством сердечной боли и грусти, что мне кажется, будто ты сама испытала эти чувства.

– Ах, вот ты о чем! – воскликнула она и с энтузиазмом молодого ученого начала объяснять: – Виктор Степанович называет это настроением. Он говорит, что, перед тем как начинать играть произведение, исполнитель должен всей душой и всем сердцем понять заложенное в нем настроение. И перед тем как играть эту вещь Шопена, я всегда вспоминаю о своей матери. У меня остается о ней все меньше и меньше воспоминаний, и эти воспоминания меркнут. Я думаю об этом и начинаю играть.

Графа поразили ответ Софьи и глубина ее мысли.

– Ты понимаешь, о чем я говорю? – спросила девушка.

– Очень хорошо понимаю, – ответил он и, немного подумав, добавил: – Когда я был моложе, то точно так же думал по поводу воспоминаний о своей сестре. С каждым годом мне казалось, что воспоминания о ней тускнеют, и я боялся, что в конце концов совсем ее забуду. Но на самом деле это невозможно. Не имеет значения, сколько лет прошло: те, кого мы любили, никогда не исчезнут из нашей памяти.

Они замолчали. Потом граф обвел рукой зал.

– Между прочим, этот зал был ее любимым местом в отеле.

– Ты говоришь о своей сестре?

– Нет, нет. Я имею в виду твою мать.

Софья с удивлением тоже обвела глазами зал.

– Она любила этот зал?

– О да. Сразу после революции люди пытались найти ответ на вопрос, как они будут жить дальше, чем им следует заниматься. Наверное, в этом обновлении и заключен смысл любой революции. Тогда все стремились забыть прошлое, но то, как делать что-то по-новому, еще до конца не понимали. Поэтому по всей России люди объединились в профсоюзы, комитеты и комиссариаты, члены которых собирались в залах для того, чтобы решить, что делать дальше.

Граф показал пальцем на балкон.

– Когда твоей маме было девять лет, она забиралась наверх, пряталась за балюстрадой и наблюдала, как внизу проходили самые разные встречи, митинги и совещания. Ей все это очень нравилось, нравилось слушать выступления, прения и споры. И, скажу тебе, она была совершенно права. Прямо у нее на глазах рождалась новая жизнь, появлялись новые политические институты, вырабатывались подходы, методы и традиции. Я иногда тоже к ней присоединялся и находился на балконе, но от сидения в согнутом положении у меня начинала ужасно болеть шея.

– Значит, ты вместе с ней был там, на балконе?

– Да, она меня туда буквально затаскивала.

Ростов и Софья улыбнулись.

– Собственно говоря, благодаря тому, что я однажды сидел на балконе, я и познакомился с тетей Мариной. Дело в том, что у меня тогда брюки разошлись по шву.

Софья засмеялась.

– А потом, когда твоей маме было тринадцать или четырнадцать лет, она приходила в этот зал, чтобы проводить в нем эксперименты… – сказал граф.

– Эксперименты?

– Твоя мама не была человеком, готовым верить людям на слово. Все то, что она не видела собственными глазами или не пережила, она называла гипотезой. Именно так она относилась и к математическим и физическим законам. Однажды я видел, как она проверяла законы Ньютона и открытия Галилея. Она сбрасывала с балкона разные предметы и засекала время их падения при помощи хронометра.

– А вообще обычный человек в состоянии проверить эти законы?

– Для твоей мамы не было ничего невозможного.

Они помолчали, и потом Софья поцеловала графа в щеку.

* * *

Когда Софья ушла на встречу с подругой, граф отправился в ресторан на первом этаже и позволил себе выпить во время обеда бокал вина. Вино за обедом он регулярно пил только в молодости, пока ему не стукнуло сорок. Потом он пил вино за обедом крайне редко. Однако, учитывая неожиданные и в целом приятные события того дня, граф решил сделать исключение. После того как официант убрал его тарелку, Ростов отказался от десерта и попросил еще бокал вина.

Сидя с бокалом вина, граф обратил внимание на сидевшего за соседним столиком молодого человека, который что-то рисовал в большом блокноте. Днем раньше граф уже видел этого молодого человека в фойе отеля, где тот сидел со своим блокнотом и цветными карандашами.

Граф наклонился в его сторону.

– Портрет, пейзаж или натюрморт? – спросил он.

Молодой человек с удивлением посмотрел на Ростова.

– Простите?

– Я обратил внимание на то, что вы делаете набросок, и хотел поинтересоваться, что вы рисуете – портрет, пейзаж или натюрморт?

– Ни то, ни другое, ни третье, – вежливо ответил молодой человек. – Я рисую интерьер.

– Интерьер ресторана?

– Да.

– Позволите взглянуть?

Молодой человек немного подумал, потом передал графу блокнот.

Увидев рисунок молодого человека, граф пожалел, что использовал слово «набросок». Его сосед по столику оказался очень хорошим рисовальщиком и прекрасно передал интерьер ресторана. Посетители ресторана были изображены в импрессионистской манере, отчего казалось, что они жестикулируют и говорят, а официанты – в виде размазанных пятен, что создававало эффект, будто они движутся между столиками. Интерьер был изображен гораздо четче и реалистичнее, чем люди. Колонны, фонтан и арки были выполнены со строгим соблюдением пропорций и перспективы, с точной прорисовкой деталей.

– Прекрасный рисунок, – заметил граф. – У вас великолепное ощущение пространства.

Молодой человек грустно улыбнулся.

– По образованию я архитектор, а не художник, – ответил он.

– Вы создаете проект нового отеля?

Архитектор рассмеялся.

– В той ситуации, в которой я нахожусь сейчас, я был бы рад создать проект даже скворечника.

На лице графа появилось выражение недоумения, поэтому архитектор понял, что ему стоит подробнее объяснить свою мысль.

– Сейчас в Москве строят очень много новых домов, но для их строительства не нужны архитекторы. Сейчас я делаю проект для «Интуриста». Собираются выпустить брошюру о лучших отелях города, и для нее я делаю зарисовки интерьеров[96].

– Я вас понимаю, – сказал граф. – Фотография интерьера не передает всей атмосферы.

– На самом деле, – пояснил архитектор, – рисунок выбран только потому, что фотография слишком хорошо передает состояние места.

– Ах вот как, – ответил граф, почувствовав обиду за ресторан и его состояние. Он объяснил архитектору, что сразу после открытия отеля многие отмечали красоту зала и его дизайна, но на самом деле прелесть этого зала не зависит от его обстановки или архитектурного решения.

– И от чего же тогда она зависит?

– От людей.

– То есть?

Граф развернул стул так, чтобы ему было лучше видно архитектора.

– В свое время я много путешествовал. И скажу вам по собственному опыту, что большинство отелей не только в России, но и во всем мире были созданы для того, чтобы размещать в них клиентов, и использовались практически исключительно гостями, проживавшими в этих отелях. Однако с этим рестораном совершенно другая история. Он изначально планировался как место для встреч москвичей.

Граф обвел рукой зал.

– Вот уже сорок лет каждую субботу вечерами в этом зале собираются москвичи самого разного достатка. Они приходят сюда, чтобы общаться. Здесь люди знакомятся, влюбляются или до хрипоты спорят о том, кто писал стихи лучше – Пушкин или Петрарка. Я наблюдал, как в этом зале бок о бок сидели комиссары, представители духовенства и спекулянты. И однажды я даже был свидетелем того, как одна маленькая девочка изменила взгляды взрослого мужчины.

Ростов показал пальцем на стоявшие в десяти метрах от них два столика.

– Видите вон те столики? Однажды в 1939 году я наблюдал, как два совершенно незнакомых человека, которым показалось, что они уже были знакомы, провели целый обед за разговором о том, где именно, при каких обстоятельствах и когда они могли встречаться ранее.

Архитектор обвел взглядом зал, словно вдруг увидел его в новом свете.

– Можно сказать, что этот зал вобрал в себя все, что здесь когда-либо происходило.

– Да, можно и так выразиться, – согласился Ростов. – И, если честно, я не знаю, что вышло из всех этих встреч и знакомств, завязанных в этом зале, но мне кажется, что в результате мир стал немного лучше.

Граф несколько секунд помолчал. Потом он показал пальцем на невысокую платформу в дальнем конце зала.

– А вы знаете, что здесь по вечерам играет оркестр?

– Нет, а что?

– Сегодня со мной произошло совершенно удивительное событие…

* * *

– Судя по всему, произошло это так: он шел по коридору и услышал, что в бальном зале играют что-то из Моцарта. Он заглянул в зал и увидел Софью за пианино.

– Вот как! – воскликнул Ричард Вандервиль.

– Он спросил, где она учится, и был крайне удивлен, что она вообще не учится музыке с преподавателем. Она научилась играть, слушая пластинки, которые ты мне подарил.

– Невероятно.

– И он тут же предложил ей свою помощь в качестве преподавателя. И с тех пор они начали репетировать в бальном зале.

– И этот человек работает дирижером в ресторане на первом этаже, если я тебя правильно понял?

– Совершенно верно.

– Он дирижер оркестра?

– Ну да.

Ричард с удивлением покачал головой.

– Аудриус, ты все это уже знаешь? Надо поднять тост за талант Софьи. Два коктейля «Золотая роза», пожалуйста.

Бармен начал делать заказанный коктейль из ликера «Шартрез», биттеров[97], меда, водки и лимона. После знакомства графа с Ричардом в 1946 году американец предложил бармену придумать рецепты коктейлей на каждый цвет купола собора Василия Блаженного. Так появились коктейли «Золотая роза», «Мелколепестник прекрасный», «Кирпичная стена», а также темно-зеленый коктейль под названием «Кремлевская елка». Все те, кто был в состоянии выпить все четыре коктейля, получали почетное прозвище Патриарх, как только приходили в сознание.

На этот раз Ричард появился в Москве в роли не адъютанта, а сотрудника американского посольства. Он жил в доме дипкорпуса, но время от времени заходил в «Метрополь», чтобы встретиться с графом. Вскоре на стойке бара появились два заказанных коктейля, они чокнулись и выпили за «старых друзей».

Читатель может удивиться, почему русский и американец пили за старых друзей, когда были знакомы всего четыре года. Но существуют родственные души, которые чувствуют себя старыми друзьями уже после нескольких часов общения. У Ричарда с графом было много общего. Оба выросли в богатых семьях в крупных космополитичных городах, оба получили хорошее гуманитарное образование, у обоих было много свободного времени, оба видели и ценили прекрасное. Получалось так, что, несмотря на то что Александр и Ричард родились на разных континентах, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, у них было больше общего друг с другом, чем с большинством их соотечественников.

Вот поэтому большинство старых отелей по всему миру: «The Plaza» в Нью-Йорке, «Ritz» в Париже, «Claridge’s» в Лондоне и «Метрополь» в Москве – очень похожи. Эти отели были построены приблизительно в одно и то же время, можно сказать, что они – своего рода родственные души. Это были первые отели с центральным отоплением, горячей водой и телефонами. В каждом из них в фойе стоит газетный киоск, в котором продают издания со всего мира, в ресторанах можно заказать национальные блюда разных стран, и везде имеются бары, построенные по американскому образцу. Эти отели были построены для таких людей, как граф Ростов и Ричард Вандервиль, чтобы они, путешествуя по свету, всегда чувствовали себя там как дома и встречали людей своего круга.

– Просто не верится, что этот человек работает в «Пьяцце», – заметил Ричард.

– Я понимаю, о чем ты, – ответил граф. – Но он закончил консерваторию с медалью Мусоргского. Он дирижирует в ресторане только для того, чтобы свести концы с концами.

– Надо сводить концы с концами, – вступил в разговор Аудриус. – Если не будешь этого делать, очень скоро придет конец тебе.

Ричард внимательно посмотрел на бармена.

– Точнее не скажешь, – заметил американец.

Аудриус пожал плечами, давая понять, что бармены понимают смысл жизни и знают, что к чему. После этого Аудриус извинился и отошел ответить на телефонный звонок. Замечание бармена напомнило графу один известный научный факт.

– Послушай, – спросил он Ричарда, – а ты слышал о манчестерских мотыльках?

– «Манчестерские мотыльки»… А это не название футбольной команды?

– Нет, – ответил Ростов с улыбкой, – это не название футбольной команды. Это название вида насекомых, о которых мне рассказывал отец, когда я был маленьким.

Но тут появился Аудриус и сообщил, что Ричарду звонила его жена, которая просила напомнить, что завтра утром у него запланирована встреча и машина с водителем ждет его у отеля, чтобы отвезти домой.

Посетители бара никогда в глаза не видели миссис Вандервиль, но, судя по ее звонкам и напоминаниям, это была очень внимательная женщина, которая ни о чем не забывала и всегда знала, где находится ее муж.

– Ну, мне пора, – стал прощаться Ричард.

Граф сказал, что если долг зовет, то надо идти, и пожал руку американцу.

После того как Ричард ушел, граф обвел глазами помещение бара и заметил, что в углу, склонившись над своим блокнотом, сидел архитектор, с которым он разговаривал в ресторане на первом этаже. Архитектор, судя по всему, рисовал бар.

«Между прочим, – подумал граф, – этот архитектор является прекрасным примером манчестерского мотылька».

Когда Ростову было девять лет, отец однажды объяснил ему теорию естественного отбора Чарльза Дарвина. Ростов выслушал отца и понял основную идею теории: на протяжении десятков тысяч лет разные виды развивали в себе качества и свойства, увеличивающие шансы выживания. Когти и зубы льва должны быть острыми, и лучше всего выживают газели, которые умеют быстро бегать. Потом отец графа объяснил сыну, что иногда процесс естественного отбора может проходить более быстрыми темпами и дать результаты в гораздо более сжатые сроки, чем десятки тысяч лет. Процесс естественного отбора может привести к изменениям в том или ином виде всего за сотню, и даже за десятки лет.

Отец графа объяснил, что процесс естественного отбора происходит медленно, когда изменения в окружающей среде являются минимальными. Если не меняется окружающая среда, то и видам нет смысла быстро меняться. Однако в истории встречаются примеры, когда окружающая среда изменялась очень быстро. В таких случаях изменения, вызванные естественным отбором, происходили тоже быстро. Подобное может произойти в результате, например, очень холодной зимы, длительной засухи или извержения вулкана. Такие явления серьезным образом могут изменить баланс особенностей вида, способствующих его выживанию, и тех особенностей, которые мешают этому выживанию. Именно так и случилось в городе Манчестере и его окрестностях в XIX веке благодаря тому, что в городе произошла индустриальная революция.

В окрестностях города обитала бабочка под названием березовая пяденица[98]. У этого насекомого белые крылья с черными крапинками. Именно такая окраска помогала бабочке не выделяться на стволах растущих в этих краях деревьев, кора которых была главным образом светло-серого цвета. Иногда среди этих бабочек встречались особи с черными крыльями, но это было редким исключением из правила. Черные бабочки не выживали и не давали потомства, потому что птицы хорошо видели их на стволах деревьев и съедали до того, как бабочка успевала спариться с другой черной особью.

Но в начале XIX века в Манчестере построили много фабрик и заводов, трубы которых выбрасывали в воздух клубы черного дыма. Сажа и гарь оседали на деревьях, и бабочки со светлыми крыльями стали хорошо заметны на темном фоне. Бабочек со светлыми крыльями склевывали птицы, а черных бабочек этого вида они не замечали потому, что плохо их видели на темном фоне. Если в начале XIX века количество черных бабочек этого вида не превышало одного процента от общего числа популяции, то к концу века количество черных бабочек увеличилось до девяноста процентов от общей численности популяции[99]. Вот такую занятную историю рассказал отец своему сыну.

В свое время этот рассказ произвел на графа сильное впечатление. «Если подобное может произойти с мотыльками, – думал мальчик, – то почему не может случиться и с детьми? Что произойдет с моей сестрой и со мной, если в атмосфере появится много сажи и гари или, например, резко изменится климат? Ведь в этом случае дети станут жертвами ускоренной эволюции». Когда в том году в сентябре погода была очень дождливой, маленький граф волновался и начал видеть во сне черных мотыльков.

Через несколько лет Ростов понял, что значительно преувеличивал опасность процесса эволюционного отбора. Человеку не стоит бояться скорости, с которой этот отбор происходит. Природе совершенно все равно, какого цвета крылья мотыльков, она просто надеется, что в целом вид березовая пяденица выживет и не исчезнет. Для того чтобы бабочки и люди смогли адаптироваться к изменениям, природа позаботилась о том, чтобы процесс эволюции происходил в течение жизни нескольких поколений.

«Возьмем, к примеру, Виктора Степановича, – размышлял граф. – У него двое детей, и он должен кормить семью. Он не может заработать денег, исполняя классическую музыку, поэтому работает в ресторанном оркестре. И вот однажды наш Виктор Степанович сталкивается с талантливой девушкой и в свободное время начинает учить ее играть ноктюрны Шопена на пианино в бальном зале. Это его личный проект. У Мишки в его ссылке тоже есть собственный проект, точно так же, как и у молодого архитектора, который не имеет возможности проектировать здания, а делает зарисовки интерьеров для брошюры».

Граф подумал о том, чтобы подойти к архитектору и поговорить с ним, но потом решил не отрывать молодого человека от дела. Поэтому Ростов допил коктейль, выбил кончиками пальцев дробь по стойке бара и пошел наверх спать.

* * *

Ростов был совершенно прав. Даже когда человек не в состоянии осуществить свою заветную мечту, он все равно будет к ней стремиться. В то время, пока граф чистил зубы, Виктор Степанович, отложив аранжировку, которую он писал для своего оркестра, начал искать композицию Готлиба Гольдберга[100], которую хотел предложить Софье выучить. А далеко-далеко, в поселении Явас, Мишка сидел в своей маленькой комнатушке и писал, работая над своим проектом. Ну а что архитектор в баре «Шаляпин»? На самом деле он не срисовывал интерьер бара, как подумал граф. Он работал совершенно над другим проектом.

Архитектор склонился над другим блокнотом, в котором не делал рисунки для брошюры «Интуриста». В этом блокноте были зарисовки его собственных проектов. Архитектор нарисовал проект небоскреба в двести этажей, с крыши которого жильцы могли спрыгнуть на парашюте в зеленый парк, расположенный вокруг здания. В этом блокноте был эскиз церкви атеистов – строения с пятьюдесятью луковками-куполами, которые на самом деле были космическими кораблями, способными долететь до Луны. А еще в блокноте был эскиз огромного музея в Москве, в котором были выставлены копии старых исторических зданий, которые снесли, чтобы освободить место для новой застройки.

В тот вечер архитектор рисовал интерьер ресторана. В этом ресторане было много людей, и сам он очень напоминал тот, что был расположен на первом этаже отеля «Метрополь». Под полом ресторана был установлен механизм, похожий на тот, что находится под сценой театра. Этот механизм состоял из шестеренок, переключателей и самых разных устройств. С внешней стороны стены ресторана был нарисован огромный рычаг, при нажатии на который все стулья ресторана начинали двигаться и крутиться, как балерины в музыкальной шкатулке, после чего останавливались около другого стола, а не у того, от которого начали движение. Над рестораном возвышалась огромная фигура человека, смотревшего на все происходящее внутри через стеклянную крышу. Этому гиганту на вид было около шестидесяти лет, чертами лица он был очень похож на графа Ростова, и рука его лежала на рычаге, который и приводил в движение стулья в ресторане.

1952

Америка

В среду вечером в конце июня граф Ростов под руку с Софьей вошел в ресторан «Боярский». В день, когда у графа был выходной, они ужинали в ресторане.

– Добрый вечер, Андрей.

– Bonsoir, mon ami. Bonsoir, mademoiselle[101]. Пройдемте к вашему столику.

Андрей подвел их к столику. Граф оглядел зал и увидел, что в этот вечер в ресторане было много народу. Андрей усадил их за десятый столик, по пути к которому они прошли мимо четвертого столика, за которым сидели две жены высокопоставленных партийных работников. За шестым в одиночестве ужинал почтенный профессор литературы, известный своими трудами о творчестве Достоевского. А за седьмым столиком сидел не кто иной, как очаровательная Анна Урбанова.

В 1930-х Анна успешно вернулась в кино, а в 1948 году ее пригласил выступать на сцене режиссер Малого театра. Тогда Анне уже исполнилось пятьдесят лет. Кино предпочитает юных красавиц, тогда как театральная сцена может оценить преимущества возраста. Если мы вспомним, то такие роли, как Медея, леди Макбет и Ирина Аркадина[102], были не для краснеющих молодок. Эти роли были написаны для опытных и зрелых женщин, познавших горечь радости и сладость отчаяния. Кроме всего прочего, переход Анны в театр означал также и то, что граф начал видеться с ней не раз в несколько месяцев, как раньше, а гораздо чаще, так как актриса месяцами жила в «Метрополе», что давало возможность астроному Ростову тщательно исследовать новые созвездия.

Софья и граф сели и внимательно (с конца, а не с начала) изучили меню, заказали блюда у официанта Мартина (которого по рекомендации графа в 1942 году перевели в «Боярский») и продолжили свою беседу.

Вне всякого сомнения, период между заказом ужина или обеда и появлением на столе закусок является наиболее опасным временем человеческого общения. Многие влюбленные пары замолкали на этом перепутье, не зная, что сказать, а это, в свою очередь, осложняло отношения и являлось испытанием для чувств. Многие жены и мужья в этот ответственный момент терялись, не зная, что сказать, чем удивить или порадовать свою драгоценную половину. Поэтому совершенно понятно, почему многие из нас испытывают дискомфорт до появления на столе закусок.

Ну а как же пережили этот поворотный момент граф и Софья? Без малейших проблем, потому что в это время они начали играть в игру под названием «Zut».

Эту игру они придумали сами. Правила ее были очень просты. Один из игроков выбирает категорию – допустим, струнные инструменты, известные острова или крылатые существа, кроме птиц. Далее игроки по очереди называют предмет из категории до тех пор, пока один из них не сможет назвать его через определенный промежуток времени (скажем, две с половиной минуты). Победа в игре достается тому, кто первым выиграет два из трех раундов. И почему же, спросит читатель, эта игра называется «Zut»? Потому, что, по мнению графа, самым подходящим в случае поражения высказыванием является фраза «Zut alors!»[103].

С утра граф и Софья придумывали разные сложные категории, а также предметы, которые в эти категории попадали, поэтому, когда Мартин принял заказ и забрал меню, отец и дочь были готовы начать игру.

В прошлый раз проиграл граф, поэтому он имел право выбрать категорию.

– Известные четверки, – уверенно произнес Ростов.

– Прекрасный выбор, – сказала Софья.

– Спасибо.

Они выпили по глотку воды, и граф начал:

– Четыре времени года.

– Четыре элемента.

– Север, юг, запад, восток.

– Черви, бубны, трефы, пики.

– Бас, тенор, альт, сопрано.

Софья задумалась.

…

– Матфей, Марк, Лука, Иоанн. Четыре евангелиста.

– Борей, Нот, Евр и Зефир. Четыре ветра в древнегреческой мифологии, по Гомеру.

…

…

Граф уже начал считать в уме секунды. Однако Софья нашла выход из положения:

– «Четыре духа» металлов в алхимии: сера, мышьяк, ртуть и нашатырь.

– Trus bien![104]

– Merci.

Софья выпила глоток воды, чтобы скрыть победную улыбку. Но она радовалась слишком рано.

– Четыре всадника Апокалипсиса.

– Вот как? – Софья вздохнула.

Появился Мартин с бутылкой «Château d’Yquem». Официант продемонстрировал бутылку с этикеткой, вынул пробку, налил немного в бокал графа, чтобы тот попробовал, после чего наполнил бокалы.

– Второй раунд? – спросила Софья, когда официант отошел от стола.

– С удовольствием.

– Черно-белые животные наподобие зебры.

– Отличный выбор, – одобрил граф.

Он переложил столовые приборы, сделал глоток вина и медленно поставил бокал на стол.

– Пингвин, – сказал он.

– Ту́пик.

– Скунс.

– Панда.

Граф задумался.

– Касатка.

– Березовая пяденица.

– Это мое животное! – с негодованием воскликнул Ростов.

– Это не животное, а насекомое. Твой ход.

Ростов нахмурился.

…

– Далматинец! – воскликнул он.

Настала очередь Софьи перекладывать столовые приборы и сделать небольшой глоток вина.

…

– Время идет, – заметил граф.

…

– Я, – сказала Софья.

– Что? – удивился Ростов.

Она наклонила голову и показала седую прядь в гуще черных волос у нее на голове.

– Но ты не животное.

– Твоя очередь, – произнесла Софья с улыбкой.

…

«Существуют ли черно-белые рыбы? – думал Ростов. – Может быть, черно-белые пауки? Или черно-белые змеи?»

…

…

– Время идет, тик-так, – произнесла Софья.

– Сейчас, сейчас. Не торопи.

…

…

«Какие еще есть черно-белые животные? – лихорадочно думал Ростов. – Не экзотические, а самые простые, которых я лично видел. Я уверен, что есть…»

– Простите, вы, случайно, не Александр Ростов?

Граф и Софья подняли глаза и увидели, что перед ними стоит известный профессор, сидевший за столиком номер шесть.

– Да, – ответил граф и поднялся со стула. – Я – Александр Ростов, а это моя дочь Софья.

– Я профессор Ленинградского университета Матвей Сирович.

– Да, я о вас слышал, – сказал граф.

Профессор наклонил голову.

– Как и многие другие, – сказал он, – я являюсь большим поклонником вашего поэтического дара. Я хотел спросить, не желаете ли вы оказать мне честь и выпить со мной коньяку после ужина?

– С удовольствием.

– Я в номере триста семнадцать.

– Я подойду к вам в течение часа.

– Прекрасно. Не торопитесь.

Профессор улыбнулся и отошел к своему столику.

Граф сел и положил салфетку на колени.

– Матвей Сирович, – сказал он, – является одним из самых известных в стране профессоров литературы. Подумать только, он хочет поговорить со мной о поэзии! Что ты скажешь по этому поводу?

– Я скажу, что твое время на исходе.

Граф нахмурился.

– Я почти уже вспомнил одно черно-белое животное, это название у меня буквально вертелось на языке, но он подошел и меня отвлек…

Софья кивнула, но по выражению ее лица было видно, что она не принимает это объяснение.

– Хорошо, – сказал Ростов. – Ничья.

Граф вынул из кармана пятикопеечную монету, чтобы подбросить ее и методом «орел – решка» решить, кто предлагает следующую категорию для решающего раунда. Но тут подошел Мартин с закусками – салатом оливье для Софьи и печеночным паштетом для Ростова.

Во время еды они никогда не играли, а вели беседу о том, что с каждым из них произошло в течение дня. Граф намазывал остатки паштета на тост, когда Софья невинно заметила, что в ресторане находится Анна Урбанова.

– Что? – рассеянно спросил Ростов.

– Анна Урбанова, актриса. Она сидит за седьмым столиком.

– Вот как?

Граф небрежно посмотрел в сторону седьмого столика и продолжил намазывать паштет.

– Ты не хочешь пригласить ее за наш столик?

На лице графа появилось удивленное выражение.

– Пригласить за наш столик? Может быть, вместе с ней и Чаплина пригласить? – Он рассмеялся и покачал головой. – Прежде чем пригласить человека за свой столик, надо, по крайней мере, быть с ним знакомым.

Он съел последний кусочек тоста, словно завершая разговор на тему Анны Урбановой.

– Мне кажется, что ты излишне скрытен. Ты думаешь, что я неправильно все пойму. Марина считает…

– Марина! – воскликнул граф. – У Марины есть мнение по поводу того, стоит или не стоит мне приглашать за наш столик… как ее… Анну Урбанову?

– Конечно, у Марины есть свое мнение.

Граф откинулся на спинку стула.

– И интересно, какое же у Марины мнение по этому поводу?

– Она считает, что ты любишь раскладывать пуговки строго по их коробочкам.

– Я люблю раскладывать пуговицы по их коробочкам?!

– Ну да. Синие пуговицы в одну коробочку, черные – в другую, а красные – в третью. У тебя есть определенные отношения с людьми, и ты не хочешь их смешивать. Хочешь, чтобы все они существовали отдельно друг от друга.

– Ничего себе! Я даже и не подозревал, что отношусь к людям как к пуговицам.

– Мы говорим не про всех людей, папа. Это касается только твоих друзей.

– Ну, это уже лучше.

– Позволите? – Около столика появился Мартин, предлагавший наполнить их бокалы.

– Да, спасибо, – отрезал Ростов.

Мартин почувствовал, что подошел не вовремя и мешает разговору. Он быстро убрал тарелки для закуски и принес главное блюдо – две порции пожарских котлет. Официант подлил вино в бокалы и исчез. Граф с Софьей разрезали котлеты, вдохнули аромат грибов гарнира и начали есть.

– Эмиль превзошел самого себя, – заметил Ростов.

– Это точно, – согласилась Софья.

Граф сделал большой глоток вина «Шато д’Икем» 1921 года, которое идеально подходило к мясу.

– Вот Анна считает, что ты просто закоснел в своих суждениях. Тебе нравится что-то делать только так, а не как-либо иначе.

Граф принялся громко кашлять в салфетку. Его жизненный опыт подсказывал, что это лучший способ избавиться от вина, которое пошло, как говорится, «не в то горло».

– У тебя все нормально? – спросила Софья.

Граф положил салфетку на колени и сделал неопределенный жест рукой в сторону столика номер семь.

– Интересно, а откуда тебе известно, что думает по моему поводу Анна Урбанова?

– Она лично мне это сказала.

– Значит, вы знакомы?

– Конечно, знакомы. Мы уже много лет знакомы.

– Чем дальше, тем интереснее, – заметил Ростов. – В таком случае сама пригласи ее к нашему столику. А может быть, если уж я так люблю раскладывать пуговицы по коробочкам, ты начнешь ужинать в обществе Марины и госпожи Урбановой?

– Между прочим, именно это и рекомендовал Андрей.

– Как ваш ужин? – раздался голос метрдотеля.

– А вот и он сам! – воскликнул граф и бросил салфетку на тарелку.

Андрей удивленно посмотрел на Софью.

– Что-то не так?

– Кухня в «Боярском» великолепная, – ответил граф, – сервис идеальный. Но вот сплетни… Сплетни просто вне конкуренции.

Ростов встал.

– Софья, мне кажется, что у тебя сейчас урок игры на пианино. А теперь я должен откланяться, потому что меня ожидают наверху.

Граф шел к выходу из ресторана и размышлял о том, что раньше джентльмен мог рассчитывать на то, что его личные дела будут оставаться исключительно личными. Джентльмен мог спокойно оставить на столе в кабинете письмо и быть уверенным в том, что никто другой его не прочитает.

В былые годы мужи, стремившиеся к достижению мудрости, уходили в горы, пещеры или селились в уединенных хижинах в лесах. Судя по всему, тот, кто хочет, чтобы в его дела никто не совал свой нос, должен стремиться к уединению. Граф двинулся в сторону лестницы и у лифта столкнулся с большим специалистом в вопросе человеческого поведения, а именно с Анной Урбановой.

– Добрый вечер, ваше сиятельство, – приветствовала его Анна с улыбкой. Заметив недовольное выражение на его лице, она вопросительно подняла брови. – У вас все в порядке?

– Я просто своим ушам не поверил, когда узнал, что ты ведешь с Софьей тайные разговоры, – шепотом ответил граф.

– Эти разговоры нельзя назвать тайными, – прошептала в ответ Анна. – Просто происходили они тогда, когда ты был на работе.

– Ты считаешь, что позволительно или уместно заводить дружбу с моей дочерью во время моего отсутствия?

– Саша, ты действительно любишь держать свои пуговицы в разных коробочках…

– Еще бы!

Ростов собрался уйти, но потом снова повернулся к Анне.

– Скажи мне, что плохого в том, что я люблю держать разные пуговицы в разных коробочках?

– Ничего плохого в этом нет.

– Послушай, а может быть, лучше хранить все пуговицы в большой стеклянной банке? В этом случае если ты пытаешься достать нужную тебе пуговицу, то засовываешь в банку руку и заталкиваешь пуговицу вниз до тех пор, пока вообще не теряешь ее из виду. Потом в полном душевном расстройстве ты просто вываливаешь содержимое банки на пол и полчаса ищешь нужную пуговицу.

– Мы что, уже перешли на обсуждение пуговиц? – спросила Анна. – Или это все еще аллегория?

– Я точно знаю, что моя встреча с профессором литературы аллегорией не является. И так как у меня запланирована эта встреча, то все другие встречи на этот вечер отменяются! – заявил граф.

Через десять минут граф уже стучал в дверь номера, которую открывал изнутри много сотен раз. Граф подумал о том, что никогда раньше не стучал в дверь своего бывшего номера.

– А, вот и вы! – сказал профессор. – Проходите.

Граф не был в этом номере с 1926 года, то есть более двадцати пяти лет.

Номер был выполнен в стиле французского салона XIX века. Комнаты по-прежнему оставались элегантными, хотя мебель немного поизносилась и стены не мешало бы покрыть свежей краской. Теперь из двух зеркал в золоченых рамах осталось лишь одно, темно-красные портьеры на окнах выцвели, обивка стульев и кушетки требовала замены. Старинные часы графа стояли около двери, но их стрелки остановились на двадцати минутах пятого, а сами они превратились в чисто декоративный объект. Больше в номере не раздавался бой этих часов, зато на камине стояло радио, изрыгавшее звуки вальса.

Граф проследовал за профессором в гостиную. Ростов посмотрел в сторону окна, из которого открывался вид на Большой театр, и на фоне окна увидел силуэт мужчины, стоявшего спиной к графу. Мужчина был худым, высоким, с хорошей осанкой. Можно было подумать, что это сам граф много лет назад. Мужчина обернулся и пошел навстречу графу, протягивая правую руку.

– Александр!

…

– Ричард!

Это был Ричард Вандервиль собственной персоной. Они пожали друг другу руки.

– Рад тебя видеть! Сколько лет прошло, сколько зим! В последний раз мы вделись с тобой два года назад.

Звуки вальса из соседней комнаты стали громче. Граф повернул голову и увидел, что профессор закрывает за собой дверь спальни. Ричард показал рукой на журнальный столик, на котором стояла бутылка и закуски.

– Присаживайся. Как я понимаю, ты уже поужинал, но, надеюсь, не будешь против, если я поем? Просто умираю от голода.

Ричард присел на диван, взял кусок хлеба, положил сверху ломтик лосося и впился в бутерброд зубами. Потом он положил себе на тарелку блинов с икрой.

– Видел сегодня в фойе Софью и просто глазам своим не поверил. Какой она стала красоткой! От кавалеров, наверное, отбоя нет.

– Ричард, – произнес Ростов, – что мы здесь делаем?

Вандервиль отряхнул с ладоней крошки хлеба.

– Извини за несколько театральную таинственность. Профессор – мой старый друг, и он любезно согласился предоставить свой номер для нашего разговора. Я приехал в Москву всего на несколько дней, не знаю, когда сюда вернусь, и хотел с тобой поговорить с глазу на глаз.

– Что-то произошло? – спросил Ростов.

Ричард развел руками.

– Да ничего особенного не произошло. Мне сказали, что я иду на повышение. Ближайшие пару лет я буду работать в нашем парижском посольстве над одним проектом, который отнимет у меня массу времени. На самом деле я хотел переговорить с тобой, Александр, по вот какому вопросу…

Он чуть подвинулся на кушетке к графу и положил локти на колени.

– После окончания войны отношения между нашими странами не самые лучшие. Мы объявили о начале плана Маршалла, вы – о плане Молотова. Мы учредили НАТО, вы – Варшавский пакт. Мы создали атомную бомбу, вы сейчас работаете над созданием точно такой же бомбы. Все это очень напоминает игру в теннис, который является не только хорошим упражнением, но и на который приятно посмотреть. Водки?

Ричард налил в две рюмки.

– Будь здоров!

– Будь здоров! – ответил Ростов.

Они выпили, и Ричард снова налил в рюмки.

– Проблема только в том, что ваш главный игрок играет очень долго и очень хорошо. Кроме него, мы не знаем никаких других игроков. Если он завтра перестанет играть, то мы понятия не имеем, кто будет вашим следующим игроком. Мы не знаем, как ему нравится играть, – около сетки или на линии подачи.

Ричард замолчал.

– Ты играешь в теннис? – спросил он.

– Нет, не играю.

– Ну ладно. Тогда скажу тебе так – товарищ Сталин доживает последние дни. Когда он покинет этот мир, все станет очень непредсказуемым. И я не имею в виду исключительно дипломатические отношения. Жизнь сильно изменится и здесь, в Москве. В зависимости от того, кто встанет у руля, двери города могут открыться или очень плотно закрыться.

– Будем надеяться, что все произойдет по первому сценарию, – заявил граф.

– Согласен, – ответил Ричард. – Мы точно не за второй сценарий. Тем не менее надо быть ко всему готовым. И вот я наконец подошел к делу, по которому хотел с собой поговорить. В Париже я буду возглавлять группу, занимающуюся сбором информации, или шпионажем, назови это так, как тебе самому больше нравится. И нам нужны друзья в Москве, которые в состоянии предоставить нам сведения по интересующим нас вопросам…

– Ричард, – с удивлением прервал его граф, – ты просишь, чтобы я стал шпионом против собственной страны?

– Шпионом? Александр, я бы так не сказал. Мне кажется, что это задание скорее связано с тем, чтобы слушать, что говорят люди. Какие сплетни они друг другу передают. Следить за тем, что происходит. Кого пригласили на вечеринку, а кто пришел без приглашения. Кто с кем обнимался в углу. Кто принял на грудь лишнего и что тогда сказал. В общем, нас интересует то, о чем говорят люди за столом. И мы будем щедро расплачиваться за полученную информацию.

Ростов улыбнулся.

– Ричард, я совершенно не готов ни шпионить, ни подслушивать. Давай не будем говорить на эту тему и останемся друзьями.

– Хорошо, – ответил Ричард. – Тогда за дружбу. – И они с графом чокнулись.

На протяжении следующего часа они не упоминали об игре в теннис, а просто говорили о том о сем. Граф рассказывал о Софье, что она учится в консерватории, а также о том, какой спокойный и рассудительный у нее характер. Ричард говорил о своих мальчиках, которые ходили в детский сад и не были ни спокойными, ни рассудительными. Они говорили о Толстом, о Париже и о Каргенги-холле. В девять часов вечера они закончили беседу.

– Мне кажется, тебе лучше одному выйти. И на всякий случай – вы с профессором обсуждали будущее сонета. Ты был за сонет, а профессор – против.

Они пожали друг другу руки, после чего Ричард исчез в спальне, а граф направился к двери, но задержался возле часов, принадлежавших деду. Эти часы стояли в гостиной его бабушки и извещали о том, что настала пора пить чай, ужинать или ложиться спать. В Новый год эти часы били полночь, подавая сигнал, что граф с сестрой могли войти в комнату, где стояла елка, и взять подарки.

Ростов открыл небольшую застекленную дверцу и нащупал висевший внутри ключик. Он вставил ключик в скважину, завел часы, поставил правильное время и подтолкнул маятник, подумав: «Пусть еще несколько часов они показывают правильное время».

Приблизительно через девять месяцев после разговора графа с Ричардом, третьего марта[105] 1953 года на даче в Кунцеве умер человек, которого называли отцом народов, вождем, Кобой, Сосо или просто Сталиным.

На следующий день к Дому Союзов на Театральной площади подъехали грузовики, груженные венками цветов. Через несколько часов на фасаде здания появился огромный портрет Сталина.

Шестого марта новый шеф московского корпункта «Нью-Йорк таймс» Гаррисон Солсбери[106] стоял в бывшем номере графа в «Метрополе» (в то время его занимал поверенный в делах Мексики в СССР) и смотрел из окна, как члены Президиума ЦК прибыли на «ЗИМах» к Дому Союзов и вынесли на плечах из машины гроб с телом Сталина. На следующий день, седьмого марта, Дом Союзов открыли для общественности, и глава корпункта американской газеты с изумлением смотрел на огромную очередь, протянувшуюся на несколько километров.

Многие западные журналисты и дипломаты задавали себе вопрос: почему столько людей стояли в очереди, чтобы увидеть тело тирана? Шутники говорили, что люди хотели лично удостовериться, что Сталин умер, но это была плохая шутка, которую точно не поняли бы сотни тысяч скорбящих. Люди горевали потому, что умер человек, под руководством которого страна выиграла Великую Отечественную войну. Многие скорбели о смерти человека, который сделал Россию одной из крупнейших и сильнейших держав в мире. Остальные рыдали потому, что закончился один период истории страны и начался новый.

Ричард был совершенно прав по поводу того, что после смерти Сталина верхи начнет трясти. Сталин не назначил преемника. Среди членов Президиума ЦК было восемь человек, которые имели достаточное влияние, чтобы претендовать на роль руководителя страны: нарком внутренних дел СССР Берия; назначенный сразу после смерти вождя председателем Совета министров СССР Маленков; министр обороны Булганин; министр внешней торговли Микоян; министр иностранных дел Молотов, а также Каганович, Ворошилов и бывший мэр Москвы Никита Хрущев – тот самый грубоватый, лысоватый аппаратчик, который одобрил массовое строительство блочных пятиэтажек.

Сразу же после похорон Сталина на Западе считали, что власть в России попадет в руки Маленкова, который выдвинул тезис мирного сосуществования двух систем. Однако Маленков, как и Сталин, был председателем Совета министров СССР (фактически премьером) и секретарем ЦК[107]. Через десять дней Маленков был вынужден отказаться от поста секретаря ЦК, после чего позднее на пост секретаря ЦК выбрали Хрущева. Началась эпоха двоевластия, которая заставяла многих гадать о финальном исходе.

* * *

– Я не понимаю, как можно жить и надеяться на то, что прежняя жизнь вернется?

Хотя Ростов и заявил Анне, что у него в тот вечер не было времени для других встреч, он все-таки оказался в кровати актрисы.

– Я понимаю, что во всех этих разговорах про прошлое и прежнюю жизнь есть что-то от Дон Кихота, – развивал свою мысль граф. – Прошлое ушло и вряд ли вернется, но вот наступит ли новая жизнь? Человек хочет того, чего у него нет, и даже если новые силы завтрашнего дня наглухо закроют ворота города, прошлое все равно будет просачиваться сквозь щели в стенах.

Ростов протянул руку, взял у Анны папиросу и сделал глубокую затяжку.

– За последние несколько лет я обслуживал американцев, которые приехали в Москву только для того, чтобы сходить в Большой театр. При этом наш маленький оркестр в «Шаляпине» готов был играть любую американскую музыку, которую музыканты слышали по радио. Это тебе пример того, как действует новое и работают новые силы.

Граф снова затянулся.

– Скажите мне, например, ради чего готовит Эмиль? Во имя прошлого или будущего? Он парит, варит и жарит во имя прошлого. Старые, проверенные рецепты: рыба с юга Франции, птица из-под Парижа, говядина из Австрии. Или дирижер Виктор Степанович…

– Сейчас ты снова вспомнишь манчестерских мотыльков.

– Нет, – слегка раздраженно ответил граф, – я сейчас совершенно не об этом. Вот Виктор Степанович с Софьей садятся за пианино. Что они играют? Разве только одного Мусоргского? Нет, они играют Баха и Бетховена, Россини и Пуччини, а в Карнеги-холле Горовиц исполняет музыку Чайковского.

Ростов повернулся на бок, чтобы видеть лицо Анны.

– Что-то ты молчишь, – сказал он, возвращая ей папиросу. – Ты со мной не согласна?

Анна затянулась и медленно выпустила дым.

– Не то чтобы я с тобой не согласна, Саша. Просто я не уверена в том, что можно всю жизнь, как ты говоришь, танцевать под старые мелодии. Где бы ты ни находился, существуют определенные жизненные реальности, которые в России перетягивают в сторону старого. Возьми хотя бы твой любимый буйабес или овации в Карнеги-холле. Обрати внимание, что Марсель[108] и Нью-Йорк – города портовые. Вот, например, еще два крупных портовых города – Шанхай и Роттердам. Но, любовь моя, Москва – не порт, хотя о ней и говорят, что это «порт семи морей». Москва расположена в центре европейской части страны, а Кремль – в самом центре русской культуры, психологии и судьбы страны. Кремль – это крепость, ей уже тысяча лет, и находится она за много сотен километров от моря. Сейчас кремлевские стены уже не такие высокие, чтобы отбить нападение неприятеля, но эти стены отбрасывают тень на всю страну.

Ростов перевернулся на спину и уставился в потолок.

– Саша, я понимаю, тебе не очень нравится мысль о том, что Россия может быть страной, обращенной исключительно внутрь самой себя. Но ответь, как ты думаешь, у американцев могут вообще быть такие мысли и разговоры? Они думают о том, что ворота Нью-Йорка могут закрыться? Тратят ли они время на размышления о том, что лучше – старое или новое? Америка создана на новом. Они даже и не знают, что такое старое.

– Ты говоришь так, будто мечтаешь жить в Америке.

– Все мечтают о том, чтобы жить в Америке.

– Не смеши меня.

– Я тебя не смешу. Половина живущих в Европе людей готова переехать в Америку потому, что там жизнь удобнее.

– Ты думаешь, удобнее?

Анна затушила папиросу, открыла ящик стоявшей у кровати тумбочки и достала американский журнал с претенциозным, как показалось графу, названием «LIFE»[109]. Она начала перелистывать страницы и показывать Ростову яркие цветные фотографии, на каждой из которых была изображена улыбающаяся женщина, стоящая рядом с каким-нибудь новым изобретением.

– Посмотри – посудомоечная машина. Стиральная машина. Пылесосы. Тостеры. Телевизионные аппараты. Вот даже автоматическая дверь гаража. Что ты на это скажешь?

– А что такое автоматическая дверь гаража?

– Это дверь, которая открывается и закрывается нажатием кнопки.

– Если бы я был дверью гаража, я хотел бы быть доброй старой дверью.

Анна прикурила новую папиросу и передала ее графу. Он затянулся и посмотрел, как дым поднимается к потолку, на котором были нарисованы смотревшие с облаков вниз музы.

– Могу перечислить тебе то, что лично я считаю удобным. Удобно спать до полудня и иметь прислугу, которая принесет тебе завтрак в кровать. Удобно в самый последний момент отказаться от встречи. Удобно держать под окном карету, чтобы в любой момент иметь возможность поехать на вечеринку. Не жениться в молодые годы и, насколько возможно, повременить с рождением детей. Вот, Аня, настоящее удобство, и все это я уже имел. Однако в конечном счете самое большое значение имеет то, что доставляет нам неудобство.

Анна взяла папиросу из руки графа, положила ее в стакан и поцеловала графа в нос.

1953

Апостолы и вероотступники

– Да что же это такое?! Такое ощущение, что ждешь рождения новой звезды, – пробормотал граф, нервно расхаживая по комнате.

Когда ждешь, часы ползут. Кажется, что минутная стрелка остановилась. А секунды? Кажется, будто секунды не просто выходят на сцену и быстро уходят, а становятся в центре сцены, начинают читать прочувствованный монолог с длинными паузами, уходят со сцены, но тут же возвращаются назад, чтобы раскланяться, как только из зала раздается малейший намек на жидкие аплодисменты.

Граф был прекрасно знаком с тем, как медленно движутся созвездия по небу и как неохотно рождаются новые звезды. Он прекрасно знал, каково летней ночью лежать на лугу в ожидании звука шагов возлюбленной. В такие сладкие минуты кажется, что сама природа решила растянуть минуты и часы до восхода солнца, чтобы мы могли насладиться ими по максимуму.

«Сейчас, наверное, уже почти час ночи, – думал Ростов. – Выступление должно было закончиться самое позднее к одиннадцати вечера. Торжественный прием должен был подойти к концу к полуночи. Так что они должны были вернуться уже полчаса назад».

– В Москве, вообще, такси остались? И троллейбусы ходят? – пробормотал он вслух.

«Может быть, они куда-нибудь заехали после концерта? – думал он. – Может, они зашли в кафе, чтобы съесть чего-нибудь сладкого? Если это так, то у них просто нет сердца… Если они придут и будут отрицать, что не заходили в кафе, хотя на самом деле заходили, я точно смогу определить, ели ли они сладкое или нет…»

Ростов остановился и посмотрел на «посла», за которым спрятал ведерко со льдом, в котором стояла бутылка «Dom Pérignon»[110].

Планировать потенциальное торжество – дело сложное и неблагодарное. Если фортуна улыбнется, то можно выстрелить пробкой от шампанского в потолок, а если повернется к тебе спиной, то надо себя вести, словно сегодня самый обычный вечер, мало чем отличающийся от всех остальных. А потом втихаря избавиться от бутылки.

Граф засунул руку в растаявший в ведерке лед. Температура воды составляла приблизительно десять градусов. Если они скоро не вернутся, то температура поднимется, и надо будет бежать за льдом.

Вынимая руку из ведерка, граф услышал, как в соседней комнате часы «Breguet» пробили полночь.

Ну, это уже не смешно! Ростов ждал их возвращения уже два часа. За это время он прошагал по комнате, наверное, километров десять.

«Наверное, часы начали отставать, – подумал граф. – Им уже больше пятидесяти лет, и даже самые лучшие часы в мире требуют регулярного ухода и проверки часовых дел мастером. Пружинки ослабли, а шестеренки стерлись…»

Тут граф услышал, что сквозь маленькое окошко в комнате раздались удары часов на башне Кремля.

«Хорошо, – подумал граф и плюхнулся на стул. – Я вас понял, все-таки сейчас полночь…»

Судя по всему, этому непростому дню суждено было окончиться еще одним разочарованием.

В тот день заместитель управляющего отелем собрал всех сотрудников ресторана «Боярский», чтобы ознакомить их с новыми правилами приема и оформления заказов клиентов.

Помощник управляющего объяснил, что теперь официант обязан записать заказ на специальном бланке. Потом он должен подойти с этим бланком к бухгалтеру, который сделает соответствующую пометку в своем гроссбухе и выпишет официанту квиток, который тот должен будет передать на кухню. На кухне будут вести свой гроссбух, в котором надо будет сделать отметку о заказе, после чего приступить к его исполнению. Когда заказанные блюда будут готовы, на кухне выпишут квиток для бухгалтера, который, в свою очередь, оформит документ с печатью, разрешающий выдачу блюда официанту. После этого через несколько минут официант сделает пометку в своих записях о том, что заказ был сделан, оформлен бухгалтером, принят и приготовлен на кухне и выдан клиенту…

Необходимо напомнить читателю о том, что в России не было человека, с большим уважением относившегося к печатному слову, чем граф Александр Ильич Ростов. За свою долгую жизнь Ростов несколько раз наблюдал, как вовремя прочитанный вслух стих Пушкина мог изменить настроение девушки и помогал добиться ее расположения. Граф знал, что всего лишь короткая цитата из Достоевского в состоянии подтолкнуть одного человека к действию, а другого к бездействию. Ростов был благодарен тем неизвестным людям, которые, услышав речь Сократа на Агоре или Нагорную проповедь Иисуса, додумались до того, что эти слова нужно записать, чтобы они дошли до потомков. Поэтому стоит особо подчеркнуть, что недовольство графа новыми установками не было вызвано его презрением к карандашу и бумаге.

У графа возникли возражения по поводу уместности столь длинной бумажной волокиты в рамках заказа ужина в ресторане. В более демократичном ресторане на первом этаже официант мог позволить себе, склонившись над клиентом, записать заказ в блокнот. Однако после назначения графа старшим официантом ресторана «Боярский» клиенты привыкли к тому, что во время заказа официант смотрит им в глаза, отвечает на вопросы, делает рекомендации и запоминает заказ, не записывая его и держа руки сложенными за спиной.

Когда в тот вечер в «Боярском» ввели новые правила и в зале за стойкой метрдотеля появилась конторка бухгалтера, клиенты были слегка удивлены, если не сказать шокированы. Они были озадачены видом того, как работники ресторана передавали друг другу бумажки, словно брокеры на бирже. Но когда заказанные котлеты и аспарагус попадали им на стол холодными как лед, это клиентам ресторана совершенно не понравилось.

Так дело продолжаться не могло.

К счастью, во время второй рассадки клиентов граф заметил, что в дверях ресторана «Боярский» появился «шахматный офицер». Поэтому, движимый общим для всех цивилизованных людей желанием поделиться с другими своими мыслями и сомнениями, Ростов вышел за управляющим в коридор.

– Управляющий Леплевский!

– Старший официант Ростов? – с удивлением произнес «шахматный офицер». – Чем могу вам помочь?

– Возник один мизерный вопрос, который, вероятно, даже и не стоит вашего внимания.

– Все вопросы, касающиеся отеля, стоят моего внимания.

– Хорошо, – ответил Ростов. – Поверьте мне, что во всей России не найдется человека, который бы более страстно и пылко любил печатное слово…

Граф обозначил предмет своего обращения к управляющему и начал превозносить до небес стихи Пушкина, цитировать Достоевского, а также вспомнил о записанных речах Сократа и проповеди Иисуса Христа. Потом он объяснил, что использование карандашей и блокнотов противоречит сложившейся в «Боярском» традиции обслуживания.

– Представьте, – говорил с блеском в глазах граф, – что вы просите руки и сердца вашей будущей жены и обязаны при этом записать ее ответ на трех листах бумаги, заверить печатью и потом один экземпляр дать ей самой, второй – ее отцу, а третий – приходскому священнику.

Приводя это шутливое сравнение, граф заметил недовольное выражение лица «шахматного офицера» и понял, что тому не нравятся остроты по поводу института брака.

– Мне очень не хотелось бы, чтобы моя жена имела какое-либо отношение к этой истории, – сказал наконец «шахматный офицер».

– Согласен, – произнес граф. – Может, это и не лучшее сравнение. В любом случае, я хочу сказать, что Андрей, Эмиль и я…

– Значит, вы официально жалуетесь мне еще и от лица метрдотеля Дюраса и шеф-повара Жуковского?

– Нет, в данном случае я выразил свое личное мнение. И, по сути, это не жалоба. Просто мы втроем следим за тем, чтобы клиенты ресторана «Боярский» были довольны.

«Шахматный офицер» улыбнулся.

– Конечно. И я уверен, что вы трое хотите, чтобы клиенты ресторана остались довольны, исходя из собственного функционала работы. Я же, как управляющий отелем, должен заботиться о том, чтобы он отвечал наивысшим требованиям во всех отношениях. Для этого необходимо неотрывное внимание и стремление к тому, чтобы избежать самого разного рода расхождений и неувязок.

Граф не совсем понял, что «шахматный офицер» имел в виду.

– Какие расхождения?

– Расхождения могут быть самыми разными. Может быть расхождение между тем, сколько лука было доставлено на кухню и сколько было реально использовано для приготовления подливы. Может быть расхождение между тем, сколько стаканов вина было заказано и сколько было реально разлито по бокалам.

Сердце графа похолодело.

– Вы говорите о хищении.

– Неужели?

Они некоторое время друг на друга пристально смотрели, и потом «шахматный офицер» криво улыбнулся.

– Ваша преданность работе известна, поэтому вы можете передать эту информацию шеф-повару Жуковскому и метрдотелю Дюрасу, когда вам будет удобно.

Ростов заскрежетал зубами.

– Я обязательно упомяну об этом завтра на нашей ежедневной планерке.

«Шахматный офицер» окинул Ростова оценивающим взглядом.

– Вы проводите планерки?

В ресторан запустили вторую партию гостей. Клиенты с большим недоумением смотрели на то, как листочки бумаги летали по залу, словно стая фазанов, спугнутых выстрелом. И вот, после того как графу пришлось пережить все это, теперь он сидел и считал минуты.

Граф побарабанил кончиками пальцев по подлокотнику своего стула, потом встал и продолжил ходить из угла в угол, напевая мелодию из первого концерт Моцарта для фортепиано до мажор.

– Там, тарам, тарам… – напевал Ростов.

Это было во всех смыслах прекрасное произведение, которое идеально отражало характер Софьи. В первой части концерта ритм напоминал Софью, когда она приходила из школы в возрасте десяти лет. Тогда девочка хотела рассказать Ростову то, что с ней произошло в тот день. Софья не объясняла ему, кто был кем, и не рассказывала никакой предыстории, а начинала с места в карьер, периодически повторяя слова «ну а потом» и «короче». Во второй части концерта темп снизился до andante[111], что было больше похоже на поведение Софьи, когда ей было семнадцать лет. В то время она радовалась, если на улице в воскресенье была непогода, потому что это означало, что она могла сидеть в кабинете с книгой на коленях или слушать пластинки. А в третьей части с более быстрым темпом и настроением, напоминающим художественный стиль художников-пуантилистов, это была Софья в возрасте тринадцати лет, когда она зайцем носилась по лестницам отеля, замирая на площадке, чтобы кого-нибудь пропустить и потом снова стремглав броситься к своей цели.

Ну, так вот. Спору нет, это был прекрасный концерт. Но не был ли излишне прекрасным? Может быть, судьи сочтут его чересчур легкомысленным для нашего времени? Когда Софья выбрала композицию, которую будет играть, Ростов повел себя очень дипломатично. Он отозвался об этом произведении как о «приятном» и «довольно развлекательном», после чего больше своего мнения не высказывал. Потому что первое правило родителей – это выразить свои опасения и потом отойти на три шага. Не на один, замечу вам, не на два, а именно на три. Или, может быть, даже на четыре. Но ни в коем случае не на пять. Да, родитель должен высказать свои сомнения и отойти на три или четыре шага, чтобы ребенок мог сам принять решение, даже если это решение приведет к расстроенным чувствам.

Но постойте?

Что это было?

Граф повернулся и увидел, что дверь его кабинета открылась и вошли Анна с Софьей.

– Она победила!

Впервые за двадцать лет граф победно прокричал:

«Та-да!»

И обнял Анну за то, что она принесла ему хорошие новости.

Потом Софью за то, что она победила.

– Ты извини, что мы опоздали, – произнесла Анна, задыхаясь. – Нас с приема никак не отпускали.

– Даже не думай про это! Я совершенно не заметил, как время пролетело. Но вы садитесь, садитесь. И все мне расскажите.

Ростов предложил дамам два стула с высокими спинками, а сам примостился на «после» и в ожидании направил свой взор на Софью. Но та скромно улыбнулась и показала рукой на Анну.

– Это было что-то потрясающее! – сказала актриса. – До Софьи выступало пять исполнителей. Две скрипки, одна виолончель…

– А где все это происходило? – перебил ее граф.

– В Большом зале. В том самом, который построил Загорский в начале века.

– А сколько народу там было? И кто именно?

Анна нахмурилась. Софья рассмеялась.

– Папа! Дай она тебе сама расскажет.

– Хорошо, хорошо.

И Ростов поступил именно так, как Софья ему посоветовала. Он позволил Анне рассказать все как было. Актриса сказала, что до Софьи на сцену выходили пять исполнителей: две скрипки, виолончель, валторна и еще один пианист. Все они учились в консерватории с отличными оценками, и учебное заведение ими очень гордилось. Играли две вещи Чайковского, две Римского-Корсакова и что-то из Бородина. Потом настала очередь Софьи.

– Саша, я тебе клянусь, когда она появилась, в зале раздался вздох удивления, который было буквально слышно! Она прошла до пианино на сцене практически бесшумно. Ее платье не шелестело. Было ощущение, что она плывет в воздухе.

– Тетя Аня, это ты меня научила.

– Нет, Софья. Тому, как ты прошла, научиться невозможно.

– Без какой-либо тени сомнения, – согласился граф.

– Когда объявили, что Софья будет исполнять сонату номер один из Первого концерта Моцарта для фортепиано, в зале забормотали и задвигали стульями. И как только она начала играть, публика пришла в восторг!

– Я так и знал! Я ведь говорил, что все именно так и будет! Я же говорил, что Моцарт – беспроигрышный вариант.

– Папа…

– Она играла с такой нежностью, – продолжила Анна, – с такой радостью, что это всех сразу подкупило. Я тебе клянусь, что в зале не было человека, у которого не было бы улыбки на лице! А как все аплодировали, когда она закончила! Ты бы слышал, Саша! Даже пыль с люстр полетела!

Ростов хлопнул в ладони, а потом потер их друг о друга.

– А кто после нее выступал?

– Не имеет значения. Конкурс закончился, и все это поняли. Следующего выступавшего мальчика чуть ли не силком вытаскивали на сцену. Ну а потом Софья была королевой приема, и все за нее пили.

– Mon Dieu! – воскликнул Ростов и вскочил на ноги. – Чуть не забыл!

Он отодвинул «посла» и вынул ведерко с бутылкой шампанского.

– Voila!

Граф попробовал рукой воду в ведерке и понял, что она слишком теплая, но это уже не имело значения. Быстрым движением руки он сорвал фольгу с горлышка бутылки, и пробка ударила в потолок. Пенистая струя шампанского окатила его руку, и все рассмеялись. Он налил шампанское в два высоких бокала дамам, а себе взял винный бокал.

– За тебя, Софья, – сказал он. – Сегодняшний вечер – это начало грандиозного путешествия, которое тебе предстоит совершить!

– Папа, – возразила Софья, – это же был просто учебный конкурс.

– Ничего себе – учебный конкурс! Вот тебе один из примеров недопонимания, свойственного юному возрасту. Человек в этом возрасте еще не осознает, что его великое путешествие уже началось. Поверь мне, как человеку опытному, что…

Анна подняла палец к губам, показывая графу, что настало время замолчать и прислушаться.

– Вы слышали?

Они замерли, прислушались, и им показалось, что около двери спальни графа раздаются голоса.

– Я посмотрю, кто это, – прошептал граф.

Он поставил бокал, прошел сквозь свои пиджаки, вышел из кладовки и увидел стоявших около кровати Эмиля с Андреем, которые шепотом спорили. В руках Эмиль держал торт в форме пианино. Андрей предложил оставить торт на кровати с запиской, на что Эмиль говорил, что так с тортом «Добош»[112] не поступают. В этот момент из кладовки появился граф.

Андрей охнул.

Граф громко вдохнул.

Эмиль выронил торт.

Это могло бы сильно испортить вечер, но в Андрее не спали старые цирковые инстинкты. Он сделал шаг к Эмилю, вытянул пальцы и поймал торт в воздухе.

Андрей с облегчением вздохнул. Эмиль, раскрыв рот, с удивлением смотрел на вышедшего из кладовки графа, который старался вести себя непринужденно.

– Эмиль, Андрей, какой приятный сюрприз!

Андрей решил вести себя так, как будто ничего не случилось.

– Эмиль кое-что приготовил для Софьи, – сказал Андрей. – Передай ей, пожалуйста, с нашими поздравлениями.

Метрдотель поставил торт на письменный стол и повернулся к двери.

Однако Эмиль не хотел оставлять эту ситуацию без объяснений.

– Александр Ильич, – спросил он. – Скажи, что ты делал в кладовке?

– В кладовке? – проговорил граф. – Ну, как же… конечно… – и замолк.

Андрей улыбнулся и сделал жест рукой, как бы говоря, что мир – огромен и прекрасен и ведут в нем себя люди по-разному.

Эмиль посмотрел на Андрея и нахмурился, словно хотел сказать: «Ерунда! Я хочу знать, что он в кладовке делал!»

Граф посмотрел на друзей.

– Да что же это со мной такое?! – воскликнул он. – Софья будет рада вас видеть. Пожалуйста, проходите.

И он показал рукой на дверь кладовки.

Эмиль посмотрел на графа, словно тот сошел с ума, однако Андрей спокойно принял предложение Ростова, взял торт и сделал шаг в сторону кладовки.

– Если ты собираешь туда входить, то, пожалуйста, будь осторожен, глазурь рукавами не размажь, – предупредил Эмиль.

Метрдотель передал торт шеф-повару и длинными пальцами осторожно раздвинул в стороны висевшие там пиджаки.

Андрей очутился в кабинете графа, в котором никогда раньше не был. Но тут он увидел Софью, воскликнул: Notre champion![113], взял ее за руки и расцеловал в обе щеки. Эмиль тоже никогда до этого не был в тайном кабинете графа, но его больше всего поразило то, что в нем он увидел кинозвезду Анну Урбанову. Эмиль не рассказывал своим друзьям о том, что видел все фильмы, в которых она снималась.

Заметив, что присутствие актрисы произвело на Эмиля сильное впечатление, Андрей на всякий случай подошел поближе к шеф-повару, чтобы при необходимости поймать торт. Но на этот раз рука Эмиля не дрогнула. Он решительно протянул торт Анне, словно испек его именно для нее.

– Спасибо большое, – сказала Анна. – Но разве торт не для Софьи?

Эмиль покраснел и повернулся с тортом в сторону Софьи.

– Я испек твой любимый торт, – сказал он. – «Добош» с шоколадным кремом.

– Спасибо, дядя Эмиль.

– Он сделан в виде пианино, – добавил шеф-повар.

Потом он достал нож, висевший на веревочке под фартуком, и принялся резать торт, а Ростов вынул из «посла» еще два бокала и налил в них шампанское. Историю победы Софьи рассказали вторично, и на этот раз Анна сравнила игру девушки на пианино с мастерством изготовителя торта. Шеф-повар начал объяснять актрисе тонкости приготовления «Добоша», а Андрей вспомнил о том, что был в спальне графа много лет назад, сразу после того, как тот переехал на чердак.

– Ты помнишь тот день, Александр?

– Как будто он был вчера, – ответил граф с улыбкой. – Ты тогда открыл бутылку коньяка. Еще с тобой были Марина и Василий…

Едва Ростов произнес имя консьержа, словно по волшебству пиджаки в кладовке раздвинулись и в комнате появился сам Василий. Он по-военному щелкнул каблуками и кивками поприветствовал присутствующих.

– Госпожа Урбанова, Софья, Андрей, Эмиль, – после чего Василий повернулся в сторону Ростова: – Александр Ильич, можно тебя на минутку…

Очевидно, Василий собирался поговорить с Ростовым наедине, но кабинет графа был настолько маленьким, что отойти от гостей они смогли лишь на три шага. Остальные присутствующие отодвинулись в противоположную сторону комнаты.

– Я хотел сказать, – произнес Василий, придав своему тону некоторую интимность, – что сюда идет управляющий отелем.

Граф сделал удивленное лицо.

– Идет сюда?

– Совершенно верно, – ответил консьерж. – Или, скорее, не сюда, а туда, – и Василий показал пальцем в сторону спальни графа.

– А зачем?

Василий объяснил, что проверял заказанные для гостей билеты и обратил внимание на то, что «шахматный офицер» задержался в фойе отеля. Через некоторое время появился какой-то господин невысокого роста в широкополой шляпе, подошел к стойке регистрации и спросил Ростова. Тут к незнакомцу подошел «шахматный офицер», представился и сообщил, что ожидал появления этого человека и с радостью покажет ему комнату, в которой живет Ростов.

– И когда это было?

– Они сели в лифт, а я пошел по лестнице. Но вместе с ними в лифте был мистер Харриман из номера двести пятнадцать и Тарковы из четыреста двадцать шестого. Учитывая то, что лифт сделал две остановки на втором и четвертом этажах, можно было предположить, что они окажутся здесь буквально через несколько секунд.

– О боже!

Все присутствующие переглянулись.

– Ни звука! – приказал граф. Через кладовку он вышел в спальню, закрыл за собой дверь и огляделся, убеждаясь, что в комнате никого нет. После этого он взял книгу «Отцы и дети», сел на стул и оттолкнулся ногой так, чтобы стул встал на задние ножки. Тут раздался стук в дверь.

– Кто там? – спросил Ростов.

– Управляющий Леплевский, – донесся из коридора голос «шахматного офицера».

Передние ножки стула ударились об пол, граф встал, открыл дверь и увидел, что на пороге стоит управляющий с каким-то неизвестным человеком.

– Я надеюсь, что не отвлекаю вас, – произнес «шахматный офицер».

– Вообще-то поздновато… – заметил граф.

– Да, я понимаю, – ответил «шахматный офицер» с улыбкой. – Позвольте представить вам товарища Фриновского. Он спрашивал в фойе отеля, где вы живете, и я вызвался сопроводить его, чтобы он не потерялся.

– Как это мило с вашей стороны, – произнес Ростов. Описывая незнакомца, Василий использовал французское слово «petit», то есть «маленький», но граф даже не подозревал, что этот товарищ может оказаться настолько миниатюрным. Фриновский был такого маленького роста, что Ростову хотелось присесть на корточки, чтобы находиться с ним на более или менее одном уровне.

– Чем могу вам помочь? – спросил граф Фриновского.

– Я пришел к вам по поводу вашей дочери, – ответил тот, снимая с головы шляпу.

– По поводу Софьи?

– Да, совершенно верно, по поводу Софьи. Я – дирижер юношеского оркестра «Красный Октябрь». Сегодня вечером я присутствовал на конкурсе в консерватории, чем и объясняется мой поздний визит к вам. Мне очень понравилась ее выступление, и я хотел бы предложить ей должность второго пианиста в моем оркестре.

– Московский юношеский оркестр! – воскликнул граф. – Это очень приятно! А где находится ваш зал?

– Простите, – сказал карлик, – возможно, я не совсем точно изъяснился. Наш оркестр находится не в Москве. Мы находимся в Сталинграде.

Граф попытался скрыть свое разочарование и собраться с мыслями.

– Это очень любопытное предложение, товарищ Фриновский… Но я сомневаюсь, что оно заинтересует Софью.

Фриновский с недоумением посмотрел на «шахматного офицера», который в ответ покачал головой.

– Боюсь, что вопрос о заинтересованности вашей дочери никто не ставит, – ответил Фриновский. – Дело в том, что мной была сделана официальная заявка и получено разрешение на включение вашей дочери в состав моего оркестра. Это разрешение выдал заместитель секретаря Московского горкома по делам культуры.

Он вынул из кармана документ, показал его графу и продемонстрировал подпись заместителя секретаря Московского горкома по делам культуры.

– Как следует из этого приказа, Софья должна начать играть в оркестре первого сентября, – сказал Фриновский.

С подступающим чувством тошноты граф читал текст приказа, согласно которому Софья должна была начать работать в оркестре в городе, расположенном в тысяче километров от Москвы.

– Юношеский оркестр в Сталинграде, – произнес «шахматный офицер». – Я думаю, это большая честь, Александр Ильич…

Граф оторвал глаза от приказа, посмотрел на «шахматного офицера» и увидел на его губах коварную улыбку. Ростов понял, каким образом и по чьей инициативе появился этот приказ. Он сделал шаг по направлению к «шахматному офицеру» с твердым намерением схватить его за лацканы пиджака, а еще лучше за шею, как в этот момент из кладовки вышла Анна Урбанова.

Ростов, «шахматный офицер» и дирижер оркестра повернули головы и с удивлением посмотрели на актрису.

Анна грациозной походкой подошла к графу и положила ладонь ему на плечо. Она внимательно посмотрела на дирижера и «шахматного офицера», после чего с улыбкой спросила последнего: «Управляющий Леплевский, разве вы никогда раньше не видели, как женщины выходят из шкафа?»

– Нет, не приходилось, – запинаясь, ответил «шахматный офицер».

– Ну что ж, – произнесла Анна и перевела взгляд на карлика-дирижера. – А кто это с вами?

– Иван Фриновский, дирижер юношеского оркестра «Красный Октябрь» в Сталинграде. Рад с вами познакомиться, товарищ Урбанова! – по-военному бодро отрапортовал карлик.

– И я очень рада с вами познакомиться, – ответила Анна с чарующей улыбкой. – Вы, конечно, товарищ Фриновский, слегка преувеличиваете чувства, которые испытываете по поводу нашей встречи, но я не буду вас за это винить.

Фриновский потупил взгляд.

– Позвольте, – произнесла Анна, – помочь вам со шляпой.

Дело в том, что дирижер, видимо, от волнения, согнул свою шляпу пополам. Анна взяла шляпу из его рук и распрямила (подробно о том, как все это происходило, дирижер будет рассказывать последующие двадцать лет).

– Значит, вы являетесь дирижером юношеского оркестра в Сталинграде?

– Совершенно верно.

– Скажите, а вы знакомы с товарищем Начевко?

При упоминании имени круглолицего министра культуры карлик выровнял спину и распрямился, став выше на пару сантиметров.

– Пока не имел чести быть ему представленным.

– Пантелеймон – прекрасный человек, – заверила его Анна. – Человек большой души. Он очень интересуется молодыми исполнителями, а также их продвижением. Скажу вам, что он проявил личную заинтересованность в музыкальной карьере юной дочери Александра, Софьи.

– Проявил личную заинтересованность?

– О да! Вчера вечером за ужином он говорил мне, что хотел бы помочь развитию ее молодого таланта. Мне кажется, что у него есть планы на Софью здесь, в Москве.

– Я об этом не знал…

Дирижер посмотрел на «шахматного офицера» с выражением лица, которое бывает у человека, который совершил ошибку не по своей вине. Потом он повернулся к графу и взял у него письмо.

– Если ваша дочь захочет выступать в составе моего оркестра, знайте, что мы для нее всегда найдем достойное место.

– Спасибо, товарищ Фриновский, – произнес граф. – Я признателен вам за доверие.

Фриновский посмотрел на Анну и графа.

– Простите за визит в столь поздний час, – вежливо сказал он, надел шляпу и вышел из комнаты. За ним быстро ретировался и «шахматный офицер».

Граф закрыл за ними дверь и повернулся к Анне, на лице которой оставалось озабоченное выражение.

– Интересно, когда же министр культуры успел проявить интерес к музыкальной карьере моей дочери?

– Он проявит этот интерес завтра в середине дня, – уверенно ответила ему Анна.

* * *

Собравшиеся в кабинете графа пришли к нему, чтобы повеселиться, и после исчезновения «шахматного офицера» поводов для торжества стало больше. Ростов открыл бутылку коньяка, а его подруга нашла джазовую пластинку, которую Ричард положил в граммофон вместе с записями классической музыки. Коньяк был разлит по стопкам, музыка звучала, торт Эмиля съели до последней крошки, джазовую пластинку прослушали несколько раз подряд, и господа приглашали дам на танец.

К тому времени, когда разлили последние капли коньяка, Эмиль, настроение которого, как мы помним, улучшалось к вечеру, находился в состоянии полной эйфории. Шеф-повар предложил всей компании спуститься в ресторан на первом этаже и потанцевать под музыку оркестра Виктора Степановича.

Предложение Эмиля всем понравилось.

– Но перед тем как мы спустимся вниз, – сказала раскрасневшаяся Софья, – я хотела бы поднять тост за моего ангела-хранителя, моего отца и друга, графа Александра Ростова. За человека, который пробуждает в нас лучшие чувства.

– Да! Да!

– Не волнуйся, папа, – продолжила Софья. – Я не собираюсь уезжать из «Метрополя».

Все осушили бокалы и стали выходить через кладовку в спальню графа, а из нее – в коридор. Граф открыл дверь выхода на служебную лестницу и с легким поклоном пропустил всех вперед. Но как только граф собрался сам выйти на лестницу, из тени в конце коридора появилась женская фигура. Ростов посмотрел на нее и увидел, что это была женщина средних лет с вещмешком на плече и в косынке. Граф не узнал эту женщину, но по ее поведению понял, что она хочет поговорить с ним наедине.

– Андрей! – крикнул граф в лестничный пролет. – Я забыл кое-что у себя в комнате. Не ждите меня, я скоро буду…

Женщина подошла к графу, когда внизу на лестнице стихли голоса. Ее лицо осветил свет лампы, и Ростов увидел, что женщина была очень красивой.

– Меня зовут Катерина Литвинова, – представилась она без улыбки.

Граф не сразу догадался, что перед ним стоит пассия Михаила, киевская поэтесса, с которой его друг жил в 1920-е годы.

– Катерина Литвинова! Потрясающе! И чему же я обязан…

– Мы можем с вами поговорить? – перебила его Катерина.

– Да, конечно.

Граф провел ее в свою спальню, а потом, после недолгого колебания, сквозь ряд висевших в кладовке пиджаков в кабинет. Однако Ростову, видимо, не стоило колебаться перед тем, как показать ей свою тайную комнату. Катерина огляделась вокруг, словно она в этой комнате уже много раз бывала. Она слышала рассказы Михаила об этой комнате и, узнавая детали обстановки, несколько раз кивнула. Катерина сняла с плеча вещмешок, и тут же на ее лице появилось выражение усталости.

– Садитесь, – произнес граф, показывая на стул.

Она села и положила вещмешок на колени. Потом сняла с головы платок. У нее были светло-коричневые волосы, подстриженные коротко, как у мужчины.

– Значит, Мишка… – сказал граф.

– Да.

– Когда?

– Ровно неделю назад.

Граф кивнул, словно ожидал известия о смерти друга. Он не стал спрашивать Катерину, как и от чего умер Мишка, а она не стала этого рассказывать. Они оба прекрасно понимали, что он стал жертвой своей эпохи и всего того, что происходило в стране.

– Вы были с ним, когда это произошло?

– Да.

– В поселении Явас?

– Да.

…

– Мне помнится, Мишка говорил, что вы…

– Мой муж умер.

– Простите, я не знал. А дети…

– Детей нет.

Женщина говорила односложно и кратко, словно вопросы, которые он задавал, были глупыми, а ответы на них – слишком очевидными. Но потом Катерина заговорила более мягким голосом.

– Он написал мне в январе, и я приехала к нему. Мы прожили вместе последние полгода. – Она помолчала и потом добавила: – Он часто о вас говорил.

– Мишка был настоящим и верным другом, – ответил граф.

– Михаил был вообще очень верным человеком, и в том числе верным своим идеалам, – сказала Катерина.

Ростов хотел уже вспомнить о том, как Мишка любил ходить по комнате из угла в угол, как он умел нарываться на неприятности, но передумал. Он согласился с Катериной в том, что Мишка был человеком, верным своим идеалам.

– Он был прекрасным поэтом, – заметил Ростов, словно про себя.

– Точно так же, как и вы.

Граф посмотрел на Катерину непонимающим взглядом. А потом улыбнулся.

– Я никогда в жизни не написал ни одного стихотворения, – признался он.

На лице Катерины появилось выражение недоумения.

– А как же стихотворение «Где оно сейчас?» – произнесла она.

– Это стихотворение написал он. Это было в имении Тихий Час… летом 1913 года.

С лица женщины не сходило недоуменное выражение, и Ростов объяснил подробнее:

– После подавления восстания 1905 года писать, а тем более публиковать такие стихотворения было опасно. Если бы это стихотворение напечатали под его именем, Мишку точно забрала бы охранка. Поэтому мы с ним однажды, после того как распили чудесную бутылку «Margaux»[114], решили напечатать стихотворение под моим именем.

– А почему под вашим?

– Что мне тогда могли сделать? Я – граф Александр Ростов, член Жокейского клуба и крестник одного из приближенных царя. По иронии судьбы, это стихотворение спасло мне жизнь, а не ему. Если бы большевики знали, что я не являюсь автором этого стихотворения, меня бы расстреляли еще в 1922 году.

На глазах Катерины появились слезы.

– Вот как оно все обернулось…

Они помолчали.

– Я должен поблагодарить вас за то, что вы приехали и лично сообщили о его кончине, – произнес Ростов.

– Я приехала по его просьбе, – сказала она.

Катерина достала из вещмешка перевязанный бечевкой четырехугольный пакет в коричневой обертке и передала его графу.

Ростов взвесил пакет на ладони и понял, что в нем лежит книга.

– Это его проект, – с улыбкой сказал он.

– Да, – подтвердила Катерина. – Его труд.

Ростов кивнул, стараясь передать этим жестом уважение к тому, что Мишка завещал ему свой труд, а Катерина лично его доставила.

Женщина еще раз обвела взглядом комнату и сказала, что ей пора идти.

Ростов встал и положил пакет на стул.

– Вы возвращаетесь в Явас?

– Нет.

– Останетесь в Москве?

– Нет.

– Куда вы поедете?

– А какое это имеет значение?

Она встала и собиралась идти.

– Катерина…

– Да?

– Я могу вам чем-нибудь помочь? Могу что-то для вас сделать?

На ее лице отразилось удивление от предложения Ростова.

– Не забывайте его, – ответила она после короткого раздумья.

Потом повернулась к двери и вышла.

Граф снова сел на стул. Через несколько минут он взял в руки пакет и развязал бечевку. Внутри пакета оказалась небольшая книга в кожаном переплете. На коже были выдавлены простой геометрический узор и название «Хлеб и соль». Ростов пролистал книгу и обратил внимание, что листы прошиты и страницы обрезаны рукой любителя, а не профессионала.

Граф погладил узор на кожаной обложке и открыл книгу. В нее была вложена фотография, которую они сделали в 1912 году. Ростов помнил, что тогда он хотел, чтобы сделали эту фотографию, а вот Мишку еле затащили в кадр. Молодой граф стоял слева. На его голове был цилиндр, в глазах – блеск, а усы были длинными-предлинными. Справа от графа стоял Мишка с видом человека, который готов выскочить из кадра, как испуганный заяц.

«И несмотря ни на что, Мишка сохранил эту фотографию», – подумал Ростов.

С грустной улыбкой граф отложил фотографию в сторону и перевернул страницу книги. На странице была слегка неровным шрифтом напечатана всего лишь одна цитата:

«Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: «не ешь от него», проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей.

В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься».

Книга Бытия, 3:17–19.

Граф перевернул страницу, и на ней тоже была напечатана всего лишь одна цитата:

«И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами.

Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих».

Евангелие от Матфея, 4:3–4.

На третьей странице была очередная цитата:

«И, взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание».

Евангелие от Луки, 22:19.

Граф улыбнулся, медленно перелистывая страницы книги. Он понял суть Мишкиного проекта – собрать подборку цитат из известных текстов, поставленных в хронологическом порядке, и выделить жирным шрифтом слово «хлеб». В книге были цитаты из работ античных философов, из Библии, Шекспира, Мильтона и Гёте. Кроме этого, было много цитат из произведений русских авторов золотого века русской литературы.

«Иван Яковлевич для приличия надел сверх рубашки фрак и, усевшись перед столом, насыпал соль, приготовил две головки луку, взял в руки нож и, сделавши значительную мину, принялся резать хлеб. Разрезавши хлеб на две половины, он поглядел в середину и, к удивлению своему, увидел что-то белевшееся. Иван Яковлевич ковырнул осторожно ножом и пощупал пальцем. «Плотное! – сказал он сам про себя. – Что бы это такое было?

Он засунул пальцы и вытащил – нос!..»

Николай Гоголь, «Нос», 1836.

«Молодой парень скоро появился с большой белой кружкой, наполненной хорошим квасом, с огромным ломтем пшеничного хлеба и с дюжиной соленых огурцов в деревянной миске».

Иван Тургенев, «Записки охотника», рассказ «Хорь и Калиныч», 1852.

«Настоящее и прошлое слились и перемешались.

Грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки меду и молока, где едят незаработанный хлеб, ходят в золоте и серебре…»

Иван Гончаров, «Обломов», 1859.

«Все это вздор, – сказал он с надеждой, – и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство!

Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, – и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения!»

Федор Достоевский, «Преступление и наказание», 1866.

«Не верю я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству! Ибо телеги, подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного основания поступку, могут прехладнокровно исключить из наслаждения подвозимым значительную часть человечества, что уже и было…»

Федор Достоевский, «Идиот», 1869.

«Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете!»

Федор Достоевский, «Бесы», 1872.

«Все это случилось в одно время: мальчик подбежал к голубю и, улыбаясь, взглянул на Левина; голубь затрещал крыльями и отпорхнул, блестя на солнце между дрожащими в воздухе пылинками снега, а из окошка пахнуло духом печеного хлеба и выставились сайки. Все это вместе было так необычайно хорошо, что Левин засмеялся и заплакал от радости».

Лев Толстой, «Анна Каренина», 1877.

«А видишь ли сии камни в этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за тобой побежит человечество как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что ты отымешь руку свою, и прекратятся им хлебы твои. Но ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил ты, если послушание куплено хлебами?»

Федор Достоевский, «Братья Карамазовы», 1880.

Переворачивая страницы, Ростов не мог не улыбнуться от ощущений игривости и ребячливости, которые возникали в душе того, кто читал Мишкин «проект». Потом граф нашел еще одну цитату из «Братьев Карамазовых» Достоевского. Это был отрывок из романа, который граф практически забыл, – отрывок о мальчике по имени Илюша, которому досаждали ребята и который тяжело заболел. После смерти мальчика его отец рассказал Алеше Карамазову о том, что попросил мальчик перед смертью.

«Папочка, когда засыплют мою могилку, покроши на ней корочку хлебца, чтоб воробушки прилетали, я услышу, что они прилетели, и мне весело будет, что я не один лежу».

И прочитав эти страшные строки, Ростов наконец расплакался. Граф оплакивал кончину своего друга, такого щедрого душой и несчастного, который точно так же, как и мальчик Илюша, никого не винил за несправедливости, которые ему пришлось пережить.

И граф плакал о себе самом и оплакивал судьбу, которая выпала на его долю. Несмотря на то, что у Ростова были друзья, были Эмиль и Андрей, была Анна, была Софья – радость его жизни, Михаил Федорович Миних был единственным человеком, который знал графа в молодости. Поэтому, как сказала Катерина, Ростов должен был помнить и не забывать своего друга.

Потом Ростов взял себя в руки и решил дочитать сборник до конца. Последняя цитата оказалась предложениями из письма Чехова 1904 года. Теми самыми, которые Мишке пришлось вырезать из текста.

«Я наслаждаюсь жизнью и ем с аппетитом, как никогда раньше. Здесь очень вкусный хлеб, которым я в буквальном смысле объедаюсь. Кофе тоже отличный, и вообще все на редкость вкусно. Мои соотечественники, не бывавшие за границей, не в состоянии представить, каким вкусным может быть хлеб».

Граф пережил тридцатые годы и, хотя сам не голодал, мог себе представить, что тогда в стране голодали многие. Поэтому он в некоторой мере мог понять, почему Шаламов настаивал на том, чтобы выбросить эти строчки из текста книги. Однако граф должен был признать, что наблюдения Чехова 1904 года уже не соответствовали советским реальностям. Русские умели печь и пекли вкусный хлеб.

Ростов дочитал до конца книгу Михаила. Он отложил ее в сторону, но не встал и не пошел в ресторан на первом этаже. Он глубоко задумался.

Можно было бы предположить, что Ростов думал о своем ушедшем друге. Однако он уже не думал о Михаиле. Он думал о Катерине. Он думал о том, что за двадцать лет эта поэтесса, эта чудесная красавица превратилась в женщину, которая на вопрос о том, куда она направляется, спокойно отвечала: «А это имеет значение?»

Книга пятая

1954

Аплодисменты и признание

– Париж?.. – пререспросил Андрей, словно не был уверен в том, что правильно расслышал.

– Да, – ответил Эмиль.

– Париж… во Франции?

– Что с тобой? – озабоченно спросил Эмиль и нахмурился. – Ты выпил? Или головой ударился?

– Но как это возможно? – спросил метрдотель.

Эмиль откинулся на спинку стула. Это был интересный вопрос, ответить на который было не так-то просто.

Все мы прекрасно знаем, что Homo sapiens является существом, которое может приспособиться к практически любым условиям жизни. Возьмем, например, племя, которое живет в пустыне. Члены этого племени ездят на верблюдах, одеваются в одежду из хлопка и спят в палатках. Переселите это племя на Крайний Север, и люди начнут одеваться в шкуры, жить в иглу – эскимосских хижинах из затвердевшего снега и кататься в санях, запряженных собаками. Ну а если вы поселите человека в Советском Союзе? Человек научится вежливо и покорно стоять в очередях, жить в коммунальной квартире и рисовать в блокноте воображаемые здания. То есть человек адаптируется и привыкнет. Но тут возникает вопрос – все русские, которым до революции довелось побывать в Париже, давно свыклись с мыслью, что они уже никогда в этот город не попадут.

– А вот и он сам, – произнес Эмиль после того, как в комнату зашел Ростов. – И у него ты можешь все спросить.

Граф сел и подтвердил, что через полгода, двадцать первого июня, Софья окажется во Франции, а именно в Париже. Когда его спросили, как такое возможно, граф ответил:

– ВОКС[115].

Это объяснение очень удивило Эмиля.

– Неужели у нас есть культурные связи с другими странами? – спросил он.

– Представь себе, есть. Талантливые исполнители и художники нашей страны ездят по всему миру. В апреле труппа Большого театра выступает в Нью-Йорке, в мае один из московских драматических театров дает гастроли в Лондоне, а в июне оркестр Московской консерватории едет в Минск, Прагу и Париж. И с этим оркестром Софья будет исполнять Рахманинова в «Palais Garnier»[116].

– Потрясающе, – заметил Андрей.

– Фантастика, – сказал Эмиль.

– Я понимаю.

Они рассмеялись. Эмиль показал на друзей кончиком своего тесака и произнес:

– Она это заслужила.

– О да.

– Полностью согласен.

– Вне всякого сомнения.

Они помолчали, вспоминая прекрасный город под названием Париж.

– Как вы думаете, – спросил Андрей, – Париж сильно изменился за эти годы?

– Ага, – ответил Эмиль. – Так же, как египетские пирамиды.

Члены триумвирата готовы были удариться в личные воспоминания об этом городе, но тут дверь кабинета Эмиля открылась и вошел с недавних пор четвертый участник их планерок – «шахматный офицер».

– Добрый день, товарищи. Простите, что задержался. На стойке регистрации возникла проблема, требовавшая моего немедленного вмешательства. В будущем, если я буду задерживаться, прошу вас не отвлекаться, а заниматься своими непосредственными обязанностями.

Эмиль издал чуть слышный стон.

«Шахматный офицер» проигнорировал выражение неудовольствия Эмиля и повернулся к Ростову:

– Старший официант Ростов, разве сегодня у вас не выходной день? В выходные вы можете не присутствовать на планерках.

– Тот, кто хорошо информирован, тот всегда готов, – ответил граф.

– Конечно.

Возможно, читатель помнит, что несколькими годами раньше «шахматный офицер» объяснял графу, что каждый из сотрудников «Метрополя» должен сосредоточиться на решении своих узкоспециализированных задач, в то время как управляющий отелем обязан отвечать за общий уровень сервиса и работы всего отеля в целом. Надо признать, что въедливый характер управляющего способствовал тому, что со своими обязанностями он справлялся успешно. Не существовало такой проблемы, с которой он не был бы готов разобраться. Можно сказать, что он был, как говорится, каждой бочке затычкой. Его волновало все и вся: состояние номеров, фойе, а также всех припасов и материалов, находившихся в отеле. Не существовало времени, когда ему было бы неудобно уделить свое внимание самым мелким и незначительным деталям работы или чтобы высказать свой слегка высокомерный и, если вдуматься, крайне ничтожный совет. Как можно догадаться, «шахматный офицер» влез во все тонкости работы ресторана «Боярский».

Обычно планерки триумвирата начинались с обсуждения новых сезонных блюд и специальных предложений от шеф-повара. «Шахматный офицер» запретил пробовать готовившиеся блюда, объяснив это тем, что шеф-повар сам прекрасно знает, какой у них вкус. Кроме того, «шахматный офицер» запретил давать официантам пробовать эти блюда (а также вообще отдельно готовить для персонала кухни), чтобы не тратить дорогостоящих продуктов. Управляющий приказал, чтобы официантам писали письменный отзыв о блюде и его вкусе, чтобы те могли при необходимости передать эту информацию клиентам.

Шеф-повар с глубоким вздохом подтолкнул меню в сторону управляющего по гладкой поверхности стола. «Шахматный офицер» внимательно изучил меню, ставя на листе бумаги галочки, крестики и кружочки.

– Мне кажется, что свинину можно готовить со свеклой вместо яблок. Шеф-повар Жуковский, помнится, у вас в кладовой есть большое количество свеклы.

Управляющий вносил волюнтаристские изменения в меню, а Эмиль смотрел на него исподлобья с выражением плохо скрытой ярости. За глаза Эмиль величал «шахматного офицера» не иначе как «бесполезным болтуном».

«Шахматный офицер» закончил просмотр меню, отдал его шеф-повару и взялся за просмотр заказов в книге метрдотеля. Несмотря на то, что подходил к концу 1953 год, управляющий открыл книгу заказов с января месяца и медленно пролистал, просмотрев все страницы до конца. Потом он критическим оком просмотрел сделанные на тот вечер заказы столиков, водя кончиком карандаша по строкам. После этого он проинструктировал Андрея, как рассадить гостей, и отдал ему книгу. Под конец планерки управляющий обратил внимание метрдотеля на то, что флористическая композиция в центре зала начала вянуть.

– Я уже обратил на это внимание, – сказал Андрей, – но, к сожалению, наш цветочный магазин не способен обеспечить регулярные поставки свежих цветов, чтобы мы могли часто их менять.

– Если наш флорист не в состоянии решить наши задачи, то вам стоит рассмотреть возможность установки композиции из шелка. В этом случае отпадет необходимость в свежих цветах и отель будет экономить, – сказал «шахматный офицер».

– Я сегодня же поговорю с флористами в нашем цветочном магазине, – ответил Андрей.

– Отлично.

После окончания планерки управляющий исчез, а Эмиль, тихо бормоча ругательства, отправился доставать из кладовой свеклу. Граф и Андрей вместе дошли до центральной лестницы.

– А tout а l’heure[117], – произнес метрдотель и пошел в цветочный магазин.

– À bientôt![118] – ответил граф и направился в свой номер.

Но как только Андрей исчез из виду, граф спустился на лестничную площадку второго этажа, выглянул в коридор и осмотрелся. Убедившись в том, что Андрей спустился вниз, он поспешил к двери ресторана «Боярский». Он вошел, закрыл за собой дверь, удостоверился, что Эмиль и остальные повара заняты своим делом, и только после этого направился к столику метрдотеля. Ростов открыл выдвижной ящик и, дважды перекрестившись, вынул из него книгу заказов столиков на 1954 год.

Граф быстро просмотрел заказы, сделанные в январе и феврале. Он с особым вниманием отметил про себя один заказ в Желтом зале, сделанный в марте, и еще один в Красном зале, сделанный в апреле, но ему не подошел ни один из них. Ростов начал пролистывать книгу заказов на следующие месяцы. Чем дальше, тем больше перед ним было пустых, не исписанных пока страниц. Целые недели еще оставались пустыми. Граф начал быстрее листать пустые страницы и дошел до одиннадцатого июня. В этот день был заказ, записанный аккуратным почерком Андрея. Это был совместный обед Президиума ЦК и Совета министров – двух важнейших государственных органов управления СССР.

Граф положил книгу в выдвижной ящик и поднялся в свою комнату. Он отодвинул стул, сел на пол и впервые за тридцать лет снял одну из ножек письменного стола великого князя. Ростов принял решение действовать, когда за полгода до этого к нему приезжала Катерина, но только после того, как консерватория одобрила выезд Софьи за границу, он понял, что время пришло.

* * *

Когда в шесть вечера граф спустился в бар «Шаляпин», там праздновали успехи Пухлого Вебстера – обеспеченного, но не очень удачливого американца. Пухлому Вебстеру было двадцать девять лет, и его внешний вид полностью соответствовал кличке, которую он получил еще в детстве. Вебстер был сыном владельца расположенной в Нью-Джерси компании «American Vending Machine Company», занимавшейся производством торговых автоматов. Отец отправил его в Россию с наказом, чтобы сын продал как минимум тысячу автоматов. Лишь через три недели после своего приезда молодой Вебстер смог назначить деловую встречу с заместителем начальника катка в Парке Горького. Журналисты убедили его в том, что это – большая победа, и американцу пришлось «проставиться».

Ростов сел в углу зала и принял с кивком благодарности из рук Аудриуса высокий бокал с шампанским с видом человека, у которого есть собственный повод для торжества. Осуществлению любых человеческих планов может помешать случай, вкравшееся сомнение или излишняя спешка, но, если бы графу дали возможность создать идеальную ситуацию хода событий, он бы не смог сделать ее лучше, чем была та ситуация, которую подготовила ему сама судьба. С улыбкой на губах Ростов поднял бокал.

Но пить за удачу – дело не самое благодарное, потому что удача может в любой момент от человека отвернуться. Граф поставил бокал на стойку бара и услышал над ухом горячий шепот:

– Ваше сиятельство!

Граф резко повернулся и с удивлением увидел, что перед ним стоит Виктор Степанович в пальто и шапке, на которых лежал снег. За несколько месяцев до этих событий Виктор Степанович начал работать в составе камерного оркестра и с тех пор редко появлялся в «Метрополе». Дирижер тяжело дышал, будто пробежал полгорода.

– Виктор! – воскликнул граф. – В чем дело? И почему ты в таком виде?

Виктор Степанович проигнорировал вопрос графа.

– Я знаю, что вы стремитесь оградить дочь от самых разных неприятностей, – сказал музыкант, – и я с вами абсолютно согласен. Долг каждого родителя – оберегать своих детей. Тем не менее в данном случае вы переборщили и совершили большую ошибку. Через шесть месяцев она закончит консерваторию, и из-за вашего решения ей будет сложно получить место в хорошем оркестре.

– Дорогой Виктор, – ответил Ростов. – Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Дирижер с недоумением уставился на графа.

– Разве вы не попросили Софью снять свою кандидатуру?

– Кандидатуру куда?

– Со мной только что говорил дирижер и руководитель делегации Вавилов и сообщил, что она отказалась ехать на гастроли за границу вместе с оркестром консерватории.

– Как это отказалась ехать?! Мой дорогой друг, я уверяю вас, что это не так. Я прекрасно понимаю, что будущее Софьи зависит от того, как она выступит во время этих гастролей.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Если это и произошло, то исключительно по ее инициативе, – сказал граф.

– Но почему?!

Граф покачал головой.

– Вероятно, в этом есть и моя вина, Виктор. Вчера, когда нам сообщили, что Софья будет участвовать в заграничных гастролях, я сказал: «Представь, что ты будешь играть перед публикой в несколько тысяч человек в «Palais Garnier»! Возможно, она испугалась. Но мне кажется, что через несколько недель она одумается и изменит свое мнение.

Виктор взял Ростова за рукав.

– У нас нет времени. В пятницу будут объявлены программа гастролей, график выступлений и имена исполнителей. Я сказал Вавилову, что, если вы приняли решение об отказе дочери от участия в гастролях, у меня есть двадцать четыре часа, чтобы вас переубедить. Вавилов обещал, что сутки он подождет и не будет заменять Софью другим исполнителем. Если ваша дочь сама приняла решение отказаться от участия в гастролях, то у вас есть ровно сутки, чтобы ее переубедить. Вы должны это сделать, чтобы обеспечить Софье дальнейшую карьеру и развитие ее таланта!

Через час граф с Софьей сидели за столиком в ресторане «Боярский». Они просмотрели меню и сделали заказ. Софья ждала того, что граф начнет игру «Zut». В тот вечер была очередь графа выбирать категорию, и он заранее придумал весьма интересную категорию (для чего и в каких целях можно использовать воск)[119], но вместо того, чтобы начать игру, Ростов решил рассказать девушке историю, которая случилась с ним в далеком прошлом.

– Я тебе никогда не рассказывал о том, как проходил день спортивных соревнований в моем лицее? – спросил Ростов.

– Рассказывал, – ответила Софья.

Граф нахмурился и попытался вспомнить все разговоры с дочерью о лицее, дабы определить, рассказывал он именно эту историю или нет.

– Вполне возможно, что пару раз я действительно упоминал день спортивных соревнований в лицее, – согласился он, – но я совершенно уверен, что эту историю я тебе не рассказывал. Вероятно, я уже упоминал, что, когда я был мальчиком, я слыл очень метким стрелком. И вот в день проведения спортивных соревнований в лицее, когда я был приблизительно твоего возраста…

– Разве тебе тогда не было около тринадцати лет?

– Что?

– Разве тогда тебе не было около тринадцати лет?

Граф задумался.

– Да, возможно, ты права, – произнес он несколько раздраженно. – Скорее всего, мне было около тринадцати лет. Но это не имеет большого значения. Важно то, что в школе я считался лучшим и самым метким стрелком из лука, поэтому я с нетерпением ждал дня соревнований. Однако чем ближе был тот день, тем хуже я начинал стрелять. Если раньше я с пятидесяти шагов попадал в виноградину, то в дни перед началом соревнований я не мог бы попасть в слона с десяти метров. Как только я видел лук, у меня начинали дрожать руки. Я начал подумывать о том, чтобы симулировать какое-нибудь заболевание, чтобы меня положили в лазарет и я не участвовал бы в соревнованиях…

– Но до этого не дошло.

– Совершенно верно.

Граф сделал глоток вина и выдержал драматическую паузу.

– И вот наконец настал день, которого я так боялся. Все мы собрались на площадке. Только что закончились соревнования по другим видам спорта, и подошло время стрельбы из лука. Я смотрел на мишень и боялся, что не только не попаду в «яблочко», но не попаду и в саму мишень. Дрожащими руками я натянул тетиву и краем глаз заметил, как старый профессор Топоров споткнулся и упал прямо в кучу навоза. Я так обрадовался, что пальцы сами разжались, и…

– …Стрела попала в центр мишени.

– Да, именно так. Стрела попала в самое «яблочко». Возможно, я раньше действительно рассказывал тебе эту историю. Но знаешь ли ты, что с тех пор, когда я волнуюсь и мне сложно «прицелиться», я всегда вспоминаю профессора Топорова и неизменно попадаю в цель?

Граф сделал взмах рукой, как бы ставя точку в своем рассказе.

Софья рассеянно улыбнулась, не понимая, почему именно сейчас граф решил поведать ей эту историю. Граф понял, что ему надо развить тему, чтобы у нее не возникало никаких вопросов.

– В жизни бывают моменты, когда мы начинаем сомневаться в своих силах. Это может произойти, когда ты произносишь речь перед публикой, во время спортивных состязаний или выступления перед аудиторией в концертном зале.

Софья громко рассмеялась.

– Значит, во время выступления в концертном зале!

– Да, в концертном зале, – повторил граф.

– Тебе рассказали о моем разговоре с дирижером и руководителем выездной концертной группы Вавиловым?

Ростов начал перекладывать столовые приборы, которые совершенно неожиданно стали лежать не так, как надо.

– Может быть, я и услышал кое-что на эту тему…

– Папа, я не боюсь выступать перед публикой.

– Ты в этом уверенна?

– Конечно.

– Но ты никогда не выступала в «Palais Garnier»…

– Это да.

– И французская публика очень взыскательна.

Софья рассмеялась.

– Если ты хочешь меня успокоить, то подходишь к решению этой задачи не самым лучшим способом. Папа, мой отказ участвовать в заграничных гастролях никак не связан с тем, что я боюсь выступать перед публикой.

– Так почему же ты тогда отказалась?

– Я просто не хочу ехать.

– Как это – ты не хочешь ехать?

Софья опустила глаза и тоже принялась перекладывать свои столовые приборы.

– Мне здесь нравится, – ответила она, обведя рукой зал, имея в виду весь отель в целом. – Мне здесь с тобой хорошо.

Ростов внимательно посмотрел на дочь. У нее были черные волосы, бледная кожа, темно-синие глаза, и она казалась человеком гораздо более спокойным, чем многие молодые люди ее возраста. Может быть, проблема была именно в этом. Если спокойствие является признаком зрелости, то импульсивность должна быть признаком юности.

– Хорошо, – сказал граф, – тогда я хочу рассказать тебе совсем другую историю, которую ты наверняка не слышала. Эта история произошла в этом отеле около тридцати лет назад, таким же снежным декабрьским вечером, как сейчас…

И Ростов рассказал Софье о праздновании Нового года вместе с ее матерью Ниной в ресторане на первом этаже в 1922 году. Он рассказал, что Нина в качестве закуски заказала мороженое, а также о том, что она считала, что лучший способ расширить свои горизонты – это начать путешествовать и в буквальном смысле зайти за линию горизонта.

После этого граф сделал очень серьезное лицо.

– Мне кажется, что я виноват в том, что не очень правильно тебя воспитывал. С самых ранних лет я пытался показать тебе, что можно счастливо прожить жизнь внутри стен этого отеля. По-своему каждый из нас это тебе пытался показать. Я говорю не только о себе, но и о Марине, Эмиле и Андрее. Мы вели себя так, будто этот отель – такой же огромный и прекрасный, как целый мир, и в этом мире ты можешь жить вместе с нами. Мы хотели, чтобы ты как можно больше времени проводила вместе с нами. Но твоя мама была совершенно права. «Шехерезада» – это не просто сюита, это сказка, которая гораздо больше и шире, чем зал, в котором ее исполняют. «Одиссея» – это не просто книга, которую ты читаешь в своей спальне. Неизведанного не увидеть и не понять, сидя дома на диване. Надо отправиться в настоящее путешествие, как это сделал Марко Поло, открывший Китай, и Колумб, доплывший до берегов Америки.

Софья кивнула.

– Я бесконечно горд тобой и твоими успехами. Я был несказанно рад, когда ты победила в конкурсе. Я был горд, когда Анна сказала, что ты победила, но еще больше я гордился тобой, когда ты вышла из отеля, чтобы поехать в консерваторию. В конечном счете не имеет никакого значения, будут ли нам аплодировать или нет. Самое главное – иметь в себе смелость оправиться в путешествие, исход которого нам неизвестен.

– Если я буду выступать в Париже, – произнесла Софья после кроткого раздумья, – то лишь в том случае, если ты будешь сидеть в зале.

Граф улыбнулся.

– Уверяю тебя, даже если ты захочешь играть на Луне, я прилечу туда, чтобы не пропустить ни одной ноты.

Ахиллес и антагонисты

– Добрый день, Аркадий.

– Добрый день, граф Ростов. Чем могу быть вам полезен этим утром?

– Можно бумагу и конверт? Хочу написать письмо.

– Конечно.

Стоя у стойки регистрации, Ростов написал красивым размашистым почерком на листе бумаги одно предложение, вложил лист в конверт с логтипом отеля и написал адрес. Он отошел в другой конец фойе отеля, выждал момент, когда дежурный коридорный отошел от конторки, быстро положил туда письмо и отправился в парикмахерскую.

Ярослав уже давно не работал парикмахером в «Метрополе». После него эту славную должность занимали еще несколько человек, имена которых не сохранились в анналах истории. В тот момент парикмахером работал некий Борис (отчество которого история также не сохранила). Этот Борис мог подровнять волосы и сделать стрижку, но он не был ни мастером своего дела, ни человеком, умеющим поддерживать разговор. Этот Борис был настолько немногословен, что иногда казалось, что он не человек, а машина.

– Подровнять? – спросил он графа, словно в русском языке не существовало никаких слов вежливости, за исключением односложных вопросов и ответов.

Учитывая то, что с возрастом волосы графа стали тоньше, а сам брадобрей был эффективным и быстрым, как автомат, можно было бы предположить, что на стрижку уйдет минут десять.

– Да, подровнять, – согласился граф. – И побрить…

Брадобрей нахмурился и был уже готов сказать Ростову, что тот всего несколько часов назад побрился, однако внутренний механизм человека-машины был настолько точно отлажен, что он отложил ножницы и взялся за помазок.

Борис взбил пену и нанес ее помазком там, где у графа должны были быть бакенбарды, если бы он их не сбривал. Потом человек-машина наточил опасную бритву о ремень и одним взмахом снял пену с правой щеки Ростова. Борис вытер бритву о висевшее у него на поясе полотенце и наклонился к графу, чтобы с такой же стремительностью побрить его левую щеку.

«С такой скоростью, – подумал Ростов, – парень уложится в полторы минуты».

Парикмахер кулаком приподнял подбородок графа. Ростов почувствовал, как острое лезвие бритвы прикоснулось к его горлу, когда на пороге салона появился один из коридорных.

– Простите…

– Да? – спросил брадобрей, не отрывая лезвия бритвы от горла графа.

– Вам письмо.

– На скамейку.

– Это срочное письмо, – ответил посыльный.

– Срочное?

– Да, товарищ. От управляющего.

В первый раз за время этого разговора брадобрей взглянул на коридорного.

– От управляющего?

– Да.

Брадобрей сделал глубокий выдох, отнял лезвие от горла графа и взял конверт. Коридорный исчез, а Борис вскрыл конверт одним движением бритвы.

Вынув листок бумаги, он около минуты в него смотрел. На листе было написано всего одно предложение: «Мне необходимо видеть вас прямо сейчас!»

Брадобрей снова сделал глубокий выдох и уставился в стену.

– Надо же, – произнес он.

Прошло около минуты.

– Я должен отойти, – сообщил он графу.

– Конечно, – ответил Ростов. – Не торопитесь. Я никуда не уйду.

Чтобы показать, что у него уйма времени, граф откинул голову и прикрыл глаза, как будто он дремлет. Но как только шаги брадобрея в коридоре затихли, Ростов вскочил на ноги быстро, как кошка.

* * *

Когда граф был молодым человеком, он гордился тем, что ритм часов его не беспокоит. В начале ХХ века многие из его знакомых очень серьезно относились к тому, сколько времени они тратят на то или иное дело. Они засекали, сколько времени им требовалось, чтобы позавтракать и добраться до работы, словно готовились к военной кампании. Они просматривали заголовки в газетах, отвечали на телефон после первого звонка и стремились говорить только о делах. В общем, они жили, как рабы часовой стрелки. Дай им всем бог здоровья и счастья.

В отличие от них Ростов жил размеренной жизнью и не любил торопиться. Он никогда не носил часов. Он не бежал на назначенные встречи и убеждал своих друзей в том, что мирские дела могут подождать, пока джентльмен спокойно пообедает или прогуляется по набережной. Вино, говорил граф, становится со временем более выдержанным. Это время оставляет на крышах домов зеленоватую патину. Поэтому вместо того чтобы бежать сломя голову, чтобы не опоздать на поезд или на встречу с банкирами, гораздо приятнее и полезнее поболтать и выпить чаю с друзьями.

– Боже ты мой, – говорили его стремившиеся не потерять ни минуты друзья. – Какие там чай и разговоры? Если постоянно лентяйничать, как справишься с обязанностями, которые накладывает на тебя зрелый возраст?

К счастью, в V веке до нашей эры в Древней Греции жил философ Зенон Элейский, известный своими апориями[120], в которых он пытался доказать противоречивость концепций движения, пространства и множества. Этот философ рассуждал так: вот Ахиллес – хорошо физически подготовленный человек с активной жизненной позицией, а вот черепаха. Допустим, что Ахиллес бежит в десять раз быстрее, чем ползет черепаха, и находится позади нее на расстоянии в тысячу шагов. За то время, за которое Ахиллес пробежит это расстояние, черепаха в ту же сторону проползет сто шагов. Когда Ахиллес пробежит сто шагов, черепаха проползет еще десять шагов, и так далее. Процесс будет продолжаться до бесконечности, и в результате Ахиллес никогда не догонит черепаху. Поэтому человек, у которого в полдень назначена встреча, имеет неограниченное количество промежутков времени между «сейчас» и «тогда», в течение которых может заниматься тем, что ему нравится.

Quod erat demonstrandum[121].

Но с того самого декабрьского вечера, когда Софья пришла и сказала, что ее пригласили участвовать в гастролях оркестра Московской консерватории, отношение Ростова к времени сильно изменилось. Даже до того как они закончили отмечать это радостное событие, граф знал, что до отъезда дочери остается менее шести месяцев. А точнее: сто семьдесят восемь дней, или если считать по часам, которые бьют два раза в сутки, то триста пятьдесят шесть ударов в полдень и полночь…

Учитывая то, что в молодости граф никуда никогда не торопился, можно было бы предположить, что тиканье часов будет казаться ему назойливым жужжанием комаров в спальне, или он, как Обломов, повернется на диване лицом к стене и будет чувствовать одну лишь хандру. Однако отсчет времени произвел на графа совершенно другое впечатление. В его глазах появился новый блеск, походка стала более пружинистой, чувства обострились, а ум стал более ясным и быстрым. Точно так же, как праведный гнев Хамфри Богарта возрастал по мере развития действия картины, тиканье часов показало, что граф все больше становился человеком деятельным и целеустремленным.

В последнюю неделю декабря Ростов достал из ножки письменного стола одну из золотых монет, отчеканенных в честь коронации Екатерины II. Василий отнес эту монету в скупку, расположенную в подвале ЦУМа, и получил кредит на покупки в магазине. Консьерж приобрел небольшой коричневый чемодан, а также необходимые для путешествия вещи: мыло, зубную щетку и полотенце. Все это в подарочной упаковке презентовали Софье на Новый год (сразу же после полуночи).

Дирижер и руководитель выездной труппы консерватории Вавилов составил программу выступлений. Софья должна была исполнять Второй концерт Рахманинова для пианино с оркестром, а после нее на сцену выходил молодой и талантливый скрипач, исполнявший произведение Дворжака (тоже с оркестром). Ростов был совершенно уверен, что Софья самым лучшим образом сыграет Второй концерт Рахманинова, но не стоит забывать, что даже у Горовица был свой Тарновский[122]. Поэтому в начале января граф предложил Виктору Степановичу за плату позаниматься с его дочерью.

В конце января граф попросил Марину сшить Софье платье для концертного выступления. Обсуждение фасона прошло на встрече Анны, Софьи и Марины. На эту встречу графа вообще не пригласили. После этого Василия отправили в ЦУМ с просьбой купить отрез синей тафты.

Ростов уже обучил Софью основам разговорного французского. Тем не менее, начиная с февраля, во время ожидания того, как им принесут еду в ресторане, они перестали играть в «Zut» и посвятили это время повторению французского.

– Pardonnez-moi, Monsieur, avez-vous l’heure, s’il vous plaît?

– Oui, Mademoiselle, il est dix heures.

– Merci. Et pourriez-vous me dire où se trouvent les Champs-Élysées?

– Oui, continuez tout droit dans cette direction.

– Merci beaucoup.

– Je vous en prie[123].

В начале марта граф впервые за много лет посетил подвал отеля. Он миновал бойлерную и распределительную и дошел до комнаты, в которой хранили вещи, оставленные в номерах гостями отеля. Присев на корточки около полок с книгами, Ростов нашел путеводители «Baedeker» – небольшие красные книжки, на корешках которых золотой краской были напечатаны названия стран. Как читатель прекрасно понимает, большинство путеводителей относилось к России, однако имелось несколько изданий и по другим странам. Видимо, эти путеводители оставили путешественники, проехавшие по нескольким странам, и которые теперь возвращались домой. Граф обнаружил путеводители «Baedeker» по Италии, Англии и Финляндии, а также два путеводителя по Парижу.

Двадцать первого марта Ростов написал на листке бумаги одно предложение, вложил листок в конверт, положил конверт в стол дежурного коридорного и со спокойной совестью отправился в парикмахерскую…

* * *

Граф высунулся в коридор и убедился в том, что брадобрей Борис поднялся вверх по лестнице. Ростов закрыл дверь парикмахерского салона и подошел к застекленному шкафу. В первых двух рядах на полках этого уже знакомого нам шкафа стояли шампуни производства компании «Красный волос». За этими рядами несгибаемых бойцов за чистоту и блеск волос стояли старые, запылившиеся бутылочки Ярослава. Граф вынул несколько бутылочек. Это были разные тоники и масла, однако пока Ростов не находил той бутылочки, которую искал.

«Эта бутылочка точно должна быть здесь…» – подумал он.

Чтобы найти то, что он искал, граф начал переставлять флаконы и бутылочки, словно играл в шахматы. И вот наконец за двумя покрытыми пылью флаконами французского одеколона граф обнаружил черную бутылочку, которую Ярослав называл «фонтан молодости».

Ростов положил бутылочку в карман, поставил все флаконы и шампуни на место и поспешно сел в кресло. Граф закрыл глаза и положил голову на подголовник. Тут перед его мысленным взором предстала картина того, как Борис разрезает конверт лезвием опасной бритвы. Граф вскочил на ноги, схватил одно из лежавших около зеркала лезвий, положил его в карман и снова сел в кресло. В этот момент в комнату вошел Борис, бормоча, что начальство совсем с ума сошло и отрывает его от дела по сущим пустякам.

Вернувшись в свою спальню, Ростов поставил волшебную черную бутылочку в шкаф и сел за письменный стол с путеводителем по Парижу издательства «Baedeker». Он посмотрел в оглавление, открыл пятидесятую страницу, где начиналось описание восьмого округа французской столицы. В этом разделе имелись описания Триумфальной арки, Гран-Пале, ресторана «Максим», церкви Святой Марии Магдалины, а также раскладывающаяся на двух листах карта. Граф вынул из кармана лезвие, которое экспроприировал у парикмахера, и аккуратно вырезал карту из путеводителя. Потом красным карандашом прочертил линию от авеню Георга V к улице Пьера Шарона и далее к Елисейским Полям.

Когда граф закончил с красным зигзагом на карте Парижа, он прошел в кабинет и снял с полки принадлежавший его отцу увесистый том «Опытов» Монтеня. Ростов перешел с томиком в спальню, сел к письменному столу великого князя и начал листать книгу. Он перечитывал подчеркнутые отцом строчки и особенно долго задержался на эссе под названием «Воспитание детей». Тут раздался бой часов, возвещавших о том, что наступил полдень.

«Осталось сто семьдесят три раза», – подумал граф.

Он глубоко вздохнул, покачал головой, два раза перекрестился и при помощи вынесенного из парикмахерской опасного лезвия начал вырезать двести страниц из этой поистине шедевральной книги.

Arrivederci[124]

Однажды в начале мая граф сидел в фойе отеля около пальм в кадках и, читая газету, наблюдал за выходившей из лифта итальянской парой, остановившейся в отеле. Она была высокой красоткой с черными волосами и в темном платье. Он был чуть ниже ее, в пиджаке и широких брюках. Граф не знал, с какой целью итальянская пара приехала в Москву, но каждый вечер они уезжали из отеля в семь часов вечера. В тот вечер они вышли из лифта без пяти семь, подошли к стойке консьержа Василия, который вручил им билеты на «Бориса Годунова» и подтвердил заказ столика в ресторане после окончания оперы. Потом пара подошла к стойке регистрации, чтобы оставить ключ от номера, который Аркадий поместил в ячейку двадцать восемь в четвертом ряду.

Граф положил газету на столик, зевнул и потянулся. Он встал и подошел к дверям отеля, словно хотел посмотреть, какая на улице погода. Снаружи швейцар Родион поприветствовал итальянскую пару, махнул рукой, чтобы к входу подъехало такси, и открыл итальянцам дверь автомобиля. Когда пара села и автомобиль отъехал, граф развернулся, пересек фойе и стал подниматься по лестнице (начиная с 1952 года Ростов перестал подниматься, перешагивая через ступеньку, и теперь наступал на каждую). Граф поднялся на четвертый этаж и подошел к двадцать восьмой по счету двери. Из кармана жилета он двумя пальцами достал подаренный ему Ниной ключ, посмотрел налево, затем направо и вошел в номер.

В номере 428 граф не был с начала тридцатых годов, то есть со времен, когда Анна пыталась найти работу в кино. Граф не стал рассматривать, как за эти годы изменилась обстановка номера, а прямиком прошел в спальню и решительным движением открыл дверь шкафа. В шкафу висели платья итальянской красавицы – все до колена, с короткими рукавами и однотонные (граф должен был признать, что такой фасон очень шел красавице). Ростов закрыл дверцу шкафа и открыл другую. Внутри висели брюки, а также лежала фуражка того фасона, который часто носят продавцы газет. Граф выбрал пару брюк, потом во втором сверху ящике комода нашел белый свитер. Он вынул из кармана наволочку и положил в нее выбранную одежду. Потом подошел к входной двери, приоткрыл ее, убедился, что в коридоре никого нет, и вышел.

Только когда замок двери щелкнул и закрылся, граф сообразил, что ему надо было взять и фуражку продавца газет. Он засунул пальцы в карман жилета и услышал звук тележки обслуживания, на которой гостям доставляли в номер еду. Ростов быстро вышел на служебную лестницу до того, как из-за угла в коридоре появился Олег с тележкой.

* * *

В одиннадцать часов вечера Ростов сидел в баре «Шаляпин» с бокалом бренди и думал о том, что он уже добыл, и о том, что ему еще предстояло достать. У него был путеводитель «Baedeker», золотые монеты, отчеканенные в честь коронации Екатерины II, а также большая иголка и длинная нитка, которыми его снабдила Марина. Графу предстояло сделать еще пару дел, самым сложным из которых было то, что он должен был придумать, как именно отправить определенное сообщение. С момента, когда в уме графа сложился план, он знал, что именно эта задача окажется наиболее сложной. Это сообщение нельзя было отправить телеграммой. Но в конечном счете, если никаких вариантов не оставалось, граф был готов привести свой план в действие и без отправки этого важного сообщения. Граф допил бренди и уже собирался подниматься наверх, как напротив него за стойкой бара появился Аудриус с бутылкой.

– Позволите предложить вам за счет заведения?

После того как графу исполнилось шестьдесят лет, он старался не пить спиртное после одиннадцати вечера. Он пришел к выводу, что лишняя выпитая рюмка или бокал, точно так же, как и маленькие дети, могут не давать по ночам спать. Однако отказываться от предложения бармена было невежливо, особенно после того, как он на глазах у Ростова открыл новую бутылку. Поэтому граф с благодарностью кивнул Аудриусу, уселся поудобнее и начал следить за тем, что делали несколько громко смеявшихся американцев в дальнем конце бара.

Американцы смеялись над незадачливым продавцом торговых автоматов из Нью-Джерси. Поначалу с молодым американцем никто даже не хотел говорить по телефону, но с апреля месяца удача улыбалась ему, и он назначал встречи и общался с высшими руководителями в самых разных областях и отраслях промышленности. Он встречался с представителями комиссариата продовольствия, финансов, труда, образования и даже иностранных дел. Американские журналисты считали, что продать торговый автомат в России так же сложно, как повесить портрет Джорджа Вашингтона в Кремле, поэтому с большим удивлением следили за успехами своего молодого соотечественника. Успехи Вебстера объяснялись тем, что он попросил отца прислать ему образцы товаров, которые обычно продают в торговых автоматах: сигареты и шоколадные батончики. Его отец прислал пятьдесят ящиков этого добра. После этого все двери перед молодым американцем оказались гостеприимно открытыми, потому что всем нравились американские сигареты и шоколадные батончики.

– Я очень надеялся на то, что на сегодняшней встрече продам партию торговых автоматов, – говорил Вебстер.

Американец принялся рассказывать, как прошла его последняя деловая встреча, а граф подумал о том, что Ричард чем-то был похож на Вебстера. Ричард был щедрым, любознательным и не боялся того, что люди над ним посмеются.

Граф поставил бокал на стойку бара.

«Может быть, все-таки можно что-то придумать? Может быть, есть способ…» – подумал он.

Граф не успел ответить на вопрос, который сам себе задал, как пухлый американец дружески помахал кому-то рукой. Граф обернулся и увидел известного профессора из Ленинградского университета…

* * *

Около полуночи Вебстер расплатился за напитки в баре, похлопал по плечу приятелей и двинулся вверх по лестнице, насвистывая мелодию, отдаленно напоминавшую «Интернационал». На четвертом этаже, стоя перед дверью своего номера, он долго искал в карманах ключ. Но, войдя в номер, он тут же протрезвел.

Последнее произошло сразу после того, как сидевший в кресле граф включил лампу.

Американец увидел, что в комнате сидит человек, но не стал кричать и скандалить.

– Простите, – произнес он с блаженной улыбкой пьяного. – Это, видимо, не мой номер.

– Нет, – ответил граф, – это ваш номер.

– Да? Ну, если это мой номер, то это вы находитесь в чужом…

– Возможно, – сказал граф. – Но суть не в этом.

Американец подошел поближе к Ростову.

– Вы официант из «Боярского», если не ошибаюсь?

– Да, я официант.

Американец кивнул.

– И зовут вас…

– Ростов. Александр Ростов.

– Мистер Ростов, я предложил бы вам выпить, но час уже поздний, и у меня завтра ранняя встреча. Чем могу быть вам полезен?

– Мистер Вебстер, вы действительно можете быть мне очень полезным. Понимаете, мне нужно передать письмо в Париж человеку, которого вы, вполне вероятно, можете знать…

И тут, несмотря на поздний час и раннюю встречу, Пухлый Вебстер все-таки предложил графу виски.

Как мы уже знаем, Ростов стремился не пить после одиннадцати вечера, а после полуночи вообще запретил себе прикасаться к спиртному. Он даже несколько раз цитировал Софье своего отца, который говорил, что такое поведение приводит только к глупостям, порочным связям, а также карточным долгам.

Но после того как он пробрался в номер американца и договорился о том, как отправит письмо, Ростов неожиданно подумал, что в подобной ситуации после полуночи Хамфри Богарт вряд ли отказался бы от спиртного. Более того, из всех просмотренных Ростовым фильмов с участием этого актера можно было сделать вывод, что Богарт предпочитал пить после полуночи, тогда, когда оркестр замолкал, посетители бара расползались по домам, а питейное заведение пустело. Богарт пил в часы, когда двери салунов запирались, свет становился приглушенным, на столе появлялась бутылка виски, и деятельные и целеустремленные люди могли спокойно и не отвлекаясь поговорить.

– Хорошо, – ответил граф. – Сейчас стакан виски будет кстати.

И действительно, стакан виски, как выразился граф, «был кстати». Точно так же, как и второй стакан.

После того как Ростов попрощался с Вебстером (который на прощание дал ему пачку американских сигарет для Анны и шоколадку для Софьи), он отправился к себе в прекрасном расположении духа.

Коридор четвертого этажа был пуст. За закрытыми дверями номеров спали практичные и предсказуемые люди. Они лежали под одеялами и видели сны, оставив коридор и все общественные пространства отеля для таких людей, как Самюэль Спадский, Филип Марлоу[125] и Александр Ильич Ростов…

«Да, – мысленно произнес граф. – Я – официант».

Настроившись на волну частных детективов и героев комиксов, граф краем глаза поглядывал на дверь номера четыреста двадцать восемь.

Опера «Борис Годунов» длится три с половиной часа. Ужин после театра мог занять часа полтора. Следовательно, итальянцы должны были вернуться в отель примерно через полчаса. Граф постучал в дверь, прислушался и снова постучал. После этого он достал ключ из жилетного кармана и быстро, без малейших угрызений совести переступил порог номера.

Окинув взглядом комнату, он заметил, что в ней уже побывала горничная и подготовила номер ко сну гостей. Все вещи находились на своих местах: стулья стояли где положено, журналы лежали на столике, в графине, рядом с которым стояли два стакана, была вода. В спальне уголок покрывала и лежавшего под ним одеяла были гостеприимно завернуты под углом сорок пять градусов.

Ростов открыл правую створку шкафа, чтобы взять фуражку продавца газет, и обратил внимание на вещь, которую раньше не заметил. На верхней полке лежал пакет из коричневой оберточной бумаги, обвязанный бечевкой. Судя по форме пакета, в нем лежало что-то вроде небольшой статуэтки.

Граф надел фуражку продавца газет, взял с полки сверток, положил на кровать, развязал бечевку и посмотрел, что скрывает бумага. Внутри был набор матрешек. Такие матрешки продавались во многих магазинах города. Матрешка – идеальная игрушка, которую родители могут привести домой своим детям…

И в матрешке, кстати, можно что-то спрятать…

Ростов сел на кровать и открыл самую большую матрешку. Потом открыл ту, которая была внутри первой. Потом третью. И в тот момент, когда он собирался открыть четвертую, граф услышал, что в замочную скважину вставляют ключ.

На короткое мгновение этот деятельный и целеустремленный человек превратился в человека, который совершенно не представлял, что ему делать. Но как только он услышал голоса итальянцев, граф схватил матрешек в охапку, залез в шкаф и закрыл за собой дверь. Вверху шкафа находилась длинная полка, а под ней была горизонтальная штанга, на которой висели платья и пиджаки. Поэтому графу пришлось склонить в прямом и переносном смысле голову, чтобы поместиться в шкафу.

Пара разделась в прихожей очень быстро, и мужчина с женщиной вошли в спальню. «Если они вдвоем уйдут в ванную, чтобы умыться и почистить зубы, тогда я смогу выбраться незамеченным», – подумал граф. Но в номере была очень маленькая ванная комната, и поэтому жена с мужем отправились туда по очереди.

Ростов слышал, как пара готовится ко сну, чистит зубы и хлопает дверями. Потом он понял, что они забрались в кровать, взяли книги и принялись читать, перелистывая страницы. Однако изба-читальня работала недолго, и через пятнадцать минут, которые показались графу вечностью, он услышал, как мужчина и женщина пожелали друг другу спокойной ночи, раздался звук поцелуя, и свет выключили. Милая пара решила отдохнуть, а не заниматься сексом…

«Интересно, – подумал Ростов. – Как долго они будут засыпать?»

Стараясь не шевелиться, он вслушивался в дыхание мужчины и женщины. Кто-то откашлялся, потом раздался вздох, потом чих. Потом кто-то перевернулся на другой бок. Граф уже начал волноваться, что сам заснет, но потом понял, что заснуть не сможет, потому что очень болела шея, которую пришлось согнуть, и к тому же ему хотелось в туалет.

«Вот, пожалуйста, – подумал граф. – Еще одна причина, по которой не стоит пить после полуночи…»

* * *

– Che cos’era questo?! Tesoro, svegliati!

– Cos’и?

– C’и qualcuno nella stanza!

(Удар.)

– Chi и la?

– Scusa.

– Claudio! Accendi la luce!

(Удар.)

– Scusa.

(Звук падающего предмета.)

– Arrivederci![126]

Взросление

– Вы готовы? – спросила Марина.

Сидевшие на диване в номере актрисы Анна и граф кивнули.

Марина торжественно открыла дверь спальни, из которой появилась Софья.

Марина сшила девушке платье для концерта. Это было платье с длинными рукавами, плотно прилегавшее к телу и расширявшееся от коленей. Синий цвет океанских глубин прекрасно подчеркивал белизну кожи Софьи и темноту ее волос.

Анна издала вздох восхищения.

Марина сияла от радости.

Ну а граф?

Александр Ростов не был ни ученым, ни мудрецом. В свои шестьдесят четыре года он четко знал, что жизнь не продвигается резкими скачками. Жизнь медленно разворачивается. Каждый новый момент жизни является результатом тысяч изменений. Наши способности улучшаются или ухудшаются, мы набираемся опыта, а наши мнения постепенно меняются. События, происходящие в течение одного среднестатистического дня, меняют нашу жизнь не больше, чем пара горошин перца вкус кастрюли супа. Но когда Софья в новом платье вышла из спальни, Ростов должен был признать, что она стала взрослой. С одной стороны, граф видел в Софье тихую, спокойную девочку, которую он знал уже много лет и которая полагалась на его помощь и советы, а с другой – красивую и грациозную женщину, которая полагалась только на себя.

– Ну, что скажете? – спросила Софья.

– У меня нет слов, – ответил граф.

– Ты выглядишь просто потрясающе! – воскликнула Анна.

– Правда, потрясающе, – подтвердила Марина.

Софья улыбнулась, Анна громко захлопала в ладоши, и девушка немного покрутилась перед ними.

И тут граф увидел, что платье сшито так, что оставляло спину Софьи голой. Ростов был просто в шоке, он буквально не поверил своим глазам. Тафта спадала с ее плеч, оставляя спину открытой почти до талии.

Граф повернулся к Анне:

– Подозреваю, что это было твоей задумкой!

Актриса перестала хлопать.

– Что было моей задумкой?

Граф махнул рукой в сторону Софьи.

– Это оголяющее платье. Видимо, фасон ты выбрала из своих журналов.

Анна не успела ответить, как Марина громко топнула ногой.

– Этот фасон придумала я!

Графа удивила такая бурная реакция. Он посмотрел на швею и увидел, что один ее глаз косил в потолок, а другой сверлил его гневным взглядом.

– Это платье по моему фасону, – громко заявила Марина. – Я сама его сшила для моей Софьи!

Ростов понял, что ненароком обидел творца и создателя платья, поэтому перешел на более спокойный и примирительный тон:

– Марина, вне всякого сомнения, это очень красивое платье. Более того, это одно из самых красивых платьев, которое мне лично довелось видеть. – Граф смущенно рассмеялся, надеясь, что его заявление немного разрядит атмосферу, здравый смысл победит, и никто не будет обижаться. – Просто Софья будет играть Рахманинова в «Palais Garnier». Мне бы очень хотелось, чтобы публика больше внимания обращала на исполнение, чем на ее голую спину.

– Поэтому ты предпочитаешь одеть ее в мешковину, – заметила швея. – Чтобы ничто не отвлекало публику от музыки и ее исполнения.

– Нет, мешковину я бы не рекомендовал, – возразил граф. – Я хотел бы найти какой-нибудь усредненный вариант, который бы всех нас устраивал.

Марина снова топнула ногой.

– Хватит! Александр Ильич, только потому, что ты наблюдал комету 1812 года, Софья не обязана выходить на сцену в ползунках и слюнявчике.

Граф начал возражать, но его прервала Анна:

– Давайте послушаем мнение Софьи.

Они повернулись к девушке, которая, казалось, не слышала их спор и любовалась собой в зеркале. Софья повернулась и взяла Марину за руки.

– Мне кажется, что это прекрасное платье.

Марина с торжеством посмотрела на графа, снова повернулась к Софье, наклонила голову и критическим взглядом осмотрела свою работу.

– Что думаешь? – спросила швею Анна, вставшая с ней рядом.

– Чего-то не хватает…

– Плаща с капюшоном? – пробормотал граф.

Женщины проигнорировали его реплику.

– Я знаю, – произнесла Анна. Она ушла в спальню и вернулась с легким шарфом с заколкой, украшенной сапфиром. Актриса передала шарф Марине, которая обернула его вокруг шеи Софьи и отошла, чтобы оценить результат.

– Идеально, – признали женщины.

– А это правда? – спросила Анна графа, когда они вместе после примерки платья шли по коридору.

– Что, правда?

– Ты действительно видел комету восемьсот двенадцатого года?

Граф фыркнул.

– Если у меня хорошие манеры и есть чувство такта, это совершенно не значит, что я зануда.

Анна улыбнулась.

– Хорошие манеры? Ты и не заметил, что только что фыркнул?

– Вполне возможно. Не забывай, что я еще и отец! Что прикажешь в этой ситуации делать? Взять и отказаться от всех обязанностей, связанных с воспитанием ребенка, как царь отказывается от трона?

– Снять с себя обязанности и отречься от престола! – рассмеялась Анна. – Ни в коем случае, ваше величество!

Они дошли до места, откуда уже была видна служебная лестница. Граф остановился и улыбнулся Анне деланой улыбкой.

– Мне пора на планерку в «Боярском». Следовательно, я должен откланяться и сказать тебе adieu. – Граф кивнул Анне и исчез за дверью служебной лестницы.

Как только Ростов вышел на лестницу, он тут же почувствовал себя лучше. Вокруг была тишина, которая в сочетании с планомерной геометрией лестницы оказывала успокаивающее действие, словно он находился в церкви или у себя в кабинете, то есть в местах, созданных для уединения и размышлений. Но вдруг наверху открылась дверь, и на лестничную площадку спустилась Анна.

Граф не поверил своим глазам.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он шепотом актрису.

– Спускаюсь в фойе, – ответила она. – Ты можешь меня вниз проводить?

– Нет, не могу. Это служебная лестница!

– Но я остановилась в этом отеле.

– Именно об этом я и говорю. Служебная лестница предназначена для тех, кто прислуживает, а не для гостей отеля.

Анна улыбнулась и сделала шаг к графу.

– Какая вожжа тебе под хвост попала?

– Никакая вожжа мне под хвост не попадала.

– Хорошо, – с философским видом произнесла Анна. – Я понимаю, почему ты так разнервничался. Отец только что понял, что его дочь превратилась в красивую молодую женщину.

– Я совсем не разнервничался, – сказал граф и сделал шаг назад. – Просто я считаю, что вырез на платье слишком глубокий.

– Но ты ведь согласишься, что в этом платье она выглядит потрясающе?

– Соглашусь. Но не считаю обязательным демонстрировать всему миру каждый ее позвонок.

Анна сделала шаг по направлению к графу.

– Тебе вот, например, нравятся мои позвонки…

– Ну это совершенно другая история, – отрезал граф и сделал шаг от актрисы.

– Не уходи, я покажу тебе комету 1812 года, – произнесла Анна.

* * *

– Начнем? – произнес «шахматный офицер».

Эмиль с чуть слышным стоном подтолкнул меню по столу в его сторону.

Андрей с Ростовым заерзали на стульях.

Управляющий начал присутствовать на планерках руководства «Боярского» летом 1953 года, а в апреле 1954-го он приказал проводить встречи не на кухне Эмиля, где, как «шахматный офицер» выразился, было много «отвлекающих факторов», а у себя в кабинете. Специально для членов триумвирата в кабинет управляющего поставили в ряд перед его рабочим столом три стула с высокими спинками. Сиденья стульев были такими узкими, что, казалось, были сделаны для миниатюрных фрейлин при дворе Людовика XIV. Взрослому мужчине на таких стульях сидеть было крайне неудобно. В общем, вся обстановка встречи была тщательно продумана, чтобы граф, Эмиль и Андрей чувствовали себя как провинившиеся школьники, которых вызвали к директору.

«Шахматный офицер» открыл меню, аккуратно положил его так, чтобы его края были параллельны краям стола, и, водя кончиком карандаша по строкам, прочитал предложение блюд гостям ресторана на тот день. Выражение лица управляющего было как у мастера, проверявшего работу неопытного подмастерья.

Пока «шахматный офицер» изучал меню, трое «школьников» рассматривали обстановку кабинета. Если бы на стенах кабинета висели географические карты или таблица Менделеева, то они, возможно, и не потратили бы время даром и могли представить, как Колумб переплывает Атлантический океан или алхимик работает в средневековой лаборатории. Но на стенах кабинета висели лишь портреты Сталина, Ленина и Маркса, разглядывать которые не было особого желания, поэтому троице оставалось только ерзать на стульях.

Управляющий проверил и отдал меню Эмилю, после чего повернулся к Андрею, который передал ему книгу записей заказов столиков. Верный своей привычке, «шахматный офицер» открыл книгу на первой странице и медленно ее перелистал, пока не дошел до того майского дня, когда происходили эти события. Члены триумвирата смотрели на него в безмолвном отчаянии.

– Ага, вот здесь, – произнес «шахматный офицер».

Он начал медленно водить кончиком карандаша по строкам. Потом он дал инструкцию Андрею, как рассадить гостей, и отложил в сторону карандаш.

Члены триумвирата решили, что ненавистная планерка близится к завершению, и каждый подвинулся ближе к краю стула, на котором сидел. Но вопреки их ожиданиям «шахматный офицер» не закрыл книгу Андрея, а пролистал ее на несколько страниц вперед.

– Как проходит подготовка совместного ужин Президиума ЦК и Совета министров?..

Андрей откашлялся.

– Все идет по плану. Нас попросили, чтобы ужин проходил не в Красном зале, а в номере четыреста семнадцать. Аркадий распорядился, чтобы в тот день номер был свободным. Эмиль уже подготовил меню, а Александр, который будет лично обслуживать гостей, уже познакомился с товарищем Проппом, который курирует организацию ужина со стороны Кремля. Так что все под контролем.

«Шахматный офицер» оторвал взгляд от книги заказов столиков.

– Учитывая серьезность мероприятия, не кажется ли вам, метрдотель Дюрас, что вам следует на нем присутствовать?

– Мне хотелось бы в тот вечер работать в «Боярском». Я, конечно, могу присутствовать на ужине, если вы сочтете это нужным.

– Прекрасно, – сказал «шахматный офицер». – Тогда старший официант Ростов останется в ресторане, а вы будете обслуживать ужин.

Управляющий закрыл книгу, и сердце графа похолодело.

Ужин членов Президиума ЦК и Совета министров был мероприятием, которое как нельзя лучше вписывалось в его планы. Этот ужин давал ему уникальную возможность, которую очень не хотелось терять. И этот ужин должен был состояться за шестнадцать дней до отъезда оркестра консерватории на гастроли.

«Шахматный офицер» отодвинул от себя по столу книгу Андрея. Планерка закончилась.

Члены триумвирата молча поднимались по лестнице. Дойдя до площадки первого этажа, Эмиль продолжил подниматься на второй этаж, а граф взял Андрея за рукав.

– Андрей, друг мой, – тихо произнес Ростов. – Можно тебя на минутку…

Объявление

Одиннадцатого июня в шесть сорок пять вечера граф Александр Ростов, одетый в белую куртку официанта «Боярского», находился в номере 417 с проверкой, что все необходимые приготовления к ужину сделаны и его официанты одеты как следует. После этого он открыл дверь номера, в котором должен был происходить совместный ужин членов Президиума ЦК и Совета министров СССР.

Как читатель уже знает, «шахматный офицер» довольно бесцеремонно снял Ростова с ужина. Однако десятого июня метрдотель приехал на работу и во время планерки сообщил «шахматному офицеру» самые пренеприятные новости, а именно то, что у него начался тремор рук. Андрей сказал, что плохо спал ночью и утром руки стали дрожать еще сильнее. Он поднял правую руку, и все увидели, что она дрожит как осиновый лист.

Эмиля просто сразило это известие. Казалось, что шеф-повар думал: «Как же это происходит, какие высшие силы поражают и отнимают то, что раньше отличало человека от всех остальных и делало его уникальным?»

Ну, что можно было на это ответить Эмилю? Это были все те же высшие силы, которые сделали Бетховена глухим, а Моне – слепым[127]. Господь дал, Господь и взял.

Но если лицо Эмиля выражало чувство сострадания другу, то выражение лица «шахматного офицера» стало брезгливым.

Однако Андрей тут же успокоил управляющего:

– Не волнуйтесь, управляющий Леплевский. Я уже поговорил с товарищем Проппом в Кремле, сообщил ему, что не смогу обслуживать во время сегодняшнего ужина, и уверил его, что меня заменит старший официант Ростов. Товарищ Пропп, – добавил Андрей, – был очень рад тому, что мы нашли выход из положения.

– Конечно, – процедил «шахматный офицер».

Андрей нисколько не преувеличивал, когда сказал управляющему, что товарищ Пропп был очень рад услышать то, что старшим официантом на ужине будет Ростов. Дело в том, что сам Пропп родился через десять лет после революции и не знал, что старший официант Ростов является одним из «бывших» и что он находится в «Метрополе» фактически под домашним арестом. Товарищ Пропп на собственном опыте убедился в том, что старший официант Ростов был человеком внимательным, ответственным и очень быстро выполнял пожелания клиентов. И несмотря на то, что товарища Проппа не так давно перевели на работу в Кремль, он прекрасно знал, что любые ляпы и ошибки, которые могут произойти во время обеда со стороны официантов или шеф-повара, сочтут его собственными, то есть ошибками товарища Проппа, словно он сам готовил ужин, накрывал на стол и наливал вино.

Товарищ Пропп в то утро лично сообщил графу о том, что он рад тому, что проблема решилась так просто и быстро. Сидя за столиком, накрытым для двоих, в ресторане «Боярский», Пропп в очередной раз «прошелся» с Ростовым по сценарию и меню ужина. Двери номера должны открыться ровно в девять, столы будут поставлены в форме буквы «П» (по двадцать стульев по бокам и шесть в основании), определены меню (вариации на патриотическую тему традиционной русской кухни) и вино (крымское белое и красное). Он в очередной раз напомнил, что свечи необходимо задуть ровно в десять пятьдесят девять. Потом, чтобы граф имел представление о том, кто будет на ужине, товарищ Пропп показал Ростову список гостей.

Как мы знаем, граф не интересовался политикой, однако он читал газеты и поэтому видел, слышал и более того – обслуживал большинство из людей, имена которых были перечислены в списке. Граф неоднократно обслуживал большинство из этих людей во время закрытых ужинов в Красном и Желтом залах, а также в ресторане «Боярский», в который те приходили с женами, любовницами, друзьями, недругами, своими протеже или покровителями. Граф знал, как многие из этих людей себя ведут, какой у них характер (хамский, грубый), любят ли они хвастаться и насколько требовательными являются. Он видел большинство из этих людей в трезвом и пьяном виде.

– Мы выполним все ваши указания и пожелания, – уверил граф молодого аппаратчика, в то время как тот уже поднимался со стула, чтобы уйти. – Но вы не забыли о…

– Что, старший официант Ростов? О чем я мог забыть?

– Вы не дали мне план рассадки гостей.

– А, вот вы о чем… Не переживайте. Сегодня вечером все садятся на свободные места, плана рассадки не будет.

– Не волнуйтесь, – произнес граф с улыбкой. – Ужин пройдет успешно.

Так почему же граф улыбнулся, когда узнал, что плана рассадки гостей не будет?

На протяжении тысячелетий во всех цивилизациях по всему миру признавали то, что место во главе стола, в сторону которого все присутствующие инстинктивно поворачивают голову, является местом, на котором сидит самый важный и главный человек. Точно так же инстинктивно все гости понимают, что чем дальше человек сидит от главного места за столом, тем менее значительным он является. Поэтому граф понимал, что ужин без четкого плана рассадки неизбежно может привести к некоторым трениям среди присутствующих, которые будут бороться за самые «видные» места…

В данной ситуации Томас Гоббс[128], автор книги «Трактат о человеческой природе», мог бы точно предвидеть некоторые осложнения. Сорок шесть политиков, стремящихся к укреплению собственной власти и влияния, неизбежно должны были сцепиться за право сидеть во главе стола или просто сделать стол круглым – как когда-то поступил король Артур.

Джон Локк[129] предположил бы другой исход событий. Он сказал бы, что после того как участники ужина войдут в зал, возникнет кратковременная сумятица и неразбериха. Однако здравый смысл сорока шести политиков возобладает, и все они честно сядут по старшинству, отражающему их реальное влияние и власть. Вполне возможно, предположил бы Локк, что приглашенные на ужин решат, что надо тянуть жребий, который и определит рассадку, или просто поставят столы в круг, как сделал при своем дворе король Артур, чтобы все его рыцари чувствовали себя равноправными.

А вот французский философ XVIII века Жан Жак Руссо сказал бы Локку и Гоббсу, что сорок шесть приглашенных политиков сбросят с себя ярмо тирании и социальной условности, отодвинут столы, возьмут в руки фрукты и будут делиться ими друг с другом, как дети, пребывая в состоянии гармонии с природой.

Однако в Коммунистической партии не поддерживали идею о том, что человек должен вернуться в естественное состояние близости к природе. Коммунистическая партия – это жестко структурированная организация, в которой существует своя иерархия.

Поэтому, когда политики вошли в зал, граф был совершенно уверен в том, что никто не будет бить соседа по голове, никто не предложит тянуть жребий о том, кому достанутся места во главе стола, и никто не вознамерится делиться фруктами и плодами земли нашей. Политики очень быстро сами найдут свои места за столом, и то, как они сядут, покажет внимательному наблюдателю все то, что он хотел бы знать об управлении Россией на ближайшие двадцать лет.

* * *

По сигналу Ростова двери номера открыли ровно в девять вечера. В течение следующих пятнадцати минут без подсказок со стороны аппаратчики сами расселись на места, соответствовавшие их реальной власти и влиянию. Во главе стола оказались Булганин, Хрущев, Маленков, Микоян, Молотов и Ворошилов. Два стула в центре этой шестерки достались премьер-министру Маленкову и Генеральному секретарю ЦК Хрущеву[130].

Любопытно, что, когда Хрущев вошел в зал, он сразу не двинулся к месту во главе стола. Генсек заговорил с сидевшим где-то с краю Вячеславом Малышевым[131] – министром тяжелого машиностроения, далеко не самым влиятельным из гостей. Дождавшись, пока все рассядутся, Хрущев похлопал Малышева по плечу и только потом прошел на единственное оставшееся свободным место рядом с Маленковым.

На протяжении следующих двух часов собравшиеся ни в чем себе не отказывали – вкусно ели, много пили и произносили серьезные и юмористические тосты, являвшиеся по духу глубоко патриотичными. Между тостами граф и его команда официантов уносили тарелки, меняли блюда, наполняли бокалы, приносили новые столовые приборы и сметали крошки со скатерти.

Прочитав эти строки, читатель может задать резонный вопрос: подслушивал ли граф Ростов, этот самозваный король приличия и пристойности, разговоры, которые вели государственные мужи за столом? Должен уверить читателя, что этот вопрос является совершенно излишним, а в самой его постановке нет и капли цинизма. Дело в том, что лучшие слуги всегда внимательно прислушиваются к тому, что господа говорят за столом.

Возьмем, к примеру, дворецкого великого князя Демидова. Этот дворецкий мог часами молча стоять в библиотеке, не двигаясь, словно статуя. Но как только кто-нибудь из господ говорил, что ему стало зябко, дворецкий незамедлительно подбрасывал новое поленце в камин. И когда великий князь говорил приятелю, что графиня Шаховская – «милейшая особа», а вот ее сын – человек во всех смыслах ненадежный, дворецкий знал: если графиня неожиданно появится у великого князя, хозяин будет дома, но если без приглашения приедет ее сын, то великого князя не окажется и неизвестно будет, когда он вернется.

Так слушал ли граф разговоры, которые велись за столом? Слышал ли он реплики, сказанные в сторону, признания во хмелю, ироничные замечания и произнесенные невинным тоном колкости? Конечно, слышал.

Граф не пропустил ни одного слова.

Каждый человек ведет себя за столом по-своему. Для того чтобы понять, как обстоят дела в руководстве Коммунистической партии, было совсем не обязательно обслуживать партийную верхушку страны в течение почти тридцати лет, как это делал граф. Любой присутствовавший на ужине мог заметить, что Маленков произнес тост всего один раз и поднял тогда бокал белого вина, а вот Хрущев за вечер произнес четыре тоста и пил только водку. Кроме того, Ростов обратил внимание, что за весь вечер Хрущев ни разу не встал, а произносил тосты сидя. Без десяти одиннадцать, когда ужин подходил к концу, бывший мэр Москвы постучал лезвием ножа по бокалу, чтобы привлечь всеобщее внимание.

– Товарищи, – произнес Хрущев, – в отеле «Метрополь» произошло много важных исторических событий. В 1918 году товарищ Свердлов запер членов комиссии по созданию проекта Конституции в номере, расположенном на втором этаже, и заявил, что никого не выпустит, пока они не закончат свою работу.

В зале раздались смех и аплодисменты.

– За Свердлова! – крикнул кто-то. Хрущев с самодовольной улыбкой выпил, и все последовали его примеру.

– Сегодня, – продолжил Хрущев, – мы с вами, товарищи, сидя в «Метрополе», станем свидетелями другого исторического события. Пожалуйста, подойдите к окнам. Товарищ Малышев сделает небольшое объявление.

На лицах присутствующих появилось удивленное выражение, все встали и подошли к огромным окнам, выходившим на Театральную площадь. Малышев уже стоял у одного из окон.

– Спасибо, товарищ Генеральный секретарь, – произнес Малышев и в знак благодарности наклонил голову в сторону Хрущева. – Товарищи! Все вы уже знаете, что три с половиной года назад мы начали строительство новой электростанции в Обнинске. Мне выпала большая честь сообщить вам, что в этот понедельник, за полгода до назначенного срока окончания строительства, электростанция начала давать ток.

Государственные мужи одобрительно закивали.

– Ровно в одиннадцать вечера, – продолжил Малышев, – то есть через две минуты, электростанция начнет подавать электричество в электросеть Москвы и обеспечит половину потребности города в электроэнергии.

Малышев повернулся к окну. В этот момент граф и официанты быстро тушили стоявшие на столе свечи. В окна были видны огни Москвы. Секунды шли, ничего не происходило, и собравшиеся начали вполголоса обмениваться комментариями и нетерпеливо переступать с ноги на ногу. Потом неожиданно вдали на северо-западе столицы огни в домах стали исчезать целыми кварталами. Потом темнота стала быстро распространяться, как тень огромного облака по земле, и приближаться к центру города. В две минуты двенадцатого погасли окна в Кремле, которые горели ночами вот уже много лет. Погас свет и в «Метрополе».

Присутствующие в зале заговорили громче. Они выражали удивление и непонимание происходящего. Малышев продолжал стоять, повернувшись лицом к окну, он молчал и не двигался. Потом вдалеке на северо-западе включился свет в одном из городских кварталов, а потом и во втором. Постепенно свет стал возвращаться в Москву. Теперь по городу уже распространялся свет, а не тьма. Свет приближался к центру. Вот снова загорелись окна в Кремле, и над головой присутствующих в зале на четвертом этаже ярко засветилась огромная люстра. Члены Президиума ЦК и Совета министров громко зааплодировали. Всем казалось, что на этот раз свет стал даже ярче потому, что теперь половину Москвы освещало электричество, которое вырабатывала Обнинская АЭС.

* * *

Финал этого ужина был, вне всякого сомнения, прекрасным примером политического театрального представления, который когда-либо доводилось видеть столице.

Но разве отключение электроэнергии не принесло неудобства гражданам? – спросит читатель.

К счастью, в те годы Москва не была мировой столицей электрических приборов. Тем не менее из-за отключения электричества замолчали сорок тысяч радиоприемников и пять тысяч телевизионных аппаратов. Собаки начали лаять, а кошки мяукать. Дети плакали, их родители ударялись о стены и сбивали журнальные столики, а несколько водителей, обеспокоенные тем, что свет на улицах неожиданно выключился, въехали в бамперы впереди идущих автомобилей.

В момент выключения электроэнергии Анна Урбанова в парике из седых волос играла роль Ирины Аркадиной в пьесе Чехова «Чайка» на сцене Малого театра. Когда выключился свет, зрители заволновались. Несмотря на то что Анна и другие актеры могли в темноте уйти со сцены, они этого не сделали. Они обучались по методу Станиславского и начали играть так, как могли бы себя вести их герои, если бы выключили свет.

Аркадина (с тревогой в голосе): Выключился свет!

Тригорин: Не волнуйся и оставайся на месте, дорогая. Я сейчас зажгу свечу. (Тригорин уходит со сцены.)

Аркадина: Константин, мне страшно.

Константин: Матушка, это всего лишь темнота. Темнота, из которой мы вышли, и темнота, в которую вернемся.

Аркадина (словно не слышала слов сына): Как ты думаешь, свет погас во всей России?

Константин: Нет, матушка. Свет погас во всем мире…

Ну а что же произошло во время отключения электроэнергии в «Метрополе»? В ресторане на первом этаже столкнулись два официанта с подносами, четыре человека в баре «Шаляпин» разлили свои напитки, а одну посетительницу бара ущипнули за мягкое место, застрявший в лифте между вторым и третьим этажами Пухлый Вебстер угостил шоколадом и сигаретами ехавших с ним вместе людей, а сидевший в одиночестве в своем кабинете «шахматный офицер» пробормотал, что он с этим «разберется».

Но в «Боярском», где вот уже пятьдесят лет обслуживали при свете свечей, никаких происшествий не наблюдалось.

Отъезд

Вечером шестнадцатого июня рядом с пустыми чемоданом и рюкзаком Софьи граф разложил часть вещей, которые он собрал для ее путешествия. За день до этого, когда девушка вечером вернулась с репетиции, Ростов объяснил ей, что она должна будет сделать.

– А почему ты так долго об этом молчал? – спросила готовая расплакаться Софья. – Почему раньше об этом ничего не говорил?

– Боялся, что ты начнешь возражать, если я скажу тебе заранее.

– Я действительно возражаю против этого плана.

– Понимаю, – ответил он, взяв ее за руки. – Зачастую нашей первой реакцией является отторжение. Более того, именно так чаще всего и происходит.

Потом они долго обсуждали все «за» и «против», «почему» и «зачем». Они говорили о своих надеждах, и о том, как видят будущее. Потом Ростов попросил Софью довериться ему, и в этой просьбе девушка не могла графу отказать. Потом они помолчали, и так же храбро и внимательно, как в тот день, когда они впервые встретились, Софья выслушала все подробности плана, который придумал Ростов.

В тот вечер граф разложил собранные предметы и подумал, что он мог упустить или забыть. Ему показалось, что он ничего не забыл. Тут распахнулась дверь и в комнату вбежала Софья.

– Место проведения концерта изменили! – воскликнула она, задыхаясь от того, что долго бежала.

Они обменялись озабоченными взглядами.

– И где теперь будет концерт?

Софья задумалась и закрыла глаза.

– Не могу вспомнить.

– Не волнуйся, – произнес граф, прекрасно знавший, что во взволнованном состоянии сложно вспомнить необходимую информацию. – Что сказал дирижер? Что говорили про это место? Название района? Что находится рядом с залом?

Софья снова закрыла глаза.

– Говорили о зале… salle…

– «Salle Pleyel»?[132]

– Точно!

Граф с облегчением выдохнул.

– Все в порядке. Я хорошо знаю это место. Это красивое здание в стиле ар-деко, и находится оно в VIII округе…

Софья начала собирать свои вещи, а Ростов спустился в подвал отеля. Он нашел еще один путеводитель «Baedeker» по Парижу, вырвал из него карту, поднялся в свою комнату, сел за письменный стол великого князя и нарисовал на карте красную линию маршрута. Потом, когда Софья собрала вещи и закрыла чемодан, граф открыл дверь кладовки и провел Софью в кабинет. Как и шестнадцать лет назад, войдя туда, Софья произнесла удивленное «Ооо!».

Пока Софья была на последней перед гастролями репетиции в консерватории, граф накрыл ужин в своем кабинете. На книжном шкафу стоял канделябр с горящими свечами. Два стула с высокими спинками стояли друг напротив друга между кофейным столиком, принадлежавшим бабушке графа. На столике была белоснежная скатерть, цветы в вазе, тарелки и серебряные столовые приборы.

– Прошу садиться, – произнес Ростов с улыбкой и отодвинул для Софьи стул.

– Окрошка? – спросила она, раскладывая на коленях салфетку.

– Да, – ответил граф и сел. – Перед долгой поездкой надо съесть что-то простое, что будет напоминать о доме. Воспоминания об этом ужине помогут тебе пережить сложные минуты.

– Я в этом абсолютно уверена, – ответила Софья. – Именно это я и буду вспоминать, когда начну скучать по дому.

Когда они закончили есть окрошку, Софья заметила, что около вазы с цветами стояла небольшая женская фигурка из серебра в одежде XVIII века.

– Что это? – спросила она, показывая на фигурку.

– Ты возьми ее в руки.

Софья взяла фигурку, покрутила ее в руках, и раздался приятный звон. Дверь кабинета открылась, и появился Андрей с тележкой для еды, на которой стоял поднос, накрытый сервировочным колпаком.

– Bonsoir, monsieur! Bonsoir, mademoiselle!

Софья рассмеялась.

– Понравилсь ли вам первое? – спросил метрдотель.

– Очень вкусно.

– Trus bien.

Андрей собрал суповые тарелки и поставил их на нижнюю полочку тележки. Граф и Софья посматривали на сервировочный колпак. Однако Андрей не торопился его поднимать.

– Перед тем как мы перейдем ко второму блюду, я хочу удостовериться, что вы остались довольны окрошкой, – Андрей вынул из кармана блокнот. – Пожалуйста, распишитесь здесь и здесь.

Софья с Ростовым громко рассмеялись. Метрдотель поднял сервировочный колпак, и они увидели новое блюдо шеф-повара – запеченного гуся а la Sofia.

– Для приготовления этого блюда, – объяснил Андрей, – гуся надо вывести в коридор гостиницы, поймать, а потом выбросить в окно. И только потом можно запекать.

Андрей разрезал птицу, положил на тарелки гарнир из овощей, легким движением руки налил им «Château Margaux», произнес: «Bon appétit!»[133] – и вышел.

Во время ужина граф поведал Софье о том, как однажды утром в 1946 году в коридоре четвертого этажа обнаружили несколько живых гусей. Граф рассказал, как их поймал американский генерал, а также об армейских трусах генерала, которым Ричард Вандервиль отдал честь. Потом Ростов описал девушке, как Анна Урбанова выбрасывала из окна своего номера одежду. В общем, он поведал ей семейные истории.

Читатель может предположить, что в тот вечер граф должен был давать Софье ценные советы – что ей делать и как себя вести. Однако свой план в подробностях он уже изложил девушке предыдущим вечером, поэтому ограничился всего лишь двумя отеческими советами. Совет первый: если ты не победишь сложившиеся обстоятельства, то обстоятельства победят тебя. И второй совет, взятый из высказываний Монтеня: признак мудрости – это неизменно радостное восприятие жизни. Впрочем, граф не сдержался и сказал дочери о том, что будет очень скучать, а также и то, что он очень доволен тем, что грандиозное приключение Софьи начинается.

Почему же граф решил в последний вечер Софьи в Москве перед поездкой говорить с ней о чем-то легком и веселом? Потому что он знал, что человек, впервые в жизни уезжающий за границу, не захочет вспоминать последний вечер, во время которого ему давали важные советы, просили запомнить сложные инструкции и в преддверии расставания выказывали грустные чувства. Когда человек на чужбине подумает о доме, он будет вспоминать веселые семейные истории, которые он уже много раз слышал, и окрошку.

Когда они закончили ужинать, граф решил поднять один очень личный вопрос.

– Я подумал, – проговорил он, запинаясь, – о том, что, может быть, ты захочешь… Захочешь ли ты…

Софья не привыкла видеть Ростова таким смущенным и рассмеялась.

– Что я захочу, папа? Говори.

Граф засунул руку в карман и достал фотографию, которая была вложена в книгу Михаила.

– Я знаю, как бережно ты относишься к фотографии своих родителей, и вот я подумал… может быть, ты возьмешь с собой и мою фотографию?.. – Впервые за последние сорок лет граф покраснел от смущения.

– Это единственная моя фотография, – признался он и протянул снимок Софье.

Девушка взяла фотографию и хотела поблагодарить, но, взглянув на фото, захлопала в ладоши и рассмеялась.

– Ну и усы у тебя!

– Знаю, знаю, – сказал Ростов. – Этим усам завидовали все члены Клуба жокеев…

Софья снова рассмеялась.

– Если не хочешь, можешь и не брать, – сказал граф и протянул руку. – Я все понимаю.

Софья прижала фотографию к груди.

– Ни за что с ней не расстанусь, – произнесла она с улыбкой. Она снова посмотрела на фото и спросила: – А почему ты их сбрил?

Действительно, почему?..

Граф сделал большой глоток вина и рассказал Софье, как однажды в 1922 году какой-то хам в парикмахерской отрезал ему один ус.

– Какой кошмар!

– Да, было очень неприятно, – согласился граф. – Но, с другой стороны, благодаря этому произошли и некоторые приятные события.

– Какие?

Ростов объяснил, что через несколько дней после этого случая в ресторане на первом этаже мама Софьи подошла к графу и задала ему вопрос: «Куда они делись?» И после этого Нина и граф подружились.

Софья сделала глоток вина.

– Ты никогда не жалел о том, что вернулся в Россию после революции? – спросила она.

Ростов внимательно посмотрел на дочь. Когда Софья вышла из спальни Анны в новом синем платье, он понял, что она стала взрослой, и вот теперь он получил еще одно подтверждение того, что дочь действительно выросла. По сути и по тону ее вопрос звучал не как вопрос ребенка родителю, а как вопрос, который один взрослый человек задает другому взрослому человеку о его жизненном выборе. И тогда граф сказал ей правду.

– Когда я размышляю о жизни, мне кажется, что на важных, поворотных ее моментах всегда встречаются люди, которым суждено сыграть в ней определенную роль. Я не говорю о наполеонах, повлиявших на ход истории, а говорю о простых людях, которые повлияли на искусство, торговлю или мир идей. Такое ощущение, что сама жизнь нашла этих людей для того, чтобы они выполнили определенные задачи. С момента моего рождения только один раз было нужно, чтобы я находился в определенном месте в определенное время. Я говорю о том дне, когда твоя мама привела тебя в отель. И тот день я не променяю ни на что на свете.

Софья встала и поцеловала отца в щеку. Потом она села и, откинувшись на спинку стула, произнесла: «Известные в истории «троицы».

– Отлично! – воскликнул граф.

Свечи горели, они пили вино и вспоминали известные в истории троицы: Отца, Сына и Святого Духа; ад, чистилище и рай; три московских дорожных кольца; трех магов; трех мушкетеров; трех ведьм из «Макбета», три головы Цербера; чтение, правописание и арифметику; веру, надежду и любовь (в этой троице главной, конечно, была любовь).

– Прошлое, настоящее и будущее.

– Начало, середина, конец.

– Утро, день, вечер.

– Солнце, луна, звезды.

Они могли бы еще долго продолжать играть в эту игру, но граф наклонил голову, давая этим понять, что он проиграл, после того как Софья произнесла: «Андрей, Эмиль, Александр».

В десять часов они задули свечи, вернулись в спальню и услышали стук в дверь. Софья и граф посмотрели друг на друга с грустной улыбкой. Они знали, что час настал.

– Войдите! – громко произнес граф.

На пороге стояла Марина, одетая в плащ и шляпку.

– Простите, что так поздно.

– Отнюдь. Ты как раз вовремя.

Софья надела плащ, а граф взял ее чемодан и рюкзак. Втроем они спустились по служебной лестнице на четвертый этаж и дальше пошли вниз по главной лестнице отеля.

В тот день Софья уже попрощалась с Аркадием и Василием, которые тем не менее покинули свои рабочие места, чтобы еще раз пожелать ей удачи. После них подошли одетый во фрак Андрей и Эмиль в фартуке. Даже Аудриус на несколько минут оставил гостей бара «Шаляпин». Все собрались вокруг Софьи и желали ей успешной поездки.

– Ты будешь самой красивой девушкой в Париже, – сказал кто-то из присутствующих.

– Потом расскажешь, как прошел концерт.

– Возьмите ее чемодан.

– Да, поезд уже через час.

Марина вышла на улицу, чтобы взять такси, а Андрей, Эмиль, Аудриус, Василий и Аркадий отошли на несколько шагов, словно заранее договорились дать возможность графу спокойно попрощаться с дочерью. Они обнялись, и Софья вышла на улицу из дверей отеля «Метрополь».

Граф вернулся в свою спальню, осмотрелся и констатировал, что стало неожиданно тихо.

«Вот так выглядит пустое гнездо», – подумал он.

Он налил себе пару глотков бренди, сел за письменный стол великого князя и на маркированной логотипом отеля бумаге написал пять писем. Потом положил письма в ящик стола, надел пижаму, почистил зубы и, несмотря на то, что верхняя кровать устроенных им нар была свободна, лег на старое место внизу под мягким матрасом.

Касабланка

После начала Второй мировой войны многие пытались бежать из Европы и перебраться в Америку. Из Европы можно было уплыть на пароходах, отходящих в Новый Свет из нейтральной Португалии. Однако далеко не все могли добраться до Лиссабона. Люди пытались добраться до Лиссабона сложным и обходным путем. Можно было доехать до Марселя, доплыть до Орана[134], откуда на поезде, машине или пешком перебраться во Французское Марокко[135] и доехать до Касабланки. В этом городе те, у кого были деньги, влияние или связи, могли сесть на пароход до Лиссабона, после чего отправиться в Новый Свет. Но очень многим, у кого не было средств, оставалось только ждать…

– Александр, – прошептал Осип, – я уже начисто забыл о том, насколько это интересный и захватывающий фильм…

– Тише, – прошептал граф в ответ. – Картина уже начинается…

Как читатель, возможно, помнит, граф и Осип стали встречаться раз в месяц начиная с 1930 года. Постепенно их встречи становились более редкими. Потом они начали встречаться раз в квартал, потом раз в полгода, а потом и совсем перестали видеться.

Почему? – спросит пытливый читатель.

Разве для этого должны были найтись какие-то особые причины? Вот вы сами, например, все так же встречаетесь с людьми, с которыми общались двадцать лет назад? Ростов и Осип прекрасно относились друг к другу, но жизнь заставляла их решать разные задачи, поэтому времени на встречи не оставалось. Однажды в начале июня Осип с коллегой ужинали в ресторане «Боярский». После того как они поели, Осип подошел к графу и сказал, что они давненько не встречались.

– Да, – ответил Ростов. – Надо бы собраться и посмотреть фильм.

– Чем раньше, тем лучше, – согласился Осип с улыбкой.

Разговор мог бы на этом и закончиться, но, когда Осип повернулся, чтобы подойти к ожидавшему его у дверей коллеге, граф взял бывшего полковника за рукав.

– Скажи мне, ведь есть огромная разница между общим высказыванием намерений и четким планом? – произнес граф. – Чем раньше, тем лучше, верно? Так давай встретимся на следующей неделе!

Осип повернулся к графу и внимательно на него посмотрел.

– Александр, ты совершенно прав. Как насчет девятнадцатого?

– Девятнадцатое? Просто идеально!

– Что будем смотреть?

– «Касабланку», – не моргнув глазом, ответил Ростов.

– «Касабланку»… – неуверенно повторил Осип.

– Хамфри Богарт – твой любимый актер.

– Это да, но «Касабланка» – просто любовная история и картина, в которой снялся Богарт.

– Не согласен. Я считаю, что «Касабланка» – одна из его лучших картин.

– Разве что потому, что он полфильма одет в белую куртку, как у тебя.

– Не смешно.

– В любом случае я не хочу смотреть «Касабланку», – отрезал Осип.

Граф молчал как рыба.

– Ладно, – произнес Осип со вздохом. – Если ты выбрал фильм, то я буду выбирать еду.

Осип оживился, как только включили кинопроектор…

В пустыне убивают двух немецких курьеров, потом подозреваемых собирают на торговой площади, застреливают беглеца, обчищают карманы британца, прилетает самолет гестапо, люди слушают музыку и веселятся в клубе Рика «Café Américain», а документы прячут в пианино. Все это происходит в первые десять минут фильма…

На двадцатой минуте картины капитан Рено отдает приказ арестовать Угарте. Офицер, который должен выполнить этот приказ, отдает честь (то же самое делает и Осип). Когда Угарте бросается между охранниками, захлопывает дверь, вынимает пистолет и делает четыре выстрела, Осип вскакивает, хлопает дверью и выхватывает пистолет.

(Угарте некуда спрятаться, и он стремительно бежит по коридору. Он видит Рика и хватает его за рукав.)

Угарте: Рик! Рик, помоги мне!

Рик: Не веди себя как дурак. Ты от них не убежишь.

Угарте: Рик, спрячь меня. Сделай что-нибудь! Ты должен мне помочь, Рик.

Сделай что-нибудь! Рик! Рик!

(Рик спокойно смотрит, как охранники и жандармы уводят Угарте.)

Клиент бара: Рик, когда за мной придут, я надеюсь, что ты мне поможешь не так, как ему.

Рик: Я не собираюсь ради других людей рисковать.

(Он идет между столов заведения. Клиенты находятся в расстроенных чувствах, некоторые из них готовы уйти. Рик говорит спокойным голосом.)

Рик: Извините за беспокойство, но все уже позади. Все в порядке. Садитесь и расслабьтесь… Давай, Сэм.

Сэм и его оркестр начинают играть. Клиенты бара успокаиваются… В этот момент Осип наклонился к уху графа.

– Ты был совершенно прав, Александр. В этой картине Богарт просто великолепен. Ты видел, каким спокойным он был, когда Угарте увели? И когда этот надменный американец произносит свою самодовольную реплику, он даже не смотрит на него, когда ему отвечает. А потом он дает указание оркестру играть и занимается своими делами как ни в чем не бывало.

Граф выслушал Осипа, нахмурился, встал и совершенно неожиданно выключил проектор.

– Мы будем смотреть кино или про него говорить?

– Будем смотреть, – с удивлением ответил Осип.

– До самого конца?

– До титров.

Ростов включил кинопроектор, и Осип до конца картины неотрывно смотрел на экран.

Впрочем, стоит отметить, что сам граф, несмотря на то что он приструнил Осипа, не с самым большим вниманием смотрел фильм. Да, он смотрел, когда на тридцать восьмой минуте картины Сэм увидел, как Рик в полном одиночестве пьет виски в салуне. Дым от сигареты Рика превратился в кадры воспоминаний о его жизни в Париже с Ильзой, и граф тоже начал думать о столице Франции.

Однако Ростов не вспоминал собственные парижские деньки. Он представлял, что сейчас делает в этом городе Софья. Представлял, как в клубах пара и дыма Софья сходит на платформу на Северном вокзале. Вот через несколько минут она с чемоданом в руке выходит на улицу вместе с другими музыкантами и ждет автобуса. Он представлял, как Софья смотрит из окна автобуса на проносящиеся мимо достопримечательности города по пути в отель, в котором молодые музыканты пробудут до концерта под тщательным наблюдением двух преподавателей консерватории, двух представителей ВОКСа, культурного атташе, а также трех кагэбэшников, которые выехали вместе с оркестром в невинной роли технического персонала, ответственного за исправность музыкальных инструментов…

Но когда сюжетная линия картины вернулась из Парижа в Касабланку, граф перестал думать о дочери. Он следил за действием фильма, краем глаза видя, что Осип полностью захвачен тем, что происходит на экране.

Самое большое наслаждение граф получил от того, как увлеченно его друг смотрел последние минуты фильма. После того как майор Штрассер замертво упал на землю, а капитан Рено нахмурился при виде бутылки воды «Виши», бросил ее в мусорное ведро, пинком отправив его в угол, бывший полковник Красной армии, а ныне ответственный партийный работник Осип Глебников, сидя на краешке стула, нахмурился при виде воображаемой бутылки, «бросил» ее и «пнул ногой».

Противники, а также отпущение всех грехов

– Добрый вечер и добро пожаловать в «Боярский»! – произнес граф по-русски паре средних лет со светлыми волосами и голубыми глазами. Супруги отвлеклись от чтения меню и посмотрели на него.

– Do you speak English?[136] – спросил мужчина с заметным скандинавским акцентом.

– Добрый вечер и добро пожаловать в «Боярский»! – произнес граф по-английски. – Меня зовут Александр, и я буду вас сегодня обслуживать. Могу вам предложить аперитив и потом рассказать о блюдах, рекомендуемых шеф-поваром, и «блюде дня»?

– Мы готовы сделать заказ, – произнес мужчина.

– Мы только что приехали в отель после длительного путешествия, – объяснила супруга с усталой улыбкой.

– Простите, позвольте спросить, откуда вы? – поинтересовался Ростов.

– Мы приехали из Хельсинки, – слегка нетерпеливым тоном ответил мужчина.

– В таком случае, tervetuloa Moskova[137], – сказал граф.

– Kiitos[138], – с улыбкой ответила женщина.

– Учитывая, что ваше путешествие было долгим, я прослежу за тем, чтобы ваш заказ приготовили без промедления. Но до того как вы сделаете заказ, будьте любезны, скажите, в каком номере вы остановились?

После разработки своего плана граф знал, что ему придется стащить кое-что у шведа, норвежца, датчанина или финна. Надо сказать, что в «Метрополе» довольно часто останавливались гости из Скандинавии. В принципе, стащить то, что было нужно графу, было не так уж и трудно, но вот последствия этой акции могли быть непредсказуемыми. Тот, у кого граф совершил бы кражу, известил бы о пропаже руководство отеля, после чего об этом узнала бы милиция. Могли начать допрашивать сотрудников отеля, обыскивать их комнаты или даже предупредить пограничников. Поэтому залезать в карман к скандинаву пришлось бы под самый конец. Следовательно, граф очень хотел, чтобы какой-нибудь мужчина-скандинав находился бы в отеле в тот критический момент, когда это будет совершенно необходимо.

Граф с тревогой в сердце наблюдал, как один путешественник отбыл назад в Стокгольм тринадцатого июня. Семнадцатого июня норвежская газета отозвала из Москвы или отправила в командировку по стране своего корреспондента, проживавшего в «Метрополе». Граф укорял себя за то, что не пошел на решительный шаг. Но вот когда до начала выполнения плана оставалось менее суток, в отеле поселилась эта милая финская чета, причем села за столик, который он обслуживал.

Тут возникло одно серьезное затруднение. Граф хотел выкрасть у финна его паспорт. Большинство находившихся в России иностранцев носили паспорт при себе, поэтому Ростов не мог рассчитывать на то, что финн оставит завтра утром свой паспорт в номере и уедет на экскурсию по городу. Следовательно, Ростову предстояло проникнуть в номер, в котором проживали финны, этой ночью.

Нам бы очень хотелось, чтобы это было не так, но Судьба совершенно беспристрастна. Судьба справедлива и стремится поддерживать определенный баланс между нашими шансами на успех и неудачу во всех наших начинаниях. Судьба распорядилась так, что графу нужно было украсть паспорт в самую последнюю минуту, но та же Судьба послала ему небольшое утешение – в половине десятого вечера, когда граф спросил финнов, желают ли они десерт, они отказались, заявив, что устали и хотят спать.

Вскоре после полуночи ресторан «Боярский» закрылся. Ростов пожелал доброй ночи Эмилю и Андрею, после чего поднялся по лестнице на третий этаж, дошел до двери номера 322, снял обувь, при помощи подаренного Ниной ключа открыл дверь и вошел внутрь.

Многие годы, после того как его «околдовала» одна известная нам актриса, Ростов пребывал в рядах «невидимок». Вспоминая те далекие времена, граф молил, чтобы Венера окутала его дымкой, которой она скрыла от посторонних глаз своего сына Энея[139], когда тот бродил по улицам Карфагена. Благодаря этой дымке шаги Энея и удары его сердца никто не мог услышать, а его присутствие где-либо можно было сравнить с легким дуновением ветерка.

Стояла вторая половина июня, и финны задернули занавески, чтобы им не мешал свет московской летней ночи. Между двумя не до конца задернутыми портьерами пробивалась узкая полоса света. Граф подошел к кровати и всмотрелся в лица спящей пары. Слава богу, что им было уже за сорок. Если бы финны были на пятнадцать лет моложе, они бы точно не спали. Они бы выпили за обедом по бутылке вина и, лежа в кровати, думали о чем угодно, только не о сне. Но этой финской паре было слегка за сорок. Они ели с аппетитом, пили умеренно и были достаточно мудры, чтобы радоваться тому, что их дети сейчас не с ними и они имеют возможность хорошо выспаться.

Через пару минут граф вынул из ящика комода паспорт финна и сто пятьдесят финских марок. Он на цыпочках вышел из номера в коридор, который был совершенно пустым.

Пожалуй, даже слишком пустым, потому что около двери граф не увидел своих туфель.

«Черт подери! – подумал Ростов. – Видимо, убрали для того, чтобы почистить».

Граф укорял себя за оплошность и представил, как завтра финны оставят на ресепшене его туфли, которые потом попадут в кучу оставленных гостями и невостребованных вещей в подвале. Поднимаясь вверх по служебной лестнице, Ростов размышлял о том, что пока все шло по плану.

«Завтра вечером…» – подумал он, открывая дверь своей спальни… И тут он увидел, что за принадлежавшим великому князю столом сидел «шахматный офицер».

Первым чувством графа при виде незваного гостя было праведное негодование. Рьяный охотник за «нестыковочками» и «несовпадениями», этот человек, учинивший обезличивание винных бутылок путем смывания с них этикеток, не просто вторгся в его личное пространство без разрешения! Он еще и уселся за стол, на котором великий князь писал пространные и аргументированные послания государственным мужам и давал советы друзьям в личной переписке. Граф уже открыл рот, чтобы выразить свое негодование, как вдруг увидел, что ящик письменного стола выдвинут, и в руках «шахматный офицер» держит листок бумаги.

«О боже, – с чувством надвигающегося ужаса подумал Ростов, – письма…»

Впрочем, дело было не только в письмах…

Письма коллегам с выражением теплых дружеских чувств, может быть, пишут и не так часто, но тем не менее привлечь к ответственности по статье за такое письмо довольно сложно. Любой человек имеет полное право (и в некотором роде даже ответственность) делиться добрыми и теплыми чувствами со своими друзьями. Однако «шахматный офицер» держал в руке не одно из недавно написанных Ростовым писем. Он держал первую вырванную из путеводителя «Baedeker» карту Парижа, на которой граф красной линией нарисовал путь от авеню Георга V до американского посольства.

Хотя на самом деле было уже не важно, что «шахматный офицер» держал в руках – письмо или карту. «Шахматный офицер» обернулся на звук открывающейся двери и на лице Ростова увидел не выражение негодования, а самого страшного ужаса, который подтверждал все обвинения против графа еще до того, как их высказали.

– Старший официант Ростов, – произнес «шахматный офицер», словно появление графа в его собственной комнате управляющего очень удивило. – Вы человек поистине непростой. Вы интересуетесь вином… кухней… улицами Парижа.

– Да, – произнес граф, стараясь собраться с мыслями и вести себя спокойно. – Недавно я перечитывал Пруста и решил вспомнить расположение округов города.

– Конечно, – произнес «шахматный офицер».

Безжалостности нет необходимости устраивать спектакли. Безжалостность может быть спокойной и тихой, если ей так хочется. Она может вздыхать, трясти с непониманием головой, даже сделать вид, что прощает проступок. Безжалостность может наступать медленно и методично. Поэтому «шахматный офицер» спокойно положил карту на стол великого князя, встал со стула, прошел по комнате и, не сказав ни слова, вышел в коридор.

О чем думал «шахматный офицер», когда спускался на пять этажей вниз? Какие чувства он испытывал?

Вполне возможно, что он радовался своей победе. В течение тридцати лет он чувствовал себя униженным графом, и поэтому ему было приятно, что он наконец поставит этого мажорного эрудита на место. Может быть, «шахматный офицер» чувствовал праведный гнев. Сам он происходил из народа, точнее из рабочей семьи, поэтому, возможно, был предан своему пролетарскому братству и считал личным оскорблением существование этого «бывшего», который раньше был хозяином этой жизни. А может, он просто был доволен ходом событий, потому что всегда завидовал графу. Те, кто с большим трудом учился в школе или кому в молодости было трудно найти друзей, всегда берут на заметку людей, которым в жизни все с виду дается легко.

В общем, мы точно не знаем, какие именно чувства испытывал «шахматный офицер» в тот момент: злорадство, праведный гнев или просто удовлетворение. Однако мы точно знаем, что, когда «шахматный офицер» открыл дверь своего кабинета, он испытал шок потому, что противник, с которым он всего несколько минут до этого расстался на чердаке, теперь сидел за его рабочим столом с пистолетом в руках.

Как такое возможно? – спросит читатель.

Когда «шахматный офицер» вышел из комнаты, Ростов словно оцепенел от нахлынувших на него чувств: страха, ярости, сознания собственной вины и непонимания того, что происходит. Он должен был сжечь лишнюю карту Парижа, а не прятать ее в ящик письменного стола. Полгода тщательного планирования пошли прахом. И самым страшным было то, что он подвергал риску Софью. Какую цену придется заплатить ей за его оплошность?

Однако в состоянии оцепенения граф находился не более пяти секунд. Потом он понял, что чувства – это всего лишь чувства и надо что-то делать.

Резко развернувшись на пятках, Ростов вышел из комнаты, прошел по коридору, открыл дверь, выходящую на служебную лестницу, и прислушался к удалявшимся шагам «шахматного офицера». Граф был в носках и бесшумно, как кошка, проследовал вниз по лестнице. На пятом этаже он вышел в коридор, добежал до главной лестницы и стремглав бросился по ней вниз, как Софья в тринадцатилетнем возрасте.

Словно скрытый дымкой Венеры, граф вбежал в ту часть здания, где был расположен кабинет «шахматного офицера». Ростов попробовал открыть дверь кабинета, но она оказалась запертой. С его губ уже были готовы сорваться ругательства, как он засунул пальцы в карман жилета и с облегчением обнаружил в нем Нинин ключ. Граф вошел в кабинет, закрыл дверь на замок и подошел к стене, у которой стояли железные шкафы «шахматного офицера». Он нашел вторую панель справа от портрета Карла Маркса, надавил на нее рукой, и дверца открылась. Ростов вынул инкрустированный ящичек, поставил его на письменный стол и открыл крышку.

– Просто великолепно, – сказал он вслух.

Потом он сел в кресло управляющего, вынул оба дуэльных пистолета, зарядил их и начал ждать. Он понимал, что до появления «шахматного офицера» у него оставались считаные секунды, и использовал их для того, чтобы успокоить дыхание и собраться с мыслями. Когда граф услышал, как «шахматный офицер» вставил ключ в замочную скважину, Ростов был уже спокоен и хладнокровен, как профессиональный убийца.

Управляющему было настолько сложно представить себе, что граф может оказаться в его кабинете, что «шахматный офицер» закрыл дверь, даже не заметив Ростова. Если у каждого человека есть свои сильные стороны, то сильными сторонами характера «шахматного офицера» было чувство превосходства и стремление всегда следовать букве протокола.

– Старший официант Ростов! – воскликнул управляющий недовольным тоном. – Что вы делаете в моем кабинете? Я требую, чтобы вы немедленно ушли.

Граф поднял один из пистолетов.

– Садись.

– Как вы смеете?!

– Садись, – повторил граф чуть медленнее.

«Шахматный офицер» плохо разбирался в огнестрельном оружии. Он даже не был в состоянии отличить револьвер от автоматического пистолета. Но даже при минимальных знаниях об оружии, «шахматный офицер» видел, что граф держит в руках старинный пистолет. Музейный экспонат. Вещь из антикварного магазина.

– У меня не остается выбора, – заявил «шахматный офицер». – Я вынужден известить милицию о вашем поведении.

«Шахматный офицер» сделал шаг к столу и взял трубку одного из стоявших на нем телефонных аппаратов.

Граф перевел дуло пистолета с «шахматного офицера» на портрет Сталина и выстрелил Сосо прямо между глаз.

«Шахматный офицер» подпрыгнул от неожиданности, а также громкого звука выстрела и выронил из рук телефонную трубку.

Граф взял второй пистолет и направил его дуло на грудь «шахматного офицера».

– Садись, – произнес он в третий раз.

На этот раз «шахматный офицер» послушно сел.

Граф встал и положил трубку на рычажки телефонного аппарата. Ростов обошел «шахматного офицера», запер дверь кабинета и снова вернулся на свое место за столом управляющего.

Некоторое время они молчали. Потом «шахматный офицер» набрался храбрости, и к нему вернулось свойственное ему чувство самодовольного превосходства.

– Старший официант Ростов, вы угрожаете мне насилием и держите меня здесь против моей воли. Что вы собираетесь делать дальше?

– Мы будем ждать.

– Ждать чего?

Граф не ответил.

Через несколько минут зазвонил один из телефонов. «Шахматный офицер» встал и протянул руку, чтобы поднять трубку, но граф отрицательно покачал головой. Телефон издал одиннадцать звонков и замолк.

– Как долго вы собираетесь меня здесь держать? – спросил «шахматный офицер». – Час? Два? Или до утра?

Это был хороший вопрос. Граф посмотрел на стены кабинета и не обнаружил на них часов.

– Дай мне свои часы, – произнес граф.

– Простите?

– Ты меня слышал.

«Шахматный офицер» снял с запястья часы и бросил их по поверхности стола в сторону графа. Вообще-то Ростов не был сторонником того, чтобы под дулом пистолета забирать у людей их собственность, но, прожив много лет, как сказал поэт, «часов не наблюдая», он понял, что сейчас за временем лучше следить.

Часы «шахматного офицера» (которые, вполне вероятно, их хозяин поставил на пять минут вперед, чтобы не опаздывать на работу) показывали около часа ночи. В это время гости все еще могли возвращаться в отель после позднего ужина в городе. Кое-кто еще пил в баре «Шаляпин», официанты убирали зал ресторана на первом этаже, и уборщик подметал пол в фойе отеля. Но приблизительно в два тридцать ночи все уже точно будут спать.

– Располагайся поудобнее, – посоветовал граф «шахматному офицеру» и, чтобы скоротать время, начал насвистывать мелодию из «Così fan tutte»[140]. Через некоторое время Ростов обратил внимание на то, что «шахматный офицер» смотрит на него со злорадством.

– Чего уставился? – произнес граф, решивший раз в жизни забыть про вежливость и говорить по-простому.

Левый верхний угол рта «шахматного офицера» задергался.

– Я хорошо знаю таких, как ты, – произнес «шахматный офицер». – Вы всегда уверены в себе и убеждены, что поступаете правильно. Считаете, что сам Господь Бог создал вас для того, чтобы вы жили в свое удовольствие. Вы тщеславны, гордитесь своими хорошими манерами и тем, что вам всегда все удается.

«Шахматный офицер» издал сдавленный смешок, который, наверное, в его краях считался полноценным смехом.

– Ваше время прошло, – продолжал он. – Прошло время, когда вы могли танцевать в обнимку с иллюзиями и были уверены в том, что вам все сойдет с рук. Но ваш маленький оркестрик перестал играть. Вы можете делать все, что угодно, и думать все, что вам хочется, но очень скоро вас выведут на чистую воду. И вам придется ответить за содеянное.

Граф с интересом и некоторым удивлением выслушал тираду «шахматного офицера». «Господь Бог создал вас для того, чтобы вы жили в свое удовольствие»? «Танцевать в обнимку с иллюзиями»? Если честно, то Ростов не понимал, о чем говорил «шахматный офицер». Граф знал, что прожил под домашним арестом в «Метрополе» большую часть своей жизни. Он уже хотел сострить, что у мелких людей бывает на удивление большое воображение, но сдержался и задумался над словами «шахматного офицера» о том, что ему «придется ответить за содеянное».

Граф перевел взгляд на пять железных шкафов для хранения документов.

Продолжая направлять дуло пистолета на «шахматного офицера», Ростов подошел к одному из шкафов для хранения документов и потянул за ручку верхнего ящика. Ящик был закрыт.

– Где ключ?

– Вы не имеете права открывать. Там мои личные архивы.

Граф вернулся к письменному столу и открыл выдвижной ящик, который оказался подозрительно пустым.

«Интересно, где же он хранит ключ? – подумал Ростов. – Ну, конечно! Всегда при себе. Где же еще?»

Граф обошел стол и встал прямо над «шахматным офицером».

– Ты можешь отдать мне ключ, – спокойно сказал Ростов, – или я могу его у тебя отнять. Третьего не дано.

«Шахматный офицер» презрительно посмотрел на графа. Ростов поднял руку с пистолетом, намереваясь ударить управляющего по лицу. Увидев движение руки Ростова, «шахматный офицер» поспешно засунул руку в карман и бросил на стол связку ключей.

Ключи упали на стол, и тут граф заметил, что выражение лица «шахматного офицера» изменилось. Самодовольное и надменное выражение исчезло, словно ключи являлись его гарантией. Ростов взял связку, нашел самый маленький ключ и один за другим открыл все шкафы для хранения документов.

В трех первых шкафах были собраны документы, касавшиеся работы отеля: записи приходов и расходов, трудовые договора сотрудников, отчеты о заполняемости номеров, инвентаризационные документы, ну, и, конечно, информация о «нестыковочках» и «несовпадениях». В двух последних шкафах лежали совсем другие документы. Там были досье на гостей, останавливающихся в отеле, а также собранные в алфавитном порядке досье на каждого из сотрудников «Метрополя». Были досье на Эмиля, Андрея и Аркадия. Граф не удивился тому, что «шахматный офицер» вел эти досье. Это были документы, сообщавшие о слабостях каждого из сотрудников, в них были четко зафиксированы случаи, когда сотрудник халатно отнесся к работе, проявил лень, нетерпение, недовольство или был пьян. Скорее всего, вся содержавшаяся в досье информация была правильной, однако граф знал, что для того, чтобы описать положительные качества каждого из сотрудников, понадобились бы досье в сто раз толще, чем те, которые собрал «шахматный офицер». Граф вынул из шкафов досье на всех своих друзей и кинул их на стол. После этого он нашел ярлычок с буквой «Р» и обнаружил досье на самого себя, которое оказалось одним из самых толстых.

Граф посмотрел на наручные часы «шахматного офицера», которые показывали половину третьего ночи. «Самое время, – подумал Ростов. – Час, когда все спят». Граф перезарядил пистолет, заткнул его за пояс, а дуло второго пистолета направил на «шахматного офицера».

– Пора идти, – сказал он и показал дулом на лежавшие на столе документы. – Это твои бумаги, ты их и неси.

«Шахматный офицер» стал молча собирать папки.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Скоро увидишь, – ответил Ростов.

Граф вывел «шахматного офицера» из кабинета, прошел сквозь несколько пустых комнат, вывел его на служебную лестницу и спустился на два этажа вниз.

Граф неоднократно бывал на этих подземных этажах, но ему показалось, что «шахматный офицер» оказался в подвале впервые. Выйдя с лестницы в подвал, тот начал испуганно озираться.

Граф открыл тяжелую железную дверь бойлерной.

– Заходи.

«Шахматный офицер» замялся, и Ростов подтолкнул его дулом пистолета.

Граф вынул из кармана платок и открыл небольшую дверку печи, в которой пылал огонь.

– Бросай! – приказал он «шахматному офицеру».

Управляющий, не сказав ни слова, присел на корточки около открытой дверцы. Из-за идущего от печи жара, а также от тяжести папок, которые ему пришлось нести, «шахматный офицер» начал обильно потеть, чего никогда раньше в присутствии графа с ним не случалось.

– Пошли, – произнес граф, когда «шахматный офицер» бросил в огонь последнюю папку.

Они вышли из бойлерной и зашли в комнату, где хранились оставленные гостями отеля вещи.

– На нижней полке, вот там, – сказал граф. – Достань книгу в красном переплете.

«Шахматный офицер» выполнил приказание и передал графу путеводитель «Baedeker» по Финляндии.

Граф кивнул в сторону двери, давая «шахматному офицеру» понять, что они пойдут дальше. В коридоре лицо «шахматного офицера» стало еще бледнее, чем прежде, а его колени затряслись.

– Вперед! – приказал ему граф.

Через несколько секунд они стояли перед дверью, покрашенной ярко-синей краской.

Ростов вынул из кармана Нинин ключ и открыл дверь.

– Заходи, – приказал он «шахматному офицеру».

Управляющий зашел в комнату и повернулся лицом к графу.

– Что вы со мной собираетесь сделать?

– Абсолютно ничего.

– Когда вы вернетесь?

– Я никогда не вернусь.

– Вы не можете меня здесь оставить, – заныл «шахматный офицер». – Пройдет несколько недель, пока меня здесь найдут!

– Товарищ Леплевский, не забывайте о том, что вы проводите планерки в «Боярском». Если вы слушали, что говорили на прошлой встрече, то должны были запомнить, что вечером во вторник в бальном зале состоится банкет. Так что я уверен, что вас найдут.

Граф захлопнул дверь комнаты, в которой находились водяные насосы, и запер ее.

«Мне кажется, что помпа составит ему чудесную компанию», – подумал граф.

В три часа ночи граф подошел к служебной лестнице на первом этаже. Он поднялся по лестнице, думая о том, что все складывалось как нельзя лучше. Ростов засунул руку в карман, вынул финский паспорт и марки и положил их между страниц в середину путеводителя. Когда он поворачивал за угол на лестничной площадке четвертого этажа, его сердце похолодело. Над ним на уровне проходивших вдоль стены труб горел единственный глаз одноглазого кота. Сидя на трубе, кот взирал на одного из «бывших», – человека с украденным паспортом, без обуви и с заткнутыми за пояс дуэльными пистолетами.

Говорят, что адмирал Нельсон потерял один глаз во время битвы у Нила в 1798 году. Через три года во время морского сражения под Копенгагеном Нельсон прислонил окуляр подзорной трубы к незрячему глазу, чтобы не видеть сигнала к отступлению, которое дал командир английского флота. Корабли, которыми тогда командовал Нельсон, продолжили теснить датские суда, что и дало возможность англичанам заключить мирный договор на выгодных им условиях.

Эту историю любил рассказывать молодому Ростову великий князь, доказывая, что упорство и смелость в состоянии изменить любую, даже самую невыгодную ситуацию. Впрочем, сам граф относился к этой поучительной истории с некоторым скептицизмом. Дело в том, что во время сражений исторические факты могут понести значительные потери точно так же, как и рядовой состав армии, и техника. В любом случае накануне солнцестояния 1954 года одноглазый кот в отеле «Метрополь» отвернулся от графа и не стал обращать внимания на несвойственное ему поведение, как и на добычу, которую он получил обманным путем. Кот отвернулся от графа и бесследно исчез.

Апофеоз

Несмотря на то, что Ростов лег спать в четыре часа, утром двадцать первого июня он проснулся как обычно. Он сделал пять приседаний, пять отжиманий и пять глубоких вдохов. Ростов выпил кофе с бисквитом и съел «фрукты дня» (в тот день это были абрикосы из Молдавии), после чего спустился в фойе отеля, чтобы поболтать с Василием и почитать свежие газеты. Граф пообедал в ресторане на первом этаже, а днем зашел в ателье к Марине. В семь вечера он выпил аперитив в баре «Шаляпин» и обсудил с барменом приходившееся на тот день солнцестояние. В восемь вечера он приступил к ужину в «Боярском». То есть граф проводил этот день точно так же, как и любой другой выходной. В десять часов вечера Ростов вышел из ресторана, сказал гардеробщице Наде, что ее хочет видеть начальство, и, когда она ушла, быстро позаимствовал из гардероба плащ и фетровую шляпу с широкими полями, принадлежавшие американскому журналисту по фамилии Солсбери.

Поднявшись к себе в комнату, граф нашел на дне своего чемодана старый рюкзак, с которым он в 1918 году вернулся в Россию из Парижа. Ростов подумал о том, что снова пришло время путешествовать налегке, и он возьмет с собой только самое необходимое: три смены белья, зубную щетку, мыло, «Анну Каренину», книгу Мишки и бутылку «Châteauneuf-du-Pape», которую он намеревался выпить четырнадцатого июня 1963 года, то есть через десять лет после смерти друга.

Ростов собрал вещи и в последний раз зашел в свой кабинет. Много лет назад он попрощался с поместьем Тихий Час, сказав ему adieu. Через несколько лет после этого он попрощался со своим номером в «Метрополе». И вот сейчас он прощался с комнатой площадью около десяти квадратных метров. Это была самая маленькая комната, в которой ему когда-либо доводилось жить. Несмотря на размер комнаты, ему казалось, что внутри ее четырех стен вмещается целый мир. Граф кивнул портрету Елены и выключил свет.

* * *

В то время когда граф спускался по лестнице в фойе отеля, в парижском концертном зале «Плейель» Софья заканчивала свое выступление. Она встала и повернулась лицом к публике. Во время выступления она настолько сосредоточилась на том, что делала, что совершенно забыла о людях, которые ее слушали. Однако громкие аплодисменты напомнили ей о том, что все места в зале были раскуплены. Софья поклонилась, потом показала рукой на дирижера с оркестром, поклонилась еще раз и ушла со сцены.

За кулисами ее поздравил атташе по культуре и обнял руководитель консерваторской делегации Вавилов, сказав, что так хорошо она еще никогда не играла. Атташе и руководитель делегации повернулись к сцене, на которую уже выходил вундеркинд с виолончелью. В зале стало так тихо, что было слышно, как дирижер постучал своей палочкой о пюпитр. Через несколько секунд музыканты начали играть, и Софья пошла в гримерку.

В течение последующих тридцати минут оркестр должен был исполнять концерт Дворжака. Софья знала, что должна выйти на улицу до того, как оркестр закончит играть.

Она взяла свой рюкзак и пошла в туалет. Софья заперла за собой дверь кабинки и сняла туфли и красивое синее платье, которое ей сшила Марина. Потом она сняла шарф, подаренный Анной, и бросила его на лежавшее на полу платье. Софья надела брюки и белый свитер, которые ее отец «позаимствовал» у итальянского джентльмена. Она вынула из рюкзака ножницы, которыми снабдил ее граф, и, глядя на свое отражение в зеркале, начала обрезать волосы.

Однако граф не учел того, что ножницы в форме цапли, которые так нравились его сестре, были сделаны для отрезания ниток во время шитья, а не для стрижки волос. Узкие кольца больно врезались в большой и указательный пальцы, и Софье не удалось отрезать собранные в пучок длинные волосы. Девушка сделала глубокий вздох и закрыла глаза.

«У меня нет времени», – пронеслась в ее голове мысль.

Тыльной стороной ладони она вытерла слезы с глаз и начала резать волосы отдельными прядями.

Потом Софья собрала с пола волосы и спустила их в унитаз, как велел ей сделать граф. Она вымыла руки и достала из рюкзака маленькую черную бутылочку, содержимым которой парикмахер Ярослав красил появлявшиеся в бородах клиентов первые седые волосы. Внутри пробки была маленькая щеточка. Софья взяла седую прядь, которая с тринадцатилетнего возраста была ее отличительной и заметной чертой, и тщательно замазала ее так, чтобы она не выделялась на фоне остальных волос.

После этого девушка положила ножницы и бутылочку обратно в рюкзак и надела на голову итальянскую фуражку продавца газет. Потом она посмотрела на ноги и поняла, что они с отцом забыли одну важную деталь, а именно: пару сменной обуви. Софья была в туфлях на высоких каблуках, которые ей в свое время помогла выбрать в магазине Анна.

Она подняла с пола шикарное платье, которое ей сшила Марина, сняла туфли, а также взяла шарф, который ей подарила Анна. Все эти вещи могли ее выдать. Софья выбросила их в мусорную корзину, а брошку, которая была на шарфе Анны, положила в карман.

Надев на плечи рюкзак, Софья надвинула фуражку продавца газет, открыла дверь туалета и выглянула в коридор. Со сцены раздавались звуки смычковых инструментов, и Софья поняла, что оркестр уже играет третью часть концерта. Она вышла из туалета и двинулась в сторону, противоположную гримерке. Музыка стала громче, когда Софья проходила непосредственно под сценой. Когда послышались ноты заключительной части концерта, босая Софья вышла из двери в задней части здания на улицу.

Она обогнула здание и вышла на улицу Фобур-Сент-Оноре, на которой и находился вход в зал «Плейель». Девушка перешла на противоположную сторону улицы, сняла фуражку и вытащила из-под внутренней стороны околыша многократно сложенную карту, которую граф вырезал из путеводителя. Софья развернула карту, сориентировалась и пошла по сначала по улице Фобур-Сент-Оноре, потом по авеню Ош в сторону Триумфальной арки, потом свернула налево к Елисейским Полям и двинулась в направлении площади Согласия.

Красная линия от концертного зала «Плейель» до американского посольства была нарисована в виде зигзага. Граф сознательно не выбрал более прямой и быстрый путь. До посольства Софья могла бы дойти, продолжая двигаться по улице Фобур-Сент-Оноре, но Ростов хотел, чтобы она как можно скорее удалилась от концертного зала и затерялась в толпе на Елисейских Полях, став недоступной для потенциальных преследователей. Граф знал, что Софья потратит несколько лишних минут, но все равно доберется до посольства раньше, чем обнаружат ее исчезновение.

Однако граф не учел одного, а именно того впечатления, которое может произвести на двадцатилетнюю девушку вид подсвеченной Триумфальной арки, Лувра и других достопримечательностей французской столицы, которые она увидит впервые в жизни. Бесспорно, за день до этого Софья уже видела эти места из окна автобуса, но совершенно другое дело – увидеть все это с подсветкой после выступления, оваций и смелого побега…

Несмотря на то, что не существует музы архитектуры, возможно, вы согласитесь, что при определенных обстоятельствах вид здания может навечно остаться в памяти, повлиять на чувства и даже изменить жизнь. Поэтому, забыв о драгоценных минутах, Софья остановилась на площади Согласия и стала смотреть по сторонам, изумляясь красотам города.

Вечером, за день до того как Софья уехала из Москвы, она сказала отцу, что ощущает огромное беспокойство и смятение по поводу того, что он просит ее совершить. Тогда граф попытался успокоить дочь одним общим наблюдением, к которому пришел на основе собственного опыта. Ростов сказал, что неопределенность – это одна из важнейших особенностей и характеристик нашей жизни. Многие считают эту неопределенность угнетающей и крайне дискомфортной, однако, если человек будет воспринимать такое положение вещей с открытым сердцем, судьба может подарить ему мгновения удивительной просветленности и ясности. В этот момент все становится просто и понятно, и человек чувствует, что стоит на пороге новой жизни, к которой он, сам того не зная, постепенно шел.

Когда отец высказал Софье эту мысль, она показалась девушке немного странной и не помогла избавиться от беспокойства. Однако, стоя на площади Согласия, глядя на Триумфальную арку, Эйфелеву башню, Тюильри, а также на проносившиеся вокруг обелиска машины и мотороллеры, Софья наконец поняла, что тогда ее отец имел в виду.

* * *

– И что, она у меня весь вечер была набок?

Ричард Вандервиль стоял перед зеркалом в своей квартире в здании американского посольства в Париже и смотрел на свое отражение в зеркале. Он только что обратил внимание на то, что его бабочка покосилась набок и один из ее концов сдвинулся.

– Дорогой, ты всегда так носишь бабочку.

Ричард повернулся к жене.

– Всегда?! Почему же ты раньше об этом мне не сказала?

– Потому, что мне кажется, это тебе идет.

Ричард покачал головой, еще раз взглянул на свое отражение, развязал бабочку, снял и повесил на спинку стула пиджак. Он собирался уже предложить жене чуть-чуть выпить перед отходом ко сну, как неожиданно раздался стук в дверь. Это был помощник Ричарда.

– В чем дело, Билли?

– Простите, что беспокою вас в такой поздний час, сэр, но вас спрашивает один молодой человек.

– Молодой человек?

– Да, судя по всему, хочет попросить политического убежища…

Ричард поднял брови.

– Ничего себе!

– Да, и этот молодой человек без обуви.

– Тогда тем более надо его принять, – сказал Ричард помощнику.

Через минуту помощник вернулся вместе с молодым и босоногим человеком в фуражке продавца газет. Молодой человек снял фуражку и нервно осмотрелся по сторонам.

– Билли, – произнесла миссис Вандервиль, – это не молодой человек.

Помощник Ричарда удивленно поднял брови.

– Черт подери! – сказал Ричард. – Софья Ростова?

Софья улыбнулась.

– Мистер Вандервиль, – с облегчением произнесла она.

Ричард сказал помощнику, что он может быть свободен, подошел к Софье и с улыбкой взял ее за локти.

– Дай-ка я тебя получше рассмотрю, – сказал он и, не оборачиваясь, спросил жену: – Я тебе говорил, что она настоящая красавица?

– Конечно, говорил, – ответила миссис Вандервиль.

Правда, в этот момент Софья подумала о том, что настоящей красавицей здесь была миссис Вандервиль, а не она.

– Какой неожиданный поворот событий! – сказал Ричард.

– Вы… меня не ждали? – с тревогой спросила Софья.

– Конечно, ждали! Вопрос только в том, что твоему папе очень понравилось играть в шпионов и темнить. Он сообщил мне о твоем приезде, но не сказал, когда и как мы с тобой встретимся. И он точно не предупреждал меня о том, что ты появишься в виде босоногого мальчишки. – Ричард показал на висевший за спиной Софьи рюкзак. – Это все твои вещи?

– Да.

– Ты голодна? – спросила миссис Вандервиль.

Софья не успела открыть рот, как Ричард произнес:

– Конечно, голодна! Я и сам голоден, хотя мы только что поужинали. Дорогая, ты можешь посмотреть для Софьи какую-нибудь одежду, а мы с ней пока поговорим. И потом встретимся на кухне.

Софья, ты даже не представляешь себе, как я рад тебя видеть! Но перед тем как мы сядем есть и ты расскажешь историю своего приключения, я должен сказать, что твой отец упоминал, что ты мне кое-что привезешь…

Софья опустила глаза.

– Мой отец говорил, что сначала вы мне кое-что передадите…

Ричард рассмеялся и хлопнул в ладоши.

– Точно! Я чуть было не забыл.

Он подошел к одной из книжных полок, встал на цыпочки, с самой верхней полки достал что-то похожее на толстую книгу, завернутую в коричневую бумагу, и положил пакет на стол.

Софья сделала движение, чтобы снять со спины рюкзак.

– Подожди. Прежде чем давать мне то, что ты должна мне передать, проверь, что в пакете то, что ты рассчитываешь получить…

– Да, конечно.

– Между прочим, мне и самому ужасно интересно узнать, что там, – добавил Ричард.

Софья подошла к столу, развязала бечевку на пакете, развернула бумагу и увидела старинное издание «Опытов» Монтеня.

– Занятно, – произнес Ричард. – Этот Монтень столько написал, что с трудом поднимешь. Эта книга гораздо тяжелее изданий Адама Смита или Платона.

Софья открыла книгу и увидела, что в страницах вырезано прямоугольное углубление, в котором стояли восемь столбиков золотых монет.

– Занятное чтиво, – произнес Ричард.

Софья закрыла книгу и завязала узел на бечевке. Потом она сняла рюкзак, вынула из него все вещи и уже пустым передала его Ричарду.

– Отец сказал, что вам надо распороть шов между лямками.

В этот момент раздался стук в дверь, и в комнату заглянула миссис Вандервиль.

– Софья, я подобрала тебе кое-какую одежду. Ты готова ее примерить?

– Все как раз вовремя! – заметил Ричард. – Идите, я подойду через несколько минут.

Когда Софья и миссис Вандервиль ушли, Ричард достал из кармана перочинный нож и аккуратно разрезал тщательно заделанный шов между двумя лямками. В этом шве оказался плотно свернутый небольшой листок бумаги. Ричард раскрутил листок и расправил его на столе. В виде заголовка к тексту стояла надпись: «Ужин членов Президиума ЦК и Совета министров 11 июня 1954 г.». Под заголовком был рисунок с изображением стола в виде буквы «П», вокруг которого были обозначены имена всех сорока шести его участников. Под каждым именем была написана занимаемая человеком должность, а также описание его характера в двух словах. На обратной стороне листка было подробное изложение того, что обсуждалось на ужине.

Граф сообщал о том, что Обнинская АЭС начала вырабатывать электроэнергию, и описал, как эффектно АЭС подключили к московской электросети. Кроме этого, он сделал некоторые наблюдения о поведении гостей, которые показались Ричарду крайне интересными.

Ростов отметил тот факт, что приглашенные были немало удивлены местом проведения ужина. Функционеры приехали в «Метрополь» и были почти уверены в том, что ужин пройдет в одном из «закрытых» залов «Боярского», но их направили в номер четыреста семнадцатый. Единственным человеком, который не выказал удивления по поводу места проведения ужина, был Хрущев. Он вошел в комнату с видом человека, который знает, где пройдет ужин, и доволен тем, что все идет по плану. Хотя Генеральный секретарь и сделал вид, что не принимал участия в планировании ужина, в своем последнем тосте, произнесенном без десяти минут одиннадцать, он показал, что хорошо знаком с историей отеля, а также с тем, что происходило на втором этаже через год после революции.

По мнению графа, во время ужина Хрущев четко показал всем присутствующим, что находится с Малышевым в хороших отношениях. Дело в том, что в последнее время в верхах партии возникли разногласия по поводу курса Хрущева на наращивание ядерного вооружения страны. Маленков не был сторонником гонки ядерных вооружений и считал, что она может иметь катастрофические последствия. Но благодаря эффектной демонстрации подключения Обнинской АЭС к московской электросети, Хрущев показал, что «атом» может быть и «мирным», и успокоил присутствующих, переключив их мысли с Армагеддона на ярко освещенную электричеством столицу. Таким образом, Хрущев продемонстрировал, что он не консерватор – сторонник ядерной гонки вооружений, а человек, создающий светлое будущее.

Кроме того, граф подметил еще один важный момент. После того как присутствующие на ужине увидели Москву, освещенную «мирным атомом», и на столе появились новые бутылки охлажденной водки, Малышев подсел за стол к Хрущеву. Большинство присутствующих все еще толпились у окон, поэтому Малышев сел на пустой стул, на котором раньше сидел Маленков. Присутствующие начали занимать свои места за столом, и все увидели, что Маленков стоит и ждет, пока Малышев освободит его стул рядом с Хрущевым. Никто не прокомментировал эту ситуацию, но все это заметили.

Ричард прочитал послание графа, улыбнулся, откинулся на спинку стула и подумал о том, что ему в разведке нужны такие люди, как Александр Ростов. Потом он посмотрел на стол и увидел еще один свернутый маленький листок бумаги, исписанный мелким почерком графа. В этой записке содержалась инструкция о том, как сообщить графу, что Софья благополучно добралась до посольства. Кроме текста с этой просьбой в записке был длинный список телефонных номеров.

Ричард вскочил на ноги.

– Билли!

Дверь открылась, и вошел его помощник.

– Сэр?

– Сейчас в Париже почти десять, а сколько времени сейчас в Москве?

– Два часа разницы, значит, около полуночи.

– Сколько девушек у нас сейчас на телефонном коммутаторе?

– Точно не знаю, – ответил лейтенант. – Думаю, две или три.

– Быстро собирай народ! Приведи на коммутатор машинисток, сотрудников из шифровального отдела, кого угодно! Нам нужны люди с пальцами, чтобы звонить!

* * *

Когда граф с рюкзаком на плече спустился в фойе отеля и сел в свое излюбленное кресло около пальм в кадках, он был очень спокойным. Он не встал и не начал расхаживать по фойе, не стал читать «Вечернюю Москву». Он даже не смотрел на часы «шахматного офицера».

Если бы раньше графа спросили о том, как он будет чувствовать себя в эти минуты, он бы ответил, что будет нервничать и волноваться. Но минуты шли, а Ростов не ощущал никакого нервного напряжения. Напротив, он пребывал в спокойном и расслабленном состоянии. Он наблюдал за тем, как мимо проходят гости отеля. Лифт поднимался и опускался. Из бара «Шаляпин» раздавались музыка и смех.

Графу казалось, что все было так, как нужно, все находилось там, где положено, все шло по плану, согласно которому он должен был сидеть в кресле возле пальм в кадках и ждать. И ровно в полночь терпение Ростова было вознаграждено. Согласно инструкции, которую он отправил Ричарду, ровно в полночь все телефоны в отеле «Метрополь» начали звонить.

Четыре телефонных аппарата разрывались на стойке регистрации. Трезвонили два телефона, стоявшие на столике около лифта. Звонил телефон консьержа Василия. Звонили все телефоны в ресторане на первом этаже, заливались трелями оба телефона на столе «шахматного офицера». В общей сложности одновременно звонили, наверное, телефонов тридцать.

Кажется, что в этой задумке не было ничего особенного. Подумаешь, звонки тридцати телефонов! Однако когда одновременно звонят все телефоны, это создает обстановку полного хаоса. Находившиеся в фойе отеля люди начали в недоумении оглядываться по сторонам. Как так получилось, что зазвонили одновременно все телефоны ровно в полночь? Может быть, в «Метрополь» попала молния? Может быть, произошло нападение на Россию? Или проснулись духи прошлого и пытались прорваться в настоящее?

В общем, состояние людей было близким к панике.

Когда звонит один телефон, инстинктивно хочется снять трубку. Но когда звонят тридцать телефонов, хочется отойти в сторону и подождать того, что будет дальше. Работники ночной смены отеля бегали между звонившими телефонными аппаратами, но не сняли ни одной трубки. Из бара «Шаляпин» начали выходить посетители, чтобы посмотреть, что происходит. Гости стали спускаться в фойе со второго и третьего этажей. И когда наступила полная неразбериха, граф Александр Ильич Ростов надел широкополую шляпу, плащ, рюкзак и спокойно вышел из отеля «Метрополь» на улицу.

Эпилог

И потом…

Двадцать первого июня 1954 года, незадолго до наступления полуночи, Виктор Степанович Скадовский вышел из своей квартиры для того, чтобы встретиться с одним человеком.

Жена Виктора Степановича не хотела, чтобы муж уходил. «Что за странная встреча в такое неурочное время?» – спрашивала она.

Виктор сказал жене, чтобы она не волновалась и не устраивала из этого трагедию. Он вышел из дома, прошел до Садового кольца и сел на автобус. Входя в автобус, он порадовался тому, что водитель и редкие пассажиры не обращают на него никакого внимания.

Да, действительно, жене Виктора не очень понравилось то, что у мужа была назначена такая поздняя встреча. Но если бы она знала цель этой встречи, она бы точно не выпустила мужа на улицу. Если бы Виктор рассказал ей, зачем он идет на эту встречу и что собирается сделать, то не смог бы ей объяснить, почему согласился на одну очень странную просьбу. Он и сам не знал, почему он согласился.

Он согласился не только из-за Софьи. Вне всякого сомнения, он чувствовал гордость оттого, что она стала хорошей пианисткой. Он понимал, что в успехах, которых она достигла, есть доля его труда. Но в тот момент Виктор уже не мечтал о том, что может помочь молодой и многообещающей пианистке. Он и сам не мог объяснить, почему согласился на ту встречу, на которую ехал в столь поздний час. После того как он начал учить Софью музыке, в нем проснулось желание вернуться в классическую музыку и начать работать в камерном оркестре. И за то, что в нем снова проснулось желание заниматься классической музыкой, Виктор должен был благодарить не только Софью, но и графа Ростова.

Стоит отметить, что Виктор испытывал чувство огромного уважения и преданности по отношению к графу. Он даже не мог объяснить, чем именно были обоснованы эти чувства. Он не мог объяснить этого себе, а тем более своей жене.

Дирижер согласился на встречу с Ростовым, а также на то, чтобы выполнить и другую его просьбу, потому что считал действия графа правильными. Виктор был убежден в правильности действий графа, и ощущение того, что он ему помогает, наполняло душу Виктора чувством огромного удовлетворения.

Выйдя из автобуса, он вошел в здание бывшего Петербургского вокзала, нашел буфет, сел за столик и начал ждать.

Виктор занял место в углу и наблюдал, как по залу медленно ходил и играл баянист. В буфет вошел граф, одетый в длинный американский плащ и серую широкополую шляпу. Ростов увидел Виктора, снял со спины рюкзак, плащ и шляпу, после чего присел к нему за столик. Когда к ним подошла официантка, граф заказал чашку кофе. Едва официантка отошла, Ростов положил на стол небольшую книгу в красном переплете и подвинул ее в сторону Виктора.

– Я очень благодарен вам за то, что вы делаете, – произнес граф.

– Не стоит благодарности, ваше сиятельство.

– Виктор, пожалуйста, не надо меня так называть. Зовите меня просто Александром.

Дирижер хотел спросить графа о том, получил ли он информацию о Софье, но в этот момент в противоположной стороне кафе началась потасовка. Сцепились два «коробейника», продававшие мороженое и фрукты. Их спор касался, скорее всего, территории, на которой каждый из них имел право работать. Час был поздний, товаров у торговцев было уже мало, поэтому их спор мог показаться малообоснованным, однако для каждого из разносчиков вопрос территории, на которой он может работать, является одним из самых важных. Первый сказал что-то грубое второму, а тот, недолго думая, ударил конкурента по лицу. Потекла кровь из разбитой губы, содержимое лотков упало на пол, и обиженный разносчик тут же дал сдачи.

Сидевшие в буфете люди замолкли и с утомленным видом наблюдали за потасовкой. Продавец вышел из-за прилавка, схватил противников за воротники и выкинул на улицу. Несколько секунд посетители буфета молчали и смотрели в окно на двух сидевших на тротуаре разносчиков. Потом баянист (который перестал играть во время потасовки) снова заиграл веселую мелодию, видимо, в надежде восстановить в зале спокойствие, порядок и хорошее настроение.

Виктор сделал глоток кофе. Граф с интересом рассматривал баяниста.

– Скажите, Виктор, – спросил граф, – а вы видели фильм «Касабланка»?

– Нет, не видел, – удивленно ответил Виктор.

– Чудесная картина, – заметил граф. – Стоит ее посмотреть.

Ростов рассказал Виктору о своем друге Осипе, а также о том, что вместе с ним он недавно вновь посмотрел эту картину. Граф описал сцену из фильма, в которой мелкого жулика уводила полиция, а американец – владелец салуна – уверял посетителей заведения, что все в порядке, и просил музыкантов что-нибудь сыграть.

– Моему другу очень понравилась эта сцена, – объяснил граф. – Он воспринял то, что владелец салуна попросил пианиста сыграть что-нибудь как доказательство того, что нам совершенно безразлична судьба других людей. Однако, возможно, это не совсем так…

* * *

Следующим утром в половине одиннадцатого в «Метрополь» прибыли два офицера КГБ с целью допросить старшего официанта Ростова. Офицеры не сообщили сотрудникам отеля, по какому именно вопросу они хотели бы видеть Ростова.

Коридорный отвел офицеров на шестой этаж в комнату графа, где Ростова не оказалось. Его не смогли найти ни в парикмахерском салоне, ни в ресторане на первом этаже, ни в кресле возле кадок с пальмами в фойе отеля. Представители органов госбезопасности опросили коллег графа – метрдотеля Андрея Дюраса и шеф-повара Эмиля Жуковского, и те сказали, что в последний раз видели графа прошлым вечером. Офицеры хотели поговорить и с управляющим отелем, но не смогли его найти, так как он еще не появился на своем рабочем месте, что незамедлительно было отмечено сотрудниками органов для занесения этой информации в личное дело управляющего. К часу дня в отель прибыл отряд из органов для проведения обыска. В два часа дня командир этого отряда подошел к стойке консьержа Василия, который в тот момент заказывал по телефону билеты в театр для гостей отеля.

– Вы знаете, где находится Александр Ростов? – спросил консьержа офицер.

– Понятия не имею, – ответил Василий.

* * *

После того как стало известно об исчезновении Ростова и управляющего Леплевского, в два пятнадцать дня шеф-повар и метрдотель начали планерку в кабинете Эмиля. Андрей и Эмиль рассуждали о том, куда мог деться Ростов. Если говорить начистоту, их совершенно не интересовала судьба управляющего отелем…

Два члена триумвирата по лицам и поведению кагэбэшников поняли, что те не могут найти графа. Это их радовало, однако оставался нерешенным один важный вопрос – куда же все-таки делся граф?

Потом среди персонала отеля стали распространяться любопытные слухи. Сотрудников органов госбезопасности специально обучают вести себя так, чтобы не выдать своих мыслей выражением лица, тоном голоса, жестами и поведением в целом. Тем не менее работники отеля начали перешептываться о том, что прошлой ночью в Париже исчезла и Софья.

– Неужели такое возможно? – риторически вопрошал Андрей, имея в виду одновременное исчезновение и графа, и Софьи.

В два двадцать пять дня настроение шеф-повара было еще глубоко пессимистичным, поэтому он ответил: «Конечно, невозможно!»

После этого друзья начали горячо обсуждать вопрос о том, что в жизни возможно, невозможно и допустимо. Их спор был прерван стуком в дверь.

– Входите! – громко произнес Эмиль, ожидая увидеть Илью с поварешкой или какого-нибудь другого своего подчиненного. Однако в дверь вошел не работник по кухне, а сотрудник отеля, ответственный за доставку и прием корреспонденции.

Шеф-повар и метрдотель молча уставились на мужчину.

– Вы – шеф-повар Жуковский и метрдотель Дюрас? – спросил он.

– А кто же еще?! – воскликнул Эмиль. – Ты что, не знал?

Не говоря ни слова, служащий передал им два из пяти конвертов, которые граф предыдущей ночью оставил в ящике для отправки корреспонденции. Заметим, что до этого служащий уже отнес три остальных конверта консьержу, бармену и главной швее. Служащий отдела корреспонденции относился к своей работе как профессионал и нисколько не заинтересовался содержанием этих конвертов, хотя они оказались достаточно тяжелыми. Служащий не стал ждать, пока товарищи откроют конверты, потому что у него было много работы.

После исчезновения служащего Эмиль и Андрей с интересом посмотрели на свои конверты. Они обратили внимание на то, что адрес на конверте был написан красивым, размашистым и хорошо знакомым почерком. Внутри конвертов оказались письма с уверениями в крепкой дружбе, а также в том, что граф никогда не забудет ту ночь, когда они вместе ели буйабес. В конце каждого из писем стояла приписка с просьбой принять небольшой подарок в знак вечной дружбы. А этим подарком оказались золотые монеты – по четыре каждому.

Андрей и Эмиль одновременно вскрыли конверты, одновременно прочитали письма и одновременно положили их на стол.

– Значит, все это правда! – воскликнул Эмиль.

Андрей был человеком воспитанным, поэтому сдержался и не ответил ему: «Я же тебе говорил!» Метрдотель только улыбнулся и произнес: «Судя по всему, да».

Когда Эмиль пришел в себя от всех этих приятных сюрпризов (четыре золотые монеты и нашедшийся старый друг, который бесследно исчез в неизвестном направлении), он сокрушенно покачал головой.

– В чем дело? – спросил его Андрей.

– Александр исчез, у тебя тремор рук. Что же со мной будет? – спросил он.

Андрей улыбнулся.

– Тремор рук, говоришь? Друг мой, с руками все в полном порядке!

И чтобы это доказать, Андрей начал стремительно жонглировать четырьмя золотыми монетами.

* * *

В тот же день в пять часов пополудни в кремлевском кабинете с видом на Александровский сад сидел высокопоставленный работник госбезопасности. Он сидел за рабочим столом и читал личное дело. Одет этот человек был в серый костюм, ему было уже за шестьдесят, и волосы на его голове заметно поредели. Единственной отличительной чертой этого человека был шрам над левым ухом, по расположению которого можно было предположить, что кто-то пытался проломить ему череп чем-то тяжелым и, по всей вероятности, острым: возможно, саблей, штыком, а может быть, и просто прикладом винтовки.

В дверь кабинета постучали.

– Войдите! – громко произнес мужчина.

Вошел молодой человек в рубашке с галстуком и с толстой папкой под мышкой.

– Да? – адресовал хозяин кабинета вопрос своему подчиненному, не поднимая глаз.

– Товарищ генерал! Из Парижа поступило сообщение, что студентка консерватории исчезла ночью после концерта.

Человек оторвал взгляд от документов и посмотрел на подчиненного.

– Студентка Московской консерватории?

– Так точно, товарищ генерал!

…

– Как ее имя?

Молодой человек открыл пухлое личное дело.

– Зовут ее Софья, и проживает она в отеле «Метрополь». Воспитал ее некий Александр Ростов, один из «бывших», который находится в отеле под домашним арестом. Сложно сказать что-либо о ее родителях…

– Ясно… Ростова допросили?

– В этом-то и проблема, товарищ генерал. Мы не можем его найти. Отель обыскали. Сотрудников опросили, и они говорят, что в последний раз видели Ростова вчера вечером. Во время второго, более тщательного обыска нашли управляющего отелем, который был заперт в подвале.

– Речь идет о товарище Леплевском?

– Так точно! Он говорит, что раскрыл план побега девушки и собирался звонить в КГБ, когда Ростов, угрожая ему оружием, запер его в подвале.

– Угрожал оружием?

– Так точно, товарищ генерал!

– А где Ростов взял оружие?

– Оказалось, что у него была пара очень старых дуэльных пистолетов, и он был готов их использовать. Ростов выстрелил в портрет Сталина на стене в кабинете управляющего.

– Выстрелил в портрет Сталина? Отчаянный парень…

– Так точно, товарищ генерал! И, если позволите, добавлю, что еще и очень хитрый. Два дня назад он украл у гостя отеля финский паспорт и финскую валюту. Вчера вечером из гардероба отеля исчезли шляпа и плащ, принадлежавшие американскому журналисту. Сегодня днем послали следователей на Ленинградский вокзал, и им удалось установить, что человек в похожем плаще и шляпе сел вчера ночью в поезд до Хельсинки. Шляпу, плащ и путеводитель по Финляндии с вырванными из него картами нашли в туалете на станции Выборг, где поезд останавливается перед границей с Финляндией. Судя по всему, Ростов не стал рисковать прохождением паспортного контроля на границе, вышел в Выборге и планировал пересечь границу пешком. Мы предупредили пограничников, но вполне возможно, что он уже ее перешел.

– Понятно… – Осип взял папку, которую принес его подчиненный, и положил на стол. – А почему вы решили, что исчезновение финского паспорта имеет какое-либо отношение к Ростову?

– Информация от Леплевского, товарищ генерал.

– Конкретнее.

– Ростов отвел Леплевского в подвал, и тот увидел, что граф взял путеводитель по Финляндии из оставленных гостями книг. Учитывая то, что ранее был украден финский паспорт, мы тут же выслали бригаду на Ленинградский вокзал.

– Молодцы, – похвалил Осип.

– Товарищ генерал, я одного не могу понять.

– Чего?

– Почему Ростов не застрелил Леплевского?

– Это же совершенно очевидно, – ответил генерал. – Он не застрелил Леплевского, потому что тот не аристократ.

– Простите, не понял.

– Не имеет значения.

Генерал отбил барабанную дробь пальцами по папке. Его подчиненный задержался в дверях.

– Что-нибудь еще?

– Никак нет! Что прикажите делать по поводу Ростова?

Осип подумал, откинулся на спинку кресла и с чуть заметной улыбкой произнес:

– Задержать и опросить всех подозреваемых.

* * *

Как читатель, вероятно, догадался, именно Виктор Степанович оставил в туалете на вокзале города Выборга шляпу, плащ и путеводитель.

Через час после того, как Виктор Степанович попрощался с графом, он сел на поезд, отправлявшийся в Хельсинки. Одет он был в широкополую шляпу и плащ американского корреспондента. Виктор Степанович вышел в Выборге, вырвал из путеводителя «Baedeker» карты Финляндии и оставил путеводитель, шляпу и плащ на подоконнике в туалете вокзала. Потом он сел в первый же поезд до Москвы.

«Касабланку» Виктор смог посмотреть лишь через год после того, как об этом фильме рассказал ему граф. Виктор помнил то, что Ростов рассказывал ему в буфете вокзала о сцене, в которой полиция уводила Угарте из заведения Рика, и что после этого произошло. Виктор смотрел, как Рик на экране проигнорировал просьбу Угарте о помощи и как полиция схватила жулика. Потом, когда Рик шел сквозь толпу взволнованных людей по залу к пианисту, Виктор отметил одну любопытную деталь. Проходя мимо столика, за которым сидели клиенты, Рик быстрым движением руки поднял и поставил на ножку упавший во время потасовки бокал. «Вот это интересно», – мелькнула у Виктора мысль.

«Очень занятно, – продолжал думать Виктор. – Идет война. Город Касабланка находится на дальних границах театра военных действий. В принадлежащем Рику «Café Américain» собираются люди, чтобы хотя бы на время забыть о войне. Они играют в карты, пьют и слушают музыку. Люди собираются в кафе, чтобы строить планы, утешать друг друга и, конечно, помогать друг другу не терять надежды. Рик – владелец кафе и человек, находящийся в самом центре жизни этого заведения…»

Друг графа заметил, что Рик очень спокойно отреагировал на арест Угарте, хладнокровно приказал оркестру играть дальше, что можно было расценить так, словно ему была безразлична судьба всех остальных людей. Но при этом он заботливо поднял и аккуратно поставил на стол упавший бокал, что говорило о том, что ему хотелось, чтобы мир стал лучше и в нем царили порядок и спокойствие.

Прощание с нашим героем

В конце июня 1954 года высокий человек приблизительно шестидесятилетнего возраста стоял в высокой траве рядом с аллеей старых яблоневых деревьев где-то в бывшей Нижегородской губернии[141]. На его подбородке и щеках была щетина, ботинки были в грязи, а на спине висел рюкзак. Казалось, что этот человек путешествовал уже много дней, однако он не выглядел уставшим.

Он некоторое время постоял под яблонями, а потом двинулся вперед и дошел до заросшей травой дороги, по которой уже давно никто не ездил. Человек грустно улыбнулся, и ему показалось, что кто-то с небес спросил его: «Куда ты идешь?»

Человек услышал шорох ветвей, остановился, посмотрел на кроны деревьев и увидел, что с яблони спрыгнул мальчик лет десяти.

– Тебя на дереве совсем не было видно. Здорово ты замаскировался, – сказал мальчику мужчина.

Мальчик улыбнулся, довольный сделанным ему комплиментом.

– И меня тоже не видно, – раздался детский голос из гущи ветвей.

Путешественник посмотрел вверх и увидел девочку, которой на вид было семь или восемь лет.

– Совсем не видно! – согласился путешественник. – Тебе помочь слезть?

– Не надо, – ответила девочка, но спрыгнула вниз прямо на руки путешественнику.

Когда девочка встала рядом с мальчиком, путешественник понял, что перед ним брат и сестра.

– Мы – пираты, – объяснил мальчик, глядя куда-то вдаль.

– Я это заметил, – ответил мужчина.

– А ты идешь в усадьбу? – спросила путешественника девочка.

– Туда уже никто не ходит, – предупредил его мальчик.

– А где эта усадьба? – поинтересовался путешественник.

– Мы тебе покажем.

Мальчик с девочкой повели путешественника по старой и заросшей травой дороге, изгибавшейся длинной и ленивой дугой. Они шли минут десять, и потом путешественник понял, почему он издалека не увидел усадьбы. Ее просто не было. Она сгорела дотла много лет назад. На заросшем бурьяном пепелище виднелись две больших печных трубы.

Мудрые люди советуют никогда не возвращаться в места, которые были вам дороги, но в которых вы давно не бывали.

История дает нам достаточно убедительных примеров того, что в одну реку нельзя войти дважды и не стоит возвращаться туда, где мы не были долгое время. Возьмем, например, Одиссея. Он много лет странствовал, пережил множество невзгод и самые разные опасности и вернулся домой в Итаку только для того, чтобы через несколько лет снова отправиться в путешествие. Робинзон Крузо мечтал вернуться с необитаемого острова в Англию, но через несколько лет покинул родину, чтобы вновь оказаться на острове, где так страстно молил судьбу о спасении.

Почему эти люди, мечтавшие вернуться на родину, так быстро покинули свой дом? На этот вопрос ответить непросто. Возможно, они вернулись потому, что новые реальности на родине не соответствовали их ожиданиям и воспоминаниям о том, как все было раньше. Может быть, им показалось, что родные края уже менее живописны, чем раньше. Может, местное вино или сидр показались им не такими вкусными. Старые дома исчезли, и на их месте возникли новые. Появилась новая мода и пришли новые развлечения. Раньше человеку могло казаться, что он живет в центре своей маленькой вселенной, но, вернувшись домой, он вдруг понимает, что его никто не узнает и никто не помнит. Поэтому мудрый человек старается как можно дальше держаться от тех мест, в которых вырос.

Однако далеко не все внемлют этому мудрому совету. Точно так же, как не существует двух одинаковых по вкусу бутылок вина разных урожаев, так и люди отличаются друг от друга, потому что или родились с разрывом в год, или появились на свет в соседних селениях. Путешественник созерцал пепелище усадьбы с такой же грустной улыбкой, с какой он смотрел на заросшую дорогу, ведущую к развалинам. Этот путешественник смог вернуться и не очень расстроился от увиденного, ибо догадывался, что на родине многое изменилось…

…

Он пожелал «пиратам» всего доброго и пошел в деревню, расположенную в нескольких километрах от усадьбы.

Проходя по знакомым местам, путешественник замечал, что многие строения, которые он помнил, исчезли, но эти изменения его не опечалили. Он обрадовался, когда увидел и узнал старый постоялый двор на окраине деревни. Наклонив голову, чтобы не задеть низкий косяк двери, он вошел внутрь и снял со спины рюкзак. К нему подошла хозяйка постоялого двора и, вытирая руки о фартук, спросила, не желает ли он снять комнату. Путешественник ответил, что ему нужна комната, но сначала он хотел бы поесть. Владелица постоялого двора показала ему на дверь расположенного рядом трактира.

Путешественник снова наклонил голову, чтобы не удариться о низкий дверной косяк, и вошел в трактир. В тот час за простыми деревянными столами в помещении сидели всего несколько человек, которые ели щи и пили водку. Он дружелюбно кивнул тем, кто удосужился поднять голову и посмотреть на него, и прошел в комнату, расположенную за большой русской печью. Там, в углу, за столиком на двоих его ждала худощавая женщина с тронутыми сединой волосами.

Сноски

1

Извините (фр.).

2

Предметы искусства (фр.).

3

Прощай (фр.).

4

В нескольких номерах второго этажа, расположенных непосредственно под бывшим номером графа, председатель ВЦИК Яков Свердлов запер членов комитета, занимавшегося созданием проекта Конституции. Свердлов поклялся не выпускать из номеров членов комитета до тех пор, пока они не закончат свою работу. Печатные машинки стучали день и ночь, пока не был написан проект Конституции, согласно которой всем гражданам гарантировали свободу совести (статья 13), свободу слова (статья 14), собраний (статья 15); а также право государства отнять все вышеперечисленные свободы у граждан в том случае, если они «будут угрожать делу социалистической революции» (статья 23). – Примеч. авт.

На самом деле Якова Свердлова (1885–1919) тогда уже не было в живых. Описанный в романе случай в «Метрополе» (написание проекта Конституции) произошел не в 1922 г., а за несколько дней до открытия V Всероссийского съезда Советов, который состоялся 4–10 июля 1918 г. – Примеч. ред.

5

Пирожное, которое в России называют «наполеон», во Франции именуют «мильфей», буквально – «тысячелистник».

6

Один из основных персонажей хроники Шекспира «Генрих IV» (части 1–2).

7

Монтень М. «Опыты». Пер. Г. Кудрявцева.

8

Сальтимбокка (блюдо римской кухни) – тушеный говяжий рулет с приправами.

9

Здесь: «Поздравляю, месье… Поздравляю!» (фр.)

10

Герои сказки Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и Мышиный король»; в русской интерпретации часто – Мари/Маша и Миша.

11

Чиппендейл Томас (Thomas Chippendale, 1718–1779) – крупнейший мастер английского мебельного искусства эпохи рококо и раннего классицизма.

12

Модным (фр.).

13

Сотерн – французское белое десертное вино, обычно подается к фуа-гра и острым сырам.

14

«Замок Бодлера» (фр.) – вымышленное название вина, связанное с именем французского поэта Шарля Бодлера (1821–1867), писавшего, кроме прочего, о вине, гашише и других средствах изменения сознания.

15

Дело чести, дуэль (фр.).

16

Дюбонне – аперитив на основе крепленого вина, ароматизированный корой хинного дерева и различными травами.

17

Пожалуйста (фр.).

18

В 1827 г. немецкий издатель Карл Бедекер основал издательство путеводителей по разным городам и странам. Известным при жизни его сделали достоверность и высокое качество путеводителей, носивших его имя («бедекеров»), быстро ставшее нарицательным для изданий такого вида.

19

«Богема» (1896) – опера итальянского композитора Джакомо Пуччини (1858–1924).

20

Первая фраза (ч. 1, гл. 1) романа «Анна Каренина» (1875) Л. Н. Толстого (1828–1910).

21

Дерьмо (фр.).

22

В оригинале – Dogberry (волчьи ягоды), ставшее нарицательным имя безграмотного самоуверенного чиновника.

23

В древнегреческой мифологии мойры (мойра – букв. «часть», «доля») были богинями судьбы. У древних римлян мойрам соответствовали парки.

24

Сэвил-роу – улица в центре Лондона, где находились ателье лучших портных города.

25

Плие (фр.) – балетное па, приседание на двух или одной ноге.

26

Ванную (фр.).

27

Карточная игра.

28

Название вина «Шатонеф-дю-пап» («Новый замок папы») – отсылка к почти 70-летнему периоду (1309–1378), когда резиденция папы римского, главы католической церкви, находилась не в Риме, а во французском городе Авиньоне.

29

Юргенсен Томсен Кристиан (1788–1865) – датский археолог, иностранный член-корреспондент Петербургской АН, создатель археологической периодизации по векам: каменный, бронзовый, железный.

30

Да (фр.).

31

Этот пролив между восточным берегом Сицилии и южным берегом Калабрии из-за водоворотов считается опасным районом плавания, особенно для малых судов.

32

Для западного читателя русские имена представляют определенную сложность. Кроме фамилии и имени, при обращении к человеку русские могут использовать имя и отчество, только отчество, а также самые разные уменьшительно-ласкательные имена, поэтому в одном и том же русском романе героя могут называть четырьмя разными именами. Ситуация осложняется еще и тем, что русские классики (то ли по причине отсутствия воображения, то ли чтобы отдать дань традиции) используют в общей сложности всего около тридцати имен. Читая Достоевского, Толстого или Тургенева, читатель столкнется с тем, что многих героев или героинь зовут одинаково: Анна, Андрей или Александр. Поэтому при появлении любого нового героя в произведении западный читатель должен быть очень внимательным, так как он не знает, какую роль будет этот герой играть в дальнейшем развитии действия, стоит ли ему запоминать новое имя или не стоит, поскольку герой является исключительно «проходным».

По поводу нового героя – князя Николая Петрова – я должен сообщить читателям следующее: несмотря на то, что молодой князь обещал графу встретиться с ним в следующую субботу, этого не произойдет.

После окончания концерта князь Николай оденется, застегнет пальто, обмотает шею шарфом и пойдет в принадлежавший его семье, расположенный на Сретенке особняк. Он вернется домой в 12.30, и его не встретят лакеи. Князь начнет подниматься по лестнице на четвертый этаж, где он в то время проживал.

Несмотря на то, что в этот час многие обитатели дома уже спали, Николай встретит на площадке второго этажа двух новых жильцов дома. Он увидит женщину средних лет, которая проживала в бывшей детской особняка его семьи, а также водителя автобуса и отца двоих детей, который вместе с ними и женой поселился в бывшем будуаре матери Николая. Эти двое будут стоять на лестничной клетке и курить. Князь пожелает им спокойной ночи, но те ничего ему не ответят. Когда князь поднимется на четвертый этаж, он поймет, почему жильцы со второго этажа не ответили на его приветствие. Дело в том, что у двери его квартиры князя ждали три человека из ЧК.

Увидев чекистов, Николай не станет высказывать им своего недовольства по поводу их появления. За прошедшие полгода чекисты уже три раза побывали у него с обыском, и Николай даже узнает одного из них в лицо. Николай устал, день был длинным, он скромно улыбнется и впустит чекистов в комнату.

Николаю было совершенно нечего скрывать. Во время большевистской революции ему было всего шестнадцать лет, он не читал антисоветской литературы, не держал на большевиков зла и не помнил царского гимна. Он даже по-своему понимал, почему у него отняли дом, принадлежавший его семье. Его мать с сестрами жили в Париже, бабушки и дедушки умерли, лакеи и прислуга разбежались. Зачем ему одному тридцать комнат особняка? Он был человеком скромным. Ему нужны были лишь комната, кровать, умывальник, а также возможность работать и честно зарабатывать деньги.

Он заснет, сидя за столом. В два часа ночи его разбудят и покажут найденный во время обыска его учебник латыни, сохранившийся с тех времен, когда он ходил в лицей.

– Это твой? – спросят его чекисты.

– Да, – ответит он. – Это мой лицейский учебник.

Чекисты откроют титульный лист учебника, и на нем будет фотография царя Николая II. В те годы наличие царского портрета в доме считалось преступлением. Князь горько рассмеется – он столько времени потратил на то, чтобы вырвать все царские портреты из книг.

Чекисты вырежут страницу с портретом царя и попросят его на обратной стороне поставить дату и свою подпись.

Потом князя отвезут на Лубянку, где продержат несколько дней и будут допрашивать. На пятый день ареста его отпустят. Его не выведут во внутренний двор и не заведут в подвал, чтобы расстрелять. Не вышлют в Сибирь. Князю «вкатят» очень простой приговор, который в народе назывался «минус шесть». Согласно этому приговору, он мог жить в любом месте страны за исключением шести крупнейших городов: Москвы, Петербурга, Киева, Харькова, Екатеринбурга и Тбилиси.

Князь переедет в село Тучково, расположенное в семидесяти километрах от Москвы по Можайскому шоссе, по которому в свое время на Москву шел Наполеон. Князь не будет возмущаться, злиться и с тоской вспоминать ушедшие времена. В Тучкове будет небо с облаками, будет зеленеть трава, будут цвести яблони, а также будут жить и хорошеть молодые девушки. Князь не узнает, что через год после высылки из Москвы арестуют его учителя музыки; «тройка» вынесет ему приговор и отправит в лагеря за то, что тот в свое время нанимал бывшего князя Николая Петрова в качестве одного из исполнителей своего квартета.

Намекнув, что читателю необязательно запоминать имя князя Николая Петрова, я должен предупредить, что тот еще сыграет значительную роль в этом романе. – Примеч. авт.

33

A Christmas Carol (полн. назв. «Рождественская песнь в прозе») – повесть Чарльза Диккенса, вышедшая в 1843 г.

34

Мой господин (нем.).

35

Имеется в виду созвездие в северном полушарии неба – Гончие Псы.

36

Marcato (ит.) – штрих в нотной грамоте, обозначающий подчеркнутое, отчетливое исполнение каждого звука, достигаемое посредством акцента. Знак маркато напоминает галочку.

37

«Шато д’Икем» – белое французское вино, входящее в число самых дорогих в мире напитков.

38

Да, особенно дворников! Этих не воспетых поэтами скромных тружеников метлы и совка, которые встают до рассвета, чтобы убрать грязь и мусор с улиц. Дворники подбирают с мостовых и тротуаров не только спички, окурки, конфетные обертки и трамвайные билеты, но и газеты, журналы, брошюры, гимны, катехизисы, романы, мемуары, контракты, деяния, свершения, договоры, конституции и заповеди.

Убирайте, дворники! Избавьте нас от старого мусора, и пусть мостовые и тротуары России засверкают, как чистое золото! – Примеч. авт.

39

«Монраше» – одно из лучших белых бургундских вин.

40

Утренней звездой называют планету Венера.

41

О боже (фр.).

42

Бабушка (фр.).

43

Также оссо буко или осси-букки (ит. osso buco) – традиционное блюдо итальянской кухни, представляющее собой тушеную телячью голяшку.

44

Хенли-он-Темс – город на р. Темзе в графстве Оксфордшир, в котором проводится ежегодная Хенлейская регата.

45

Арахна (Арахнея) – в древнегреческой мифологии искусная ткачиха, гордившаяся своим мастерством и вызвавшая на состязание Афину. Разгневанная богиня, превратив Арахну в паука за ее дерзость, обрекла ткачиху на вечную жизнь, которую та должна была провести за работой.

46

Статьи 58^1, 581а–581г и 58^2–58^14 Уголовного кодекса РСФСР 1922 года в редакции 1926 года и более поздних редакциях устанавливали ответственность за контрреволюционную деятельность. В обиходе именовались «58-я статья». Отменены в 1961 году.

47

Ответственный за приготовление соусов в ресторане.

48

ОГПУ заменило в 1923 году ЧК, в 1934-м превратилось в НКВД и в 1954-м – в КГБ. В отличие от политических партий, направлений в искусстве и моды, где мы можем наблюдать серьезные изменения, суть и задачи секретной полиции никогда не меняются. Поэтому западному читателю не стоит думать, что за этими сокращениями таится что-то новое и ему неизвестное. – Примеч. авт.

49

«Шато-Латур» (урожая 1899 г.), «Кот-дю-Рон» – вина известных винодельческих регионов Франции.

50

Добрый день (нем.).

51

Ивановская (Иваново-Вознесенская) губерния существовала с 1918 по 1929 г. К описываемому в данной книге времени она была уже упразднена. Была образована Ивановская промышленная область, где городу Иваново-Вознесенску отводилась особая роль своеобразного полигона для проведения советского социального эксперимента по воплощению в жизнь идей «нового общества». Лишь в 1936 году из состава Ивановской промышленной области была выделена Ярославская область, а оставшаяся часть переименована в Ивановскую область. – Примеч. ред.

52

Неясно, что имеет в виду автор, приводя такие данные. Площадь Ивановской промышленной области на 01.01.1931 г. насчитывала 123 080 кв. км, а население составляло 4 404 700 чел. – Примеч. ред.

53

Как в те годы, сразу после создания СССР, большевики могли видеть своих звезд на фоне кресел с позолотой и мебели в стиле Людовика XIV? И если пойти чуть дальше, то как они сами могли себе позволить жить в подобных хоромах? Очень просто. Под каждым предметом мебели, к примеру, с обратной стороны сиденья стула, была прибита небольшая инвентарная табличка, на которой было написано, что это собственность народа. Поэтому большевик мог спокойно засыпать на постели из красного дерева в квартире, наполненной бесценным антиквариатом, с сознанием, что в конечном счете у него нет никакой собственности и он гол как сокол. – Примеч. авт.

54

Has-been (англ.). Человек, утративший былую популярность, букв. «бывший».

55

Здесь: декорацию, обстановку (фр.).

56

Солнце считается относительно молодой звездой, его возраст примерно 4,6 млрд. лет. – Примеч. ред.

57

Невысокий серый человек, сидевший за серым столом, не только все тщательно записывал, но и напоминал девушкам о том, что они должны служить Родине, а также и то, как легко они могут потерять работу. Этот серый человек мог им и угрожать. Но не будем судить его слишком строго и слишком поспешно.

Этот человек никогда не бывал в баре «Шаляпин». Он никогда не ужинал в ресторане «Боярский». Ему выпал странный жребий – он был своего рода летописцем. Он воспринимал жизнь опосредованно. Он не слышал звона бокалов, не видел оголенного женского колена, не слышал звуков джаза. Он был словно младший научный сотрудник, который просто фиксировал информацию и передавал выжимки из нее своему руководству. Он ничего не приукрашивал и ничего от себя не добавлял.

Более того, серый человек был большим специалистом своего дела, и сотрудники его очень уважали. Никто другой в Москве не мог составить такой идеальный отчет. Он обладал умением прятать куда подальше собственное мнение, не шутил, не использовал метафор, сравнений и аналогий, короче, отказался от всего арсенала пишущей братии. Более того, если бы сами корреспонденты увидели сделанные им записи их разговоров, они бы сняли перед ним шляпу, склонили голову и смиренно признали, что перед ними великий мастер, само воплощение объективности. – Примеч. авт.

58

«Пять недель на воздушном шаре» (1863).

59

Музыкальный термин, обозначающий постепенное уменьшение силы звука.

60

Absinthe Robette – давно не существующая марка абсента производства бельгийской компании «Distillerie Petitjean & Cie». Назывался «Robette» по имени жены основателя компании. В свое время рекламные плакаты для абсента этой марки в стиле ар-нуво рисовал чешский художник Альфонс Муха (1860–1939).

61

Удивительно, о чудо! (лат.)

62

Буйабес, также марсельская уха – блюдо французской кухни, рыбный суп с овощами и пряностями, который готовят на средиземноморском побережье Франции.

63

Прованс – историческая область на юго-востоке Франции.

64

Фелука (устар. – фелюка) – средиземноморское парусное судно.

65

Великолепно (фр.).

66

Здесь: главное блюдо (фр.).

67

Многие молодые люди (наподобие Нины), участвовавшие в проведении коллективизации на местах, видели эту ситуацию, и их вера в правильность решений партии могла пошатнуться, но в целом население в городах не знало о катастрофических последствиях продразверстки и коллективизации. В то время крестьянам из голодающих областей не разрешали переезжать в города, а журналистам запретили посещать районы сельской местности. Из голодающих областей прекратили доставлять письма, а окна проезжавших по тем местам поездов закрашивали черной краской. Правительству удалось скрыть от широкой общественности тот факт, что часть провинций страны умирала от голода. Более того, правительству настолько успешно удалось скрыть то, что на Украине голодали миллионы, что корреспондент «Нью-Йорк таймс» в России Уолтер Дюранти (один из тех, кто регулярно посещал бар «Шаляпин») писал о том, что слухи об умирающих от голода людях сильно преувеличены и распространяют их, скорее всего, антисоветчики. Поэтому мировая общественность не обратила внимания на то, что происходило в России. В то самое время, когда в России крестьяне умирали от голода, Дюранти получил Пулитцеровскую премию (1932) за написанную им в 1931 г. серию очерков о первой сталинской пятилетке индустриализации СССР. 23 августа 1933 г. он писал в «Нью-Йорк таймс»: «…Любые сообщения о том, что в России голодают, являются преувеличением или злостной пропагандой». – Примеч. авт.

68

«Интернэшнл Геральд Трибьюн» – международная многотиражная газета на английском языке.

69

В те годы Россию ждала еще одна серьезная чистка, которая охватила главным образом высшее и среднее звено партийных работников, военных и сотрудников НКВД. Вскоре после описываемых событий будет арестован нарком внутренних дел СССР Генрих Ягода, которого обвинят в предательстве, измене Родине и контрабанде бриллиантов. (На самом деле, по сведениям американского историка Ричарда Спенса, Ягода сумел наладить нелегальные поставки леса из ГУЛАГа в Канаду, прибыль от которых поступала на его швейцарский счет. – Примеч. пер.) Судить Ягоду будут в здании, расположенном напротив отеля «Метрополь»; он будет признан виновным и расстрелян. И это событие тоже будет воспринято общественностью как позитивное, своего рода предвестник светлых и радостных дней… – Примеч. авт.

70

Ну вот! (фр.)

71

Второго июля 1921 г. в Джерси-Сити (США) состоялся матч боксеров-тяжеловесов французского спортсмена Жоржа Карпантье и чемпиона мира в тяжелом весе Джека Демпси. Это был первый матч в истории бокса с призовым фондом в 1 млн долларов. Матч завершился победой Демпси нокаутом в четвертом раунде.

72

О боже (нем.).

73

«Форд мотор компани» – американская автомобилестроительная компания, производитель автомобилей под маркой «Форд».

74

Имеется в виду австрийский фельдмаршал Карл Мак, который один раз был взят в плен Наполеоном, а в 1805 г. сдался со своим войском французскому императору, после чего был отпущен под честное слово. Мак вернулся в Австрию, где его судили, лишив всех чинов и воинских наград.

75

Буквально: «Сам не знаю, что» (фр.).

76

«De la démocratie en Amérique» (фр.) – историко-политический трактат французского политического деятеля и мыслителя А. де Токвиля (1805–1859), написанный им под впечатлением от поездки в Соединенные Штаты Америки и Канаду в 1831 г. Считается классическим изложением идеологии либеральной демократии и «первым глубоким анализом американской политической жизни».

77

Наперченный соус к бифштексу (фр.).

78

Роман Джека Лондона, опубликованный в 1903 г.

79

Тиргартен – округ Берлина.

80

Сокр. от Северо-Восточный исправительно-трудовой лагерь, структурная единица системы исправительно-трудовых лагерей ОГПУ – НКВД – МВД СССР, существовавшая на территории «Дальстроя» (Северо-Восток СССР) как его производственное подразделение и концлагерь для содержания заключенных.

81

Гурмэ (фр. gourmet) – человек, разбирающийся в тонкостях кулинарии, в отличие от любителя поесть – гурмана.

82

Поселок городского типа в Зубово-Полянском районе Республики Мордовия, центр городского поселения. Основан в 1931 г. под названием Темлаг (Темниковский лагерь), впоследствии назывался Дубравлаг (Дубравный лагерь). Поселок продолжает оставаться одним из центров пенитенциарной системы России.

83

Государство стремилось стереть личность политических заключенных и сделать так, чтобы они отличались друг от друга только номером. Это привело к созданию новой многомилионной общности людей, которые помогали друг другу выживать. Эти люди узнавали друг друга, где бы ни встретились. Они давали друг другу кров и делились едой, называли друг друга «брат», «сестра» или «друг», но никогда и ни при каких обстоятельствах не использовали между собой обращение «товарищ». – Примеч. авт.

84

La Liberté guidant le peuple (фр.), другой перевод: «Свобода на баррикадах» – картина французского художника Эжена Делакруа (1798–1863), созданная по мотивам Июльской революции 1830 г.

85

Washington Crossing the Delaware (англ.), также «Вашингтон пересекает Делавэр» – гигантская по размеру картина, написанная немецким и американским художником Эмануэлем Лойце (Emanuel Leutze, 1816–1868) в 1851 г. Принадлежит музею Метрополитен в Нью-Йорке.

86

Полное название картины: «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе».

87

A Day at the Races (англ.) – американская кинокомедия 1937 г.

88

Также «Наемник» (англ. This Gun for Hire) – один из первых фильмов-нуар и, возможно, первый в мировом кино фильм о киллере; снят в США в 1942 г.

89

Shadow of a Doubt (англ.) – психологический триллер Альфреда Хичкока (1943).

90

Double Indemnity (англ.) – классический фильм-нуар, поставленный в 1944 г. Билли Уайлдером.

91

Спейд Сэм – частный детектив, главный герой романа «Мальтийский сокол» (1930) и ряда других произведений американского детективного писателя в жанре нуар Дэшила Хэммета, а также одноименной кинокартины по этому произведению.

92

Смесь, мешанина (фр.).

93

Прощай (исп.).

94

Конец (лат.).

95

Джиттербаг – популярный в 1930–1950-е гг. танец с быстрыми резкими движениями, напоминающий буги-вуги и рок-н-ролл. Относится к группе свинговых танцев наряду с линди-хопом и джайвом.

96

Что это за странный бум строительства, при котором не требуются услуги архитекторов? Ответ на этот вопрос очень прост: в январе мэр столицы созвал совещание архитекторов, чтобы определить, как решить проблему строительства нового жилья для постоянно растущего количества москвичей. Через три дня горячих дебатов было решено провести целый ряд смелых реформ в области градостроительства. Архитекторы заявили, что, используя новые материалы и технологии, можно возводить сорокаэтажные здания, оборудованные скоростными лифтами. Квартиры в этих зданиях должны быть выполнены по индивидуальной планировке, кухни оборудованы по последнему слову техники, и в каждой квартире должна быть ванная.

В своем выступлении в последний день совещания мэр столицы – лысоватый человек с грубыми манерами, с которым мы еще столкнемся чуть позже, – поблагодарил архитекторов за их вклад в общее дело партии, отменный художественный вкус и изобретательность. «Я рад, что все мы пришли к единому мнению, – говорил он в своем выступлении. – Для того чтобы решить проблему с жильем, действительно необходимы новые смелые решения. Поэтому предлагаю не спорить об их эстетической составляющей. Давайте найдем универсальное решение, которое можно использовать на всей территории страны».

После этого повсеместно начали строить пятиэтажные блочные дома из бетона. «Архитектурное решение» этих домов было нулевым, а строительство – максимально простым. Уже через полгода после совещания пятиэтажки стали появляться по всей Москве, а потом и по всей стране, как грибы после дождя. Отныне где бы советский человек ни находился, в любом районе пятиэтажек он чувствовал себя как дома. – Примеч. авт.

97

Биттеры – алкогольные напитки на основе экстрактов трав, кореньев, стеблей и листьев лекарственных растений и различных пряностей.

98

Насекомое отряда чешуекрылых семейства Geometridae; распространена в Евразии.

99

Это классический пример так называемого индустриального меланизма (от греч. μελας– «черный») – возникновение черной окраски у некоторых животных в промышленных районах, сильно загрязненных выбросами черного цвета, в результате быстрого естественного отбора.

100

Немецкий клавесинист и композитор (Johann Gottlieb Goldberg, 1727–1756).

101

Добрый вечер, друг мой. Добрый вечер, мадемуазель (фр.).

102

Героиня пьесы «Чайка» А.П. Чехова.

103

Черт возьми! (разг., фр.)

104

Превосходно! (фр.)

105

По официальной версии, Сталин умер 5 марта 1953 г.

106

Солсбери Гаррисон (Harrison Salisbury, 1908–1993) – американский журналист и историк; в 1949–1954 гг. был шефом московского бюро «Нью-Йорк таймс». Автор исторических трудов «900 дней. Блокада Ленинграда» (The 900 days. The Siege of Leningrad, 1969), «Долгий марш» (The Long March: The Untold Story, 1985) и др.

107

Должность Генерального секретаря партии была упразднена в 1934 г., хотя фактически ее главой оставался Сталин.

108

Буйабес иначе называют «марсельской ухой» или «марсельским супом».

109

Life (англ.) – жизнь.

110

«Дом Периньон» – марка французского шампанского премиум-класса.

111

Анданте (от ит. «идущий, текущий») – средний по скорости темп, соответствующий спокойному шагу.

112

Торт из шести бисквитных слоев с шоколадным кремом и глазурью, созданный известным венгерским кондитером Йожефом Добошем в 1885 г. специально для Венгерской национальной выставки.

113

Наша победительница! (фр.)

114

Имеется в виду «Шато Марго» (Château Margaux) – прославленная марка французского вина, которое производится в известной винодельческой области Медок в регионе Бордо.

115

ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей) – советская общественная организация, основанная в 1925 г.; в 1958 г. преобразовано в Союз советских обществ дружбы.

116

«Парижская опера», она же «Гранд-опера», театр в Париже, один из самых известных и значимых театров оперы и балета мира. В современной Франции известна как «Опера Гарнье».

117

До встречи (фр.).

118

До скорого! (фр.)

119

Для производства свечей, запечатывания конвертов с письмами, создания макетов скульптур, натирания паркета, а также для укладки волос и усов. – Примеч. авт.

120

Апория – трудноразрешимая проблема, связанная с противоречием между данными опыта и их мысленным анализом.

121

Что и требовалось доказать (лат.).

122

Тарновский Сергей Владимирович (1883–1976) – российско-американский пианист и преподаватель музыки.

123

«Простите, не подскажете, который час?» – «Десять часов». – «Спасибо. А как дойти до Елисейских Полей?» – «Идите направо в этом направлении». – «Большое спасибо». – «Не за что» (фр.).

124

До свидания (ит.).

125

Филип Марлоу (англ. Philip Marlowe) – вымышленный частный детектив из Лос-Анджелеса, главный герой многих «нуаровых» рассказов и романов американского писателя Рэймонда Чандлера (1888–1959).

126

«Дорогая, просыпайся». – «Что?» – «В комнате кто-то есть!» (Удар.) – «Кто там?» – «Простите». – «Клаудио! Включи свет!» (Удар.) – «Простите». (Звук падающего предмета.) – «До свидания!» (ит.)

127

Французский живописец Клод Моне (1840–1926), один из основателей импрессионизма, страдал слабым зрением, хотя и не был полностью слепым.

128

Английский философ-материалист (Thomas Hobbes, 1588–1679), один из основателей теории общественного договора.

129

Английский философ (John Locke, 1632–1704), представитель эмпиризма и либерализма.

130

Внимательный читатель, возможно, запомнил, что после смерти Сталина в стране было восемь самых влиятельных людей. Куда же делись два человека? Махрового сталиниста Лазаря Кагановича отправили в командировку на Украину. Через несколько лет его назначат директором комбината по производству калийных удобрений где-то в тмутаракани. По крайней мере, его не расстреляли, как Лаврентия Берию. Поэтому самых влиятельных людей в стране к тому времени осталось шестеро. – Примеч. авт.

131

Малышев Вячеслав Александрович (1902–1957), советский государственный деятель, представитель плеяды «сталинских наркомов».

132

Концертный зал «Плейель» – зал для концертов симфонической музыки в VIII округе Парижа, возле площади Звезды.

133

Приятного аппетита! (фр.)

134

Город-порт на средиземноморском побережье Алжира.

135

Часть территории Марокко, находившаяся под протекторатом Франции с 1912-го по 1956 г.

136

Вы говорите по-английски? (англ.).

137

Добро пожаловать в Москву (фин.).

138

Спасибо (фин.).

139

В древнегреческой мифологии герой Троянской войны, сын дарданского царя Анхиса и богини Афродиты (в римской мифологии – Венеры).

140

«Так поступают все женщины, или Школа влюбленных» – опера-буффа Вольфганга Амадея Моцарта на итальянском языке в двух действиях.

141

В 1954 г. эта территория относилась к Горьковской области.

Content

Амор Тоулз
Джентльмен в Москве

Книга первая

1922

«Посол»

Выброшенный на необитаемый остров англичанин

Встреча

Знакомство

Ну так вот…

Туда-сюда

Заседание

Неожиданная встреча

Сочельник

Книга вторая

1923

Актриса, ночь и пасечник

Небольшое дополнение

1924

Анонимность

1926

Adieu

Книга третья

1930

Искусство Арахны

Дневное свидание

Договор

Абсент

Дополнение

1938

Прибытие

Некоторые изменения

Вверх и вниз по лестнице

Дополнение

1946

Появление Михаила и несчастный случай

Дополнение

Книга четвертая

1950

Adagio, andante, allegro

1952

Америка

1953

Апостолы и вероотступники

Книга пятая

1954

Аплодисменты и признание

Ахиллес и антагонисты

Arrivederci

Взросление

Объявление

Отъезд

Касабланка

Противники, а также отпущение всех грехов

Апофеоз

Эпилог

И потом…

Прощание с нашим героем

Сноски